Повести в письмах внучатой племянницы Марка Твена, американской писательницы Джин Уэбстер (1876–1916) принесли ей поистине мировую славу. Поставленный на Бродвее по мотивам этих произведений спектакль, а также созданные в разные годы киноверсии, в первой из которых роль героини сыграла знаменитая актриса немого кино Мери Пикфорд, неизменно имели шумный успех.
Американка в двадцать лет…[1]
Элис Джейн Чендлер родилась в 1876 году. В отличие от Джуди, она — не безродная сиротка, отец ее — издатель, а имя Джейн ей дали в честь двоюродной бабушки, матери Марка Твена. Училась она в весьма привилегированной школе, по приятному и нередкому совпадению названной именем еще одной Джейн — леди Джейн Грей, внучки короля Генриха VII. Сюжета Золушки в ее жизни не было. Она долго писала без успеха, но это бы еще ничего, даже при подростковом стремлении американцев к успеху и славе. Печальней то, что личная ее жизнь была несчастливой. Только в 1915 году, тридцати девяти лет, она вышла замуж за шотландца (это — год «Милого недруга»). «Длинноногий дядюшка» издан в 1912 году, успех у него был оглушительный. Казалось бы к сорока годам — истинный «happy end», но бедная Элис Джейн умерла, рожая ребенка.
Представлять ее как Джуди и Салли — не стоит. Салли — рыжая и курносая, Джуди — неизвестно какая, но играли ее кругленькая Мэри Пикфорд (1919) и мальчишески-инфантильная Лесли Кэрон (1955). Джервисом был Фред Астор, похожий на сушеную рыбу.
Джин Уэбстер на фотографиях — просто лемур какой-то. У нее очень большие испуганные глаза и темноватое лицо, причем — красивое. Если красивая девушка испуганно смотрит в объектив и долго не выходит замуж, мы вправе предположить, что она не nобедительница и даже не героиня «американском мечты». Хорошая и несчастливая женщина написала о хороших и счастливых.
Какие бы оговорки мы ни делали, как бы ни ссылались на законы жанра и предрассудки новых времен, мы не сможем доказать, что события этих книг — беспардонная выдумка. Вероятно, занижена цена, за такое счастье больше платят, но случается и чудо, причем — гораздо чаще, чем теперь думают. А уж хочет именно этого едва ли не всякая девушка. Другое дело, что она, по малодушию, скрывает это от других, а иногда — от себя. Раньше ее разубеждали и запугивали «практичные, трезвые люди», теперь к ним прибавились искренне страдающие поборники «горькой правды». И те и другие неправы в одном и том же: грязь — совсем не обязательна. Это вот горе неизбежно, в том или ином виде. Без грязи жили и живут, а главное — будут жить бесчисленные, вполне реальные люди. Но об этом полезнее поразмыслить самим, особенно — в молодости.
Первая среда каждого месяца была поистине мрачным днем — ее ждали со страхом, переносили с мужеством и забывали с поспешностью. Пол каждой комнаты должен быть без пятнышка, каждый стул — без пылинки и каждая постель — без морщинки. Девяносто семь плаксивых маленьких сирот надо вымыть, причесать, одеть в чистые выглаженные костюмчики, застегнуть на все пуговицы, и еще — напомнить им, как держать себя и как говорить: «Да, сэр», «Нет, сэр», если к ним обратится попечитель.
То было мерзкое время, и бедная Джеруша Аббот, старшая из сирот, испытывала всю его горечь. Но эта среда, как и ее предшественницы, уже подходила к концу. Джеруша вырвалась из кладовки, где она делала сандвичи для гостей, и побежала наверх, чтобы закончить обычную работу. В ее ведении находилась комната под литерой «Ф», где одиннадцать малышей, от четырех до семи, занимали одиннадцать кроватей, поставленных в ряд. Джеруша собрала своих подопечных, расправила им платьица, вытерла носы и двинула их гуськом к столовой, где их ждали благословенные полчаса, посвященные хлебу, молоку и пудингу с изюмом.
Потом она опустилась на подоконник и прижалась лбом к прохладному стеклу.
С пяти часов утра она была на ногах, крутилась и вертелась под окрики нервной начальницы. За кулисами миссис Липпет не всегда сохраняла то спокойное, важное достоинство, с которым она встречала попечителей и патронесс. Через широкий замерзший газон Джеруша глядела туда, за железную решетку, обозначавшую границы приюта по убегающей вниз гряде волнистых холмов, испещренных усадьбами; в сторону крыш, видневшихся над оголенными кустами.
День кончился, видимо — с полным успехом. Попечители и комиссия совершили свой обход, прочли доклады, выпили чаю и теперь спешили домой, к собственному очагу, чтобы забыть на месяц несколько надоедливые, хотя и не тяжелые обязанности. Приникнув к окну, Джеруша с любопытством, если не с завистью, следила за потоком экипажей и автомобилей, выезжавших из ворот. В мечтах она последовала за первым экипажем, потом — за вторым, и так — за всеми, к домам, разбросанным по скатам холмов. Она воображала, как — в меховом манто, в бархатной шляпе с перьями — она откидывается на спинку сиденья, небрежно приказывая шоферу: «Домой». Но на пороге дома картина меркла.
Воображение у нее было и, по словам миссис Липпет, могло доставить ей немало хлопот, если не следить за собой; но даже и оно не переносило ее за порог тех домов, куда она так хотела проникнуть. Бедная, пылкая, мечтательная Джеруша за все свои семнадцать лет ни разу не была в обыкновенном доме, и не могла вообразить, как живут те, кому не докучают сироты.
Томми Диллон, распевая, шел вверх по лестнице, вдоль коридора, и пение его становилось все громче по мере приближения к комнате «Ф». Джеруша оторвалась от окна и обратилась к превратностям жизни.
– Кто меня спрашивает? — с беспокойством оборвала она пение Томми.
благочестиво закончил Томми, но в тоне его не было злорадства. Даже самый закоренелый сиротка жалел заблудшую сестру, которую вызывали в контору к суровой начальнице. Томми любил Джерушу, хотя она иногда одергивала ему рукава и почти отрывала нос.
Джеруша отправилась вниз без комментариев, хотя над бровями у нее появились параллельные черточки. «Что там могло случиться? — думала она. — Может быть, сандвичи нарезаны толсто? Может быть, в ореховый торт попала скорлупа? Может быть, патронесса разглядела дырку в чулке у Сьюзи Готорн? Может быть, не дай Боже, какой-нибудь херувим из моей комнаты измазал носом попечителя?»
Продолговатый вестибюль не был освещен, и, когда она сходила с лестницы, последний попечитель стоял в дверях, собираясь выйти. Джеруша успела только заметить, что он — очень высокий. Он махнул рукой автомобилю, ожидавшему на изогнутой дорожке, тот стал приближаться, ослепительные фары отбросили его тень на стену — причудливые, удлиненные руки и ноги протянулись по полу и вверх, по стене. Тень эта до странности напоминала большого паука, которого называют «длинноногим дядюшкой».
Лоб у Джеруши расправился, она невольно засмеялась. Она вообще была хохотушка и пользовалась каждым случаем, чтобы позабавиться, а уж посмеяться над попечителем сам Бог велел. Словом, в контору она пришла совсем веселая, и с улыбкой предстала перед миссис Липпет. К немалому ее удивлению, начальница тоже если не смеялась, то и не сердилась. Лицо у нее было почти такое же, как при гостях.
– Сядь, Джеруша, — сказала она, — я должна с тобой поговорить.
Джеруша опустилась на ближайший стул и затаила дыхание.
Мимо окна промелькнул автомобиль, миссис Липпет посмотрела ему вслед.
– Заметила ты человека, который только что вышел? — спросила она.
– Я видела его спину, мэм.
– Это один из самых щедрых попечителей. Он не раз жертвовал нам крупные суммы. Я не имею права назвать его фамилию; он особенно настаивал на том, чтобы остаться неизвестным.
Джеруша слегка раскрыла глаза — она не привыкла, чтобы ее вызывали в контору для беседы о попечительских странностях.
– Он принимал участие в судьбе некоторых наших мальчиков. Помнишь Чарльза Бентона и Генри Фриза? Оба они окончили колледж благодаря этому попечителю и оба отблагодарили его упорной работой и успешностью занятий. Другой оплаты он и не хотел. До сих пор его благодеяния простирались исключительно на мальчиков. Мне ни разу не удалось заинтересовать его судьбой какой-либо девочки, даже самой достойной. Могу сказать, девицы его не интересуют.
– Да, мэм, — пробормотала Джеруша, считая, что как-нибудь ответить нужно.
– Сегодня, на заседании, мы говорили о твоем будущем.
Миссис Липпет помолчала, потом заговорила медленно, с расстановкой, взвинчивая и без того натянутые нервы своей слушательницы.
– Обычно, как тебе известно, детей, достигших шестнадцати лет, в приюте не держат, только для тебя сделали исключение. Ты окончила у нас школу в четырнадцать лет, и, так как ты училась хорошо (чего, впрочем, нельзя сказать о твоем поведении), мы решили определить тебя в старшие классы здешней школы. Теперь ты окончила ее, и, разумеется, приют не может больше содержать тебя. Ты уже и так провела здесь два года лишних.
Миссис Липпет не заметила, что Джеруша все эти два года тяжко трудилась; что удобства и выгоды приюта были на первом месте, а ее воспитание — на втором; что в такие дни, как этот, она крутилась по дому целый день.
– Как я уже сказала, мы обсуждали вопрос о твоем будущем всесторонне.
Миссис Липпет обвиняющим оком взглянула на подсудимую, подсудимая виновато потупилась, потому что этого от нее ждали, хотя и не знала за собой никакой вины.
– Конечно, тебя можно было определить на какое-нибудь место, но в школе ты училась хорошо по некоторым предметам, а по английскому языку — кажется, даже блестяще.
Мисс Причард, состоящая в нашей комиссии, состоит также и в школьном совете. Она говорила с твоим учителем словесности и произнесла целую речь в твою защиту. Кроме того, она прочитала вслух твое сочинение, озаглавленное: «Мрачная среда».
Тут виноватое выражение стало искренним.
– Мне кажется, ты не проявила особой признательности, высмеяв учреждение, столько сделавшее для тебя. Будь это не шутка, я вряд ли тебя простила бы. К счастью мистер… тот попечитель, который только что ушел, обладает чрезмерным чувством юмора. Прослушав это сомнительное сочинение, он захотел определить тебя в колледж.
– В колледж?! — вскричала Джеруша, и глаза у нее расширились.
Миссис Липпет кивнула.
– Он оставался, чтобы обсудить все со мной. Условия, которые он ставит, не совсем обыкновенны. По-моему, он несколько чудаковат. Он считает, что у тебя есть самобытность и хочет дать тебе такое образование, чтобы ты стала писательницей…
– Писательницей? — Джеруша, совсем ошарашенная, могла только повторять последние слова начальницы.
– Да, именно. Выйдет ли что-нибудь из этого, покажет будущее. Он назначает тебе щедрое содержание, по-моему, — даже слишком щедрое для девушки, у которой никогда не было денег. Но он разработал все до мелочи, и я не считаю возможным вмешиваться. Ты останешься здесь на лето, мисс Причард вызвалась за тобой присмотреть, чтобы у тебя все было. За твое обучение и пансион будут платить прямо в колледж, а, кроме того, четыре года подряд ты будешь получать тридцать пять долларов в месяц, чтобы жить, как другие студентки. Деньги будут пересылать через секретаря, а ты в свою очередь, должна раз в месяц писать письмо, — не благодарственное, это его мало интересует, ты должна сообщать, как ты учишься и живешь. Словом, такое письмо, какое ты написала бы родителям, если бы они были живы. Письма адресуй секретарю, для передачи Джону Смиту. Настоящее имя… попечителя — не Джон Смит, но он предпочитает остаться неизвестным. Для тебя он всегда будет Джоном Смитом. Писем от тебя он требует, потому что, на его взгляд, ничто не развивает так литературных способностей, как писание писем. У тебя нет семьи, с которой ты могла бы переписываться, и он хочет, чтобы ты писала ему. Кроме того, он хочет следить за твоим развитием. Он не будет отвечать тебе. Он ненавидит писать письма и не желает, чтобы ты стала ему в тягость. Если вдруг понадобится срочный ответ, — например, тебя исключат (чего, надеюсь, не случится), — ты можешь написать его секретарю мистеру Григсу. Повторяю, ты должна писать каждый месяц. Это — единственная плата, и потому ты обязана быть пунктуальной, словно платишь по счету. Надеюсь, твои письма будут почтительными и исчерпывающими. Помни, что пишешь попечителю нашего приюта.
Джеруша с тоской смотрела на дверь. У нее кружилась голова, она хотела одного: как можно скорее избавиться от миссис Липпет и остаться наедине с собой. Она встала и попыталась двинуться к двери. Но миссис Липпет жестом удержала ее — нельзя же упустить такой случай. Начальница любила читать рацеи.
– Я полагаю, ты в достаточной мере признательна за то редкое счастье, которое тебе выпало. Немногим девушкам в твоем положении так повезло. Ты всегда должна помнить…
– Я… да, мэм, спасибо… Если это все — я лучше пойду, починю штаны Фредди Перкинсу…
Дверь закрылась за ней, и пораженная миссис Липпет осталась одна.
Фергуссен-Холл
Дорогой попечитель, посылающий сироток в колледж!
Вот и я. Вчера я четыре часа ехала в поезде. Странное ощущение, правда? Я ведь никогда не ездила.
Колледж страшно огромный и путаный, я постоянно сбиваюсь с дороги, только выйду из комнаты. Опишу его позже, когда немного приду в себя. Позже расскажу и о занятиях. Они начинаются с понедельника, а сегодня суббота. Ночь. Но мне хотелось написать письмо, чтобы познакомиться.
Немножко странно писать письма человеку, которого не знаешь. Для меня вообще странно писать письма — я за всю свою жизнь написала штуки три. Так что не обращайте внимания, если я что напишу не так.
Вчера вечером, перед отъездом, у меня был серьезный разговор с миссис Липпет. Она говорила, как мне вести себя до самой смерти, особенно — как вести себя с добрым попечителем, который столько делает для меня. Я обязана быть весьма почтительной.
Но как я могу быть почтительной с человеком, который решил называться Джоном Смитом? Разве Вы не могли придумать не такое пустое имя?
Я размышляла о Вас все лето. Кто-то заинтересовался мной — и, мне кажется, что у меня есть что-то вроде семьи. Я словно бы принадлежу кому-то, и это меня успокаивает. Признаюсь, однако, что когда я думаю о Вас, воображение работает плохо. Я знаю ровно три вещи:
1. ВЫ ВЫСОКИЙ. 2. ВЫ БОГАТЫЙ. 3. ВЫ НЕ ЛЮБИТЕ ЖЕНЩИН.
Наверное, я должна обращаться к Вам: «Дорогой женоненавистник!». Но это оскорбительно для меня. Или: «Дорогой богач!», — но это оскорбительно для Вас, как будто для вас важны только деньги. К тому же, богатство зависит от обстоятельств. Может быть, Вы и не останетесь богатым — разве мало ловких дельцов разоряется на Уолл-стрит? А вот высоким Вы останетесь. Поэтому я решила называть Вас: «Дорогой длинноногий дядюшка!». Надеюсь, Вы не обидитесь? Это просто дружеская кличка, мы не скажем о ней миссис Липпет.
Через две минуты пробьет десять часов. Наш день разбит на части. Мы едим, спим и занимаемся по звонку. Я постоянно чувствую себя, как пожарная лошадь. Звонят! Гаси огонь! Спокойной ночи.
Заметьте, как я повинуюсь правилам. Вот она, приютская тренировка!
Дорогой длинноногий дядюшка! Я люблю колледж и люблю Вас за то, что Вы меня сюда определили. Здесь очень хорошо, и я так возбуждена, что никак не могу уснуть. Вы не представляете, какая разница между колледжем и нашим приютом. Мне и не грезилось, что на земле бывают такие места. Просто жаль каждого, кто не девочка и не может сюда поступить! Уверена, что Ваш колледж был гораздо хуже.
У меня комната на самом верху, на башне — раньше тут была палата для заразных, пока не построили новую больницу. На том же этаже — еще три девушки: одна — из старшего класса, в очках — постоянно уговаривает нас не шуметь, а новеньких зовут Салли Мак-Брайд и Джулия Ретледж Пендльтон. Салли приветлива, у нее рыжие волосы и вздернутый носик. Джулия из ужасно аристократической семьи и меня еще не заметила. У них одна, общая комната, а у нас со старшей — отдельные. Обычно новеньким не дают отдельной комнаты, их очень немного, но мне дали, хоть я и не просила. Наверное, решили, что неловко поселить хорошо воспитанную девушку с какой-то безродной сиротой. Видите, и в этом есть преимущества!
Оба мои окна выходят на северо-запад. Когда восемнадцать лет проживешь в одной палате с двадцатью девочками, приятно побыть одной. Наконец я могу поближе познакомиться с Джерушей Аббот. Кажется, я ее полюблю.
А Вы могли бы?
Вторник.
В колледже организуют из новеньких баскетбольную команду, и, кажется, меня возьмут.
Правда, я мала ростом, но зато очень шустрая. Пока другие будут прыгать и ловить руками воздух, я проскользну у них под ногами и захвачу мяч. Как весело тренироваться на спортивной площадке после обеда! Деревья — красные и желтые, пахнет горелыми листьями, все смеются и кричат. Я никогда не видела таких счастливых девушек, а я — самая счастливая!
Думала написать Вам длинное письмо и рассказать, чему нас учат (миссис Липпет говорила, что Вы хотите это знать), но пробило семь, через десять минут я должна быть на спортивной площадке, в спортивном костюме. Как Вы думаете, попаду я в команду?
P.S. (9 часов).
Салли Мак-Брайд только что просунула в дверь голову и сказала: «У меня такая тоска по дому, просто не знаю, куда деваться. С тобой так бывает?»
Я улыбнулась и ответила «Нет». Кто-кто, а я-то выдержу. Во всяком случае, тоской по дому я страдать не буду! Никогда не слыхала, чтобы у кого-нибудь была тоска по приюту. А Вы?
Дорогой длинноногий дядюшка!
Слыхали Вы о Микельанджело?
Это был знаменитый художник, и жил он в Италии очень давно. На уроке английской литературы все, по-видимому, его знали — весь класс хохотал, когда я решила, что это архангел. Он ведь совсем, как архангел, правда? Здесь, в колледже, думают, что ты знаешь то же, что все, а ты об этом и не слыхала. Иногда бывает неловко. Теперь, когда девочки говорят о чем-нибудь неизвестном, я молчу, а потом смотрю в энциклопедии.
В первый же день я сделала грубую ошибку. Кто-то при мне сказал: «Морис Метерлинк», и я спросила — новенькая ли она. Весь колледж смеялся. И все-таки в классе я такая же веселая, как другие, даже веселее многих.
Вас интересует, как я обставила комнату? Это — симфония бежевого с желтым. Стены — лимонные, гардины — желтые, и подушки тоже, стол — красного дерева (подержанный, за три доллара), плетеное кресло и бежевый ковер с чернильным пятном посередине. Кресло я поставила на пятно.
Подоконники очень высоко от пола, с обыкновенного стула смотреть в окно невозможно. Но я отвинтила зеркало от комода и придвинула его к окну. Получилось сиденье как раз нужной высоты. Выдвинешь ящики — будут ступеньки. Очень удобно!
Салли Мак-Брайд помогала мне выбирать вещи на распродаже у одной выпускницы. Она все время жила дома и знает толк в мебели. Вы не можете себе представить, какое удовольствие расплачиваться бумажкой в пять долларов и еще получать сдачу, когда прежде в кармане бывало по нескольку центов. Уверяю Вас, дядюшка, я очень ценю свое жалованье.
Салли — самая приятная девица в мире, а Джулия Ретледж Пендльтон — самая противная. Кого только ни сведет судьба! Салли на все смотрит весело, а Джулия всем недовольна. Она и не пытается быть любезной — раз вы из Пендльтонов, этого достаточно, чтобы попасть в рай без пропуска. Мы с ней рождены врагами.
А теперь, я думаю, Вам не терпится узнать, чему я учусь?
I. ЛАТЫНЬ: Вторая Пуническая война. Ганнибал с войсками минувшей ночью остановился лагерем у Тразименского озера. Он приготовил засаду римлянам, и сегодня на рассвете был бой. Римляне отступают.
II. ФРАНЦУЗСКИЙ: Двадцать четыре страницы из «Трех мушкетеров» и неправильные глаголы третьего спряжения.
III. ГЕОМЕТРИЯ: Закончила цилиндры, занята конусами.
IV. АНГЛИЙСКИЙ: Прохожу экспозицию. Мой слог исправляется с каждым днем, становясь ясным и кратким.
V. ФИЗИОЛОГИЯ: Дошли до пищеварительной системы. В ближайшее время — желчный пузырь и поджелудочная железа.
P.S. Надеюсь, Вы не употребляете спиртного? Сказать страшно, что бывает с печенью…
Среда.
Дорогой длинноногий дядюшка!!
Я переменила имя.
По спискам я еще «Джеруша»,[2] но так я всюду — «Джуди». Не очень приятно назвать себя единственным ласкательным именем, которое тебе давали. Я ведь не выдумала «Джуди», так звал меня Фредди Перкинс, пока не научился говорить.
Хотела бы, чтобы миссис Липпет получше выбирала нам имена! А то фамилии она берет из телефонной книжки (Вы найдете Абботов на первой странице), а имя — где придется. Например «Джерушу» она прочла на могильной плите. Я всегда ненавидела это имя, а Джуди мне скорее нравится. Оно такое глупое, для совсем другой девушки — голубоглазой, нежной, избалованной, не ведающей забот. Хорошо бы такой быть!.. Какие бы ни были у меня недостатки, избалованной меня не назовешь. Но очень забавно в это играть. В будущем, пожалуйста, называйте меня Джуди.
Хотите, я Вам кое-что скажу? У меня три пары лайковых перчаток. Прежде на елку мне дарили митенки, но у меня никогда еще не было настоящих перчаток, с пальцами. Я вынимаю их и все время примеряю. Жаль, что нельзя их носить в классе.
Звонок к обеду. До свиданья!
Пятница.
Представьте, учительница английского сказала, что мое последнее сочинение на редкость своеобразно. Ей-Богу, так и сказала! Просто не верится, ведь меня дрессировали восемнадцать лет. Цель приюта превратить девяносто семь сирот в девяносто семь близнецов (что Вы, несомненно, знаете и сердечно одобряете).
Мои удивительные способности развились в раннем возрасте, когда я мелом на дверях рисовала миссис Липпет.
Надеюсь, Вам не обидно, что я осуждаю дом моего детства? Что ж, все — в Ваших руках: если я стану слишком дерзкой, не посылайте мне больше денег. Конечно, я сейчас невежлива, но Вы не можете ожидать от меня хороших манер. Приют для подкидышей — не школа для воспитанных барышень.
