Я люблю решать задачи. Папа научил меня искусству анализа — определению проблемы, изучению ее истории и контекста, затем коррекции формулировки и повторению этих шагов до тех пор, пока не всплывет истинная суть вопроса и к нему нельзя будет подойти творчески и научно. Нередко, обдумав все возможные решения, обнаруживаешь, что настоящая проблема вовсе не та, с которой начал. Подлинная проблема часто лежит в другой области — иногда она скрыта, иногда прямо под носом, на виду.

А при наличии Интернета этот метод работает еще лучше. Но в тот день, как и не раз до этого, соединение отсутствовало.

— Посмотрю в библиотеке, — сказала я мае. — На обратном пути, может, задержусь поплавать. — Я запихала в рюкзачок полотенце.

— Для такого жаркого дня прогулка дальняя. — Она смотрела на мои обрезанные джинсы и топик без бретелек, прикидывая, достаточно ли я намазалась солнцезащитным кремом.

Я вынула из рюкзака бутылку, налила крема на ладонь и второй раз за день растерла его по лицу, шее, рукам и ногам. Проверила в зеркале результат. Отражение, как всегда, было зыбким. Если как следует сосредоточиться, можно сделать его более четким, но всего на несколько секунд за один раз. Этих нескольких секунд хватило, чтобы разглядеть длинные волосы, упрямый подбородок и белую полоску на носу. Я втерла крем в кожу.

— Будь дома в час, к обеду, — сказала мае. — Я делаю гаспаччо.

Грэйс, дымчатая кошка, которую мама взяла к себе много лет назад, проследовала за мной по пыльной дорожке до самых ворот. Их мы держали запертыми. Я вышла и старательно заперла их снаружи. Грэйс, как обычно, за мной не пошла. Прежде чем продолжить путь, я послала ей воздушный поцелуй.

У перекрестка, где грунтовка вливалась в мощеную улицу, я остановилась понаблюдать за двумя стрекозами: одна уселась прямо на дорогу, а вторая зависла в нескольких футах над ней. У обеих были прозрачные крылышки, у той, что сидела на земле, имелись светло-синие пятна на голове и грудной части, тогда как парившая была вся черная за исключением ярко-синего кончика хвоста. Внезапно верхняя кинулась на нижнюю, и та почему-то — это осталось для меня загадкой — не шелохнулась, позволив нападавшей врезаться в нее.

— Кыш! — Я замахала руками на черную. Я думала, что вторая стрекоза, наверное, ранена, но спустя секунду она улетела вдогонку за первой.

Направляясь в сторону города, я гадала, были они врагами или друзьями.

Позже в тот же вечер, когда Дашай удалилась к себе, я вернулась в гостиную, уселась на диван и постаралась настроиться на ее мысли.

Рассуждала я просто: она мой друг; она в беде; и они с мамой явно не готовы рассказать мне, что произошло на Ямайке. Оставаться и дальше в стороне было невыносимо.

В комнату вплыла мае в белом шелковом халате, мерцавшем при движении. Она с первого взгляда поняла, чем я занимаюсь.

— Ты забыла, что я говорила о подслушивании? — яростно прошептала она. — Это дурно…

— Папа всегда говорил, что абсолютных правил в области морали практически нет, — быстро сказала я и тут же вспомнила, как он не любил тех, кто перебивает. «Искусство беседы в Америке совершенно утрачено», — сказал он как-то. — Извини, что перебила, — добавила я.

— И как ты оправдаешь подслушивание? — Она уселась в кресло напротив.

— Ну, факт вторжения в ее личное пространство перевешивается его возможным положительным результатом. — Я надеялась, что мои слова звучат убедительно. — Я люблю Дашай. Возможно, я смогу ей помочь.

— По-моему, это нелогично, — медленно проговорила мае.

— Ты позволяешь мне слушать свои мысли. Что такого уж плохого в подслушивании?

— Я позволяю тебе слушать иногда, — сказала мама и в подтверждение своих слов заблокировала мысленный фон. Для нас это не составляет труда, хотя я нередко забываю это делать. — Я не такой специалист по этике, как ты или твой отец, но, по-моему, нечестно подслушивать или лезть в мысли того, кто расстроен. Все равно что без спросу трогать чужие вещи, а это однозначно плохо.

Я сложила руки на груди.

— Даже если думаешь, что сможешь помочь? — Я впервые возражала маме и находила это восхитительным. Интересно, хватило ли бы у меня пороху, не будь в комнате так темно?

Внезапно в гостиную скользнула Дашай.

— Перестань, Ари, — сказала она.

Но я не могла не оставить последнее, как мне казалось, слово за собой:

— Дашай, ты, должно быть, подслушивала.

«Вот язва», — подумала мае. А Дашай мысленно ответила: «Совсем как ее маменька».

Несмотря на все свои аргументы, я понимала, что мае права: слушать чужие мысли значило вторгаться в личное пространство, что допустимо только при исключительных обстоятельствах. Беда в том, что в тот год едва ли не все обстоятельства казались исключительными.

Они настояли на том, чтобы доставить меня и каяк домой. У меня имелись возражения, но я позволила им это сделать. Боль в лодыжке относилась к разряду терпимых, и я знала, что ссадина заживет быстро, — на вампирах почти все раны заживают быстро. Меня беспокоила интенсивность солнца. Кожу на голове начало пощипывать — значит, я слишком долго пробыла под прямыми лучами.

Я лежала под навесом и — извините — слушала их мысли. На борту «Моей куколки» все было отнюдь не безупречно. Лодка не принадлежала никому из присутствующих, мальчики «одолжили» ее на денек с лодочной станции, где работал мой спаситель (и, в его собственном представлении, герой) Джесс, брат Осени. Второй мальчик, Чип, его друг, «тусовался» с Осенью. Столкновение с моим каяком сократило их прогулку, и Осень с Мисти возлагали вину за это исключительно на меня.

Я почувствовала себя лучше и села.

— Знаете, ведь это территория ламантинов, — сказала я. — А вы неслись на такой скорости.

Мальчики не расслышали меня из-за шума двигателя.

— Уймись, а? — протянула Осень. В черном купальнике она выглядела экзотично и слишком изысканно для «Моей куколки».

— Ламантины мигрируют летом, — сказала Мисти.

«Или зимой?» В школе ее заставляли смотреть документальные фильмы о природе.

— Некоторые еще здесь. Я одного сегодня видела. — Мне хотелось наорать на них, но я понимала, что это ничего не изменит. — А им вообще стоит браться за руль? Они же пьяные.

— Да не придуривайся! — прошипела Осень. — Подумаешь, несколько банок пива. Ты же сама пьешь «пикардо». Мы видели его в винном магазине. В нем же восемьдесят оборотов!

— Бармен нас обманул. — Мисти смотрела на меня так, как будто это я им наврала за стойкой «У Фло». — Почему ты ничего не сказала?

— Я была с мамой, — ответила я, не подумав.

Эти слова смягчили ее. Она решила, будто мама не знала, что я пью алкоголь и что бармен солгал, дабы выгородить меня. Она привыкла к сложносочиненному вранью, особенно в отношениях с родителями.

— Лодыжка еще болит? — Осень бросила мне пачку сигарет. Она перестала дуться на меня.

— Я не могу сейчас курить — до дому рукой подать. — Я порадовалась, что мамин причал уже виден.

Джесс затормозил в последнюю минуту. Я показала ему, куда пришвартоваться, и они подняли меня с каяком на берег.

— Со мной все в порядке, — солгала я и исхитрилась сделать несколько шагов. — Спасибо.

— Уверена? — Джесс хотел пробыть героем как можно дольше.

— Абсолютно.

— Поехали! — Мисти жаждала возобновить пивные развлечения.

— Мы тебе позвоним, — сказала Осень. Ее мысли, как всегда, расшифровке не поддавались.

Я опустилась на колени, чтобы привязать каяк, и ждала, пока они не скрылись из виду, дабы поковылять по тропинке к дому. Я надеялась, что они не позвонят.

— Можете высадить меня здесь, — сказала я, когда машина подъехала к нашим воротам. — Спасибо.

— Ари! — окликнула Мисти.

Я уже открыла дверцу.

— Можно, я тебе позвоню? — спросила она.

— Конечно. — Я вылезла из машины. — У Осени есть мой телефон.

Они смотрели на меня, а я не хотела, чтобы они видели, какой код я набираю, чтобы открыть ворота. Я послала Джессу мысль: «Поезжай», — и секундой позже он уехал. Последнее, что я видела, — это личико Мисти в заднем окне, губы ее сложились в беззвучное «спасибо».

Дом уже меньше походил на развалины. Рабочие отсутствовали — был какой-то праздник. День труда, по-моему. Мае с Дашай на кухне заканчивали поздний обед, и я положила себе салата.

Я села. Они вдвоем уставились на меня.

— Ты куришь?! — спросила мама.

Нет, ответила я им. Мои друзья курят. Запах дыма от их сигарет впитался мне в одежду и в волосы.

— Друзья? — хмыкнула мае. — Это те гопницы, которых мы видели «У Фло»?

— Кончай снобствовать, — сказала ей Дашай. — С кем ей еще тусоваться?

— А «иные» здесь есть? — спросила я. — В смысле, моего возраста. Я единственный подросток среди завсегдатаев «У Фло».

— Я думала, ты в курсе «фактов жизни», — сказала мае.

— В курсе. — Я несколько смутилась. — Деннис мне рассказывал.

— Это многое объясняет.

О Деннисе у нас с ней остались смешанные воспоминания. Он был папиным ассистентом и нашим близким другом. Он учил меня плавать и кататься на велосипеде. Но он был смертным и порой совершал ошибки. В нашу последнюю встречу он попросил меня сделать его вампиром — просьба повергла меня в шок.

— Деннис не специалист. — Мама расчистила на столе место, отнеся тарелки в раковину, и вернулась с блокнотом, линейкой и ручкой. Она расчертила таблицу и начала ее заполнять. Я завороженно наблюдала за происходящим.

— Ты раньше никогда не видела, как Сара составляет таблицы? — Дашай скорчила рожицу. — Она вечно рисует планчики местности и все такое.

