1.01 — добавлена глава 2 части 2 (АВК)
Вселенная наша имеет не три, а одиннадцать пространственных измерений.
Известного американского ученого Жака Валле я знаю очень давно, но ни разу не встречался с ним. Еще в 60-х годах вместе с супругой он приезжал в Москву на математический конгресс. Они хотели встретиться со мной, но, к сожалению, я был в отъезде.
Из Парижа они прислали мне совместно написанную ими интересную книгу.
Знакомство наше, правда заочное, все же состоялось. По предложению Валле мы написали общую статью «Что летает над Землей». Она вышла в № 8 журнала «Техника молодежи» за 1967 г., перепечатывалась в газете «Труд» и оказалась едва ли не первой публикацией о неопознанных летающих объектах (НЛО) в нашей печати.
В последнее время интерес к проблемам НЛО стал всеобщим. Открылись и у нас прежде запертые шлюзы печати, радио и телевидения. Еще не так давно газета «Труд» имела немалые неприятности, сообщив 30 января 1985 г. о встрече советского рейсового самолета с НЛО, об увеличенном изображении лайнера, следовавшего за ним по пятам, и заглохших моторах в автомобилях на ближнем шоссе. Ныне подобные сообщения стали обыденностью, об огнях и тарелках в небе пишут где угодно и как угодно: о случаях в США, Бельгии, Москве, Вологде, Воронеже. По телевидению показывают передачи об НЛО с участием очевидцев самого разного возраста — от детишек до дядей в милицейской форме. Многих телезрителей это заинтересовало, кое-кого испугало.
Солидные ученые предпочитают этими вопросами не заниматься.
Так существуют ли эти явления на самом деле? Вымысел это, самогипноз или нечто, имеющее под собой реальную почву?
В 60-х годах я и мой покойный друг Феликс Юрьевич Зигель были заместителями председателя (генерала Столярова) комитета по изучению НЛО ДОСААФ СССР. К сожалению, комитет долго не просуществовал, так как «исследовательская работа была не по профилю ДОСААФ».
Но Ф.Ю. Зигель как ученый продолжал эту деятельность в комиссии Академии наук СССР. Затем он организовал самостоятельные группы в этой области, и проводимые ныне чтения об НЛО по праву носят его имя.
Я же стремился не столько к умозрительным заключениям, наиболее доступным писателю-фантасту, сколько знакомству с фактическим материалом, который можно видеть, изучать. Такого материала оказалось достаточно, однако не современных наблюдений НЛО, а древних, допускающих мысль о давнем посещении Земли пришельцами из космоса. Мне довелось выступать по этому поводу, в нашей стране и за рубежом. У меня было много встреч с зарубежными уфологами, приезжавшими в Москву. В их числе Роберто Пинотти (Италия), Генри Гри (США), Питер Красса (Австрия), Андре Томас (Австралия), знаменитый Эрих фон Деникен, которого мне пришлось заменить при завершении западногерманской фирмой «Континентальфильм» работы над кинофильмом «Воспоминание о будущем». Я был заснят с древними японскими статуэтками «догу», присланными мне в подарок японскими учеными. И фильм был закончен несмотря на то, что Эрих фон Деникен, по книгам которого он снимался, попал в долговую тюрьму, заняв слишком много денег для кругосветного путешествия в поисках следов пришельцев. Тогда Эрих фон Деникен был арендатором отеля в Давосе, но вскоре, став автором бестселлеров, был уже меценатом, содействуя проведению международных конгрессов по палеокосмонавтике.
И вот теперь, в пору новой волны интереса к возможным космическим пришельцам, мне довелось встретиться с Жаком Валле, одним из крупных знатоков УФО (НЛО) в Америке.
Моложавый, учтивый и элегантный, он с гордостью вспомнил, что одним из первых выступил в нашей стране по проблеме НЛО в пору, когда, мягко говоря, об этом не принято было говорить.
— Как же теперь, месье Жак, вы смотрите на это? — спросил я. Среди ортодоксальных ученых стало признаком хорошего тона в отличие от недавних взглядов материалистов считать, что разумная жизнь на Земле уникальна…
— Взгляды ученых меняются с появлением новых фактов, — заметил Жак Валле.
— Не находите ли вы, что в наше время появилось слишком много фактов в области НЛО?
— Да, — согласился Валле, — число наблюдений превысило миллион.
— Признаться, меня, ярого сторонника космических контактов, это настораживает. Будь наблюдений с десяток, включая, наряду с современными, известные нам древние записи писцов (ученых) фараона Тутмоса III и Плутарха, это скорее доказывало бы, что наша Земля в поле интересов внеземных цивилизаций. Но, поскольку надежд на обитаемость Марса не осталось, предположить существование внеземных цивилизаций можно лишь в планетных образованиях у других звезд, отстоящих от нас на десятки, сотни, даже тысячи световых лет. И «пришельцы», летя даже со световой скоростью (если не допустить произвольно существование неких надпространственных туннелей), затратили бы всю жизнь на подобное путешествие. И вряд ли их корабли или зонды появлялись бы над Землей в больших количествах. Но ведь существует полтора миллиона наблюдений. Они подсказывают, что в большинстве случаев мы имеем дело с чем-то иным, нежели простое космическое посещение.
— Так что же вы думаете, господин Казанцев? — осведомился Жак Валле.
Корреспондентка «Фигаро» приготовилась записывать.
— По-видимому, дело идет о земных цивилизациях.
— Как? Как? — переспросила она, откладывая блокнот. — На каком же неизвестном материке они существуют?
— Скорее всего, рядом с нами, но… в ином измерении.
— Вы знаете, Александр, представьте, я тоже пришел к такому же выводу. Приходится признать гипотезу о параллельных мирах, — заявил Жак Балле.
Я вспомнил, что в 60-х годах, когда мы с Ф.Ю. Зигелем занялись проблемами НЛО, лекции о них читал Юрий Александрович Фомин. Он упоминал о возможном появлении «летающих тарелок» из другого измерения.
— В наше время, — продолжал я, — ученые напоминают о теории симметрии, используемой в кристаллографии, по которой Вселенная наша распространена не в трех измерениях, а в одиннадцати. Потому-то в отношении параллельных миров, пожалуй, уместно употреблять множественное число.
— А зачем они прилетают, кружатся над нами и исчезают, ничего не сказав? — спросила журналистка.
— Вероятно, не всегда было так, судя по древним их следам. Потом, возможно, мы стали внушать им опасения. Передавать нам свои знания стало опасно. И если они летают, наблюдая нашу жизнь, то, скорее всего, это диктуется необходимостью. Ведь мы с ними живем на одной планете, и они хотят быть уверенными, что мы не натворим общих для параллельных миров бед.
— Какие беды, да еще для всех параллельных миров, вы имеете в виду? — оживилась корреспондентка.
— Не только опасность ядерных войн, которые способны погубить все живое на Земле раз десять, даже после существенного сокращения ядерных запасов. Хотя, как говорил ваш американский ученый Карл Саган, достаточно было бы и одного раза.
— О да, Карл Саган! Он настроен весьма против атомного оружия, — заметил Жак Валле.
— Как астроном, он может знать о гибели целой планеты, от которой остались между орбитами Марса и Юпитера только обломки в виде кольца астероидов. Нильс Бор, виднейший физик современности, в беседе со мной допускал, что эту планету погубил взрыв океанов, вызванный ядерной войной безумцев. «И потому, — закончил он, — если это даже и не так, ядерное оружие надо запретить!» Но если бы только в ядерной войне была опасность! Ведь, по словам отца ядерной бомбы И.В. Курчатова, каждый реактор огромного числа ныне действующих во всем мире атомных станций — это тлеющая атомная бомба, а каждый радиоактивный атом, выброшенный в атмосферу, имеет те же одиннадцать измерений и одинаково опасен во всех параллельных мирах, равно как и отравленная молекула загрязненной у нас атмосферы или воды, не говоря уже о возможных географических переменах, вызванных катастрофическим изменением климата. Словом, развитие человеческой цивилизации толкает ныне ее в пропасть.
— Как загадочно, напоминает роман, который я с удовольствием бы прочитала, — сказала журналистка.
— В самом деле, Александр, вам есть что сказать людям. Отчего бы не сделать это в романе, который вы подарите нам? — предложил Жак Валле.
— С автографом, — добавила журналистка.
Я еще не подозревал тогда ни о «записках из параллельного мира», которые так романтично попадут в мои руки, ни о научных исследованиях саратовского ученого Виктора Ивановича Бровкова, руководителя Саратовского филиала научно-исследовательского института энергетической инверсии, ни о его «формуле НЛО» с физическим и математическим обоснованием всех феноменов НЛО. Эти феномены систематизированы в солидной работе видного американского ученого-атомщика Кемпбелла: начиная с движения летящих с умопомрачительными скоростями тел с мгновенным изменением направления полета и светящимся ореолом вокруг них вплоть до не раз описанных парализующих трубок, применяемых маленькими уфонавтами, избегающими контакта с людьми. Другие же пилоты, как свидетельствует Кемпбелл, ничем не отличаются от людей и порой как будто контактируют с ними.
Все это я знал, но по-иному взглянул на проблемы НЛО, снежного человека и будущее нашей цивилизации, когда стал обладателем уникальных записок посланца параллельного мира, переданных мне прелестной девушкой Олей, участницей удивительных событий, к чему на основе ее рассказа я вернусь позже. А сейчас, понимая всю значимость предупреждений этого посланца, я считаю возможным опередить окончание всей работы и опубликовать то, что уже имею, ибо оказалось, что загадки НЛО, снежного человека и нашего будущего — одна общая проблема, решать которую надо нам самим, и незамедлительно!
В темном, сонном лесу начинало светать. Огни аппарата, доставившего меня сюда из нашего мира, давно промелькнули над верхушками странных, так не похожих на наши деревьев, то с листвой, то с иголками.
В пышной траве у ближней лужайки стали проступать синенькие капельки цветов, названия которых я не знал.
Все здесь было и таким, и не таким, как у нас. Даже упавшие старые стволы деревьев говорили о чужом былом, не нашем…
Я силился понять, что же особенно непривычно здесь? И вдруг понял. Запах! Душный, но все же бодрящий, исходящий от листвы или от преющих бревен и старых пней, горьковатый, сладкий, неожиданный… Возможно, кое-что в нем у нас считалось бы отравляющим…
Присев на поваленное дерево, я всматривался в ожидании рассвета в соседний пенек, который оказался искусственно насыпанной кучей из мельчайших хворостинок, веточек и иголок. Соорудили ее для себя в виде своеобразного «города» крохотные существа. Потом я узнал, что это муравьи. Их движения выглядели беспорядочными. Но ведь такими же казались с наших летательных аппаратов и улицы городов со снующими по ним фигурками людей.
Не менее загадочны и эти «лесные строители», разумные или просто организованные? Уж не наблюдаю ли я еще одну мыслящую расу в этом иномире? С кем-то еще я встречусь здесь?
Я протянул руку к «столице» насекомых, и несколько проворных букашек тотчас забралось на мою ладонь. Почувствовав укус, я невольно стряхнул их на землю. Не предостережение ли это мне, устремившемуся в одиночестве в чужое, видимо, не слишком разумное, по нашим наблюдениям, общество?
Я встал и вышел на полянку. Из-за покрывавших ее цветов с многолепестковыми венчиками она казалась вспененной.
На другой ее стороне высилось пять стройных белых деревьев с зеленовато-золотистой листвой. Они росли словно из одного корня и походили на поднятую ладонь неведомого существа.
Около них девушка в белом легком платье со светлыми косами, уложенными короной, рвала крупные белые и маленькие голубые цветы.
Ну вот и моя первая встреча. Мы долго избегали людей иномира, не доверяя им, считая их низшими, но развившими настолько опасную, угрожающую природе деятельность, что я вынужден теперь идти к ним. Но я страшусь не столько их, сколько того вреда, который могу причинить им своими знаниями.
В очень давние времена мы пытались оказать им помощь в их развитии. Руководили возведением загадочных для них сооружений — обсерваторий с закодированными в их планах параметрами Солнечной системы, о чем строители не имели понятия, или энергетических комплексов в виде гигантских геометрических фигур, невежественно использованных потом как усыпальницы царей. А спустя тысячелетия эти сооружения считались именно для того и построенными еще при жизни властителей, что само по себе нелепо.
Я приближался к девушке… И досадовал на свою способность читать чужие мысли. Ведь глядя на меня, она думала: «Какой уродец!» В глазах ее промелькнула жалость, но она приветливо обратилась ко мне:
— С добрым утром! Я раньше здесь вас не видела.
Я сразу забыл свои усердные занятия, когда осваивал общение между людьми при помощи произносимых слов, принятых в местности, где я должен был оказаться. Наши речеведы, используя думающие машины, расшифровали звукозаписи, сделанные летающими аппаратами в разных местах иномира. Я мог изъясняться по крайней мере на двух наиболее распространенных наречиях. Я, конечно, понял бы девушку и без слов, но сам должен был «говорить», как бы непривычно мне это ни было. И я старательно выговорил слова на здешнем языке:
— Здравствуйте, я рад, что встретился с вами.
И все чудесным было вокруг в это раннее утро: и тенистый лес за спиной, и выпуклое поле в цветочках, впереди видимое в просветы уже поредевших здесь деревьев. А за ним, словно прячась за бугром, виднелись уютные домики с двускатными крышами. Почему у нас делают только плоские или односкатные?
Цветы в ее руках были прелестны, как и она сама, легкая, стройная, голубоглазая, под цвет своему букетику цветочков-капелек.
— А я решила, что непременно вас встречу! — выпалила она. — Я ведь ждала вас…
Тут, несмотря на все мои телепатические способности, я не сдержался от удивления:
— Как ждали?
Она смутилась. Может быть, я мысленно передал девушке свое восхищение ею?
— Последнее время так много наблюдают неопознанных летающих объектов, — как бы оправдываясь, начала она. — Ночью я увидела огни, летящие к лесу, и загадала, что «тарелка» спустится там. Я много слышала про контакты, но мало верила в это, а тут вдруг… сама не понимаю, отчего решила, что непременно встречу вас… И встретила! — Она смущенно засмеялась.
— Очень рад этому, — ничего другого не нашелся я сказать.
— Правда? — оживилась она. — Если хотите, я покажу вам Светлушку. Она протекает здесь в овраге.
Эта непосредственность вместо сухого выяснения отношений между людьми разных миров подкупила меня. Но, заглядывая в ее мысли, я понял, что она просто не знает, с чего начать, и предлагает первое, что приходит на ум.
Вот если бы все люди, с которыми я встречусь, так же непосредственно выражали свои мысли! Впрочем, это в равной степени относится и ко мне.
И чудесная девушка повела меня вниз по земляным, кое-где укрепленным дощечками ступеням, говоря на ходу о ручейке, словно это и было самым главным:
— Там, у мостика, в Светлушку впадает ручеек, вытекает из деревянного сруба. Прямо из трубки. Чудо-вода! Вы попробуйте! Ее когда-то возили в бочках в город за пятьдесят верст. Правда-правда!
Я знал, что ей очень хочется узнать, кто я и что собираюсь делать, но она щебетала, как птичка, которых нет в нашем мире… как и таких девушек!
Она спускалась первой, и я был доволен, что не маячу перед ней своей безволосой головой, похожей на бритую голову монахов в горных монастырях — последователей Буде, проникшего от нас в этот иномир, чтобы учить людей Добру, самосовершенствованию, пробуждению в себе Бога и уходу от Зла. Впоследствии, две тысячи лет назад, как повествует наше Священное Писание, другой «проникающий» — Иссе более десяти лет готовился среди уединенных монахов к своей божественной Миссии Всеобщего Добра.
Но не только безволосой головы стыдился я. А глаза, приподнятые к вискам? Не напомнят ли они восточные скульптуры того же Буде? И за кого она меня принимает?
Внизу действительно оказался мостик, переброшенный через извилистую речушку, теряющуюся в кустарниках. Стало прохладно и влажно, словно мы вошли в облако тумана, хотя я отчетливо видел свою спутницу, побежавшую к низенькому кубическому сооружению с односкатной (как у нас!) крышей. Это и был сруб. Из него выходила металлическая трубка, из которой лилась светлая струйка воды. Девушка стала пить ее пригоршнями, отчего лицо ее стало мокрым и ребячливым. Обернувшись, она сияющими глазами предложила мне сделать то же самое.
Это был не последний мой поступок, не предусмотренный заботой о нас, «проникающих»…
Вода оказалась действительно удивительно вкусной. Все-таки во многом отличаются наши миры.
— Ее не успели испортить, — пояснила она. — Вовремя закрыли ближние заводы.
Я кивнул, смочив и голову, чтобы прояснить спутавшиеся мысли.
— Меня зовут Оля. А прозвище у меня «Ой-ля-ля». Правда, смешно? Но почему я вам все это говорю? Вы можете не понять меня.
— Понимаю, — сказал я, подтвердив это внушением.
— Странно, — пожала она плечиками, — откуда вы знаете наш язык?
Я не стал объяснять, боясь нарушить светлую простоту нашего общения.
Чудесная девушка! Я ведь читал все ее мысли. Они были чисты, как струйка воды, которую я только что испил. Я знал, что ей очень хочется, чтобы я пригласил ее прокатиться в моей летающей тарелке, так мысленно называла она наш аппарат.
Но моя «тарелка», увы, улетела, и я оставлен наедине с этой девушкой и ее народом, который мне предстояло убедить в самом главном для обоих наших миров.
Мы не стали подниматься по ступеням, а пошли вдоль прячущейся в кустах речушки и вскоре оказались на знакомом мне поле.
Медвяный запах ударил в лицо. Я вдыхал его с таким же наслаждением, с каким только что пил воду из трубки.
— Вы из НЛО? Правда? Вы прокатите меня… или похитите? — наконец выговорила она то, о чем все время думала.
— Я с радостью похитил бы вас, но считайте, что сейчас вы похитили меня.
Она звонко рассмеялась, и птички вспорхнули перед нами из травы.
— А вы умеете шутить! Это здорово! Правда-правда! Видимо, я улыбнулся, потому что она тотчас сказала:
— Вы добрый! Я знаю! Давайте посидим здесь на краешке дороги.
Через поле к домикам вела заросшая травой колея от экипажей. Проезжали они здесь не слишком часто.
Я покорно уселся в душистую траву, упиваясь ее ароматом и всем, что было вокруг. Помимо собственной воли я передал Оле свои ощущения.
— Я так и думала, что вы из НЛО, огни которого я видела ночью. И букет я собирала для вас. — Она протянула мне цветы.
— Как они называются? — растерянно спросил я.
— Беленькие — это ромашки. На них можно погадать, отрывая лепестки: любит, не любит…
Я не стал гадать. Я и так знал, что не любит и полюбить никогда не сможет…
— А вот эти синенькие — незабудки. — И она пропела:
— Не забуду, — пообещал я. И это было истинной правдой. Впрочем, даже владея чужой речью, я все равно не смог бы сказать что-либо, противоречащее тому, что думаю.
— А где вы будете помнить? — с милым лукавством спросила она. — Там, откуда прилетели?
— Пока что здесь. Но и там тоже…
— Вам, наверное, неинтересно со мной. Лучше бы встретили кого-нибудь из видных, важных людей. Я ведь только собираюсь стать студенткой, поступить в университет на географический факультет. Вот если бы могла изучить вашу географию!
— Пока помогите мне изучить вашу.
— Помочь вам? Ну конечно! Всем, чем смогу! А зачем вы прилетели? Из-за нашей географии? А с какой звезды? Или вы не знаете названия наших созвездий?
— Названий созвездий я не знаю, пока. Но они у нас с вами общие.
— Ну конечно! Во Вселенной с разных сторон видны одни и те же звезды!
— Но «наша звезда» у нас общая. Я имею в виду Солнце.
— Как так Солнце? — изумилась она, широко раскрыв свои глаза-незабудки.
— Видите ли… я постараюсь выразить вашими словами и внушить вам наши понятия.
— Внушить? Вы телепат?
— В известной мере.
— Вы сказали, Солнце у нас общее. Значит, вы марсианин! — решила она. — А говорят, что на Марсе жизни больше нет!
— Нет, я не с Марса, а с Земли, как вы называете нашу общую планету.
— Значит, вы из Шамбалы? — обрадовалась она. — Сказочная страна! Я видела картины Рериха: Гималаи, синие горы, снежные вершины и что-то завораживающее… Правда?
— Шамбала? Красивая легенда?..
Не дослушав меня, она продолжала:
— Конечно, ваша Шамбала скрыта для непосвященных. Рерих всячески пытался проникнуть в нее. Там высшая мудрость. Я пошла на географический факультет, мечтая попасть на Гималаи, найти Шамбалу.
— Страна, вернее «мир мудрости», не в Гималаях, а рядом с вами, но в ином измерении.
— Четвертое измерение? Знаю-знаю! Уэллс в фантастическом романе писал, как туда въехали на автомобиле простые англичане. Если вы из этой чудо-страны, то значит «посвященный»?
— Я «проникающий» из рода «проникающих», насчитывающего тысячи поколений.
— Откуда же вы «проникли» к нам?
— Из другого трехмерного мира, соседствующего с вами, но невидимого.
— Я же догадалась о четвертом измерении!
— Но их не четыре, а двенадцать в нашей Вселенной.
— Двенадцать? Так много?
— Одно временное.
— Я понимаю. Мы в школе учили «Пространство — Время».
— И еще одиннадцать пространственных.
— Одиннадцать? Подождите, я что-то слышала об ужасно трудной теории симметрии, кажется в кристаллографии. Мы этого не проходили. Но одиннадцать — это все-таки очень много. Правда?
— Как раз достаточно для трех трехмерных миров, соседних, но взаимно не ощутимых, и двух разделяющих измерений.
— Как же это понять? — Она наморщила лоб. — Вам придется рассказать.
И я стал рассказывать, дополняя свои слова внушением, о реальности существования соседних, не ощутимых друг для друга миров и о «проникших» в этот мир задолго до меня Великих миссионерах Добра, заложивших здесь основы главных религий.
— Я как будто поняла, о чем вы говорите, но не пойму, как это может быть!
— Тогда представьте себе трехэтажный дом, разделенный двумя межэтажными перекрцтиями. Обитатели каждого этажа не знают, что делается на других этажах.
— Вот теперь догадываюсь, хотя мне страшновато.
— Мы проникаем к вам, потому что действительно страшно!
— Вам? Почему?
— Этажи разделены, но дом общий. Если, скажем, вы, обитатели нижнего этажа, разрушите его вместе с фундаментом, то дом рухнет.
— Разве такое может случиться?
— Однажды уже случилось с пятой планетой, считая от нашего Солнца. Люди, жившие там, бездумно враждовали между собой, как враждуете вы, и, подобно вам, владели страшными средствами разрушения. В пылу борьбы они вызвали взрыв водной оболочки планеты. Под воздействием внешних сил она треснула и развалилась. Погиб не только мир этих безумцев, но и смежные с ним миры в других измерениях.
Она вскочила.
— Пойдемте! Вы должны рассказать это папе. Он сегодня приедет на дачу. Мы с мамой уже переехали сюда, к бабушке. Это совсем недалеко.
Я прочел в ее глазах и мыслях испуг. Ее живость исчезла. Оля шла впереди поникшая и печальная… Обернувшись, она сказала:
— Мой брат военный летчик. И я боюсь за него с того момента, как увидела по телевизору сбитый снарядом самолет. Он развалился, как ваша пятая планета.
— Ее обломки образовали теперь вокруг Солнца кольцо.
— Кольцо астероидов, — грустно догадалась она. — Как это ужасно! А я до сих пор думала, что это просто небесные камни. Надо, чтобы папа обязательно об этом узнал. Он считается видным человеком. Номенклатура! — И она попробовала улыбнуться.
Я не знал такого слова, но смысл его угадал верно. Мы приближались к даче.
В каждом человеке Природа всходит либо злаками, либо сорной травой.
От крайнего домика нам навстречу горделивой походкой, вскинув хорошенькую головку, шла молодая женщина, внимательно всматриваясь в меня.
— Лена! Это Лена, моя старшая сестра! Бежит к электричке, спешит на службу. Она у нас юрист! — не без гордости воскликнула Оля и убежала вперед.
Обе сестрицы, отойдя чуть в сторону, стали шептаться, а я замедлил шаг. Впрочем, мне вовсе не требовалось слышать их голоса, я прекрасно улавливал мысли, которыми они обменивались.
Оля увлеченно рассказывала о своей необыкновенной встрече со мной, уверяя сестру, что я очень добрый. Старшая сестра не разделяла ее восторгов. Она отчитывала Олю за легкомыслие, напомнила, как они вместе читали о рассекреченных материалах Пентагона. Еще при президенте Эйзенхауэре, как следовало из документов, где-то, кажется в Колорадо-Спрингс (если я правильно воспроизвожу название), потерпела аварию «летающая тарелка». Рядом с нею были обнаружены трупы четырех пилотов, анатомическое обследование которых показало, что они лишены детородных органов и их организм прошел иную эволюцию, чем человеческий. Он напоминал строение насекомых. И она брезгливо сказала Оле:
— Что ж ты, с насекомым спутаться решила?
Я вспомнил муравьев и еще больше замедлил шаг, чтобы не оказаться рядом с шепчущимися сестрами.
Лена гордо прошла мимо меня, на этот раз не удостоив взглядом.
Оля вернулась смущенная.
— Вы потом познакомитесь с ней. У нас дома все разные. Лена мечтает выйти замуж за иностранца. А вот бабушка — та героиня, участница Великой Отечественной войны, летчица. Представляете, летала в самолете У-2 по прозвищу «кукурузник». Низко-низко над землей! И вражеские истребители, хоть и летали быстрее, сладить с ними не могли. Вы ее увидите. Она строгая, но только с виду. Член партии. Пережила очень много. Ее папа, мой прадедушка, был старым большевиком, участником революции октября 1917 года. Тогда была свергнута власть буржуазного правительства. Я вам потом все расскажу об этом. Но перед самой войной, в «темное время», прадедушку арестовали, объявили врагом народа, а бабушку под угрозой отчисления из летной части заставили отречься от своего папы. Мы с Леной раскопали в старых бумагах фотографию прадедушки, сделали со снимка портрет и повесили в столовой. Вы бы видели, как плакала бабушка! А потом сказала: «Так мне только потому и позволили сражаться с врагом». Мы с Леной спрятали портрет. Вот вам бабушка.
— Как ее зовут?
— Евлалия Николаевна. Ей еще пришлось пережить гибель под Берлином своего мужа, моего дедушки, генерала армии. После войны, когда ей пришлось демобилизоваться, она отличилась на партийной работе. Папу моего, Сергея Егорыча Грачева, одна воспитывала. И уже взрослого строго опекала. Вам с ним в первую очередь надо проговорить. Он с молодых лет на руководящей работе: сначала в комсомоле, потом в райкоме партии и теперь в промышленности. Он должен, должен вас понять! У нас сейчас перестройка. Обнажение былых ошибок. А ведь вы как раз и хотите призвать нас к отказу от ошибок.
Я кивнул.
Мы подошли к ограде сада. За купой деревьев виднелась двухэтажная дача. К ней вела дорожка, вьющаяся между цветочными клумбами. Кто-то старательно ухаживал за ними.
От дома к калитке шла высокая сухая женщина.
— Вот мы и пришли, — вздохнула Оля. — У вас там, конечно, все не так. А как у нас, я вам расскажу. Правда-правда! Все время буду с вами. Хотите?
Я кивнул, не сдержав улыбки.
Пожилая женщина встретила нас за калиткой, глядя на меня пронизывающим взглядом. Видимо, мой облегающий комбинезон, так не похожий на местные одеяния, навел ее на близкие ей мысли.
— Гостя привела? Ну-ну! А парашют он свой хорошо спрятал? У нас ведь люди ушлые, отыщут.
— Здравствуйте, Евлалия Николаевна! — сказал я.
— И имя мое уже разведал? Видать, прыткий. Ну и ну, внученька! Осторожности в тебе не больше, чем ума девичьего.
— Бабуля, милая! Он вовсе не с парашютом прыгнул. Летающая тарелка спустилась… Понимаешь? Правда- правда!
— Насмотрелась по телевизору всякой чепухи и бредишь наяву. Ну да ладно, коли привела, не обратно же в лес отводить. Проводи гостя на веранду. Как звать-то его?
Оля меня об этом не спрашивала, и я произнес:
— Альсино.
— Какое прекрасное имя! — воскликнула Оля.
— Скорее чудное какое-то! Но у нас он будет Альсинов. Откуда прибыл-то?
— Из другого мира, бабуля, параллельного.
— Какие еще такие параллели?
— Ну, помните, в геометрии Лобачевского — параллели сходятся.
— Ну, параллели не параллели, а мы, выходит, сошлись. Веди в дом нового приятеля, — сказала она Оле, доставая из бумажной пачки цилиндрическую трубочку, наполненную сушеной травой. Потом добыла огонь из «фронтовой зажигалки» и подожгла трубочку. — А по- нашему тебя говорить научили? И то! Какой же разведчик без языка?
— Бабуля, он не разведчик, а посланец.
— А если посланец, то надо в Министерство иностранных дел позвонить, по крайности — в райком партии. Телефоны у отца в кабинете.
— Лучше подождать папу, — робко заметила Оля.
— Так вот, Альсинов, или как тебя там… Договоримся. Я человек стреляный, мне сам черт не брат. Каждого насквозь вижу. У меня чтобы было как следует. И не задумай чего! Ни-ни! За парашют свой спрятанный сам ответ держать будешь. А у нас ничем, тебе потребным, не поживиться. Чего молчишь? Или не со мной тебе разговоры вести положено?
— Нет, почему же. Я бы охотно побеседовал с вами.
— Сперва с сыном моим, Сергеем Егорычем, потолкуй. Если он тебя примет, тогда и до других очередь дойдет.
— Я благодарен вам.
— Рано благодарить. Вон Ксения Петровна вышла. Она сейчас раскудахтается. Ее и поблагодаришь. Демократку.
На веранду вышла полная привлекательная белокурая дама в халате. При виде незнакомого человека она засуетилась и заговорила быстро-быстро:
— Ах, Боже мой! У нас гость, а я совсем не одета. Ради Бога простите. Все на кухне да на кухне. Когда работала, на все хватало времени, а теперь… Забываю, что я женщина! Я рада вам. Хоть свежего человека увидишь. А то одни разговоры о дефиците, об экономике, о нехватке всего. Так что же поделаешь! Я все равно за всеобщее равенство, за демократию и гласность. Простите, вы не иностранец?
— Иномирец, — заявила бабушка, затягиваясь дымом.
— Из иного мира? Какая разница! Он — человек, и из какого бы мира ни был родом — из капиталистического, социалистического или параллельного — равен со всеми в своих правах. У нас Лена, старшая моя дочь, юрист. Потому и пошла по этому пути, что с матерью одних взглядов. И отца, Сергея Егоровича, заменила, когда тому по занимаемому положению неудобно было настаивать на пересмотре давнего дела дедушки нашего, Николая Ивановича, старого партийца. Так ведь добилась! Пересмотрели и всякое обвинение сняли. Посмертно, конечно.
— Ты гостю нашему, Ксения, зубы не заговаривай, пошли лучше Олю за моим ветеранским заказом. Я уже здесь прикрепилась. А то ведь у «приезжего» ни визитной карточки, ни паспорта нет.
— Я сейчас, сейчас! Завтрак соберу. Лену успела накормить, Оля ни свет ни заря умчалась. Сергей Егорыч обещал скоро подъехать. Только как же без паспорта? Милиция наша — такие формалисты.
— Мама, нашего гостя зовут Альсино. Я уже сократила — «Ал. С. Ино». По-нашему можно называть Алексей Сергеевич Иномирцев. Вот мы и выправим ему такие документы. Бабушка и папа помогут. Не голодать же ему!
Я успокоил женщин, объяснив, что мне вовсе не требуется ни паспорта, ни питания. Энергию я получу из окружающей среды путем специальных дыхательных упражнений.
— Ой как интересно! — обрадовалась Оля. — Одна девочка не могла находиться в закрытом помещении, а на солнце оживала. Правда! Вы научите меня так дышать, милый Альсино?
Я пообещал, и Оля, помахивая пустой сумкой, умчалась за съедобными продуктами, которые давали наиболее заслуженным людям, в то время как остальные якобы могли без них обойтись. Но мне еще со многим придется столкнуться здесь, непонятным…
От калитки Оля обернулась и крикнула:
— «Волга» подъезжает! Это папа! Смотрите, не давайте в обиду Альсино!
У калитки остановилась черная машина. И на дорожке появился плотный, уверенный в себе человек, походкой напоминавший старшую дочь. У него было сытое лицо с намечающимся двойным подбородком, чуть сощуренные глаза под широкими бровями.
— А у нас гость, Сергей Егорыч, — встретила его Ксения Петровна. — Знакомьтесь, Альсино. Так, кажется?
Сергей Егорович тяжеловато поднялся на веранду и, протягивая руку, смерил меня оценивающим взглядом.
— Знакомься, знакомься, — сказала Евлалия Николаевна. — Товарищ прямо из НЛО и будто бы из другого мира.
— Что такое? Терпеть не могу мистификаций! — возмутился Ерачев.
— Дочка твоя младшая привела. Прямо из леса, — продолжала старуха.
— Сейчас слишком много об этом говорят. — Он осматривал меня уже подозрительно. — Но все больше о карликовых гуманоидах. Словом, не похоже.
— Если позволите, я постараюсь вам все объяснить, — пообещал я.
— Разумеется, объяснения понадобятся. И не только мне.
— Дочь твоя Ольга, кажется, наобещала пришельцу твое чуть ли не посредничество, — сказала Евлалия Николаевна.
— Посредничество? Какое посредничество? — насторожился Сергей Егорыч. — Я не уполномочен посредничать.
— Ладно! — оборвала Евлалия Николаевна. — Пока мы тут с завтраком займемся, ты потолкуй с товарищем, потолкуй.
— С товарищем? — снова насторожился Сергей Егорыч.
— Не господином же его величать? Да и чей он господин? У них, наверное, господ нет!
— Я не против, побеседуем, конечно. Прошу подняться ко мне в кабинет.
Мы поднялись с Сергеем Егорычем на второй этаж и оказались в комнате со скошенным потолком. Тяжелый, непомерно большой письменный стол стоял так, чтобы перед ним расположились два глубоких кожаных кресла и почему-то еще столик между ними. В книжных шкафах виднелись корешки многочисленных книг в красном переплете.
Заметив мой внимательный взгляд, Сергей Егорыч пояснил:
— Ленин. Последнее издание. Может стать редкостью.
В мыслях его я прочел желание показаться книголюбом, который держит это издание только из-за его библиографической ценности.
— Садитесь, — предложил Сергей Егорыч, с привычной важностью усаживаясь за стол. — Итак, НЛО? Это миф или реальность?
— Не меньшая, чем реальность моего присутствия у вас, — ответил я.
— Так-с… Сказки становятся былью… Однако перейдем к делу. Чем могу служить?
Я кратко объяснил хозяину цель своего прибытия в этот мир, подтверждая внушением, что развитие событий здесь становится опасностью для всех параллельных миров.
— Понимается с трудом, — тяжело дыша, как при одышке, произнес Сергей Егорыч.
Потом, словно рассердившись на самого себя, он заговорил громко и возмущенно:
— Вы что же, уважаемый товарищ, с Луны что ли свалились? Впрочем, говорят, как раз на Луне база этих самых НЛО и расположена. А вы что, не знаете о наших всенародных движениях за мир, о комитетах и фондах мира или об экологических комитетах, борющихся за сохранение Природы? Наконец, о государственных усилиях по ликвидации последствий Чернобыльской аварии на атомной электростанции? Мы выделяем на это немалые средства. В заключение я хотел бы подчеркнуть, что своими делами мы на сегодняшний день занимаемся сами без постороннего вмешательства со стороны иных стран, тем более иных измерений.
— Я не говорю о том, чего у вас нет, — спокойно отозвался я. — Я встревожен тем, что у вас есть.
— Это что же вы имеете в виду?
— Непрекращающиеся войны, отравление рек и воздуха, работа опасных атомных электростанций. Ведь до упомянутой вами Чернобыльской аварии у вас уже случилось сто семьдесят три аварии и после этой страшной беды они не прекратились.
— Однако вам с Луны кое-что видится.
— Наши аппараты постоянно замечаются вами, но они летают с исследовательскими целями. Несчастья ваши оборачиваются бедой и для нас, поскольку планета у нас общая.
— Вот это мне труднее всего представить. Значит, ваши НЛО, как мы их зовем, летают с исследовательскими целями и в наши дела до сих пор не вмешиваются? Вы что же, выходит, «первопроходчик»?
— Нет, почему же. Просто сейчас обстановка заставила меня продолжить былые Миссии моих предшественников, стремившихся повлиять на вашу цивилизацию.
— Это каких же таких предшественников?
— Я имею в виду наши религиозные сказания о «проникающем» Буде, учившем людей Добру, самосовершенствованию, уходу от Зла и пробуждающем Бога в себе. Спустя несколько столетий другой великий миссионер Иссе принес себя в жертву во имя спасения людей, то есть привития им принципа Любви и Добра в отношениях между собой, а не только внутри себя.
— Постойте, постойте! Это вы кого же имеете в виду? Не Будду ли и Иисуса Христа? И не хотите ли одним махом объявить основные религии Земли буддизм и христианство чужеродными учениями? Да ведь они не просто основатели религий, а носители божественности! Не удастся вам, дорогой товарищ, так просто сбросить с креста Иисуса Христа, которого народ почитает Господом Богом.
— У вас верования могут существовать, как и у нас. Можно допустить создание Творцом вашего мира, но наравне с ним и нашего. Дело не в божественном начале, а в сути учений Добра.
— Вот-вот. Здесь я хотел бы подчеркнуть, что вы, почтеннейший, замахиваетесь на религии как таковые. А мы на сегодняшний день считаем необходимым повернуться к религиям лицом, ибо они способствуют поднятию нравственности народа. Ваше же вульгарное приравнивание божественных учителей к «проходимцам», или «проникающим», что все едино, я считаю деструктивным и вредным. Потому прошу извинить меня, но я должен на короткое время покинуть вас в надежде, что вы не испаритесь, как ваши НЛО.
— Я намерен дождаться вас, Сергей Егорыч.
— Благодарю. Я сейчас.
И, явно взволнованный, Сергей Егорыч поднялся из-за стола и вышел в другую комнату.
Телефонный аппарат звякнул и замолк. Я лишь позже узнал, что Сергей Егорыч с другого аппарата на той же линии соединялся с кем-то, чтобы согласовать свои действия в связи с необычным происшествием, как он, конечно, представил мое появление.
Вскоре он вернулся:
— Я должен извиниться перед вами, но дела срочно вызывают меня в город. Прошу вас за время моего отсутствия не покидать моей дачи, дабы не подвести моих женщин, которые так радушно вас встретили.
Я пообещал выполнить его желание, надеясь, что получу возможность широко оповестить людей о причине своего появления.
Мы с Сергеем Егорычем спустились на веранду, где Евлалия Николаевна и Ксения Петровна сидели за накрытым столом.
— Просим к нашему столу, — предложила мне Ксения Петровна. — Если вам не подходит наша пища, то хоть посидите с нами за компанию.
Я сел на предложенное мне место, наблюдая, как Сергей Егорыч удаляется к калитке, где его ждала черная «Волга».
— А у него все дела, дела, неотложные дела! — вздохнула Ксения Петровна. — Вы представить себе не можете, как он занят! Горит на работе! Себя не жалеет! Но что он один может сделать? Кругом Бог знает что творится! Все буксует, и поезд ни с места. Даже пятится назад.
— Ну, запричитала! — ворчливо прервала ее Евлалия Николаевна. — Вон и внучка возвращается. Что-то сумка у нее тощая. Должно быть, опять ничего толком не дали.
Оля издали размахивала полупустой сумкой и кричала:
— Альсино! Я израсходовала, толкаясь в очереди, всю энергию. Вся надежда теперь на вашу прану! Правда-правда!
Сердцем ты чистым… вверяйся мудрецам.
Глаза никогда не привыкнут к полному мраку. Я просто стал как бы слеп, замурованный по собственному желанию в каменном мешке, в сухой низкой пещере, вход в которую завален снаружи огромной глыбой. Ни единый лучик света не мог проникнуть сюда и принести жизненную энергию. В дальний угол пещеры, куда можно было пробраться на ощупь, в щель, служащую для притока свежего воздуха, снаружи на длинном шесте мне подавали непривычную пищу, которую употребляли наши далекие пращуры и которую потребляют ныне в иномире, куда мне предстояло «проникнуть».
Я лишен был всякого общения с кем бы то ни было, ни один звук не проникал в мое каменное убежище. Я был предоставлен только самому себе.
И в полной темноте, не ощущая ни чьей-либо близости, ни мысли, которую я мог бы уловить, я должен был углубиться в самого себя, познать свой внутренний мир.
Именно ради этого, пройдя такое же испытание, как и я сейчас, готовился нести в иномир свое учение о Добре и самосовершенствовании, уходе от Зла и постижении Истины мой далекий предшественник Буде.
Не случайно, вероятно, каждый из узников каменного мешка приходил к мысли, что он живет не в первый раз и что были у него и предшествующие жизни. В ином мире, куда Буде принес эту идею, она вылилась в одну из догм возникшей на основе его учения религии.
В непроглядной темноте и всепоглощающей тишине, углубляясь в самого себя, я силился вспомнить, жил ли я прежде, кем был, каким образом возродился вновь?
По складу своего ума я не мог допустить, что существо мое состоит из двух начал — материального и духовного, что после кончины материальной части духовная продолжает существовать, находя себе новое пристанище.
Как это можно принять без аргументов и доказательств, в которых не нуждается только слепая вера?
Я был слеп в обретенной мной темноте, но не мог стать слепым мой разум. Я искал, искал ответа в самом себе.
Я потерял счет времени, я не знал, сколько лет провел в каменном заточении, углубленный в решение неразрешимых задач. И вот в нежданный час в царство тьмы и покоя, так надолго приютившее меня, проник наконец слабый отблеск света.
Чтобы не поразить узника сразу, размуровывали пещеру постепенно, позволяя мне привыкнуть к изменению обстановки.
Не скрою, мне было даже неприятно непрошеное нарушение полного покоя в моем пещерном доме-мешке. Вместо ощущения безудержной радости я с трудом отвлекся от самопознания.
Когда я вышел на волю, поначалу мне было привычнее ходить с зажмуренными глазами, нащупывая руками путь. Но постепенно мир во всей его яркой необъятности принял меня, и я с забытой радостью вернулся в него. Однако уже другим, может быть более мудрым и стойким, каким и надлежало мне быть при выполнении своей Миссии в иномире.
Подготовка к ней завершалась. Я умел есть и пить, даже общаться с другими людьми с помощью принятых у них слов.
После же самосовершенствования считалось, что я победил в себе все людские слабости и готов к «проникновению» в иномир.
И вот я, «закаленный» в темной тишине абсолютного одиночества, не видя и не зная ничего, кроме своего внутреннего «я», сижу теперь в залитом солнечным светом саду, любуюсь разноцветьем возделанных клумб, слышу щебетанье неизвестных у нас птиц, вдыхаю аромат свежего, наполняющего силой и радостью воздуха.
На веранде показалась Оля, причем будто без всякой одежды… удивительно прекрасная в своей наготе!
Я почувствовал дрожь во всем теле. Припомнились подобные видения в моей каменной пещере, которые удавалось развеять углублением в себя. Но здесь я не мог предаться медитации. Оля с улыбающимся лицом спускалась ко мне по ступенькам веранды.
— Ой-ля-ля! Вот я и готова, ваша ученица. Я уже чувствую прану. Она пьянит. Правда-правда! Учите меня дышать, стану йогом!
С облегчением я смог разглядеть теперь, что Оля была в купальнике.
С трудом, негодуя на собственную слабость, я поднялся со скамейки и стал показывать Оле систему упражнений для восприятия энергии окружающей среды, как она говорила «праны» (по терминологии йогов).
Бабушка Евлалия Николаевна с неодобрением наблюдала за нашими упражнениями. И, выпустив дым изо рта, сказала:
— Тоже мне аэробика! Так ее без конца по телику показывают бесстыдницы. И под музыку.
Я не понял тогда ее слов. Впоследствии я узнал, что разумеется под аэробикой, которая, конечно отдаленно, приближалась к той системе упражнений, которые я показал Оле в то памятное утро.
— Я как та девочка! — радостно воскликнула она. — Меня нельзя надолго запирать в закрытом помещении. Мы будем с вами, Альсино, так каждый день, и можно без еды.
— Дополни, умница, продовольственную программу, — вставила бабушка. — Разом страну из кризиса выведешь. Дева-спасительница!
— Ну что ты, бабуля, я ведь серьезно. — И, садясь рядом со мной и обдавая меня ароматом своего разгоряченного тела, сказала: — Я теперь уверена, что йоги заимствовали у вас некоторые свои упражнения. А они делают удивительные вещи. Совсем перестают дышать. Их закапывают в землю, а они через долгое время встают из гроба как ни в чем не бывало.
— Да, — согласился я. — Это идет от учения Буде, от самосовершенствования.
— Мне очень хочется расспросить вас о буддизме. Там есть верование о переселении душ, понимаете? Будто человек умирает, а его душа странствует, пока не найдет себе пристанища. И не только у буддийцев. В Европе тоже. Когда мама училась в Институте международных отношений, у них кафедрой иностранных языков заведовала Варвара Михайловна Иванова. Она оказалась экстрасенсом. В ту пору это преследовалось, и ей пришлось уйти. О ней много писали, выбирали почетным членом всяких зарубежных организаций. Она знала много языков. И представьте себе, уверяла, что португальский знала до своего рождения.
— Как до рождения? — удивился я.
— Ну, она раньше была португальцем, мужчиной. И кое-что даже помнит из его жизни, а его язык знала до грудного возраста.
— Ах так! — отозвался я.
— Вот-вот! И еще один мальчик жил с родителями в горах, где по другую сторону ущелья был буддийский монастырь. И этот мальчик уверял, что раньше был брамином, умершим перед его рождением в том монастыре. Правда-правда! Когда ребенка стали испытывать, то убедились, что ему знакомы все премудрости браминов, которым он никогда не учился. И еще… один человек упал с лошади. Это у нас, в Европе. И заговорил на древнегреческом языке, которого не знал. А один английский моряк, напившись в кабаке, ругался на никому не известных древних диалектах Средиземноморья, а протрезвев, не мог вспомнить ни одного слова. Ученые специально изучали его… И в Тибете, где исповедуется разновидность буддизма, глава религиозной общины Далай-Лама считается божеством, никогда не умирающим. Потому что, когда он умирает, монахи отыскивают младенца, в эту минуту появившегося на свет, и забирают его к себе в монастырь, считая, что душа Далай-Ламы переселилась в это тельце. Они воспитывают будущего Далай-Ламу для выполнения его божественной Миссии. Но это не мешает современному Далай-Ламе пребывать в изгнании, получать высокое образование и стремиться быть полезным своему тибетскому народу. Как это так? Вы можете объяснить?
— Милая Оля, — сказал я. — Перед тем как «проникнуть» в ваш мир, я прошел подготовку по самосовершенствованию и углублению в себя, находясь в добровольном заключении в каменной пещере. И там я предался поискам ответа именно на эти вопросы.
— И вы нашли ответ?
— Я могу говорить только о своем мнении на этот счет, которое отнюдь нельзя счесть за абсолютную Истину.
— Так расскажите, расскажите. У нас это называют реинкарнация.
— Я не знаю такого слова, но сущность явления охотно готов объяснить, если это вас убедит. В буддистском веровании нет ничего удивительного и противоречащего реальности, словом, никакого чуда.
— Как? Нет чуда в переселении душ?
— Это просто два вида памяти.
— Два вида?
