Удача шла вместе с ними. Да и как могло быть иначе? Борейская месть беспощадна и неотвратима, это известно всякому. Ее сами боги приветствуют. А борейским богам кто противиться сможет — не хилые же синегорские перуны, хорсы, велесы и прочие?! Великий Бор, если пожелает, сокрушит любого из них.

Впрочем, чтобы отомстить ничтожным синегорцам, нет нужды взывать к высшему богу. Достаточно поддержки его сыновей — Тюра и Свентовита, ну а ледяная и жестокосердная Хель сделает посмертные муки любых борейских врагов безвременными…

Владигор ехал неторопливо, поглядывая по сторонам со скучающим видом, ничего и никого не остерегаясь. Да и что могло угрожать ему в здешних местах, где до ближайшего человеческого жилья не меньше двух дней пути? Разве только медведь или кабан-секач из-за деревьев выскочат сдуру, но и то вряд ли. Ловчие, что впереди скачут, громкими разговорами и смехом всю живность перепугали.

Он намеренно отослал их вперед и велел не таиться. Дескать, охотиться будем позже, когда Гнилой Зуб проедем, а пока ни к чему добычу высматривать и стрелы тратить зря.

Даньша, бывалый охотник и следопыт каких мало, с прищуром глянул на князя, однако перечить не стал. Похоже, он давно догадался, что Владигор не ради охотничьих забав покинул стольный город…

Златогривый жеребец Лиходей тоже чувствовал скрытое напряжение своего седока. Нервно подрагивая мышцами, он время от времени порывался догнать других всадников, но уверенная рука Владигора удерживала его — не спеши, дружок, никакой опасности для нас нет. Пока нет.

Редколесье сменилось широкой опушкой с кустами ежевики, а затем и зеленым луговым простором. У северной кромки луга высилась одинокая полуобрушенная скала, которую любой путник легко мог опознать по зазубренной вершине, — Гнилой Зуб.

Если отсюда взять к западу, через день окажешься на побережье Венедского моря, а там рукой подать до Поскреба. Обогнув же скалу, войдешь в низкорослый предгорный лесок, сразу за которым начинаются каменные распадки Синих гор. Туда без надежного проводника лучше не соваться — в два счета заплутать можно среди ущелий, гранитных глыб и завалов.

Но именно в ту сторону направил Владигор златогривого Лиходея.

Его путники, заранее предупрежденные о желании князя осмотреть подступы к Гнилому Зубу, уже миновали чахлый (из-за неизменно сумеречного покрывала — тени, падающей с окрестных гор) осиновый лес и поднялись к узкому входу в распадок. Здесь они остановились дожидаться Владигора.

Князь почему-то медлил. Даньша видел, как он объехал скалу и направил коня по их следам, однако из лесочка долго не показывался. Не стряслось ли чего?

Вдруг послышалось громкое ржание Лиходея, и через мгновение жеребец вынес припавшего к его шее Владигора на открытое место. Сердце охотника разом похолодело: беда с князем! Рука молниеносно выхватила из-за пояса широкий нож, дабы посчитаться с неведомым обидчиком, кто бы он ни был — человек или зверь. Но когда, в несколько прыжков пролетев через разделяющую их поляну, Лиходей встал рядом с охотниками, все с облегчением увидели, что князь цел и невредим.

— Они здесь, — негромко произнес Владигор. — Я так и думал, что возле Гнилого Зуба объявятся… Плохо бьют, сучьи дети: на аршин промахнулся лучник!

— Кто посмел, князь? — ошарашенно спросил один из молодых.

— Скоро увидим, — зло и коротко ответил ему Даньша, сердитый на себя за невнимательность. Как он-то никого не приметил в лесочке?! Расслабился, на безлюдье понадеялся, старый дурак! — Дозволь, князь, мы этих стрелков сейчас из нор вытащим?

— Нет, — покачал головой Владигор, — они сами вылезут. И не только те, что в осиннике прячутся. Другие должны подоспеть, которые с западной стороны нас караулили. Давайте-ка, братцы, в это ущелье двигаться, чтоб не маячить зря перед лучниками.

— Нельзя туда, князь, — торопливо сказал Даньша. — Я этот распадок знаю, из него для конного выходов нет.

— Правильно, нет, — улыбнулся Владигор. — А все же туда поскачем.

Он развернул коня и направил его в узкий проход между отвесными скалами. Остальным ничего другого не оставалось, как следовать за молодым князем.

Даньша сперва замыкал их маленький отряд, но вскоре догнал Владигора и поехал с ним рядом, нога к ноге. Поняв безмолвный вопрос старого охотника, Владигор сказал успокаивающе:

— Не волнуйся, Даньша, в западне мы не окажемся. Главное, чтобы они за нами кинулись, решив именно здесь расправиться с глупым князем. Поэтому я и отставал всю дорогу, дразнил их, подманивал…

— Гнать меня надо, князь, со двора твоего, — вздохнул Даньша. — Какой из меня, охотник, ежели ты, молодой, чужих раньше меня приметил!

— Да никого я не примечал, пока стрела не просвистела. На себя напраслину не возводи. Просто знал, что засада где-то поблизости приготовлена, ждал, когда они себя покажут.

— Вот как? — удивился Даньша. — Ждал и под стрелу подставлялся? Ну а не промахнись злодей, тогда что?

— Так у меня под рубахой кольчуга крепкая. Борейская стрела ее не пробьет. Сегодня утром надел как раз на такой случай… Ты извини, что никого из вас не предупредил об опасности. Нельзя, чтобы чужаки заметили наши приготовления и почуяли неладное. Я уверен был — в меня первого стрелять начнут, поскольку им голова князя нужна, а не его ловчих.

Сзади раздался предупреждающий свист.

— Попались, мерзавцы, взяли след! — весело воскликнул Владигор. — Теперь нам самое время прибавить резвости.

— Далеко оторваться не сможем. Впереди лишь тропка узенькая, я ее помню. Пока на кручу по ней взбираться будем, они запросто стрелами нас выбьют.

— А это мы еще посмотрим, — уже без улыбки ответил князь.

Вскоре, как и предупреждал Даньша, путь им преградили мрачные высокие скалы, меж которыми, петляя и круто устремляясь вверх, бежала едва заметная горная тропа. Пришлось спешиться и оставить коней.

Лиходей, скосив глаза на Владигора, непонимающе фыркнул. Впрочем, он привык доверять хозяину… Князь похлопал его по груди, шепнул в чуткое ухо: «Потерпи, дружок, мы вернемся» — и быстро повел людей по опасной тропинке.

Через некоторое время, вскарабкавшись на очередную скалу, они оказались на крошечном карнизе, выступающем над ущельем. В лучшем случае здесь кое-как могут укрыться человек пять, отметил про себя старый охотник, но не десять же! Хорошим стрелкам с крепкими луками много времени не понадобится, чтобы прикончить всех одного за другим.

Однако именно на этой сомнительной площадке князь велел им остановиться. Стоя над обрывом, он посмотрел в полумрак ущелья.

— Торопятся, ох как они торопятся! — удовлетворенно произнес Владигор, разглядев первых преследователей, показавшихся в каменной теснине. — Что ж, пора захлопнуть ловушку.

Он поднес к губам охотничий рожок и дважды призывно продудел в него. В тот же миг на борейцев обрушился град синегорских стрел!

Лучники, прятавшиеся за гранитными глыбами и в черных расщелинах почти отвесных горных склонов, разили врагов без промаха. Однако и те, несколько ошалев поначалу, почти сразу же сумели верно оценить ситуацию и принять единственно возможное решение: горохом рассыпались меж камней, затаились ядовитыми змеюгами — не подходи, ужалю!

Синегорцы не стали медлить. Со скал на дно ущелья упали концы прочных веревок, по которым заскользили вниз самые отчаянные из дружинников. В ход пошли мечи и кинжалы.

Теперь охотники поняли весь хитроумный и опасный замысел Владигора. Даньша, переглянувшись с товарищами, шагнул к князю:

— Чего мы здесь прохлаждаться будем? Дай и нам с недругом посчитаться!

— Ладно, — кивнул Владигор. — Идите. Но поосторожней там! Мне хорошие охотники еще понадобятся…

Сам князь в кровавую рубку вмешиваться не собирался. Он внимательно следил за ходом сражения, пытаясь выявить главаря чужеземцев. Но тут его внимание отвлекла крылатая тень, скользнувшая по карнизу. Владигор задрал голову вверх и увидел парящего прямо над ним большого серого филина.

— Филька?! — удивленно воскликнул князь. — Вот так встреча!

Словно только и дожидаясь, чтобы его заметили, филин сложил свои огромные крылья и ринулся вниз. В полуаршине от площадки он чуть замедлил падение, но все же весьма ощутимо ударился грудью о каменную твердь. Вспышка яркого света заставила Владигора на мгновение зажмуриться. Когда он вновь открыл глаза, перед ним стоял улыбающийся Филимон — птицечеловек, помощник чародея Белуна и верный друг Владигора.

Они крепко обнялись. Затем Филимон, кивнув в сторону близящейся к концу схватки, сказал:

— Ловко ты их провел! Откуда узнал, что борейцы за тобой охотятся?

— Недавно их лазутчика поймали. Выдавал себя за нищего-побирушку, да уж больно любопытен был и в еде привередлив… Когда понял, что ему плаха грозит, быстро все выложил. От него узнали, что какой-то молодой бореец собрал до полусотни воинов и горит желанием со мной разделаться.

— Это Азарг из клана Даргозенгов, — пояснил Филимон. — Два его брата в Ладоре костьми полегли.

— Сами виноваты, — пожал плечами Владигор. — Незачем было в наши дела влезать, наживаться на синегорских бедах. Вот и младший по той же дорожке пошел. Негодяй с тараканьим сердцем! В честной битве побоялся сразиться, понимал, что моя дружина его быстро одолеет. Поэтому надумал малыми отрядами грабить деревеньки, надеясь меня из Ладора выманить. Дескать, не поведет князь целое войско против дюжины разбойников, с небольшим отрядом сунется злодеев отлавливать. Так ведь и мы не лаптем щи хлебаем, на любого хитреца свою хитрость найдем. Пока я из себя охотника изображал, Ждан с полусотней дружинников в этом ущелье подготовил им хорошую встречу. Видишь, как с борейцев спесь-то послетала!

— И Ждан здесь? — обрадовался Филимон.

— А вон снизу нам рукой машет… Значит, пора спускаться, кончилось дело.

Короткая и беспощадная схватка завершилась полной победой синегорцев. Борейские громилы не успели даже толком осознать, откуда вдруг на их головы свалились дружинники. Почему из преследователей, загнавших в тупик легкую добычу, они сами превратились в жертвенных баранов?

Из трех десятков разбойников в живых осталось только пятеро, догадавшихся вовремя бросить свои мечи под ноги заведомым победителям. Убивать безоружных не в правилах синегорцев. Но те, кто все-таки надеялся отбиться, поплатились жизнью. Дружинники были наслышаны о кровавом насилии, учиненном борейцами в мирных деревушках, поэтому карали злодеев без всякого снисхождения.

Из синегорцев погибли в этом быстротечном бою только двое, несколько человек были ранены, к счастью не очень тяжело.

Ждан, еще не остывший после схватки, вложил меч в ножны и с радостными криками подбежал к Владигору и Филимону:

— Здорово, Филька! Какими судьбами? Видел, как мы с мерзавцами разделались, а?! Запомнят, гады, синегорскую удаль!

— Главаря нашли? — спросил его Владигор.

Ждан, сняв с головы шлем, смущенно почесал затылок.

— Вот с этим, князь, кажется, промашка вышла. Пленники говорят, что ни среди убитых, ни среди сдавшихся их командира нет. Ребята сейчас все щели обшаривают — не затаился ли где?

— Вряд ли, — сказал Филимон. — Я при дневном свете, конечно, плохо вижу, однако, сюда подлетая, приметил: трое или четверо всадников в ущелье не пошли, остались на входе. Думаю, это были молодой Азарг и его телохранители. Он умеет быть осторожным… Сейчас, наверное, уже в лесу укрылся.

— Эх, жаль! — расстроился Ждан. — Где теперь его сыщешь?

— Но отыскать надо, — твердо произнес Владигор. — Он жесток и опасен. В Борею не вернется, поскольку считает себя опозоренным. Будет мстить, убивая всякого, кто на пути встретится.

— Это верно, — согласился Филимон, — Надо что-то придумать, пока он еще не очень далеко ушел.

— Уже придумал, — ответил князь и подозвал Даньшу. — Ты все рвался крупного зверя для меня выследить? Есть такой зверь, и даже след еще не остыл. Возьми с собой ловчих, кого пожелаешь, и десяток дружинников повыносливей. Главарь злодеев с двумя или тремя охранниками сумели сбежать. Найди и убей, пока они новых бед не натворили.

— Будет сделано, князь.

— И учти, дружище, что эти двуногие хитрее и опаснее любых диких зверюг… Встретимся в Поскребе.

Говорят, что в давние времена заплутала на просторах Венедского моря одна купеческая ладья. Много дней мореходы не видели берега, оголодали, отчаялись. Изрядно побитое бурей судно дало течь и вот-вот могло пойти ко дну… Купец, кроме всякого товара, вез еще и клетку с двумя длиннохвостыми сороками: то ли как диковинку, желая показать их в заморских краях, то ли по какой другой прихоти. Когда же почуял близость смертного часа, пожалел птичек, отпустил их на волю. Может, дескать, хоть они спасутся, одолеют морскую ширь.

Сороки и впрямь быстро умчались, но затем вернулись к ладье и стали кружить над нею, громко треща на своем птичьем языке. Будто звали куда-то. Тогда купец приказал кормчему направить ладью вслед за птицами. Из последних сил налегли гребцы на весла — и вскоре увидели на горизонте долгожданный берег. С тех пор мелководный и тихий залив, в котором нашла спасение купеческая ладья, люди стали называть Сорочьим…

На его пологом берегу росли высокие сосны, но там, где берег становился крут и каменист, их сменяли густой орешник и кривобокие северные березки.

Князь велел Ждану разбить походный лагерь среди сосен и выставить надежное охранение. Места здесь были безлюдные, тревожные. Если кто и любил наведываться сюда, так это морские разбойники: бурю переждать, ладьи подлатать, а то и подальше пройти, в лесах укрываясь, чтобы появиться нежданно вблизи Поскреба и разграбить две-три беззащитные деревушки.

Внимательно осмотрев окрестности, дозорные не нашли ничего подозрительного. И все же, помня об ускользнувших у Гнилого Зуба борейцах, Ждан старался ни на шаг не отходить от Владигора. Вдруг злодеи надумают повторить свою попытку? Теперь-то ведь ясно, для чего они в Синегорье объявились: голова князя им потребна, никак не меньше!

Поэтому Ждан очень рассердился на Фильку, который незнамо куда и зачем вздумал увести Владигора на ночь глядя. Хотел сопровождать князя, да тот сам запретил. Обо мне, дескать, беспокоиться нечего — Филимон в темноте серую мышь углядит, а человека и подавно. Верно, конечно. Однако стоит ли судьбу лишний раз искушать?

На всякий случай он приметил направление, в котором скрылись друзья, и твердо решил не укладываться на боковую, а дожидаться их возвращения.

Владигор, как и его верный сотник, понятия не имел о том, куда его ведет птицечеловек. Знал только, что не для потехи…

Пройдя вдоль берега, они свернули к орешнику, за которым высилась груда мшистых камней. Возле одного из валунов Филька остановился и, раздвинув руками еловые лапы, тихо сказал:

— Заходи, князь. Только пригнись чуток, своды здесь не дворцовые…

Густые ветки скрывали узкий вход в пещеру. В глубине ее горел маленький костерок, перед костром уютно расположился седовласый старик в белой хламиде. Владигор, едва глянув на него, радостно воскликнул:

— Здравствуй, Учитель! Вот не ожидал такой встречи!.. Почему здесь? Отчего тайно?

— И ты здоров будь, князь Владигор, — улыбнувшись, ответил старик. — Садись рядом, сынок. Разговор у нас долгий будет.

— Ну, а я снаружи покараулю, — сказал Филька. — Мало ли что…

Уже третий день он ехал, никуда не сворачивая, вдоль извилистой кромки Борейского моря, мимо ветвистых деревьев и неглубоких ручьев, сбегавших вниз по голым камням. Его ближайшая цель — город-крепость Мозынь — должна была вскоре показаться из-за прибрежных скал.

Холодный ветер пронизывал до костей, с низких свинцовых небес накрапывал мелкий противный дождь. Но Владигор почти не обращал внимания на все эти дорожные неудобства. Сейчас его радовала сама возможность беззаботного путешествия, хотя бы и не слишком долгого (хлопот будет предостаточно, когда он приедет в Мозынь), зато — впервые за многие месяцы — позволяющего побыть наедине с собой.

Жалел он лишь о том, что под седлом у него не верный златогривый Лиходей, а норовистая каурая лошадка из дружинной конюшни. Однако ничего не поделаешь: Лиходея пришлось одолжить на время «князю» Филимону. В противном случае хитроумный план, задуманный чародеем, мог развалиться, едва начавшись.

А придумано было неплохо…

На третий день своего путешествия Владигор полностью осознал, что обращение к «чужой памяти» может быть не только увлекательным, но и довольно-таки утомительным занятием. Особенно если вокруг тебя ничего примечательно не происходит.

Неторопливая иноходь каурой, однообразный прибрежный пейзаж и отсутствие собеседников заставляли его мысли вращаться в замкнутом круге, вновь и вновь перемалывая полученные сведения. Радость долгожданного освобождения от рутинных княжеских забот сменилась дорожной скукой, и Владигор лишь вздыхал, сожалея об оставленном «двойнику» Лиходее. Златогривый отмахал бы весь путь до Мозыни в один день, даже не споткнувшись ни разу. А вот каурую приходится жалеть: лошадка старается как умеет, но где ей тягаться с прямым потомком Перуновых кобылиц! Скачка по бездорожью, изобилующему острыми камнями, колючими кустарниками и неприметными буераками, оказалась для нее трудным испытанием.

Князь досадовал на ее медлительность, но особо не подгонял. Повреди бедняжка ногу — и что тогда? Для пешего странника путь станет еще длиннее…

Уже смеркалось, когда Владигор увидел впереди небольшой рыбацкий хутор. Крепкая бревенчатая изба-пятистенка с примыкающим к ней лодочным сараем, коптильня, черная банька, развешенный на треногах невод. Правда, возле причальных мостков не видать ни учана, ни какой-нибудь плоскодонной лодочки. Может быть, хозяев нет дома?

Каурая, почуяв жилой дух, потянулась к избе, однако Владигор придержал ее. Хотя он вымок до нитки и продрог до костей, стоит ли задерживаться в нескольких верстах от Мозыни?

Его сомнения были разрешены появившейся на крыльце молодой и весьма миловидной женщиной. Приветливо улыбнувшись, она поклонилась Владигору и громко сказала:

— Не обходи мой дом стороной, путник. Гость в избе — хозяевам благо. Али под дождем веселее?

Владигор соскочил с лошади, ответил низким поклоном. Тут же, выскользнув из-за спины женщины, к нему поспешила сухонькая старушка в долгополом, изрядно поношенном балахоне. Она взяла каурую под уздцы и без слов повела ее на задний двор.

— Здрава будь, хозяюшка, — с нарочитой усталостью произнес Владигор. — Благодарствую за приглашение. Под дождем, конечно, веселья мало, но и стеснять добрых людей негоже. Не скажешь ли, сколь далеко еще до Мозыни?

— Пять верст, ежели берегом скакать, без дороги. А коли на тракт сперва выехать, то и все восемь. Да только хоть так, хоть эдак — стемнеет прежде, чем ты в Мозынь доберешься. Знать, придется под крепостной стеной ночевать, поскольку ворота нынче замыкают с заходом солнца и никого до самого утра не пускают.

— Чего ж так? — заинтересовался Владигор.

— Борейских разбойников боятся, которые в здешних лесах рыщут.

— А ты не боишься?

— Не боюсь, — усмехнулась женщина. — Ну, у дверей стоять будем или все-таки в избу войдем?

Не дожидаясь ответа, она прошла в дом, оставляя дверь приглашающе распахнутой. Владигор чуть замешкался на крыльце. Он вдруг вспомнил о серебряном Браслете Власти и чародейском перстне, которые не слишком сочетались с одеждой небогатого путника.

Он торопливо снял перстень и спрятал его в потайной надрез на вороте рубахи. А вот куда девать Браслет? Владигор тут же решил, что достаточно будет сдвинуть его с запястья поближе к локтю, — и обомлел. Браслета Власти на руке не было.

Как он мог его потерять?! Будто не веря своим глазам, Владигор ощупал левую руку… и удивился еще больше. Глазам в самом деле нельзя было верить, поскольку Браслет оказался на месте. Но почему-то он стал невидимым!

Белун предупреждал князя, что далеко не все волшебные свойства Браслета Власти ему известны. Похоже, это было одно из них. Вот только что оно означало? Раздумывать по сему поводу было некогда, по крайней мере здесь и сейчас. Владигор шагнул в избу и еще раз поклонился молодой хозяйке, скрывая свою озабоченность нежданным «поведением» Браслета.

— Извини, хозяюшка, если не ко времени… За беспокойство заплачу сколько скажешь.

— Эвон как? — Женщина вскинула бровь. — Не похож ты на тех, кто богатством хвастает. Да и пустой это разговор — не в корчму пришел, не на постоялый двор. Снимай-ка накидку свою и что еще мокрое: на печи обсушу. К столу садись, вечерять будем.

Владигор не знал, сколь долго пробыл в беспамятстве. Первое, что он увидел, когда пришел в себя и открыл глаза, — раскачивающиеся прямо над ним черные тучи, озаряемые яркими всполохами близких молний. Возникло ощущение, будто его уносит в небо на своей широкой спине большая и сильная птица. Однако затем сквозь завывания ветра он расслышал натужный скрип деревянных уключин и громкую ругань двух мужиков. Сразу все встало на свои места.

Он сообразил, что лежит на дне лодки, которую Хрипатый с напарником гонят куда-то наперекор волнам. Из их перебранки можно было понять, что разыгравшаяся непогода мешает им обойти каменистый мыс, за которым разбойников должен поджидать драккар Бароха.

Владигор попробовал шевельнуть рукой, однако попытка оказалась безуспешной. Хотя его глаза теперь могли видеть, тело по-прежнему оставалось неподвижным. И все-таки старая ведьма просчиталась. Ведь, по ее словам, пленник не меньше трех дней должен пребывать в полном бесчувствии. Владигор же не только чувствовал, слышал и видел происходящее, но уже был в состоянии оценить свое положение. Это немного взбодрило его.

Он понимал, что угодил в руки торговцев «живым товаром», посмевших промышлять на синегорском побережье Венедского моря. И более того — свивших гнездо-ловушку для доверчивых путников в каких-нибудь пяти верстах от крепости Мозынь! Безмерная наглость!

Похоже, старуха и лживая красотка злодействуют в здешних краях не один год, и пока их никто не смог разоблачить. А это значит, что никому из пленников не удалось вырваться на свободу… Удастся ли ему? Во всяком случае, медлить нельзя. Сбежать с разбойничьего драккара, где его перво-наперво закуют в железные цепи, будет гораздо труднее. Но как разорвать повязавшую по рукам и ногам дурманную сеть, которая держит куда крепче сыромятных ремней и просмоленных веревок?!

Владигор вновь и вновь напрягал мышцы, стараясь вернуть им хотя бы часть былой силы. Легкое покалывание в спине свидетельствовало о том, что его старания начинают давать первые результаты. Однако времени оставалось очень мало. Разбойникам наконец-то удалось обогнуть вдающийся далеко в море мыс. Они разглядели в ночной темноте свет сигнального фонаря, зажженного для них на драккаре, и теперь уверенно гребли в нужном направлении. Хотя волны и ветер противодействовали им, было ясно, что вскоре лодка пробьется к драккару.

Отчаянным усилием воли Владигор разорвал тяжелую пелену дурмана, которая прижимала его к доскам лодочного днища. Левая рука дернулась, пальцы невольно сжались в кулак.

К сожалению, Хрипатый был настороже. Он заметил, как шевельнулся пленник, и в сердцах выругался. Ругательство относилось к оставшейся на берегу старухе, не сумевшей толком усыпить парня.

— Надо его связать, Гебер, — крикнул он своему напарнику.

— Я весла подержу, а ты давай скрути молодца, пока он не расчухался! Да врежь ему для начала, чтобы не рыпался.

Гебер, с трудом удерживая равновесие, пробрался к пленнику и занес кулак для удара. Владигор, преодолевая дурман, выставил вперед руку в бесполезной попытке защититься. В это время большая волна подбросила лодку — и разбойник, чтобы не упасть, поспешно ухватился за руку Владигора. Тут же лицо его вытянулось от удивления, затем исказилось гримасой дикой боли. Словно сжал он не человеческую руку, а раскаленную на огне железную палицу!

Гебер хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Он попытался разжать ладонь — и не смог. Невидимый огонь нахлынул на него испепеляющей волной смертельного жара. В следующий миг разбойник вспыхнул изнутри голубым пламенем, судорожно задергался и рухнул за борт.

Владигор, не ожидавший ничего подобного, взглянул на свою левую руку. Сползший почти к самому плечу разодранный рукав рубахи открыл его взору то, что послужило причиной гибели разбойника: чуть выше запястья руку охватывало яркое серебристо-голубое сияние. Браслет Власти!

Хотя сам Браслет по-прежнему оставался невидим, его волшебный свет озарял распростертого на дне лодки Владигора и окаменевшего от ужаса Хрипатого. Тот решил, что в Гебера ударила молния, а на руке пленника сейчас горят ее искры! От них вот-вот может вспыхнуть лодка!..

Взревев от страха, разбойник вырвал весло из уключины и бросился на Владигора. Он успел сделать только один шаг. По наитию Владигор отдал Браслету мысленный приказ — и серебристо-голубой луч ударил Хрипатого в переносицу. Мгновенно ослепший громила заверещал, как раненый боров, обхватил обожженное лицо ладонями, закрутился на месте. Очередная волна, подбросившая неуправляемую лодку, швырнула его вслед за Гебером — в морскую пучину.

Еще какое-то время Браслет продолжал светиться, озаряя место скоротечной схватки, но затем сияние его ослабло и медленно растворилось в ночном мраке. Рука Владигора обессиленно упала на грудь, веки сомкнулись, и он вновь погрузился в беспамятство.

Уже был снаряжен быстроходный боевой драккар, подобрана дюжина крепких воинов, готовых по приказу Волчьего Братства идти в огонь и воду, однако, к великой досаде верховного жреца, начинать погоню все еще было нельзя. Ему никак не удавалось справиться с простой, казалось бы, задачей: кто из серых братьев возглавит преследование?

Патолус боялся допустить новую ошибку. Попади Браслет Власти в ненадежные руки — и положение станет много хуже, чем сейчас. Но кому из своего окружения он может довериться полностью? Кто из его людей не впадет в искус владения могуществом Браслета?

Сей вопрос требовал конкретного и безошибочного ответа, подтвержденного согласием Рогатой Волчицы. Поэтому верховный, раскрыв свой тщательно оберегаемый ларец, обратился с молитвой к вездесущему духу Рогатой.

Золотистые искорки, скользнувшие по бронзовому изображению Волчицы на внутренней стороне крышки, свидетельствовали: дух явился и готов помочь Бессмертному Брату.

В ларце хранились особые костяные фигурки — крошечные (любая не больше волчьего когтя), но заключающие в себе частицу души каждого из членов Братства. Резные метки на них указывали имя серого брата и место, которое он занимал на лестнице, ведущей к трону Бессмертного. Соответственно этому месту фигурки располагались и в ларце, имеющем несколько отделений. Если в срединном лежало всего три фигурки — по числу первых советников верховного жреца, то в примыкающих к нему восьми отделениях было их гораздо больше — где полтора десятка, а где и полсотни.

В последнем, боковом, отделении ларца лежала груда «костяшек» рядовых членов Братства, большинству из которых не суждено подняться выше первой ступени. Однако именно они были глазами, ушами, а главное — клыками и когтями Волчьего Братства, и чем больше расплодится их в Поднебесном мире, тем прочнее будет незримая сеть власти Рогатой Волчицы и ее земного супруга…

Патолус начал со срединного отделения. Достав три фигурки, он бросил их в медный чан с отваром из волчьих ягод и корня черного папоротника. Все три, лишь несколько мгновений удержавшись на плаву, пошли ко дну. Значит, дух не согласен с его выбором. Тогда Патолус приступил к испытанию жрецов девятой ступени — и вновь ни одна из фигурок не задержалась на поверхности. То же, к его огромному удивлению, произошло со всеми остальными фигурками жрецов.

Патолус пребывал в растерянности. Неужели Рогатая хочет, чтобы он сам отправился на поиски Браслета? Но ведь верховный жрец не имеет права показывать свое лицо солнечному свету! Ему дозволено покидать подземелье лишь при крайней необходимости и только ночью. Каким же образом он сумеет возглавить погоню? Нет, здесь что-то не так.

Следующей ночью он повторил испытание. Однако сколько ни бился, результат оставался прежним: фигурки жрецов всех десяти ступеней неизменно опускались на дно.

Отчаявшись, Патолус высыпал в отвар «костяшки» из бокового отделения ларца. Конечно, они относятся к низшему слою Братства, и любой жрец, даже стоящий на первой ступени, для каждого из них выше и дороже родного отца. Лишь очень немногие со временем удостоятся облачения серых братьев. Но в такой ситуации, решил Патолус, нужно испробовать все возможности выбора…

Через несколько мгновений он не поверил своим глазам: одна из «костяшек» не утонула! Может, ее удерживает случайный пузырек воздуха? Верховный осторожно, чтобы не обжечься горячим отваром, притопил ее пальцем. Однако фигурка тут же всплыла, будто кто-то выпихнул ее на поверхность. Не кто-то, разумеется, а сам дух Рогатой Волчицы!

Патолус вынул фигурку из чана и внимательно осмотрел. Ему не понадобилось сверяться с записями в Серой Книге — он хорошо помнил знак, вырезанный на этой фигурке: треугольник, разбитый сдвоенной молнией. Мстящий Волчар, Азарг из клана Даргозенгов. Вот, значит, кого Рогатая хотела бы поставить во главе отряда. Странный выбор…

Верховный жрец задумался.

Мстящий Волчар совсем недавно был приобщен к Братству, он слишком молод и весьма горяч. Судя по известиям из Синегорья, ему удалось хорошенько досадить князю Владигору и тот вынужден был самолично броситься на поиски разбойников. Горячность и неопытность подвели Мстящего: Владигор заманил его отряд в западню и уничтожил. Конечно, Патолус не особо надеялся на успех новичка в борьбе со столь опытным противником, поэтому не придал значения его поражению. Однако теперь предстоит доверить ему выполнение задачи более важной, нежели выманивание медведя из берлоги. Справится ли с ней Мстящий Волчар?

С другой стороны, дух выбрал именно его. Очевидно, Рогатая знает о похитителе Браслета нечто такое, что сокрыто пока от ее земного супруга, и уверена, что Мстящий Волчар быстрее кого бы то ни было возьмет след. Что ж, быть по сему.

Еще во сне он ощутил чье-то близкое присутствие. Враждебное или нет — разбираться было некогда. Чуть приподняв веки, Владигор увидел перед собой человека с обнаженным мечом в руке. Мгновенно — одним рывком спинных мышц — перебросив тело в сторону от возможного удара, он подсек противника ногами. Но тут же был вынужден увернуться от бросившегося на него второго воина, который, не ожидая столь бурного отпора, даже меч не вынул из ножен. Видимо, слишком доверял сокрушительной силе своих пудовых кулаков. Владигор скользнул под его рукой, перехватил ее и резко дернул вниз, швыряя неуклюжего детину лицом в песок.

Только теперь он смог вскочить на ноги и быстро оглядеться.

Увиденное не обнадеживало. Кроме тех двоих, от которых Владигор успел на какое-то время избавиться, его окружили еще трое. Они были верхом, причем один уже вытягивал стрелу из колчана.

Владигор развел руки в сторону, показывая, что в них нет оружия, и медленно двинулся навстречу лучнику. Он ступал осторожно, припадая на левую ногу, будто бы поврежденную в драке. Ближайший из всадников, сняв с пояса аркан, направил к нему своего коня. Именно на это и рассчитывал Владигор.

Когда расстояние между ними сократилось до пяти шагов, он быстро нагнулся, схватил горсть песку и метнул его в конскую морду. Жеребец испуганно взвился на дыбы. Всадник, возможно, удержался бы в седле, но Владигор ему этого не позволил. Одним прыжком князь достал его, сшиб с коня, и они оба покатились по склону песчаной дюны.

Внизу, не давая противнику очухаться, Владигор схватил его за длинные космы и безжалостным ударом кулака по ребрам живо принудил встать на колени. Выдернув из-за голенища рыбацкий тесак, он приставил его к горлу пленника. Дополнительных разъяснений не требовалось. Теперь, если нападавшие по-прежнему хотят получить в свои руки жизнь Владигора, они должны будут сначала заплатить ему конкретную цену — жизнь своего товарища. Высока ли цена — решать им.

Воины умело взяли его в полукруг, однако приблизиться не решались, явно ожидая распоряжений своего старшого. Старшим среди них был, очевидно, широкоплечий чернобородый дядька со шрамом, пересекавшим лоб и правую щеку. Он уверенно восседал на гнедом скакуне и, в отличие от других, сохранял полную невозмутимость.

Взгляды чернобородого и Владигора скрестились, как два меча. Вдруг Владигор увидел, что губы старшого растягиваются в чуть приметной ухмылке. Затем чернобородый поднял вверх руку и приказал своим воинам:

— Мечи в ножны!

Это были первые слова, которые услышал Владигор с момента столь неожиданного пробуждения на морском берегу. И они ему понравились.

Отвечая любезностью на любезность, он убрал нож от горла плененного воина. Впрочем, чтобы прирезать его в случае необходимости, достаточно будет одного мгновения. Старшой понимал это не хуже Владигора. Немного подумав, он усмехнулся и легко соскочил с коня.

— Откуда ты такой шустрый, парень? — спросил он, не делая попытки приблизиться. — Где драться выучился?

Владигор молчал, внимательно наблюдая за остальными воинами.

— Ладно, — кивнул старшой. — Будь по-твоему… Ну-ка, братцы, отступите подальше. Я сам потолкую с молодцем.

Его люди с явной неохотой отступили за дюну.

— Мы не хотим крови, — продолжил чернобородый. — Отпусти нашего товарища и ступай на все четыре стороны.

Пришел черед усмехаться Владигору:

— Отпущу его и тут же получу стрелу меж лопаток? Такой разговор намечается?

— Зря обижаешь, парень, — нахмурился старшой. — Мы в спину не бьем. Не разбойники — честные люди.

— Почему же честные к сонному человеку с мечами крадутся?

— По глупости. За то Вавиле еще взбучку устрою, можешь не сомневаться. Он, видать, для пущей убедительности решил клинком тебя пощекотать. Дурачина!

Владигор понял, что старшой говорит вполне искренне. А если так, то пленника лучше освободить. Зачем с первого дня пребывания на чужой земле обострять отношения с ее жителями?

Он разжал кулак, сжимавший растрепанные кудри пленника, однако нож убирать не стал. Воин, получив свободу, резво вскочил на ноги и с неприкрытой злостью оглянулся на Владигора.

Сразу раздался властный окрик старшого:

— Охолонись, Родька! Нечего на молодца зыркать, коли сам сплоховал. В другой раз ловчее будешь. А сейчас к остальным топай, покуда я не осерчал!

Оставшись с князем с глазу на глаз, старшой сел на песок, жестом предложил Владигору последовать его примеру. Владигор незаметно бросил взгляд на чародейский перстень: аметист сиял ровным голубым светом. Только тогда он спрятал нож за голенище сапога и позволил мышцам расслабиться.

— Так откуда ты взялся? — повторил вопрос чернобородый.

— Морем принесло.

— Из Бореи?

— Нет, из-под Мозыня.

— Синегорец, значит. Я так и подумал, — кивнул старшой. — Ну а мы здешние, венедские. Меня Демидом величают, да еще Меченым кличут — вот за эту красоту, которой борейцы пометили. Тебя-то как звать-величать?

— Владий, — коротко ответил Владигор, не слишком погрешив против истины.

— Твоя лодка на берегу?

— В какой-то мере, поскольку именно в ней меня сюда занесло. А до того, вероятно, борейской была. Долгая история…

— Ничего, Владий, время есть — я послушаю.

И Владигор поведал Демиду о том, что случилось с ним на рыбачьем хуторе и в ночном беспокойном море. Правда, ни словом не обмолвился о волшебной силе Браслета, объяснив свою удачу в драке с разбойниками их собственной нерасторопностью.

Демид слушал его внимательно, вопросами не перебивал. Но когда рассказ Владигора подошел к концу, поинтересовался:

— Чего ж ни бабы, ни разбойники браслет и перстень не отобрали, пока ты без чувств валялся?

— Кто знает? — Владигор пожал плечами. — Может, у главаря их, Бароха, норов строгий. Побоялись, что о том проведает и накажет.

— Верно, пожалуй, — согласился Демид. — Знавал я Бароха, крут на расправу. За самовольный грабеж запросто голову оторвет… Выходит, уж несколько дней с пустым желудком маешься? А тут мы еще твои запасы порастрясли.

Он посмотрел на вяленые рыбины, разбросанные по песку (выпали из-за пазухи, когда Владигор, сцепившись с Родькой, катился по склону), и решительно поднялся.

— Пойдем-ка, синегорец, наших харчей отведаешь. Там и разговор продолжим.

Его слова отозвались громким бурчанием в животе Владигора.

Отказываться от такого разумного предложения было бы глупо, подумал князь.

— Спасибо, Демид, — сказал он, вставая на ноги. — Заодно у кое-кого из твоих людей хочу извинения попросить. Бил-то без жалости, за разбойников принял…

— Это ничего, — хмыкнул Демид. — Им на пользу.

Большой и сверкающий, как начищенное медное блюдо, солнечный диск опустился на верхушки деревьев, и в сосновый бор вползли густые вечерние сумерки.

Теперь Владигор бежал из последних сил, но не хотел признаваться в смертельной усталости. Зенон, самый дюжий из воинов Меченого, обратил на это внимание и без лишних слов подсадил синегорца на круп своего коня. Скакун у Зенона был под стать хозяину — словно и не заметил, что ноша прибавилась, по-прежнему рысил уверенно и без малейшей натуги.

Хотя Зенон, конечно же, не забыл, как синегорец утречком кинул его мордой в песок, никакой обиды на Владия он не держал. Чего обижаться-то, коли сам проморгал неожиданный выкрут соперника? А вот попросить Владия при случае показать тот ловкий перехват нужно обязательно — в рукопашном бою всякая новинка может пригодиться.

Владигор, сидя за широкой спиной Зенона, с наслаждением ощущал, как начинают расслабляться натруженные мышцы. Испытывать себя в столь длительных пробежках ему еще не доводилось, и он был доволен, что не сплоховал. Дружинники, впрочем, вели себя так, будто иного от синегорца, назвавшегося охотником, и не ожидали.

Молодой лучник по имени Божан, на морском берегу целивший в грудь незнакомца каленой стрелой, оказался славным пареньком: время от времени по собственной воле соскакивал с лошади и, давая Владигору возможность чуток отдохнуть в седле, бежал рядом.

А вот Родька и Вавила по-прежнему были сердиты — и не скрывали этого. С ними, решил Владигор, надо ухо востро держать. Не упустят случая, ежели что, отплатить обидчику. Ну да боги рассудят!..

В темном бору дважды ухнул филин. Владигор невольно подумал: как там сейчас Филька с княжескими заботами управляется? Правда, было задумано так, что в Поскребе он скажется больным и ничего важного за настоящего князя решать не будет. Но ведь всего-то не предусмотришь, верно? Для ратных дел на западном приграничье, коли нужда возникнет, у поскребского воеводы Анфима и верного друга Ждана сил и разумения предостаточно, об этом можно не тревожиться. Однако на сердце у Владигора все равно было неспокойно.

Зенон вдруг натянул поводья, и конь тут же замер как вкопанный. Всадники остановились, подчинившись тихому свисту Демида. Владигор мягко соскочил на землю, дабы не стать помехой Зенону, и всмотрелся в лесную темень. Сразу стала понятна причина остановки: впереди меж деревьями виднелись отблески костра.

Старшой поднял руку, намереваясь послать кого-то из воинов разведать обстановку, но в этот миг за их спинами прозвучал резкий окрик:

— Не двигайтесь, коли жизнь дорога!

Демид, раздосадованный тем, что его застигли врасплох, дерзко ответил:

— Это кто еще мне, дружинному сотнику, приказывать вздумал? Высунь-ка свою наглую рожу, покуда я не осерчал по-настоящему!

— И где же сотню-то растерял, вояка? — с издевкой поинтересовался невидимый собеседник. Затем потребовал: — Назови свое имя!

Старшой скрипнул зубами. Он понимал, что все преимущества сейчас на стороне тех, кто скрывается за деревьями. Нужно было пораньше кольчуги надеть, не дожидаться ночи, тогда бы другой разговор пошел. Надо же так опростоволоситься! Ведь теперь перебить их стрелами, как глупых куропаток, не составляет труда.

— Имя тебе понадобилось? — решил потянуть время Демид. — Выйди да сам посмотри, с кем дело имеешь. Меня в здешних краях каждая собака знает.

— Неужто и с кобелями обнюхиваешься? — засмеялись в темноте. — Вот не знал за тобой такой привычки!..

Смех неожиданно прервался. Затрещали кусты, кто-то громко охнул, а затем кубарем вылетел на лесную прогалину и беспомощно распластался возле ног вороного коня Демида.