— Мне необходимо организовывать имеющуюся у меня информацию, — возразила мае, не переставая писать. От природы она не обладала дисциплинированным умом — ее сознание слишком любило перескакивать с предмета на предмет.

— Потом она начнет устраивать нам презентации в «пауэр пойнте» за завтраком, — продолжала Дашай. — И вот тогда я съеду.

Мамина таблица выглядела так:

Мне не хотелось показаться неблагодарной, но большей частью этих сведений я уже располагала. Ну, я не знала, где секты образовались или в какой части света та или иная из них наиболее популярна, но об основных чертах каждой я уже слышала.

Мае уловила эту мою мысль.

— Хорошо, мисс Всезнайка. Что общего у большинства сект?

Я перечитала таблицу, но это не помогло.

— Ну же, Ариэлла, это же элементарно. Что общего у большинства вампиров?

— Особая диета?

— Так. Что еще?

— Мы должны быть осторожны с солнечным светом и огнем. — Я почувствовала себя увереннее.

— Верно. И?

Дашай пыталась сдерживать смех.

Я снова взглянула на таблицу.

— Гм, некоторые из нас блюдут целомудрие. По-моему.

— Да. — Мае с облегчением констатировала, что разговор наконец-то к чему-то привел. — Сангвинисты особенно приветствуют безбрачие. Почему?

— Потому что они думают, что заниматься сексом со смертными плохо? — Это была догадка.

— Их традиция говорит, что секс — это вообще плохо, и точка, — вставила Дашай, покосившись на маму, дабы убедиться, что вмешательство уместно.

— Кто бы сомневался, что ты влезешь именно на этом месте, — сказала мама, но голос у нее был довольный.

— Не забывай, первые сангвинисты были священниками, — продолжала Дашай. — Может, это стоит внести в нашу очаровательную табличку.

Мама ее проигнорировала.

— Даже после того, как они оставили церковь, они приветствовали безбрачие. Разумеется, встречались и исключения.

— Да, но девочке необязательно все это знать. — Дашай повернулась ко мне. — Тебе надо вот о чем подумать: что у всех этих сект общего помимо того, что ты уже назвала?

Я потянулась через стол к миске с ягодной смесью. Я совершенно запуталась.

— Они не хотят, чтобы вампиры размножались! — Дашай протянула руку и смахнула со стола Грэйс, нашу кошку. — И у каждой свои аргументы. Сангвинисты считают, что мир перенаселен, небьюлисты — что сексом заниматься мерзко, а колонисты хотят, чтобы размножались смертные, потому что они — еда. Но дети у вампиров? Никто из них не считает это правильным.

— Почему? — Я отчего-то почувствовала себя уязвленной.

Мама пристально смотрела на меня.

— Потому что если у вампира и смертного родится ребенок, то, скорее всего, у него будут проблемы со здоровьем.

— Это только часть вопроса, — сказала Дашай. — Эти секты считают, что у вампиров чистая кровь, а мир принадлежит чистокровным.

Будучи сама полукровкой, я изо всех сил старалась не воспринимать ничего из услышанного на свой счет.

— А как насчет двух вампиров?

— Невозможно, — помотала головой Дашай.

— Ну, так учит народная мудрость. — Мае стиснула зубы, у нее это признак беспокойства или печали. — Кто знает? Исследований не проводилось. Приходится довольствоваться слухами, мифами и народными сказками, да еще чатами в Интернете. Вампиры в большинстве своем как викторианцы — они предпочитают не говорить о сексе. В любом случае теперь ты знаешь, почему в Хомосассе нет подростков вроде тебя. Ты существо редкой породы, Ариэлла.

У меня — вот снова это выражение — голова шла кругом. Насколько суровы возможные проблемы со здоровьем? Насколько вероятно, что заболею я? Я смотрела на нарисованную из самых лучших побуждений таблицу и жалела, что вообще сменила тему.

Тут Дашай взяла карандаш. Мае поморщилась, но не остановила ее. Дашай добавила еще одну секту: «МЫ». В графе «происхождение» она написала «КТО ЗНАЕТ», а в графе «местоположение» — «САССА». В «характерных признаках» она поставила большой вопросительный знак.

— Мы не принадлежим ни к какой секте, — сказала она. — А что мы делаем, какие у нас характерные признаки… Поживем — увидим.

Я протянула руку и снова спихнула со стола Грэйс, при этом напряженно думая. Для папы быть вампиром являлось очень сложным занятием, повязанным со всех сторон долгом и этикой и всевозможными обязательствами. Для мамы и Дашай это было не такое уж большое дело. А для меня?

Секты имели еще одну общую черту: они все дистанцировались от людей. Даже сангвинисты, верящие в мирное сосуществование, предпочитали особенно со смертными не общаться.

— У меня вопрос. Почему мы не говорим людям, кто мы? Почему мы ходим в ресторан «У Фло» и не ходим в «Мюррей»? Почему мы не живем открыто?

— Потому что открытость может быть опасна. — Мама говорила медленно, терпеливо, но наивность вопроса ее удивила.

— Некоторые вампиры на виду, — сказала Дашай. — В основном в шоу-бизнесе. Можно быть рок-звездой или актером и заявлять, что ты вампир, а смертные думают: «Ага, точно». Почему-то в этом случае они угрозы не чувствуют.

— Потому что думают, что это поза. И говорят себе, что такой штуки, как вампиризм, не существует. — Мае откинула волосы со лба.

Я вспомнила фразу из «Дракулы» (версию 1931 года мы называем просто «Кино»): «Сила вампира в том, что люди в него не верят».

Дашай покачала головой, как будто я тупила нарочно.

— Потому что мы известны тем, что кусаемся.

— Мы стараемся этого не делать. — В мамином голосе появились примирительные нотки. — Но небьюлисты кусаются без зазрения совести. Похоже, они в основном как-то изворачиваются — если инцидент выплывает наружу, винят обычно смертных. Колонисты предпочитают убивать пачками — они говорят, что так эффективнее, и даже заявляют, что это более гуманно.

— А папа кого-нибудь когда-нибудь кусал? — Этот вопрос мучил меня много лет.

— Насколько я знаю, нет, — ответила мае. — Это шло бы вразрез с его принципами.

— Ну, ему пришлось кусать того, кто его вампировал, — иначе Рафаэль не стал бы вампиром сам. — Дашай взяла Грэйс и выставила ее из кухни, закрыв дверь.

Мы с мае переглянулись, мысленно назвав одно и то же имя: Малкольм, старый папин друг, который бросился на него и против воли сделал вампиром. Малкольм вампировал и маму, после моего рождения.

— Надо продолжать разговор? — Дашай зевнула. — Я хочу помыть голову.

— Мы ответили на все твои вопросы? — спросила мае.

Я проглотила горсть ягод, не чувствуя вкуса.

— Наверное, да.

— Погоди, — спохватилась Дашай. — Почему мы не ходим в «Мюррей»? Там слишком яркий свет. У меня от этих люминесцентных ламп крыша едет. К тому же там не подают «пикардо», и повар у них ужасный.

С воздуха сельские районы штата Нью-Йорк пестрели сотнями оттенков зелени, словно мозаика их папоротника, мха и сосен. Если бы я могла давать названия цветам, я бы создала оттенок под названием «горная зелень» — смесь сосновых игл и серого аспарагуса, — в тот день этот цвет превалировал в пейзаже.

На земле северная часть штата Нью-Йорк — по крайней мере, Саратога-Спрингс — казалась местом, пытающимся вернуться в собственное прошлое, стать тем, чем некогда было.

Мы выбрали отель в центре — я часто проезжала мимо него на велосипеде, воображая убранство его комнат. Обои, ковровое покрытие и мебель «знавали лучшие дни», сказала мае, и я прикинула, не следует ли понимать эту фразу буквально, хранят ли неодушевленные предметы воспоминания о прошедших событиях. Чувствует ли себя это кресло менее счастливым теперь, нежели в конце девятнадцатого века, когда его сделали? «Да, — подумала я. — Наверняка».

То же ощущение посетило меня на следующее утро, когда мы ехали мимо нашего старого дома. Величавое викторианское здание с куполом было, когда я последний раз его видела, выкрашено в серый цвет, а вдоль левого крыла тянулись плети глицинии.

Лозы обрезали, а дом выкрасили в зеленый цвет с фиолетовой отделкой. С тех пор я слышала определение для таких домов: «ночная бабочка». Это словосочетание очень точно описывало дом. Его окна, некогда напоминавшие прикрытые веками глаза, лишились занавесок и штор. Теперь они стояли нараспашку, зияя пустотой. По обе стороны мощенной кирпичом подъездной дорожки красовались каменные херувимы. Большой деревянный знак на газоне гласил: «Гавань Бетти Б&Б».

Мы с мамой одновременно охнули.

Дом испускал сигналы бедствия — видимые искры, едва различимо желтевшие в утреннем воздухе. То, что с ним сделали, нравилось ему не больше, чем нам.

Я старательно послала дому мысль: «Однажды мы тебя вызволим».

Контора шерифа округа Ситрэс помещалась в кирпичном здании в центре Инвернесса, а сама беседа происходила в бледно-зеленой комнате с большим столом, пластиковыми стульями и водруженным на стену огромным флагом США. Мае попросили присутствовать. Инспектора звали Пат Морли. Этот лысеющий человек среднего роста в темных брюках и белой рубашке с короткими рукавами обладал на редкость незапоминающимся голосом и чертами лица. Его серые глаза казались обесцвеченными. Он сел напротив нас и принялся негромко задавать мне вопросы, делая пометки в блокноте.

Вопросы были те же, что и по телефону: как я познакомилась с Мисти, как долго продолжалась наша дружба, много ли времени мы проводили вместе, где я находилась в ночь ее исчезновения. Время от времени он поглядывал на мае, приглашая ее подтвердить мои слова, и она каждый раз говорила: «Все верно».

Он спросил о походе в торговый центр, и я рассказала ему, как мы с Мисти пообедали.

— У меня было такое чувство, будто за нами наблюдают.

— Какого рода чувство? Ты видела кого-либо?

— Ощущала. Я никого не видела.