— Внешняя память и глубинная. Внешняя память присуща молекулам. Необязательно живым. Запоминание присуще намагниченным земным породам, упругим деформациям, кристаллам, наконец. И клеточкам мозга, где происходят химические реакции «запоминания». Но все, что зафиксировано на молекулярном уровне, под влиянием температурных движений атомов со временем стирается. Но существует еще нестираемая глубинная память на уровне элементарных частиц, запечатленная на «смещении» субчастиц, составляющих элементарные частицы. Ведь только одна из них, называемая вами «протон», состоит из 6000 субчастиц — целый «город», вроде муравейника! Таков же в своей сущности и электрон. И в глубинной, нестираемой памяти у каждого человека запечатляется самое важное, что присуще его личности: его воззрения, неизгладимые переживания, верования, черты характера и фундаментальное знание, скажем, родного языка. Все это вместе и определяет личность. И эта «личностная память» сосредоточена в исчезающе малой крупинке, которую условно назовем «электронным облачком[1]».
— Мне страшно, — сказала Оля, поеживаясь. — Неужели «электронное облачко» моего «я» не исчезнет, когда тело мое умрет? А у меня есть бессмертная душа?
— Едва ли можно говорить о душе как нематериальной субстанции. Речь идет всего лишь о зафиксированном материальными частицами, пусть на элементарном уровне, «запоминании». Эта глубинная память отнюдь не олицетворение «души», а всего лишь часть личности человека. К тому же «запоминание» присуще не только живым клеткам, но и мертвой природе. Вам привычен феномен, наблюдавшийся нашими аппаратами и передаваемый вашим телевидением, когда виртуоз играет на рояле без нот. Пальцы его действуют сами по себе, подчиняясь запечатленной в мышцах памяти и воспроизводя сотни тысяч звуков разной частоты и длительности. Мышечная память «отложилась» в живых клетках. Между тем в природе встречаются горные породы, хранящие намагниченными своими частями «память» о воздействовавших на них событиях, давно минувших. Подобная же «магнитная память» используется в лентах магнитофонов, а до их изобретения — в стальных проволоках. И еще. В стальной сжатой пружине ее «память» сохраняет «представление» о состоянии «до сжатия», определяя стремление пружины распрямиться. Это относится ко всем упругим деформациям «мертвой природы». И нет никаких оснований наделять пружины или земные магнитные породы душой. Нет души также и у кристаллов, способных хранить воспоминание о происшедшем когда-то на них внешнем воздействии, что позволяет наделять думающие машины с такими кристаллами «поразительной памятью», какой обладают современные ваши компьютеры, готовые сообщить запомнившееся ими по первому вашему требованию.
— Значит, крупица моего «я» станет вечным скитальцем в необъятном пространстве?
— Поистине несопоставимые размеры. Крупинка эта так же мала в вашем теле, как вьющееся около вас насекомое по сравнению с земным шаром.
— Комар?
— Вернее сказать, одна его головка.
— А сам земной шар еще меньше по сравнению с Солнечной системой, не говоря уже о Галактике, — добавила Оля и замолчала, подавленная этими сравнениями.
Она поникла, слишком впечатлительная, как я уже успел заметить.
— И миллиарды облачков чьих-то «я» когда-то живших людей вечно блуждают во Вселенной? А как же реинкарнация, буддийское переселение душ?
— Оно соответствует Общему Закону Вероятности. В исключительных случаях, спустя какое-то время, «электронное», как мы его назвали, облачко может попасть в развивающийся человеческий организм, стать его частью и при определенных условиях даже проявить себя.
— Неужели я была когда-то египетской царицей Клеопатрой или шаманом-обманщиком у дикарей? Жутко! Вдруг я — Александр Македонский или Великий испанский инквизитор, только не подозреваю об этом. А вот бабушка, скажу вам по секрету, наверняка была знаете кем? Пиратом! — Оля звонко рассмеялась и вдруг сразу стала серьезной. — А если я была злодеем и он во мне проснется. Что делать?
— «Электронное облачко» памяти само по себе не способно ни к каким действиям. Лишь влияя на систему молекул, оно может проявить себя, и то подчиняясь внешним условиям. Так что самый страшный злодей не всякий раз станет им, даже воплотившись вновь.
— Теперь, кажется, я начинаю понимать. Иоанн Грозный может оказаться кладовщиком совхоза, а развратная жена цезаря Мессалина — писателем-гуманистом. Скажите, а эти блуждающие «облачка памяти» могут встретиться друг с другом? Общаться?
— Сами по себе они лишь группа деформированных элементарных частиц и, повторяю, без взаимодействия с организованными системами молекул вступать в общение друг с другом не могут.
— Как жаль! А мне хотелось бы встретиться там с вами. Я непременно разыскала бы вас, Альсино, во Вселенной.
Я улыбнулся и в тон ей ответил:
— Я уже счастлив тем, что у вас появилось такое желание.
— А как мне все-таки узнать, кем я была: рабыней или палачом?
— Мне кажется, что вы, Оля, олицетворение светлого начала.
— А что такое начало?
— Начало — это когда все впереди.
— Гляди! Гляди! Купаться вздумала, а воды-то и нету! — послышалось за прозрачной изгородью.
Я увидел там несколько мальчишечьих голов и озорные физиономии.
— Русалка, русалка, возьми меня на дно! Тебе ведь все одно.
Дружный взрыв смеха прозвучал за кустами у загородки.
— Кто это? — спросил я.
— Хулиганье! Не знают куда себя деть! — равнодушно ответила Оля.
Но Евлалия Николаевна не была так мирно настроена.
— Я вас сейчас, негодники! — крикнула она. — Пристрелю!
И направилась к забору, размахивая каким-то предметом.
— Это у нее именной пистолет со времен войны, — пояснила Оля. — Он без патронов. Она просто пугает.
Но мальчишки восприняли это как начало боевых действий, и через ограду посыпались камни.
— Эй, баба-яга! Где твое помело?
— Уголовники! — крикнула бабушка, да так громко, что с деревьев с криками поднялись и закружили над садом темные птицы.
Один из камней попал Оле в плечо. Она потирала ушиб рукой, стараясь сдержать слезы.
— Нет, вы только подумайте, как распустились, как распустились! — негодовала бабушка.
Оля встала, чтобы уйти.
— Какие мерзавцы! — продолжала Евлалия Николаевна. — Перед чужеземным человеком стыдно за наше подрастающее поколение. Ведь что творят, что творят!
— Марсианин, марсианин! А хобот у тебя есть? — слышался издалека визгливый голос подростка.
— Эй, русалка сухопутная! С кем спуталась, беспутная? Кого родишь? Русалчонка, лягушонка или просто жабу?
Оля зажала уши. Слезы обиды текли по ее щекам.
Мне стало бесконечно жаль ее.
Никак я не думал, что могу стать причиной таких огорчений для первой встреченной мной жительницы иномира.
Внезапно слезы у нее высохли, а глаза расширились.
Она смотрела на калитку:
— Ой! Что это? Лена! И так рано! И какой-то мужчина с нею, а я совсем голая! И она умчалась в дом.
Лена приближалась к скамеечке, где я остался сидеть. Ее походка была легкой и горделивой.
Из вежливости, чуть отстав от нее на шаг, шел атлетически сложенный человек в костюме, который здесь называют спортивным. У него был проницательный взгляд и поднятые к вискам брови.
Лена остановилась передо мной и сказала:
— Мы с вами виделись утром, но Оля не познакомила нас. Я ее старшая сестра Лена.
Я встал и сказал в ответ:
— Очень рад, Альсино.
— Дивное имя! Вот, познакомьтесь: это мой приятель Юра Кочетков, инженер и страстный любитель всяческих тайн, связанных с НЛО. Если вы действительно «оттуда», то, может быть, побеседуете с ним? А у меня разламывается голова. Я отпросилась с работы…
Я прочел в ее мыслях, что голова у нее совсем не болит, просто она хочет оставить меня вдвоем с ее спутником.
— Кочетков Юрий Федорович. Можно Юра, — представился он мне, протягивая руку.
Я уже знал, что надлежит пожать ее своей рукой. Это здесь подчеркивает дружелюбие встречи. На самом же деле рукопожатие выродилось в ничего не значащую формальность, хотя, как потом мне рассказала Оля, еще сто лет назад человеку, которого не уважали и даже презирали, руки не подавали. Ныне же в условиях лжи, ставшей обыденностью, это забыто.
Кочетков сел рядом со мной и заговорил:
— НЛО — удивительное явление, которое будоражит весь мир. Там и тут в небе видят светящиеся предметы. Передвигаясь с огромными скоростями, они резко меняют направление движения вопреки всем законам инерции. Есть множество фотографий и даже кинофильмов, где засняты эти объекты, порой напоминающие дискообразные, сигарообразные или сферические корабли. И даже с иллюминаторами. Я собираю все сведения о таких явлениях. И когда узнал от Лены Грачевой о вашем, как она сказала, несколько странном появлении, упросил ее взять меня с собой.
Он был исключительно вежлив, предупредителен, я бы сказал, скромен.
— Больше всего меня занимали контакты, которые якобы имели место в Соединенных Штатах Америки (это за океаном) и даже у нас. Однако все эти контакты не вполне достоверны. Когда, скажем, американская чета утверждает, что «гостила» на «летающей тарелке», и в доказательство этого воспроизводит звездную карту, которую им показывали, то это не убеждает, а скорее наоборот. Ибо назовите мне рядового человека, который мог бы воссоздать звездную карту даже нашего неба!
— Это истинно, — согласился я.
— Контакт должен иметь смысл, а когда он сводится к утверждению женщины, встретившейся с НЛО, что пилоты будто бы предложили «прокатить» ее на «летающей тарелке» и обещали доставить к ее балкону на четырнадцатом этаже, то спрашивается, зачем это им нужно? Ведь в их действиях следовало бы обнаружить какую-то для них целесообразность, как, скажем, в вашем появлении. Еще хуже с демонстрацией по телевидению женщины, делящейся, в лучшем случае, своими галлюцинациями или снами, чтобы не сказать грубым вымыслом, об отделении от нее некоего астрального тела, посещающего другие галактики, отстоящие от нас на тысячи или даже миллионы световых лет. Причем фантазии у рассказчицы явно не хватает и она повествует о путешествии по улицам знакомых ей городов. Я говорю вам все это для того, чтобы как бы представиться вам во всем своем скептицизме. Но я не отрицаю вашего «проникновения» из другого измерения и потому хотел бы услышать ответы на ряд чисто технических вопросов.
— Я готов.
— Мой первый вопрос пусть не удивит вас, — сказал Кочетков, зорким взглядом осматривая все вокруг. — Не забрасывал ли кто-нибудь сюда через ограду какие-либо предметы?
Я удивился и постарался проникнуть в мысли своего собеседника, но почувствовал непреодолимую преграду, напомнившую мне каменную глыбу, отделившую меня от всего мира во время заключения в пещере для самосовершенствования.
— Какие-то мальчишки хулиганили и забрасывали сюда камни.
— Все понятно, — сказал Кочетков, вставая и внимательно осматривая землю вокруг. Пошарив рукой в траве, он поднял какой-то предмет. — Подслушивающее устройство! Заброшено сюда по чьему-то указанию, — объяснил он, возясь с поднятым им миниатюрным аппаратом. — Мне хотелось бы обойтись без этих «камешков». Нет гарантии, что они не рассыпаны кругом. Если вы не возражаете, мы прошлись бы с вами по лесу.
— Такой камешек ушиб милую девушку, сестру Лены.
— Ах так? Ну, это для отвода глаз. Так пойдемте. Мы встали и направились к калитке, где нас догнала Оля.
— Я не отпущу Альсино одного, — мужественно заявила она. — Вы, Юра, уж не обижайтесь. Лена сказала, что вас так зовут.
— Я думаю, Оленька, что у нас с Альсино не будет от вас секретов, — с предупредительной вежливостью сказал Кочетков. — Но боюсь, тема нашей беседы будет вам не по плечу с вашими школьными знаниями.
— Мне не понять, а защищать его надо! — храбро заявила девушка.
— Хорошо, хорошо. Вы даже поможете нам выбрать дорогу, где нам встретится меньше прохожих, — пряча улыбку, согласился Кочетков.
— Тогда пойдемте к Светлушке, — предложила Оля и повела нас уже знакомой мне дорожкой через поле к оврагу.
— Как дышится-то! — вздохнул всей грудью Кочетков. — Или у вас там лучше воздух?
— К сожалению, наслаждаясь вашим воздухом, я все же улавливаю вредные запахи, признаки начальной стадии отравления среды, в которой вы живете.
— То ли еще в городе! — заметил Кочетков и, оглянувшись вокруг, спросил: — Скажите, каким образом ваши аппараты летают с огромными скоростями, резко изменяя направление движения?
— Это очень просто. Происходит обнуление массы, и законы инерции перестают действовать.
— Тогда вам придется объяснить смысл «обнуления массы».
— Мы можем сесть здесь на краешке дорожки, где мы с Альсино уже сидели. Нас никто не услышит, разве что кузнечики, — сказала Оля. — А они поймут не больше моего.
Мы с Кочетковым послушались нашу сопровождающую, признав ее верховенство.
И снова я ощутил аромат трав, но чуть иной, чем рано утром. Я сорвал несколько стебельков и стал с интересом рассматривать их, сравнивая с нашими, пожалуй, совсем иными растениями.
— Все сущее находится в вакууме, — начал я, — но он — отнюдь не пустота, а вполне материален, лишь не проявляет себя как физическое тело. Но он обладает свойствами вязкой упругости и способностью передачи электромагнитных колебаний (свет или радиоволны). И он «пульсирует» — перекачивает из одного вида в другой заключенные в нем энергии.
— Почему пустота и вдруг материальна? — спросила Оля.
— Потому что каждая частичка вакуума состоит из слипшихся частиц вещества и антивещества. Они взаимно компенсируют друг друга.
— Странно, — только и сказала Оля.
— Такая точка зрения высказана в теории фундаментального поля нашего физика Герловина, — заметил Кочетков.
— Обычные явления асинхронны, не совпадают с пульсацией вакуума. Но при переходе на синхронные явления, когда мельчайшие частицы тела с минимальной длиной колеблются вместе с вакуумом или кратны его пульсации, они утрачивают силовое взаимодействие.
— Значит, огромные скорости НЛО соответствуют пульсации вакуума?
— Кратны им.
— Это вроде как идти в ногу, — вставила Оля. — Один мост разрушился, когда солдаты прошли по нему строем.
— Явление резонанса, — пояснил Кочетков.
— Если хотите, то при движении частиц «в ногу» с пульсацией вакуума масса тела исчезает, происходит ее обнуление.
— Как просто! А вы говорили, что я не пойму! — обрадовалась Оля.
— Допустим, — заключил Кочетков. — Но зачем светящийся ореол вокруг ваших объектов, почему меняется их форма, куда они исчезают?
— Это связано с обнулением массы, когда становится возможным преодоление переходного измерения и проникновение из одного трехмерного мира в другой.
— Уточним, почему же исчезает масса? — допытывался Кочетков.
— Ошибочно рассматривать массу только как меру количества вещества или его инерции. На самом деле она — произведение из количественного числа на коэффициент силового взаимодействия из-за несовпадения вибрации с пульсацией. При синхронизации же этих явлений силовое взаимодействие исчезает и число, помноженное на нуль, — НУЛЬ.
— Силовое? — удивилась Оля. — А почему я не ощущаю никакой противодействующей силы?
— Но вы ощущаете ее присутствие через собственный вес.
— А говорят, напряжением воли можно добиться его потери, достигнуть «левитации» и даже летать.
— Это возможно, вызвав незаметную, казалось бы, но сопоставимую с вакуумными пульсациями вибрацию частиц собственного тела.
— Как интересно! Как хотелось бы полетать! И опять наши йоги преуспели в этом.
— Возможно, у них сохранились некоторые советы нашего Буде.
— Вот бы посмотреть на это! — воскликнула Оля.
— Не только посмотреть, — добавил Кочетков. — Русский глазам не верит.
Я счел возможным показать первым своим друзьям в иномире «левитацию», как Оля назвала сопутствующую обнулению массы потерю веса.
Оба моих собеседника, с изумлением глядя на меня, увидели, как аура многоцветным легким ореолом окружила меня, а сам я, поджав ноги, сидел в позе лотоса, как ее называли, оказывается, йоги, в воздухе. Разумеется, я не уничтожил свой вес полностью, иначе, вытесненный более тяжелым воздухом, взлетел бы под облака, как всплывает в воде пробка.
Я видел, что Кочетков, не веря глазам, провел подо мной рукой, пытаясь нащупать невидимую опору.
Я плавно опустился между своими собеседниками.
Оля восторженно смотрела на меня.
— Вы научите меня летать? — допытывалась она.
— Об этом мы поговорим особо, — вмешался Кочетков. — Можно ли нам в нашем мире создать аппараты, которые будут летать синхронно с пульсацией вакуума? И «проникать» в ваш мир?
— При овладении основными познаниями нашего мира в вашем иномире это станет возможным.
— Именно это меня и интересовало. В состоянии ли вы подготовить должным образом наших специалистов?
— Мог бы, но… у меня иная задача — уберечь от гибели оба наших соседних мира.
— Я вижу, что ваши сведения уже могут заинтересовать нашу техническую мысль. И с вашего позволения я провожу вас с Олей до дачи, а сам отправлюсь в город.
— А Лена? — удивилась Оля.
— Вы передадите ей привет, мое восхищение ею и благодарность. Скажите, что у Юры горит почва под ногами.
— Горит почва? — удивился я. Оля рассмеялась.
На даче нас ждал сюрприз.
Весь сад был заполнен людьми с сумками через плечо. Они развязно курили (как Евлалия Николаевна!), бросая окурки под ноги, громко разговаривали и нетерпеливо смотрели в сторону калитки, где мы с Олей появились.
Кочетков, вежливо распрощавшись, уже ушел по направлению к «электричке», как здесь называли пригородный поезд.
Я различил и несколько женских фигур, некоторые из них были одеты по-мужски, только брюки у них были в обтяжку, что подчеркивало женственность фигуры.
Едва мы с Олей подошли к калитке, как нас окружили:
— Вы на самом деле пришелец?
— Как вам нравится в нашем мире?
— Можете ответить на несколько вопросов? Знаете наш язык?
Мелькали осветительные вспышки аппаратов, не особенно заметные при солнечном свете.
— Пожалуйста, вот сюда, в тень. Лучше получится. Попробуйте улыбнуться. Или вам здесь не так нравится?
— Товарищи! Товарищи! — старалась перекричать всех Оля. — Так нельзя! Я думаю, что Альсино ответит на ваши вопросы, но давайте организованно. Позвольте нам пройти на веранду.
— Браво, девочка! Она нас учит уму-разуму.
— Пожалуйста, просим вас, взойдите на крылечко, не смущайтесь перед нашими фото- и видеокамерами. Вас увидит весь свет!
На веранду вышла недовольная Евлалия Николаевна.
— Что за орда? — сердито спросила она.
— Это журналисты, бабуля. Пожалуйста, помоги…
— И как это у нас слухи распространяются! Диву даешься. — Евлалия Николаевна председательски уселась в кресло и строго обратилась ко всем: — А ну, господа хорошие! Если не хотите слыть господами, то ведите себя, как товарищи! Проведем все как положено. Слова у меня будете просить. По очереди. У нас гласность, а не голосистость.
— Мы хотим выяснить: мистификация ли это или мы имеем дело на самом деле с пришельцем? — спросил ближний бородач.
— Это я за него отвечу. Пришелец он как есть! Кто еще? В тоне Евлалии Николаевны чувствовалась такая привычка к руководству собраниями, что журналисты притихли.
Правда, из задних рядов послышалось несколько выкриков:
— Какой там у вас строй?
— А жены общие?
— Аборты разрешены? Как с проституцией? Бабушка властно заявила:
— Я вам, товарищи женщины, слова не давала, а потому на вопросы эти прошу не отвечать.
— Ну, у нас есть серьезные вопросы! — настаивал бородач.
— Ладно. Даю слово.
— Нас интересует, откуда прибыл товарищ или господин?..
— Альсино его зовут, — вставила Евлалия Николаевна.
Я рассказал о существовании на Земле, кроме того мира, где мы сейчас находимся, еще двух трехмерных миров, расположенных в иных измерениях.
— Спасибо, — сказал бородач.
— Есть ли агрессивные намерения у вашего мира? — спросил другой журналист с усиками. — Какими средствами уничтожения вы располагаете?
— Мы располагаем разумом, — ответил я. — Он сильнее всякого оружия. И разумный мир всегда гуманен.
— Это что? Намек на то, что мы неразумны?! — возмутился кто-то из толпы.
— Вовсе нет, — возразил я. — Иначе бы я не прибыл к вам. Мы надеемся на разум вашей цивилизации.
— Что у вас за иномир? Для чего вы прибыли сюда? — спросил человек в очках, протягивая в мою сторону свой аппарат (магнитофон).
— У меня одна цель, — начал я. — Убедить вас, что вы ведете свой мир к гибели, чем ставите под удар и смежный с вами наш мир.
— Ого! Не ново, но вполне современно! — послышался чей-то голос.
— Тогда что вы предлагаете? Будете ли вы применять силу, чтобы образумить нас, ваших соседей?
Я чувствовал себя несколько растерянно. Очевидно, не все учел я, находясь в каменном заключении.
— Насилие, на наш взгляд, может лишь ускорить всеобщую катастрофу, — ответил я.
— Тогда нельзя ли получить из вашего мира продовольственную помощь?
— Он может научить нас обходиться без пищи, — вместо меня ответила Оля. — Упражнения, дыхание, восприятие праны!
— Слышали мы эти сказки! — выкрикнули из задних рядов. — Нам бы колбаски прислать. И одежки какой-нибудь. Обнищали здесь по дороге к светлому будущему. К посылочкам «Христа ради» привыкли.
— Замолчите, — возмутилась бабушка, — стыдно за вас перед человеком из более высокой цивилизации. Не будьте дикарями.
— А она права, эта бабуся! — заметил молодой человек, снявший пиджак и оставшийся в майке. — Нам о наших прорехах лучше помолчать. Пусть гость нам о своих расскажет. Не может быть у них все гладко. Безработица небось!
Со стороны дорожки послышался высокий, переходящий на фальцет голос Сергея Егорыча:
— Это что тут такое? Что происходит?
— Пресс-конференция, — ответили ему.
— Какая такая пресс-конференция? С чьего разрешения? С кем согласовано? Немедленно прекратить! Оля, уведи нашего гостя в дом, а вас, товарищи, прошу немедленно разойтись. Вопрос о публикации всего вами услышанного еще будет решаться! Прошу, прошу!
И, расталкивая довольно бесцеремонно любопытствующих журналистов, он пробился к крыльцу, продолжая кричать, надсаживая голос:
— Марш, марш отсюда! Всем вон! Безобразие! Вот до чего доводит гиперболизация основ демократии и гласности. Всем покинуть мою дачу! Довольно! К черту всех! К черту! Неужели надо применять оружие?
— Да нет, что вы, дедушка! — насмешливо заявил бородач. — Мы мирно разъедемся. Только с вас парочку снимков сделаем, с современного помещика Троекурова, простите, Грачева.
Сергея Егорыча едва не хватил удар.
Честный и бесчестный человек познаются не только из того, что они делают, но и из того, чего они желают.
Ночь выдалась тихой и лунной. Откуда-то, очень издалека, порой доносился шум проходящего поезда.
Лунный свет в этом иномире завораживает, искажая реальность, и порой толкает людей на странные поступки. Человек с закрытыми глазами может пробираться неизвестно зачем по карнизу многоэтажного дома, а если бы очнулся, то непременно упал бы, но все равно продолжает идти. Такие лунатики, ничего не видя, пользуются неведомыми при бодрствовании чувствами.
В нашем мире мы знаем об этом из далекого прошлого. И невозможно было допустить, чтобы что-либо подобное случилось со мной или моими современниками. И тем не менее «лунное наваждение» привиделось мне…
Гостеприимные Грачевы устроили меня спать на веранде, что было мне всего приятнее. Особенно потому, что хлопотала об этом Оля. Она притащила складное ложе под названием «раскладушка», вынесла одеяло, простыни, подушки, придав моей первой постели в иномире особое очарование.
Она пожелала мне спокойной ночи, подставив щечку для поцелуя, на что я не решился. Оля улыбнулась и тихо рассмеялась, исчезнув, как тень, шепнув мне, что «завтра все будет особенно хорошо!». Увы, она была лишена дара предвидения…
Из комнаты слышался кашель бабушки Евлалии Николаевны, очевидно курившей у открытого окна. Сергей Егорыч успокоился, проявив свою власть и разогнав несогласованную «пресс-конференцию», пообещав мне, что завтра мы с ним должны куда-то поехать, где меня выслушают.
Мне хотелось скорее забыться во сне, но первые впечатления от встречи с людьми иномира были так сильны, что уснуть мне удалось не сразу.
Я все смотрел на медленно ползущее по полу веранды светлое пятно от падающих лунных лучей. Оно внезапно исчезало, когда просвечивающая сквозь листву луна скрывалась за облаком. Потом появлялось снова.
Глаза закрылись сами собой. И мне казалось, что я вижу не только светлое пятно, но и сотканный из лунных лучей занавес, разделяющий веранду на две неравные части.
И вдруг из-за этого светящегося полога появилась фигура прекрасной женщины с распущенными волосами в ниспадающей легкой одежде, тоже светящейся в лунных лучах.
Так ли уж нелепы россказни об астральной субстанции, что якобы отделяется от человеческого существа и путешествует по Вселенной?..
И это «астральное тело» неслышно приближалось ко мне. Я все еще не верил в его реальность, силясь проснуться. Но когда «оно» заговорило, я пришел в себя.
— Простите меня, Альсино. Я кругом виновата перед вами. И пришла просить у вас прощения.
Это была Лена в тонкой ночной рубашке. Она села на край моей «раскладушки», и та чуть скрипнула под нею.
Нет! Это не видение! И не астральное тело!
— Вы удивлены или шокированы? Я неприязненно отнеслась к вам, когда встретила вас с Олей. Но это произошло оттого, что не я, а она нашла вас. Наверное, в иных измерениях не знают таких чувств?
Я вежливо, а вернее смущенно, молчал.
— Потом я привезла к вам Юру Кочеткова, не предупредив вас, кто он такой. С работы я не отпрашивалась, а Юра просто «забрал» меня с собой. И еще я не вышла, чтобы помочь вам отделаться от журналистов. Попросту боялась. Хорошо бабушка помогла, а потом папа… Но среди журналистов не все плохие, есть очень славные и умные ребята. Правда-правда, как сказала бы наша Оля.
Я невольно улыбнулся.
Она наклонилась ко мне, и я почувствовал аромат ее тела.
И припомнились мне мучительные видения, искушавшие меня во время моего каменного заключения, когда я готовился к «проникновению», учась властвовать собой.
— Я совсем вам не нравлюсь? — прошептала она, склоняясь к моему уху.
— Нет, почему же? — совсем невпопад ответил я, читая в мозгу этой гордой девушки, что привело ее ко мне в лунную ночь, почти без одежды.
А она, словно как я, одаренная способностью читать чужие мысли, сказала:
— Ну конечно, я пришла признаться вам во всем. Возьмите… Я не могу здесь больше! Сегодня услышала эпиграмму и содрогнулась. Она выразила мои мысли. И может быть, не только мои. Послушайте:
И не приведут, а уже привели! Я хочу бежать отсюда. Возьмите меня с собой, вернемся в ваш иной мир вместе! Хотите?
Я знал, что она это скажет, но, услышав ее слова, почувствовал себя в тупике.
— Милая девушка, — сказал я, — вам встретился иноземлянин, которого привела к вам, в иной для него мир, высокая цель предотвращения гибели миров.
— Ах, бросьте, Альсино! Неужели вы думаете, что «они» вас послушают? Об этих «высоких материях» у нас болтают без умолку, но никто не воспринимает этого всерьез.
— Так же не понимали далекие ваши предки моих великих предшественников.
— Ах, это «создатели» наших религий? Но разве религии с их слепыми верованиями помешали людям убивать друг друга, истязать, обманывать? Это ужасный мир, Альсино, куда вы так неосторожно попали! Из него надо бежать. И я готова бежать из него вместе с вами. Я помогу вам во всем… даже научу вас… любить!
И она так приблизилась ко мне, что я не знал, что делать.
Но растерянность моя и нерешительность оказались именно тем средством, которое внезапно разрядило обстановку.
«Лунное привидение» вскочило и превратилось в прежнюю гордую Лену, на этот раз еще и возмущенную, оскорбленную.
— Как я глупа! Словно не я читала о рассекреченном исследовании погибших пилотов НЛО в Колорадо-Спрингс, родственных человекообразным и насекомым!
Я хотел объяснить ей, что наши исследовательские аппараты пилотируют биороботы, наиболее совершенная форма думающих машин, изготовляемых на заводах. Человекообразная форма для них выбрана как наиболее рациональная.
Но Лена, не желая слушать меня, с негодованием произнесла:
— Он же не мужчина, не человек! Он — насекомое! Какая гадость! На-се-ко-мо-е! — в гневе повторяла она, исчезая за прозрачной лунной пеленой, все еще перегораживающей веранду.
Признаться, мне хотелось, чтобы это было повторением видений во время моего каменного заточения. Но скрипнувшие ступеньки лестницы, по которой она поднималась в комнату рядом с бабушкиной, где жили сестры, не оставляли сомнений.
Я не мог побороть в себе чувство стыда.
Я готов был встретиться в иномире с любым препятствием, но не с тем, что сейчас перенес. Неужели недостаточно подготовил я себя к выполнению Миссии «проникающего»?
Бывает ли так, что потрясения вдруг ввергают человека в глубокий сон? Оказывается, бывает! В изнеможении я уснул.
Когда я проснулся, то снова увидел светящийся занавес и яркое пятно на полу. Но теперь оно было не от лунных, а от солнечных лучей. А за светящейся пеленой в купальнике стояла не Лена, а Оля.
— С добрым утром, Альсино! Как вы спали? А я готова. Буду с вами заряжаться праной? Правда?
— Конечно, — ответил я.
Оля на мгновение исчезла, позволив мне надеть свой комбинезон «парашютиста», по определению Евлалии Николаевны.
Потом она снова появилась, и мы спустились в сад.
Ксения Петровна хлопотала на веранде, готовя завтрак для всех.
— Лена еще не встала. На работу не поедет. Я ночью даже испугалась за нее. Почему-то плакала навзрыд. Неужели влюбилась в этого Юру Кочеткова? Ведь он же не иностранец! Я ее утешала, но она мне ни в чем не призналась. Правда-правда!
Она щебетала, как и проснувшиеся в ветвях птицы, и мы делали упражнения для восприятия энергии окружающей среды. Я сразу почувствовал облегчение, даже радость, то ли от «праны», как называла эту энергию Оля, то ли от любования гибким телом девушки.
Около калитки остановилась автомашина.
— Ой, кто-то приехал. Придется одеваться, — сказала Оля убегая.
Ксения Петровна тоже скрылась с веранды. По дорожке по направлению к даче шли три человека. Двое, одетые, как мне показалось, в военную униформу, и элегантный остроносый человек в клетчатом костюме, в темных очках и в большой мягкой шляпе.
— Вы — пришелец? — обратился ко мне один из этих дюжих молодцов, держась за ремень перекинутого за плечо автоматического оружия.
Я встал:
— Если вы имеете в виду посланца из параллельного мира, то он перед вами. — Произнося это, я всматривался в грубые черты красного лица спрашивающего.
Подошедший человек в клетчатом костюме вставил:
— Мы хотели бы иметь беседу с вами.
— Я готов, — ответил я, показывая на скамейку.
— О нет, господин! Не так. Нам надлежит проехаться вместе, — сказал щеголь, поправляя темные очки.
— Но я не могу уехать. Я пообещал приютившему меня хозяину дачи проехать с ним в город.
— Хватит болтать, — прервал первый. — Мы не в гости сюда приперлись. Да и вас за гостя не считаем. Пройдемте, гражданин!
— Куда? — спросил я.
Вместо ответа парень в униформе снял из-за плеча оружие.
— Считайте, господин, что вы арестованы, — сказал штатский. — Я сожалею, что вы упорный. Надо подчинять себя.
Из открывшегося окошка высунулась бабушка Евлалия Николаевна.
— Это что за бандиты? — крикнула она. — А ну прочь отсюда! Не то стрелять буду. — И в руке ее оказался пистолет, которым она вчера грозила мальчишкам.
— А ну, ведьма, поберегись! — сказал красномордый, вскидывая оружие.
Он выпустил автоматную очередь по крыше дачи, и пули защелкали по бьющейся черепице. Стая птиц с криками поднялась с деревьев сада.
Бабушкино окно захлопнулось.
— Марш вперед! — скомандовал красномордый. — Руки за спину заложить. Живо!
Выбежала перепуганная стрельбой Оля, успевшая переодеться.
— Что здесь происходит? Куда вы ведете нашего гостя?
Но мои стражи не обращали на нее внимания. Я был вынужден идти с неудобно заложенными за спину руками.
Оля, сойдя с дорожки, забежала вперед по траве и, расставив руки, преградила нам путь.
— Вы не имеете права его уводить! Предъявите ордер на арест. У меня сестра юрист! Альсино ничего не делал противозаконного!
— А ну, посторонись, — оттолкнул ее красномордый.
— Сожалею, барышня, но в вашей стране приняты такие нравы, — сказал штатский.
— Это ложь! У нас совсем не так! Остановитесь! Сейчас выйдет мой папа. Он влиятельный человек.
— А мы и твоего папаню саданем, чтобы не путался под ногами.
Оля исступленно цеплялась за меня, но другой, рыжий страж с автоматом грубо оттащил ее в сторону, дав мне с красномордым и штатским в очках пройти к машине.
— Залезай! — скомандовал мне догнавший нас рыжий парень. Забежав вперед, он открыл дверцу.
Я вынужден был занять место на заднем сиденье машины, рядом со мной поместился человек в очках. Красномордый уселся подле рыжего за рулем.
Я принимал мысли Оли, которая в отчаянии смотрела вслед удаляющейся машине. Она рыдала.
Видимо, с дачи спешил к ней Сергей Егорыч. Оля с горечью жаловалась ему на учиненный произвол.
Сергей Егорыч удивлялся, заверяя дочь, что ему абсолютно неизвестно, кто мог это сделать и с кем это согласовано. Он сам должен был проехать со мной куда нужно, как он выразился. Он утешал Олю, уверяя, что сейчас подъедет его «Волга» и они поедут следом. Но машина запаздывала, а мы удалялись от дачи все дальше и дальше.
— Ну и дороги здесь, — хмуро ворчал рыжий за рулем. — Разогнаться негде.
— Давай, давай, не дрейфь, — понукал его красномордый.
Мне уже казалось, что я утратил телепатическую связь с Олей. Но вдруг после резкого поворота, когда мы оказались на пригорке, откуда виднелись верхушки деревьев, окружавших дачу Грачевых, я воспринял крик Оли.
— «Волга»! «Волга»!
— Это не моя, — отозвался Сергей Егорыч. — Надо будет сделать замечание шоферу за опоздание.
Связь снова ослабла.
Но я еще воспринял обращение Сергея Егорыча к кому-то, приехавшему на чужой «Волге».
— Товарищ майор! Прошу вас вмешаться, я согласую это с вашим начальством. Но неизвестные с автоматами похитили моего гостя.
— Юра! Юра, пожалуйста, скорее! Нагоните их! — умоляла Оля.
— На какой они были машине? — спросил приехавший.
— Кажется, на «мерседесе» или какой-то вроде не нашей, — ответила Оля.
И телепатическая связь опять оборвалась.
Мой очкастый спутник молчал, а рыжий шофер через некоторое время, полуобернувшись, заметил:
— Шеф! За нами хвост! Слишком быстро едет для обычной машины.
— Так чего ты медлишь! — возопил красномордый. — Гони! Нам только на главное шоссе выскочить. А там мы покажем местным каракатицам, что такое автомобиль. Гони!
— Да, желательно избегать ненужных встреч, — заметил молчаливый в очках.
Что человек делает, таков он и есть.
— Дороги — реклама страны, — внезапно заговорил мой похититель. — Пригодно для заголовка газетной статьи?
— Не знаком с печатью, — отозвался я.
— Не деловито. Желанная нам беседа с вами — интервью для влиятельной газеты.
Я почувствовал, как меня прижимает к соседу при резком вираже. Признаюсь, мне это было неприятно, и я отстранился.
— Несколько обыденных вопросов. Располагаете ли вы тайной УФО, как называют «летающие тарелки»?
— Разумеется.
— Это важно. Мы будем вас интервьюировать вместе с подготовленными друзьями.
— Зачем? — спросил я.
— Чтобы летать в «летающих тарелках», — невозмутимо ответил остроносый, снимая и вытирая очки. Глаза его оказались выпуклыми, грязновато-серыми, но проницательными. — Вы намереваетесь любезно ответить на специальные вопросы?
— Вы не ответили на мой вопрос «зачем?».
— Есть необходимость предупреждения, что вопросы задаем мы?
— Думаю, что такой необходимости уже нет, — сказал я, прочтя в мыслях похитителя, кого он имеет в виду под своими подготовленными друзьями.
— Если вы такой понятливый, то сообразите, что вам предстоит прогулка не только по этому шоссе, на которое мы никак не выберемся. Такая отвратительная дорога не красит вывеску этой страны.
Я пожал плечами, склонный рассматривать иной мир не поделенным на разные страны, а как единое человечество, которое должно понять меня, «посланца предупреждения».
Сидевшие впереди стражи заволновались. Красномордый то и дело оборачивался, чтобы разглядеть кого-то позади нас.
— Что там есть? — спросил очкастый.
— Погоня, шеф, — отозвался рыжий шофер. — Сейчас выедем на магистральное шоссе и оторвемся, будьте покойницки!
— Постарайтесь. Я вас защищать не стану.
— Это как же? По делу — дружба, а табачок врозь? — спросил раздраженно красномордый.
— Табачок в оплату не входит, — ответил очкастый.
— Тогда держитесь, — предупредил рыжий.
Я понял, что кто-то преследует нас, и постарался телепатически уловить, кто и зачем едет за нами. Но столкнулся с уже один раз изведанной в этом иномире непроницаемой перегородкой.
Я понял, что за нами мчится вчерашний мой собеседник Кочетков. Очевидно, он подъехал, едва мы тронулись, и застал плачущую Олю. И Сергей Егорыч назвал его майором! Значит, он официальное лицо и преследует похитителей как представитель закона.
— Эге! — сказал красномордый. — Да их целых две машины. И какая-то «Волга» за нами увязалась? Потягаться в скорости хочет? Так мы ей покажем, что такое «с заграничным ветерком»! Гони, браток!
— Надеюсь, быстрая езда не помешает откровенной беседе? — осведомился мой спутник. — Не считайте меня похитителем. Просто нам стало известно, что вы подлежите аресту органами безопасности, и было принято решение спасти вас, доставив в посольство, откуда переправить в свободную страну. Там вы сможете выполнять свою Миссию. Вам лишь предстоит сделать заявление, что отправляетесь туда по своей воле.
— У меня есть одна особенность: я не могу лгать. Мой спутник сдвинул на затылок шляпу и присвистнул:
— Тогда воспользуйтесь этой особенностью и сообщите мне еще в пути, каким образом ваши «летающие тарелки» так круто заворачивают на очень большой скорости?
— Я не намерен делать из этого секрета.
— Вот мы едем на предельной для такой машины скорости, но я не хотел бы крутого виража, — усмехнулся «журналист». — У меня тоже есть маленькая особенность: люблю хорошо жить. — И он, приподняв очки, подмигнул мне. — Я могу слушать? — осведомился он.
— Поймете ли вы меня? — усомнился я.
— О, господин Альсино! Моя специальность — все понимать: от способов любви до устройства атомных бомб.
Тем временем наша автомашина неслась по автостраде, обходившей стороной населенные места. Преследователи, видимо, отстали, а я пытался объяснить, почему скорость не имеет значения при обнулении массы.
На шоссе появился страж дорожного движения. Он протянул поперек дороги пестрый жезл, требуя остановки, очевидно как-то предупрежденный майором.
Но наша «зарубежная машина» промчалась мимо, не обратив на него никакого внимания.
— Должно, по радио, гады, дали знать, — зло процедил сквозь зубы красномордый.
— Не останавливаться. Им, возможно, не понравилась наша непривычная им скорость. Оплата удваивается, — заявил «зарубежный журналист».
Я постарался телепатически связаться с нашими преследователями и после первой неудачи, убедившись, что за нами мчится «закрытый для меня» Кочетков, все-таки установил связь… с Олей. Они с отцом мчались следом. Через восприимчивую девушку я получал представление о том, что происходит позади.
— Папа! Папа! Вертолет! — воскликнула Оля.
— Майор, очевидно, вызвал из ГАИ, — объяснил Сергей Егорыч.
— Смотри! Смотри! Сбрасывает лестницу! Но почему не останавливается? Ой! Кочетков открывает окошко дверцы, высовывается. Ухватился за перекладинку. Он с ума сошел! Почему на ходу?
— Чтобы не отстать от «мерседеса».
— Как ловко он взбирается. Я бы умерла от страха высоты! Что он задумал?
Меж тем на шоссе перед нами возникло препятствие. Идущие впереди машины встали вереницей. Но наш «мерседес», не сбавляя скорости, резко свернул влево, перелетел через невысокий каменный барьер и, сшибая рекламные щиты, выскочил на траву разделяющего дорожные полосы газона.
Мы помчались мимо стоящих машин и преградивших им путь тяжелых грузовиков.
Рыжий шофер свернул теперь вправо и тем же путем оказался на свободном от попутных машин шоссе, разгоняясь все быстрее.
— Что это там? Затор? — спрашивала отца Оля, очевидно увидев хвост стоявших машин. — Куда это свернул «мерседес»? Разве так можно?
— Он все делает, что недопустимо. Преступный лихач!
Наш лихач стремился показать всю свою лихость.
Ветер выл за окнами.
А я снова воспринял голос Оли.
— Вертолет спускается! Почему не догоняет? Зачем завис над землей? И Юра спрыгнул! Юра! Юра! — кричала она в открытое окно, видимо проносясь мимо.
— Видишь, лестницу под брюхом вертолета протаскивает. Конец в окно пилоту подает.
— Петля получилась! Правда-правда! Но зачем? Теперь отстанут даже от нас…
— Догонят. И не только нашу «Волгу».
— Глянь! Вертолет откуда-то взялся! На крышу нам сесть норовит! — панически закричал рыжий парень.
— Не дрейфь, скурлыга, сворачивай в лес!
— Да, деревья послужат защитой от геликоптера, — подтвердил мой спутник.
Наша машина круто свернула теперь вправо, перелетела через придорожную канаву и, подпрыгивая на ухабах, устремилась к лесу.
Деревья возникали прямо перед лобовым стеклом, и казалось, что мы сейчас врежемся в них. Но лихач всякий раз избегал столкновения.
Похитители теряли чувство реальности. Ведь сверху были прекрасно видны их метания, а лес не мог превратиться в дремучую чащу, где можно укрыться.
И действительно, лесок кончился, и машина выскочила на асфальтированную площадку для стоянки автомашин близ стилизованного живописного дома с островерхой двускатной крышей, спускавшейся до самой земли.
— Здесь престижный загородный ресторан, — как ни в чем не бывало объяснил мне мой спутник. — В другой раз я с готовностью посещу его вместе с вами. — Он явно хотел казаться спокойным.
— Если будет для этого повод, — ответил я в тон ему.
Со стоянки автомобилей можно было выехать только на шоссе. И гонка продолжилась.
Вертолет не торопился придавить нас непосильным своим грузом. Он приближался неторопливо, но неуклонно.
— Не страшитесь, господа. На крышу не опустится из боязни аварии. Не будет такого решения, — утешал наемников их хозяин.
— Тогда мы с ним еще потягаемся! — нагло заявил рыжий. — Отстает, гад! Отстает! Кишка тонка!..
Вертолет действительно чуть приотстал, но увлеченный бегством шофер не заметил, что под вертолетом по шоссе волочится какая-то петля.
И сколько ни старался лихач выжать все возможное из «мерседеса», вертокрылая машина подкралась к нему сзади, спокойно подвела петлю под багажник и стала набирать высоту.
Я ощутил, как сиденье вместе с нами приподнялось над шоссе.
Мотор взвыл. Оказавшиеся в воздухе колеса беспомощно крутились. Еще некоторое время «мерседес» катился по инерции.
По лестничной петле спускался Кочетков.
Вертолет двигался вместе с «мерседесом», как приклеенный.
Красномордый наемник обернулся, скомандовав мне:
— Сидеть смирно. — И нацелился в меня автоматом.
— Сели, — вздохнул рыжий шофер. — На какой теперь срок?
С вертолетной лестницы соскочил Кочетков и подошел к дверце «мерседеса».
— Не подходи! Пристрелю! — истошно закричал красномордый, продолжая целиться в меня.
Майор и подъехавшие его люди застыли в нерешительности.
— Пристрелю, как зверюгу! — взвизгнул красномордый, грозя оружием.
Прозвучала автоматная очередь. Пули пробили крышу «мерседеса». Красномордый скорчился, сведенный судорогой, выпустив очередь не по назначению, и повалился на шофера.
— Вы целы? — крикнул подбежавший Кочетков. — «Парализующая трубка»? Как кстати!
Я указал трубкой, которую держал в руке, на пробитую пулями крышу машины.
Кочетков облегченно вздохнул, открыл снаружи дверцу и предложил всем выйти.
Рыжий беспрекословно послушался, положил на сиденье свой автомат и заложил руки назад, как сам того требовал при моем пленении.
— Вы не имеете права на мое задержание! У меня дипломатический паспорт, — не двинувшись с места, заявил мой недавний собеседник. — Я требую связи с нашим посольством и протестую против срыва моего интервью, на которое получил согласие.
— Чье согласие? — осведомился Кочетков, знакомясь с протянутым ему документом.
— Господина Альсино, который заявил, что не хочет иметь секретов.
— Можете ли вы сами сделать подобное же заявление? — насмешливо спросил Кочетков.
— Я протестую, протестую, протестую! — твердил обладатель дипломатического паспорта.
— Мы поможем вам связаться лично со своим посольством, даже доставим вашу машину, обладающую хорошей скоростью.
Парализующее действие стало проходить, и красномордый зашевелился, очумело оглядываясь вокруг.
— Что, старый знакомец! — обратился к нему Кочетков. — Недолго же ты погулял после отсидки и уж в больно грязное дело ввязался.
— Не чище других, — буркнул наемник, вылезая из машины и с трудом разминая руки и ноги. — Опять ваша взяла. — И он снова добавил свои ужасные слова, неизвестные нашим речеведам, обучавшим меня местному наречию.
— Где обмундирование взяли? — спросил Кочетков.
— Нигде не брали. Купили на рынке. Теперь все от рынка должно идти. И по нашей части тоже.
— Там разберемся. Увести их, — скомандовал своим помощникам Кочетков.
— Есть, товарищ майор! — отрапортовал молоденький офицер.
— А вас, уважаемый Альсино, попрошу сесть в мою машину. Я хотел бы использовать вашу готовность дать интервью.
— Вам? — спросил я, по-прежнему не в силах проникнуть в истинные мысли майора.
— Не только мне, но весьма почтенной аудитории, поджидающей вас в одном из лучших залов столицы. Если вы не возражаете, разумеется.
— Это добавление — знак вежливости? — осведомился я.
— Ничуть. Просто мы идем навстречу вашим желаниям донести до обитателей нашего мира ваши идеи. Оружие вам уже не понадобится, и вы можете передать его мне.
— Извольте, — согласился я, передавая ему трубку и усаживаясь в машину.
Мне показалось, что к месту происшествия подъезжает еще одна отставшая «Волга», а телепатическая связь не оставила сомнений, что там находится Оля вместе с Сергеем Егорычем.
Я сказал об этом Кочеткову. Тот сухо ответил, что их машина может ехать следом за нами.
И я продолжил путешествие в столицу страны, куда я «проник» с высокими целями, которые всячески стремился объяснить людям.