Знаете, самое трудное в колледже — не занятия, а перемены. Я почти не понимаю, о чем говорят девочки. Их шутки — о прошлом, у них оно есть, у меня — нету. Я чужая в их мире и не понимаю их языка. Очень противное чувство! Так было у меня всю жизнь. В прежней школе девочки разглядывали меня — я была странной, чужой. Я просто ощущала, что на мне написано: «Приют Джона Грайера». Самые чувствительные подходили и говорили мне что-нибудь милое. Я НЕНАВИДЕЛА ВСЕХ, а больше всего — чувствительных.
Здесь никто не знает, что я выросла в приюте. Салли Мак-Брайд я сказала, что отец и мать у меня умерли, а один добрый старый человек определил меня в колледж. Ведь так оно и есть! Не думайте, что я — трусиха, я просто хочу быть, как все девочки, а Ужасный Дом, омрачающий мое детство, разделяет нас. Когда я поворачиваюсь к нему спиной, выкидываю его из памяти, мне кажется — я могу быть совершенно такой же, как другие. Не поверю, что есть какая-нибудь разница! А Вы?
Во всяком случае, Салли Мак-Брайд меня любит.
Суббота, утро.
Перечитала это письмо, оно какое-то печальное. Разве вы догадаетесь, что я должна приготовить специальное задание к понедельнику, и у меня контрольная по геометрии, и насморк, я все время чихаю?
Воскресенье.
Забыла отправить вчера, поэтому присовокупляю возмущенный постскриптум. Сегодня утром у нас был епископ, и, что бы Вы думали, он сказал?
«Самое душеполезное изречение в Библии — нищих всегда имеете с собою». «Они здесь, чтобы вы были милостивы».
Нет, Вы подумайте! Нищие — вроде полезных домашних животных. Не будь я такой благовоспитанной леди, я после службы подошла бы к нему и сказала, что я об этом думаю.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Я попала все-таки в команду, и Вы бы только видели, какой у меня синяк на левом плече. Он — синевато-багровый в оранжевую полосочку. Джулия Пендльтон тоже пыталась попасть в команду, но ничего не вышло. Ура!
Видите, какая я плохая.
В колледже — все лучше и лучше. Мне нравятся девочки, и преподаватели, и классы, и еда. У нас два раза в неделю мороженое и никогда не бывает кукурузной каши.
Вы, кажется, хотели, чтобы я писала раз в месяц? А я пишу чуть не каждый день! Но я так радуюсь, что мне просто нужно рассказать обо всем кому-нибудь, а, кроме Вас, я никого не знаю. Пожалуйста, простите зa назойливость! Я скоро успокоюсь. Если мои письма Вам надоели, вы всегда можете бросить их в корзинку. Обещаю не писать до середины ноября.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Послушайте, что я сегодня выучила: площадь боковой поверхности усеченной пирамиды равняется полусумме периметров ее оснований, помноженной на высоту трапеции.
Просто не поверите — но я могу это доказать!
Вы ничего не слышали о том, какие у меня платья? Шесть штук, все новенькие и красивые, и куплены специально для меня, а не пожертвованы. Вы, наверное, не понимаете, что это значит для сиротки. Вы дали их мне, и я очень, очень, очень благодарна! Приятно получить хорошее образование — но что это перед шестью платьями! Их выбирала мисс Причард из ревизионной комиссии. Слава Богу, что не миссис Липпет. У меня есть вечернее платье — бледно-розовое (я совершенно прекрасна в нем) и синее платье для церкви, и обеденное платье — красное с восточной отделкой (в нем я похожа на цыганку), и еще одно розовое, и серый костюм для гулянья и будничное платье для занятий. Может быть, это совсем небольшой гардероб для Джулии Ретледж Пендльтон, но для Джеруши Аббот… О, Господи!..
Теперь Вы, вероятно, думаете: «Что за легкомысленная, пустая тварь! Сколько приходится тратить на ее воспитание!».
Дядюшка, дорогой! Если бы Вы всю жизнь ходили в пестрядинном платье, Вы бы поняли, что я теперь чувствую. А когда я поступила в ту школу, стало еще хуже — я ходила в платье с чужого плеча.
Вам не понять, как боялась я прийти в школу. Я была уверена, что меня посадят с девочкой, которой оно принадлежало, и она будет перешептываться, пересмеиваться, указывать на меня другим. Когда носишь чье-то выброшенное платье, горечь просто проедает душу. Если я всю остальную жизнь буду ходить в шелковых чулках, я и тогда не забуду этой обиды.
В четвертую стражу, 13 ноября (по-нашему) Ганнибал разбил авангард римлян и повел карфагенян через горы в равнины Казилинума. Когорта легко вооруженных нумидийцев схватилась с пехотой Квинта Фабия Максима. Два сражения и небольшая стычка. Римляне отбиты с тяжелыми потерями.
P.S. Я знаю, что не должна ждать ответа и приставать к Вам с вопросами, но все-таки, может быть, Вы ответите только на это: очень Вы старый или так, немножечко? Совсем лысый или так, немножечко? Трудно думать о Вас, как о геометрической теореме.
Дано: высокий богатый человек, ненавидящий девочек, но весьма великодушный к одной чрезвычайно дерзкой девчонке. Спрашивается: как он выглядит?
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вы так и не ответили на мой вопрос, а он очень важен: ЛЫСЫЙ ЛИ ВЫ? Я сделала чертеж Вашей наружности (очень недурной), но дойдя до макушки, стала в тупик. Никак не решу, черные у Вас волосы или седые, или с проседью, или их вообще нет.
Вся задача в том, надо ли добавить Вам волос.
Хотите знать, какого цвета у Вас глаза? Серого. Брови нависли над ними, как крыша подъезда (в романах это называется «роскошные»). Рот — прямая линия с углами, обращенными книзу. Видите, я все знаю. Вы старик с характером.
(Звонят — пора идти в церковь).
9 час. 45 мин. вечера.
У меня теперь нерушимое правило: никогда не заниматься по ночам, сколько бы ни было задано. Вместо этого я просто читаю — приходится, ведь у меня за плечами восемнадцать пустых лет. Вы не поверите, как я невежественна. Сама я только начинаю это понимать. То, что почти все девочки, у которых есть семья, дом, друзья, библиотека, узнали без труда, мне совершенно неизвестно. Например, я никогда не читала «Матушку Гусыню», или «Дэвида Копперфильда», или «Айвенго», или «Золушку», или «Синюю бороду», или «Робинзона Крузо», или «Алису в стране чудес» или хоть слово из Киплинга. Я никогда не слыхала, что Генрих VIII был женат много раз, а Шелли писал стихи. Я не знала, что люди были обезьянами, а райский сад — только миф. Я не знала, что буквы Р.Л.С. означают: «Роберт Льюис Стивенсон» или что Джордж Эллиот — женщина. Я никогда не видела Джоконду и (это истинная правда, хотя Вы, пожалуй, не поверите) никогда не слышала о Шерлоке Холмсе.
Теперь я знаю все это и много чего другого, но Вы понимаете, сколько мне приходится наверстывать. Как это интересно! Я жду не дождусь вечера. Тогда я вешаю на двери записку: «Занята», облачаюсь в красный купальный халат, надеваю отороченные мехом туфли, нагромождаю подушки на кушетку, зажигаю лампу и читаю, читаю, читаю! Одной книги мне мало, я сразу беру четыре. Сейчас у меня поэмы Теннисона, «Ярмарка тщеславия», рассказы Киплинга и — не смейтесь, пожалуйста! — «Маленькие женщины». Оказывается, только я одна не читала их. Я никому об этом не сказала (меня окрестили бы «чудачкой»), а просто пошла и за доллар двенадцать центов, оставшиеся у меня, купила эту книгу. Теперь, когда кто-нибудь упомянет маринованные лимоны, я буду знать, в чем дело!
(Бьет десять часов. Это письмо ужасно бессвязное.)
Суббота.
Сэр!
Имею честь довести до вашего сведения о новых исследованиях в области геометрии. Минувшей пятницей мы прекратили работы над параллелепипедами и проследовали к призмам. Путь оказался нелегким и крутым.
Воскресенье.
Рождественские каникулы начинаются на той неделе, чемоданы — наверху. Коридоры так заставлены, что с трудом прокладываешь себе дорогу. Все очень волнуются, и учимся мы неважно. У меня будут прекрасные каникулы. Одна новенькая, из Техаса, тоже остается в колледже и мы с ней решили каждый день гулять, а если будет лед — кататься на коньках (мы обе еще не умеем). Кроме того, нужно очень много прочесть всего за три недели!
До свиданья. Надеюсь, Вы так же счастливы, как я.
P.S. Не забудьте ответить на мой вопрос. Если Вы не хотите писать, прикажите Вашему секретарю, чтобы он послал телеграмму. Пусть он только сообщит:
А Вы можете вычесть из моего содержания 25 центов.
До свидания, до января, желаю веселых праздников!
Дорогой длинноногий дядюшка!
Идет ли снег там, где Вы живете? Весь мир, который я вижу из башни, окутан белым. Сверху падает снег, словно кукурузные хлопья.
День кончается, солнце садится, оно — светло-желтое, а холмы — лиловые. Я сижу на оконном сиденьи и пишу Вам.
Пять золотых монет от Вас пришли так неожиданно! Я не привыкла к Рождественским подаркам. Вы подарили мне столько — все, что у меня есть — и я не вправе ожидать большего. А все же мне приятно. Хотите знать, что я купила?
1. Серебряные часы в кожаном футляре, чтобы вовремя приходить в класс.
2. Поэмы Мэтью Арнольда.
3. Грелку.
4. Коврик (у меня на башне холодно).
5. Пятьсот листов писчей бумаги (надеюсь скоро стать писательницей).
6. Словарь синонимов (для обогащения языка).
7. (В этом я не хотела бы признаваться, но что делать!) Пару шелковых чулок.
Не думайте, дядюшка, будто я не все Вам рассказываю! Чулки я купила из низких побуждений. Джулия Пендльтон приходит ко мне учить геометрию, и всегда — в шелковых чулках. Ну, ничего… Как только она приедет, пойду к ней и сяду на кушетку, нога на ногу. Видите, какая я плохая — но, по крайней мере, честная. А Вы из моей характеристики знали, что я — не совершенство, правда?
Резюмирую (это любимое словечко нашей учительницы английского): я очень благодарна Вам за семь подарков. Я играю, что их прислали родные из Калифорнии. Часы — от отца, коврик — от мамы, грелка — от бабушки, кто же другой будет беспокоиться, чтобы я не простудилась тут, на севере? Бумага — от младшего брата Гарри. Сестра Изабелла подарила мне шелковые чулки, тетя Сьюзен — поэмы Мэтью Арнольда, дядя Гарри (маленький Гарри назван в его честь) — словарь. Он хотел послать шоколад, но я настояла на синонимах.
Надеюсь, Вы согласны играть роль целой семьи?
А теперь рассказать Вам, что я делала на каникулах, или Вы интересуетесь моим образованием как таковым? Обратите внимание на «как таковым». Это — мое последнее приобретение.
Девочку из Техаса зовут Ленора Фентон. (Не лучше Джеруши, а?) Мне она нравится, но меньше, чем Салли. Я никогда никого не буду любить, как Салли — кроме Вас, конечно. Вас я всегда буду любить больше всех, потому что Вы — моя семья в одном лице.
Мы с Ленорой и две второкурсницы гуляли каждый ясный день в коротких юбках, вязаных кофтах и шапочках. Исходили мы всю местность. Как-то раз мы пришли в город, (он — в четырех милях от колледжа), и зашли в ресторан, куда ходят обедать студентки. Вареный омар (35 ц.) и гречневые оладьи с кленовым сиропом (15 ц.). Питательно и дешево.
Мы очень веселились, в особенности — я, ведь все это так непохоже на приют. Я — словно каторжник, вырвавшийся на свободу. Не подумав, я начала про это рассказывать, но спохватилась и замолчала. Мне трудно молчать, я по природе откровенна. Если бы не было Вас, я бы лопнула.
В пятницу вечером мы варили тянучки. Здесь остались на праздники двадцать две девочки со всех курсов, и экономка разрешила нам постряпать. Кухня — огромная, медные кастрюли висят в ряд по стенам; самая маленькая кастрюлька — величиной с котел. В колледже живет девушек четыреста. Главный повар, в белом колпаке и переднике, достал еще двадцать два колпака и передника, и все мы превратились в поваров.
Было очень весело, но тянучки вышли не такие уж вкусные. Когда все было готово, а мы сами, кухня и дверные ручки стали совсем липкими, организовали процессию, и мы — в передниках, в колпаках, с вилками, ложками, сковородками — торжественно направились по пустым коридорам в учительскую, где с полдюжины преподавателей мирно коротали вечер. Мы исполнили перед ними серенаду и предложили угощение. Они были вежливы, но нерешительны. Когда мы уходили, они молча и вдумчиво боролись с тянучками.
Видите, дядюшка, какие я делаю успехи!
Не думаете ли Вы, что мне лучше стать художницей, а не писательницей?
Каникулы через два дня кончаются, и я рада, что снова увижу девочек. У меня на башне как-то одиноко. Когда двадцать два человека занимают дом, построенный для четырехсот, они гремят в нем, как кости в мешке.
Одиннадцать страниц… Бедный дядюшка, как же Вы устали! Я хотела написать благодарственную записку, но если уж я начну, я не могу остановиться.
До свидания, спасибо за память. Я была бы вполне счастлива, если бы не облачко на горизонте: в феврале начинаются экзамены.
P.S. Может быть, неудобно писать «любящая»? Тогда — простите! Но ведь должна же я любить кого-нибудь, а у меня только и есть, что Вы да миссис Липпет. Так что Вы уж потерпите, ее я любить не могу.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Посмотрели бы Вы, как мы учимся. Каникул будто и не было. За последние четыре дня я вбила себе в голову пятьдесят семь неправильных глаголов, — надеюсь, они останутся там и после экзаменов.
Многие ученицы продают свои учебники, но я свои хочу сохранить. Потом, когда я кончу, все мое образование будет стоять на полке, и если мне понадобится что-нибудь — я всегда смогу это найти. Гораздо легче и удобней, чем запоминать все.
Джулия Пендльтон зашла ко мне сегодня вечером и пробыла с добрый час. Она завела разговор о семьях, и я не могла переменить тему. Ей во что бы то ни стало понадобилась девичья фамилия моей матери. Ну можно ли задавать такой вопрос человеку, воспитанному к приюте? У меня не хватило смелости сказать правду, я пробормотала: «Монтгомери». Тогда она осведомилась, принадлежу ли я к Монтгомери из Вирджинии или из Массачусетса.
Ее мать — Резерфорд. Семья эта прибыла в Ноевом ковчеге и связана родством (точнее — свойством) с Генрихом VIII. Со стороны отца их род можно проследить до Адама. На самых верхних ветвях генеалогического древа ютятся ее предки с шелковистой шерстью и особенно длинными хвостами.
Собиралась написать милое, веселое, интересное письмо, но очень уж хочется спать, и, кроме того — не о чем. У новеньких судьба незавидная.
Воскресенье.
Дорогой длинноногий дядюшка!
У меня ужасная, ужасная, ужасная новость. Но прежде, чем сообщить ее, постараюсь привести Вас в хорошее расположение духа.
Джеруша Аббот стала писательницей. Стихи под названием: «С моей башни» появятся в февральской книжке нашего ежемесячника, на первой странице. Это очень большая честь для новенькой. Преподавательница английского остановила меня у церкви и сказала, что стихи очень хорошие, только в шестой строке не выдержан размер. Я пошлю Вам журнал, если хотите.
Постойте, нет ли у меня еще чего-нибудь приятного? Ну, как же! Я учусь кататься на коньках и уже могу немножечко проскользить без посторонней помощи. Кроме того, я умею спускаться по канату с потолка и прыгаю через планку на высоте три фута шесть дюймов. Скоро будет и четыре.
Сегодня утром мы слушали вдохновенную проповедь епископа Алабамского на текст: «Не судите, да не судимы будете». Он говорил, что надо прощать другим слабости и не огорчать людей осуждением. Хотела бы я, чтобы Вы его слышали!
Сейчас ослепительно-солнечный день, на елях сверкают сосульки, все сгибается под бременем снега, а я сгибаюсь под бременем горя.
Итак, новости. Смелее, Джуди! Говори. Вы в xopoшем настроении? Да? Так вот: я провалилась по математике и по латыни. Теперь я занимаюсь ими отдельно и буду держать переэкзаменовку через месяц. Мне очень грустно, если это Вас огорчает, но сама я не очень горюю, ведь за это время я узнала столько всяких вещей! Я прочла семнадцать романов и целые пуды стихов. Книги самые нужные: «Ярмарка тщеславия», «Ричард Феверел»,[3] «Алиса в стране чудес», эссе Эмерсона, «Жизнь Вальтера Скотта» ее написал Локкарт, первый том «Римской империи» (это Гиббон) и половина «Жизни Бенвенуто Челлини». Разве не замечательно?
Как видите, я стала гораздо образованнее, чем если бы только зубрила латынь. Простите ли Вы меня, если я пообещаю больше никогда не проваливаться?
Дорогой длинноногий дядюшка!
Пишу дополнительное письмо в середине месяца, потому что сегодня мне очень одиноко. Ночь — бурная, снег так и летит. Все огни погашены, но я выпила черного кофе и уснуть не могу.
У меня сегодня были к ужину Салли, Джулия, Ленора, сардинки, булочки, салат, помадка и кофе. Джулия сказала, что она хорошо провела время, а Салли осталась помыть посуду.
Я могла бы с большей пользой провести вечер за латынью, но я и так прилежно занимаюсь. Мы прошли Ливия и «De Senectute», а теперь заняты «De Amicitiae».[4]
Надеюсь, Вы согласны представить себе, что Вы — моя бабушка? У Салли есть бабушка, у Джулии и Леноры — даже по две, и они сегодня их сравнивали. Ах, если бы у меня была хоть одна, это — такое почтенное родство! Так что, если Вы не против… Вчера в городе я видела прелестный чепчик с кружевами и лиловыми лентами. Непременно подарю его Вам, когда Вам исполнится восемьдесят три года.
Это церковные часы бьют двенадцать. Кажется, я клюю носом. Спокойной ночи, бабушка.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Изучаю латинскую прозу. Изучала. Буду изучать. Изучала бы. Переэкзаменовка назначена на семь часов в следующий вторник.
Или я выдержу, или ЛОПНУ… В ближайшее время Вы услышите, что я счастлива и свободна или — разбита вдребезги.
Когда все минует, напишу Вам почтительное письмо. Сейчас у меня экстренное свидание с ablativus absolutus.[5]
Уважаемый мистер Смит!
Вы не отвечаете ни на один вопрос и не выказываете ни малейшего интереса к тому, что я делаю. Вероятно, Вы — самый отвратительный из отвратительных попечителей, образование же мне даете не потому, что я Вам хоть как-то важна, а из чувства долга.
Я ничего не знаю о Вас. Я даже не знаю Вашего имени. Очень неприятно писать не кому-то, а чему-то! Ничуть не сомневаюсь, что Вы бросаете мои письма в корзинку, даже не читая их. Отныне буду писать Вам только о работе.
Переэкзаменовки по латыни и геометрии состоялись на прошлой неделе. Обе я выдержала и теперь свободна.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Я — низкий человек!
Пожалуйста, забудьте о том письме, которое я послала Вам на прошлой неделе — мне было так плохо, одиноко, и горло болело. Я и сама не знала, а у меня начинались и грипп, и ангина, и масса всяких хворей. Сейчас я в больнице уже шесть дней. Сегодня первый раз мне позволили сесть и взять перо в руки. Главная сестра — очень строгая. Я все время думаю о Вас, и не поправлюсь, пока Вы меня не простите.
Представьте, как я выгляжу в компрессе, с кроличьими ушами. Неужели Вам меня не жалко? У меня распухли железки под языком. Целый год изучала физиологию и не знала, что они там есть! Какая тщета — образование!
Больше писать не могу, слабею, если не ложусь. Пожалуйста, простите меня за наглость и неблагодарность! Меня плохо воспитали.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вчера в сумерках, когда я сидела, смотрела на дождь и страшно тосковала, вошла сестрица с большой белой посылкой на мое имя, а там лежали прелестнейшие розовые бутоны. Еще прелестней было то, что там лежала и карточка с очень любезным посланием (почерк — странный, с обратным наклоном, но очень решительный).
Благодарю Вас тысячу раз! Ваши цветы — первый настоящий подарок за всю мою жизнь. Если хотите знать, какой я еще ребенок — пожалуйста: я легла ничком и плакала от счастья.
Теперь, когда я знаю, что Вы читаете мои письма, я буду стараться, чтобы они были интересными, по крайней мере, такими, чтобы их стоило перевязать розовой ленточкой и держать в несгораемом шкафу. Только, пожалуйста, выньте то, ужасное, и сожгите. Иначе я все буду бояться, что Вы его перечитаете.
Благодарю Вас за то, что Вы обрадовали больную, несчастную первокурсницу. Может быть, у Вас масса родственников и друзей и Вы не знаете, что значит быть одинокой. А я знаю.
До свиданья. Обещаю никогда не поступать гак скверно — теперь я верю, что Вы на самом деле есть. Обещаю никогда не надоедать Вам вопросами.
Вы все еще ненавидите девочек?
Восьмой час вечера. Понедельник.
Дорогой длинноногий дядюшка! Надеюсь, Вы не тот попечитель, который сел на жабу? Говорят, она так и лопнула; видимо — он толще Вас.
Помните, в приюте, перед подвальными окнами, были такие выемки с решеткой? Весной, когда начинался жабий сезон, мы ловили жаб и держали их там. Иногда они забирались в подвал, в прачечную, и вызывали приятное оживление. Нас строго наказывали, но мы не сдавались.
И вот, однажды… не хочу утомлять Вас подробностями, скажу только, что большая, прекрасная, увесистая жаба оказалась в одном из кресел, которые стоят в попечительской комнате, а в этот день как раз было заседание… Наверное, Вы тоже пришли и все сами знаете?
Бесстрастно озирая прошлое, должна признать, что наказание было вполне заслуженным.
Сама не пойму, с чего я развспоминалась? Наверное, весна, и первые жабы пробудили былую страсть. Но жаб собирать я не стану, ведь здесь это не запрещено.
После церкви, в четверг.
Как Вы думаете, какая моя любимая книга? (Сейчас ведь я меняю мнение каждый третий день). «Грозовой перевал». Эмилия Бронте была совсем молоденькой, когда это написала, и ничего не видела, кроме кладбища в Хэворте. Она ни одного мужчины не видела — как же она могла вообразить человека вроде Хитклифа?
Я бы не могла, а ведь я тоже молода и ничего не видела, кроме приюта Джона Грайера, — значит, шансы одинаковые. Иногда на меня нападает ужас: а вдруг я — не гений. Будете Вы разочарованы, если из меня не выйдет великой писательницы? Весной, когда все так красиво и зелено, меня подмывает забросить уроки и убежать на простор. Сколько там приключений! Гораздо приятнее пережить что-то, чем описать.
— У-а!!!
