Эта книга была впервые опубликована в 1956 году, и описание поверхности Меркурия соответствует астрономическим представлениям того времени.

Однако с 1956 года астрономические знания о ближайших к Солнцу планетах значительно обогатились благодаря использованию радаров и ракет.

В 1956 году считалось, что Меркурий одной стороной всегда обращен к Солнцу, так что одна его сторона всегда освещена, а другая находится в постоянной тьме, и есть пограничный район, иногда освещаемый Солнцем, иногда нет.

Однако в 1965 году астрономы изучили отражения радарного луча от поверхности Меркурия и, к своему удивлению, установили, что это не так. Меркурий обращается вокруг Солнца за 88 дней, а вокруг своей оси поворачивается за 59 дней. Это значит, что вся поверхность Меркурия в то или иное время освещается Солнцем и «темной стороны» вообще нет.

Надеюсь, читателям все равно понравится книга, но не хотел бы, чтобы они воспринимали как соответствующие действительности представления, которые в 1956 году считались истинными, но к нашему времени устарели.

Лаки Старр и его маленький друг Джон Верзила Джонс вслед за молодым инженером поднялись к шлюзу, который вел на поверхность планеты Меркурий.

Лаки подумал: «По крайней мере события развиваются быстро».

Он всего час находился на Меркурии. Успел лишь проверить, благополучно ли доставлен его корабль «Метеор» в ангар под поверхностью. И встречался только с техниками, осуществлявшими посадку и все с этим связанные бюрократические процедуры, и инженером Скоттом Майндсом, возглавлявшим проект «Свет». Молодой человек как будто поджидал их. И почти сразу предложил подняться на поверхность.

Продемонстрировать виды, как он объяснил.

Лаки, конечно, в это не поверил. Лицо инженера с маленьким подбородком осунулось, рот дергался, когда он говорил. Он отводил взгляд от холодных внимательных глаз Лаки.

Но Лаки согласился подняться на поверхность. Пока что он не знал только, что неприятности на Меркурии представляют для Совета Науки щекотливую проблему. И он готов был идти с Майндсом и осмотреть все, что тот покажет.

Что касается Верзилы Джонса, то он согласен был идти за Лаки всегда и всюду, по любой причине, и вообще без причины.

Но именно брови Верзилы взлетели вверх, когда они втроем облачились в скафандры. Он почти незаметно кивнул в сторону кобуры, прикрепленной к скафандру Майндса.

Лаки спокойно кивнул в ответ. Он тоже заметил, что из кобуры высовывается рукоять тяжелого бластера.

Молодой инженер первым вышел на поверхность планеты. Лаки Старр за ним, последним шел Верзила.

На мгновение они потеряли друг друга в почти абсолютной тьме. Только звезды были видны, яркие и жесткие в холодной безвоздушности.

Верзила первым пришел в себя. Тяготение на Меркурии почти точно такое же, как на его родном Марсе. Марсианские ночи почти так же темны. Звезды на ночном небе почти такие же яркие.

Его дискант отчетливо прозвучал в приемниках:

— Эй, я начинаю кое-что различать!

Лаки тоже что-то увидел, и это его удивило. Конечно, звездный свет не может быть так ярок. Беспорядочный ландшафт подернулся какой-то слабой светящейся дымкой, она окутывала острые утесы размытой молочностью.

Нечто подобное Лаки видел на Луне во время двухнедельной ночи. Ландшафт там тоже беспорядочный, голый и разбитый. Никогда за миллионы лет ни здесь, на Меркурии, ни на Луне не было смягчающего прикосновения ветра или дождя. Холодные голые скалы лежат без клочка изморози в безводном мире.

И в лунной ночи тоже была эта молочность. Но на Луне есть, по крайней мере, свет Земли. Полная Земля светит в шестнадцать раз ярче полной Луны, видимой с Земли.

Здесь, на Меркурии, в районе Солнечной обсерватории у северного полюса, нет поблизости ни одной планеты, которая давала бы освещение.

— Это звездный свет? — спросил он наконец, зная, что это не так.

Скотт Майндс устало ответил:

— Свечение короны.

— Великая Галактика! — с легким смешком сказал Лаки. — Корона! Мне следовало знать!

— Что знать? — воскликнул Верзила. — Что происходит? Эй, Майндс, объясните!

Майндс ответил:

— Повернитесь. Вы стоите к ней спиной.

Все повернулись. Лаки негромко свистнул, Верзила завопил от удивления. Майндс молчал.

Часть горизонта резко выделялась на жемчужном фоне неба. Каждая заостренная неровность этой части горизонта оказалась в фокусе. А над горизонтом небо мягко светилось (с высотой это сияние исчезало). Свечение состояло из ярких изгибающихся бледных лучей.

— Это солнечная корона, мистер Джонс, — сказал Майндс.

Даже в изумлении Верзила не забыл о своем распределении приоритетов. Он проворчал:

— Зовите меня Верзилой. — И добавил: — Корона вокруг Солнца? Я не знал, что она такая большая.

— Больше миллиона миль, — ответил Майндс, — и мы на Меркурии, самой близкой к Солнцу планете. Сейчас мы в тридцати миллионах миль от Солнца. Вы ведь с Марса?

— Родился и вырос.

— Ну, если бы вы могли взглянуть сейчас на Солнце, оно было бы в тридцать шесть раз больше, чем на Марсе. И в тридцать шесть раз ярче.

Лаки кивнул. Здесь Солнце и корона в девять раз больше чем на Земле. С Земли корону можно увидеть только во время полного затмения.

Ну что ж, пока Майндс не солгал. Есть на что посмотреть на Меркурии. Лаки попытался представить себе картину полностью, увидеть Солнце, которое сейчас за горизонтом, окруженное ею. Должно быть величественное зрелище.

Майндс продолжал с горечью в голосе:

— Этот свет называют «белым призраком Солнца».

Лаки заметил:

— Мне нравится. Хорошее выражение.

— Хорошее? — переспросил Майндс. — Не думаю. Слишком много разговоров о призраках на этой планете. Эта планета — сплошное несчастье. Ничего не идет как следует. Неудача с шахтами… — Он смолк.

Лаки подумал: «Пусть выговорится». А вслух сказал:

— Где то, что мы вышли посмотреть?

— О, да. Нам придется немного, пройтись. Недалеко, учитывая тяготение, но следите за поверхностью. Тут у нас нет дорог, и свет короны обманчив. Предлагаю зажечь фонари на шлемах.

При этом он щелкнул, и столб света ударил с его шлема, выше лицевой пластины, превратив поверхность в лоскутное желто-черное одеяло. Вспыхнули еще два фонаря, и три фигуры двинулись, тяжело ступая ботинками с толстыми изолирующими подошвами. В вакууме они не издавали ни звука, но каждый ощущал легкую вибрацию — это при каждом шаге дрожал воздух в их костюмах.

Майндс на ходу, казалось, продолжал размышлять о Планете. Он сказал низким напряженным голосом:

— Ненавижу Меркурий. Я здесь шесть месяцев, два меркурианских года, и меня тошнит от него. Я не думал, что половину этого срока пробуду, но вот уже шесть месяцев, а ничего не сделано. Ничего. Все тут неправильно. Самая маленькая планета. Самая близкая к Солнцу. Только одна сторона обращена к Солнцу. Вон там, — он указал на свечение короны, — солнечная сторона, там так жарко, что плавится свинец и закипает сера. А вон там, — рука дернулась в противоположном направлении, — единственная в системе поверхность, которая никогда не видит Солнца. Все здесь жалкое и ничтожное.

Он смолк, перепрыгивая через мелкую, шести футов шириной щель, напоминание о каком-то древнем меркуротрясении, шрам, который в отсутствие ветра и дождей так и не смог залечиться. Прыгнул он неуклюже — землянин, который и на Меркурии большую часть времени проводит при земном тяготении под Куполом обсерватории.

Увидев это, Верзила неодобрительно щелкнул языком. Они с Лаки преодолели трещину, едва заметно увеличив шаг.

Спустя четверть мили Майндс неожиданно сказал:

— Можно увидеть отсюда, мы как раз вовремя.

Он остановился, наклонился вперед, замахал руками, восстанавливая равновесие. Верзила и Лаки остановились с небольшим подскоком, разбросав немного камней.

Майндс выключил свой фонарь и указал куда-то рукой. Лаки и Верзила тоже выключили фонари и увидели в темноте, там, куда указывал Майндс, неправильное белое пятно.

Яркое пятно, ярче любого рассвета на Земле.

— Отсюда лучше всего смотреть, — сказал Майндс. — Это вершина Черно-Белых гор.

— Они так называются? — спросил Верзила.

— Да. Видите, почему? Горы находятся вблизи ночной стороны терминатора — это граница между темной и солнечной сторонами.

— Я это знаю, — негодующе сказал Верзила. — Вы думаете, я невежа?

— Просто объясняю. Есть небольшой район вокруг северного полюса и другой — вокруг южного, тут терминатор почти не сдвигается при вращении Меркурия вокруг Солнца. Ближе к экватору терминатор перемещается за сорок четыре дня на семьсот миль в одном направлении, потом в следующие сорок четыре дня назад на семьсот миль. Тут он передвигается всего на полмили, поэтому тут подходящее место для обсерватории. Тут Солнце и звезды остаются на месте. Черно-Белые горы так расположены, что освещаются только наполовину. Когда Солнце уходит, свет ползет по их склонам вверх.

— А теперь, — прервал его Лаки, — освещена только вершина.

— На один-два фута, да и это скоро исчезнет. Один-два земных дня будет темно, потом свет снова появится.

Пока он это говорил, белое пятно уменьшилось, превратилось в точку, горящую, как яркая звезда.

Трое людей ждали.

— Отведите взгляд, — посоветовал Майндс, — чтобы глаза привыкли к темноте.

Через несколько долгих минут он сказал:

— Хорошо, посмотрите снова.

Лаки и Верзила послушались и в первое мгновение ничего не увидели.

А потом ландшафт будто залило кровью. Часть его во всяком случае. Сначала появилось ощущение красноты. Потом стало возможно разглядеть вздымающиеся ввысь горы. Вершины казались ярко-красными, краснота сгущалась, темнела и постепенно внизу переходила в черноту.

— Что это? — спросил Верзила.

— Солнце только что село так низко, — ответил Майндс, — что над горизонтом видны только корона и протуберанцы. Протуберанцы — это потоки водорода, которые на тысячи миль поднимаются над поверхностью Солнца; они ярко-красного цвета. Они всегда присутствуют, но обычно не видны из-за Солнца.

Лаки снова кивнул. И протуберанцы с Земли можно видеть, только во время полного затмения и при помощи специальных инструментов — из-за атмосферы.

— Вот это, — негромко добавил Майндс, — и называют «красным призраком Солнца».

— Значит, два призрака, — неожиданно сказал Лаки, — белый и красный. Из-за них вы носите бластер, Майндс?

Майндс закричал:

— Что? О чем вы говорите?

— Я говорю, — сказал Лаки, — что пора рассказать, зачем на самом деле вы привели нас сюда. Конечно, не для того, чтобы разглядывать виды. Я уверен, на пустой, лишенной жизни планете вы не стали бы носить с собой бластер.

Майндс ответил не сразу. А сказал он следующее:

— Вы ведь Дэвид Старр?

— Да, — терпеливо ответил Лаки.

— Вы член Совета Науки. Вас называют Счастливчик Старр.

Члены Совета Науки избегают всеобщей известности, и поэтому Лаки с большой неохотой подтвердил:

— Вы правы.

— Значит, я не ошибся. Вы один из главных следователей и явились расследовать проект «Свет».

Лаки сжал губы, отчего они стали тоньше. Он предпочел бы, чтобы его узнавали не так легко.

— Может, и так, а может, нет. Зачем вы привели меня сюда?

— Я знаю, что это так, — Майндс тяжело дышал, — и привел вас сюда, чтобы сказать правду, прежде чем вас опутают ложью.

— Относительно чего?

— Относительно неудач, которые преследуют… как я ненавижу это слово… неудач проекта «Свет».

— Но вы могли мне сказать это в Куполе. Почему же здесь?

— По двум причинам, — ответил инженер. Он продолжал дышать часто и тяжело. — Во-первых, все считают, что это моя вина. Думают, что я не могу осуществить проект, зря трачу деньги налогоплательщиков. Я хотел увести вас от них. Понятно? Хотел, чтобы вы сначала вы слушали меня.

— Почему они считают, что вы виноваты?

— Потому что я слишком молод.

— Сколько же вам лет?

— Двадцать два.

Лаки Старр, сам не намного старше, спросил:

— А вторая причина?

— Хотел, чтобы вы почувствовали Меркурий, впитали в… — Он смолк.

Высокий и прямой, в защитном костюме, Лаки стоял на запретной поверхности Меркурия, металл плеча уловил и отразил молочный свет короны — «белый призрак Солнца».

Лаки сказал:

— Хорошо, Майндс, предположим, я принимаю ваше утверждение, что вы не виноваты в неудачах проекта. Тогда кто же виноват?

Сначала голос инженера был еле слышен. Постепенно стали понятны слова:

— Не знаю… во всяком случае…

— Я вас не понимаю, — сказал Лаки.

— Послушайте, — в отчаянии заговорил Майндс, — я сам вел расследование. Много периодов сна и бодрствования старался найти виновного. Следил за всеми. Отмечал время, когда происходили происшествия, разрывы кабеля, когда разбивались конверсионные пластины. И я уверен в одном…

— В чем именно?

— Никто в Куполе непосредственно в этом не виноват. Никто. У нас здесь около пятидесяти человек, точнее пятьдесят два, и во время последних шести происшествий я смог установить положение всех их. Никто не приближался к месту происшествий. — Голос его стал пронзительным.

Лаки спросил:

— Тогда кто же виноват в происшествиях? Меркуротрясения? Воздействие Солнца?

— Призраки! — дико воскликнул инженер, размахивая руками. — Есть белый призрак и красный призрак. Вы их сами видели. Но есть и двуногие призраки. Я их видел, но разве кто-нибудь мне верит? — Он говорил почти бессвязно. — Говорю вам… говорю вам…

Верзила сказал:

— Призраки. Вы спятили?

И Майндс закричал:

— Вы мне тоже не верите! Но я докажу. Я пристрелю призрака. Пристрелю дураков, которые мне не верят! Всех пристрелю! Всех!

С диким хохотом он вытащил свой бластер и с лихорадочной поспешностью, прежде чем Верзила смог остановить его, направил на Лаки и нажал курок. Невидимое разрушительное поле устремилось вперед…

Лаки пришел бы конец, если бы он и Майндс находились на Земле.

Лаки не упустил нарастающее безумие в голосе Майндса. Он ждал какого-то срыва. Но никак не ожидал прямого нападения с бластером.

Когда рука Майндса двинулась к рукояти бластера, Лаки прыгнул в сторону. На Земле все равно было бы слишком поздно.

На Меркурии, однако, дела обстоят по-другому. Сила тяжести Меркурия равна двум пятым земной, и сжавшиеся мышцы Лаки швырнули его легкое тело (даже включая костюм) далеко в сторону. Майндс, непривычный к низкой силе тяжести, пошатнулся, поворачиваясь, чтобы следовать стволом бластера за движением Лаки.

Поэтому луч бластера ударил в поверхность в нескольких дюймах от Лаки. И вырыл в жесткой скале дыру в фут глубиной.

Прежде чем Майндс выпрямился и выстрелил вторично, Верзила в длинном низком броске достал его, двигаясь с врожденной привычкой к слабому марсианскому тяготению.

Майндс упал. Он закричал без слов, потом замолк, то ли потерял сознание, то ли его безумный приступ кончился.

Верзила не поверил ни в то, ни в другое.

— Он притворяется! — страстно воскликнул он. — Подонок притворяется мертвым. — Он вырвал бластер у несопротивлявшегося инженера и направил ему в голову.

Лаки резко сказал:

— Ничего подобного, Верзила! Верзила колебался.

— Он пытался тебя убить, Лаки.

Ясно было, что маленький марсианин не был бы и вполовину так сердит, если бы опасность смерти угрожала ему самому. Тем не менее он попятился.

Лаки опустился на колени, глядя через лицевую пластину на Майндса. Он осветил его бледное напряженное лицо своим фонарем. Проверил давление в костюме, убедившись, что во время падения швы не разошлись. Потом, схватив инженера за руки и ноги, взвалил себе на плечи и встал.

— Назад в Купол, — сказал он, — и боюсь, проблема несколько сложнее, чем думает шеф.

Верзила что-то проворчал и двинулся за Лаки; тот шел большими легкими шагами, и маленькому Верзиле приходилось почти бежать. Он держал бластер наготове, чтобы выстрелить в Майндса, не задев Лаки.

Шеф — это Гектор Конвей, глава Совета Науки. В неофициальной обстановке Лаки звал его дядя Гектор, потому что он, Гектор Конвей, вместе с Огастасом Хенри был опекуном маленького Лаки после смерти его родителей во время пиратского нападения в районе орбиты Венеры.

Неделю назад Конвей небрежным тоном, будто предлагая отпуск, спросил Лаки:

— Не хочешь ли слетать на Меркурий?

— А что там, дядя Гектор?

— Да ничего особенного, — ответил Конвей, нахмурившись, — политика. Мы проводим на Меркурии дорогостоящий эксперимент, одно из тех фундаментальных исследований, которые могут ничего не дать, но, с другой стороны, могут и произвести революцию. Рискованная игра. Все эти проекты таковы.

— Я об этом знаю? — спросил Лаки.

— Не думаю. Начали совсем недавно. А сенатор Свенсон приводит его в качестве примера того, как легко Совет тратит деньги налогоплательщиков. Ты знаешь эту песню. Он проводит расследование, и один из его людей улетел несколько месяцев назад на Меркурий.

— Сенатор Свенсон? Понятно. — Лаки кивнул.

Это не было для него новостью. За последние несколько десятилетий Совет Науки медленно выдвигался на передний фронт при отражении как внутренних, так и внешних опасностей, угрожавших Земле. В век галактической цивилизации, когда человечество расселилось по всем звездам Млечного Пути, только ученые могли справляться с проблемами всего человечества. Только специально подготовленные ученые, члены Совета.

Но в правительстве Земли некоторые боялись растущего влиянии Совета Науки, и были такие, кто использовал этот страх в собственных честолюбивых целях. Предводителем этой последней группы был сенатор Свенсон. Его нападки па «бессмысленную трату Советом средств налогоплательщиков» принесли ему широкую известность.

Лаки спросил:

— А кто возглавляет проект на Меркурии? Я его знаю?

— Кстати, мы называем его проектом «Свет». А возглавляет его инженер по имени Скотт Майндс. Умный парень, но не годится для руководства. Самое неприятное, что с тех пор, как Свенсон поднял шум, с проектом стали происходить всякие неожиданности.

— Посмотрю, если хотите, дядя Гектор.

— Хорошо. Случайности и поломки — это ничего серьезного, я уверен, но мы не хотим, чтобы Свенсон представлял нас в дурном свете. Проследи, чтобы это кончилось. И присмотрись к его человеку. Его зовут Эртейл, и у него репутация способного и опасного парня.

Так это все началось. Небольшое расследование, чтобы предотвратить политические трудности. Ничего больше.

Лаки высадился на северном полюсе Меркурия, ничего особенного не ожидая, и через два часа оказался под прицелом бластера.

Бредя к Куполу с Майндсом на плечах, Лаки думал: «Тут не просто политика».

Доктор Карл Гардома вышел из маленькой больничной палаты и серьезно посмотрел на Лаки и Верзилу. Он вытирал свои сильные руки куском пушистого пластоабсорбента; закончив, бросил его в корзину для мусора. Его темное, почти коричневое лицо было обеспокоено, тяжелые густые брови нахмурены. Даже черные волосы, коротко подстриженные и торчавшие в беспорядке, тоже передавали озабоченность.

— Ну, доктор? — спросил Лаки.

Доктор Гардома сказал:

— Я дал ему успокоительное. Не знаю, как раньше, но в последние несколько месяцев он находился в большом напряжении.

— Почему?

— Он считает себя ответственным за все неприятности с проектом «Свет».

— А разве это не так?

— Конечно, нет. Но можете себе представить, что он чувствует. Он уверен, что все винят его. Проект «Свет» жизненно важен. В него вложено много денег и сил. Под началом у Майндса десять человек, все на пять-десять лет старше его, и огромное количество оборудования.

— А почему он так молод?

Доктор мрачно улыбнулся, но, вопреки мрачности, ровные белые зубы сделали его улыбку приятной, даже очаровательной. Он сказал:

— Субэфирная оптика, мистер Старр, совершенно новая ветвь науки. Только молодые люди, вчерашние выпускники, в ней разбираются.

— Вы как будто и сами в ней разбираетесь?

— Мне рассказывал Майндс. Мы прилетели на Меркурий в одном корабле, и он меня околдовал своим проектом и возлагаемыми на него надеждами. Вы что-нибудь об этом знаете?

— Не имею представления.

— Ну, речь идет о гиперпространстве, той части космоса, которая находится за пределами известного нам пространства. Законы природы, действующие в обычном пространстве, в гиперпространстве неприменимы. Например, в обычном пространстве невозможно двигаться быстрее света, и потому нужно не менее четырех лет, чтобы долететь до ближайшей звезды. А в гиперпространстве возможна любая скорость… — Врач с виноватой улыбкой смолк. — Я уверен, вы все это знаете.

— Большинство людей знают, что с открытием гиперпространства стали возможны полеты к звездам, — сказал Лаки. — Но при чем тут проект «Свет»?

— Ну, в обычном пространстве в вакууме свет распространяется по прямой линии, — сказал доктор Гардома. — Линию можно искривить только большой силой тяготения. С другой стороны, в гиперпространстве ее можно сгибать легко, как хлопковую нить. Свет можно сфокусировать, рассеять, отправить в обратном направлении. Так утверждает теория гипероптики.

— И, вероятно, Скотт Майндс должен проверить справедливость этой теории?

— Совершенно верно.

— А почему здесь? — спросил Майндс. — Почему именно на Меркурии?

— Потому что только тут во всей Солнечной системе столько света сосредоточивается на большой поверхности. Эффект, которого ожидает Майндс, легче всего наблюдать здесь. Осуществление того же проекта на Земле обошлось бы в сотни раз дороже, и результаты были бы в сотни раз менее надежными. Так говорил мне Майндс.

— Однако начались случайности.

Доктор Гардома фыркнул.

— Это не случайности. И, мистер Старр, их нужно прекратить. Знаете ли вы, что будет означать успех проекта «Свет»? — Он продолжал, захваченный собственными словами. — Земля больше не будет рабыней Солнца. Космические станции, окружающие Землю, смогут перехватывать солнечный свет, переводить его в гиперпространство и равномерно распределять по всей Земле. Жара пустынь и холод полюсов исчезнут. Времена года будут установлены такими, как нам нужно. Мы будем управлять погодой, контролируя распределение солнечного света. Сможем иметь вечный солнечный свет, если захотим, или день любой длины. Земля превратится в кондиционированный рай.

— Вероятно, на это потребуется время.

— Очень много, но ведь это только начало… Послушайте, может, я не в свое дело вмешиваюсь, но не вы ли тот Дэвид Старр, который разрешил загадку отравленной пищи на Марсе?

Голос Лаки звучал чуть раздраженно, брови его нахмурились:

— Почему вы так считаете?

Доктор Гардома ответил:

— Ведь я все-таки врач. Отравления вначале считали эпидемией, и я этим очень интересовался. Ходили слухи о молодом члене Совета, который сыграл главную роль в разгадке этой тайны, упоминали и имя.

Лаки сказал:

— Оставим это.

Он, как всегда, испытывал недовольство, когда становился слишком известен. Вначале Майндс, теперь Гардома.

— Если вы тот самый Старр, — сказал Гардома, — я надеюсь, вы здесь для того, чтобы прекратить все эти неприятности.

Лаки, казалось, его не слышал. Он спросил:

— Когда я смогу поговорить со Скоттом Майндсом, доктор Гардома?

— Не раньше чем через двенадцать часов.

— Он будет в себе?

— Я в этом уверен.

Послышался чей-то гортанный баритон:

— Неужели, Гардома? Потому что вы считаете, что наш мальчик Майндс никогда не был неразумным?

При этих словах доктор Гардома повернулся, не пытаясь скрыть неприязненное выражение.

— Что вы здесь делаете, Эртейл?

— Держу глаза и уши открытыми. Лучше бы я их закрыл, — сказал вновь пришедший.

Лаки и Верзила с любопытством смотрели на него. Большой человек: не высокий, но широкоплечий, с мощными мышцами. Щеки черны от щетины; неприятное ощущение крайней самоуверенности.

Доктор Гардома сказал:

— Делайте со своими глазами и ушами что угодно, но не в моем кабинете.

— Почему? — спросил Эртейл. — Вы врач. Пациенты имеют право входа. Может быть, я пациент.

— На что жалуетесь?

— А эти двое? Они на что жалуются? Ну, у этого, я уверен, нарушение гормонального равновесия. — При этих словах он взглянул на Верзилу.

В наступившем молчании Верзила сначала смертельно побледнел, а потом как будто начал раздуваться. Он медленно встал, глаза его округлились. Губы шевельнулись, будто он повторял «нарушение гормонального равновесия», как будто он пытался убедить себя, что на самом деле слышал эти слова, что он не ослышался.

Потом, с быстротой нападающей кобры, пять футов два дюйма стальных мышц Верзилы устремились к широкому насмешнику.

Но Лаки действовал быстрее. Он схватил Верзилу за оба плеча.

— Спокойней, Верзила.

Маленький марсианин отчаянно пытался вырваться.

— Ты сам слышал, Лаки! Ты ведь слышал!

— Не сейчас, Верзила.

Эртейл хрипло рассмеялся.

— Выпусти его, приятель. Я разотру этого малыша по полу пальцем.

Верзила взвыл и принялся извиваться в руках Лаки.

Лаки сказал:

— На вашем месте я бы помолчал, Эртейл, иначе вы попадете в неприятности, из которых вас не вытащит ваш друг сенатор.

Глаза его при этом стали ледяными, а голос звучал гладкой сталью.