Он не потрудился это записать.

О Джессе он расспрашивал более подробно: состояли ли они с Мисти в каких-либо отношениях? Насколько близки они были? И он знал, что Джесс побывал у нас за неделю до ее исчезновения. О чем мы говорили?

Дело приняло щекотливый оборот. До сего момента я отвечала на все вопросы честно, не жульничая — иными словами, не подслушивая его мысли. Но теперь мне требовалось знать, что у него на уме, и я включилась. Услышанное потрясло меня настолько, что это, должно быть, отразилось у меня на лице, поскольку мае прислала мне предостережение: «Осторожно!»

Инспектора Морли мои слова практически не интересовали! Он для проформы задавал вопросы, но его заметки представляли собой каракули, которые никто никогда не расшифрует. Он уже решил: Джесс убил Мисти. Он был уверен, что обнаружение трупа — только вопрос времени.

— Мы говорили о питии и автовождении, — сказала я чистым и проникновенным тоном. — Я сказала ему, что он должен перестать пить.

— Да, он рассказывал нам об этом, — кивнул Морли. — Он о тебе очень высокого мнения.

Но думал он другое: «Тупица. Однажды ночью выйти из себя и сломать собственную жизнь, и ради чего? Ради какой-то шлюшки?»

Я открыла рот, чтобы сказать: «Мисти не шлюшка», — но вовремя осеклась.

— Мисти неплохая девочка. Просто заскучала немного. И Джесс неплохой парень.

Он поблагодарил нас за потраченное время.

— Погодите, — сказала мае. — Какие меры вы предпринимаете, чтобы отыскать ее?

— Семья организовала поисковую команду, — ответил он.

Что-то не давало мне покоя, но я никак не могла вспомнить, что именно. Я снова прокрутила в голове все его вопросы, и тут до меня дошло: человек на джипе.

Я рассказала инспектору Морли о том, что видела внедорожник в день знакомства с Мисти и Осенью и в тот вечер, когда они вышли из «У Фло». Он приоткрыл глаза чуть шире и кое-что записал — на сей раз по-настоящему.

— Как выглядел автомобиль?

Я постаралась визуализировать машину, увидеть, как она выезжала с парковки.

— Бежевый. На задней дверце название серебряными буквами, — медленно произнесла я. — «Шевроле».

— Номер не запомнили?

— Нет, но у водителя… — Я собиралась сказать: «Не было глаз», но получила мощное предупреждение от мамы не говорить этого. — Он пялился на девочек, когда я в первый раз его увидела.

Это инспектора не заинтересовало.

— Крепкого сложения, — добавила я. — Лысый.

Мы вышли из участка и направились к фургончику мае — ее собственному, а не прокатному, который Дашай уже начала разгружать. Она вырулила с парковки и только тогда спросила:

— Почему ты не рассказала мне, что видела слепого?

— Я пыталась, дважды. Но оба раза вмешивались другие дела.

Обратно в Хомосассу мы ехали молча. Когда мы заезжали на парковку перед «У Фло», я сказала:

— Я видела его раньше. В Сарасоте.

— Понятно.

— Ты тоже его видела?

— Нет, но я слышала о нем. — Она выключила двигатель и повернулась ко мне. — Отец никогда не рассказывал тебе о предвестниках?

Предвестники, как она разъяснила мне за ранним обедом «У Фло», являются знаками надвигающихся событий.

— Видят их не все. Я, например, не вижу. Но твой отец видел слепца дважды, и ты, похоже, унаследовала от него эту способность.

— Слепой в Гластонбери.

Я вспомнила папин рассказ об увиденном в Англии человеке, незадолго до того, как его сделали вампиром. Я видела этого человека в Сарасоте. На следующий день налетел ураган, и в нашей многоэтажке случился пожар. Разумеется, он не мог быть слеп — он же водил машину.

— Но кто он? — Мне становилось тошно при одной мысли о слепом.

— Твой отец считает, что предвестники суть юнгианские тени. — Она откусила кусочек сэндвича с окунем.

О Фрейде и Юнге я имела весьма поверхностное представление. Папа считал их сочинения вымыслом, в общем и целом.

— В смысле, они не настоящие?

— Для тех, кто их видит, очень даже настоящие. — Она откусила еще кусочек и медленно его прожевала. — Юнг считал, что тени представляют собой видения наших бессознательных «я», которые мы подавляем.

— Но я действительно видела мужчину в джипе. — Я знала, что он не просто тень. — И Осень с Мисти тоже.

Мама верила мне.

— Да, ты видела мужчину на внедорожнике. Но был ли он на самом деле слеп? Ты увидела то, чего больше всего боишься: исполненное злобы существо, не способное видеть. Это твоя теневая личность.

— Предвестники всегда означают перемены к худшему? — спросила я. «У Фло» сегодня было необычно шумно, и мне пришлось повысить голос, чтобы мама расслышала меня.

— Для твоего отца — да. Но не для всех. У Дашай предвестник — черная птица, скворец, которая налетает на нее. Это происходит, когда надвигаются перемены, к лучшему или к худшему.

Смысл явления оставался для меня неясен.

К нашему столику подошел Логан, бармен — редкий случай, ибо он предпочитал находиться за стойкой.

— Слышал, вы нынче утром навещали шерифа, — обратился он к мае.

Одно мне всегда не нравилось в жизни округа Ситрэс: все всё друг про друга знали. Кто-то заметил мамин фургончик и не замедлил раззвонить об этом.

— Да, — ответила мае, — и по какому поводу?

Он расплылся у улыбке и указал на подвешенный над стойкой телевизор. Тампа показывала фото Мисти, а затем лица двух растерянных людей — «родителей пропавшей девочки», как гласил заголовок.

— На этой неделе в городе только один цирк. — Логан взглянул на меня. — Так ты знакома с этой Мисти?

— Знакома. Но не очень близко.

— Они с подружкой просто напрашивались на неприятности. Однако это позор, когда девушка пропадает. — Логан снова обернулся к мае. — Помнишь последнюю?

Она кивнула, не сводя с меня глаз.

— Еще одна пропала? — спросила я.

— За прошедшие годы их было несколько, — ответил Логан. — Хуже всего было последнее исчезновение, два года назад. Малышку нашли похороненной в саду у соседа…

— У тебя посетители. — Мае дернула головой в сторону бара. Она не хотела, чтобы я слышала подробности, — не хотела расстраивать меня еще больше.

Но в последующие дни я услышала подробности во всей красе, я и вообразить не могла таких ужасов. Пока я росла в Саратога-Спрингс, огражденная от телевизора и газет, изучая философию и математику, исчезали люди по всей Америке — да что там, по всему миру. Ежегодно пропадали десятки тысяч человек — в большинстве своем взрослые мужчины. Но средства массовой информации прежде всего обращают внимание на хорошеньких девушек и детей — каждый год около трех сотен детей похищают и не возвращают. Каждый год из дома убегает более миллиона подростков. Большинство через неделю возвращается, но процентов семь — семьдесят тысяч ребят — исчезают бесследно.

Мне трудно было поверить, что подобные вещи вообще происходят, не говоря уже об их частоте. У меня возникло ощущение, будто мир, в котором я жила, всего лишь фасад — что под его покровом ревет и бушует более темный мир. Я мельком заглядывала в этот мир и раньше, но и понятия не имела, насколько обширным и гибельным он может быть.

Впоследствии, когда бы мы ни ехали в мамином фургоне, я всегда замечала подростков в наушниках или разговаривающих по мобильнику, не обращающих внимания на внешний мир — ни на плакаты с Мисти, ни на незнакомцев, которые, возможно, следят за ними. И гадала, кто следующий.

Спустя неделю я перестала кататься на велосипеде.

Я завела привычку три-четыре раза в неделю ездить на велосипеде в город — зайти в читальный зал или в аптеку, выпить газировки и на обратном пути искупаться. На улицах в те дни было тихо. Большинство горожан участвовали в добровольных поисковых командах по розыску Мисти.

Одну группу я видела, они цепью вышли из леса между городом и рекой и двигались медленно, внимательно глядя по сторонам. Я поняла, что они надеются найти тело, и содрогнулась от этой мысли.

В читальне и в аптеке люди подозрительно косились на меня. Я слышала, как они думают: «Это она. Она, точно. Бедная Мисти». Время от времени я чувствовала, что за мной идут, хотя в поле зрения никого не наблюдалось. Наконец неприятные моменты перевесили потребность в двигательной активности. Я осталась дома.

Нам снова нанесли визит инспекторы шерифа, задавшие мне те же вопросы, что и раньше. Я чувствовала себя попугаем, повторяя слоги, не имевшие для меня никакого смысла.

Дом наш был уже закончен, теперь он стал больше и крепче, чем до урагана. Мае добавила еще три комнаты и площадку для моего телескопа. Но у меня не было настроения смотреть на звезды или помогать ей расставлять мебель и предметы искусства, привезенные нами из Саратога-Спрингс.

С уходом строительной бригады потянулись тихие дни. Мае оплакивала пчел, а Дашай страдала по Беннету, обе старались прятать свои чувства. Мы жили в доме разбитых сердец.

Мае пыталась увлечь меня флоридским фольклором. Дашай возобновила предложение научить меня обращению с саса. Мне было неинтересно. И есть устрицы «У Фло» тоже не хотелось. Аппетита не было.

Мама рассказала мне, что многие вампиры подвержены приступам депрессии.

— Некоторые из них имеют под собой основания, — сказала она. — При виде положения дел в мире становится более чем печально.

Папа, думала я, дал мне классическое образование, но ограждал меня от знаний о текущих событиях и преступлениях. Я все больше и больше сводила общение к киванию или мотанию головой, а потом и вовсе стала избегать возможностей для беседы.

По ночам я часами лежала без сна, думая о Мисти и Кэтлин — людях, которые лишь ненадолго вошли в мою жизнь, а теперь на их месте зияла пустота. Я вспоминала, как папа говорил о присутствии и отсутствии, напряжении и расслаблении как основе всего искусства и всей науки. Мне хотелось поразмыслить о проявлениях этой концепции, но в голове стоял туман и мешал думать.