Машина теперь ехала с более умеренной скоростью. Начинались пригороды. Встречались совершенно одинаковые многоэтажные дома, которые легко было спутать.
Промелькнули под мостом железнодорожные пути, знакомые мне по снимкам наших аппаратов. Очевидно, мы въехали в город. Улица, обрамленная высокими зданиями, снующие горожане напомнили мне увиденный в лесу муравейник. У каждого из них свои цели, свои заботы, более того, целый мир, который они даже не стремились познать до тех глубин, которые постигал я в своем добровольном заточении.
Навстречу нашей машине по противоположной части улицы мчалось множество других. И это было знакомо мне по нашим снимкам. Но теперь я видел все не сверху, с летательного аппарата, а рядом с собой.
Улица неожиданно сузилась, очевидно более древняя здесь, чем примыкавшая к загородному шоссе.
Мы выехали на просторную площадь, с одной стороны которой возвышались мрачные многоэтажные здания, а посредине стоял цилиндрический памятник человеку в длиннополой одежде, которая называлась «шинель». Мог ли я подумать о том, что, когда мне приведется увидеть его в следующий раз, посредине площади будет торчать «обезглавленный» постамент, как пень наспех обрубленного дерева…
Машина свернула с площади в узкую улицу между двумя суровыми стенами домов и остановилась напротив запертых ворот.
Офицеры в такой же, как у Кочеткова, форме направились нам навстречу, и мой спутник, выйдя из машины, стал им что-то объяснять.
Офицеры вместе с Кочетковым ушли, а ворота медленно, как бы весьма нехотя, открылись, и автомашина въехала в колодцеобразный двор с суровыми стенами многоэтажных домов с зарешеченными окнами нижних этажей. По неведомой причине меня охватило какое-то давящее, неприятное чувство.
Кочетков догнал машину уже во дворе и, открыв мне дверцу, пригласил идти следом за ним.
— Здесь вас ждут, — сказал он.
В подъезде еще два офицера с пронизывающими взглядами остановили нас и внимательно ознакомились с предъявленными моим спутником документами, потом взяли под козырек и пропустили нас в подъезд.
Кочетков подвел меня к двери подъемного устройства, и я подумал, что мы поднимемся в верхние этажи.
Однако когда двери лифта закрылись сами собой, я почувствовал, что пол уходит из-под ног, как при спуске в шахту.
Но вошли мы в лифт на первом этаже!
Телепатическая связь с Олей у меня не прерывалась, и я знал, что их машина остановилась перед тяжелыми воротами. Офицеры, охранявшие ворота, сколько ни убеждал их Сергей Егорыч, предъявляя свои документы, в колодцеобразный двор машину не пропустили. Но они не уехали, а, оставив машину за суровыми домами на стоянке, вышли на площадь и остановились у выхода из подземной городской дороги, «метро», как она здесь называлась.
Когда двери лифта открылись, я понял, что мы находимся глубоко под землей.
Нас встречало несколько офицеров с автоматами.
— Вы арестованы! — объявил старший из них мне и Кочеткову…
Я должен просить прощения у читателей, что прерываю заметки Альсино в этом драматическом месте, но, готовя их к печати, счел необходимым дополнить повествование важной линией, которая неожиданно для меня оказалась непосредственно касающейся публикуемых записок иноземлянина из параллельного мира.
В 60-е годы, когда мы с ныне покойным моим другом, видным исследователем НЛО Ф.Ю. Зигелем, были заместителями председателя комитета по изучению НЛО, я передавал ему все получаемые из разных стран наблюдения загадочного феномена. Он же знакомил меня с теми сообщениями, которые получал, в частности из США. Некоторые из этих материалов вызывали у меня скептическое отношение. Это касалось прежде всего контактов, похищений, которые якобы случались, и особенно таких маловероятных сообщений, как появление биг-фута (в нашем представлении снежного человека) в местах, где предполагалась посадка НЛО. Я пытался спорить с Феликсом Юрьевичем, не допуская никакой связи НЛО с этим явлением, тем более что мохнатые человекообразные существа якобы наблюдались и без всяких НЛО, оставляя огромные следы, особенно заметные на снегу (откуда и название «снежный человек», хотя он встречается не только на севере; в США ему дали имя «бигфут», то есть «большая нога»).
Следы находились в немалом числе, но ни разу не были обнаружены останки этого, якобы пребывающего на Земле существа.
Можно ли поэтому допустить, уверял я Зигеля, что эти «приматы» завозятся на Землю «летающими тарелками», чтобы потом бесследно исчезнуть. Я не видел здесь убеждающей логики.
Зигель же стоял на своем, уверяя, что между «летающими тарелками» и снежным человеком надо искать прямую связь.
И вот теперь, когда моего друга уже нет среди нас, мне вспоминается его провидческая уверенность. И я хочу познакомить читателя со всем тем, что подтверждает его правоту и ошибочность моих былых суждений.
Криптозоология — наука о скрытых и редких животных.
Сверкают на солнце напряженные, вздутые мышцы. Могучий мифический Самсон, воплощение отваги и силы, в непостижимом напряжении раздвигает руками пасть льва. Так и царь Петр с подобными усилиями делал, казалось бы, невозможное, меняя лицо своей страны, пробивал окно в Европу. И как бы олицетворяя победу героя, взмахнулся из разверзнутой пасти ствол «водяной пальмы» и рассыпался вверху кроной радужного соцветия плавно изогнутых не то листьев, не то ветвей, ниспадающих вниз.
Мне довелось побывать в Версале, поражавшем воображение современников Людовика XIV, и я могу оценить, насколько восстановленный ныне Петергоф превосходит по пышности былую столицу европейских королей.
Хотелось протереть глаза. По аллеям между фонтанами разгуливали перенесенные сюда «машиной времени» нарядные дамы в кринолинах и с буклями, с обнаженными плечами, сопровождаемые блестящими кавалерами в париках и богато расшитых камзолах. И это возникшее, вопреки законам природы, прошлое перемешивалось с толпой сугубо современных туристов, как и я любующихся и очаровательными личиками с кокетливыми мушками, и завораживающими струями, бьющими то вверх, то вкось или вдруг сверху, вызывая визг прелестных дам, «нечаянно» заглянувших под лукавый «грибок» вместе с неосторожными туристками.
— Простите, что отвлекаю вас от этого чудесного зрелища, — услышал я обращенный ко мне голос. — Я вас узнал по фотографиям в ваших книгах. Я ваш читатель. С юности.
— Очень рад, — ответил я, всегда ценя такие встречи.
— Вы не Хотите присесть на эту скамейку, чтобы не стоять на пути у гуляющих?
Мы сели.
— Город фонтанов и тайн, — сказал мой собеседник, уже немолодой седеющий человек с внимательно всматривающимися в меня глазами, как бы вопросительно приподнятыми бровями и маленькой бородкой на овальном лице.
— Почему тайн? — удивился я.
— Цивилизованные дикари, ослепленные псевдофилософией собственного превосходства, уступали приматам в их мирной сущности. Унося отсюда ноги при разрыве кольца блокады, они уничтожали все, что не могли увезти. А знаменитую Янтарную комнату, подаренную царю Петру прусским королем Фридрихом Великим, похитили. Янтарь, этот дар Балтийского моря, я думаю, символизировал выход петровской России к Балтийскому морю.
— Да, о Янтарной комнате много писали, искали ее и в заброшенных шахтах Германии, и в подземельях Кенигсберга, даже на дне Балтики на затонувших судах, но так и не нашли.
— В этом, считайте, первая тайна Петергофа.
— Но почему приматы, по-вашему, мирные в своей сущности?
— Если хотите, то это вторая петергофская тайна. Мне бы очень хотелось приобщить вас к ней и, если не возражаете, мы прошли бы сейчас в зал, где только что закончилась научная конференция криптозоологов.
— Тайна криптозоологов, изучающих скрытых и редких животных?
— Вы не пожалеете, познакомившись с обсуждавшейся здесь проблемой. Я участвовал в конференции и могу вам все о ней рассказать. Это куда значимее для человечества, чем Янтарная комната.
Заинтересованный, я прошел вместе со своим случайным спутником в зал, где на дверях еще сохранилось обращение Общества криптозоологии к населению Ленинградской области. Я переписал его:
«Начиная с 1989 года в лесах Ленинградской области неоднократно наблюдали загадочное существо, похожее на крупного волосатого человека. Предварительный анализ сообщений о нем позволяет предположить, что в ходе миграций в Ленинградскую область попала одна или несколько особей реликтового вида «человек пещерный», называемого также «снежный человек». Изучение этого вида имеет исключительное научное значение. В связи с этим научное объединение «Криптобиология» просит население обращать внимание на все, что связано с жизнью и деятельностью этих загадочных существ.
Основные сведения о «человеке пещерном».
Внешний облик: рост 2–3 метра, пропорции напоминают крупного сутулого человека. Покрыт светло-серыми волосами.
Следы на грунте похожи на человеческие, до 45 сантиметров длиной, широкая средняя часть (плоскостопие), концы всех пальцев находятся почти на одной линии.
«Человек пещерный», видимо, в поисках личинок жуков отдирает кору на сухих деревьях. В результате остаются вертикальные погрызы на высоте 0,5–0,7 метра и до 2,5–3 метров. В погрызах видны поперечные борозды (как от крупных ногтей).
Костров и следов материальной культуры «человек пещерный» не оставляет. Его появлению могут предшествовать чувство страха, подавленности, в момент встречи возможны головные боли. Серьезной опасности эти встречи не представляют, поскольку агрессивности существо не проявляет.
Убедительная просьба не применять против «человека пещерного» оружия.
О встречах и наблюдениях сообщать по адресу: 198904, Ленинград, Петергоф, Библиотечная, 2, ЛГУ, УМБС, «Криптобиология».
Текст обращения приведен мной полностью. Санкт-Петербурга еще не было.
Мой спутник сообщил, что такие письма распространены среди населения, в вузах, школах и воинских частях. И не только в целях информации, но и ради предосторожности, поскольку встречи в Ленинградской области с загадочным существом из редких стали чуть ли не обыденными.
На конференции выяснилось, что никаких останков погибших гоминоидов, как называли загадочные существа, никогда и нигде не было найдено. Однако отчетливые следы, позволявшие делать с них слепки, давали пищу для научных выводов. Ступня без свода. Далеко выступает пяточная кость, как будто гоминоид идет спиной вперед, что противоречит визуальным наблюдениям, хотя и перекликается со сказаниями о «леших», у которых «все навыворот и наизнанку»… «Перекаточный шаг» с пятки на носок при особой подвижности голеностопного сустава создает даже при огромном весе «летящую походку», запечатленную на знаменитой киноленте двух американских репортеров, заснявших «дикую даму» в Калифорнийском лесу[2].
Приоткрытая завеса отнюдь не «петергофской», а скорее глобальной тайны, поскольку подобные «человеку пещерному» существа встречаются под именем «йетти» на Памире и в Гималаях, где к ним даже привыкли, взаимно избегая встреч, жалуясь. на «дурной» запах, исходящий от них. Появляются подобные существа и у нас на Кавказе, даже в Средней России. В одной газетной заметке не так давно сообщалось о поимке гоминоида, доставленного в багажнике автомашины в ближнюю милицию, где «арестовать» его за «отсутствием состава преступления» отказались и он, воспользовавшись приоткрытым багажником, выскочил оттуда и убежал. Немало сообщений приходит из США и других стран.
На конференции были предприняты исследовательские экскурсы в прошлое, в народный эпос и даже в народные поверья. Ученые решили не пренебрегать народными наблюдениями, уходящими в глубину веков, даже в Древний Рим и Грецию[3]. И внезапно сказки встали в ряд научных домыслов.
Мы распрощались с криптозоологом. Он торопился в Ленинград на лекцию, которую должен был там прочитать. А я, наполненный впечатлениями от этой встречи, вернулся к фонтанам, чтобы обдумать там все, что узнал.
Я устроился на скамейке и смотрел на бьющую передо мной струю. В пенном облачке брызг угадывалось огромное человекоподобное мохнатое существо.
Кто-то сел рядом со мной.
— Не помешаю вашим раздумьям? — осведомился он.
Я вернулся как бы из другого измерения и узнал своего давнего знакомого, выдающегося ученого, академика, члена президиума Академии наук СССР, которого назову здесь условно Николаем Николаевичем. Мы с ним участвовали не раз в совместных заседаниях комиссии Союза писателей и Академии наук СССР.
— Опять фантазируете, батенька мой! — улыбнулся седой ученый. — Или в историю заглядываете, царя Петра вспоминаете, его похищенную Янтарную комнату?
— Я думал о ней, но, оказывается, есть здесь более значимая для науки тайна, чем местонахождение украденной ценности.
— Любопытно, что имеется в виду? — поинтересовался академик.
— Я только что познакомился с результатами научной конференции энтузиастов криптозоологии, проходившей здесь, в Петергофе, на которую, увы, никто из видных ученых не приехал.
— Это что? По поводу снежного человека надо было приезжать? — раздраженно спросил академик.
— Снежный человек, йетти, бигфут, «человек пещерный»…
— Ну знаете ли! Для того чтобы говорить о каком- либо живом гоминоиде, оставаясь на научных позициях, замечу вам, батенька мой, надо предъявить ну хотя бы одну его косточку. А ее-то и нет! А вот скелеты доисторических животных, динозавров и прочих ящеров, живших семьдесят миллионов лет назад, мы находим. И вашему и нашему коллеге писателю-фантасту, а еще больше профессору и доктору биологии Ивану Антоновичу Ефремову, могилу которого я только что посетил здесь под Ленинградом, в Комарове, принадлежит честь открытия в Монголии так называемого кладбища драконов, в пустыне Гоби. И не как писатель-выдумщик, а как вдумчивый ученый он создал новую науку «тафономию» — о закономерности залегания органических остатков. Как же могут обитать на земле даже пусть и редкие животные и не умирать, не оставлять своих скелетов? Сколько их откапывают на былых полях войны!
— Николай Николаевич! Но разве многочисленные наблюдения очевидцев не дают оснований для научного поиска?
— Очевидцы? «Никто так не врет, как очевидцы», есть такая поговорка. Привидения тоже являются «очевидцам» в старых замках или на кладбищах. Так не прикажете ли Академии наук классифицировать призраки? Изучать их? Нет, дорогой мой литератор, в основу художественного произведения закладывается вымысел. В основе науки лежит факт! Вот почему, дорогой мой, никто из уважаемых ученых сюда, в Петергоф, не явился, за исключением меня, любителя фонтанов. — И он рассмеялся.
— А вы не видели обращения криптозоологов к населению Ленинградской области?
— Видел, видел! Не такой уж я фонтаноман.
— И как вы объясните появление гоминоидов вблизи города Петра?
— Как, как? Пока ничего, кроме россказней, нет! Кто-то видел, кто-то слышал, кто-то вашу книжку прочитал и уверовал в невесть что!
— Почему же так строго, Николай Николаевич! Настоящая фантастика в отличие от фантасмагории не отрывается от науки, от жизни, не служит лишь развлекательным или отвлекающим целям.
— Похвально, похвально, — проворчал старик, кладя подбородок на набалдашник своей причудливой палки, которую сам вырезал где-то на юге и с которой не расставался.
— Нет, правда, Николай Николаевич! Я советую вам все-таки познакомиться с материалами конференции.
— Чтобы мы «лешими» начали заниматься? Так что ли? Или вернулись в средневековье, определяя, сколько чертей поместится на острие иголки?
— Речь идет не о схоластике, а о реальных существах. Лет пятнадцать назад немецкий профессор Марсель Оме прислал мне фотографию живых неандертальцев, череп которых точно воспроизводил археологические находки.
— Где он их нашел, ваш профессор Оме, живых ископаемых?
— На пустынном плоскогорье в глухом районе Марокко. Оме — путешественник и большой знаток народов Африки.
— Так-так! И где же эта фотография?
— Она хранится у меня. На ней два очень худых дикаря. Один стоит, другой сидит, обхватив руками неестественно поднятые колени. Характерно скошенные лбы. Ни один журнал не решился ее напечатать.
— Вот то-то! Никто не хотел ходить в дураках!
— Вы меня имеете в виду, Николай Николаевич?
— Боже упаси! Я просто вспомнил слова Героклита: «Неразумный человек способен увлечься любым учением». Вот так!
— К сожалению, профессор Оме умер. Но и наш покойный профессор Поршнев, основатель гоминологии, был убежден в существовании снежного человека или живого примата.
— Послушайте, фантаст! Ваш покойный собрат Иван Антонович Ефремов, поверьте, не решился бы на такое утверждение. Он знал, что наука изучает приматов, живших миллион или два миллиона лет тому назад на нашей грешной земле. Но как изучает? По материальным останкам, по первобытным стоянкам, по их наскальным рисункам, наконец! А что ваши криптозоологи предлагают? Вытащить бабушкины сказки про леших и водяных и приравнять их к «наблюдениям» очевидцев, испугавшихся чудовища в лесу? На испуге научного открытия не сделаешь!
— Если вы изучаете былого пращура по остаткам его костра, то почему пренебрегаете реальными следами, оставленными современным «человеком пещерным»?
— Экий вы, право! Неподдающийся! Вам бы с софистами древности дружить.
— Разве науке чужды дискуссии?
— Дискуссии о чем? О призраках?
— Об оставленных ими следах, о гипсовых слепках с них, почти в полметра длиной, о выступающей пяточной кости, о предполагаемой «летящей походке» при перекатывающемся шаге гоминоида, что подтверждается не только наблюдениями, но даже кинолентой.
— Кино, друг мой, это Великий Обманщик! Они сами так о себе с гордостью говорят.
— Я имею в виду не столько кино, сколько сами следы.
— Хорошо! Вернемся к следам бигфута, йетти, снежного человека или как его там еще…
— Примата, Николай Николаевич.
— Следы живого примата? Да разве могут следы вести в никуда? Разве нашли хоть одного гоминоида или место его стоянки, спячки, смерти, наконец? По-вашему, он испаряется? Нет, друг мой, испаряются ваши доводы и доказательства ученых, не ставших учеными! Наука ушла далеко вперед от былых ссылок на сверхъестественное. А вам с вашими приматами без этого не обойтись. К лешим вас тянет.
— И к более древним богам: Пану или сатирам…
— Сатирой я наш разговор назвать не могу. Вера в домовых, водяных или леших не может иметь ничего общего с наукой. В науке веры нет! Примечательно, что выдающийся ученый прошлого Рене Декарт не удовлетворялся слепой верой в Бога и предложил алгебраическое доказательство его существования, за что был гоним всеми религиями своего времени. Ибо вера не требует доказательств. Так что, батенька мой, умерьте свой пыл. Вы как? Остаетесь с водными струями? Они ведь все-таки реальнее снежного человека или пресловутых «летающих тарелок».
Академик встал, опираясь на свою палку. Я пошел проводить его. Оказалось, что мы остановились в Ленинграде в одной и той же гостинице. Решили ехать вместе на катере.
Мы стояли на корме и любовались остающимся следом на поверхности воды. Академик указал на него и сказал:
— Следы ваших приматов и летающих блюдечек для исследования стоят не больше! Вилами они на воде писаны.
— Не скажите. Известны места посадок неопознанных летающих объектов, позволяющие исследовать их не как круги на воде. Дело не только в отпечатках лап приземлявшегося аппарата, а в явлении, более значимом.
— Покажите мне место такой посадки, чтобы мы могли всесторонне изучить его. Вы сами-то, живущий в мире своего вымысла, побывали в таких местах?
— Побывал мой сын, Олег Александрович, военный моряк, капитан первого ранга. Вместе с журналистом центральной газеты.
— Ох мне эти журналисты! Беда, когда пироги берется печь сапожник, а сапоги тачать пирожник. И что же ваш наследный принц?
— Он прежде всего инженер. Однажды он узнал, что под Москвой, близ Серпухова, в местечке «Шарапова охота», парочка влюбленных заночевала в стогу сена. Они проснулись от яркого света и услышали в поле голоса. Затаившись, они наблюдали, как из спустившейся «летающей тарелки» выходили люди в комбинезонах, чем-то занимались, потом улетели. Свидетели точно указали место, где остались следы, три вмятины от опор опустившегося аппарата. Мой сын поместил в этом месте морской хронометр, дающий ошибку в сутки 0,02 секунды. Для контроля он поставил рядом кварцевый излучатель с исключительно точной частотой волны. Проверив показания приборов, он к величайшему изумлению обнаружил увеличение ошибки в 100 раз.
— И это научно проверено? — осведомился академик.
— Проверено кандидатом физико-математических наук Алексеем Васильевичем Болотовым, который не ограничился простой проверкой, а взял эти приборы с собой в очередную свою экспедицию в район тунгусского взрыва 1908 года, приписываемого то метеориту, не оставившему осколков или кратера, то инопланетному кораблю.
— И что же?
— Оказалось, что спустя восемьдесят лет после взрыва в его эпицентре приборы дают то же отставание, на две секунды в сутки, а вынесенные на некоторое расстояние, снова обретают свою точность. Такие приборы, Николай Николаевич, не те свидетели, которые «очевидно врут».
— Разумеется, если приборы были в порядке.
— Золотов убедился в этом и дал из тайги телеграмму в Центр, утверждая, что им установлено остаточное явление, связанное с неудавшимся космическим контактом.
— Несколько смело для кандидата наук. Ему следовало бы помнить, что наука ищет объяснение любым явлениям, прежде всего естественным.
— А разве наш с вами разум противоестественное явление? Разве некие гипотетические исследователи космоса, попав, скажем, на Венеру и обнаружив там нашу автоматическую межпланетную станцию или луноход на Луне, будут искать объяснение их формы и устройства в причудах вулканической деятельности на Венере или Луне?
— Эка куда хватили, небось на миллион лет вперед! А вот посмотрите на силуэт города. До чего же люблю «Петра творенье»! Любуюсь этим рисунком в тумане, и хочется думать о прошлом. Одни дамы в кринолинах и с буклями чего стоят! Без прошлого нет будущего. Не' так ли? Вот и в науке никогда нельзя спешить с выводами. Надо убедиться, не было ли такой ситуации в минувшем? Любое явление надлежит сверить с тем, что уже было, что изучено, что известно!
— Тогда, коль скоро вы вспомнили поэтические строки, позвольте мне прочесть вам один сонет.
— Сонет? — удивился академик. — Но я не вижу Лауры.
— Лаурой будет наука.
— Ах вот как!
И я прочел:
Академик совсем не обиделся и даже переписал сонет, который, как он сказал, пригодится ему для «увещевания коллег».
В гостинице мы пошли вместе ужинать. Николай Николаевич заказал себе коньяку, тщетно пытаясь угостить меня, непьющего. Пришлось ему меня заменить. После чего он чрезвычайно расположился ко мне и даже сообщил по секрету, что в запаснике Палеонтологического музея хранится череп бизона сорокатысячелетней давности с прижизненным огнестрельным ранением на лбу.
Я давно знал об этом и еще в пору создания кинокартины «Воспоминание о будущем», которую помог завершить западногерманской фирме «Континентальфильм», подсказал кинематографистам заснять это бесспорное доказательство появления на земле в доисторическое время кого-то с огнестрельным оружием. Череп тогда экспонировался в Палеонтологическом музее и был убран в запасник, когда привлек слишком много сторонников былых космических контактов. Я не удержался и рассказал об этом Николаю Николаевичу. Тот воспринял это с хитрой улыбкой и заявил:
— А не пора ли нам, батенька, попятиться спать? — И он по-хорошему рассмеялся.
Признаюсь, я не мог уснуть, и все услышанное вместе с тем, что мне было прежде известно, ожило в моем воображении. И если не все, о чем я напишу, было именно так, то могло быть именно так!
— След! — крикнул пограничник, шедший с монахом впереди.
Перед ними виднелось пятно первого на этой высоте снега с четким отпечатком на нем чьей-то босой ноги.
След вместил бы пару горных ботинок. Он был неимоверной ширины, с пальцами на одной линии.
Зоолог и художник подбежали к снежному пятну.
След был один. Дальше шла каменистая тропа, по которой, не зная усталости, поднималась отделившаяся от Памирской экспедиции И. Тацла группа во главе с бородатым зоологом Болотовым, так заросшим по самые глаза, что художник подшучивал, уверяя, что в крайнем случае обещанный портрет гоминоида он сделает с натуры, с зоолога.
Вокруг со всех сторон теснились горы. Синие, как на картинах Рериха, с белыми хребтами.
Особенно впечатляли более близкие скалы с острыми переломами освещенных и затемненных граней. А ближний остроконечный холм с каким-то вроде бы памятником наверху и свалившимися к подножью, как с пирамиды, плитами казался не игрой природы с ее чудесами выветривания, а чем-то рукотворным, но ни с чем не сравнимым. И еще волшебно резкие переходы света и теней, вызывавшие у художника поистине «девичий» восторг и попытки вытащить мольберт, чтобы запечатлеть неправдоподобную мозаику. И только суровая устремленность бородатого Болотова заставляла Вин Виныча, как звали Худницкого, прозванного Болотовым Худ-Худницкий, двигаться вперед.
Предстояло добраться до снежной полосы, где, может быть, окажется цепочка следов загадочного существа.
По словам буддийского монаха, которые с трудом переводил проводник-таджик, существо это не было загадочным, а, по его убеждению, в нем скиталась душа умершего человека, ждущая встречи с тем, в кого можно переселиться.
Все подсмеивались над монахом, но шли за ним.
— Вперед! — скомандовал зоолог. — Судя по отпечатку ступни, примат поднимался, как и мы.
— Если не шел спиной вперед, — заметил художник, щелкая фотоаппаратом.
— Не знаю, кто так движется, — пожал плечами зоолог.
— Говорят, леший. У него будто все навыворот…
— Эка выдумка! — возмутился Болотов. — Вам бы, дорогой Худ-Худницкий, сказки иллюстрировать, а не приматов с натуры писать! Леший! Чай не в лесу мы…
— В лесу понятнее. А чем он здесь питается? Зелень внизу осталась, — заметил художник.
— Монах говорит, ворует съестное, — пояснил проводник. — Мясо — нет. Овощи, хлеб берет.
— Ну и выдумщик этот монах! — отозвался Худниц- кий. — Скитающаяся душа у него есть просит, овощи ворует!
— Люди в горах йетти крепко не любят, — продолжал проводник. — Вонючий сильно.
— Воняющая душа! Это прелестно! — рассмеялся художник.
Зоолог повел носом:
— А и впрямь! Мне что-то запах чуется.
— И верно, — согласился художник. — Спросим охотника, у него чутье не наше.
Киргиз замыкал шествие и только теперь остановился перед следом:
— Ишь зверь какая вымахала! Однако ружье перезарядить надобно. Жакан нужна будет.
— Ни в коем случае не применять оружие! — запротестовал зоолог. — Наша задача взять его живьем. Это будет бесценная находка для науки!
— Находка? — проворчал охотник. — Ее давай, ищи. — И он остро огляделся вокруг прищуренными глазами на скуластом безбородом лице. — Есть запах. Плохой. Сверху несет.
— Возобновим подъем, — предложил Болотов. Двинулись дальше. Каждый шаг требовал усилий. Гнулись под тяжестью рюкзаков.
За один переход до снега так и не добрались.
Тщетно высматривали отпечатки огромной босой ноги. Девственный снег делал горный пейзаж еще своеобразнее.
— Здесь он, здесь, — говорит проводник. — Монах болтает, что скитающаяся душа его поджидает.
— Присутствовать при переселении душ! Совсем забавно! — заметил художник.
Зоолог был сосредоточенно молчалив.
Казалось, добыча была так близка. И неужели опять неудача, как и со всеми исследователями до него!
Разбили палатку.
Охотник умудрился раздобыть поблизости кое-какого сушняка, хотя, казалось, что здесь ничего не растет.
Вместе с проводником они разжигали костер.
Зоолог открывал консервы.
Пограничник вызвался сварить солдатскую похлебку. Собственно, голубоглазый Алеша Крючков уже не был пограничником, срок службы его кончился, и он мог отправляться домой. Узнав о цели бородатого зоолога, он подсказал Болотову, что задержанный на заставе монах может оказаться полезным в экспедиции, и вызвался сопровождать его.
Монах утверждал, что перешел границу, гонясь за йетти. И сумел убедить молоденького лейтенанта, начальника заставы, что выполняет данный в монастыре обет, и что-то добавлял о том, что «его душа совсем плохой, надо новый».
Перед палаткой монах уселся на камень и вдруг, к великому удивлению остальных, вытащил шахматную доску, вопросительно оглядывая подходивших к нему людей.
— Никак сыграть с кем-нибудь хочет. Так я могу. Зубы об меня обломает, — заявил художник.
Солнце садилось за недавно еще синюю гору, которая стала черной на фоне оранжевой, до невероятности яркой зари.
Болотов снисходительно наблюдал за игрой.
— А что вы думаете? — обернулся к нему Вин Виныч. — Игра-то эта из Древней Индии пошла. Вот и слоном он ходит только на одну клетку, как до европейского усовершенствования игры. Может быть, игра входит в программу самосовершенствования, каким они там в своем монастыре занимаются?
— Громоздятся что-то фигуры ваши. Преимущества не видно.
— Так ведь приходится приноравливаться к старинным правилам. Все наши дебюты — не в счет. И цена фигур, выходит, иная.
Монах потирал бритую голову и что-то говорил. Таджик-проводник был занят у костра, и понять слова монаха было невозможно.
— О чем это он? Может, про «свой плохой душа»? — шутил художник. — А мы ему сейчас кое-что покажем. Ну, любезный… — И художник двинул пешку на два поля вперед.
Монах замотал бритой головой и отставил вражескую пешку на поле назад.
— Дает понять: не зарывайся! — сказал зоолог.
— Да нет! Он напоминает мне, что два хода пешкой не в Индии, а у нас в Европе ввели. А жаль, такая комбинация могла получиться!
Внезапно художник нахмурился и одну за другой взял предложенные ему монахом фигуры, а потом смешал шахматы.
— Ему не за душой йетти надо было гоняться, а у одра Алехина, Капабланки или Петросяна стоять, авось их души к нему перекочевали бы.
Монах спрятал шахматы.
Из-за почерневшей горы в небо протянулись лучи.
— Глядите! — восторженно воскликнул художник. — Как на детском рисунке, но на настоящем небе, а не на бумаге!
Монах по-ребячьи радовался то ли заре, то ли выигрышу.
— Загляделся на такую красоту, вот и проиграл, — утешил зоолог.
— Да нет! Это оттого, что я в чужую игру играл. Не могу же я ему объяснить, как у нас в Европе фигуры ходят.
— Прошу к солдатскому ужину, — объявил пограничник, статный парень с умилявшими художника детскими голубыми глазами.
— Нешто поваром на заставе был? — спросил зоолог.
— А у нас каждый другого заменять должен. При необходимости.
— А с чего ты с нами увязался, с такими «аленушкиными глазами», а не домой отправился? — спросил художник.
— А я со школьной скамьи снежным человеком увлекался. И еще НЛО.
— Вот с НЛО мы тебе помочь не беремся, а снежного человека при твоей помощи я не только сфотографирую, но и маслом напишу.
— Вы думаете, поймаем?
— А пограничник на что? Как-никак нарушение границы!
— Лишь бы на следы наткнуться.
— Раз один след был. Другой сам придет, — заверил охотник.
— Давайте договоримся, — предложил зоолог. — Облаву устроим. Загоним, чтобы ему уйти некуда было, и там сеткой накроем. У вас сетка наготове?
— Есть сетка, — отозвался охотник, — барса для зоопарка ловил.
— То снежный барс, а тут снежный человек.
— Уж больно большой нога, — сказал проводник.
— Страшновато? — осведомился художник.
— Страшно не ходить. А ходить уже не страшно, — ответил таджик. — Монах говорит, что он мирный, не нападет, хоть и сильный.
Монах внимательно вслушивался в разговор, стараясь уловить его смысл.
Ложки поочередно опускали в котелок с похлебкой.
Скоро совсем стемнело, и только камни на тропе поблескивали в отсветах костра.
— Спроси, друг, монаха. Неужели клочка шерсти йетти никто не подобрал? Или кость подохшего?
Проводник спросил. Монах зажестикулировал, показывая на небо.
— Он говорит. Шерсть нет. Кто видел. Светло-серый. А кость совсем нет, йетти не умирают, говорит.
— Как не умирают? Бессмертные, что ли?
— Говорит, исчезают.
— Ну, полно врать-то! — возмутился художник и посмотрел на зоолога, ожидая поддержки. Но тот неопределенно пожал плечами.
— Ночью облаву делай, — вступил охотник. — Зверь ночная, далеко уйдет.
— Человек с йетти день поделили, — глубокомысленно заявил пограничник. — Мы, люди, днем. Он — ночью. Как и мы на границе.
— На ночную охоту разрешения дать не могу. Йетти сам по себе, а если с кем-нибудь что случится? — пробасил зоолог.
Дождались утра. И снова из-за гор, только с другой стороны, вырвались первые лучи, как на детском рисунке.
— Самый раз, — сказал проводник. — Йетти не только есть, йетти спать надо. А когда? Днем. Следы не исчезнут.
И следы не исчезли.
Преследователи наконец, к всеобщей радости, наткнулись на них. Они тянулись цепочкой, но было в них что-то особенное.
— Не по-нашему ходит, — сказал пограничник.
— Вроде как на одной ноге прыгал, — предположил художник. — Все следы на одной линии. Может, ногу повредил, бедняга.
— Тем легче будет беднягу вашего в западню загнать! — решил зоолог.
— Да нет! — возразил пограничник. — Что-что, а следы мы научились распознавать. Здесь и правая и левая нога. Вглядитесь.
— И правда, — согласился зоолог. — А почему на одной прямой?
— Как по канату шел! — заключил художник.
— Это уже интересно, — заявил зоолог. — Давайте, друзья, свернем и по следам пойдем.
Руководство охотой на йетти по праву взял на себя охотник. Он разделил группу на части. Зоолог с художником и монахом должны были заходить справа от четкой линии следов «канатоходца», а остальные — слева.
Охотник осмотрел ружье.
— Не вздумайте стрелять, — предупредил зоолог. — Только сетка!
— Будет сетка. Не ловчей барса зверь будет, — заверил охотник.
Приближались к каменной гряде, к которой вела прямая линия следов.
Недавние шахматные партнеры, монах и художник, шли впереди. Зоолог замыкал шествие.
Примат показался вдали неожиданно, словно вынырнул из-под земли.
— Мужик! Отменный мужик! — обрадованно воскликнул художник, нацеливаясь фотокамерой.
Он сфотографировал примата. Тот был, насколько можно было судить издали, огромного роста, мохнатый, словно поседевший, с шерстью светло-серого цвета, сутулый, как зоолог.
— Недаром я с вас хотел его портрет писать, — заметил художник.
— Гони! Гони его! Заходите каждый со своей стороны! — взволнованно командовал зоолог.
Преследуемому некуда было уйти. Следы на снегу изобличали его.
Монах радовался даже больше, чем вчера после выигрыша.
Застигнутый за камнем йетти, видимо, прикорнул там в сонном для него сиянии рассвета. Почуяв же приближение опасности, он выскочил из-за своего укрытия.
— Мужик! Истый мужик в охотничьей парке навыворот! — воскликнул художник. — Сутулый и заросший, как кое-кто! — Он радостно щелкал фотокамерой.
Йетти бежал в сторону. Он почти не касался снега, будто летя над ним.
— И как только при такой летучей походке следы его все же остаются? — заметил художник.
Зоолог уже бежал наперерез примату. Но бег его был тяжеловат по сравнению с убегающим.
— Гони! Гони его! — раскатисто звучал его бас. Охотник с таджиком, улюлюкая, тоже побежали наперерез беглецу.
— Там дальше должен быть обрыв в ущелье. Ему не уйти, — сказал пограничник, догоняя художника.
— Боюсь, он разрешения не спросит, — заметил на бегу художник.
Монах не отставал, даже забежал вперед, отчаянно жестикулируя.
Наконец гон завершился…
Йетти больше не показывался, затаившись за камнем, к которому вела прямолинейная цепочка его следов.
— Вот он где, канатоходец! — воскликнул художник.
— Берегитесь нападения, — предупредил зоолог.
— Не страшусь. Школу каратэ проходил, как и наш пограничник.
— Пока вы свои приемы готовить будете, он вас раздавит. В нем веса не меньше двух-трех центнеров!
Участники облавы сошлись, зайдя за камень с двух сторон. Дальше действительно был обрыв в ущелье. Охотник расправлял сеть.
— Бросьте мне контрольную веревку, — попросил художник, в котором проснулся опытный альпинист.
Подошли к огромному камню, за который заворачивали следы.
На камне виднелись какие-то знаки, оставленные или игрой природы, или бесконечно давними обитателями здешних мест.
Подходили сразу с двух сторон, затаив дыхание.
Обратной дорожки следов из-за камня не было. Загадочное существо — «огромный сутулый мужик в оленьей парке шерстью наружу», как назвал его художник, был там.
Охотник скомандовал, и сетку перебросили через камень. Она неминуемо должна была накрыть примата.
Художник крепко держал в руках контрольную альпинистскую веревку, закрепленную за сеть.
Не дыша, заглянули один за другим за камень. И застыли в изумлении.
Сетка лежала на притоптанном босыми ногами снегу, а примата не было…
— Что за наваждение! — воскликнул художник.
— Одна вонь остался. Совсем свежий вонь, — заметил таджик.
— Куда ж он делся? — растерянно спросил зоолог.
— Отсюда не мог по снегу уйти. Летает, видно, — предположил охотник. — Окаянная зверь. Хитрее барса.
— Любой птица заметна в небе, — заметил проводник.
— Нечто сверхъестественное. Похоже на НЛО, — заявил молодой пограничник.
— Какое тут НЛО! Его мы все бы видели. Диск, свечение… — отмахнулся Болотов.
Один только монах радовался неизвестно чему.
— Чего он? — спросил зоолог.
Монах бил себя руками в грудь и приплясывал.
— Странный монах, — покачал головой художник.
— Он говорит, — перевел таджик, — что йетти исчез, потому что нашел монаха и переселился в него.
— Здорово живешь! — восхитился художник. — Переселение душ у всех на виду! Отменно!
Зоолог поник, ссутулился и в самом деле стал походить на увиденного издали йетти.
— Самое скверное не только то, что мы его не взяли, а то, что ничего объяснить не можем.
— Нехороший место, — сказал охотник. — Худой знак на камне. Уходить надобно.
— Ну а как монах? Отпустим его с новой душой? — поинтересовался художник. — Пусть идет себе в дружественную нам страну.
— В Шамбалу? — спросил пограничник. — Вот туда бы попасть! — мечтательно добавил он и обратился к таджику: — Скажи ему, что может возвращаться в свой монастырь.
Но монах словно ничего не понял и уселся на маленький камень, вытащив из своего просторного одеяния шахматы.
— Хочет еще раз всадить мне на прощанье, — сказал художник. — Я теперь осмотрительнее буду.
И они, только что охотившиеся за мохнатым чудовищем, принялись за игру.
Остальные по-разному отнеслись к этому столь нежданному занятию. Пограничник с видимым интересом, зоолог с невозмутимостью, таджик и охотник с недоумением.
На этот раз монах смешал шахматы и заговорил быстро-быстро.
— Чего это он? — осведомился у проводника художник.
— Говорит, что совсем плохой душа к нему попала, хуже прежней.
Монах, уже не радостный, а удрученный, сделав приветственный знак рукой, стал удаляться.
— Не могли уж ему проиграть, — с укором сказал зоолог.
— Да, виноват я, — согласился художник. — Славный он все-таки. Не повезло бедняге. Видно, в этом йетти не капабланковская душа скиталась.
Фигурка монаха уменьшалась, словно на нее смотрели теперь в перевернутый бинокль.
Он взял одному ему известный курс через горы.
Бизнес есть бизнес.
Мистер Смит вернулся на ферму в самом мрачном настроении, с ввалившимися щеками и потухшим взором.
Банк отказал в ссуде. Грозила распродажа имущества — и конец фермерству.
Его жена, пухленькая Бетти, как всегда стараясь поддержать мужа, накрыла на стол и принесла бутылочку виски (осталась еще от Дня благодарения).
Смит сидел за столом в глубоком раздумье, опрокидывая стаканчик за стаканчиком.
Вдруг он отодвинул бутылку, встал, потирая плохо выбритые щеки, и отправился в свою комнату. Там он долго рылся, шурша бумагами.
Вернулся со старой пожелтевшей газетой в руках.
— Слушай меня внимательно, Бетти, — торжественно начал он. — Не тонет тот, кто умеет не только плавать, но и нырять!
— Я слушаю, — отозвалась Бетти, садясь на краешек стула.
Они жили здесь, в глуши, вдвоем, почти ни с кем не общаясь. Детей им Господь не дал.
Бетти преданно глядела на мужа и гадала: «Видно, с банком трудности, хотя он об этом ничего не сказал. Не хотел расстраивать. Он всегда такой! Все на себя берет, меня жалеет!»
Чарли многозначительно откашлялся и стал читать старое сообщение о том, что где-то на востоке некая супружеская чета ехала в автомобиле по шоссе и вдруг увидела, что ее сопровождает, летя рядом над пшеничным полем, диск, вроде блюдца. Автомобиль забарахлил и заглох. А «тарелка» опустилась на спелую пшеницу.
Сами не зная почему, супруги выбрались из машины и направились к «тарелке». Там их любезно встретили зеленые уфонавты, довольно уродливые подобия маленьких людей. Они стали подробно обо всем расспрашивать, попросили раздеться, чтобы исследовать обнаруженные земные существа, просвечивали их тела. И супруги видели собственные скелеты на экране. Потом им предложили полет в «тарелке» и доставили после воздушной прогулки к заглохшему автомобилю. Тот завелся, и супруги благополучно уехали восвояси.
Об этом необычном приключении, ставшем сенсацией, сразу же появились сообщения в прессе и по радио. Газеты захлебывались, героев дня приглашали в телестудии, и никогда еще скромные безработные не были столь популярными.
— Так начинается настоящий бизнес, — назидательно заключил Чарли.
— Какой же тут бизнес? — удивилась Бетти. — Ведь за интервью им не так уж много заплатили.
— А ты думаешь, дорогая, что их не захотят взять на работу в любую фирму? Если они будут торчать за прилавком, то это любому магазину о'кей — реклама! Как-никак в «летающей тарелке» побывали.
— Как же им поверили?
— А очень просто. Они нарисовали звездную карту, которую видели в корабле инопланетян, прилетевших с другой звезды. У них там все звезды по-другому расположены.
— И они запомнили? — простодушно удивилась Бетти.
— Это было признано неоспоримым доказательством.
— Ну конечно! — покорно согласилась Бетти.
— А сумеешь ли ты, моя дорогая, обслужить небольшой ресторан, если я его здесь открою вместо фермы?
— Обслужить? Как?
— Ну как? И за стойкой, и в зале, и на кухне. Помощников наймем. О'кей?
— Я готова, но… право, не знаю, кто поедет откушать в нашу глушь.
— А это уже моя забота, — глубокомысленно заявил Смит.
В редакции одной из газет Лос-Анджелеса «на ковер» к шефу-редактору были вызваны репортеры Том и Билл.
Редактор протянул им бумагу.
— Прочтите и покрутите мозгами, — сказал он. — Вы же мастера насчет сенсаций.
Том и Билл, по прозвищам «О'кей!» и «Окки-докки!», были полной противоположностью друг другу. Том — воплощение интеллигентности, учтивый, лощеный, всегда элегантный, разборчивый и в том, что делает, и с теми, с кем встречается. И все привыкли, что у него всегда все «о'кей!».
Билл же скитался по самым неподходящим местам, водил знакомство отнюдь не с благонадежными людьми, был он атлетически сложен и в юности увлекался боксом, но после перелома носа на ринге уже не появлялся. Был не дурак выпить в компании, а также без нее. Он был недурным фотографов и не расставался с портативной кинокамерой, подрабатывая в Голливуде, поставляя кое-каким фирмам снятые с натуры «сюжетики». Вид у него был благодушный. И у него все «окки-докки!».
Вместе репортеры вышли из кабинета и в коридоре прочитали врученный им материал:
«У нас на севере Калифорнии, где стоит моя процветающая ферма «дядюшки Чарли», как ее зовут вокруг, редко случается что-либо примечательное. Но все же случилось. Летающая тарелка приземлилась наконец и на моем поле, попортив мне всходы. Возмущенный, я направился к бездельникам, спускающим свой аппарат где ни попадя, чтобы потребовать возмещения убытков. Меня встретили маленькие зеленые человечки с большими головами и расположенными под углом глазами. Они оказались очень вежливыми и, узнав о моих претензиях, справились, что бы я хотел? Я им ответил, что прежде всего хотел бы хорошо выпить, а запасы виски на ферме кончились. Тогда они спросили, что я имею в виду под «виски». Я ответил «спиртное». Вопросы их могли показаться глупыми, если бы не были так умны. Они захотели узнать, что такое «спиртное». В школе единственное, что я выучил по химии, это «формула спирта». Я и начертил ее им тут же прямо на земле. Они прищелкнули языками и скрылись в своей «тарелке». Оказывается, для того, чтобы «синтезировать спирт». Они вынесли его мне в чудной какой-то бутылке. Я понюхал и по достоинству оценил их уменье. В общем, они оказались славными ребятами. Я научил их пить спиртное. Мы немножко выпили, и они побежали еще синтезировать спирт. Потом еще выпили. И они опять синтезировали. Но синтезировали они больше, чем мы могли выпить. Поэтому остаток я сливал в бочку, которую подкатил к «тарелке». И наполнил ее до краев. Они показали мне свою «тарелку» внутри. Она была забита всякими компьютерами и телевизорами. Но самой интересной была карта их звездного неба. Я как следует вгляделся в нее, думая, что это мне пригодится. Вернувшись к себе на ферму, которую мне удалось все-таки найти после прощания с уфонавтами, которые подпоили меня, черти этакие, и проспавшись, я по памяти нарисовал чужезвездную карту как доказательство своей встречи с инопланетянами. Пусть кто-нибудь усомнится. И эта карта пригодилась мне, когда я решил открыть ресторан «Инозвездный» в память о своей встрече с «тарелочниками». Бетти, это моя жена, взялась кухарить, а я объявляю, что каждый посетитель моего ресторана сможет попробовать спиртного, синтезированного пришельцами из космоса».
— И что вы скажете, Том? — спросил Билл.
— Если бы вас, Билли, не звали так же, как Шекспира, я не признался бы вам, что никогда еще не читал подобной чепухи.
— Но редактор велел нам причесать эту писанину. Неужели он хочет это публиковать?
— Вы, Билл, почти состарились на газетной работе и должны знать, что печатаемое по цене объявлений, будь то речь политического деятеля, выдержка из Библии, скабрезные анекдоты или любая нелепица, вроде той, что мы прочитали и несем в руках, оценке не подлежит. Они уже оценены тарифом для объявлений.
— Понимаю, фермер-ресторатор так рекламирует свое заведение?
— Вашей догадливости может позавидовать любой отгадыватель снов.
Они подошли к лифту, "но их догнал редакторский бой и передал им вызов редактора.
— Что это старику неймется сегодня? Уже дал нам работу. Чего ему еще надо? — заворчал Билл.
— Никогда не старайтесь понять босса, ибо не вы ему платите, а он вам.
Редактор, увидев репортеров, сказал:
— Вот что, парни. В этой чепухе, которую нам придется напечатать, поскольку она оплачена, что-то есть. Снаряжайтесь. Вам вдвоем придется поехать на север Калифорнии и найти эту дурацкую ферму Чарльза Смита, как числится в выписанной ему квитанции. Постарайтесь своим репортажем придать этому «объявлению» съедобный вид.
— О'кей, сэр! — сказал Том.
— Окки-докки! — заверил Билл.
— Не забудьте, Билл, захватить свою портативную камеру, может быть, снимете какого-нибудь чудака, который забрел в этот чудо-ресторан, чтобы испить чужезвездное горячительное. Но сами его остерегайтесь. В да «Берегите леса Калифорнии» и сопроводим ее несколькими вашими снимками, — предложил Том.