Старшой мгновенно соскочил на землю и приставил меч к горлу лежащего перед ним человека. Тот сразу раскинул руки в стороны, показывая, что в них нет оружия.

— Сдаюсь, Демидушка, сдаюсь! Глянь-ка получше, разве не признаешь?

— Ставр?! — удивился Демид, всматриваясь в кряжистого мужичка с пышными усами и окладистой бородкой. — Так вот кто надо мной изгалялся! Переплут тебе в глотку, недобиток хренов! Какого лешего ты игрища в ночи затеял?

Из темноты неслышно возник синегорец.

— Старшой, он здесь не один. Я еще восьмерых насчитал. Только все они для нас не опасны: вооружены кое-как, не бойцы.

— Глазастый у тебя спутник, — сказал Ставр, поднимаясь на ноги и цепко оглядывая Владигора. — И ловкий, как дикая кошка. Это он меня сюда выбросил. А уж как подобраться сумел, того не знаю… Ты, парень, там дружка моего не зашиб насмерть?

— Скоро очухается, — заверил его Владигор. — Я ведь не знал, кто вы такие — друзья или враги.

— Друзья, — подтвердил Демид. — Да только с придурью… Нашли время для шуток!

— Извини, Демид, — примирительно сказал Ставр. — Мы ведь поначалу не знали, что за гости к нам пожаловали. Караульный в лесу всадников приметил и сигнал подал…

— Филином ухнул?

— Ага, два раза. То есть — вооруженный отряд, но небольшой. Я и велел своим людям встретить вас на подходе к обозу. А тебя, дружище, только по сердитому голосу признал.

Видя, что на прогалине вместо ожидаемой схватки идет вполне мирная беседа, а всадники вложили мечи в ножны, из-за деревьев стали настороженно выходить люди Ставра. В руках держали кто нож охотничий, кто дубинку суковатую, кто рогатину крепкую.

В иных обстоятельствах их грозный вид мог бы рассмешить Демида, но сейчас он был не расположен к веселью. Грызла досада. Дважды его облапошили: и врасплох сумели застать, и едва на испуг не взяли.

Однако вслух он ничего не сказал. Взяв коня под уздцы, направился вместе со всеми к купеческому обозу.

Ставр, чувствуя себя немного виноватым, с готовностью поведал Демиду о своих заботах: о богатых товарах, которые почти без охраны везет нынче — аж на пяти телегах! — на Преславскую ярмарку, о том, сколь большую цену заломили мужики, коих он собирался нанять в стражники (испугались, оглоеды, лесных разбойников атамана Серко, что недавно вновь объявились у Горячих Ключей), а посему пришлось тех брать, кто посговорчивей и до серебра не жаден. Так что в охране у него только восемь простолюдинов, не считая возничих.

— В общем, Демид, мне тебя сами боги послали, — закончил он свой рассказ. На что старшой ответил с хорошо разыгранным удивлением:

— А с чего ты взял, будто я в Преслав направляюсь?

Владигор понял — начинается торг. Быть свидетелем того, как дружинный сотник и ушлый купец стараются объегорить друг друга, ему не хотелось. Поэтому он отошел в сторонку и, высмотрев укромное местечко возле крытой сыромятными кожами большой двухколесной повозки, вознамерился немного отдохнуть.

Он не сомневался, что Меченый согласится сопровождать купеческий обоз, но не знал, сколько времени продлятся споры о цене. А до их завершения венедские дружинники, разумеется, пальцем не шевельнут, чтобы ночные караулы назначить или хотя бы телеги составить в круг, удобный для обороны.

Прислонясь к внушительному колесу повозки и с удовольствием вытянув натруженные ноги, Владигор сквозь полуприкрытые веки наблюдал за обозниками, о чем-то оживленно беседующими с воинами Демида. Он усмехнулся при мысли, что все хитрости старшого сейчас насмарку пойдут: кто-нибудь из дружинников наверняка проговорится, куда их отряд путь держит. Ну, так и есть! Один из деревенский парней, покинув прочих, торопливо шмыгнул к Ставру и, к явной досаде старшого, что-то зашептал на ухо своему хозяину.

В это время прямо над Владигором раздался негромкий смех и веселый женский голос произнес:

— Опять дружинники пролопухались! Теперь Меченый никуда не денется — сбавит цену.

Владигор задрал голову и посмотрел на выглядывающую из-за кожаного полога кибитки молодую женщину. Она без малейшего смущения встретила его взгляд, затем легко спрыгнула на землю и вновь рассмеялась.

— Хитрюга Ставр всегда при торге тягомотину затевает, чтобы его люди смогли тем временем из болтунов сведения вытянуть. Неужто соратники твои об этом не знают?

Владигор промолчал. Он с таким нескрываемым интересом уставился на молодуху, что она, выгнув бровь, не без язвительности спросила:

— Давно девок не видал?

Не дождавшись ответа, весело махнула рукой:

— Э, ладно, глазей, коли охота напала! Я не жадная — за огляд плату не беру.

Она, безусловно, была красива — но той красою, которая не всем по нраву. На смугловатом обветренном лице ярко выделяются большущие светло-карие глаза, а точнее, даже не карие — янтарные, золотистые. Белокурые, серебрящиеся в лунном свете волосы туго перехвачены ремешком и — не девичьей косой, а своевольным конским хвостом — падают за спину. В плечах, пожалуй, тоже отнюдь не по-девичьи крепка и осаниста. Да и ростом — Владигору вровень. В довершение всего, одета по-мужски, в груботканые штаны и холщовую рубаху, а на ременной перевязи, перекинутой через высокую грудь, — полдюжины боевых метательных ножей.

Это вызвало у Владигора непроизвольную ухмылку. На бабу в мужском наряде и при оружии на его вотчине показывали бы пальцем.

Молодуха, ответно рассмотрев его с головы до ног и зацепившись острым взглядом за насмешливую улыбку, небрежно бросила:

— Извини, дружок, ошиблась. Не разглядела впотьмах. Думала — ратник, оказалось — так, паренек какой-то…

Владигор растерялся. Будь она мужиком, не спустил бы явной издевки. А как молодухе ответишь? Содрать бы порты да всыпать розгами!

Подавив раздражение, он встал (а ведь верно прикинул: всего на вершок незнакомка уступала ему в росте!) и, сколь мог вежливо, произнес:

— И ты извини, ратница, за беспокойство. Не разглядел впотьмах красну девицу, думал — неумный гусляр скоморошится.

Ее громкий, заливчатый смех поразил Владигора.

— Ну, касатик! Вот ущучил!.. Метил в небушко, попал в солнышко. Дедуля, слезай-ка сюда, веселиться будем! Тут один чужеземец меня скоморошкой охаял, надо же!..

Вконец запутавшись, Владигор на шаг отступил от кибитки, не зная, чего еще ожидать. И вовремя. На голос молодухи из-за полога сперва показалась лысая, но весьма крупная башка, а затем и все остальное — невысокий кряжистый старикан звероподобного вида. Он резво спрыгнул на землю и подслеповато осмотрелся. Уткнувшись выцветшими глазами в предполагаемого обидчика, небрежно положил крепкую пятерню на рукоять кинжала.

— Чего-то я не понял тебя, Олюшка… Забижает кто, али напротив — твои побасенки хвалит? Резать мне сего молодца али миловать?

— Сама не разберу, дедушка, — продолжая посмеиваться, ответила молодуха. — Давай у молодца спросим.

Только теперь Владигор понял, что его разыграли — беззлобно, да с умом. Еще чуток — и стал бы посмешищем для всех, кто, привлеченный нежданным весельем, поспешил к скоморошьей кибитке.

И как он сразу не сообразил, что за девица перед ним выкобенивается? Все дело в том, наверное, что синегорские скоморохи, которых ему встречать доводилось, всегда были мужеского обличья, к тому же — увечные и малорослые. Лысый старикашка, хотя и без видимых изъянов был, скоморошеству вполне соответствовал. Но вот внучка его…

Ничего лучшего не придумав, Владигор поклонился обоим и чистосердечно признался:

— Каюсь, люди добрые! Уели вы меня, чужеземца, до косточек. Никогда бы не подумал, что среди венедских скоморохов столь велеречивые да прекрасноликие…

— …шастают, юродствуют и балабокают! — под общий смех договорила вместо него молодуха, а сморчок-старичок продолжил:

— И на гуслях звенькают, и на дудках гудкают, и поют, и пляшут — за пустую кашу! И нашим, и вашим, и Машам, и Дашам, и нищему, и хищному — всякому-растакому, было бы кому!

Невесть откуда в его руках появились гусли. Трижды ударив по струнам всей пятерней и тем самым призвав людей к тишине, старик с неожиданной легкостью пробежался по ладам заскорузлыми пальцами, извлекая из почерневшего от многолетья инструмента цветастую мелодию. Ей тут же начали вторить переливчатые звуки свирели, которую, ловко вынув из рукава, поднесла к своим губам златоокая красавица.

Свирель и гусли какое-то время перекликались меж собой, будто спорили, но очень скоро сошлись в разудалой песенке, и старик затараторил скороговоркой:

— Сказочка-рассказочка для баб и мужиков — на том из языков, которого не знаем, однако понимаем — тарабарщинка! Не судите, не корите, не ругайте сгоряча. С перва раза не смекнете — позовите толмача!

Молодуха, оторвавшись от свирели, с хитрецой оглядела народ и запела нарочито нравоучительно:

Тут песенку подхватил старик:

Вновь запела девица, на сей раз по-детски пискляво:

Народ, собравшийся возле скоморохов, не удержался — захохотал. «Тарабарский» язык, разумеется, не нуждался в переводе.

Внушительным басом вступил дед:

Внучка продолжила изображать — и голосом, и забавными ужимками — невиданного Малмалеку.

Концовку песенки (как стало ясно, весьма нравоучительной) дед и внучка громко пропели вдвоем:

Дружный хохот зрителей еще пуще раззадорил скоморохов. Вряд ли они собирались устраивать представление в столь поздний час, все получилось как-то само собой. Но они, вероятно, почувствовали, что и обозникам, притомившимся в долгой дороге, и дружинникам, издерганным недавними треволнениями, сейчас просто необходимо расслабиться, выплеснуть из себя напряжение трудного дня. Поэтому старик-гусляр, не прерывая струнный перебор, подмигнул внучке и выдал замысловато-залихватский мотив, отдаленно напоминающий тревожные звуки набата.

Молодуха, вызвав вскрики удивления и восторга, вдруг прошлась колесом, очерчивая невидимый круг на поляне, и очутилась возле жарко пылающего костра. Она выхватила из него полешко, высоко подбросила и — Владигор не поверил глазам! — мгновенно вонзила в него сразу три метательных ножа. Яркие искры разлетелись вокруг огненным дождем.

Но дальнейшее показалось Владигору вообще невозможным. Даже не позволив горящей головне упасть на землю, скоморошка перехватила ее и кинула вверх, а вслед за ней — один за другим тройку других ножей, незнамо как успев вытащить их из своей кожаной перевязи. Отточенные лезвия и обжигающие искры замелькали в единой круговерти.

Гусли не поспевали за движениями девичьих рук. Старик, отбросив всякие попытки угнаться мелодией за выкрутасами внучки, старался хотя бы на одной струне соответствовать ее все убыстряющемуся ритму. Что его немолодые пальцы, ежели острые глаза воинов не могли проследить за мельканием ножей!..

Резкий звук лопнувшей струны оборвал чудодейство. Белокурая скоморошка, сбившись с ритма, едва сумела поймать два ножа, когда третий чуть не поранил ее, вонзившись в землю возле ступни. Не растерявшись, она перехватила-таки огненную головню и широким взмахом очертила ею благодарственный круг — зрителям. Низкий, но исполненный внутреннего достоинства поклон завершил это невероятное представление.

Все загалдели разом, будто стая ворон. Очевидно, не только для дружинников, но и для людей Ставра все увиденное было внове. Владигор же пребывал в полном замешательстве. Ничего подобного не доводилось встречать ему в Синегорье — ни в разбойной ватаге, ни в княжеском дворце.

Старшой, пряча улыбку в густой бороде, шагнул к огню и властно поднял руку:

— Спасибо Ярецу с Ольгой за удовольствие славное… А теперь меня слушайте! Нынче же, согласно нашему уговору с купцом Ставром, и до самого Преслава становлюсь вашим охранником и командиром. Слово мое — закон! Ежели несогласные имеются — скатертью им дорога. Все прочие без промедления оборудуют надежный ночлег и, да не в обиду скоморохам будет сказано, затыкают глотки свои до той поры, пока я — Демид Меченый — позволенья не дам. Объяснил разумно али добавка нужна?

Сдержанное молчание было ему ответом.

Услышав толковые слова, Владигор с облегчением перевел дух. Наконец-то венеды озаботились безопасностью своего лагеря! По рассказам судя, в этих краях разбойников едва ли меньше, чем честного люда. Однако обозники ведут себя так, будто за семью замками укрыты. Странный народ: веселье и скупость, подозрительность и открытость, сумасбродное отчаяние и трезвый расчет — все переплелось.

Приказной тон Демида явно пришелся им не по вкусу, но возразить никто не посмел. То ли к сильной власти приучены, то ли явного противления остерегаются, то ли еще что… Будто и невдомек, что их — вольных людей! — уже за кошель серебра продали с потрохами.

Он покачал головой и вдруг подумал: а сам ты не продался, когда согласие дал за харчи Демиду служить? Ты, пожалуй, куда меньше знаком с ним, нежели эти бедолаги.

Изворотливый ум тут же подсказку подкинул — дескать, нужда заставила. Надежней и проще с дружинниками идти, чем одному, верно? Владигор усмехнулся. Что-что, а себя оправдать любой человече сумеет!

— Чего хмыкаешь? — услышал он рядом негромкий вопрос Демида. Не столь жесткий, сколь раздосадованный. — Разве не для тебя, пришлого, Ольга здесь выкрутасы устроила?! А теперь торчишь, как нож в дерьме, и задумчивость изображаешь!.. Ну-ка, засранец, пошел телеги сводить!

Жаркая кровь ударила в лицо. Молниеносным движением руки Владигор выхватил единственное свое оружие — рыбацкий тесак — и на шаг отступил от Меченого, дабы очистить место для честного поединка.

И тут же почувствовал на своем запястье железные клещи.

— Не обижайся на него, синегорец, — вежливо, но твердо произнес гусляр, удерживая руку Владигора. — Демид не хотел тебя оскорбить. Просто ему, видать, вожжа под хвост попала. Верно, старшой?

Скрипнув зубами, Демид резко повернулся и пошел прочь.

Только тогда старик разжал свои пальцы-клещи, дозволив Владигору вновь сунуть нож за голенище. Впрочем, спрятать нож гораздо легче, нежели укротить гордыню. Тем более что Владигор никак не мог понять столь неожиданной вспышки злобы Меченого.

Словно угадав его мысли, гусляр произнес:

— Демид на мою Олюшку давно глаз положил. Учти это, парень, когда в следующий раз вознамеришься с ней побалакать.

— Так ведь не купил же?! — все еще пылая гневом, ответил ему Владигор. — И я не из тех, кто себя дозволяет с дерьмом смешивать. Зря ты, дед, руку мою удержал. Мы с Демидом сей вопрос быстро бы разрешили…

— Не сомневаюсь, — хмыкнул старик. — Меченый уже троих к Переплуту спровадил — из тех, что осмелились за Ольгу клинками биться. Да еще полдюжины калеками стали, поскольку мечи выхватить не успели.

— Даже так? Какого же рожна ты за меня вступился?

— С чего ты взял, что за тебя?

Владигор сначала опешил, а затем, не таясь, расхохотался.

— А ведь верно, старик! Я как-то сразу и не сообразил, что…

— Уймись! — оборвал его смех гусляр. Будто негодную струну с доски сдернул. — Ты и сейчас не об том подумал. Какая разница, кто из вас двоих получил бы нож под ребро. В одном случае обоз остался бы без старшого, в другом — без крепкого рубаки. Какая здесь польза при любом исходе? А мне и вовсе беда: Ольга за обоих со свету сживет! Она девка горячая, сперва бьет, потом смотрит — кого ухандакала.

Словечки, употребляемые скоморохами, вновь заинтересовали Владигора. Он даже меньшее внимание обратил на скрытый смысл упреков гусляра, нежели на это самое «ухандакала». Молодуха ведь тоже вставляла в свою речь маловразумительные, хотя вполне образные выражения: «пролопухались», «тягомотина», «охотка напала»…

В памяти вдруг всплыло услышанное (не им — Учителем!) на чародейском синклите.

И вновь удача шла вместе с ними. Серый брат Гуннар, жрец пятой ступени, подтвердил это сразу, едва их отряд покинул драккар и высадился на венедский берег.

Мстящий Волчар, указывая кормчему на песчаные дюны и зеленую стену леса за ними, не знал, почему именно здесь надлежит бросить якорь. Какое-то неизъяснимое внутреннее чутье подсказало ему этот выбор. И хотя бывалый кормчий вздумал было супротивиться приказу молодого воина (совсем недалеко отсюда стоит венедская крепость Клинка — зачем же лезть на рожон?), Азарг живо одернул его крепким ударом в зубы. Продолжать спор с юнцом, который по воле самого Бессмертного Брата назначен командовать зрелыми мужами, никто более не осмелился.

На берегу брат Гуннар вынул из кожаного мешочка дюжину костяных палочек и, начертав на песке восьмиугольник, шепотком произнес заклинание. К удивлению Азарга, несколько палочек сами собой сложились в стрелу, направленную острием к лесу!

Жрец был очень доволен. Он отозвал Азарга в сторону и, оглядываясь на встревоженных воинов, пояснил: дух Рогатой Волчицы указывает им дорогу. А это значит, что молодой командир не ошибся, избрав не слишком подходящее место для высадки на чужую землю. Более того — с ними дух!

Азарг лишь слегка кивнул жрецу, демонстрируя свое согласие с его выводами. Он даже с Гуннаром не собирался обсуждать свои действия. Удача идет вместе с ними — и это важнее всего.

Борейцам не составило труда отыскать в лесу следы недавнего пребывания людей. Один из воинов, некогда слывший лучшим следопытом Бореи, рассказал о них так, будто видел своими глазами: пятеро всадников — воины, один пеший — не здешний (ступня ложится на росную траву чуть иначе), не очень торопятся, но осторожничают.

Гуннар первым высказал предположение, что всадники направляются к Преславу, вольному городу на рубеже трех княжеств. И на эти слова сердце Азарга сразу отозвалось щемящей болью. Он не стал задумываться о ее причинах, ибо главное было ясно: враг может улизнуть, легко затерявшись среди сотен жителей Преслава.

Кто сей враг — не имеет значения. Вскипающая в жилах кровь торопила его и указывала дорогу. Разум подчинялся крови.

Жрец, кажется, был единственным, кто понимал его. Он не спорил и, более того, усмирял всех прочих. Опытные воины, прослышав о западне, в которую недавно их командир безрассудно кинул три десятка своих людей, не были склонны доверять ему. И если всего несколько дней назад Мстящий Волчар считал, что слуги Братства беспрекословно подчиняются любому слову своего командира, то теперь он понял, что это не совсем так.

Отряд видел — их ведет по чужой земле озлобленный и почти безумный юнец, руководствующийся исключительно голосом крови. Как доверить ему свои жизни? Оставалась надежда на брата Гуннара, который имел хоть какое-то влияние на Азарга. Поэтому очень скоро борейский отряд почти полностью перешел в подчинение жрецу. Впрочем, Азарг не придал этому особого значения. Жажда мести вела его вперед, затмевая все прочие мысли и чувства.

Обнаружив возле дороги следы стоянки купеческого обоза, жрец вновь разбросал гадальные палочки, дабы определить точное направление дальнейших поисков. На сей раз к его колдовству Азарг отнесся довольно снисходительно: чего еще гадать, если и так ясно, куда спешит владелец серебряного Браслета?

Гуннар не стал его переубеждать. Он был даже рад, что молодой и излишне самоуверенный командир не обращает на него внимания. Теперь можно было спокойно побеседовать с Бессмертным Братом…

Патолус не возмутился и не выразил ни малейшего удивления, узнав о раздоре Мстящего Волчара с воинами Братства. Он лишь напомнил жрецу: «Азарг — понс асинорум. Интердум стултус оппортуна локуитур!..»[2] Однако жрец углядел в облике Бессмертного Брата (видимом только ему, для других же — простом колебании жаркого летнего воздуха над магическим восьмиугольником) холодные сиреневые искорки. Они означали, что в словах кроется некоторое сомнение. Но в чем сомневался Патолус? Брат Гуннар очень надеялся, что не в нем, верном слуге Рогатой Волчицы.

Азарг был озабочен другим. Следопыт заявил, что венедский ночлег оборудовался толково: и телеги сводились в круг, и караулы выставлялись, и старшой всю ночь глаз не смыкал — бродил по лагерю и возле него. Значит ли это, что враг извещен о погоне и ждет нападения?

Он рвался вперед, чувствуя близость вожделенной добычи, и вынужден был все-таки сдерживать свой порыв. У него же не было крыльев, чтобы в мгновение ока перенестись к нужному месту! Как нагнать похитителя Браслета?

Благодаренье великому Бору, не забывавшему посылать им удачу! Какой-то купец-недоумок, поспешая вослед обозу, нарвался на их отряд — и поплатился всем, что имел: товарами, лошадьми, жизнью. Схватка была скоротечной и жестокой. В ней полегли все венеды и трое борейцев, а Мстящий Волчар получил пару хороших коней. Купеческий скарб не интересовал его. Главная добыча — кони!

По словам следопыта, торговый обоз, охраняемый дружинниками, опередил их на полтора-два дня и вот-вот подойдет к Горячим Ключам. Ежели венеды, остерегаясь банды Серко, чуть задержатся на подходе к этому дурному месту, то нагнать их можно. Не всем отрядом, конечно, и загубив коней безудержной скачкой, но — можно.

Большего Азаргу и не требовалось. Впервые прислушавшись к совету Гуннара, он дозволил своим воинам остаться возле дороги и заняться тем, чем они пожелают. Хотят позабавиться с уцелевшей в бою купеческой дочкой? Пожалуйста! Вознамерятся порыскать в окрестностях, рассчитывая на дополнительную добычу? Пусть! Лишь бы в нужный час оказались здесь на месте и помогли, коли понадобится, двум серым братьям отрубить хвост-погоню.

Вскочив на коней, Азарг и Гуннар устремились вперед.

На лицах трех десятков человек, наблюдавших за тем, как свеон и синегорец готовятся к смертельному бою, можно было прочесть самые разнообразные чувства: озабоченность и волнение, холодное любопытство и предвкушение азартного зрелища, злорадство и тревожное ожидание. Мало кто решился бы предсказать исход поединка, ибо даже внешне противники казались равными по силе и ловкости.

Оба молодые и статные, широкоплечие и мускулистые, они двигались, примериваясь друг к другу, с какой-то особой упругостью. Изар, который был на полголовы ниже Владия, еще и пригнулся, устрашающе оскалив зубы, отчего стал вдруг очень похож на злобного и сильного волка. Однако его звериные ужимки вызвали только мимолетную улыбку на губах синегорца.

Первым напал Изар. Внезапно распрямившись, он попытался ударить Владия кинжалом в грудь, но тот сделал короткий шаг в сторону — и удар пришелся в пустоту. Свеон тут же отпрянул, чтобы не нарваться на ответный выпад. И вовремя. Клинок синегорца рассек воздух возле его плеча.

От нового броска противника Владий не стал уклоняться. Кинжалы со звоном скрестились, проверяя на прочность себя и своих хозяев. Вновь Изар вынужден был отступить, но лишь затем, чтобы, скользнув к земле, постараться вонзить клинок в бедро Владия. Синегорец и на сей раз успел отскочить, в свою очередь ударив его ребром левой ладони по основанию шеи.

Перекатившись через голову, Изар мгновенно встал на ноги. Гримаса боли исказила его лицо и сразу исчезла, уступив место прежнему злобному оскалу. Зрителям было ясно: окажись он менее изворотливым — и удар Владия переломил бы ему шейные позвонки.

Синегорец почему-то не спешил воспользоваться достигнутым преимуществом. Он не рванулся к противнику, а наоборот — сделал шаг назад, будто приглашая Изара к новой атаке. Похоже, что и свеона такое поведение Владия несколько озадачило. Теперь он тоже не торопился, выжидая дальнейших действий синегорца. Схватка, к неудовольствию некоторых зрителей, начинала терять свою остроту.

Только дружинный сотник Демид, уже видавший синегорца в деле, понял его замысел: Владий не хочет убивать молодого свеона, а собирается лишь обезоружить его и скрутить, как некогда поступил с Родькой! Но почему? Неумное и неуместное милосердие!..

Изар наконец вновь кинулся на синегорца. Зазвенели клинки, засверкали молниями. Правду говорил Гуннар — хоть и молод Изар, но боец отменный. Его бешеный натиск заставил Владия пятиться, и какое-то время казалось, что синегорец вот-вот не выдержит, пропустит разящий удар вражеского кинжала.

Однако через несколько мгновений положение в корне изменилось. Теперь свеон вынужден был защищаться, с явным трудом парируя удары синегорца и шаг за шагом отступая к толпе зрителей. Развязка была близка.

Неожиданно из толпы выскочил Родька. Скользнув за спину синегорца, он выхватил меч из ножен, занес его над головой Владия… Но в следующий миг в воздухе мелькнул еще один клинок — и метательный нож Ольги вонзился негодяю между лопаток!

Все произошло столь быстро, что многие даже не успели осознать: откуда возле поединщиков появился третий человек и почему он, вдруг замерев, рухнул в траву?

Изар и Владий в пылу боя тоже ничего не заметили. В этот момент Изар, отбиваясь из последних сил, пропустил сокрушительный удар кулака Владия в грудь. В глазах у него помутилось. Он качнулся, едва устояв на ногах и уже понимая, что сейчас ненавистный синегорец вонзит свой клинок ему в сердце.

Вместо этого Владий перехватил его руку и…

— Смотрите! Браслет! — раздался чей-то крик. — Он убегает с браслетом.

Владий обернулся. И сразу увидел главное: Браслет Власти исчез с крестовины меча Демида, а свеон Гуннар, перемахнув через телегу, бежит во всю прыть к березовой роще.

Разгоряченный схваткой, Владий в первое мгновение даже не почувствовал, как кинжал Изара скользнул по ребрам. К счастью, удар оказался неточным и несильным, однако заставил Владия пошатнуться.

Под его рукой затрещала грубая ткань рубахи свеона. На обнажившемся плече врага изумленному синегорцу открылось клеймо: волчья голова, увенчанная рогами!

Изар, даже не сделав попытки ударить вторично, стремглав бросился за Гуннаром.

«Они из Волчьего Братства!..» — пронеслось в голове Владигора, и разрозненные мысли наконец-то сложились в единую картину.

Не раздумывая больше, он устремился за похитителем.

Если Демид, всякое повидавший за годы своей ратной службы, не сразу смог понять происходящее, то что же говорить обо всех прочих? На их глазах случилось нечто из ряда вон, однако — что именно?

Обозники застыли как вкопанные, глядя вслед бегущим. Лишь дружинник Вавила сперва подскочил к бездыханному телу своего приятеля, а затем, убедившись, что Родька мертв, вырвал из его руки меч и кинулся к Ольге. Впрочем, ему удалось сделать по направлению к скоморошке всего пару шагов: старик-гусляр резким взмахом кнута подсек его, а Демид — для пущего спокойствия — вмазал своим кулачищем по неразумной башке. Вавила, будто мешок с отрубями, свалился неподалеку от Родьки.

— На коней, живо! — крикнул Демид. — Их нужно догнать.

— Погодь, сотник, — остановил его Ставр. — Глянь, что делается…

В голосе купца слились испуг и тревога. Демид быстро оглянулся.

Свеоны, или кто они там были на самом деле, еще не достигли рощи. Владий отставал от них шагов на тридцать. Самое же поразительное заключалось в том, что все трое бежали… не по земле! Легкий белесый туман, стелющийся над лугом, под их ногами сгустился и потемнел. Там, где ступал Гуннар, он становился синевато-лиловым, напоминая грозовую тучу, и Гуннар с каждым шагом поднимался по этой туче все выше и выше.

Его соплеменник кричал что-то нечленораздельное и отчаянно старался не отставать. Владий держался за раненый бок, его мотало из стороны в сторону, но и он упрямо следовал за беглецами.

По лагерю вдруг захлестали порывы ледяного ветра, какой случается среди лютой зимы. Очумело заржали кони. Раздались крики:

— Колдуны! Нелюдь!..

— Отродье Триглава!..

Обозники спешно хватались за оружие, а кто потрусливее — прятались под телеги. Демиду стало не по себе.

— Это все Гуннар, — перекрывая вой ветра и конское ржание, крикнул под ухом Демида старик Ярец. — Он лицом изменился, когда браслет схватил! Будто постарел на сорок лет. Я сам видел!.. А двинуться не мог — он мои руки-ноги околдовал. Пропадет синегорец-то!..

Ветер стих так же внезапно, как и налетел. Люди испуганно озирались, ожидая еще какой-нибудь колдовской пакости. Но, кажется, новой опасности вблизи не было.

Лиловая туча теперь напоминала огромную гору. Вершиной она упиралась в небеса, и настоящие — не колдовские — облака проплывали мимо, не касаясь ее. Разглядеть кого-либо на этой горе было невозможно.

— Что будем делать, старшой? — спросил Ставр.

— Не знаю, — искренне признался Демид. — Деваться нам все равно некуда — скоро солнце зайдет… Подождем пока.

Скрип тяжелых колес, беззлобные понукания возничего, легкая тряска на колдобинах, отдаленный вскрик испуганной птицы… Владигор воспринимал эти приметы реальной жизни сквозь плотную завесу болезненного дурмана, с трудом возвращаясь из небытия.

Он не знал, как долго находился в беспамятстве. Вероятно, не один день, поскольку ощущал себя совершенно беспомощным, неспособным от слабости шевельнуть рукой или хотя бы приподнять свинцовые веки. Но вновь обретенная возможность слышать и чувствовать окружающий мир вселяла в него уверенность в скором выздоровлении. Он понимал, что его тело борется сейчас с отравой, которой был щедро смазан клинок Азарга, и верил, что сумеет одолеть коварную болезнь. Нужно было только набраться терпения, а все остальное, как случалось уже не раз, сделают скрытые силы его молодого, крепкого и жаждущего жизни тела.

Какие-то новые звуки прорвались к нему. Через несколько мгновений он узнал их: конечно же, гусли старого Яреца! Вот и голос его послышался — негромкий, с хрипотцой, где-то совсем рядом.

Ярецу ответил другой голос — женский, ласковый:

продолжал настаивать гусляр, резко ударяя по струнам.

Песня была странной, не очень понятной и невыносимо печальной. Таких не слышал он в Синегорье. Ее смысл ускользал от Владигора, хотелось попросить гусляра: объясни, старик, зачем твой ратник ищет смерти?

Но вместо вопроса с губ Владигора сорвался едва различимый стон. Сразу умолкли струны. Он ощутил легкое прикосновение прохладной ладони ко лбу и, разрывая дурман, открыл глаза.

Золотистые, янтарно-теплые, ласковые глаза скоморошки смотрели на него встревоженно и нежно. Из глубин подсознания всплыл путеводный свет этих глаз, окатил мягкой волной любви и, вдруг напомнив о страшном, замерцал озабочено и тревожно.

— Где я?

— С друзьями… Все будет хорошо, Владий.

— Конечно, мы тебя вылечим! — твердо произнес мужской голос. — Мои камни и не с таким справлялись. Подумаешь, синий борец на лезвии!.. Могло быть хуже. Например, дурнишняк зеленый или заморский куокарр. Против них не всякий из моих камней выдюжит…

Кажется, он узнал его: торговец камушками, Путил с берегов Свеонского залива. Почему он занялся врачеванием? О каких камнях рассуждает?

Словно угадав его мысли, Путил затараторил:

— Все камушки — разные. Одни могут быть источником богатства, подарком для любимой, символом верховенства, другие — спасением от хворобы, источником жизненного света, третьи — погибелью, ядом. Мало кто в них разбирается, но я — один из немногих. Ты не тревожься, вылечу! Вот сейчас к сердцу зеленый берилл положим, а к голове — чистый желтый цитрин… Зря считают берилл женским камнем, он даже по цвету близок к бессмертию, к всемерной благости. Я не о желтом берилле толкую — о темно-зеленом, первом в триаде земной силы. А желтый цитрин — его в наших землях почти не знают — подправит не только тело, но и разум твой.

— Разум? — осторожно переспросил Владигор. — Неужто я нынче умом обеднел?

— Уймись-ка, Путил! — решительно оборвала Ольга словоблудство самочинного лекаря. — Не отягощай Владия заботами лишними. Ему сейчас одно лекарство потребно — отдых и безмятежный сон.

— Согласен, девица, согласен! — торопливо вымолвил Путил, выходя из поля зрения Владигора. — Утешь младого. Большая польза будет, особенно ежели на уста ему элатский кристалл положишь. Сей самоцвет через себя солнечные лучи пропустит — лечебными сделает, животворными. Дышать нашему герою сразу легче станет…

Черный колдун Арес пребывал в прекрасном расположении духа. Минувшей ночью он имел продолжительную беседу с Великим Господином, из которой уяснил для себя главное: наконец-то он полностью прощен и вновь приближен к самому подножию Неколебимого Престола. Скоро он покинет этот неприветливый скалистый остров, насквозь продуваемый ледяными ветрами, укрытый вечным снегом, а хуже всего — совершенно безлюдный.

За два долгих года, что он провел здесь в наказание, по распоряжению своего Господина, лишь однажды сюда забрели охотники. Видимо, с пути сбились, поскольку ни один здравомыслящий человек по своей воле близко не подойдет к острову Раха.

Их было пятеро, измученных и промерзших. Арес дал им возможность отогреться возле костра в пещере, надеясь из подслушанных разговоров узнать какие-нибудь новости о последних событиях в Синегорье. Ничего не вышло. Охотники молча работали челюстями, с трудом пережевывая пресную оленину, а в их потухших взорах угадывалась лишь смертельная усталость. Они, конечно, даже не подозревали, что на этом диком берегу может находиться еще хотя бы одна живая душа. Если и приметили странную черно-лиловую тень возле стены, то посчитали ее замысловатой игрой костровых отблесков и пещерной тьмы.

В тот день Арес неплохо поразвлекся… Для начала, как только остров окутали вечерние сумерки, развесил вдоль обрывистого берега мерцающие огоньки и далеким голосом прокричал нечто малоразборчивое, но вполне человеческое. Охотники тут же встрепенулись, выбежали из пещеры. Завидя огни, обрадовались: люди идут, мол, дорогу себе факелами освещают! Один, что помоложе был, не утерпел, кинулся навстречу, размахивая руками и вопя во всю глотку. Сперва от счастья вопил, а потом, когда с обрыва кубарем полетел, — от ужаса. Так на земле одним простофилей меньше стало.

К нему бы и другой добавился, надумавший спасать-выручать сотоварища, да самый старший из охотников что-то смекнул, не позволил ему на крик бежать.

Тогда Арес придумал новую хитрость. Немного переждав, голосом погибшего паренька стал громко стонать и звать к себе, якобы раненому, на помощь. Это подействовало. Все четверо осторожненько подошли к обрыву, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь среди громоздящихся внизу ледяных торосов. Может, и увидели бездыханное тело юнца, но на большее Арес не дал им времени. Стоя за их спинами, он быстро прошептал заклинание… Что тут началось!

Охотники, словно крепкой брагой упившись, друг на друга с кулаками полезли. Ругань, кровь, свернутые челюсти, подбитые глаза, одежка в клочья! И откуда только силы взялись? Колдун, любуясь потасовкой, с трудом сдерживал смех. Лишь когда еще один свалился с обрыва и, конечно же, насмерть убился, трое оставшихся пришли в себя и кончили мордобой.

Правда, Аресу показалось, что они слишком рано очухались. В былые времена это заклинание мутило мозги людям до тех пор, пока все участники драки не падали с ног мертвыми или по крайней мере полностью обессилевшими. На сей раз, к досаде Черного колдуна, их почему-то сумела отрезвить гибель дружка…

Ничего не поделаешь, оправдывал себя Арес, месяцы вынужденного безделья не могли не повлиять на его колдовскую силу. Черная магия нуждается в ежедневной подпитке человечьими душами. Если не упражняться, заклинания начинают терять свою действенность. А средь пустынного острова на чем ему было магическое искусство оттачивать? Вот и порастерял кое-какие навыки. Разве не так?

Он боялся признаться себе, что причина неудачи может состоять отнюдь не в долгом бездействии, не в отсутствии «предметов» для колдовских упражнений… Битва с Владигором, разорванная магическая сеть, которой он столь тщательно опутывал жителей окаянной Ладорской Крепости, полное поражение и спешное бегство за пределы Братских Княжеств — все эти события (Арес, щадя свое самолюбие, даже в мыслях не желал давать им более жесткие и точные определения) изрядно подорвали его внутренние силы, истончили некогда прочную и могущественную связь с Великим Господином.

Третий охотник погиб тоже не совсем так, как хотелось Черному колдуну. Создав из нескольких веток низкорослого кустарника — единственного растения, способного существовать на камнях дикого острова, — дюжину призрачных змей, он запустил их в пещеру, предвкушая удовольствие от резни, которую устроят охваченные паникой людишки. По его подлой задумке, они должны были, избавляясь от наползающих миражей, изрубить на кусочки друг друга. К сожалению (для Ареса), колдовство сработало лишь против одного охотника. Только он «увидел» ядовитых тварей и стал от них отбиваться.

Двое других ничего не понимали и ни во что не вмешивались, пока их приятель с безумным визгом, вытаращив глаза и подпрыгивая, отмахивался ножом от неведомой опасности. Когда же змеи-призраки «заползли» на него, одурманенный бедняга слишком, на взгляд Ареса, поторопился. Вместо того чтобы рассекать их ударами ножа (а для зрителей — просто полосовать себя острым лезвием, постепенно разрубая и уродуя собственную плоть), он как-то неудачно извернулся и рубанул клинком по своему горлу. Особого веселья в результате не получилось. Арес сплюнул с досады на истекающий кровью труп и вышел вон.

Ничего более не придумав и втайне опасаясь, что очередное заклинание может вновь оказаться малодейственным, Черный колдун без особых затей устроил горный обвал, наглухо перегородив уцелевшим охотникам выход из пещеры. Дней пять затем он слушал их отчаянные мольбы и стоны, в ответ изредка — для пущей потехи — изображая на разные голоса подоспевших выручателей, сладкопевных девиц, а то и малых детишек, из-за моря зовущих своих отцов.

Развлечение с заблудившимися охотниками случилось прошлой зимой и было единственным за два года пребывания Ареса на острове Раха. Скука, холод и мертвое безмолвие служили, как он считал, чрезмерным наказанием за поражение в Синегорье. Однако явно оспаривать решение Великого Господина ему и в голову не приходило.

Кроме того, формально у Черного колдуна были здесь кое-какие обязанности. Не совсем понятные ему, поскольку в его представлении ни малейшей нужды в них не существовало, но все-таки выполняемые Аресом исправно и каждодневно.

По распоряжению Триглава, ровно в полдень Арес открывал секретную дверцу, расположенную в глубокой скальной расщелине и видимую лишь в те краткие мгновения, когда на нее падали солнечные лучи, с трудом протискивался в узкий каменный коридор и осторожно спускался вниз по обледенелым гранитным ступеням.

Лестница была довольно крутой, что вызывало у Ареса едва сдерживаемое раздражение: не хватало еще шею себе свернуть! Поэтому к следующей двери, возле которой заканчивалась каверзная лестница, он подходил уже в самом скверном своем состоянии, то есть был готов изничтожить любую живую тварь, если бы она имела наглость попасться ему на глаза.

Разумеется, никаких тварей не попадалось. За железной дверью, в мрачной штольне, вырубленной внутри гранитной скалы, не было ничего живого, вернее, ничего живого по-настоящему.

Посреди шестиугольника, освещаемого блеклым сиянием серых опалов, громоздилась мутная глыба льда. Присмотревшись, в ней можно было разглядеть неподвижную человеческую фигуру. Примерно так навеки замирает тельце комара в янтарной смоле, становясь волшебным амулетом для тех, кто познал смысл магии…

Схожие мысли посещали Ареса во времена его первых визитов к «ледышке» (именно так он обозвал увиденное и — порученное к охранению), но вскоре они сменились иными — подленькими. Никогда бы Арес в том не сознался, однако в черной своей душе понимал: на чародея, закованного в ледяной хрусталь, он давно смотрит как на бессильную и бессловесную игрушку, в лучшем случае годную для издевательств, не более.

Аресу было известно имя чародея — Калин. Он был тезкой и духовным наставником Ладанейского князя, одним из двенадцати чародеев, опекавших Братские Княжества. Черный колдун не знал, где и как Триглаву удалось пленить Калина, это его даже не интересовало. Он лишь надеялся, что место заключения никогда не станет известно собратьям чародея. В противном случае они наверняка заявятся на остров, чтобы освободить Калина, и уцелеть в битве против нескольких могущественных мастеров Белой магии ему, Черному колдуну, вряд ли удастся.

Этот страх, смешанный со злорадством и раздражением, порой вырывался наружу, но в весьма причудливых формах. Стоя перед скованным чародеем, Арес то крыл его самыми грязными словами, то хвалился очередными победами, одержанными Злыднем в Поднебесном мире, то расписывал свои «шуточки» над заблудившимися охотниками. Ему доставляло удовольствие видеть муку в живых глазах Калина, знать, что тот слышит каждое слово и ничем не может ответить.