Это кричат Салли, Джулия и даже старшая, а крик вызван отвратительной сороконожкой. Когда я кончила последнюю фразу и думала, о чем бы еще написать — плюх! — она упала с потолка рядом со мной. Я опрокинула две чашки чая, отскакивая в сторону. Салли придавила ее моей головной щеткой, к которой я больше не притронусь, и убила передний конец, но двадцать задних ног скрылись под письменным столом. Это здание очень старое, оно увито плющом, а потому кишит сороконожками. Отвратительные твари. Я скорее согласилась бы увидеть тигра под кроватью.
Пятница, 9.30 вечера.
Сколько было неприятностей! Я не слыхала утреннего звонка, потом оборвала шнурок от ботинка, когда торопилась одеться, потом запонка от воротничка упала куда-то внутрь. Я опоздала к завтраку и на первый урок. Кроме того, я забыла взять промокашку, а перо текло. На тригонометрии мы с преподавательницей поспорили о логарифмах. Оглядываясь назад, полагаю, что права она. К обеду подали баранье рагу и ревень — ненавижу и то и другое, напоминает приют. Почта не принесла ничего, кроме счетов (хотя, должна признаться, я ничего иного не получаю, семья моя писать не охотница). На уроке английского неожиданно дали такую письменную работу:
Это — стихи. Не знаю, кто их написал и что они значат. Это висело на доске, когда мы пришли в класс, и нам предложили прокомментировать. Прочитав первое четверостишие, я подумала, что торговец — это Бог, раздающий дары за добрые дела, но, дойдя до второго и обнаружив, что он вертел пуговицу, я решила, что мое предположение кощунственно, и поспешила изменить мнение. Остальные тоже ничего не поняли, и так мы сидели три четверти часа перед белыми листами бумаги. Да, образование — дело нелегкое!
Но день еще не кончился. Худшее было впереди.
Шел дождь, мы не могли играть в гольф, а пошли в гимнастический зал. Девочка, стоявшая рядом со мной, ударила меня по локтю индийской палицей. Я ушла к себе, и оказалось, что пришло мое новое синее платье, но юбка такая узкая, что я не могу сесть. Пятница — день уборки, и горничная перепутала у меня на столе все бумаги. На десерт у нас был «могильный камень» (молочное желе с ванилью). Нас задержали в церкви на двадцать минут, чтобы прочесть проповедь о женственной женщине. И когда я, наконец, со вздохом облегчения села у себя за «Портрет одной дамы»,[7] пришла девочка по фамилии Аккерли, ужасно глупая. Она сидит рядом со мной на латыни, потому что тоже начинается на А (почему миссис Липпет не назвала меня какой-нибудь Цабрисской?). Явилась она спросить, с какого параграфа начинается урок в понедельник — 69 или 70 — и пробыла ровно час! Только что ушла.
Слыханное ли дело, столько неудач подряд? Не крупные несчастья требуют сил, каждый может в исключительный момент проявить величие духа и взглянуть в глаза трагедии; а вот встречать с улыбкой повседневные мелочи — тут, по-моему, нужен характер.
Его я развиваю. Я представляю себе, что жизнь — игра, и надо сыграть ее как можно лучше. Проиграю — пожму плечами и засмеюсь. Выиграю — то же самое.
Во всяком случае, я стану твердой. Вы не услышите от меня ни одной жалобы на то, что у Джулии шелковые чулки, а сорокононожки валятся с потолка.
Жду ответа.
Длинноногому дядюшке, эсквайру. Дорогой сэр! Я имела честь получить письмо от миссис Липпет. Она выражает надежду, что я успешно подвизаюсь на ниве знаний. Поскольку мне некуда поехать на лето, она предлагает мне посетить приют Джона Грайера и работать за кров и пропитание до конца каникул.
Я НЕНАВИЖУ ПРИЮТ ДЖОНА ГРАЙЕРА.
Лучше умереть, чем поехать туда!
Cher Oncle Jambes-Longs![8] Vous etes un[9] молодец. Je suis tres heureuse,[10] что поеду на ферму, parce-que je n'ai jamais[11] там не была и ни за что не хочу returnez-chez[12] в приют et[13] мыть посуду tout l'ete.[14] Случилось бы что-нибудь affreus,[15] потому что я потеряла все мое humilite[16] и сорвалась бы quelque jour[17] и перебила бы dans la maison[18] все чашки и блюдца. Pardon brevete[19] и бумагу. Je nе реuх pas[20] сообщить des nouvelles parce-que je suis dans[21] французском уроке et j'ai peur que Monsieur le Professeur[22] сейчас меня вызовет. Так и есть!
Аи revoir, Je Vous aime beau-coup.[23]
Дорогой дядюшка!
Видели Вы когда-нибудь наш колледж? (Вопрос — риторический, не обращайте на него внимания.) В мае тут — райская красота. Все кустарники в цвету, деревья в зелени, даже старые сосны кажутся свежими и молодыми. Трава пестрит желтыми одуванчиками и сотнями девочек в розовых, белых и голубых платьях. Все веселы и беззаботны — скоро каникулы, экзамены не в счет.
Разве это не блаженство? Ах, дядюшка! Я — самая счастливая из всех. Ведь я больше не в приюте, я не сиделка, не машинистка, не счетовод (а была бы, если б не Вы!).
Мне жаль, что я бывала плохой.
Мне жаль, что я дерзила миссис Липпет.
Мне жаль, что я шлепала Фредди Перкинса.
Мне жаль, что я сыпала в сахарницу соль.
Мне жаль, что я строила рожи за спиной попечителей.
Я буду доброй, ласковой и кроткой со всеми, потому что я счастлива. Летом я буду писать, писать, писать — и стану великой писательницей. Разве это не высокая цель? У меня будет чудесный характер! Он портится от холода и несчастья, но расцветает от солнца.
Впрочем, так у всех. Я не согласна, что неудачи, огорчения и разочарования развивают нравственную силу. Только счастливые люди просто лопаются от добродушия. Я не верю мизантропам (хорошее слово, только осваиваю). Вы часом не мизантроп?
Я начала рассказывать о колледже. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы приехали сюда и я Вам все показала:
«Вот это — библиотека. А это, дорогой дядюшка, — газовый завод. Готическое здание налево от Вас — гимнастический зал, а здание в стиле Тюдоров — новая больница».
О, я умею прекрасно показывать. Я всю жизнь делала это в приюте и целый день — здесь. Нет, правда!
И кому? Мужчине!
Это было просто замечательно. Раньше я никогда не разговаривала с мужчинами (кроме попечителей, они не в счет). Прошу прощения! Я не хотела Вас обидеть — Вы для меня не попечитель. Вы случайно попали в это правление. Попечитель как таковой — жирный, важный и благодушный. Он гладит детей по головке и носит золотую цепочку для часов.
Это больше похоже на майского жука, но я имела в виду любого попечителя, кроме Вас.
Однако я отвлеклась.
Итак, я гуляла, разговаривала и пила чай с мужчиной. И не с каким-нибудь, а с мистером Джервисом Пендльтоном, из того же царского дома, что Джулия. Он ее дядя, говоря короче (надо бы сказать «длиннее» — он такой же высокий, как Вы). Приехав по делам в город, он решил заглянуть к нам и навестить племянницу. Он младший брат ее отца, но она с ним не очень дружит. Кажется, он взглянул на нее, когда она была совсем маленькая, она ему не понравилась и с тех пор он не обращает на нее внимания.
Как бы то ни было, он сидел у нас в приемной, очень хорошо одетый — шляпа, перчатки, трость… У Джулии и Салли была лекция, которую они никак не могли пропустить. Вот Джулия и влетела ко мне, и попросила показать ему колледж, а потом, после занятий, передать его ей. Я согласилась из вежливости, но без особого пыла, я ведь не особенно симпатизирую Пендльтонам.
Но он оказался очень хорошим. Он — человек, а не Пендльтон. Мы прекрасно провели время; с тех пор я жалею, что у меня нет дяди. Вы не могли бы прикинуться настоящим дядей? По моему, они лучше бабушек.
Мистер Пендльтон немного напоминает мне Вас двадцать лет назад. Видите, я хорошо Вас знаю, хотя мы не встречались ни разу!
Он высокий, худощавый, смуглый, а улыбка у него — смешная, какая-то скрытая, она только играет в углах рта. Держится он так, словно ты с ним давно знакома, очень просто и весело.
Мы прошли по всей территории, от главного здания до спортивной площадки. Он устал, захотел чаю, и предложил зайти в наше кафе, оно очень близко, за сосновой аллеей. Я сказала, что мы должны вернуться к Джулии и Салли, а он ответил, что его племянницам не надо бы пить много чая, это может отозваться на нервах. Так что мы пошли, и заказали чай, пончики, джем, мороженое, а сидели мы за столиком, на балконе. В кафе никого не было, конец месяца, у всех деньги на исходе.
Мы чудесно провели время! Когда мы вернулись, он спешил на вокзал, и почти совсем не видел Джулию. Она просто взбесилась, что я увела его. Кажется, он ужасно богатый и она его очень любит. Я облегченно вздохнула, узнав, что он богат — за чай и все прочее ему пришлось заплатить по шестьдесят центов с персоны.
Сегодня утром (то есть — в понедельник) пришли по почте три коробки шоколада — для Джулии, для Салли и для меня. Что Вы на это скажете? Получаю подарки от мужчин!
Я начинаю себя чувствовать девушкой, а не сиротой.
Мне очень хотелось бы, чтобы Вы приехали и выпили чаю, а я бы посмотрела, нравитесь ли Вы мне. Разве не было бы ужасно, если бы Вы мне не понравились? Однако я уверена, что этого быть не может.
Jamais je ne t'oublierai.[25]
P.S. Я посмотрелась в зеркало и заметила новую ямочку, ее раньше не было. Это очень странно. С чего бы ей взяться, как Вы думаете?
Дорогой длинноногий дядюшка!
Какое счастье! Я только что выдержала последний экзамен, физиологию, и теперь — три месяца на ферме!
Я совершенно не знаю, что такое ферма. Никогда в жизни на них не бывала. Я даже не видела ни одной как следует, но я знаю, что мне там понравится и еще мне понравится, что я свободна.
Я до сих пор не привыкла, что я — не в приюте. Всякий раз, как я его вспомню, у меня мурашки скачут по спине. Так и кажется, что надо бежать все быстрее и оглядываться, не гонится ли за мной миссис Липпет.
Этим летом бояться не надо, правда?
Ваша номинальная власть ничуть мне не мешает; Вы слишком далеко, чтобы причинить мне вред. Миссис Липпет умерла для меня, а хозяева фермы не будут читать мне морали. Ну конечно, нет! Я — совсем взрослая. Ура!
Прощаюсь, надо уложить платья в чемодан, чайники, тарелки, диванные подушки и книги — в три ящика.
P.S. Вот вопросы по физиологии. Вы могли бы сдать?
Ферма «Ивовый плетень».
Дорогой длинноногий дядюшка!
Только что прибыла, еще не разобрала вещей, но ждать не могу — хочу сказать Вам, как мне нравятся фермы. Это дивное, дивное, дивное место! Дом квадратный и старый. Ему лет сто, не меньше. На одной стороне — веранда, которую я не могу нарисовать, и очень красивый вход. Моя картинка не совсем соответствует действительности; штучки вроде пуховок — это клены, а другие, по краям дороги, — сосны и ели. Дом стоит на холме, из него открывается вид на зеленые пастбища, до других холмов.
Вся эта часть Коннектикута — волны холмов, ферма стоит на одной из этих гряд. Сараи по другую сторону дороги закрывали вид, но милостивая молния упала с неба и сожгла их.
Живут здесь мистер и миссис Семпл, работница и два работника. Работники обедают на кухне, а Семплы и Джуди — в столовой. На ужин были яичница с ветчиной, пикули, пирог с вареньем, сыр, мед, чай и разговоры.
Я еще ни разу в жизни не была такой остроумной — каждое мое слово вызывало смех. Наверное, дело в том, что я никогда не бывала в деревне, и все мои вопросы свидетельствуют о полном невежестве.
Вот Вам и план дома — в комнате, отмеченной крестиком, никто никого не убил; это я там живу. Она большая, квадратная, светлая, с чудесной старомодной мебелью, а на окнах — ставни, и зеленые жалюзи с золотым ободком, которые падают, только их тронешь. Есть и широкий стол красного дерева, за ним я буду сидеть все лето, писать роман.
Ах, дядюшка, я так волнуюсь! Не могу дождаться дня, чтобы отправиться на прогулку. Сейчас половина девятого, а я уже собираюсь потушить свечу и попробовать, не усну ли. Мы встаем в пять утра. Слышали Вы когда-нибудь о таких привычках? Мне даже не верится, что это я, Джуди. Милостивый Господь дает мне больше, чем я заслужила. Я должна быть очень, очень, очень хорошей, чтобы за это отплатить. И буду, вот увидите.
P.S. Послушали бы Вы — лягушки квакают, поросята хрюкают!.. На небе — молодой месяц! Я его увидела с правой стороны.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Как это Ваш секретарь узнал о нашей ферме? (Вопрос — не риторический, мне действительно очень интересно.) Вы только послушайте: ферма принадлежала мистеру Джервису Пендльтону, но он ее отдал своей старой няне миссис Семпл. Слыхали Вы о таких совпадениях? Она все еще зовет его «мастер[26] Джерви» и рассказывает, каким он был славным в детстве. У нее в ящике лежит его детский локон, просто красный, такой рыжий!
Когда она узнала, что я с ним знакома, я сильно возвысилась в ее мнении. Знать одного из Пендльтонов — лучшая рекомендация. А самый блистательный в этой семье — мастер Джерви. Очень рада, что Джулия принадлежит к ветви, которая похуже.
На ферме все интересней. Вчера я ездила на возу с сеном. У нас три свиньи и девять поросят. Вы бы видели, как они лопают! Одно слово — свиньи. Кроме того, у нас куча цыплят, уток, индеек и цесарок. Вы просто ненормальный, что живете в городе, когда могли бы жить на ферме.
В мои обязанности входит охота за яйцами. Вчера я упала с бревна в сарае, когда пыталась добраться до гнезда, в котором сидела черная курица. Вернулась я с ободранным коленом, миссис Семпл перевязала его, положила гамамелиса и приговаривала: «Вот ведь, поди ж ты! Будто вчера мастер Джерви упал с того самого бревна, разбил то же самое колено…».
Кругом ужасно красиво. Тут и долина, и река, и лесистые холмы, а вдали — синяя гора, которая прямо тает во рту.
Два раза в неделю мы сбиваем масло, а сливки держим в каменной пристройке, под которой протекает ручей. У некоторых фермеров по соседству есть сепараторы, но мы до новшеств не охотники. Может быть, так больше работы, но получается лучше. У нас шесть телят, я всем дала имена:
1. Сильвия, потому что она родилась в лесу.
2. Лесбия, в честь Лесбии у Катулла.
3. Салли.
4. Джулия — пятнистое, неприятное существо.
5. Джуди, в мою честь.
6. Длинноногий дядюшка. Вы не обиделись? Это — породистый теленок, с очень хорошим характером.
Все нет времени приступить к бессмертному роману. Очень уж много дел.
P.S. Я научилась печь пышки.
P.P.S. Если Вы захотите разводить кур, рекомендую Вам орпингтонов. У них нет пеньков (это такой зачаток пера).
P.P.P.S. Мне бы очень хотелось прислать Вам кружок прекрасного свежего масла, которое я сбила вчера. Я незаменима в молочном хозяйстве.
P.P.P.P.S. Представьте, как Джеруша Аббот, в будущем — великий писатель, гонит домой коров.
Воскресенье.
Дорогой длинноногий дядюшка! Ну, подумайте, разве не смешно? Вчера после обеда я села писать Вам, но, выведя слова «Дорогой длинноногий дядюшка», вспомнила, что обещала набрать черники к ужину и ушла, а бумага осталась на столе. Когда я вернулась, кого я, по-вашему, нашла посредине листа? Настоящего длинноногого дядюшку!
Я очень нежно взяла его за ногу и осторожно выкинула в окно. Ни за что на свете я не причинила бы ему вреда. Такие пауки, долгоножки, напоминают мне о Вас.
Сегодня мы заложили коляску и поехали в церковь. Это — маленькое белое здание со шпилем и тремя дорическими колоннами (а может, ионическими, я всегда их путаю).
Проповедь — хорошая, склоняющая ко сну. Было тихо, только шуршали веера да потрескивали цикады за окном. Я не проснулась, пока не заметила, что стою вместе со всеми и пою, и тут мне стало жаль, что я не слушала проповеди — мне очень хотелось поближе познакомиться с человеком, который выбрал такой гимн:
С Семплами спорить о религии опасно. Их Бог (которого они унаследовали в полной неприкосновенности от пуританских предков) — узкая, вздорная, мстительная, несправедливая, лицемерная личность. Слава Богу, я ни от кого не унаследовала никакого Бога. Могу вообразить Его каким захочу. По-моему, Он — добрый, жалостливый, понятливый, милостивый и любит смешное.
Семплы мне очень нравятся, они гораздо лучше своих теорий. Что там — они лучше своего Бога! Я им это сказала, они пришли в ужас. Они считают, что я богохульствую, а я считаю, богохульствуют они. Больше мы богословия не касаемся.
Сейчас воскресенье, день идет к вечеру.
Амасаи (наш работник) в малиновом галстуке и ярко-желтых перчатках, весь красный, чисто выбритый, только что уехал куда-то с Кэрри (наша работница). Она — в большой шляпе с алыми розами, в синем муслиновом платье, туго завитая. Он долго мыл коляску, она ни за что не хотела идти в церковь, стряпала обед, а на самом деле гладила муслиновое платье.
Через две минуты, когда я кончу письмо, я примусь за книгу, которую нашла на чердаке. Называется она «По следу». На первой ее странице смешным детским почерком написано:
Он пробыл тут целое лето после болезни, лет в одиннадцать, и оставил эту книгу. Видно, что читал он старательно — всюду следы не очень чистых пальцев. На чердаке есть и лук, и стрелы, и колесо для водяной мельницы. Миссис Семпл так часто рассказывает о своем питомце, что я начинаю верить — он есть! Не взрослый человек в цилиндре и с тростью, а милый, грязный, лохматый мальчик, который громко топочет по лестницам, не запирает дверей и постоянно просит печенья (и, конечно, получает, если я знаю миссис Семпл!). По-видимому, он был отчаянным, и очень смелым, и честным. Мне даже жаль, что он — Пендльтон, он достоин лучшей участи.
Завтра начинаем молотить овес. Прибывает паровая машина и еще трое рабочих.
Мне грустно писать Вам, что Лютик (рябая корова с одним рогом, мамаша Лесбии) совершила в пятницу недостойный поступок. Она забралась в сад и стала есть падалицу под яблонями, и ела, и ела до тех пор, пока у нее не помутилось в голове. Два дня она была просто пьяная. Нет, правда! Какой позор…
P.S. Индейцы — в первой главе, разбойники — во второй. Я затаила дыхание. Что-то будет в третьей? «Красный Ястреб подпрыгнул на двадцать футов и рухнул в пыль». Это — картинка на заглавной странице. Ну, разве не интересно и Джуди, и Джерви?
Дорогой дядюшка!
Вчера взвешивалась на весах для муки. Прибавила девять фунтов! Рекомендую «Ивовый плетень» как прекрасный курорт.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вот я и софомор![27] Прибыла я в минувшую пятницу, жалея, что расстаюсь с фермой, и радуясь, что увижу колледж. Приятно возвращаться к чему-то знакомому! Я чувствую себя тут как дома и ничуть не робею. По правде говоря, я начинаю чувствовать себя как дома вообще на свете, словно я и впрямь своя, а не принята из сострадания.
Наверное, Вы не понимаете, что я хочу сказать. Человек, обладающий таким общественным весом, чтоб стать попечителем, не может понять человека, такого ничтожного, чтобы оказаться подкидышем.
А теперь — с кем, Вы думаете, меня поместили? С Салли Мак-Брайд и Джулией Пендльтон. Да, у нас общая комната для занятий и три небольшие спальни.
Мы с Салли еще прошлой весной решили поселиться вместе, а Джулия хотела непременно устроиться с Салли. Почему? Не понимаю. У них ничего общего нет. Но Пендльтоны по природе консервативны (превосходное слово!) и не склонны к переменам. Как бы то ни было, мы вместе. Представьте себе — Джеруша Аббот из сиротского приюта живет бок о бок с одной из Пендльтонов! Вот она, демократия!
Салли — кандидат в президенты курса. Кажется, ее выберут, несмотря на интриги. Посмотрели бы Вы, какие мы политики! Знаете, когда мы, женщины, получим гражданские права, вам придется смотреть в оба, как бы не потерять своих. Выборы — в следующую субботу, и мы устроим факельное шествие, кого бы ни выбрали.
Я приступила к химии, исключительно странной науке. В жизни такого не видела! Молекулы да атомы. Однако судить определенней смогу только в будущем месяце.
Изучаю также аргументацию и логику.
И всеобщую историю.
И пьесы Шекспира.
И французский.
Если так будет продолжаться, я стану совсем образованной.
Я бы выбрала экономику, но побоялась, что если снова не выберу французского, преподаватель меня не пропустит — на июньском экзамене я чуть не провалилась. Правда, до колледжа меня не очень хорошо учили.
У нас в классе одна только девочка стрекочет по-французски, как по-английски. Она еще ребенком уехала с родителями в Европу и три года прожила при французском монастыре. Сами понимаете, какие пустяки для нее неправильные глаголы, над которыми мы бьемся. Я бы тоже хотела, чтобы родители отдали меня в монастырскую школу, а не в сиротский приют. Нет, нет, не хотела бы! Тогда я не узнала бы Вас! Лучше знать Вас, чем французский.
До свидания, дядюшка! Надо пойти к Гарриет Мартин, поговорить о химии, а потом, как бы случайно, завести разговор о выборах.
17 октября.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Предположим, что бассейн для плавания наполнен лимонным желе. Может ли человек держаться на поверхности, или он пойдет ко дну?
У нас на сладкое было лимонное желе, и, естественно, встал этот вопрос. Мы горячо обсуждали его полчаса и не пришли ни к какому решению. Салли считает, что она могла бы плыть, а я твердо уверена, что самый лучший пловец непременно утонет. Забавно утонуть в желе!
Еще два вопроса привлекли наше внимание:
1. Какая форма у комнат в восьмиугольном доме? Некоторые девочки считают, что это — квадраты; я сказала, что это — куски торта. А Вы как думаете?
2. Предположим, что из зеркала сделали большой полый шар, и вы сидите внутри. Скажите, где прекратится отражение лица и начнется отражение спины? Чем больше думаешь, тем труднее… Видите, какими глубокими проблемами заняты мы в минуты отдыха!
Писала ли я Вам о выборах? Они прошли три недели назад, но мы живем на такой скорости, что это уже древняя история. Салли выбрали, мы организовали факельное шествие, и несли транспарант, на котором было написано:
Теперь мы очень важные особы в 258-й комнате — на нас с Джулией падают лучи славы. Обретаешь общественный вес, когда живешь в одном доме с президентом…
Bonne nuit, cher[28] дядюшка! Accepter mes complements.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вчера мы выиграли у новеньких в баскетбол. Конечно, мы очень довольны, но если бы мы могли побить третий курс! Я готова быть в синяках и пролежать неделю в компрессах.