Эртейл мгновение смотрел ему в глаза, потом отвернулся. Что-то сказал насчет шуток. Верзила дышал теперь ровнее, и Лаки медленно разжал руки. Марсианин вернулся на свое место, дрожа от сдерживаемой ярости.

Доктор Гардома, который напряженно следил за происшествием, спросил:

— Вы знакомы с Эртейлом, мистер Старр?

— Наслышан. Джонатан Эртейл, бродячий следователь сенатора Свенсона.

— Можно и так сказать, — пробормотал врач.

— Я тоже вас знаю, Дэвид Старр. Счастливчик Старр, как еще вас называют, — сказал Эртейл. — Вы бродячий вундеркинд Совета Науки. Марсианская отрава. Пираты астероидов. Венерианская телепатия. Правильный перечень?

— Да, — невыразительно ответил Лаки.

Эртейл торжествующе улыбнулся.

— Мало найдется такого, чего бы в офисе сенатора Свенсона не знали о Совете Науки. И мало чего я не знаю о происходящем здесь. Например, я знаю о покушении на вашу жизнь и пришел с вами из-за этого увидеться.

— Зачем?

— Хочу предупредить вас. Небольшое дружеское предупреждение. Вероятно, врач уже сказал вам, какой отличный парень Майндс. Всего лишь влияние невыносимого напряжения, сказал он, я полагаю. Они друзья с Майндсом. Большие друзья.

— Я только сказал… — начал доктор Гардома.

— Позвольте мне закончить, — сказал Эртейл. — Позвольте мне сказать вот что. Скотт Майндс так же безопасен для вас, как двухтонный астероид для космического корабля. Он не был временно невменяемым, когда нацелился в вас бластером. Он знал, что делает. Он хладнокровно пытался убить вас, Старр, и если вы не будете осторожны, в следующий раз у него получится. Можете поклясться сапогами своего маленького марсианского друга, он сделает еще одну попытку.

Наступившее молчание казалось приятным одному Эртейлу. Затем Лаки спросил:

— Почему? Каковы его мотивы?

Эртейл спокойно ответил:

— Потому что он боится. Здесь затрачены многие миллионы, миллионы, данные расточительным Советом Науки, а он не может довести эксперимент до конца. Свою некомпетентность он называет случайными авариями. Полетит на Землю и будет убеждать, что во всем виноваты случайности. И получит еще деньги Совета, вернее, налогоплательщиков, для какого-нибудь другого не менее глупого плана. Но вы явились на Меркурий расследовать, и он боится, что Совет все-таки узнает правду. Вы ее унесете с собой.

Лаки сказал:

— Если это правда, вы ее уже знаете.

— Да, и надеюсь это доказать.

— Но вы тогда тоже представляете опасность для Майндса. Следуя вашим рассуждениям, вас он должен попытаться убить прежде всего.

Эртейл улыбнулся, его пухлые щеки стали шире. Он сказал:

— Он пытался меня убить. Верно. Но я бывал во многих переделках, работая на сенатора. Я могу постоять за себя.

— Скотт Майндс никогда не пытался убить ни вас, ни кого-либо другого, — заявил доктор Гардома, лицо его стало измученным и бледным. — Вы это хорошо знаете.

Эртейл не стал отвечать ему прямо. Он обратился к Лаки.

— Присматривайте и за добрым доктором тоже. Как я сказал, он большой друг Майндса. На вашем месте я не позволил бы ему лечить у себя даже головную боль. Таблетки и уколы могут… — он громко щелкнул пальцами.

Доктор Гардома с трудом произнес:

— Кто-нибудь вас убьет за…

Эртейл беззаботно заметил:

— Да? И вы им собираетесь стать? — он повернулся, собираясь уходить, и через плечо бросил: — О да, забыл. Я слышал, старик Певерейл хочет с вами увидеться. Он очень обеспокоен, что не встретил вас официально. Расстроен. Повидайтесь с ним, погладьте его по головке… И, Старр, еще одни намек. Не надевайте защитные костюмы, вначале не проверив их. Поняли, что я имею в виду? — С этими словами он наконец ушел.

Прошло немало времени, прежде чем Гардома пришел в себя и смог говорить, не задыхаясь. Он сказал:

— Каждый раз, как я его вижу, он выводит меня из себя. Грязный, лживый…

— Весьма проницательный парень, — сухо заметил Лаки. — Очевидно, один из его методов — расчетливо говорить то, что выведет собеседника из себя. А разгневанный противник наполовину беспомощен… Кстати, Верзила, это к тебе относится. Ты готов наброситься на всякого, кто намекнет, что в тебе меньше шести футов.

— Лаки, — взвыл марсианин, — он сказал, что у меня нарушение нормальной деятельности гормонов.

— Научись ждать подходящего момента, чтобы убедить его в противоположном.

Верзила воинственно заворчал и ударил кулаком по прочному пластику своих серебряно-золотых сапог. (Кричащие многоцветные сапоги не наденет никто, кроме фермера с Марса, но ни один марсианский фермер не выйдет без них. У Верзилы их был десяток, и каждая следующая пара ярче предыдущей.)

Лаки сказал:

— Что ж, повидаемся с доктором Певерейлом. Он ведь глава обсерватории?

— Глава всего Купола, — сказал доктор. — Он и правда постарел и утратил гибкость. Рад добавить, что он ненавидит Эртейла не меньше любого из нас, но ничего не может сделать. Не может спорить с сенатором. Интересно, а может ли Совет? — мрачно закончил он.

Лаки ответил:

— Думаю, да. А теперь помните: я хочу увидеться с Майндсом, как только он проснется.

— Хорошо. Поберегите себя.

Лаки с любопытством взглянул на него.

— Поберечь себя? Что вы этим хотите сказать?

Доктор Гардома покраснел.

— Всего лишь выражение. Я так всегда говорю. Ничего не имею в виду.

— Понятно. Ну, что ж, до встречи. Пошли, Верзила, и перестань хмуриться.

Доктор Лэнс Певерейл пожал им обоим руки с энергией, поразительной в таком пожилом человеке. Его темные глаза были озабочены и казались еще темнее из-за нависавших седых бровей. Волосы, все еще густые, почти сохранили первоначальный цвет, став серо-стальными. Больше всего его старили морщинистые щеки, на которых отчетливо выделялись скулы.

Он говорил медленно и негромко.

— Простите, джентльмены: я чрезвычайно расстроен тем, что сразу после вашего прибытия в обсерваторию произошло это ужасное событие. Я во всем виню себя.

— Для этого нет причин, доктор Певерейл, — сказал Лаки.

— Вина моя, сэр. Мне следовало самому встретить вас… Но мы следили за исключительно интересным и очень необычным протуберанцем, и я позволил своим профессиональным интересам помешать проявлениям гостеприимства.

— Ну, в любом случае вы прощены, — сказал Лаки и искоса с юмором взглянул на Верзилу, который с раскрытым ртом слушал поток слов старика.

— Меня невозможно простить, — говорил старый астроном, — но мне приятно, что вы пытаетесь. Я приказал приготовить для вас помещение. — Он взял их за руки и повел по ярко освещенному коридору Купола. — У нас тесно, особенно после прибытия доктора Майндса с его инженерами и… и других. Но все же вам приятно иметь возможность отдохнуть и, может, поспать. Я уверен, вы также захотите поесть, и вам принесут пищу. Завтра у вас будет возможность познакомиться со всеми, а у нас — узнать причину вашего приезда сюда. Для меня вполне достаточно того, что за вас ручается Совет Науки. Мы устроим нечто вроде банкета в вашу честь.

Коридор постепенно вел вниз, они углублялись в жилые помещения Купола под поверхностью Меркурия.

Лаки сказал:

— Вы очень добры. Возможно, я смогу и осмотреть обсерваторию.

Певерейл, казалось, этому обрадовался.

— В этом я к вашим услугам, и я уверен, вы не пожалеете о затраченном времени. Наше основное оборудование смонтировано на передвижной платформе, которая перемещается вместе с движением терминатора. В этом случае часть диска Солнца всегда остается видимой, несмотря па движение Меркурия.

— Поразительно! Но теперь, доктор Певерейл, один вопрос, Каково ваше мнение о докторе Майндсе? Я оценил бы откровенный ответ, без всяких дипломатических соображений.

Певерейл нахмурился.

— Вы тоже специалист по субоптике?

— Не совсем, — ответил Лаки, — но я спрашиваю о докторе Майндсе.

— Совершенно верно. Ну… — астроном задумался, — он приятный молодой человек, весьма компетентный, я думаю, но нервный, очень нервный. Он обидчив, слишком обидчив. Чем больше проходит времени, чем хуже идут дела, тем сильнее это сказывается: с ним иногда бывает очень трудно. Жаль: я уже сказал, что в целом это приятный молодой человек. Я его начальник, конечно, пока он работает в Куполе, но я в его дела не вмешиваюсь. Его проект не связан с работой обсерватории.

— А каково ваше мнение о Джонатане Эртейле?

Старый астроном сразу остановился.

— А он при чем?

— Как он ладит со всеми здесь?

— Не хочу говорить об этом человеке, — сказал Певерейл.

Некоторое время они шли молча. У астронома было мрачное лицо.

Лаки сказал:

— Есть ли еще люди в обсерватории? Тут вы и ваши люди, Майндс и его люди и Эртейл. Кто еще?

— Врач, конечно. Доктор Гардома.

— Вы не считаете его одним из своих людей?

— Ну, он ведь врач, а не астроном. Он выполняет работу, которую не могут выполнить механизмы. Заботится о нашем здоровье. Он здесь недавно.

— Насколько?

— Сменил прежнего врача после истечения у того годичной смены. Кстати, доктор Гардома прилетел на том же корабле, что Майндс и его люди.

— Годичная смена? Это обычно для здешних врачей?

— И для большинства остальных. Трудно при этом поддерживать нормальное общение: к тому же сначала ты с трудом учишь человека, а потом он сразу улетает; но на Меркурии нелегко жить, и приходится часто заменять людей.

— Сколько же новых людей вы получили за последние шесть месяцев?

— Около двадцати. Точное число в наших записях, но примерно двадцать.

— Но сами вы здесь давно? Астроном рассмеялся.

— Много лет. Даже не хочется думать, сколько. И доктор Кук, мой заместитель, здесь уже шесть лет. Конечно, мы часто бываем в отпуске… Ну, вот и ваше помещение, джентльмены. Если вам что-нибудь потребуется, сразу дайте мне знать.

Верзила осмотрелся. Комната была небольшой, но в ней стояли две кровати, которые можно было убирать в стенной проем; два стула — тоже убирались в стену; комбинация стула с письменным столом; небольшой шкаф; по соседству ванная.

— Эй, — сказал он, — получше, чем на корабле.

— Неплохо, — согласился Лаки. — Вероятно, одна из их лучших комнат.

— А почему бы и нет? — спросил Верзила. — Я думаю, он знает, кто ты.

— Надеюсь, нет, Верзила, — сказал Лаки. — Он считает меня специалистом по субоптике. Знает только, что послал меня Совет.

— Но ведь все знают, кто ты, — возразил Верзила.

— Не все. Майндс, Гардома, Эртейл… Послушай, Верзила, отправляйся в ванную. Я закажу еду и попрошу принести с «Метеора» вспомогательное оборудование.

— Идет, — весело сказал Верзила.

Он громко пел под душем. Как обычно в безводных мирах, вода строго ограничивалась, на стене висело предупреждение, какое количество может быть использовано. Но Верзила родился и вырос на Марсе. Он очень уважал воду и не стал бы ее уничтожать с такой же охотой, как, например, бифштекс. Поэтому он обильно пользовался мылом, а водой умеренно и при этом громко пел.

Он встал перед сушилкой с горячим воздухом и шлепал себя по телу, чтобы быстрее высохнуть.

— Эй, Лаки, — закричал он, — что, еда уже на столе? Я есть хочу.

Он слышал голос Лаки, но слов разобрать не мог.

— Эй, Лаки, — повторил он и вышел из ванной. На столе стояли две дымящиеся тарелки с жареным мясом и картофелем (чуть заметный запах свидетельствовал, что мясо — на самом деле продукт с дрожжевой плантации подводных садов Венеры). Лаки, однако, не ел, а сидел на кровати и негромко говорил по комнатному переговорному устройству.

С приемного экрана смотрел доктор Певерейл.

Лаки сказал:

— Значит, всем известно, что нам отведена эта комната?

— Не всем, но я отдал приказ подготовить для вас эту комнату по открытой связи. Мне кажется, тут нет повода для тайны. Возможно, кто-то услышал. К тому же ваша комната обычно отводится почетным гостям. В этом нет никакого секрета.

— Понятно. Спасибо, сэр. — Что-нибудь случилось?

— Вовсе нет, — с улыбкой ответил Лаки и отключился. Улыбка его исчезла, выглядел он задумчиво.

— Ничего не случилось? — взорвался Верзила. — В чем дело, Лаки? Меня не обманешь, говори, что случилось.

— Да, кое-что случилось. Я проверял оборудование.

Вот это, вероятно, специально изолированные костюмы для солнечной стороны.

Верзила приподнял костюм, висевший в одной из стенных ниш. Костюм был поразительно легок для своего размера, и это нельзя было объяснить уменьшенной силой тяжести: в Куполе поддерживалась земная сила тяжести.

Он покачал головой. Как всегда, когда приходилось надевать костюм со склада, а не изготовленный для него специально, его приходилось усиленно подгонять, но пользоваться все равно было неудобно. Одно из наказаний за то, что ты не так высок. Он всегда думал в таких выражениях: «Не так высок». О своих пяти футах двух дюймах он никогда не думал, как о маленьком росте.

Он сказал:

— Пески Марса! Они обо всем позаботились. Постель. Ванна. Еда. Костюмы.

— И кое-что еще, — серьезно сказал Лаки. — В этой комнате ждет смерть. Посмотри.

Лаки поднял рукав большего костюма. Плечевой сустав легко повернулся, но на месте его соединения с плечом показалась тонкая, почти незаметная щель. Если бы пальцы Лаки ее не растянули, она вообще была бы не видна.

Разрез! Очевидно, сделанный человеком! Сквозь него виднелась изоляция.

— На внутренней поверхности, — сказал Лаки, — такой же разрез. Костюм продержался бы, пока я бы не оказался на солнечной стороне, а затем аккуратно убил бы меня.

Эртейл! — сразу воскликнул Верзила с яростью, от которой напряглись все мышцы в его теле. — Этот грязный подонок…

— Почему Эртейл? — негромко спросил Лаки.

— Он предупредил, чтобы следили за костюмами, Лаки. Помнишь?

— Конечно. Я именно это и сделал.

— Да. Это он специально. Мы найдем разрез и подумаем, какой он замечательный парень. И в следующий раз будем для него легкой добычей. Не поддавайся на это, Лаки. Он…

— Подожди, Верзила, подожди. Не так быстро. Посмотри на это таким образом. Эртейл сказал, что Майндс пытался и его убить. Допустим, мы ему поверим. Допустим, Майндс пытался вывести из строя костюм Эртейла, и тот это заметил. Эртейл предупредил нас. Может, это опять Майндс.

— Пески Марса, Лаки, этого не может быть. Этот парень, Майндс, по горло наелся снотворного, а до того он с самого нашего прибытия был у нас на глазах.

— Ну, хорошо. Но откуда нам известно, что Майндс спит и накормлен лекарствами? — спросил Лаки.

— Гардома говорит… — начал Верзила и замолчал.

— Вот именно. Гардома говорит. Мы сами не видели Майндса. Мы знаем только, что сказал доктор Гардома, а он большой друг Майндса.

— Они сговорились, — сказал сразу убежденный Верзила. — Летящие кометы…

— Подожди, подожди, не лети ты так быстро. Великая Галактика, Верзила, я пытаюсь разобраться в своих мыслях, а ты все сразу принимаешь. — Тон его звучал неодобрительно, насколько это было возможно при общем уважительном отношении к маленькому другу. Он продолжал: — Ты десятки раз жаловался, что я не говорю тебе, что у меня на уме, пока сам все не продумаю. Вот почему, любитель бластеров. Как только у меня появляется теория, ты уже готов действовать с оружием наизготовку.

— Прости, Лаки, — сказал Верзила. — Давай дальше.

— Ну, хорошо. Эртейла легко заподозрить. Его никто не любит. Даже доктор Певерейл. Ты видел, как он отказался говорить о нем. Мы встретили его только раз, и ты его сразу невзлюбил…

— Еще бы, — пробормотал Верзила.

— …впрочем, мне он тоже не понравился. Любой мог разрезать этот костюм и надеяться, что подозрение падет на Эртейла, как только все откроется. А откроется несомненно, если не до убийства, так после.

— Я теперь понимаю, Лаки.

— С другой стороны, — спокойно продолжал Лаки, — Майндс уже пытался избавиться от меня с помощью бластера. Если это была серьезная попытка, то он не похож на человека, склонного к подобным косвенным действиям. Что касается доктора Гардома, то я не могу представить себе его соучастником убийства члена Совета только из дружбы к Майндсу.

— Каково же тогда решение? — нетерпеливо спросил Верзила.

— Никакого, — ответил Лаки, — разве что мы ложимся спать. — Он отбросил простыни и направился в ванную.

Верзила посмотрел ему вслед и пожал плечами.

Скотт Майндс сидел в постели, когда на следующее утро Лаки и Верзила вошли в его комнату. Он был бледен и выглядел усталым.

— Здравствуйте, — сказал он. — Карл Гардома рассказал мне, что случилось. Вы представить себе не можете, как мне неловко.

Лаки пожал плечами.

— Как вы себя чувствуете?

— Выжат досуха, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я буду на приеме, который дает сегодня вечером старый Певерейл.

— Разумно ли это?

— Я не позволю Эртейлу захватить крепость, — сказал Майндс, и лицо его внезапно исказилось от ненависти. — Он всем говорит, что я спятил. Доктор Певерейл тоже, кстати.

— Доктор Певерейл сомневается в вашей нормальности? — негромко спросил Лаки.

— Ну… Видите ли, Старр, я со времени начала этих происшествий прочесывал солнечную сторону на ракетном скутере. Мне нужно было это делать. Это мой проект. Дважды… я кое-что видел.

Майндс смолк, и Лаки поторопил его.

— Что видели, доктор Майндс?

— Хотел бы я утверждать уверенно. Каждый раз я видел это вдалеке. Что-то двигалось. Похоже на человека. В космическом костюме. Но не наши специально изолированные костюмы. Больше похоже на обычный костюм для космоса. Простой металл.

— Вы пытались подойти ближе?

— Да, и сразу терял его. А на фотографиях ничего не видно. Просто пятна света и тьмы: может, что-то они означают, может, нет. Но там что-то было. Что-то двигалось под солнцем, будто ему не важны жара и радиация. Оно оставалось на солнце и стояло неподвижно по нескольку минут. Это меня доконало.

— Это странно? Стоять неподвижно на солнце?

Майндс коротко рассмеялся.

— На солнечной стороне Меркурия? Конечно. Никто тут не станет стоять. Несмотря ни на какую изоляцию, делаешь свое дело как можно быстрее и уходишь в тень. Вблизи терминатора температура не так велика. Дело в радиации. Нужно набирать ее как можно меньше. Изоляционный костюм не защищает полностью от гамма-лучей. Если нужно постоять, стоят в тени скал.

— Как же вы все это объясните?

Майндс перешел на стыдливый шепот.

— Не думаю, что это человек.

— Вы ведь не станете утверждать, что это двуногий призрак, — неожиданно сказал Верзила, прежде чем Лаки смог его удержать.

Но Майндс только покачал головой.

— Я так сказал на поверхности? Что-то не припоминаю… Нет, я думаю, это меркурианин.

— Что? — воскликнул Верзила так, будто ожидал гораздо худшего.

— Иначе как он может выдерживать солнечную радиацию и жару?

— А зачем ему тогда космический костюм? — спросил Лаки.

— Не знаю. — Глаза Майндса сверкнули, и в них появилось загнанное выражение. — Но это что-то. Вернувшись в Купол, и проверил местонахождение всех людей. Все были на месте. Доктор Певерейл не разрешил провести экспедицию для поиска. Он сказал, что мы для этого не подготовлены.

— Вы говорили ему то, что рассказали мне?

— Он считает меня сумасшедшим. Но я уверен. Он считает, что я видел какие-то отражения и создал из них человека в своем воображении. Но это не так, Старр!

Лаки спросил:

— Вы связались с Советом Науки?

— Как я мог? Доктор Певерейл не поддержал бы меня. Эртейл сказал бы, что я спятил, и его бы послушали. А кто будет слушать меня?

— Я, — сказал Лаки.

Майндс рывком сел. Руки его взметнулись, будто он хотел схватить Лаки за рукав, но он сдержал их. Сдавленным голосом он сказал:

— Вы будете это расследовать?

— Да, по-своему, — ответил Лаки.

Когда Лаки и Верзила вошли, все уже сидели за банкетным столом. Поднялся гул приветствий и представлений, но было ясно, что вечер не из приятных.

Доктор Певерейл сидел во главе стола, тонкие губы его были поджаты, впавшие щеки дрожали — внешность человека, который с трудом сохраняет достоинство. Слева от него виднелась широкоплечая фигура Эртейла: он откинулся в кресле, толстые пальцы поглаживали край стакана.

В конце стола сидел Скотт Майндс, выглядел он крайне юным и усталым и с раздражением смотрел на Эртейла. Рядом с ним доктор Гардома поглядывал тревожно и внимательно, готовый вмешаться.

Остальные места, за исключением двух, справа от доктора Певерейла, занимали старшие специалисты обсерватории. Хэнли Кук, заместитель директора Купола, наклонил вперед свое высокое стройное тело и крепко пожал Лаки руку.

Лаки и Верзила заняли свои места, и ужин начался.

Эртейл сразу заговорил резким хриплым голосом, овладев всеобщим вниманием:

— Мы как раз говорили, не следует ли Майндсу рассказать, какие чудеса ожидают Землю в результате его эксперимента.

— Ничего подобного, — заявил Майндс, — я буду говорить, когда захочу.

— О, послушайте, Скотт, — Эртейл широко улыбался, — не будьте таким застенчивым. Ну, тогда я сам расскажу.

Как бы случайно доктор Гардома опустил руку на плечо Майндса, молодой инженер с трудом глотнул, подавил негодующий возглас и продолжал молчать.

Эртейл сказал:

— Предупреждаю вас, Старр, рассказ будет интересным. Это…

Лаки прервал:

— Я знаю кое-что об эксперименте. Основной результат — создание планеты с воздушным кондиционированием — вполне возможен.

Эртейл сморщился.

— Неужели? Я рад, что у вас оптимистический взгляд. Бедный Скотт не может добиться успеха даже в пробном эксперименте. По крайней мере говорит, что не может, не правда ли, Скотт?

Майндс полувстал, но доктор Гардома снова положил ему руку на плечо.

Верзила переводил взгляд от одного говорящего к другому, на Эртейла он смотрел с открытым отвращением. Но ничего не говорил.

Прибытие главного блюда сразу прекратило разговор, и доктор Певерейл отчаянно пытался перевести беседу на менее опасное направление. На некоторое время ему это удалось, но затем Эртейл, наколов на вилку последний кусок бифштекса, наклонился к Лаки и сказал:

— Значит, вы считаете, что проект Майндса идет нормально?

— Ну, мне кажется, результаты неплохие.

— Вы, как член Совета, так и должны считать. А что если я вам скажу, что это поддельный эксперимент; то же самое можно было бы проделать на Земле за один процент затрат, если бы Совет был заинтересован в экономии денег налогоплательщиков? Что вы на это скажете?

— То же самое я скажу в ответ на любые ваши слова, — сдержанно ответил Лаки. — Я скажу: «Мистер Эртейл, вероятно, вы лжете. В этом ваш большой талант и, вероятно, удовольствие».

Мгновенно наступила мертвая тишина, даже Эртейл смолк. Его толстые щеки, казалось, обвисли от удивления, глаза выпучились. Неожиданно он вскочил, перегнулся через доктора Певерейла и ударил ладонью по столу рядом с тарелкой Лаки.

— Ни один лакей Совета… — взревел он.

И тут же начал действовать Верзила. Никто не успел увидеть подробностей, потому что Верзила действовал со скоростью жалящей змеи, но рев Эртейла неожиданно прервался.

Из руки Эртейла торчала изогнутая металлическая рукоять силового ножа.

Доктор Певерейл отшатнулся, послышались возгласы, даже Лаки казался удивленным.

Раздался жизнерадостный тенор Верзилы:

— Расставь пальцы, ты, тюбик нефти! Расставь их и ползи назад, на свое место.

Эртейл несколько мгновений смотрел на маленького мучителя, будто не понимая, потом очень медленно расставил пальцы. Рука его не была повреждена, ни кусочка кожи не было срезано. Силовой нож торчал в жесткой пластиковой поверхности стола, виднелся примерно дюйм светящегося силового поля (это не материя, а тонкое энергетическое поле). Лезвие ножа разрезало стол точно между указательным и средним пальцами руки Эртейла.

Эртейл отдернул руку, будто ее внезапно охватило огнем.

Верзила рассмеялся и сказал:

— В следующий раз, подонок, как протянешь руку к Лаки или ко мне, я ее тебе отрежу. Когда будешь отвечать, говори вежливо. — Он протянул руку к ножу, дезактивировал силовое поле и вернул рукоять в незаметные ножны на поясе.

Слегка нахмурившись, Лаки сказал:

— Я не знал, что мой друг вооружен. Я уверен: он сожалеет, что помешал ужину, но мистер Эртейл не должен принимать этот инцидент близко к сердцу.

Кто-то рассмеялся, на лице Майндса появилась улыбка.

Эртейл гневно переводил взгляд от одного лица к другому.

— Я этого не забуду. Я вижу, что никто не желает сотрудничать с сенатором, и он об этом узнает. А тем временем, я остаюсь здесь. — Он сложил руки, будто кто-то собирался его выпроводить.

Мало-помалу разговор снова стал общим. Лаки сказал доктору Певерейлу:

— Знаете, сэр, ваше лицо кажется мне знакомым.

— Да? — Астроном напряженно улыбался. — Мне кажется, мы с вами раньше не встречались.