Конечно, с большим бы наслаждением Арес подверг пленника телесным пыткам, в коих он был искусным умельцем. Но плоть чародея, покрытая наслоениями магического льда, была ему недоступна. Оставалось утешаться сознанием того, что душевные муки зачастую ужасней физических.

Иногда, спустившись к пленнику, Арес замечал в его взгляде некую странность: Калин словно всматривался в самого себя — с отвращением и тревогой, полностью отрешаясь от происходящего вне его ледяного кокона. Сначала колдун даже расстроился, решив, что чародей сходит с ума. Измываться над умалишенным ему было бы не очень интересно. Однако вскоре он узнал причину этого взгляда. Оказалось, Великий Господин проникал в разум чародея, выуживая из него всякие полезные сведения. Калии, ясное дело, сопротивлялся, отчаянно воюя с собственным мозгом. Вот тогда он и «уходил в себя» — ставил мысленные заслоны, отсекал захваченные Триглавом участки, выстраивал многомерные лабиринты.

В конце концов Великому Господину надоело с ним возиться, и чародей был передан в распоряжение Ареса. Не в безусловное, к сожалению, но достаточное для того, чтобы хоть немного развевать скуку, ежедневно вымещая злость на беспомощном узнике.

Обязанности Черного колдуна в отношении «ледышки» были просты. Регулярно осматривать магический кокон и укреплять его особым заклинанием, дабы не появилось ни малейшей трещинки, через которую чародей мог бы вступить в мысленное общение с собратьями, а то и вовсе освободиться, разбив ледяные оковы.

Впрочем, за два года своей рутинной службы Арес ни разу не обнаружил даже намеков на какие-либо повреждения. Магия Триглава действовала надежно и безошибочно…

Сегодня он спустился к узнику в последний раз.

Привычно и быстро оглядев подернутую инеем поверхность кокона, он, язвительно усмехаясь, протер рукавом лед возле глаз чародея — чтобы тот мог лучше рассмотреть своего истязателя.

— Как поживаешь, Калин? — спросил он с нарочитым сочувствием. — Цвет лица у тебя нездоровый. Может, печень побаливает?

В глазах чародея застыла бесконечная усталость. Он был лишен возможности хотя бы на несколько мгновений сомкнуть веки или закрыть уши ладонями, поэтому видел и слышал все, вытворяемое Аресом.

— Или не в печени дело, а просто я плохо твои зенки прочистил? — ерничал колдун. — Ну, это поправимо!

Он смачно плюнул в лицо чародея. Конечно, плевок не достиг цели — поганая слюна лишь растеклась по прозрачному льду, как по слюдяному оконцу. Но Аресу было довольно того, что в глубине глаз Калина засверкали искорки ненависти. Он громко захохотал.

— Что, дурило, так бы и растерзал меня голыми руками? Ан ручки-то нынче у тебя коротки. Правильней сказать — вовсе нет ни ручек, ни ножек. Стоишь, как чурбан, ничего изменить не в силах. А почему? Потому что против Триглава, Великого Господина всего сущего на земле, надумал, балбес, людей повернуть. Будто не знаешь, что людишки грязны, лживы и злобны. Они всегда были и будут рабами Злой Силы! Изменить их никто не сумеет. Вы, чародеи, только силенку свою напрасно тратите и жизнь задарма отдаете. Неужто ты этого еще не понял?..

Жаль мне тебя, Калин, — продолжал Арес. — Чего упирался, когда Триглав в твоих мозгах шуровал? Согласился бы нашу сторону принять, глядишь, и сделал бы тебя Великий Господин своим подданным. Был бы сейчас богат и свободен, почестями окружен и невольницами обласкан. А так что вышло? Ни тебе жизни, ни нам пользы. Не хочет больше Господин время на тебя тратить, а посему ждут тебя нынче в полночь смерть и забвение. Жаль, не увижу, поскольку в этот час далеко буду — в Борее, где у Волчьего Братства во мне нужда большая возникла. Но не обольщайся, чародей. Все равно по моей воле, от моих заклинаний погибнешь! А значит, смерть будет лютой и долгой. Тебе все понятно, надеюсь? Ха-ха!

Колдун заржал, как мерин. Он был почти счастлив — и тем, как вольно держит себя рядом с некогда могущественным чародеем, и тем, что вскоре покинет опостылевший остров. Его радость была немного омрачена необходимостью визита к жрецам Волчьего Братства, где предстояли разбирательства с мозгами внезапно занедужившего Патолуса. Арес надеялся, что это задание Триглава окажется не слишком трудным. Ну а после Бореи его ждет почетная служба советника возле Неколебимого Престола, где и близко нет грязного человечьего духа, где бестелесные рабы готовы исполнять любую его прихоть, где, наконец, он сможет полностью восстановить свою колдовскую мощь.

— Чего зыркаешь, падаль?! — завопил он, мгновенно обрывая смех. — Глазами сожрать хочешь, да? Хрен тебе, не дотянешься! Кончилась твоя жизнь!

Колдун трясся, как в припадке падучей болезни. Желчь ударила в голову, черная злоба требовала немедленного выхода. Арес не понимал, отчего вдруг все его нутро взбунтовалось. Он чувствовал одно — нужно быстро покинуть подземное узилище, иначе в пылу ненависти сотворит какую-нибудь глупую ошибку и вновь лишится благосклонности Великого Господина.

Но разве может он уйти просто так, не унизив в последний раз обреченного чародея? Арес противно захихикал, подскочил к ледяной глыбе, весь дергаясь от наслаждения, и… помочился на нее. Ядовито-желтое пятно расплылось по белесому основанию кокона. Продолжая мерзко хихикать, колдун оправил на себе одежды и почти вприпрыжку выбежал за дверь.

Странное возбуждение чуть спало, когда он оказался на земной поверхности, однако Арес по-прежнему не мог взять себя в руки. Выбравшись из расщелины, он бессильно опустился на обломок скалы и вытер холодный пот со лба. Что же стряслось? Почему он так глупо вспылил и утратил контроль над своими чувствами? Единственное объяснение, которое приходило на ум, — близкое окончание ссылки и сладость предстоящей расправы над чародеем вскружили ему голову. Вот и не выдержал последнего напряжения, закатил истерику… Ладно, это не страшно. Теперь нужно успокоиться и в точности выполнить указания Великого Господина.

Арес поднялся на ноги, взглянул на бледный солнечный круг, повисший над туманной линией горизонта. Оказывается, он провел в узилище куда больше времени, чем предполагал поначалу. Что ж, пора приступать.

Ровно в полночь скалы острова Раха содрогнутся и обрушатся, навеки погребая непокорного чародея. Даже магический кокон, спеленавший его как младенца, не сможет противостоять натиску разбуженной стихии. Гранитные глыбы расплющат Калина, сотрут в порошок! К сожалению, нельзя будет созерцать это собственными глазами, да ничего не поделаешь — слишком опасно находиться вблизи буйствующих громадин…

Черный колдун выбрал большой плоский камень, достал из-за пояса обугленную палочку и начертал на камне восьмиугольную звезду. Бросив в ее сердцевину щепотку оранжевого песка, он произнес первые слова заклинания:

— Парс про тото… Стат суа цуикуе диес![4]

Звезда вспыхнула дымным багровым пламенем, медленно всплыла в воздух и превратилась в огромный — вышиной в охранную башню — черный восьмигранник, зависший над каменной плитой.

— Цуяус эст потентиа, яус эст актум. Деструам эт эдификабо! — продолжал выкрикивать Арес. — Нец зиби, нец альтери!.. Зик воло! Доминус ет деус ностер зик фиери юбет![5]

Неистовство, с которым Черный колдун выкрикивал слова заклятия, словно передалось гранитным глыбам — они задрожали и покрылись трещинами. Из трещин — старых и новых — полезли мелкие гады, способные существовать и размножаться даже в этих невыносимых для всего живого условиях, гады склизкие и вонючие, многоногие и безногие, покрытые шерстью и голокожие.

Арес не замечал их. Бухнувшись на колени пред пылающим восьмигранником, он вопил:

— Одеринт дум метуант!.. Эксекватур![6]

Арес, не доверяя своим дрожащим ногам, вновь опустился на землю, утер взмокшее лицо рукавом плаща и пригладил растрепавшуюся бороду.

Дело сделано. Сокрушающий восьмигранник завершит казнь, назначенную Триглавом. А ему пора убираться отсюда.

Колдун в последний раз оглядел остров, бывший его пристанищем более двух лет, и усмехнулся. Когда-нибудь он, обретя новое и воистину грандиозное могущество, обязательно вернется на эти безжизненные берега с единственной целью — погрузить их на веки вечные в морскую пучину, дабы уже ничто и никогда не напоминало ему о временах унизительной ссылки.

— Квэе феррум нон санат, игнис санат![7] — воскликнул он, поднимаясь на ноги. Арес был доволен собой и уверен, что исполнения своих заветных желаний долго ждать ему не придется.

Главный зал Белого Замка, никогда не выделявшийся изысканностью своего убранства, в последнее время словно бы стал еще строже и аскетичнее. Хотя внешне он не изменился: все те же голые каменные стены и масляные светильники по углам, внушительных размеров очаг с жарко пылающими смолистыми поленьями, огромный стол красного дерева и вокруг него двенадцать дубовых кресел.

Вот только половина из них давно уже пустует, и теперь, когда чародеи, прибывающие на синклит по зову Белуна, рассаживаются по своим местам, незанятые кресла пробуждают в мастерах Белой магии тяжелые и скорбные мысли.

Всего лишь десять лет прошло с того дня, когда собрались они здесь полным синклитом, дабы начать борьбу с наползающей на Поднебесный мир Злой Силой. Каждый готов был пожертвовать жизнью, ибо все понимали: жизнь быстротечна, слава и позор — вечны.

…Первым погиб молодой Овсень, почитатель бога Сварожича, не пожелавший стать пленником Злыдня. Затем пали в неравной битве у подножия Рифейских гор чародеи Витим, Горята и Борислав. Еще двое, Калин и Сувор, исчезли безвестно; никто не ведает — убиты или в плену томятся. А какая участь ждет оставшихся? Вряд ли о том даже боги небесные знают…

Соблюдая традицию, Белун вошел в зал последним. Он был облачен в белую хламиду, но его длинные седые волосы стягивала траурная черная лента. В руках старого чародея покоился Хрустальный Шар. Молча приблизившись к собратьям, Белун легким жестом послал его к центру стола. Золотой луч, скользнув из Хрустального Шара, очертил сверкающую спираль на поверхности стола, и взорам чародеев предстала знакомая картина: объемное и точное до мельчайших подробностей изображение Братских Княжеств.

Несколько удивленные поведением Белуна, однако предпочитающие не задавать лишних вопросов, чародеи внимательно взглянули на карту.

— Что это значит?! — не сдержавшись, вскрикнул Алатыр, поклоняющийся повелителю ветров Стрибогу. Его палец указывал на алое пятно, растекшееся по острову Раха.

Белун скорбно молчал. За него ответил Гвидор:

— Кровавая метка на магической карте возникает, когда расстается с жизнью кто-нибудь из наших собратьев… Кто на сей раз, Белун?

— Отважный Калин, исчезнувший более двух лет назад, — с тяжелым вздохом вымолвил чародей. — Теперь я знаю, что все это время Триглав держал его в ледяном коконе под гранитными сводами острова. Сегодня в полночь своды рухнули и навеки погребли тело нашего друга. Да примет его светлую душу Великое Занебесье…

— Да воздадут ему боги за верную службу, — тихо произнесла Зарема. — Он славно бился с проклятым Злыднем.

— Да будет всем воздано по делам их! — завершил краткое поминовение чародей Радигаст и обратился к Белуну: — Ты сказал о двух годах ледяного плена. Следует ли из этого, что Злыдню удалось многое выпытать у бедного Калина?

— Нет, Злыдень-Триглав ничего не добился от Калина. Именно поэтому, рассвирепев, он приказал Аресу казнить пленника.

— Вот где скрывался Черный колдун — на острове Раха! — сердито отозвался Алатыр. — Выходит, мы слишком рано успокоились на его счет. Мерзавец не близ трона Злыднева обретался, а совсем рядом с Братскими Княжествами. Эх, проглядели!..

— Сейчас поздно сожалеть о былых ошибках, важнее новых не сделать, — продолжил Белун. — Калин перед смертью сумел выбросить из магического кокона очень ценные сведения о ближайших намерениях своего тюремщика. Хотя мысленный поток был очень слабым и неравномерным, мне, к счастью, удалось его перехватить. Суть предсмертного послания Калина такова: Арес торопится в святилище Рогатой Волчицы, чтобы излечить затуманенный разум Патолуса или хотя бы выяснить причину его болезни.

— Но ведь это позволит ему узнать о Владигоре?!

— Почти наверняка, — согласился Белун. — К тому же, как вы помните, птицечеловек Филимон уже не в состоянии подменять князя. Чары, придававшие ему облик Владигора, больше не действуют. — Мимолетная улыбка коснулась губ чародея: — Вы бы видели, как разбуянился Ждан, обнаружив, что его, княжеского сотника, водили за нос! Я думал, он нашего двойника начисто ощипает… Однако Филимон сумел-таки объясниться со своим приятелем, и тот пообещал сохранять тайну. Сегодня под утро они вернутся в Ладор. Надеюсь, что еще хотя бы несколько дней об исчезновении Владигора будет известно лишь самому узкому кругу княжеских приближенных.

— Где сейчас Владигор? — спросила Зарема.

— Вместе с новыми друзьями продвигается вдоль границы Ильмерского княжества — на юго-восток. Это самый короткий путь к Ключ-Камню, но и самый опасный.

— В чем опасность?

— На их пути лежит Пьяная топь. Если забредут в нее, всякое может случиться. Оттуда мало кто выбирался живым и невредимым…

— Ты ничего не путаешь? — удивился Гвидор. — Разве Пьяная топь не на берегах венедской реки Эридань?

— Верно, когда-то была именно там, — кивнул Белун. — А теперь вот сюда перебралась.

Он подошел к объемной карте и указал на небольшую темно-багровую кляксу, напоминающую раздавленного паука.

— Однажды я уже пытался обратить ваше внимание на эту странную особенность Пьяной топи: она способна перемещаться в пространстве, причем делает это почти мгновенно. Много лет ведет себя как обычное болото, а затем вдруг исчезает, чтобы вновь появиться за десятки верст от старого места. Вы не поверили. Дескать, подобного быть не может!..

— Но ведь в такое невозможно поверить! — раздраженно возразил Алатыр. — Кочующее болото? Чушь какая-то!.

— Я слышала о нем, — сказала Зарема. — И даже видела собственными глазами. В годы моей юности, а это было очень давно, Пьяная топь наводила страх на западных ладанейцев. Только называлась она иначе: Багровая Нежить. По рассказам двух-трех человек, сумевших из нее вырваться, в самой сердцевине ее расположен Мертвый город, населенный жуткими призраками. Этот город словно притягивал к себе разную нечисть — ведьмаков, упырей, волкодлаков, кикимор и прочих чудищ. Наверно, им там привольно и сытно жилось… К счастью, однажды утром Багровая Нежить бесследно пропала. Но в Ладанее многие до сих пор поминают ее с ужасом.

Чародеи были поражены словами Заремы. Алатыр, не найдя новых возражений, брезгливо посмотрел на пятно Пьяной топи и, махнув рукой, опустился в свое кресло.

До сей поры молчавший Добран неожиданно произнес:

— И что дальше? Мы ведь не за тем собрались, чтобы любоваться на эту мерзость. Кстати, Белун, о гибели Калина и намерениях Ареса ты, очевидно, узнал уже после того, как надумал созвать синклит. Не так ли? Выходит, были другие причины для нашей сегодняшней встречи.

— А ведь и правда! — встрепенулся Радигаст. — Ты припас еще какие-то новости? Не ради же этого поганого болота мы оставили все свои дела и примчались по твоему зову.

— И да и нет, — ответил Белун. — Мертвый город, укрывшийся в сердце Пьяной топи, представляет опасность не только для княжеского отряда. Я подозреваю, что он грозит неисчислимыми бедами всему Поднебесному миру.

— Это каким же образом? — недоверчиво спросил Радигаст.

— Взгляните еще раз на карту. Видите лиловый знак в центре пятна?

— Ну, видим, — кивнул Радигаст. — Похож на жирную каплю. Чем эта мелочь может навредить Поднебесью?

— Теперь посмотрите на то место, где находится святилище Рогатой Волчицы. Здесь этот знак малоприметен, однако же он имеется. Есть и третий — под северной стеной Ладорской крепости. А сейчас я немного поверну Всевидящее Око… Следите внимательней.

Белун простер руки к Хрустальному Шару — и тот запульсировал желто-золотистым сиянием. Затем от него отделилась легкая полупрозрачная дымка и слетела к изображению Братских Княжеств, словно предутренним туманом укрывая землю. Очертания гор, лесов и рек по-прежнему были различимы под нею, но появилось и нечто новое, едва приметное: три прямые линии, соединяющие те самые лиловые знаки, на которые чародей указал собратьям.

Они образовали треугольник, который заметно выделялся на фоне магической карты Поднебесного мира.

— Как это понимать? — с недоумением спросил Добран.

— Пока не знаю, — вздохнул чародей. — Именно поэтому я пригласил вас в Белый Замок. Может быть, кто-то из вас уже сталкивался с подобным — слышал в давние времена от своих наставников или читал в древних летописаниях? Я просмотрел десятки манускриптов, однако не нашел никаких упоминаний о загадочном Треугольнике.

Чародеи, окружив карту, пристально разглядывали невесть откуда возникший Треугольник, но никто не мог найти разумного объяснения.

Наконец Зарема спросила:

— Почему ты считаешь, что сия штука грозит Поднебесью бедой?

— Потому, во-первых, что две вершины ее находятся в злодейских местах: в Мертвом городе и в подземном святилище жрецов Волчьего Братства…

— Но ведь третья вершина — в Ладоре. Разве и там объявилось нечто злодейское?

— Не в самом Ладоре, а в старых шахтах под крепостью, — уточнил Белун. — Впрочем, все зависит от того, что мы будем считать проявлением Злой Силы и в чем увидим угрозу для Поднебесного мира. Я тоже не сразу связал возникновение Треугольника с теми изменениями в Братских Княжествах, которые вызваны действиями Злыдня и его слуг. Казалось бы, стольный град Синегорья надежно защищен, в нем нет места для Злой Силы. Откуда взялась эта странная лиловая метка на нашей магической карте? Потом сообразил: Черный колдун Арес именно здесь, в Ладоре, воссоздал гремучую смесь, здесь же она была пущена им в ход для убийства и разрушения. Тем самым он прорвал тонкую материю, из которой сотканы наше Время и Пространство.

— Постой, — возразил ему Радигаст, — ведь известно, что такую же гремучую смесь в былые года использовали подземельщики. Они называли ее «ведьмин песок» и успешно применяли для разрушения горных пород. До тех пор, правда, пока не утратили секрет изготовления этого «песочка». Но Злыдень не имел никакого отношения к их гремучей смеси!

— Ты уверен? А я, напротив, убежден в том, что «ведьмин песок» попал в распоряжение подземельщиков по коварному замыслу Злыдня. И произошло это еще во времена его первой попытки поработить Поднебесье, когда погибло Иллирийское царство. В «Серебряной книге Перуна» мне удалось отыскать свидетельства того, что Арес несколько лет обучался Черной магии в тайных чертогах иллирийских колдунов — давних и верных пособников Злыдня. Скорее всего, именно от них он узнал секрет гремучей смеси.

— Допустим, так и было, — не унимался Радигаст. — Но какое отношение все это имеет к сегодняшним бедам?

— К несчастью, самое непосредственное, — вздохнул Белун. — Мы слишком поздно вступили в борьбу с Триглавом, поэтому лишь сейчас обнаруживаем зловещие следы его давних бесчинств… Давным-давно подбросил он трудолюбивым подземельщикам «ведьмин песок», чему те наивно обрадовались. Еще бы, ведь гремучая смесь значительно облегчила их тяжелый труд! Но сей «подарок» был из Чуждого мира и не соответствовал степени их развития. Вот и случилось то, что требовалось Злыдню: однажды подземельщики применили «ведьмин песок» для уничтожения себе подобных. Произошло это, как я теперь понимаю, в недрах Ладорского холма. Так возникла прореха, через которую Чуждая реальность стала просачиваться в Поднебесье. Легендарный богатырь Ладор, память о котором сохранилась только в древних былинах, очевидно, сумел ценой своей жизни воспрепятствовать губительному вторжению Чуждой реальности. На долгие годы опасность была отброшена, но, увы, не навсегда. Черный колдун Арес по наущению Злыдня-Триглава вновь прорвал материю Жизни и сотворил лазейку для Чуждого мира, уже третью на нашей земле.

— Первые две — в святилище Волчьего Братства и в Мертвом городе? — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнесла Зарема, изучая магическую карту. — Одного не могу понять: почему эти зловещие следы появились на карте лишь недавно, ежели Арес применил гремучую смесь два года назад, а подземное святилище и Мертвый город существовали еще раньше?

— Ответ весьма прост. До недавнего времени этими лазейками не пользовались жители Поднебесного мира, ибо никто не подозревал об их существовании и некоторых удивительных свойствах. Поэтому даже Всевидящее Око не замечало этих лиловых пятен. Но как только один из смертных — совершенно случайно! — воспользовался иномерным колодцем, Всевидящее Око сразу высмотрело опасные лазейки и нанесло их на карту.

— Иномерный колодец? — переспросил Алатыр. — Это что еще такое?

— Дело в том, что любой человек, попав в поле действия Чуждой реальности, теряет связь с земными мерками Времени и Пространства. Он словно проваливается в незримый колодец и оказывается в другой такой же дыре-лазейке, но — за сотни верст от места, в котором находился мгновение назад, например возле подземного озера в святилище Рогатой Волчицы.

Белун говорил с несвойственным ему возбуждением. Чувствовалось, что он не одну ночь размышлял над магической картой, сопоставлял увиденное и прочитанное и теперь очень надеется, что собратья-чародеи согласятся с его выводами.

— Место, в котором появляется из «колодца» человек, зависит от того, в какую сторону он до этого посмотрел. Если на запад — перенесется к подземному озеру, если на юг — в Мертвый город. Вероятно, перемещение происходит по наикратчайшему пути, — Белун указал на карту. — Не случайно же Всевидящее Око весьма четко очертило прямые линии, составляющие Треугольник.

— «Пространственная материя», «иномерный колодец», «мгновенное перемещение»… Не слишком ли ты умничаешь, собрат?! — вновь рассердился Радигаст. — Твои речи лишь туману добавляют в этот дурацкий Треугольник. Почему мы, такие же мастера Белой магии и потомственные чародеи, едва понимаем твои странные словеса?!

— Значит, не такие же… — буркнула себе под нос Зарема. Ее никто не расслышал.

— Вот именно! — поддержал Радигаста вспыльчивый Алатыр. — Откуда ты вообще об этом «колодце» прослышал? Кто в нем побывать умудрился?

— Успокойтесь, друзья, — поспешил ответить Белун. — Я созвал наш синклит, чтобы силами общего разума постараться решить возникшие перед нами загадки. Один я никогда не смогу разобраться в них, поскольку даже в «Серебряной книге Перуна» нет объяснений тайны Треугольника. О возможности же мгновенных перемещений на дальние расстояния хотя и упоминается в ней, но очень невнятно. Если бы не рассказ подземельщика Чучи, вряд ли я догадался бы, о чем в ней написано…

— Так это Чуча побывал в иномерном колодце? — улыбнулась Зарема.

— Он самый, — подтвердил Белун. — Кстати, он и назвал это место «колодцем», потому что в первый момент решил, что куда-то проваливается. Даже охнуть не успел, как шлепнулся на берег Черного озера. Услышав чьи-то голоса, тут же отбежал в сторонку, спрятался, но подземное святилище Рогатой Волчицы признал сразу, поскольку бывал там в юности — искал сокровища своих предков. Рассказал мне, какого страху натерпелся, покуда вновь не попал в поле действия «колодца» и в Ладор не возвернулся. Жрецы в тот день очередную жертву человеческую приносили своему подводному чудовищу — выпрашивали оздоровления для Патолуса.

— А как он вообще оказался в заброшенных шахтах Ладорского холма? Разве Владигор не запретил туда спускаться?

— Да разве удержишь Чучу запретами?! — вопросом на вопрос ответил Белун. — Наверняка опять древние клады искал. Сам не пойму, что им движет: то ли стремление разбогатеть в одночасье, то ли страсть к приключениям? Князь намеренно оставил его во дворце, чтобы своими выходками не помешал выслеживать борейских разбойников. Так на тебе — все равно умудрился в историю влипнуть!

Разговор о похождениях неугомонного Чучи несколько утихомирил Радигаста и Алатыра. В конце концов они согласились на некоторое время отложить свои заботы и помочь Белуну. Что касается Добрана, Гвидора и Заремы, то они всегда были готовы откликнуться на его зов.

Короткая летняя ночь близилась к рассвету, когда чародеи завершили составление примерного плана своих дальнейших действий. Уже прощаясь, Гвидор вдруг напомнил всем о Черном колдуне:

— Не сегодня завтра Арес объявится у жрецов Волчьего Братства. А если он излечит Патолуса и догадается о тайном походе Владигора в южные земли?

— Не успеет, — твердо заверил Белун собратьев. — На сей случай я особые меры предпринял. Сами знаете, у меня свой счет к мерзавцу. Пришло время сполна расквитаться…

Никто не стал возражать или допытываться подробностей о намерениях Белуна. Все хорошо помнили, как Черный колдун замучил до смерти его любимую ученицу — молодую ведунью Лерию, и понимали, что Белун уж коли пообещал, то не упустит возможности покарать Ареса.

Княжна Любава смотрела на Ждана с негодованием, почти равным ненависти. Этот безумец, этот безродный тать, втершийся в доверие к ее брату, смеет утверждать, что Владигор — исчез! Более того, исчез еще на пути в Поскреб, а он, княжеский сотник, командир охранного отряда, этого даже не заметил! Мыслимое ли дело?

Ждан не пытался оправдываться. Рассказав Любаве все, что узнал от Фильки, теперь он стоял молча, но, будучи убежденным в своей невиновности, не опускал головы и не отводил взгляда. Воистину: будь дозволено очам Любавы метать молнии, вместо княжеского сотника сейчас на полу гридницы дымилась бы лишь кучка углей!..

Он, в общем-то, понимал душевное смятение княжны и без обиды выслушивал ее жестокие упреки. Два дня назад сам готов был наброситься на Лжевладигора, вдруг скинувшего с себя княжеское обличье и оказавшегося Филькой. И тоже не сразу поверил его невнятным объяснениям. В голове никак не укладывалось — почему Владигор один отправился в долгое и опасное путешествие, не сказав ни словечка своему ближайшему соратнику и другу? Подумалось об измене, о кознях Триглава — обо всем том, что сейчас на уме у Любавы.

В те смутные мгновения на помощь пришел Белун, точнее — магическая сила чародея, проникшая в охваченный гневом разум сотника. Ждан отчетливо услышал внутри себя спокойный и твердый голос: «Уйми неправедную злость. Не дозволяй обиде торжествовать над рассудком!», а затем пред его глазами возникло туманное видение: князь Владигор, скачущий на вороном коне по безлесному склону холма, пристально оглядывающий зыбкие незнакомые дали…

После столь очевидных доказательств искренности Филькиных разъяснений Ждан был вынужден скрепя сердце признать, что излишне погорячился, обвиняя птицечеловека в дурном умысле. Хотя он по-прежнему не до конца понимал намерений чародея, в преданности Белуна князю Владигору и всему Синегорскому княжеству никто и никогда не посмел бы усомниться. Если Владигор и его маг-покровитель решили поступить именно таким образом, значит, на то были очень серьезные причины. Придет срок — все обязательно прояснится.

Это и старался Ждан втолковать разгневанной Любаве. Но где там! Она ничего не хотела слушать. Упоминание о видении, посланном чародеем, ее ничуть не вразумило. Похоже, все эти видения она считала пустой выдумкой.

Наконец Ждан не выдержал и в отчаянии воззвал к Фильке, до сего момента безучастно стоявшему возле окна гридницы:

— Ну хоть ты-то подтверди, что говорю чистую правду! Почему я один должен расхлебывать не мною заваренную кашу?!

Филимон хмыкнул:

— Разве женщину словами убедишь? Это они кого угодно заболтать-заморочить могут, а нашему брату того же не позволят. Верно, Любавушка? — По-птичьи наклонив голову, он взглянул на княжну. — Одно средство осталось: коли словам нет веры, может, собственным глазам поверишь?

Он быстро взмахнул руками, звонко защелкал языком и… превратился в князя Владигора.

Любава отпрянула, громко вскрикнув. На ее испуганный голос в гридницу ворвался стражник. Обнаженный меч в его руке готов был располовинить любого наглеца, посмевшего обеспокоить повелительницу Синегорья.

Увидев рядом с Любавой князя и его верного сотника, стражник замер в недоумении. Он точно знал, что Владигор сюда не входил. Или в гридницу имеется секретный ход, о котором даже дворцовая стража ничего не ведает?

Но тут княжна, встретив его недоуменный взгляд, взяла себя в руки. Жестом она приказала стражнику удалиться и, когда тот с почтительным поклоном закрыл за собой дверь, в замешательстве уставилась на «двойника» своего брата. Вылитый Владигор!..

Она медленно приблизилась к нему, хотела было рукой коснуться, однако «двойник» предостерегающе покачал головой и даже отступил на шаг.

— Сейчас это уже не плоть княжеская, а только видимость ее, — произнес он голосом Владигора. — К вечеру, пожалуй, и такого показать не смогу.

Внезапно очертания княжеского «двойника» на несколько мгновений затуманились, словно укрытые рассветной дымкой. И вот перед Любавой вновь стоит птицечеловек Филимон, облаченный в княжеские одежды.

— Действие магии, к сожалению, почти иссякло, — со вздохом пояснил он, и голос его больше ничем не напоминал голос Владигора. — Поэтому я вынужден был третьего дня открыться Ждану, а нынче вот и тебе, милая княжна… Не вели казнить, — добавил он с обаятельной улыбкой. — Не тебя обманывали, а Злыдня и тех, кто может помешать Владигору до Богатырского меча добраться.

Любава без сил опустилась на кушетку возле стены, провела ладонью по лбу, отгоняя наваждение. Выходит, Ждан рассказал ей правду и Владигор сейчас — совсем один, без войска, без верных друзей — спешит прямиком в логово ненавистного Климоги!

Будто прочитав ее мысли, Филимон негромко сказал:

— Может быть, княжна, тебе покойнее станет, если узнаешь — рядом с князем ныне хорошие люди, надежные. Подробностей не ведаю, но доподлинно известно, что многие испытания они одолели с честью и твой славный брат не утратил душевной бодрости.

— Да не утешай ты меня, — устало проговорила Любава. — Подсказал бы лучше, как помочь Владигору?

Филька пожал плечами:

— Ждан тебе объяснил, почему князь без дружины ушел. Мне добавить нечего. Сама решай.

Любава, сверкнув глазами, резко выделявшимися на бледном от испытанного потрясения лице, вызывающе мотнула головой:

— Что ж, сама и решу. Чародей Белун у меня, княжны синегорской, ни на что дозволенья не спрашивал, в неведенье держал. Так почему я должна с ним советоваться?!

— Тебе, чай, виднее, — ответил птицечеловек. — Только постарайся Злыдневых соглядатаев не встревожить, а то ведь беда случится. Поход князя в тайне сохранить нужно как можно дольше…

— Это я уже поняла. — Любава, похоже, вновь готова была вспылить, однако сдерживала себя.

«Не буди лихо, пока оно тихо, — подумал Филька. — Княжна с братцем из одного теста слеплена, да горячности в ней поболее». Вслух же, конечно, ничего подобного не высказал, но вдруг заторопился:

— Прости, княжна, уходить мне пора.

Любава не стала его удерживать и даже не поинтересовалась, какие неотложные дела заставляют его покинуть Ладор. Ее по-прежнему снедало беспокойство о судьбе брата, и главным теперь было — унять душевную тревогу, дабы чувства не помешали сердцу принять верное решение.

В каменных чертогах святилища было неспокойно. Жрецы Рогатой Волчицы, тревожившиеся о своем Бессмертном Брате, впавшем в необъяснимое забытье, нынче всполошились пуще прежнего.

Вчера к ним явился Черный колдун, который представил известные ближайшим советникам Патолуса знаки Великого Господина и потребовал оставить его наедине с потерявшим память предводителем Волчьего Братства. Никто не знал, что вершил в покоях Патолуса Черный колдун, однако сегодня верховный жрец впервые за время болезни открыл глаза и самолично приказал подать вино и угощение для знатного гостя.

Все бы хорошо — ведь налицо явные признаки выздоровления, — да кое-что в поведении Патолуса смутило жрецов. Слуги, подававшие яства, были поражены странным видом своего хозяина. По их словам, он, хотя уже мог шевелиться и разговаривать, напоминал скорее тряпичную куклу, нежели живого человека. Жесты его были вялыми и неловкими, а произносимые им слова не соответствовали движению воспаленных губ.

Сначала это не слишком обеспокоило серых братьев — всякое случается после тяжелой хворобы. Но когда спустя некоторое время колдун заявил, что намерен перенести Патолуса к Черному озеру и велел приготовить носилки, они заволновались всерьез. Можно ли верховному жрецу, ослабленному и беспомощному, покидать свою опочивальню? Не навредит ли ему холодный и сырой воздух глубокого подземелья? И что собирается с ним делать колдун на берегу озера?

Арес ничего не объяснял, а лишь требовал. Он был явно не в настроении: ругался на чем свет стоит и брызгал слюной, заподозрив, что жрецы сознательно не спешат исполнять его приказы. Хорг, один из первых советников Бессмертного Брата, попытался растолковать колдуну, что в святилище нет ничего похожего на носилки (тем более — достойные жреца) и надобно время, чтобы оные изготовить. Нести же Патолуса на руках никто из братьев не осмелится, ибо подобное будет приравнено к осквернению любимого супруга Рогатой Волчицы.

В ответ Черный колдун едва не вышиб из Хорга душу. Этим он, конечно, своего не добился и вынужден был вновь удалиться в опочивальню больного — ждать, когда слуги сделают и доставят к нему ложе, пригодное для Бессмертного Брата.

Они двигались на юг, стараясь избегать селений и проторенных дорог. Однако окружающая местность не слишком способствовала им: густые дубравы, укрывавшие маленький отряд Владигора от чужих глаз, остались позади, и теперь перед князем простиралось болотистое редколесье, изредка рассекаемое высокими, крутобокими сопками.

Владигора беспокоило постоянное чувство близкой опасности. Он торопил своих спутников, хотя они и без лишних напоминаний стремились поскорее миновать Ильмерские земли.

Кони выбивались из сил, с трудом одолевая топкие низины, поэтому телегу Вешняка вскоре пришлось бросить. Затем та же участь постигла скоморошную повозку. Из поклажи оставили только самое необходимое. Исключением были два дорожных сундучка Путила, доверху наполненные драгоценными камнями. Торговец сумел всех убедить в том, что самоцветы пригодятся на тот случай, если в дороге возникнет нужда расплатиться с местными правителями или их слугами.

Приторочив сундуки к седлу, он заявил, что будет идти пешком, дабы не утруждать дополнительной тяжестью своего коня. Князь покачал головой, но возражать не стал.

Ольга сносила дорожные злоключения наравне с мужиками, ничем не выдавая усталости. Владигор был искренне удивлен ее отнюдь не девичьей силой и терпением. К тому же она в любой ситуации умудрялась оставаться жизнерадостной и красивой, подбадривала своих бывалых спутников колкими шутками или веселой песенкой.

Смущение, которое (как показалось князю) испытала скоморошка, узнав о его высокородном происхождении, очень быстро исчезло, и она вновь повела себя с ним как прежде — непринужденно, чуть задиристо и своенравно.

Ее острые словечки вовсе не обижали Владигора. Напротив, ему нравилось слышать ее звонкий голос, видеть смеющееся лицо, встречать ясный, открытый взгляд. В такие минуты его сердце почему-то начинало биться учащеннее, а губы невольно растягивались в широкой улыбке. Даже тревожное ощущение надвигающейся беды отступало на некоторое время, оставляя простор для мыслей совсем иного рода…

Подобные перемены в настроении Владигора не ускользнули от цепкого взгляда Демида. Первым желанием его было — отозвать синегорца в сторону и объясниться с ним по-мужски.

Может, Демид так и поступил бы, не заметь вдруг настороженности Яреца. Старый гусляр делал вид, что между внучкой и Владигором ничего особенного не происходит, — дескать, в последнее время многие залетные косачи ходили возле нее кругами, распушив хвост и опустив крыло, да ничего не выходили. Однако его безразличный вид не обманул опытного воина. Демид понял, что старик все приметил, ничего не упустил. Не чужеземный князь его беспокоил, а поведение собственной внучки. Эвон как она радостью лучится, песенки распевает, глазками постреливает! Никогда с ней подобного не было.

И себе предостережение уловил Демид в прищуренном взоре гусляра: не горячись, мол, глупостей не натвори.

Что скажешь на это? Прав Ярец — не хватало еще устроить глухариный ток на болоте, поклевать друг дружку из-за очей золотистых!.. Коль скоро свела их судьба на трудной дороге, так пусть судьба и рассудит, а торопить ее ни к чему.

Ничего этого не знал и не замечал Владигор.

Он лишь чувствовал удивительный прилив сил каждый раз, когда гнедая Ольги скакала рядом с его крапчатым, и безотчетно приосанивался, украдкой поглядывая на стройную и гибкую девичью фигурку. Особое внимание Ольги к себе если и приметил, то не придал этому значения. В Ладоре вокруг него девицы куда пуще увивались, — как-никак правитель, князь. Венедские же нравы ему вовсе были неведомы, а из девиц здешних он ни одной, кроме Ольги, толком не видел. Как тут разберешь, именно ему она улыбается столь часто, или просто характер задорный, или так принято у венедских красавиц — пришлого человека среди прочих выделять, не позволяя кручиниться и падать духом?

Однако яркая искорка, залетевшая в его сердце в миг первой их встречи, не угасла и с каждым днем все более разгоралась, хотя сам Владигор, похоже, об этом и не подозревал.

Владигор проснулся мгновенно, едва первое дуновение предрассветного ветерка коснулось его щеки. Голова Ольги покоилась на его плече. Ее дыхание было ровным, едва различимым, и, прислушиваясь к нему, Владигор ощущал незнакомую прежде теплоту, тихую радость.

Трепеща крыльями, в утреннем небе пролетела стайка лесных голубей. Владигор улыбнулся им, как добрым вестникам нового дня. Но миг спустя его пронзила тревожная мысль: кто поднял птиц на крыло — человек или зверь, друг или враг?!

Потихоньку, чтобы не разбудить Ольгу, он откинул полу плаща, высвободил плечо и осторожно привстал. Вокруг никого не было. Лишь за низкорослым кустарником у подножия холма паслись их стреноженные кони, — может, они и спугнули голубей? Скорей всего так и есть, однако не мешало бы осмотреться повнимательней.

Он сделал несколько шагов вниз по холму и почти сразу приметил свежий след: утренняя роса была сбита с травы, а сама трава явно примята тяжелыми сапогами. Кто-то совсем недавно подходил сюда, стоял некоторое время совсем рядом, переминаясь с ноги на ногу, затем убрался восвояси. Полоска следов вела к лагерю, значит, это был кто-то из своих. Кто-то не захотевший беспокоить спящих любовников, однако и не сразу покинувший их ночную обитель под открытым небом.

Владигор услышал шорох за спиной и обернулся. Ольга, обняв руками колени, глядела на него с мягкой улыбкой. Он подошел к ней, прилег рядом:

— Пока мы спали, кто-то приходил из лагеря. Может, Ярец?

— Нет, за меня дед волноваться не станет. Уверен, что в обиду себя не дам. Это Демид приходил, я видела… Страдает, бедняга, что не его выбрала.

Князь промолчал. Случившееся ночью было для него полной неожиданностью. Он не знал, почему Ольга предпочла его, чужестранца, с которым знакома-то всего ничего, давнему своему воздыхателю, стать супругой которого почла бы за честь любая венедская девица. Хотя между ними по этому поводу не было сказано ни слова, Владигор понимал, что она не собирается женить на себе Синегорского князя. Какая же сила толкнула ее в его объятия? Жажда страсти, сумасбродство, женская прихоть? Нет, ни один из этих ответов не мог быть правильным. Даже после жаркой ночи любви Ольга оставалась для Владигора загадкой, разгадать которую ему так и не удалось.

— Я в жизни не встречал никого, похожего на тебя, — негромко произнес он. — И я никому тебя не отдам.

Ольга склонилась над его головой. Распахнутый ворот платья приоткрыл ее грудь, готовую к ласке. Она взяла его руку, поцеловала ладонь и положила себе на грудь. Темно-вишневый сосок доверчиво и упруго распрямился под его пальцами. Ее золотоокий взгляд, обращенный на возлюбленного, был нежным и мечтательным, но все же она оставалась отстраненной от Владигора, словно в думах своих витала где-то далеко-далёко.

Когда Ольга наконец заговорила, в ее голосе звучала печаль.

— Во время болезни, в бреду, ты иногда называл женское имя — Лерия. Очень красивое имя, и женщина с таким именем должна быть прекрасна…

— Она погибла два года назад.

— Прости…

— За что? Все уже в прошлом. Туман времени стирает черты даже самого чудного лица, притупляет сердечную боль. И это справедливо — иначе бы люди не смогли жить.

— Может быть, справедливо, — согласилась Ольга. — Но я не об этом. Я о том, что в твоей жизни, как и в моей, уже была любовь и обязательно будет еще. Сейчас наши дороги идут рядом, и я счастлива, что богиня-заступница Мокошь подарила мне встречу с тобой. Большего мне и не нужно… Что будет завтра — беда или радость, долгий путь или скорая разлука? Это не слишком важно. Я всегда жила одним днем, одной ночью, не заглядывая далеко вперед.