Салли предложила мне провести рождественские каникулы у нее. Она живет в Вустере, в штате Массачусетс. Разве не мило с ее стороны? Мне очень хотелось бы поехать. Я никогда в жизни не была в семье, кроме Семплов, но они взрослые, даже старые, и в счет не идут. А у Мак-Брайдов много детей (ну, хоть штуки три), мать, отец, бабушка и ангорская кошка. Словом, настоящая семья! Укладываться и уезжать куда приятнее, чем оставаться в колледже. Я страшно радуюсь и волнуюсь.
Седьмой час, надо идти на репетицию, мы ставим пьесы ко дню Благодарения[30] — я играю принца из башни, в бархатном камзоле и в золотых кудрях. Плохо ли?
Суббота.
Хотите посмотреть, какая я? Вот фотография нас троих, снимала Ленора Фентон.
Та, которая смеется, — Салли. Высокая, с задранным носом — Джулия. Маленькая с растрепанными волосами, — Джуди. На самом деле она куда красивее, но солнце било прямо в глаза.
«Каменные ворота»
Вустер, Массачусетс.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Я думала написать Вам гораздо раньше и поблагодарить за рождественский чек, но жизнь у Мак-Брайдов поглощает все время, и я не могла улучить две минутки, чтобы сесть за письменный стол.
Я купила себе новое платье, как раз такое, какое мне не нужно, но очень нравится. Это — рождественский подарок от Вас; другие члены семьи ограничились поздравлениями.
Я очень рада, что поехала на каникулы к Салли. Они живут в большом старинном доме, он стоит в глубине сада — совершенно такой, какие я всегда рассматривала из приюта и гадала, что там внутри. Я никогда и не мечтала попасть внутрь, и вот, пожалуйста! Все так удобно, покойно, уютно. Я хожу по комнатам и никак не нарадуюсь.
Это — идеальный дом для детей: с темными закоулками, где так хорошо играть в прятки, с большими каминами, где можно жарить кукурузу, чердаком, где можно сидеть в дождливые дни и скользкими перилами (внизу — удобная шишечка), и большой солнечной кухней и милой, толстой, сияющей кухаркой, которая живет здесь тринадцать лет и всегда держит про запас пончики для детей. Когда видишь такой дом, хочется вернуться в детство.
А семья! Мне и не снилось, что такое бывает. У Салли есть отец, мать, бабушка, трехлетняя сестрица, вся в локонах, среднего возраста брат, постоянно забывающий вытереть ноги, и взрослый брат, красивый, по имени Джимми, он на третьем курсе в Принстоне.
За столом у них страшно весело — мы смеемся, шутим, говорим все разом, и не молимся ни до обеда, ни после. Как хорошо, что не нужно благодарить за каждый кусок! (Может быть, я богохульствую, но и Вы бы не удержались, если бы Вас заставили так часто благодарить, как благодарила я.) Мы столько всего делали, что прямо не знаю, с чего начать. У мистера Мак-Брайда фабрика, и в сочельник он устроил елку для своих служащих и рабочих, то есть для их детей. Ее поставили в длинной упаковочной зале, которая, кроме того, была украшена остролистом и какими-то вечнозелеными ветками. Джимми нарядился рождественским дедом, а мы с Салли помогали ему раздавать подарки.
Ах, Господи, до чего же странно! Я была благодушной, как попечитель. Признаюсь, я поцеловала липкого, милого малыша — но по головке не гладила!
А через два дня дали бал — и в МОЮ честь!
Я никогда не бывала на балу — вечера в колледже не в счет, на них мы танцуем друг с другом. Я обновила белое вечернее платье (Ваш подарок), и длинные белые перчатки, и белые атласные туфельки. Для полного, высшего, абсолютного счастья недоставало, чтобы миссис Липпет увидела, как я иду в первой паре под руку с Джимми. Пожалуйста, сообщите ей в следующий раз, как будете у Дж. Гр.
P.S. Скажите, Вы очень разочаруетесь, если, в конце концов, из меня выйдет не великая писательница, а обыкновенная девушка?
Дорогой дядюшка!
Мы отправились в город, но вдруг полил дождь, и какой! Я люблю, чтобы зима была, как зима — со снегом, а не с дождем.
Столь любезный Джулии дядя сегодня опять приезжал и привез пятифунтовую коробку конфет. Как видите, выгодно жить вместе с Джулией.
Наш невинный лепет, видимо, забавлял его, и он остался к чаю. Нам пришлось похлопотать, чтобы получить разрешение. Принимать отцов и дедов, и то трудно, дядей — еще труднее, а уж братьев и кузенов — почти невозможно. Джулии пришлось торжественно клясться, что он — ее родственник, и чуть ли нe показывать справку (хорошо я разбираюсь в делопроизводстве?). Но даже и так вряд ли нам удалось бы добиться разрешения, если бы декан увидел, какой молодой и красивый дядя Джервис.
Тем не менее, мы все-таки устроили у себя чай с сандвичами (серый хлеб и швейцарский сыр). Дядя помог их делать и съел четыре штуки. Я рассказала ему, что провела лето на ферме «Ивовый плетень», и мы вспоминали Семплов, лошадей, коров и цыплят. Все лошади, которых он знал, давно издохли, кроме Грова, который в его время был жеребенком. Теперь Гров такой старый, что еле плетется.
Он спросил, хранятся ли пончики в кладовой, в желтом глиняном горшке, который накрывают для верности синим блюдцем. Хранятся! Еще он хотел узнать, есть ли дыра под камнями, на пастбище, через которую лазают сурки. Есть! Амасаи поймал большого, толстого, серого потомка в двадцать пятом колене тех сурков, которых мастер Джерви опекал, когда был маленьким.
Я называла его «Мастер Джерви», и он как будто не обиделся. Джулия говорит, что никогда не видела его таким любезным — обычно он довольно сдержан. Но у Джулии нет ни малейшего такта, а с мужчинами без этого нельзя. Они урчат и мурлычат, если их погладишь, а не погладишь — фыркают. (Метафора не очень изящная, это — фигурально).
Мы читаем «Дневник Марии Башкирцевой».[31] Удивительно, а? Послушайте, например: «Вчера у меня был приступ отчаяния, который сперва проявлялся в стонах, а потом побудил меня швырнуть в море часы из столовой».
Все-таки, надеюсь, я — не гений. С ними, по-видимому, очень тяжело, да и мебели жалко.
Господи, как льет! Сегодня будем добираться вплавь до церкви.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Не было ли у Вас прелестной девочки, которую похитили из колыбельки?
А вдруг я — это она? Если бы мы были героями романа, он мог бы с этого начинаться.
Как интересно не знать, кто ты! Очень романтично. Столько всяких возможностей… Может быть, я не американка; мало у нас других народов? Может быть, я происхожу прямо от древних римлян, или от викингов, или от русских эмигрантов (тогда я должна жить в тюрьме, в Сибири), а может быть, я — цыганка. Да, скорей всего, я ведь бродяга, хотя до сих пор не было случая это как следует проявить.
Известен ли Вам мой былой позор? Как-то раз я сбежала из приюта — меня наказали за то, что я стащила несколько печений. Это записано, каждый попечитель может прочитать. Но, в самом деле, чего можно ожидать от голодной девятилетней девочки, если посадить ее чистить на кухне ножи рядом с полной тарелкой печенья, и выйти на минутку, и внезапно вернуться? Странно ли, что у нее на губах крошки? А если ее хватают за локоть, дают ей пощечину и оставляют без сладкого, обзывая при всех воровкой, мудрено ли, что она сбежит?
Я всего-навсего прошла мили четыре. Меня изловили, привели обратно и целую неделю, как нашалившего щенка, привязывали к столбу во дворе, когда другие дети там играли.
Ах, Господи! Звонят в церковь, а потом у меня заседание. Простите, я собиралась написать Вам очень веселое письмо.
Auf wiedersehen,[32] Cher[33] дядюшка. Pax tibi![34]
P.S. В одном я вполне уверена, — я не китаянка.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Джимми Мак-Брайд прислал мне в подарок флаг своего университета — большой, во всю стену. Я очень благодарна ему за память, но совершенно не знаю, что с этим флагом делать. Салли и Джулия не разрешают повесить его в гостиной. Она выдержана в красных тонах, и Вы понимаете, какой будет эффект, если я подбавлю оранжевого с черным. Но он такой толстый, теплый, мягкий, просто жаль его не использовать. Как Вы думаете, что, если я сошью из него купальный халат? Мой прежний совсем разлезся в стирке.
За последнее время я совершенно не пишу Вам о занятиях; но, хотя из писем этого и не видно, все мое время посвящено наукам. Очень трудно изучать сразу пять предметов.
«Истинная любовь к науке, — говорит профессор химии, — познается по страсти к подробностям».
«Будьте осторожны, — говорит профессор истории, — и не углубляйтесь в мелочи. Отступайте подальше, чтобы охватить все».
Представляете, как нам приходится лавировать между химией и историей! Исторический метод, однако, мне больше нравится. Если я скажу, что Вильгельм Завоеватель высадился в Англии в 1492 году, а Колумб открыл Америку в 1066 году, это — мелочь, и наш историк не обратит на нее внимания. Как-то вернее и спокойней, чем с химиком.
Шесть часов, надо идти в лабораторию, взглянуть на кислоты и соли. Я прожгла передник гидрохлористой кислотой, дыра — величиной с тарелку. Если теория верна, я смогу нейтрализовать ее крепким раствором аммиака, как Вы думаете?
Экзамены — на будущей неделе; но разве мы их боимся?
Дорогой длинноногий дядюшка!
Дует мартовский ветер, тяжелые черные тучи быстро несутся вдаль. Вороны на деревьях подняли ужасный гам. Какой он опьяняющий, веселый, призывный! Хочется закрыть книги и бегать по холмам наперегонки с ветром.
В прошлую субботу мы затеяли «бумажную охоту» в окрестностях колледжа. Лисицы (три девочки с мешком конфетти) вышли за полчаса. Охотников было сперва двадцать семь, но потом восемь куда-то делись. След вел через холмы, по весеннему полю, в болото, где нам пришлось прыгать с кочки на кочку. Конечно, половина промочила ноги. След мы потеряли, и с полчаса напрасно бродили по болоту. Потом, увидев конфетти, дошли до леса и дальше до какого-то амбара. Двери были заперты, окно — высоко, да и слишком маленькое. По-моему, это нечестно!
Словом, влезть мы не могли, обошли амбар и отыскали след, он вел к изгороди. Оттуда мы пошли прямо через лес, хотя очень трудно было разыскивать след, конфетти надо бросать через каждые шесть футов, но я таких длинных футов еще не видела. Наконец, после двух часов погони, мы накрыли трех лисичек на ферме (девочки часто ездят туда и на санках, и на телегах с сеном, поесть на ужин жареных цыплят и вафель). Они спокойно уписывали бисквиты с медом, запивая их молоком и думая, что мы потеряли след у амбара.
Каждая сторона считала, что выиграла она. Мне кажется, выиграли мы, правда? Ведь мы их поймали прежде, чем они отправились обратно. Тем не менее мы все расселись на кухне — девятнадцать девиц, просто саранча! — и потребовали меда. На всех не хватило, но хозяйка принесла банку клубничного варенья и три больших хлеба.
Мы вернулись в колледж только в половине седьмого, опоздав на полчаса к обеду, и, не переодеваясь, пошли в столовую. Аппетит у всех был волчий. Вечером никто из нас не пошел в церковь, у нас были грязные башмаки.
Я еще не писала Вам об экзаменах. Все выдержала и очень легко — я узнала секрет и больше никогда не провалюсь. Может быть, я не кончу с отличием из-за этой противной латыни и геометрии, по которым я провалилась в прошлом году. Ну и пусть. Что тебе град, если ты рад? (Это цитата, я читаю классиков.) Кстати о классиках, читали Вы «Гамлета»? Если нет, прочтите, не откладывая. И впрямь, здорово! Я все время слышала о Шекспире, но и не думала, что он так хорошо пишет. Мне казалось, что он просто злоупотребляет своей репутацией.
Я давно придумала игру, еще когда выучилась читать: каждую ночь, засыпая, я воображала себя героиней той книжки, которую читала.
Сейчас я — Офелия, и какая хорошая! Я стараюсь развлечь Гамлета, ласкаю его и браню, заставляю завязывать горло, когда он простужен. От меланхолии я его излечила. Король и королева умерли — случайно утонули в море, чтобы не хоронить — и теперь мы с Гамлетом тихо-мирно правим Данией. Все идет как по маслу. Он занимается государственными делами, я — благотворительностью. Только что основала превосходные приюты. Если Вы или кто из попечителей захочет их посетить, буду очень рада. Мне думается, там есть чему поучиться.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Просто не верится, что я уйду на небо — здесь так много хорошего, что несправедливо получить все это и после. Послушайте только:
Джеруше Аббот дали приз за рассказ (двадцать пять долларов). Этот конкурс ежегодно устраивает наш журнал. Она только на втором курсе! А ведь в конкурсе, главным образом, участвуют старшие. Когда я увидела свое имя, я глазам не поверила. Возможно, в конце концов, я все-таки стану писателем. Зачем миссис Липпет дала мне такую дурацкую фамилию? Не подходит писательнице, правда?
Кроме того, я буду играть в спектакле на открытом воздухе. Ставим мы «Как вам это понравится». Я играю Селию, кузину Розалинды.
И, наконец: Джулия, Салли и я в будущую пятницу едем в Нью-Йорк за покупками для весеннего сезона, останемся там ночевать, а на другой день пойдем в театр с мастером Джерви. Он пригласил нас. Джулия будет ночевать дома, мы с Салли — в гостинице. Слыхали Вы что-нибудь подобное? Я ни разу в жизни не была ни в гостинице, ни в театре. Нет, была, на католическом фестивале, туда пригласили сироток, но ведь это не в счет.
И, знаете, что мы будем смотреть? — «Гамлета». Подумайте только! Мы целый месяц изучали его в классе, и я его знаю наизусть.
Я так взволнована, что спать не могу.
Спокойной ночи, дядя. На свете так интересно!
P.S. Сейчас посмотрела в календарь. Сегодня 28-е.
P.P.S. Видела шофера в автобусе, у которого один глаз карий, другой — синий. По-моему, это можно использовать для детективного романа. Он будет злодей.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Господи, что за огромный город! Вустер — ничто в сравнении с ним. Неужели Вы действительно живете в этой суматохе? Мне кажется, я и за два месяца в себя не приду, а провела всего два дня. Стоит ли рассказывать Вам, раз Вы сами там живете?
Но какие улицы! А люди! А магазины! В жизни не видела таких вещей, какие там выставлены. Можно всю жизнь только и делать, что одеваться.
Салли, Джулия и я все утро в субботу посвятили покупкам. Джулия повела нас в самое роскошное место, какое я только видела, стены там белые с золотом, на полу — голубые ковры, портьеры — павлинье-синие, шелковые, стулья — золоченые. Ужасно красивая дама с золотыми волосами и в длинном черном платье вышла к нам. Я подумала, что мы пришли в гости и уже приготовилась пожать ей руку, но оказалось, что мы (то есть Джулия) покупаем шляпы. Она села перед зеркалом, стала примерять их, одну лучше другой и, наконец, купила две самые красивые.
Не могу себе представить большей радости, чем вот так сидеть перед зеркалом и примерять шляпы, даже не спрашивая о цене! Нью-Йорк живо разрушил бы мой спокойный, стоический характер, который так терпеливо воспитывали в приюте.
Покончив с покупками, мы встретились с мастером Джерви у Шерри. Наверное, Вы там бывали? Вообразите это место, а потом — столовую у нас в приюте, с клеенкой на столе, небьющимися тарелками, деревянными ручками у ножей и вилок, и представьте себе, что я чувствовала.
Я стала есть рыбу не той вилкой, но лакей очень любезно переменил ее, так что никто не заметил.
А потом мы пошли в театр. Это было изумительно, чудесно, невероятно!.. Теперь я вижу это во сне каждую ночь.
Ну, разве Шекспир не гений?
«Гамлет» гораздо интереснее на сцене, чем в классе. Я и раньше его любила, а теперь — о, Господи!
Если Вы не против, я лучше сделаюсь актрисой. Вы не позволили бы мне уйти из колледжа и поступить в театральную школу? Я буду посылать Вам билет в ложу на все мои спектакли и улыбаться Вам со сцены. Только Вы должны приходить в театр с красной розой в петлице, чтобы я улыбалась именно Вам, а не кому-нибудь еще.
Мы вернулись в субботу очень поздно и обедали в вагон-ресторане при розовых лампочках, а прислуживали нам негры. Я никогда не слыхала, что в поезде можно обедать, и неосторожно сказала это вслух.
– Где ты воспитывалась? — воскликнула Джулия.
– В деревне, — кротко ответила я.
– Неужели ты никогда не путешествовала?
– Нет, пока не приехала в колледж. Но и тогда мне пришлось проехать всего сто шестьдесят миль, и мы не ели.
Она все больше удивляется мне, потому что я говорю всякие странные вещи. Стараюсь не говорить, но так уж выходит, я сама удивляюсь. Вы никогда не поймете, что такое пробыть восемнадцать лет в приюте, а потом неожиданно выйти В СВЕТ.
Ничего, постепенно я привыкну. Я уже не делаю тех ошибок, которые делала прежде, и не смущаюсь перед девочками. Прежде я вспыхивала, когда кто-нибудь смотрел на меня. Мне казалось, каждый видит, что я только что переоделась в приличное платье. Больше я не позволю тем, пестрядинным, смущать меня. Довлеет дневи (вчерашнему) злоба его.[35]
Забыла рассказать Вам о наших цветах. Мастер Джерви преподнес каждой из нас по букету фиалок и ландышей. Как это мило с его стороны! Прежде я никогда не обращала внимания на мужчин — судила о них по нашим попечителям — а теперь начинаю менять взгляды.
Одиннадцать страниц! И это — письмо! Не бойтесь, я кончаю.
Дорогой богач!
Возвращаю чек на пятьдесят долларов. Спасибо Вам большое, но не могу принять. Мне совершенно достаточно обычных денег, чтобы купить себе шляпу. Жаль, что написала Вам все эти глупости о шляпном магазине. Просто я ничего подобного не видела.
Тем не менее, я не собиралась клянчить у Вас милостыню. Скорее я откажусь от помощи вообще, чем приму эти деньги.
Надеюсь, Вы простите меня за грубость? У меня — мерзкая привычка писать сразу, не подумавши. Если я кажусь неблагодарной, это не значит, что я такая и есть. В глубине души я всегда благодарна Вам за ту свободу и независимость, которые Вы мне дали. Все детство я постоянно подавляла возмущение, а теперь каждый день радуюсь, как будто я — героиня какого-нибудь романа.
Сейчас четверть третьего. Сойду на цыпочках вниз и опущу письмо. Тогда Вы получите его вслед за первым и не очень долго будете плохо думать обо мне.
Спокойной ночи.
Дорогой длинноногий дядюшка!
В прошлую субботу у нас был спортивный праздник, очень красивый. Сперва мы прошли торжественной процессией. Все девочки, со всех курсов, были в белых платьях. Старшие несли японские зонтики — синие в золотую полоску; третий курс — бело-желтые флажки; наш — ярко-алые воздушные шарики, которые все время улетали, а новенькие были в зеленых бумажных шляпах с длинными лентами. Кроме того, у нас был оркестр, выписанный из города, и с полдюжины наших шутниц, вроде клоунов, развлекавших публику.
Джулия была одета толстым фермером с баками, в полотняном пыльнике, под старомодным зонтиком. Патси Мориарти (полное имя — Патриция. Слыхали Вы подобное имя? Самой миссис Липпет не придумать!), тонкая и высокая, играла его жену в очень смешной зеленой шляпе набекрень. Хохот не смолкал, пока они шли перед зрителями. Джулия исполняла свою роль замечательно. Никогда бы нe поверила, что у одной из Пендльтонов — столько юмора! Прошу прощения у мастера Джерви, но я его Пендльтоном не считаю, как не считаю Вас настоящим попечителем.
Мы с Салли не участвовали в параде, потому что должны были выступить на состязаниях. И что Вы думаете? Мы обе выиграли! Точнее, сперва мы обе проиграли (бег с препятствиями), а потом Салли заняла первое место в прыжках с шестом (семь футов три дюйма), я — в беге на пятьдесят ярдов (восемь секунд).
Я едва не задохнулась, но все-таки очень радовалась, когда весь курс махал в мою честь шарами и весело голосил:
— Кто Джуди Аббот?
— Мо-ло-дец!
— Кто молодец?
— Джу-ди Аб-бот!
Вот она, слава! Потом меня отправили в палатку, растерли спиртом, дали пососать лимона. Понимаете, мы — спортсмены. Выиграть приз очень важно — тот курс, у которого болыпе всего призов, получает кубок. В нынешнем году кубок выиграли выпускные, у них семь призов. Спортивное общество колледжа устроило для чемпионов обед. Нам подавали крабов и шоколадное мороженое в форме баскетбольного мяча.
Вчера я до полуночи читала «Джейн Эйр». Достаточно ли Вы стары, дядя, чтобы помнить то, что было шестьдесят лет назад? Неужели и впрямь так говорили?
Высокомерная леди Бланш обращается к слуге: «Прекрати болтать, холоп, исполняй мoe повеление!». Рочестер называет небо «металлом небосвода», а что до сумасшедшей, которая хохочет как гиена и поджигает полог и рвет в клочья фату и даже кусается — это самая что ни на есть мелодрама, а все-таки читаешь, читаешь и читаешь. Не понимаю, как молодая девушка написала такую книгу, в особенности — если она выросла на кладбище.
Сестры Бронте просто зачаровывают меня — их книги, их жизнь, их мысли. Откуда они все взяли? Когда я читала о страданиях маленькой Джейн в благотворительной школе, то так разволновалась, что бросила книгу и пошла гулять. Я ведь понимала, что она чувствует. Если ты знакома с миссис Липпет, нетрудно представить мистера Броклхерста.
Не пугайтесь, дядюшка! Я не хочу сказать, что приют Джона Грайера очень похож на ту школу. Мы были сыты, одеты, мы могли мыться, у нас было тепло. Но есть и одно страшное сходство — наша жизнь была так же монотонна и бессодержательна. Ничего радостного не случалось, кроме мороженого по воскресеньям, но даже и его давали не в какой-нибудь другой день. За все восемнадцать лет я пережила только одно приключение — когда загорелся деревянный навес. Нас подняли ночью, велели одеться на всякий случай, но дом не загорелся, и мы снова легли спать.
Всякий любит приятные неожиданности, это — в природе человеческой. А у меня ни одной не было до тех пор, пока миссис Липпет не позвала меня и не сказала, что мистер Смит хочет определить меня в колледж. Но и эту новость она сообщила так занудно, что я была скорее поражена, чем приятно удивлена.