Однажды утром, после почти бессонной ночи я вышла в кухню и обнаружила за столом мае, решающую кроссворд в «Нью-Йорк таймс». Она скачивала их себе каждое утро.

— Футбольный термин для «отбрасывания»? — спросила она.

Я пожала плечами и принялась обводить пальцем спиральный узор на скатерти.

— Ненавижу спортивные вопросы. — Мае отложила ручку. — Как насчет овсянки?

Я скривилась. Мысль о плотной, студенистой пище не возбуждала.

Равно как и миска свежих фруктов с йогуртом, поставленная передо мной.

— Ариэлла, ты начинаешь меня беспокоить.

«Меня тоже», — подумала я.

— Я понимаю, каково тебе, — озабоченно сказала мае. — Тяжело, когда люди говорят о тебе, считают тебя частью того, что случилось с Мисти.

«И Кэтлин», — подумала я.

— Почему ты-то не говоришь? — спросила она.

«Говорение требует слишком много усилий, — подумала я. — Слова потеряли смысл».

— Похоже, это подростковая тоска. — Мае вернулась к кроссворду, стараясь скрыть тревогу.

Отчасти я, надо признать, наслаждалась переживанием подростковой тоски. Я целыми днями валялась дома или уходила в траурный сад Дашай. Он был поврежден ураганом и терпеливо восстановлен ее руками: она заново высадила цветы и травы, все разных оттенков черного, и заменила фонтан-обелиск новым — статуей женщины, плачущей черными слезами. Я сидела на черной чугунной скамье и размышляла о смерти, потому что именно это и полагается делать в саду скорби.

Подобное настроение продержалось почти две недели. Затем однажды во второй половине дня, в конце сентября, когда влажность уменьшилась и с залива налетал сладостный ветерок, я обнаружила на кухонном столе распечатанное письмо от папы к маме. Я увидела собственное имя, написанное его рукой. Мне даже не пришлось прикасаться к нему, чтобы начать читать.

Папа писал: «Прискорбно слышать, что Ариэлла подавлена, но это и не удивительно, учитывая все, что ей пришлось перенести за этот год. Исчезновение местной девочки достойно сожаления, причем не только для ее семьи, но и для нашей».

Мне понравилось это «нашей».

«Поскольку к расследованию подключилось ФБР, я не вернусь, как планировал, — писал он. — Но образование Ари нельзя бесконечно оставлять в подвешенном состоянии. Ее нынешние настроения, несомненно, отражают степень скуки не менее, чем потрясение от недавних событий. Предлагаю нам безотлагательно заняться поисками вариантов для продолжения ее образования. Она более чем готова к колледжу, а перемена места пойдет ей на пользу».

На этом моменте я читать перестала. Я вовсе не была уверена, что готова к колледжу. Но позволила себе представить, каково было бы начать новую жизнь на новом месте. Это могло быть увлекательно. Даже здорово.

Тогда-то я и решила, что хватит с меня тоски. Привела она лишь к тому, что родители забеспокоились, а я заскучала.

Мае работала в одной из новых комнат наверху, окрашивая стены в бледно-бирюзовый цвет с серебристым отливом. Она сказала, что да, Рафаэль планировал вернуться в следующем месяце и что она предупредила его об интересе, проявляемом ко мне ФБР.

Она протянула мне кисть.

— Займись-ка углами.

— Мне нравится этот цвет, — сказала я. — Как он называется?

— Индийский океан. Пышное имя для простой голубой краски.

— Но подходящее. — Я окунула кисть в банку, затем стряхнула лишнюю краску. — Похоже на цвет далекого океана.

Она улыбнулась.

— Приятно снова слышать твой голос.

— Я прочла папино письмо к тебе, — созналась я, водя кистью по внутреннему углу стены.

— Знаю. — Она набрала побольше краски на валик.

Она оставила его, чтобы я прочла, догадалась я. Мамы — коварнейшие существа.

Некоторое время мы красили. Окна были открыты, и солоноватый бриз, смешанный с запахом свежей краски, казался сигналом к новым начинаниям.

— По-твоему, я готова к колледжу? — Мой тон сполна отражал терзавшие меня сомнения.

— Не уверена. — Она закончила две стены и начала третью. — Думаю, попытаться стоит.

Поездка по колледжам была краткой и конкретной. Мы с мае решили посетить четыре пункта: два больших государственных университета и два частных поменьше, все в пределах трехсот миль от дома.

Хиллхаус был частным заведением. Я не стану называть остальные места, где мы побывали, — не хочу влиять ни на чье мнение о них.

Достаточно сказать, что большие государственные вузы мне не понравились. Студенческие городки при них были слишком густо застроены и уродливы, несмотря на замысловатый ландшафтный дизайн, абсолютно не сочетавшийся с утилитарным стилем зданий. Нам обещали встречу с членами преподавательского состава, но никого из них поймать не удалось. В каждом заведении мы совершали экскурсию по помещениям, в том числе по общежитиям, напоминавшим собачьи конуры. Нашими гидами в обеих больших школах были молодые женщины — хорошенькие невозмутимые блондинки, чья жизнерадостность не знала границ.

— Вот тихое общежитие, — сказала Джессика, заводя нас в кирпичное здание в первом госвузе.

Мы прошли по коридору и оказались в гостиной, где семеро ребят курили марихуану.

— Упс! — сказала Джессика и, не переставая улыбаться, повела нас обратно.

— Это действующая аудитория, — объявила Тиффани во втором госвузе, распахивая дверь в комнату с бежевыми бетонными стенами и флуоресцентным освещением, от которого у меня заболели глаза.

«Наверное, тюремная камера была бы уютнее, — подумала я. — Зачем вообще проектировать такие стерильные, унылые пространства в качестве учебных классов?»

Мае государственные университеты понравились не больше, чем мне.

— Можем съездить еще в один, — с сомнением произнесла она.

— Если мы поедем, я не выйду из машины. — Я вообще начала колебаться насчет поступления в колледж.

Первая частная школа, которую мы посетили, заметно отличалась в лучшую сторону — более старый, удачно распланированный кампус, сплошь из краснокирпичных домиков с белыми дверями и окнами под сенью платанов. В аудиториях на стенах плакаты и картины в рамах. Общежития не напоминали вольеры, виденные нами в предыдущих учебных заведениях. Студенты сидели за партами, склонившись над ноутбуками, или беседовали небольшими группками. Я почти представила, как буду жить здесь. Почти.

— Здесь все белые, — шепнула я мае.

Когда мы беседовали с проректором по абитуриентам, он сказал, что школа старается набирать «представителей различных групп населения». Полагаю, представители означенных групп населения не хотели идти в школу, где все остальные белые. Похоже, моя фамилия и внешность привели проректора в восторг — я услышала, как он подумал: «Наша первая латиноамериканка».

Одна из сторон домашнего обучения заключалась в том, что на меня никто, в том числе и я сама, никогда не навешивал ярлыков.

— Я не хочу учиться там, где меня называют первой латиноамериканкой, — сказала я мае.

Наш грузовичок катил на юг.

— Ладно, — отозвалась она. — Все равно заведение показалось мне несколько претенциозным.

В ночь, когда пропала Мисти, она появилась с речного причала со старым клетчатым одеялом в руках.

— Я сказал: «Зачем ты принесла одеяло? Не холодно же». — Джесс говорил негромко и медленно. — А она сказала: «Кому охота сидеть на холодной твердой земле?» Я знал, о чем она думает. — Глаза его были плотно закрыты, но веки дергались. — Она хотела целоваться. По-любому. Но мне нравится эта, другая, девушка. Ее зовут Ари. Она классная.

«Мне не следует этого слышать», — подумала я.

— Значит, вы с Мисти сидели на одеяле?

— Ага, пока она не пошла обратно к моей машине. Осень держит пачку сигарет в бардачке. Я припарковался на обочине… знаешь Терновую улицу? Там-то мы и были, в конце Терновой. Я сидел на месте и смотрел, как она идет. Она была уже в моей машине, когда я увидел фары — по улице ехала еще одна машина. Она остановилась рядом с моей. Я слышал голоса, но не мог разобрать слов, понимаешь? Я решил, что это какие-то ее знакомые. Поэтому я лежал себе в полусне, не знаю сколько. Может, минут десять? Я не ношу часов. Я пытаюсь сказать копам: зачем носить часы? Они же только мешают.

— Итак, прошло десять минут.

— Наверное. — Ладони его безвольно лежали на коленях. Двигались только мышцы век. Он не говорил.

— И?

— И это все, что я знаю. — Дышал он ровно и спокойно. — Должно быть, она села в ту машину. Или отправилась домой. Ей всегда нравилось передумывать.

— Ты ее больше не видел?

— Нет, не видел. Люди все спрашивают меня об этом. Не понимаю, почему они мне не верят.

— Что за машина это была? Та, что приехала.

— Слишком темно было, чтобы разобрать. Я видел только фары, довольно высоко от земли. Может, грузовик или внедорожник.

Где-то в глубине трейлера зазвонил телефон. Я велела Джессу не обращать внимания на звонок. После шести гудков аппарат умолк.

— Джесс, — произнесла я тем же тоном, что и мама, когда пытается меня успокоить, — какие наркотики ты принимаешь?

Он улыбнулся.

— Тоже хочешь?

— Покажи.

Он поднял правую руку и поднес ее к карману своей фланелевой рубашки. Он ухитрился расстегнуть его, не открывая глаз, вытащил аптечный флакон с рецептом и протянул мне. Рецепт был выписан его сестре на амоксициллин, распространенный антибиотик. Я открыла бутылочку и вытряхнула на ладонь несколько темно-красных таблеток с маленькой буковкой «В» на каждой.

— Где ты это взял, Джесс?

— Приятель купил в «Кристалл-Ривер». Они сладкие. Хороший, мягкий приход.

Я вспомнила письмо Рут: «Сахарные шарики». Я защелкнула крышечку на флаконе и сунула его к себе в рюкзак.

— Тебе не надо их принимать. Ты не хочешь их принимать. Ты меня слышишь?

Он кивнул, покорный, как всегда.