— Вы когда-нибудь были на Церере?

— На Церере? — старый астроном смотрел на Лаки с некоторым удивлением. Очевидно, он еще не пришел в себя после эпизода с силовым ножом. — На этом астероиде самая большая обсерватория Солнечной системы. Я там работал в молодости, да и сейчас часто там бываю.

— Может, я видел вас там?

Говоря это, Лаки вспоминал те напряженные дни, когда охотился за капитаном Антоном и пиратами, искал их логово в поясе астероидов. Особенно тот день, когда пиратский корабль приземлился в самом сердце территории Совета, на самом астероиде Церера, одержав временную победу благодаря неожиданности своего появления.

Но доктор Певерейл отрицательно качал головой.

— Я бы знал, сэр, если бы имел удовольствие встретиться с вами. Но я уверен, этого не было.

— Жаль, — сказал Лаки.

— Мне тоже, уверяю вас. Но в то время мне вообще не везло. Из-за болезни кишечника я пропустил весь пиратский рейд. Знал о нем только из разговоров сестер в больнице.

Доктор Певерейл осмотрел стол, к нему вернулось хорошее настроение. Механическая тележка развозила десерт. Диктор Певерейл сказал:

— Джентльмены, мы ведь обсуждали проект «Свет».

Он помолчал, снисходительно улыбаясь, потом продолжал:

— Не очень подходящая тема для разговора, учитывая обстоятельства, но я много думал о случаях, которые всех нас так расстраивают. Мне кажется, что настала пора поделиться с вами моими соображениями. Доктор Майндс здесь. Мы неплохо поели. И теперь я скажу вам кое-что интересное.

Эртейл нарушил молчание, спросив мрачно:

— Вы, доктор Певерейл?

Астроном спокойно ответил:

— Почему бы и нет? Я много раз в жизни говорил интересные вещи. И скажу, о чем сейчас думаю. — Он неожиданно стал серьезным. — Я считаю, что знаю правду, мою правду. Я знаю, кто срывает эксперимент проекта «Свет».

На мягком лице старого астронома появилось довольное выражение; он осмотрел стол: все были захвачены его словами. Лаки тоже осмотрелся. Он наблюдал за тем, как встречают заявление доктора Певерейла. На широком лице Эртейла было презрение, доктор Гардома удивленно хмурился, Майндс выглядел мрачно. На лицах остальных были любопытство и интерес.

Внимание Лаки особенно привлек один человек. Это был Хэнли Кук, заместитель доктора Певерейла. Он смотрел на кончики своих пальцев с усталым отвращением. Но когда он поднял голову, выражение лица его изменилось и стало вежливо равнодушным.

Тем не менее Лаки подумал:

«Надо с ним поговорить».

И снова обратил внимание на доктора Певерейла.

А тот говорил:

— Саботажник не может быть одним из нас, конечно. Доктор Майндс сказал мне, что проверял всех и уверен в этом. Но даже без проверки я абсолютно убежден, что никто из нас не способен на подобные преступные действия. Но саботажник должен быть разумным, поскольку его деятельность целенаправленна, и исключительно против проекта «Свет». Поэтому…

Его возбужденно прервал Верзила:

— Эй, вы считаете, что на Меркурии есть туземная жизнь? Это делают меркуриане?

Послышались возгласы, кто-то рассмеялся, и Верзила покраснел.

— Разве не это говорит доктор Певерейл? — спросил маленький марсианин.

— Не совсем, — мягко заметил доктор Певерейл.

— Никакой туземной жизни на Меркурии нет, — сказал с ударением один из астрономов. — В этом мы абсолютно уверены.

Лаки вмешался: — Насколько уверены? Кто-нибудь проверял?

Астроном, казалось, смешался. Он сказал:

— Были исследовательские группы. Несомненно.

Лаки улыбнулся. Он встречался с разумными существами с Марса, о которых никто не знал. Он открыл полуразумные существа на Венере, о которых до него никто не подозревал. И поэтому он не принимал на веру утверждения об отсутствии жизни на любой планете, даже разумной жизни.

Он спросил:

— Сколько исследовательских групп? Насколько тщательно проводилось исследование? Обследована ли каждая квадратная миля?

Астроном не ответил. Он посмотрел в сторону, подняв брови, как будто говоря: «Какой в этом смысл?»

Верзила, улыбнулся, лицо его стало напоминать лицо веселого гнома.

Доктор Певерейл сказал:

— Мой дорогой Старр, исследователи ничего не обнаружили. Мы не исключаем полностью наличия жизни на Меркурии, но вероятность ее существования очень низка. Допустим, мы согласимся, что единственное разумное существо в Галактике — это человек. По крайней мере единственное известное нам существо.

Помня о марсианских энергетических существах, Лаки не был согласен с этим, но промолчал и дал возможность старику продолжать.

Вмешался Эртейл, понемногу обретавший самообладание.

— К чему это вы клоните? — спросил он. И добавил свою любимую фразу: — Если уж на то пошло.

Доктор Певерейл не ответил Эртейлу непосредственно. Он переводил взгляд с одного лица на другое, сознательно игнорируя следователя сенатора. И сказал:

— Дело в том, что люди живут не только на Земле. Люди есть во многих звездных системах. — Лицо старого астронома странно переменилось. Оно осунулось, побледнело, ноздри раздулись, будто его внезапно охватил гнев. — Например, люди есть на планетах Сириуса. Что, если это они саботажники?

— Зачем это им? — сразу спросил Лаки.

— А почему бы и нет? Они и раньше совершали агрессии против Земли!

Это было верно. Лаки Старр сам недавно участвовал в отражении сирианской флотилии высадившейся на Ганимеде, но тогда сирианцы покинули Солнечную систему без пробы сил. Но, с другой стороны, у многих землян вошло в привычку во всем плохом винить жителей Сириуса.

Доктор Певерейл энергично продолжал:

— Я там был. Я был на Сириусе всего пять месяцев назад. Очень много было канцелярской волокиты, потому что Сириус не одобряет ни иммигрантов, ни гостей, но проводилась межпланетная астрономическая конференция, и я все-таки получил визу. Я во что бы то ни стало хотел увидеть сам и должен сказать, что не разочаровался. Планеты Сириуса малонаселенны и исключительно децентрализованы. Там живут изолированными семейными группами, и у каждой свой источник энергии и все службы. У каждой группы есть механические рабы — другого слова не подберешь — рабы в форме позитронных роботов, которые выполняют всю работу. Сами сирианцы представляют собой воинственную аристократию. У каждого свой космический крейсер. Они никогда не успокоятся, пока не покорят Землю.

Верзила беспокойно заерзал в кресле.

— Пески Марса, пусть только попробуют! Пусть попробуют, вот все, что я скажу!

— И, попробуют, когда будут готовы, — сказал Певерейл, — и, если мы не сделаем что-нибудь побыстрее, что бы встретить опасность, они победят. Что у нас есть, чтобы противостоять им? Многомиллиардное население — правда, но сколько человек могут сражаться в космосе? Мы — шесть миллиардов кроликов, а они — миллион волков. Земля беспомощна и с каждым годом становится все беспомощней. Нас кормит зерно с Марса и дрожжи с Венеры. Наши минералы мы получаем с астероидов и получали с Меркурия, когда работали шахты. Да, Старр, если проект «Свет» удастся, Земля будет зависеть от космических станций даже в получении солнечного света. Разве вы не понимаете, какими мы становимся уязвимыми? Армия сирианцев, расположившись на окраинах Системы, вызовет панику и уморит нас голодом, даже не сталкиваясь непосредственно. И чем мы сможем отплатить? Сколько бы мы их ни убили, оставшиеся сирианцы способны на самостоятельные действия и независимы в отношении припасов и энергии. Любой из, них может продолжать войну.

Старик почти задыхался от волнения. Нельзя было усомниться в его искренности. Он как будто избавлялся от душившей его тайны…

Лаки снова взглянул на заместителя Певерейла Хэнли Кука. Тот опирался лбом на большую руку. Лицо его раскраснелось, но Лаки не показалось, что это краска гнева или негодования. Скорее смущения.

Скептически заговорил Скотт Майндс:

— Но какой смысл, доктор Певерейл? Если им хорошо у Сириуса, зачем им Земля? Зачем мы им нужны? Допустим, они завоюют Землю. Тогда им придется нас содержать…

— Вздор! — рявкнул старый астроном. — Зачем это им? Им нужны земные ресурсы, а не население. Вбейте это себе в голову! Они дадут нам умереть с голоду. Такова будет их политика.

— Послушайте, — сказал Гардома. — Это невероятно.

— Не из жестокости, — продолжал доктор Певерейл, — а исходя из политики. Они нас презирают. Считают нас не выше животных. Все сирианцы расисты. Со времени первой колонизации они целенаправленно выращивают себя и теперь свободны от болезней и тех особенностей, которые считают нежелательными. У них одинаковая внешность, тогда как земляне разных форм, размеров, цветов, разновидностей. Сирианцы считают нас низшими Существами. Они не допускали меня на конференцию, пока не надавило наше правительство. Приветствовали астрономов всех систем, только не с Земли. Человеческая жизнь для них не много значит. Они помешались на роботах. Я наблюдал за ними и их механическими людьми. Они больше заботятся о сирианских роботах, чем о самих сирианцах. Робота они считают ценнее ста человек с Земли. Они балуют своих роботов. Они их любят.

Лаки сказал:

— Роботы дорогие. С ними нужно обращаться бережно.

— Может быть, — ответил доктор Певерейл, — но когда люди привыкают слишком заботиться о машинах, они становятся черствыми к нуждам других людей.

Лаки Старр наклонился вперед, Опираясь локтями о стол, темные глаза его были серьезны, вертикальные морщины делали красивое, слегка мальчишеское лицо строгим: Он сказал:

— Доктор Певерейл, если сирианцы расисты и вырабатывают у себя единообразие, в конечном счете они потерпят поражение. Разнообразие человеческих рас — источник прогресса. Земля, а не Сириус — на переднем фронте научных исследований. Земляне заселили Сириус; и мы, а не сирианцы ежегодно даем новые направления в исследованиях. Даже упоминаемые вами позитронные роботы изобретены на Земле и землянами.

— Да, — согласился астроном, — но земляне не стали их использовать. Это расстроило бы нашу экономику, а мы ценим удобства сегодняшнего дня превыше безопасности завтрашнего. Мы используем свои научные достижения, чтобы стать слабее. Сириус с их помощью становится сильнее. В этой разнице и заключается опасность.

Доктор Певерейл снова опустился в кресло. Выглядел он мрачно. Механическая тележка очищала стол.

Лаки указал на нее.

— Это тоже робот, если хотите, — сказал он.

Механическая тележка продолжала свое занятие. Она ровно двигалась на диамагнитном поле, так что ее основание не касалось пола. Ее гибкие щупальца осторожно снимали тарелки, некоторые ставили на верхнюю плоскость, другие — во внутренние отделения.

— Это простой автомат, — фыркнул доктор Певерейл. — У него нет позитронного мозга. Он не может приспосабливаться к обстановке, не может менять задание.

— Значит, вы утверждаете, что сирианцы саботируют проект «Свет», — сказал Лаки.

— Да.

— Зачем им это?

Доктор Певерейл пожал плечами.

— Может, это часть их общего плана. Не знаю, что делается по всей Солнечной системе. Может, это пробная попытка, подготовка к вторжению и завоеванию. Проект «Свет» сам по себе ничего не значит, а сирианцы опасны везде. Хотел бы я внушить свою тревогу Совету Науки и правительству, чтобы они узнали правду.

Хэнли Кук кашлянул, затем впервые заговорил.

— Сирианцы люди, как и мы. Если они на Меркурии, то где они?

Доктор Певерейл холодно ответил:

— Это задача исследовательской экспедиции. Хорошо подготовленной и оборудованной экспедиции.

— Минутку, — сказал Майндс, глаза его возбужденно блестели, — я был на солнечной стороне и готов поклясться…

— Хорошо подготовленной и оборудованной экспедиции, — твердо повторил астроном. — Ваши одинокие подвиги ничего не значат, Майндс.

Инженер на мгновение застыл, потом смущенно смолк.

Лаки неожиданно сказал:

— Вам это как будто не нравится, Эртейл. Что вы думаете о словах доктора Певерейла?

Следователь поднял взгляд и долго с откровенной ненавистью и неприязнью смотрел на Лаки. Очевидно, он не забыл и никогда не забудет происшествие за столом.

Он сказал:

— Я держу свои мнения при себе. Но скажу: меня не одурачит то, что происходит сегодня.

Он сжал рот, и Лаки, подождав немного продолжения, повернулся к Певерейлу и сказал:

— Я сомневаюсь, нужна ли нам такая экспедиция, сэр. Если предположить, что сирианцы здесь, нельзя ли умозаключить, где они могут находиться?

Доктор Певерейл спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, где сирианцам было бы лучше всего? Если они в течение месяца неоднократно через короткие промежутки саботировали проект «Свет», им нужна для этого какая-то база поблизости от проекта. В то же время база не должна быть легко обнаруживаемой. Второе условие они, несомненно, выполнили. Где может находиться такая удобная, но тайная база? Разделим Меркурий на две части: солнечную и темную стороны. Мне кажется, глупо устанавливать базу на солнечной стороне. Слишком жарко, слишком много радиации, слишком негостеприимно.

Кук заметил:

— Не более негостеприимно, чем на темной стороне.

— Нет, нет, — немедленно возразил Лаки, — вы ошибаетесь. Солнечная сторона представляет очень необычную среду. Люди к такому не привыкли. Темная сторона гораздо привычнее. Это просто поверхность в космическом пространстве, а условия космоса нам знакомы. На темной стороне холодно, но не холоднее, чем в космосе. Темно и нет воздуха, но в космосе, не под прямыми лучами Солнца, так же темно и гораздо меньше воздуха. Люди научились жить в космосе с удобствами, они могут прожить и на темной стороне.

— Продолжайте, — сказал доктор Певерейл, в его старых глазах светился интерес. — Продолжайте, мистер Старр.

— Но организовать базу, которая служила бы больше месяца, не так просто. Нужен корабль или корабли, чтобы со временем вернуться на Сириус. Или даже если их подберет прилетевший специально корабль, все равно нужны достаточные запасы пищи и воды, нужен источник энергии. Для этого нужно место, и в то же время они должны быть уверены, что их не обнаружат. Остается только одно возможное место.

— Какое, Лаки? — спросил Верзила, чуть не прыгая на стуле от возбуждения. По крайней мере он не сомневался в словах Лаки. — Какое?

— Когда я впервые появился здесь, — сказал Лаки, — доктор Майндс упоминал неработающие шахты. Несколько минут назад и доктор Певерейл говорил о неработающих шахтах. Отсюда я заключаю, что на Меркурии есть пустые шахтные стволы и коридоры и они должны находиться здесь и на Южном полюсе, потому что только в районе полюсов перепады температуры не так велики. Я прав?

Кук, запинаясь, сказал:

— Да, здесь есть шахты. До основания обсерватории в Куполе находился центр управления шахтами.

— Значит, мы сидим на большой дыре в Меркурии. Если сирианцы успешно прячут большую базу, где же ей еще находиться? Здесь направление опасности.

Одобрительный гул послышался за столом, но его быстро прервал гортанный голос Эртейла.

— Прекрасно, — сказал он, — но что из этого следует? Что вы собираетесь делать?

— Мы с Верзилой, — ответил Лаки, — собираемся посетить шахты, как только будем готовы. Если там что-то есть, мы отыщем.

Доктор Гардома резко спросил:

— Вы собираетесь идти одни?

— Почему бы и нет? — вмешался Эртейл. — Это дешевая героика. Конечно, они пойдут одни. Там никого и ничего нет, и они об этом знают.

— Хотите присоединиться? — спросил Верзила. — Если оставите свой большой рот, сможете втиснуться в костюм.

— А вы и костюм не заполните, — огрызнулся Эртейл.

Доктор Гардома снова начал:

— Нет смысла идти в одиночку…

— Предварительное исследование не принесет никакого вреда, — сказал Лаки. — В сущности Эртейл может оказаться прав. Возможно, там никого нет. Ну, мы во всяком случае будем держать связь с Куполом и надеемся, вы нас выручите, если мы встретимся с сирианцами. Мы с Верзилой привыкли к трудным положениям.

— К тому же, — добавил Верзила, улыбаясь всем своим гномьим лицом, — мы любим трудные положения.

Лаки улыбнулся и встал.

— Если позволите…

Эртейл вскочил, повернулся и вышел. Лаки задумчиво смотрел ему вслед.

Когда Хэнли Кук проходил мимо, Лаки остановил его за руку.

Кук поднял голову, лицо у него было озабоченное.

— Да. В чем дело, сэр?

Лаки негромко сказал:

— Не могли ли бы вы зайти к нам в комнату как можно скорее?

— Буду у вас через пятнадцать минут. Подходит?

— Отлично.

Кук появился гораздо позже. Он тихо вошел в комнату, сохраняя свое постоянное выражение озабоченности. Это был человек сорока с лишним лет с угловатым лицом и светло-каштановыми волосами, которые начинали седеть.

Лаки сказал:

— Я забыл вам сообщить, где наша комната. Простите.

Кук удивился.

— Я знал, где вы остановились.

— Ну, хорошо. Спасибо, что пришли по моей просьбе.

— О! — Кук помолчал. Потом торопливо добавил: — Рад. Рад.

Лаки сказал:

— Небольшая проблема с изолирующими костюмами. Теми, что предназначены для солнечной стороны.

— Изолирующие костюмы? Вам не дали инструктивный фильм?

— Нет, нет. Я его посмотрел. Дело в другом.

— Что-нибудь не так?

— Что-нибудь не так? — повторил Верзила. — Посмотрите сами. — И он показал разрезы.

Кук смотрел, не понимая, потом начал медленно краснеть, глаза его округлились от ужаса.

— Не ви… Это невозможно! Здесь, в Куполе!

Лаки сказал:

— Главное, чтобы его заменили.

— Но кто это сделал? Мы должны узнать.

— Не надо беспокоить доктора Певерейла.

— Да, да, — сразу согласился Кук, будто не подумал об этом раньше.

— Со временем мы все узнаем. А пока его просто нужно заменить.

— Конечно. Я сейчас же этим займусь. Неудивительно, что вы хотели меня видеть. Великий космос… — Он встал, будто лишившись дара речи, и собрался уходить.

Но Лаки остановил его.

— Подождите, это мелочь. Мы должны обсудить более важные вещи. Кстати, прежде чем мы перейдем к этому… я понял, что вы не согласны со взглядами доктора Певерейла относительно сирианцев.

Кук нахмурился.

— Я не хотел бы обсуждать это.

— Я следил за вами, когда он говорил. Мне кажется, вы не одобряли его слова.

Кук снова сел. Сжал костлявые пальцы рук и сказал:

— Он старик. Уже много лет свихнулся на сирианцах. Почти психоз. Ищет их у себя под кроватью. Во всем! их винит. Если передержаны каши пластинки, он вшит их. А с тех пор, как вернулся с Сириуса, стало хуже, из-за того, что, как он утверждает, ему пришлось пережить.

— Что же он пережил?

— Ничего ужасного, я полагаю. Но его поместили в карантин, Отвели особое здание. Иногда были слишком вежливы. Иногда, наоборот, слишком грубы. Ему не угодишь. И к нему в качестве личного слуги приставили позитронного робота.

— Он и против этого возражал?

— Говорит, это потому, что они сами не хотели к нему приближаться. Это я и имел в виду. Он буквально все воспринимает как оскорбление.

— Вы были с ним?

Кук покачал головой.

— Сириус приглашал только одного человека, а он старший. Должен был бы лететь я. Он слишком стар, правда, слишком стар.

Кук говорил задумчиво. Неожиданно он поднял голову.

— Все это между нами.

— Абсолютно, — заверил его Лаки.

— А как ваш друг? — неуверенно спросил Кук. — Я знаю, он человек чести, но немного… гм… вспыльчив.

— Эй! — начал Верзила, застыв.

Лаки ласково положил руку ему на голову и отбросил волосы со лба.

— Да, он горяч, — согласился он, — как вы могли заметить за банкетным столом. Я не всегда могу его остановить вовремя, а иногда, когда очень рассердится, он использует язык и кулаки, а не голову. Мне всегда приходится помнить об этом. Но когда я попрошу его молчать о чем-нибудь, он молчит, вот и все.

— Спасибо, — сказал Кук.

Лаки продолжал:

— Вернемся к моему вопросу: вы не согласны с тем, что доктор Певерейл считает виновными в данном случае сирианцев?

— Не согласен. Откуда они знают о проекте «Свет» и какое им до него дело? Не могу представить себе, чтобы они посылали корабли и людей, рискуя неприятностями со всей Солнечной системой, только чтобы перерезать несколько кабелей, Конечно, я говорил вам, доктор Певерейл уже некоторое время чувствует себя обиженным…

— Каким образом?

— Майндс и его группа появились здесь, когда он был на Сириусе. Он вернулся и застал их здесь. Конечно, он знал, что когда-нибудь они появятся. Проект планировался годами. Но все же для него это было шоком.

— Он пытался избавиться от Майндса?

— О, нет, ничего подобного. Просто он почувствовал, что настанет день и, может быть, скоро, когда его сменят, а мне кажется, сама мысль об этом для него нестерпима. Ему хочется остаться здесь старшим и начать шумиху из-за сирианцев. Это его идея.

Лаки кивнул, потом спросил:

— Скажите, а вы бывали на Церере?

Кук удивился смене темы.

— Бывал. А что?

— Вместе с доктором Певерейлом? Или в одиночку?

— Обычно с ним. Он летает туда чаще меня.

Лаки улыбнулся.

— Были ли вы там во время пиратского рейда в прошлом году?

Кук тоже улыбнулся.

— Нет, но старик был. Мы много раз слышали эту историю, Он очень сердился. Практически никогда не болеет, а тут оказался в больнице. И все пропустил.

— Ну, что ж, понятно… А теперь, я думаю, мы вернемся к главному вопросу. Мне не хочется беспокоить доктора Певерейла. Как вы говорите, он старик. Вы его заместитель и гораздо моложе… — Лаки улыбнулся.

— Да, конечно. Что я могу сделать?

— Относительно шахт. Вероятно, где-то в Куполе есть записи, карты, планы, где указано размещение стволов и все прочее. Мы ведь не можем пускаться в путь вслепую.

— Я уверен, все это есть, — согласился Кук.

— И вы можете раздобыть их и посмотреть с нами?

— Да, конечно.

— Надеюсь, доктор Кук, шахты в хорошем состоянии. Никакой опасности обвалов или чего-нибудь еще?

— О, нет, я уверен, ничто подобное невозможно. Мы находимся прямо над шахтой, и при строительстве обсерватории приходилось заглядывать туда. Шахты содержатся в хорошем состояний, они абсолютно безопасны, особенно при меркурианской силе тяжести.

— А почему же их закрыли, если они в таком хорошем состоянии? — спросил Верзила.

— Хороший вопрос, — ответил Кук и слегка улыбнулся сквозь свое выражение вечной меланхолии. — Хотите правильное объяснение или увлекательное?

— Оба, — тут же ответил Верзила.

Кук предложил собеседникам закурить, а когда они отказались, закурил сам, предварительно с отсутствующим видом постучав сигаретой по тыльной стороне ладони.

— Правда такова. Меркурий очень плотен и считался возможным источником тяжелых металлов: свинца, серебра, ртути, платины. Так и оказалось: он не так богат, как надеялись, но все же богат. К несчастью, добыча оказалась неэкономичной. Содержание шахт и перевозка руды для обработки на Землю или даже на Луну делает стоимость добычи слишком высокой. А что касается интересного объяснения, то это совершенно другое дело. Когда пятьдесят лет назад сооружали обсерваторию, некоторые шахты еще работали, хотя их уже начали закрывать. И первые астрономы слышали эти рассказы от самих шахтеров, а потом передали последующим сменам. Это часть меркурианской легендарной традиции.

— Что за рассказы? — спросил Верзила.

— Будто бы шахтеры умирали в шахтах.

— Пески Марса! — ядовито воскликнул Верзила. — Они везде умирают. Не думаете же вы, что кто-то может жить вечно?

— Они замерзали насмерть.

— Ну и что?

— Очень загадочное замерзание. В шахтах в те дни было жарко, и все ходили в изолирующих костюмах. Рассказы часто обрастают приукрашиваниями, сами знаете, и постепенно шахтеры отказались ходить в шахты поодиночке, только группами, потом совсем отказались работать, и шахты закрылись.

Лаки кивнул.

— Так вы отыщете планы шахт?

— Немедленно. И замену вашего изолирующего костюма.

Подготовка велась как к большой экспедиции. Был принесен и испытан новый костюм вместо разрезанного. Впрочем, это был обычный костюм для космического пространства.

Принесли и изучили карты. Вместе с Куком Лаки наметил возможный маршрут исследования по главным стволам.

Лаки поручил Верзиле позаботиться обо всех принадлежностях, гомогенизированной пище и воде (ее можно пить, находясь в костюме), проверить источники энергии и запас кислорода, убедиться в правильной работе систем, убирающих отходы и регулирующих уровень влажности.

Сам он ненадолго отправился на свой корабль «Метеор», Пошел по поверхности и понес с собой рюкзак, содержимое которого с Верзилой не обсуждал. Вернулся без рюкзака, но с двумя маленькими предметами, похожими на слегка изогнутые прицепные бутылки, из матовой стали, с тусклым красным прямоугольником посередине.

— Что это? — спросил Верзила.

— Микроэргометры, — ответил Лаки, — Экспериментальные. Как большие эргометры на корабле, только те закреплены стационарно.

— А что они могут обнаружить?

— На расстоянии в сотни тысяч миль, как корабельные, ничего, но они обнаруживают источник атомной энергии за десять миль. Смотри, Верзила, активируется вот здесь. Понятно?

Лаки слегка надавил большим пальцем на канавку в боку прибора. Сдвинулась часть металлического корпуса, снова закрылась, и сразу ярко засветился красный прямоугольник. Лаки поворачивал маленький прибор в разных направлениях. В одном он горел особенно ярко.