Знаете, по-моему каждому человеку нужнее всего воображение. Тогда ты можешь ставить себя на место другого и делаешься добрым. Надо бы развивать это в детях. А у Джона Грайера вытравляли малейшую склонность к фантазии. Из всех качеств поощрялось только чувство долга. По-моему, детям не следует даже знать этих слов, они отвратительны. Пусть делают все из любви.
Подождите, когда я осную и возглавлю приют! Это моя любимая игра. По ночам, прежде чем уснуть, я разрабатываю все в подробностях — что они будут есть, как одеваться, как развлекаться, и как их будут наказывать, ведь даже мои сироты бывают плохими.
Но, во всяком случае, они будут счастливы. По-моему, каждый, какие бы ни были у него потом неприятности, должен узнать счастье в детстве, чтобы на него оглядываться. Если у меня когда-нибудь будут дети, я не допущу, чтобы они горевали, когда они еще маленькие.
Звонят в церковь. Когда-нибудь я кончу это письмо?
Четверг.
Когда я сегодня днем пришла из лаборатории, оказалось, что на чайном столе у меня сидит белка и угощается миндалем. Вот посетители, которых нам приходится принимать в хорошую погоду, когда окна все время открыты.
Утром, в субботу.
Наверное, Вы думаете, что вчера я провела спокойный вечер со Стивенсоном, благо сегодня нет занятий? (Стивенсона я купила на спортивный приз). Если Вы действительно так думаете, Вы никогда не были в женском колледже. Шесть подруг ввалились к нам варить тянучки, и одна вылила их на ковер, когда они еще не застыли. Ковер навсегда испорчен.
Я ничего не писала в последнее время о занятиях, но они идут своим чередом. Приятно иногда отойти от них и потолковать о жизни — правда, толкую только я, Вы не выражаете своих мнений, но это уж Ваша вина. Возражения будут благосклонно приняты, когда Вам только заблагорассудится их высказать.
Я писала это письмо три дня и, кажется, порядком Вам надоела.
До свидания, дорогой Представитель Сильного Пола!
Уважаемый Длинноногий Дядюшка Смит!
Закончив курс логики и научившись разделять разделы на подпункты, я решила писать письма иначе. Вот Вам все нужные факты и никаких лишних слов.
I. На этой неделе у нас были письменные экзамены по:
a) химии, b) истории.
II. Выстроен новый корпус.
A. Материал:
a) красный кирпич, b) серый камень.
B. Вместимость:
a) один декан, пять преподавателей, b) двести девочек, c) одна сестра-хозяйка, три кухарки, двадцать горничных и двадцать уборщиц.
III. Сегодня вечером на сладкое был:
а) творог со сливками.
IV. Я пишу специальную работу об источниках шекспировских пьес.
V. Лу Мак-Мегон поскользнулась и упала сегодня на баскетболе. При этом она:
a) вывихнула руку, b) расшибла колено.
VI. У меня новая шляпа, отделанная:
a) голубой бархатной лентой, b) двумя голубыми перьями, c) тремя помпонами.
VII. Половина десятого.
VIII. Спокойной ночи.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вы никогда не догадаетесь, какая у меня радость.
Мак-Брайды пригласили меня на лето в Адирондак. Это где-то на берегу прелестного лесного озера. Члены какого-то клуба построили себе там деревянные домики. Целое лето они плавают в каноэ по озеру, устраивают длинные прогулки, а, кроме того, каждую неделю у них в особом домике — танцы. У Джимми Мак-Брайда гостит товарищ по университету, так что кавалеры у нас будут.
Разве это не любезно со стороны миссис Мак-Брайд? Повидимому, я ей понравилась, когда была у них на Рождество.
Извините за короткое письмо. Оно не настоящее, просто записочка, чтобы известить Вас, что у меня есть, куда поехать.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Ваш секретарь только что уведомил меня, что мистер Смит предпочитает, чтобы я не принимала приглашения миссис Мак-Брайд, а поехала на ферму «Ивовый плетень», как в минувшем году.
Почему? Нет, почему?
Ничего не понимаю. Миссис Мак-Брайд действительно хочет меня видеть, это совершенно искренно, я ни в коей степени не буду им в тягость. Наоборот, я им буду в помощь. Они почти не берут прислуги, мы с Салли сможем много делать. Для меня это прекрасный случай поучиться домоводству. Каждая женщина должна его знать, а я знаю только приютоводство.
Там, где они живут, нет девушек нашего возраста, и миссис Мак-Брайд хочет, чтобы я была с Салли. Мы будем вместе читать, заниматься английским и социологией. Наш социолог говорит, что хорошо бы прочитать за лето весь список, а гораздо легче запоминается, если читаешь вместе, и еще потом обсуждаешь.
Кроме того, просто жить в одном доме с миссис Мак-Брайд — значит получать воспитание. Она — очаровательнейшая, общительнейшая, умнейшая, мудрейшая на свете женщина. Подумайте, сколько лет провела я в обществе миссис Липпет и как я ценю то, что на нее непохоже. Я не буду им мешать, дом у них — резиновый. Когда гостей слишком много, ставят в лесу палатки и отправляют туда мальчиков. Я буду все время на воздухе. Джимми Мак-Брайд научит меня ездить верхом, грести, стрелять — да массе вещей! Такого веселого лета у меня еще не было, и, мне кажется, всякой девушке оно причитается хоть раз в жизни. Конечно, я сделаю как Вы скажете, но, пожалуйста, прошу Вас, разрешите мне поехать! Мне еще никогда ничего так не хотелось.
Это пишет не Дж. Аббот, будущая писательница, а
Мистеру Джону Смиту.
Сэр, письмо Ваше от 7-го получила. Во исполнение инструкций, полученных от Вашего секретаря, в следующую пятницу выезжаю на ферму «Ивовый плетень».
Ферма «Ивовый плетень».
Дорогой длинноногий дядюшка!
Прошло около двух месяцев с тех пор, как я в последний раз писала Вам. Это, конечно, нехорошо с моей стороны, но я не особенно любила Вас этим летом — видите, я говорю откровенно.
Вы не можете себе представить, как была я разочарована, что должна отказаться от приглашения миссис Мак-Брайд. Конечно, Вы — мой опекун, и я повинуюсь Вам во всем, но в данном случае я не пойму причины. Если бы я была на Вашем месте, а Вы — на моем, я сказала бы: «Иди, дитя мое, веселись, посмотри новых людей, испытай новые впечатления. Живи на воздухе, поправляйся и набирайся сил для предстоящих занятий».
Ничуть не бывало! Лаконичная записка — приказ от секретаря ехать на ферму.
Особенно огорчает меня эта безличность. Если бы Вы хоть чуточку меня любили, Вы бы изредка присылали мне два-три слова, написанные Вашей рукой, а не эти отпечатанные приказы. Если бы я увидела хоть намек на то, что Вам до меня есть дело, я сделала бы все, что угодно, только бы Вам угодить.
Прекрасно знаю, что должна писать любезные, длинные, подробные письма, не ожидая ответа. Вы исполняете часть договора — я получаю образование — и, вероятно, полагаете, что я не вполне исполняю свою часть.
Но, дядя, это нечестно! Нет, правда. Я ведь так одинока. Вы — единственный человек, которого я люблю, но Вы же — тень, невидимка! Вы — мнимость, я Вас выдумала, и, может быть, настоящий «Вы» — совсем другой. Правда, когда я была больна, Вы прислали мне записку. Теперь, когда я очень одинока, я вынимаю ее и перечитываю.
Кажется, я пишу не то, что хотела. Начну заново:
Хотя я очень обиделась — обидно быть игрушкой своенравного, всемогущего, непредсказуемого, нелогичного, невидимого Провидения — человек, который проявил столько заботы и доброты, имеет на все это право. Словом, прощу Вас и развеселюсь. Правда, мне все еще не по себе, когда я получаю письма от Салли, и читаю, как хорошо она проводит время.
Что ж, опускаю над этим завесу и начинаю сызнова.
Я писала все лето. Закончила четыре рассказа, отправила в четыре редакции. Как видите, я пробую стать писательницей. У меня есть рабочая комната, на чердаке — та самая, где мастер Джерви играл в дождливые дни. Она прохладная, с двумя слуховыми окнами, перед ними — клен, в дупле — семейство ярко-рыжих белок.
Скоро напишу Вам письмо получше и сообщу все новости.
Нам очень нужен дождь.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Пишу Вам со второго сука ивы, стоящей у пруда, за пастбищем. Подо мной квакает лягушка, надо мной стрекочет цикада, и две ящерицы снуют по стволу. Я сижу здесь уже с час, место очень удобное, особенно после того, как я обложилась подушками. Я влезла сюда с пером и бумагой, чтобы написать что-нибудь бессмертное, но никак не могу поладить с героиней, поэтому отложила повесть и пишу Вам. (Легче не стало, с Вами я тоже поладить не могу.) Если Вы в этом ужасном Нью-Йорке, хорошо бы послать Вам хоть немного этой солнечной, свежей, дивной красоты. После целой недели дождя, деревня — истинный рай.
Кстати о рае, помните Келлога, о котором я Вам писала в прошлом году? Ну, священника из маленькой белой церковки. Он, бедный, умер зимой от воспаления легких. Я слушала его проповеди раз шесть, не меньше, и хорошо знаю его взгляды. До самого конца он верил в то, с чего начал. По-моему, человека, сорок семь лет думающего одинаково, надо держать в кунсткамере. Надеюсь, ему нравятся и арфа и ореол — он ведь был так твердо уверен, что обретет их! Теперь там новый, молодой, весьма современный. Прихожане — в сомнении, особенно — те, которые покорны диакону Каннингсу. Видимо, все идет к расколу. Здесь не жалуют новшеств.
Всю неделю я сидела у себя и упивалась гением, главным образом — Стивенсоном. По-моему, он гораздо интереснее своих героев, о нем бы и написать книгу. Разве не замечательно, что он истратил все наследство от отца, десять тысяч долларов, на яхту, а потом отправился в Тихий океан? Он жил, как подсказывала фантазия. Если бы мнe отец оставил десять тысяч, я поступила бы так же. Одна мысль о Самоа приводит меня в экстаз. Мне хочется в тропики. Mне хочется видеть весь свет. Я непременно отправлюсь путешествовать, как только стану великой писательницей, или художницей, или актрисой, словом — великой. У меня страсть к путешествиям. Достаточно мне посмотреть на карту, чтобы захотелось надеть шляпу, взять зонтик и отправиться и путь. «Прежде, чем умру, увижу пальмы и чертоги юга».
Четверг, вечер. В сумерках, на пороге дома.
Трудно почерпнуть из этого письма какие-либо новости! Джуди за последнее время стала таким философом, что решает только мировые вопросы и не снизойдет до мелочей повседневной жизни. Но некоторые новости я Вам все-таки сообщу, вот они.
Девять наших поросят в прошлый вторник ускользнули со двора, вечером вернулось только восемь. Не хотим никого обвинять, но все же заметим, что у вдовы Дауд поросят стало больше на одного.
Мистер Уивер выкрасил амбар и силосную башню в ярко-желтую краску (цвет тыквы). Очень уродливо, но он считает, что так прочнее.
У Брюэров на этой неделе гости — сестра миссис Брюэр и две племянницы из Огайо.
Одна наша наседка (порода «род-айленд») вывела только трех цыплят из пятнадцати яиц. Понять не можем, в чем дело. Род-айленды, на мой взгляд, не так уж хороши. Предпочитаю орпингтонов.
Новый телеграфист на почте выпил до капли весь ром, какой только был, на 7 долларов, прежде, чем его изобличили.
У старого Айры Хатча — ревматизм, он больше работать не может. Когда он прилично зарабатывал, он денег не копил, и теперь будет жить за счет городской благотворительности.
В следующую субботу, в здешней школе, будет вечер с мороженым. Приходите сами, приводите родных!
У меня новая шляпа, за двадцать пять центов, я ее купила на почте. Вот мой последний портрет, сделан на уборке сена.
Становится темно, да и писать больше нечего, новости — все.
Спокойной ночи.
Пятница.
Доброе утро! А у нас новости! Как Вы думаете, какие? Никогда не угадали бы, кто приезжает на ферму. Миссис Семпл получила письмо от мистера Пендльтона. Он путешествует на машине, устал и хочет отдохнуть на тихой, приличной ферме. Нет ли комнаты на случай, если он завернет сюда? Может быть, он проживет неделю, может быть — две, а, может — и три, смотря по тому, насколько здесь тихо.
Боже, как мы забегали! По всему дому чистка и мытье, стираем гардины. Я ездила сегодня в лавку, чтобы купить клеенку, которую прибьют к полу у выхода, и шоколадной краски, подновить сени и лестницу. Миссис Дауд пригласили на завтра мыть окна (мы так волнуемся, что забыли подозрения по поводу поросенка). Из всего этого Вы, может быть, заключите, что дом не был в полном порядке. Уверяю Вас, это не так! Как бы ни была ограничена миссис Семпл, она — истинная хозяйка.
Но какой он странный! Он даже приблизительно не написал, когда приедет. Мы должны жить в напряжении, и, если он не поторопится, придется снова убирать весь дом.
Внизу ждут Амасаи, коляска и Гров. Сейчас поеду в лавку. Правлю сама, но если бы Вы видели старого Грова, Вы бы не беспокоились обо мне.
P.S. Как Вам нравится? Это из Стивенсона.
Здравствуйте еще раз! Не запечатала письмо к приходу почтальона, и прибавляю несколько слов. Почта у нас — всего один раз, в полдень. Обслуживание — лучше некуда! Почтальон не только разносит письма, он еще делает для нас покупки, пять центов конец. Вчера он принес мне шнурки для ботинок, баночку кольдкрема (я сожгла себе нос на солнце, прежде чем купила шляпу), шелковый синий платок на шею и коробку ваксы, все за десять центов. Необычайно дешево, ведь сколько покупок!
Сообщает он и о событиях в широком мире. Несколько человек выписывают здесь газеты, и он читает их по пути. Так что если начнется война с Японией, или убьют президента, или Рокфеллер пожертвует миллион долларов приюту Джона Грайера, можете oб этом не писать, я и так узнаю.
Никаких признаков мастера Джерви! Но Вы бы посмотрели, как чисто прибран дом и как тщательно вытираем мы ноги, прежде чем войти.
Надеюсь, он скоро приедет. Мне страшно хочется поговорить с кем-нибудь. С миссис Семпл, по правде, очень скучно. Она никогда не даст сбить себя с начатой темы. Народ здесь вообще смешной. Их мир ограничен этими холмами. Они закрыты, замкнуты. Вы понимаете, что я хочу сказать? Совершенно, как у нас в приюте. Наш мир тоже был окружен решеткой. Тогда это меня мало смущало, я была моложе и больше занята. Пока я убирала постели, мыла малышей, шла в школу, приходила, опять их мыла, штопала чулки, чинила штаны Фредди (он рвал их каждый день) и между делом готовила уроки, я пустоты не замечала. После двух лет в колледже — дело другое. Теперь я рада увидеть кого-нибудь, кто говорит на одном со мной языке.
Кажется, больше писать нечего. Голова опустела. Постараюсь написать длинное письмо в следующий раз.
Итак, мастер Джерви здесь. Погода как нельзя лучше. Время мы проводим очень интересно — думаю, и для него тоже, он уже десять дней как живет здесь и, по-видимому, не собирается уезжать. Миссис Семпл балует его свыше всякой меры. Если она так же баловала его ребенком, просто не понимаю, как из него вышел такой хороший человек.
Мы завтракаем и обедаем с ним вместе, либо на крыльце, либо под деревьями, а когда холодно или идет дождь — в комнате. Он только указывает, где он хочет есть, и Кэрри трусит за ним со столом. Потом, словно она с ног сбилась, таская блюда куда-то вдаль, под сахарницей обнаруживается доллар.
Он очень хороший товарищ, хотя этого не скажешь с первого взгляда. По наружности он настоящий Пендльтон, а на самом деле — ничего подобного, очень простой, обходительный, милый человек. Смешно говорить так про мужчину, но ведь это правда. Он отлично ладит с фермерами, просто обезоруживает их своей простотой. Сперва они относились к нему с некоторой подозрительностью, им не очень нравилось, как он одет. Одевается он и впрямь странновато — носит гольфы и плиссированные рубашки, и белые брюки, и бриджи для верховой езды. Каждый раз, как он появляется в чем-нибудь новом, миссис Семпл гордо осматривает его со всех сторон и просит сесть поосторожней, чтобы не запачкаться. Это ему надоедает, и он постоянно твердит ей:
– Идите, Лиззи, по своим делам, я уже взрослый.
Смешно думать, что этот большой, длинноногий человек (у него почти такие же длинные ноги, как у Вас) сидел когда-то на коленях у миссис Семпл, и она его умывала. Особенно смешно, потому что теперь у нее на коленях уселись бы трое; и подбородков у нее не меньше трех. Но он говорит, она была стройная, подвижная, живая и бегала быстрее него.
Сколько забавных приключений было у нас! Мы исследовали все окрестности, и я, между прочим, выучилась удить на мушку, стрелять из револьвера и ружья. И ездить верхом — старый Гров полон жизни. Мы три дня кормили его овсом, и он чуть не сбросил меня.
Среда.
В понедельник мы поднимались на Скай-хилл. Это гора в окрестностях фермы. Конечно, она не очень высокая, на вершине не лежит снег, но все же, пока до нее дойдешь, порядком задохнешься. Нижние склоны покрыты лесом, а наверху — камни. Мы пробыли там до заката, разложили костер, приготовили ужин. Мастер Джерви готовил. Он это делает гораздо лучше меня, привык во время путешествий. Спускались мы при лунном свете, а когда достигли леса, мастер Джерви освещал путь электрическим фонариком. Было так весело! Он смеялся и шутил всю дорогу, много рассказывал. Оказывается, он прочел все книги, которые читала я, и еще много других. Прямо удивительно, сколько он знает.
Сегодня мы вышли на прогулку и попали в грозу. С нас текли ручьи, пока мы возвращались, но дух наш даже не отсырел. Вы бы видели лицо миссис Семпл, когда мы явились на кухню! «О, мастер Джерви… Мисс Джуди… Вы совсем промокли. Ах, Боже мой! Господи! Что мне делать? Такой хороший костюм пропал…»
Можно было подумать, что нам по десять лет, а она — наша мама в отчаянии. Я даже испугалась, что она нас оставит без варенья.
Суббота.
Много времени тому назад я начала это письмо, но у меня нет свободной минуты, чтобы его кончить.
Разве плохо сказал Стивенсон?
По-моему, так оно и есть. Мир полон счастья, нужно только брать, что дают. Весь секрет в том, чтобы принимать. В деревне, скажем, столько хорошего — можно ходить по любой земле, наслаждаться любым видом, плескаться в любом ручье, и при этом так наслаждаться, словно эта земля твоя, и налога платить не надо.
Сейчас — уже воскресенье, ночь, и я думала выспаться, но за ужином выпила кофе, и теперь у меня бессонница.
Сегодня утром миссис Семпл весьма решительно сказала мистеру Пендльтону:
– Надо выехать в четверть одиннадцатого, чтобы к одиннадцати попасть в церковь.
– Отлично, Лиззи, — ответил мастер Джерви. — Прикажите заложить коляску. Если я не успею одеться, поезжайте без меня.
– Нет, мы подождем. — не сдалась она.
– Как угодно, — согласился он, — только пусть лошади не застаиваются.
Пока его няня одевалась, он попросил Кэрри уложить в корзинку завтрак, меня — одеться для прогулки, и мы через задний ход отправились ловить рыбу.
Это нарушило весь ход жизни. По воскресеньям обедают в два часа, а он заказал обед к семи. Он обедает, когда хочет, словно тут ресторан — и Амасаи с Кэрри тоже не смогли поехать кататься. Но он сказал, оно и лучше, как можно им кататься без дуэньи, да и вообще лошади нужны ему, он меня поучит править. Слышали Вы такую занятную ерунду?
К тому же, миссис Семпл думает, что тот, кто в воскресенье ловит рыбу, после смерти отправится прямо в ад. Она очень страдает, что не воспитала его получше, пока он был мал и беспомощен. Кроме того, ей очень хотелось показать его в церкви.
Как бы то ни было, мы наловили рыбы (точнее — он поймал четыре рыбешки), и поджарили на костре. Они все время валились в огонь и припахивали паленым, но мы их съели. Домой мы пришли тоже в четыре, в пять поехали кататься, в семь обедали, а в десять я пошла спать, и вот, пишу Вам.
Что-то я клюю носом.
Спокойной ночи, дядя!
Эй, ка-пи-тан Дол-го-ног! Право руля! Хо-хо-хо!.. И бутылка рома! Угадайте, что я читаю? Наши беседы за последние два дня — исключительно о море и пиратах. Разве «Остров сокровищ» не дивная книга? Читали Вы ее или ее еще не было, когда Вы были мальчиком? Стивенсон получил за нее всего тридцать фунтов. Мне кажется, быть великим писателем — не так уж выгодно. Пожалуй, пойду в учительницы.
Простите, что я заполняю все свои письма Стивенсоном, но я ведь как раз его читаю. Больше тут, собственно, книг нет.
Я пишу Вам это письмо две недели. Кажется, оно вышло довольно длинным. По крайней мере, Вы не станете меня упрекать, что я опускаю подробности. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы тоже были здесь, мы отлично провели бы время втроем. Мне нравится, когда мои друзья знакомятся друг с другом. Я бы хотела спросить мистера Пендльтона, знает ли он Вас. Наверное, Вы с ним знакомы, Вы ведь примерно одного круга. Но я не спрашиваю, ибо не знаю, как Вас зовут.
Это просто глупо! Миссис Липпет предупредила, что Вы эксцентричны. Еще бы!..
P.S. Прочитала письмо, и вижу, что тут не все о Стивенсоне — есть два-три замечания вскользь о мастере Джерви.
Дорогой дядюшка!
Он уехал и нам его недостает. Когда привыкаешь к людям или к месту, или к образу жизни, а потом все меняется, чувствуешь какую-то пустоту, и это неприятно. Разговоры с миссис Семпл мне теперь кажутся очень пресными.
Через две недели возвращусь в колледж, и рада. Но я и так не теряла времени, шесть мелких рассказов и семь стихотворений! Я разослала их по редакциям, и все вернулись обратно. Но я не унываю. Все-таки это хорошая практика. Мастер Джерви читал их — он носил их на почту, так что я не могла ему помешать — и сказал, что они ужасны. Он говорит, что я не имею ни малейшего понятия о том, о чем пишу. (Мастер Джерви не привык перемешивать правду с деликатностью.) Только один набросок он похвалил, отдал перепечатать на машинке, и я послала это в редакцию. Держат уже две недели. Вероятно, никак не могут решить.
Вы бы посмотрели на небо! Все какое-то странное, оранжевое. Будет гроза.