— Мне все равно что снимать, что дурацкий ресторан с его полоумными хозяевами, что леса, куда не добрался топор бизнесмена.
— Впервые слышу от вас такую исполненную истинной мудрости тираду, — отозвался Том.
Они нашли на карте лес в сотне миль от фермы и тронулись в путь.
Их сразу поразила девственность этого места, словно о нем забыли деловые люди Америки.
— Может, зверя какого-нибудь в объектив поймаем. Тогда дадим на целую полосу, — мечтал Билл.
Они вышли из машины.
Деревья росли так близко друг к другу, что в глубине леса трудно было что-либо разглядеть. Вдруг Билл схватил Тома за руку:
— Смотрите. Я нацеливаю камеру.
Совсем близко, спиной к ним, вполоборота, стояла совершенно нагая женщина внушительного роста, покрытая короткой золотистой шерстью, как у антилопы.
Спутанная копна волос на голове могла выглядеть своеобразным головным убором. Четко обозначенная выпуклость груди заканчивалась темным соском.
— Может быть, леди в волосатом трико? — прошептал Том. — Сложена, как богиня.
— Это чудище-то лохматое? — словно потеряв голос, прохрипел Билл, включая свою кинокамеру и с профессиональной сноровкой начиная снимать.
Услышав стрекотание камеры, лесная женщина напряглась, повернулась спиной и, казалось бы, не спеша, но с огромной быстротой стала удаляться, чуть покачиваясь на бегу.
— Какая грация! Она прекрасна! — воскликнул Том.
— Я бы не решился сказать такое о горилле, — заметил Билл, бросаясь следом за неведомым существом.
Он налетел на куст, который только что преодолело лесное существо, споткнулся и упал, продолжая снимать.
Лесная женщина мелькала за деревьями, слишком частыми, чтобы как следует разглядеть ее.
— Нет, какова! — не переставал восхищаться Том. — Я не разглядел ее лица…
— Может быть, морды? — вставил, все еще лежа на земле, Билл.
— Вы не скажете так о пантере. Она прекрасна, эта «Лесная леди»!
— А вы заметили, что сравняться с ней вы могли бы, лишь сев мне на плечи?
— Все равно! Это говорит лишь о том, что мы с вами пигмеи.
— Как-никак, но эти пигмеи привезут шефу ленту о бигфуте.
— О мисс Бигфут, о «Лесной леди», — поправил Том, помогая Биллу подняться.
До машины ему пришлось тащить Билла чуть не на себе. Повредил-таки ногу.
— Большая нога бигфута, да еще женского пола, стоит подвернутой ноги, — бодрился Билл.
Пришлось заехать к «дядюшке Чарли», убедиться, нет ли перелома.
Смит, узнав о бесценных кинокадрах лесного чудища или «Лесной леди», потребовал, чтобы ему была продана копия ленты, которую он будет прокручивать здесь приезжим туристам. Ему очень хотелось посмотреть на это самому, но пленку предстояло сначала проявить. И репортеры уехали.
Первая демонстрация ставшей знаменитой во всем мире ленты состоялась в редакции газеты.
Шеф газеты был очень доволен, заявив, что лента сразу и «о'кей!» и «окки-докки!».
К сожалению, изображение «Бигфутши» или «Лесной леди» не всегда было отчетливым, а местами (когда Билл упал) прыгало по экрану, но плавный бег «живой прародительницы» был изящен и вызывал общий восторг.
Впоследствии шеф-редактор сдержал свое слово и Том попал в Россию. Он подарил копию нашумевшей ленты Центральному Дому литераторов, где московские писатели впервые увидели ее, много раньше, чем впоследствии и советские телезрители, которым в одной из передач показали ее фрагменты.
Чарли Смит продал свою ферму и открыл ресторан под названием «Лесная леди», где приезжающим в изобилии туристам демонстрировалась лента о загадочном лесном существе.
Дела его, по всей видимости, шли хорошо, и он уже намеревался построить у ресторана небольшой отель для приезжающих, не теряющих надежду самим увидеть «Лесную леди».
Он мечтал о восковой фигуре мисс Бигфут у входа в отель, подбирая подходящие шкурки, чтобы все выглядело «о'кей!».
Таинственные вещи еще нельзя назвать чудесами.
В геологической партии было две Тани. Одна — «геолог от рождения», с раннего детства что-то искала, куда-то стремилась и, наконец, нашла себя в разведке земных недр. Сильная, неутомимая, мужественная, она занималась даже тяжелой атлетикой и каратэ. Мужчин держала на расстоянии.
Другая не уступала ей в стремлении куда-то идти, что-то искать, но была женственной и казалась поразительно юной, любила всем нравиться, и никто не верил, что у нее трое внуков, рассматривая такое утверждение как вид присущего ей кокетства. По образованию инженер, преподавала в техникуме электротехнику и после выхода на пенсию (во что трудно было поверить!) увязалась с геологической партией в качестве… повара. Обе были Сергеевны, и это затрудняло обращение к ним. Не называть же их по номерам!
Начальник партии, Сергей Сергеевич, неугомонный мечтатель, считал геологию познанием сокрытой Эльдорадо, которую именно ему надлежит найти. Его завидный рост, как говорили, способствовал этому, обеспечивая широкий обзор местности, а длинные ноги не знали устали, отмеривая километр за километром. Он носил шкиперскую, уже серебрящуюся бородку, оттенявшую тщательно выбритое загорелое лицо. К обеим Таням он относился одинаково ровно. В одной ценил рвение и выносливость, другая привлекала своей жаждой приключений.
На первом же привале у костра он объявил в сочиненном им стишке:
И он жестом указал на Таню вторую.
Первая Таня метнула на него укоризненный взгляд. Она сама не прочь была носить такое необычное имя.
И с тех пор в партии появились Таня и Танела.
Танела была довольна, когда ее новое имя произносили на итальянский лад — Танелла, по инициативе Сени-очкарика, который знал все на свете. Он всегда вызывался помочь ей в стряпне: чистил картошку, ходил за водой, конечно, если не уходил со всеми в поход.
Танела обожала встать раньше всех, еще до рассвета, надеть ватник (в горах по утрам ох как холодно!) и выйти из палатки, чтобы увидеть, как восходит солнце.
Она смотрела на восток, где разгоралась заря, на фоне которой зубцы гор представлялись ей фантастическими фигурами, больше всего людьми-исполинами, запрокинувшими головы, чтобы тоже любоваться раскаленным краешком солнца. И тогда в ее воображении далекие уступы и вершины действительно начинали напоминать очертания человеческих голов. Она даже различала носы, подбородки, лбы… Те, что были ближе к восходящему светилу, становились особенно отчетливыми, окруженные раскаленной каемкой.
Солнце всходило, и все преображалось в горах. Исчезали ночные тени, все вокруг наполнялось светом и теплом. Ватник приходилось снимать, встречая пробуждающихся геологов веселой улыбкой во время проделываемой ею утренней гимнастики.
— Аэробика в горах! — смеялся Сергей Сергеевич.
Сеня-очкарик вставал позже всех. Он был любитель поспать и постоянно с покорным видом выслушивал упреки Сергея Сергеевича. Танела заступалась за него, говоря, что ему не надо ходить за водой, она сама принесет.
Таня-геолог, конечно, была уже на ногах и, увидев, что Танела занимается аэробикой, каждый раз убеждала ее поучиться у нее особым приемам, которые должна знать каждая способная к самообороне женщина.
Танела уступала, и Таня-геолог незаметным движением бросала ее наземь, смеясь поднимала и целовала. И обучала еще более действенным против мужчин приемам.
Сергей Сергеевич хмурился и торопил выходить на маршрут.
— Тоже нашли где цирк устраивать, — ворчал он, любуясь, однако, ловкостью и изяществом двух женщин.
Сеня-очкарик говорил, что он сам охотно поучился бы у Тани, но боится разбить очки, а без них ничего не видит.
Кулинарные познания Танелы были не велики и заменялись старанием и заботой о товарищах.
К этому времени все мясные консервы кончились, и Танеле предстояло приготовить без помощи ушедшего в поход очкарика по собственному вдохновению овощную похлебку «а-ля Танела».
Тихо напевая, она вскрыла банки с овощами, почистила остатки картошки, разложила все на доске в палатке, потому что снаружи накрапывал дождик.
Потом вышла наружу и восторженно вдохнула пьянящий горный воздух.
Выглянуло солнце, и все заискрилось вокруг, словно посыпанное мелко истолченными бриллиантами.
Надо было сходить за водой к протекавшему внизу ручью.
Танела взяла пластмассовую канистру и по-девичьи, вприпрыжку, помчалась к спуску.
Склон был крут, камешки, озорно перегоняя друг друга, сыпались вниз.
Танела напевала что-то смешное, пришедшее ей в голову, и, сама не зная чему, смеялась.
Настроение было отличное. Она ощущала себя юной, полной сил, радости, веселья. И к ней никак не относились строки Сергея Сергеевича, которые он, как поэт, адресовал самому себе:
К тому же седина у Танелы не просматривалась в ее коротких курчавых волосах.
Чуть ниже ручеек обрывался маленьким водопадом.
Танела не могла упустить случая, чтобы не полюбоваться такой красотой, и стала спускаться вдоль ручья.
Водопад был прелестен!
Вода срывалась с уступа, который был выше Танелы.
Внизу всеми цветами переливалась в брызгах радуга.
В голову Танелы пришла мысль, что если нельзя искупаться в мелком ручье, то водопад словно создан для того, чтобы принять в его струе природный душ! Притом на горном воздухе!
Чудо!
И, не долго думая, Танела сбросила с себя одежду, благо на километры вокруг никого нет, и отважно вошла под низвергавшуюся ледяную струю. Если бы она не закаляла себя купаньем в проруби, то выскочила бы на берег, как ошпаренная. Но теперь Танела наслаждалась этим естественным даром природы, приготовившей ей такой сюрприз. И она задорно смеялась этой выдумке.
Но вдруг словно кожей ощутила на себе чей-то нескромный взгляд.
Испуганная, оглянулась, но никого не заметила.
Неужели кто-то, бессовестный, притаился в камнях?
Сконфуженная, она согнулась, по-женски стыдливо стараясь прикрыть себя руками, и выбралась на берег мокрая, скорее набрасывая одежду.
Намеренно не оборачиваясь, в полный голос напевая, она стала набирать воду в канистру, подставив ее горловину под льющуюся сверху струю.
Наполненная канистра оказалась изрядно тяжелой, особенно если подниматься с нею по крутому склону. И Танела вспомнила про очкарика. Пригодился бы теперь…
Но вот и палатка! Дотащила воду сама. Можно заняться костром. И как это мужчины умудряются разжигать его с одной или трех спичек? У Танелы ушло их куда больше, хоть она и раздувала щеки, как меха, чтобы не дать исчезнуть огоньку в намокшем хворосте.
Провозилась она с упрямым костром довольно долго. И наконец, одержав над ним победу, удовлетворенно повесила над клубами дыма котелок и направилась в палатку, где ждали ее заготовленные овощи для задуманной похлебки.
Откинув входной полог, застыла в изумлении.
На земле, скорчившись и спрятав лохматую голову в высоко поднятые колени, словно окоченев, сидело волосатое чудовище, от которого дурно пахло зверьем…
Вокруг валялись пустые, открытые Танелой и выеденные «гостем» банки. Доска с нарезанными Танелой овощами была пуста.
Гнев и ужас объяли Танелу.
Задремавшее существо, сожравшее все за шестерых, вскочило, упершись головой в верхний полог палатки.
Танела вскрикнула.
И тогда оно стало таять в воздухе, становясь прозрачным, и исчезло.
Снаружи послышались крики:
— Вот он, снежный человек! Держите его, ловите!
К окаменевшей Танеле подбежала Таня-геолог.
— Он не ударил тебя, не ушиб, когда протискивался из палатки?
— Он не мог выйти. Я загораживала выход. Он просто исчез.
— Как исчез, когда мы все его увидели вдалеке от палатки? Он побежал в горы, сутулый такой, лохматый, но похож на человека.
— Похож, — подтвердила Танела. — И съел все за шестерых. — И она заплакала.
— Чего ты ревешь?
— Он сидел здесь и спал, обожравшись.
— Ну и что? Все равно это редкий случай свидетельства.
— Да, а куда он исчез?
— Проскочил мимо тебя и удрал, — решительно объяснила Таня.
— Он бы толкнул меня, я бы почувствовала.
— Да ты обмерла со страху.
— И вовсе я не испугалась.
— Тогда не реви.
— Мне ребят жалко. Без обеда остались.
Подошел Сергей Сергеевич и досконально расспросил Танелу, сокрушенно покачав головой при ее утверждении, что гоминоид не выскочил, а исчез.
— Не в себе ты, — заключил он. Танела очень обиделась.
Но Сергей Сергеевич, чтобы утешить ее, сказал:
— Или надо допустить телепортацию.
Гоминоида долго искали, но он даже следов не оставил на каменистом склоне, по которому, как все видели, бежал.
Вечером у костра обсуждали случившееся.
Танела стояла на своем. Он исчез, а не прошел мимо нее.
Тут вмешался Танелин воздыхатель, очкарик-эрудит, славившийся тем, что наизусть знал старинный энциклопедический словарь Павленко и следил за всеми публикациями об НЛО, полтергейсте и снежном человеке. Он сказал:
— Все ясно. Танела абсолютно права. Он исчез. Но исчез только для нее, сделался невидимым. Это экстрасенсорика! Мы, в отличие от далеких предков, создав цивилизацию, утратили былые качества. А предки наши могли внушать, что они невидимы. Это было им необходимо для выживания. И даже теперь известны, не знаю уж как их назвать, фокусники, иллюзионисты, так называемые ниндзя, овладевшие этим необычайным искусством. У китайцев можно многому поучиться и поражаться без конца. Как-никак старейшая цивилизация на Земле.
— И что же, он загипнотизировал Танелу и проскользнул мимо нее незамеченным? — спросила Таня.
— Он обдал бы меня своим запахом. А этого не было, — твердила Танела.
— Он просто в совершенстве владел искусством «ниндзя», — закончил очкарик.
Уснуть в лагере долго не могли. Сергей Сергеевич даже поставил «ночной караул», сменявшийся каждые два часа.
Танела тоже хотела дежурить, но ее освободили, впрочем, как и атлетическую Таню, к ее негодованию, кстати сказать.
А наутро возобновились геологические будни. Группа разошлась по своим маршрутам. Снежного человека решили не искать.
Танела придумывала, из чего сообразить обед.
Сергей Сергеевич позволил использовать НЗ, и обед должен был получиться.
Танела отправилась вчерашним путем за водой к водопаду. Там удобнее всего было заполнять канистру.
Она держала под струей канистру, невольно ежась, как от холода, хотя под струю не становилась. И вдруг услышала шорох шагов, обернулась и увидела «его», огромного, лохматого, сутулого.
Танела выронила канистру и вскрикнула.
А мохнатый великан схватил ее своими лапами и, прижав к покрытой шерстью груди, понес куда-то.
Танела пыталась кричать, но в рот попадали противные шерстинки, которые она с негодованием выплевывала. И воняло от похитителя зверьем, как вчера…
Она в отчаянии била кулаками по волосатой туше, но похититель не обращал на это никакого внимания.
Он нес ее долго. Танела устала сопротивляться и только поражалась силе и ловкости этого существа. Оно взбиралось на немыслимые кручи. Так, что голова кружилась…
Но что будет с нею? Что надо от нее этому «человеку пещерному»? Растерзает он ее или еще что-нибудь учинит? Не станут ли когда-нибудь ученые гоняться за нею, как за «пещерной женщиной»? И она сквозь невольно выступившие слезы улыбнулась.
Похититель осторожно опустил ее на землю.
Танела увидела перед собой пещеру и усмехнулась мысленно: «Вот и ваше логово, пещерная женщина!» Эх, если бы на ее месте оказалась Таня-геолог, она бы показала этому негодяю, что такое женщина, владеющая приемами каратэ.
Чудовище не выпускало из своей лапы Танелину руку и внимательно рассматривало ее.
— Ну, что воззрился? — обратилась к нему Танела, словно он мог понять ее слова. Но ведь разговаривала же она дома со своим боксером Бемсом.
Лохматый зверь, не выпуская Танелиной руки, внимательно вслушивался в ее голос и совершенно так, как Бемс, когда она с ним говорила, чуть склонил конусообразную, с гребнем на вершине голову. «Как у гориллы», — отметила про себя Танела и продолжала:
— Любуешься? Дурак! Ты подсматривал, как я купалась? И не стыдно тебе? Зачем меня утащил? Думаешь, нарожу тебе мохнатых зверят? Дудки! Не выйдет! Я уже давно бабушка! Понятно?! И ничего-то ты не понимаешь, а еще на меня позарился. Балбес!
Зверь-человек внимательно смотрел на Танелу, слушал.
— Попробуешь, пожалеешь! Меня Таня кое-чему научила. Чтобы понять меня, тебе надо миллион лет прожить и превратиться в человека. Вот так. А то сейчас не то медведь, не то цирковой силач! Противно, право! Мне гадко! Это ты можешь понять, чучело мохнатое? Молчишь? Нечего тебе сказать, даже если бы и умел. Научиться надо мыслить, прежде чем женщин воровать. Я тебе не цветная капуста!
Так провела пленница, которую все держал за руку ее похититель, весь день, не раз принимаясь говорить с ним, как привыкла говорить с Бемсом. Тот понимал. Может быть, и этот поймет.
Геологи, вернувшись и не застав Танелу, всполошились.
Очкарик нашел у водопада, куда Танела ходила за водой, брошенную канистру и, что было особенно страшно, свежий след огромной босой ноги. Все ходили рассматривать его.
Ясно, что гоминоид подкараулил здесь свою жертву.
— Но зачем? Зачем?! — в отчаянии восклицала Таня. — Может быть, он сейчас терзает ее, рвет на куски! Жутко представить! Я думала, что страшные обезьяны только в американских фильмах похищают прелестных девушек! А тут… — И она замолчала.
— К сожалению, — сказал особенно встревоженный очкарик. — Если в американском фильме это голая выдумка, развлекательный прием, то, увы, у некоторых наших народностей похищение невест — давняя традиция.
— Ну, это человек похищает человека, а здесь!.. — воскликнула Таня.
— А здесь, увы, сама действительность. Не так давно в Петергофе на конференции, посвященной гоминоидам, упоминалось, что кавказский его тип, возможно, произошел от скрещения с человеком.
— Типун тебе на язык! — возмутилась Таня. — Я и думать об этом не хочу.
— Тем не менее американские кинематографисты вполне могли заимствовать ситуацию, правда сделав ее невероятной от несоответствия размеров обезьяны и девушки, но реальной, основываясь на поведении гоминоидов на Кавказе, то есть здесь. Право художника! Так что наш снежный человек, очевидно, следовал установившейся традиции своего племени. В Абхазии даже сохранились могилы таких «гибридов», если так можно сказать.
— Замолчи! Слушать тебя не хочу. Сергей Сергеевич, прикажите ему замолчать. И решите, как действовать. Надо разыскать Танелу и не стесняться с этим извергом мохнатым. Не мы ему войну объявили, а он нам, похитив Танелу.
С Таней согласились все, и началось планомерное прочесывание гористой местности. Снежному человеку, попадись он геологам, не поздоровилось бы.
Солнце клонилось к западу. Темнота в горах наступает без сумерек, накроет тень горы, и сразу звезды в небе.
И только когда стемнело, «он» отлучился. Танела попыталась бежать, но каждый раз перед нею вырастала темная громадина со светящимися глазами и мохнатая лапа хватала ее за руку.
«Он» принес ей каких-то кореньев. Угощал. Заботился!
Танеле давно хотелось есть, но, попробовав угощение, выплюнула его, как выплевывала до этого попавшие в рот шерстинки.
«Он» все видел в темноте и, как показалось Танеле, огорчился, если такое чувство можно было приписать подобной зверюге.
На второй день «он» заглянул в пещеру и вынес оттуда банку мясных консервов, которую спер, конечно, может быть, у той же Танелы во время прошлых привалов.
Банка была вскрыта, но не тронута. Не по вкусу, очевидно, пришлась.
Но Танела, забыв обо всем, как Людмила, плененная Черномором, «подумала и стала кушать», притом с завидным аппетитом.
А «он» продолжал любоваться Танелой, не спуская с нее глаз.
А утром на третий день сгреб Танелу в охапку, взял ее под мышку, как ребенка, и опять куда-то понес.
Возмущенная Танела пыталась сопротивляться, дрыгала ногами, била его кулаками, но «он» отвечал на это таким сжатием своей могучей волосатой лапы, что у Танелы дух перехватывало, и вскоре она поняла, что так ничего не добьется. Она старалась заметить, где и куда «он» ее несет.
Все казалось незнакомым.
К величайшему удивлению Танелы, они оказались у того самого водопада, где она купалась и откуда потом «он» украл ее.
«Он» опустил ее на землю и показал лапой на струю, лившуюся с уступа.
— Ишь ты! — возмутилась Танела. — Ему понравилось! Хочет еще раз голенькую! Не пройдет такой номер!
Как не гневалась Танела на мохнатое чудовище, но, чувствуя свою беспомощность, села и, уткнув голову в колени, горько заплакала. Единственное, что она могла сделать, это не показаться ему еще раз принимающей ледяной душ.
Она ожидала, что «он» применит насилие. Слезы уже не текли, но плечи вздрагивали.
Но когда она почувствовала прикосновение, то вздрогнула уже всем телом. Чего еще ждать от чудища? Опять унесет в свою берлогу? Или заставит раздеться, сорвет одежду?
Кто-то тряс Танелу за плечи.
Она оглянулась, но вместо мохнатого чудовища увидела Таню-геолога, встревоженную, готовую сражаться, биться с кем угодно.
Пустая канистра, с которой она пришла сюда за водой, лежала у ее ног.
— Убежала? — спросила Таня. — Ну, молодец! Как тебе удалось? Применила мой прием?
Танела отрицательно покачала головой.
— Почему не применила? — допытывалась Таня.
— Потому что «он» хороший.
— Хороший? — не поверила ушам Таня.
Танела улыбнулась и сказала:
— Нет, правда, хороший. Лучше многих людей.
К женщинам подошли Сергей Сергеевич и очкарик.
— Ой, Танела, мы тут извелись. Я себе простить не мог, что оставили мы тебя одну.
— А она довольна! — раздраженно сказала Таня. — Ей, видите ли, понравилось это приключение.
— Ты что, бродила где-нибудь?
— Нет, «он» утащил меня.
— Куда?
— К своей пещере.
— Я так и думал, — сказал очкарик. — Не зря на конференции в Петергофе говорили о таких случаях!
— Молчи ты! — сердито обернулась к нему Танела. — Не все люди поступили бы, как «он».
Сергей Сергеевич, погладив свою шкиперскую бородку, глубокомысленно произнес:
— Тут она права. Не все люди, в частности здесь, в Закавказье, проявляют такой гуманизм, как этот гоминоид. И мне вспоминаются давние стихи поэта:
— А «он» вовсе не зверь! — решительно заявила Танела.
В московской квартире Танелы зазвонил телефон.
— Могу я попросить Татьяну Сергеевну Займовскую? — послышался мужской голос.
— Я вас слушаю, — отозвалась Танела.
— Говорят из АПН. Нам позвонили из Калифорнии. Американский журналист хотел бы взять у вас интервью. Может ли он прилететь к вам из Лос-Анджелеса?
Танела опешила. Такого она никак не ожидала.
— Конечно, — пролепетала она, — если вы находите нужным…
— Тогда он завтра прилетит. И сразу к вам. К двенадцати часам. Спасибо.
Танела что-то сказала еще, но в трубке уже слышались короткие гудки. Очевидно, в АПН люди занятые.
И в доме начался переполох. Зять был в командировке, и Танела вызвала в помощники своего неизменного очкарика Сеню.
Требовалось восстановить для приема кабинет Танелиного отца, покойного профессора, видного почвоведа. Мебель оттуда с годами перекочевала в другие комнаты.
Вместе с дочерью ломали головы, надо ли угощать иностранца? И чем в наше-то время? Вспомнили, что в американских фильмах каждая встреча героев сопровождалась вопросом: «Что будете пить?»
Решили, что Танела предложит коньяк. А закуски к коньяку не надо.
Приехал преданный очкарик Сеня и помог перетащить в теперешнюю детскую комнату старинные тяжелые кресла, когда-то обитые кожей, ныне замененной более «современным» материалом. Женщины «для маскировки» накрыли их ковриками, оставшимися от Танелиной мамы.
Троих детей Галя, дочь Танелы, решила отвезти на дачу к другой бабушке. К сожалению, загородный телефон там еще с лета не работал из-за вышедшего из строя кабеля, в котором никак не могли найти повреждение. Пришлось ехать без звонка.
Как-никак квартира будет свободнее и шума меньше.
Сеню Танела попросила присутствовать. Пригодится его английский язык. Эрудит! Из АПН ничего не сказали, будет ли переводчик.
Ровно к двенадцати часам к дому Танелы, старинному, московскому, с былым парадным входом, ныне обшарпанным, подкатил «мерседес». Из него вышел элегантный американец, уже седой, но бодрый, подтянутый, и направился к подъезду, где когда-то стоял швейцар с бакенбардами у лестницы, устланной коврами, которой теперь больше всего стыдилась Танела.
Танела сама открыла дверь. Сеня выглядывал из кабинета.
— Мисс Танела? — приподняв шляпу, спросил американец.
— Прошу вас, сэр, — пригласила Танела, смущенная тем, что он так назвал ее. — Это мое «полевое имя», а я просто Татьяна или Таня.
— О'кей! У нас рекламная известность у Танелы, первой женщины, общавшейся с бигфутом, и разрешайте мне вас так называть, — на неплохом русском языке произнес гость, добавив: — А я — Томас Гри. Мой дед из Прибалтики. Собственно, правильно было бы Грис, но в Штатах принято урезать фамилии. Меня называли все Том, как моя русская мама.
— А это Семен Коганчук, геолог, который тоже видел снежного человека.
— О-о! Бьютифул! Прелестно! Сразу два очевидца в одном интервью — это желаемый успех! Моя газета самая многотиражная в стране, и она без политики.
Усевшись в кресло напротив Танелы (Сеня устроился за тяжелым письменным столом), американец, любуясь Танелой, галантно произнес:
— Я весьма признателен вам, мисс Танела. Я еще у дверей понял, что это вы, и совсем разделяю… гм-м… как это сказать, ошеломление бигфута или гоминоида, хотя я всего лишь его самый дальний родственник, разумеется, если это оправданно. Надеюсь, бигфут думал так, глядя на вас?
Танела не успела ответить. Наружная дверь открылась, и в комнату с шумом вбежали трое ребятишек, два мальчика и девочка с большим бантом. Увести их спешила смущенная Галя.
— О-о! Бьютифул! Какие прелестные у вас племянники! — воскликнул гость.
— Это мои внуки, — призналась Танела.
— Внуки? — изумился Том Гри. — Мои читатели должны мне во всем верить. Не ставьте меня в трудность. Я намеревался помещать ваше фото на всю газетную полосу.
Танела рассмеялась:
— А это моя дочь Галя.
— Вы так походите обе на… как это… разделенных «сиамских близнецов».
— Нет, я много старше.
— Такое преодоление возраста не менее интересно, чем свидание с бигфутом, о котором надеюсь услышать.
Галя увела детей, никак не понимавших, почему у них забрали комнату? И почему та бабушка куда-то уехала?
Американец продолжал выражать свое восхищение:
— Я готов понять «пещерного человека», который, подобно Зевсу, в образе быка, похитил прекрасную Европу.
— Зевс? — задумчиво повторила Танела. — Я никак не могла придумать ему имя. Но Зевс — громовержец… — с сомнением продолжила она.
— И сластолюбец, — вставил Сеня. — Наш гоминоид гуманнее.
— Гоминоид гуманен? Прекрасное звукосочетание для газеты! Шеф-редактор будет доволен. Когда он довольный, он посылал меня в Россию. В первый раз я привозил снятую нами ленту в калифорнийском лесу о бигфуте, «Лесной леди».
— Так это вы ее видели, господин Том? — оживилась Танела.
— О-о, просто Том! Мы снимали ее вместе с моим другом Биллом, но, к сожалению, не имели никакого общения с нею, в отличие от вас, мисс Танела, имевшей с бигфутом собеседование…
— Собеседование? — рассмеялась Танела. — К сожалению, это была игра в одни ворота. Я говорила с ним, таким же бессловесным, как этот мой пес, — сказала она, лаская подошедшего к ней боксера с устрашающей мордой и добрыми глазами. — Правда, милая собака?
— Чудная, и бессловесность ее — ценное свойство, каким я, увы, не обладаю. А репортеру уши нужнее, чем язык. Надеюсь, ваш «бессловесный в горах» все же мог понимать вас?
— Мне стало бы его жалко, если бы он понял. Я такое ему наговорила!
— Вы могли бы это повторить?
— Даже Бемсу не решилась бы.
— А если бы встретились с подобным тому вновь?
— Появилась такая возможность. Сеня, расскажи.
И Сеня свободно по-английски рассказал американцу, что Общество криптозоологии, базирующееся в Петергофе под Ленинградом, снаряжает по первому снегу, на котором видны будут следы гоминоида, экспедицию для его «отлова». Танела боится, как бы не причинили ему вреда. И решила непременно отправиться с этой экспедицией.
У Тома загорелись глаза.
— Это весьма выгодный бизнес! — заявил он. — Я телеграфирую об этом шефу-редактору в Лос-Анджелес. Пусть пришлет мне моего Билла с видеокамерой. Надеюсь, нас примут в экспедицию?
— Я не знаю, — признался Сеня. — Танела добилась, а я, конечно, вместе с нею. Не отпускать же ее одну!
— Так и мы с вами. Сейчас мисс Танела расскажет о своем приключении, а я, с ее позволения, включу магнитофон.
— Право, не знаю. Я страшно испугалась, но еще больше разозлилась. Может быть, это и спасло меня.
— Пожалуйста, во всех ничтожных подробностях. Журналист поставил на стол перед Танелой маленькую коробочку, сказав:
— Это, конечно, крупнее обычного подслушивающего устройства. Но качество записи лучше.
Танела стала рассказывать, а мужчины не спускали с нее внимательных глаз.
Галя вошла с подносом, на котором стояла заветная бутылка коньяка и лежал нарезанный ломтиками лимон.
Но этого не потребовалось. Оказывается, Том из боязни запоя не пил, в чем простодушно признался. А Сеня был не в счет.
Участники предстоящей экспедиции собрались в Петергофе, в русском переводе «Петродворце», на Библиотечной улице в доме № 2, где приютилось Общество криптозоологии.
Танела познакомилась с вернувшимися с Памира бородатым зоологом Алексеем Федоровичем Болотовым и его спутниками: киргизским охотником Чингизом Казаевым и бывшим пограничником Алешей Крюковым. Им не удалось захватить йетти в горах, о чем они подробно рассказали не только Танеле и Сене, но и американским журналистам, примкнувшим к экспедиции, Тому Гри и Биллу Стрему, срочно прилетевшему из Калифорнии.
Начальник готовящейся экспедиции криптозоолог Владимир Алексеевич Сафронов задерживался в Ленинграде, в университете, и непоседливая Танела предложила американцам посмотреть петергофские фонтаны. Те с охотой согласились.
Первый снег, который был так нужен экспедиции для обнаружения следов «человека пещерного», уже выпал на севере Ленинградской области. А здесь туристский сезон еще не кончился. И Танела могла показать фонтаны, хоть и не во всем блеске (некоторые уже начали ремонтировать), но наряженные в кринолины дамы из прошлого в сопровождении кавалеров в париках и камзолах еще разгуливали по аллеям. Билл, за годы превратившийся из атлета в толстяка, усердно снимал их видеокамерой.
Танела лукаво затащила своих гостей под «грибок», и вдруг по всей его окружности полилась сверху вода, прозрачной стеной отрезав находящихся под «грибком» от аллеи парка.
Том хмурился, а Билл хохотал. Танела с визгом проскочила сквозь водяную стену, и американцы пробежали вслед за нею под струей воды, стряхивая потом ее со своих костюмов.
Сеня наблюдал эту картину со стороны, не поддавшись озорству Танелы.
К вечеру вернулись на Библиотечную улицу, где произошло знакомство с криптозоологом Сафроновым.
Владимир Алексеевич с явным неудовольствием узнал, что с ними отправятся еще и два американских репортера.
Солидно и веско разъяснил он своим спутникам высокие цели экспедиции, заявив, что ради большего они не должны останавливаться перед малыми потерями. Поэтому они берут с собой опытного охотника. Любой ценой надо добыть доказательство существования снежного человека, чтобы спасти весь этот вид, вытесняемый из экологических ниш цивилизацией. Требуется экземпляр этого животного, живого или дохлого, его шкура, скелет, череп…
Тут Танела не выдержала и вмешалась:
— Не напоминает ли это те черепа, которые раскапывают то и дело из захоронений, преступно вскрытых тоже ради «высоких» целей?
— Я просил бы обойтись без неуместных аналогий! — вскипел Сафронов.
Закончив наставления, начальник экспедиции попросил Танелу задержаться.
— Я думаю, что ваше кавказское приключение, — начал он, когда они остались одни, — не дает вам право судить о том, что было и что будет.
— К вашему сведению, я — бабушка. Но за свои устремления прозвана будушкой. Кажется, у вас тоже есть внуки, и вас вполне можно прозвать бедушкой.
Сафронов сдержался".
— Чтобы не оказаться нам всем бедушками, надо видеть, куда тянут нашу страну, под видом «демократии», авантюристы, пляшущие под чужую дудку, стремясь возродить капитализм и гоняясь за черепами «невинных жертв» правосудия.
натым зовут. За речкой давеча пугал он их, когда рыбой промышляли.
Он подозвал разбитного мальчугана лет двенадцати с озорным лицом, разукрашенным, как боевой краской, веснушками.
— Панкратий, а ну, подь сюда! Проводишь людей к Афоне вашему. Берешься?
— А не испужаются? — осведомился парнишка.
— Вишь, ружье у них. И охотник, видать, завзятый, хоть не наших кровей.
— Я могу, — согласился Панкратий. — Только лодку пригоню, чтобы на тот берег сигануть.
Пока мальчик бегал за лодкой, Сафронов сказал Чингизу:
— Не исключено, что то медведь. Жакан у тебя найдется? Да и не только на медведя, — многозначительно закончил он.
Танела слышала это напутствие. Киргиз-охотник ответил:
— Зачем жакан? Сетка есть. Барса брал.
Танела все же на всякий случай подменила сумку охотника с патронами на свою, с виду почти такую же.
На другом берегу мальчишка выскочил первым, прошлепал босыми ногами по воде и стал по-пластунски подкрадываться к ближним зарослям.
Он скрылся в них. Все, затаив дыхание, продолжали сидеть в лодке.
Через некоторое время парнишка появился и пополз к берегу. Он выразительно приложил палец к губам, потом ладонь к щеке, наклонив голову, молча показывая, что нашел своего Афоню и тот спит.
— Спячка пошел, — заметил Чингиз, выбираясь на берег и вытаскивая свою сеть.
Танела выскочила за ним следом, а он протянул ей что-то.
— Патроны не все взяла, — сказал он. — У меня остался. — И он протянул ей два патрона.
Правда, в одном из них она узнала собственную губную помаду, которая была в ее походной сумке, подмененной на охотничью Чингиза.
Танела покраснела. Переглянулась с улыбающимся киргизом, обняла и поцеловала его.
Сафронов деятельно распоряжался охотой. За сетку взялись вчетвером: Сафронов с Болотовым и охотник с пограничником. Казалось, повторяется их «памирский эпизод». Билл снимал видеокамерой из лодки. Том запечатлевал происходящее, вынув блокнот. Все это будет рассказано в самой многотиражной газете, чуждой политики.
Болотов шепнул идущей рядом Танеле:
— Тогда мы его только мельком видели, издали. Но друг мой, художник, Вин Виныч, портрет примата написал. Для музея, заставив меня позировать. Или в самом деле похож? Вам-то как никому другому виднее. Но сутулиться я перестал.
— Нет, не похож, — мотнула головой Танела. Болотов был явно доволен ее словами.
— То за примата, то за попа принимают, — пожаловался он. — А я слово дал, что бороду не сбрею, пока «его» не отловим.
И отлов примата начался.
«Памирцы» использовали свой опыт. Решили сетку не забрасывать вслепую, как в прошлый раз, а накрыть ею «зверя», когда обнаружат его.
Билл задержался в лодке, перезаряжая видеокамеру новой кассетой. Отстав от углубившихся в чащу «охотников», он побежал за ними. И снова, как в Калифорнийском лесу, споткнулся и упал, но если тогда мужественно продолжал съемку, то теперь, к несчастью, он ничего не успел запечатлеть на ленту. И только по рассказу Тома, все наблюдавшего, узнал, что «охотники» зашли за группу низкорослой растительности и там в яме, «берлоге», как они это назвали, сидело уснувшее мохнатое существо.
Когда Танела увидела его, она ахнула. Он был совершенно такой, как в их палатке на Кавказе, сидел в той же позе, уткнув лохматую голову в высоко поднятые колени. Неужели это опять «он», за тысячи километров?!
Но когда «он» поднялся, она поняла, что это другое существо, натянувшее сетку головой, ставшей вровень с кроной соседнего дерева. А лохматая шерсть вверху была с белой отметиной. «Меченый», — как потом скажет Чингиз.
И еще она отлично помнила, что у того «похитителя» уши были человеческие, разве что побольше, а у этого они были заостренными кверху, напоминая ей Бемса, но у того они были подрезаны еще в щенячьем возрасте. А вот у волков…
Сеткой прижимали лесное чудовище четверо дюжих мужчин.
И тут произошло нечто необъяснимое.
Собственно. Танела однажды уже видела это, только ей никто не поверил. А теперь видели все, кроме Билла, так и не сумевшего снять это «необыкновенное явление».
Охотники тупо смотрели на накрытую сеткой яму, где только что находилось, казалось, уже пойманное чудовище.
— Сквозь земля ушел, — сказал Чингиз.
— Это невероятно! — воскликнул Том. — Я этого не видел.
— А куда ж ему еще уйти? — спросил Алеша. — Ясно, сквозь землю. Вроде бы провалился.
— Провал! Провал экспедиции! — воскликнул в отчаянии Сафронов. — Что-то мы сделали не так. Я же говорил…
А что он говорил, он и сам бы не вспомнил. Танела была в восторге.
Стоящий рядом с нею, чтобы оберегать ее, Сеня-очкарик сказал:
— Я могу внести ясность.
— Ясность? Во что? — поинтересовался Болотов.
— Во все то, что мы ищем и что вы в Памире искали, а мы на Кавказе.
— Что тут можно придумать? Что?! — с горечью воскликнул Сафронов.
— Я предлагаю привлечь вековые народные наблюдения. И позволю себе процитировать запомнившиеся мне места из книги Сергея Максимова, изучавшего русский народный эпос.
— У Сени компьютерная память, — сказала Танела Тому.
Подошел, хромая, обескураженный толстый Билл, пока ничего не понимавший в том, что произошло.
Сеня цитировал наизусть, а Том переводил Биллу. Все мрачно слушали.
— «Нечистая, неведомая и крестная сила», то есть от которой только крестным знамением можно избавиться. А дальше еще интереснее: «Идет лесом и ростом равняется с самыми высокими деревьями». У страха-то глаза велики! И еще: «Носится с необычайной быстротой». Ну, кое-кто из нас видел это своими глазами. «Востроголовый, как все черти» — это соответствует нашим наблюдениям, в особенности Танелиным. «У него все навыворот и наизнанку». Здесь, очевидно, имеется в виду далеко выступающая пяточная кость на следе, создающая впечатление, что «он» идет задом наперед. И, наконец, самое главное для нас сейчас: «…указано лешим пропадать или замирать… проваливаться сквозь землю, чтобы появиться на ней вновь…»
— Как вы изволили процитировать? Кому указано проваливаться сквозь землю? — сердито спросил Сафронов.
— Лешим, лешим. Именно к этому выводу я и пришел.
— Мы не за призраками гонялись! Призраки следов не оставляют! — протестовал Сафронов. — Как и любая другая чертовщина!
— А какие есть основания утверждать, что леший призрак? Вовсе нет! Прочитайте Даля. Он говорит о нем, как о вполне реальном существе. Очевидно, оно лишь появляется, но отнюдь не обитает, в самых разных местах: и на Гималаях, и на Кавказе, даже в Ленинградской области… И мы зовем его то снежным человеком, то «человеком пещерным», йетти или приматом, гоминоидом…
— Откуда же «он» появился, нигде не обитая, по вашим словам? — продолжал спорить Сафронов.
— То, что «он» лишь появляется, а не обитает, ясно из того, что «он» еще никогда не умирал в нашем мире.
— Что ж, «он» из другого мира, что ли?
— Скорее всего, так. Притом из параллельного мира, расположенного в другом измерении. И эти «первобытные существа» обладают утраченным нами вместе с приобретением цивилизации свойством проникать из одного мира в другой, преодолевая разделяющее их измерение, подобно тому, как мы для воображаемых двухмерных существ, обитающих на плоскости, непостижимо легко можем переходить с одной плоскости на другую, параллельную. Только эти параллельные плоскости соседних миров трехмерны.
— Мы здесь не для того, уважаемый эрудит, чтобы леших, водяных или домовых в народном фольклоре изучать, а чтобы вернуться, отловив редкое животное.
— Я позволю вставлять одно слово, — вступил Том. Сафронов сердито посмотрел на него.
— Мне кажется уместным дополнить мистера Коганчука ссылкой на западные мифы, которые давали пищу воображению поэтов. Например, лесной бог Пан. Разве не похож этот античный персонаж на русского лешего? И не означает ли это, что он появлялся там тысячи лет назад?
— Меня интересуют не литературные реминисценции, а задание Общества криптозоологов добыть экземпляр редкого животного, даже если он проникает к нам из другого измерения — это не помеха. Нужно просто изменить приемы охоты. Чингиз, почему не стрелял, когда «он» уходил?
Киргиз замотал головой:
— Сетка не помогал. Жакан не помогать. Сафронов сел на поваленное дерево. Болотов подошел к нему:
— Что вы намерены предпринять?
Танела прислушалась, уверенная, что начальник хочет убить примата. Сеня успокаивал ее:
— Я убежден, что это леший. И он достаточно разумен, чтобы не попасться нам. И кроме того, он гуманнее нас…
— Это верно, — согласилась Танела.
— Может быть, и верно, но не изобретательнее нас. Где не помогает сеть, поможет цепь, — непонятно отозвался начальник.
И Сафронов неожиданно объявил о завершении экспедиции, к немалой радости замученных американцев, которые решили скорее добраться до какого-нибудь центра, откуда можно будет вернуться домой цивилизованным способом.
Том утешал удрученного Билла:
— Не огорчайся. Все будет «окки-докки»! Я назову свою статью «Русский леший в калифорнийском лесу», а ты смонтируешь старую ленту с заснятым началом облавы. Былой интерес к нашей «Лесной леди», оказавшейся «Русским лешим», возрастет. Будет толк, уверяю тебя.
— О'кей! — согласился Билл и повеселел.
Незнание природы является корнем тех неизвестных сил, перед которыми так долго трепетал человеческий род.
Танела знала, что весной Сафронов решил организовать повторную экспедицию для поимки выходящего из спячки примата. Вместе с Сеней еще в марте они приехали в Петергоф и явились на Библиотечную улицу, 2 в «Общество криптозоологии».
Владимир Алексеевич встретил их более чем холодно.
— Видите ли, — начал он, когда речь зашла о новой экспедиции, — не мне вам говорить о «достижениях» и о плачевном положении дел в стране демократов!
— Почему «достижениях» демократов? — возмутилась Танела.
— Я не склонен вступать в дискуссию, — решительно заявил Сафронов. — Я лишь хочу объяснить: ассигнования на науку в соответствии с общими веяниями сокращены. И, поскольку наши искания в условиях рынка прибыли не сулят и ни один банк не станет нас субсидировать, то ресурсы наши в этом году убавились. И я вынужден обойтись на этот раз без повара.
— То есть меня вы не берете с собой? — запальчиво спросила Танела.
— Товарищ Коганчук принес немалую пользу криптозоологии, связав научное определение примата с народными представлениями о лешем. Но у вас, Татьяна Сергеевна, перед наукой нет заслуг, я имею в виду активных, а не пассивных, когда вы были в роли похищенной.
— Вы просто «охотник за черепами», и замышляете убить примата ради его шкуры и черепа, и боитесь, что я вам помешаю.
Танела резко повернулась и вышла, не желая больше разговаривать с таким бездушным «служителем науки». На улице она столкнулась с Чингизом.
— Ну вот, ты, Чингиз, счастливее, пойдешь в лес, а я нет. Сетку свою взял, ружье как? Кто у тебя патроны будет воровать?
— Ружье нет. Сетка запас есть. Капкан будет, много капкан.
— Ах вот как? Подошел Алеша:
— Так придумал Владимир Алексеевич. На Кировском заводе ему помогли. Путиловцы изобрели и за зиму сделали капканы без стальных челюстей, а с защелкивающимися браслетами. Пригодилось бы на границе! От браслетов идет цепь, надежно закрепленная на несдвигаемых камнях, деревьях, как бы «на якоре».
— Цепь? — удивленно и вместе с тем возмущенно повторила Танела.
Вышел Сеня-очкарик. Поздоровался с Чингизом и Алешей.
— Вместе пойдем? — спросил его Алеша.
— Нет, я отказался, — ответил Сеня. — Раз Танелу не берут, и я не пойду.
— Жаль, — сказал Алеша. — Болотов тоже жалеть будет.
— Болотов пожалеет, — подтвердил Чингиз. — Танела пожалеет.
— Надо поговорить, — сказал Сеня Танеле. — Пойдем к фонтанам.
— Они не работают, — грустно отозвалась Танела.
— Тем лучше, гуляющих нет.
И они отправились в парк перед петровским дворцом. Здесь все казалось унылым: и пустые аллеи без «дам из прошлого», и оголенные трубы фонтанов в зеленоватых бассейнах, и не убранная из них прошлогодняя листва, и пустые скамейки.
Одну из них облюбовали себе.
— У меня есть план, — сказал Сеня. — Я уверен в успехе Сафронова. Несомненно, им удастся поймать примата, ибо они оснащены новой техникой.
— Ну и что же? Они или убьют его, или, что, может быть, еще хуже, захватят живым. Каково ему будет?
— Я узнал о замыслах Сафронова. Он поделился со мной, даже просил содействовать через отца устроиться на работу в Биоинститут и защитить так докторскую диссертацию под названием «Криптозоологический подход к изучению поведения и организма обнаруженных редких особей».
— Вот видишь! Ему организм нужен! Он готов к вскрытию живых существ ради лишней страницы своего опуса.
А ведь приматы, на которых он охотится, те же люди! Как этого не понять!
— Я тоже допускаю, что леший родствен человеку, даже при некотором его внешнем отличии.
— Что же делать? Что делать? — в отчаянии произнесла Танела.
— Здесь и пригодятся мои разведывательные данные, — улыбнулся Сеня.
— Какие?
— Он добивается, как я сказал, профессорской должности в новом Биоинституте под Москвой, к которому имеет косвенное отношение мой отец.
— Так поступай туда! — воскликнула Танела. — Ты ведь тоже готов к защите докторской диссертации. И тоже почти профессор!
Сеня усмехнулся:
— К сожалению, могу стать лишь доктором минераловедческих наук, а никак не биологом. Меня не возьмут.
— Тогда меня возьмут! — решила Танела.
— Кем? — деланно удивился Сеня, словно сам не имел такой мысли.
— Думаешь, поваром? Нет! Я подыщу себе более полезное для наших целей занятие. Ведь институт только еще организуется, штаты набираются. И не только профессорские…
— Да, мне так отец говорил.
— Куда не проникнет мужчина, войдет женщина! — загадочно произнесла Танела и, понизив голос, поведала другу свой план.