— Это, вероятно, направление энергетической установки самого Купола, — заметил Лаки. — Можно отрегулировать механизм, чтобы он эту установку не учитывал. — Он принялся осторожно нажимать небольшие, почти невидимые кнопки.

Работая, он улыбался, его юное лицо озарилось удовольствием.

— Знаешь, Верзила, не бывает, чтобы я навестил дядю Гектора и он не дал бы мне какую-нибудь техническую новинку Совета. Он говорит, что при том риске, какому мы подвергаемся (знаешь ведь, как он говорит), нам эти игрушки нужны. Но иногда мне кажется, что он просто хочет, чтобы мы провели полевые испытания этих новых приборов. Но этот может оказаться полезным.

— Для чего, Лаки?

— Во-первых, Верзила, если в шахтах есть сирианцы, у них должна быть энергетическая атомная установка, пусть маленькая. Это необходимо. Нужна энергия для обогрева, для электролиза воды и так далее. Эргометр обнаружит ее на нужном расстоянии. А во-вторых…

Он смолк, и Верзила досадливо поджал губы. Он знал, что значит такое молчание. У Лаки появилась мысль: позже он скажет, что она была такой туманной, что он не мог о ней говорить.

— Один эргометр для меня? — спросил он.

— Конечно, — ответил Лаки и бросил ему один прибор.

Верзила поймал его в воздухе.

Когда они вышли из комнаты, в костюмах, но со шлемами в руках, Хэнли Кук их ждал.

Он сказал:

— Я решил отвести вас к ближайшему входу в шахты.

— Спасибо, — ответил Лаки.

Заканчивался период сна в Куполе. Люди обычно устанавливали периоды сна и бодрствования, как на Земле, даже если не было смены дней и ночей. Лаки специально выбрал это время; ему не хотелось уходить в шахты во главе процессии любопытных. В этом с ним согласился и доктор Певерейл.

Коридоры Купола были пусты. Свет приглушен. Они шли, и тяжелая тишина окутывала их: в ней стук подошв казался особенно громким.

Кук остановился.

— Это вход номер два.

Лаки кивнул.

— Хорошо. Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Да.

Кук со своей обычной мрачной серьезностью открыл вход, а Лаки и Верзила надели шлемы, плотно зажав парамагнитные швы. Лаки почти с удовольствием сделал первый вдох запасенного воздуха, он к нему привык.

Сначала Лаки, за ним Верзила вошли в шлюз. Дверь за ними закрылась.

Лаки спросил:

— Готов, Верзила?

— Конечно, Лаки, — Голос его громко прозвучал в наушниках, фигура Верзилы в ярком свете шлюза казалась тусклой.

Открылась дверь в противоположной стене. Они почувствовали, как уходит в вакуум воздух, и прошли в дверь.

Она закрылась за ними. И стало темно.

Они стояли в абсолютной темноте тихих и пустых шахт Меркурия.

Они зажгли свои фонари, и тьма немного отступила. Перед ними открылся туннель, уходящий в темноту. Освещенное пространство обрывалось внезапно, что неизбежно в пустоте. За пределами прямых лучей света все было темно.

Высокий землянин и его маленький товарищ марсианин начали углубляться во внутренности Меркурия.

Верзила с любопытством осматривался в свете фонарей; туннель напоминал ему виденные на Луне. Закругленный с помощью бластеров и дезинтеграторов, он уходил вперед, казалось, в бесконечность. Стены изгибались и мягко переходили в скалистый потолок. Туннель имел овальную форму в поперечном сечении, чуть приплюснутую вверху и сильно — внизу. Такая форма обладает особой прочностью.

Через воздух в своем костюме Верзила слышал собственные шаги. Шаги Лаки он ощущал благодаря легкой вибрации почвы. Не совсем звук, но для человека, который всю или почти всю жизнь провел в вакууме, он так же полон значения. Он «слышал» эти вибрации почвы, как обычный человек слышит вибрации воздуха, которые мы называем звуком.

Периодически они проходили мимо скальных колонн: породу не стали удалять, и она служила опорой для слоев скалы между туннелем и поверхностью. Опять похоже на шахты Луны, только здесь колонны толще и многочисленней: хоть сила тяжести Меркурия и мала, она все же в два с половиной раза превосходит лунную.

От главного ствола, по которому они шли, в стороны отходили туннели. Лаки, казалось, не торопился; у входа в каждый такой туннель он останавливался и сверялся с картой.

Для Верзилы самой тоскливой особенностью пути были признаки недавнего человеческого пребывания: болты, к которым крепились иллюмопластины, заливавшие туннели ярким светом, небольшие выемки, где некогда парамагнитные реле создавали трение для тележек с рудой, изредка боковые ниши: тут размещались помещения, где шахтеры могли поесть и передохнуть, лаборатории для испытания образцов породы.

Все, теперь размонтировано, вынесено, осталась только скала.

Но Верзила был не таким человеком, чтобы тосковать из-за подобных вещей. Ему не хватало действия. Он пришел сюда не для простой прогулки.

Он сказал:

— Лаки, эргометр ничего не показывает.

— Я знаю, Верзила. Скройся.

Он сказал это спокойно, без ударения, но Верзила знал, что это значит. Он настроил свое радио на направленную волну с зашифрованной передачей. Это не входит в обычное оборудование космического костюма, но Лаки и Верзила к нему привыкли. Верзила добавил шифровальное устройство, когда готовил костюмы, почти автоматически.

Сердце его забилось чуть быстрее. Когда Лаки обращается к зашифрованной связи, опасность близко. Ближе — во всяком случае. Он спросил:

— В чем дело, Лаки?

— Пора поговорить. — Голос Лаки звучал будто издалека и доносился одновременно со всех направлений. Это из-за дешифратора, который всегда оставляет какой-то «шум».

Лаки сказал:

— Это туннель семь-а, в соответствии с картой. Он ведет к одному из вертикальных стволов, выходящих на поверхность. Я иду туда.

Верзила удивленно спросил:

— Зачем, Лаки?

— Чтобы подняться на поверхность. — Лаки слегка рассмеялся. — Для чего же еще?

— Зачем?

— По поверхности доберусь до «Метеора». Когда я ходил туда в последний раз, отнес в рюкзаке костюм для солнечной стороны.

Верзила медленно обдумал это и спросил:

— Значит ты собираешься на солнечную сторону?

— Да. Иду к большому Солнцу. По крайней мере не заблужусь. Надо только идти на свет короны на горизонте. Очень просто.

— Послушай, Лаки. Я считал, что мы ищем в шахтах сирианцев. Разве ты не доказал на банкете что они там?

— Нет, Верзила, не доказал. Просто так говорил, чтобы все поверили.

— А мне почему не сказал?

— Мы уже обсуждали это. Ты можешь не вовремя вспылить. Если бы я тебе сказал, что наш поход в шахты — только часть плана, ты мог бы все это выпалить, если бы Кук тебя рассердил.

— Да нет, Лаки. Просто ты не любишь говорить, пока все не обдумаешь.

— И это тоже, — признался Лаки. — Ситуация такова. Я хотел, чтобы все считали, что я иду в шахты. Никто не должен был заподозрить, что я собираюсь на солнечную сторону. Никто, в том числе и ты, Верзила.

— Почему, Лаки? Или это по-прежнему тайна?

— Вот что я могу тебе сказать. Я сильно подозреваю, что за саботажем скрывается кто-то в Куполе. В сирианцев я не верю.

Верзила был разочарован.

— Значит, в шахтах никого нет?

— Я могу ошибаться. Но я согласен с доктором Куком. Невероятно, чтобы сирианцы затратили столько усилий и соорудили тайную базу на Меркурии для саботажа. Если бы им это потребовалось, они, скорее всего, подкупили землянина. Кто-то ведь разрезал костюм. В этом-то сирианцев винить нельзя. Даже доктор Певерейл не предполагает, что в Куполе есть сирианцы.

— Значит, ты ищешь предателя, Лаки?

— Я ищу саботажника. Это может быть предатель, продавшийся сирианцам, или он может действовать по собственным причинам. Ответ надеюсь найти на солнечной стороне. И надеюсь еще, что моя дымовая завеса насчет сирианского вторжения не даст виновному скрыться или подготовиться к моему приему.

— И чего же ты ждешь?

— Узнаю, когда найду.

— Ну, ладно, — сказал Верзила. — Меня ты убедил, Лаки. Идем. Пора двигаться.

— Подожди! — в замешательстве воскликнул Лаки. — Великая Галактика, парень! Я сказал, что я иду. У нас только один изоляционный костюм. Ты остаешься здесь.

Впервые в сознание Верзилы проникло значение местоимения, которым пользовался Лаки. Он все время говорил «я». Ни разу не сказал «мы». И все же Верзила по долгой привычке к совместным действиям считал, что его «я» значит «мы».

— Лаки! — воскликнул он, разрываясь между гневом и отчаянием. — Почему я должен оставаться?

— Потому что я хочу, чтобы в Куполе были уверены, что мы здесь. Возьмешь карту и пойдешь по намеченному маршруту. Каждый час связывайся с Куком. Говори им, где ты находишься, что видишь, говори им правду: ничего не нужно выдумывать. Только не говори, что меня нет с тобой.

Верзила задумался.

— Ну, а если они захотят говорить с тобой?

— Скажи, что я занят. Что мы только что увидели сирианца. Говори что угодно и прерывай разговор. Все что угодно, но пусть думают, что я здесь. Понятно?

— Хорошо. Пески Марса! Ты отправишься на солнечную сторону, тебе достанется все веселье, а я буду бродить в темноте и играть в глупые радиоигры.

— Веселей, Верзила, в шахтах может что-нибудь оказаться. Я не всегда прав.

— Ручаюсь, ты всегда прав. Тут ничего нет.

Лаки не удержался от шутки.

— Замораживающая смерть, о которой говорил Кук. Можешь расследовать это.

Верзила не видел ничего веселого.

— Заткнись.

Последовало короткое молчание. Потом Лаки положил ему руку на плечо.

— Ну, хорошо, это не смешно. Прости, Верзила. И правда подбодрись. Мы снова будем вместе. Ты ведь знаешь.

Верзила отбросил руку Лаки.

— Ладно. Оставь эти нежности. Я сказал, что сделаю это, и сделаю. Только ты там получишь солнечный удар, а меня, чтобы присмотреть, рядом не будет, ты, большой бык.

Лаки рассмеялся.

— Я буду осторожен.

Он свернул в туннель семь-а и не сделал и двух шагов, как Верзила его окликнул.

— Лаки!

Лаки остановился.

— Что?

Верзила откашлялся.

— Послушай. Не рискуй зря. Меня рядом не будет, чтобы вытащить тебя из беды.

Лаки ответил:

— Ты говоришь совсем как дядя Гектор. Сам воспользуйся этим советом, ладно?

Только так выразили они свое истинное отношение друг к другу. Лаки взмахнул рукой и постоял в свете фонаря Верзилы. Потом повернулся и пошел.

Верзила смотрел ему вслед, глядя, как фигура Лаки сливается с окружающими тенями; но вот он исчез за поворотом туннеля.

— Тишина и одиночество удвоились. Если бы он не был Джоном Верзилой Джонсом, он мог бы дрогнуть, оставшись в одиночестве.

Но он был Джон Верзила Джонс, и он сжал зубы, выпятил челюсть и не дрогнув двинулся по главному стволу шахты.

Пятнадцать минут спустя Верзила первый раз связался с Куполом. Он чувствовал себя несчастным.

Как он мог поверить, что Лаки серьезно собирается исследовать шахты? Неужели Лаки стал бы договариваться о вызовах по радио, чтобы их перехватили сирианцы?

Конечно, это направленный луч, но сообщение не зашифровано, а не бывает такого направленного луча, который нельзя было бы перехватить.

Интересно, почему Кук согласился на это. И тут же ему в голову пришло, что Кук тоже не верит в сирианцев. Только Верзила поверил. Мудрец!

В этот момент он мог бы сгрызть корпус космического корабля.

Он вызвал Кука и использовал общепринятый сигнал «все в порядке».

Сразу послышался голос Кука.

— Все в порядке?

— Пески Марса! Да. Лаки ушел вперед футов на двадцать, но мы ничего не видели. Послушайте, я же сообщил, что все в порядке: в следующий раз верьте сигналу.

— Я хочу поговорить с мистером Старром.

— Зачем? — С некоторым усилием Верзила сохранил небрежный тон. — В следующий раз поговорите.

Кук помолчал, потом сказал:

— Ну, ладно.

Верзила мрачно кивнул самому себе. Следующего раза не будет. Он подаст сигнал и сразу отключится. Но сколько же он должен бродить в темноте, прежде чем даст о себе знать Лаки? Час? Два? Шесть? Предположим, пройдет шесть часов, а от Лаки ничего не будет? Сколько еще он должен будет оставаться? Сколько?

А что если Кук потребует информации? Лаки велел описывать увиденное, но что если Верзила не сумеет это сделать? А что если он уже не сумел скрыть того, что Лаки с ним нет, что он отправился на солнечную сторону? Лаки больше никогда не будет доверять ему! Ни в чем!

Он отбросил эти мысли. Ничего хорошего они не принесут.

Если бы хоть что-то отвлекало его. Что-то помимо тьмы и пустоты, помимо слабой вибрации собственных шагов и звука собственного дыхания.

Он остановился, чтобы свериться с картой. На стенах боковых туннелей были вырезаны цифры и буквы, и время не сгладило их. Проверка не представляет трудности.

Но низкая температура сделала карту хрупкой, разворачивать ее было трудно, и это не улучшило его настроения. Он осветил фонарем нагрудную пластинку, собираясь отрегулировать уровень влажности: лицевая пластина слегка затуманилась от его дыхания. Наверно, температура поднялась из-за его характера, сказал он себе.

Он только закончил регулировку, как резко повернул голову в сторону, как будто прислушивался.

Именно это он и делал. Напрягал свою способность ощущать слабые вибрации, которые «услышал» только сейчас, когда сам остановился.

Он затаил дыхание, застыл неподвижно, как скальная стена туннеля.

— Лаки? — спросил он в передатчик. — Лаки?

Пальцами правой руки он передвигал приборы. Направленный луч зашифрован. Никто не услышит его шепот. Но Лаки услышит, и скоро в передатчике послышится его голос. Верзила самому себе не признался бы, с какой радостью ждет этот голос.

— Лаки? — спросил он снова.

Вибрация продолжалась. Ответа не было.

Дыхание Верзилы ускорилось, вначале напряженно, потом с приливом возбуждения, которое всегда приходило к нему вместе с опасностью.

Кто-то еще есть в шахтах Меркурия. Не Лаки.

Кто? Сирианцы? Неужели дымовая завеса Лаки оказалась на самом деле правдой?

Может быть.

Верзила достал бластер и погасил фонарь.

Знают ли они, что он здесь? Идут к нему?

Вибрации — не смешанный неритмичный «звук» многих людей, даже не двух или трех. Острое ухо Верзилы ясно распознало звуки ног одного человека.

А с одним человеком Верзила готов встретиться всегда, везде и в любых условиях.

Он осторожно коснулся рукой ближайшей стены. Вибрация значительно усилилась. Идет в этом направлении.

Верзила осторожно двинулся в полной темноте, продолжая касаться рукой стены. Слишком беззаботно звучат эти шаги. Либо тот считает, что один в шахтах (как только что считал сам Верзила), либо не очень привык к условиям вакуума.

Шаги самого Верзилы превратились в легкие прикосновения кошачьих лап: шаги того не изменились. Если бы он шел за Верзилой по звуку, неожиданное изменение характера шагов должно было бы его насторожить. Но этого нет.

Верзила свернул в боковой туннель направо. Дрожь в стене вела его к незнакомцу.

И вот он далеко впереди увидел свет фонаря. Верзила замер.

Свет исчез. Тот миновал вход в туннель, по которому шел Верзила. Он идет не по нему.

Верзила легко двинулся вперед. Он найдет пересечение и окажется сзади.

Тогда они встретятся. Он, Верзила, представляет Землю и Совет Науки, а враг представляет — кого?

Верзила рассчитал правильно. Он обнаружил пересечение и увидел впереди свет. Тот о нем не подозревает. Не должен подозревать.

Бластер Верзилы был наготове. Он легко попадет в цель, но после бластера мало что останется. Мертвецы ничего не расскажут, мертвый враг никаких тайн не раскроет.

Верзила двигался с кошачьим терпением, сокращая расстояние, идя на свет, стараясь определить, кто же его враг.

Приготовив бластер, он пытался вступить в контакт. Вначале радио. Он быстро настроился на общую волну. Может быть, враг не настроен на волну Верзилы. Маловероятно, но возможно. Очень маловероятно и почти невозможно!

Но неважно. Всегда можно выстрелить в стену. Это ясно скажет о его намерениях, С бластером связана власть, и его высказывание поймут на любом языке.

Он сказал, вложив в свой тенор всю силу:

— Стой, ты! Стой на месте и не поворачивайся! На тебя направлен бластер.

Верзила включил свой фонарь, и в его свете враг замер. Он не повернулся: Верзила понял, что его услышали.

Он сказал:

— Теперь поворачивайся. Медленно.

Фигура повернулась. Верзила держал свою правую руку на свету. Металлическая перчатка плотно сжимала рукоять крупнокалиберного бластера. Он был хорошо виден в свете фонаря.

Верзила сказал:

— Этот бластер полностью заряжен. Я убивал им людей и раньше и хорошо стреляю.

У врага, очевидно, было радио. Он, вероятно, слышал, потому что взглянул на бластер и сделал попытку поднять руки, будто пытаясь защититься ими.

Верзила изучал костюм врага. Обычный костюм (есть ли такие же у сирианцев?).

Потом коротко спросил:

— По радио говорить можешь?

От неожиданного звука в ушах он подпрыгнул. Голос, даже по радио, искажающему звук, был знакомым.

— Это коротышка, что ли?

Никогда в жизни не требовалось Верзиле столько силы, чтобы не пустить в ход бластер.

Бластер подпрыгнул в его руке, и стоящий против него человек быстро наклонился в сторону.

— Эртейл! — закричал Верзила.

Удивление его сменилось разочарованием. Никаких сирианцев. Всего лишь Эртейл.

И тут же острая мысль: что Эртейл тут делает?

Эртейл отозвался:

— Да, Эртейл. Убери свою горохострелку.

— Уберу, когда захочу, — ответил Верзила. — Что вы здесь делаете?

— Мне кажется, шахты Меркурия — не ваша частная собственность.

— Пока у меня в руках бластер, они мои, толстомордый подонок.

Верзила напряженно размышлял, но ни к чему не мог прийти. Что делает здесь эта ядовитая вонючка? Отправить его назад в Купол значило бы выдать отсутствие Лаки. Верзила мог бы сказать им, что Лаки застрял, но они все равно забеспокоятся и станут подозревать, когда Лаки не ответит на вызов. И в каком преступлении он может обвинить Эртейла? В конце концов всем можно находиться в шахтах.

С другой стороны, он не может бесконечно держать его под прицелом бластера.

Лаки бы что-нибудь придумал…

И как будто обладая телепатией, Эртейл неожиданно спросил:

— Кстати, а где Старр?

— Об этом можете не беспокоиться, — ответил Верзила. Потом с неожиданным убеждением: — Вы ведь следили за нами? — И сделал знак бластером, побуждая говорить.

— В свете фонаря Верзиле было видно, как Эртейл слегка склонил голову и посмотрел на бластер.

— Ну и что?

Опять тупик.

Верзила сказал:

— Вы шли по боковому проходу. Хотели подобраться к нам сзади…

— Я сказал: ну и что? — Эртейл говорил почти лениво, спокойно, как будто ему нравилось стоять под прицелом бластера. — Но где ваш друг? — продолжал Эртейл. — Где-нибудь поблизости?

— Я знаю, где он. Не беспокойтесь.

— А я беспокоюсь. Позовите его. Ваше радио на местной волне, иначе я бы не слышал вас так хорошо… Не возражаете, если я включу подачу воды? Пить хочется. — Рука его слегка шевельнулась.

— Осторожней, — сказал Верзила.

— Только попью.

Верзила напряженно следил. Он не думал, что с грудной пластины можно привести в действие оружие, но костюм вдруг может ослепительно засверкать или… или что угодно.

Пальцы Эртейла двигались, Верзила стоял в нерешительности; послышались звуки глотания.

— Испугались? — спокойно спросил Эртейл.

— Верзила не нашел, что ответить.

Эртейл резко сказал:

— Вызывайте его! Вызывайте Старра!

Под действием приказа рука Верзилы дернулась и застыла.

Эртейл рассмеялся.

— К радио потянулись? Нужна далекая связь? Его нет поблизости?

— Ничего подобного! — горячо воскликнул Верзила. Он сгорал от стыда. Этот ядовитый Эртейл умен. Он стоит под прицелом бластера, но выигрывает схватку, становится хозяином положения, а положение самого Верзилы, который не может ни выстрелить, ни опустить бластер, становится все невыносимее.

Его грызла мысль: а почему бы не выстрелить?

Но он знал, что не сделает этого. Не сможет объяснить причину. А если и сможет, насильственная смерть человека сенатора Свенсона принесет Совету Науки огромные неприятности. И Лаки тоже!

Если бы только Лаки был здесь…

Он так сильно этого хотел, что сердце его дрогнуло, когда луч фонаря Эртейла сместился и осветил что-то сзади. Он услышал слова Эртейла:

— Нет, я ошибался, а вы были правы. Вот он идет.

Верзила повернулся.

— Лаки…

В обычном состоянии Верзила дождался бы, пока Лаки подойдет к нему, положит руку ему на плечо, но он не был в обычном состоянии. Его положение становилось невыносимым, желание вырваться из него победило.

Он успел только вскрикнуть «Лаки» и упал от удара тела, вдвое более тяжелого, чем его собственное.

Он еще удерживал бластер, но его колотили по руке, сильные пальцы выкручивали ее. Дыхание Верзилы прервалось, мысли запутались от неожиданности нападения, бластер отлетел в сторону.

Вес с него спал, Верзила встал: над ним возвышался Эртейл, и Верзила смотрел в ствол собственного бластера.

— У меня есть собственный, — мрачно сказал Эртейл, — но я лучше воспользуюсь вашим. Не двигайтесь. Оставайтесь на месте. На четвереньки! Вот так.

Никогда в жизни Верзила так не ненавидел себя. Чтобы его так одурачили! Он заслуживает смерти. Лучше умереть, чем смотреть Лаки в лицо и говорить:

— Он посмотрел за меня и сказал, что ты идешь, поэтому я повернулся…

Напряженным голосом он сказал:

— Стреляйте, если сможете. Стреляйте, и Лаки вас найдет и проследит, чтобы остаток жизни вы провели прикованным к самому маленькому и холодному астероиду — тюрьме.

— Лаки проследит? А где он?

— Найдите.

— И найду, потому что вы мне скажете, где он. И скажете сначала, зачем он пошел в шахты. Что он тут делал?

— Искал сирианцев. Вы сами слышали.

— Искал кометный газ, — проворчал Эртейл. — Этот старый придурок Певерейл может болтать о сирианцах, но ваш друг в это не верит. Если у него есть мозги в голове. Он пришел сюда по другой причине. Говорите.

— Зачем мне это?

— Чтобы спасти свою жалкую жизнь.

— Для меня эта причина недостаточна, — сказал Верзила, встал и сделал шаг вперед.

Эртейл отступал, пока не прижался спиной к стене туннеля.

— Еще один шаг, и я с удовольствием вас сожгу. Мне в сущности не очень нужны эти сведения. Потребуется время, но немного. Если я потрачу на Вас больше пяти минут, это уже напрасные затраты. А теперь я скажу вам, чего хочу. Может, поймете, что вы и ваш надутый герой Старр — ничтожества. Ни на что не годитесь, кроме трюков с силовым ножом против невооруженного человека.

Верзила мрачно подумал: «Вот что гложет этого подонка. Я выставил его болваном перед всеми, и он хочет отомстить».

— Если собираетесь болтать и дальше, — презрительно сказал он — лучше стреляйте. Лучше умереть от бластера, чем быть заговоренным насмерть.

— Не торопись, малыш, не торопись. Прежде всего, сенатор Свенсон уничтожит Совет Науки. Вы в этом деле лишь деталь, и ничтожная. Ваш друг Старр — другая деталь, и тоже не очень большая. А уничтожение Совета осуществляю я. Мы отправим Совет, куда нам нужно. Люди Земли узнают, что он поражен коррупцией, что его чиновники тратят зря деньги налогоплательщиков и набивают собственные карманы…

— Это грязная ложь! — прервал Верзила.

— Пусть люди сами решают. Как только мы разоблачим лживую пропаганду Совета, все призадумаются.

— Попробуйте!

— Обязательно попробуем. И выиграем. А вот и доказательство номер один: вы двое в шахтах. Я знаю, зачем вы здесь. Сирианцы! Ха! Либо Старр заставил Певерейла придумать эту историю, либо воспользовался ею. Я вам скажу, что вы тут собирались делать. Изображать сирианцев. Вы собираетесь устроить тут сирианский лагерь, а потом всем показать. «Я в одночку их изгнал, — скажет Старр. — Я Лаки Старр, великий герой». Субэфир сделает из этого грандиозное шоу, и Совет украдкой отменит проект «Свет». Все, что нужно, из него уже выдоили. Но не получится, потому что я поймаю Старра на месте преступления и раздавлю его, и Совет тоже.

Верзила дрожал от ярости. Ему хотелось голыми руками разорвать Эртейла, но он умудрился сдержаться. Он знал, почему Эртейл так говорит. Потому что в сущности ничего, не знает. Он просто старается больше выведать.

Верзила негромко заговорил, пытаясь перехватить инициативу.

— Знаешь, гнусный подонок, если бы тебя кто-нибудь проткнул и выпустил кометный газ, всем была бы видна твоя крошечная душонка. И как только все это увидят, ты станешь мешком грязной кожи.

Эртейл заорал:

— Хватит!..

Но Верзила своим высоким голосом перекрыл его:

— Стреляй, подлый пират. Уже за столом ты показал себя подлецом. Встань как мужчина с мужчиной, с голыми кулаками, и снова окажешься низким подлецом, хоть ты и раздулся, как жаба.