— Ты хочешь, чтобы твое сознание прояснилось. Ты ясно вспомнишь ту ночь, когда в следующий раз будешь разговаривать с полицией.

С закрытыми глазами он выглядел моложе, несмотря на бороду. Я повторила свою проповедь, наставляя его не принимать больше эти таблетки, убеждая его, что они ему больше не нужны. Но сама гадала, зачем они вообще ему понадобились. Я освободила его от алкоголя. Почему люди думают, что наркотики им нужны? Может, их терзает непрестанная боль?

На сей раз я не преминула велеть ему позабыть, что его гипнотизировали, и попутно велела забыть, что я вообще была здесь. Я могла бы зайти и дальше, велеть ему перестать сохнуть по девушке по имени Ари. Но не стала. Мне неприятно думать почему.

Заканчивая с Джессом, я выглянула из кухонного окна и увидела плечо Осени. Она прижалась к нижней части окна и слушала.

— Оставайся здесь, — сказала я юноше. — Дыши глубоко. Когда я хлопну в ладоши, ты проснешься.

Я пока не хлопнула. Я подошла к двери трейлера и распахнула ее. Осень подняла на меня глаза, смущение на ее лице заслонялось отчаянием.

— Помоги мне.

Вернувшись в комнату, я обнаружила, что Бернадетта держит в руках бутылочку с «санфруа» и читает рецепт.

— Ты хроник? — спросила она.

— У меня волчанка, — ответила я той же ложью, какой потчевал мир отец, дабы сойти за смертного. Мы с мае решили, что так будет проще всего.

— Некоторые могут начать смеяться над тобой, — предупредила она. — Но большинство учили быть терпимыми к людям с хроническими физическими недомоганиями.

Бернадетта была более чем толерантна: при слове «волчанка» лицо ее просияло, и она стащила с полки над своим столом медицинский словарь.

— «Lupus erythematosus, — прочла она. — Хроническое воспалительное заболевание, поражающее суставы, кожу, почки, кровяные клетки, сердце и легкие. Волчанка развивается, когда иммунная система атакует собственные ткани и органы тела». — Она оторвалась от словаря. — Ого!

— Это не заразно, — сказала я.

— Это было не отрицательное «ого». — Она читала дальше: — «Признаки и симптомы включают в себя сыпь в форме бабочки, артрит, нарушение работы почек и светочувствительность». Не говоря уже о проблемах с мозгом, сердцем и легкими. — Она захлопнула книгу. — У меня астма и гипогликемия. Покажешь мне сыпь?

— У меня нету. — Я потянулась к бутылочке с «санфруа», и она отдала ее мне. — По-твоему, болезни интересны?

— Более того. Они — знаки избранности. — Она повела рукой в сторону зашторенных окон. — Мир там, снаружи, оказывает на нас болезнетворное воздействие. И неудивительно! Мы, чувствительные особи, эволюционировали дальше так называемых здоровых людей. Они меня пугают. Как вот моя прежняя соседка, Джеки. Она была такая здоровая, просто невыносимо: ела сахар, и фастфуд, и красное мясо — и хоть бы хны. У нее не выработалась чувствительность, подобная нашей, а если когда-нибудь и выработается, это ее, наверное, убьет. Мы с тобой счастливицы. — Когда Бернадетта улыбалась, она становилась сказочно очаровательной. Тут я заметила ее тень на ковре и постаралась скрыть накатившее разочарование.

— Что случилось с Джеки? — Я разглядывала голый матрас, которому предстояло стать моим.

— Она отправилась домой, в Хилтон-Хэд. — На сей раз улыбка Бернадетты была снисходительной. — Слишком скучала по мамочке.

Бернадетта настояла на том, чтобы помочь мне распаковаться. Она поставила на музыкальный центр диск и сказала, что команда называется «Внутреннее святилище». Вынимая свитера и джинсы из чемодана и раскладывая их по ящикам комода, она пританцовывала под печальную музыку. В черных джинсах и сборчатой белой блузке она казалась испанской танцовщицей.

— У меня спецкурс по танцам, — сообщила она. — Основное-то литра. А ты?

Я сказала, что думала специализироваться на междисциплинарных исследованиях.

— Это означает, что ты выберешь по ходу дела. — Она поместила три блузки в комод, сделала пируэт и в итоге снова оказалась у чемодана. — Хиллхаус — рай для ребят вроде нас. Более традиционные персонажи тут не задерживаются — ну, знаешь, будущие топ-менеджеры, юристы и врачи. Те, кто хочет, чтобы на каждый вопрос был всего один ответ. Время от времени у нас заводится пара-тройка таких, но быстро переводятся куда-нибудь или просто вылетают.

— Совсем?

— Некоторые совсем. Это место их деморализует. Некоторые люди не в состоянии управиться со свободой. — Она взяла жакет и протанцевала к стенному шкафу. — Наряды у тебя классные, но уж слишком новые на вид. Ну, это мы быстро поправим.

Я расставляла книги на полке возле моего письменного стола. У Бернадетты на книжной полке валялись перья, камушки, кусочки стекла и россыпь катушек всех цветов.

Она терла пилкой для ногтей колени моих новых вельветовых джинсов. Когда я спросила зачем, она объяснила, что подвергает джинсы «стрессу», чтобы они выглядели «обитаемыми».

— А чего ты решила поступать зимой, вместо того чтобы подождать до осени?

Мы с мае обсуждали, как справляться с такими вопросами.

— У нас в городе пропала девочка. Родители решили, что мне самое время уехать.

(Позже, когда я рассказала ей, что, когда я еще жила на севере, мою лучшую подругу убили, Бернадетта долго ходила под впечатлением. «У тебя такая драматичная жизнь», — сказала она.)

Сейчас же она произнесла:

— У тебя мама красивая.

Вернувшись к чемодану, она извлекла мой брючный костюм из метаматериала. Мае возражала и позволила мне его взять, только когда я привела сильный аргумент, что мне может понадобиться сделаться невидимой в новом окружении.

— В таком можно на работу устраиваться.

— Это для особых случаев. — Я следила, как она несет его к шкафу и вешает, — мне не хотелось, чтоб и этот костюм «подвергли стрессу».

— А чем твой папа занимается? — спросила она.

— Он ученый. — Я сложила носки и белье в ящик комода. — Он редко бывает дома. Как бы приезжает и уезжает.

— Знакомо. Мои развелись три года назад.

Я взяла большой сверток из коробки, приехавшей со склада в Саратога-Спрингс, срезала бумагу и пузырчатую упаковку и извлекла мою любимую лампу. Фарфоровый абажур казался гладким, но если включить ее в сеть и повернуть выключатель, на панелях абажура возникали ярко раскрашенные птицы.

— О-о-о, — выдохнула Бернадетта.

— Мне ее мама купила. Она стояла у моей кровати с младенчества, — сказала я, аккуратно ставя лампу на столик рядом с койкой. — Если я просыпалась ночью, я включала ее и разговаривала с птицами. У них есть имена.

— Какие? — Бернадетта подошла и провела пальцами по абажуру.

— Не скажу. — Я не хотела, чтобы она смеялась надо мной. Имена были из волшебных сказок: голубь был Золушкой, а кардинал — Краснозорькой.

— По крайней мере, ты доверяешь мне настолько, что сказала, что дала им имена. — В ее голосе слышалась тоска. Видимо, немногие доверяли ей настолько.

Когда мы вечером пошли на ужин, Бернадетта встала во главе столика в кафетерии и так громко произнесла: «Объявление!» — что весь зал затих.

— У нас новенькая! — крикнула она. — Встань, — шепнула она мне.

В подвальном кафе, где пахло капустой и жареными овощами, сидело около сотни студентов. Я не хотела вставать.

Я встала.

— Это Ари Монтеро, — провозгласила Бернадетта. — Моя новая соседка из Флориды.

Кое-кто захлопал, другие принялись отпускать комментарии, слившиеся в неразборчивый гул. Двое или трое засвистели и завыли, что я восприняла как комплимент.

— Как долго продержится эта, Берни? — бросил юноша с короткими светлыми волосами.

— Заткнись, Ричард. — Бернадетта уселась рядом со мной. — Он президент клуба соцэкологии, — сказала она. — Членов там полторы штуки: он и его девушка.

Я не стала уточнять, кто из них половина.

Осень еще спала, когда мы на следующее утро уходили. Бернадетта оставила ей записку, что она может жить у нас, сколько хочет. «Не грусти о своем бывшем, — написала она. — Ты еще не встретила свою половинку».

Она положила записку возле спального мешка Осени. Осень спала на животе, и нам было видно только ее откинутую руку и копну темных волос.

— Спасибо, что была так мила с моей подругой, — сказала я Бернадетте, когда мы вышли.

Она пожала плечами.

— Мне ее жалко. Кажется, она несколько потерялась.

Мы дотащили рюкзаки до парковки и заняли два места в самом хвосте автобуса. Мартовское утро было зябким, восходящее солнце раскрасило небо оранжевыми полосами. Прочие студенты устраивались на своих местах. Некоторые держали в руках чашки с кофе и горячим шоколадом, ароматы которых наполняли салон автобуса. На завтрак у меня был только глоток тоника прямо из бутылки. Как правило, мне этого вполне хватало, но сегодня мне было голодно и муторно с недосыпа.

Профессор Райли и профессор Хоффман сели последними. Вид у них тоже был сонный.

— Никаких песен, — велел нам Хоффман.

Когда автобус вырулил из кампуса, я обернулась посмотреть, как исчезает вдали Хиллхаус… и увидела удаляющийся в противоположную сторону бежевый внедорожник. Я не видела водителя, да и саму машину толком не разглядела, но, несмотря на печку в автобусе, меня передернуло.

Большинство студентов во время короткой поездки до Окифиноки дремали. Я бодрствовала. Чем выше поднималось на небе солнце, тем легче становилось у меня на душе. В Джорджии, должно быть, тысячи бежевых джипов, сказала я себе.

Наутро у меня спозаранку зазвонил мобильник. Голос Дашай звучал странно, без эмоций и акцента. Она сказала:

— Я звоню сообщить тебе, что к тебе скоро приедут.