Биоинститут в Подмосковье был создан для изучения редких животных. В главном его зале, гордости ученых, было два бассейна с выходящей в зал стеклянной стенкой, как в огромных аквариумах, они разделялись клеткой для крупного животного, которое рано или поздно попадет в нее.
Танела поступила на работу как раз к прибытию первых подопытных экземпляров.
Во двор въехали два гигантских грузовика с наполненными водой контейнерами. Первые обитатели Биоинститута были морские «жители». Наблюдавший их молодой научный сотрудник охотно объяснял новенькой, что зовут его Костя и что работает он с обыкновенными дельфинами.
— Зачем? — удивилась Танела. — Разве их не лучше изучать в дельфинарии у моря? И разве они такие редкие?
— Они нужны здесь для сопоставления с главным объектом. Его привезли в другом контейнере.
— А это кто?
— Неизвестный прежде вид спрута.
— Спрут? Не обычный?
— В том-то и дело. Его обнаружили там, где в море опускалась «летающая тарелка». Есть подозрение, что она оставила там животное в глубине.
— Зачем?
— Это и надо выяснить. Я лично готов предположить, что нам привезли мыслящего спрута.
— Мыслящего? — изумилась Танела.
— Да, словом, инопланетянина! Они вовсе не обязательно похожи на людей. Эволюция морских животных могла дать на другой планете разумное существо, живущее в жидкой среде. Вот почему для сопоставления нам нужны дельфины, наличие задатков разума у которых подтверждается последними исследованиями. Они будто даже общаются со своими исследователями на английском языке. Хотя при их способности воспроизводить и слышать звуки в огромном ультра- и инфрадиапазоне наша человеческая речь представляется им крайне скудной.
— Я что-то слышала об американском ученом Лилли, утверждавшем это.
— Не только он пришел к такому выводу, хотя и вызвал волну скептицизма. У нас в науке всегда так. Вот потому для чистоты эксперимента свои места в двух бассейнах займут дельфины для сопоставления с главным объектом исследования.
— А кто главный объект? Спрут?
— Не только он, но и тот, кто займет место в клетке между бассейнами, которого доставит сюда новый руководитель нашего отдела изучения редких животных.
— Сафронов?
— Вы знаете его? Говорят, въедливый ученый, никогда не уступающий и не отступающий. Учтите, к нему надо обращаться «профессор». Как говорится, «будем посмотреть».
— Да, будет на что посмотреть, — многозначительно заметила Танела.
— А пока посмотрим, как выгрузят наших гостей, — закончил молодой ученый, столь откровенный с новой уборщицей.
Он стал руководить размещением животных.
Для этого крыша зала приподнялась так, что специальная рука подъемного крана могла подать в зал контейнер, который и опустили в бассейн.
Там контейнер раскрылся, и из него выплыли новые обитатели Биоинститута.
Дельфины резко всплыли к поверхности бассейна и были, видимо, рады перемене обстановки.
Спрут, показавшийся Танеле ужасным, неохотно выбрался и сразу заполз на дно бассейна в приготовленную для него нору.
Танела видела, каким взглядом он посмотрел на нее, прильнувшую к стеклянной стенке исследовательского аквариума. Она даже передернула плечами.
Взявшись за ведро и швабру, она вошла в клетку, которую приготовили для «палеоантропоида», как называли весьма по-научному снежного человека, которого отловил и должен был привезти сюда новый начальник исследовательского отдела Биоинститута В.А. Сафронов, уже именуемый «профессором».
Он приехал раньше автофургона с пленником из ленинградских лесов. Его сопровождали опытные участники экспедиции.
По прибытии Владимир Алексеевич отправился осматривать свои владения.
Исследовательский зал с бассейнами и клеткой восхитил его, но неожиданно состоявшаяся там встреча отнюдь не обрадовала. Танелу, да еще с ведром и шваброй, он меньше всего ожидал встретить.
— Что вы здесь делаете, Татьяна Сергеевна? — резко спросил он.
— Выполняю свои служебные обязанности, — с почтительной лукавостью ответила она.
— Надеюсь, вы закончили здесь свою работу? На мой взгляд, ваше присутствие здесь необязательно.
— Никак не могу уйти. Такое дано мне указание заместителем директора по хозяйственной части. Я еще должна закончить уборку.
— Вы что? Уборщица? С высшим техническим образованием?
— Я на пенсии, Владимир Алексеевич. А при нынешней дороговизне, да еще и безработице в придачу, должна чем угодно прирабатывать. У меня семья…
Сафронову не хотелось сразу конфликтовать с замдиректора. Он важно удалился передать директору привет от самого Коганчука и доложить о своем прибытии.
Остался лишь его спутник, показавшийся Танеле незнакомым, но он почему-то улыбался ей.
— А мы все-таки его поймали! — подмигнул он ей. И ссутулился, изображая пойманного с болтающимися руками.
К своему удивлению, Танела теперь узнала безбородого Болотова.
— Сбрил, выполнив обет, — пояснил он, видя ее недоумение. — А какая была борода! Она мне во сне снится. Все расчесываю…
Танела рассмеялась.
— Ведут, уже ведут! — спохватился Болотов.
Танела напряглась, преодолевая волнение. Ей уже казалось, что сейчас приведут сюда «для расправы» ее могучего, рыцарски благородного «похитителя» с кавказских гор. И усмехнулась, вспомнив остроты Сени, подтрунивавшего над ней по поводу того, что, по гипотезе криптозоологов, «человек пещерный» на Кавказе возник от скрещения с человеком. Она поколотила Сеню, а он оправдывался, что тайны женской натуры непостижимы.
В зал ввели примата. Огромный, раза в полтора выше идущего впереди Алеши-пограничника, он был бы еще выше, если бы не сутулился, бессильно свесив руки, как только что показал Болотов.
Он был человекоподобен, отнюдь не походя на большую обезьяну. Все-таки, несмотря на покрывавшую его шерсть, он был человеком. Ведь все мы покрыты шерстью, только незаметной, коротенькой и бесцветной. Правда, у этого лоб был скошен, нос широк и ноздри чуть вывернуты. Но изо рта не торчали клыки. Может быть, из-за того, что он травоядный?
При каждом шаге гремела прикованная к его ноге цепь.
— В этой цепи все дело, — объяснял Болотов. — Сафронову нужно отдать должное. Он не игнорировал, казалось бы, нелепую выдумку вашего очкарика о переходе примата из другого измерения к нам и возвращения обратно. Помните, Афоня исчез из-под сетки у всех на глазах.
— Я два раза это видела, — отозвалась Танела.
— Мы набрели на него Попался в капкан. Цепь была прикована к дереву, а утащить его в свой мир он не мог. Мы навалились все на него и сетку накинули. Путиловс- кий браслет ловко защелкнулся на нем. Словом, наручники или, как это сказать, наножники крепко держали его. Без ключа и нам их не открыть.
Танела увидела, что другой конец волочащейся за приматом цепи прикован к Чингизу, и он еле переступает при ходьбе.
— Когда мы обнаружили его, — продолжал Болотов. — Он очень забеспокоился. Испугался, бедняга. Видно, они, попадая в наш мир в поисках пищи, избегают людей, не без основания считая их для себя опасными. А тут сразу столько этих «опасных» против него. И представьте, такая громадина даже не сопротивлялась. Чингиз сказал «мирный повадка». Так и не ушел он в свое загадочное измерение, о котором говорил ваш Сеня. Кстати сказать, я был бы не прочь там побывать. Вот если бы «этот» поддался дрессировке, то, может быть, с его помощью?
— Ну что вы! — только и могла воскликнуть Танела, наблюдая, как нового подопытного помещают в вычищенную только что ею клетку. Цепь, конец которой снял с себя Чингиз, приковали к стальному пруту клетки, замкнув на нем браслет.
— Вот теперь будем вместе работать, — сказал Болотов. — Сафронов взял меня сюда научным сотрудником. Будем изучать и нашего человекообразного. Я уже знаю, что клетка его насыщена всяческими приборами. Мы будем о нем знать все. Но не менее интересен его сосед- спрут, чуть ли не инопланетного происхождения. Будем сравнивать его с земными дельфинами. Чертовски интересная работа! Даже жаль уходить домой.
— Так ведь вы, наверное, давненько дома не были, — заметила Танела.
— Да, достойна сочувствия женщина, ставшая женой бродяги.
— Ну, какой же вы бродяга!
— Здесь осяду, — пообещал Болотов. — А сейчас и вправду загляну домой. Может быть, там меня не совсем забыли. — И он обратился к Алеше и Чингизу: — Давайте, ребятки, ко мне. Я телеграмму давал, чтобы нас достойно приняли.
— Это можно, — согласился Алеша. — Говорят, на талоны здесь кое-что дают…
— Жена — как скала, под ногой будет. Без нее упадешь, — глубокомысленно произнес Чингиз.
Заранее предупрежденная Танела припасла новому «гостю» растительной еды. Она помнила, как его соплеменник сожрал когда-то заготовленный для шестерых геологов обед.
«Соплеменник ли?» — подумала Танела и стала рассматривать примата. У этого уши не острые, как у Афо-ни, и белое пятно не на плече, а на голове, как у Бемса.
Примат долго не прикасался к протянутой ему Танелой еде. Болотов, уходя, сказал, что приведет сюда художника.
— Теперь уже не с меня портрет писать будет.
Но пока, до художника, примата рассматривала Танела.
Он сидел на корточках и, как казалось Танеле, грустно смотрел своими желтыми светящимися глазами.
Из клетки шел характерный запах. Танела подумала, что сколько ни убирай клетку, запаха не выветришь. И решила, проветривая помещение, поднимать крышу зала. Костя показал ей, как включать механизмы.
— «Колодника звонкие цепи вздымают печальную пыль», — произнесла Танела, обращаясь к пленнику. — Что нам с тобой делать, бедняга? Я твоего собрата ругала, ох как ругала, когда он меня утащил. Теперь ты мог бы ругаться, да не умеешь. Это достижение цивилизации. Или не так? Не знаешь? Ты многого, дружок, не знаешь. Если бы у меня был ключ от твоих кандалов, я, честное слово, выпустила бы тебя на волю… Ну что? Дружить будем? Я тебе еду принесла, а ты не ешь? Голодовку объявил? Все равно они тебя не выпустят, им твоя шкура нужна, а не ты. Но я тебя в обиду не дам. Можешь на меня положиться. Ты вроде моего прапрапрадедушки, только живой. И слава Богу, что живой. — И она рассмеялась.
Странно, мог ли понять человекообразный человеческую речь? Или до него дошла интонация голоса Та-нелы? Может быть, действительно у «прачеловека» была развита одна половина мозга, отвечающая за интуицию и экстрасенсорные способности, а у цивилизованного человека его познания подавили эти свойства и активна другая половина мозга с присущим ей логическим мышлением.
Так или иначе, после обращенной к примату речи он стал есть. Танела обрадовалась, как ребенок! Едва не захлопала в ладоши, но сдержалась, чтобы не напугать подопечного.
Потом он посмотрел на Танелу, по ее мнению, доверительно, и тут произошло невероятное событие…
Он, очевидно решив, что при Танеле это делать можно, стал растворяться в воздухе, как растворился когда-то его собрат, «мохнатый рыцарь гор», на Кавказе, а потом Афоня…
И он исчез, ушел в свое другое измерение, но…
Но конец цепи остался в нашем мире.
Танела видела собственными глазами, как цепь натянулась, закрепленная за прут клетки, будто сама собой противоестественно приподнялась, вздрагивая, как живая, уходя в никуда… Танела даже не смогла бы описать увиденного, настолько это было непонятно и невероятно.
«Он» был там, за чертой нашего восприятия, а цепь, за которую он дергал в своем мире, шла в наш мир, удерживая его в плену.
Так продолжалось довольно долго, пока «он» не смирился со своим пленом в чужом мире и, к радости или, скорее, к огорчению Танелы, вернулся, покорный и несчастный… Лучше бы цепь порвалась!
Танела не могла выдержать взгляда его желтых глаз.
Сафронов был дальновидно жесток, изобретя способ удерживания в его власти нужного для его диссертации пленника.
— Но резать, вскрывать его не дам! — сквозь выступившие слезы, мысленно поклялась она самой себе, не зная правда, как это сделать. И снова ей показалось, что «он» благодарно взглянул на нее. Она принесла табуретку, села напротив клетки и стала что-то говорить ему, сама не зная о чем.
Звук ли ее голоса, сочувственные ли интонации, но существо, называемое основоположником криптозоологии профессором Б.Ф. Плетневым «палеоантропоид», или «реликтовый гоминоид», или «по-Сениному» леший, почувствовав Танелину теплоту, уснул, уткнув лохматую голову в высоко поднятые колени, не натягивая удержавшей его здесь цепи…
Утром Сафронов вошел вместе с Болотовым. Танела старательно мыла шваброй пол зала.
Гоминоид с любопытством наблюдал за ее движениями.
Продолжая свою работу, Танела слышала раздраженный голос Сафронова, который жаловался своему помощнику.
— Да, я только что от Николая Николаевича. Академик предупредил меня о возможных изменениях в наших планах. Черт знает что такое! Придется освобождать исследовательскую клетку для какого-то нового объекта, наверное, какого-нибудь мыслящего паука с другой планеты. Летят все сроки моей защиты! Она отодвинется на второй план. Академик предложил мне изменить тему, переориентироваться на новый объект, но я отказался. Не для того мы рыскали по ленинградским лесам, а вы по Памиру, чтобы переключаться на насекомое. Да и не по моей это специальности. Я тяготею к антропологии. Хватит с меня отступления, связанного с этим спрутом.
Болотов вежливо поддакивал, не высказывая своего мнения.
Подойдя к Танеле, Болотов тихо сказал:
— Ждите еще одного гостя. А этого сейчас поведем для получения данных о строении его организма.
— Я не допущу вскрытия! — прошипела Танела. Болотов рассмеялся и потрепал Танелу по плечу. Она
гневно сбросила его руку.
С беспомощным отчаянием смотрела она, как уводили из клетки мохнатого пленника.
Он не вернулся. Танела не находила себе места, обвиняя Сафронова в умышленном убийстве.
Наконец появился Болотов и с улыбкой показал Танеле рентгеновские снимки.
— Вот, полюбуйтесь на скелет и череп вашего питомца, — сказал он.
Танела со смешанным чувством страха и облегчения рассматривала снимки.
— Жив он, жив, — утешал Болотов. — И как вы успели к нему привязаться?
Мне еще раз приходится просить извинение у читателей за перерыв в публикуемых записках Альсино. Я рассчитываю, что это будет оправдано им самим, хотя, на первый взгляд, он не имеет никакого отношения к поимке снежного человека и людям, этому способствовавшим.
Мне хочется заверить, наряду с читателями, и Альсино, что вставная часть, разделившая его записки, написана на основе реальных фактов и лишь представлена мной в виде повествования. И теперь я возвращаюсь к безыскусственному рассказу Альсино, посланцу параллельного мира, о его Миссии и уготованной ему у нас встрече, произошедшей, быть может, не в самое удачное для этого время, но когда еще не поздно!
В нашей жизни часто непонятное игнорируется или наивно объясняется сверхъестественной сущностью, что связано уже не со знаниями, а со слепой верой в чудесное.
Упоминая о параллельных мирах, люди порой не задумываются, что это такое и существует ли на самом деле.
Герберт Уэллс, обгоняя своей фантазией представления своего времени, одним из первых «вторгся» в четвертое измерение, когда его литературные герои «просто» въехали на автомобиле в параллельный мир. В другом рассказе его герой видел иной мир через некие очки, позволявшие ему, передвигаясь в нашем мире, рассматривать мир чужой.
Я же стремился своим романом, подобно фантастическим очкам, помочь читателю увидеть то, что происходит вокруг нас, увлечь его загадками, решение которых диктуется не любовью к ребусам, а заботой о нашем мире, к чему и призывает в своих записках посланец из другого измерения Альсино, чье присутствие подтверждается неисчислимыми наблюдениями неопознанных летающих объектов.
Места их приземлений примечательны не меньше, чем исполинские следы босой ноги снежного человека.
Удивительны последствия одного из таких приземлений в местечке «Шарапова охота», близ Серпухова, под Москвой. Микроорганизмы, кишащие в земле поблизости, погибли под опустившимся аппаратом, оставившим следы своих вдавившихся в землю опор. И слабо всходят там семена, хотя нормально прорастают вне десятиметрового круга. Зимой же снег оседает по контуру загадочной «летающей тарелки». Но самым важным надо считать обнаруженный феномен ошибки сверхточных часов на 2 секунды в сутки. Вынесенные за пределы контура приземлявшегося аппарата, они обретают обычную точность. Всего две, казалось бы, незначительные секунды в сутки, но если распространить их, скажем, на миллиард лет существования Земли и параллельных миров, то отставание нашего времени составит более двадцати тысяч лет! А если учесть, что планета наша существует 4–5 миллиардов лет, то величина эта еще увеличится. Естественно, что развитие жизни и цивилизации при этом ускоренном времени в параллельном мире ушло по сравнению с нами далеко вперед[5].
И надо ли удивляться тому, что эта сверхцивилизация тысячелетиями следит за нашим миром, а ныне, встревоженная опасным нашим креном к всеобщему уничтожению, шлет нам своих посланцев.
Слишком разбросанный ум к постижению вещей не способен.
Услышав о своем и Альсино аресте, майор Кочетков вытянулся перед генералом и возмущенно произнес:
— Я протестую, товарищ генерал! Я выполнял специальное задание.
— Вот мы и посмотрим, как и для кого вы его выполняли, — сердито ответил генерал. — Попрошу вас, майор, сдать личное оружие, а также пояс.
Возмущение могло лишить Кочеткова выдержки, но усилием воли он сдержался.
Я же находился не только в этом подземном коридоре гигантского бункера в центре столицы, но и на примыкавшей к зданию площади, телепатически воспринимая там происходящее через Олю.
Ей я и передал телепатему о нашем аресте.
Она бросилась к отцу:
— Папа, папа! Беда! Их заманили под землей в ловушку! Вместо намеченной встречи с учеными — арест, допросы и не знаю что еще!..
— Значит, Кочетков заманил! — рассердился Сергей Егорыч. — Вот, отцовских слов не слушаетесь! Водитесь с кем попало!..
— Нет, Кочеткова тоже схватили.
— Да откуда ты знаешь?
— Знаю, знаю! Альсино умеет передавать телепатемы на большие расстояния.
Сергей Егорыч сразу утратил свою былую важность, в голосе его ощутилась беспомощность и растерянность.
— Но что я могу сделать против такой силы? Мы все под нею ходим, доченька!
— Звони бабушке! У нее Великий Блат (я не понял этого слова, видимо, означавшего некий силовой прием)… Она все может! Правда-правда, — заверила Оля.
— Попробую, — сдался Сергей Егорыч, очевидно привыкший опираться на могущественную мать. — Но если все это чепуха, в каком мы окажемся положении! — забеспокоился он.
В подземелье около меня шел иной разговор. К генералу подошел невысокий человек с гладко зачесанными седыми волосами, в очках в тонкой оправе.
— Что такое? В чем задержка? — строго спросил он.
— Да вот… — объяснил Кочетков, кивая на генерала. — Не хотят считаться с тем, что Альсино прибыл на встречу с цветом науки.
— Ничего. Встретится ваш Альсино со следователем, который и вас, майор, допросит.
— Что за шутки! — вскипел высокий чин в штатском. — В зале уже все собрались.
— Как собрались, так и разойдутся, — отрезал генерал, многозначительно добавив: — Если не задержим кого-нибудь…
— Ну, это уж слишком!
— Отойдите, Илья Степанович! Здесь арестованные. Сами понимаете!..
— Вы с ума сошли! Научная элита собралась, чтобы выяснить все об этом человеке и его возможностях!
— Наши следователи сделают это лучше.
— Следователи! Да они же невежды!
— Попросил бы без оскорблений! Отойдите! Их сейчас поведут.
— Но здесь я нахожусь, к вашему сведению.
— На вас у меня пока распоряжений нет!
— И не будет! — отрезал штатский, грозно сдвинув брови.
А мне пришлось напрячься, чтобы войти в телепатическую связь с бабушкой Евлалией Николаевной. Это было нелегко, учитывая ее своенравный характер. Но я все же ощутил, как забеспокоилась она, услышав телефонный звонок, как, охая, встала со своего кресла у окна и прошла на площадку лестницы, взяла трубку.
— Кого? — спросила она, поперхнувшись дымом от торчавшей, видимо, в зубах сигареты. — Это ты, Се режа? Что? Как? Это надо же! Да не может быть! Лад но, не разоряйся. Сама понимаю. Попробую привести в действие былые связи. Вот так. Надо вызволить нашего «парашютиста», не то генералы всякие наломают дров…
…Спор между Ильей Степановичем, видимо фигурой здесь значительной, и генералом продолжался. Илья Степанович приводил неопровержимые доводы, которые генерал не желал слушать.
Тут четким шагом к нему подошел старший офицер, как я потом понял, в чине полковника, и что-то шепнул генералу на ухо.
Генерал изменился в лице, позеленел от ярости.
— Слушаюсь! — сквозь зубы процедил он. — Слушаюсь и не понимаю. Так и доложите. Распоряжение выполняю, но под наблюдением все равно оставим…
И, грубо повернувшись спиной к арестованным и штатскому, дал знак офицерам с автоматами следовать за ним.
Они, чеканя шаг, проходили мимо застывших фигур часовых, расставленных по всему коридору.
До моего сознания дошли сказанные им полушепотом слова:
— Кто донес? Кто? Узнаю, раскрошу и разотру. Илья Степанович вежливо пригласил нас с Кочетковым следовать за ним.
У одной из дверей стояла суровая женщина в форме, которая при нашем приближении расплылась, видимо, отнюдь не свойственной ей улыбкой и распахнула перед нами двери в зал.
Несколько ступенек вывели нас на возвышение.
Илья Степанович занял председательское место за небольшим столом, указал мне на место рядом с собой, а Кочеткову кивнул, и он сбежал по ступенькам в зал, где множество богато обитых кресел были заняты едва ли наполовину.
Ряды колонн подпирали сводчатый потолок этого подземного мраморного зала. Между колоннами зеркала в золоченых рамах отражали свет висящих перед ними люстр со сверкающими подвесками.
Председатель пододвинул к себе звукопередающее устройство, именуемое микрофоном, и обратился к сидящим в зале:
— Уважаемые наши гости, ученые и энтузиасты исследований необычных явлений Природы. Вы, конечно, знакомы с множеством наблюдений неопознанных объектов, летающих в противоестественном режиме, и слышали о вызывающих некоторое сомнение встречах людей с пилотами этих аппаратов, порой избегающих контакта, применяя парализующее оружие в виде трубок. Мы пригласили вас в надежде пролить свет на эту загадочную проблему, в чем нам может помочь прибывший к нам якобы на таком аппарате из параллельного мира Альсино. — И он повернулся ко мне, потом снова обратился к залу: — Для этой цели вы можете задать ему интересующие вас вопросы, которые приблизят нас к решению загадки, опознав наконец неопознанные летающие объекты.
Я понял, что имею возможность открыть перед отобранными умами иномира сущность своей Миссии.
— Позвольте мне! — произнес плохо слышным голосом, поднимаясь с кресла, сравнительно молодой, но рано лысеющий человек в очках.
— Прошу вас подойти к микрофону в проходе между кресел, — предложил председатель. — И, пожалуй ста, назовите себя.
Молодой ученый стал неуклюже пробираться вдоль ряда кресел, задевая колени сидящих. Некоторые из них недовольно вставали, чтобы пропустить его.
Наконец он добрался до микрофона:
— Скурлатов Василий Евсеевич, научный сотрудник Антропологического института. Я хотел бы узнать, за чем понадобилось отрывать от дела занятых людей ради разоблачения заведомой мистификации? Наш, с позволения сказать, «гость» не дал себе труда загримироваться под «маленького зеленого человечка», знакомого по описаниям участников встреч с пилотами неопознанных летающих объектов, а также по результатам исследования американскими учеными трупов существ, погибших при аварии «летающей тарелки». Как антрополог, я с большей уверенностью признал бы инопланетянина в предоставленном нам для знакомства спруте, чем в собственном антропологическом двойнике, которого вижу перед собой.
И, удовлетворенный своим «разоблачительным» вопросом, он стал пробираться на свое место, вызывая, очевидно, меньшее раздражение сидящих, уже сочувствовавших ему.
— Я охотно отвечу на заданный вопрос, — произнес я в пододвинутый учтивым председателем микрофон, мобилизуя все свои знания местного наречия. — Уважаемого антрополога, как, очевидно, и многих других, ввела в заблуждение ошибочная информация. Пилоты наших аппаратов, в течение тысячелетий наблюдающих жизнь вашего мира, вовсе не люди, как мы с вами, а роботы, биороботы, то есть «думающие машины», изготовленные из органических материалов на наших заводах. Там выращиваются «живые клетки», сходные с нейронами человеческого мозга и не идущие в сравнение по своим возможностям с материалами мертвой природы. А мы, люди нашего мира, как и вы, принадлежим к единой человеческой расе, расселенной в параллельных мирах.
— Профессор Кольев из Академии наук. Как это понять? — спросил подошедший к микрофону человек с аккуратной седеющей бородкой и гладкими, зачесанными назад волосами. — Единая человеческая раса? Слов но речь идет не о разных мирах, а о соседних городах!
— Наши общие предки, — ответил я, — приматы, уже не обезьяны, но еще не люди, существуя в своем «первомире», обладали способностью «проникать» в другие измерения и посещать иные миры. Допускаю, что и сейчас в вашем мире появляются подобные существа, обитающие в «первомире», застывшем по ряду причин в развитии. Нуждаясь в растительной пище, они мигрируют на короткое время в соседний мир, не задерживаясь в нем надолго, возвращаясь обратно, и не оставляют в чужом мире своих останков. Но в далеком прошлом часть их оседала в наших мирах и эволюционировала совершенно одинаково и у нас, и у вас, превратившись в конце концов в «гомосапиенсов», то есть в нас с вами. Правда, из-за того, что в нашем мире течение времени несколько быстрее, чем у вас, за весь период этой эволюции наша цивилизация ушла вперед. Нашим ученым удалось изучить способ преодоления приматами высших измерений, позволяющий им переходить из одного мира в другой. Этот способ открыт нам дружественными приматами и стал достоянием «династий проникающих», передаваясь из поколения в поколение. К такому роду «проникающих» принадлежу и я.
— А как же ваши аппараты? Они тоже изучают вашу «хата-йогу»? — язвительно спросил с места один из присутствующих.
— То, что доступно человеку, осуществимо и с помощью машин, созданных тысячелетия назад. В наше время я воспользовался такой машиной, хотя мог применить знакомое мне искусство первобытного предка.
К микрофону подошел плотно сложенный человек с сытым лицом и намечающимся тройным подбородком, чем-то, даже своим вопросом, напоминая Сергея Егорыча.
— Надо выяснить, — начал он, — с кем согласовано появление пришельца, берущегося судить о наших земных делах. Какую цель он преследует своей пропагандой?
Я понял, что настал мой час. Собравшись с внутренними силами, призвав на помощь знание чуждого мне языка, я постарался, быть может даже с жаром, передать наше беспокойство о губительном развитии цивилизации этого иномира, грозящем гибелью не только природе и человечеству, но и двум параллельным мирам. Более того, даже самой планете, как это случилось в Солнечной системе с планетой Фаэтон, погибшей в атомном взрыве океанов, во время чудовищной ядерной войны…
Поднявшийся шум в зале дал мне возможность передохнуть. Пусть читатель простит повтор прежде сказанного, ибо в этом смысл моего появления здесь.
— Отнеситесь со всей серьезностью к тому, что я скажу. Вы пренебрегаете грозными предупреждениями Природы, которые предшествуют глобальной катастрофе на всей планете. Вы не задумываетесь, почему за последние годы все чаще и все губительнее наводнения в разных частях вашего мира. Сотни тысяч погибших при наводнениях в Китае, в Бангладеш, в Северной Америке на той же широте, да и в вашей стране на севере Каспийского моря и на Кавказе, в горах и на побережье Черного моря. Миллионы людей остаются без крова. Там и тут содрогается земля, разрушая ваши постройки, погребая под ними беззащитных людей. Это не климатические колебания, не кара Господня за грехи и межнациональную вражду, не стечение случайностей — это результат вашей собственной деятельности, бездумного получения энергии путем сжигания горючих веществ. В этом ваша вина и наша общая беда! Вы ее мыслите только при развязывании безумной ядерной войны, которую сами боитесь, не замечая, что каждодневно вы и без ядерной войны подрубаете тот сук, на котором держится как ваш мир, так и наш, соседний с вами.
— Объяснитесь обстоятельнее, — послышалось из зала.
— На нашей с вами планете, — продолжал я, — за сотни миллионов лет установился тепловой баланс. Планета получает извне поток солнечных лучей, небольшую часть этой энергии использует на биологические нужды, а избыток излучает в космос. Этот баланс энергии определяет климат в вашем мире, так же, как и в нашем. Но по мере развития вашей цивилизации все больше и больше стало поступать энергии помимо солнечных лучей. Ваша цивилизация связана с огнем, с сжиганием горючих веществ, миллионы лет назад запасших в себе энергию былых солнечных потоков. Теперь это добавляется к неистощимой энергии, идущей от солнца. Наши аппараты приносят нам вселяющие в нас ужас картины дымящих миллионов труб ваших заводов, электростанций, миллиарды движущихся транспортных средств: автомобилей, тепловозов, тракторов, кораблей и прочих устройств, сжигающих все виды горючего, что каждодневно приближает вас к всемирной катастрофе, с которой не сравнится ни одно из известных вам стихийных бедствий. Немалую долю в губительность вашего пути вносят и ваши атомные энергостанции, добавляющие энергию атомного распада к солнечной, представляя сами по себе огромную опасность повторений аварий типа Чернобыльской, после которой технические срывы на атомных электростанциях отнюдь не прекратились.
— Это нам известно! — раздался все тот же голос из зала.
— Я не собираюсь удивлять вас чем-то новым. Я говорю о том, что есть сейчас и представляет угрозу для всех нас, живущих в разных мирах. И главная беда у вас в том, что горение связано с выделением продуктов сгорания, загрязняющих воздух. Часть их уносится в верхние слои атмосферы, создавая там слой, прозрачный для солнечных лучей, но плохо проницаемый для тепловых. Уже начался процесс, который у вас называют «парниковым эффектом». Планета стала получать больше тепла, чем излучает в космос, и перегревается. Начинается общее потепление, которое неизбежно повлечет за собой повышение уровня океанов за счет таяния полярных льдов и ледяного панциря материка близ Южного полюса. Природа уже сигнализирует вам не только ужасающими наводнениями с неисчислимыми жертвами, но и затоплением кормящих вас полей. Не оставайтесь же к этому глухи во имя вашего же спасения.
— Мы благодарны вам за напоминание о наших бедствиях. Но что вы предлагаете? — спросил председатель.
— Прекратить всякое сжигание чего-либо в вашем мире.
— Разве это серьезно? — раздался голос подошедшего к микрофону человека. — Может быть, нам и сигареты курить запретят? Дым, горящие точки повсюду…
— Легко сказать, прекратить сжигание топлива, — вмешался председатель. — Ведь все наши транспортные средства в основном сжигают горючее. Мы не можем остановить наши энергостанции, хоть они и дымят своими трубами.
— Я ждал такого замечания, — ответил я. — Я могу вам посоветовать поступить так, как это многие тысячи лет назад сделали в нашем мире. Ведь большая часть солнечной энергии уходит на неравномерный нагрев атмосферы, вызывающий перемещение масс воздуха — ветры, У вас в давние времена использовали энергию ветров для плавания по морям, а на суше в ветряных установках. Потом сжигать топливо показалось вам проще. О будущем никто не задумывался.
— Что же? Назад к ветрякам? — спросили из зала.
— Все развивается по спирали, вернуться к использованию энергии ветров, представляющих собой энергию Солнца, надлежит на новом уровне. Ведь четыре пятых всей энергии ветра отдается океанским волнам, до сих пор причинявшим вам лишь вред. Не целесообразно ли вам использовать энергию волн, как прибрежных, что легче всего, так и в открытом океане? Волны качают поплавки, поплавки приводят в движение электрические машины. Энергия электромагнитным потоком передается на сушу. Это самый чистый способ получения энергии, не загрязняя и не меняя окружающей среды.
— Есть и еще нетрадиционные источники энергии, — раздалось из зала через установленный там микрофон. — Походит все это на «энергетические сказки».
— И вы для этого прибыли к нам, чтобы вразумить нас? — спросил меня сам председатель.
— Я не первым проник к вам. В отдаленные времена наша цивилизация помогала развиваться вашей. Но дело было не в технических знаниях и способности воз двигать сооружения. Выяснилось кризисное состояние человеческой нравственности в вашем мире. Легенды нашего Священного Писания говорят, что тысячелетия назад к вам приходили мои Великие предшественники, ставя перед собой задачу изменить у вас отношения между людьми, превратив их из враждебных в братские, когда неприязнь уступит место любви и заботе. Но теперь нас заботит не только нравственность ваших народов, но их неистребимая взаимная вражда, применение вами губительного оружия и, помимо того, бездумное уродование природы, когда речь идет уже о всеобщем выживании и вас, и нас…
Пока я говорил эти предостерегающие слова, в зал шумно вошел высокий властный человек в военной, как я понял, форме и сел на угодливо освобожденное ему место в первом ряду. Едва я кончил, как он заговорил в поднесенный ему микрофон:
— Слушаю и дивлюсь. Кто разрешил постороннему лицу лезть в наши дела? Не будь я генералом Протасовым, если не заподозрю здесь вражеские козни. Да было бы всем известно, что мы сами боремся против безумного уродования окружающей среды и находимся в боевой готовности, чтобы защитить мир.
— Благодарю вас, генерал, — сказал председатель. — Кто еще хотел бы задать вопрос? Желательно только вопрос.
— Но я хотел бы ответить уважаемому генералу, — сказал я. — Ведь если в вашем доме начинается пожар, который может перекинуться и на соседнее наше строение, то не лучше ли убедить вас, и вашего генерала в том числе, не допускать у себя возгорания.
Генерал сердито фыркнул и отвел рукой поднесенный ему микрофон
К микрофону в проходе подошел старый человек в ниспадающей до самого пола одежде и с белой бородой, спускающейся на грудь, украшенную сверкающим символом в виде креста на дорогой цепочке. С его высокого головного убора ниспадало на спину белое покрывало.
— Не будем укорять гостя нашего за то, что им не содеяно, лучше проникнемся уважением к словам его о Добре, противостоящем Злу, к учению, кое несли нам упомянутые им его предшественники. Хотелось бы знать, нашли ли они отражение в нашем Священном Писании и причислены ли к лику святых? И как давно появлялись они из другого Божьего мира, сотворенного вместе с нашим, Господом нашим в Великий День Творения?
И я простодушно поведал о Великих «проникающих», о Буде и особенно о трагической судьбе Иссе, принявшего мученическую смерть и реанимированного после казни группой наших специалистов, прилетевших на «летающей тарелке», появление которой было даже отмечено тогда современниками. Выздоровление Иссе было воспринято как «воскрешение», а возвращение в наш мир как «вознесение».
— Он ушел от вас с надеждой, что прорастут орошенные его кровью семена Добра, и до глубокой старости следил он из нашего мира за результатом своей Миссии, которая сказалась лишь через сотни лет, а через тысячи объяла собой весь цивилизованный мир.
— Чур меня! Чур! — воскликнул благообразный пастырь. — Изыди сатана с приспешником своим. Мерзкие, богохульные изрыгает он слова! Да сгинет безбожная клевета его на Господа нашего Иисуса Христа, да восторжествует святая правда, воистину воскрес Христос, и не восторжествует вновь вражеское безбожие, прикрытое даже лжезаботой о благе народном. И да будет мир с вами!
И взволнованный пастырь сел на тотчас освобожденное ему соседнее место.
У микрофона разгневанного пастыря сменил высокий, со впалыми щеками человек, которому пришлось наклониться к микрофону:
— Главный инженер Центра самолетостроения Полевой Игорь Степанович. Глубоко понимая негодование владыки, я все же не хочу упустить сейчас возможность узнать на этой встрече особенности полета неопознанных летающих объектов. Каким образом они могут нарушить основные физические законы, резко меняя направление полета, не сбавляя огромной скорости движения?
— Прежде чем ответить на технический вопрос, хочу принести извинение рассердившемуся на меня пастырю и заверить его, что божественность Иссе признается не только у вас, но и у нас, независимо от того, где он жил и как переходил из одного мира в другой. По-разному могут звучать легенды о нем в священных книгах. Что же касается законов Природы, которые якобы нарушают наши аппараты, то я отвечу, что в вашем мире известны не все законы Природы.
И я поведал залу то, о чем рассказывал Кочеткову при первом нашем знакомстве на даче Грачевых.
— Можно ли создать у нас такой аппарат? — послышался голос из зала.
— Конечно! Возможности вашего мира не отличаются от нашего.
У микрофона снова оказался священнослужитель высокого ранга.
— Опомнитесь, чада мои! Не старайтесь обрести бесовские силы, чтобы летать по воздуху на помеле. Не допытывайтесь, умоляю, до адских знаний, коими может обладать пришелец сей.
На трибуну поднялся почтенный человек с уверенными движениями и, получив кивком председателя разрешение, остановился перед микрофоном на краю сцены.
— Профессор Ковалев хотел бы внести ясность в наше обсуждение, — объявил председатель.
— Хочется, чтобы то, что ясно мне, врачу, стало бы понятным и всем другим. Я, как человек верующий, разделяю возмущение владыки и всей душой на его стороне, но, может быть, не меньший гнев его вызвали бы и некоторые наши пациенты. Один из них не только живет небылицами о нашем Спасителе, но сам считает себя Иисусом Христом, хотя был телевизионным техником из Львова. Другой пациент именует себя вечным узником Кампанеллой, провозвестником утопического строя и ратует за общих жен и собственность, за всеобщее равенство и в богатстве, и в нищете. Он, находясь на нашем попечении, считает себя отбывающим свое пожизненное заключение, завершая вторую книгу «Город Солнца», которую пишет, к нашему удивлению, по-латыни, прежде не зная ее. Мы изучаем этот феномен. — Профессор Ковалев глубоко вздохнул и продолжал: — И есть еще одна пациентка, которую одно время видели на телеэкране. Она «общается» с другими планетами, живя в мире собственных галлюцинаций, пытаясь вовлечь в них доверчивых слушателей или телезрителей. Она искренна, как искренен псевдо-«Иисус Христос» или псевдо-Кампанелла. Но это болезнь, навеянная взвинченной загадочностью, увлекшей многих и многих и дающей пищу для нового вида распространенного заболевания. В заключение, преклоняясь перед святостью мыслей владыки, испрашиваю у него соизволения на попытку излечения от горького недуга нашего времени еще одного пациента, отнюдь не подлежащего преследованию.
— Благословенны будут все христианские помыслы ваши, — сказал с места священник высокого сана.
На эстраду без приглашения решительно поднялся генерал.
— Я протестую против попытки укрыть за белыми ха латами проходимца, морочившего тут нам головы! Требую доказательств, откуда он взялся и кому служит.
— Прошу извинить меня, — обратился ко мне не сколько смущенный председатель. — Вы видите, какие страсти вы взбудоражили утверждением, что прибыли к нам из другого измерения. Сможете ли вы представить этому какие-либо доказательства?
— В свою очередь прошу извинить меня, почтенный председатель, но таким доказательством, как я полагаю, являюсь я сам, — ответил я.
Дружный смешок прошел по явно настроенному против меня залу.
Заговорил подошедший там к микрофону, опирающийся на костыли, лысый пожилой человек.
— Прежде чем рассматривать какие-либо доказательства о вояже нашего «гостя», изучать которые, на мой взгляд, надо не здесь, а в соответствующем институте Академии наук, я сочту необходимым предостеречь легковерных и выразить мнение, как представитель современной физики, о полном несоответствии нам преподнесенного основным положениям науки. Поэтому я заявляю, что весь этот бред об инверсии, энергетическом обмене в вакууме и обнулении массы стоит вне науки, что и прошу учесть в дальнейшей дискуссии.
И он поковылял от микрофона по проходу к крайнему креслу.
По ступенькам, ведущим на наше возвышение, взбежал майор Кочетков. Он подошел к генералу и по-военному обратился к нему:
— Прошу разрешить, товарищ генерал, предъявить доказательство, которое ждет зал.
— Какое такое доказательство? — опешил генерал, сердито смотря на Кочеткова.
— Оружие, которым пользовался Альсино при нападении на него злоумышленников.
— Оружие? — заинтересовался генерал. — Попрошу председателя пригласить сюда экспертов.
— Парализующее, — пояснил Кочетков и продолжал: — С разрешения председателя и генерала я предъявляю уважаемому собранию знаменитую парализующую трубку пришельцев из иных миров, с помощью которой в моем присутствии был парализован один из злоумышленников, пытавшихся похитить Альсино.
— Я думаю, что, показав нам такое оружие, вы удовлетворите наше общее желание, — заявил председатель.
И Кочетков поднял над головой мою трубку, которую я передал ему по его просьбе, когда мы садились в машину, чтобы ехать сюда.
Главный инженер Центра самолетостроения, сутулясь из-за непомерного роста, физик на костылях и еще несколько присутствовавших в зале поднялись на сцену, чтобы вместе с генералом рассмотреть диковинное для них оружие.
— Позвольте, — сказал инженер, распрямляясь и вертя в руках трубку и передавая ее физику. — Но это же пустая металлическая трубка. В ней совершенно ничего нет.
— Как так нет? — удивился председатель. — Но ведь товарищ майор утверждает, что ею был парализован человек!
— Да, это так, — несколько смущенно отозвался Кочетков.
— А что я вам говорил, — прогремел на весь зал генеральский голос через микрофон. — Нас водят за нос! И неспроста! Нужно решительное вмешательство.
Глядя на них и на солидных людей в креслах зала, я подумал не без горечи, что все здесь зиждется на устойчивой колоннаде, якобы подпирающей подземный свод.
Телепатически я воспринимал помимо того, что происходило в подземном зале, мысли Оли, находившейся вместе с Сергеем Егорычем поблизости от дома над бункером. Оля страдала, волнуясь за меня. Сергей Егорыч возмущался, что стражи у входа не признают его влиятельных документов, которые он предъявлял.
Оля, не зная, что предпринять, следила за вереницей людей, выходящих из дверей станции подземной дороги («Метро»). Периодически, после прихода поезда, они валили густой толпой.
— Лена! — радостно воскликнула Оля, увидев сестру. — Как хорошо, что ты нашла нас! Мне так худо без тебя. А как ты узнала? Почувствовала, правда?
— Нет. Мне еще вчера Юра Кочетков сказал, что при везет Альсино сюда на встречу, если убедится, что он подлинный пришелец.
— Ну конечно, подлинный! — воскликнула Оля.
— Надо, чтобы научное собрание установило это юридически, — назидательно произнесла Лена.
— Хвалю всегда толковых юристов, — сказал подошедший Сергей Егорыч. — Я мог бы внести дополнительную ясность в рассматриваемый вопрос.
— И тебя не пропускают? — возмутилась Лена. — Как можно!
— Полагаю однозначно, что пришелец Альсино сказал бы, что здесь у дверей не люди, а роботы, — с горькой усмешкой закончил Сергей Егорыч.
Мое телепатическое восприятие было прервано шумом в зале. Люди поражались, что парализующая трубка оказалась пустой.
— Можете ли вы объяснить феномен этой трубки? — обратился ко мне председатель. — Ведь злоумышленник был парализован ею?
— Не ею, а мной, моим внушением, — объяснил я. — Трубка, как светящийся предмет в гипнотических сеансах, играла подсобную роль. Она лишь внешне напоминает парализующее оружие наших биороботов. Я же пришел в ваш мир без всякого оружия.
Кочетков, слушая меня, продолжал растерянно рассматривать «свой трофей», которым хотел помочь мне.
— Что ж, — сказал председатель. — Если не находится ничего другого, будем считать, что у вас нет доказательств своей причастности к миру иных измерений.
— Нет, почему же? — возразил я. — Я ведь сказал вам и почтенному залу, что этим доказательством являюсь я сам.
— Не понял, — сказал председатель.
И тут, я думаю, у всех находящихся в зале появилось ощущение, что они присутствуют при чем-то невероятном.
Они увидели «самозванца иных миров», как кое-кто из них уже подумал, сидящим за столом, с рукой, пододвигающей микрофон, но… головы у него не было… Она исчезла.
Все ахнули. Перед ними был живой человек без головы и шевелил рукой как ни в чем не бывало.
Председатель, сидя ближе всех к «обезглавленному гостю», несмотря на свою выдержку, отшатнулся.
А на улице меж тем произошло тоже нечто необъяснимое…
Оля первой увидела на проезжей части какой-то круглый предмет.
Она вскрикнула.
Мчавшаяся машина резко вильнула в сторону, объезжая внезапно возникшее препятствие.
— Это же Альсино! Альсино! Правда-правда! — воскликнула Оля.
Да, она увидела мою исчезнувшую из зала голову. И не только она и водители машин увидели ее…
Два крепких парня вышли с толпой из станции подземки, и один из них крикнул:
— Митька! Глянь, футбол! И размалеван под морду чью-то.
— Давай, бей пенальти. Я вроде в воротах буду, — предложил другой.
И оба они выбежали на проезжую часть. Послышались гудки машин.
Один из парней разбежался, готовясь ударить ногой по круглому предмету на мостовой.
Нога его с силой прорезала воздух, но «предмета» на задела. Он исчез.
И в тот же момент зал с колоннадой снова ахнул.
Голова «самозванца иных миров» вернулась на его плечи.
Стоял невообразимый шум. Люди повскакали с мест.
Председатель ничего не мог поделать с ними.
На сцену выскочил странный мужчина с длинными вьющимися волосами до плеч, в темных очках.
Он поднял руку, закричав:
— Товарищи! Товарищи! Внимание! Я все разоблачу! Зал постепенно стих, люди сели на свои места.
— Я — экстрасенс. — И он назвал свое имя, очевидно известное всем. — Прошу разрешения у председателя прояснить, что здесь произошло.
— Прошу вас, — сказал председатель.
— Цирковой трюк! Эстрадный номер с массовым гипнозом! Могу предложить ангажемент, хотя такие штуки известны еще с прошлого века. В доказательство этому прошу разрешить повторить их.
И тут в зале произошло снова нечто непостижимое. Из зеркал позади каждой люстры водопадами хлынула вода. Она затопляла зал. Люди видели, как вода быстро растекается по полу, и невольно подбирали ноги.
Но она все прибывала, только находившиеся на возвышении сцены оказались недоступными ей.
И люди начали взбираться с ногами на богатую обивку кресел.
Человек с длинными волосами стоял, простерши руки в зал, словно повелевая этим наводнением.
Я описываю ощущения находящихся в зале людей, телепатически воспринимая их и наблюдая за всеобщей паникой. Ведь все они знали, что находятся глубоко под землей…
Длинноволосый стоял ко мне спиной, и я видел завитки его волос, ниспадающие на спину, очевидно тщательно подвитые мастером экстравагантных причесок.
Он опустил руки, и все находящиеся в зале почувствовали, что никакой воды нет, и стали спускаться с кресел, смущенные тем, что забрались туда с ногами.
А экстрасенс обратился к очнувшимся зрителям:
— Как видите, я тоже мог вызвать у вас иллюзию, как и «терявший» перед тем голову «иллюзионист», взявшийся играть незавидную роль мистификатора.
— Браво! — крикнул из зала генерал.
— Благодарю за внимание! — произнес экстрасенс и раскланялся, как после эстрадного номера.
Зал шумел, но аплодировать никто не стал. Люди не потеряли, к счастью, сознания серьезности происходящего.
Однако председателю пришлось потрудиться, прежде чем стих разноголосый гул.