Верзила напрягся. Пусть Эртейл рассердится еще сильнее. Пусть действует в порыве. Тогда у Верзилы будет шанс. Смерть возможна, но шанс остается.

Но Эртейл, казалось, успокоился и стал еще холоднее.

— Если не будешь говорить, я тебя убью. А со мной ничего не случится. Я скажу, что это была самозащита.

— С Лаки это не пройдет.

— У него будут свои неприятности. Когда я с ним закончу, его мнение ничего не будет стоить. — Эртейл держал бластер недрогнувшей рукой — Хочешь попробовать убежать?

— От тебя?

— Как хочешь, — холодно сказал Эртейл.

Верзила молча ждал, когда рука Эртейла застыла, голова чуть отклонилась, будто он целился, хотя на таком расстоянии невозможно было промахнуться.

Верзила считал мгновения, стараясь решить, когда сделать отчаянный прыжок, как сделал Лаки, когда в него прицелился Майндс. Но тут второго участника, который занялся бы Эртейлом, как сам Верзила занялся Майндсом, нет. И Эртейл — не обезумевший, охваченный паникой Майндс.

Мышцы Верзилы напряглись для последнего прыжка. Но он не думал, что проживет следующие пять секунд.

Верзила напряг все тело, мышцы его ног едва не дрожали от напряжения перед прыжком, но тут в его ушах раздался хриплый удивленный крик.

Они стояли в темном сером мире, с лучами фонарей, устремленными друг на друга. За лучами не было ничего, и поэтому неожиданное движение какого-то комка, пересекавшего луч света, не имело смысла.

Первой реакцией, первой мыслью Верзилы было: «Лаки! Он вернулся? Овладел ситуацией, перехватил инициативу?»

Но тут снова что-то шевельнулось, и мысль о Лаки исчезла.

Как будто высвободилась часть скальной стены и медленно начала опускаться в слабом меркурианском поле тяготения.

Нечто, похожее на каменную веревку, почему-то гибкое, коснулось плеча Эртейла — и прицепилось к нему. Еще одна такая веревка обвила его вокруг пояса. Еще одна медленно спускалась вниз в мире нереальных медлительных движений. Конец ее коснулся груди Эртейла и его руки, и рука тут же прижалась к груди. Как будто эта медлительная и, по-видимому, хрупкая скала обладала силой боа-констриктора.

Если вначале Эртейл только удивился, то теперь в его голосе звучал ужас.

— Холодные, — прохрипел он. — Они холодные.

Верзила с трудом осмысливал новую ситуацию. Кусок скалы зажал руку Эртейла. И вместе с ней рукоять бластера.

Спускалась еще одна веревка. Эти веревки настолько сливались со скалами, что становились видны, только когда начинали двигаться.

Они были соединены друг с другом, как единый организм, но центра, ядра, «тела» не было. Словно каменный осьминог, состоящий только из щупалец.

Мысли бешено мчались в мозгу Верзилы.

Мелькнула мысль о том, как в течение бесконечных лет эволюции на Меркурии зародилась жизнь в скалах. Жизнь, совершенно отличная от земного типа. Жизнь, питающаяся теплом.

Почему бы и нет? Щупальца переползают с места на место, отыскивая тепло. Верзила представил себе, как они сползались к Северному полюсу Меркурия, когда здесь впервые появились люди. Вначале шахты, потом обсерватория дали нескончаемый поток тепла.

Люди тоже могут быть их добычей. А почему нет? Человек — это источник тепла. Изредка они могли захватить одинокого шахтера. Парализованный неожиданным холодом и страхом, он не успевал позвать на помощь. А чуть погодя источник питания был уже настолько истощен, что радио не срабатывало, позвать на помощь становилось невозможно. А еще позже шахтер погибал, превращаясь в замороженный реликт.

Рассказ Кука о смерти в шахтах приобретал смысл.

Все это почти мгновенно промелькнуло в мозгу Верзилы, пока он неподвижно стоял, пораженный поворотом событий.

Голос Эртейла превратился в нечто среднее между стоном и хрипом:

— Я… не могу… помоги… помоги… какой холод… холодно…

Верзила крикнул:

— Держись. Я иду.

Мгновенно исчезли все мысли о том, что этот человек враг, что только что он собирался хладнокровно убить Верзилу. Маленький марсианин знал только одно: перед ним человек, беспомощный в хватке чего-то нечеловеческого.

С тех пор как человек впервые оторвался от Земли и оказался в полном опасностей и загадок космосе, выработался строгий неписанный закон. Человеческая вражда забывается, когда перед человеком общий враг — нечеловеческие силы других миров.

Может быть, не все подчинялись этому закону, но Верзила подчинялся.

Он мгновенно оказался рядом с Эртейлом и схватил его за руку.

Эртейл пробормотал:

— Помоги…

Верзила ухватился за бластер, стараясь не касаться щупальца, которое обвивало сжатый кулак Эртейла. Какого отчужденно Верзила заметил, что щупальце сгибается не гладко, не так, как змея. Оно сгибается секциями, как будто состоит из множества соединенных сегментов.

Пытаясь ухватиться за костюм Эртейла, Верзила другой рукой случайно коснулся щупальца и мгновенно отпрянул. Холод как копьем пронзил руку, она отчаянно заныла.

Как бы это существо ни выкачивало тепло, Верзила ничего об этом не слышал.

Он отчаянно тянул на себя бластер. И не сразу заметил чуждое прикосновение к спине: на него навалился ледяной холод — и не уходил. Он попытался отпрыгнуть и обнаружил, что не может. Щупальце охватило его.

Двое людей будто срослись, так тесно их прижало друг к другу.

Физическая боль от холода росла, Верзила, как безумный, рвал бластер.

Он вздрогнул от еле слышного голоса Эртейла:

— Бесполезно…

Эртейл пошатнулся и в слабом поле тяготения Меркурия медленно повалился, таща за собой Верзилу.

Тело Верзилы онемело. Оно теряло способность ощущать. Он почти не понимал, держит ли по-прежнему рукоять бластера.

Свет фонаря тускнел: тесно сжимающие веревки продолжали выкачивать энергию.

Холодная смерть была совсем рядом.

Лаки, оставив Верзилу в шахтах Меркурия и переодевшись в изолирующий костюм в ангаре, где стоял «Метеор», вышел на поверхность Меркурия и повернулся в сторону «белого призрака Солнца».

Несколько минут он стоял неподвижно, разглядывая молочное свечение солнечной короны.

При этом он машинально одну за другой разминал мышцы. Изолирующий костюм более гибок, чем обычный космический. И гораздо легче. Поэтому создавалось впечатление, что его вообще нет. В безвоздушном пространстве это производит не очень приятное впечатление, по Лаки отбросил всякое беспокойство и принялся осматривать небо.

Звезды были такими же яркими и многочисленными, как в открытом космосе, и он не обращал на них вин мания. Ему нужно было что-то другое. Уже прошло дна дня по стандартному земному времени, как он не видел неба. За два дня Меркурий проделал сорок четвертую часть своего пути по околосолнечной орбите. Это значит, что примерно восемь градусов неба появилось на востоке и восемь градусов скрылось на западе. Значит, можно увидеть новые звезды.

И новые планеты. За этот промежуток должны были подняться над горизонтом Венера и Земля.

Вот и они. Венера выше, алмазно-яркая в белом свете, намного ярче, чем видимая с Земли. С Земли на Венеру смотреть неудобно. Она находится между Землей, и Солнцем, и когда Венера и Земля сближаются, с Земли видно только ее темную сторону. С Меркурия же Венера видна полностью.

В этот момент Венера находилась в тридцати трех миллионах миль от Меркурия. Но в самом близком положении она подходит примерно на двадцать миллионом миль, и тогда невооруженным глазом можно рассмотреть ее диск.

Но и сейчас свет ее соперничал со светом короны, и глядя на поверхность, Лаки подумал, что видит двойную тень от своих ног: одну, расплывчатую, отбрасывает корона, другую, четкую, — Венера. Он подумал, что при некоторых обстоятельствах тень могла бы быть тройной, третью отбрасывает Земля.

Он без труда отыскал и Землю. Она находилась ближе к горизонту, и хотя была ярче всех звезд, все же выглядела бледно по сравнению с великолепной Венерой. Более далекое Солнце меньше освещает ее; к тому же на ней меньше облаков, и потому она отражает меньше света. И наконец, она вдвое дальше от Меркурия, чем Венера.

Но в одном отношении она несравненно интересное. Если Венера чисто белая, то свет Земли синевато-зеленый.

И больше того, на самом горизонте виднелся маленький желтый огонек Луны. Вместе Луна и Земля представляют собой уникальное зрелище на небе всех планет внутри орбиты Юпитера. Двойная планета, два огня торжественно плывут рядом, меньший обходит больший, и с поверхности планет это кажется колебаниями из стороны в сторону.

Лаки смотрел на это зрелище, вероятно, дольше, чем следовало бы, но ничего не мог с собой поделать, Условия жизни часто уносили его далеко от родной планеты, но от этого она не становилась для него менее дорогой. Квадриллионы людей, расселившихся по всей Галактике, происходят с Земли. Почти всю историю человечества Земля оставалась его единственным домом. Какой человек может без эмоций смотреть на огонек Земли?

Лаки отвел взгляд, покачал головой. Его ждет работа.

Он решительно зашагал в сторону света короны, скользя над поверхностью, что позволяла низкая сила тяжести, внимательно глядя на поверхность перед собой, чтобы видеть все неровности.

Он понятия не имел, что найдет. У него была лишь мутная догадка, не подкрепленная фактами. Лаки страшно боялся обсуждать такие догадки, которые в сущности были всего лишь интуицией. Он даже не хотел о них очень долго думать. Слишком опасно привыкнуть к этой мысли, начать считать ее доказанной истиной, закрыть мозг перед другими возможностями.

Он видел, как это происходит с вспыльчивым, доверчивым, доверчивым, всегда готовым действовать Верзилой. Видел не раз, как самые смутные предположения тут же становились аксиомами в сознании Верзилы…

Он ласково улыбнулся, вспомнив о малыше. Он неразумен, легко утрачивает хладнокровие, но это верный и бесстрашный друг. Лаки предпочел бы иметь рядом с собой Верзилу, чем целый флот боевых космических кораблей с экипажами из гигантов.

Ему не хватало марсианина с его лицом гнома, когда он скользил по поверхности Меркурия, и, отчасти чтобы отогнать это чувство, Лаки снова принялся размышлять над своей проблемой.

Беда в том, что слишком много противоречий.

Во-первых, существует Майндс, нервный, неуравновешенный, не уверенный в себе. Так ведь и не установлено, насколько его неожиданное нападение на Лаки — результат приступа безумия, насколько это заранее рассчитанное действие. Далее Гардома, друг Майндса. Идеалист ли это, захваченный перспективами проекта «Свет», или он с Майндсом по чисто практическим расчетам? И если это так, то каковы эти расчеты?

Центр неприятностей представляет Эртейл. Он намерен уничтожить Совет, и главная цель его нападения — Майндс. Но его высокомерие сразу отталкивает всех встречных. Майндс, конечно, ненавидит его, Гардома тоже. Доктор Певерейл тоже, но выражает это гораздо сдержаннее. Он даже не захотел говорить с Лаки об этом человеке.

На банкете Кук тоже уклонялся от разговоров с Эртейлом, даже не смотрел в его сторону. Хотел ли он просто избежать острого языка Эртейла, или у него были другие причины?

Кук не уважает Певерейла. Стыдится его одержимости сирианцами.

И остается еще один вопрос, на который нужно найти ответ. Кто разрезал костюм Лаки?

Слишком много факторов. У Лаки была мысль, объединяющая их, но слишком тонкая это ниточка. И опять же он старался о ней не думать. Его мозг должен оставаться открытым.

Поверхность поднималась, и он автоматически приспособился к этому. И настолько задумался, что зрелище, которое он увидел, преодолев небольшой подъем, застало его врасплох.

Самый край Солнца показался над неровным горизонтом, вернее, даже не край. Только протуберанцы.

Они были ярко-красными, и один из них, в самом, центре, состоял из вихрей, медленно разворачивавшихся над поверхностью.

Резко выделявшееся на фоне скал Меркурия, не затуманенное атмосферой, не закрытое пылью, это было зрелище невероятной красоты. Языки пламени, казалось, вырастают из темной поверхности Меркурия, как будто на горизонте неожиданно проснулся гигантский вулкан.

Но Лаки знал, что такого не может быть. Центральный протуберанец так велик, что способен поглотить сотню Земель или пять тысяч Меркуриев. Он горит атомным пламенем, озаряя Лаки и все вокруг.

Лаки выключил фонарь.

Поверхность скал, обращенная к протуберанцам, была залита красноватым светом, остальные скалы оставались черными, как уголь. Как будто кто-то закрасил бездонную пропасть полосками красного цвета. И правда это «красный призрак Солнца».

Тень от руки Лаки на груди была абсолютно черной. Поверхность стала предательской, из-за своеобразного освещения труднее было рассчитывать расстояние.

Лаки снова включил фонарь и двинулся в сторону протуберанцев над поверхностью Меркурия. За каждую пройденную им милю Солнце поднималось над горизонтом на шесть минут.

Это значит, что меньше чем через милю он увидит само Солнце и окажется на солнечной стороне Меркурия.

Лаки не мог знать, что в эту минуту Верзила находится на пороге гибели от замерзания. Глядя на солнечную сторону, Лаки думал только об одном: тут опасность, тут суть проблемы и тут же ее решение.

Теперь стало видна больше протуберанцев. Их красный цвет стал ярче. Корона не исчезла (не было атмосферы, которая могла бы рассеять ее свет), но теперь она не казалась такой внушительной. По-прежнему видны были звезды: Лаки знал, что они будут видны, и при Солнце, но кто теперь на них обратит внимание?

Лаки быстро продвигался вперед: такую скорость он мог выдерживать часами, не уставая. Он чувствовал, что при необходимости мог бы продвигаться с такой скоростью и при земном тяготении.

И вдруг — без предупреждения, без свечения неба, без всякого, атмосферного намека появилось Солнце!

Вернее, ниточка Солнца толщиной в волос, Невыносимо светлая линия в разрыве скал на горизонте, как будто небесный художник проложил по краю скалы ослепительно белый мазок.

Лаки оглянулся. На неровной поверхности за ним по-прежнему лежали пятна красного цвета. Но у его ног белела полоска: какие-то кристаллы уловили и отразили солнечный свет.

Он снова двинулся вперед, и светлая линия впереди превратилась в пятнышко, которое продолжало увеличиваться.

Теперь отчетливо стал виден край Солнца, приподнятый над горизонтом в центре и мягко, уходящий за горизонт по обе стороны. Дуга необыкновенно пологая, для человека, привыкшего к кривизне Солнца, видимой с Земли.

И Солнце не затмевало протуберанцы, которые поднимались с него, как извивающиеся волосы-змеи. Протуберанцы, конечно, покрывают все Солнце, но видны только на краю. На поверхности они теряются в его блеске.

А вокруг корона.

Лаки поражался тому, как устроена лицевая пластина его костюма.

Незащищенный глаз навсегда ослеп бы при одном взгляде на край Солнца с поверхности Меркурия. Видимый свет сам по себе опасен, но главное — жесткое ультрафиолетовое излучение, которое не задерживает атмосфера, именно оно погубит зрение… и саму жизнь.

Но молекулы лицевой пластины расположены так, что чем ярче прямой свет, падающий на нее, тем менее она прозрачна. Ничтожная часть процента солнечного освещения проходит через пластину, и потому он без всякой опасности, почти без неудобств смотрит прямо на Солнце. И в то же время свет короны и звезд проходит не ослабев.

Изолирующий костюм защищал его и в других отношениях. Он был пропитан свинцом и висмутом, немного, не настолько, чтобы сильно увеличить вес, но достаточно, чтобы отразить ультрафиолетовое и рентгеновское излучение Солнца. Костюм был заряжен положительно и способен отразить большую часть космических лучей. Ведь космические лучи в основном состоят из положительно заряженных позитронов, а одинаковые заряды отталкиваются друг от друга.

И, конечно, костюм защищал от жары не только благодаря изоляции, но и из-за зеркальной отражающей поверхности, молекулярного слоя псевдожидкости, который можно активировать простым прикосновением к приборам управления.

Как задумаешься над преимуществами изолирующего костюма, подумал Лаки, пожалеешь, что это не стандартный костюм для всех обстоятельств. К сожалению, вспомнил он, в костюме мало металла, и это делает его недостаточно прочным: его можно использовать лишь там, где главная опасность — жара и излучение.

Теперь Лаки на милю углубился на солнечную сторону и почувствовал необыкновенную жару.

Это его не удивило. Для домоседа, знающего о космосе только по субэфирным триллерам, солнечная сторона всякой лишенной атмосферы планеты — сплошная неменяющаяся жаркая масса.

Но это слишком упрощенное представление. Все зависит от того, насколько высоко стоит в небе Солнце. В этой точке Меркурия, например, где Солнце поднимается над горизонтом лишь частично, сравнительно мало тепла достигает поверхности и распространяется по обширной территории, потому что лучи идут почти горизонтально.

«Погода» меняется, когда начинаешь углубляться в Солнечную сторону, и наконец, когда добредешь до районов, где Солнце высоко в небе, все как в субэфирном шоу.

К тому же всегда есть тени. В отсутствие воздуха свет и тепло распространяются по прямой линии. И не достигают затененной поверхности; доходит только небольшая часть, отраженная соседней освещенной поверхностью. В тени поэтому морозный холод и угольная чернота, хотя горячее Солнце высоко над головой.

Лаки все больше внимания уделял этим теням. Вначале, когда показался только верхний край Солнца, вся поверхность оставалась в тени, освещены были только отдельные участки. Но по мере того как Солнце поднималось все выше и выше, свет распространялся и тени становились отчетливее за камнями и утесами.

Однажды Лаки сознательно углубился в тень от скалы длиной в сотню ярдов и как будто снова оказался на темной стороне. Солнечная жара, которую он в костюме почти не ощущал, стала заметной по контрасту в тени. Вокруг вся поверхность была ярко освещена Солнцем, но в тени приходилось снова внимательно смотреть под ноги.

Лаки не мог не заметить отличие поверхности в тени от освещенной. Потому что солнечная сторона Меркурия все-таки имела что-то вроде атмосферы. Не в земном смысле, не азот, кислород, двуокись углерода или водяные пары — ничего подобного. На солнечной стороне кое-где кипит ртуть. Сера становится жидкой, многие летучие элементы тоже. Их пары и составляют атмосферу перегретой стороны Меркурия. В тени эти пары замерзают.

Все это промелькнуло в голове Лаки, когда он провел пальцами в перчатке по поверхности скалы в тени, и на пальцах появился налет замерзшей ртути, сверкающий в свете фонаря. Когда Лаки вышел на Солнце, налет тут же превратился в капли жидкости, которые постепенно испарились.

Солнце становилось все жарче. Но это не беспокоило Лаки. Даже если станет слишком жарко, он всегда может укрыться в тени и охладиться.

Более опасно коротковолновое излучение. Но Лаки сомневался, чтобы кратковременное облучение представляло опасность. Рабочие на Меркурии боятся радиации, потому что постоянно подвергаются ей в небольших количествах. Лаки вспомнил подчеркнутой Майндсом наблюдение: саботажник необычно долгое время оставался на солнце. Естественно, это насторожило Майндса. Когда постоянно подвергаешься облучению, глупо удлинять выдержку. Но в его случае выдержка будет кратковременной — по крайней мере Лаки на это надеялся.

Он двигался по темным пятнам, мрачно выделявшимся на фоне обычно красноватой поверхности Меркурия. Красноватый оттенок вполне объясним. Похоже на почву Марса — смесь силикатов с добавкой окиси железа, что и придает почве красноватый оттенок.

Черные места были для Лаки более интересны. В этих местах поверхность была более горячей, так как черный цвет поглощает больше солнечного тепла. Лаки на ходу наклонился и обнаружил, что в темных местах поверхность скорее рыхлая, чем жесткая. На перчатках остались черные следы. Он присмотрелся к ним. Возможно, графит или сульфид железа или серы. Возможно множество вариантов, но он готов был поручиться, что сульфид железа тут присутствует.

Наконец он остановился в тени скалы и осмотрелся. За полтора часа, по его оценке, он прошел около пятнадцати миль, судя по тому, что Солнце почти полностью поднялось над горизонтом (впрочем, в этот момент его больше занимала питательная жидкость, чем оценка пройденного расстояния).

Где-то слева находятся кабели проекта «Свет». Где-то справа другие кабели. Их точное расположение неважно. Они покрывают сотни квадратных миль, и глупо было бы бродить по ним, ища саботажника.

Майндс пытался это сделать наугад и потерпел поражение. Если тот объект, что он видел, действительно был саботажником, его предупредили из Купола. Майндс не скрывал, что собирается на солнечную сторону.

Лаки, наоборот, скрыл. Он надеялся, что предупреждения не будет.

И у него есть средство, которым не располагал Майндс. Лаки достал из сумки маленький эргометр. Подержал его в ладони, подставляя солнечному свету.

Включенный, прибор мгновенно ярко вспыхнул. Лаки улыбнулся и отрегулировал его так, чтобы он не реагировал на солнечный свет. На коротковолновую солнечную радиацию.

Прямоугольник потускнел.

Лаки вышел на солнце и стал терпеливо направлять прибор во все стороны. Есть ли здесь иной источник радиации помимо Солнца? Он, конечно, обнаружил направление на Купол, и свечение усилилось, когда он наклонил прибор в этом направлении к поверхности. Энергетическая установка Купола находилась почти в миле под поверхностью, и на том месте, где он стоял, максимальная яркость достигалась при наклоне в двадцать градусов.

Он медленно поворачивался, осторожно держа эргометр двумя пальцами, чтобы непрозрачный материал костюма не задерживал сигнальное излучение. Повернулся вторично, в третий раз.

Как будто в одном направлении прибор чуть засветился — трудно сказать точно. Может, ему просто показалось.

Он попробовал снова.

На этот раз ошибки быть не могло!

Лаки посмотрел в том направлении, откуда появилось свечение, и двинулся туда. Он не скрывал от себя, что, возможно, идет просто в сторону кармана радиоактивной руды.

Примерно через милю он увидел один из кабелей Майндса.

Это был не одиночный кабель, а скорее целая сеть, наполовину погруженная в грунт. Он прошел вдоль нее несколько сотен ярдов и наткнулся на квадратную металлическую плиту, со стороной примерно в четыре фута и с тщательно отполированной поверхностью. В ней, как в чистой воде, отражались звезды.

Несомненно, подумал Лаки, если правильно расположиться, увидишь в ней отражение Солнца. Он заметил, что плита меняет угол наклона, становясь то горизонтальной, то вертикальной. Он отвел взгляд, чтобы проверить, приспосабливается ли она к положению Солнца.

Снова взглянув на плиту, он поразился. Зеркальная поверхность больше не была зеркальной. Она стала тускло-черной, настолько матовой, что все Солнце Меркурия не способно было, казалось, осветить ее.

У него на глазах тусклая побежалость дрогнула, разорвалась на осколки.

И поверхность снова стала чистой.

Он понаблюдал еще за тремя циклами, при этом пластина поднимаясь все более и более вертикально. Вначале необыкновенно чистое отражение, затем его полное отсутствие. В неотражающем состоянии, понял Лаки, свет поглощается; в остальное время отражается. Смена фаз может быть регулярной, а может и сознательно неправильной. Он не мог, задерживаться, чтобы наблюдать дальше: сомнительно, что его познаний в гипероптике было достаточно, чтобы разобраться в устройстве.

Вероятно, сотни или тысячи таких квадратов, связанных кабелями и получающих энергию из установки под Куполом, поглощают и отражают свет под разными углами к Солнцу. И, вероятно, эта управляемая энергия перебрасывается через гиперпространство.

И, вероятно, разорванные кабели и разбитые пластины мешают установке функционировать нормально.

Лаки снова взглянул на эргометр. Он светился гораздо ярче, и Лаки снова двинулся в направление свечения.

Все ярче и ярче! То, за чем он следует меняет свое расположение. Источник гамма-лучей не закреплен неподвижно на поверхности Меркурия.

Значит, это не просто выход радиоактивной руды. Что-то подвижное. Для Лаки это означало человека или что-то принадлежащее человеку.

Вначале Лаки заметил движущуюся точку на светлом фоне. Это произошло после долгого перехода под открытым Солнцем, когда Лаки уже собирался встать в тень ближайшей скалы и немного охладиться.

Вместо этого он пошел быстрее. Температуру снаружи он оценивал примерно на уровне кипения воды, Внутри костюма, к счастью, она была значительно ниже.

Он мрачно подумал, что если бы Солнце стояло над головой, а не на горизонте, даже этот костюм оказался бы бесполезным.

Фигура не обращала на него внимания. Она продолжала двигаться своей дорогой, и походка ее свидетельствовала, что она не так легко справляется с местным тяготением, как Лаки. Ее походку, можно было описать почти как хромоту. Но она двигалась с большой скоростью. Пожирала расстояние.

Изолирующего костюма на ней нет. Даже с большого расстояния Лаки было ясно, что поверхность фигуры — сплошной металл.

Лаки ненадолго задержался тени скалы, но заставил себя выйти на солнце, не успев охладиться.

Фигуру жара, казалось, не беспокоила. За все это время она ни разу не пряталась в тени, хотя много раз была в нескольких шагах от нее.

Лаки задумчиво кивнул. Все совпадает.

Он пошел быстрее. Жара стала почти осязаемой на ощупь. Но теперь уже скоро.

Он отказался от своей привычной легкой походки. Все силы вкладывал в огромные пятнадцатифутовые прыжки.

Он закричал:

— Эй! Эй ты! Повернись!

Произнес он это повелительно, надеясь, что его радиосигнал будет получен и ему не придется переходить на язык жестов.

Фигура медленно повернулась, и ноздри Лаки раздулись в холодном удовлетворении. Пока все так, как он думал: фигура не принадлежит человеку, это вообще не живое существо!