То, как она говорила, навело меня на мысль, что наш разговор могут слушать посторонние, поэтому я тоже взяла нейтральный тон.

— Кто едет?

— Твоя мама. И Сесил. Агент Бартон.

— Могу я поговорить с мае?

— Ее тут нет, — ответила Дашай. — Она в Джорджии, навещает родных.

Единственная мамина родственница, ее сестра, проживала в Саванне, и мама никогда ее не навещала.

— Все в порядке? — спросила я.

— Она все объяснит, когда приедет. Она уже в пути.

— А как дела у тебя? — спросила я, чувствуя себя участником пьесы.

— У меня все хорошо, — произнесла она почти нараспев. — Я на той неделе съездила в Атланту поглядеть на старого друга.

«Должно быть, она имеет в виду Беннета», — подумала я.

— Как он?

— У него и его невесты все хорошо.

Неестественное спокойствие Дашай начало меня тревожить. Вскоре после этого мы распрощались.

Я вернулась в нашу комнату и, аккуратно переступая через осколки, забрала полотенца и шампунь. Помывшись и переодевшись, я осознала, насколько я голодна. Бернадетта еще спала, поэтому я отправилась в холл узнать, не хочет ли позавтракать Осень. Но старая кушетка в общей комнате была пуста.

Завтракать я отправилась в одиночестве.

Я вернулась к себе в комнату и как раз подметала осколки лампы, когда вошла мае. Я бросила швабру и обняла ее. Когда мы отстранились друг от друга, выражение ее лица не на шутку встревожило меня — она казалась выжатой, словно не спала несколько дней.

— Что стряслось? — спросила я.

И тут вошел агент Бартон. Он извинился, что беспокоит нас, но в голосе его не чувствовалось сожаления.

По его предложению мы отправились в библиотеку, в уединенный уголок, называвшийся «кабинетом для научной работы». Бартон вынул диктофон и несколько раз кашлянул, чтобы проверить его. Таким мрачным я его еще не видела.

Затем он сообщил мне, что та штука на болоте была мертвым телом, и тело это принадлежало Осени.

Первые несколько дней по возвращении в кампус я занималась отловом своих преподавателей и наверстывала пропущенные занятия. Работа шла очень быстро, поскольку моя комната больше не напоминала улей. Друзья не сновали туда-сюда целыми днями. Даже моя соседка покинула комнату.

Бернадетта переехала к Джейси. Сама она мне об этом не сообщила, предоставив это Джейси.

— Извини, Ари, — сказала Джейси, теребя длинную светлую косу. — Она говорит, что в той комнате слишком стремно.

Даже мне там казалось стремно в отсутствие Бернадеттиных ниток, ракушек и перьев. Я проводила там как можно меньше времени.

Где бы я ни встречала Бернадетту, на лекциях или в кафе, она отводила взгляд. Первый раз я подошла к ней и спросила:

— Как прошли каникулы?

Она отодвинулась и чуть развернулась, как будто стараясь минимизировать площадь контакта. Понизив голос, она сказала:

— Пожалуйста, оставь меня в покое.

Этого я не ожидала.

Несколько дней спустя Джейси объяснила мне:

— Дело не в тебе, Ари. Она говорит, это просто потому, что люди вокруг тебя склонны умирать.

Если Уолкер и был в курсе Бернадеттиных эмоций, то никогда о них не упоминал. Он появился в первый же вечер. Я шла одна по тропинке из кафе к корпусу, когда из придорожных кустов вынырнул светящийся белый шар около фута в диаметре. Штука зависла в воздухе, затем двинулась в мою сторону.

Испугалась ли я? Да, на секунду, прежде чем высмотрела под шаром черную ткань, удерживаемую в воздухе двумя затянутыми в черные перчатки руками.

— Привет, Уолкер.

— Я зомби, заключенный в этом шаре, — произнес Уолкер высоким писклявым голосом.

Слово «зомби» меня напугало. Спустя несколько секунд я сказала:

— Зомби так не разговаривают.

Он проигнорировал мой комментарий.

— Если ты поцелуешь шар, зомби будет освобожден.

Он каким-то образом заставил шар подняться и двинуться ко мне. Трюк был очень хорош. Я не разглядела ни одной нити.

Уолкер продолжал пищать по-зомбиному.

— Ладно. — Я шагнула ближе к шару. — Давай освободим зомби. — И сложила губы.

Шар и ткань исчезли. В темноте губы Уолкера коснулись моих.

Несколько мгновений наши губы бесплотными сущностями танцевали в невесомости. Губы у него были мягкие, как фиалки. (Да, я перецеловала немало цветов. Это самый лучший способ попрактиковаться.)

Несколько мгновений я ничего не видела, не слышала и чувствовала только его губы, прижатые к моим. Затем внутри меня проснулось нечто, словно крошечный язычок пламени вспыхнул, разросся, распространился по всем моим нервам, хлынул мне в губы и перетек к нему.

Поцелуй закончился. Ночь была по-прежнему та же. Мы стояли на той же тропинке — Уолкер в черном капюшоне с прорезями для глаз и рта, как я теперь видела. Звук далекого смеха заставил его стянуть капюшон. Волосы у него были в беспорядке, в глазах отражался свет шара. Он уронил скрывавшую шар ткань.

— Потрясающе, — сказал он. — Ты потрясающая.

У меня не хватило ни сил, ни желания ему возразить.

Кто-то писал, что все лучшее в этой жизни происходит за секунду до нашего появления.

На самом деле это я написала, у себя в дневнике. Но фраза звучала неоригинально. Наверняка ее кто-то придумал до меня.

В любом случае, пока наш автобус петлял по улочкам и площадям Саванны, я пребывала в приподнятом настроении. Я исследовала эти улочки самостоятельно прошлой весной, и теперь они были мне знакомы. Вот Колониальное кладбище, а напротив него — кирпичный дом, где моя мама некогда снимала квартиру; по ее словам, в доме водились привидения. Вот «Дом маршала», первая в моей жизни гостиница. Впереди лежала река, а где-то поблизости находилось кафе, где мои родители встретились впервые уже взрослыми. Мне хотелось пройти по всем этим местам пешком, воскресить старые воспоминания и обрести новые.

Уолкер сжал мою руку. У него были собственные планы на наше время в Саванне. Я старалась не слушать его мысли, но не очень напрягалась.

Наверное, нехорошо слушать мысли того, кто тебя любит. Любовь делает сознание мягким и сентиментальным, еще больше подверженным отступлениям и логическим провалам, чем обычно. Разумеется, мыслительный процесс среднестатистического смертного изначально крайне беспорядочен, он постоянно перебивает самого себя наблюдениями и выражениями физических потребностей и желаний. Вампиры, напротив, склонны мыслить спокойнее, более линейно (хотя моя мама является примечательным исключением).

Уолкер думал о себе, как и большинство смертных, большую часть времени. Он слегка не выспался, был очень голоден и последовательно влюблен. Он испытывал желание поглотить меня (его выражение) и одновременно поклоняться мне. Я слушала достаточно долго, чтобы выяснить, что он планирует для нас романтический вечер в Саванне. Затем мне стало неловко подслушивать. Мама назвала бы это вмешательством, но как мне было устоять?

Я устояла. Я не хотела, чтобы любовь оказалась просто мешаниной чувств.

Я стала смотреть в окно автобуса. Мы проезжали по грубо мощенным улицам, спускавшимся к набережной, где я впервые сделалась невидимой. Папа подарил мне одежду и обувь из метаматериалов, искривляющих световые лучи, и я научилась процессу поглощения тепла из электронов собственного тела и отклонению света. Процесс был физически утомителен, но опыт полностью оправдал затраты энергии — быть невидимой оказалось увлекательнее всего на свете. Движешься по заполненным людьми улицам, словно летишь, невесомая и свободная, — что может быть лучше?

И да, я взяла с собой свой особый брючный костюм, белье и туфли в эту поездку. В конце концов, из всех моих нарядов этот выглядел наиболее «профессионально».

Отель, где проводилась конференция, смотрел на мутно-бурую реку. Мы сбились в кучку в холле под высоким сводчатым потолком из стекла и стали. Профессор Хоган пересчитала нас и объявила, кто с кем делит номер. Мне достался четыреста восьмой, вместе с Бернадеттой и девочкой по имени Ронда.

Бернадетта тут же подошла к Хоган и шепотом что-то ей сказала.

— Никаких замен? — ответила Хоган.

Мы набились в лифт, и Уолкер с Ричардом и еще четырьмя ребятами вышли на третьем этаже. Уходя, Уолкер послал мне воздушный поцелуй.

Бернадетта вздохнула — вздох разочарования и ярости, но не печали. Мысли ее разбегались, но я отметила громадную ревность и страх в основе ее чувств по отношению ко мне. Гибель Осени стала первой встречей Бернадетты со смертью, и она еще не справилась с этим. Максимум, что у нее получалось, — это винить меня.

В номере Ронда болтала не переставая, пока я распаковывала вещи, а Бернадетта валялась на кровати.

— Можешь занять диван, — сказала она мне.

— Давайте бросим монетку. — Я выудила из рюкзака три десятицентовые монетки.

Мы кинули, и нам с Рондой выпал орел, а Бернадетте решка. Я почти пожалела, что она проиграла, потому что это дало ей еще одну причину дуться на меня.

По словам Малкольма, дом на площади Оглторпа являлся региональным форпостом небьюлистов.

— Полагаю, ты в курсе, кто мы такие?

Я припомнила нарисованную мае от руки таблицу.

— Кое-что я знаю. Мама объяснила мне разницу между вампирскими сектами.

— Скорее всего, она поняла неправильно.

Я начала возражать.

— Сара никогда не понимала разницы. — Малкольм откинул волосы со лба. — И Рафаэль тоже. Несомненно, сангвинизм примешивался ко всему, что они тебе говорили. Они нас по одежке судят. Считают, что именно они заботятся о сохранении природных ресурсов, о поддержании земли, но немного делают для того, чтобы это происходило.

— Они стараются…

— Они не готовы сделать так, чтобы это произошло. — У Малкольма не было папиных запретов перебивать. — А мы готовы.