Она нежно провела по его лицу ладонью, ласково заглянула в глаза, улыбнулась:

— Поэтому, Владий, и ты ни о чем не тревожься, не страдай понапрасну. Мы были вместе в эту ночь, ибо я так захотела. Мы будем вместе следующую ночь, если ты этого захочешь. И не надо больше ничего объяснять, любимый. Хорошо?

Владигор не знал, что ответить. Ему было ясно, что Ольга о чем-то умалчивает. Эта недоговоренность мешала ему найти правильные слова, чтобы возразить ей.

Его замешательство неожиданно прервал резкий свист, раздавшийся со стороны лагеря. Они одновременно вскочили на ноги, поскольку прозвучавший сигнал мог означать лишь одно — надвигается опасность.

Рванув прямиком через кусты, Владигор и Ольга вскоре выбежали к месту ночлега своих спутников и увидели, что те спешно готовятся к бою.

Хмурый Демид, не особо скрывая раздражение, коротко пояснил:

— Зенон всадников приметил, не меньше дюжины. Идут по нашему следу. Вот-вот здесь появятся.

— Ильмерцы?

— Они самые. И не чернь голопузая, а дружинники. Что предлагаешь, князь?

Владигор быстро оглядел свой крошечный отряд и покачал головой:

— Дружинники нам не по зубам. Уходить надо.

— Не успеем…

— Должны успеть. Иначе перебьют, как зайчат. Бросайте все — собираться некогда. По коням!

Но едва вскочили на коней, как из-за редколесья в полуверсте от лагеря показались ильмерские всадники. Их было четверо, очевидно дозорные. Они сразу заметили беглецов и что-то закричали своим товарищам, скрытым за деревьями. Однако на опушку больше никто не выехал.

— За холмами пройдут, — со злостью сказал Демид. — Хотят окружить, чтобы никто не выскользнул.

— Это мы еще поглядим, — в тон ему ответил Владигор и приказал: — Коней не жалеть, вперед!

Теперь вся надежда была на быстрые ноги отдохнувших за ночь скакунов. Да еще на то, что удастся, оторвавшись от погони, затаиться в лесной чаще.

Вчера Демид утверждал, что последний лес на их пути раскинулся сразу за грядой холмов, а уж за ним — иссохшая пограничная речка и владения степняков. Самое время убедиться в справедливости его заверений…

Но сначала подтвердились слова Демида о замысле преследователей: когда беглецы достигли ведущей на юг узкой ложбины, на соседнем холме показались ильмерцы. К счастью, склон был довольно крут, ильмерские кони не могли здесь спуститься; они испуганно ржали и не подчинялись своим наездникам.

Сообразив, что добыча может ускользнуть, основная группа устремилась по гребню холма, чтобы перекрыть беглецам выход из ложбины. Еще трое спешились и натянули луки.

— Скорее, скорее! — подгонял товарищей Демид, с опаской оглядываясь на лучников.

Наметанным глазом он сразу определил, что у двоих луки обычные, особой опасности на таком расстоянии не представляют. А вот у третьего оказался дальнобойный составной лук, стрела из него вполовину дальше летит.

Торговец Путил явно отставал и был самой подходящей мишенью для лучников. Дорожные сундуки с драгоценными камнями, да еще плохо притороченные к седлу, не позволяли его кобыле нестись галопом. Выругавшись, Демид придержал своего коня, чтобы оказаться замыкающим. И в то же мгновение ильмерская стрела воткнулась в землю в двух шагах от него, поскольку теперь именно он стал удобной мишенью.

Следующая стрела должна была вонзиться ему в бок, но Демид — не зря он считался одним из опытнейших сотников князя Изота Венедского! — сумел отклониться, и она пролетела мимо.

Далее искушать судьбу не стоило. Демид подхлестнул коня и живо нагнал друзей. Им осталось совсем немного, чтобы вырваться из ложбины, когда в утреннем воздухе вновь просвистели стрелы. На сей раз преследователи били по беглецам не слезая с коней, поскольку видели, что не успевают перерезать им путь к спасению.

Конечно, такая стрельба не могла быть меткой, однако ильмерцы стрел не жалели — и удача им улыбнулась. Острая боль обожгла правое плечо Демида, в глазах у него почернело. С огромным трудом он сумел удержаться в седле. Верный конь, почуяв неладное, громко заржал, словно призывая на помощь друзей хозяина.

В мгновение ока рядом оказался Зенон. Приноровив бег своего скакуна к аллюру коня Демида, он поддержал теряющего сознание сотника, и дальше они понеслись плечом к плечу.

Только на Яреца слова князя произвели впечатление, остальные же посчитали их не более чем ярким образом, пришедшим на ум Владигору.

— Мертвый город? — с тревогой переспросил гусляр. — Ты уверен?

— Почти, — кивнул Владигор. — Меня предупреждали, что он может встретиться по дороге на юг. Так и случилось…

Он зябко передернул плечами, стряхивая с себя краткое оцепенение, и поудобнее перехватил меч.

— Иного пути все равно нет. А против нежити — по своему опыту знаю — огонь и железо весьма действенны. Просто будьте осторожнее, не подпускайте мертвяков близко и старайтесь держаться все вместе.

На ажурный мост, соединяющий две самые высокие башни Мертвого города, он ступил первым. Для проверки прочности даже попрыгал — мост не шелохнулся. Однако, лишь дойдя до середины, Владигор разрешил другим следовать за собой. Панорама разоренного «улья», раскинувшаяся под ногами, отсюда выглядела еще более грандиозной и фантастической.

— Там что-то движется! — крикнула Ольга, указывая вниз. — По-моему, это…

Договорить она не успела. Десятки, сотни летучих мышей с оглушительным писком ринулись на людей.

В то же мгновение засверкали клинки — и железный мост окрасился ядовито-зеленой кровью злобных нетопырей. Теперь ни у кого не осталось сомнений в том, что судьба забросила их в царство нежити: зеленая кровь могла быть только у мертвяков.

Волна за волной, стая за стаей налетали нетопыри, пытаясь выцарапать глаза, разодрать лицо и руки, сбросить в пропасть. Но люди защищались умело и ловко, неуклонно продвигаясь к башне. Владигор, оказавшись на противоположной стороне пропасти, с облегчением обнаружил знакомый магический знак — звезду, заключенную в круг — и без промедления шагнул в него. Стена башни со скрипом раздвинулась.

Князь еще быстрее заработал мечом, чтобы не позволить нечисти проникнуть внутрь башни. Его товарищи, продолжая отбиваться от летучих кровопийц, поспешили в укрытие. Как только последний из них оказался под куполом, проход в стене закрылся. Около десятка тварей сумели-таки влететь вслед за ними, но, лишенные поддержки стаи, испуганно заметались в поисках выхода. Ольга без труда и даже с какой-то грациозной небрежностью сразила их несколькими молниеносными бросками метательных ножей.

Путники перевели дух и осмотрели раны, полученные в этой скоротечной схватке. Впрочем, каких-либо серьезных ранений быть не могло, одни царапины, да и те не у всех. Больше всего досталось Вешняку, не слишком привычному к оружию: нетопыри искровянили ему щеку и оторвали мочку уха. Князь и скоморошка не получили ни единой царапины. К удивлению огорченного Вешняка, ничуть не пострадал и торговец Путил.

— Где это ты навострился мечом махать? — обмывая раны водой из глиняной фляжки, спросил Вешняк.

— Не в железе моя защита, а в камушках самоцветных, — усмехнулся торговец и показал на цепочку с медной бляхой, висящую у него на шее. В бляху были вкраплены небольшие драгоценные камни.

— А побрякушка твоя при чем? — еще больше удивился Вешняк.

— Не побрякушка вовсе, — терпеливо объяснил Путил. — Оберёг, на многие случаи пригодный. В нем семь самоцветов, каждый из которых свою силу имеет. Вот этот, например, пурпурно-красный с лиловым оттенком, называется альмандин. Как раз он летучих бестий отпугивал, колол им глаза своим блеском. Он же, кстати, помогает кровотечение останавливать.

Путил снял с пояса кожаный мешочек, высыпал из него на ладонь самоцветы, отыскал нужный и протянул Вешняку:

— На, приложи к уху, сам убедишься, сколь быстро подействует.

Тот принял камень, однако воспользоваться им не спешил. Его другое заинтересовало:

— Ишь как сияет… Дорогой небось?

— В свою цену, — уклончиво ответил торговец.

Об удивительных свойствах самоцветов и прочих драгоценных камней он мог рассказывать долго и занимательно, но всегда уходил от разговора об их стоимости.

Тем временем Владигор осматривал помещение, в котором они оказались. Вопреки ожиданиям, оно отличалось от зала северной башни, и прежде всего тем, что имело три железные двери. На каждой из них были изображены таинственные знаки, ни о чем не говорящие синегорцу. Пожалуй, только один — золотая змейка, обвивающая кубок — показался ему смутно знакомым. Похожую картинку он видел в иноземном фолианте из библиотеки Белого Замка. Но ни тогда, ни теперь Владигор не имел понятия о ее значении.

Стены зала украшал замысловатый орнамент, а пол был выкрашен в ярко-желтый цвет. Впрочем, в самом центре его, как и в северной башне, находилась мраморная плита со звездой, практический смысл которой был уже вполне ясен.

— Куда двинемся, Владий? — спросила, подходя к нему, Ольга.

За весь этот день они не обменялись и полудюжиной фраз. Ольга вела себя так, словно ничего особенного минувшей ночью не произошло. Словно не ее губы шептали ему жаркие, сумасшедшие слова. Словно не ее руки сплетались с его руками и не ее сердце билось в одном ритме с его сердцем…

Может быть, подумал Владигор, сейчас так и нужно? И она просто не хочет отвлекать его от более важных забот? Вероятно, она права. Но почему-то подобные — вполне разумные — мысли не принесли ему облегчения.

— Выбор не слишком большой, — ответил Владигор. — Давайте для начала попробуем дверь, которая открывается в южную сторону.

— Если она вообще открывается, — рассудительно добавил Вешняк.

— А это мы сейчас проверим, — сказал Зенон, наваливаясь на железную дверь своим могучим плечом.

И тут же растянулся во весь рост на каменных плитах. Никакой двери не было! Зенон встал на ноги, потирая ушибленный бок и с недоумением оглядываясь. Несмотря на комичность ситуации, никто даже не улыбнулся. Только Владигор тихонько откашлялся, чтобы не рассмеяться.

Ему уже доводилось встречать такие «обманные препятствия» — два года назад, когда Чуча вел его отряд через подземный лабиринт в княжеский дворец. Помнится, коротышка рассказывал, что его предки даже обманные крепости эдаким образом воздвигали, чтобы врагов дурачить. Неужели все-таки и здесь подземельщики поработали?

— Опять колдовство, — услышал он испуганно-злое бормотание Вешняка. — Со всех сторон обложили, ублюдочное отродье!..

Хотя Зенон уже стоял по ту сторону «двери», никто не решался последовать за ним.

Владигор шагнул вперед и спокойно встал на пороге.

— Нет, к проделкам нечисти это не имеет отношения, — пояснил он своим спутникам. — В стародавние времена и у нас в Синегорье такими шутками подземные мастера баловались.

— А ведь верно, — сказал вдруг Путил, присматриваясь к невысокому порогу. — Здесь какие-то кристаллы вмурованы. Похоже, в них все дело. Очень занятные бывают кристаллы — так хитро свет преломляют, что…

— Ладно, приятель, в другой раз доскажешь, — прервал его Ярец. — Ни к чему сейчас лясы точить. Нет колдовства — и слава богам. Пошли, что ли?

За порогом находилась винтовая лестница, по которой они начали осторожно спускаться вниз. Тут столкнулись еще с одной загадкой: ни факелов, ни светильников на стенах они не приметили, тем не менее лестница была озарена странным бледно-голубым сиянием. Казалось, оно исходит из мрамора…

Лестница вывела их в новый зал. Очень просторный, восьмиугольный, он был почти пуст, если не считать возвышающейся в центре и отливающей всеми цветами радуги колонны из горного хрусталя. Одна из восьми стен представляла собою тяжелые двустворчатые двери, отделанные сверкающими золотыми пластинками. Остальные семь были украшены, как и в верхнем зале, затейливыми узорами. Только на сей раз неизвестный мастер искусно вплел в орнамент изображение диковинных животных.

Люди с изумлением вглядывались в них, стараясь понять: плод больной души мастера перед ними или столь поразительные звери на самом деле существуют в Поднебесном мире? Лохматый бык с торчащим во лбу единственным рогом, большая птица с головой крокодила, шестилапый дракон, раздирающий тигра с аршинными клыками, одноглазый медведь с рыбьим хвостом и даже получеловек-полулошадь с дубинкой в руке!..

Внезапно раздался резкий металлический скрип, и тяжелые двери медленно распахнулись. В зал молча скользнули вооруженные люди. Владигор не поверил своим глазам: перед ним и его друзьями стояли… они сами! Лица вошедших были очень бледны и совершенно неподвижны, словно вырезаны из мелового камня; во всем прочем они не отличались от людей.

«Но это не люди, — подумал Владигор. — По крайней мере не живые люди. Такие застывшие лица бывают лишь у мертвецов».

Однако вслух он предпочел этого не говорить.

— Как во сне, — взволновано выдохнула Ольга. — Только никак не могу проснуться…

— Переплут их раздери, — пробормотал Вешняк. — Даже не предполагал, что у меня есть брат-близнец!

— Наверняка это вновь обман зрения, — отозвался Путил. — Какая-нибудь хитрость с горным хрусталем. Не хочешь проверить, Зенон?

— Можно и проверить, — согласился дружинник.

Он шагнул навстречу своему двойнику и легонечко кольнул его мечом. Вернее, попытался кольнуть. Двойник мгновенно отбил меч Зенона и сделал ответный выпад, который оторопевший дружинник с трудом успел парировать.

Эта стычка словно послужила сигналом к общей схватке. Под гулкими сводами пронесся воинственный клич и зазвенела сталь. Князь не понял, откуда именно раздался призыв к бою, кому принадлежал этот странный каркающий голос, но рассуждать было некогда. Мечи Владигора и его двойника скрестились, рассыпав вокруг яркие искры.

Противник не уступал князю ни в силе, ни в ловкости. Складывалось впечатление, что бледноликому известны все тайные боевые приемы Владигора. Он раз за разом отбивал удары, сохраняя при этом каменное выражение лица. Бой мог затянуться, что было бы не в пользу друзей Владигора, изрядно вымотанных последними событиями.

Резко отскочив назад, Владигор быстро окинул взглядом место сражения. Каждый отчаянно бился со своим двойником, и было видно, что бледноликие начинают теснить людей к стене. Лишь Ольга оставалась немного в стороне от общей схватки. Сжимая в обеих руках метательные ножи, по-кошачьи выгнув спину и не сводя глаз с соперницы, она мягко двигалась вокруг хрустальной колонны, выгадывая момент для убийственного броска. Однако и ее «двойняшка» действовала точно таким же образом. В результате они обе кружили в центре зала, не предпринимая активных действий.

Всю эту картину Владигор увидел и оценил в одно мгновение, а в следующий миг вновь был готов к отражению ударов противника. Но тут он понял, что двойник, обладающий великолепной реакцией, почему-то даже не пытался воспользоваться мимолетной возможностью застать его врасплох. Бледноликий словно ждал, когда князь вскинет меч и возобновит поединок.

Туманная догадка зародилась в голове Владигора. Чтобы проверить ее, он пошел на рискованный шаг: опустил меч и поднял вверх левую руку. Так поступают во время учебного боя, когда желают прервать его. И хотя их поединок был отнюдь не учебным, двойник Владигора застыл на месте. Глаза на неподвижном лице смотрели вперед, но создавалось ощущение, что сейчас они слепы. Князь медленно вложил меч в ножны. Двойник не шевельнулся.

— Слушайте меня! — крикнул Владигор, перекрывая звон железа. — Все быстро отступите назад и опустите оружие. После этого не делайте никаких резких движений.

Его друзья хотя и не сразу, но все же один за другим выполнили странный приказ. И произошло то, на что рассчитывал Владигор: бой прекратился.

— Не может быть! — воскликнул Ярец, едва сдерживая руку, готовую продолжать схватку.

— Может, как видишь, — ответил ему Путил. — Похоже, они подчиняются какому-то колдовству и нападают лишь на тех, кто поднял на них оружие. Но дадут ли они нам спокойно уйти?

Владигор, улыбнувшись, сказал:

— Как говорит в таких случаях Зенон, это можно проверить.

Он осторожно шагнул вперед. Бледноликий ответил тем же. Владигор сделал еще шаг — двойник тоже. Они оказались лицом к лицу, и князь чуть сдвинулся в сторону. Двойник в точности повторил его движение.

— Не пускает, сучья морда! — выругался сквозь зубы Вешняк.

— Полегче, приятель, — усмехнулся Владигор. — Разве ты не приметил, что внешность у него такая же, как у меня?..

Оставалась только одна возможность: не обходить препятствие, а идти напролом. Владигор зажмурил глаза и, по-бычьи пригнув голову, сделал несколько быстрых шагов.

Он ничего не почувствовал. Но, открыв глаза и осмотревшись, обнаружил, что стоит посреди зала, а двойник — исчез.

— Он растаял, как туман под порывом ветра! — воскликнул Путил в ответ на вопрошающий взгляд Владигора. — Сейчас сам увидишь.

Следуя примеру князя, торговец смело шагнул сквозь своего двойника. Владигор увидел, как на краткий миг их тела слились, вновь разделились, а затем бледноликий обратился в легкое облачко, тут же бесследно растаявшее.

Другие не стали медлить. Только Вешняк, прежде чем присоединиться к товарищам, по какой-то дурацкой прихоти плюнул в лицо своему обманному сопернику. Со стороны не было видно, ответил ли ему двойник тем же, но лицо Вешняка, освободившегося от опеки, особой радости не выражало.

— Надо спешить, — сказал Владигор. — Мы потеряли много времени…

— Ты еще думаешь, что нам удастся провести здесь коней? — спросил Ярец.

— Нет, конечно. Но Демид не усидит на месте — наверняка отправится нас разыскивать еще до наступления ночи. В одиночку он дальше моста не пройдет.

Владигор не рассказал своим спутникам о признании Вешняка. Известие о предательстве не прибавило бы им ни сил, ни надежды на спасение из лабиринтов Мертвого города. То и другое давно уже было на исходе.

Перед тем как провести друзей мимо растерзанного тела Вешняка, князь прикрыл его лицо клочком рубахи. Слишком страшен был последний оскал человека, который только перед смертью осознал до конца глубину собственного падения…

Кривой коридорчик вывел в широкую анфиладу из дюжины пустых комнат. В одной из них встретилась новая нежить — упыри. К счастью, всего трое. Венедские мечи в несколько мгновений искромсали кровососов, забрызгав серые стены поганой фиолетовой слизью.

Пошатываясь от усталости и резкого запаха гниющего мяса, люди прошли анфиладу до конца и, обнаружив в последней комнате очередную винтовую лестницу, спустились по ней в просторный зал. Тяжкий вздох вырвался из груди князя. Они вернулись в тот самый зал с хрустальной колонной, из которого начались их блуждания по заколдованным недрам южной башни!

— Да когда ж это кончится?! — простонала Ольга. Теперь даже она утратила свою всегдашнюю бодрость. Золотистые глаза потускнели, уголки губ опустились, над бровями обозначилась морщинка.

Сердце Владигора заныло от любви и жалости к молодой женщине, которая, ни на что не жалуясь, сносила все наравне с мужиками. Он — князь и воин — обязан был оградить ее от нападок нежити, а вместо этого втянул в многотрудное путешествие, подверг смертельным опасностям. Хуже всего было то, что он не знал, как. поступить дальше.

Некоторое время, став полукругом в центре зала, они настороженно ожидали появления двойников. Однако на сей раз ничего не произошло. Двери оставались закрытыми, под высокими сводами зала царила гулкая тишина, нарушаемая только взволнованным дыханием пяти измученных человек.

Наконец Владигор вложил меч в ножны и сказал:

— Сейчас мы не можем искать выход, слишком устали. Поэтому — всем отдыхать. На свежие головы будем решать, как выбираться отсюда.

Никто не произнес ни слова. Да и что было говорить, если каждый из них понимал: Мертвый город не желает выпускать свою добычу. Еще сохранялась смутная надежда на то, что удастся вернуться в северную башню, а через нее — в караульный дворик, где дожидаются раненый Демид и отдохнувшие кони. Но сейчас люди были не в том состоянии, чтобы справиться с кровожадными стаями нетопырей и без потерь пройти по ажурному мосту.

Улеглись там, где стояли, прямо на каменные плиты, которые сейчас казались им мягче пуховых перин. Только Владигор по-прежнему был на ногах. При всем желании не смог бы он сомкнуть глаз, поэтому твердо заявил, что будет караулить первым.

На душе у него было муторно. Чародейский аметист продолжал гореть кровавым светом опасности, а серебряный Браслет на левой руке, никак не проявивший себя во время их блужданий в Мертвом городе, и вовсе казался теперь пустой безделушкой. Вероятно, колдовские заклятия здесь столь могущественны, что Браслет Власти бессилен противостоять им.

А только ли в заклятиях дело? Уж больно не похож Мертвый город на создание рук человеческих. Будто возводили его какие-то иные существа, может и разумные, но — не люди. Лишь позднее, с течением лет, проникли в него предметы и приметы Поднебесного мира, точнее, были втянуты в Мертвый город, захвачены им, как речной водоворот затягивает в свою пучину то, что никогда ему не принадлежало.

Эти мысли, разумеется, не приносили утешения Владигору. Ведь если его догадка верна и Мертвый город подобен водовороту в Реке Времени, то спастись почти невозможно.

Он знал один очень опасный водоворот — в том месте, где Быстрица впадает в Чурань-реку. Каждый год там гибли люди, и далеко не все тела возвращала река неутешным родичам для предания земле. Старики утверждали, что иной раз ненайденного утопленника кто-нибудь встречал через год-другой на болотах Заморочного леса, или в Гнилой заводи Щуцкого озера, или еще в каких нечистых краях. В это не очень-то верилось. Куда более подходили на правду рассказы рыбаков о том, что даже из этого гиблого водоворота некоторым счастливчикам удавалось выплыть.

По их словам, главное, когда тебя затягивает в пучину, — не тратить напрасно силы, стараясь одолеть стремительный речной поток. Наоборот, нужно набрать побольше воздуха и самому нырнуть в сердцевину водоворота, позволить ему утащить тебя на глубину. И вот там, на грани между жизнью и смертью, — бороться за жизнь расчетливо и хладнокровно.

Если не потеряешь самообладания, если руки и ноги крепкие, а грудь широкая, то сможешь одолеть пучину, разжать ее холодные объятия и вырваться к дневному свету…

Так ли это, Владигор доподлинно судить не мог. Просто не было случая, слава богам, на деле проверить рыбачьи советы.

Однако теперь получалось, что сегодня он и его спутники действовали схожим образом: не пытались обойти Мертвый город болотами, а сами полезли в колдовскую ловушку; и в сердцевину нырнули, чтобы на глубине вырваться… Да ничего не вышло. То ли силенок не хватало, то ли воздуха, то ли здешний «водоворот» не чета речному.

Может быть, основной ошибкой Владигора стало решение идти напрямик, через подозрительный лес? Не зря ведь чародеи предупреждали его: «Избегай прямой дороги!».

Неожиданно мысли Владигора прервали свой бег, будто споткнулись на чем-то. На чем же? Он лихорадочно рылся в памяти, извлекая и ощупывая каждое слово тех наставлений, что были даны ему чародеями после страшного поединка на Обманной горе.

Да, конечно, среди прочего было сказано: «Осторожнее в Мертвом городе» или что-то похожее… Они заранее знали, что этой западни ему не избежать? Но почему тогда толковали всего-навсего о необходимости соблюдать осторожность, а не о том, что сей «город» смертельно опасен для человека? Значит, из него должен быть выход!

Взгляд Владигора, скользнув по спящим друзьям, устремился к высоким дверям (нет, за ними дороги не было), задержался на колонне из горного хрусталя (здесь тоже вряд ли кроется путь к спасению), затем — на винтовой лестнице (она в лучшем случае приведет их на прежнее место), наконец — обратился к настенным рисункам.

В прошлый раз внезапно нагрянувшие бледноликие двойники не дали рассмотреть их как следует. Сейчас никто не мешал это сделать. Предчувствуя, что разгадка находится где-то рядом, Владигор стал внимательно, вершок за вершком, изучать покрытые замысловатыми узорами стены.

Диковинные звери уже не казались ему бредовым вымыслом неизвестного рисовальщика. Красный медведь-великан, собирающий самоцветы, вполне мог соперничать с любым из этих невиданных чудищ. Если он существовал в реальности, почему бы им тоже не обитать в Мертвом городе или в его окрестностях? Бык-единорог и рыбохвостый медведь, человекоподобная лошадь и птица с крокодильей головой, шестилапый дракон и… Стоп!

Как же он раньше не обратил внимания на столь явную подсказку?! Изображение дракона было единственным, содержащим в себе чужеродную деталь: драгоценный камень, поблескивающий желтыми гранями, вставленный вместо драконьего глаза. Но ведь именно эти два слова — «Драконий глаз» — отпечатались в его памяти вместе с предупреждением чародеев о Мертвом городе! Так не здесь ли спрятан ключ к свободе?

Владигор поспешно растолкал Путила. Тот вскочил, хватаясь за меч и таращась по сторонам. Поднятый им шум разбудил остальных. Легкая тревога сменилась недоумением, когда они услышали возбужденные слова князя, обращенные к Путилу:

— Взгляни-ка на этот самоцвет. Что скажешь о нем?

Путил приблизился к стене, осмотрел камень, удовлетворенно поцокал языком:

— Скажу, что хороший мастер над ним трудился. Очень редко можно встретить такую огранку. Она называется «звездчатой» — восьмиугольник служит основанием для восьми треугольников, которые образуют в центре чудодейственную звезду. Поговаривают, что подобная звезда позволяет внушать свои мысли другим людям. Но это вряд ли.

— Ну а сам камень, — с нетерпением спросил Владигор, — он что-нибудь означает?

— Его имя — золотистый топаз, а еще — гелиодор и «Глаз Дракона»…

— Так и есть! — воскликнул князь. — Но говори дальше, я весь внимание.

— Мудрый Аюрведа, знаток всех самоцветов Поднебесного мира, считает, что в нем заключены Огонь, Эфир и Воздух, поэтому золотистый топаз способен управлять морскими течениями и усмирять бури. Кроме того, при определенных условиях он оказывает влияние даже на ход Времени… Очень могущественный камень. И просто не понимаю, как это я его раньше не приметил?

— А вам не кажется, — сказала вдруг Ольга, — что раньше его прикрывало веко Дракона? Посмотрите, оно и сейчас подрагивает, как живое.

Владигор подошел вплотную к стене, дабы проверить Ольгино наблюдение, и ему в самом деле привиделось, что мохнатое веко чудища дрогнуло. Но ведь не мог нарисованный Дракон быть живым!

Князь осторожно коснулся стены и очень медленно провел пальцами по оскаленной пасти — словно опасаясь, что эти острые зубы сейчас вонзятся в его руку. Пальцы ощутили обычную прохладу камня, ничего более.

Но стоило притронуться к самоцвету — и тело Владигора пронзила мгновенная, хотя не слишком сильная боль. Он тут же отдернул руку. Поздно. Свет в зале померк, от хрустальной колонны заскользили прозрачные сиреневые шары, которые быстро отыскивали людей и накрывали их собою.

В последний миг Владигор вспомнил предупреждение чародеев; «Осторожнее в Мертвом городе!», однако обругать себя за непростительную глупость уже не успел.

Когда затихли первые удивленно-восторженные восклицания, когда Владигор познакомил своих спутников с птицечеловеком Филимоном и подземельщиком Чучей, когда наконец каждый получил по солидному куску хорошо прожаренной лосятины и по кругу пустили большую флягу с молодым вином, пришло время для подробных расспросов.

Владигор был поражен услышанным — и раздосадован. Открытие «иномерного колодца», бой на берегу подземного озера, бесславный конец Черного колдуна — и все это без его участия! Пока он бездарно растрачивал время и силы, скрываясь от вражьих соглядатаев и совершая множество глупых ошибок, другие сражались — и побеждали. Какой же он после этого Страж и Хранитель?!

Филька, заметив выражение досады на лице князя, решил пока не вдаваться в подробности. Он хорошо изучил характер своего молодого друга, поэтому был уверен: Владигор сам расскажет обо всем, что его мучит.

В отличие от молчаливого князя, его венедские спутники буквально забросали Филимона и Чучу вопросами. Более прочих усердствовал торговец Путил.

— Объясните наконец, — не успокаивался он, — откуда вы узнали, что мы свалимся в это подземелье? А ты, Демид, как здесь оказался? И рана в плече, похоже, совсем затянулась — за день-то?

— Почему за день? — переспросил Демид. — Филимон меня почти три дня врачевал. У него для таких дел особый бальзам имеется…

Не договорив, он уставился на Путила, затем перевел взгляд на остальных и удивленно вскинул брови:

— Так, по-вашему, мы только вчера расстались?

— Сегодня утром, — тихо произнесла Ольга.

— Знакомые шуточки, — обронил Владигор. — Еще повезло, что тремя днями отделались, а не тремя годами… В этом проклятом городе Время и Пространство словно в дыру какую проваливаются.

— Верно, — подтвердил Филька. — О том же самом Белун предупреждал, когда мы с Чучей сюда собирались. Очень сокрушался, что слишком поздно это выяснил и тебя, князь, оповестить не смог. Надеялся, однако, что ты сам разберешься и отыщешь выход. Так и получилось.

— Что получилось-то? — хмуро проворчал Владигор. — Людей завел в колдовскую круговерть, а сам пузыри пускаю и жду, когда нас отсюда вытащат.

— Не возводи на себя напраслину, синегорец! — тут же вмешался Ярец. — Никого ты за собой не тянул, сами идти вызвались. Без тебя нас либо нетопыри разодрали бы, либо двойники порубили, либо до скончания веков плутали бы в южной башне.

— А кто золотистый топаз высмотрел и догадался о его назначении? — не преминул заметить Путил. — Сколько лет я самоцветами торгую, сколько всячины о них знаю, но ведь не мне «Глаз Дракона» открылся!

— Случайность, — отмахнулся Владигор.

— Вряд ли, — возразил ему Филька. — Мертвый город подарков не делает, по своей воле секретов не раскрывает. Их из него вышибать нужно: где железом и силой, но чаще — светлым разумом и упорством духа. Не мои слова, кстати, — так Белун говорил.

— Между прочим, князь, — подал голос Чуча (он сидел немного в стороне, то и дело поглядывая в глубь пещеры), — откуда тебе известно о здешней круговерти Времени? Даже чародей Белун узнал об этой особенности Мертвого города в последний момент. То ли в «Серебряной книге Перуна» вычитал, то ли еще где, и сразу к нам с Филькой бросился — чуть не опоздал. Правда, я мало что раскумекал, однако главное уловил: ни в коем случае наверх не подниматься, иначе сами в круговорот Времени влипнем. Если суждено тебе вырваться, то рано или поздно мы тебя в подземелье встретим… Ну а здесь я, — Чуча обвел рукой пещеру, — как у себя дома.

— И даже лучше, — хмыкнул Филька, будто намекая на что-то.

— Сейчас не обо мне речь, — сердито отмахнулся Чуча. — Белун все твердил, что нет у него с тобой даже тонюсенькой связующей ниточки — не позволяет, мол, Чуждая реальность использовать магические силы нашего мира. Но как же тогда ты узнал о круговерти Времени? Не понимаю!

Владигор пожал плечами. Он не знал, что сказать на это.

Вместо него ответил Филька:

— Есть древняя пословица: «Рыба воды не разумеет»… Хранитель Времени, очевидно, нутром такие вещи распознает, но объяснить, почему и откуда пришло озарение, не может. Ты, Чуча, например, тоже словами не скажешь, как умудряешься подземные лазейки выискивать. Да и я — понятия не имею о том, почему даже в сплошном тумане завсегда найду кратчайшую дорогу к Белому Замку.

Доводы птицечеловека выглядели убедительными для всех, в том числе для Владигора, однако его настроения они не улучшили. Ненасытный червь самоуничижения по-прежнему грыз его сердце.

— Раненого Демида обнаружил, разумеется, Чуча, — рассказывал Филимон. — Подземный ход, по которому вы сюда пришли, один из самых коротких и узких, такими здесь все изрыто. Но под внешней стеной города проложен широкий туннель. Чуча его быстренько разнюхал, а потом нашел за обманной кладкой (я бы ни за что не догадался!) выход в караульный дворик у северных ворот. По словам Демида, мы совсем немного опоздали, но я все-таки бросился догонять. Бесполезно, вас наверху уже не было. В общем, по туннелю и Демида сюда перенесли, и коней провели.

— И коней? Вот это славно! — обрадовался Путил. — Где же они?

— Не беспокойся, милый человек, — улыбнулся Филька, легко распознав истинную причину его радости. — Твои сундучки тоже прихватили… Коней со всей поклажей мы оставили у южных ворот, там для них вполне безопасно.

— А для людей? — спросил Владигор.

— Проскочить можно, — заверил Филька. — Хотя, конечно, повозиться придется. На рассвете сам увидишь, какие…

Что будет на рассвете, он договорить не успел. Чуча вдруг вскочил на ноги и, выхватив из костра горящую головню, кинулся к нагромождению камней в глубине пещеры. Озадаченные таким поворотом беседы, князь и его спутники мгновенно обнажили мечи.

Только Филимон и Демид по-прежнему сохраняли спокойствие. Маленькие злобные уродцы, появившиеся среди камней, не удивили и не насторожили их.

— Ничего страшного, князь, — чуть усмехнувшись, объяснил Меченый. — Это родичи твоего оруженосца.

— Не родичи, — возразил Филька. — Чуча наотрез отказывается считать их каким-либо семейством подземельщиков. Говорит, что это в лучшем случае загнившая ветвь очень далеких предков.

Владигор подал знак своим людям: не двигаться, ждать развития событий.

Издали уродцев и в самом деле нетрудно было принять за подземельщиков-рудокопов, хотя Чуча на полторы головы перерос самого высокого из них. Но главное отличие составляли выпирающие желтые клыки, голые черепа и покрытые жесткой щетиной наросты на спинах. В крепких, не по росту длинных ручищах многие карлики сжимали грубые каменные топоры и тяжелые куски гранита. Угрожающе размахивая ими, уродцы всем своим видом демонстрировали желание немедленно разделаться с пришельцами.

Чуча ловко вскарабкался на гранитную глыбу и сердито крикнул каким-то каркающим голосом:

— Грызлы, слухар'ть Грызната!

Озаренный ярким светом пылающей головни, он выглядел весьма внушительно, по крайней мере для карликов, которые нехотя остановились у подножия глыбы.

— Грызната велч'рит: ух'райтесь в шарм'гу. Тут'рь грызлам жрам'ть дрязн'во!

— Ч'му дрязн'во? Грызлы нюхач'т — дылданы жрам'тны! — прорычал-прокаркал в ответ один из наиболее агрессивных уродцев.

— Жрам'тны! Дылданы жрам'тны! — подхватили другие.

Чуча ударил горящей головней по камню, и во все стороны полетели огненные искры.

— Грызната озл'одит! — дико завопил он. — Озл'одит, скурна'т и заб'дрясит грызлов! Р'зумо?!

Даже Владигор несколько опешил. Никогда ему не доводилось видеть и слышать такого Чучу. На карликов вопли подземельщика произвели куда большее впечатление. Половина из них тут же обратилась в бегство, оставшиеся попытались продолжить странные переговоры, но уже в ином тоне:

— Не гн'дись, Вел'бый Грызната! Грызлы пос'ламны, грызлы тиг'ши… Жрам'ть оч'хота.

— Жрам'ть, оч'хота жрам'ть…

— Пос'ламны, жрам'ть…

Они теперь не рычали, а повизгивали, как пришибленные собаки. Однако камни и топоры из рук не выпускали.

— О чем, интересно, они толкуют? — спросил Зенон.

— По-моему, все очень понятно, — хмыкнул Ярец.

— Да, — согласилась с ним Ольга. — Похоже на нашу тарабарскую песенку о Малмалеке и Грозеке. Вот не думала, что где-нибудь на таком же языке разговаривают!

— А главное — о том же, — подал голос Демид. — О жратве, которая сама к ним пришла и на вид весьма соблазнительна. Да вот «Грызната» Чуча не дозволяет «грызлам» животы набить, всяческими карами запугивает.

— Бр-р-р! — передернулась Ольга. — А если они его не послушают? Их здесь, наверно, дюжины три. Если разом накинутся…

— Не накинутся, — заверил ее Демид. — Оруженосец нашего молодого князя, как выяснилось, для этих карликовых людоедов тоже в своем роде иноземный князь, а может, и бог. На дню по два раза приходят, он с ними по-тарабарски беседует — и они убираются.

— Боюсь, что долго сдерживать он их не сможет, — озабоченно произнес Филимон. — Голод не тетка.

Под сводами пещеры вновь пронеслось громогласное:

— Ух'райтесь, грызлы! Ух'райтесь в шарм'гу!

Недовольно ворча, последние уродцы скрылись во мраке. Однако Владигора не покидало препротивное чувство, будто из темных расщелин за людьми продолжают жадно следить их маленькие злобные глазки.

Вернувшийся Чуча выглядел измученным и раздраженным.

— Что, Грызната, тяжек хлеб самовластья? — спросил Демид.

Подземельщик только рукой махнул и молча сел у костра. Владигора удивила неприкрытая колкость в словах Демида. Чуча жизнью рискует, друзей прикрывая; зачем же над ним ерничать? Похоже, Меченый столь неумно вымещает на княжеском оруженосце свою обиду на князя.

Чтобы сгладить возникшую неловкость, Владигор подсел к Чуче и громко сказал:

— Молодец, дружище, ловко ты с ними! А я уж рубиться хотел. Но последнее это дело — кровь проливать, если договориться можно.

— Не уверен, что в следующий раз они меня слушать станут, — почти Филькиными словами ответил Чуча. — Оголодали больно…

— Язык-то их откуда знаешь?

— Спроси что полегче, князь. Когда три дня назад они обступили нас в кольцевом туннеле и начали выкрикивать свою дребедень, у меня в башке будто какую заслонку сдвинули: половину сразу понял, об остальном догадался.

— Может, память предков в тебе проснулась? Я читал о подобном в чародейских писаниях.

— Может быть, — согласился Чуча. — Но если и были у нас общие корни, то, видят боги, эти людоеды-грызлы давным-давно их утратили… Представляешь, они вдруг возомнили, что я послан из «Внешнего мира» властвовать над ними! Теперь называют меня Грызнатой, что означает «наиглавнейший грызл», и ждут, когда я поведу их в края, где много сладкого мяса. Тьфу!

— Они разве не могут сами отсюда уйти через южные или северные ворота? Как я понял, выбраться из Мертвого города через подземелье не слишком трудно. Или я ошибаюсь?

— Все верно, князь, утречком так и пойдем, — кивнул Чуча. — Грызлы тоже могут уйти, да жутко боятся. То ли заклятие на них наложено, то ли просто по своей дурости, но вопят, что вывести их отсюда способен только «Вел'бый Грызната». Да я лучше удавлюсь на собственном подпояске, нежели поведу этих кровожадных уродцев в Поднебесный мир!

Разговор с Чучей отвлек Владигора от собственных невеселых мыслей и вернул к предстоящим заботам. Его спутники, утомленные пережитыми треволнениями, легли спать. Филька всех заверил, что привык по ночам бодрствовать, поэтому другой охраны им не понадобится. Он потребовал, чтобы и князь обязательно отдохнул перед завтрашней дорогой. Владигор не стал возражать, но сначала ему нужно было кое-что для себя прояснить…

План, предложенный Филимоном, был весьма прост и, судя по всему, вполне надежен. Тем более что другой возможности вырваться из Мертвого города никто не видел.

Еще накануне птицечеловек летал разведать местность вблизи южных ворот и был атакован полчищами нетопырей. Он довольно легко смог от них избавиться, устремившись за облака: нетопыри преследовали его, однако догнать не сумели. Что их перепончатые недокрылки против его мощных крыльев?! Поэтому Филимон выскочит из ворот первым, увлечет за собой всю крылатую стражу, и пока нетопыри будут носиться за ним, отряд Владигора беспрепятственно покинет Мертвый город.

— А если хотя бы половина этих летучих кровопийц останется стеречь ворота? — спросил Владигор.

— Нет, все за мной полетят, — убежденно заверил его Филька. — Понимаешь, их до крайности бесит один только вид человека, превращающегося в большую птицу. Обо всем на свете забывают и так верещат, что уши закладывает! Я дважды поднимался в небо — и оба раза вся перепончатая кодла бросалась за мной, даже не оглядываясь на башню.

— Хорошо, — согласился Владигор. — Тогда не будем терять времени.

Путь к южным воротам представлял собою узкий туннель, круто уходящий вверх. Венеды, более привычные к равнинной местности, с трудом поспевали за коротышкой подземельщиком. Чуча будто не замечал этого. Двигаясь во главе отряда, он то и дело забегал далеко вперед, вызывая в следующим за ним Демиде плохо скрываемое раздражение. Похоже, Чуча эдаким макаром рассчитывался с ним за вчерашние подковырки.

Владигор и Филька шли замыкающими. Поэтому они не сразу поняли, что случилось. Впереди вдруг раздался предостерегающий окрик Чучи, а затем грохот камней и яростные проклятия Зенона.