Фигура была высокой, выше Лаки. Почти семи футов ростом и соответственно широка в плечах. Повсюду сверкающий металл, ярко отражающий лучи Солнца, черный там, куда лучи не падали.

Но под этим металлом не было ни плоти, ни крови, только металл, провода, трубки, микрокотел, дающий энергию и производящий гамма-лучи, которые засек Лаки с помощью своего эргометра.

Конечности чудовищно мощные; фигура слегка расставила ноги и смотрела на Лаки. Вместо глаз у нее были две фотоэлектрические ячейки, светящиеся тускло-красным светом. Рот представлял собой разрез в металле в нижней части лица.

Это был механический человек, робот, и Лаки потребовался всего один взгляд, чтобы понять, что робот этот произведен не на Земле. На Земле был изобретен позитронный робот, но таких моделей на ней не делают.

Робот через нерегулярные интервалы открывал и закрывал рот, будто говорил.

Лаки сказал:

— Я не воспринимаю звуки в вакууме, робот. — Он сказал это строго, зная, что очень важно сразу же заявить о себе как о человеке и, следовательно, хозяине. — Включи радио.

Робот стоял неподвижно, но голос его зазвучал в приемнике Лаки жестко и ровно, с неестественной интонацией. Робот сказал:

— Что вы делаете, сэр? Почему вы здесь?

— Не расспрашивай меня! — ответил Лаки. — А ты почему здесь?

Робот может говорить только правду. Он сказал:

— Мне приказано уничтожать через определенные промежутки эти предметы.

— Кем приказано?

— Мне приказано не отвечать на этот вопрос.

— Ты сирианского производства?

— Я сооружен на одной из планет Сирианской конфедерации.

Лаки нахмурился. Голос робота был очень неприятным. Те немногие земные роботы, которых Лаки видел в лабораториях, были снабжены вполне нормальными и приятными человеческими голосами. Сирианцы могли бы тоже так сделать.

Но тут Лаки перешел к решению более неотложных проблем. Он сказал:

— Я должен найти тень. Пойдем со мной.

Робот немедленно ответил:

— Я отведу вас к ближайшей тени.

И быстро пошел, причем его металлические ноги двигались не совсем нормально.

Лаки пошел за ним. Ему не нужно было указывать, где ближайшая тень; он задержался, чтобы понаблюдать за походкой робота.

То, что на расстоянии казалось неуклюжей походкой, оказалось вблизи самой настоящей хромотой. Хромота и хриплый голос. Такие неполадки в роботе, который кажется механическим чудом.

Лаки пришло в голову, что робот может быть не приспособлен к жаре и радиации Меркурия. В результате длительного облучения он был поврежден. В Лаки было достаточно от ученого, чтобы пожалеть об этом. Слишком прекрасная вещь, чтобы ее выводить из строя.

Он с восхищением рассматривал машину. Ему было известно, что внутри массивного черепа из хромостали находится яйцеобразная платиново-иридиевая губка размером примерно с человеческий мозг. В ней квадрильоны и квадрильоны позитронов возникают и исчезают в миллионные доли секунды. Возникая и исчезая, они продвигаются по рассчитанным каналам, которые в упрощенном представлении можно сравнить с нервными клетками человеческого мозга.

Инженеры рассчитали эти позитронные каналы, чтобы они служили человеку. И этому же служат три закона роботехники.

Первый закон: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

Второй закон: робот должен повиноваться командам, которые ему дает человек, кроме тех случаев, когда эти команды противоречат Первому закону.

Третий закон: робот должен заботиться о своей безопасности постольку, поскольку это не противоречит Первому и Второму законам.

Лаки оторвался от своих мыслей, когда робот споткнулся и чуть не упал. Поверхность была ровной, запнуться не за что. Если бы была неровность, ее выдавала бы черная тень. Но робот прервал движение без всякой причины, наклонился в сторону. Помахав в пустоте руками, он вернул себе равновесие. И продолжал двигаться к тени, будто ничего не случилось.

Лаки подумал: «Он, несомненно, в плохом состоянии».

Они вместе вступили в тень, и Лаки включил свой фонарь.

Он сказал:

— Ты поступаешь неправильно, уничтожая необходимое оборудование. Ты приносишь вред людям.

На лице робота ничего не отразилось, да и не могло отразиться. Не было и эмоций в его голосе. Он ответил:

— Я выполняю приказ.

— Это Второй закон, — строго сказал Лаки. — Но ты не можешь выполнять приказы, которые приносят вред человеку. Это нарушение Первого закона.

— Людей я не видел. И никому не причинил вреда.

— Ты причинил вред людям, не видя их. Говорю тебе.

— Я не причинил вреда людям, — упрямо ответил робот, и Лаки нахмурился при этом неразумном утверждении. Несмотря на сверкающую внешность, возможно, это не самая совершенная модель.

Робот продолжал:

— Мне приказано избегать людей. Меня предупреждали, когда появятся люди, но меня не предупредили насчет вас.

Лаки смотрел мимо тени на сверкающий меркурианский ландшафт, преимущественно красноватый либо серый, но в некоторых местах черный: черные пятна часто попадаются в этом районе Меркурия. Он вспомнил, что Майндс дважды видел робота (теперь его рассказ обретает смысл), но терял из виду, когда пытался подойти ближе. К счастью, в его случае сработали таинственность его предприятия и использование эргометра.

Неожиданно и настойчиво он спросил:

— Кто приказал тебе избегать людей?

Лаки не надеялся перехитрить робота. Мозг робота механический, думал он. Его нельзя обмануть или провести; точно так же невозможно заставить космический костюм передвигаться, просто замкнув контакт.

Робот сказал:

— Мне приказано не отвечать на этот вопрос. — Потом медленно, хрипло, будто произнося слова вопреки своей воле, продолжил: — Я не хочу, чтобы вы задавали такие вопросы. Они меня тревожат.

Лаки подумал: «Нарушение Первого закона будет еще более тревожащим».

Он сознательно вышел из тени.

И сказал двинувшемуся за ним роботу:

— Какой твой серийный номер?

— РЛ-726.

— Очень хорошо, РЛ-726. Ты понимаешь, что я человек?

— Да.

— Я не оборудован для меркурианской жары и солнца.

— Я тоже, — сказал робот.

— Я это понимаю, — сказал Лаки, вспомнив о том, как робот только что чуть не упал. — Тем не менее человек для этого подготовлен гораздо хуже робота. Ты понимаешь это?

— Да.

— А теперь послушай. Я хочу прекратить твои разрушения и хочу, чтобы ты сказал мне, кто тебе приказал их совершать.

— Мне приказано…

— Если ты меня не послушаешься, — громко сказал Лаки, — я останусь здесь на Солнце, и ты нарушишь Первый закон, допустив, чтобы я погиб, когда мог это предотвратить.

Лаки напряжено ждал. Показания робота не примут ни в каком суде, но Лаки убедится, что идет по правильному следу.

Но робот ничего не ответил. Он покачнулся. Один глаз его погас (опять неисправность!), потом снова ожил. Послышался какой-то неразборчивый скрип, потом как будто заговорил пьяный:

— Я унесу вас в безопасное место.

— Я буду сопротивляться, — ответил Лаки, — и ты вынужден будешь причинить мне вред. А если ответишь на мой вопрос, я вернусь в безопасное место по своей воле, и ты спасешь мою жизнь, никому не причинив вреда.

Молчание.

Лаки спросил:

— Ты скажешь, кто приказал тебе уничтожить оборудование?

Неожиданно робот двинулся вперед и остановился в двух шагах от Лаки.

— Я просил вас не задавать этот вопрос.

Его руки поднялись, словно он хотел схватить Лаки, но не завершили движение.

Лаки следил за ним мрачно и без страха. Робот не может причинить вред человеку.

Но вот робот поднял могучую руку и поднес к голове: очень похоже на человека с головной болью.

Головная боль!

Неожиданная мысль появилась у Лаки. Великая Галактика! Он был слеп, глупо, преступно слеп!

Не ноги робота не в порядке, не его голос и не глаза. Как они могут пострадать от жары? Поражен позитронный мозг; сколько времени этот нежный позитронный мозг подвергается прямому действию жары и радиации? Месяцы?

Мозг, должно быть, отчасти разрушен.

Если бы робот был человеком, можно было бы сказать, что у него душевная болезнь. Он на пороге безумия.

Безумный робот! Сведенный с ума жарой и радиацией!

А Лаки Старр угрожает этому роботу собственной смертью, роботу, который приближается к нему, подняв руки.

Должно быть, дилемма, перед которой поставил его Лаки, окончательно свела его с ума.

Лаки осторожно отступил. Он сказал:

— Ты себя хорошо чувствуешь?

Робот ничего не ответил. Он пошел быстрее. Лаки подумал: «Если он готов нарушить Первый закон, значит, он на пороге распада. Позитронный мозг должен разбиться на части, чтобы он смог так поступать».

Но, с другой стороны, робот продержался несколько месяцев. Может еще немало выдержать.

Он спросил:

— У тебя болит голова?

— Болит? — переспросил робот. — Я не понимаю смысла этого слова.

Лаки сказал:

— Мне жарко. Давай вернемся в тень.

Больше никаких разговоров о смерти от жары. Он повернулся и почти побежал.

Робот хрипло сказал:

— Мне было приказано предотвращать всякие помехи в исполнении приказов.

Лаки протянул руку к бластеру и вздохнул. Какая жалость, если ему придется уничтожить робота. Великолепное достижение, и Совету было бы полезно с ним ознакомиться. А если его уничтожить, то никакой информации не получишь.

Лаки сказал:

— Остановись.

Рука робота сдвинулась, и Лаки едва увернулся боковым прыжком, воспользовавшись слабым тяготением Меркурия.

Если бы он смог добраться до тени, если бы робот последовал за ним туда…

Может, холод приведет в порядок позитронный мозг. К роботу вернется разум, и Лаки не понадобится уничтожать его.

Лаки снова увернулся, и робот снова пролетел мимо, его металлические ноги подняли тучу черной пыли, которая на Меркурии сразу оседает, потому что здесь нет атмосферы, в которой пыль могла бы повиснуть. Удивительная охота, человек и робот двигались в абсолютной тишине вакуума.

Лаки почувствовал уверенность. Движения робота становились все более неровными. Контроле за механизмами рук и ног ослабевал.

Но робот явно пытался отогнать его от тени. Он, несомненно и определенно, пытался убить его.

А Лаки по-прежнему не мог заставить себя воспользоваться бластером.

Он остановился. Робот тоже. Они стояли лицом друг к другу в пяти футах, под ногами черная полоска сульфида железа. Чернота делала жару еще большей, и Лаки почувствовал приближение обморока.

Робот мрачно возвышался между Лаки и тенью.

Лаки сказал:

— Прочь с дороги.

Говорить было трудно.

Робот ответил:

— Мне приказано было устранять всякие помехи при исполнении приказов. Вы мне мешаете.

У Лаки не оставалось выхода. Он неверно рассчитал. Ему никогда не приходило в голову усомниться в устойчивости трех законов при любых обстоятельствах. Слишком поздно понял он правду, и неверный расчет привел его к опасности для собственной жизни и необходимости уничтожения робота.

Он печально поднял бластер.

И почти сразу же понял, что совершил, и вторую ошибку. Он слишком долго ждал, и накопившаяся жара и радиация сделали его тело такой же поврежденной машиной, как робот. Рука его поднималась, неуверенно, охваченному смятением мозгу робот показался вдвое большим.

Робот превратился в движущееся пятно, и на этот раз Лаки не сумел увернуться. Бластер вызвался из его руки и отлетел в сторону. Руку Лаки плотно захватила металлическая рука.

Даже в самых благоприятных обстоятельствах Лаки не смог бы сопротивляться стальным мышцам механического, человека. И ни один человек не смог бы Лаки чувствовал, как исчезает всякая способность к сопротивлению. Он ощущал только жару.

Робот сжал сильнее, сгибая Лаки, словно тряпичную куклу. Лаки смутно вспомнил о структурной непрочности изолирующего костюма. Обычный космический костюм защитил бы его даже от силы робота.

Лаки беспомощно махал свободной рукой, пальцы его цеплялись за черную пыль.

В мозгу его промелькнула мысль. Он отчаянно напрягал мышцы в последней попытке спастись от неизбежной гибели от руки обезумевшего робота.

Опасность, которой подвергался Лаки, была прямо противоположной той, через которую прошел Верзила несколько часов назад. Верзиле угрожала не жара, а растущий холод. Каменные «веревки» держали его так же крепко, как Лаки — руки металлического робота. В одном отношении все же положение Верзилы было предпочтительней.

Бластер постепенно поддавался. Он высвободился так неожиданно, что онемевшие пальцы Верзилы чуть не выронили его.

— Пески Марса! — пробормотал он и удержал бластер.

Если бы он знал, где уязвимое место у этих щупалец, если бы только можно было отсечь щупальца, не задев ни себя, ни Эртейла, проблема была бы простой. А так у него оставался только один выход, и не из лучших.

Его большой палец неуклюже давил на ручку, опуская рычажок все ниже и ниже. Верзиле все сильнее хотелось спать, это дурной признак. Уже с минуту Эртейл не подавал никаких признаков жизни.

Верзила поставил бластер на минимум. Еще одно: он должен активировать его, не выронив.

Космос! Нельзя выронить бластер!

Указательный палец коснулся нужного места и нажал.

Бластер нагрелся. Верзила видел тускло-красное свечение решетки на стволе. Бластер не был приспособлен для подачи теплового луча, но к космосу это!

Изо всех оставшихся сил Верзила швырнул бластер как можно дальше.

Ему показалось, что все вокруг зашаталось, он находился на грани бессознательности.

И тут он почувствовал тепло, заработал нагреватель костюма, и Верзила слабо вскрикнул от радости. Это ничтожное тепло показывало, что его больше не отсасывают поглощающие тепло щупальца.

Верзила пошевелил руками. Поднял ногу. Свободно. Щупальца исчезли.

Ярче загорелся фонарь, и Верзила ясно увидел место, куда отбросил бластер. Место, но не сам бластер. На его месте медленно шевелилась масса серых переплетающихся щупалец.

Дрожащими руками Верзила схватил бластер Эртейла, настроил его на минимум и бросил к первому. Это удержит существа, если энергия первого бластера иссякнет.

Верзила настойчиво спросил:

— Эй, Эртейл, вы меня слышите?

Ответа не было.

Изо всех сил Верзила оттолкнул от себя одетую в космический костюм фигуру. Загорелся фонарь Эртейла, начал действовать обогреватель его костюма. Значит, он не совсем еще пуст. Температура внутри костюма быстро вернется к норме.

Верзила вызвал Купол. Другого решения не было: в их состоянии, с истощенным запасом энергии следующая встреча с меркурианской жизнью окажется смертельной. «Как-нибудь он сохранит в тайне местонахождение Лаки.

Поразительно, как быстро их отыскали.

После двух чашек кофе и горячего обеда, в тепле и свете Купола выносливые мозг и тело Верзилы быстро поместили перенесенный ужас в соответствующую ячейку памяти. Всего лишь неприятное воспоминание.

Доктор Певерейл суетился вокруг, отчасти как беспокойная мать, отчасти как нервный старик. Его седые волосы взъерошились.

— Вы уверены, что никаких последствий нет, Верзила?

— Я себя хорошо чувствую. Никогда не было лучше, — настаивал Верзила. — Вопрос, док, в том, как чувствует себя Эртейл.

— Очевидно, с ним все будет в порядке. Голос астронома стал холоден. — Доктор Гардома осмотрел его и сообщил, что беспокоиться не из-за чего.

— Хорошо, — почти радостно сказал Верзила.

Доктор Певерейл с некоторым удивлением спросил!

— Вы о нем беспокоились?

— Конечно, док. У меня есть насчет него план.

Вошел доктор Хэнли Кук, он чуть не дрожал от возбуждения.

— Мы послали людей в шахты, чтобы проверить, нельзя ли захватить одно такое существо. Они берут с собой грелки. Как приманку для рыбы. — Он повернулся к Верзиле. — Вам повезло, что выбрались.

Верзила сердито произнес высоким голосом:

— Дело не в удаче, а в мозгах. Я решил, что больше всего им нужно прямое тепло. Это их любимый вид энергии. И я дал его им.

Доктор Певерейл после этого ушел, но Кук остался, он говорил об этих существах, шагая взад и вперед и дрожа от возбуждения.

— Только представить себе! Старые рассказы о смерти шахтеров были правдивы. На самом деле! Только подумать! Скальные щупальца, которые впитывают тепло, как губка, отнимают энергию у всего, с чем вступают в контакт. Вы уверены в своих описаниях, Верзила?

— Конечно, уверен. Когда поймаете одно, увидите сами!

— Какое открытие!

— А почему их не открыли раньше? — спросил Верзила.

— Судя по вашему рассказу, они сливаются с окружающей средой. Защитная мимикрия. И нападают только на одиночек. Может быть, — он заговорил быстрее, более оживленно, сплетая и расплетая длинные пальцы, — у них какой-то инстинкт, какой-то зачаточный разум, который заставляет их прятаться, не показываться на глаза. Они знают, что единственное их спасение в скрытности, поэтому нападают только на одиночек. Но более тридцати лет ни один человек не появлялся в шахтах. Бесценные источники необычного тепла исчезли, но существа ни разу не поддались искушению вторгнуться в сам Купол. Однако когда люди снова появились в шахтах, такое искушение для них оказалось слишком сильно, и одно из существ напало, хотя перед ним были два человека, а не один. Для них это оказалось роковым. Их открыли.

— А почему они не идут на солнечную сторону, если им нужна энергия и они настолько разумны? — спросил Верзила.

— Может быть, там слишком жарко, — сразу ответил Кук.

— Они схватили бластер. Он раскалился докрасна.

— На солнечной стороне слишком много жесткой радиации. Они могут быть не приспособлены к ней. А может, другой вид таких существ есть на солнечной стороне. Откуда нам знать? Может, существа с темной стороны живут на радиоактивных рудах и свете короны.

Верзила пожал плечами. Ему эти рассуждения казались бесполезными.

Но ход мыслей Кука тоже изменился. Он задумчиво глянул на Верзилу, ритмично потирая пальцем подбородок.

— Итак, вы спасли Эртейлу жизнь.

— Да.

— Может это и хорошо. Если бы Эртейл погиб, обвинили бы вас. Сенатор Свенсон сделал бы жизнь трудной для вас, для Старра и для всего Совета. Как бы вы ни объясняли, вы были там, когда умер Эртейл, и сенатору этого достаточно.

— Послушайте, — сказал Верзила, беспокойно ерзая, когда я смогу увидеть Эртейла?

— Когда разрешит доктор Гардома.

— Позвоните ему и скажите, что я хочу сейчас.

Кук продолжал задумчиво смотреть на маленького марсианина.

— Что вы задумали?

И поскольку Верзиле необходимо было подготовить установку искусственного тяготения, он поделился частью своих планов с Куком.

Доктор Гардома открыл дверь и кивком разрешил Верзиле войти.

— Можете говорить с ним, Верзила, — прошептал он. — Мне он не нужен.

Он вышел, и Верзила и Эртейл снова оказались одни.

Там, где на его лице не было щетины, Джонатан Эртейл казался чуть бледнее обычного, но это было единственным последствием происшествия. Он оскалил зубы в свирепой улыбке.

— Я цел, если это вас интересует.

— Да, я пришел в этом убедиться. И задать один вопрос. Вы все еще верите в эту чушь насчет Лаки и сирианского лагеря в шахтах?

— Я намерен доказать это.

— Послушайте, вы, подонок, вы знаете, что это ложь, и вы намерены подделать доказательства. Подделать! Конечно, я не жду, что вы встанете на колени и поблагодарите меня за то, что я спас вам жизнь…

— Минутку! — Лицо Эртейла начало медленно багроветь, — Я помню только, что эта штука застала меня врасплох. Это случайность. Я ведь не знаю, что случилось. То, что вы говорите, для меня ничего не значит.

Верзила завопил в гневе:

— Кусок космической пыли, да ты кричал «На помощь!»

— А где ваши свидетели? Я ничего подобного не помню.

— А как же, полагаешь, ты выбрался?

— Я ничего не полагаю. Может, эта штука сама уползла. Может, ничего вообще не было. Может, в меня попал осколок камня, и я лишился сознания. Если вы думаете, что я стану рыдать у вас на плече и отстану от вашего друга-взяточника, вы будете разочарованы. Если вам больше нечего сказать, до свидания.

Верзила сказал:

— Ты кое-что забыл. Ты пытался убить меня.

— А где свидетели? Ну, если ты теперь не уйдешь, я тебя вышвырну, червяк!

Верзила героическими усилиями сохранял спокойствие.

— Давай договоримся, Эртейл. Ты все время мне угрожаешь, потому что на полдюйма выше меня и на полфунта тяжелее, но как только я занялся тобой, ты струсил.

— У тебя был силовой нож, а я был безоружен. Не забывай.

— Я говорю, ты трус. Встретимся снова. Без оружия. Или ты слишком слаб?

— Слишком слаб для тебя? Да я и после двух лет в больнице не буду слаб для тебя.

Тогда встретимся. При свидетелях. Место есть в помещении энергетической установки. Я договорился с Хэнли Куком.

— Кук тебя, должно быть, ненавидит. А как насчет Певерейла?

— Его никто не спрашивает. И Кук меня не ненавидит.

— Но он хочет, чтобы тебя убили. Не думаю, что я соглашусь. Чего ради мне драться с полупинтой кожи и ветра?

— Трус!

— Я сказал: чего ради? Ты сказал — договоримся?

— Да. Если побеждаешь ты, я ни слова не говорю о том, что произошло в шахтах — что на самом деле произошло. Я побеждаю — ты отвязываешься от Совета.

— Ну и что? Чего мне беспокоиться из-за твоих слов?

— Ты боишься проиграть?

— Космос! — Этого восклицания было достаточно.

Верзила сказал:

— Ну как, договорились?

— Ты меня дураком считаешь. Если я буду драться с тобой при свидетелях, меня обвинят в убийстве. Если я притронусь к тебе пальцем, могу раздавить. Найди другой способ самоубийства.

— Хорошо. Насколько ты меня тяжелее?

— На сто фунтов, — ответил Эртейл презрительно.

— Сто фунтов жира, — запищал Верзила, его лицо гнома яростно сморщилось. — Вот что я тебе скажу. Будем драться при меркурианской силе тяжести. Твое преимущество будет всего в сорок фунтов. А преимущество в инерции ты сохранишь. Справедливо?

Эртейл сказал:

— Космос, да мне хочется разок тебя придавить, просто чтобы размазать твой большой рот по маленькому лицу.

— Ты получил свой шанс. Договорились?

— Клянусь Землей, договорились. Я постараюсь тебя не убивать, но это все, что могу пообещать. Ты сам напросился.

— Верно. А теперь пошли. Пошли. — Верзила так торопился, что вскочил и начал размахивать кулаками, по-птичьи подпрыгивая на месте. Его так увлекла предстоящая дуэль, что он не вспомнил о Лаки и не испытал никаких предчувствий катастрофы. Он не знал, что именно в этот момент Лаки участвовал в гораздо более опасной дуэли.

На энергетическом уровне располагались огромные генераторы и другое громоздкое оборудование, но имелось и много места для сбора персонала. Это была старейшая часть Купола. В ранние дни, еще до того, как первая Шахта ушла в глубины Меркурия, строители спали на койках между генераторами. Даже сейчас это место часто использовалось для демонстрации трифильмов.

Теперь оно должно было послужить рингом, и Кук с десятком техников в сомнении стояли у боковой линии.

— Все здесь? — спросил Верзила.

Кук ответил:

— Майндс и его люди на солнечной стороне. Десять человек в туннелях охотятся за вашими веревками, а остальные заняты у приборов. — Он с опаской взглянул на Эртейла и спросил: — Вы уверены, что хотите этого, Верзила?

Верзила равнодушно посмотрел в сторону Эртейла.

— С тяготением все в порядке?

— По сигналу начнем. Я настроил оборудование так, что остальная часть Купола не будет задета. Эртейл согласен?

— Конечно, — Верзила улыбнулся. — Все в порядке, приятель.

— Надеюсь, — искренне ответил Кук.

Эртейл крикнул:

— Когда начнем?

Потом посмотрел на зрителей и спросил:

— Кто-нибудь ставит на мартышку?

Один из техников с неловкой улыбкой посмотрел на Верзилу. Верзила, раздевшийся по пояс, выглядел поразительно жилистым, но разница в весе и размерах делала предстоящую схватку гротескной.

— Никаких пари, — сказал техник.

— Готовы? — спросил Кук.

— Да, — ответил Эртейл.

Кук облизал бледные губы и включил рубильник. Гудение мощных генераторов несколько изменилось.

Верзила качнулся от внезапного уменьшения силы тяжести. Остальные тоже. Эртейл пошатнулся, но быстро выпрямился и осторожно прошел в центр расчищенного места. Он не трудился поднимать руки, но стоял ожидая, в совершенно расслабленной позе.

— Ну, начинай, паразит, — сказал он.

Со своей стороны Верзила приближался упругими движениями, будто на пружинах.

В некотором смысле так и было. Сила тяжести на поверхности Меркурия почти равна марсианской, Верзила вырос при таком тяготении. Его холодные серые глаза, подмечали каждое покачивание тела Эртейла, каждое неожиданное напряжение мышц, когда Эртейл удерживался в вертикальном положении.

Небольшая нерасчетливость даже в усилиях, направленных на сохранение равновесия, неизбежна, если оказываешься под действием непривычной силы тяжести.

Верзила двигался резко и неожиданно, перепрыгивая с ноги на ногу и из стороны в сторону; его неровные движения напоминали танец и совершенно сбивали с толку.

— Что это? — раздраженно проворчал Эртейл. — Марсианский вальс?

— Что-то вроде, — ответил Верзила. Его рука устремилась вперед, и кулак с громким звуком ударился о бок Эртейла; тот пошатнулся.

Слушатели, как один, выдохнули; послышался чей-то возглас:

— Ну, парень!

Верзила стоял, руки в боки, ожидая, пока Эртейл восстановит равновесие.

Эртейлу на это потребовалось пять секунд, но теперь на боку у него было красное пятно, щеки покраснели от гнева.