— Я благодарю нашего знаменитого экстрасенса за демонстрацию его удивительных способностей и хотел бы услышать объяснения Альсино, который уже признался, что своим внушением парализовал некоего злоумышленника. Так не вызвал ли он также эффект всеобщей галлюцинации, представив сидящего рядом со мной человека без головы? До сих пор мы видели в цирке иллюзиониста, показывающего отделенную от клоуна голову в ящике. Так что же мы видели сейчас?
— Вы наблюдали, — постарался я объяснить, — процесс «проникновения» в другое измерение. Из-за складки пространства часть моего тела, голова, оказалась в вашем же мире, невдалеке отсюда, что могут засвидетельствовать отец и дочь Грачевы, находящиеся сейчас у входа в ближнее метро.
— Откуда вам это известно? — удивился председатель.
— Я, вернее, моя голова видела их, когда оказалась на проезжей части напротив здания, под которым мы находимся.
— На проезжей части? — поразился председатель.
— Именно так. Поэтому я очень просил бы вас пригласить как свидетелей только что произошедшего семью Грачевых.
— Хорошо, мы пригласим Грачевых, если они в самом деле там, хотя, на мой взгляд, это еще более запутывает ваше объяснение.
— Вы получите его подтверждение, — настаивал я.
— Я протестую, — крикнул с места генерал. — Хватит этого балагана!
— И все же, в интересах всех собравшихся, я попрошу высказать свое мнение поднятием рук, стоит ли получить подтверждение «чуда» от уважаемого человека, каким является Сергей Егорыч Грачев, а также и его дочери. Кто за их приглашение, прошу поднять руки.
Лес рук поднялся над креслами.
— Кто против?
Против были двое: генерал и священник, которого называли владыкой.
Председатель дал указание пригласить находящихся на улице Грачевых.
Через короткое время в зал вошел Сергей Егорыч, но в сопровождении не одной, а двух дочерей.
Первым на сцену поднялся Сергей Егорыч.
— Товарищ Грачев, — обратился к нему председатель, — что вы можете сообщить нам о сидящем рядом со мной Альсино, якобы прибывшем из другого, параллельного мира?
— Я имел с ним беседу на своей даче, куда он явился из леса, где будто бы приземлился его неопознанный летающий объект. Беседу с ним я передал куда следует и суть ее должна быть вам известна.
— Допустим, — сказал председатель. — Но нас интересует факт процесса перехода Альсино в иное измерение. Не оказались ли вы свидетелем такого явления?
— Ничего не могу сказать об этом, кроме того, что привиделось мне только что на мостовой против метро.
— Что же вы увидели?
— Я все время думал об Альсино, и не удивительно, что мне показалось его лицо на выкатившемся на мостовую камне.
— Это был не камень, а голова Альсино! — послышался из зала голос Оли.
— Я вас тоже попрошу подняться к нам и дополнить рассказ вашего отца, — пригласил Олю председатель.
Оля влетела по ступенькам на сцену и подбежала к микрофону, около которого стоял Сергей Егорыч.
— Мы с папой видели, как на мостовой появилась чудесным образом голова Альсино и машины шарахались от нее в сторону. Правда-правда! И еще два парня решили, что это мяч, и выбежали на проезжую часть, чтобы поиграть на ней в футбол. Их, кажется, задержала милиция.
— Могу я попросить генерала Протасова помочь нам пригласить и расспросить этих нарушителей? — обратился председатель.
Генерал неохотно встал и вышел из зала. Председатель снова обратился к Оле:
— И что же? Удалось этим парням ударить по воображаемому мячу?
— Нет, кажется, нет… Голова Альсино исчезла, как и появилась… сразу… Правда-правда!
Вернулся генерал и сказал в поднесенный ему микрофон:
— Нарушители случайно оказались еще здесь, но их уже оштрафовали. Правда, денег у них не оказалось. Но следствие по нарушению ими дорожных правил вести могут лишь правоохранительные органы, а никак не это собрание.
— Мы не намерены вести следствие, товарищ генерал. И были бы признательны, вам, если бы с вашего разрешения нарушителям был лишь задан вопрос: что они виде ли на мостовой, если они видели что-либо.
— Разве что так, — проворчал генерал и дал знак кому- то, стоящему у дверей.
Вскоре два дюжих парня в облегающих штанах и цветастых рубахах робко вошли в ярко освещенный зал.
— Попрошу вас подняться на сцену, — пригласил их председатель.
Ребята были явно смущены.
— Да нас уже оштрафовали. Только зря. Да и денег таких у нас не водится, — сказал первый из них.
— И не водилось, — подтвердил другой.
— Мы не следственная и не судебная инстанция, — пояснил председатель. — Мы просто просим вас помочь нам и рассказать, что побудило вас выйти на проезжую часть. Вы этого не отрицаете?
— Не отрицаем. Так ведь для чего вышли-то? На одну секунду и по делу! Слушать нас не хотят. Мы за машины страх держали. Камень надо было убрать, который скатился на проезжую часть.
— Скатился камень, — подтвердил другой, переминаясь с ноги на ногу и поправляя микрофон, перед которым они стояли.
— Откуда же он скатился? Как оказался на мостовой?
— А это пусть фараоны скажут, что за дорогой смотрят. Мы-то тут при чем? Помочь хотели… чтоб без аварии, а нас, как хмырей каких, к ответу. Где тут права человека? Мы люди общественные.
— Как понять «общественные»?
— Ну, компанейские. Мы за машины труса давали. Камень убрать надо было. И не штрафовать, а награждать за это надо. А то сразу свистки, будто кого ограбили…
— И вы убрали?
— А как же. Митька его ногой поддел, он и укатился.
— Куда укатился?
— А кто его знает? Пусть фараоны скажут. Нас увидели, а камень проглядели?
— Ну что ж, и на том спасибо. Может быть, припомните, как тот камень выглядел?
— Камень как камень, круглый такой, вроде футбола. Его пнуть сам Бог велел.
— И вы не ушибли ногу о него?
— Н-нет, — нерешительно проговорил Митька и переглянулся с товарищем. — Вроде мягкий он был…
— Я протестую! — снова послышался голос генерала. — Вы затягиваете беседу, превращая ее в допрос, на что никем не уполномочены.
— Спасибо вам, генерал, спасибо вашим нарушителям, с которыми вам предоставляется дальше разбираться самим.
Парни сошли с трибуны и вышли из зала. Заговорила Оля:
— Он не ударил по мячу. Ему это просто показалось. Голова Альсино исчезла, когда ботинок приближался к ней, я это сама видела. Правда-правда!
— Уважаемый Сергей Егорыч, вы подтверждаете слова дочери?
— Я могу подтвердить уже мной сказанное. Я думал об Альсино, и мне могло показаться, что вздутие на асфальте, кочка на нем, напоминает голову. Может быть, какой-нибудь рабочий высунулся из люка? Я допускаю прилет инопланетян, но должен подчеркнуть, что в моем сознании не укладывается противоестественное расчленение их тел.
— Спасибо, Сергей Егорыч, спасибо, Ольга Сергеевна. Так, если не ошибаюсь?
— Вы не ошибетесь, если признаете Альсино за посланца параллельного мира. Правда-правда! — сказала Оля, спускаясь по ступенькам в зал.
Навстречу ей шла ее сестра Лена.
— А ты зачем? Ты же отходила в сторону, позже пришла, — тихо спросила Оля.
Лена в ответ лишь привычно вскинула свою античную головку с узлом волос на затылке.
Она поднималась на сцену, а в моем сознании возникла освещенная луной веранда и призрачная прекрасная женщина в серебристом свете. И теперь она, отвергнутая и оскорбленная, выразит сейчас перед всеми свое омерзение человекоподобным насекомым.
— Грачева, Елена Сергеевна, юрист, — произнесла она, встав перед микрофоном.
— Вы можете также подтвердить странное происшествие на проезжей части?
Ах, как мало мы, полагавшиеся на наблюдения наших аппаратов, знали и понимали людей, в особенности женщин!
Она сказала совсем не то, о чем недавно думала, как я безошибочно только что уловил.
— Я — человек, и прежде всего женщина. И посвятила себя праву. Но право может быть основано только на правде! Я могла бы сказать, что Альсино не человек, что он не мужчина. И, может быть, имела бы к тому основания. Но это была бы ложь! Казалось, я могу солгать, но перед лицом Альсино не солгу. Первое: человек ли он? Твердо: нет, он не человек. Ни один человек не повел бы себя так, как поступал он. Не человек, ибо нам, «чело векам», видимо, еще далеко до уровня тех, от кого он прибыл. Поражена, что вас не занимает, ради чего он это сделал! И вы все выясняете, кто он и откуда, словно нет угрозы всеобщей гибели, о чем он предупреждает! Разве в том дело, кто это сказал, а не в существе сказанного?
— И у вас, как юриста, есть веские доказательства того, с кем мы имеем дело? — спросил председатель.
— Доказательством служит его нравственный уровень, уважаемый председатель и все сограждане мои, которых я вовсе не хочу унизить, но которым хочу открыть глаза, как это удалось сделать мне самой. И не где-нибудь, а здесь, сейчас, когда я поднималась сюда.
— Может быть, вы ощутили гипнотическое влияние?
— Нет, нет и еще раз нет! Я — трудный ребенок, и на меня трудно влиять и родителям, и любому гипнотизеру.
— Так кто же такой этот Альсино, по вашему мнению?
— Ответ заключен в безрассудности, с позиций наше го ничтожества, его действий. Ответ — в благородстве его мыслей, в поступках, совсем ему невыгодных, словах его и призывах, казалось брошенных на ветер, в толпу глухих, бесчувственных людей.
— Благодарю вас, Елена Сергеевна. Вы доказали, во всяком случае, то, что перед вами блестящий путь юриста. Вам благодарны все мы, включая, надеюсь, и профессора Ковалева, и генерала Протасова. И после ваших слов, быть может, наш гость заслужит всепрощение вы ступавшего здесь до вас владыки, если мудрым взором своим он увидит не только то, что противоречит Священным источникам, но и то, что созвучно основам христианства, быть может, божественно привнесенного из мира пришельца.
— Так все-таки человек он или не человек? — послышалось из зала.
— Полагаю, что мог бы внести ясность в этот вопрос со всей научной достоверностью, — раздался голос из микрофона, установленного в зале.
— Прошу вас, Николай Николаевич, поднимитесь к нам сюда.
И тогда на трибуну, сменив Лену, взошел солидный человек и решительно шагнул к микрофону на сцене, властно подняв руку, чтобы утихомирить зал.
Видимо, его узнали, и это подействовало успокаивающе.
— Думаю, всем известен наш академик, гордость советской науки. Прошу вас, Николай Николаевич.
— Полагаю, что перед нами возникло столько загадок, что лишь строго научная, экспериментальная проверка фактов или измышлений может положить конец бесплодным спорам. И конечно, дело не в том, как здесь говорилось, кем называет себя человек или его подобие — Иисусом Христом, Кампанеллой или послом иного мира. Мы уже ведем исследование одного из таких послов, «иноземлянина», заполученного нами в лесах Ленинградской области. Полагаю, что ни у почтенного профессора Ковалева, ни у славного генерала Протасова, равно как и у благословенного владыки, не будет возражений против той ясности, которую способен внести возглавляемый мною Биоинститут.
Одобрительный шум в зале был ему ответом.
А мне горько было сознавать, что столь неожиданные для меня слова Лены повисли в воздухе и люди, к которым я попал, меньше всего хотят прислушаться к неудобным им предупреждениям о грозящей катастрофе с гибелью всех параллельных миров, включая их собственный. И только одна прекрасная женщина, которая могла бы меня ненавидеть или презирать, решилась сказать всем, что не во мне дело, а в моей Миссии. И когда, когда прислушаются ко мне люди этого иномира? Когда будет уже поздно?
Те, кто не испытывают стыда, уже не люди.
На этот раз мы ехали с Кочетковым и Николаем Николаевичем в его огромной черной, стелющейся по мостовой машине, которая называлась почему-то «Чайкой», хотя такие птицы, как я узнал впоследствии, белого цвета.
— Я познакомлю вас, — говорил академик, — с профессором Сафроновым Владимиром Алексеевичем, весьма принципиальным ученым. Он позаботится о вас. Надо положить конец кривотолкам вокруг вашей особы, которые слушать было стыдно.
Машина вынесла нас из города. Замелькали пригородные леса и перелески, поражая разнообразием природы. Казалось, зелень повсюду, но сколько оттенков! Более светлые, сочные вблизи, и темные, манящие загадочной глушью, леса вдали. Бесконечные травы, среди которых, конечно, есть цветы! Хотелось задержаться, войти под сень здешних удивительных деревьев, еще раз рассмотреть муравейник моих «псевдородичей», родственных лишь нашим биороботам.
Я только мысленно вошел в промчавшийся мимо нас лесок, но прежнее чувство волнения перед встречей с иномиром вновь охватило меня.
Солнце еще не зашло, и я наслаждался его лучами, хотя и не мог в машине проделывать упражнения, выполненные в последний раз вместе с Олей. Ах, Оля, Оля, символ иного мира! Неужели она редкое исключение и все остальные люди совсем не таковы? Но если существует ее сестра Лена, если я видел их бабушку, совершавшую когда-то подвиги, если есть сидящий рядом со мной Кочетков, пусть не понятый еще мной до конца, но уже спасший меня однажды от злоумышленников, то есть ли у меня основания терять надежду? Не к таким ли испытаниям готовил я себя в добровольном каменном заточении!
Показались белые здания Биоинститута, кое-где еще с недостроенными корпусами.
— Ну вот и приехали, — сказал Николай Николаевич и, обращаясь к Кочеткову, добавил: — Я должен из виниться перед вами, что не смогу отправить вас обратно в своей машине, я едва поспею на аэродром, чтобы улететь в командировку.
— Не беспокойтесь, — заверил Кочетков. — Моя машина шла следом за вашей. Правда, могла поотстать.
Я знал, что не только его машина ехала за нами. Я все время ощущал недалекое присутствие Оли. Самоотверженная девушка не хотела потерять меня из виду и упросила отца позволить ей на его машине сопровождать «Чайку» академика.
Но ей не удалось пройти в Биоинститут, строго охранявшийся стражами порядка, что несколько удивило меня. Ведь Биоинститут был сугубо мирным.
Кочетков распрощался со мной и академиком у входа, пообещав навещать меня.
— Я накажу профессору Сафронову принимать вас в любую минуту, — заверил Николай Николаевич.
В коридоре пахло свежей краской и еще чем-то, чего я сразу не мог определить. Вообще запахи этого мира были особенно непривычны мне.
Кабинет академика отличался, я бы сказал, «роскошной простотой». Здесь не было ничего лишнего, но все выглядело удобным, красивым, приятным. Стены были украшены великолепными картинами с изображением диковинных животных, населявших в разные эпохи этот иномир. Многие совсем не походили на знакомых мне.
В углу стоял скелет гиганта с чудовищной клыкастой пастью и зазубренным хвостом.
Через переговорное устройство академик пригласил к себе профессора Сафронова.
В кабинет вошел худощавый человек с начавшими седеть волосами, бледным лицом со впалыми щеками и, казалось, металлическим пронизывающим взглядом.
— Знакомьтесь, Владимир Алексеевич. Это ваш новый подопечный Альсино. Позаботьтесь о нем, как о представляющем огромный интерес для науки, о чем я сообщил уже вам по телефону.
Сафронов уставился на меня.
Но и я смотрел на него и вместо того, чтобы читать его мысли, думал об Оле.
Опять Оля! Что со мной? Неужели не истребил я во время своей подготовки эти человеческие слабости, и прелестная девушка, предложившая мне погадать на лепесточках цветка «любит, не любит…», может захватить мое сердце, помутить сознание, которое призвано служить лишь предотвращению глобальной катастрофы параллельных миров!
Я чувствовал, что мне предстоит нелегкая задача справиться с опасными эмоциями, готовыми завладеть мной.
Меж тем профессор Сафронов, проводив торопящегося академика, не подозревая внутренней бури, клокотавшей во мне, стал монотонно вещать:
— Для меня, как ученого, проблемы существования или не существования параллельных миров не существует. Миллион предположений не стоят одного факта, а мы уже имеем неопровержимые доказательства «проникновения» в наш мир из другого измерения обитающего там существа. Можете рассчитывать на мою помощь в развеивании сомнений по поводу вас и вашего появления у нас. Я — не политик и служу чистой науке. Однако мне безразлично, как будут использованы научные открытия. Я посвящаю себя человечеству, его благоденствию и счастью. Дав заключение о вашем организме, я предоставлю вам возможность донести до всех наших людей идеи, с которыми, как я слышал, вы прибыли к нам. Поэтому я надеюсь на наше взаимопонимание.
Он старательно улыбался мне.
А Оля, я знал это, бесцельно бродила у стен Биоинститута без надежды попасть в него. Кочетков отыскал ее и уговаривал вернуться в город, обещая добыть ей в ближайшие дни доступ в Биоинститут, чтобы встретиться со мной.
Сафронов вызвал к себе помощника, огромного, сутулящегося человека, с интересом разглядывавшего меня.
— Вот так, товарищ Болотов. Николай Николаевич, уезжая, поручил нам с вами заботу об еще одном «иноземлянине», которого надлежит исследовать в нашем «особом боксе», который потрудитесь освободить.
— Будет сделано, — покорно ответил Болотов и вышел из кабинета академика в то время, как профессор занял академическое кресло у письменного стола, как бы примериваясь к нему.
Через некоторое время Болотов вернулся за мной и предложил следовать за ним.
Мы снова шли коридором, где пахло свежей краской и еще чем-то неприятным.
Я понял, откуда этот запах исходит. Навстречу нам шло огромное мохнатое существо в сопровождении нескольких дюжих санитаров в белых халатах. Существо походило на человека и так же сутулилось, как сопровождавший меня Болотов.
— Это «леший», или снежный человек, словом, примат, пойманный нами в лесах Ленинградской области.
— Это найн! — ответил я. — Обитатель первомира, соседствующего с нашими параллельными мирами, — сказал я.
— Вы знаете это существо? — оживился мой спутник.
— Разумеется. Наины — частые гости не только ваше го, но и нашего мира. Они наведываются в параллельные миры в поисках пищи. У них атавистическая способность «проникать» в другие измерения. Но они всегда стремятся вернуться обратно.
— Потому-то мы и не находим их останков!
— Конечно. Однако не всегда было так. В отдаленнейшие времена часть их переселилась и в ваш и в наш мир. А потом, эволюционируя, «ни породили родственные человечества, в чем вы убедитесь, исследуя мой организм.
Мы говорили с Болотовым, зайдя в небольшой холл, украшенный живыми цветами. Наина проводили по коридору мимо нас. Запах стал резким и невыносимым.
При каждом движении найна гремела прикрепленная к его ноге цепь, другим концом закрепленная на тележке, которую катил сзади санитар.
— Необходимая предосторожность, — объяснил Болотов, заметив мой взгляд. — Иначе он улизнет в свой иномерный первомир.
— У нас тоже изучали найнов, правда без применения цепей, и установили с ними дружеские отношения. Они сами помогли нам разгадать способ перехода в другое измерение. Потому и проникают теперь к вам наши аппараты, потому и вы видите меня перед собой.
— Это все крайне интересно! Но почему эти найны, как вы их зовете, или «лешие» по-нашему, остались в своем первобытном состоянии? И почему ваша цивилизация ушла вперед нашей, строя аппараты, переходящие из одного измерения в другое?
— Это очень сложно объяснить. Дело в том, что скорость течения времени различна во всех трех мирах. Наши с вами миры движутся во времени почти одинаково. Разница в пару секунд в сутки, но за миллиарды лет эта разница увеличивается до ста тысяч лет. Вот на это время мы и опередили вас в своем развитии. Первомир же живет так замедленно, что приматы, от которых мы произошли, не успели там развиться до «гомосапиенсов», как, если не ошибаюсь, вы называете «людей разумных».
— Это так интересно и так важно! Вы не рассказывали об этом нашему профессору?
— Я еще не встретил найна, когда беседовал с ним.
— Тогда позвольте мне первому использовать ваше объяснение. Я напишу научную статью под названием «Три времени трех миров».
Я улыбнулся:
— Время одно, течение его разное, как вода в речках тихих или быстрых.
Мне нравился этот молодой ученый. Он интересовался услышанным искренне и бескорыстно, не имея никаких задних мыслей.
— Мы еще побеседуем с вами обо всем этом, — пообещал я.
Болотов ввел меня в «исследовательский зал». На одной его стене были сплошные пульты с разнообразными приборами, стена напротив оказалась прозрачной, и за нею виднелась вода. Там находились два резервуара, разделенные пустой камерой с решеткой, выходящей в зал.
— Вы извините, — стал оправдываться Болотов. — Мне, право, неловко поместить вас, как мне приказа но, в этот «особый бокс», но это пока единственное помещение, оборудованное всеми приборами для изучения исследуемого объекта. Вы уж не обижайтесь.
Видимо, предыдущего обитателя, которого мы видели в коридоре, только что вывели из этого «особого бокса», и какая-то с виду молодая, изящно сложенная женщина орудовала в боксе с ведром и шваброй.
Она улыбнулась мне, откидывая прядь волос со лба.
— Это вас-то сюда? Как можно!..
— А найна можно? — спросил я, тоже улыбаясь.
Она располагала к улыбке.
— Вы знаете, как его зовут? — обрадовалась она. — А мы никак не могли ему имя придумать. Предыдущего звали Афоня, но он исчез у нас на глазах, когда его ловили сеткой. А вас тоже поймали?
— Нет. Я сам пришел к вам, здешним людям, от людей нашего мира, чтобы избежать общей гибели.
— Вы извините, что прерываю ваше знакомство, — сказал Болотов. — Танела останется с вами, а я спешу в город. У меня там лекция в университете. Представляю, как всполошатся студенты, когда я им расскажу о вас и о найнах.
— Идите, Болотов, идите, — напутствовала Танела. — Он хороший, — шепнула она мне.
Но Болотов не уходил.
— Пусть вас не смущают эти прутья вместо стенки. Ведь бокс предназначался для редких животных, но ни как не для сверхгомосапиенса. — И он рассмеялся. — Вы внесли койку? — спросил Болотов уборщицу. — Ах, вижу. Спасибо. Надо бы еще туда столик и стул. Вы присмотрите где-нибудь. Потом поставим.
— Хорошо, я постараюсь.
Болотов вместе со мной вошел в бокс-клетку. Мы сели с ним на стоящую у стеклянной стены койку.
— Вот посидим, как у нас принято, перед началом пути.
— Пути? — переспросил я. Болотов смущенно улыбнулся:
— Я имею в виду исследование. Оно — как длинная дорога. Вам придется набраться терпения.
— Если это необходимо для того, чтобы меня повсюду выслушали, я готов на все, — заверил я.
— Ну вот и прекрасно! Танела будет дежурить. Пока, прощайте.
И он вышел из клетки. Дверь за ним сама собой захлопнулась, притом, как выяснилось, на автоматический замок.
Танела заметила это, вернувшись откуда-то, и всплеснула руками.
— А ведь ключа-то у меня нет! Как же теперь вы? — воскликнула она.
— Буду переговариваться через эти прутья, — пошутил я.
В мыслях моей новой знакомой я прочитал ее опасение за меня. И еще я понял, что первое впечатление о ее молодости было ошибочно, потому что она думала и о своих внуках.
— Этот ужасный запах от вашего найна остался. Но ничего, я проветрю помещение. Над залом крыша поднимается механизмами, и я знаю, где их включать.
— Вот за это спасибо вам, Танела. Запах вообще пре следует меня в вашем мире, а тут…
— Так чего же это вас, дружок мой, в клетку вонючую засунули, как зверюгу какую?
— Они хотят с помощью своих приборов убедиться, человек ли я.
— Так лучше б тогда профессора Сафронова сюда поместить! Его прежде всего проверить надо.
— Разве есть сомнения?
— И немалые. От древних китайцев, есть у нас такой мудрый народ, дошло до нас следующее изречение: «Те, кто не испытывают стыда, уже не люди». Не знаю, есть ли здесь аппаратура для определения стыда, но по ней можно было установить, человек здесь или уже не человек. Да что это я заболталась. Пойду подниму крышу.
Она подбежала к одному из пультов, и раздался звук заработавших моторов, и вместе с тем я ощутил струю свежего воздуха, которая показалась мне живительным напитком.
" Когда Танела снова подошла к клетке, я поблагодарил ее, сказав:
— Пока есть у вас люди, так заботящиеся о других, я могу надеяться, что не даром пришел к вам.
— Мне смертельно хочется узнать о вашей Цели, но я боюсь, что вы, как говорят у нас в народе, «с утра не емши».
Я понял ее и объяснил, что вообще-то пища мне не требуется, если есть солнечные лучи, и что утром мне удалось зарядиться энергией солнца.
Они беспрекословно решили, что этого мало.
— И вы никогда не едите? — удивилась она. Пришлось ей поведать о своем каменном мешке, где
готовился я к переходу в этот мир, и о той пище, которую мне давали в узенькую щель, чтобы поддержать мое существование без солнечных лучей. Она допытывалась, что это была за пища, и решила, что она напоминает пшенную кашу, после чего умчалась приготовить для меня еду.
Примечательно, что никто из мужчин, общавшихся здесь со мной, даже симпатичные Болотов и Кочетков, не подумали о том, что в первую очередь обеспокоило женщину. Я вспомнил, как женщины на веранде дачи Грачевых уговаривали меня позавтракать с ними.
И теперь я ел приготовленную мне кашу, а она щебетала, рассказывая о себе.
Оказывается, она была «уборщицей с высшим образованием» и устроилась сюда, чтобы защитить пойманного найна, потому что другой найн похитил, а потом отпустил ее.
В свою очередь мне пришлось удовлетворить ее желание узнать, зачем я прибыл в этот мир. И я повторил ей то, что рассказывал перед тем в зале колоннад. Но если там это вызвало интерес не столько к моему призыву отказаться от использования огня и дыма, сколько к тому, кто я и откуда прибыл, то Танела увлеченно расспрашивала меня о волновых энергостанциях, будучи по специальности инженером-электриком. Вот так уборщица!
— Это так же просто, как и правильно! — воскликнула она. — Я буду помогать вам. Таких, как я, найдется много.
— Я убеждаюсь, что не напрасно здесь.
— Вам надо убежать отсюда, — решила она. — Беда, но у меня нет ключа от вашей автоматически захлопнувшейся двери. Но они вас ни за что не выпустят. Правда-правда! — сказала она, совсем как Оля, и стала мне еще ближе.
Понизив голос, словно нас кто-либо мог услышать, она сказала:
— Вам нужно убежать в другое измерение. Вы умеете переходить в него, как найны?
— Умею, могу, но я не сделаю этого. Поймите, Танела, я ведь не для того явился в ваш мир, чтобы сбежать при первой же трудности. Моим предшественникам… — И я рассказал ей о Буде и Иссе, как рассказывал до того Грачевым и в зале колоннад.
Танела покачала головой.
— Конечно, это так. Но вам не надо вспоминать о своих предшественниках. Честное слово! Вашей Цели это только повредит, отвратит от вас тех, кто чтит деяния и мучения ваших предшественников, приравненных к божеству.
— Я уже понял это, — признался я. — Но я не могу говорить не то, что думаю.
— Я и не хочу, чтобы вы лгали. Лучше говорить о том, как спасти наш и ваш мир, как вы только что рас сказали мне. А история… пусть каждый воспринимает ее по-своему. Тем более что люди религиозные стремятся к высокой нравственности, которой нам так не хватает.
Я радовался простоте и ясности ее мышления.
— Я понимаю, — продолжала она, — что вы не хотите воспользоваться тем, что на вас нет цепи, удерживающей найна, но у вас еще более крепкая цепь — ваш Долг. И потому я с вами, Альсино, поверьте. Скажите, чем я могла бы вам помочь, может быть, передать вес точку на волю?
— Мне хочется увидеть ту девушку, с которой встретился в лесу, едва появился в вашем мире. Это Оля Грачева.
— Я найду, обязательно найду ее. Вы напишите ей записку, я передам ей и принесу вам ее письмецо. Сейчас я достану бумагу и карандаш.
— Видите ли, Танела, — смущенно сказал я, — но я не умею ни читать, ни писать.
— Как это так? Вы так хорошо говорите по-нашему и так много знаете и вдруг неграмотный!
— Видите ли, — так же смущенно продолжал я, — наши летающие аппараты могли только записать вашу звучавшую по радио речь, которую расшифровали с помощью думающих машин наши «речеведы». Они и обучили меня так непривычно для меня передавать свои мысли словами, но письменности вашей мы не знали.
— Тогда вы скажите мне, все что могли бы написать. Я запомню не хуже ваших думающих машин, и записок не надо. Все передам ей. И что она ответит, слово в слово вы услышите от меня. Ладно?
Так, за короткий срок пребывания в иномире я приобрел в нем еще одного друга. Нет! Не напрасно я прибыл сюда!
Измученный переживаниями дня, я обессилено опустился на койку и, воспользовавшись уходом Танелы, с наслаждением разделся, предвкушая спокойный сон.
Но едва лег, как ощутил на себе чей-то пристальный взгляд.
Резким движением повернулся на ложе и встретился взглядом с выпуклыми глазами чудовища, смотревшего на меня сквозь прозрачную стенку водоема. От такого взгляда леденеют руки и ноги…
Так вот он каков, мой сосед спрут, подозреваемый в инопланетном происхождении.
Мы долго и неотрывно смотрели друг на друга. Впрочем, применимо ли такое выражение местного наречия. Друг на Друга. Был ли он моим Другом?
Добро истинно, когда оно содеяно не по обязанности или долгу, а по велению души.
— Шторм, Альсино! Наконец-то мы добрались до него! — услышал я радостный голос из темноты.
Ослепительный зигзаг разрезал черное небо, на миг высветив белую фигурку девушки, вцепившейся руками в перила платформы. И сразу сгущалась тьма, чтобы спустя мгновение при новой вспышке выступили из нее грозные шеренги сорванных с места гривастых гор, темной грудью в белых прожилках катящихся на препятствие. Но не вздымались фонтаны брызг, как при ударе об утесы или о разбитые борта тонущего корабля. Загадочно исчезали устрашающие валы под самыми ногами девушки, которая задорно бросала навстречу им переиначенный ею стих:
И добавляла:
— Это про нас, Альсино! Про нас! Правда-правда!
А потом продолжала, имитируя певца:
Поплавки, о которых она пела, находясь под ее ногами, принимали на себя удары волн, поднимаясь и опускаясь на них, когда те ныряли под недвижную платформу, поднятую над морем на четырех столбах-мачтах, уходивших вглубь. Там их несли на себе самоходные понтоны — подводные лодки, управляемые сверху и не ощущающие в глубине бунтующих на поверхности океанических волн. И покойна была отнимающая силу волн волновая плавающая энергостанция.
Ее поплавки, качаясь, приводили в движение электрические машины, превращающие энергию волн, переданную им ветром от солнца, в энергетический поток. Направленным лучом посылался он в небо, где на высоте 36 тысяч километров его принимал энергоспутник, вращающийся вместе с планетой, всегда находясь над одной ее точкой. Этот энергоспутник в свою очередь пошлет луч со своей устойчивой орбиты на земную приемную антенну, подарив людям энергию, полученную без сжигания топлива.
Неправдоподобно быстро рассеялась вдруг мгла. Солнце прорвалось сквозь тучи и осветило бушующий океан, который выглядел даже страшнее, чем невидимый в темноте.
Теперь физически ощущались непрерывные атаки сменяющихся рядов «океанских разбойников». Но тщетно силились они захлестнуть платформу.
Выше всех белогривых громад поднялась волна-великан с поставленной ветром дыбом всклокоченной седой гривой. Сорванные с нее ветром брызги обдали девушку в белом. Трепетавшее на ветру ее платье вымокло и плотно облегло ее гибкую фигурку.
И тут произошло нечто совершенно противоестественное. На снежном хребте горы-исполина мелькнуло что-то темное. И волна-великан не нырнула, как все предыдущие, под платформу, а кипящей пеной метнула свой гребень под ноги девушки и выбросила рядом с ней поползший к ней темный предмет.
Я услышал ее немой вопль. Оцепенев от ужаса, она не могла вымолвить ни звука. Только в мыслях ее мелькнуло отчаяние и мольба о помощи.
Омерзительно уродливое существо угрожающе шевелило полдюжиной ног, растущих у него прямо из головы. Жадно и злобно смотрели выпуклые глаза на подвернувшуюся жертву.
Я принял мысленный сигнал Оли в момент, когда щупальца чудовища охватили ее, чтобы вместе с ней исчезнуть в пучине моря.
Не отдавая себе отчета в происходящем, преодолев, как во сне, овладевшую мной скованность, я бросился на спрута, вцепился руками в мокрые, пульсирующие при моем прикосновении щупальца.
Спрут перенес свое внимание на меня. Обороняясь, он нападал, охватив меня одним из щупальцев, другим же обжег плечо, присосавшись к нему.
И мгновенно все изменилось. Исчез океан и волновая энергостанция, исчезла Оля. Я проснулся, но кошмар продолжался. Плечо жгло от присосавшегося щупальца, горло сдавило другое, а третье, обвившись вокруг моего пояса, тащило меня с моего ложа вверх, где на краю соседнего бассейна всплыл глазевший на меня недавно спрут, пытаясь теперь затащить меня к себе…
Нет, я не крикнул, мой вопль был немым, как только что привидившийся мне во сне призыв девушки. Это был крик моей мысли, рожденный инстинктом самосохранения.
Но кто мог его услышать? Кто?
Однако он был услышан… Не в тот миг, а много позже я узнал, что далеко отсюда милая Оля, захлебываясь от слез, вскочила с постели и уткнулась в плечо испуганной старшей сестре, тщетно старавшейся ее успокоить.
— Альсино! Альсино! — твердила она, рыдая на Лениной груди.
— Да полно, родная. Ничего с ним не могло случиться. Он в надежном месте. Юра Кочетков заверил меня.
Но Оля продолжала дрожать всем телом.
— Нет, нет, — говорила она. — Помнишь, еще Циолковский говорил, что нет семьи, в которой не испытали бы тревоги, ощутив издали беду с близким человеком. Правда-правда!
— Так то ж с близким человеком. А он кто тебе?
— Он хороший, — всхлипывала Оля.
А спрут меж тем приподнял меня с койки. Можно было поражаться длине и силе его щупальцев. Но мне было не до удивления, я задыхался, тщетно стараясь оторвать от горла мокрое, пульсирующее на мне щупальце.
Я подумал, что в последний раз вижу над собой звездное небо с яркой, как вчера, луной. Но свет ее померк на мгновение, словно чем-то заслоненный.
Странное веретенообразное тело пронеслось над моей головой на фоне мерцающих звезд. А вслед за тем еще другое такое же.
И сразу раздались всплески воды в бассейне спрута. Вода там закипела вокруг завязавшейся схватки. Кто-то напал на спрута.
И он, обороняясь, вынужден был отпустить меня, втянув свои щупальца. Я тоже грохнулся на свое ложе. Плечо жгло, горло пересохло. Я судорожно глотал воздух.
Это могло показаться продолжением сна, но со всей реальностью я видел, как побежденный спрут упал на дно бассейна и укрылся в приготовленной ему там норе.
А спасшие меня существа разогнались в спрутовском бассейне и, выскочив из воды, пронеслись по воздуху над моей клеткой, благо крыша над ней была сдвинута заботливой Танелой.
Но как могли они это сделать? Услышали мой «немой вопль», подобно Оле, приняли мою паническую телепатему о гибели? Следовательно, я обязан своим спасением мыслящим существам, которых здешние люди считают смышлеными, поддающимися дрессировке животными, известными своими симпатиями к людям, не раз спасавшими гибнущих в море и в нынешнее время, и тысячелетия назад.
Я быстро пришел в себя. Сказалась подготовка к любым злоключениям, которые могли встретить меня в иномире.
Не доверяя спруту, я встал и перенес свою койку к противоположной прозрачной стене, увидев за нею двух с любопытством уставившихся на меня дельфинов
Если они приняли мой «немой вопль», то должны и сейчас понять ту бесконечную благодарность, какую я испытывал к ним, наряду с восхищением ими и радостью своего открытия еще одной мыслящей расы иномира.
И дельфины снова приняли мой мысленный посыл к ним, более того, ответили мне тем же.
Так кошмар этой ночи завершился для меня величайшим счастьем общения с гуманными существами.
Утром Болотов и Танела пришли одновременно.
Танела сразу почувствовала неладное, заметив, что я переставил койку к другой стене.
Болотов открыл своим ключом захлопнувшуюся вчера дверь бокса и, войдя, извинился передо мной за свою оплошность.
— Вы не узник здесь, — сказал он.
— Что-то случилось? — спросила Танела
Болотов удивленно посмотрел на нее. Она молча указала на перенесенную койку и стала вносить в бокс два стула и столик, которые где-то достала, как попросил ее об этом вчера Болотов.
— И правда, — сказал Болотов, — вы начали перестановку в этом псевдоуютном уголке раньше, чем Танела добыла вам мебель.
— Мебель могла не понадобиться, — ответил я и на недоуменный взгляд Болотова рассказал о ночном происшествии.
— Один мудрец всех времен сказал: «Добро истинно, когда оно содеяно не по обязанности или долгу, а по велению души».
Танела всплеснула руками:
— Это я виновата, я! Не надо было поднимать крышу.
— Если бы крыша не была поднята, дельфины не смог ли бы прийти мне на помощь, — попробовал успокоить я ее.
— Но и спрут не смог бы напасть на вас, — справедливо заметил Болотов. — Но меня взволновала еще осведомленность дельфинов о том, что с вами происходит. Может быть, они наблюдали за вами через прозрачную стенку?
— Не думаю, — отозвался я. — Они приняли мой не произвольный мысленный призыв о помощи.
— Какие есть тому доказательства? — допытывался молодой ученый. — Любые выводы убедительны, если сделаны на основе неопровержимых фактов.
У меня был убедительный факт: дальнейшее телепатическое общение с дельфинами; к утру я уже многое знал о второй мыслящей расе иномира, живущей в водной среде.
Болотов слушал меня с жадным интересом, Танела — с нескрываемым восторгом.
И я рассказал новым друзьям о дельфинах, давние предки которых, обитая на суше, вынуждены были, скорее всего из-за климатической катастрофы и затопления материка, приспособиться к жизни в водной среде, где за миллионы лет обрели лучшие условия существования, не зная земной тяжести, всплывая над дном, как взлетают птицы над сушей. Нет у них ни общества, ни власти вожаков, ни принуждения, поистине свободные и вместе с тем гуманные. Не испытывали они превратностей непогоды, им не требовалось ни жилищ, ни одежды, ни огня, ни средств транспорта, и цивилизация их развивалась не путем технологических достижений, а развитием гуманности. Потому они с симпатией относились к людям, всегда приходя им на помощь в беде и в нынешнее время, и тысячелетия назад. Правда, люди не отвечали им тем же, охотясь за ними, как и за другими китообразными, безжалостно истребляя их. От былого пребывания на суше у дельфинов осталась лишь потребность всплыть на поверхность моря, чтобы вдохнуть воздух, а также кормить молоком своих детенышей, чем они и отличаются от всех остальных обитателей морей.
— Изучение дельфинов показало, что в строении их скелета можно угадать рудименты былых ног их предков, — заметил Болотов. — Они легче поддаются дрессировке, по команде выскакивают из воды, чтобы проскочить через обруч, играют в мяч, толкают плот с дрессировщиком, а известный исследователь дельфинов американский ученый Лилли утверждал, что они способны произносить целые фразы по-английски.
— Ваш ученый заблуждался, полагая, что исследует дельфинов. Скорее, они исследовали его, они всегда идут навстречу своим «дрессировщикам», выполняя требуемые от них трюки, чтобы не огорчать людей.
— Какие милые существа! — воскликнула Танела. — Знай я об этом, пошла бы работать в дельфинарий, подружилась бы с ними.
— У вас завидное стремление водить дружбу с весьма далекими от человека существами, — пошутил Болотов.
— А что? Я и собак обожаю! Знали бы вы моего Бемса! А эти гоминоиды, как вы их называете, тоже гуманные, как и дельфины! — задорно воскликнула Танела. — Уж я-то знаю, побывала в пещере такого гоминоида. Если бы все люди были такими хорошими, как он или как те же дельфины!
Наша беседа прервалась появлением деловито озабоченного профессора Сафронова.
— Это что за «партийное собрание» в рабочее время на территории института? — без тени юмора хмуро спросил он.
— Это еще не партия! Это выяснение основ цивилизованного общества гуманных существ, не знающих грубых окриков и тупых острот, — отпарировала Танела.
Сафронов даже побледнел от негодования.
— Почему в исследовательском боксе находятся посторонние? — угрожающе спросил он.
— Я не посторонняя, мне уборку делать надо. Болотов поспешно вышел из бокса и запинаясь доложил профессору о чрезвычайном ночном происшествии.
— Что? — вскипел тот. — Допустить драку между подопытными животными? Вы что? Не дорожите интереса ми науки?
— Моя вина лишь в том, что в боксе захлопнулась дверь, а у Танелы, дежурившей вечером, ключей не было.
— И не надо. Исследуемый должен находиться в боксе.
— В клетке, — уточнила Танела.
— Я попросил бы не корректировать мою речь.
— Да уж где там ее скорректировать! — задорно отозвалась Танела.
— Как спрут? Не поврежден ли? Кто мне ответит за это?
— Да вот он, выполз спрут, почуял ваш приход. Особую симпатию, очевидно, ощущает, — заметила Танела. — Вы бы лучше не о спруте, а об Альсино спроси ли. У него ожог на плече от спрутовского щупальца.
— Его я вижу перед собой, а спрута не было видно! Кроме того, я равно забочусь обо всех испытуемых. Однако ЧП могло произойти только при поднятой крыше. Кто осмелился ее поднять?
Болотов ссутулился более обыкновенного, умоляюще глядя на Танелу. Та храбро заявила:
— Я подняла крышу. Надо было проветрить помещение. Наш Альсино задохнулся бы от оставленного запаха вашего найна.
— Какого еще найна? — все больше свирепел Сафронов.
— Которого вы поймали в Ленинградской области около былого раскольнического скита и «лешим» прозвали.
— Какого лешего вы не в свое дело лезете?
— Из чувства гуманности, уважаемый профессор. Оно не всем присуще.
— Вот что, почтенная товарищ уборщица Займовская, я объявляю вам, а также Алексею Федоровичу Болотову выговор. И не просто выговор, а со строгим предупреждением об увольнении.
— Увольнение не может быть строгим или не строгим. Строгим может быть только выговор, — смиренно заметила Танела и, словно спохватившись, добавила: — Кроме того, это неправильно! Если виновата, то только я, а уж никак не Болотов.
— О нем будет разговор особый после возвращения Николая Николаевича из-за границы. Следует ли ему продолжать работу здесь?
— Все у вас особое: и разговор, и бокс, и угроза, от которой вы получаете особое удовольствие.
— Во всяком случае от беседы с вами я особого удовольствия не получаю.
— Как и я! — весело заявила Танела, забирая свое ведро и швабру. Обернувшись, еще раз сказала: — А Алексей Федорович здесь ни при чем. Лучше поинтересуйтесь у Альсино, как дельфины вас исследуют.
— Что? — опешил Сафронов. — Меня исследуют подопытные?
— Конечно, — тряхнула головой Танела. — И дельфины, и Альсино, и даже спрут. Все любуются вами, как вы раскрываетесь перед ними.
— Ну, знаете, вы переходите все границы!
— А пограничника Алеши у вас уже нет, — отрезала Танела.
Она направилась к своей каморке, где хранились ее немудреные приспособления для уборки.
Она навела там образцовый порядок и даже по собственному разумению переоборудовала ее. Достала толстый стальной прут и закрепила его в стенке напротив двери и для другой опоры использовала саму дверь, высверлив в ней дрелью отверстие.
Прут держался в стенке, но когда дверь закрывалась, то прут оказывался надежно закрепленным на двух опорах. Словом, сказалось инженерное образование «уборщицы». У Танелы был свой ключ от ее каморки. На пруте она развесила шланг и пылесосный набор.
Поставив ведро со шваброй на пол, она открыла дверь, чтобы взять пылесос и шланг, обмерла от неожиданности.
Всю ее каморку занимало огромное мохнатое существо, леший или найн, как называл его Альсино. И прикован он был к Танелиному пруту. На свободный его конец надели второй «браслет» «наножников», цепью соединенный с ногой.
Но когда дверь открылась, браслет уже не требовалось отстегивать, он просто снимался через конец, входивший в отверстие в двери.
Танела действовала решительно.
В лицо ей пахнуло знакомым запахом ее кавказского похитителя. Это был не он, но все равно! Танела сняла браслет с конца прута и сделала знак найну. Она указывала ему наверх, словно он должен был улететь. Тот не сразу понял ее.
Тогда она принялась колотить его кулачками, приговаривая:
— Бестолочь ты мохнатая! О тебе я забочусь или о ком? Давай беги! Улетай в свое чужое измерение и привет там передай моему кавказскому приятелю. Понял? И ничего-то ты не понял, а еще хочешь, чтобы я тебя своим прапрадедушкой считала. Видишь, я сняла браслет на другом конце цепи. Видишь? Ну так давай! Не хочу я, чтобы они тебя здесь мучили. Еще скелет твой или чучело в Палеонтологическом музее выставят! Ты их не знаешь! И хорошо! Ну миленький, ну хороший, пойми ты человеческую речь. Ведь твои потомки людьми станут, тоже будут так говорить. Беги! Испаряйся или сквозь землю проваливайся, как леший в русских лесах. Прощай, дорогой. Я скажу, что не знала, что тебя в моей каморке заперли. Открыла дверь, а ты и был таков!
И, кажется, примат все-таки понял Танелу, он взял своей огромной мохнатой лапой конец цепи с освобожденным браслетом, благодарно посмотрел на Танелу, словно прощаясь. Она готова была поклясться, что он именно так на нее посмотрел, и стал растворяться в воздухе, пока не исчез совсем вместе с цепью, не потянувшей его обратно.
Танела вбежала в зал, столкнувшись с озабоченным Сафроновым.
— Профессор! Профессор! — закричала она. — Кто запер лешего в моей каморке, приковал его к пруту, проходившему через дверь? Я ничего не знала. Открыла дверь, а он сдернул браслет с цепью с прута и был таков. Вот так! Просил кланяться.
— Что? — озверел Сафронов. — Вон отсюда! Я отдаю вас под суд! Вы сорвали научно-исследовательскую работу с редким животным! Вы лишили меня материала для диссертации. Я подозревал вас, но не до такой степени!
Болотов стоял в отдалении, смущенный, не решаясь вмешаться.
— А вы напишите диссертацию о его запахе, — дерзко сказала Танела. — Он остался.
Бросив Сафронову под ноги свою швабру, она гордо вышла из зала, оглянувшись, чтобы встретиться глазами со мной.
И столько задора и решительности было в ее взгляде, что я снова подумал, как мне далеко до того, чтобы понять своих сородичей из иномира, в особенности женщин…
Двоедушие это не две души, а ни одной.
Профессор Сафронов пришел ко мне в бокс, вместо того чтобы вызвать «подопытного» под охраной к себе в кабинет.
— Я с ужасом узнал о вашем ночном происшествии, — с приветливой улыбкой начал он, садясь на принесенный утром Танелой стул. — Прошу вас, садитесь пока на вашу злополучную койку. Обещаю содержать вас в более достойном месте. В кабинете академика. Он не скоро вернется. Поверьте, ваше нахождение здесь было вызвано необходимостью и теперь, когда неустанное просвечивание установило полную идентичность вашего организма с человеческим и ваша якобы «насекомообразность» — нелепый вымысел, пребывания в боксе больше не требуется. К сожалению, из-за нерадивости персонала, сюда уже некого перевести.
— Я искренне сочувствую вам, профессор, — ответил я. — И охотно сообщу известное нам о найнах, одного из которых вы хотели изучить.
— О, бесконечно вам благодарен, уважаемый Альсино! Вы обогатите нашу науку, которой я беззаветно служу! — с преувеличенным восторгом воскликнул он. — Я предлагаю вам погулять по лесу близ института.