Ну вот, началась! Закапали крупные капли, захлопали ставни. Я побежала закрывать окна, а Кэрри промчалась в сени, подставить ведро туда, где протекает крыша. Тут я вспомнила, что оставила плед, подушку и стихи Мэтью Арнольда под деревом, бросилась туда и принесла все промокшее. Красный переплет полинял. Теперь «Берег у Дувра» омывают розовые волны.
Гроза в деревне — очень неприятная штука. Приходится помнить обо всем, что осталось на дворе и портится.
Четверг.
Дядюшка, дядюшка! Что Вы думаете? Почтальон принес два письма:
1 — Мой рассказ приняли (пятьдесят долларов).
Я писательница!
2 — Письмо от нашего секретаря. Мне дали стипендию на два года, она покроет плату за учение и пансион. Эту стипендию дают «За выдающиеся успехи в английской словесности и прилежание по другим предметам». И я ее получила! Меня представили к ней еще до отъезда, но я и не думала, что есть надежда, ведь на первом курсе у меня были переэкзаменовки. По-видимому, я их искупила. Я страшно рада, потому что теперь не буду обузой для Вас. Вы сможете посылать мне только деньги на расходы, больше ничего, а может — я сама заработаю уроками или писательством, или еще чем-нибудь.
Я страшно хочу обратно в колледж. Хочу работать!
Дорогой длинноногий дядюшка!
Снова я в колледже, на следующем курсе. Наша общая комната еще лучше, чем прежняя — она выходит окнами на юг, а как обставлена! Джулия (у нее ведь — неограниченные средства) приехала за два дня и просто удержу не знала.
У нас новые обои и восточные ковры, и кресла красного дерева — не «под красное дерево», как в прошлом году, а настоящие. Все великолепно, но я не чувствую, что это — мое. Я все время волнуюсь, как бы не капнуть куда-нибудь чернилами.
В колледже меня ожидало Ваше письмо. Простите, надо было сказать «…Вашего секретаря».
Не будете ли Вы добры объяснить, с какой стати мне отказываться от стипендии? Я просто не понимаю, почему Вы возражаете. Как бы то ни было, Вы ничего не можете изменить, я уже ее приняла, и отказываться не буду! Это звучит довольно дерзко, но я не хотела дерзить Вам.
Наверное, Вы считаете, что обязаны довести до конца мое образование и платить за меня, пока я не получу диплома.
Но посмотрите хоть секундочку с моей точки зрения. Я все paвнo буду обязана своим образованием Вам, зато не задолжаю столько. Я знаю, Вы не хотите, чтобы я возвращала деньги, но я все равно верну, если, конечно, смогу. Со стипендией это легче. Раньше я думала потратить всю жизнь на оплату долга, теперь мне потребуется только полжизни.
Надеюсь, Вы поймете меня и не станете сердиться. Деньги на жизнь я буду получать от Вас с благодарностью. Не так уж дешево жить рядом с Джулией! Лучше бы у нее вкусы были попроще.
Письмо, которое я хотела написать, гораздо больше, но у меня масса дел — надо подрубить четыре портьеры и три занавески (я рада, что Вы не видите длину стежков), отчистить зубным порошком медную чернильницу, (ужас, как трудно), отпилить маникюрными ножницами проволоку от картины, распаковать четыре ящика с книгами и два чемодана с одеждой (прямо не верится, что у Джеруши Аббот два чемодана с платьями!) и в то же время поздороваться с пятьюдесятью подругами.
Первый день — самый радостный! Спокойной ночи, дорогой дядюшка, и не сердитесь, что Ваш цыпленок пробует выкарабкаться сам. Он становится очень энергичной курицей, с решительным характером и красивыми перьями (все — благодаря Вам).
Дорогой дядюшка!
Сердитесь Вы еще за стипендию? Никогда в жизни не встречала такого упрямого, безрассудного, настойчивого человека, неспособного принять чужую точку зрения!
Вы хотите, чтобы я не принимала подачек от чужих.
А Вы кто, позвольте спросить?
Есть ли кто-нибудь на свете, кого я знала бы меньше, чем Вас? Ведь я не узнаю Вас, если встречу на улице. Видите, если бы Вы были здравым, добрым человеком и писали милые отеческие письма своей маленькой Джуди, и гладили ее по головке, и радовались, что она хорошая — тогда она, быть может, не обидела бы Вас на старости лет, а повиновалась бы каждому Вашему желанию, как и подобает покорной дочери.
От чужих! Вы живете под стеклянным колпаком, дражайший мистер Смит.
А главное, это вообще не подачки. Это — приз, премия, заработанная тяжелым трудом, если бы никто не отличился в английском, комиссия ее не присудила бы. Несколько лет ее не давали никому. Значит… Ах, стоит ли спорить с мужчиной? Вы, мистер Смит, принадлежите к той половине человеческого рода, которая неспособна к логическому мышлению. Чтобы переспорить мужчину, надо подольститься к нему или ворчать. Льстить ни за что не буду; вот ворчу.
Словом, от стипендии я не откажусь. Если будете настаивать, я откажусь от тех денег, которые Вы мне даете, и дойду до нервного срыва, натаскивая новеньких. Вот мой ультиматум!
И еще скажу: если Вы думаете, что своей стипендией я лишаю кого-то возможности учиться, внесите предназначенные мне деньги на какую-либо девочку из нашего приюта, правда, хорошая мысль? Только, дядюшка, любите ее больше, чем меня!
Надеюсь, Ваш секретарь не обидится, что я не слушаюсь его распоряжений. А обидится — что поделаешь! Вы его очень из6аловали. Раньше я кротко подчинялась его причудам, но теперь НЕ УСТУПЛЮ.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Я собралась сегодня в город купить ваксы, воротничков, материи на новую блузку, баночку фиалкового крема и кусок хорошего мыла. Все очень нужное, я жить без этого не могла. Но когда я хотела заплатить вперед шоферу, оказалось, что я забыла кошелек в другом пальто. Пришлось возвращаться, опять хватать машину — и опаздывать на гимнастику.
Ужасно, когда памяти нет, а лишнее пальто — есть! Джулия Пендльтон пригласила меня на Рождество. Как это Вам понравится? Представьте себе Джерушу Аббот из сиротского приюта за одним столом с миллионерами. Не знаю, почему это Джулии пришло в голову; за последнее время она как будто полюбила меня. Должна признаться, что к Салли я поехала бы с большим удовольствием, но Джулия пригласила меня раньше, придется ехать в Нью-Йорк вместо Вустера. Страшновато увидеть столько Пендльтонов, да и платьев придется купить — так что, если Вы прикажете тихо сидеть в колледже, я подчинюсь со свойственной мне кротостью.
Время от времени я читаю «Жизнь и письма Томаса Гексли» — приятное, легкое чтение. Знаете ли Вы, кто такой археоптерикс? Это птица. А стереогнат?.. Я не совсем уверена, но, кажется, это — недостающее звено, вроде птицы с зубами или ящера с крыльями. Нет, ни то, ни другое. Я сейчас посмотрела в книгу. Это — мезозойское млекопитающее.
В этом году я выбрала экономику, очень интересный предмет. Потом возьмусь за благотворительность и реформы. Тогда, уважаемый попечитель, я в точности буду знать, как вести сиротский приют. Правда, я стала бы идеальным избирателем, если бы мне дали права? На прошлой неделе мне исполнился двадцать один год. Какая расточительная страна! Отталкивать такую честную, образованную, сознательную, умную гражданку…
Дорогой длинноногий дядюшка! Спасибо, что разрешили поехать к Джулии, ведь молчание — знак согласия.
В какой суете мы живем! На прошлой неделе состоялся бал, годовщина основания колледжа. Мы в первый раз имели право присутствовать, младших не пускают.
Я пригласила Джимми Мак-Брайда, Салли — его университетского товарища, который жил у них летом. Очень милый и рыжий молодой человек. Джулия пригласила знакомого из Нью-Йорка, не очень интересного, но в социальном плане — безупречного. Он в родстве с Де-Ла-Матер Чичестерами. Может быть, для Вас это что-нибудь значит? Для меня — ровно ничего.
Словом, наши гости прибыли в пятницу, как раз к чаю, а потом отправились обедать в отель. Там было набито битком, многим пришлось спать на биллиардах. Джимми говорит, что в следующий раз привезет палатку.
Но я забежала вперед. В половине восьмого они вернулись, чтобы присутствовать на встрече президента, потом начались танцы. У нас развлечения ранние! После каждого танца гости шли под свою букву (те висели на стене). Джимми Мак-Брайд, например, стоял под «М» (по крайней мере, должен был стоять, но все время ходил и оказывался то среди «С»-ов, то среди «Р»-ов). С ним очень трудно. Он был мрачен, потому что танцевал со мной только три раза, а с незнакомыми девушками танцевать стеснялся.
На следующее утро у нас в клубе был концерт. Как Вы думаете, кто написал новую песенку? Да. Она. Должна Вам сказать, Ваша сиротка становится очень важной особой.
В общем, эти два дня было очень весело, и гости, наверное, довольны. Некоторые сперва испугались — все же столько девиц — но быстро акклиматизировались. Наши два студента прекрасно провели время; во всяком случае, так они сказали и пригласили нас весной к себе в университет. Конечно, мы приняли приглашение, так что, прошу Вас, не возражайте.
Мы трое, то есть — Джулия, Салли и я, были в новых платьях. Хотите знать, в каких? У Джулии — кремовое, атласное, с золотой вышивкой, приколоты пурпурные орхидеи. Это просто мечта, которая приехала из Парижа и стоила чуть не миллион долларов.
У Салли — бледно-голубое с персидской вышивкой, очень идет к рыжим волосам. Стоило оно меньше миллиона, но было не хуже, чем у Джулии.
У меня — бледно-розовое, крепдешиновое, отделано кружевами экрю[36] и розовым атласом, кроме того, у меня были темно-розовые розы, присланные Дж. М-Б (Салли его предупредила, какой мне нужен цвет). У всех нас — атласные туфельки, шелковые чулки и прозрачные шарфы в тон.
Надеюсь, Вас глубоко потрясли эти сведения из мира высокой моды?
Нельзя не пожалеть о бесцветной жизни мужчин, для которых шифон, венецианское шитье, ручная вышивка, ирландская прошивка — пустые слова. Между тем женщина, занята она детьми или микробами, поэзией или прислугой, параллелограммами или садами, Платоном или бриджем, прежде всего интересуется платьями.
Эта черта роднит весь род человеческий. (Мысль — не моя, из какой-то шекспировской пьесы.) Итак, хотите знать секрет который я недавно открыла? Обещаете не считать меня суетной? Что ж, слушайте.
Я хорошенькая!
Нет, правда. Я была бы полной идиоткой, если бы этого не узнала, когда у меня в комнате три зеркала.
P.S. Так подписывают в романах анонимные письма.
Дорогой длинноногий дядюшка!
У меня только одна минутка свободна, еще два занятия, потом надо уложить чемоданы (большой и маленький), и не опоздать на четырехчасовой поезд. Но я не могу уехать, не сообщив Вам, как я благодарна за рождественскую посылку.
Я нежно люблю меха, и ожерелье, и шелковый шарф, и перчатки, и носовые платки, и книги, и сумочку, но больше всего я люблю Вас. Дядюшка, зачем Вы меня так балуете? Ведь я — только человек, что там — только девушка. Как могу я отдаться суровой науке, когда Вы искушаете меня мирской суетой?
Теперь я определенно подозреваю одного попечителя, который устраивал елку и по воскресеньям кормил сирот мороженым. Его не называли, но узнаю его по делам его! Вы заслуживаете счастья за все добро, которое делаете.
До свидания, желаю Вам веселых праздников.
P.S. Я тоже кое-что посылаю Вам. Как Вы думаете, понравилась бы она Вам, если бы Вы ее знали?
Хотела написать Вам из Нью-Йорка, но разве оттуда напишешь?
Время я провела очень хорошо, даже с пользой, но все же рада, что не принадлежу к такой семье. Право, я променяла бы этот дом на наш приют. Да, в моем воспитании много пробелов, но хоть претензий нет! Теперь я знаю, что имеют в виду, когда говорят о всевластии вещей. Атмосфера в доме — просто гнетущая, и я свободно вздохнула только в поезде. Мебель — резная, роскошно обитая; люди — роскошно одетые, безупречно воспитанные, — но, дядя, честное слово за все это время я не слышала ни одного живого слова! Я думаю, ни одна идея не проникала за порог.
Миссис Пендльтон никогда ни о чем не думает, кроме драгоценностей, портних и визитов. Какая огромная разница между нею и миссис Мак-Брайд! Если я когда-нибудь выйду замуж, я устрою свой дом так, как Мак-Брайды. Ни за какие деньги на свете я не допущу, чтобы мои дети превратились в Пендльтонов. Может быть, невежливо критиковать людей, у которых только что была в гостях? Если это так, прошу прощения. Ведь это — наш секрет, мой и Ваш.
Мастера Джерви я видела только раз, когда он приехал к чаю, но и то мне не удалось поговорить с ним. Это было очень грустно, после того, как мы так хорошо проводили с ним время летом. Мне кажется, он не особенно дорожит своими родственниками, и, я уверена, они отвечают ему тем же. Мать Джулии говорит, что он неуравновешенный. Он социалист, хотя, слава Богу, не носит длинных волос и красных галстуков. Она нe понимает, где он набрался таких идей — семья много поколений была самая что ни на есть протестантская. Он бросает деньги на разные дурацкие реформы, вместо того, чтобы тратить их на такие толковые вещи, как яхты, автомобили и лошади. Однако, он тратит их и на сладости. Мне и Джулии он прислал по коробке конфет на Рождество.
Знаете, я, пожалуй, тоже сделаюсь социалисткой. Вы не возражаете? Ведь это — совсем не анархисты, они никого не взрывают. Пожалуй, у меня тут больше прав, чем у других. Я — по рождению пролетарий. Только еще не решила, какой социалисткой я буду. В воскресенье почитаю про них, а потом сообщу вам мои убеждения.
Сколько я видела отелей, театров, красивых домов! До сих пор голова кружится от позолоты, оникса, мозаичных полов и пальм. Я еще не пришла в себя, но рада, что снова в колледже, со своими книгами. Кажется, я настоящая студентка — атмосфера учености и покоя гораздо приятней мне, чем Нью-Йорк. В колледже, действительно, очень хорошо — книги, лекции, строгий распорядок не дают уму уснуть, а когда он все же устанет, есть спорт и гимнастика, и, кроме того, много друзей, которые думают о том же самом. Мы проводим за разговорами целые вечера и в приподнятом настроении расходимся по комнатам, как будто решили какой-нибудь мировой вопрос. А сколько чепухи мы говорим, как глупо шутим, как радуемся! Мы высоко ценим наше остроумие.
Ведь лучше всего не большие развлечения, а маленькие. Я открыла секрет истинного счастья, и оно — в том, чтобы жить сейчас. Не жалеть о прошлом или мечтать о будущем, а брать как можно больше от этой, вот этой минуты. Как на ферме: есть экстенсивное хозяйство, есть интенсивное. Я выбираю интенсивную жизнь. Буду радоваться каждой секунде и знать, что радуюсь. Большинство людей не живет, а бежит наперегонки. Они несутся к какой-нибудь дальней цели, и так пыхтят, так задыхаются, что не замечают, как красиво и мирно вокруг. Потом они вдруг видят, что стары, изношены и совершенно безразличны к тому, достигли они цели или нет. Я же решила присесть у дороги и накопить счастья, даже если не стану великой писательницей. Видите, какой я теперь философ?
P.S. Сегодня всю ночь льет как из ведра, и вот и само ведро свалилось на подоконник.
Дорогой товарищ! Ура! Я — фабианка!
Это — социалист, который согласен ждать. Мы совсем не хотим, чтобы революция наступила завтра, от нее столько хлопот! Пусть приближается постепенно и приходит тогда, когда мы подготовимся как следует и сможем ее вынести.
Пока же мы должны совершенствовать промышленность, образование и сиротские приюты.
Дорогой Д.Д.!
Не обижайтесь, что письмо короткое. Это не письмо, это — извещение, что я напишу длинное письмо, когда сдам экзамены. Надо не только выдержать их, но выдержать хорошо, ведь у меня стипендия!
Дорогой длинноногий дядюшка!
Сегодня проповедник говорил о том, что нынешняя молодежь очень поверхностна.
Он говорил, что мы теряем старые идеалы и не хотим серьезно трудиться на поприще науки. Особенно заметно наше падение в том, что мы не относимся с прежним уважением к власти. Мы больше не почитаем старших.
Я пришла из церкви очень серьезной.
Может быть, я и впрямь слишком фамильярна? Не должна ли я обращаться к Вам с большим почтением? Да, конечно… Тогда начинаю снова.
Глубокоуважаемый мистер Смит!
Имею честь сообщить Вам, что успешно выдержала сессию и начинаю трудиться в новом семестре. Я оставила химию, закончив курс качественным анализом, и приступила к изучению биологии, правда — не без колебаний, так как предполагаю, что нам придется препарировать червей и лягушек.
На прошлой неделе была очень интересная лекция о римских памятниках на юге Франции. Никогда не слыхала столь ясного и душеполезного изложения.
На занятиях по английской литературе мы читаем «Тинтернское аббатство» Уордсворта. Как хорошо он пишет и как пылко выражает свой пантеизм! Романтизм начала прошлого столетия (то есть — такие поэты, как Шелли, Байрон, Китс и Уордсворт) нравится мне гораздо более, чем классическая поэзия, предшествующая им. Раз уж мы заговорили о поэзии, позвольте Вас спросить, читали ли Вы небольшую поэму Теннисона — «Локсли-холл»?
Последнее время я исправно занимаюсь гимнастикой — у нас появились старосты, и лучше правил не нарушать. В колледже очень красивый, отделанный мрамором бассейн, дар одной из прежних учениц. Моя подруга по комнате, мисс Мак-Брайд, подарила мне купальный костюм, который ей узок, и я учусь плавать.
Вчера у нас на десерт было розовое мороженое. Для окраски кушаний мы употребляем только растительные краски. Анилиновых колледж не допускает, печется о нашем здоровье, а также — о красоте.
Погода последнее время прекрасная — яркое солнце, синее небо или приятные метели. Мы с удовольствием ходим в аудитории и обратно; обратно — даже лучше.
Надеюсь, письмо это застанет Вас в добром здравии.
Дорогой дядя!
Снова пришла весна! Видели бы Вы, как у нас красиво! Все-таки, Вы бы могли приехать и полюбоваться. Мастер Джерви приезжал в прошлую пятницу, но он выбрал самое неподходящее время, мы трое бежали на станцию, чтобы не опоздать на поезд. Знаете, куда мы ехали? В Принстон, на танцевальный вечер и на футбольный матч. Я не спросила Вас, могу ли я поехать, ведь Ваш секретарь ответил бы: «Нет». Но у нас все было в порядке: нас отпустили, а там с нами была миссис Мак-Брайд. Мы очень хорошо провели время, но опускаю подробности — их слишком много и они довольно сложные.
Суббота.
Мы встали затемно. Ночной сторож разбудил нас, шестерых девочек, мы сварили кофе в кастрюле (Вы никогда не видели столько гущи!) и отправились смотреть восход солнца за две мили от колледжа, на холм, где растет одинокое дерево. Пока мы взбирались на вершину, солнце чуть не опередило нас. А какими голодными вернулись мы к завтраку!
Что ж это, дядюшка, я так развосклицалась?
Думала я написать о зеленеющих почках, о новой дорожке на спортивной площадке, об отвратительном уроке биологии, который предстоит нам завтра, о новых каноэ, о Кэтрин Прентис, у которой воспаление легких, и об ангорской кошке, сбежавшей от Прекси и прожившей две недели в нашей столовой, пока горничная не донесла на нее, и о моих новых платьях — белом, розовом и голубом в горошек и о шляпе… но я просто засыпаю. Кажется, я постоянно ссылаюсь на это? Что ж, колледж — очень хлопотливое место, мы устаем к концу дня, особенно — когда день начинается с рассветом.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Как по-Вашему, прилично сесть в вагон и смотреть в одну точку, не замечая никого?
Сегодня очень красивая дама в очень красивом бархатном платье села в поезд и, без малейшего выражения на лице, сидела неподвижно пятнадцать минут, устремив взор на рекламу подтяжек. Мне кажется, просто невежливо не обращать ни на кого внимания, словно только ты и важен. Во всяком случае, такой человек много упускает. Пока она смотрела на дурацкую рекламу, я изучала лица, и мне было куда интереснее.
Погода у нас переменчивая. Когда я начала писать, шел дождь, теперь снова светит солнце. Мы с Салли идем играть в теннис, и нас освободили от гимнастики.
Через неделю.
Надо бы давно кончить это письмо, а я вот не кончила. Вы не обижаетесь? Право, я очень люблю писать Вам — так приятно, что у тебя есть какая-то семья! Сказать Вам? Вы — не единственный, кому я пишу. Есть еще двое!
Этой зимой я получала прекрасные длинные письма от мастера Джерви (конверты надписаны на машинке, так что Джулия не могла узнать почерк). Слыхали Вы что-нибудь подобное? И каждую неделю, приблизительно, приходят каракули из Принстона. Отвечаю я безотлагательно. Как видите, я, как другие девушки, получаю письма.
Писала ли я Вам, что меня приняли в Драматический клуб старших курсов? Это — очень изысканное общество, всего семьдесят пять человек. Как Вы думаете, удобно ли мне, социалистке, быть членом такого клуба?
И еще — как Вы думаете, чем я занимаюсь по социологии? Пишу (figurez-vous[37]) работу о сиротских приютах. Преподаватель перетасовал темы, мы вытягивали билетики, и этот достался мне. C'est drole, ca, n est-ce pas?[38] Звонит гонг к обеду. По пути опущу письмо.
Дорогой Дядюшка!
Горячее время, завтра начинаются экзамены. Много занятий, много возни с чемоданами, а широкий мир так хорош, что невозможно усидеть в комнате.
Ничего, скоро каникулы. Джулия этим летом едет за границу, это уже четвертый раз. Что ж, земные блага разделены не поровну. Салли, по обыкновению, отправляется в Адирондак. А что буду делать я? Угадайте с трех раз. Ферма? Нет. Адирондак? Нет. (Не хочу ехать туда после прошлогоднего разочарования.). Не можете больше ничего придумать? Вы не очень изобретательны. Так и быть, скажу, если Вы не станете возражать. Предупреждаю Вашего секретаря, что решила твердо.
Поеду я к морю с некоей миссис Чарльз Петерсон готовить ее дочь в наш колледж. Я познакомилась с нею у Мак-Брайдов, она очаровательная женщина. Буду учить латыни ее младшую дочь, но у меня останется время и для себя, а главное, я буду получать пятьдесят долларов в месяц! Неужели Вас не поражает такая сумма? Она сама предложила, у меня никогда не хватило бы духу спросить больше двадцати пяти.
Я закончу уроки в Магнолии (там она живет) первого сентября и оставшиеся три недели, вероятно, проведу на ферме. Мне хочется повидать миссис Семпл и моих друзей животных.
Ну, как Вам нравятся мои планы? Понимаете, я становлюсь независимой. Вы поставили меня на ноги, и, кажется, я могу идти без посторонней помощи.