Мощно двинулась вперед его рука, ладонь полуоткрыта, ее шлепка достаточно было бы, чтобы навсегда убрать с пути это жалящее насекомое.

Движение продолжалось, увлекая за собой Эртейла. Верзила нырнул, когда рука Эртейла была от него на расстоянии в долю дюйма, уверенный в точной координации своего тела. Эртейл отчаянно пытался остановиться и при этом шатнулся в сторону Верзилы.

Верзила аккуратно приставил ногу к задней стороне брюк Эртейла и слегка толкнул. Тот подпрыгнул на одной ноге и медленным гротескным движением упал вперед.

С боковой линии послышался неожиданный смех.

Кто-то из зрителей крикнул:

— Я передумал, Эртейл. Ставлю на малыша!

Эртейл никак не показал, что слышал. Он снова стоял, и из угла его рта показалась капля густой слюны.

— Поднять силу тяжести! — хрипло заревел он. — Пусть будет нормальная!

— В чем дело, толстяк? — насмешливо спросил Верзила. — Разве тебе мало преимущества в сорок фунтов?

— Я тебя убью! — заревел Эртейл.

— Давай! — Верзила в издевательском приглашении развел руки.

Но Эртейл не потерял голову. Он обошел Верзилу, слегка неуклюже подпрыгивая. И сказал:

— Сейчас привыкну к силе тяжести, а когда ухвачу тебя паразит, сразу вырву кусок.

— Хватай.

Зрители смолкли. У Эртейла было могучее бочкообразное тело, длинные сильные, руки, он стоял, расставив ноги. И привыкал к силе тяжести; теперь он легко удерживал равновесие.

По сравнению с ним Верзила — тонкий стебелек. Он мог быть грациозным и уверенным в движениях, как танцор, но все же он был очень мал сравнительно с противником.

Верзила, казалось, не тревожился. Неожиданно топнув, он взлетел вверх, а когда Эртейл хотел схватить поднимающуюся фигуру, Верзила подобрал ноги и оказался за противником, прежде чем тот успел повернуться.

Послышались громкие аплодисменты, и Верзила улыбнулся.

Он совершил почти пируэт, нырнув под большую руку и резко ударив головой по ее бицепсу.

Эртейл сдержал крик и снова повернулся.

Теперь, несмотря на все эти провокации, Эртейл оставался смертельно спокойным. Со своей стороны, Верзила пытался всячески вывести противника из равновесия.

Вперед и назад; быстрые резкие удары, которые, несмотря на свою легкость, вызывали боль.

Но теперь маленький марсианин начинал по-новому уважать Эртейла. Тот терпел боль. Удерживал пространство, как медведь, защищающийся от охотничьей собаки. А Верзила и был охотничьей собакой, он должен был держаться на расстоянии, рявкнуть, укусить и снова отскочить подальше от медвежьих лап.

Эртейл даже внешне напоминал медведя, с большим волосатым телом, маленькими налитыми кровью глазами и мясистым поросшим щетиной лицом.

— Дерись, подонок, — насмехался Верзила. — Пока только я развлекаю зрителей.

Эртейл медленно покачал головой.

— Подойди ближе, — сказал он.

— Сейчас, — ответил Верзила, подпрыгнув. Он мгновенно ударил Эртейла в челюсть, нырнул ему под руку и тем же самым движением отскочил.

Эртейл двинул руку, но было уже слишком поздно, и он не завершив движения. Он покачнулся.

— Попробуй еще раз.

Верзила попробовал снова, нырнул на этот раз под другую руку и слегка поклонился под гром аплодисментов.

— Еще раз, — хрипло сказал Эртейл.

— Конечно, — ответил Верзила и прыгнул.

Но на этот раз Эртейл подготовился. Он не шевельнул руками, вместо этого вперед устремилась его правая нога.

Верзила попытался в воздухе согнуться, но ему это не совсем удалось. Нога Эртейла ударила его в лодыжку. Верзила вскрикнул от боли.

Быстрое движение увлекло Эртейла вперед, и Верзила стремительным отчаянным толчком в спину ускорил это движение.

Но Эртейл уже освоился с силой тяжести, он не упал и быстро восстановил равновесие, а Верзила, у которого отчаянно болела лодыжка, передвигался с пугающей неловкостью.

С диким криком Эртейл бросился к нему, и Верзила, повернувшись на здоровой ноге, оказался недостаточно быстрым. Огромный кулак ударил его в правое плечо. Правый локоть столкнулся с локтем Эртейла. Они оба упали.

Зрители почти стонали. Кук, с бледным лицом, крикнул:

— Прекратите драку!

Но его никто не услышал.

Эртейл встал, продолжая удерживать марсианина, и легко, как перышко, поднял его. Верзила с лицом, искаженным от боли, извивался, пытаясь найти опору. Эртейл прошептал ему на ухо:

— Ты считал себя хитрецом, заманив меня в драку при низкой, силе тяжести. По-прежнему так думаешь?

Верзила не тратил времени на ответ. Нужно хотя бы одну ногу поставить на пол… Или на колено Эртейла. Правая нога Верзилы на мгновение коснулась колена Эртейла. Этого будет достаточно.

Верзила с силой оттолкнулся и кинул свое тело вбок.

Эртейл качнулся вперед. Само по себе это движение не было для него опасным, но его мышцы, удерживающие равновесие, переоценили низкую силу тяжести; выпрямляясь, он качнулся назад. Верзила ожидал этого и резко толкнул.

Эртейл упал так неожиданно, что зрители не видели, как это случилось. Верзила почти вырвался.

Он, как кошка, приземлился на ноги, но его правая рука еще была прижата. Верзила опустил левую руку на правое запястье Эртейла и одновременно резко поднял колено.

Эртейл взревел и ослабил хватку, чтобы не сломалась его рука.

Верзила со скоростью ракетного двигателя воспользовался этой возможностью. Он высвободил свою правую руку, одновременно удерживая запястье Эртейла. Освободившейся рукой он ухватил руку Эртейла над локтем. Теперь он обеими руками держал левую руку Эртейла.

Эртейл поднимался на ноги, и в это время тело Верзилы изогнулось, мышцы спины напряглись в отчаянном усилии. Он продолжил движение тела Эртейла.

Мышцы его чуть не разрывались. Верзила поднимал все выше торс Эртейла, а потом выпустил, глядя, как тело Эртейла гротескно медленно по земным стандартам движется по параболе.

И тут все почувствовали неожиданное изменение силы тяжести. Со скоростью выстрела из бластера восстановилось нормальное земное тяготение, и Верзила опустился на колени с криком боли. Зрители тоже попадали с возмущенными и удивленными криками.

Верзила лишь краем глаза видел, что произошло с Эртейлом. Перемена силы тяжести застала его в самой высокой точке параболы и с ускорением сдернула вниз. С резким треском Эртейл ударился головой о стойку одного из генераторов.

Верзила, с трудом встав, попытался привести в порядок мысли. Он шатался. Увидел неподвижно лежащего Эртейла, склонившегося к нему Кука.

— Что случилось? — воскликнул Верзила. — Что случилось с силой тяжести?

Остальные повторили его вопрос. Насколько мог судить Верзила, только Кук оставался на ногах.

Кук сказал:

— Неважно. Беда с Эртейлом.

— Он ранен? — спросил кто-то.

— Уже нет, — ответил Кук, распрямляясь. — Я уверен, он мертв.

Все окружили тело.

Верзила сказал:

— Позовите доктора Гардому.

Он почти не слышал сам себя. В голове у него возникла важная мысль.

— Будут неприятности, сказал Кук. — Вы его убили, Верзила.

— Его убило изменение силы тяжести, — ответил Верзила.

— Это трудно будет объяснить. Вы его швырнули.

Верзила ответил:

— Я справлюсь с любыми проблемами. Не беспокойтесь.

Кук облизал губы и отвернулся.

— Позову Гардому.

Пять минут спустя появился Гардома, и короткого осмотра оказалось достаточно, чтобы убедиться, что Кук прав.

Врач выпрямился, вытирай руки носовым платком. Он серьезно сказал:

— Мертв. Пробит череп. Как это случилось? Заговорили сразу несколько человек, но Кук знаком велел всем замолчать. Он сказал:

— Драка между Верзилой и Эртейлом…

— Между Верзилой и Эртейлом! — взорвался доктор Гардома. — Кто это допустил? Какой сумасшедший решил, что Верзила выстоит…

— Спокойней, — сказал ему Верзила. — Я цел.

Кук, оправдываясь, сердито заявил:

— Верно, Гардома, мертв-то Эртейл. А на дуэли настаивал Верзила. Вы это признаете?

— Признаю, — сказал Верзила. — Я предложил также драться при меркурианской силе тяжести.

Доктор Гардома широко раскрыл глаза.

— Меркурианская сила тяжести? Здесь?

Он взглянул себе под ноги, будто боялся, что его обманывают чувства и что на самом деле он стал легче.

— Тут больше нет меркурианской силы тяжести, — объяснил Верзила, — потому что в самый решающий момент псевдогравитационное поле вдруг перешло к земной силе тяжести. Бам! Вот так! Именно это убило Эртейла.

— Кто переключил силу тяжести на земной уровень? — спросил Гардома.

Наступило молчание.

Кук негромко сказал:

— Может быть, короткое…

— Вздор! — ответил Верзила. — Рубильник был поднят. Он не мог подняться сам.

Новое молчание, на этот раз тревожное.

Один из техников откашлялся и сказал:

— Может, в возбуждении кто-то задел его плечом и сам не заметил.

Остальные энергично поддержали его. Один из них воскликнув:

— Космос! Просто несчастный, случай.

Кук сказал:

— Мне придется доложить о происшествии. Верзила…

— Да? — спокойно спросил маленький марсианин. — Я арестован за убийство?

— Н… нет, — неуверенно ответил Кук. — Я вас не арестую, но должен доложить, и, возможно, вас потом арестуют.

— Ну, спасибо за предупреждение.

— Впервые после возвращения из шахт Верзила подумал о Лаки. Как будто не хватит Лаки неприятностей, когда он вернется.

Но маленький марсианин испытывал возбуждение, он был уверен, что сумеет справиться с этими неприятностями… и при этом кое-что покажет Лаки.

Послышался новый голос:

— Верзила!

Все оглянулись. Доктор Певерейл спускался по рампе, ведущей с верхних уровней.

— Великий космос, Верзила, что вы тут делаете? И Кук? — Потом почти обидчиво: — Что происходит?

Никто не смог ничего сказать. Взгляд старого астронома упал на распростертое тело Эртейла, и он с легким удивлением спросил:

— Он мертв?

К удивлению Верзилы, Певерейл, казалось, тут же утратил к этому интерес. Он не стал ждать ответа и снова обратился к Верзиле.

Он спросил:

— Где Лаки Старр?

Верзила раскрыл рот, но ничего не сказал. Наконец он умудрился проговорить:

— А почему вы спрашиваете?

— Он по-прежнему в шахтах?

— Ну…

— Или на солнечной стороне?

— Ну…

— Великий космос, он на солнечной стороне?

Верзила сказал:

— Я хочу знать, почему вы спрашиваете.

— Майндс в своем флиттере патрулирует область кабелей, — нетерпеливо ответил Певерейл. — Он часто это делает.

— Ну и что?

— Либо он спятил, либо действительно видел там Лаки Старра.

— Где? — немедленно спросил Верзила.

Доктор Певерейл неодобрительно сморщился.

— Значит, он действительно там. Это совершенно ясно. Что ж, у вашего друга, очевидно, какие-то неприятности с механическим человеком, роботом…

— Роботом!

— По словам Майндса, который не стал высаживаться, а ждет прибытия группы, Лаки Старр мертв!

Лежа в неумолимых объятиях робота, Лаки ждал мгновенной смерти; когда она не наступила, он почувствовал слабую надежду.

Неужели робот, решивший убить человека, все-таки обнаружил, что не может этого сделать?

Не может быть. Давление рук робота плавно нарастало.

Лаки изо всех сил воскликнул:

— Выпусти меня! — и поднял свободную руку, вымазанную черной пылью. Есть еще один шанс, последний и очень слабый.

Он поднес руку к голове робота. Сам он голову повергнуть не мог, она была плотно прижата к груди робота. Рука его скользнула по гладкой поверхности головы робота, дважды, трижды, четырежды. И бессильно опустилась.

Больше он ничего не мог сделать.

И тут… Показалось ему, или хватка робота действительно ослабла? Неужели большое Солнце Меркурия все-таки оказалось на его стороне?

— Робот! — воскликнул он.

Робот издал слабый звук, словно движущиеся части терлись друг о друга.

Да, его хватка слабела. Пора было вводить в действие то, что еще сохранилось от Трех законов.

Лаки выдохнул:

— Ты не должен причинять вред человеку.

Робот ответил:

— Я… не могу… — и без всякого предупреждения упал.

Он продолжал удерживать Лаки, будто застыв.

Лаки сказал:

— Робот! Отпусти меня!

Робот рывками поднял голову. Не полностью, но Лаки высвободился и смог действовать.

Он спросил:

— Кто приказал тебе уничтожать оборудование?

Он больше не боялся неконтролируемой реакции робота на этот вопрос. Он знал, что сам привел позитронный мозг на грань гибели. Но, возможно, перед гибелью сработают остатки Второго закона. Лаки повторил:

— Кто приказал тебе уничтожать оборудование?

Робот неразборчиво проговорил:

— Эр… Эр…

И тут радиосвязь прервалась, робот дважды раскрыл и закрыл рот, как будто пытался общаться при помощи обычных звуков.

И все.

Робот был мертв.

Теперь, когда непосредственная опасность гибели миновала, мозг самого Лаки слегка помутился. Лаки не хватало сил, чтобы полностью высвободиться. Управление радиосвязью было повреждено рукой робота.

Лаки знал, что должен вначале восстановить силы. Нужно как можно быстрее уйти из-под прямых лучей большого Солнца Меркурия. Добраться до ближайшей тени, куда он не смог попасть во время дуэли с роботом.

Он с трудом согнул ноги. С трудом потащил тело к тени, потащил вместе с собой и робота. И еще. И еще раз. Движение продолжалось вечно, вселенная вокруг переставала существовать.

Еще. И еще.

У него не оставалось сил, он не чувствовал своих ног, а робот весил тысячи фунтов.

Даже при слабой силе тяжести Меркурия задача казалась непосильной для слабеющих мышц, и двигала им только сила воли.

Вначале в тени оказалась его голова. Свет исчез. Лаки ждал, тяжело дыша, потом с усилием, от которого затрещали мышцы, снова потащил себя по поверхности.

Он в тени. Одна из ног робота была еще на солнце, она во все стороны отбрасывала отражения. Лаки взглянул через плечо и смутно отметил это. И благодарно погрузился в беспамятство.

После большого интервала времени чувства начали к нему возвращаться.

Еще довольно долго он спокойно лежал, сознавая, что под ним мягкая постель; он пытался восстановить события. В памяти мелькали обрывочные видения приближающихся людей, слабое воспоминание о ракетном корабле, резкий и беспокойный голос Верзилы. Потом, немного отчетливее, врачебные процедуры.

После этого снова тьма, только перед этим как будто доктор Певерейл вежливо задавал какие-то вопросы. Лаки помнил, что отвечал связно, значит худшее тогда было уже позади. Он раскрыл глаза.

На него серьезно глядел доктор Гардома, держа в руке шприц.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Лаки улыбнулся.

— А как я себя должен чувствовать?

— После всего пережитого вы должны быть мертвы. Но у вас удивительный организм, так что вы выжили.

Верзила, в беспокойстве державшийся на краю поля зрения Лаки, оказался перед ним.

— И не благодаря Майндсу. Почему он сразу не помог Лаки, когда увидел ногу робота? Чего он ждал? Он хотел, чтобы Лаки умер?

Доктор Гардома отложил шприц и принялся мыть руки. Стоя спиной к Верзиле, он ответил:

— Скотт Майндс был уверен, что Лаки мертв. Он оставался в стороне, чтобы его не обвинили в убийстве. Он знак, что все помнят, как он пытался убить Лаки.

— Но как он мог в этот раз? Робот…

— Майндс все эти дни находился в напряженном состоянии. Он вызвал помощь: это лучшее, что он мог сделать.

Лаки сказал:

— Спокойнее, Верзила. Мне не угрожала опасность. Я просто спал в тени, а теперь все уже позади. Что с роботом, Гардома? Его принесли?

— Он в Куполе. Мозг погиб, изучению не поддается.

— Это плохо, — сказал Лаки.

Врач заговорил громче:

— Ну, хорошо, Верзила. Пошли. Пусть он поспит.

— Эй… — возмущенно начал Верзила.

Лаки сразу вмешался:

— Все в порядке, Гардома. Кстати, мне нужно поговорить с ним наедине.

Доктор Гардома колебался, потом пожал плечами.

— Вам нужно поспать, но полчаса могу вам дать. Потом он должен будет уйти.

— Он уйдет.

Как только они остались одни, Верзила схватил Лаки за плечо и яростно встряхнул. Сдавленным голосом он сказал:

— Ты глупая обезьяна. Если бы жара вовремя не доконала робота… как в субэфирном шоу…

Лаки невесело улыбнулся.

— Это не случайность, Верзила, — сказал он. — Если бы я ждал субэфирной концовки, я бы погиб. Мне пришлось вывести робота из строя.

— Как?

— Его черепная коробка отполирована. Отражает большую часть излучения Солнца. Температура позитронного мозга повысилась, и робот спятил, но повысилась не настолько, чтобы он полностью прекратил функционировать. К счастью, большая часть поверхности Меркурия здесь покрыта черным порошком. Я вымазал им голову робота.

— Зачем?

— Черное поглощает тепло, Верзила. Оно не отражает его. Температура мозга робота быстро поднялась, и он почти сразу же умер. Но я был очень близок к… Ну, неважно. Что случилось, пока меня не было? Рассказывай все!

— Все? Ну! Ты только послушай! — Верзила говорил, Лаки слушал, и выражение его лица становилось все более серьезным.

К концу рассказа он уже гневно хмурился.

— Зачем ты вообще дрался с Эртейлом? Это глупо!

— Лаки, — сердито возразил Верзила, — это была хитрость! Ты всегда говоришь, что я иду напролом и не могу придумать ничего хитрого. Это была уловка. Я знал, что побью его при низкой силе тяжести…

— Тебя самого чуть не побили. У тебя перевязана лодыжка.

— Я поскользнулся. Случайность. Ведь я победил. Мы договорились. Он мог принести много вреда Совету своими лживыми выдумками, но если бы я победил, он от нас отвязался бы.

— И ты поверил ему на слово?

— Ну… — обеспокоенно начал Верзила.

Лаки оборвал его.

— Ты сказал, что спас ему жизнь. Он знал это, но не отказался от своей цели. Думаешь, он отказался бы от нее после вашей драки?

— Ну… — снова сказал Верзила.

— Особенно после проигрыша и публичного унижения… Вот что я тебе скажу, Верзила. Ты сделал это, потому что хотел побить его и отомстить за насмешки. Твой разговор о сделке — всего лишь предлог, это давало тебе возможность подраться. Разве я не прав?

— Лаки! Пески Марса!

— Ну, я ошибаюсь?

— Я хотел с ним договориться…

— Но главным образом хотел подраться, и посмотри, что получилось.

Верзила опустил глаза.

— Прости, Лаки.

Лаки немедленно смягчился.

— Великая Галактика, Верзила, я совсем не сержусь на тебя. На самом деле я сержусь на себя. Я неверно оценил робота и чуть не погиб, потому что не думал. Я видел, что он не в порядке, но не связал это с высокой температурой позитронного мозга… а потом уже чуть не стало поздно… Ну, прошлое дает уроки будущему, но в остальном забудем об этом. Вопрос в том, что делать с ситуацией с Эртейлом?

Верзила сразу приободрился.

— Ну, в любом случае этот подонок от нас отвязался.

Он-то да, — сказал Лаки, — а как сенатор Свенсон?

— Гм.

— Как мы объясним случившееся? Расследуются дела Совета Науки, и в ходе расследования доверенный человек сенатора погибает в инспирированной драке с почти членом Совета. Плохо выглядит.

— Это случайность. Псевдогравитационное поле…

— Это нам не поможет. Мне придется — поговорить с Певерейлом и…

Верзила покраснел и хрипло сказал:

— Он просто старик. Он не обратил на это никакого внимания.

Лаки схватил его за локоть.

— Что ты этим хочешь сказать? Как это не окатил внимания?

— Не обратил, — яростно подтвердил Верзила. — Он пришел, когда Эртейл уже лежал мертвым, и почти не взглянул на него. Спросил: «Он мертв?» — и все.

— И все?

— Да. Потом спросил, где ты, и сказал, что вызывал Майндс и что робот убил тебя.

Лаки пристально смотрел на Верзилу.

— И это все?

— Да, — неуверенно ответил Верзила.

— А что случилось после этого? Давай, Верзила. Ты ведь не хочешь, чтобы я говорил с Певерейлом. Почему?

Верзила отвел взгляд.

— Давай, Верзила.

— Ну, меня собираются судить.

— Судить!

— Певерейл говорит, что это убийство и на Земле очень рассердятся. Что мы должны определить виновного.

— Ну, хорошо. Когда суд?

— Лаки, я не хотел тебе говорить. Доктор Гардома сказал, что тебе нельзя волноваться.

— Не кудахтай, как курица, Верзила. Когда, суд?

— Завтра в два часа дня по стандартному времени. Но беспокоиться не о чем, Лаки.

— Позови Гардому, — сказал Лаки.

— Зачем?

— Делай, что я говорю.

Верзила направился к двери. Вернулся он с доктором Гардомой.

Лаки спросил:

— Есть ли причины, по которым мне нельзя будет завтра к двум часам дня встать с постели?

Доктор Гардома колебался.

— Я предпочел бы, чтобы вы полежали.

— Меня не интересует это. Если я встану, я не умру?

— Вы не умрете, даже если встанете немедленно, мистер Старр, — обиженно ответил доктор Гардома. — Но я не советую.

— Хорошо. Передайте доктору Певерейлу, что я буду на суде над Верзилой. Вы ведь знаете об этом?

— Да.

— Знают все, кроме меня. Верно?

— Вы были не в состоянии…

— Скажите доктору Певерейлу, что я буду на суде. Пусть без меня не начинает.

— Скажу, — ответил Гардома, — а вам теперь лучше поспать. Идемте со мной, Верзила.

Верзила пропищал:

— Еще одну секунду.

Он быстро подошел к кровати Лаки и сказал:

— Слушай, Лаки, не расстраивайся. У меня ситуация под контролем.

Брови Лаки приподнялись.

Верзила чуть не лопнул от важности.

— Я хотел удивить тебя, черт возьми. Я могу доказать, что не виноват в том, что Эртейл сломал себе шею. Я разгадал этот случай. — Он поколотил себя в грудь. — Я! Я сам! Верзила! Я знаю, кто виноват.

Лаки спросил:

— Кто?

Но Верзила негодующе возразил:

— Нет! Я ничего не скажу! Хочу показать тебе, что меня есть не только кулаки, но и ум. На этот раз я даю шоу, а ты зритель. Узнаешь на суде.

Маленький марсианин сморщил лицо в радостной улыбке, слегка протанцевал к двери и в сопровождении доктора Гардомы вышел с торжествующим видом.

На следующий день незадолго до двух часов Лаки вошел в кабинет доктора Певерейла.

Все уже собрались. Доктор Певерейл сидел за своим старым загроможденным столом, он приветливо кивнул, и Лаки серьезно ответил:

— Добрый день, сэр.

Все очень напоминало вечер банкета. Здесь, конечно, был и Кук; как всегда, он выглядел озабоченно и чуть больше обычного осунулся! Сидел он в большом кресле справа от доктора Певерейла, а Верзила почти утонул в таком же кресле слева.

Был здесь и Майндс, его худое лицо мрачно дергалось, он сплетал и расплетал пальцы и изредка начинал стучать ими по коленям. Рядом с ним сидел флегматичный доктор Гардома, он неодобрительно взглянул на вошедшего Лаки. Присутствовали и все старшие астрономы.

В сущности, отсутствовал лишь один человек из тех, что были на банкете. Эртейл.

Доктор Певерейл сразу начал в своей вежливой манере:

— Мы можем начинать. Вначале несколько слов для мистера Старра. Я слышал, что Верзила назвал предстоящую процедуру судом. Пожалуйста, будьте уверены, что это не так, Если суд и состоится — а я надеюсь, этого не будет, — то пройдет он на Земле с участием квалифицированных судей и с соблюдением всех требований закона. Мы просто собираем данные для отчета Совету Науки.

Доктор Певерейл переложил несколько предметов на своем столе и сказал:

— Позвольте объяснить, почему необходим подробный отчет. Во-первых, благодаря смелой вылазке мистера Старра на солнечную сторону саботажник, мешавший осуществлению проекта доктора Майндса, остановлен. Он оказался роботом сирианского производства, теперь он полностью выведен из строя. Мистер Старр…

— Да? — спросил Лаки.

— Вопрос настолько важен, что я взял на себя смелость расспросить вас, когда вас только привезли и вы находились в полубессознательном состоянии.

— Я хорошо помню это, — ответил Лаки.

— Не подтвердите ли некоторые свои ответы для протокола?

— Хорошо.

— Прежде всего, есть ли другие роботы в этом деле?

— Робот об этом ничего не говорил, но я думаю, что других нет.

— Но он не говорил, что действует на Меркурии в одиночку?

— Нет.

— Значит могут быть и другие?

— Не думаю.

— Это только ваше мнение. Робот не говорил, что других нет?

— Не говорил.

— Хорошо. Сколько же сирианцев участвуют в этом?

— Робот не сказал. Ему приказали не говорить об этом.

— Он сказал, где размещается база сирианцев?

— Он не говорил об этом и вообще не упоминал сирианцев.

— Но ведь он сирианского производства?

— Он признал это.

— Ага! — Доктор Певерейл невесело усмехнулся. — В таком случае очевидно, что на Меркурии есть сирианцы и что они действуют против нас. Совет Науки должен быть немедленно извещен об этом. Нужно организовать поиски, и если они окажутся безрезультатными и сирианцы успеют покинуть планету, должны быть приняты дополнительные меры против сирианской опасности.