Я вглядывался в лицо профессора. Худощавое, болезненное, вероятно, из-за желудочного недуга, оно изображало лишь улыбку, пеленой скрывавшую его мысли, в которые мне, как и в случае с Кочетковым, не удавалось проникнуть. Я не мог даже оценить его искренность. Слишком мало я общался с людьми иномира…
— Я высоко ценю вашу готовность послужить, подобно мне, нашей науке, — продолжал он. — И вам всего удобнее будет это сделать через меня, имеющего в ней не который вес. Донимавший вас расспросами Болотов думал лишь о себе, о приоритете своих статей. — И профессор улыбнулся, на этот раз с некоторой высокомерной снисходительностью.
Дыша свежим воздухом, я был искренне благодарен профессору за эту прогулку и с полным доверием слушал его, а он говорил:
— Эти деревья, сосны, источают живительную эманацию, она, несомненно, будет полезна вам, особенно после вынужденного пребывания в душном боксе. Но с этим покончено! Вы потом мне расскажете, есть ли у вас подобные леса, а сейчас, надеясь на дружеские отношения, которые установятся между нами, я хочу быть предельно откровенным. — И он улыбнулся, вопрошающе глядя на меня.
— Я явился в этот мир только с дружбой и заботой, — ответил я.
— Я так и понял. А теперь о моем отношении к вам. Желая послужить науке, я со скрипом душевным согласился проверить идентичность вашего организма нашему. Мне это казалось не существенным, если не кощунственным. Но я получил такое задание. И теперь меня занимают более важные вещи.
Я думал, он заговорит о предотвращении экологической катастрофы, вызванной сжиганием горючих веществ, но его занимало другое.
— Рассказ о вашей направленной воле, которую не вежды приписали пустой блестящей трубке, вызывает у меня живой интерес. Скажу вам по дружбе, что я по пал в крайне затруднительное положение. Меня все называют «профессором». Но я ведь не профессор, а лишь исполняющий обязанности профессора по занимаемой должности, так называемый и. о. Согласитесь, это обидно и оскорбительно. Я осуществляю свои функции не хуже любого признанного профессора, а должен под твердить это звание, защитив докторскую диссертацию, показав в этой работе способность к научной деятельности. И вы сами слышали, как предмет, объект моей диссертации «леший» или, по-вашему, «найн», испарился, ушел в другое измерение, которое вы преодолеваете на своих неопознанных летающих аппаратах. — И он огорченно вздохнул.
Внезапно я понял, что профессор расслабился и я проникаю в его мысли. И ряды сосен в его сознании сменил строй блюстителей порядка в касках с прозрачными щитами и дубинками в руках. Белокаменные здания Биоинститута стали многоэтажными громадами, окружающими площадь. А на ней гневно бурлила толпа. Над морем голов поднимались плакаты, требующие защиты прав людей. На возвышении стояли ораторы и, размахивая руками, выкрикивали призывы.
Мерно звучал голос профессора:
— Для моей диссертации срочно требуется новая тема. И вот, если бы вы доверительно раскрыли мне, каким образом «заряды гипнотической воли», подобной вашей, воспроизводятся в «парализующих» или как-то по-иному воздействующих на людей трубках, какие имеются у ваших биороботов, пилотирующих НЛО… — И он заискивающе улыбнулся. А в мыслях профессора возникла картина: блюстители порядка по чьей-то команде двинулись на безоружных людей. Но те не желали покидать площадь. В наступавших полетели бутылки, очевидно с зажигательной смесью, потому что, разбиваясь о щиты или падая на мостовую, они вспыхивали рвущимися вверх огненными фонтанами.
Замелькали в воздухе дубинки. Протестующие кинулись грудью на стену прозрачных щитов. И в рукопашной схватке смяли ее. Блюстители порядка вынуждены были отступить перед лавиной негодующих людей.
Из примыкающей к площади улицы выехали военные машины с длинными стволами для выбрасывания убивающих снарядов. В других машинах, защищенных высокими, по-видимому, бронированными бортами, люди направили на бушующую толпу оружие, тоже могущее сеять смерть.
Я содрогнулся, но продолжал слушать мерную речь профессора.
— Раскрыв тайну «волевого заряда», ваша цивилизация сделала бы нашей неоценимый подарок. Это так пригодилось бы медицине для обезболивания при операциях, успокоения нервнобольных и многого, многого другого, так необходимого нашим людям. Этому хотел бы я послу жить своей диссертацией, если вы поможете мне.
Картина, которую я видел в сознании Сафронова, продолжала развертываться.
Перед строем блюстителей порядка с прозрачными щитами выезжают боевые машины с нацеленными на толпу стволами.
Но и они, как и щитоносцы, ничем не повлияли на толпу.
Более того, из ее рядов выбежала девушка, живо напомнившая мне Олю, и, бесстрашно подбежав к танку, сунула в ствол его орудия букет цветов. Из башни танка высунулся офицер в шлеме и послал девушке воздушный поцелуй.
Вот что, очевидно, заботило Сафронова! Сила не могла сломить гнев безоружной толпы. И в мечтах Сафронова перед беспомощными боевыми машинами выехал небольшой фургон, на крыше которого виднелась пачка тех самых трубок, одну из которых я передал в свое время Кочеткову, а потом ее рассматривали ученые в подземном зале.
И тут наступило желанное профессору чудо.
Хищно поворачиваясь, ощупывая толпу невидимыми щупальцами, «трубчатый спрут» на крыше машины вызвал требуемый эффект.
Под воздействием «зарядов воли», якобы излучаемых трубками, люди теряли свою собственную волю, останавливались, недоуменно переглядываясь, не понимая, зачем они здесь.
Ораторы замолкли и смущенно спускались с трибун, смешиваясь с толпой «растерянных» людей.
Покорно расходились они с площади, ничего не добившись там… Опущенные головы с парализованным разумом.
И блюстители власти с прозрачными щитами без всякого сопротивления заняли площадь…
— Я чувствую, что мы понимаем друг друга, — продолжал не подозревающий, что я читаю его затаенные мечты, профессор Сафронов. — Вы столкнулись в подземном зале с непониманием. Но есть нечто куда более опасное, чем тупость. Я никак не принадлежу к числу ученых, не считающихся с тем, как могут быть использованы их открытия: во вред людям или на пользу, ставя себя вне политики, которая якобы не касается науки. А всякое ограничение научной деятельности по «гуманным мотивам» затормозит развитие науки, и даже войны, по их мнению, эти кровавые битвы народов, напрягая мысль наиболее талантливых людей, будто благостны для человечества, способствуя появлению выдающихся открытий, скажем той же атомной энергии. Но я хоть и «солдат науки», но ее гуманного крыла. Никакой крови! — И он снова улыбнулся.
Лишь впоследствии я узнал высказывание одного из хитрейших в прошлом деятелей иномира, умудрявшегося служить любым правителям. Его звали Талейран. Он говорил: «Язык дан людям, чтобы скрывать свои мысли».
Сафронов пытался скрыть их не только за своими словами, но и за улыбкой.
Впоследствии я познакомился с одним сонетом, как называлась здесь такая форма стиха. Посвященный глубинам мудрости, он напомнил мне профессора Сафронова и помог лучше разобраться в сложнейшей сути здешних людей. Я запомнил это стихотворение, которое и привожу здесь.
А передо мной продолжали развертываться «гуманные» замыслы «солдата науки».
На этот раз сосны превратились в колонны огромного зала, превышавшего даже зал колоннад.
Ряды кресел были заполнены почтенными людьми, народными избранниками. Между рядами находились микрофоны, и около них выстраивались очереди желающих высказать свое мнение.
С трибуны выступал претендент на высшую должность.
Шла жестокая дискуссия перед решающими выборами.
В маленькой ложе, на краю балкона, под самым потолком орудует человек, направляя невидимый луч прожектора на ряды кресел, стараясь никого не пропустить.
Проходит процедура тайного голосования. Люди встают, чтобы опустить в стоящую в каждом проходе рядом с микрофоном урну свои бюллетени, заполненные ими под влиянием излучения
Высыпается одно за другим содержимое урн на стол, за которым сидят доверенные лица, подсчитывающие поданные голоса.
Тот же зал. На трибуну всходит человек, возглавлявший подсчет голосов.
На электронном табло мелькают какие-то знаки.
Руководитель форума перед всем залом пожимает руку вновь выбранному руководителю.
Я очнулся и снова увидел вокруг себя сосновый бор и улыбающегося «солдата науки».
— Не правда ли, бесконечно уважаемый Альсино, мы договоримся с вами? Надеюсь, вам известно устройство трубок с зарядами волн?
Я не мог лгать. Весь уклад нашей жизни построен на том, что мы непосредственно обмениваемся мыслями и не можем их скрывать.
Очевидно, профессор Сафронов представляет ту часть человечества, которая как бы стоит между дельфиньей и спрутовской «цивилизацией».
Не знаю, можно ли отнести спрута к мыслящим существам, но спрутовское начало, агрессивность, холодная злоба и принцип «все вокруг — мое!» присущи и более развитым существам, чем головоногие. И в то же время доброта, гуманность, готовность помочь другим живет в лучшей части человечества, перекликаясь с особенностями дельфинов, которые не знают ни насилия, ни принуждения, как не ощущают в глубине ни тяжести земной, ни бурь морских.
Словом, как мне представилось, в человеческом обществе всегда идет борьба Добра и Зла, двух начал — в переносном смысле спрутовского и дельфиньего. Конечно, это условно или образно, но важно для меня, решающего, на кого я могу опереться при выполнении своей Миссии!
И я, конечно же, найду опору в таких людях, как Оля, Танела, тот же Болотов, а может быть, и Кочетков!
Они помогут мне открыть глаза и всем другим, предотвратив гибель природы.
Если и могло усилиться мое желание выполнить свой Долг, то оно по крайней мере «удвоилось» у меня!..
Тогда в сосновом, отгороженном стеной Биоинститута лесу эти мысли лишь промелькнули в моем сознании. Я должен был что-то ответить профессору.
Мы стояли на опушке, где солнце не заслонялось деревьями. И травы, пышно разросшиеся здесь, напомнили мне Олю в утро моего появления. Почему это я так часто вспоминаю ее? Конечно, потому, что она одна из тех, кто может понять меня. Или здесь кроется еще что-то иное?
Профессор стоял передо мной. Солнце светило ему в затылок, и застывшая улыбка лишь угадывалась на его лице.
— Итак, вы поможете мне?
Почувствовав мое замешательство, Сафронов вкрадчиво заговорил:
— Вы были свидетелем моей горячности в отношении этой уборщицы Танелы, или как ее там… Ради вашего расположения к ней, какое я заметил, я не выгоню ее из института. Более того, поскольку она имеет высшее образование, я вправе назначить ее хотя бы младшим научным сотрудником или инженером по оборудованию. Скажите хоть слово, и оно будет выполнено.
— Я думаю, вам следовало бы обсудить этот вопрос с ней самой, — отозвался я. — Что же касается оказания помощи вам, то я прибыл сюда помочь спасти общую для наших параллельных миров природу.
— Ну конечно! — согласился Сафронов. — И все же?
— Я не могу не быть откровенным, — начал я.
Мне не удалось продолжить свою мысль. Появление Болотова прервало ее.
— Профессор! — издали кричал он. — Вас срочно разыскивают. Приехал майор с указанием нам.
— С каким указанием? — нахмурился Сафронов.
— По поводу Альсино, — пояснил Болотов.
— По поводу него я ни с кем разговаривать не стану до возвращения Николая Николаевича. Мы только начали обсуждение интересующей институт темы.
Болотов пожал плечами:
— Вы объясните это, пожалуйста, товарищу Кочеткову. Да вот он и сам!
Я увидел своего знакомого, который издали помахал мне рукой.
Кочетков в ладно сидевшей на нем военной форме подошел к нам.
— Кто вам дал пропуск в институт? Я не давал такого разрешения, — вместо ответа на приветствие недовольным тоном произнес Сафронов.
— Я привез распоряжение правительства. Для него пропуска не требуется, товарищ профессор.
— И. о. профессора, — зло поправил профессор.
— Это не имеет значения. Прошу ознакомиться. — И он протянул Сафронову бумагу, на которой было что-то написано, к сожалению мне недоступное, из-за досадной моей «неграмотности».
Сафронов вернул бумагу:
— До приезда академика выполнить не могу.
— Причем тут академик? Распоряжение подлежит немедленному выполнению. Разве вы не прочитали?
— Но это распоряжение центрального правительства, а Биоинститут находится на территории республики.
— Не пытайтесь возродить «войну законов».
— Тогда прощайте. Был очень рад увидеться с вами, — расплылся в улыбке профессор.
— Вы что? Шутите?
— Мне чуждо чувство юмора. И Альсино я не отпущу.
— Он не узник.
— Тем более. Да было бы вам известно, что Биоинститут научно установил, что он человек. И на него распространяются все права человека, гарантированные международными соглашениями.
— Так мы и забираем его от вас как Человека.
— Вы не заберете, можете положиться.
— Не заставляйте меня применять чрезвычайные меры.
— Что вы имеете в виду, майор?
— Свои полномочия. Не более того.
Некоторое время они стояли, напряженно измеряя друг друга взглядами. Ни один не хотел отступить. Наконец Сафронов не выдержал:
— Я знаю, кого вы представляете, майор. Тем более вы не сможете увезти Альсино без согласия его самого.
— Мы и обратимся к нему с таким вопросом.
— Подождите, прежде я обменяюсь с ним парой слов.
Он отвел меня в сторону. Кочетков остался ждать с непроницаемым видом.
— Альсино, безмерно уважаемый мной Альсино, — обратился ко мне профессор. — Если вам недостаточно того, что я продвину по службе Танелу, я обещаю вам… Я ведь знаю о вашем телепатическом общении с дельфинами. Болотов докладывал мне. Вы могли бы оказать в этом отношении неоценимую услугу Биоинституту в качестве его научного сотрудника.
— Исследовать плененный разум? — спросил я.
— Ну, если вы так ставите вопрос, я готов обещать вам выпустить дельфинов в море сразу же после ваше го отказа ехать с этим майором, который, поймите это, может вам предложить только еще одну клетку вместо предыдущей. Вы не представляете, какое страшное наследие у организации, приславшей его за вами.
Дельфины в море! Освобождение этих гуманных существ взамен обещания остаться здесь. Но одновременно и лишиться возможности бороться против грядущей глобальной экологической катастрофы! И открыть Сафронову загадку зарядов волн, излучаемых парализующими трубками биороботов?
Жестокая внутренняя борьба, которой не могли предвидеть те, кто послал меня сюда, охватила меня.
И тут я ощутил близость Оли. Несомненно, она была здесь где-то близко, может быть, около ворот Биоинститута, куда ее не пропускают. Я обратился к Кочеткову:
— Вы приехали не один?
— Разумеется, — улыбнулся тот.
Опять эта улыбка на лице человека, внутренний мир которого скрыт даже от меня!
— Не сомневайтесь, безмерно уважаемый Альсино! Майор прибыл в сопровождении отряда подчиненных, которые препроводят вас в клетку.
— Не только, — загадочно ответил Кочетков и, обращаясь ко мне, тихо добавил: — Она ждет вас не в клетке, в машине.
Она, то есть Оля, конечно!
Как же слаб я оказался! Насколько несовершенна была моя подготовка! Вместо того чтобы добиться освобождения дельфинов, я нерешительно произнес:
— Я поеду с майором.
Сафронов с горькой миной на лице развел руками.
— Придется вам соблюсти права открытого вами в нашем госте Человека, — не без иронии сказал Сафронову Кочетков.
— Этого не может быть! Вы используете недопустимые приемы!
— Я не применяю и не применю никакой силы.
— Я обещаю вам, профессор, — сказал я, — вернуться в ваш институт, если поездка с майором не оправдает моих надежд.
— Милости просим! — зло процедил сквозь зубы профессор.
— Тогда прошу вас, — пригласил меня идти вперед себя Кочетков.
На пути нам встретились Танела и Болотов.
— Вы уходите от нас? — озабоченно спросила Танела.
— Может быть, — неопределенно ответил я.
— Очень хочу, чтобы вы не вернулись сюда, — сказал Болотов.
Самолет в воздух — всем на волю.
Едва я вышел из проходной, Оля бросилась мне на шею, крайне смутив меня.
Несколько человек из сопровождения майора прогуливались около двух автомашин, деликатно отвернувшись при виде устроенной мне Олей встречи.
Мы сели с ней вместе на заднее сиденье машины Кочеткова. Сам он, отозвав в сторону шофера, стал рас хаживать с ним неподалеку, рассуждая, как я понял из воспринятой мной реакции его собеседника, о видах на погоду.
Оля говорила, широко раскрыв свои глаза-незабудки:
— Альсино! Наконец-то! Я так благодарна Юре Кочеткову! А вас тут не обижали? Я очень волновалась. Понимаете, мне привиделось ночью, что на вас кто-то напал. Я вскочила, как безумная. Если бы не Елена, я не знаю, что со мной было бы!.. Правда-правда!
Так узнал я о том, как чудом приняла она мой мысленный сигнал бедствия, на расстоянии почувствовав враждебного спрута.
— Я, конечно, понимаю, что это был кошмар, — закончила она.
Я убедил Олю, что она восприняла действительное событие, рассказав о решающей помощи соседей-дельфинов.
— Как это страшно! — поежилась она. — И как замечательно, что они перепрыгнули из водоема в водоем. Я знаю, дельфины во все времена приходили на помощь людям, гибнувшим в море. А вот я… я ничем не могла вам помочь! И это горько. — И она вздохнула.
— Что вы, Оля! А разве к приезду сюда Кочеткова вы не имеете отношения?
— Я? — смутилась она. — Я только просила Юру взять меня с собой.
— При условии, что уговорите меня поехать с ним, — угадал я то, в чем она хотела признаться.
— Ну конечно, — согласилась она. — А разве так трудно уговорить вас выйти из этого «научного» заключения?
— Но для чего? — поинтересовался я, хотя уже знал, что дело идет о том, чтобы я поделился своими знаниями, о которых сам же беседовал при первой встрече с Кочетковым. Ведь ложь и сокрытие правды противоречат нашей сущности.
— Но ведь вы не захотите вернуться туда, где на вас нападают спруты?! — горячо воскликнула Оля.
— Именно «спруты», — повторил я, имея в виду профессора Сафронова.
— Ну конечно, не вернетесь! — решила она. — И я считаю, что уже уговорила вас, даже не начав уговаривать. Правда-правда! — И она улыбнулась.
— И все-таки, куда я должен отправиться с вами и Кочетковым?
— Я знаю только, что туда, где я смогу приходить к вам каждый день. У меня такой «коварный план»! Я научу вас нашей письменности, и вы сможете написать свои записки о всем том, что с вами здесь произошло. А главное, рассказать в них, ради чего вы прибыли к нам. Это должны узнать и понять миллионы людей, которые устали от пустых слов и призывов. А ваше сердечное откровенное повествование непременно дойдет до них, и они станут вашими сторонниками. Вот увидите! Правда-правда!
Я готов был согласиться с нею, хотя мне и в голову не могло прийти желание печатно выступить в этом мире, что из-за незнания иномира никак не предусматривали те, кто направил меня сюда.
Подошел Кочетков и подозвал шофера.
— Вы согласны ехать, уважаемый Альсино? — спросил майор. — Оля вам все рассказала?
— Все, за исключением того, зачем я вам понадобился.
— Это я объясню по дороге. А сейчас, с вашего позволения, мы отправимся в путь. Я вижу излишне взволнованного профессора, которому очень хочется нас задержать. Наверное, созвонился с кем-то… У нас еще до статочно неразберихи.
Сафронов действительно появился за воротами института, отчаянно жестикулируя.
Шофер тронул машину, и мы помчались, минуя высокие стены Биоинститута. Мы стали быстро удаляться, и за поворотом Биоинститут исчез из виду.
— Итак, Альсино, — повернулся ко мне с переднего сиденья Кочетков, — если Оля не успела вам сказать все, что я просил, я постараюсь дополнить ее. — Мысли Кочеткова по-прежнему были закрыты от меня.
— По-видимому, она сказала лишь то, что знала. Я благодарен вам за эту поездку, но был бы рад узнать, куда и зачем мы едем?
— Прошу правильно понять меня, посланец параллельного мира. Я хотел бы познакомить вас с учеными и инженерами из разных стран, которые с нашей помощью объединились ради того, чтобы внять вашим предупреждениям, стать вашими помощниками.
— Для того, чтобы бороться с опасным направлением развития цивилизации вашего мира?
— Не только. Главное, дать убежденным вашим сторонникам неопровержимые аргументы в вашу пользу путем ознакомления с вашим миром.
— Ознакомления с нашим миром? — удивился я.
— Естественно, проникнув с вашей помощью в ваш мир и увидев его своими глазами.
— Как же вы намереваетесь это выполнить?
— Построив под вашим руководством «летающие тарелки», как мы их зовем, проникающие в другие измерения аппараты.
— А вы не находите, что это было бы крайне опасно, имея в виду маневренность наших аппаратов? Их легко превратить в боевые машины. Менее совершенные средства истребления применяются у вас на каждом шагу.
— Мы это предвидели. Поэтому работа интернациональной группы ваших приверженцев будет проходить в глубокой тайне.
— Разве можно в тайне создавать что-либо полезное людям?
— Мне нелегко сослаться на прежний преступный опыт былой организации, уже отжившей свой век. Когда-то группы ученых и инженеров, несправедливо осужденные лучшие умы страны создавали в трудные для нашей родины дни важнейшие технические объекты. Новые самолеты поднимались в воздух, достигнув в конечном счете и космоса, а их создатели выходили на волю, прославив нашу науку и технику. На земле испытывались боевые машины, решившие исход сражения с захватчиками. К сожалению, их создатель не увидел свободы, скончавшись сразу после первых удачных испытаний своей машины.
— Эти группы называли «шабашками», — вмешалась Оля. — Правда?
— Да, так, не теряя юмора, прозвали сами себя эти подневольные разработчики.
— И вы рассчитываете, что я могу стать таким подневольным разработчиком?
— Уважаемый Альсино. Я прошу вас подумать, прежде чем отказаться, — с горячим убеждением произнес Кочетков. — Я вырвал вас из рук сомнительных ученых во имя вашей свободы. Скажите слово, и я остановлю машину у первого же перелеска, предоставив вам возможность начать все сначала, идти в незнакомый народ и убеждать людей о грозящей всем опасности.
Я глубоко задумался, чувствуя, как испытующе смотрит на меня Оля, и видя, что Кочетков замкнулся в себе. На шоссе мелькали встречные машины.
Мне было бесконечно горько расстаться с Олей, но я должен был пересилить себя, ради этого проходил я подготовку в добровольном каменном заточении. И снова я заперт в клетке, в «клетке собственного Долга».
И я попросил Кочеткова остановить машину.
Я не мог смотреть на Олю, ощущая боль от ее умоляющего взгляда.
Машины остались на шоссе.
Входя в лес, я оглянулся. Но и без этого я телепатически ощущал, что Оля навзрыд плачет.
Я и сам горевал, проявляя непростительную для посланца параллельных миров слабость.
Не оглядываясь, старался я скорее скрыться в лесу. По затухающему ощущению я понял, что Оля удаляется в тронувшейся с места машине.
Мне хотелось вернуться, кричать им вслед, что я понял значение услуги, которую мне хотели оказать здешние люди ради выполнения моей Миссии, но я не сделал этого и углублялся все дальше и дальше в лес.
И знакомое ощущение первых мгновений пребывания в иномире вновь охватило меня.
Я старался оправдать себя. «Разум и только разум должен всегда преобладать над чувствами, выбирая верный путь!» — твердил я себе. Но внутренний голос возражал: «А не ведет ли чувство прямо к выводу, к которому разум пробивается по извилистой тропе тяжеловесной логики, не всегда безупречной?»
Я сам не знал, куда иду, стараясь, пока не овладею собой, не выходить к населенным местам в поисках новых друзей и единомышленников. Оправдан ли мой отказ от уже приобретенных?.. И это терзало меня…
Стало темнеть. Неужели уже вечер? Поистине непостижима переменчивая скорость течения времени!
В изнеможении опустился я на мягкую траву маленькой полянки и заснул мертвецким сном, как принято говорить в иномире, кажется, он становится в какой-то степени и моим…
Проснулся я перед рассветом.
И, казалось, повторяется недавнее утро моего появления в иномире.
Вновь всматривался я в живительные для нас деревья. Садился у их корней и размышлял. Кого я встречу, кого смогу убедить? Не приведет ли это меня снова к тем же руководящим кругам? Я не мог связаться с нашим миром, получить совет. Это не было предусмотрено и оказалось глубокой ошибкой…
И снова чужемирный запах, так поразивший меня вначале, охватил все мое существо, пьяня и вселяя бодрость, готовность к действию.
Я встал и побрел, так и не решив, как мне все же поступать.
Пришлось сесть на поваленное дерево, как будто даже знакомое…
И муравейник оказался рядом.
Конечно, это было нелепое допущение. Не мог я сделать полный круг во времени и пространстве, чтобы выйти снова в то же место и начать все сначала!
Но ведь Кочетков и предложил мне «начать сначала»…
Рука моя свесилась к земле, и проворные букашки забрались на нее. И я ощутил укус.
Он как бы снова предостерегал меня от укусов судьбы, ждущих меня здесь.
Я не стряхнул насекомых, а сорванной былинкой осторожно помог им спуститься в траву.
Потом, словно получив ответ на все терзания, встал и решительно пошел.
И нисколько не удивился, выйдя к полянке, на противоположной стороне которой росли пять тоненьких березок как бы из одного корня, напоминая чью-то предостерегающе поднятую ладонь.
Я уже знал, чего должен остерегаться.
И опять я увидел, как в то утро, девушку. Она не собирала цветы, их не было видно в траве.
Но незабудки были, если не на земле, то в ее глазах.
Широко открыв их в радостной улыбке, она бежала мне навстречу:
— Я знала, знала, что вы сюда придете! — кричала она. Я молчал, силясь скрыть собственную радость.
— А бабушка, мама, Лена и даже папа, все так будут рады! — продолжала щебетать Оля. — А Кочеткову мы позвоним с папиного телефона сразу же, как вы того пожелаете. Правда-правда!
— Пойдемте к Светлушке, — сам не зная почему, предложил я.
Оля обрадовалась:
— Ой как замечательно! Помните, какая там вкусная вода?
— При одной мысли о ней пить хочется, — признался я.
И мы вышли из леса на поле, где за его выпуклостью угадывались крыши домов (двускатные, не как у нас!).
Потом спускались по земляным ступенькам, укрепленным дощечками.
Мостик через речушку, вытекающую из одних кустов и пропадающую в других. И сруб, милый моему сердцу сруб, из которого когда-то возили в бочках воду за десятки верст.
Как повезло мне, что Биоцентр оказался на той же дороге, что и дача Гречевых!
И, словно выполняя ритуал, я набирал после Оли пригоршнями воду и с наслаждением пил ее, холодную, бодрящую…
— Вы увидите, как вас встретят на нашей даче, увидите! Бабушка грозит разнести в прах Биоинститут, узнав все о вас…
И мы вышли опять на то же поле у колеи местной дороги. Ощущение простора радостным чувством охватило меня. Впрочем, может быть, потому, что рядом была Оля?
Нам навстречу горделиво шагала конечно же Лена!..
При виде нас она заспешила, издали крикнув:
— Вас ждут! Опаздываю на электричку! — И помахала рукой.
Я удивился и попытался проникнуть в ее мысли, пока она не удалилась совсем. И угадал чувство стыда, охватившего все ее существо. Не могла она забыть залитую лунным светом веранду, где я проводил первую ночь среди гостеприимных людей. Но как она выступала в подземном зале, вопреки самой себе! Нет! Не стыдиться ей надо своих поступков, а познать глубже себя.
— Вот она такая, — произнесла Оля.
Я вопросительно взглянул на нее. Может быть, и она читает мои мысли.
— Но кто нас ждет и почему? — спросила она меня. — Вы же все знаете!
— Вы же сказали: бабушка, мама, папа…
— Я говорила, что вам будут рады, но ждала вас только я. Правда-правда!
Мы подошли к калитке сада и увидели стоящую «Волгу», очевидно, Сергей Егорович не уехал еще на службу.
По усыпанной солнечными блестками дорожке с зажженной сигаретой в зубах шла седая, прямая, статная бабушка Евлалия Николаевна.
— Милости просим, — обратилась она ко мне, как к старому знакомому, и негромко с озорной ноткой в голосе добавила. — Парашют-то теперь как следует спрятал?
Я понял, что она подтрунивает не столько надо мной, сколько над собой.
Я улыбнулся.
И тут же окаменел от изумления.
С веранды, где провел я первую ночь среди людей, спускался к нам в сад… Кочетков.
Он приветливо улыбался. В мысли его мне никогда не удавалось проникнуть.
— Юра! Ой-ля-ля! Я же вам еще не успела позвонить. Как это вы сюда примчались? Ясновидящий, что ли?
— Не ясновидящий, а вычисливший поведение Альсино, — уже без улыбки заявил Кочетков.
Он был теперь не в военной форме, а в легком спортивном костюме, подчеркивающем его атлетическое сложение.
Ошеломленная было Оля, услышав такое, возмутилась:
— Как это вычислили? Что он вам, арифметическая задачка?
— Не арифметическая, но логическая, — спокойно ответил Кочетков.
Встретясь со мной взглядом, он продолжал:
— Вы простите нас, Альсино. Вы сами виноваты в том, что так глубоко в наше сознание заронили ощущение опасности, которой следует избежать в глобальном масштабе. Мы рассуждали, что, где бы вы ни вышли к людям, нужно непременно отыскать вас, что бы прежде всего помочь вашему делу, которое становится нашим.
— Нет, Юра, вы не увиливайте! — наседала Оля, чего от нее, казалось, нельзя было ожидать. — Как это вычислили? Цифрами обозначили руки, ноги, голову?
— Да нет! На обыкновенном компьютере с помощью простейшего алгоритма. Надеюсь, Альсино сразу поймет меня. Он сошел в десяти километрах от тех мест, где впервые появился у нас. Скорее всего, он первое время постарался бы идти лесом. И двигался бы, тоже скорее всего, по направлению к городу, поскольку свои великие идеи должен был передать наибольшему числу людей. Вот основные условия его поведения.
Оля слушала внимательно, но с недоверием, даже с неодобрением.
— Компьютеру предстояло решить наиболее вероятное продолжение его действий. И вот мы здесь, — закончил Кочетков.
— Мне пришлось затратить много больше времени, чем вашей думающей машине, потому что вы не поставили перед нею осложняющих задачу условий.
— Каких, Альсино? Каких? — не терпелось Оле.
— Возможности передачи вашему иномиру наших знаний, которые могут быть использованы во вред.
— Вы правы, — согласился Кочетков. — Но нам достаточно было и тех условий, о которых я сказал, что бы оказаться здесь. Ведь основная ваша задача нам была известна и должна была в вашем сознании подавить все сомнения. Вы уж нас извините. Время не ждет.
Оля была удручена, едва не плакала. Слишком холодными и расчетливыми показались ей рассуждения Кочеткова. И она выпалила:
— А я ничего не вычисляла! Я просто знала, что Альсино придет на нашу с ним полянку, не сможет не прийти. Я знала это без всяких логических цепей и компьютерных проигрываний. Правда-правда!
— Милая Оля, — сказал я. — Кажется, здесь все правы. Каждый по-своему. Очевидно, к вашему интуитивному выводу можно было прийти и логическим путем с помощью компьютера, вам просто не нужного. Но майору без этого не обойтись, он не обладает вашими особенностями. В этом ваше преимущество и над ним, да и надо мной, потратившем столько времени на размышления.
— Правда? — обрадовалась Оля.
— Я ведь ничего другого, кроме правды, сказать не могу.
— Конечно! — спохватилась Оля. — Я просто сама не знаю, что говорю.
— Могу вас заверить, что вы говорите истину, — утешил я ее.
— Поэтому я и рискнул. Конечно, доля риска здесь была, — продолжал спокойным тоном Кочетков. — Я привез сюда возможных ваших помощников, которых в первую очередь интересуют ваши глобальные предостережения, а ваши технические знания — лишь поскольку они дадут возможность добавить к вашим предостережениям реальные аргументы очевидцев вашего мира.
С веранды один за другим спускались элегантно одетые люди, а перед ними, сгибая спину, суетился Сергей Егорыч, перетаскивая в сад плетеные кресла.
— Ишь, команду какую с собою привез! — сквозь зубы, не вынимая сигареты, заметила бабушка Евлалия Николаевна.
— Если не ошибаюсь, — сказал Кочетков, — вы упомянули при первой встрече, что ваши речеведы, как вы их назвали, обучили вас двум наречиям, принятым в нашем мире. Надеюсь, второй язык был тот, на котором я обращаюсь к вам? — по-английски закончил Кочетков.
— Йес, сэр. Ай спик инглиш, — отозвался я на языке, который пока не употреблял здесь.
Оля широкими глазами смотрела на Кочеткова. Почему-то его иностранная речь удивила ее.
Ксения Петровна, вышедшая на веранду и издали улыбающаяся мне, передавала мужу плетеные кресла, чтобы их хватило на всех собеседников, которых стал представлять мне Кочетков.
— Сэр Чарльз Стенли. Английский лорд и убежденный защитник Природы.
— Да поможет нам Бог, — произнес высокий холеный человек с длинным, гладко выбритым лицом. Он крепко пожал мою руку, к чему я уже привык.
— А это его видный американский коллега, объединившийся в заботе о сохранении нашей Природы, мистер Джордж Форд, который всегда просит не путать его с однофамильцами автомобилестроителями и былым президентом. Он авиастроитель, создавший не одну удивительную летающую машину.
— Я не магнат и не политик, а обыкновенный американский толстяк. Умею дружить со всеми. — Широкое лицо конструктора улыбалось.
— Прошу вас, господа, усаживайтесь в кресла поудобнее, — суетился рядом Сергей Егорыч.
Мистер Форд хлопнул меня по спине и, предлагая сесть рядом, сказал:
— Я вижу нашу цель в том, чтобы убедить всех, что сохранить наш мир выгодно, не менее выгодно, чем летать в современных самолетах вместо того, чтобы плыть в бурю на паруснике. И здесь мы целиком полагаемся на вас, Альсино. Давайте нам выгоду. О'кей?
— И еще один наш друг физик с далеких японских островов Иецуке Мартусима. Знакомьтесь. — Кочетков подвел невысокого человека в очках, прячущих задумчивый взгляд.
— Представляется знаменательным, — на хорошем английском языке сказал японец, — что спасение нашего мира связано с обнулением масс, что особенно интересует меня как теоретика. Готов посвятить себя этой увлекательной проблеме.
— Мы все, Иецуке, ею увлечемся, — заверил американец. — И сможем показать, что новая энергетика безопаснее и выгоднее старой, губящей наш мир. Но чтобы в это поверили все, надо кому-то увидеть эту новую энергетику своими глазами в параллельном мире.
— Бог един для всех миров, — заметил набожный лорд. — И он, надеюсь, позволит нам увидеть еще одно его творение, чтобы спасти такое же параллельное.
— Все начинается с нуля, — глубокомысленно заявил японец.
Я понял, что имею дело с эрудированными и заинтересованными людьми, которые могли и не повстречаться мне в подмосковном лесу.
— Вот столько нас поместилось в одной моей машине, — заметил Кочетков. — Помощников у нас будет много больше. — Он сказал «не у вас», то есть — не у меня, а «у нас». И это прозвучало многозначительно.
— Я уже сообщил нашим коллегам, — продолжал Кочетков, — что мы получаем хорошую производственную базу на одном из самолетостроительных заводов, где, обладая высокой технологической культурой, переходят на мирную продукцию.
— О'кей, Юра! — отозвался по-русски американец, затягиваясь сигарой, которую я видел впервые. Это свернутые в трубку листья растения, источающие при горении дурманящий дым. — Уверен, ваши парни выдадут нам новую штуку не хуже таких самолетов, какие поражают знатоков на авиационных салонах в Орли и других местах, Миг-29 и такой супергигант, как ваш «Руслан». — И, взглянув на меня, он подмигнул.
Я был ошеломлен и потоком впечатлений, и знакомством с новыми людьми, с которыми предстояло иметь дело. Показалось, что меня подхватило вихрем и понесло куда-то…
Я посмотрел на Олю. Она не все поняла по-английски, но все почувствовала не хуже меня, читающего мысли.
— Я буду приходить к вам каждый день. Мы будем учиться… — шепнула она мне.
А ее бабушка Евлалия Николаевна подмигнула мне, как это только что сделал американец, и выпустила клуб дыма.
Но независимо от ее сигареты или сигары облако дыма словно окутало меня. Предстояло действовать и даже что-то создавать. На мгновение тревога охватила меня. На что я иду? Как это будет расценено в нашем мире? Но я постарался рассеять туман сомнений. Я же приобрету союзников, которые воочию увидят, как можно строить жизнь в мире, с помощью какой энергетики!
— Все будет о'кей, — как бы отвечая моим мыслям, заключил Кочетков.
Для меня начались рабочие дни: я учил и учился. Преподавал почтенным профессорам и академикам, обучался у вчерашней школьницы. И не было минут счастливее, когда я одолевал под ее неумелым руководством русскую письменность, становился грамотным и, наконец, стал прочитывать, нет! — проглатывать с присущей для меня скоростью восприятия книги, которые она мне приносила. И узнавал всю широту и глубину культуры, к которой приобщался. И чем больше через нее я познавал иной мир в критический период его развития, тем значительнее представлялась мне моя Миссия спасения параллельных миров.
В цехах авиационного завода умелые рабочие, поражавшие своей сметкой (как здесь говорили, «смекалкой»), изготовляли диковинные для них детали, не подозревая об их назначении.
В большом ангаре, где обычно собирались первые экземпляры прославленных потом летательных машин, начали возникать контуры нашего «проникающего аппарата», который способен будет обнулять массы.
Я был увлечен работой, хотя в своем мире никогда не был занят чем-либо подобным. Приходилось на ходу решать множество задач, разгадать которые без помощи моих новых помощников мне никогда бы не удалось.
И дело двигалось вперед.
Вперед? А что меня ждет впереди?
Однажды Оля принесла мне очередную кипу книг, необычайно взволнованная, радостная.
— Альсино, милый! У меня для вас… вернее, для нас, сюрприз!
Ее счастливая возбужденность передалась и мне. А она щебетала:
— Лена достала для нас билеты в Большой театр. Мы завтра поедем с вами на балет «Ромео и Джульетта». Я уже договорилась с Юрой Кочетковым. Он принесет утром для вас свой выходной костюм. Он подойдет вам. Вы с Юрой одного роста и сложения. Все будет здорово! Правда-правда! Не идти же вам в театр в комбинезоне «бабушкиного парашютиста». — И она засмеялась. — И еще… вы только пообещайте сделать это для меня! Ладно? Я достала вам парик с локона ми до плеч. Вы будете выглядеть сказочно. Я ослепну, глядя на вас! Принц, или не знаю еще кто… скажем, просто современный модник! Вы наденете? Правда- правда?
Мне было трудно отказать этой милой девушке. Мог же я явиться в этот театр, скажем, в шлеме?.. Но я все же сказал:
— Балет? Это когда на сцене танцуют? И вы думаете, до меня дойдет смысл этих телодвижений?
— Там будет музыка, Альсино! А она передает заложенные в нее мысли и чувства и композитора, и такого драматурга, как Шекспир!
— Я читал о нем.
— А теперь увидите, услышите! И этого нигде не прочтете. Решено. Завтра мы отправляемся с вами в театр, а здесь без вас обойдутся один денек.
Мог ли я сопротивляться такому милому натиску?
Принесенный Олей костюм пришелся мне впору, а не знавшая волос голова моя украсилась великолепной гривой добытого Олей парика, и я вполне мог сойти за счастливого меломана, спешившего на любимый спектакль.
Оля отказалась от предложенной Кочетковым машины и сказала, что мы поедем, как все, в электричке. Когда мы проезжали близ дачи Грачевых, Оля тронула меня за руку, указав глазами на окно.
На вокзале, куда прибыл электропоезд, толпилось несметное количество народа. Голова шла кругом.
Оля провела меня сразу на станцию тоже электрической, но подземной городской железной дороги.
Это напомнило мне родной мир, где под землей в герметических трубах без воздуха мчались с огромными скоростями электромагнитные вагоны, разгоняясь в условиях обнуления масс, когда пропадают и вес и инерция.
Поезда здешнего метро двигались в наполненных воздухом туннелях, преодолевая его сопротивление, показывая мне технологическую несовершенность здешней цивилизации.
Через несколько остановок мы с Олей вышли из вагона на неоправданно нарядной станции, отделанной мрамором, и поднялись на самодвижущейся лестнице на площадь театров.
Самый красивый из них, с колоннадой, увенчанной мчащейся четверкой коней, влекущих колесницу, и назывался Большим.
С любопытством приглядывался я ко всему, когда мы вошли в него: и к мраморным лестницам, и к зеркалам в золоченых рамах, но главное, к людям, попавшим сюда, оказывается с большим трудом «достав» билеты на право входа. Как это не похоже на все в нашем мире!
Я приглядывался к молодым и пожилым лицам, к покрою одежды, видя стремление одних женщин выглядеть эффектнее и привлекательнее, а в других чуть ли не вызывающее пренебрежение к своему внешнему виду, и что особенно удивительно, у молодых!.. Я угадываю в этом какое-то чувство протеста и неудовлетворенности…
Нам предстояло занять места в первом ряду в одной из лож второго яруса и опереться о бархатную поверхность отделяющей нас от зала баллюстрады.
Оля поглядывала на меня и шептала:
— Вы, Альсино, похожи на знаменитого музыканта, приехавшего из-за рубежа. Дайте я вам поправлю ваш галстук-бабочку. Совсем вы не умеете его носить! И чему только вас учат дома? Вот так. Теперь просто здорово! Правда-правда! Вот только… — И она запнулась.
— Голова под париком как у буддийского монаха? — угадал я ее мысль.
— Вы просто невозможный человек! Я все забываю, что я для вас как бы прозрачная…
«Если бы только прозрачная!» — подумал я. Но она, к счастью, не прочла этой моей сокровенной мысли, хотя не раз улавливала уже то, о чем я думал.
Я разглядывал сверху усаживающихся внизу в кресла людей. Потом перевел взгляд на сияющую над ними огромную люстру с красивым сочетанием умело подобранных огней.
Люстра потускнела, и шум в зале на всех ярусах умолк.
Перед прикрытой занавесом сценой в углублении сверху видны стали музыканты с их инструментами.
Между их рядами пробирался статный, элегантно одетый седой человек. Он взошел на возвышение, держа в руке тонкий прутик. Повернулся лицом к залу. Поклонился. Зал ответил рукоплесканием.
Потом, обернувшись к оркестру, взмахнул своим прутиком и заставил меня поразиться тому, как непостижимо соединил он звучание множества инструментов, обрушив сразу завороживший меня поток звуков.
Я подумал: «Как много потерял наш немой мир, заменив звуки телепатией!» Оказывается, музыка обладала самыми сильными телепатическими свойствами.
Когда на сцене появились танцоры, сочетавшие свои движения со звучавшей музыкой, как бы материализуя ее, Оля вся превратилась в восторженное внимание.
— Альсино! Альсино! Смотрите! Они же летают… на миг застывают в воздухе! Правда-правда!
Она имела в виду главных героев, именуемых Ромео и Джульетта.
Я не читал этой знаменитой трагедии Шекспира, волнующей людей на протяжении столетий. Но мне этого сейчас и не требовалось. Даже не столько движения танцоров, которыми так восхищалась Оля, а сама музыка открывала мне глубину души великого драматурга, счастье и горе его героев, доносимые до слушателя и зрителей прославленным музыкантом и талантливыми исполнителями.
Я всем существом своим воспринял всю горечь любви двух юных сердец, разлученных жестокой родовой враждой, и переживал вместе с ними их чувства… Поистине, печальней нет на свете!..
Музыка оказалась ключом к пониманию параллельного мира!
Мы оба, и я, и Оля, находились под таким впечатлением от спектакля, что, не сговариваясь, миновали станцию метро, с которой поезд доставил бы нас на пригородный вокзал, и пошли пешком «куда глаза глядят…», как предложила Оля.
Мы говорили о том, что видели и что перечувствовали. Оле требовалось обязательно знать, как я воспринял истинную любовь, которая возникает вопреки всему, как, по ее убеждению, только и могла возникать. И я ничего не скрыл от нее, даже того, что я сам боюсь такой любви…
Незаметно мы оказались на набережной и пошли вдоль реки. С нее в этот душный осенний вечер несло сыростью и какими-то запахами. Здесь было менее шумно, чем на ближних улицах. И хотя самоходные экипажи, известные нам лишь по древней истории, и проносились мимо нас, шурша шинами, пешеходов встречалось мало. В особенности у парапета, за которым был обрыв к воде.
Мы прошли под красивым мостом, как бы подвешенным к переброшенной через реку могучей цепи.
На противоположной стороне реки вместо светящихся прежде окон домов появились теперь веселые огоньки.
— Это наш парк культуры и отдыха. Там гуляют.
Но вскоре огоньков не стало видно. Их сменил лес на склоне крутого берега.
— Это, по старому говоря, Воробьевы горы, — пояснила Оля.
— Это чудесно! — воскликнул я, хотя, по правде, чудесной была наша прогулка с Олей и разговор о чувствах, казалось бы, чужих, но, может быть, более близких нам, чем мы подозревали. — Жаль, вблизи моста не видно, — добавил я.
— Он дальше. Мы дойдем до него. В лесу хорошо! Внезапно наше милое одиночество было нарушено группой хорошо одетых молодых людей, преградивших нам дорогу.
Один из них, с тонкими подбритыми усиками и ранними залысинами и в то же время с отпущенными до плеч волосами, обратился к нам:
— Просим прощения. Не можете ли вы помочь нам?
— Что вам надо от нас? — тоненьким голоском попробовала возмутиться Оля.
— Милосердия!.. Только милосердия… Боже, как радостно на душе! Это при виде вас! Переведите нас, пожалуйста, на ту сторону улицы.
— Вы что? Не в своем уме? — вспылила Оля.
— Мы все за вами… как гномики за Белоснежкой… цепочкой… Там академическая квартира… Кайф… Неощутимый укол… Не пожалеете… Искать нас будете…
— Подите прочь, наркоман! Мне противно!
— Ах, ох! Разве святая Мадонна может так выражаться? И совсем даже не противно. Блаженство! Надо попробовать. Все пробовали.
— Да что ты рассусоливаешь, интеллигент, кандидат наук или член… как тебя там! — вмешался лохматый верзила.
— Дайте дорогу, — требовала Оля.
— Ну нет!.. Только через мой труп!.. Вы хотите наших трупов? А где милосердие?.. Переведите через улицу… умоляем…
Оля морщилась.
Тут к первому наркоману протиснулся из задних рядов рыжий парень, в котором я узнал шофера «мерседеса», похищавшего меня «для интервью зарубежному изданию». Он стал что-то шептать на ухо обладателю усиков.
Тот сначала отмахивался.
— Отчего это кругом все вертится? Карусель какая- то! А как хорошо! Хоть на коне, хоть в санках!.. Надо попробовать! Говорю, попробовать! Чего болтаешь? Куда позвонить? Что? Большой куш оторвем? Это у тебя, бра ток, от иглы? Как? Из НЛО… А ты знаешь, что это значит? Надо людей обманывать! Понял? Мадонна! Переведите через улицу… академическая квартира… рояль… Трехспальная кровать… Все будет о'кей! — И он запел: — «Возьмемся за руки, друзья! Возьметесь за руки, друзья, чтоб не упасть поодиночке».
— Господа! Она же меня уронит, Мадонна из НЛО. Я могу разбиться!