Князь рванулся вперед, готовый к схватке с нежитью, но почти сразу вынужден был остановиться — дорогу перегородил каменный завал. В колеблющемся свете факела Владигор разглядел нечто невероятное: могучий Зенон удерживал на плечах гранитную глыбу, не позволяя ей наглухо закупорить выход из подземелья.

— С-скорее, — просипел он. — Лез-зьте же!..

Его лицо побагровело, на шее синими рубцами вздулись жилы.

Владигор быстро шагнул к Зенону и что было сил уперся в глыбу руками. Конечно, даже вдвоем они не смогли бы долго ее удерживать, однако для их друзей шансы на спасение несколько возросли.

С другой стороны завала послышались встревоженные голоса Чучи и Демида:

— Эй, все живы?!

— Сможете выбраться?

Филька без лишних слов подтолкнул к узкому лазу Ольгу. Бросив отчаянный взгляд на Владигора, она прошептала что-то неразборчивое и, вздохнув, скользнула вперед. Следом за ней туда же отправились Ярец, Путил и Филька.

Зенон, будто вросший плечами в гранит, сверкнул на Владигора белками глаз:

— Давай, князь… Уходи…

Владигор понимал, что истекают последние мгновения шаткого равновесия камней, но — как оставить Зенона на верную гибель?

— Ты должен… идти дальше, — скрипнув зубами, едва слышно вымолвил дружинник. — Вернусь… в пещеру…

Молча взмолив Перуна о пощаде для самоотверженного воина, Владигор упал на четвереньки и бросился в осыпающийся проход меж камней. На противоположной стороне лаза его подхватили сразу несколько крепких рук и выдернули из-под дрогнувшего завала. В следующее мгновение все было кончено: почти бесшумно тяжелые валуны осели, кинув людям в глаза облачко гранитной крошки и серой пыли.

Отерев лицо, Владигор оглянулся на подземельщика.

— Грызлы, — коротко произнес Чуча.

Демид выхватил меч, занес над головой Чучи. И тут же сильный удар в челюсть сбил его с ног.

Потирая ушибленный кулак, Владигор негромко сказал:

— Зенон погиб не для того, чтобы мы сейчас убивали друг друга.

Взяв смоляной факел из руки поникшего Чучи, он, не оглядываясь, пошел вперед.

Через несколько шагов подземельщик нагнал его:

— Грызлы крадутся за нами по соседнему проходу… Они не отстанут, наверняка устроят еще какую-нибудь подлость.

— Много их?

— Вся стая, не менее полусотни.

— И что предлагаешь?

— Сейчас будет развилка. Вы пойдете направо. Филька дорогу знает, тут уже недалеко.

— А ты?

— Я уведу Грызлов… Они рвутся наружу, но этого нельзя допустить. Пообещаю вывести, они безмозглые — поверят с радостью. За собой их потаскаю, чтобы дать вам возможность выбраться отсюда, а потом незаметно нырну в «колодец»… Жаль расставаться с тобой, князь, в такой момент, да ничего не поделаешь.

— Ладно, — чуть поразмыслив, ответил Владигор. — Действуй, дружище. И будь осторожен…

Когда приблизились к развилке, Чуча, кивнув на прощание Владигору и его спутникам, шагнул в левый туннель. Через некоторое время послышался его зычный голос:

— Грызлы, слухар'ть! Вел'бый Грызната велч'рит — з'мной, грызлы! Пров'ду во Внеш'мир!

Десятки каркающих воплей сотрясли каменные своды:

— Д'здр'ат Грызната!

— Вел'бый Грызната в'дет Грызлов!

— Жрам'та Внеш'мир, жрам'та!..

Постепенно восторженные крики начали удаляться и затихать — Чуча уводил карликов в глубину подземелья.

Теперь во главе отряда встал Филька. Предупредив, что головы надо держать пониже, дабы не набить шишек, он уверенно повел друзей в правый туннель.

С каждым шагом идти становилось труднее, а кое-где даже приходилось опускаться на четвереньки. К счастью, эти мучения были недолгими, и вскоре они выбрались в небольшую пещеру. С облегчением разогнув спины и расправив плечи, путники огляделись по сторонам.

— Что это за каменный мешок? — проворчал Демид. — Я не вижу здесь выхода.

— Как ни странно, не ты один, — с невозмутимым видом ответил Филька. — Но выход у тебя перед носом. Гранитная стена — лишь обман зрения.

Демид недоверчиво протянул руку, чтобы ощупать камень, и его рука по локоть ушла в стену. Он быстро отдернул ее назад, словно ожегся, и удивленно присвистнул.

— Мы ведь внесли тебя в подземелье через такую же обманную стену, — напомнил ему Филька. — Не заметил разве?

— Я тогда мало что соображал, — признался Демид. — Рана в плече горела, в голове туман…

— Да, выглядел ты не лучшим образом, — подтвердил Филька. — Чуча с тобой как с младенцем нянчился.

Хотя упрек прозвучал вполне явственный, Демид предпочел его не расслышать. Горечь утраты старого товарища по-прежнему не давала ему рассуждать трезво и хладнокровно. Он считал, что подземельщик в немалой степени виновен в гибели Зенона: уродцы и Чуча из одного корня, они признали в нем своего вождя, значит, он должен отвечать за их действия.

Демид не высказал обвинения вслух, но Владигор легко прочитал их в пылающем взгляде Меченого. Похоже, удар княжеского кулака не смог вразумить венеда…

Однако сейчас некогда было разбираться, — Филька, вероятно, подумал о том же. Выразительно пожав плечами, он приблизился к обманной стене и осторожно шагнул сквозь нее. Почти сразу он вернулся назад, весьма удовлетворенный результатом своей краткой вылазки.

— Мы пришли вовремя: вот-вот начнет светать.

— Что кони? — спросил Владигор.

— Целы и невредимы, — заверил его Филька. — Возле самых ворот пасутся, травку жуют. Нетопыри, как известно, лошадиной кровушкой не интересуются, им только человечья потребна.

— А здешняя трава не ядовита? — вдруг озаботился Путил.

— Была б ядовита, наверняка бы уже не паслись, — ответил за Фильку Ярец. — Ты только со своими сундуками не возись, а то охнуть не успеешь — налетят и сожрут заживо.

— За меня не беспокойся, — буркнул торговец, но особой уверенности в его голосе не прозвучало.

— Ладно, хватит языками чесать, — сказал Владигор. — Когда Филимон подаст сигнал, я выскакиваю первым. За мной — Демид и Ярец, потом — Путил и Ольга. Хотя другой нежити здесь быть не должно, остеречься все-таки нужно. Поэтому шума не поднимать и зря не мельтешить… Мы с Путилом приладим сундуки на лошадь Зенона, она самая выносливая. Ну а дальше видно будет. — Он повернулся к Фильке: — Пора. — И добавил негромко те же слова, которые совсем недавно говорил Чуче: — Действуй, дружище. Будь осторожен…

К немалому удивлению князя и его спутников, дальнейший путь через Пьяную топь обошелся без особо опасных происшествий. Дважды из болота выскакивали паукообразные твари, с которыми легко расправились мечи Владигора и Демида; один раз на тропу скользнула жирная, чешуйчатая гадина, похожая на плохо обтесанный ствол сосны, — Ольга прикончила ее метким броском ножа; но более серьезных препятствий им не встретилось.

Владигор хмурился. Он не верил, что Мертвый город и Пьяная топь смирились с потерей пленников. Да и зеленая дорожка, столь услужливо проложенная кем-то через непроходимое болото, не вызывала в нем добрых мыслей. Здесь наверняка был какой-то подвох!

Тем не менее еще до полудня тропа привела их в лес, который выглядел вполне безобидным. Сквозь кроны высоких сосен приветливо светило солнце, слабый ветерок безмятежно плутал среди кустов орешника, а под корнями ветвистого дуба большие рыжие муравьи деловито обустраивали свое многоярусное жилище…

Князь придержал коня возле муравейника. Кое-что в поведении снующей туда-сюда мелюзги показалось ему странным. Да, так и есть: ни один из мурашей не приближается к зеленой тропе — будто не сочная травка на ней растет, а жаркие угли пылают.

Подав рукой знак своим спутникам, чтобы не двигались с места, Владигор направил коня вперед и вскоре выехал на крутой косогор. Отсюда уже были видны лесные прогалины, подсказывающие дальнейшее направление к выходу из чащи. Но главное — у подножия косогора обрывалась путеводная тропа. Здесь она распадалась на дюжину узких дорожек, а те в свою очередь тонкими ярко-зелеными паутинками разбегались по лесу и окончательно терялись среди обычной травы и кустов.

Теперь Владигор, кажется, начинал понимать смысл и значение коварной тропы. Она предназначалась вовсе не для спасения заблудившихся странников, напротив, была ядовитой клешней Мертвого города, которую он тайком запустил в Поднебесный мир! Через год или даже раньше это спокойное, беззлобное местечко превратится в коварный отросток Пьяной топи, и уродливая нежить обоснуется здесь столь же нахально и прочно, как у замшелых стен Мертвого города.

Обуреваемый праведной яростью, Владигор выхватил меч и, свесившись с коня, крест-накрест рубанул по тропе. Две глубокие борозды, оставленные его клинком, просуществовали всего несколько мгновений, а затем — князь не поверил своим глазам! — вскипели по краям бурой пеной, подернулись зеленой ряской и… вновь стали неотличимы от окружающей их ярко-зеленой травы.

Сокрушенно покачав головой, князь вернулся к товарищам и коротко поведал об увиденном.

— Чужеродные силы пустили крепкие корни в нашей земле, — завершил он рассказ. — Кто бы из нас ни остался в живых, он должен известить наших соотечественников об угрозе, наползающей из Пьяной топи. Пусть князья Венедии, Ильмера и Ладанеи хотя бы на время забудут о распрях и не пожалеют сил, чтобы уничтожить всю эту мерзость!

Они съехали с поганой тропы и углубились в лес. Время приближалось к полудню, становилось жарко, и даже густые купы деревьев не защищали от немилосердно палящего солнца. Казалось, что все вокруг окутано дремой и леностью. И пичуги больше не вспархивали над кустами, и ветерок затих, и сам воздух будто превратился в густую патоку — хоть ложкой черпай.

Лень было шевелиться, разговаривать. Не хотелось ни о чем думать, а просто — ехать, покачиваясь в такт конскому шагу, незнамо куда и зачем…

Владигор, одолевая сонливость, подумал, что ее причина — в нечеловеческом напряжении последних дней и в обилии свежего воздуха, столь пьянящего после затхлости подземелья.

Поэтому, когда в просветах между деревьями заблестела голубая лента реки, путники несказанно обрадовались: наконец-то они смогут окунуться в прохладу чистой воды, смыть дорожную грязь и усталость, прогнать сонную одурь! Даже Демид, раньше утверждавший, что пограничная река давно высохла, сейчас предпочел не выказывать своего удивления. Если посреди соснового леса образовалось грязное болото, почему бы и безымянной речке вновь не стать полноводной?

К досаде Владигора, противоположный берег оказался довольно крутым. Люди, переплыв реку, сумели бы на него вскарабкаться, но как быть с лошадьми? Демид предвосхитил его вопрос, указав на серую скалу на другом берегу чуть ниже по течению:

— Сразу за этой скалой овражек есть. Он прежде в сухое русло сбегал, по нему и выбирались на южный берег. Другого подходящего места на пять верст не сыщешь.

Было ясно, что иного выбора у них нет. Князь кивнул, соглашаясь, но все-таки поинтересовался у Меченого:

— Откуда ты так хорошо знаешь эти края? Что здесь, на границе Ильмерского княжества, мог искать венедский сотник?

Демид широко зевнул — то ли действительно притомился, то ли хотел показать князю свое отношение к подобным вопросам, однако ответил:

— Так ведь не всю жизнь Меченый при князе Изоте служил. Было времечко, — юное, лихонькое! — иным промышлял.

— Уж не конокрадством ли? — вдруг сообразил Владигор. — Говорят, у степняков лошадки знатные, быстроногие и выносливые. И еще толкуют, что венедские скакуны лишь недавно прославились, когда в их жилах новая кровь заиграла — кровь степных кобылиц. Верно?

— Люди всякое сказывают, — уклонился Демид. — Нам-то нынче какая разница?

— Тоже верно, — согласился Владигор. — Для нас сейчас главное, что о конокрадской лазейке на ту сторону мало кому известно, а значит, меньше опасности. Если, конечно, я тебя правильно понял…

— Правильно, правильно, — махнул рукой Демид. — Умеешь ты языки развязывать себе на пользу! Ну, так будем переправляться? Или ночи дождемся?

Владигор посмотрел на своих спутников, утомленных жарой и жаждущих как можно скорее окунуться в быстрые воды реки, еще раз внимательно вгляделся в противоположный берег, безлюдный и тихий… Здесь, неподалеку от Пьяной топи, задерживаться не следует. Кто знает, какие пакости она к вечеру может устроить.

— Хорошо, — сказал князь. — Поплывем к твоему овражку.

— А твой приятель, птицечеловек, сумеет нас отыскать на той стороне? — неожиданно спросил Ярец. — Славный паренек, всех нас выручил, да что-то беспокойно мне: пора бы уже ему появиться.

Владигор не стал объяснять, что «пареньку» Филимону сто двадцатый годок миновал, но успокоил гусляра относительно его долгого отсутствия:

— Филька при ярком солнце плохо видит, поэтому предпочитает днем не летать, а где-нибудь в дупле отсыпаться. Как зайдет солнышко — в два счета к нам примчится.

Речка была неширокой, но быстрой. Силу потока они ощутили, едва шагнув в воду. Еще хорошо, что все пятеро считались отменными пловцами. А вот лошадям пришлось туго: переметные сумы скоморохов, дорожные сундучки Путила, воинское доспехи, мечи и кинжалы, притороченные к их спинам, сковывали движения, тянули ко дну.

Как ни странно, холодная вода не освежила путников, напротив, отняла последние силы. Однако оставаться на узкой полоске каменистой земли, где их легко было заметить с любого берега, было бы верхом беспечности. Поэтому, как только они вытянули из воды последнюю лошадь — старенькую кобылку Вешняка, Демид сразу повел всех в глубокий овраг за серой скалой. Люди и животные настолько ослабели, что едва держались на дрожащих ногах.

Владигор вдруг ясно понял, что дрема, окутывающая сознание, и невероятная усталость свалились на них не просто так. Все это — подлые удары Мертвого города, не желавшего отпускать беглецов. Что ж, в таком случае они правильно сделали, решив без задержки переправляться через норовистую речку.

…В застывшем, прокаленном солнечными лучами воздухе раздался резкий свист. В тот же миг из ближайшего кустарника, ощетинившись копьями, выступили десятка два воинов. По широкоскулым лицам и узкому разрезу глаз Владигор без труда признал степняков, а по черным платкам, стягивающим длинные маслянистые волосы, — смертников из воинственного племени авхатов.

Быстро оглянувшись по сторонам, князь понял, в какую ловушку они угодили. Из кустов над оврагом в них целились лучники, путь назад тоже был отрезан как из-под земли возникшими копьеносцами. Впрочем, это сравнение было вполне точным: авхаты-смертники, поджидая добычу, укрывались в глубоких норах, предварительно отрытых ими в песчаных стенах оврага.

В это мгновение Демид, опережая князя, крикнул:

— К оружию!

Авхаты, как ни странно, позволили им выхватить мечи, но затем над оврагом прозвучал громкий насмешливый голос:

— И что дальше, Демидка?

Хотя тот, кто задал вопрос, находился где-то наверху и не был виден со дна оврага, по его голосу, грубому и властному, легко было определить — этот человек привык повелевать.

Демид вздрогнул, словно встретился с призраком, однако ответил без колебаний:

— Костьми здесь ляжем, но твоими рабами не станем. Мертвым нет срама.

— Ты уверен? Ладно, посмотрим.

Вновь раздался свист — и, мелькнув в воздухе прозрачной тенью, на них упала большая веревочная сеть.

Владигор отреагировал молниеносно… увы, ему лишь показалось, что его движения быстры и точны. На самом же деле рука Владигора едва успела вскинуть меч над головой, когда сеть, которыми обычно пользуются звероловы, накрыла всех пятерых. Коварная магия Пьяной топи, к несчастью, продолжала действовать на князя и его друзей. Их медлительность была столь очевидна, что вызвала смех у авхатов, ловко затягивающих сеть.

Давно Владигор не испытывал подобного унижения… Стыд и обида придали ему силы. Он отчаянно рванулся из крепких пут. Веревки не выдержали и лопнули, сверкнул освобожденный меч — и один из нападавших рухнул на землю со смертельной раной в груди. Но уже в следующий миг страшный удар по голове надолго лишил Владигора возможности что-либо чувствовать.

Вождь авхатов Нур-Като пребывал в прекрасном настроении. Еще бы! Засада, устроенная близ Пьяной топи, оказалась не просто удачной, она превзошла все его ожидания. Кто бы мог подумать, что в ловушку попадет сам Демидка — венедский конокрад и личный враг Нур-Като?

Почти пятнадцать лет он ждал этой встречи — с того черного дня, когда юный венед, казавшийся таким дохлым и беспомощным, на глазах у всего племени опозорил будущего вождя, сбив его с ног каким-то замысловатым приемом. Не только сбил, но, прижав к земле, до нестерпимой боли заломил руку и вынудил Нур-Като просить прощения и пощады.

Если бы отец, стареющий вождь Сог-Дахи, не воспретил своему униженному сыну мстить пришлому обидчику, той же ночью Демидка валялся бы в степи с кривым ножом в сердце. Но отец посчитал, что Нур-Като получил по заслугам. Нельзя было, дескать, насмехаться над инородцем, случайно забредшим в их кочевье.

Какое там случайно! На следующее утро авхаты недосчитались в табуне дюжины лучших кобылиц, а юного венеда и след простыл! Выходит, прав был Нур-Като, когда вместе с приятелями задирал тощего инородца. Однако отец сподобился и украденных лошадей поставить в вину собственному сыну: втемяшилось в старческую башку, что разгневанные духи предков эдаким образом карают авхатов за неуважение к пришлому человеку!

Вот и получилось, что ловкий удар бродяги чуть не лишил Нур-Като последних надежд когда-нибудь стать во главе племени…

По древнему обычаю авхатов копье вождя должно было достаться сыну Сог-Дахи, но которому? Их было двое, рожденных в одночасье и обликом друг на друга похожих как две капли воды. Тем не менее Нур-Като был признан младшим.

К счастью, братец не отличался крепким здоровьем, поэтому у Нур-Като и его закадычных приятелей не было сомнений в том, кто же в конце концов получит из рук старейшин копье вождя.

После стычки с инородцем все изменилось. Голозадая малышня улюлюкала ему вслед, женщины презрительно кривили губы, старики укоризненно качали головами. А куда вдруг подевались давние дружки? Их будто ветром унесло!

Оставалась единственная возможность вернуть себе утраченное достоинство — пройти обряд посвящения в смертники. И год спустя он решился на это. В тайном капище предков, на глазах у старейшин, содрогаясь от ужаса, дал кровавую клятву — во имя великого бога Литопхора, небесного покровителя авхатов — умереть в день своего двадцатипятилетия. И шаман обвязал его голову черным платком…

Но, увы, даже столь отчаянный шаг не приблизил Нур-Като к желанной цели. Дряхлый Сог-Дахи по-прежнему благоволил к старшему сыну, нахваливая того за якобы острый ум и врожденное добросердечие. Какая чушь! Если он так ценил в нем эти нелепые качества, почему же все медлил, почему не передавал болезному умнику своего копья?

Нур-Като не захотел больше ждать. Зимней безлунной ночью он прокрался в шатер вождя и зарезал его, как слепого барана, а окровавленный нож подбросил мирно спящему братцу.

На суде старейшин Нур-Като рвал на себе волосы от горя и в слезах умолял помиловать брата. Да, конечно, он сам видел, как бедняга с трясущимися руками выходил из отцовского шатра, но никогда не поверит, что брат убил отца из стремления поскорее стать вождем племени. Это злые духи помутили его разум! Нет, его нельзя предавать смерти, мудрые старейшины! Достаточно будет изгнать безумца из племени, чтобы злые духи не вселились еще в кого-нибудь из авхатов!..

Так причитал Нур-Като, хорошо понимая, что не все верят в его искренность, однако других «свидетелей» нет, а нож говорит сам за себя.

В тот же день по законам племени и воле старейшин братца-бедолагу привязали к хвосту дикой кобылицы и плетями угнали ее в заснеженную степь.

И Нур-Като стал вождем.

Старики были уверены, что через три года они изберут другого вождя, ибо к тому времени Нур-Като достигнет двадцатипятилетия и должен будет исполнить святой обет — принести себя в жертву великому Литопхору. Глупцы! Через три года, объединив вокруг себя таких же молодых и сильных, жаждущих богатства и славы, заручившись поддержкой шамана (у которого отныне было вдоволь всего — мяса, вина, женщин), Нур-Като перестал подчиняться старейшинам и ввел новый обычай, угодный богам. Теперь смертник бросался на жертвенный меч-акинак лишь в том случае, если не мог выставить вместо себя двадцать пять рабов.

С тех пор авхаты-смертники наводили ужас на соседние племена одним своим появлением…

Увидев сегодня Демидку (теперь уж, верно, Демидом кличут) на речном берегу, Нур-Като сразу его узнал, не глазами — всем нутром. Конечно, былая ненависть к бродяге давно утихла. В какой-то мере он сейчас даже благодарен Демидке за преподанный жестокий урок, подтолкнувший Нур-Като к решительным действиям. Но, как говорится, не стоит смешивать молодое вино и старую брагу. Обидчик, столь круто изменивший его жизнь, получит по заслугам, и каким будет наказание — надо хорошенько поразмыслить.

Они вновь собрались в сверкающем серебряными шпилями замке Белуна. Вновь жарко пылали поленья в очаге, медленно вращался Хрустальный Шар над объемной картой Поднебесного мира, новорожденный месяц с любопытством заглядывал в беломраморный зал, где чародеи оживленно обсуждали последние события, и только Белун сидел молча, хмуря брови и нервно постукивая пальцами по бронзовой ручке своего посоха.

Чародей Алатыр, только что узнавший о победе над Черным колдуном, предлагал отметить это славное событие хорошей пирушкой, намекая на винные погреба хозяина замка. Гвидор, как верный почитатель Даждьбога, был готов поддержать младшего собрата, но предостерегающий взгляд Заремы заставил его обратить внимание на молчаливого Белуна.

— Тебя что-то тревожит, брат? — спросил Гвидор, прерывая свою оживленную беседу с Алатыром. — Почему ты не радуешься вместе с нами?

— Не вижу повода для веселья, — с неожиданной резкостью ответил Белун. — Мы избавились от Ареса, но значит ли это, что выиграли все сражение? Разве у Злыдня мало других слуг? Или уже не грозят Братским Княжествам дикие полчища Климоги Кровавого?!

— Да, все так, — согласился Гвидор. — Не первый год мы бьемся с Триглавом и его приспешниками. Половину верных друзей потеряли в этой нескончаемой схватке… Однако, согласись, нельзя жить без хотя бы маленьких радостей. Иногда и нам, чародеям, нужен отдых, нужны праздники.

— Будь его воля, мы бы вообще света белого не видели, — проворчал всегда недовольный Радигаст. — Над фолиантами корпели бы денно и нощно в своих кельях…

— Это у тебя-то келья?! — усмехнулась Зарема. — Такой дворец на берегу Эридани воздвиг, что и за два дня не осмотришь.

— И все же, Белун, что стряслось? — обрывая готовую разгореться перепалку, спросил Добран, превыше всех богов почитающий Сварога. — Не слепые, чай, видим — не в себе ты нынче.

Белун тяжело вздохнул и ответил коротко:

— Владигор исчез.

В зале наступила мертвая тишина. Первым ее нарушил Гвидор:

— Ты хочешь сказать, что Злыдень его таки выследил?

— Не знаю… Следы князя и его спутников обрываются в Мертвом городе. Позавчера утром оттуда вернулись подземельщик Чуча и венедский дружинник Зенон — они последние виделись с Владигором. Зенон пока вообще ничего сказать не может. Ему камнями так ребра покрушило, что диву даюсь, как жив остался. Чуча разыскал его в подземелье Мертвого города и помог в Ладор перебраться. По словам Чучи, князь еще до полудня должен был из Пьяной топи выйти. Тогда я смог бы найти его через Перунов перстень. Однако перстень молчит. Следовательно, либо Владигору не удалось вырваться из Пьяной топи (голубой аметист не в силах пробить незримые стены Чуждой реальности), либо по какой-то причине Владигор лишился перстня. И то и другое меня очень тревожит.

— Погоди! — вскинулась Зарема. — Он ведь, помнится, однажды уже обходился без твоего подарка?

— Это было, когда он угодил в разбойную ватагу Протаса. Владигор не знал о назначении Перунова перстня, поэтому снял его и припрятал на время. Но после того случая он больше никогда с ним не расставался.

— А Браслет Власти? Тот, который был у Патолуса? — спросил Радигаст. — Разве с его помощью нельзя узнать хоть что-нибудь о князе? Ведь у верховного жреца Волчьего Братства это получалось.

— Правый Браслет пропал вместе с Патолусом в прожорливом чреве подводного чудища…

— Может, еще не пропал? — явно заинтересовался Радигаст. — Не поискать ли на дне озера? Если ты не против, я завтра же отправлюсь в святилище Рогатой Волчицы.

— А чудовища не боишься? — усмехнулась Зарема. — По рассказу Белуна, тварь весьма опасная.

— Если Белун с ним управился, то я и подавно, — сердито возразил Радигаст. — Не забывай, что мне покровительствует Велес — бог не только менял и торговцев, но и зверей всяческих!

— Поступай как знаешь, — пожав плечами, сказал Белун. — Нам нынче выбирать особо не из чего… Самое плохое в том и состоит, братья мои любезные, что я больше не владею ситуацией, ибо не понимаю происходящего! Как, например, отряд ильмерских дружинников сумел выследить беглецов? И с чего вдруг так привязались? Кто и зачем их науськивал? Не знаю! Филимон, который с Владигором находился в Мертвом городе и еще сегодня на рассвете обязан был вернуться, так и не прилетел. Почему? Наконец, мне только что сообщили о поспешном отъезде княжны Любавы — неизвестно куда и зачем. Ускакала на Лиходее, одна, без охраны. Произошло это несколько дней назад, а я узнал обо всем лишь теперь, поскольку она, видите ли, строго-настрого повелела всей челяди молчать, особо же настырным просителям говорить о «легком недомогании княжны» — и ничего более! Каково?!

При этих словах чародей Добран улыбнулся и хотел было ответить Белуну, однако тот резко поднял руку, требуя выслушать его до конца, затем встал с кресла и подошел к объемной карте Поднебесного мира:

— Может быть, многие из прозвучавших вопросов кажутся вам незначительными… Но вот еще один, который не дает мне покоя. Что мы должны сделать с этими проклятыми лиловыми пятнами, да и в наших ли силах сделать с ними что-нибудь?!

Чародеи обескураженно молчали. Впервые они видели Белуна таким несдержанным в проявлении чувств, таким встревоженным и растерянным.

Зарема подошла к Белуну и, положив руку ему на плечо, произнесла с чисто женским сочувствием:

— Ты очень устал, Белун… Больше десяти лет длится наша битва со Злыднем-Триглавом, а хотя бы на несколько дней ты позволял себе выкинуть его из головы? Если в самое ближайшее время не удалишься в любое из наших заповедных убежищ и не отдохнешь там, допустим, пять-семь дней, твое сердце откажется служить тебе. Это говорю я, Зарема, познавшая тайны человеческого здоровья лучше любого из вас. Будь хоть трижды ученейшим и мудрейшим, великим мастером Белой магии, твоя бренная плоть ничем не отличается от нашей, и она — поверь мне, собрат! — сейчас нуждается в простом человеческом отдыхе.

Услышав эти слова, Белун опешил.

Он всегда старался не обращать внимания на завистливые подковырки Радигаста, на неуемное самолюбование Алатыра или на чрезмерную осторожность Добрана, частенько похожую на заурядную трусоватость. Да мало ли других — вполне человеческих — недостатков можно было отыскать у его собратьев! Себя он тоже не считал образцом добродетели, а свой характер — идеальным. Однако еще никто из чародеев не осмеливался даже намекать на его… старческую немощь!

Он не знал, как ответить Зареме. То ли рассердиться на нее за неуместную шутку, то ли вообще пропустить ее тираду мимо ушей?

Конечно, в глубине души Белун понимал, что Зарема кое в чем права и краткий отдых был бы ему сейчас весьма кстати. Но — признать это? Согласиться с тем, что его здоровье подорвано и физические силы давно на пределе? Да никогда!..

Внутренне смятение было столь явно написано на его лице, что чародеи не могли сдержать улыбок. Нахмурив седые брови, Белун молча посмотрел на них — и просто махнул рукой.

— Ну и как с вами разговаривать? — усмехнулся он, вновь усаживаясь в свое любимое кресло. — Им про дело толкуешь, а они…

На сей раз Добран все же прервал его:

— Так и я о деле сказать хотел, то бишь о княжне Любаве. Доподлинно знаю, в какие края она подалась. Вчера моя знакомая старушка знахарка ее в ильмерских лесах видела, неподалеку от бывшего надела воеводы Фотия.

— Эвон куда занесло, — удивилась Зарема. — А твоя старушка ничего не напутала? Чего искать Любаве в Ильмерском княжестве?

— Признать княжну, верно, не очень легко, поскольку в мужскую одежду вырядилась, да еще и меч при ней. Да уж больно конь видный: златогривого Лиходея ни с каким другим жеребцом не спутаешь. Знахарка сперва решила, что сам князь Владигор в наши леса тайком прискакал, ведь Любава на брата весьма похожа. Но как только тихую беседу услышала, сразу догадалась, кто в Ильмер пожаловал.

— Какую беседу? — нетерпеливо спросил Белун. — С кем?

— О чем шла речь, старушка не разобрала. Испугалась до полусмерти. Любава-то, как с хорошими друзьями, ворковала… с берендами!

— Ничего не понимаю! — повторил Гвидор недавние слова Белуна. — Какие такие секретные дела у Синегорской княжны с лесными дикарями?

— Что сейчас у нее на уме, судить не берусь, — сказала Зарема. — А вот несколько годочков назад… Или забыл, как она к берендам в полон угодила, но не сгинула, а начала верховодить ими?

— Такое разве забудешь? Вот только все недосуг было выспросить у Любавы, чем она охмурила берендов, что они ей подчиняться стали и на крепость Комар приступом пошли.

— Если б и спрашивал, могла не сказать. Девка скрытная, себе на уме. О той истории мало кому известно…

— И все же, — заинтересовался Алатыр. — Мы-то имеем право знать! С берендами хлопот всегда было предостаточно, так, может, ее опыт укрощения лесных недочеловеков и нам, чародеям, пригодится?

— Тебе вряд ли, — обрезала его Зарема. — Ведь ты их за людей не считаешь, а они — люди, хотя и весьма дикие. Именно это Любава поняла, когда среди них оказалась, и в свою пользу обратила.

— Каким же образом?

— А пожалела их по-бабьи. С детишками нянчилась, бабам подсказала, как лучше звериные шкуры выделывать, а вожака их, Грыма, даже кое-какой грамоте обучила.

— Ничего себе! — Алатыр недоверчиво почесал затылок. — Почему же беренды не запродали ее Климоге, как собирались вначале? Только из-за ее жалости к ним?

— Скорее из-за ненависти к предателю Климоге. Любава рассказала Грыму, что Климога обвинил волкодлаков и берендов в нападении на Ладор и самолично приказал всех перебить. Грым стал думать, как отомстить Климоге. Сам знаешь, лесные люди очень злопамятны. Тогда Любава и подсказала ему на Комар идти, собирать противников незаконного княжения Климоги, а затем, дескать, и Ладорскую крепость можно будет приступом взять.

— Безнадежная была затея…

— Но Грыму она понравилась. И когда борейцы наголову разбили берендов, он только себя в том поражении обвинил. Да еще страшно терзался, что Любаву не уберег, позволил врагам схватить ее и в Ладор увезти.

— Тебя послушаешь, — хмыкнул Радигаст, — так Грым и вовсе влюбился в нашу княжну!..

— Почему бы и нет? — пожала плечами Зарема. — Видать, сама богиня Мокошь, благодетельница женская, наградила ее этим редкостным даром: людские сердца завоевывать не силой и властью, а добротой и нежностью.

— Опасный подарочек! — не унимался Радигаст. — Через него, почитай, с десяток парней себе места не находят. Словно приворожила их княжна! А сама по-прежнему в девках числится, ни за кого идти замуж не хочет. Не лесной ли дикарь тому причина?

На такую чушь Зарема ничего отвечать не стала. Она обратилась к Добрану:

— Значит, старушка твоя разговора толком не слышала?

— Нет, — подтвердил Добран. — Однако божится, что беседа была вполне дружеской и вроде бы Любава с какой-то просьбой к берендам явилась. Больше пока ничего не знаю.

— Что ж, — подвел итог Белун. — Ильмерское княжество — твоя вотчина, тебе и наблюдать за княжной. Ни во что не вмешивайся, однако постарайся не допустить чего дурного по отношению к Любаве со стороны берендов. Сдается мне, что она вновь каким-то образом намерена использовать берендов против Климоги и этим помочь брату. Но что именно придумала сия взбалмошная девица? Будем надеяться на ее здравый смысл и приобретенную за годы заточения осторожность.

Пока собратья перемывали косточки Любаве, Белун немного успокоился. Может быть, ему полегчало, когда узнал, что княжна жива-здорова? Во всяком случае, у него откуда-то появилась надежда, что и с ее братом дела обстоят не столь худо, сколь ему казалось.

Он вернулся к волшебной карте Поднебесного мира и пригласил собратьев последовать его примеру.

— Давайте решать, как поступим с пятнами Чуждой реальности. Я выяснил, что известный нам Треугольник представляет собою первый след Вторжения. Точнее, мне очень хочется верить, что сей след — первый и единственный… Дабы проверить свои предположения, я обратился к Всевидящему Оку и попросил его показать возможные — подчеркиваю: возможные, однако не обязательные! — последствия. И вот что увидел…

Чародей протянул ладони к висящему над столом Хрустальному Шару и прошептал заклинание. Несколько мгновений спустя Шар завибрировал, стал менять форму и цвет, а затем, превратившись в полупрозрачный лиловый многогранник, медленно опустился на карту. Одна из его треугольных граней абсолютно ровно легла на то место Поднебесного мира, которое Белун назвал Треугольником Вторжения.

Увидев это, чародеи ахнули. Но Белун продолжал. Резко опустив руки, он произнес новое заклинание — и лиловый многогранник, слегка дрогнув, перекатился на другую свою грань. Теперь на карте Поднебесья возник четко очерченный квадрат, новая вершина которого упиралась в устье реки Эридань. Именно там находилась главная западная твердыня Венедии — крепость Регдов.

Еще раз качнулся многогранник, и новый треугольник отпечатал свой пугающий след на карте, укрыв лиловой тенью большую часть Ладанеи, не помиловав и вольный град Преслав и стольный — Треполь.

На этом Белун решил прервать демонстрацию страшной угрозы. Вернув Хрустальному Шару прежний облик, он окинул печальным взглядом собратьев.

Никто из чародеев не подвергал сомнению выводы Всевидящего Ока, поскольку еще ни разу на их долгой памяти оно не ошиблось. И все ж поверить в увиденное сейчас им было трудно и страшно.

После продолжительного молчания Алатыр задал вопрос, интересующий всех:

— Можно ли разрушить эту мерзость, которую ты назвал Чуждой реальностью?

— Вряд ли, — ответил Белун. — Она дана свыше. Порой мне кажется, что даже боги не в силах справиться с нею.

— Не кощунствуй! — воскликнул Радигаст.

— Угомонись, — осадила его Зарема. — При чем здесь кощунство? Вторжение вызвано Злой Силой, воплощенной в Злыдне-Триглаве. В этом, полагаю, никто не сомневается. Следовательно, битва с Триглавом вступает в главную стадию. Вспомните-ка лучше, что говорил Белун в самом начале нашей борьбы, когда мы впервые увидели Злыдня: Заморочный лес на Чурань-реке — всего лишь цветочки, а горькие ягоды — впереди. Оные ягодки теперь и созрели. Нам либо урожай собирать, либо… жечь его до самого корня!

— Жечь? — переспросил Радигаст. — И чем же? Какое такое пламя есть у тебя в тайниках, способное остановить Злую Силу? Почему до сих пор все наши попытки заканчивались провалом?! Можешь не отвечать — я же знаю, что ответа у тебя нет!..

— Успокойся, собрат, — тихо, но твердо произнес Гвидор. — Мы изначально ведали, в какую битву вступаем. Никто не надеялся в живых остаться. Было нас двенадцать, теперь только шестеро. Так хотя бы ради погибших собратьев…

Он не договорил, безуспешно стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Слушайте! — встрепенулся вдруг Алатыр. — Однажды мы справились с нечистью, разве нет?! Окружили Заморочный лес магическим кольцом и заставили его переваривать самого себя. Результат, по-моему, был вполне впечатляющим. Нечисть не могла никуда выбраться и целых пять лет изводила себя междоусобицами. Сейчас, говорят, Заморочный лес почти безопасен. Люди не боятся в него заходить.

— Днем — да, но не в ночь полнолуния, — уточнил осторожный Добран. — К тому же из двенадцати магических ключей у нас только шесть остались. А посмотри на пространство, которое захватил Треугольник. Сравнимо ли оно с тем крохотным кусочком, что занимала нечисть Заморочного леса?

— Я согласна с Алатыром, — решительно заявила Зарема. — Нас теперь меньше, но мы стали опытней. Пусть не пять лет сможем удерживать магическое кольцо, а год или два, но — сможем. И еще, мне кажется, вовсе не нужно сдерживать весь проклятый Треугольник. Достаточно выдернуть хотя бы один из углов — и он рухнет. Ладно, пусть не рухнет, но ведь перестанет быть Треугольником!..

Белун посмотрел на нее ошалелым взглядом, хлопнул себя по лбу и, быстрыми шагами меря зал (куда только недавняя старческая немощь подевалась?!), заговорил громко и уверенно:

— Почему мне это раньше не пришло в голову? Ну конечно, Зарема и Алатыр совершенно правы! Любой многогранник силен своей устойчивостью. Лишить его одной из граней, пусть на ребре балансирует — и устойчивости как не бывало! Не исключено, что, получив такой отпор, он вообще утратит свой подлый интерес к нашему миру… Сколько времени на это может уйти? Трудно сказать… Возможно, что не больше года, поскольку на Чуждую реальность будет воздействовать вся мощь нашей реальности, природные силы отторжения чужеродности! Это же так естественно!

Чародеи с восхищением следили за Белуном. Совсем недавно он выглядел дряхлым, безвольным стариком, и вот перед ними вновь прежний Белун — великий маг, полный сил и не знающий усталости, не подвластный годам и недугам. Далеко не все его слова были понятны ими, но сейчас это не имело значения. В конце концов, он всегда был для них загадкой: явился из ниоткуда и уйдет, наверное, в никуда. Но пока он с ними — любые беды одолеть можно! Даже поклонник Велеса строптивый и несговорчивый Радигаст вынужден был в очередной раз признать верховенство Белуна.

Впрочем, разобравшись в замысле Белуна, Радигаст поспешил заявить, что лиловое пятно в святилище Рогатой Волчицы трогать не следует. По крайней мере до тех пор, пока он, Радигаст, не постарается «исправить ошибку, допущенную собратом».

— Ты говоришь об утраченном Браслете Власти? — уточнил Белун. — Ладно, пусть будет по-твоему. Надеюсь, двух-трех дней на поиски достаточно?

— Вполне, — кивнул Радигаст. — И в нашем распоряжении остаются еще два пятна. Можем начать с любого.

— Увы, собрат, не можем, — возразил Белун. — Магическое кольцо слишком опасно, чтобы мы рискнули использовать его в пределах Ладора. Значит, остается Пьяная топь…

— Ну и отлично. Там навалом всякой нечисти, пусть себя пожирает!

— Нет, — твердо сказал Белун, — пока мы не будем знать наверняка, что Владигор и его друзья выбрались из Мертвого города и Пьяной топи, замыкать магическими ключами это пятно тоже нельзя. Разве кто-нибудь из вас этого не понимает?

— Но я уверен, что князь давно покинул Пьяную топь!

— Мне бы твою уверенность, — вздохнул Белун. — К сожалению, она пока ни на чем не основана. Придется подождать точных сведений.

— И как долго?

— О небо! — не сдержалась Зарема. — До чего же ты стал занудлив, Радигаст!

Радигаст и сам уже понял, что хватил через край. Поэтому промолчал, сделав вид, что не слышал Зарему.

Белун между тем подошел к высокому окну и распахнул его. В жарко натопленный зал ворвался свежий предутренний воздух. На горных пиках, покрытых вечными снегами, засверкали первые лучи восходящего солнца. Неожиданно преломляясь и на несколько кратких мгновений меняя свой цвет, они легко и быстро скользили по небесному своду — как яркие лазорево-синие перья волшебной птицы. Над Синегорьем вставал новый день.

— Ну вот, еще одна ночь позади, — тихо вымолвил чародей.

Он хотел, вероятно, сказать еще что-то, но передумал. Впрочем, было ясно без слов, что его душа полна тревоги и печали.

Чародеи, хотя у них оставалось немало вопросов, молча покинули Белый Замок.

Через два-три дня они вновь соберутся здесь, чтобы создать магическое кольцо вокруг одного из лиловых пятен, столь обезобразивших прекрасный лик вотчины. Но сейчас надо дать Белуну возможность побыть наедине со своими нелегкими мыслями.