Кук беспокойно вмешался:

— Есть еще вопрос о туземной меркурианской жизни, доктор Певерейл. Совет должен быть информирован и об этом. — Он обратился ко всем присутствующим. — Вчера мы захватили одно такое существо, и…

Старый астроном раздраженно прервал его.

— Да, доктор Кук, Совет будет проинформирован об этом. Тем не менее самый важный вопрос — опасность со стороны сирианцев. Остальными вопросами придется пожертвовать во имя непосредственной опасности. Например, я считаю, что доктор Майндс должен отказаться от осуществления проекта «Свет», пока Меркурий не станет безопасным для землян.

— Подождите! — сразу воскликнул Майндс. — Сюда вложено столько денег, сил и времени…

— Я сказал, пока Меркурий не будет в безопасности. Я не предлагал навсегда отказаться от проекта «Свет». И поскольку самое важное — вопрос безопасности, нужно, чтобы сенатор Свенсон не ставил нам палки в колеса из-за этого проекта.

Лаки сказал:

— Вы хотите дать сенатору козла отпущения в виде Верзилы, связанного по рукам и ногам. А пока он будет цепляться к Верзиле, можно будет обезопасить Меркурий от сирианцев.

Астроном поднял свои седые брови.

— Козел отпущения, мистер Старр? Я только представлю факты.

— Ну, давайте, — сказал Верзила, беспокойно ерзая в кресле. — Вы получите все факты.

— Хорошо, — сказал доктор Певерейл. — Начнем с центральной фигуры, если не возражаете. Будьте добры, расскажите своими словами, что произошло между вами и Эртейлом. Рассказывайте своими словами, но я оценил бы краткость. И помните, это расследование записывается на пленку.

Верзила спросил:

— Хотите, чтобы я поклялся?

Певерейл покачал головой.

— Это не формальный суд.

— Как хотите. — И с поразительной бесстрастностью Верзила рассказал всю историю. Начиная с насмешек Эртейла по поводу его роста, потом происшествие в шахтах и наконец дуэлью. Он не упомянул только об угрозах Эртейла в адрес Лаки и Совета.

Следующим выступил доктор Гардома; он подтвердил, что произошло при первой встрече Эртейла с Верзилой и описал для протокола сцену за банкетным столом. Потом начал описывать меры, которые были применены после возвращения Эртейла из шахт.

Он сказал:

— Эртейл быстро оправился от гипотермии. Я его не спрашивал о подробностях, а сам он ничего не говорил. Однако он спросил, что с Верзилой, а когда я ответил, что все в порядке, по его выражению можно было заключить, что его неприязнь к Верзиле не уменьшилась. Он не действовал так, будто Верзила спас его жизнь. Впрочем, могу по своим наблюдениям сказать, что Эртейлу вообще не свойственна была благодарность.

— Это только ваше мнение, — торопливо прервал доктор Певерейл, — и я рекомендую, чтобы мы не записывали подобные утверждения.

Следующим говорил Кук. Он сосредоточился на дуэли.

Он сказал:

— На дуэли настаивал Верзила. Я считал, что если по просьбе Верзилы в присутствии свидетелей установлю низкую силу тяжести, никакого вреда это не принесет. Мы могли бы вмещаться в случае необходимости. Я опасался, что если я откажусь, они будут драться без свидетелей, а это могло иметь серьезные последствия. Конечно, вряд ли могут быть более серьезные последствия, но этого я не ожидал. Признаю, что мне следовало посоветоваться с вами, доктор Певерейл.

Доктор Певерейл кивнул.

— Несомненно. Но самое главное: на дуэли настаивал Верзила и он же требовал низкой силы тяжести. Так?

— Да.

— И он уверял вас, что убьет Эртейла при таких условиях.

— Да, он выразился в таких словах. Я считал, что это просто фигуральное выражение. Я не думал, что он планирует убийство.

Доктор Певерейл повернулся к Верзиле.

— У вас есть какие-нибудь соображения?

— Да. И поскольку показания ждет доктор Кук, я хочу подвергнуть его перекрестному допросу.

— Мы не на суде, — удивился доктор Певерейл.

— Послушайте, — горячо сказал Верзила. — Смерть Эртейла не случайна. Это убийство, и я могу это доказать.

Тишина, наступившая после этого утверждения, длилась не больше минуты. За ней последовал хор голосов.

Верзила перекричал всех своим высоким голосом.

— Я настаиваю на перекрестном допросе доктора Кука.

Лаки Старр холодно сказал:

— Я предлагаю позволить Верзиле вести дело по-своему доктор Певерейл.

Старый астроном был в смятении.

— Я не думаю… Верзила не может… — он смолк.

Верзила сказал:

— Прежде всего, доктор Кук, откуда Эртейлу стал известен наш с Лаки маршрут в шахтах?

Кук покраснел.

— Я не знал, что ему был известен ваш маршрут.

— Он не пошел непосредственно за нами. Он пошел параллельно, как будто хотел выйти к нам в спину, когда мы будем уверены, что мы одни и никто за нами не следит, Чтобы это сделать, он должен был точно знать наш маршрут. Этот маршрут мы обсуждали с Лаки при вашем участии. Больше никого не было. Лаки Эртейлу не говорил, я тоже. Кто же говорил?

Кук огляделся в поисках помощи.

— Не знаю.

— Разве не ясно, что это вы?

— Нет. Может, он подслушал.

— Невозможно подслушать пометки на карте, доктор Кук… Но оставим это пока. Я дрался с Эртейлом, и если сила тяжести оставалась на уровне Меркурия, он и сейчас был бы жив. Но она такой не осталась. Она неожиданно подскочила до земного уровня и именно в тот момент, когда могла убить Эртейла. Кто это сделал?

— Не знаю.

— Вы первым оказались возле Эртейла. Что вы делали? Хотели удостовериться, что он мертв?

— Я протестую. Доктор Певерейл… — Кук повернул побагровевшее лицо к своему шефу.

Доктор Певерейл возбужденно спросил:

— Вы обвиняете доктора Кука в убийстве Эртейла?

Верзила ответил:

— Послушайте. Неожиданное изменение силы тяжести повалило меня на землю. Когда я встал, все либо тоже вставали, либо еще лежали. Когда тебе на спину без предупреждения обрушатся от 75 до 150 фунтов, вставать не торопишься. Но Кук встал. Он единственный удержался на ногах и успел подойти к Эртейлу и нагнуться к нему.

— И что это доказывает? — спросил Кук.

— Это доказывает, что вы не упали, когда сила тяжести выросла, иначе вы не смогли бы оказаться возле Эртейла. А почему вы не упали, когда возросла сила тяжести? Потому что ожидали, что она возрастет, и подготовились. А почему вы ожидали этого? Потому что именно вы подняли рубильник.

Кук повернулся к доктору Певерейлу.

— Я подвергаюсь преследованию. Это безумие.

Но доктор Певерейл смотрел на своего заместителя, пораженный ужасом.

Верзила сказал:

— Я попробую восстановить происшедшее. Кук действовал совместно с Эртейлом. Только таким способом Эртейл мог узнать о нашем маршруте по шахтам. Возможно, Эртейл шантажировал его. И Кук мог избавиться от него, только убив. Когда я сказал, что мог бы убить этого подонка при низком тяготении, я, должно быть, подал ему идею. И когда мы начали драться, он стоял у рубильника. Вот и все.

— Подождите, — настойчиво, почти задыхаясь, сказал Кук, — это все… это все…

— Не нужно полагаться только на мои слова — продолжал Верзила. — Если я прав, у Эртейла должны быть записи, пленки или фильм, с помощью которых он держал Кука за глотку. В противном случае Кук не пошел бы на убийство. Поэтому нужно осмотреть вещи Эртейла. Найдете доказательства, и все будет решено.

— Я согласен с Верзилой, — сказал Лаки.

Доктор Певерейл в замешательстве сказал:

— Это единственный способ решить дело, но как…

Из Хэнли Кука, казалось, выпустили воздух; он сидел бледный, потрясенный беспомощный.

— Подождите, — тихо сказал он — Я все объясню.

Все лица повернулись к нему. Худые щеки Хэнли Кука покрылись испариной. Руки, которые он поднял в умоляющем жесте, сильно дрожали. Он сказал:

— Эртейл пришел ко мне вскоре после своего прибытия на Меркурий. Он сказал, что расследует деятельность обсерватории. Сказал, что у сенатора Свенсона есть доказательства неэффективности и бесполезных трат. Сказал, что доктор Певерейл должен уйти в отставку; что он старик и не справляется больше с обязанностями. Он сказал, что логичной заменой ему буду я.

Доктор Певерейл, который с изумленным видом слушал его, воскликнул:

— Кук!

— Я с ним согласился, — мрачно продолжал Кук. — Вы действительно старик. Я всем занимаюсь, а вы заняты только своей сирианской манией. — Он снова повернулся к Лаки. — Эртейл сказал, что если я помогу ему в его расследовании, он позаботится, чтобы следующим директором стал я. Я поверил ему: все знают, что сенатор Свенсон влиятельный человек. Я дал ему много информации. Кое-что в письменном виде и с моей подписью. Он сказал, что это ему нужно для законного оформления дела. А потом… а потом он начал шантажировать меня этой информацией. Оказалось, что его интересуют проект «Свет» и Совет Науки. Он хотел, чтобы я использовал свое положение и стал его личным шпионом. Он совершенно ясно дал понять, что в противном случае представит все доказательства того, что я делал, доктору Певерейлу. Это означало бы в лучшем случае конец моей карьеры. Мне пришлось шпионить для него. Пришлось сообщить ему сведения о маршруте Старра и Верзилы в шахтах. Я сообщал ему все, что делает Майндс. И каждый раз, как я передавал ему новую информацию, я все больше попадал в его власть. И понял, что рано или поздно он сломает меня, как бы я ни старался. Я подумал, что единственный способ избавиться от него — это убить. Если бы только знать, как… И тут появляется Верзила со своим планом драки при низкой силе тяжести. Он был уверен, что сможет перебросить Эртейла. И я подумал, что могу… Шансов один на сотню, может, один на тысячу, но что я теряю? Поэтому я остался у контроля псевдогравитации, ожидая возможности. Она настала, и Эртейл умер. Все сработало отлично. Я думал, что сойдет за несчастный случай. Даже если Верзила попадет в беду, Совет вытащит его. Никто не пострадает, кроме Эртейла, а он это заслужил сто раз. Вот и все.

Последовало напряженное молчание. Наконец доктор Певерейл хрипло сказал:

— В данных обстоятельствах, Кук, вы освобождаетесь от своих обязанностей и будете находиться под ар…

— Эй, подождите, подождите! — закричал Верзила. — Это еще не полное признание. Послушайте, Кук, ведь вы во второй раз пытались убить Эртейла?

— Во второй раз? — Кук поднял на него трагический взгляд.

— Ну, поврежденный костюм. Эртейл предупредил, чтобы мы его проверили, значит он знал, что мы обнаружим. Он старался убедить нас, что это дело Майндса, но Эртейл был лживым подонком, и ни одному его слову нельзя верить. Я говорю, что вы таким образом пытались убить его, но он вас поймал и заставил перенести костюм в нашу комнату. Потом предупредил нас, чтобы мы поверили, что он на нашей стороне, и чтобы настроить против Майндса.

— Нет! — закричал Кук. — Я не имею отношения к костюму. Никакого.

— Мы не собираемся верить, — начал Верзила.

Но тут встал Лаки Старр.

— Все в порядке, Верзила. Кук не имеет отношения костюму. Можешь ему поверить. Тот, кто отвечает за повреждение костюма, отвечает и за робота.

Верзила недоверчиво смотрел на своего друга.

— Ты имеешь в виду сирианцев, Лаки?

— Нет, — ответил Лаки. Никаких сирианцев на Меркурии нет. И никогда не было.

В глубоком хриплом голосе доктора Певерейла звучало отчаяние.

— Никаких сирианцев? Вы понимаете, что говорите, Старр?

— Да. — Лаки Старр подошел к столу доктора Певерейла, сел на его угол и осмотрел собравшихся. — Доктор Певерейл поддержит меня в этом я уверен, когда выслушает мои объяснения.

— Я поддержу вас? Этого не бойтесь, уверяю в раздраженно сказал старый астроном, и его лицо приняло крайне неодобрительное выражение. — Я не считаю возможным даже обсуждать… Кстати, нужно поместить Кука под арест. И он привстал.

Лаки мягко усадил его снова.

— Все в порядке, сэр. Верзила проследит, чтобы Кук оставался под контролем.

— Я не причиню никаких неприятностей, — приглушенным голосом заверил Кук. Тем не менее Верзила придвинулся поближе к нему.

— Вспомните, доктор Певерейл, вечер банкета и ваши собственные слова относительно сирианских роботов… — сказал Лаки. — Кстати, доктор Певерейл, вы ведь давно знали, что на планете робот?

— Что вы этим хотите сказать?

— Доктор Майндс рассказывал вам о том, что видел фигуру в металлическом костюме, которая переносит солнечную радиацию лучше человека.

— Да, — вмешался Майндс, — и мне следовало бы догадаться, что я видел робота.

— Вы не так хорошо знакомы с роботами, как доктор Певерейл, — сказал Лаки. Он снова повернулся к старому астроному. — Я уверен, вы заподозрили существование на планете сирианского робота, как только Майндс рассказал, что видел. Его описание полностью им соответствует.

Астроном молча кивнул.

— Сам я, — продолжал Лаки, — думал о роботах не больше, чем Майндс, когда услышал его рассказ. Однако после банкета, когда вы, доктор Певерейл, рассказывали о Сириусе и его роботах, мне пришла в голову мысль, что, возможно, это и есть объяснение. Вы, должно быть, тоже подумали об этом.

Доктор Певерейл снова медленно кивнул. Он сказал:

— Я понял, что сами по себе мы не справимся с сирийским вторжением, и не стал ничего говорить Майндсу.

Майндс при этих словах побледнел и что-то забормотал про себя.

— Но вы не сообщили и Совету Науки, — сказал Лаки.

Доктор Певерейл колебался.

— Я боялся, что мне не поверят и что это только приведет к моему смещению. Откровенно говоря, я не знал, что делать. Было очевидно, что я не могу использовать Эртейла. Его интересовали только собственные планы. Когда вы появились, Старр, — голос его стал глубже, ровнее, — я почувствовал, что наконец-то у меня есть союзник, впервые я могу свободно говорить о сирианцах, об опасности с их стороны, об их роботах.

— Да, — согласился Лаки, — а помните, как вы описывали привязанность сирианцев к своим роботам? Вы использовали слово «любовь». Вы сказали, что сирианцы балуют своих роботов; что они любят их; им для них ничего не жаль. Для них робот ценнее сотни землян.

— Конечно, — подтвердил Певерейл, — и это правда.

— Но если они так любят своих роботов, неужели они пошлют одного из них на Меркурий, не защищенного, не приспособленного к солнечной радиации? Неужели обрекут одного из роботов на медленную мучительную смерть под лучами Солнца?

Певерейл замолчал, его верхняя губа задрожала.

— Я сам не мог решиться выстрелить в робота из бластера, — продолжал Лаки, — хотя он угрожал моей жизни, а я не сирианец. Неужели сирианцы могут быть так жестоки к своим роботам?

— Важность поручения… — начал доктор Певерейл.

— Допустим, — сказал Лаки. — Я не говорю, что сирианцы не могут послать робота на Меркурий с целью саботажа, но, великая Галактика, они бы вначале защитили его мозг. Даже если забыть про их любовь к роботам, это просто разумно. Так робот прослужит дольше.

Все одобрительно закивали и зашумели.

— Но если не сирианцы, — запинаясь, начал доктор Певерейл, — тогда кто же…

— Что ж, сказал Лаки, — давайте посмотрим, какие у нас есть нити. Номер один. Майндс дважды заметил робота, и тот дважды исчезал, когда Майндс пытался приблизиться. Позже робот сообщил мне, что ему было приказано избегать людей. Очевидно, его предупредили, что Майндс ищет саботажника. Очевидно также, что его предупредил кто-то из Купола. Насчет меня его не предупредили, потому что я сказал, что иду в шахты. Нить номер два. Когда робот умирал, я снова спросил его, кто дал ему приказ. Он смог только сказать: «Эр… эр… Потом его радио отключилось, но рот его двинулся так, словно он произносит два слога.

Верзила, светло-рыжие волосы которого взъерошились в возбуждении, закричал:

— Эртейл! Робот пытался сказать «Эртейл»! Этот грязный подонок все время саботировал. Все совпадает!

— Может быть, — заметил Лаки. — Увидим. Но мне пришло в голову, что робот говорит «землянин»[1].

— А может быть, — сухо сказал Певерейл, — эти звуки умирающего робота вообще не имели смысла.

— Может быть, — согласился Лаки. — А теперь мы подходим к нити номер три, решающей. Вот она. Робот сирианского производства, а какой человек в Куполе мог оказаться обладателем такого робота? Был ли кто-нибудь на планетах Сириуса?

Глаза доктора Певерейла сузились.

— Я был.

— Совершенно верно, — сказал Лаки Старр, — только вы один. Таков ответ.

Последовало всеобщее Смятение, и Лаки потребовал тишины. Голос его звучал властно, лицо стало строгим.

— Как член Совета Науки, — сказал он, — объявляю, что в обсерватории с этого момента распоряжаюсь я. Доктор Певерейл смещен с должности директора. Я связался со Штаб-квартирой Совета на Земле, сюда вылетел корабль. Будут предприняты соответствующие меры.

— Я требую, чтобы меня выслушали, — воскликнул доктор Певерейл.

— Вас выслушают, — ответил Лаки, — но сначала прослушайте обвинение. Вы единственный человек, у которого была возможность украсть сирианского робота. Доктор Кук говорил нам, что к вам для личных услуг приставили робота во время вашего пребывания на Сириусе. Верно?

— Да, но…

— Улетая, вы приказали ему пойти на корабль. Каким-то образом сумели обмануть сирианцев. Вероятно, они не думали, что кто-то совершит такое ужасное преступление, с их точки зрения, — украдет робота. Поэтому, вероятно, они не приняли никаких мер предосторожности. Больше того, получает смысл попытка робота сказать в ответ на мой вопрос «землянин». Вы были единственным землянином на Сириусе. Когда робота впервые привели к вам на службу, о вас, вероятно, говорили как о землянине. И он называл вас землянином. Наконец, кто лучше вас мог знать, когда кто-нибудь направлялся на солнечную сторону? Кто лучше мог предупреждать по радио робота, когда безопасно выходить, а когда нужно скрываться?

— Я все отрицаю, — напряженно заявил Певерейл.

— Отрицать нет смысла, — сказал Лаки. — Если вы настаиваете на вашей невиновности, Совет вынужден будет направить запрос на Сириус. Робот сообщил мне свой серийный номер — РЛ-726. Если сирианские власти подтвердят, что этот робот был прикреплен к вам во время вашего пребывания на Сириусе и что он исчез во время вашего отлета, это все докажет. Больше того: ваше преступление — кража робота — совершено на Сириусе; у нас с сирианскими планетами заключен договор о выдаче преступников; мы вынуждены будем отправить вас туда. Советую вам, доктор Певерейл, сознаться и позволить земной юстиции заняться вами; иначе вы предстанете перед правосудием сирианцев, любимого робота которых вы украли и обрекли на мучительную смерть.

Доктор Певерейл, невидящими глазами жалобно смотрел на собравшихся. Медленно — у него слабели сустав за суставом — он упал на пол.

Доктор Гардома подбежал к нему и послушал сердце.

— Он жив, но думаю, лучше уложить его в постель.

Два часа спустя, с доктором Гардомой и Лаки Старром в качестве свидетелей, при субэфирной связи с Советом, доктор Лэнс Певерейл продиктовал свое признание.

Меркурий быстро уменьшался. Зная, что ситуация в крепких руках представителей Совета, что больше на нем нет никакой ответственности, Лаки Старр все равно испытывал напряжение. Выражение лица у него было задумчивое.

Верзила беспокойно спросил:

— В чем дело, Лаки?

— Мне жаль старого Певерейла, — ответил Лаки. — По-своему, он хотел добра. Сирианцы действительно представляют опасность, хотя и не такую непосредственную как он считал.

— Но Совет не передаст его им?

— Вероятно, нет, но страх перед ними в основном и вынудил его сознаться. Жестокий, но необходимый шаг. Какими бы патриотичными ни были его мотивы, он пытался совершить убийство. Кука тоже вынудили совершить убийство, но все равно это преступление, что бы мы ни думали об Эртейле.

Верзила спросил:

— А что у старика было против проекта «Свет», Лаки?

— Певерейл ясно дал это понять на банкете, — мрачно сказал Лаки. — В тот вечер вообще все было ясно. Помнишь, он жаловался, что Земля ослабляет себя, завися от импортируемой пищи и ресурсов? Он сказал, что проект «Свет» поставит Землю в зависимость от космических станций. Он хотел, чтобы Земля была независима, чтобы успешнее противостоять сирианской опасности. Своим слегка неуравновешенным рассудком он решил, что будет способствовать независимости Земли, саботируя проект «Свет». Возможно, он вначале решил привезти с собой робота, чтобы продемонстрировать мощь сирианцев. Вернувшись, он обнаружил, что проект «Свет» начал осуществляться, и превратил робота в саботажника. Когда появился Эртейл, Певерейл вначале испугался, что тот будет расследовать все связанное с проектом «Свет» и разоблачит его. Поэтому он дал Эртейлу поврежденный костюм, Эртейл это обнаружил. Может быть, Эртейл считал виновным в этом Майндса.

— Конечно, если подумать, — сказал Верзила. — Когда мы впервые встретились со стариком, он даже не захотел говорить об Эртейле, так он на него был сердит.

— Совершенно верно, сказал Лаки, — а ведь у него для этого не было очевидных причин, как, например, у Майндса. Я подумал, что существует причина, о которой я не знаю.

— Это тебя впервые навело на подозрение, Лаки?

— Нет, кое-что другое. Поврежденный костюм в нашей комнате. Лучшие возможности сделать это были у самого Певерейла. У него же была возможность избавиться от костюма, когда человек в нем погибнет. Он знал, какую комнату нам отвели, мог сам отобрать костюм. Меня смущало одно — мотив. Зачем ему захотелось убить меня? Мое имя, очевидно, для него ничего не значило. Когда мы впервые встретились, он спросил меня, не инженер ли я, как Майндс. Майндс узнал меня, и пытался получить мою помощь, Доктор Гардома слышал обо мне в связи пищевыми отравлениями на Марсе. Эртейл, разумеется, все обо мне знал. И вот я подумал: может, и доктор Певерейл обо мне слышал. Например, была Церера, где мы с тобой находились во время нападение пиратов. Там расположена самая большая, в Системе обсерватория. Мог доктор Певерейл тогда находиться там? Я спросил его, и он сказал, что не видел там меня. Он признал, что бывал на Церере, а потом Кук сказал, что старик летал на Цереру часто. Певерейл без всяких моих вопросов объяснил, что был тогда в больнице, и Кук позже подтвердил. Этим Певерейл себя выдал. В тревоге он слишком много говорил.

— Не понимаю.

— Очень просто. Если Певерейл бывал на Церере много раз, зачем ему упоминать о своем алиби именно тогда, когда на Цереру напали пираты? Почему именно этот раз? Очевидно, он знал, что я делал на Церере, но старался это скрыть. Очевидно, он знал также, кто я такой. Но если он меня узнал, то почему попытался убить? И Эртейла тоже? Ты помнишь, у нас обоих оказались разрезанные костюмы. Но мы оба вели расследование. Значит, Певерейл боялся его? Потом он заговорил на банкете о сирианцах и роботах, и все начало становиться на место. Приобрел смысл рассказ Майндса, и я сразу понял, что привезти робота на Меркурий могли либо сирианцы, либо доктор Певерейл. Мне казалось, что ответ — Певерейл, что он говорит о сирианцах для отвлечения. Если робота найдут и саботаж остановят, разговоры о сирианцах послужат дымовой завесой и скроют его участие в этом деле; к тому же это хорошая антисирианская пропаганда. Мне нужно было доказательство. Иначе сенатор Свенсон обвинил бы нас в том, что мы создаем дымовую завесу, чтобы скрыть некомпетентность и напрасные расходы Совета. Хорошее доказательство. А когда за нами шел Эртейл, я не решался говорить об этом ни с кем, даже с тобой, Верзила.

Верзила застонал в отчаянии.

— Когда ты будешь мне доверять, Лаки?

— Когда ты научишься не ввязываться в драки с людьми вдвое тяжелее тебя, — ответил Лаки и улыбнулся, чтобы подсластить пилюлю. — Я решил отправиться на солнечную сторону, найти робота и использовать его как доказательство. Из этого ничего не вышло, и я вынужден был заставить Певерейла признаться.

Лаки покачал головой. Верзила спросил:

— А как же теперь сенатор Свенсон?

— Ничья, я думаю, — ответил Лаки. — Он ничего не может сделать в связи со смертью Эртейла, потому что мы можем использовать доктора Кука как свидетеля грязных трюков Эртейла. Мы ничего не можем сделать с ним, потому что двух высших руководителей обсерватории нам пришлось сместить за уголовные преступления. Ничья.

— Пески Марса! Но он опять сядет нам на шею.

Но Лаки покачал головой.

— Нет, из-за сенатора Свенсона не надо беспокоиться. Он безжалостен и опасен, но именно потому держит Совет постоянно в хорошей форме, мешает нам становиться слабыми. К тому же, — задумчиво добавил он, — Совет Науки нуждается в критике, точно так же, как конгресс и правительство. Если когда-нибудь Совет сочтет себя выше критики, может наступить время, когда он установит диктатуру на Земле, а я не хотел бы, чтобы это случилось.

— Может быть, — сказал не убежденный Верзила, — но мне не нравится Свенсон.

Лаки рассмеялся и потрепал марсианина за волосы.

— Мне тоже, но не будем беспокоиться об этом. Вон там звезды, и кто знает, где мы окажемся на следующей неделе и почему?