Праздник в Принстоне и наши экзамены как раз совпали. Как жаль! Мы так хотели поехать, но теперь об этом и думать нечего.
До свидания, дядюшка! Желаю Вам хорошо провести лето, отдохнуть и подготовиться к следующему году. (Это Вы должны были написать мне!) Понятия не имею, что Вы делаете летом и как развлекаетесь! Играете Вы в гольф, ездите верхом, охотитесь или просто греетесь на солнце и размышляете?
Как бы то ни было, отдыхайте и не забывайте
Дорогой дядюшка!
Это самое решительное письмо, какое я писала, но я решила твердо и не отступлю. С Вашей стороны очень мило и великодушно послать меня на лето в Европу — секунду-другую я просто ликовала, но заставила себя сказать «Нет». Нелогично сперва отказаться от денег, а потом истратить те же деньги на развлечения! Не приучайте меня к роскоши. Человек не страдает без того, чего у него не было, но очень трудно обходиться без вещей, которые хоть какое-то время принадлежали ему, то есть ей (нет, «тебе») по праву. Совместная жизнь с Салли и Джулией — сильное испытание для моего стоицизма. Им обеим многое принадлежит с детства. Счастье для них — совершенно естественно. Мир, по их мнению, очень много им должен. Может, и так — ведь он, мир, исправно отдает им долги. Что же до меня, мир не должен мне ничего, о чем и предупредил с самого начала. Я не имею права брать в кредит, ибо настанет время, когда он откажет мне в займе.
Кажется, я тону в море метафор, но Вы ведь меня понимаете? Как бы то ни было, я чувствую, что честно только одно: стать на лето репетитором и содержать себя.
Магнолия.
Четыре дня спустя.
Написала до этого места, и тут… как Вы думаете, что случилось? Пришла горничная и подала мне карточку мастера Джерви. Он тоже едет летом за границу, не с Джулией, самостоятельно. Я сказала ему, что Вы предложили мне ехать с дамой, которая сопровождает нескольких девушек. Он знает о Вас. То есть он знает, что у меня нет ни отца, ни матери, и один добрый человек определил меня в колледж. У меня духу не хватило рассказать ему о приюте. Он думает, что Вы — мой опекун, самый что ни на есть приличный друг семьи. Я не говорила ему, что совсем не знаю Вас, это слишком странно!
Как бы то ни было, он уговаривал меня поехать. Он говорил, что это очень важно для образования. К тому же он будет в Париже, так что мы сможем удирать от дамы и обедать в чужеземных, занятных, восхитительных ресторанчиках.
Знаете, дядюшка, я чуть не согласилась! Если бы он не был таким властным, я пожалуй, сдалась бы. Меня можно уговорить постепенно, но заставить — нельзя! А он сказал, что я глупая, нелепая, непоследовательная, донкихотствующая, своенравная, упрямая девчонка (это только некоторые из его прилагательных, другие я забыла), и я не знаю, что мне полезно, так что должна слушаться старших. Мы почти поссорились — собственно, я не уверена, что мы не поссорились совсем.
Словом, я упаковала вещи и приехала сюда. Я решила сжечь все мосты раньше, чем кончу письмо Вам. Теперь от них осталась одна зола; а я на «Вершине» (так называется наш коттедж), вещи распакованы, Флоренс (это — младшая) борется с первым склонением.
Борьба предстоит тяжелая. В жизни не видела таких избалованных девочек. Сперва научу ее учиться — она никогда не занималась всерьез ничем, кроме мороженого с содовой.
Для занятий мы избрали тихий уголок среди скал — миссис Петерсон хочет, чтобы девочки проводили как можно больше времени на воздухе — и, скажу Вам, нелегко сосредоточиться, когда перед тобой синее море и проплывают мимо суда. Как подумаю, что на одном из них я могла бы… Нет, не хочу думать ни о чем, кроме латинской грамматики.
«Предлоги а или ab, absque, coram, cum, de, e или ex, prae, pro, sine, tenus, in, sufter, sub и super употребляются с аблативом».
Видите, я погрузилась в работу, отвращая очи от соблазна. Не сердитесь на меня и не думайте, что я не ценю Вашу доброту. Я очень, очень ценю ее, и могу отблагодарить Вас только тем, что стану Весьма Полезной Гражданкой. (Гражданки ли мы? Кажется, нет.) Ну, тогда Весьма Полезной Особой. Глядя на меня, Вы сможете сказать: «Это я дал миру такую особу».
Прекрасно звучит, правда? Но не хочу обманывать Вас. Иногда мне кажется, что я не совсем обычная девушка. Да, хорошо мечтать о том или ином поприще, но, по всей, вероятности, я стану такой, как и все. Выйду замуж за дельца и буду его вдохновлять.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Окно мое выходит на очаровательный ландшафт (океаншафт, вернее) — вода и скалы.
Лето идет своим чередом, утро я провожу за латынью, английским и алгеброй с моими тупоголовыми девочками. Не представляю себе, как Марион поступит в колледж и что она там будет делать. Что до Флоренс, она совершенно безнадежна, но как хороша! Мне кажется, абсолютно все равно, умны они или тупы, если обе — такие красавицы. А все-таки думаешь, как будут надоедать мужьям их глупые речи, если им только не посчастливится выйти за дураков. Вполне может быть, мир кишит глупыми мужчинами. Сколько я их встретила за это лето!
Днем мы лазаем по скалам или купаемся, если волны не очень большие. В соленой воде я плаваю неплохо. Видите, образование приносит мне пользу!
Из Парижа, от Джервиса Пендльтона, пришло лаконичное письмо. Видимо, я еще не получила полного прощения за то, что не последовала его совету. Тем не менее, если он вернется вовремя назад, он заедет на ферму, чтобы повидаться со мной, и, если я буду мила и кротка, я, судя по всему, снова войду в милость.
Есть и письмо от Салли. Она приглашает меня на две недели в сентябре. Должна я просить у Вас разрешения или я уже могу действовать сама? Могу, конечно; я ведь теперь на последнем курсе. Проработав все лето, я хотела бы немножко развлечься: увидеть Адирондак; увидеть Салли; увидеть ее брата — он научит меня грести, а, главное, (вот она, низость!) мне очень хочется, чтобы мастер Джерви поехал на ферму и не застал меня там.
Я должна показать ему, что мне нельзя приказывать. Никто не смеет приказывать мне, кроме Вас, дядюшка, — да и то не всегда!
До свидания.
Лагерь Мак-Брайд.
Дорогой дядюшка!
Ваше письмо запоздало (пишу это с удовольствием). Если Вы непременно хотели, чтобы я исполняла Ваши инструкции, надо было прислать их недели на две раньше. Как видите, я здесь уже пять дней.
Лес очень хорош, и лагерь хорош, и погода, Мак-Брайды, и весь мир. Мне очень хорошо!
Вот Джимми зовет меня кататься в лодке. До свидания! Простите, что не послушалась. И почему Вы так упорно противитесь моим небольшим удовольствиям? После целого лета усиленных занятий, мне кажется, я имею право отдохнуть две недели. Вы — настоящая собака на сене.
И все-таки я еще люблю Вас, несмотря все Ваши недостатки.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Я — на последнем курсе. Мало того, я — редактор нашего ежемесячного журнала. Просто быть не может, что такая ученая особа четыре года назад была в приюте Джона Грайера. В Америке все совершается быстро.
А это Вам как понравится? На ферму пришло письмо, его сюда переслали. Мастер Джерви коротко сообщает, что, как ни жаль, он не может заехать к Семплам, так как какой-то друг пригласил его к себе на яхту, и надеется, что я хорошо отдохнула у моря. Между тем, он знает, что я была у Мак-Брайдов, Джулия ему говорила! Вам, мужчинам, надо бы предоставить интриги женщинам, у Вас легкости не хватает.
Джулия привезла целый чемодан дивных нарядов из Парижа, скажем, вечернее платье из радужного шелка, которого не постеснялись бы ангелы в раю. А я-то думала, что мои новые платья необыкновенно хороши. Я скопировала с помощью дешевой портнихи туалеты миссис Петерсон, и, хотя они вышли поскромнее подлинников, я была coвершенно счастлива, пока Джулия не распаковала свой чемодан. Теперь — умру, но увижу Париж!
Дорогой дядюшка, Вы радуетесь, что Вы — мужского пола? Вероятно, Вам кажется глупым, что мы так волнуемся из-за тряпок? Да, это глупо. Но виноваты вы, мужчины.
Слыхали Вы о знаменитом профессоре, который презирал бесполезные украшения и предпочитал для женщин разумную, простую одежду? Жена, существо покорное, ему подчинилась. И что же Вы думаете? Он сбежал от жены с хористкой.
P.S. Горничная на нашем этаже носит синие фартуки. Куплю ей коричневых, а эти утоплю в озере. Как их увижу, так дрожу.
Дорогой длинноногий дядюшка! Какое печальное событие в моей литературной карьере! Не знаю даже, говорить Вам или нет, но нуждаюсь в сочувствии, молчаливом сочувствии. Пожалуйста, не растравливайте раны, не упоминайте об этом в Вашем будущем письме!
Всю прошлую зиму, по вечерам, и все лето на каникулах я писала роман. Кончила его как раз перед началом занятий и послала издателю. Он продержал рукопись два месяца, я была уверена, что он ее примет; но вчера утром на мое имя пришел пакет (с доплатой 30 центов), а в пакете — моя рукопись и письмо от издателя, очень милое, в отеческом духе, но совершенно откровенное. Он пишет, что, судя по адресу, я еще учусь, и, с моего разрешения, советует мне вложить все силы в занятия и не писать, пока я не получу диплома. К письму приложена внутренняя рецензия, вот такая:
«Сюжет в высшей степени невероятный, характеры неестественны. Диалоги надуманы.
Есть искренний юмор, но не всегда хорошего тона. Передайте ей, чтобы не отчаивалась, со временем она напишет хороший роман».
Не очень-то лестно, правда? А ведь я думала, что обогащаю американскую литературу. Думала, и всерьез. Кроме того, я надеялась поразить Вас еще до окончания колледжа. Материал я собирала на Рождество, у Джулии. Но, честно говоря, рецензент прав. Наверное, за две недели не изучишь нравы и обычаи большого города.
Вчера я взяла рукопись на прогулку, дошла до газового завода, и спросила инженера, нельзя ли воспользоваться печью. Он любезно открыл дверцу, и собственными руками я бросила рукопись в огонь. Чувство было такое, словно я кремирую своего единственного ребенка.
Спать я легла в полном унынии. Мне казалось, я никогда, ничего не добьюсь, Вы зря тратили на меня деньги. И что же? Утром я проснулась с прекрасным новым замыслом в голове, целый день разрабатывала характеры героев, и была такой счастливой, какой только можно. Да, меня не обвинишь в пессимизме! Если бы мой муж и двенадцать детей погибли разом от землетрясения, на другой же день я бы улыбалась и думала, как обзавестись новыми.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вчера мне снился очень забавный сон. Я вошла в книжный магазин и приказчик подал мне книгу: «Жизнь и переписка Джуди Аббот». Я видела красную книжку, приют Джона Грайера на обложке, мой портрет на первой странице, подпись: «Преданная Вам Джуди Аббот». И как раз в тот момент, когда я хотела заглянуть на последнюю страницу, чтобы прочитать надпись на своей могиле, я проснулась. Очень неприятно! Ведь я могла узнать, за кем я буду замужем и когда умру.
Как Вы думаете, интересно узнать свою жизнь, честно описанную всеведущим писателем? Представьте, что Вам дали бы прочесть ее с тем условием, что, ничего не забывая, Вы будете знать заранее, что с Вами случится, в какой день и час Вы умрете. Многие ли смогли бы подавить любопытство? Ведь очень хочется ее прочесть, хотя и знаешь, что тогда придется жить, не надеясь и не удивляясь.
Жизнь и так достаточно монотонна. Все ешь да спишь. Но какой смертельно монотонной стала бы она, если бы между едой и сном не случалось ничего неожиданного! Простите, поставила кляксу, но я уже на третьей странице, не переписывать же заново.
В этом году я по-прежнему занимаюсь биологией. Очень интересный предмет! Сейчас мы изучаем пищеварительную систему. Видели бы Вы, как изящен срез двенадцатиперстной кишки под микроскопом!
Приступили к философии — интересно, но слишком уж отвлеченно. Я предпочитаю биологию, где предмет обсуждения можно увидеть глазами. Еще одна клякса. И еще! Перо течет, просто плачет. Простите ему его слезы!
Верите ли Вы в свободную волю? Я — верю. Я не согласна с философами, полагающими, что каждое действие — неизбежный и автоматический результат каких-то причин. Это — самая безнравственная доктрина, какую я только слышала, ведь тогда никого нельзя ни за что порицать. Если человек — фаталист, то он сидит и говорит: «Да исполнится воля Господня», и будет так сидеть, пока не умрет.
Я твердо верю, что моя воля свободна и я в силах ее выполнить. Вера эта может двигать горами. Погодите, я уж стану великой писательницей! У меня написаны четыре главы и пять я набросала.
Какое бессвязное письмо! У Вас голова не разболелась? Отдохну-ка я и сварю тянучек. Жаль, что нельзя их Вам послать. Они будут очень вкусные, на сей раз мы возьмем настоящие сливки и свежее масло.
P.S. Мы устроили в гимнастическом зале самые диковинные танцы. Можете себе представить, как мы были похожи на настоящий балет. Последняя балерина, изящно делающая пируэт — и есть (есмь?) я.
Дорогой, дорогой дядюшка! Ну, в своем ли Вы уме? Неужели Вы не понимаете, что нельзя посылать одной девушке семнадцать подарков? Ведь я же социалистка, а Вы хотите сделать из меня плутократку!
Подумайте, что будет, если мы поссоримся! Придется нанимать фургон, чтобы вернуть Вам подарки.
Мне очень жаль, что галстук, который я Вам послала, так похож на тряпку. Я связала его собственными руками (что Вы, конечно, обнаружили, увидев изнанку). Носите его в холодную погоду и застегивайтесь на все пуговицы.
Тысячу раз благодарю Вас. Мне кажется, Вы — самый лучший из людей и самый глупый!
P.S. Вот клевер о четырех лепестках из Адирондака — Вам на счастье в Новом году.
Хотите, дядюшка, сделать то, что обеспечит Вам вечное блаженство? Здесь есть семья в отчаянном положении — мать, отец и четверо наличных детей (двое мальчиков ушли, чтобы пробиться в мире, но до сих пор ни один еще ничего не прислал). Отец работал на стекольном заводе, заболел чахоткой — это очень вредная работа — и лежит в больнице.
Они израсходовали все сбережения, семью кормит старшая дочь, ей двадцать четыре года. Она шьет, зарабатывает полтора доллара в день (и то не каждый), а вечером еще вышивает. Мать — совсем слабая, ничего не делает, только молится, покорно сложив руки, пока дочь убивает себя работой и заботой. Они не знают, как проживут зиму, и я не знаю, конечно. На сто долларов они купили бы угля, башмаки трем младшим, чтобы они могли ходить в школу, а старшая дочь передохнула бы немного, и не тревожилась все время, есть работа или нет.
Вы — самый богатый человек из всех, кого я знаю. Не могли бы Вы одолжить им сто долларов? Эта девушка заслуживает помощи — гораздо больше, чем я. Я бы не просила, если бы не она, мать не очень меня трогает, это какая-то медуза.
Я просто лопаюсь от злости, когда люди, возведя очи к небу, говорят: «Быть может, это к лучшему», хотя прекрасно знают, что к худшему. Смирение или покорность или как ее там — просто лень и бессилие. Нет, я за более воинственную веру!
Нам задали на завтра чудовищный урок по философии — прочитать всего Шопенгауэра. Видимо, профессор, не понимает, что мы изучаем и другие науки. Он — старый чудак, постоянно витает в облаках и растерянно моргает, когда ему приходится спуститься на землю. Лекции он украшает шутками, и мы старательно смеемся, но, уверяю Вас, нам не до смеха. Все свободное время он ходит и думает, действительно ли существует материя, или ему это только кажется.
Я уверена, что швея, о которой я писала, прекрасно знает, что есть, чего нет!
Как Вы думаете, где мой новый роман? В корзинке под столом. Я сама вижу, что он нe очень хорош, а если уж автор видит, что скажут читатели?
Позже.
Пишу Вам с одра болезни. Два дня, как меня положили с распухшими железками, могу глотать только горячее молоко. «О чем думали ваши родители, почему не удалили гланды?» — спросил доктор. Не знаю; вряд ли они об этом думали.
На следующее утро.
Только что перечитала это письмо. Не знаю, почему я нагнала столько мрака. Уверяю Вас, я молода, весела и счастлива. Надеюсь, Вы тоже. Молодость никак не связана с годами, она познается по живости духа, и если у Вас седые волосы, не печальтесь, Вы можете быть совсем юным.
Дорогой филантроп!
Ваш чек для этой моей семьи пришел вчера. Спасибо! Я отнесла его сразу после завтрака, не пошла на гимнастику, и видели бы Вы лицо старшей дочери! Она так удивилась и обрадовалась, что помолодела, а ведь ей всего двадцать четыре года! Разве это не грустно?
Теперь ей кажется, что судьба повернула к лучшему. У нее есть работа месяца на два — кто-то женится, и невесте шьют приданое.
– Благодарение Богу! — воскликнула мать, когда узнала, что в этой маленькой бумажке — сто долларов.
– Это не Бог, — сказала я, — это дядюшка. (Конечно, я назвала Вас «мистер Смит».)
– Но ведь Бог внушил ему эту мысль, — возразила она.
Но я не сдалась:
– Ничего подобного! Это я.
И все-таки, дядюшка, я полагаю, что небеса Вас вознаградят. Будете всего 10.000 лет в чистилище.
Спешу сообщить Вашему Королевскому Величеству!
Нынче утром я кушал пирог с индейкой и паштет из гусятины, а после оного спросил чаю (китайский напиток), которого никогда не пил.
Пожалуйста, не беспокойтесь, дядюшка, я с ума не сошла, я просто цитирую Сэмюеля Пеписа.[39] Мы читаем его по истории («документы эпохи»). Салли, Джулия и я разговариваем только на языке 1660 года. Вот послушайте:
«Я отправился на Чаринг-Кросс, чтобы увидеть, как топят, вешают и четвертуют майора Гаррисона. С виду он столь доволен, сколь может быть человек при подобных обстоятельствах».
Или это:
«Трапезовал с дамой, в траур одетой, ибо бpaт ее скончался вчера от черной оспы».
Как будто рановато развлекаться? Друг Пеписа предложил королю забавнейший способ уплаты долгов: выручить деньги, продав бедным залежавшиеся товары, уже непригодные для еды. Что Вы думаете об этом, дорогой реформатор? Нет, все-таки мы, нынешние, не так дурны, как пишут в газетах.
Сэмюель заботился о своем туалете не хуже любой девушки. Он наряжался в пять раз дольше, чем его жена. По-видимому, то был золотой век мужей. Смотрите, какая честность: «Сегодня получил мой камлотовый плащ с золотыми пуговицами. Больших денег стоил он мне, и я молю Господа Бога, чтобы он дал мне возможность заплатить сполна портному».
Простите, что я надоедаю Вам с этим Пеписом, я пишу специальную работу о нем. Знаете что? У нас отменили правило тушить огонь в десять часов. Мы можем жечь лампу хоть всю ночь, единственное условие — не мешать другим, то есть не засиживаться большой компанией. И вот Вам природа человеческая: теперь, когда мы можем сидеть, сколько пожелаем, мы больше не желаем. Мы клюем носом в девять, а в половине десятого перо выпадает из наших рук. Сейчас половина десятого. Спокойной ночи.
Назавтра.
Сейчас была в церкви, проповедник из Джорджии. Он сказал, что разум не должен затемнять чувства. Но, как выразился бы Пепис, сколь сухо, сколь нудно он говорил! Откуда бы они ни приезжали — хоть из Канады, какого исповедания бы ни придерживались, проповеди — одинаковые. Почему бы им не пойти в мужской колледж и не сказать студентам, чтобы те не напирали на разум?
День чудесный, ясный, морозный. После ужина мы трое, и Марта, и Элинор (их Вы не знаете) пошли пешком на ферму «Чистый Ручей», и ели жареных цыплят и вафли, а потом миссис Ручей привезла нас обратно. Надо быть в колледже к семи, но мы задержались на час.
Дорогой попечитель!
Завтра первая среда этого месяца, тяжелый день для приюта. Как облегченно вздохнут они, когда пробьет пять часов, и все Вы, погладив их по головкам, отправитесь восвояси. Гладили Вы меня по головке, дядюшка? Не думаю. Я запомнила только толстых попечителей.
Передайте привет Джону Грайеру, самый искренний. У меня пробуждается нежность к этому учреждению, когда я гляжу на него сквозь туман четырех лет. Поначалу в колледже я обижалась и досадовала, что приют отобрал у меня нормальное детство, какое было у других девочек; но теперь я ничего такого не чувствую. Я смотрю на ту жизнь как на необыкновенное, удивительное приключение. Она дает мне точку опоры, с которой я могу на все смотреть. Сейчас, когда я взрослая, я вижу мир в перспективе, а у тех, кто рос нормально, ее нет.
Я знаю массу девочек (например, Джулию), которые и не ведают, что счастливы. Они привыкли к этому, чувства у них онемели, а я вот все время понимаю, какая я счастливая. И буду понимать, что бы со мной ни случилось.
Даже неприятные вещи (скажем, зубную боль) я воспринимаю, как занятное, новое ощущение. «Какое небо надо мной? Бестрепетно судьбу встречаю».
Однако не принимайте эту новую любовь к приюту слишком буквально. Если у меня будет пять человек детей, я не отдам их туда, как Руссо, чтобы их воспитали строго и просто. Передайте миссис Липпет, что я ее не забыла (это — правда, а вот привета — не надо). И нe забудьте сказать ей, какой я стала хорошей.
«Ивовый плетень».
Дорогой дядюшка!
Обратили Вы внимание на почтовый штемпель? Мы с Салли украшаем ферму нашим присутствием во время пасхальных каникул. Мы решили, что самое лучшее — поехать на десять дней туда, где тихо. Нервы у нас до того истрепались, что мы больше не в состоянии выдерживать наши трапезы. Обедать с четырьмя сотнями девушек — пытка, особенно, когда ты устала. Стоит страшный шум, просто не расслышать, что говорят тебе через стол, если только собеседница не сложит руки рупором и не станет кричать. Да, вот так.
Теперь мы бродим по холмам, читаем, пишем, а главное — отдыхаем. Сегодня утром взобрались на вершину холма, где однажды мы с мастером Джерви готовили себе обед. Даже не верится, что прошло почти два года. Еще до сих пор видно, где дым от костра оставил след на камне. Как странно, что некоторые места связаны с определенными людьми, не захочешь, а — вспомнишь. Мне было так одиноко без него… ровно две минуты.