Они не сомневались, что он, как бывало уже не раз, обязательно найдет самое верное и действенное решение. Пока жив Белун, пока плечом к плечу сражаются друзья-чародеи и славные воины Братских Княжеств, никакая Злая Сила, воплощенная в Злыдне-Триглаве и его поганых приспешниках, не сможет овладеть Поднебесьем!

Радигаст тем же днем направился в подземное святилище Волчьего Братства. Относительно Браслета Власти у него были свои соображения, которые излагать на чародейском синклите он посчитал отнюдь не обязательным. Заключались же они в том, что подводный монстр вряд ли сожрал Патолуса, защищенного Браслетом Власти, не посмел бы! Скорее всего разбухшее тело жреца покоится сейчас на дне Черного озера, хозяин которого вряд ли доволен таким соседством. Надо лишь заставить чудище выбросить утопленника на берег и забрать Браслет.

Почему столь простая мысль не пришла старику в голову? Видать, совсем одряхлел Белун — и плотью, и разумом. Недолго еще сможет он возглавлять чародейский синклит, это ясно. И тогда именно Радигаст, став хозяином Браслета Власти, обретет куда большее могущество и вполне заслуженно будет признан главой чародеев Поднебесного мира. Разве не этого ждет от него Велес?

…В подземной пещере, как он и ожидал, не было ни души. Служители Рогатой Волчицы после разыгравшейся здесь трагедии с их предводителем не скоро осмелятся вновь прийти на берег Черного озера.

И все-таки Радигаст интуитивно ощутил некое нарушение своих планов. Он пока не знал, что и почему вмешалось в задуманное им, однако вполне определенно чувствовал это вмешательство.

Встав на жертвенный камень, чародей простер руки к неподвижной озерной глади и, заклиная живущую в пучине тварь именем Велеса, небесного повелителя всех зверей, приказал чудищу всплыть на поверхность. Трижды пришлось ему произнести свое повеление — и подводный монстр подчинился.

Едва отвратительная жабья голова с костяным наростом посреди лба высунулась из темной воды, Радигаст мгновенно выставил магическую защиту. Из рассказа Белуна он знал, какой огромной силой внушения обладает монстр, и тем не менее мысленный удар чудища оказался весьма чувствительным. За первым ударом последовали новые, к счастью не способные пробить защиту и постепенно слабеющие.

Когда силы зверя иссякли и жуткая морда, выпучив покрытые белесой пленкой слепые глаза, безвольно легла на воду, Радигаст с максимальной осторожностью послал ему свой мысленный вопрос-образ: где находится тело человека с серебряным браслетом на правой руке?

Полученный ответ ошеломил Радигаста. Если он правильно понял, оголодавшая тварь сожрала-таки вонючий труп жреца! А как же Браслет Власти? Никакой зверь, даже самый ужасный, не способен одолеть его силу! Здесь что-то не увязывалось… Чародей вновь ощупал грязный и туповатый мозг твари. Ах вот как? Браслета уже не было, когда утопленник попал в желудок монстра!

Выходит, Радигаст опоздал. Кто-то осмелился явиться к Черному озеру, нашел на берегу мертвого Патолуса, выброшенного чудовищем из своих подводных владений (присутствие волшебного браслета слишком его раздражало), и забрал Браслет Власти. В качестве платы сей человек скинул труп обратно в воду, тогда монстр и потрапезничал бывшим Бессмертным Братом…

Прклятье! Неужели Белун всех обманул, сказав, что у него нет Браслета Власти?! Нет, иначе бы он не беспокоился так за молодого князя, а давно бы вызнал, где тот находится. Здесь побывал кто-то другой. Кто?

Образ, хранящийся в памяти монстра, был слишком расплывчат, чтобы по нему можно было узнать конкретного человека. Хотя одна деталь могла навести на след: человек был в долгополом сером одеянии — то ли плащ такой, то ли хламида странника. К сожалению, мерзкая тварь любое существо воспринимала более чем туманно, при помощи какого-то неопределенного органа чувств, расположенного в костяном наросте на лбу. И все-таки Радигасту показалось, что человек, завладевший Браслетом Власти, был одет в серый плащ. Такие плащи носили жрецы Волчьего Братства!

Значит, кто-то из этих поганцев осмелился спуститься к Черному озеру, не убоявшись чудища. И он был прекрасно осведомлен о тайне серебряного браслета на правой руке Патолуса. Да покарают его боги!

Радигаст понимал, что при всем своем желании он не может сейчас ворваться к жрецам и наказать наглого обирателя трупов. Браслет Власти убережет своего нового хозяина, кем бы он ни был, от праведной чародейской кары. Но Радигаст не собирался так легко отступиться. Нужно лишь хорошенько все обдумать — и нужное решение будет найдено. Да, и совсем не обязательно ставить в известность собратьев о той неудаче, которая его постигла в святилище Рогатой Волчицы. Пусть пока все остается как было. В общем-то, он ничуть не покривит душой: ведь поиски утраченного Браслета Власти продолжаются, а где и как — не самое главное.

Авхаты не подозревали, что с каждой верстой, отдаляющей синегорца от Пьяной топи, к нему возвращаются тайные силы, сдержать которые не смогут ни прочные колодки, ни дубовая клетка, ни острые копья стражников. Конечно, одному управиться с дюжиной опытных воинов будет не очень легко, однако на его стороне внезапность, а это уже много.

Стражники, скачущие рядом с клеткой, даже не замечали, что кровоподтеки и ссадины почти исчезли с его лица. Владигор намеренно лежал скрючившись и временами громко стонал, изображая беспомощного калеку. Получалось столь убедительно, что утром с него сняли ручные колодки, дабы он смог без помех съесть черствую лепешку и выпить воды из кувшина. Впрочем, вскоре по приказу подозрительного авхатского вождя его заковали вновь, а к двум стражникам добавились еще трое.

Но эти предосторожности ничуть не беспокоили Владигора. Уже к середине дня он мог бы, поднатужившись, разнести свои оковы з щепки, однако решил дождаться ночи. Причина была простой: в степной дали князь приметил большую серую птицу, скрытно сопровождавшую авхатский отряд.

Филька!

Значит, верный друг не погиб в небе над Мертвым городом, не сбился с пути. Он рядом и, как всегда, готов помочь Владигору. Сейчас, пожалуй, только ослепительное солнце не позволяло птицечеловеку немедленно броситься выручать князя. Как стемнеет — иное дело начнется, тут уж они вдвоем развернутся!..

А пока у Владигора было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о событиях вчерашнего дня. На кого была устроена засада? Почему сейчас его везут — столь поспешно и с такой внушительной охраной — отдельно от других пленников? И куда именно везут? Где его друзья и какая участь их ожидает?

Тщетно пытаясь найти ответы, Владигор ловил себя на том, что мысли его постоянно устремляются к Ольге. Если бы он мог, преодолев разделяющее пространство, поведать ей о своих чувствах! Ну почему не сказал ей раньше все те слова, которые давно переполняют его? Теперь, увы, остается лишь упрекать себя да надеяться, что богиня Мокошь защитит Ольгу.

«Глупец! — тут же одергивал он себя. — Разве у небожителей мало других забот? Какое им дело до скоморошки с золотыми глазами, а тем более до твоих чувств к ней? И как быстро твое ретивое сердечко позабыло прекрасную Лерию, принявшую мучительную смерть, но не предавшую тебя и Синегорье! А ты, кажется, готов позабыть долг ради еще одной ночи страстной любви?.. Ты обязан сейчас думать не об Ольге, не о горячих ласках, былых и будущих, а о том, как вырваться из плена и найти дорогу к Богатырскому мечу! Иначе ты не имеешь никакого права называться Хранителем и верным Стражем Времени!..»

Эти борения с самим собой, как ни странно, весьма способствовали восстановлению физических сил Владигора. Его мышцы не только обрели прежнюю мощь и упругость, но будто налились новой энергией. Может быть, все дело было в неутоленной жажде решительных действий?

На сей раз перемену в состоянии пленника заметили и авхатские стражники. Один из них обеспокоенно переговорил с вождем, указывая на синегорца, после чего повозку с клеткой окружили сразу семеро воинов. Владигор с трудом сдержал усмешку: их грозные копья и обнаженные мечи казались ему теперь детскими игрушками…

Наконец огненный диск солнца спрятался за дальние курганы и долгожданные сумерки сгустились над степью. В быстро темнеющем небе зажглись первые звезды.

Сперва князь решил, что неутомимые авхаты не будут останавливаться на ночлег, уж больно спешили они к своей неведомой цели. Но то ли движение в ночной тьме они посчитали опасным, то ли коней пожалели, однако вскоре отряд замедлил скачку и куда-то свернул. Чуть приподняв голову, Владигор огляделся — и тут же резкий удар копья по плечу заставил его упасть на дно повозки. Похоже, с наступлением вечера авхаты стали проявлять к пленнику особое «внимание»… Тем не менее князь успел заметить кое-что странное для этих мест: среди выгоревших ковылей и полыни — крошечный зеленый островок с низкорослыми деревцами. От островка тянуло свежестью и влагой. Ему стало окончательно ясно, что именно здесь авхаты решили провести ночь. Что ж, здесь он и поквитается с ними.

Рискуя заработать еще один крепкий тычок, Владигор, едва повозка остановилась, с нарочитым кряхтением перевернулся на бок и, опершись на колодки, сел. В спину сразу уперся железный наконечник авхатского копья, а двое других стражников угрожающе вскинули мечи.

Он сделал вид, что испугался, и виноватым голосом пробормотал:

— Да вы чего, мужики? Больно ведь! Я лишь косточки поразмять хотел, а то руки-ноги совсем затекли. Неужто не понимаете?

Притворство подействовало. Мечи вернулись в ножны, и копье больше не буравило спину. Нужно было приучить стражников к мысли, что пленник шевелится просто так, без каких-либо враждебных намерений. Первая попытка удалась. Заодно Владигор внимательно осмотрел местность и почти сразу увидел на кривой верхушке ближнего дерева неподвижный силуэт филина. Итак, оставалось лишь выждать момент, когда внимание стражников будет чем-нибудь отвлечено и возле клетки останется не больше трех-четырех человек.

Филька понял, что от него требуется, и, тяжело взмахнув крыльями, скользнул к земле. Первый же подвернувшийся ему воин заработал когтистой лапой по лицу, второму повезло еще меньше — он взвыл диким голосом, когда Филька клюнул его прямо в глаз. Третий замахнулся мечом, однако Филька удачно вывернулся и, налетев сзади, грудью сшиб противника на землю.

Авхаты от неожиданности сперва растерялись, а затем, выхватив оружие, всем скопом кинулись на невесть откуда взявшуюся наглую птицу. Даже те, кто стоял возле клетки с пленником, решили помочь товарищам.

Владигору только этого и надо было. Сильнейшим ударом ручных колодок о ножные он разнес те и другие в щепки. Проломить стену клетки, наскоро сделанной авхатами из молодых дубков, было делом еще двух мгновений. Поэтому, когда стражники, услышав треск дерева, оглянулись на клетку, было уже поздно — освободившийся пленник стоял перед ними. Вернее, не стоял, а уже летел на них как ураган!

Ближайшего к нему воина Владигор опрокинул кулаком, одновременно ударив его напарника ногой в пах. Тот согнулся от страшной боли, и Владигор перехватил его руку с мечом. Послышался треск ломаемой кости, вопль искалеченного стражника — и меч уже в княжеской деснице. В следующее мгновение закаленная сталь вспорола живот третьего стражника. Четвертый оказался половчее и успел парировать удар Владигора. Впрочем, это его не спасло: сделав обманный выпад, князь нырнул под руку авхата и нанес удар снизу — в авхатское горло.

Но авхаты-смертники не зря считались опытными и отчаянными бойцами. Они быстро пришли в себя и взяли синегорца в полукруг, оттесняя его копьями к сломанной клетке. Только одного не учли — Фильку. А тот, сбросив наконец птичий облик, вырвал меч из руки мертвого стражника и хладнокровно зарубил двоих копьеносцев, не ожидавших нападения сзади.

Получив подмогу, Владигор разгулялся пуще прежнего. Со стороны могло показаться, что с полудюжиной врагов бьется не один синегорец, а трое или четверо, да еще у каждого по два меча! Даже Филька предпочел не влезать в эту заваруху, чтобы не угодить под случайный удар своего друга. Он добивал тех, кто выпадал из кровавой свалки, хорошо зная, как опасен даже тяжело раненный авхат-смертник.

Вскоре все было кончено. Небольшая зеленая поляна на берегу крошечного пруда являла собою жутковатое зрелище: кровь, мертвые тела, отрубленные руки и проломленные черепа, клочья одежды и обломки копий — и бесстрастный, холодный свет взошедшей луны.

Владигор окинул взглядом поляну. Фильке на миг померещилось, что в глазах князя сверкнули искры безумия. Но нет, просто лунный отблеск, преломившись на окровавленном клинке, скользнул по разгоряченному лицу Владигора…

— А где их вождь?! — спохватился Владигор. — Сбежал, каналья!

— Далеко не убежит! — заверил его Филька.

Высоко подпрыгнув, он резко прижал колени к подбородку и взмахнул руками.

— Чжак-шу! — прозвучал над поляной магический клич. В то же мгновение он вновь превратился в птицу и взмыл в небо.

Филимон оказался прав. Нур-Като, до последнего момента не верящий в поражение своих лучших воинов от руки безвестного синегорца, едва успел вскочить на коня, чтобы спастись бегством, когда большекрылая серая птица обрушилась на него с высоты. Оглушенный вождь авхатов мешком повалился на землю.

Вытащив из ножен врага кривой нож с золоченой рукоятью, Филька хотел его тут же прикончить.

— Не бей, не надо! — остановил его голос Владигора. — Этот мерзавец нам еще пригодится.

Филька пожал плечами, однако спорить не стал. Он крепко связал поверженного авхатского вождя, а князь тем временем обшарил подседельную сумку его коня. И сразу нашел то, что искал: чародейский перстень, серебряный Браслет Власти и свой старый охотничий нож — подарок ворожеи Дироньи.

Отойдя в сторонку от места кровавой сечи, они развели костерок на берегу илистого пруда, наскоро смыли кровь, грязь и пот со своих тел, после чего с облегчением уселись на землю.

Филимон оценивающе оглядел князя. Его обнаженная могучая грудь, широкие плечи, крепкие мускулистые руки, озаряемые лунным светом, выглядели весьма внушительно. Птицечеловек с удовлетворением цокнул языком:

— Ты еще здоровее, чем был до плена. Кормили, что ли, на убой?

— Точно, — кивнул Владигор с улыбкой. — Одна лепешка за полтора дня… Нет, дружок, это сбываются слова Учителя. Он говорил, что ко мне придет новая сила. Вот после Мертвого города она и объявилась.

— Очень вовремя, — сказал Филька. И добавил: — Всякую резню видел, но чтоб один человек учинил такое супротив целой дюжины — никогда не встречал.

— Не сдержался, злости во мне накопилось много, — согласился Владигор. — Впрочем, ты милосердием тоже не отличился. Никому спуску не дал.

— Нельзя раненого авхата-смертника оставлять живым. Для него это самое страшное унижение. Обязательно разыщет обидчика — и его, и всех родичей вырежет.

— Вероятно, из-за этой кровной мести мы и в засаду попали, — ответил Владигор. — Демид Меченый когда-то здорово их задел. Только понять не могу, как они пронюхали о нашем появлении в здешних краях?

— Об этом и расспросить хочешь? — Филька кивнул в сторону бесчувственного вождя. — Вряд ли он скажет. Они и под пытками не слишком разговорчивы…

— Разве я похож на пыточных дел мастера? У меня другой способ найдется. Думаю, более действенный.

Владигор подошел к авхатскому вождю и левым запястьем, которое уже украшал серебряный браслет, коснулся его лба. Угольно-черные глаза Нур-Като медленно открылись.

— Слушай меня, вождь. Слушай и отвечай без утайки.

Филька с интересом следил за происходящим. Кое-что ему уже было известно о Браслете Власти, но он не ожидал, что эта серебряная побрякушка способна так быстро воздействовать даже на несгибаемых авхатов-смертников.

Грозный степной воитель заговорил без всяких дополнительных угроз и увещеваний. Он рассказал о шамане Кез-Вуре и вселившемся в него неведомом духе, о приказе схватить синегорского охотника и без промедления доставить в лагерь Климоги Кровавого для опознания. Не утаил он также своих намерений покончить с другими пленниками в Ночь Жертвоприношений. Жестокой смерти могла избежать лишь Ольга: ее по распоряжению вождя должны были отправить на невольничий рынок и с выгодой продать какому-нибудь зажиточному степняку. Филька увидел, как передернуло Владигора при этих словах Нур-Като… Выяснив все подробности, князь убрал руку с его лба, и авхатский вождь опять погрузился в беспамятство.

Некоторое время Владигор сосредоточенно размышлял, глядя на танцующие языки пламени, затем обернулся к Филимону:

— Ты готов и дальше помогать мне?

— Я-то с радостью, князь, — вздохнул птицечеловек, — да есть одна закавыка. Белун велел возвращаться, как только сопровожу твой отряд до южных степей. Я должен рассказать ему, что и как было в Мертвом городе. Для него это очень важно. А тут еще какой-то неведомый дух, прознавший о твоем Браслете… О нем ведь было известно только верховному жрецу Патолусу, сгинувшему в подземном озере. Сам понимаешь, обо всем надо как можно скорее сообщить в Белый Замок.

— Учитель не знал, в каком положении мы окажемся, — возразил Владигор. Голос его был тих и спокоен, однако Филька ощущал огромное внутреннее напряжение, скрывавшееся под внешней бесстрастностью князя. — Только ты сейчас можешь спасти моих друзей от смерти, а Ольгу от рабства. Каждый день на счету. Я должен бы сам на выручку им ринуться, но почти не осталось времени, чтобы найти Ключ-Камень. И все же, если ты откажешься, мне придется отложить поиски, ибо никогда не прощу себе, что не уберег Ольгу…

— Соображаешь, что говоришь?! — вскинулся Филимон. — Ради смазливой девицы готов тысячи людей без своей поддержки оставить? Они ждут, когда князь с Богатырским мечом на защиту вотчины встанет, а он хочет рискнуть всем из-за скоморошки! Неужели ты, Страж Времени, не можешь пожертвовать жизнью одного человека во имя спасения тысяч других?

— Именно потому, что Перуном в Стражи Времени призван, и не могу даже единственного безвинного человека в беде бросить, если есть хоть малейшая возможность его спасти.

— Да не хитри ты передо мной, Владигор! — отмахнулся Филька. — Вижу я, в чем причина. Только понять не могу, как она тебя приворожить сумела? Сколько баб и девок вокруг тебя подолами вертели, а ты в проезжую скоморошку влюбился, которой толком знать не знаешь! И чего в ней нашел особенного, окромя светлых волос и больших глаз?

— Она вся особенная, — негромко ответил князь. — Как дикая роза на речном берегу… Бутон еще не раскрылся, но красота его уже изнутри светится. Неосторожно сорвать захочешь — на острые шипы нарвешься. Надо ждать, когда срок подойдет, когда роза сама к твоим ладоням потянется. И доверчивость ее обмануть — все равно что ребенка обидеть.

— Эвон как закрутил, — усмехнулся Филька. — На ребенка-то она не слишком похожа. Сама с любым обидчиком в два счета управится.

— Не могу я ее одну сейчас бросить! — вспылил-таки Владигор. — Как ты этого не понимаешь?! Однажды из-за меня уже погибла Лерия, виновная лишь в том, что одарила меня своей любовью и нежностью. Неужто дозволю повториться подобному?!

— Слышал ведь, скоморошке твоей покуда смерть не грозит.

— Для нее рабство страшнее смерти.

Оба замолчали. Каждый оставался при своем мнении. Однако у князя нашлись еще доводы, на которые Филимону нечего было возразить.

— Я не зря говорил, что время наше исчерпано. Сердцем чувствую: Климога со дня на день в поход выступит. Его первая цель — ильмерская крепость Дарсан, что на берегу Аракоса. Возьмет ее, дальше на север двинется, а там ему до самого Берестья преграды нет. Если у Дарсана не остановим, то после и Богатырский меч не поможет…

Филька не спрашивал, откуда князю известно о планах Климоги. С того момента как они расстались у ворот Мертвого города, Владигор во многом переменился. В нем возродилась не только физическая сила, но, что гораздо важнее, к нему вернулись духовная мощь, дар предвидения и, вероятно, другие способности, о которых можно было только догадываться.

— Мое присутствие здесь перестало или скоро перестанет быть тайной, — продолжал Владигор. — Ситуация изменилась, и слухи обо мне, достигнув ушей Климоги, могут оказаться нам на руку. Климога начнет отлавливать меня в степи и в предгорьях, следовательно, задержится с выступлением на Дарсан… Самое время поднимать дружины Братских Княжеств! Пока он за мной охотится и укрепляет заставы возле Ключ-Камня, ни на что иное особого внимания обращать не будет. Дружины успеют пройти половину пути к Дарсану, а то и поболее. Это как раз от тебя и от наших друзей зависит.

— Каким образом? — не сразу понял Филька.

— Нужно Изота Венедского и Калина Ладанейского уговорить выслать к Дарсану свои конные отряды, а следом и главные дружины.

— Это будет непросто, — покачал головой Филька. — Чародеи уже пытались убедить их совместно выступить против южных варваров, ничего не вышло. Каждый находил свою причину, чтобы не начинать боевых действий…

— Значит, плохо убеждали! — резко произнес Владигор. — Повторяю, дружище: сейчас положение совсем другое, время не терпит! Раньше, возможно, им мало было чародейских слов, иные доводы требовались. Пусть этими доводами станут рассказы двух бывалых воинов, торговца, гусляра и скоморошки о Пьяной топи и прочих мерзостях Злыдня, что встретились нам на пути. А самому тебе разве нечего будет сказать? Таким свидетельствам князья поверят.

— А сколько дней уйдет, пока в Треполь доберемся, не говоря уж о венедской столице?

— А про Золотой Замок чародея Гвидора забыл? — вопросом на вопрос ответил князь. — Если не ошибаюсь, он расположен у восточной границы Ладанейского княжества, не слишком далеко от земель степняков. Разве Гвидор не найдет возможности перенести всех вас в Треполь, а оттуда в Олонь?

— Переплут меня задери! — воскликнул Филька. — Ведь ты прав, князь, умеют чародеи эдакие штуки проделывать в своих вотчинах! Известие о Мертвом городе вблизи Ладанеи вполне может вразумить князя Калина. Труднее, конечно, с Изотом будет… Ну да попытка — не пытка, там разберемся. Только как же я один с целым авхатским племенем управлюсь?

— Не один, а вот с ним. — Владигор кивнул на неподвижного Нур-Като. — И не силой, а хитростью.

Он вновь приложил Браслет Власти ко лбу авхатского вождя и, когда тот открыл глаза, произнес магические слова, начертанные на внутренней стороне браслета:

— Мементо вивере!

На сей раз действие Браслета Власти оказалось еще сильнее. Нур-Като бросился на колени перед князем и принялся целовать землю у его ног. Владигор не ожидал подобных проявлений покорности от своего недавнего врага, однако удерживать его не стал.

— Приказывай, господин! — подобострастно пролепетал Нур-Като.

— Отныне твоим господином будет этот человек, — Владигор показал на Фильку. — Каждое его слово — закон для тебя.

Авхатский вождь торопливо склонился перед Филькой, а Владигор продолжил:

— Слушай и запоминай. Сейчас вы отправитесь в становище твоего племени, дабы без промедления освободить всех пленников, на которых тебе укажет Филимон. Ты дашь им лучших коней, а также все, что пожелает твой новый господин. Ты понял меня?

— Да, мой господин, конечно! — ответил Нур-Като. — Позволено ли мне, твоему рабу, сказать несколько слов?

— Говори, — кивнул князь.

— Я беспокоюсь о том, как без помех исполнить твою волю. Освобождение пленников накануне Ночи Жертвоприношений весьма удивит моих воинов и старейшин племени. Они могут счесть меня занедужившим и воспротивиться приказу.

— Ты ведь хитер, Нур-Като. Придумаешь какое-нибудь объяснение. Скажешь им, что такова воля великих предков, или еще что-нибудь. А Филимон своим волшебным полетом подтвердит твои слова.

— О, как ты мудр, мой господин! — воскликнул Нур-Като. — Я так и сделаю… Но меня смущает неведомый дух, поселившийся в чреве шамана Кез-Вура. Что делать, если он заинтересуется происходящим?

— Тогда ты убьешь Кез-Вура, — коротко произнес Филька, начинающий входить в роль повелителя.

— Да, я убью шамана, — склонил голову авхатский вождь. — Нижайше благодарю тебя, господин, за дозволение выполнить твою волю.

— Ступай, — приказал ему Филька. — Готовь коней к хорошей скачке, у нас мало времени.

Когда Нур-Като с почти радостным выражением на лице побежал выполнять распоряжение своего «нового господина», Филька поцокал языком и сказал Владигору:

— Вот уж не думал, что когда-нибудь столь важным повелителем сделаюсь. Удружил ты мне, князь!..

— Что, не нравится властвовать?

— Чего тут может нравиться, — проворчал Филька. — От его угодливости просто тошнит.

— Меня тоже, — поморщился Владигор. — А приходится и унижать, и, когда правишь людьми, чего только сам не натерпишься. Власти без этого не бывает. Ладно, не будем изводить время на пустопорожние разговоры. Тебе в дорогу пора.

— Ты хороший правитель, — улыбнулся Филька. — Вон как живо и ловко со мной управился! Я тертый калач, а ведь охнуть не успел, как все по-твоему стало. Или на мне тоже свой браслетик использовал?

— Не мели ерунды! — Владигор нахмурил брови.

— Да пошутил я, дружище. Хотя не до шуток нынче… За тебя тревожусь.

— Не обо мне теперь думай. О тех, кого спасти должен. О дороге к Золотому Замку. О том, как и чем будешь убеждать князей поторопиться.

Ведя двух коней под уздцы, вернулся Нур-Като. Друзья наскоро обнялись.

— Встретимся у стен Дарсана, — сказал Владигор.

— Да поможет тебе Перун! — ответил Филька, вскакивая на авхатского жеребца.

…Когда затих в ночной дали конский топот, Владигор прилег у тлеющего костерка и широко распахнутыми глазами взглянул на бескрайнее звездное небо. Пожелание Филимона было искренним, да толку-то? Они оба знали, что великие небожители давно предпочитают не вмешиваться в земные дела. То ли своими заботами сверх меры заняты, то ли беды людские мелочной суетой считают, то ли другие причины имеются… Нет, сегодня следует надеяться лишь на собственные разум и силу.

Владигор смежил очи. Он позволит себе отдохнуть до первых проблесков зари над горизонтом, а затем — в путь, навстречу неведомой судьбе.

Ильмерский князь Дометий выглядел гораздо старше своих сорока восьми лет, а уж чувствовал себя, особенно по вечерам, и вовсе столетним старцем. Поэтому терпеть не мог, если вдруг его беспокоили в поздний час, перед отходом ко сну. Причина, по которой кто-нибудь из дворцовой челяди осмелился бы в такое время войти в княжескую опочивальню, должна быть столь веской, что… В общем, избавьте нас, великие небожители, от подобных несчастий!..

Когда княжеский писарь Нефеда, трепеща от страха, на подгибающихся ногах вбежал в княжеские покои, Дометию хватило одного взгляда, чтобы понять: серьезная беда приключилась.

— Не вели казнить, добрейший повелитель! — единым духом затараторил Нефеда. — Беда у нашего порога! Меня сотник Есип к тебе послал, сам от крепостных ворот отойти не смеет, ибо там сейчас — дикари лесные, беренды!

— Беренды? — выпучился на него Дометий. — Уж не пьян ли Есип? Откуда здесь берендам взяться?!

— Не знаю, князь… А своими глазами видел: не менее полусотни, гуртом стоят. И наши средь них — по рукам связанные!

— Какие наши? — Дометий по-прежнему ничего не понимал из сбивчивого рассказа писаря. — Почему и кем связаны?

— Дружинные люди, князь, которых беренды в полой взяли… Есип узнал их, — тут Нефеда бухнулся на колени, застонал, как от зубной боли, — узнал их и говорит, что два десятка пленников — это вся охрана, которая с княжной была!..

— Да что ты лопочешь такое, смерд поганый? — Дометий не поверил своим ушам. — Княжна… Где Бажена, где моя доченька?!

— Н-не ведаю, всемилостивый, — дрожа всем телом, ответил писарь, — Среди пленников ее нет, н-но дикари сказали, что жива красавица н-наша.

Выбелев лицом, как чистое полотно, князь Дометий без сил опустился на край своей широкой постели. Прижал к груди ладонь и едва слышным голосом велел:

— Всю дружину — к воротам градским, берендов бить… Нет, постой! Живыми хватать, выпытывать у каждого, куда Баженочку дели!

— Ой не надо, родимый наш! — взмолил вдруг Нефеда. — Сотник особо просил шума не поднимать!.. У лесных дикарей послание для тебя, в нем про княжну сказано. Если берендов бить станем, лютая смерть ждет нашу девоньку. Поэтому сотник просит тебя к воротам выйти и сие послание у вожака лесного взять. Только тебе — из рук в руки — согласны его передать.

После этих слов Дометию чуть полегчало. Значит, жива доченька, жива ненаглядная! Как был в халате и в мягких онучах, так и бросился опрометью из опочивальни. Писарь и телохранители едва поспевали за ним. Куда только его недавняя немощь испарилась?

У крепостных ворот его поджидали сотник Есип и около дюжины воинов. В колеблющемся свете факелов их лица показались князю растерянными, даже испуганными.

— Такое дело, князь, — сокрушенно покачал головой Есип. — Наши пленные у них навроде живого щита. Лучники стрелять не могут — в своих попадут. А ежели беренды правду говорят о княжне, так и вовсе нельзя бой начинать.

— Про Бажену правду говорят, — с неожиданной твердостью прервал его Дометий. — В другом вопрос: где ее прячут?

— О том ни словечка. Уверяют, что ничего худого ей не сделали… И не сделают, ежели ты самолично, и даже в тайное свое капище не заходя, послание от них примешь, а также дашь им уйти без помех. Дружинников наших отпустить обещают… Я склонен им верить, князь.

— Ясно, сотник, все ясно, — торопливо произнес Дометий. — Открывай ворота, пусть несут свою грязную писульку!

Есип голову чуть склонил и напомнил князю:

— Они тебя самолично видеть желают. Ильмерский князь должен к ним выйти… Сами в крепость ни шагу не сделают.

— Ага, боятся! — взвизгнул Дометий. — Переплут им в задницу! Еще как боятся ильмерских мечей! А вот мне их зубы и когти не страшны. Желают с князем встретиться? Ладно, выйду — пусть полюбуются!

Сотник махнул кому-то рукой, створки крепостных ворот медленно распахнулись. Горячность Дометия изрядно приугасла, когда он разглядел в вечернем сумраке огромную толпу дикарей.

Одетые в звериные шкуры, ростом до трех аршин, вооруженные суковатыми дубинами, а кое-кто и мечами (вероятно, отнятыми у дружинников), они являли собой внушительное зрелище грозной и неукротимой силы. Той силы, которая, будучи сродни человеческой, заведомо превосходит ее… И князь Дометий сразу ощутил нелепость собственного наряда и малочисленность своей охраны. Но отступать было поздно.

Из толпы дикарей навстречу шагнули двое. В свете факела, бесстрашно удерживаемого сотником рядом с князем, он легко различил первого — и вновь покрылся холодным потом: это был Узан, командир охранного отряда княжны. Его руки были крепко связаны за спиной, на шее висел небольшой малахитовый ларец.

Князь, не сдерживаясь, застонал. Ведь то был хорошо известный ему драгоценный ларчик, в котором Бажена не первый год прятала свои любимые девичьи безделушки.

Чуть позади плененного дружинника, на голову возвышаясь над ним, разлапистой походкой двигался лесной дикарь. Обнаженный меч в его могучей руке жестко упирался острием в шею Узана.

Они остановились в трех шагах от князя, и бывший командир охранного отряда тяжело опустился на колени. Дометий при этом невольно взглянул в лицо беренда. Тот был спокоен, смотрел прямо в глаза князю и словно не замечал направленных ему в грудь ильмерских стрел.

— Виноват пред Ильмером, смерти заслуживаю, — с трудом пробились к сознанию Дометия слова коленопреклоненного Узана. — Не совладали мы с лесным воинством. Много их было, и напали нежданно… Моих людей дубинами поглушили, ловчими сетями опутали, лесными кошками запугали…

— Оно и видно, что запугали, — жестко ответил Есип.

Дометий не дал продолжать, обратился к беренду:

— Где послание?

— В ларррце берри.

Сотник Есип быстрым движением меча перерезал веревку, которой ларец княжны был привязан к шее Узана, и, достав из него свернутый в трубку пергамент, протянул князю.

Дометий развернул послание, однако черно-вишневые буквицы дрожали и расплывались перед глазами. Он сунул пергамент писарю:

— Читай!

— «Дометию Ильмерскому от вождя Лесных жителей Грыма Отважного…»

— От него, грры, — удовлетворенно взрыкнул дюжий дикарь.

— Странно, — заметил писарь. — Хорошей рукой начертано, грамоте обученной. Не похоже, чтоб лесной человек писал…

— Дальше читай! — вспылил Дометий.

— «Дочь твоя жива и невредима. Не делай попыток вызнать, где она спрятана. Ничего не узнаешь, а Бажену погубишь. Людей моих тоже не обижай. За каждого безвинно пострадавшего беренда у твоей дочурки по пальчику отсечено будет, а дальше — больше…»

— Твари безбожные! — вновь застонал Дометий. — За что дитя?!

— «Ежели хочешь назад ее получить живой и здравой, выполни в точности мои указания», — с дрожью продолжил Нефеда.

— Читай, смерд! — проныл Дометий. — Читай, не трави душу!

— «Завтра в полдень жду тебя на берегу Ильмер-озера в том месте, которое мой человек укажет. Ради пущего спокойствия можешь взять охрану из двадцати воинов, но не более сего числа.

Не явишься к сроку или надумаешь каверзу учинить, пеняй на себя — дочери своей никогда не увидишь. А за свою жизнь не беспокойся, мне нужды в ней нет.

Хочу переговорить с тобой по важному делу.

О сем послании народу не сказывай, дабы себе и делу не навредить». Подписано: «Грым Отважный», а еще пятно какое-то возле подписи…

— Грррым свой большой палец для верррности приложил, — пояснил беренд. И сплюнул Нефеду под ноги.

У крепостных ворот застыла жутковатая тишина. Все зависело теперь только от воли князя. Но немногие догадывались, что Дометий может сейчас потребовать отвести его к тайному капищу, — и тогда…

— Не ходи туда, князь, не надо, — с неожиданной мягкостью произнес дикарь.

— Куда? — оторопел Дометий. — О чем ты?

— Не знаю. — Беренд легонько пожал плечами. — Гррым прросил сказать это, если ты думать начнешь. Ты начал — я сказал. О дочке подумай, о дочке можно…

Грузно повернувшись спиной к ильмерским воинам, он неторопко отправился к своей ватаге. Тишина сгустилась до звона в ушах.

Дометий оглянулся на сотника Есипа и, понурив голову, сказал негромко:

— Седлай коней, сотник. К Бажене едем…

Чародеи, узнав подробности происшедшего в Ильмерском княжестве, отнеслись к действиям Любавы по-разному, но в главном были согласны: княжна пусть и не очень достойным образом, но сумела сдвинуть дело с мертвой точки.

Теперь синегорские дружинники смогут беспрепятственно спуститься к Дарсану, чтобы помочь малочисленному войску южного приграничья в битве с варварами Климоги. И это имело важнейшее значение. Планы Злыдня, судя по всем признакам, вот-вот начнут осуществляться, поэтому каждый упущенный день грозит Братским Княжествам большими бедами.

— Какова девка, а?! — в который раз с нескрываемым восхищением произнесла Зарема. — Мне бы ее в ученицы, через десяток лет цены ей не будет! У Любавы мужской ум — хваткий, решительный, а сердце — доброе и горячее. Ведь и судьбу лесных людей не забыла упомянуть в договоре с Дометием!

— Дочь Светозора и сестра Владигора, — пожал плечами Белун. — Она другой быть не может.

— Все же мне этот военный союз с берендами не нравится, — сказал Гвидор. — Нельзя дикарям доверять, могут в любой миг на чужую сторону переметнуться. Вон степные племена, что кочуют вдоль границ Ладанеи, сколько раз нарушали все договоры. Хлопот с ними не оберешься! А ведь не такие дикие, как лесные беренды.

— Рано или поздно договариваться с берендами пришлось бы, — возразил Белун. — Зачем врагов плодить? Они хоть и лесные, а все-таки люди. Если Братские Княжества не протянут им руку дружбы, их душами обязательно завладеет Злыдень. Или ты забыл, что именно Злыдень подсказал Климоге использовать берендов в Кровавую ночь? Странно лишь то, что после этого Злыдень не стал укреплять свое влияние на берендов. То ли посчитал их вымирающим племенем, а посему бесполезным, то ли не до того ему было…

— Вероятно, и то и другое, — согласился Гвидор. — Собирать в единый кулак разрозненные племена савроматов, воздействовать на степных кочевников, с помощью жрецов Рогатой Волчицы подчинить себе воинственную Борею, а через нее тянуть свои загребущие лапы к Свеонии, Упсалу, Мере… Такой размах, пожалуй, и Злыдню дается с трудом.

От дубового стола с развернутой на нем объемной картой Поднебесного мира к собратьям подошел озабоченный Алатыр.

— Не понимаю, почему Всевидящее Око не отметило местоположение тайного капища, в которое так любит наведываться Дометий Ильмерский? — сказал он. — Ведь неизвестный дух, который в сем капище давал советы, наверняка подослан Злыднем. Разве Око не сумело этого распознать?

— Я думаю, что сумело, — ответил Белун. — Однако не посчитало его чрезмерно опасным для нашего мира. Кроме того, подобных ложных капищ и других когда-то святых мест, где люди привычно поклоняются своим богам, а на самом деле постепенно превращаются в слепых заложников Злыдня, появилось довольно много. За всеми даже Око не уследит.

— И не каждое распознаешь, истинное оно или ложное, — добавил со вздохом Добран. — Я нашел тайное капище только после долгих наблюдений за Дометием. Оно было укрыто, представьте себе, в родовом капище ильмерских князей, прямо за древним изваянием Сварога. Всякий раз, отправляясь за советом к небесному покровителю ильмерцев, князь украдкой проникал во вторую пещеру и беседовал с черным духом-разрушителем… Я наложил заклятие на лживое капище, так что теперь оно опасности не представляет.

— А как поступишь с омраченным разумом Дометия? — спросила Зарема. — Что делать, если к нему опять дух заявится и вновь начнет охмурять старика?

— Убежден, что смогу вернуть князю былой светлый ум, — заверил ее Добран. — Бог неба, Сварог, не отверг его. Дометий попал в умело расставленную Злыднем ловушку. Такое может со всяким случиться…

— Собратья, не пора ли нам перейти к более насущным делам? — прозвучал резкий голос Радигаста, до сего времени задумчиво потягивающего легкое вино из серебряного кубка и не участвующего в общем разговоре. — Ведь если я правильно понял слова нашего мудрейшего Белуна, в скором времени ожидается некая грандиозная битва. Готовы ли мы к ней? Хватит ли сил у людей и у нас, чародеев, противостоять Злыдню на берегах Аракоса?

Иронию и раздражение в голосе Радигаста заметили все и отнесли это на счет выпитого им вина. Только Белун с особым вниманием посмотрел на Радигаста, но говорить ничего не стал.

— И в самом деле, — поддержал Радигаста молодой и, как всегда, нетерпеливый Алатыр. — Мы здесь увлеклись замечательными напитками Белуна и проделками Любавы, но почти не говорим о ее брате. Где он? Как ему удалось выбраться из Пьяной топи? Скоро ли в его руках окажется Богатырский меч?

— Ого, сколько вопросов! — Белун улыбнулся. — Не все сразу, собрат. Пока мне известно лишь только то, что я сообщил вам в начале нашей сегодняшней встречи. Перунов перстень и левый Браслет Власти вновь у Владигора. Он продолжает путь и скоро, по всей видимости, отыщет Ключ-Камень. Во всяком случае он в этом уверен.

— Но если ты имел с Владигором мысленную связь, почему не расспросил обо всем поподробнее? — не унимался Алатыр.

— Это не было мысленной связью в нашем обычном понимании, — терпеливо объяснил Белун. — Перунов перстень нельзя было использовать в полную силу, поскольку это сейчас еще рискованней, чем в самом начале путешествия Владигора за Богатырским мечом. Злыдень уловит магический луч перстня, если продержать его дольше двух-трех мгновений, а значит, сумеет обнаружить Владигора. Мы обменялись лишь очень кратким магическим прикосновением.

— И на основании одного только прикосновения ты делаешь вывод о том, что молодой князь не сегодня-завтра раздобудет Богатырский меч? — с прежним раздражением и с какой-то язвительно-дерзкой усмешкой на тонких губах спросил Радигаст. — Мы ведь даже не знаем, где находится Ключ-Камень. Не знаем, как достать из него меч. Да и о волшебной силе этого меча нам известно только с твоих слов!.. Ты намеревался, помнится, охватить магическим кольцом Пьяную топь — и разве не для этого был созван чародейский синклит? Но сегодня мы вдруг узнаем, что ты передумал, ибо захотел более подробно изучить Мертвый город, а с его окрестностями жители Поднебесья разберутся, мол, пока без нашего вмешательства!.. Не многовато ли странностей, умолчаний и прямого вранья в твоих заумных речах? Я отказываюсь верить тебе, Белун!

Это было уже прямым оскорблением.