— Я и не знала, что небьюлистам есть до этого дело. — Со слов родителей я усвоила, что небьюлисты — эгоцентричные, безжалостные и аморальные существа. И позволила Малкольму услышать эту мысль.

Он улыбнулся и впервые показался мне красивым.

— Наша озабоченность принимает форму действий, — пояснил он. — Ари, можешь себе представить мир без людей? Подумай секундочку. Куда бы люди ни шли, они везде оставляют за собой пустыню. Они загрязняют почву и атмосферу, океан и дождь. Они рубят деревья и убивают целые виды животных. Я объясняю в самых простых выражениях, но есть и другие, более сложные анализы.

Правда заключается в том, что, окажись завтра люди стерты с лица земли, мир стал бы лучше. В течение, может быть, двадцати тысяч лет все сотворенное человеком исчезнет. Уродливые дома, фабрики и ядерные реакторы, небоскребы и школы — все рассыплется в прах. Воздух, вода и земля очистятся. Все это произойдет само по себе — и даже быстрее, если вампиры помогут восстановительному процессу.

Поначалу его речь казалась такой же неотразимой, как речь Камерона.

— И что же вы предлагаете? — спросила я. — Истребление человеческой расы?

— Разумеется, нет. — Судя по тону, он слегка развеселился, но отнюдь не был шокирован.

Я подумала: «Но истребления вы не исключаете».

Он услышал эту мысль.

— Снова ты мыслишь в критериях сангвинизма. Некогда, признаю, небьюлисты были поборниками такого плана. Но мы развиваемся, как и все разумные существа. Теперь мы сторонники некоей формы просвещенного сосуществования. — Малкольм покрутил жидкость в стакане, и «пикардо» замерцал рубином в свете лампы. — Ты согласна, что дальше так продолжаться не может?

Я медленно кивнула. Все, что я видела и читала о разрушении окружающей среды, ясно говорило о необходимости кардинальных перемен.

— Тогда тебе очевидно, что даже просвещенные смертные делают недостаточно, чтобы повернуть уничтожение экосистемы вспять. Покупать автомобили с гибридным двигателем или энергосберегающие лампочки, конечно, хорошо, но едва ли это поможет устранить проблему.

— Так что вы предлагаете?

Он сцепил пальцы на колене.

— Мы предлагаем более значительную коррекцию человеческого поведения, которая действительно изменит положение дел. Представь себе людей, которые действуют разумно, учитывая долговременные последствия своего поведения. Вообрази смертных, которые заботятся о чем-то помимо своих неотложных потребностей и желаний или выгоды, которые живут экономно и рационально.

Я помотала головой.

— Вы не сможете это осуществить.

— Мы уже это осуществляем. — Он указал на карту на стене. — Каждый круг, который ты видишь, обозначает общину «посевов». Программа стартовала пять лет назад. Вскоре появятся еще круги, они станут пересекаться и покроют всю континентальную часть США. Если отправиться в наши форпосты в Европе, Азии и Африке, там увидишь такие же карты.

Я смотрела на карту и воткнутые в нее булавки и не понимала.

Малкольм мне объяснил. Булавки означали потенциальных «рекрутов», людей, определенных разведчиками как вероятных кандидатов на коррекцию поведения. Их доставляли в региональные сортировочные центры, где подвергали серии тестов. Те, кто проходил их успешно, становились кандидатами, и им дарили «переделку».

— По сути, небьюлисты предлагают нашим кандидатам свежий старт, новую жизнь, — говорил он. — Некоторые вскоре возвращаются домой, но большинство идут вперед. Одни отправляются в большие города — несколько наших работают на разных вспомогательных должностях в округе Колумбия. Другие поступают в университеты или идут в армию. Но сначала они проходят контролируемую подготовку в центрах, подобных этому.

Я подумала о Мисти.

— Не это ли приключилось…

— …с твоей подружкой из Хомосассы? Да, ее завербовали в прошлом году. Ей изменили внешность, чтобы обеспечить возможность начать все сначала. Она неплохо справляется, насколько я слышал. Понимаешь, я не участвую собственно в процессе коррекции. Я всего лишь консультант. Когда мой визит сюда закончится, я отправлюсь обратно в Англию.

Мне не было особого дела до его планов.

— Под «коррекцией» вы понимаете промывание мозгов?

— Какой устаревший термин! — Он изобразил разочарование. — В особенности когда имеется исследование, доказывающее, что свобода воли есть иллюзия. Человеческий мозг, по существу, запрограммирован ДНК, и человеческая деятельность детерминирована случайным образом. Мозг уже промыт, если использовать твою оригинальную терминологию.

Мы осуществляем своего рода преобразование. Мы стираем прошлое начисто. Кандидатов отбирают, потому что они созрели для перемен — оказались, в той или иной степени, никчемными в своих сообществах. Большинство из них недовольны собой и своей жизнью. Как ни странно, это недовольство выявляет в них задатки вероятных будущих лидеров. Их просто надо избавить от их старых личностей и привычек.

Судя по тому, что я видела, Мисти и обитатели пансиона наверху были превращены в зомби. И не в философском смысле — они больше напоминали описанных Дашай даппи.

Он снова услышал мою мысль и остался доволен.

— Ах да, даппи, ямайские неупокоенные. Еще один оригинальный термин. Хотя, признаюсь, неплохое получилось бы название для нашего проекта: «Даппификация Америки»? — Он улыбнулся. — Нет, наши послы — так мы называем успешных кандидатов — вполне живые.

— Они сидят на наркотиках?

— Большинство американцев сидят на наркотиках. Алкоголь, улучшители настроения, успокоительные — все это создано для поощрения нелогичного мышления и импульсивных действий. Если наркотики поощряют логику и разумное поведение, разве это плохо?

— Существует ли такой наркотик?

— Разумеется. — Малкольм поднялся и направился к двери, отпер ее и вышел из комнаты.

Я подумала, не сбежать ли. Но осталась. Я хотела услышать остальное.

Малкольм вернулся с кожаной сумкой в виде докторского саквояжа. Он поставил ее на библиотечный стол, открыл и вынул флакон.

— Это амрита. Мы назвали ее индийским словом, означающим «вода жизни». За исключением превращения в вампира, это наилучшая возможность для людей удлинить жизнь. Она укрепляет иммунную систему, усиливает кости, улучшает пищеварение и психическое здоровье путем стабилизации настроения.

Все это звучало благостно, но меня не оставляли сомнения. И тут у меня всплыл вопрос:

— Что случилось с Осенью?

Он вскинул брови.

— Кто это?

— Подруга Мисти. Еще одна пропавшая девочка.

— Я могу проверить. Как ее фамилия?

Пока Малкольм возился у каталожного шкафа, я огляделась, пытаясь рассеять тревогу. Зачем он рассказывает все это мне? Киноварно-красные стены комнаты, казалось, смыкались вокруг меня.

Он вытащил карточку.

— Осень Весник. Должно быть, у ее родителей изрядное чувство юмора. Да, ее завербовали, но не в Хомосасса-Спрингс. Вербовщик последовал за ней в Джорджию. — Он поднял на меня глаза. — Вербовал Сол Валентайн. Я знаком с ним. Он очень упорный.

— Ее убили. Тело нашли в болотах Окифиноки.

Он снова взглянул на карточку.

— Здесь сказано только, что она оказалась неподдающейся и была вычеркнута из списка кандидатов. Это случается. Разведчики стараются вычислить рекрутов, которые хотят измениться, но иногда ошибаются.

— И тогда «ошибки» убивают?

— Я действительно не знаю обстоятельств дела, Ари. — Малкольм положил карточку на место и задвинул каталожный ящик. — Когда в следующий раз увижу Сола, спрошу, если хочешь. Он должен завтра привезти людей.

«Сол Валентайн». Теперь у моего предвестника появилось имя.

— Он и меня пытался завербовать.

Малкольм нахмурился и принялся рыться в очередном ящике.

— Да, ты тут есть. Тебя определили в кандидаты в декабре прошлого года. Да, были сделаны кое-какие ошибки. Разведчики оставляют письменные инструкции и помечают рекрутов — обычно это небольшая царапина на предплечье или на ноге. Но вербовщики не всегда следуют инструкциям. Они в большинстве своем головорезы.

Я вспомнила, как меня поцарапала Мистина мама, тогда, в декабре, но это была случайность. Или нет? Я прижала руки ко лбу, силясь успокоиться.

— Ты собираешься меня убить?

— Убить тебя? — Он подошел к дивану и сел рядом со мной. — Нет, моя дорогая Ари. Я уже столько времени посвятил тому, чтобы ты жила. Ты один из моих любимых капризов.

— Я каприз?!

— Ты причуда природы. — Голос его был как темно-фиолетовый бархат. — Ты одна из очень немногих живущих полукровок, насколько мне известно, и как таковая представляешь значительный интерес и ценность для биомедицинских исследований. Мы не хотим, чтобы с тобой что-либо приключилось.

— Если ты не собираешься меня убивать, зачем ты мне все это рассказываешь? — Я уставилась в его бледные глаза. — Что, если я кому-нибудь расскажу?

Он уставился на меня в ответ обиженно, но спокойно.

— Рассказывай хоть всему миру. Никто тебе не поверит. И в любом случае наша деятельность организована так, что мы можем исчезнуть и перенести ее в другое место буквально в считаные секунды. — Он откинул голову на спинку дивана — Нет, я не думаю, что ты сделаешь нечто подобное. По-моему, ты скорее к нам присоединишься.

Я отодвинулась от него, насколько это было возможно, не вставая с дивана.

— Возможно, ты пока не готова. — Тон его был печален. — Но я уважаю твой разум. Душные пути сангвинистов не подходят таким, как ты. Единственное, что меня беспокоит, — это что ты, похоже, влюбилась — по глазам видно. Это тот молодой человек, который сопровождал тебя ранее?

Я заблокировала свои мысли и не ответила.

— Ну, даже если это так, у тебя есть выбор. Ты ведь слышала о Ревитэ?

Я кивнула. Он указал на саквояж.