— Хватит крутить, — прервал верзила. — Бери их, ребята! Пригодятся… Наше дело правое! Себе берем…
Мне ничего другого не оставалось делать. Я мог заставить пару молодцев корчиться в судорогах, но остальные расправились бы со мной, а Оля…
— Оля, прошу вас, прижмитесь ко мне плотнее, — попросил я.
— Ишь чего он хочет! — заорал верзила. — А мы?.. Не будь ты по-нашему Волосатый, мы бы…
Я видел, как побледнела и зажмурила глаза Оля, и ощутил ее колотящееся у моей груди сердце.
Охотно представляю себе ошеломление хулиганов при виде того, как нас с Олей окружила вызванная моим напряжением многоцветная аура, вместе с которой пришло «обнуление масс». Мы потеряли вес и на глазах у перепуганных молодчиков поднялись в воздух.
Нам не стоило показываться в таком виде над шумными улицами, и я предпочел перелететь реку, укрыться в лесу.
Почувствовав себя в полете, Оля раскрыла глаза и прошептала мне на ухо:
— Какой восторг! А они, помните, только на миг застывали в воздухе. — Она имела в виду танцовщиков, которыми мы недавно восхищались.
Теперь мы летели над рекой. Она казалась темной и густой, и в ней поблескивали отражения огней набережной. Лесистый склон другого берега приближался к нам. Я разглядел там какое-то сооружение. Оля поняла меня без слов.
— Это лыжный трамплин. Сейчас пустует, — прошептала она.
Избегая появления среди людей, как бы спустившись с неба, я решил не пугать их и добраться до этого сооружения. Пришлось подняться выше крон деревьев и поравняться с верхней площадкой, откуда лыжники бросались вниз, разгоняясь для прыжка.
Там, высоко, мы и опустились, почувствовав опору под ногами.
Аура вместе с обнулением масс исчезла, но Оля еще продолжала прижиматься ко мне, хотя надобность в совместной микровибрации клеток наших организмов уже отпала.
— Как это было замечательно! Ах, Альсино! Я готова еще раз пережить весь этот позорный ужас, лишь бы снова стать такой счастливой! Правда-правда!
— Здесь должна быть лестница, по которой лыжники поднимаются сюда. Мы могли бы по ней спуститься.
— Спускаться? Сразу? Давайте побудем еще здесь. Отсюда такой чудесный вид на город. Посмотрите! Волшебно!
Перед нами была излучина реки, окаймленная, как драгоценными камнями в ожерелье, цепочкой горящих фонарей. А за ними опрокинутым звездным небом рассыпалось море огней.
Но я подумал не о красоте зрелища, а о сомнительной целесообразности такого скученного поселения людей. Так жили немыслимо далекие наши предки. Ныне у нас не осталось былых городов. Люди расселились по маленьким домикам в живописных уголках природы. Они или возделывали землю, или трудились в приближенных к ним цехах рассредоточенных заводов. Цеха связывались воедино подземными электромагнитными трубопроводами.
Я ни на минуту не забывал, зачем я в этом иномире, где люди так неразумно живут и уродуют его.
Но Оля с восторгом смотрела на это скопище жилищ, огни которых так нравились ей, а я… любовался ею.
— Альсино, — обратилась она ко мне, закинув руки за голову и смотря уже не на город, а в небо. — Хотите, я спою вам сонет, который я пела у нас на веранде на рассвете, перед тем, как встретиться с вами?
Не меняя мечтательной позы, Оля пропела запомнившиеся мне строчки:
Надо ли говорить, какое волнение вызвал у меня этот сонет и нежная, открывающаяся мне девушка! Это была, пожалуй, минута истинного счастья! Я уже не мог думать о сопоставлении миров…
С неохотой отыскал я лестницу для спуска. Не хотелось снова оказаться на земле, над которой мы как бы продолжали парить…
Внизу, у последней ступеньки нас поджидал разъяренный бородатый и седой сторож.
— Как это вас угораздило туда прошмыгнуть мимо моего носа? Бесстыдники! — накинулся он на нас. — Кустов вам мало, что ли?
— Дяденька, вы нас простите, — стала умолять его Оля.
— В милиции прощать будут. Там добреньких поищите, — с непреклонной суровостью ответил бородач. И добавил возмущенно: — Безобразники! Хулиганье последнее!
— Так мы от хулиганов и спасались, — уверяла Оля.
— И для вранья надо меру знать! Здесь на полкило метра вокруг человека не видать, а она от хулиганов спасалась, бедняжка! Знаем, зачем на вышку лазили, уюта искали. Тоже мне, Ромео с Джульеттой, — щегольнул он в конце своей эрудицией.
Тут Оля неожиданно бросилась к бородачу, обняла его и расцеловала в обе щеки.
— Это вам за Ромео и Джульетту! — объявила она оторопевшему стражу порядка.
Растерявшись, он что-то бурчал себе под нос и заключил:
— Ладно уж, коли так! Отпущу вас, ежели впрямь по любви. Только в другой раз гнездышко себе пониже выбирайте, не на такой высоте, откуда слететь-то не сможете. А сейчас проваливайте, пока не передумал!
Оля потащила меня за руку:
— Как он здорово сказал про нас! Все верно, не знал только, что мы и слететь могли бы. Правда-правда? Вот такие у нас люди разные на противоположных берегах одной реки. Пойдемте. Здесь недалеко метро «Университет». На электричку успеем.
Так закончилось мое знакомство с театром и с теми, кто наслаждался искусством и кто был и вне искусства, и вне культуры вообще.
Какой странный, неодинаковый мир! Когда, наконец, я смогу полностью понять его?
— А вы знаете, Альсино, — смеялась Оля, — я сверху видела как хулиганье попадало со страху, а некоторые пустились наутек. Смешно. Правда-правда!
Мне не было смешно. Скорее, тревожно. Я понял неизбежность участия Оли в полете в наш мир. Его традиции были для меня законом.
Когда разгадка загадочнее самой тайны, она по праву заменит ее.
За это послесловие отважилась взяться я, Оля Грачева, о которой Альсино так неоправданно хорошо пишет. Мне даже стыдно, но пропустить хотя бы одно его слово я не имею права! Документальность записок, ясность чувств Альсино должны убеждать, что он предупреждает людей о крайне важном. Боюсь, однако, что внять его призывам тем, кто считает, что «после нас хоть потоп», будет не просто.
Но почему появление Альсино осталось незамеченным, хотя журналисты и прорвались к нему? Ответ прост. Это совпало с грозными днями, когда на улицах Москвы грохотали танки, и газеты, упомянувшие о нем, просто не вышли, были запрещены. А потом круговорот событий не оставил места для неправдоподобного сообщения о каком-то «мистификаторе». Участников же встречи с ним в подземном зале тщательно отобрали, и они разошлись, уверенные, что «пришельцем» занялись психиатры.
Я бесконечно благодарна Юре Кочеткову, с которым мы встретились на баррикадах перед устрашающими танками. Увидев, что я замерзла в ночной сырости, он провел меня в Белый Дом.
В пустынных коридорах встречались вооруженные люди, усталые, но приветливые.
В одной из комнат мы задержались.
На жестком диване, в разных его углах, дремали два человека. Я сразу узнала в одном из них великого музыканта. Он, как мне показалось, держал в руке гриф своей покоряющей виолончели. Приглядевшись, я поняла, что это автомат…
Юра сделал снимок портативной камерой. Это фото обойдет весь мир! Великий музыкант оказался и великим патриотом, примчался из Америки, чтобы защищать Белый Дом и свои идеалы.
Потом я слышала его речь на митинге. Она подействовала на людей не меньше, чем вдохновенная музыка.
Стоя на баррикаде, я сказала Юре:
— Альсино был бы с нами. Правда-правда!
Юра возразил:
— Задача Альсино в ином, касающемся всего мира. Он был прав.
Эти дни открыли нам двери в новую жизнь, где призыв Альсино должен быть услышан. Непременно!
Узнав, что Кочетков намерен вызволить Альсино из «подопытной клетки», как он сказал, я с радостью согласилась помочь ему. А что тут плохого? Ведь Юре можно доверять!
Он убедил меня, что попытка Альсино встать одному против могучего течения мировой цивилизации, как бы губительно оно ни было, похожа на стремление человека остановить мчащийся мимо поезд сорванной былинкой. Я даже рассмеялась. И это было неуместно.
Ясно, что Альсино нуждается в более солидных, чем я, соратниках, которые смогли бы увидеть своими глазами, каков мир этого Альсино и что предупреждения его обоснованы.
Оказалось, Юра собирает людей, сочувствующих и могущих стать помощниками, чтобы создать аппарат, способный проникнуть в другое измерение, где находится мир Альсино.
До чего же я по-ребячьи глупа! Правда-правда! Я ведь поначалу поняла, что речь идет только о «внутреннем мире Альсино», а не о том загадочном мире, откуда он к нам «проник», подобно своим великим легендарным предшественникам. Но эта моя наивная ошибка подсказала мне, что сторонниками Альсино должны стать не только ученые, готовые сопровождать его в «летающей тарелке», которую они создадут, а миллионы людей, узнавшие именно внутренний мир Альсино, о котором должен поведать он сам, рассказать в своих записках. Так и родился мой план, начавшийся с обучения Альсино письменности.
Этим своим сокровенным планом я не сразу поделилась даже с Юрой, но добилась от него обещания бывать у Альсино ежедневно.
Зачем? Юра сам догадался о моей задумке и одобрил ее. Ведь сколько бы ни говорили ученые об опасности загрязнения окружающей среды, сколько бы ни боролись против ядерного оружия, всегда найдутся люди, не склонные что-либо менять ради будущего. Альсино же, я уверена, напишет о себе так, что миллионы людей проникнутся идеями пришельца из параллельного мира, поверят в него. Пусть познакомятся с ним поближе, узнают о каждом его шаге на нашей Земле. И он станет понятным, близким многим и многим. И даже кое-кто полюбит его. Правда-правда!
Вот ради этого я и хотела научить его читать и писать, узнать нашу литературу, постигнуть, как большие писатели завладевают читателями.
Но не много ли я беру на себя? Воспитать писателя, когда сама порой с трудом подбираю нужные слова!..
И я посоветовалась с Кочетковым, не пригласить ли опытных педагогов? Но он был против. Группа должна работать в условиях строгой секретности, иначе все будет сорвано теми, кто заинтересован в военном применении «летающих тарелок» с их необычной маневренностью.
И пришлось мне заняться с удивительным учеником самой, хоть по сравнению с ним была просто неучем. Мою задачу облегчили его необычайные способности. Он не только усвоил мои неумелые уроки, но оказался обладателем редкого дара мгновенного чтения и с непостижимой скоростью проглатывал научные, художественные книги, публицистику. Я едва успевала их приносить.
Он стремился овладеть не только письменностью, но и искусством литератора, способного доводить свои мысли до всех.
Наконец Альсино решил, что постиг наш литературный язык и может написать правдивые записки, где осторожно расскажет не только о своих злоключениях, но и о своей Миссии. Люди смогут понять, о чьем благе он заботится.
Все месяцы, пока сооружался под его руководством аппарат, способный проникнуть в другое измерение, Альсино работал и над своей рукописью.
Настала пора пробного полета аппарата. Альсино был настолько мил, что договорился с Кочетковым, что меня возьмут в этот пробный полет (надо думать, вроде балласта!).
И в назначенный вечер, задрав нос, я гордо проследовала на секретный завод, прославленный своими летательными аппаратами.
Пожалуй, этот мой «проход через непроходимую проходную» мог бы служить «символом» перехода завода отныне на мирную продукцию (по-модному, «конверсии»!..).
В огромном ангаре я увидела настоящую «летающую тарелку», которую встречала до сих пор лишь на рисунках, и даже боязливо потрогала гладкие ее бока рукой. Правда-правда!
Оглядевшись, я поняла, что ангар, где помещалась эта «летающая тарелка», был без крыши. Ее разобрали, чтобы аппарат мог подняться в воздух.
Стоя перед дверью или люком «летающей тарелки», я ужасно волновалась, словно от меня зависел успех полета!
Я все оглядывалась, ища глазами Альсино, но его в ангаре не было.
Увидела я его только в круглой кабине с иллюминаторами на вогнутых стенах. Он стоял далеко, напротив нашей двери, откуда мы появились, и орудовал у какого-то пульта. Почувствовав, что я вошла, он обернулся и приветливо помахал рукой.
Мы всегда чувствуем друг друга на расстоянии!.. Уж не знаю почему…
Кочетков запер за мною дверь, вернее задраил люк, и подал знак, что можно начинать подъем.
Я, конечно, много слышала о невесомости, которую испытывают космонавты на орбите, видела на телеэкране плавающих внутри кабины «звездоплавателей»! Знала многих по именам.
Мы еще не взлетели, но я уже почувствовала необычайную легкость, какую уже испытала однажды, когда Альсино уносил меня через реку от хулиганов и доставил на верхнюю площадку лыжного трамплина на Воробьевых горах. Это незабываемое ощущение. Я поняла, что потеряла массу, но не взлетала. Наверное мой удельный вес сравнялся с удельным весом воздуха. Я стала воздушной! Поджала ноги и повисла в воздухе. Дух захватило от радости! Это же левитация, о которой мы только слышали!.. А тут я сама!.. Я сделала несколько неловких движений, перевернулась и потеряла представление, где верх, где низ, почувствовала себя не в своей тарелке, к тому же еще и «летающей»…
Посмотрела в оказавшийся передо мной иллюминатор. Вижу, мимо проплывают разобранные стропила крыши ангара. Значит, взлетаем. До чего же здорово!.. Стекло в иллюминаторе казалось цветным из-за окружающего нас ореола.
Теперь-то я знала. Это электромагнитное поле, вызывающее микровибрацию и потерю массы.
Испытание было назначено не в ночное, а в дневное время, чтобы этим сиянием не слишком возбуждать неизбежных наблюдателей.
Появятся слухи о новом появлении НЛО.
Повернувшись, я наконец снова увидела Альсино у пульта между двумя иллюминаторами.
Мне хотелось к нему, и я оттолкнулась ногами от вогнутой поверхности стенок, чтобы поплыть подобно космонавтам на телеэкране.
Но к величайшему моему изумлению я осталась на месте, висеть в воздухе. Как же так? Мы же с Альсино летали! А я отделилась от стенки только на длину поджатых ног!
Маленький японский физик, оказавшийся подле меня, заметил:
— Тела в невесомости движутся по инерции. У нас с вами, барышня, инерция исчезла, как и масса.
— Как это так? — удивилась я.
— Сила есть произведение массы тела на ускорение. И какое бы ускорение вы ни придавали своему телу, если ваша масса равна нулю, силы, могущей вас сдвинуть с места, нет. По той же причине в «летающей тарелке» можно совершать умопомрачительные виражи при огромных скоростях и разгоняться до любой скорости мгновенно. Пилоты не ощутят этого.
— Как же масса моя равна нулю? Я ничего особенно го не ощущаю. Все будто, как прежде.
— Это кажущийся эффект. Отсутствие массы вашего и моего тела создало ощущение невесомости. Но как бы вы или я ни старались, за счет инерции от первоначального усилия с места не сдвинемся. Требуется силовое взаимодействие с вакуумом.
— Вам надо поставить мне двойку по физике! Правда-правда! — сказала я, а японец в огромных очках рассмеялся и сразу показался мне моим сверстником.
Между тем Альсино понял суть нашего разговора и стал, хватаясь руками за специально для того сделанные скобы на потолке, перебираться к нам. Он мог, но не хотел летать, чтобы не отличаться от всех.
— Альсино! — воскликнула я. — Я уже не знала, как добраться до вас.
— Я прочитал где-то в ваших книгах, что, когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к ней.
Японец деликатно улыбался.
— Вы бы крикнули мне, и моя гора перебралась бы по этим скобам к вам.
— Аппарат запущен в автоматическом режиме, по этому я и поспешил к вам, чтобы сказать, что выполнил ваше задание или мой Долг.
— Долг? — переспросила я.
— Познакомить ваших людей с собой и своей Миссией.
— Вы закончили записки и передадите их мне?
— Передам, но не здесь и не сейчас.
— Значит, вы написали их?
— Я рассчитываю, что кое в чем вы дополните меня.
— Я? Что вы, Альсино! Я же не умею.
— А я? Разве я умел, взявшись по вашей просьбе за эти записки?
Больше он ничего не сказал об этом завершении «моего коварного плана» знакомства с ним и его идеями многих и многих людей.
Наш пробный полет завершался.
Мы вернулись в ангар.
Потом мы ехали вместе с Альсино и Юрой Кочетковым в его машине.
— Когда же? — спросила я.
Вместо прямого ответа Альсино загадочно сказал:
— Я договорился с Юрием Федоровичем, что вас включат в нашу экспедицию.
— Меня? — поразилась я. — Зачем?
— Вы же хотели, чтобы я передал вам записки, а они могут быть завершены только там…
— Где? Где?
— В параллельном мире, — четко ответил Альсино. Я не могла прийти в себя.
Как? Мне оказаться в параллельном мире? За что мне такое доверие? Что я могу?
И теперь мне осталось ждать, когда намеченный полет экспедиции с тщательно отобранными людьми, в число которых совершенно неоправданно попадаю я, начнется.
Вот так я познакомилась с Альсино, светлым пришельцем из параллельного мира, «иноземлянином», как я назвала его. И хочу познакомить с ним всех наших людей.
Таинственные вещи еще нельзя назвать чудесами.
У меня бывает много посетителей. Приходят поговорить о прочитанных или собственных идеях, приносят порой свои работы — посоветоваться, как с ними быть?
Но бывают посещения, которые оставляют глубокий след в сознании писателя, и я решаюсь поделиться с читателями самыми яркими из них[6].
Однажды замечательный наш художник Виталий Лукьянец, полет фантазии которого всегда роднит его с фантастами, принес мне прекрасную картину «Спящая галактика». Он сам водрузил ее на стену с условием, что мои посетители, которым она понравится, оставят на чистой деревянной раме свои автографы.
Более полутора десятков лет висит у меня в кабинете та картина, и рама ее покрылась сотнями имен, среди которых и ученые, начиная с молодых и кончая академиками, и космонавты, и художники (включая Бориса Шаляпина из Нью-Йорка), и виднейшие писатели (Леонид Леонов и др.), не говоря уже о журналистах и кинодеятелях из США, Европы, Канады, Кубы, Африки, даже Австралии, а также обычные читатели, увлеченные прочитанным. Словом, представлен как бы весь глобус!
Лукьянец шутит, что рама сейчас якобы стоит уже больше самой картины, хотя эти автографы представляют, казалось бы, не всеобщий интерес. Но рама и картина для меня неразделимы и бесценны!
Случались и курьезы. Так, однажды вместе с заслуженным деятелем науки и техники РСФСР, профессором Михаилом Михайловичем Протодьяконовым и профессором из Всесоюзного научного кардиологического центра Вадимом Николаевичем Швелевым и его супругой, невропатологом Натальей Ильиничной Швелевой, мы приняли «инопланетянина», потребовавшего встречи с учеными, чтобы передать призыв о помощи с гибнущего в межзвездном пространстве звездолета далекой цивилизации. Спасательный корабль надо построить у нас под руководством командира звездолета, который явится ко мне ровно через два дня. Его легко узнать по трехметровому росту.
Вразумительно ответить на вопросы ученых «пришелец из космоса» не смог, а трехметровый звездоплаватель, конечно, не явился. Мне же удалось разыскать безутешную мать пропавшего школьника, который вообразил себя «инопланетянином» с погибающего корабля. Мать была бесконечно рада, что ее блудный сын нашелся, пропадая три дня, и жив, хотя и не вполне здоров. Так что мои детективные поиски оказались не напрасными.
Запомнилось утверждение мальчика, что он якобы останавливает троллейбусы на расстоянии.
Еще одно вторжение в мою писательскую деятельность оказалось доказательством «недоказуемой» великой теоремы Ферма. Его прислал мне Аркадий Николаевич Кожевников из Новосибирска, побудив тем меня к созданию романа «Острие шпаги», входящего в трилогию «Клокочущая пустота».
Этот роман вызвал у читателей всплеск математического интереса. Посыпались различные математические доказательства, рассматривать которые из-за «недоказуемости» теоремы ученые отказывались. Но среди этих любительских исследований были и подлинные жемчужины, вроде новой теоремы Г.И. Крылова, которую мне удалось доказать в романе «Возвращение в грядущее». Она относится к теории целых чисел.
К сожалению, разобраться во всех присланных мне работах было выше моих сил.
Уж если вспоминать удивительные посещения, нельзя не сказать, как ко мне явился не кто иной, как сам «Иисус Христос», оказавшийся техником по телевизорам из Львова. Он обнаружил в себе способности чуть ли не «творить чудеса» и, соответственно, вообразил несусветное. Это было еще до появления у нас всяких экстрасенсов, и я, в свое время отпустив его, жалел, что утратил, быть может, человека с уникальными способностями.
С удивительными способностями мне еще привелось столкнуться. Так, мы совместно с бывшим главным редактором журнала «Техника — молодежи» Василием Дмитриевичем Захарченко продемонстрировали в конференц-зале издательства «Молодая гвардия» уникальные, чисто поставленные эксперименты видящей с завязанными глазами и читающей названия журналов ступней ноги Розы Кулешовой, и «телекинез», воспроизведенный знаменитой Нинель Сергеевной Кулагиной. Происходящее фиксировалось фото- и кинокамерами в присутствии не менее чем ста журналистов. Кулагина при всех раскручивала взглядом стрелку компаса и передвигала небольшие диамагнитные предметы под прозрачным колпаком на голом столе. Помимо того, она прикосновением ладони вызвала ожог на руке отважного Василия Дмитриевича Захарченко, который комментировал: «тепло», «приятно», потом — «ощущение горячего утюга»… На этом супруга Захарченко прервала опыт. Рука ее мужа покраснела. Оператор телевидения оказался скептиком и вызвался продолжить опыт, отрицая его эффект, пока не получил ожог второй степени с пузырем на шее под затылком.
Однако те, кто не получили такого ожога и считали, что «этого не может быть, потому что не может быть никогда», начали травлю Кулагиной в печати, несмотря на то что она предотвратила ампутацию конечностей у ряда людей, в том числе у военпреда Невского судостроительного завода, капитана первого ранга (фамилии, к сожалению, не помню). Любопытно, что начало травли совпало с неприятным инцидентом. В квартире Кулагиной прорвался водопроводный кран и затопило комнаты. А под нею пострадал жилец, оказавшийся негодующим вторым секретарем обкома КПСС Ленинграда.
Но наша демонстрация опытов вызвала интерес ученых. Они были повторены в Академии наук в присутствии шести академиков. Феномен Кулагиной стали изучать в институте, которым руководил академик Трапезников. «Явление существует, хотя объяснений пока не находит» — вот к какому выводу пришли экспериментаторы.
Однако травля продолжалась. Участница войны, радистка-разведчица Кулагина подвергалась всяческому поруганию. И за что? Только за то, что умеет делать то, что пока необъяснимо?
Кончилось дело судом в Москве, где свидетелями выступили два академика, в том числе академик Кобзарев, подтвердивший безусловность телекинеза, вызываемого Кулагиной. Стенограмма суда с решением в пользу Кулагиной публиковалась в журнале «Техника — молодежи». Но хулители не унимались. К ним примкнула даже «Литературная газета» со строгим хранителем чистой науки зав. отделом Морозом. Показания академиков отметались. Им противопоставлялись цитаты из книги одного из преследователей Кулагиной В. Львова, которые, по мнению газеты, должны были звучать, как цитаты из Священного Писания. Мне пришлось выступить с разоблачением этих доводов в газете «Труд».
Еще более печальна судьба Розы Кулешовой. Никто не вспомнил, что она отдавала свой редкий дар людям, учила в тогдашнем Свердловске слепых переходить улицы, «видя ладонями». Она умерла от опухоли мозга, которая, быть может, и была причиной ее феномена.
На этом мое приобщение к «чудесам» не окончилось, и я поделюсь им с читателями, которые ныне искушены лечебными сеансами телевизионных «кудесников». Надо ли говорить, что скептиков достаточно. Но вот то, что я наблюдал сам. Ни одно из виденных мной чудес не произвело на меня такого впечатления, как случившееся со мной этим летом в Переделкино. Моя соседка по даче В.Г. Л. (она просила не называть ее имя полностью) еще несколько лет назад приглашала меня посмотреть поздним вечером, как она погасит на расстоянии уличные газосветные фонари.
Будучи уверенный, что такого не может быть, из деликатности я не воспользовался приглашением, чтобы не поставить В.Г. в неловкое положение.
Но однажды вечером семья и гости другого моего соседа, известного поэта Сергея Васильевича Смирнова, который из-за болезни сам принять участия в нашей прогулке не мог, зашли за мной, настаивая посмотреть любопытное зрелище, обещанное В.Г. Л. Мне пришлось согласиться.
Мы шли вместе с В.Г., и я рассказал ей, как демонстрировал «телекинез» Нинель Сергеевны Кулагиной и как У нее поначалу, пока я сидел рядом с ней, ничего не получалось. Но когда я со своим мешающим ей биополем отошел на пару шагов, то она и продемонстрировала все то, о чем я уже писал. В.Г. забеспокоилась, что из-за меня у нее тоже может не получиться. Я подавил свое тайное злорадство. Ведь я это предвидел!
Мы вышли с улицы Лермонтова на улицу Гоголя. Ряд газосветных фонарей горел до дачи Евтушенко, живущего напротив моего старого друга Чингиза Гусейнова, с которым мы никак не доиграем наш шахматный матч из пятисот партий, где в счете ведет он.
В.Г. вышла на несколько шагов вперед, подняла руки ладонями вверх и… к моему величайшему удивлению, все фонари разом погасли. Я протер глаза. Улица была темна, но в домах свет горел.
Все мое инженерное существо протестовало! Я даже вспомнил беглого школьника — «инопланетянина», якобы останавливающего троллейбусы на расстоянии. Но фонари не горели.
Вся наша группа во главе с супругой Сергея Смирнова Галиной Николаевной и их дочерью Натальей Сергеевной ликовала.
А я в полном смятении пытался разобраться в произошедшем и спросил В.Г., может ли она останавливать троллейбусы и тушить электролампы накаливания. Она ответила отрицательно.
Значит, ей подчиняются только газосветные приборы? Но в них свечение происходит, когда электрическое поле достигает определенной величины и люминесцентное вещество, нанесенное на стекло, начинает светиться! Неужели от ладоней В.Г. идет поток электронов и, достигнув ламп, нарушает там равновесие?
Меж тем заботливая В.Г., не желая оставить почтенных писателей без уличного освещения, стала обходить фонари и, протягивая к ним руки, зажигала их, словно касаясь невидимых проводов.
Но один фонарь напротив дачи, кажется Кишокова, где гостил раньше Виктор Шкловский, заупрямился и не хотел зажигаться.
В.Г. подошла и нежно обняла столб. Фонарь, бесчувственный, казалось бы, электрический фонарь, не выдержал такой «ласки» и засиял, видимо, от удовольствия. Не ощущаем ли мы электронный поток при женском объятии?
По дороге обратно я назвал В.Г. «волшебницей» и посоветовал ей стать «доброй волшебницей» и, не портя нервы Мосэнерго, попробовать свой дар на лечении людей. Она охотно согласилась. Решили, что объектом станет мой переделкинский друг, известный детский писатель Марк Семенович Ефетов, который в последние годы едва ли не каждую ночь вынужден вызывать «скорую помощь» из-за приступов стенокардии.
Марк Семенович согласился и после нескольких сеансов вот уже более двух лет «скорой помощи» не вызывает, стенокардии нет!
Я рассказал обо всем этом не для того, чтобы уклониться в сторону. Эти отнюдь не выдуманные чудеса будили мое писательское воображение, направленное на не оторванную от жизни фантазию, и постепенно настроили на ожидание «особого чуда».
Я не могу объяснить, почему во мне стала зреть уверенность, что я непременно столкнусь с чем-то, что обяжет меня заговорить об особенно острых проблемах, касающихся не только мелких невзгод сегодняшнего или завтрашнего дня, как бы тяжелы они ни были, а о еще более значимых для человечества вещах, катаклизмах, катастрофах или невероятных изменениях. Кто-то позвонит мне и поможет заглянуть вперед на сотни или тысячи лет, грядущих для наших праправнуков, о которых мы так мало задумываемся. Подсознательно я ждал общения с неизвестным прорицателем, вроде непостижимого Нострадамуса…
И совсем я не удивился, как сбывшемуся сну, когда раздался звонок и тонкий девичий голос пообещал мне принести нечто, имеющее отношение к судьбе человечества.
— Правда-правда! — заверила меня неизвестная девушка, словно я сомневался в ее словах.
Сомневался ли я? Я ведь ждал этого!..
Когда в назначенное время я распахнул дверь, то был поражен…
Также удивлен я был когда-то, открыв дверь автору брошенных в мой почтовый ящик научных анонимных записок, вызвавших большой интерес не только у меня.
Тогда все мы наслышались о маленьких пилотах «летающих тарелок», которые поражают парализующими трубками, не желая встречи с людьми. Признаться, я никогда этому до конца не верил. А тогда…
Передо мной стоял действительно маленький человек, не карлик, не лилипут, а пропорционально уменьшенный человек…
Я не только ознакомился с его работами, но и способствовал их публикации. Кстати, он избрал прозрачный псевдоним «Мариан Сиянии», признавшись, что выбрал меня для посещения, прочитав мой давний рассказ «Марсианин». Вместе с ученым В.И. Авинским В.Ф. Терешин ошеломил специалистов анализом плана древнего сооружения Стоунхендж, в котором оказались закодированными параметры Солнечной системы, никак не известные строителям, жившим четыре тысячи лет назад в каменном веке. Авинский потом продолжил эти работы и сделал далеко идущие практические выводы, а вслед за ним ученый из Астрахани Комиссаров.
Вот и теперь нечто подобное давнему шоку охватило меня при виде посетительницы.
Нет, она не была ни великаном, ни карликом, но что-то было в ней необычное, чистое, ясное, светлое…
Мой друг, все тот же художник Лукьянец, с моих слов нарисовал ее портрет, который я поместил рядом с его картиной.
Широко открытые глаза-незабудки с надеждой смотрели на меня. А я тоже, с непонятной мне самому надеждой, смотрел на нее. Чувство доверия, сквозившее в ее взгляде, передалось и мне. Я готов был довериться всему, что она скажет. А она произнесла:
— Я принесла вам рукопись «записок», которые необходимо, обязательно нужно опубликовать. Правда-правда, — привычно закончила она и пояснила: — Они из параллельного мира.
Ошеломленный ее словами, вспоминая Жака Валле, я стал усаживать ее в кресло, где недавно сидел беседовавший со мной видный американский ученый, знаток УФО (НЛО). И я промямлил:
— Я ведь не издатель. Сам не знаю, как в нынешнее время издавать свои книги.
— Вы сможете, сможете! — вскочила она с кресла. — Вы только прочтите, что тут написано! — И она протянула мне красную папку с тесемочками, смахивая приставший к ней клок темно-серой шерсти. И, смутившись, стала уверять: — Вы поймете! Все поймете! Даже чья это шерсть. Правда-правда!
Я уже понял, что непременно прочту, хотя в последнее время из-за болезни глаз мне удавалось это делать с трудом.
— Вы найдете любой литературный прием. Вам верят, хоть и упираются… некоторые. Один тунгусский метеорит чего стоит! Я уверена!
Если бы я был так же уверен!
А она объясняла, как и кем написаны эти записки. А главное, ради чего!
— НЛО из параллельного мира? — переспросил я, опять вспоминая Жака Валле, с которым мы сошлись на том, что НЛО именно оттуда.
Она продолжала рассказывать, как обучала грамоте пришельца.
Однако эта девушка способна удивить кого угодно! От неграмотности сразу в литературу? Но я доверял ей!
И пообещал непременно прочитать записки ее ученика.
— Ученика? — рассмеялась она. — Но он академик по сравнению со мной, первокурсницей! А я так и думала, что вы добрый.
Впрочем, она рассчитывала не только на эту мою воображаемую доброту. Оказывается, я должен был сам принять участие в этих «записках».
— Как вы себе это представляете? — поинтересовался я.
— Понимаете… — смешалась она. — Альсино, его так зовут, вручая там мне эти «записки», просил меня дописать их, передав свои впечатления от параллельного мира.
— От параллельного мира? — поразился я, подозрительно глядя на гостью.
— Правда-правда! — уверяла она. — Я была там, но… выполнить просьбу Альсино не могу, не умею. А вы сможете.
— Как же я смогу, если там были вы, а не я?
— Я вам все-все расскажу, что с нами там приключалось. Вам самому будет интересно. Вы позволите мне сделать это?
— Если это так интересно и к тому же связано с судьбой человечества, как вы еще по телефону сказали, то я не могу отказать вам и выслушаю вас.
— Простите меня, — начала она. — Я долго терзалась, Должна ли рассказать вам обо всем, даже о «Ромео и Джульетте» (право, даже совестно!), но потом решила, что это важно для Миссии Альсино, который сам не может продолжить ее.
— Что же случилось с этим Альсино?
— Я все расскажу вам.
Я предложил Оле чаю. Она с располагающей к ней простотой согласилась.
Жены не было дома. Нынче очереди отнимают у людей неимоверное время.
Я хозяин плохой, но Оля быстро освоилась на кухне, где мы принимаем почетных гостей. Все нашла в кухонных шкафчиках, поставила и чайник на плиту, зажгла газ, отыскала чай для заварки, поставила нам две чашки и, как ребенок, обрадовалась горе вчера испеченных женой вафель, изумительно вкусных, по словам Оли.
И отказавшись от дефицитного, как она сказала, сахара, поскольку вафли и так «страшно сладкие», она говорила, говорила… Сразу было видно, что она не выдумывает, какие бы невероятные события ни описывала. Я подключил магнитофон, который помог мне в дальнейшем выполнить ее просьбу…
Она ушла, а я с ходу прочитал «записки», написанные самим Альсино, и задумался, как их дополнить рассказом Оли, этой Джульетты современности.
Но для того чтобы роман, включающий все рассказанное ею, не оказался бы фантасмагорией, оторванной от реальности, чего я больше всего опасаюсь в своих романах-мечтах или гипотезах, мне нужно было самому понять реальность таких процессов, как обнуление масс и переход в иные измерения.
Мой обычный инженерный скептицизм к «летающим тарелкам», а следовательно и к «гипотетическому» Альсино, рассеивался в свете не только «записок из параллельного мира» или рассказа побывавшей там Оли Грачевой, но и «формулы НЛО» нашего саратовского ученого В.И. Бровкова, служащей математическим доказательством всего, что связано с Альсино.
И я убедился, что Альсино действительно существует и ждет поддержки людей во имя их собственного (и соседей по параллельным мирам) блага!
Всё дополнение записок известными мне фактами о снежном человеке делает существование Альсино еще более достоверным.
Словом, если бы Альсино не было, то, перефразируя изречение Вольтера, можно сказать, что его следовало бы выдумать.
Но выдумывать не понадобилось, в апреле 1992 г. у меня состоялась встреча с «соратником» Альсино — итальянцем Джорджио Бонджованни, который, представляя Высший Разум Космоса, передает идеи, ради которых Альсино «проник к нам». Джорджио и его брат Филиппо от имени группы «Мы не одни» объехали уже немало стран, где встречались с их руководителями, и приехали теперь к нам в Россию. Эта Миссия, сходная с Миссией Альсино, благородна и предостерегающа. Джорджио рассказывает о Небесном Послании, полученном в 1917 году в местечке Фатима в Португалии, где детям явилась прекрасная женщина, воспринятая как Пресвятая Дева Мария, и передала предупреждение человечеству, которое должно одуматься, скользя в своем пагубном развитии в пропасть. Да, людям надо остановиться, понять всю бессмысленность национальной вражды, братоубийственных войн и пагубного воздействия их технических достижений на Природу.
И я решил, не ожидая воссоздания рассказа Оли о ее необыкновенных приключениях в параллельных мирах, к чему непременно вернусь, уже сейчас опубликовать мне уже известное, чтобы включиться в святое дело, начатое Джорджио Бонджованни, который настолько убежден в своем высшем призвании, что у него на руках и ногах открылись стигмы, «Христовы раны», полученные Иисусом при распятии на кресте. (Как у одной неистово верующей монашки, «невесты Христовой», четверть века назад или живущей в Германии Терезы Нойман, плачущей к тому же кровавыми слезами.)
Обнимая на прощание Джорджио, я ощутил, что он передает мне часть своей Высшей силы, чтобы употребить ее для общего дела спасения человечества.
Немало людей видели выступления Джорджио по телевидению, и это поможет им воспринять все, что я решаюсь теперь предложить им, не как выдумку, а как реальность.
Спасти себя можем только мы сами![7]
(материалы журнала «Nonsiamosoli» о Миссии Джорджио Бонджованни)
Заключительная часть Небесного Послания людям, переданного в местечке Фатима (Португалия) в 1917 г.
«Великая война разразится во второй половине XX века. Огонь и дым падут с неба, океанские воды обратятся в пар, и поднимется пена, все сносящая и затопляющая на своем пути. Миллионы и миллионы людей будут гибнуть каждый час, а те, что останутся в живых, станут завидовать мертвым. Куда не бросишь взгляд, всюду будут горе, страдание и разрушение, которые охватят все страны. Видишь? Это время все ближе, а пропасть все шире, и нет надежды. Добрые погибнут вместе со злыми, большие — с малыми, главы Церкви — со своей паствой, а правители — со своими народами. Смерть будет всюду из-за ошибок, допущенных безумцами и приверженцами Сатаны, который тогда и лишь тогда будет царствовать над миром».
Земляне, доказательства наших посещений вашей планеты находятся в государственных архивах большинства земных правительств, и прежде всего в архивах ваших двух сверхдержав. В прошлом мы посещали вашу планету, поскольку нам было поручено нести вам вселенское послание. Мы должны были пробудить в сознании земного человека истинные жизненные ценности, дабы он с полным правом принял на себя ответственность служить Разуму, стоящему во главе всего сущего в Космосе.
Существуют многочисленные археологические и исторические доказательства этого, существуют свидетельства различных цивилизаций как до, так и после пришествия того Гения, которого Великий Отец послал на Землю и имя которого — Иисус Христос.
Земные религии зародились в результате того, что контактеры древних времен встречали наших предков, наших прадедов и называли их Богами. Но сами религии появились уже после смерти этих контактеров. Произошло это потому, что их последователи не научились до конца различать добро и зло; потому, что в созданные пророками общины проникли люди, желавшие спекулировать принесенными человечеству посланиями. Все это привело в смятение последователей этих учений и вызвало у них желание превратить знания в инструмент власти.
Это мы были в контакте с Мухаммедом, Кришной, Буддой и другими Гениями. Это мы утешали на пути страдания Учителя из Учителей Иисуса и сопровождали Его в Искупительной Миссии.
Сегодня вы находитесь «во второй половине XX века», о которой говорилось в Послании, принесенном вам другим Небесным Существом, явившимся людям в португальском городе Фатима в 1917 году по вашему летосчислению. Поэтому сегодня, особенно после взрыва первой атомной бомбы, мы вновь посещаем вас.
Вы должны понять и осознать, что мы отличны от вас, у нас иная наука, иное сознание, иное физическое тело. То есть вы должны приучить себя к мысли, что наша логика отлична от вашей. Если вам ничего не стоит завоевать иной народ, поработить его, заставить принять ваши традиции, привычки, культуру и религию, то для нас это не так. Тот народ, с которым мы вступаем в контакт, должен знать о нашем присутствии, должен сознавать, что Космос обитаем и что великая космическая семья существует, что она едина, что она служит Всесозидающему Разуму и что все это не утопия. Таким образом, мы стремимся войти в сердце и в разум человека без всякого принуждения и агрессии; для вас, напротив, привычна наука разрушения, наука военная, наука воинственная.
Мы хотим, чтобы в сердце человека укоренилась мысль о том, что мы развитые существа, но развитие наше проходило в мире, справедливости и любви.
Мы показываемся вам, ваши пилоты могут видеть в небе наши летательные аппараты. Все это мы делаем для того, чтобы вы осознали, что наша цивилизация гораздо могущественнее вашей, но что мы миролюбивы и освящены высшим блаженством Вселенского Братства. Мы пока не сходим с небес пред толпами людей, ибо не хотим показаться захватчиками вашей планеты. Мы не хотим навязывать вам нашей культуры, нашей логики, нашего типа существования, но мы избираем эмиссаров, которые должны дать вам понять, что мы ведомы Высшей, Божественной логикой.
Простите нас, но наши методы таковы, и они отличны от ваших. Мы любим человеческую свободу, мы считаем свободу выбора величайшей свободой, дарованной нам Богом, но мы подчиняемся также одному непреложному закону — закону причины и следствия. Когда этот закон преступается, когда свобода превращается во вседозволенность, Космический Разум вынужден вмешиваться, чтобы водворить порядок в согласии с задачами Процесса Космического Созидания.
Хотя вы нас и не видите, мы среди вас, и мы делаемся видимыми, когда считаем это необходимым. Мы стремимся оказывать воздействие на вас через органы чувств, чтобы «достучаться» до вас через сознание и дух, а не через знание. Истинно также и то, что очень скоро Существо, которое вы называете Богом, а мы — Космическим Разумом, Существо, обителью которого являются все Солнца, позволит нам объявиться явно и открыто, чтобы сопровождать в Его победоносном возвращении Великого Учителя — Иисуса Христа. Лишь тогда вам придется подчиниться нашей воле и принять нашу логику, чтобы избежать вызванного ядерной войной разрушения вашей планеты, которое подорвет стабильность иных солнечных систем. А пока не наступило это время, вы увидите лишь знаки, в том числе и такие, которые связаны с вашими религиями; знаки, которые докажут вам, что мы происходим из иного, высшего измерения.
Стигматы Джорджио Бонджованни, кровавые слезы, появляющиеся на ликах Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы, являются некоторыми, но весьма значительными примерами. Явления Божьей Матери за этот отрезок истории — это тоже знак. Появление того, что вы называете НЛО (которые в действительности являются нашими летательными аппаратами, происходящими из иного измерения), в тех местах, где проводятся ядерные испытания, поблизости от военных баз и в тех районах, где находятся резиденции глав ваших государств, — еще один знак.
Природные катаклизмы, которые ваша планета вызывает для того, чтобы сохранить свою целостность, тоже должны доказать вам существование Верховного Разума, который осуществляет надзор за природными элементами (это вам было сказано нашим действующим на Земле, соратником, которого зовут Эудженио Сирагуза).
Вы должны понять, что эти знаки происходят из высшего измерения от Воли, которая правит всем миропорядком и эволюционной стабильностью Вселенной. Вы должны осознать это до того, как Божье Правосудие заставит вас в это поверить, дабы вы не препятствовали свободе тех существ, которые хотят мирно и по-братски жить как на вашей, так и на других планетах. Это и есть, скажем вам раз и навсегда, истинная причина нашего присутствия на вашей плане. те.
У нас нет проблем с временем и пространством. Вы должны иметь в виду, что у нас, живущих в четвертом измерении и ведомых Учителями из пятого измерения, время течет гораздо медленнее, чем у вас. Семидесяти годам нашего времени соответствуют 1300 лет вашего времени.
Потому наша логика покоится на медленной, но непреклонной методологии. Истинно также то, что одним из величайших божественных явлений, происшедших за последнее время, было Фатимское явление Богоматери, как вы ее называете. Тогда это Божественное Существо говорило о «второй половине XX века», когда должно состояться Второе Пришествие Иисуса на Землю, в котором Его будем сопровождать мы и наши летательные аппараты.
Вы должны и могли были понять, пусть даже не во всей глубине, какова природа нашего присутствия на вашей планете, мы оставили вам средства, чтобы понять это. И прежде всего вы имели возможность сделать это через те вселенские знания, которые давал вам, не прося ничего взамен, в течение сорока лет наш посланник, имя которого — Эудженио Сирагуза. Не удивляйтесь, что Послание этого нашего земного соратника тесно связано с несомыми его духовным сыном Джорджио Бонджованни стигматами. Мы подчеркиваем, что природа этого явления ангельская. Мы делаем это потому, что вы, увы, нуждаетесь в подобного рода шокирующих знаках, способных поразить ваш дух. И несмотря на это, мы должны с горечью отметить, что мало, очень мало людей обращают внимание на страдания Джорджио. Кровь, проливаемая этим человеком — орудием Небесных Сил, это кровь, которую мы питаем на астральном плане, чтобы создать и материализовать ее на плане физическом в то время, когда у этого человека открываются стигматы, когда его призывают для кровотечения.
Мы создаем на невидимом духовном плане жизненную лимфу, питающую человека, а затем передаем ее на материальный план, и таким образом этот человек не теряет того физического, психического и духовного потенциала, которым он обладает. Мы призываем вас всерьез задуматься об этом чуде. То страдание, которое ежедневно испытывает Джорджио Бонджованни, является мельчайшей частью того страдания, которое испытал Иисус Христос, будучи распятым вами. И озарявший Его Свет Христов воссоздал Его тело, залечил раны и оставил лишь знаки распятия, чтобы показать, что Он воскрес, что это не призрак и не какой-то другой человек.
Итак, мы приглашаем вас глубоко задуматься об этих знаках, о том послании, которое мы даем вам еще раз. Сделайте это до того, как Высший Судья будет судить вас и сбросит вас в пучину не только физической, но и духовной смерти.
С Небес на Землю
Ангелы Небесного Воинства Иисуса
через Джорджио Бонджованни
Порто Сант'Эльпидио, Италия
Передано 17 февраля 1992 г. во время кровотечения
Подобная теория памяти, запечатленной и нестираемой при температуре человеческого тела, была выдвинута профессором Московского университета Н.И. Кобозевым и развита впоследствии ленинградским физиком-теоретиком И.Л. Герловиным, создателем теории фундаментального поля, о котором лишь мечтал Эйнштейн (см. Кобозев Н.И. Исследование в области термодинамики процессов информации и мышления. М., 1971; Герловин И.Л. Основы единой теории всех взаимодействий в веществе. Л., 1990).
На первой конференции «Криптозоология и экология редких животных» в Петергофе приняли участие такие ученые, как сотрудник кафедры управления медико-биологическими системами Ленинградского университета, кандидат биологических наук Б. Сапунов, ленинградский художник, участник ряда экспедиций Н. Потацов, московский зоолог Н. Акоев, сотрудники лаборатории герпетологии Зоологического института Академии наук СССР, зоологи Р. Данов, И. Бурцев, геологи и охотоведы, краеведы и журналисты, а также энтузиасты, очевидцы. Так, докер Мурманского порта Л. Ершов рассказал о тщетной попытке сфотографировать «лешего», от одного взгляда которого у фотографа, опытного охотника, «руки опустились и глаза закрылись»
После систематизации ученые выделили три типа загадочного существа: гигантский, ростом от 2 до 3,5 м, средний и человекообразный. Первый тип наиболее распространенный. Обитает или, вернее, часто встречается в Гималаях, на Чукотке и на Аляске, в Карелии, в Индокитае. Северные формы крупнее (это связывают с законом Берра). Средний встречается все реже, словно находится на грани вымирания. Наблюдался в тех же районах Гималаев, как и гигантский, кроме того, в пустыне Гоби, на Тянь-Шане. Третий вид встречается еще реже. Отмечен на Северном Кавказе, в Абхазии, в Карачаево-Черкессии.
У гигантского типа острый синетальный гребень, как у гориллы (вспоминается народное описание «лешего», «востроголового, как все черти»…). Высоко поднят центр тяжести. При передвижении болтаются руки. Светящиеся глаза, так поразившие охотника с фотоаппаратом.
Главу 2 в интернете разыскать не удалось
Подсчет показывает, что мы отстаем от параллельного мира на 2 секунды за 24 часа или 86 400 секунд. Соответственно на один год за каждые 43 200 лет. И за миллиард лет это отставание составит 23 148 лет, а за 4 миллиарда около 100 тысяч лет. —
Все приведенные события, факты и имена подлинные. —
Для тех, кто хочет узнать, о чем говорит Джорджио Бонджованни, я приведу в виде приложения касающиеся его материалы. —