В мраморном зале повисла напряженная тишина. Чародеи наконец осознали, что дело не в хмельном вине и не в традиционных придирках поклонника Велеса к собрату, почитающему Перуна. Радигаст явно искал ссоры с Белуном. И даже не простой ссоры, какие уже случались среди собратьев-чародеев, а той, которая может завершиться полным разрывом.

По древним правилам чародейского синклита никто не имел права вмешиваться в спор двух собратьев, ибо подобное вмешательство было чревато расколом Общего Круга на враждующие группировки. Поэтому все молча ждали ответных слов Белуна.

Тот не спешил. Сделав глоток вина из своего кубка, будто проверяя, так ли уж крепок напиток, чтобы помутить разум собрата, он демонстративно пожал плечами, дескать, обычное легкое вино из Ладанеи, которое вряд ли опьянит даже подростка.

Радигаст, конечно же, понял сей выразительный намек. Его лицо побледнело, черные глаза злобно сверкнули из-под густых бровей. Он резко встал с кресла и сделал шаг к Белуну. Их взгляды скрестились подобно кинжалам.

Белун продолжал сидеть в своем любимом кресле — с невозмутимостью и внешним спокойствием, под которыми таилась огромная мощь прославленного мастера Белой магии. Сейчас Белун ничем не напоминал того нервного, уставшего, встревоженного и измученного неведением старца, каким он выглядел всего три дня назад. Теперь перед ними был прежний — могущественный и мудрый, не имеющий возраста и не знающий страха — величественный собрат-чародей, первый среди равных.

Взгляд Радигаста отяжелел и утратил свою остроту. В сверкающих белках глаз четко обозначились несколько лопнувших кровяных сосудиков. Однако почитатель Велеса по-прежнему не отводил злого взгляда от соперника.

В глазах Белуна, первоначально изучавших Радигаста жестко и испытующе, мелькнула легкая тень недоумения, а затем, как ни странно, понимания и даже сочувствия.

Почти не разжимая губ, он произнес:

— Ты готов совершить чудовищную ошибку, Радигаст. Мне жаль тебя… Ступай с миром.

Его тихие слова будто плетью хлестнули по лицу Радигаста. Уже не просто бледным, а изжелта-пергаментным стало оно, каким бывают лица приговоренных к смерти. Но Радигаст быстро овладел своими чувствами. Скрипнув зубами, он решительно повернулся на высоких каблуках сафьяновых сапог и твердым шагом вышел из мраморного зала. Широкие двустворчатые двери сами распахнулись перед ним и медленно затворились за его спиной.

Вспыльчивый Алатыр сразу после ухода Радигаста (не нарушая, стало быть, незыблемых традиций синклита) вскочил со своего места и гневно выкрикнул:

— Какое ты имел право изгонять собрата?!

— Замолчи, Алатырка! — оборвала его Зарема. — Никто Радигаста не прогонял, по своей воле ушел. Но хотела бы я знать, что у него на уме…

— Он тоже хотел получить ответы, но не дождался их от Белуна, — не отступал молодой чародей. — Разве нечто дурное было в этом желании?

— Дурное было в другом — в неприкрытом стремлении оскорбить собрата, — произнес Гвидор. — Зарема права: поведение Радигаста настораживает.

— А меня, — не унимался Алатыр, — настораживает поведение собрата Белуна, пропустившего вопросы Радигаста мимо ушей!

Чародеев не удивляла его запальчивость. Всем было известно, что Алатыр издавна считает Радигаста своим старшим другом, верным и мудрым советчиком. Однако и претензии к Белуну были в какой-то мере справедливы. Вот только следует ли сейчас начинать сложное, чреватое расколом разбирательство?

Белун, встав со своего кресла, неторопливо подошел к распахнутому окну, оглядел сверкающие на солнце горные пики и лишь после этого обернулся к собратьям:

— Я отвечу на ваши вопросы, как ответил бы и на вопросы, заданные Радигастом в заведомо оскорбительном тоне. Но сначала хочу попросить Алатыра подняться на балкон Аметистовой башни. Ведь именно оттуда, если не ошибаюсь, Радигаст обычно отправляется в свой замок.

— Зачем? — угрюмо спросил Алатыр.

— Если Радигаст поступил по своему обыкновению, ты легко заметишь следы распахнутого пространства, свидетельствующего о том, что наш собрат направился домой, и тебе не составит труда последовать за ним, чтобы от моего имени попросить вернуться в Белый Замок. Я искренне надеюсь, что у тебя это получится. Тогда и поговорим.

— Хорошо, — кивнул Алатыр. — Я сделаю это.

Он быстро вышел из зала. Удивленные чародеи переглянулись между собой, но решили не задавать Белуну новых вопросов, а посмотреть, что будет дальше.

Долго ждать не пришлось. Обескураженный Алатыр очень скоро вернулся и, разведя руками, сказал:

— Ничего не понимаю… Радигаст не входил в башню.

— Значит, он отправился не домой, только и всего, — пожал плечами Добран. — Он мог распахнуть пространство у главных ворот Белого Замка и перенестись в любое место Братских Княжеств. Не так ли?

— Все так, — согласился Алатыр. — Но Радигаст предупредил бы меня, если…

Он вдруг замолчал, будто язык прикусил. Видно, оба чародея сговорились о чем-то заранее, но Радигаст в последний момент поступил иначе. Это поняли все остальные, и возникла неловкая пауза.

Алатыр тем не менее не собирался давать разъяснений. Он подошел к столу из орехового дерева, на котором Белун приготовил для всех скромное — по своим привычкам — угощение, нарочито медленно налил в кубок вина и сделал несколько больших глотков: дескать, жажда замучила, пока туда-сюда бегал, а другого сказать нечего.

— Ну мало ли куда отправился Радигаст, — снимая общее напряжение, миролюбиво произнес Добран. — Потом сам расскажет. Не пора ли вернуться к вопросам, которые здесь прозвучали несколько раньше?

— Послушай, неужели тебе до сих пор не пришло в голову, что все вопросы Радигаста не играют сейчас никакой роли? — поинтересовался у него Гвидор. — Они задавались с одной целью — вызвать раскол Общего Круга.

— И все же я отвечу, — спокойно произнес Белун. — Прежде всего о Пьяной топи. Суть в том, что мне удалось проникнуть в подсознание Чучи и венедского дружинника Зенона и узнать кое-что новое о Мертвом городе. Он необычайно интересен во многих отношениях! Главное же — не Злыдень его создал. Да, Мертвый город и Треугольник возникли в Поднебесье из-за того, что Злыдень приступил к осуществлению своих планов, однако причина и следствие в данном случае не имеют прямой связи. Здесь кроется нечто совсем иное…

— Опять мудришь, — махнул рукой Алатыр. — Тебя заинтересовал Мертвый город, и ты готов ради удовлетворения своего любопытства наплевать на решение синклита.

— Ты забываешь, что синклит еще не принял определенного решения, — поправила его Зарема. — Существуют три «вершины» Треугольника. Какую из них брать в магическое кольцо, мы собирались обсудить позднее.

— Пока, мне кажется, нужно повременить с кольцом, — продолжил Белун. — Нам понадобятся все наши силы для схватки с Триглавом и его войском у южных границ. Кроме того, жители Братских Княжеств смогут сами в достаточной степени отгородить свои владения от влияния Чуждой реальности.

— С чего вдруг такая уверенность? — хмыкнул Алатыр.

— В этом уверен не только я, но и Хранитель Времени — Владигор. Каким бы кратким ни было прикосновение, я успел узнать его мысли о Мертвом городе. Кроме того, он попросил тебя, Гвидор, помочь его новым друзьям, которых Филька приведет в Золотой Замок. Они сами расскажут, в какой именно помощи возникла нужда.

— Хорошо, помогу, — кивнул Гвидор. — Не совсем понимаю, правда, как все же ты сумел разузнать столь многое за один миг прикосновения?

Лицо Белуна осветила мимолетная улыбка, морщины на лбу разгладились.

— Здесь была не моя заслуга. Прикосновение оказалось столь насыщенным благодаря Владигору! Он обрел новую силу, которой не обладает никто из простых смертных. Не только телесную, физическую, но прежде всего — духовную. Наш молодой друг сделал мощнейший рывок в своем развитии, преодолев сразу несколько ступеней на крутой лестнице, ведущей к подлинному мастерству Хранителя! Не знаю, как это у него получилось… Возможно, сама жизнь заставила, да еще те испытания, через которые он прошел в последние дни.

— В Мертвом городе? Вот почему ты так интересуешься этим гиблым местечком…

— Да, и поэтому тоже, — подтвердил Белун. — Саморазвитие Владигора идет несколько иными путями, нежели я предполагал. Хотя, как вы знаете, в «Серебряной книге Перуна» весьма туманно говорится о становлении Хранителя Времени, мне казалось, что не должно быть резких скачков — то вниз, то вверх. Однако моего подопечного слишком часто бросает в крайности. Иногда это очень тревожит меня.

— Боишься, что мог ошибиться в выборе? — съехидничал Алатыр.

— Нет, — возразил Белун. — Мой выбор подтвердил сам Перун. Но правильный выбор не обязательно приводит к высшей цели. Призванный стать Хранителем может не осилить дороги или просто сбиться с пути.

— Боги этого не допустят, — уверенно заявил Добран.

— Увы, собрат, они частенько допускают худшее, — ответила Зарема. — Поэтому давайте-ка продолжим обсуждение наших, а не божьих планов.

— Без Радигаста? — вскинулся Алатыр. — Белун да и все вы, по-моему, хотели, чтобы я уговорил его вернуться. Синклит без Радигаста — не синклит!

— И что ты предлагаешь? — нахмурил брови Гвидор. — Отложить все до его возвращения неизвестно когда и откуда?

— Мне кажется, — с прищуром глянув на Алатыра, сказала Зарема, — наш юный собрат непременно хочет показать свою верность давнему другу и наставнику. Но при этом забывает об интересах Общего Круга.

— Я должен найти Радигаста и поговорить с ним, — упрямо заявил Алатыр. — Без его участия любые наши планы не имеют смысла. У нас не хватит сил для их осуществления, даже если мы поверим словам Белуна о «новом» Владигоре!

В беломраморном зале вновь повисла тишина. Было ясно, что Алатыр в своей лихорадочной защите Радигаста готов, по его примеру, перешагнуть грань дозволенного.

— Хорошо, собрат, — с прежней бесстрастностью произнес Белун. — Мы не станем тебя удерживать, ибо каждый из чародеев всегда волен поступать так, как считает нужным, как подсказывает ему его небесный покровитель… Синклит продолжит обсуждение неотложных проблем. Очень надеюсь, что тебе удастся еще до рассвета найти Радигаста и вернуться сюда вместе с ним.

Белун чуть наклонил голову, показывая, что вопрос исчерпан.

Алатыр ответил ему коротким кивком и быстро вышел из зала.

Некоторое время в гулкой тишине были слышны его удаляющиеся шаги. Когда и они затихли, три чародея посмотрели на Белуна, словно спрашивая: это уже раскол или еще можно надеяться на восстановление Общего Круга? Белун ничего не мог им сказать, поскольку и сам не знал ответа на этот вопрос.

Высокий человек в долгополом сером плаще с надвинутым на лицо капюшоном неторопливо и уверенно прошел под своды пещеры у подножия Волчьих скал. Могло показаться, что он не приметил четырех стражников, таящихся за камнями у входа в пещеру, но, когда они скользнули следом за ним, человек обернулся без малейшего удивления или испуга. Длинный борейский меч уперся острием в его грудь.

— Кто ты и зачем явился? — спросил старший стражник.

В ответ незнакомец в плаще негромко пробормотал:

— Венит морс велоцитер…[8]

И еще до того, как последнее слово слетело с его тонких губ, стражники рухнули замертво.

Даже не удостоверившись, что поблизости больше никого нет, человек шагнул к испещренной непонятными знаками гранитной плите и надавил на тайный рычаг возле нее. Плита легко сдвинулась в сторону, открывая проход в подземелье.

Когда он переступил порог, гранитная плита встала на место, и все вокруг вновь погрузилось в кромешную темноту и безмолвие. Впрочем, это ничуть не смутило пришельца. Он хорошо знал, куда идти дальше. Еще дважды на его пути вставали воины Волчьего Братства, охраняющие подземный лабиринт от непрошеных гостей, и оба раза повторялась та же история: едва успевая задать вопрос незнакомцу, они падали на хладные камни без признаков жизни.

У человека в сером плаще была конкретная цель — опочивальня верховного жреца. Он шел к ней без лишней суеты, убежденный в собственной правоте и неуязвимости, и когда достиг наконец тяжелых дверей из мореного дуба, освещенных бледным сиянием факела в руках недремлющего стража, шагнул вперед без малейшей задержки — будто не было ни дверей, ни стражника.

Он лишь небрежно пробурчал свое заклинание «Венит морс велоцитер!» и… услышал в ответ:

— Рапит нос атроцитер![9]

Телохранитель верховного жреца отбил его заклинание? Такое просто невозможно! Пришелец мгновенно обернулся, чтобы сразиться с удивительным стражником, знающим каббалу, — и застыл в полном недоумении: рядом никого не было. Факел, вставленный в железный треножник, отбрасывал на неровную каменную стену причудливую тень. Неужели он принял ее за стражника? Но ведь кто-то произнес магические слова… Или они тоже померещились его утомленному разуму?

Не найдя других объяснений, человек в сером плаще немного помедлил перед тяжелыми створками дверей, а затем решительно распахнул их, внутренне готовый к любым новым неожиданностям.

Однако в опочивальне на первый взгляд никакие опасности его не поджидали. Верховный жрец Хорг безмятежно спал на своем широком ложе, не чувствуя приближения незнакомца. Единственная странность, которую отметил человек в плаще, заключалась в том, что поблизости не было видно ни одного телохранителя. Может быть, Хорг настолько уверовал в защитные свойства Браслета Власти, что решил обходиться без личной охраны? Он, вероятно, не догадывается, что даже Браслет Власти можно на несколько мгновений лишить силы, если произнести особое заклинание. Впрочем, откуда ему знать об этом? Волшебное заклинание всегда было известно только тем избранным чародеям, которым покровительствует великий бог Велес.

Жрец заворочался во сне. Его рука безвольно вываливалась из-под вороха ночных покрывал. В сумрачном сиянии масляных светильников тускло сверкнуло старинное серебро. Вот он, желанный Браслет Власти! Словно сам торопится перейти к новому хозяину!

Еще раз внимательно осмотревшись, Радигаст (незваным пришельцем был, конечно же, он) отбросил со лба серый капюшон и торжественно произнес заветную фразу:

— Импераре сиби максимум империум эст![10]

В следующее мгновение он бросился на верховного жреца, одной рукой хватая его за горло, другой — срывая с запястья серебряный Браслет. Онемевший от неожиданного нападения, Хорг не сопротивлялся. Едва незнакомец разжал свою железную хватку, верховный жрец скатился на пол и с испугом забился в темный угол опочивальни.

Радигаст, заполучив желанную добычу, прохрипел с радостным восторгом:

— Он — мой!

— Твой, конечно твой!.. — вдруг прозвучало в ответ.

Эти слова, сплетаясь с издевательским хихиканьем, несколько раз отразились от каменных сводов и поразили чародея как удар молнии. Он замер. Было ясно, что отвечал ему не жрец, парализованный страхом. Тогда кто же?

— Клянусь Преисподней! Ты еще глупее, чем я надеялся! — продолжал издеваться невидимка. — Как ты мог подумать, что Браслет Власти достанется тебе с такой легкостью? Ну-ка посмотри на него внимательней.

Радигаст сразу все понял. Он быстро поднес Браслет к глазам, разыскивая надпись на его внутренней стороне. Надписи не было! Браслет оказался подделкой!

Громкий стон вырвался из груди чародея.

— А ты решил, что я позволю тебе овладеть Браслетом Власти? Глупец! Он был приманкой, на которую ты клюнул…

Выхватив из-за пояса узкий стилет, Радигаст шагнул к скорчившемуся за ложем Хоргу.

— Да раскрой глаза пошире! — вновь хохотнул невидимка. — Разве это подобие человека сумело бы заманить тебя в ловушку?

Только теперь чародей заметил нишу в глубине опочивальни (но ведь раньше ее там не было!), в которой клубился густой лиловый туман. Голос раздавался именно оттуда. Сквозь туман постепенно проступили черты жуткой звериной морды, а затем ее сменило оскалившееся в ухмылке лицо воина-варвара — с перебитым носом и волчьими клыками в углах рта, а следом появился и третий образ: безбородый, узколобый и тонкогубый старикашка с выпученными красными глазами.

Этот мерзкий старик и обратился к нему:

— Ну, теперь узнаешь?

— Триглав… — прошептал Радигаст, чувствуя, как холодеет спина и начинают предательски дрожать руки.

— Он самый, — кивнул старикашка. — А еще вы называете меня Злыднем, Злой Силой, Властелином Преисподней… Я не возражаю. Но мне больше нравится, когда подданные величают меня Великим Господином, Вездесущим и Всемогущим. Со временем и ты привыкнешь именно к этим моим именам.

Чародей судорожно пробормотал защитное заклинание, повторил его еще и еще раз. Бесполезно. Старикашка даже не шелохнулся.

— Ты истратил слишком много сил, бедняга, — с притворным сочувствием произнес Триглав. — Правда, этого я и хотел. Еще в ту ночь, когда ты сунулся к Владыке Черного озера, я предвидел, что вскоре ты станешь моим… А зачем тебе понадобилось применять родовое заклинание против Браслета Власти? Неужели не знал, что Браслет действует лишь по приказу хозяина? Достаточно было прирезать спящего Хорга до того, как он успеет подумать о самозащите, всего и делов-то. Похоже, чародеи Велеса всегда преувеличивали силу Браслета Власти.

Радигаст ощутил колючие ледяные щупальца, проникающие в его мозг. Он попытался отступить к дверям опочивальни, однако ноги не слушались. Злыдень-Триглав продолжал неторопливо вещать:

— Не дергайся, не поможет. Все твои чародейские штучки сейчас бессмысленны… Видишь ли, я ждал тебя. Да, ждал, что именно ты явишься за Браслетом. Ведь тебе всегда не хватало власти… Я тебе не по зубам, Радигаст. Ну-ка давай заглянем в твои глупые мозги. Меня очень интересуют замыслы чародейского синклита, а также то, где сейчас прячется ваш поганый щенок Владигор…

Радигаст, утративший самообладание в первые мгновения этой невероятной встречи, теперь лихорадочно выставлял магические заслоны. Однако ледяные щупальца продолжали всасываться в его сознание, взламывая или попросту обтекая любые преграды. С каждым мигом Триглав проникал все глубже и глубже, вытягивая из тайных кладовых памяти чародея нужные ему сведения.

— Итак, молодой князь вырвался из плена? — покачав головой, проговорил старикашка. — Значит, не зря мучили меня подозрения по поводу этого «синегорского охотника»! Владигор пробирается в Тавры, хочет отыскать Ключ-Камень и завладеть Богатырским мечом… Ха-ха, пусть попробует!.. Жаль, конечно, что левый Браслет у него оказался, да это дело поправимое.

Со стороны могло показаться, что ничего необычного не происходит. Умудренный жизненным опытом старец долдонит о чем-то весьма зрелому мужу, то посмеиваясь над ним, то укоряя. Мало ли причин сыщется для подобного разговора? Вот только почему высокорослый и широкоплечий муж, безмолвный «собеседник» безбородого старца, корчится и дрожит, как пескарь под ножом стряпухи? Разевает рот, а ни звука издать не может. Ломает пальцы, таращится в бессильной ярости и… седеет на глазах!

Верховный жрец Волчьего Братства с ужасом наблюдал разворачивающееся перед ним фантастическое действо, понимая в нем лишь одно: идет неразличимая простым глазом страшная битва, но исход ее уже предрешен.

Предупрежденный Господином, Хорг знал, что нынешней ночью на него будет совершено покушение с целью завладеть Браслетом Власти. Жрец хотел многократно усилить свою личную стражу и лечь в постель в одеянии Бессмертного Брата, защищающем от любого оружия. Господин не позволил. Он заверил, что все кончится благополучно, и, дабы Хорг преждевременно себя не выдал, усыпил его. Но Хорг не подозревал, что будет разбужен в столь жуткий момент и станет свидетелем этого кошмара. Внешне почти безобидное зрелище распространяло вокруг себя гигантские волны ужаса и ненависти. Верховный жрец, к его великому счастью, улавливал лишь крошечные брызги, слетавшие с их гребней. Но даже нескольких случайных капель, доставшихся ему, хватило для того, чтобы Хорг впал в состояние, близкое к умопомешательству.

Верховный жрец «слышал» внутри себя слова Господина, предназначенные человеку в сером плаще, однако почти не понимал их смысла. Ответов пришельца, если таковые были, он вообще никак не воспринимал.

— Зря отбиваешься, Радигаст, я ведь заведомо сильнее… Ну, еще разочек! Дурак ты, клянусь Преисподней!.. Почему же Белун отказался замыкать в кольцо Пьяную топь? Ах вот что ты думаешь! А он?.. Эту защиту можешь ставить бабам и смердам, для меня она не сильнее утреннего тумана…

Радигаст чувствовал, что теряет последние силы. В его сознании неожиданно всплыло последнее предупреждение Белуна: «Ты готов совершить чудовищную ошибку…» и еще «Мне жаль тебя…» Все верно. Его стремление во что бы то ни стало завладеть Браслетом Власти было чудовищной, роковой ошибкой, за которую должна быть лишь одна расплата…

— Э-э, нет! Даже не мечтай об этом, Радигаст. Самовольно умереть я тебе не позволю. Как ты сказал, ухватив побрякушку? «Теперь ты — мой!» И я добавлю слова твоего нелюбимого собрата — «Мне жаль тебя, Радигаст».

Под каменными сводами беззвучно вспыхнули зеленые и сиреневые молнии, с гранитных стен посыпались крошечные осколки, масло в светильниках обратилось в лед, а язычки пламени — в железные лезвия.

И Радигаст понял, что даже смерть не суждена ему в прощение…

Владигор не знал ничего о том, что происходит за пределами владений степняков — многочисленных и разнообразных племен, кочующих по бескрайним просторам южного Поднебесья. Впрочем, даже о главных событиях в степи он мог лишь догадываться, потому что старался избегать лишних встреч с кем бы то ни было. Главной задачей Владигора было как можно скорее и неприметнее достичь Таврийских предгорий, все прочее он старался выбросить из головы.

Мчась по иссохшим на жгучем солнце ковылям, он в полной мере смог оценить достоинства авхатских скакунов — быстрых, неприхотливых и чрезвычайно выносливых. Для пущей надежности он прихватил с собой еще двух жеребцов, из которых один таки не выдержал безостановочного перехода и пал к следующему вечеру. Но оставшиеся продолжали бешеную скачку, полностью отдаваясь велению седока — вперед, вперед!

Князь не чувствовал усталости и, казалось, не замечал разницы между луной и солнцем. Пробудившиеся в нем силы требовали выхода — и находили его в дикой скачке по степному раздолью.

К исходу второго дня безудержной гонки Владигор впервые столкнулся с конными заставами савроматов. Из-за невысокого кургана наперерез ему рванулись с полдюжины всадников, вооруженных легкими пиками и небольшими, непривычно изогнутыми луками. Без лишних разговоров они обстреляли Владигора ярко раскрашенными стрелами, а когда увидели, что ни одна из стрел не достигла цели, начали преследование. В результате четверо остались лежать на земле мертвецами, а уцелевшие умчались назад быстрее ветра…

Владигор даже не задумывался о том, куда несет его воля Перуна. Он полностью доверился тем ощущениям, которые владели им после освобождения из авхатского плена. И это доверие внутреннему порыву, явившееся на смену прежним сомнениям — тяжким для души и ядовитым для разума, удесятеряло его силы и жажду победы.

Он знал, что найдет Ключ-Камень, хотя не имел понятия — где и как.

На рассвете третьего дня Владигор понял, что в степи началась охота за ним. Большой отряд варваров, направлявшийся к северу, заметил всадника, немедленно развернулся и, рассыпавшись в полукруг, устремился в погоню. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: они ищут именно одиночку, спешащего в горы.

А горы были совсем рядом!.. Владигор ощущал их близость, как младенец, едва родившись, ощущает тепло и сладость материнской груди. И он знал, что только в горах найдет защиту. Не зря же имя его — Владигор!

Теперь все решала скорость. К сожалению, ее-то и не хватало уставшему авхатскому скакуну. Отряд варваров приближался с безостановочностью весеннего половодья и вот-вот должен был настичь беглеца.

Вдали сверкнули белоснежные пики высоких Тавр. Но уже загнан был жеребец — хрипел, спотыкался, не слушался седока. Владигор решился на опасную хитрость: свернул в сторону, будто намереваясь вырваться из сжимающегося полукруга, а затем подсек плетью передние ноги своего коня. Тот рухнул, едва не придавив всадника. Для преследователей это выглядело так, будто синегорец, прижатый телом коня, то ли не может шевельнуться, то ли вообще лишился чувств. С радостными воплями они устремились к нему, разрушив свою ловчую цепь.

Этого и добивался Владигор. Едва самый резвый из варваров приблизился к нему на расстояние прыжка, Владигор метнулся вперед и ударил противника ножом в грудь. Конь варвара, потеряв седока, встал на дыбы, однако Владигор без труда усмирил его резким и сильным рывком поводьев, в одно мгновение вскочил на хребтину и ударил пятками во взмыленные бока.

Остальные не сразу поняли, что происходит. Слишком быстрыми были действия синегорца — глаза не успевали за ними. Только что лежал без чувств — и уже на коне, уже вновь мчится к Таврам сквозь разорванный полукруг!..

Владигора ничуть не обольщала легкая победа над неосторожным варваром. Он понимал, что варвары постараются вновь окружить его и отсечь от спасительных предгорий. Чтобы на некоторое время задержать их, он выпустил на скаку почти все свои стрелы — и еще четверо всадников свалились в ковыль. Но отряд насчитывал более трех десятков воинов и, конечно же, не собирался отступать. Рано или поздно они настигнут его.

В эти критические мгновения князю вдруг вспомнилась уловка, которую несколько лет назад успешно использовала разбойная команда атамана Протаса, чтобы перехитрить борейских стражников. Почему бы не применить ее сейчас? Ветер, к счастью, дует в нужном ему направлении, а значит, иссушенная солнцем ковыльная степь заполыхает даже лучше, чем камыши на берегу Чурань-реки!

Сорвав с себя рубаху, Владигор разорвал ее на дюжину полос. Затем на полном скаку свесился с коня, выдрал из земли несколько пучков сухой травы и наскоро обмотал траву клочками рубахи. Самым трудным было, не останавливая бешеной скачки, высечь из кресала огненные искры, достаточные для того, чтобы запалить эти своеобразные «снарядики». И все же ему удалось это сделать!

Пылающие пучки травы и полотна, прикрепленные к трем оставшимся стрелам, а все другие — россыпью он разбросал позади себя. Прочее за него сделали ветер и изможденная долгой засухой степь. Высокие ковыли вспыхнули в мгновение ока. Белесый дым низкой волной пополз по земле… На какое-то время он скрыл Владигора от преследователей. Этого ему хватило, чтобы резко свернуть в сторону и вновь вырваться из смыкающегося кольца.

Чуть раньше он приметил небольшой распадок меж двух высоченных скал — туда и направил коня, моля Перуна подарить ему несколько драгоценных мгновений. Перун, как обычно, сделал двусмысленный ход: отряд преследователей замешкался, принуждая своих коней мчаться сквозь дым и огонь, но из-за ближней скалы наперерез Владигору устремились два десятка других всадников. Откуда только взялись?! Воистину все решали мгновения…

Было очевидно, что Владигора здесь поджидали. Ведь оба отряда не были случайными сторожевыми разъездами. Они искали всадника-синегорца, спешащего к Таврам, дабы остановить его, схватить или убить.

Владигор предпочел лобовую атаку, увидев, что три варвара, сидящие на более резвых, чем у других, скакунах, вырвались вперед.

Первый, не мудрствуя лукаво, решил проткнуть наглеца своей длинной пикой. Угадав его намерение, Владигор метнул меч. Варвар даже не успел выставить круглый, обтянутый кожей щит: отточенное железо сверкнуло молнией и пропороло ему кишки.

Второму — увы! — достался заветный нож. Метко брошенный князем, он по самую рукоять вошел в глаз варвара. Удар был слишком силен, и всадник свалился на землю прежде, чем Владигор успел выдернуть клинок из вражеского черепа.

Князь не стал придерживать коня, дабы вернуть себе подарок ворожеи Дироньи, напротив — послал его вперед, грудью в грудь, на жеребца третьего варвара. В последний момент опытный савроматский воин осознал грозящую ему опасность и захотел избежать прямого столкновения с яростным синегорцем.

Он поднял жеребца на дыбы, одновременно стараясь поразить Владигора пикой. С таким же успехом можно было метить в стремительно летящую осу. Князь увернулся от удара, схватил всадника за широкий кожаный пояс и одним сильным рывком сбросил с коня. Раздался отчетливый хруст костей, — похоже, савромат свернул себе шею…

Владигор не удивлялся необычной силе и ловкости, которые появились в нем. Он ощущал свое бойцовское мастерство как нечто естественное, не утруждая себя поисками объяснений.

Окружающее его время стало медленным и тягучим, как мед. Лишь для самого Владигора — для его тела и разума — течение времени оставалось прежним. Поэтому все движения варваров казались князю слишком неторопливыми, почти ленивыми.

Однако в их глазах все воспринималось иначе: синегорец был подобен молнии, вихрю, степному смерчу! Если бы не вороной жеребец, явно не соответствующий своему седоку, они, пожалуй, и вовсе бы не уследили за действиями синегорца. Но кто рискнет приблизиться к смерчу, даже если он мчится на простом скакуне?

Замешательство савроматов позволило Владигору проскочить в узкий распадок и быстро оглядеться. Теперь он был твердо уверен, что Ключ-Камень находится где-то поблизости…

Десяток стрел, пущенных савроматами вслед синегорцу, летели столь медленно, что он шутя уклонился от них, а одну, готовую вонзиться в бок измученного жеребца, небрежно перехватил рукой и, сломав, швырнул на землю. Этот сердитый жест немного отрезвил Владигора — и, может быть, напрасно. Он вдруг задумался над тем, куда скакать дальше? Впрочем, особого выбора не было.

Едва заметная тропа вела в глубину распадка и терялась там среди высоких трав и колючего кустарника. Конечно, в этом распадке можно на некоторое время укрыться от преследователей, но что-то настойчиво подсказывало Владигору искать иной путь.

Без особой надежды он кинул взгляд на чародейский перстень. Аметист, разумеется, горел мутно-красным цветом, не предвещая ничего хорошего.

Владигор скрипнул зубами. Где же выход? Кажется, только что всем нутром ощущал, ан вот тебе — ослеп, оглох, ничего не понимаешь и не чувствуешь!

Савроматов пока не видать, но они приближаются, их пущенные наугад стрелы расплющивают наконечники о камни в нескольких шагах от синегорца. И Владигор сделал то, о чем не помышлял еще мгновение назад и чего тем более не ждали от него преследователи. Он спрыгнул с жеребца, хлестанул его плетью, чтобы тот стремглав летел по тропе, а сам бросился в ближайший кустарник.

До крови раздираясь о колючки, он успел спрятаться прежде, чем погоня ворвалась в распадок. Савроматы устремились вперед по тропе, однако Владигор понимал, что очень скоро, увидев коня без всадника, они вернутся и прочешут всю округу. Времени у него оставалось с гулькин нос.

Прямо за кустарником высилась почти вертикальная стена. Он быстро оглядел ее, высматривая уступы и трещины. Что ж, можно попробовать. Если успеть забраться наверх до появления савроматов, то… Он оборвал никчемные размышления и решительно полез вверх, моля Перуна о поддержке.

То ли мольбы его были услышаны, то ли само имя Владигор служило в горах надежной защитой, но восхождение оказалось более легким, чем виделось с земли. Руки и ноги действовали ловко и слаженно, находя множество точек опоры, цепляясь за малейшие неровности отвесной скалы, и вскоре он одолел половину пути.

И неожиданно понял: именно этот путь видел он своим новым внутренним зрением, когда мчался по дну распадка. Значит, путь выбран правильный — Ключ-Камень там, на вершине!

В двух-трех аршинах под ним зацокали наконечники савроматских стрел. Преследователи наконец-то его обнаружили и теперь пытаются сбить безумца, ускользнувшего от них столь невероятным образом. Владигор лишь посмеялся над их бессмысленными потугами. Он был уверен, что ни одна из стрел его уже не достанет.

Бросив вниз мимолетный взгляд, он заметил, что отряд варваров разделился: его обстреливают лишь пять-семь лучников, основные же силы преследователей решили перехватить беглеца наверху, поэтому вновь устремились в глубину распадка по узкой горной тропе.

Очевидно, там имелся-таки проход, известный варварам. Теперь все зависит от того, кто быстрее достигнет своей цели…

Владигор с удвоенной скоростью стал карабкаться вверх. Однако силы его были не беспредельны. Пальцы, порезанные до крови, начали срываться с камней, ноги дрожали от огромного напряжения, пот застилал глаза. К счастью, вершина была уже близка. Наконец он достиг края каменной стены и, перевалившись через гранитный карниз, распластался на нем, переводя дух и усмиряя готовое вырваться из груди сердце.

Всего несколько мгновений он позволил себе полежать неподвижно, а затем вновь вскочил на ноги и глянул по сторонам. Перед ним простиралось широкое, как стол, горное плато, поросшее ярко-зеленой травой. В центре возвышались три величественных валуна, живо напомнившие Владигору ладорский Камень-Великан. Они вполне могли бы быть его братьями — если, конечно, у каменных утесов бывают братья… Итак, сказал себе Владигор, один из трех и есть Ключ-Камень, хранящий от чужих глаз Богатырский меч.

Но как узнать, какой именно? И как достать из него меч? На сей счет ни Учитель, ни другие чародеи не дали ему никаких разъяснений. Они просто не знали секретов Ключ-Камня. Хвала небесам, не знал их и Злыдень-Триглав, иначе Богатырский меч давно оказался бы в поганых руках Климоги. Даже точное местонахождение Ключ-Камня никому не известно. Однако Белун был уверен, что божий дар Хранителя Времени выведет его к цели и позволит найти разгадку. И вот он здесь, рядом с заветным Ключ-Камнем, но — понятия не имеет о том, что делать дальше.

Все эти мысли крутились в сознании Владигора, пока ноги сами несли его к гранитным исполинам. Удивительная сила, которая помогла князю в схватке с варварами, похоже, почти иссякла. Владигору лишь казалось, что он мчится к цели быстрее ветра, на самом же деле, измученный беспримерным восхождением на отвесную скалу, сейчас он двигался вперед со скоростью убогого калики. Но все-таки двигался!

Он уже мог разглядеть темные прожилки на покатом боку ближайшего валуна и какие-то поблескивающие вкрапления на острой макушке его более отдаленного собрата. Однако по-прежнему в сердце не возникало отклика, который безошибочно указал бы: вот он, Ключ-Камень. Будь у Владигора чуть больше времени и сил, он наверняка сумел бы сделать правильный выбор. Нужно было только сосредоточиться на своих внутренних ощущениях, почувствовать стремление души, довериться сердцу… Однако времени уже не было — на дальнем краю горного плато появились савроматские всадники.

Правда, они тоже были сильно измотаны погоней. Их кони, не привычные к горным тропам, изранили ноги, спалили дыхание и едва несли своих седоков. Варвары, заметив бредущего среди зеленой травы безоружного Владигора, рассыпались двойной цепью, дабы не позволить ему прорваться к выходу с плато. И все же, помня о том, с какой легкостью он разделался с их излишне торопливыми соратниками, нападать не спешили. В его безоружности и столь очевидной усталости они подозревали новую хитрость синегорца. Но долго ли эти опасения смогут удержать варваров на расстоянии?

Владигор, покачиваясь, подошел к первому валуну и, не задерживаясь, побрел дальше. В душе ничего не дрогнуло — это был не тот камень.

Валуны расположились треугольником, поэтому теперь ему предстояло решить, к какому из двух оставшихся надо свернуть, чтобы опередить варваров. Он еще раз вгляделся в серые громады.

Может быть, все-таки вон тот, с непонятными яркими блестками на макушке? Разве лишь высокий кустик, прижавшийся к его серому боку: возле других камней Владигор никакой особой растительности не приметил. А что за кустик? Владигор пристально посмотрел на него, почувствовав легкий озноб, пробежавший по телу. Похоже… Да, так и есть — дикая роза с полудюжиной едва распустившихся бутонов. Роза!

Мгновенно в сознании князя всплыл образ скоморошки Ольги, ее золотистые глаза, которые уже спасли его однажды, выведя из колдовского лабиринта на Обманной горе, и те слова, которые совсем недавно он сам говорил птицечеловеку Фильке: «Дикая роза… Бутон еще не раскрылся, но красота его уже изнутри светится… Надо ждать, когда срок подойдет».

Пришел срок! У Владигора больше не было сомнений — прекрасная дикая роза указывает ему на заветный Ключ-Камень! Не обращая внимания на врагов, сомкнувших вокруг него двойное кольцо, Владигор бросился к гранитному исполину.

Рой мыслей неумолчно гудел в его голове, но выхватить предстояло главное: как заставить Ключ-Камень открыться?

Над розовым кустом он увидел фрагмент совершенно гладкой, будто отполированной, поверхности, напоминающей синегорский щит. Да, это похоже на подсказку… В этом «щите» чего-то явно недоставало. Ну конечно же — рисунка, родового знака его владельца!

Повинуясь безотчетному порыву, князь шагнул вперед и резко прочертил аметистом чародейского перстня две скрещенные стрелы. В тот же миг они вспыхнули небесной лазурью, превращаясь из грубо нарисованных в настоящие стрелы. За их перекрестием Владигор, ничуть не удивившись, различил контуры меча: на гранитном «щите» возникло изображение его, княжеского, родового знака. Ключ-Камень показывает, что признает право Владигора на Богатырский меч… Почему же он не выпускает меч из своей могучей десницы? Что еще должно сделать?

Владигор лихорадочно искал ответ. Он будто напрочь забыл о грозящей ему смертельной опасности, но когда несколько савроматских стрел, просвистев над его головой, ударились о каменную громаду, с досадой поморщился и оглянулся на нападавших.

Их было три дюжины против одного, но им было страшно. Варвары не понимали, что делает синегорец возле гранитного валуна — то ли колдует, то ли взывает к своим богам, готовясь встретить смерть? Поэтому они приближались к загадочному синегорцу с предельной осторожностью и обстреливать его из луков начали слишком издалека, даже толком не целясь.

Возможно, их кто-то предупредил о том, что он владеет волшебным Браслетом, способным источать молнии и поражать врагов на большом расстоянии? Но ведь Владигор лишь однажды воспользовался смертоносной силой Браслета Власти — во время схватки с торговцами живым товаром в далеком Венедском море. С тех пор какой-то внутренний запрет не позволял ему убивать с помощью Браслета Власти…

Внезапная догадка пронзила его сознание: Браслет! Всего два чудодейственных предмета были в его распоряжении — Перунов перстень и Браслет Власти. Перстень уже помог ему, подтвердив Ключ-Камню право Владигора на Богатырский меч. Так не настала ли очередь Браслета Власти? И не для того ли Владигор неосознанно берег его волшебную силу, не тратил попусту в дорожных стычках, чтобы в полной мере воспользоваться ею сейчас — в самый решительный миг?!

Владигор вскинул вверх левую руку и громко произнес заклинание, начертанное на Браслете Власти:

— Мементо вивере!

В тот же миг ослепительный золотой луч, вырвавшись из Браслета, ударил в скрещение стрел. Гранитный валун заполыхал в ответ холодным голубым пламенем. Вопли ужаса раздались за спиной Владигора: варвары увидели, что сбываются их наихудшие опасения, — синегорский колдун призвал себе в подмогу потусторонние силы!

Но Владигор видел иное: каменный «щит» медленно растаял, открывая глубокую нишу, внутри которой сверкали богато украшенные драгоценными самоцветами ножны с вложенным в них мечом.

— Будь славен, Перун! — крикнул Владигор небесам и, прижав руку к груди, поклонился гранитному исполину: — Благодарю тебя, Ключ-Камень!

С благоговением он взял в руки заветное оружие — и голубое сияние угасло, ниша исчезла. Владигор внимательно осмотрел рукоять Богатырского меча. У него возникло странное чувство, будто он уже видел и этот замысловатый узор на ней, и четыре больших изумруда, вставленные в защитное перекрестье…

Медленно вынимая меч из ножен, Владигор был уже почти уверен в том, какую надпись обнаружит у основания клинка. И все-таки, увидев ее и трижды прочтя вслух, он не сразу поверил своим глазам:

— На смерть врагу, на помощь другу!

То был древний боевой завет синегорских князей. Так вот почему Богатырский меч сразу показался Владигору знакомым… Ведь он много раз видел его — в далеком детстве, еще до страшных событий Кровавой ночи. Сей славный меч принадлежал когда-то самому лучшему человеку Поднебесного мира, самому отважному и доброму — его отцу, князю Светозору!

В ту пору ему едва исполнилось семь лет, и звали его не Владигором, а просто Владием, и жизнь была полна удивительных открытий — прекрасных и обязательно добрых… В один из тихих летних вечеров он, войдя в отцовскую горницу, застал князя за не совсем княжеским, как показалось мальчику, делом: Светозор собственноручно надраивал до блеска свои видавшие виды воинские доспехи. Зачем князю утруждаться, если именно для этого существуют оружейники и Вирька-оруженосец? А затем, ответил Светозор, что настоящий воин должен знать о своем снаряжении каждую мелочь, все его преимущества и недостатки, явные и скрытые. Если передоверишь уход за оружием другому человеку, пусть даже мастеру-оружейнику, рано или поздно боевой клинок подведет тебя в самый неподходящий момент, а доспехи вдруг проломятся под несильным ударом вражеской палицы. Свое оружие надо любить и холить, и оно всегда будет тебе надежной защитой.