Знаете, чем я занята в последнее время? Вы, пожалуй, решите, что я неисправима — я снова пишу книгу. Принялась за нее недели три назад и прямо пожираю бумагу. Я открыла секрет. Мастер Джерви и тот издатель правы — гораздо лучше писать о том, что хорошо знаешь. Вот я на этот раз и описываю то, что знаю досконально. Угадайте, о чем идет речь? О приюте Джона Грайера! И выходит хорошо, я уверена. Описываю повседневные происшествия. Теперь я реалистка, романтизм заброшен. Вернусь к нему позже, когда начнется полное приключений будущее.
Эту повесть я кончу — и напечатаю! Вот увидите. Если хочешь достичь чего-нибудь и не сдаешься, то в конце концов все получится. Я четыре года хочу получить от Вас письмо и надежды не потеряла.
Спокойной ночи, дорогой дядя.
(Мне нравится называть Вас «дорогой дядя». Такая хорошая аллитерация.)
P.S. Забыла сообщить Вам новости с фермы, но они очень печальные. Если Вы чувствительны, лучше не читайте постскриптума.
Бедный старый Гров скончался. Он уже не мог жевать, и его застрелили.
Девять цыплят задушила на прошлой неделе ласка, или вонючка, или крыса.
Одна из коров заболела, и нам пришлось выписывать ветеринара. Амасаи целую ночь давал ей какое-то масло и виски. Но мы подозреваем, что бедная корова принимала только масло.
Восторженный Томми[40] — черепаховый кот — неожиданно исчез. Мы боимся, не попал ли он в капкан.
Да, много на этом свете горя.
Дорогой длинноногий дядюшка! Это письмо — очень короткое, у меня начинает ныть рука при одном взгляде на перо. Записывала лекции днем, пишу бессмертную повесть вечером — больше не могу.
Через три недели, в пятницу, выпускной акт. Мне кажется, Вы могли бы приехать и познакомиться со мною. Я возненавижу Вас, если Вы не приедете! Джулия приглашает мастера Джерви, он ведь ее родственник, Салли приглашает Джимми Мак-Б., он тоже родственник, а кого пригласить мне? Только Вас и миссис Липпет, а ее я видеть не хочу. Приезжайте, пожалуйста!
«Ивовый плетень».
Дорогой длинноногий дядюшка!
Я — образованная! Мой диплом лежит на самом дне, в ящике комода, под двумя лучшими платьями. Акт прошел, как обыкновенно, особых происшествий не было. Благодарю Вас за розы, они очаровательны. Мастер Джерви и мастер Джимми тоже поднесли мне по букету, но я оставила их цветы в ванной, а с Вашими шла в процессии.
И вот я здесь на все лето, а может быть — и на всю жизнь. Пансион дешев, все тихо и располагает к писательству. Чего еще желать начинающему романисту? Я просто одержима своей книгой. Обдумываю ее днем и вижу ее во сне. Мне только и хочется, что покоя, и досуга (с перерывом на очень сытный обед).
Мастер Джерви приедет на недельку в августе, а Джимми Мак-Брайд будет заглядывать в течение лета. Он связан с каким-то акционерным обществом, и разъезжает по этим местам, продавая акции.
Как видите, «Ивовый плетень» не совсем лишен общества. Я было думала, что Вы тоже заедете сюда, но теперь вижу, что это безнадежно. После того, как Вы не приехали на выпускной вечер, я вырвала Вас из сердца и похоронила навек.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Как приятно работать! (Может быть, Вы никогда не работали?) В особенности это приятно, когда Вы делаете то, что Вам дороже всего на свете. Я писала все лето без устали и сердилась только, что дни коротки, не запишешь все прекрасные, занятные, бесценные мысли, которые приходят в голову.
Я кончила вторую часть моей повести и завтра в половине восьмого начинаю третью. Это — самая лучшая книга, какую Вы только читали. Нет, правда! Ни о чем другом я думать не могу. Едва выдерживаю, пока оденусь и поем, чтобы сесть за стол и писать. И пишу, пишу, пишу, пока не почувствую такую усталость, что просто падаю. Тогда я выхожу с Колином (новая овчарка), гуляю по полям и набираюсь новых мыслей на завтра. Это — самая лучшая книга… Ах, простите, уже было!
Вы не считаете, что я расхвасталась, а, дядюшка? Не считайте! Просто сейчас пора восторгов. Может быть, позже я стану холодной, сдержанной, ироничной. Нет, не стану. На сей раз я написала настоящую книгу. Подождите, увидите!
Попробую хоть минутку поговорить о чем-нибудь другом. Писала ли я Вам, что Амасаи и Кэрри поженились в прошлом месяце? Они еще работают здесь, но, по-моему, брак их испортил. Прежде она всегда хохотала, если ступала в грязь или просыпала на пол золу, а теперь… послушали бы Вы, как она бранится! И волос она больше не завивает. Амасаи охотно выбивал ковры и носил дрова, а теперь ворчит, если его попросишь. Галстуки он носит черные и бурые, а раньше признавал только малиновые и пунцовые. Я решила никогда не выходить замуж. Ясно, что от этого становятся хуже.
На ферме новостей немного. Скотина в добром здравии. Свиньи необыкновенно толсты, коровы, по-видимому, всем довольны, куры хорошо несутся. Интересует ли Вас домашняя птица? Если да, рекомендую неоценимую, хотя и небольшую книжку: «200 яиц от каждой курицы в год». Я подумываю, не завести ли будущей весной инкубатор. Как видите, я устраиваюсь тут надолго. Я решила пробыть здесь, пока не напишу сто четырнадцать романов, как матушка Антони Троллопа.[41] Тогда, окончив труд моей жизни, я смогу отдохнуть и поездить по свету.
Мистер Джеймс Мак-Брайд провел у нас прошлое воскресенье. К обеду были жареные цыплята и сливочное мороженое; и то и другое он, видимо, одобрил. Я очень обрадовалась ему — сразу вспомнила, что есть что-то, кроме фермы. Бедному Джимми нелегко всучивать эти акции. Фермеры не берут их, хотя они приносят шесть, а то и семь процентов. Мне кажется, в конце концов он вернется домой и будет помогать отцу на фабрике. Он слишком откровенен и добродушен, чтобы стать дельцом. Ведь управляющий на хорошо поставленной фабрике — это совсем не плохо? Сейчас он об этом слышать не хочет, но все равно никуда не денется.
Надеюсь, Вы цените, что Вам пишет человек с писчей судорогой в руке. Но я по-прежнему люблю Вас, дорогой дядюшка, я очень счастлива. Кругом красиво, еды — ужас сколько, постель у меня — на четверых, бумаги — целые стопы, чернил — не меньше пинты. Чего еще желать?
P.S. Почтальон принес еще одну новость. На будущей неделе в пятницу приезжает мастер Джерви. Я очень радуюсь, только боюсь, моя бедная книжка немного пострадает. Мастер Джерви — очень требовательный.
Дорогой длинноногий дядюшка!
Где Вы, хотела бы я знать?
Мне ведь никогда неизвестно, в какой Вы части света; надеюсь, Вы не в Нью-Йорке в такую погоду. Еще я надеюсь, что Вы — на вершине какой-нибудь горы, (не в Швейцарии, где-нибудь поближе) глядите на сверкающий снег и думаете обо мне. Пожалуйста, думайте! Я очень одинока и хотела бы, чтобы обо мне думали. Ах, дядюшка, мне так хотелось бы знать Вас! Тогда, если бы мы были несчастны, мы могли бы ободрять друг друга.
Не думаю, что я долго выдержу на ферме. Надо бы двинуться куда-нибудь. Салли едет на зиму в Бостон работать в бедном квартале. Как Вам кажется, не поехать ли мне? Тогда мы могли бы вместе обосноваться. Пока она работает, я писала бы, а вечером мы говорили бы друг с другом. Вечера ужасно длинные, когда не с кем поговорить, кроме Семплов и Кэрри с мужем. Знаю наперед, что Вы не одобрите моей затеи. Так и вижу письмо Вашего секретаря:
Ненавижу Вашего секретаря! Человек с фамилией «Григс» должен быть отвратительным.
Правда, дядюшка, разрешите мне поехать в Бостон. Я не могу оставаться здесь. Если вскоре чего-нибудь не случится, я брошусь от отчаяния в колодец.
Господи, как жарко! Вся трава выгорела, ручьи высохли, а дороги — одна пыль. Уже несколько недель не было дождя.
Из этого письма можно вывести, что я страдаю водобоязнью, но это не так. Мне просто нe хватает семьи.
До свидания, дорогой дядюшка. Как жаль, что мы не знакомы!
«Ивовый плетень».
Дорогой дядюшка!
Кое-что случилось, и мне необходим совет — совет от Вас и ни от кого другого. Нельзя ли нам повидаться? Гораздо удобнее говорить, чем писать. Кроме того, я боюсь, как бы Ваш секретарь не распечатал письма.
P.S. Я очень несчастна.
«Ивовый плетень».
Дорогой длинноногий дядюшка!
Вашу записку, написанную Вашей собственной рукой — такой слабой, дрожащей! — я получила сегодня утром. Очень грустно, что Вы были больны. Я ни за что не стала бы приставать к Вам, если бы знала. Да, я расскажу Вам, в чем дело, но писать нелегко, и все это — большая тайна. Прошу Вас, сожгите это письмо, не храните!
Прежде чем начать, скажу: вот чек на тысячу долларов. Странновато, конечно, что я посылаю Вам чек. Как Вы думаете, откуда он?
Я продала свою повесть, дядя. Ее напечатают сперва в журнале, а потом выйдет книжка. Вы, наверное, думаете, что я с ума схожу от радости, а я и не рада, мне все равно. Нет, я рада, что начну выплачивать Вам долг — я должна еще больше двух тысяч. Я их отдам постепенно. Пожалуйста, не сердитесь, примите эти деньги — так хорошо, что я могу возвратить их. Да, я должна Вам не только деньги, но тот долг я буду выплачивать всю мою жизнь признательностью и любовью.
А теперь, дядюшка, дорогой, о моей беде… Пожалуйста, дайте мне самый мудрый совет, какой можете, не считаясь с тем, приятен он мне или нет.
Вы знаете, что я питаю к Вам особое чувство, Вы ведь — моя семья в одном лице; но надеюсь, Вы не против того, что я питаю совсем уж особое чувство еще к одному человеку. Вероятно, Вы легко угадаете, кто это. Мне кажется, мои письма уже давно переполнены мастером Джерви.
Мне очень хотелось бы, чтобы Вы поняли, как хорошо мы с ним сдружились. Мы сходимся во всем — я даже боюсь, что иногда подстраиваюсь под него! Но он почти всегда прав. Так и должно быть, он ведь на четырнадцать лет старше. Во всем остальном он просто большой мальчик, не надевающий галош, когда идет дождь. Нам кажется смешным одно и то же, и мы столько смеемся!
Ужасно, когда у двух людей — разное чувство юмора. Им ни за что не поладить.
А он… Ну, что там! Он — это он, и мне недостает его, недостает, недостает. Весь мир такой пустой и неприятный. Я ненавижу луну, потому что она красива, а его нет со мной, чтобы любоваться вместе. Может быть, и Вы любите кого-нибудь? Если да — незачем объяснять, если нет — Вы все равно не поймете.
Словом, я люблю его, но отказалась выйти за него замуж. Я не сказала, почему. Я просто молчала и страдала. Что я могла сказать? И вот, он уехал, думая, что я собираюсь выйти за Джимми. У меня и в мыслях этого нет, Джимми — даже не взрослый. А вот мастер Джерви со мной поссорился. Я отказала не потому, что не люблю его, а потомy, что слишком люблю. Он ведь пожалеет когда-нибудь, что женился на мне — а этого я не вынесу! Нехорошо безродной девице вторгаться в такую семью. Я никогда не говорилa ему о приюте. Тяжело объяснять, что я нe знаю, кто я такая. Куда там, это ужасно! Семья у него гордая, а я гордая тоже.
Кроме того, я связана с Вами. Вы дали мне образование, чтобы я стала писательницей, и я должна ею стать. Не так уж честно кончить колледж и бросить все, как и не было. Но теперь я начала выплачивать долг, и кроме того, мне кажется, могу писать и выйдя замуж, профессии эти не исключают друг друга.
Я очень много думаю об этом. Конечно, он — социалист, и не придает значения предрассудкам. Может быть, он и готов жениться на особе такого низкого происхождения. Может быть, когда двое людей так счастливы вместе и так одиноки в разлуке, ничто не должно вставать между ними. Хотела бы я в это верить! Но лучше дайте мне трезвый, спокойный совет.
Наверное, Вы тоже из какой-нибудь Семьи и посмотрите на все со светской, а не с человеческой точки зрения. Видите, как смело я отдаю в Ваши руки свою судьбу.
Предположим, я пойду к нему и объясню, что дело не в Джимми, а в приюте Джона Грайера — очень ли это дико? Тут нужно много мужества. Наверное, легче остаться несчастной на всю жизнь.
Случилось это приблизительно два месяца назад. С тех пор я ничего о нем не слышала, и начала уже свыкаться с разбитым сердцем, как вдруг получила письмо от Джулии. Она, упоминает, между прочим, что «Дядя Джервис» простудился на охоте, в Канаде, и у него воспаление легких. А я и не знала! Я обижалась, что он исчез. Господи, какая я несчастная — да и он тоже!
Скажите, как мне поступить?
Дорогой длинноногий дядюшка!
Да, конечно, я приеду в половине пятого в будущую среду. Разумеется, я найду дорогу. Я три раза была в Нью-Йорке, и я уже не ребенок. Даже не верится, что я действительно Вас увижу — я так долго думала о Вас, что просто не могу себе представить настоящего, живого человека.
Вы чрезвычайно добры, дядюшка, что беспокоитесь из-за меня, когда еще не окрепли после болезни. Берегите себя и смотрите, не простудитесь, от этих осенних дождей страшная сырость.
P.S. Сейчас мне пришла ужасная мысль: есть ли у Вас дворецкий? Я их очень боюсь. Если он откроет мне дверь, я упаду в обморок. Что я скажу ему? Вы не написали мне, как Вас зовут. Неужели я должна спросить мистера Смита?
Четверг утром.
Мой дорогой длинноногий Джерви Пендльтон-Смит!
Спали Вы прошлой ночью? Я не спала. Глаз не закрыла. Слишком я удивлена, изумлена, счастлива. Наверное, я вообще не буду спать, да и есть. Надеюсь, что Вы спали. Вам это очень нужно. Тогда Вы скорее поправитесь и приедете ко мне.
Дорогой мой, не могу простить себе, что Вы были так больны, а я и не знала. Когда доктор вчера провожал меня до кареты, он сказал, что три дня не было никакой надежды. Милый мой, дорогой, тогда бы свет померк для меня. Наверное, когда-нибудь, совсем нескоро, один из нас уйдет, оставив другого; но прежде мы будем счастливы и сможем это вспоминать.
Я хотела ободрить Вас, а приходится ободрять себя. Я очень, очень счастлива, но я ведь трезвее Вас. Страх, что с Вами что-нибудь случится, тенью окутывает мое сердце. Раньше я могла быть легкомысленной и беззаботной, ибо не боялась лишиться чего-нибудь дорогого. А теперь у меня всю жизнь будет одна огромная забота. Каждый раз, как Вы окажетесь далеко, я буду думать обо всех автомобилях, которые могут Вас переехать, о вывесках, которые могут свалиться Вам на голову, или о мерзких бациллах, которых Вы можете проглотить. Покой навсегда от меня ушел; впрочем, я никогда к нему и не стремилась.
Пожалуйста, выздоравливайте скорее — скорее — скорее! Мне хочется, чтобы Вы были рядом и я могла Вас потрогать и убедиться, что Вы есть. Только полчаса мы провели вместе! Уж не приснилось ли мне все это? Если бы я была членом Вашей семьи, какой-нибудь четвероюродной сестрой, я могла бы приходить к Вам каждый день, читать Вам вслух, поправлять подушку, разглаживать две морщинки у Вас на лбу и поднимать кверху углы рта. Надеюсь, Вы и так улыбаетесь? Я видела улыбку еще вчера, перед уходом. Доктор сказал, что я, должно быть, очень хорошая сиделка, Вы стали моложе на десять лет. Надеюсь, любовь не всех так омолаживает. Будете Вы любить меня, Джерви, если мне одиннадцать?
Вчера был самый чудесный день, какой только бывает. Если я доживу до девяноста девяти лет, я и тогда не забуду ни одной, даже самой малейшей подробности. Молодая девушка, которая выехала с фермы, была не та, что вернулась вечером. Миссис Семпл разбудила меня в половине пятого. Я раскрыла глаза в темноте, и сразу подумала: «Сегодня я увижу дядюшку!». Я позавтракала на кухне при свече и пять миль проехала в коляске прекрасным октябрьским утром. Солнце взошло, золотом и пурпуром засветились клены, а стены и придорожные камни засверкали инеем. Воздух был чист, прозрачен и полон надежды. Я знала: случится что-то важное. Всю дорогу колеса выстукивали: «Ты увидишь дядю, увидишь дядю». Это меня успокаивало. Я не сомневалась, что уж он-то уладит все. И еще я чувствовала, что другой человек, дороже дяди, тоже тоскует обо мне, и мы непременно встретимся очень скоро. Вот видите! Когда я нашла дом на Мэдисон-авеню, он показался мне таким большим и важным, что я не решилась сразу войти и обошла его кругом, чтобы набраться храбрости. Но мне нечего было бояться. Ваш дворецкий — такой милый старик, я сразу почувствовала себя, как дома.
– Вы мисс Аббот? — спросил он.
– Да, — ответила я, и мне не пришлось спрашивать про мистера Смита. Он попросил меня подождать в гостиной. Это была очень мрачная, богатая, мужская комната. Я присела на кончик кресла и повторяла про себя: «Сейчас я увижу дядю. Сейчас увижу…»
Вдруг дворецкий вернулся и предложил мне пройти в библиотеку. Я так волновалась, что едва встала. У дверей он остановился и очень тихо сказал:
– Он был серьезно болен, мисс. Сегодня ему в первый раз разрешили сидеть в кресле. Не оставайтесь слишком долго, он устанет.
Я поняла, что он Вас любит, и решила, что он — самый лучший на свете старик.
Потом он постучался и сказал:
«Мисс Аббот, сэр».
Я вошла и дверь закрылась за мною.
В комнате было темно, я ведь пришла с яркого света, и сперва ничего не видела. Потом я различила кресло у камина, сверкающий столик и кресло поменьше. Еще я различила, что в кресле сидит человек, обложенный подушками, и ноги у него укутаны пледом. Прежде чем я успела его остановить, он встал, держась за спинку кресла и посмотрел на меня. И тут… тут… я увидела, что это Вы! Но даже тогда я не поняла. Я подумала: «Дядя пригласил его, чтобы сделать мне сюрприз».
Вы улыбнулись, протянули мне руку, и сказали:
– Моя дорогая Джуди, неужели вы не догадались, что я Длинноногий Дядюшка?
Господи, какая же я глупая! Сотни мелочей могли подсказать мне, если бы я была поумнее. Из меня не выйдет хорошего сыщика, да, дядюшка, то есть Джерви? Как мне Вас называть? Просто Джерви как-то непочтительно, а я не могу быть непочтительной к Вам.
Это были дивные полчаса, пока не пришел доктор и не услал меня. Я была так оглушена, что едва не уехала в Сен-Луис. Да и Вы были рассеяны — забыли предложить мне чаю. Зато мы оба очень счастливы. Я ехала на ферму, когда уже стемнело, но как сверкали звезды! А сегодня утром мы с Колином посетили все места, где мы бывали с Вами, и я вспоминала, что Вы говорили и как смотрели. Лес бронзовый, в воздухе — мороз. В такую погоду только и лазать! Как мне хотелось бы, чтобы Вы были здесь! Мы вместе полезли бы на холмы. Я не могу без Вас, Джерви, и все-таки я совершенно счастлива. Скоро мы будем вместе. Теперь мы поистине едины, никаких выдумок. Разве не странно, что я неразрывно с кем-то связана? А как приятно!
Я не дам Вам грустить ни одной секунды.
P.S. Это мое первое любовное письмо. Оказывается, я умею их писать.
Американка в двадцать лет… — первая строка стихотворения О. Мандельштама, написанного в 1913 году, на год позже «Длинноногого Дядюшки».
Джеруша — библейское «Иеруша» (см. 4 Цар 15, 33 и 2 Пар 27, 7), мать царя Иоафама. Имя исключительно редкое и, как все редкие имена из Ветхого Завета, вошедшие в обиход англоязычных стран, отдает даже не строгим протестантским благочестием, а некоторым ханжеством.
«Ричард Феверел» («Испытание Ричарда Феверела», 1859) — роман английского писателя Джорджа Мередита (1828–1909).
«De senectute» («О старости») и «De amicitiae» («О дружбе») — диалоги Марка Тулия Цицерона (106-43 до Р.Х.), написанные в самом конце жизни (44 до Р.Х.).
Особый оборот типа: «подъезжая к городу, у меня слетела шляпа».
«Я ничего не просила»… — стихи Эмили Диккинсон (1830–1883), т. н. № 621, написаны в 1862 г., опубликованы в 1890. Перевод А.Кудрявицкого.
«Портрет одной дамы» (1880–1881) — роман англо-американского писателя Генри Джеймса (1843–1916).
Дорогой длинноногий дядюшка! (франц.)
Вы… (франц.)
Я очень рада… (франц.)
потому что никогда… (франц.)
возвращаться… (франц.)
и… (франц.)
все лето… (франц.)
ужасное… (франц.)
смирение… (франц.)
когда-нибудь… (франц.)
в доме (франц.)
Простите за краткость… (франц.)
Я не могу… (франц.)
новостей, потому что сижу на… (франц.)
и боюсь, что преподаватель… (франц.)
До свиданья. Я вас очень люблю. (франц.)
Ну вот! (франц.)
Никогда тебя не забуду (франц.)
Мастер — обращение к мальчику или юноше.
Софомор — студент 2 курса, буквально — «мудродур», от греч. «софия» — «мудрость» и «мория» — «глупость».
Спокойной ночи, дорогой… (франц.)
Примите мои поздравления. Глубоко уважающая Вас Ваша… (франц.)
День Благодарения — праздник в память первых американских колонистов, последний четверг ноября.
Мария Башкирцева (1860–1884) — русская художница, жившая за границей и оставившая дневник (издан в 1887 г.).
До свиданья (нем.)
дорогой… (франц.)
Мир тебе (лат.)
«Довлеет дневи злоба его» (церк.-слав.) — «Довольно для каждого дня своей заботы» (Евангелие от Матфея, глава 6, стих 34).
Экрю — цвет небеленого полотна, очень светлый палево-серый.
Представьте себе (франц.)
Забавно, не правда ли? (франц.)
Пепис (Пипс) Сэмюэль (1633–1703) — придворный короля Карла II, автор знаменитых мемуаров («Дневник С.П.»). Запись о камлотовом плаще — от 1 июня 1660 г.
«Восторженный Томми» — роман Джеймса Мэтью Барри (1860–1937), известного у нас, как автор книг о Питере Пэне.
Антони Троллоп (1815–1852) — английский романист.