Вот тогда и рассказал малолетнему сыну князь Светозор историю своего любимого меча… Отец Светозора, дед Владия, однажды привел юного княжича в тайную кузню у подножия Белой горы — той самой, на вершине которой издревле стоит чародейский Белый Замок. Сам чародей дозволил им в этой кузне работать и сам же, произнеся волшебные слова, разжег жаркое пламя в кузнечном горне.

А уж все дальнейшее зависело от мастерства князя и княжича.

Старый князь (деду Владия в том году ровно семьдесят исполнилось), пока Светозор раскалял на огне оружейное железо, тихонько бормотал особые заговорные слова и внимательно следил за действиями княжича. Светозор старался до тонкости соблюсти все правила, которым его отец обучал. Прокалив железный клинок в жарком пламени, погружал его в льняное масло, затем опять в огонь, а из огня — в ледяную проточную воду. В два молота отец и сын ковали клинок, как заправские кузнецы. При этом отец неустанно твердил заговорные слова, смысл которых сыну не был понятен, и ко всякому ходу железа свой заговор был. Один — на огонь обжигающий, другой — на масло льняное, третий — на проточную воду. Слова звучали то быстро, то медленно, а княжич Светозор под их ритм подстраивался, едва успевая поворачиваться от наковальни к кузнечному горну или дубовой кадушке с маслом.

День, ночь и утро следующего дня понадобились, чтобы выковать меч Светозора. Когда работа была закончена, оба, полумертвые от усталости, тут же в кузне на земляной пол свалились — и еще день и ночь проспали, ничего вокруг себя не замечая. Поэтому для обоих тайной осталось, кто на рукоять узор нанес, вставил изумруды и начертал на клинке родовой завет: «На смерть врагу, на помощь другу!»…

Дивный меч получился. Крепчайшую вражескую броню раскалывал, как лесные орехи, чужие мечи разрубал, как речной камыш, а на нем самом ни единой зазубринки не оставалось. Князь Светозор с этим мечом лишь победы одерживал. И много их еще было бы на его веку, когда б не подлое предательство родного брата — Климоги…

Через несколько лет после событий Кровавой ночи — той самой ночи, когда жаждущий власти Климога обманом провел в княжеский дворец волкодлаков-оборотней и свирепых берендов, чтобы под покровом тьмы расправиться со своим старшим братом и его детьми — вернулся с повинной на родную землю один из тогдашних союзников Климоги — воевода Гурий. Вернулся он умирать, ибо чувствовал, что дни его сочтены, и не хотел покидать Поднебесье без покаяния.

От него Владигор впервые узнал подробности страшной битвы в дворцовых покоях и услышал о том, как геройски погиб отец. А еще рассказал Гурий удивительную историю, случившуюся тогда с мечом Светозора. Братоубийца потребовал принести знаменитый княжеский меч и был очень недоволен тем, что приказ его долго не выполняется. Когда же меч ему был-таки доставлен, Климога едва не лишился ума от ужаса: слуги не смогли вырвать меч из мертвой руки Светозора, поэтому вынуждены были отрубить могучую десницу князя, да так и принесли своему хозяину, — даже отсеченная по локоть, рука Светозора по-прежнему крепко сжимала непобедимый меч!

О том, как поступил Климога с дивным мечом убитого брата, Гурий ничего доподлинно не знал. Самозванный князь, опасаясь своего же союзника, вскоре услал его с малой дружиной охранять от айгурских набегов восточные границы княжества. Но и туда однажды докатился удивительный слух, будто меч Светозора через несколько дней после Кровавой ночи бесследно исчез, как по божьей воле, — прямо из надежно запертого на семь замков железного сундука, хранимого Климогой в только ему известном тайнике.

Через два дня воевода-изменник умер. Больше Владигор никогда и ни от кого не слышал о мече Светозора…

Владигор тряхнул головой, словно избавляясь от наваждения.

Что ж, такова была воля Перуна: укрыть меч от чужих глаз и передать в руки тому, кто предъявит на него законные права. И назван сей меч Богатырским вполне справедливо, ибо настоящему синегорскому богатырю служил он долгие годы — на смерть врагу, на помощь другу!

Князь обнажил гордый клинок и прикоснулся к нему губами. Затем сделал несколько резких взмахов, проверяя, удобно ли отцовскому мечу в руке сына. Клинок, сверкая на солнце, со свистом рассек горный воздух, — рукоять ощущалась в деснице живой и покорной. И Владигор почувствовал, как возвращается к нему сила, будто сам Перун посылает ее с небес новому хозяину Богатырского меча.

Расправив широкие плечи, он повернулся лицом к варварам и — к ужасу врагов — заливисто, по-мальчишески рассмеялся.

Савроматы, ставшие свидетелями преображения беглеца, который почти уже был у них в руках, обессиленный и безоружный, но вдруг получил от каменного утеса сверкающий меч и новые силы, готовы были обратиться в бегство. Их удерживали на месте только грозные приказы командира и обещанная богатая награда за голову синегорца.

Сдвоенное кольцо врагов стало осторожно сжиматься вокруг Владигора. Десяток стрел пронзил воздух, однако одни он отбил быстрым и легким движением клинка и, чуть отклонив мускулистое тело, без труда увернулся от других.

Савроматские воины, издавна кочующие по просторам Этверской пустыни и частенько совершающие разбойные набеги на любые понравившиеся им земли, в своих походах видали всякое. Встречались и с колдунами, с оборотнями и призраками, с прочей нежитью, шастающей по миру. Их трудно было удивить чем-либо. Однако этот синегорец внушал им если не страх, то непривычную для савроматов растерянность.

Похоже, он был заговорен от стрел и дротиков. Но это еще полбеды. Совсем недавно в считанные мгновения он разделался с пятью опытнейшими воинами, да так, что никто толком и не понял происшедшего на глазах у всего отряда. Какими приемами боя владеет этот юнец? Почему его русую голову Климога Кровавый обещал оплатить золотыми слитками? И сколько савроматских голов свалится в траву прежде, чем слетит с плеч его «золотая»?

Командир, издав гортанный клич, послал в атаку первую дюжину. Всадники, подбадривая себя криками и свистом, выставили пики и бросили коней на усмехающегося синегорца. Тот стоял совершенно спокойно, даже как будто расслабившись, до последнего момента. И уже казалось, что сразу не менее трех-четырех острейших пик вонзится в его обнаженную грудь! Но вместо слабой человеческой плоти они с треском ударились о гранитный утес. Кони вскинулись на дыбы, и один из всадников, не удержавшись, свалился на землю. В общей суматохе савроматы не сразу заметили, что крепкий железный нагрудник их упавшего товарища попросту прорублен и горячая кровь хлещет из его груди на зеленую траву. Только увидев синегорца верхом на кауром савроматском жеребце, они поняли, что чужак вновь обманул их.

Владигор не стал дожидаться, когда варвары очухаются, и сам перешел в нападение. Меч в его руке замелькал быстрее зарницы, разя направо и налево, круша панцири и шлемы, снося вражеские головы с такой яростной силой, будто не грозные воины противостояли ему, а гнилые пенечки.

Первая савроматская дюжина полегла в несколько мгновений. Вторая, посланная командиром в бой еще до того, как он разобрался, что происходит, в едином порыве вдруг развернула коней и обратилась в бегство. Третья, не дожидаясь приказа и не слушая отчаянных командирских воплей, тоже бросилась врассыпную.

Савроматский командир неожиданно понял, что остался один. Все его храброе воинство в дикой панике, не жалея коней, улепетывает по узкой тропе, ведущей с зеленого плато на горный распадок. И в двух шагах от него, спокойно убрав свой дивный меч в ножны, гарцует на всхрапывающем жеребце богатырь-синегорец!..

Командир не сделал ни малейшей попытки спасти свою жизнь. Он лишь мысленно взмолил великого савроматского бога Хургооза, дабы тот послал ему скорую и немучительную смерть.

— Как тебя зовут, воин? — вдруг обратился к нему синегорец.

— Зовут?.. — растерялся савромат, но все же, покорно склонив голову, ответил: — Абдархор мое имя. Ты хочешь продать его злым духам?

— Когда ты им понадобишься, они сами тебя отыщут, — отрезал синегорец. — Я не собираюсь торговать с Преисподней… Кто послал твой отряд в предгорья и зачем?

— По приказу князя Климоги мы разыскиваем русоволосого синегорца, чтобы взять его живым или мертвым. Не только мой отряд — еще не меньше пяти сотен всадников ищут твои следы, господин.

— Откуда этому самозванному князю известно, что я должен здесь появиться?

— Не знаю, господин. Слышал только, что пуще всего Климога боится, что ты сумеешь найти какой-то особый камень в горах. Не зря, видно, боялся…

— Не зря, — кивнул Владигор. — Где сейчас его лагерь?

— Три дня назад был в устье Аракоса. Но сейчас, думаю, они уже снялись с места. Всему войску велено было идти к стенам Дарсан-крепости.

Владигор, чуть поразмыслив, пристально взглянул на Абдархора. От этого взгляда у савроматского командира мурашки побежали по спине: ему показалось, что синегорец за одно мгновение разглядел всю его прошлую и, увы, слишком короткую будущую судьбу.

— Я отпускаю тебя, Абдархор, — сказал синегорец. — С одним условием…

— Да, господин, — едва слышно ответил савромат.

— Ты сейчас же помчишься к своим соплеменникам и расскажешь всем, кого встретишь, о том, что видел. И будешь всех убеждать как можно скорее убраться с берегов Аракоса. И объяснишь им, что здесь их ждет лишь смерть и позор. Так говорю я, князь Владигор!

После своего фантастического побега из Ладора бывший властитель Синегорья, а ныне верховный предводитель разномастной орды полудиких варваров Климога Кровавый весьма изменился — и внешне, и внутренне. Если к концу своего бесславного княжения он, полностью подчинившийся диктату Черного колдуна Ареса, являл собою личность жалкую и ничтожную, то сейчас выглядел довольно крепким, решительным и даже смелым воином. Его волосы и коротко стриженная борода поседели, на лбу пролегли глубокие морщины, выцветшие глаза смотрели на мир зло и безжалостно. Грубые, почти уродливые черты лица, казалось, в точности соответствуют его подлой душе, в которой давно уже не было места каким-либо добрым человеческим чувствам.

Немногие из вождей кочевых племен, по воле Триглава перешедших в подчинение Климоги, осмеливались оспаривать его даже самые безумные и нелепые приказы. Слишком хорошо была известна участь тех, кто вздумал перечить: их растерзанные тела в лучшем случае находили потом в степи, а зачастую не находили вовсе…

Однако в последнее время Климога поумерил свой свирепый норов. Ему приходилось считаться с тем, что близятся дни главных сражений с дружинами Братских Княжеств. А беспредельная жестокость в отношениях с вождями кочевников может в решающий момент подтолкнуть их к измене. Поэтому теперь Климога старался сдерживать свой гнев, а нередко случавшиеся у него припадки слепой и беспричинной ярости был вынужден срывать лишь на слугах, избивая их кнутом, или на пленниках, которых истязал до смерти — с особой лютостью и сладострастием.

Вот и сейчас, выслушав рассказ Абдархора о встрече с Владигором, Климога с трудом взял себя в руки, мысленно приговорив к самым изуверским пыткам полудюжину рабов. Когда темная волна злобы отхлынула, освобождая разум, он спросил у трепещущего от страха савроматского командира:

— Ты уверен, что синегорец не обогнал тебя на пути к Аракосу?

— Да, повелитель. Он никак не мог опередить меня, поскольку я примчался к тебе быстрее ветра, загнав четырех самых лучших коней. Кроме того, на всем пути к Аракосу по моему приказу были отравлены источники, оставлены соглядатаи и конные разъезды, которые должны постараться задержать синегорца и немедленно сообщить о его появлении.

— Постараться задержать?! Сообщить?! — вновь взъярился Климога. — Я велел убить его, а голову доставить мне! Разве не так?!

— Так, мой повелитель, так!.. — залепетал Абдархор. — Но сила синегорца столь чудовищна, что даже три десятка моих воинов не смогли его одолеть. Здесь не обошлось без колдовства… Меч в его руке подобен молнии!..

— Хватит болтовни, трусливый шакал! — оборвал Климога его оправдания. — Ступай к своему вождю и скажи, что я велел дать тебе сотню лучших воинов. Ты опять поведешь их к предгорьям и во что бы то ни стало перехватишь синегорца. Если через три дня его мерзкая башка не будет валяться у моих сапог, я самолично посажу тебя на кол! Ты все понял, смерд?

— О да, мой повелитель! — падая на колени, вскричал Абдархор. — Все будет исполнено, клянусь духами предков!

Не смея подняться, савроматский командир, пятясь на четвереньках, выбрался из шатра разгневанного властелина. Несмотря на то что Климога не зарезал его, как ягненка, за дурные вести, он был в ужасе. Своими глазами видевший синегорца в бою, Абдархор весьма сомневался, что и сотня отборных воинов сумеет с ним справиться.

Как поступить? Ввязаться в заведомо проигрышное дело, обрекая себя на позорную смерть, или… перехитрить Климогу? Изворотливый ум Абдархора предпочел второе и подсказал правильный ход: тайком вернуться к шатру повелителя, чтобы постараться узнать о его ближайших намерениях, а затем уж действовать по обстоятельствам.

Военный совет, собравшийся в доме Касима, затянулся до позднего вечера, а как выдюжить против наступающей орды — придумать по-прежнему не удавалось. В совете принимали участие пятеро: сам воевода, два дружинных сотника — Прозор и Панфил, личный посланник Ильмерского князя Ермий и князь Владигор. Все они не были новичками в ратном деле, поэтому хорошо понимали, что отстоять Дарсан теми силами, которые сейчас находятся в крепости, почти невозможно.

В распоряжении воеводы Касима было всего-навсего две с половиной сотни дружинников да еще сотни полторы мирных жителей — простых мужиков, сроду не воевавших, но готовых встать на крепостные стены. Климога же, как сообщили лазутчики, ведет за собою почти три тысячи воинов!

Правда, его орда, рассыпанная по степи и в устье Аракоса, не собралась покуда в единое войско. Иные племена, впервые пришедшие к границе Ильмерского княжества, увлеклись грабежом мелких деревушек и не спешат под власть Кровавого. Однако утешение это слабое — Триглав, без сомнения, очень скоро заставит их подчиниться Климоге.

Владигор тем не менее предлагал воспользоваться именно этой ситуацией и первыми нанести удар по вражескому лагерю.

— Если мы не можем биться, как медведь с волчьей сворой — нанося тяжелые удары лапами, — говорил он, — то должны жалить, как оса: быстро, неожиданно, в самые болезненные места!

— Много ли проку от осиных уколов? — возражал воевода. — Только силы зря потратим.

— Нет, не зря! Так мы хотя бы на несколько дней отвлечем варваров, помешаем им соединиться у стен Дарсана. А нам очень важно выиграть время… Савроматы-кочевники очень задиристы. Любой вождь, если кто-то посмеет напасть на его племя, скорее вышлет погоню за обидчиком, нежели поведет своих воинов к месту сбора орды.

— Слова князя весьма разумны, — поддержал Владигора сотник Панфил, тот самый, что признал в оборванце у крепостных ворот Светозорова сына. — Мне уже приходилось биться с кочевниками, повадки их знаю. Коль заденешь их — не отвяжутся, будут за тобой по степи гоняться, пока лошадей не уморят.

— Ладно, уговорили, — кивнул Касим. — Наберу для такого дела полсотни всадников, больше никак не получится… Ты, Панфил, и возьмешь их под свое начало. Однако не думаю, что это задержит Климогу. Вся надежда у меня лишь на синегорскую дружину, да вот ждать ее, как понимаю, долго придется — путь не близкий.

— Эх, почему князь Дометий не пожелал сюда подмогу прислать, когда мы просили?! — воскликнул в сердцах сотник Прозор. — Еще весной грамоту ему посылали, предупреждали, что не зря варварские набеги участились — беда вдоль границы шастает!

— По вашей грамоте он и прислал меня в Дарсан, — ответил Ермий. — Князь хотел, чтобы я все на месте проверил. Не верилось ему, что дела столь плохи…

— Конечно, в богатых палатах сидючи, поверишь ли, что где-то люди гибнут?! — не унимался Прозор. — Он когда в последний раз по своему княжеству ездил, интересовался, чем люди живут? Годов пять, а то и все десять из Берестья носа не показывает!

— Не нам судить о делах княжеских, — без особой уверенности в голосе возразил Ермий.

В третий или четвертый раз начиналась эта перепалка. Видно было, сколь велика обида защитников южной границы на своего князя. Посланник Ермий тоже понимал справедливость их упреков, но, будучи преданным слугой Дометия, вынужден был отыскивать для него оправдания.

Владигор не обращал внимания на эти споры. Прикрыв глаза, он воссоздавал в памяти карту Братских Княжеств, стараясь как можно точнее высчитать, через сколько дней к Дарсану подойдет помощь. Подсчеты получались не слишком обнадеживающими.

Ладанейская дружина спешит изо всех сил, и дорога у нее самая прямая — через степь. Если в пути сумеет избежать стычек с воинственными племенами степняков, то дней через пять-шесть ударит по орде с запада.

Верный друг Ждан ведет войско через ильмерские леса и болота, и одним богам ведомо, как скоро он сюда доберется. Самая большая надежда на синегорские ладьи, которые спускаются сейчас вниз по Аракосу. Но много ли дружинников в тех ладьях? Не больше пяти сотен, пожалуй…

Размышления Владигора были прерваны появлением в горнице взволнованного дружинного десятника. Поклонившись всем присутствующим, он извинился за вторжение и что-то быстро зашептал на ухо воеводе.

Касим, выслушав его, крепко сжал челюсти и с досадой стукнул себя кулаком по колену.

— Что стряслось? — нетерпеливо спросил посланник Ермий.

— Плохи дела, — ответил воевода. — Только что явился савроматский перебежчик, который утверждает, что завтра к вечеру Климога двинет орду на Дарсан.

— Перебежчик? — удивился Панфил. — С чего вдруг он решил к нам переметнуться в такое неподходящее время? Будто не знает, на чьей стороне сила. Может, Климога его нарочно нам подослал?

— Он говорит, что Климога хочет его на кол посадить за то, что в Таврах упустил богатыря-синегорца, — пояснил десятник. — Кому такой смерти захочется? Вот и сбежал…

— Как его имя? — заинтересовался князь.

— Абдархор из племени Саддама.

— Верно, встречались, — встрепенулся Владигор. — Веди-ка его сюда, расспросим подробнее.

Абдархора, с крепко связанными за спиной руками, ввели в горницу. Едва увидев синегорца, он выпучил глаза и бухнулся на колени.

— Великий воин, ты ли это?! — выдохнул он.

— Я, как видишь, — подтвердил Владигор. — А тебя сюда каким ветром вдруг занесло? Или забыл, что тебе велено было сделать?

— Я сделал все, что ты приказал! — затараторил Абдархор. — И всем, кого встретил, говорил о силе твоей невиданной, о повелении твоем возвращаться в Этверские земли, но мне мало кто верил.

Боясь, что его в любой момент могут прервать, Абдархор торопливо рассказал о подслушанных им планах Кровавого, о сотне всадников под его началом, отправленных в предгорья на поиски синегорца, о своем решении явиться в Дарсан, дабы просить у ильмерцев защиты — не для себя, но для племени своего.

— Постой, варвар, — вмешался в его поспешную речь воевода Касим. — О какой защите толкуешь?

— Воины Саддама, узнав о синегорце и его волшебном мече, не хотят больше за Климогу сражаться. Мы думали, что нет силы, которая против Кровавого устоит, ведь сам Злыдень-Триглав на его стороне… Но мои соплеменники поверили тому, что поведали им воины, уцелевшие в схватке на горном плато. А когда я сказал, что не поведу их ловить синегорца, ибо против него наши стрелы и копья бессильны, они тоже решили уйти из-под власти Климоги Кровавого. Но куда нам податься? Наш любимый и мудрый вождь остался в лагере с двумя дюжинами бойцов. Узнает Климога, что мы его воле воспротивились, всех оставшихся в землю зароет — живыми. Вот и надумали в крепость идти. Может, простят нас милосердные ильмерцы и подскажут, как Саддама спасти…

Сотник Прозор даже присвистнул от удивления, а Панфил, с прежним недоверием к словам варвара, угрюмо покачал головой. Только Владигор ни на миг не усомнился в том, что савроматский воин говорит правду.

— Значит, сейчас твои люди скрываются где-то поблизости? — вдруг понял Касим. — Сотня хорошо вооруженных всадников?!

— Да, за холмами в трех верстах к западу, — подтвердил Абдархор. — Ждут сигнала, по которому готовы сложить оружие и сдаться на милость дарсанского воеводы.

— И наши дозорные их прозевали! — рассердился Касим. — Как такое могло случиться? Не удивлюсь теперь, если орда уже к самым стенам подошла!

— Людей мало, и они очень устали, — попытался оправдать дозорных Панфил. — Иные по три дня с коней не слезали…

— Это все Климоге объяснять будешь, когда он сюда явится, — съязвил воевода.

Тем не менее он быстро взял себя в руки и не стал продолжать разбирательство — ни к чему перебежчику знать о проблемах защитников крепости.

Владигор, в голове которого после рассказа Абдархора родилась неожиданная и смелая идея, уточнил у савромата:

— Говоришь, воины соберутся в домике на излучине? И много ли будет там воинов?

— Девять главных вождей и дюжина младших, — с готовностью начал перечислять Абдархор. — Климога велел, чтобы с каждым было по два охранника. А сколько воинов он сам приведет, того не знаю. Обычно с ним не меньше двух дюжин головорезов из разбойной сотни Засохи Лысого разъезжают. Коли он собрался, как я сам слышал, с недовольными покончить, то может еще дюжину всадников взять. Да и те лишними окажутся, поскольку вожди, я думаю, не посмеют ему перечить.

— А где ватага самого Климоги стоит?

— Между излучиной и савроматскими шатрами. Потому и назначил он встречу в рыбачьем домике, чтобы разбойники при необходимости отрезали путь к нему нашим воинам, — объяснил Абдархор и вновь повторил: — Только необходимости в том не возникнет. Вожди целиком в его власти…

Князь кивнул, показывая, что у него больше нет вопросов к перебежчику. Затем обратился к воеводе Касиму:

— Этому человеку можно верить.

— Предлагаешь впустить сотню варваров в крепость? — вскинул брови посланник Ермий. — Они и без оружия будут для нас опасны.

— Нет, разоружать их ни к чему, — ответил Владигор с хитрой улыбкой. — В Дарсане им тоже делать нечего. Они к вольным просторам привычны, пусть на воле себя и покажут.

— Ты имеешь в виду «осиный» отряд? — догадался воевода.

— Вот-вот, он самый, — подтвердил Владигор.

— Неплохая мысль. — Касим задумчиво почесал бороду, потом приказал десятнику: — Отведи перебежчика в дружинный дом, накорми хорошенько и проследи, чтобы отнеслись к нему по-человечески. Руки-то развяжите!.. Он к нам не со злом пришел, не годится его как пленника держать.

Когда десятник и савромат вышли из горницы, Владигор коротко изложил ильмерцам свою идею. Узнав, что он задумал, посланник Ермий воскликнул:

— Да ты о чем, князь?! Соваться к дикому зверю в логово и надеяться уцелеть — такое лишь безумцу в голову прийти может!..

Однако бывалые вояки оценили план Владигора иначе: невероятно дерзкий, опасный во всех отношениях, но способный, коль повезет, повлиять на весь ход будущего сражения за Дарсан.

— Сколько дружинников тебе понадобится? — спросил воевода.

— Полтора-два десятка, не больше. Иначе трудно будет подойти незамеченными.

— Шутишь! Сам ведь слышал, что Климога три дюжины приведет, да охранников у вождей человек сорок, не меньше. Как твои два десятка с ними управятся?

— Здесь не силой надо брать, а быстротой и удалью, — ответил Владигор. — К тому же, если все пойдет как задумано, Климога большую часть своих людей отправит в заслон против нашей «осы». Он всегда был труслив, уж я-то знаю! Поэтому и на сей раз поспешит свою шкуру обезопасить.

…Лишь к полуночи военный совет завершил обсуждение этой опасной вылазки. Времени до ее начала оставалось в обрез. Затем вызвали савроматского командира, которому — вместе с его сотней — в плане Владигора была отведена весьма существенная роль, и, на всякий случай опуская кое-какие подробности, объяснили, где и как ему предстоит действовать.

Абдархор на лету уловил суть идеи и с благодарностью поклонился:

— Воины моего племени делом докажут, что не по своей воле пришли с мечом на вашу землю. И мы готовы искупить зло, которое совершили. Верьте нам!..

Его слова звучали столь искренне, а глаза светились таким ярым желанием расквитаться с Климогой за все былые обиды, что даже недоверчивый Панфил отбросил прочь свои последние сомнения.

— Итак, пора приступать, — сказал Владигор, поднимаясь из-за стола. — И да помогут нам боги!

К полудню в крепость начали поступать первые сведения о том, как савроматы восприняли исчезновение своих вождей. Лазутчики сообщали, что некоторое время варвары просто не могли поверить в случившееся. Затем поднялась страшная суматоха. От шатра к шатру бегали люди, размахивали руками, что-то громко объясняя друг другу: из главного лагеря во все стороны устремились гонцы (вероятно, Климога надеялся, что кто-нибудь из вождей мог уцелеть), которые вскоре возвращались ни с чем — понурые и явно испуганные. Наконец над вражеским станом повисла зловещая тишина.

По словам одного лазутчика, обрядившегося в пеструю одежку савроматского шамана и потому сумевшего подобраться почти к самому шатру Климоги, тот совсем озверел — собственными руками добил двоих или троих раненых воинов. Наверняка это были те из охранников, которые уцелели в схватке на берегу Аракоса и осмелились рассказать Кровавому подробности пленения вождей.

Подавив таким образом приступ дикой злобы, Климога выставил у шатра двойную стражу и запретил кому-либо его беспокоить. Запрет, впрочем, излишний: никто по своей воле не осмелился бы сейчас сунуться ему на глаза.

Когда над шатром закурился лиловый дымок, лазутчик сообразил, что Климога решил прибегнуть к помощи колдовства, поэтому более задерживаться во вражеском лагере не рискнул…

Сразу после полудня в крепость прискакал гонец от Абдархора. Выяснилось, что его сотня была изрядно потрепана разбойной ватагой, поскольку осторожный Засоха накануне вечером устроил возле своего лагеря ямы-ловушки. Из-за этих проклятых ям Абдархор потерял едва ли не треть своего отряда!

Однако ни он, ни его соплеменники не жалеют о том, что перешли на сторону ильмерцев, и готовы продолжать борьбу с Климогой Кровавым. Сейчас они опять стоят за холмами на западе, ждут новых приказов и покорнейше просят сообщить им о судьбе своего вождя, мудрого Саддама.

Воевода Касим велел гонцу передать своему командиру, чтобы тот постарался сделать еще один-два набега на главный лагерь, но поберег людей для решающей битвы. Что касается Саддама, пусть Абдархор не тревожится: его вождь в утреннем бою не пострадал, и хотя вместе с вождями других савроматских племен содержится под замком, к нему проявлено должное уважение.

Касим не кривил душой, говоря об уважительном отношении к пленникам. Защитники Дарсана понимали, что мало обезглавить племена, вызвав панику во вражеском войске. Нужно еще объяснить варварам, что жизнь их вождей отныне целиком зависит от дальнейших действий савроматских воинов. Вождям ничто не угрожает — до тех пор, пока их соплеменники благоразумно держатся подальше от крепостных стен.

Поэтому первое и единственное требование к пленникам было выставлено сразу после того, как отряд Владигора доставил их в крепость: собственноручными посланиями известить племена об условиях ильмерцев.

Вожди, которые с трудом понимали, как они очутились в плену, тем не менее подчиняться этому требованию не спешили. Владигор в свою очередь остерегался лишний раз использовать силу Браслета Власти. Некое внутреннее чувство подсказывало, что вскоре ему может понадобиться все могущество волшебного Браслета, а значит, ни к чему растрачивать его без крайней нужды.

Князь предложил иной выход: переговорить с вождем Саддамом, одним из девяти главных, обладающих немалым влиянием среди других савроматских вождей. Владигор оказался прав. Когда Саддам узнал, что его любимец Абдархор вместе со всей сотней перешел на сторону ильмерцев, он согласился убедить других пленников выполнить вполне разумные требования защитников Дарсана.

Вскоре к вражеским шатрам полетели ярко раскрашенные охрой ильмерские стрелы. Только на сей раз они несли варварам не смерть, а весточки от плененных вождей. Каждый вождь сообщал о своей судьбе и об условиях ильмерцев тем способом, который был понятен его соплеменникам. К одним стрелам были привязаны маленькие пергаментные свитки, к другим — легкие палочки, испещренные замысловатыми узорами, к третьим — разноцветные узловатые веревочки.

Конечно, невозможно было проверить, что именно сообщают вожди своим воинам, однако Владигор надеялся на их честность и благоразумие. Косвенным подтверждением его правоты послужила легкая, но быстро утихшая суета, поднявшаяся в савроматских кочевьях. Лишь из четырех племен, как сообщили лазутчики, в главный лагерь были отправлены гонцы, остальные предпочли сохранить послания своих вождей в тайне.

Воевода Касим и посланник Ермий откровенно радовались. Они были почти уверены в том, что варвары не решатся теперь на немедленный штурм крепости.

Владигор не разделял их оптимизма. Ему не давала покоя загадочная причина, по которой Климога не прибыл на встречу с вождями в рыбачьей избушке. Ведь если предводитель орды хотя бы догадывался о ловушке, он обязательно нашел бы способ предупредить о ней своих союзников. Значит, остановило его нечто иное. Что же именно?

Сотник Прозор сумел захватить двух разбойников, допросил их без лишней жалости и все равно толком ничего не выяснил. Один вообще ничего не знал, другой лепетал что-то невнятное о захваченных в степи лазутчиках, которые очень заинтересовали Климогу. Дескать, из-за них он и отложил встречу с вождями. Полная чепуха, ибо ильмерские лазутчики ничего не могли знать о планах защиты крепости.

В общем, загадка оставалась неразгаданной, а время катастрофически убегало в никуда.

Владигор понимал, что лиловый дымок над шатром Климоги ничего хорошего предвещать не может. Мерзавец Кровавый наверняка обратился за помощью к своему хозяину — Триглаву, а уж тот, вне всяких сомнений, найдет способы воздействия на перепуганные варварские племена.

Так и случилось. Еще до того, как раскаленный солнечный диск стал клониться к закату, передовые савроматские отряды появились из-за пологих южных холмов, мягким полукругом огибая Дарсан.

Савроматское войско в полном беспорядке откатывалось на юг — туда, где накануне располагался главный лагерь, и только остатки разбойной ватаги, умело отбиваясь от наседавших берендов и всадников Абдархора, устремились чуть западнее — по направлению к далеким таврийским предгорьям. Вся панорама сражения была отлично видна с верхнего уступа надвратной башни, где, потрясенные неожиданным поворотом событий, безмолвно застыли воевода Касим, посланник Ермий и княжна Любава.

Первым очнулся от столбняка воевода. Вызвав сигнальщика, он приказал трубить «смотри на меня» и срочно поднять над башней сине-желтое полотнище — знак дружинникам прекратить преследование отступающего врага.

Касим не желал рисковать. Если варвары послушаются своих командиров и, одолев страх, вновь повернут к Дарсану, две ильмерские сотни тут же будут сметены.

Княжна, выслушав его пояснения, согласно кивнула — да, лучше не искушать судьбу. И попросила сигнальщика протрубить еще раз, на особый манер: двойным медвежьим рыком.

— Это условный знак для берендов, чтобы выходили из боя, — сказала она воеводе. — Грым Отважный очень предусмотрительный вождь. С ним и с Абдархором мы все обговорили заранее…

— Одного не понимаю, — почесал затылок воевода. — Как ты, княжна, умудрилась приручить лесных дикарей да еще свести их с людьми Абдархора?

— Беренды — лесные жители, но отнюдь не дикари, — возразила Любава. — Я давно их знаю, и они весьма почитают меня. С Абдархором же мы встретились случайно, в лесочке между северными и западными холмами, когда Климога уже двинул орду на Дарсанскую равнину. Сперва мы чуть не порубили друг друга… К счастью, Абдархор признал на мне синегорские латы, а затем увидел мое сходство с братом. Так что все обошлось как нельзя лучше, и мы быстро договорились о дальнейших действиях.

— А я другого не понимаю! — раздраженно вмешался посланник Ермий. — Почему все-таки трехтысячная орда улепетывает со всех ног от двух сотен ильмерских дружинников, сотни берендов и единственного синегорца?! Вы только посмотрите, что делается!..

Напоминание было излишним. Касим и Любава и без того не сводили глаз с Дарсанской равнины, где завершалась небывалая сеча. В общем-то, сражение уже прекратилось: увидев сигнальное полотнище на башне, оба сотника остановили свои отряды, позволяя варварам без помех спасаться бегством.

Между ордой и дружинниками быстро образовалась широкая — едва ли не с версту — полоса ничейной земли. Ближе к ильмерцам она была усеяна телами убитых и раненых, а чуть подалее — теми из варваров, что были в панике затоптаны своими же отступающими соратниками.

Посреди ничейной земли, устало опустив десницу со сверкающим в ней Богатырским мечом, гордо восседал на златогривом коне Синегорский князь Владигор.

— Как случилось, что орда повернула вспять? — не унимался Ермий. — Не зря Дометий говорил о черном колдовстве, которое князю Владию покровительствует, ох не зря!..

— Не зря, конечно, — усмехнулась Любава. — Только не черное колдовство свою силу здесь показывает, а Белая магия. Неужели тебе, посланник княжеский, так трудно понять ту истину, которую даже княжна Бажена давно приняла?

— О чем ты? — Ермий тряхнул головой, словно дурь прогоняя. — Ильмерская княжна тут каким боком?

— А вот завтра ее на пристани встречать будешь, тогда сам все бока проверишь. Если, конечно, смелости хватит…

Хохот стражников прервал дальнейшие расспросы Ермия. И все же Любава — не столько ему, сколько воеводе Касиму — объяснила:

— Савроматы не по своей воле к Дарсану выступили, их сюда заклинания Злыдня вели. Меч Владигора черную сеть порубил, с их мутных глаз колдовская пелена спала, вот прозревшее войско и бросилось восвояси…

— Как бы не так, — испуганно прошептал Ермий. — Не отпускает их Злыдень!

Над юго-западными холмами медленно всплывала жутковатая черно-лиловая туча. Из груди Любавы вырвался громкий стон. Однажды она уже видела подобное, поэтому сейчас хорошо знала, что кроется за этим грозовым мраком.

— Сам Триглав явился, — вымолвила княжна.

Туча, постепенно обретая очертания крылатого дракона, приближалась к Дарсанской равнине.

Орда, подчиняясь воле Триглава (даже защитники Дарсана ощутили вдруг ледяное дуновение его приказов), прекратила паническое бегство и замерла, готовая в любой момент вновь броситься на неприступную крепость.

Ильмерские дружинники торопливо отходили за крепостные стены. И только Владигор, похлопывая Лиходея по гордо выгнутой шее, отважно гарцевал посреди Дарсанской равнины. Он был готов к поединку с проклятым Злыднем, хотя заведомо знал, что не сможет его одолеть…

Черно-лиловая туча окончательно превратилась в кошмарное трехликое чудовище с длинным крысиным хвостом и огромными когтистыми лапами. Разглядев на равнине бесстрашного всадника, Злыдень-Триглав дико взревел и устремился к Владигору.

Синегорский князь, казалось, был обречен, ибо ни один смертный не способен противостоять Злыдню. Владигор лучше всех прочих осознавал это, тем не менее, обратив взор к небесам, бесстрашно вскинул вверх свой меч и громко выкрикнул родовую клятву:

— На смерть врагу, на радость другу!

Воздух над равниной застыл, будто обратившись прозрачной слюдой, и даже предзакатное солнце замерло в ожидании трагической развязки.

И в этот миг за спиной Владигора возникло голубое сияние — столь ослепительное, что все видевшие его вынуждены были зажмурить глаза. Когда же они вновь открыли их, то увидели рядом с князем четырех чародеев.

Владигор кинул мимолетный взгляд на неожиданную подмогу и вновь обратил свой взор к приближающемуся Триглаву.

Между Владигором и Злыднем возникла полупрозрачная голубая стена, которая тут же разлетелась вдребезги от неожиданного удара драконьей лапы. С той же легкостью Злыдень расправился со второй стеной, воздвигнутой чародеями, с третьей, с четвертой. И вот он уже навис над князем, занес над ним свою убийственную лапу…

Но пятая стена, которой не ожидал Злыдень-Триглав, отвела его смертельный удар. Скользнув по невидимой преграде, лапа дракона на три аршина вспорола землю у ног Лиходея, не причинив вреда ни коню, ни всаднику.

Появления пятой стены, похоже, не ожидали и чародеи. Только увидев на одном из западных холмов Алатыра, они поняли, кто воздвиг спасительную защиту. Алатыр вернулся в Общий Круг — и очень вовремя!

Дракон, раздраженный неудачей, взмыл вверх и, злобно оскалив все три свои пасти, вновь устремился на ненавистного всадника.

Почуяв наступление решающего мига битвы, Лиходей встал на дыбы. Владигор вскинул меч, готовясь всадить заветный клинок в драконью глотку. Чародеи выкрикнули заклинание и простерли перед собой руки. В тот же миг из их пальцев ударили десятки голубых молний, которые, отразившись от сверкающего на солнце меча Владигора, слились воедино и пронзили чешуйчатое брюхо Триглава!

Дракон замер — и, заскулив по-собачьи, вдруг завалился на бок, задерган всеми шестью лапами, заколотил вокруг себя крысиным хвостом, разнося в кровавые ошметки перепуганных варваров.

Впрочем, его жуткие судороги длились лишь несколько мгновений. От повторного удара ярко-голубой молнии из меча Владигора он, ловко вильнув своей чешуйчатой тушей, сумел уклониться. А в следующее мгновение, не дожидаясь новой чародейской атаки, Злыдень скользнул за горизонт — да так быстро, что в тяжелом воздухе словно струна лопнула, и этот звук растаял уже после того, как над южными холмами исчез лилово-дымчатый след драконьего хвоста.

Все было кончено.

Посрамленный Злыдень-Триглав бежал с поля боя даже поспешнее, чем до него это проделала варварская орда.

Громогласный то ли вздох, то ли стон пронесся над савроматским воинством. Обезумевшая орда всколыхнулась и ничем более не сдерживаемой черной лавиной покатилась за истоптанные конскими копытами приграничные холмы Ильмерского княжества.

Вновь вспыхнуло голубое сияние над Дарсанской равниной — пять чародеев, прощально вскинув руки, исчезли. Вместо них над испепеленной во время сражения травой взмыла в темнеющие небеса большекрылая птица.

— Филька, — устало проговорил князь Владигор. — Ты-то откуда взялся?

Он все еще не мог прийти в себя. Впрочем, и все другие свидетели битвы с Триглавом пребывали в полнейшей оторопи. Даже возгласов ликования не было слышно — ни с крепостных стен, ни с запада, где очумело застыли беренды, ни с ближних подступов к Дарсан-крепости, где, готовые ко всему, ощетинились мечами и копьями две сотни ильмерских дружинников.

Филин, скользнув над князем, обронил к ногам Лиходея алый цветок и лишь затем, камнем упав на землю, принял человеческий облик. В глазах птицечеловека светилась печаль…

Владигор, свесившись с коня, поднял странное послание своего друга и, не желая признавать очевидное, спросил:

— Зачем ты принес мне розу? Где ты ее взял и почему она сломана?

— Ее послал тебе старый гусляр, — ответил Филька. — Он спешил в Дарсан, когда наткнулся на конный разъезд савроматов… К сожалению, я опоздал… Судя по трем убитым варварам, чьи тела я увидел рядом с Ярецом, схватка была жестокой. Старик умер у меня на руках… Единственное, что смог сказать, — люди Климоги схватили Ольгу и спрятали где-то в горах.

— Погоди, Филька. — Владигор тряхнул головой, словно прогоняя кошмарное наваждение. — Разве ты не освободил их из авхатского плена и разве не к Золотому Замку чародея Гвидора вы направились?

— Направились, но не все, — грустно ответил Филька. — Ольга наотрез отказалась идти к чародею. Она во что бы то ни стало хотела догнать тебя на дороге в Дарсан. Была уверена, что тебе понадобится ее помощь. Никто не мог ее отговорить… Отведя Путила и Демида в Золотой Замок, я бросился вслед за Ольгой и Ярецом. Но уже ничего нельзя было исправить. Вероятно, они почти сразу угодили в руки варваров. Позднее гусляру каким-то чудом удалось сбежать, но… Где именно держат Ольгу, Ярец объяснить не успел. Только вот эту розу — он ее на груди хранил — мне отдал и сказал, что ты все поймешь… Это были его последние слова.

Птицечеловек замолчал. А над равниной некстати вдруг загремели восторженные крики защитников крепости, наконец-то осознавших победу над варварами и Злыднем-Триглавом.

Владигор, казалось, не слышал безудержного ликования своих соратников.

— Да, я знаю, где росла эта роза, — сказал он. — И теперь понимаю, куда помчался Климога. Что ж, там и встретимся!..

Не задерживаясь более ни на мгновение, Владигор ударил пятками во взмыленные бока Лиходея и рванулся к Таврийским предгорьям.