— Если ты хочешь пойти по этому пути, у меня есть немного и я дам его тебе. Ты можешь вернуться к смертному состоянию и прожить условно смертную жизнь. Я бы не советовал — с точки зрения нашего исследования это была бы большая потеря, и, на мой взгляд, ты заскучала бы до смерти, — но никто не может принудить тебя оставаться одной из нас. Вампиры, в отличие от людей, действительно обладают свободой воли. И, хочешь — верь, хочешь — не верь, мне хочется видеть тебя счастливой.

Я снова прижала руки ко лбу. Он наговорил мне слишком много, слишком быстро.

— Как отец? — резко спросил он.

Я не видела смысла лгать ему теперь.

— Неважно. — За этот день я впервые подумала о папе и почувствовала себя виноватой. — Ему потребовалось время, чтобы оправиться после пожара, а потом он принимал испорченную сыворотку. В ней нашли хинин. Не твоя ли работа?

Его потрясение казалось настоящим.

— Я никогда не сделаю ничего во вред Рафаэлю. Он мой самый старый друг.

— О Деннисе он думал так же, и посмотри, что тот попытался сделать. — Я все еще не могла поверить, что пожар устроил Деннис.

Малкольм медленно кивнул.

— Согласен. Деннис не из породы злодеев. Но, может, он всего лишь агент.

— Что?

Лицо его было мрачно.

— Ты не рассматривала возможность того, что настоящий враг твоего отца не я или Деннис, а кто-то другой?

— Кто?

Имя пришло мне на ум за секунду до того, как он его произнес: «Рут».

— Но она заботилась о нем еще до моего рождения. — Все мое детство Рут была рядом, работая вместе с отцом и готовя тоники и сыворотки, поддерживавшие не только нас, но целую сеть вампиров. — С чего бы она ополчилась на него?

Малкольм вздохнул.

— И действительно, с чего бы? Ну, полагаю, я могу и ошибаться.

— Да.

Но мозг мой уже ухватился за идею и начал ее развивать. Я всегда ненавидела Рут. Проще простого было назначить ее новым злодеем.

Кто-то стоял в дверном проеме спальни и смотрел, как я сплю.

— Мама? — услышала я собственный голос. Насколько мне известно, раньше я это слово никогда не употребляла. Возможно, младенцем я произносила его в надежде, что та, которую я никогда не видела, вдруг неожиданно проявит себя, откликнется.

— Нет, не мама.

Глаза открылись. На краю постели сидела Дашай, пристально глядя на меня карими глазами. Обеими руками она погладила меня по лбу и откинула мне назад волосы.

— С тобой все в порядке. Сердце, похоже, разбито. Первый раз больнее всего.

Она убрала руки и выпрямилась.

— А теперь тебе лучше встать. Я только что взглянула на твою старую подругу мисс Рут. Нас с тобой ждет работа.

Я села и потянулась за бутылкой воды рядом с кроватью. Но Дашай оттолкнула мою руку от пластиковой бутылки.

— Где ты ее взяла?

Я рассказала ей о доброте служащего автозаправки.

Она прочла этикетку: «Родники Ориона. Розлито в Майами» — и убрала от меня бутылку.

— Наверное, он и правда добрый. Но я кое-что слышала о бутилированной воде из Майами. Потом расскажу. А пока держись от этого добра подальше. — Она подняла бутылку к свету, та была на треть пуста. — Ничего странного не чувствуешь?

Я засмеялась, но не радостно. В голове пронесся калейдоскоп всего, что я перечувствовала за прошедшие сутки.

Она подняла с пола лоскутную торбу, порылась в ней, извлекла стеклянную бутылку и протянула мне.

— Выпей это. Это из дома, родниковая.

Я припала к бутылке, чувствуя, как прохладная вода течет по пищеводу, проникает в вены. В голове начало проясняться. Из окна долетел грохот океана, должно быть, прилив наступает. Я глубоко вздохнула и снова стала пить. Когда бутылка опустела на две трети, я сказал Дашай:

— Надеюсь, она не последняя.

— Местная вода нормальная. — Дашай поставила сумку на пол. — По крайней мере, в мой последний приезд она была вкусная. Но да, я привезла еще. Так что допивай. Проснись, приведи в порядок мысли. Пора приступать к работе.

Я выпила остаток воды.

— Мае по-прежнему сидит у папы?

— Сидит. — На Дашай было черное с зеленым платье, расписанное в технике батика, казавшееся островком свежести в комнате. — Вместе с этой Рут, которая сидит на своем стуле, как сфинкс, набитая секретами, которых не раскрывает. Ты в курсе, что она затевает?

Я рассказала ей о встрече с Малкольмом, о моменте, когда мы с ним пришли к выводу, что за пожаром в Сарасоте стоит Рут.

— Она могла подбить на это Денниса. И она же могла отравить папу. В конце концов, у нее были возможности. Именно она готовила ему заменители крови.

— С чего бы ей вдруг возжелать навредить Рафаэлю? — спросила Дашай.

— Не знаю.

Она вздохнула.

— А с тобой что приключилось? Почему ты здесь, да с таким видом, будто у тебя лучшего друга убили?

Поморщились мы одновременно.

— Ари, прости.

Я покачала головой. Я не могла облечь свои чувства в слова, но дала ей ощутить глубину и вес моих чувств: от потери Кэтлин, и Мисти, и Осени, и от обнаружения Бернадетты с Уолкером.

Спустя некоторое время она сказала:

— Разве я не говорила тебе? Любовь есть несчастье. — Она снова заглянула мне в глаза. — У тебя ни крошки во рту не было, и давно? Пойдем, поможешь мне лечить мисс Рут. А потом всерьез займемся готовкой.

Я ожидала неловкости. Даже предчувствовала безобразную сцену. Чего я не ожидала, так это обнаружить, что Бернадетта вернулась в нашу комнату. Она сидела на ковре и шила.

— Ой, привет, где ты была? — Глаза у нее были уже по-знакомому мутные.

— У меня были личные дела… — начала я, но она не слушала. В голове у нее зудела однообразная песенка без мелодии «да-да-дя-да, да-да-дя-да, да-да-да-да». — Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Я? А, перебралась назад. — Она закончила строчку и откусила нитку. — Вот. — Она залюбовалась своим шитьем. — Уолкеров рукав, как новенький.

— Я думала, ты переехала к Джейси. — Упоминание об Уолкере вызывало в голове картину их двоих в моей гостиничной постели.

— Не срослось. — Тон ее был беспечен.

Она встала и бросила рубашку на стул. Та упала на пол. Бернадетта хихикнула.

Я взглянула на календарь над своим столом. До последней лекции три недели, затем неделя экзаменов. А потом я уеду обратно на Тиби. Папа поправится — больше чем поправится, — и я расскажу ему все-все, что случилось, и он все объяснит. Он будет знать, что делать. И мама сможет отдохнуть, и мы втроем…

— Ари, Ари, мы идем на счастливый час в «Якорь». Айда с нами! — Бернадетта встала и, протанцевав по ковру, запуталась в собственных ногах и рухнула на кровать.

В «Якоре», городском баре, студентов Хиллхауса обслуживали неохотно, зная, что удостоверения личности у них по большей части поддельные.

— Нет, спасибо, — ответила я. — Мне еще сочинение писать.

После ее ухода комнату заполнила благословенная тишина. Я собрала одежду, разбросанную ею по моим кровати и столу, и швырнула к ней на постель. Затем открыла ноутбук, села и написала половину сочинения по американской политике.

В тот вечер по пути на ужин я встретила Джейси. Волосы у нее были распущены и лежали на плечах как плащ.

Она подошла ко мне, пристально посмотрела в глаза и тронула за руку, словно желая убедиться, что я настоящая.

— Слава богу, — выдохнула она. — Ари, когда ты не вернулась вместе с остальными, я решила, что ты исчезла. Как твоя подруга.

— Я ездила навестить родных.

Мы торопливо зашагали по склону, ведущему к кафетерию. Я старалась не смотреть на кусты, где — меньше месяца назад — Уолкер впервые поцеловал меня. Но видела. И помнила.

— Слава богу, — повторила Джейси. — Остальные все вернулись странные… за исключением Ричарда, ну так он и раньше был странным, но по-другому. Уолкер, и Берни, и Ронда, они все время под кайфом.

— Я заметила.

Мы перепрыгнули через низкую каменную ограду вдоль мощеной тропинки внизу. По дорожкам в Хиллхаусе никто не ходил, все прокладывали срезки напрямую.

— Уолкер больше не ведет себя по-уолкеровски. В смысле, фокусы не показывает, не жонглирует, не поет и на гитаре не играет. Вечно отъехавший.

Внезапно я затосковала по своему старому Уолкеру.

— Я, пока с Берни комнату делила, чуть не спятила. — На один мой шаг приходилось два Джейсиных. — Оно и раньше было нелегко, пока она ходила мрачная, злилась и цеплялась ко всем. Зато теперь она мисс Веселуха. Несет какую-то бессмыслицу. И с каждым днем все хуже.

Я остановилась и повернулась к ней — точнее, наклонилась к ней.

— Джейси, ты поверишь мне, если я тебе кое-что скажу?

— Я верю тебе. У тебя у единственной хватило смелости переночевать вместе со мной на болоте.

— По-моему, то, что происходит с Бернадеттой и с остальными, так же странно, как то, что произошло в ту ночь.

Она прищурилась, и глаза ее сужались все больше, по мере того как я говорила.

— Они принимают вещество, которое делает их псевдовеселыми. Слышала про «В»?

— Полкампуса сидит на «В», — сказала Джейси. — Берни предлагала мне дня два назад.

— Ты взяла?

— Я не переношу наркотики. Как-то раз попробовала курить кальян, так меня вырвало.

— Скажи всем, кто тебе не безразличен, чтобы не принимали. — Но, произнося это, я сомневалась, что ее кто-нибудь послушает.

Мы вошли в студенческий клуб. На ступеньках кафетерия было не протолкнуться. Мы с Джейси проложили себе дорогу вниз и встали в очередь, по пути нагружая подносы тарелками. В конце очереди она вытащила из стопки стакан и бутылку «Родников Ориона» из чана со льдом.

Я выхватила у нее бутылку, сунула назад и подставила стакан под кран с молоком.

— Не пей воду, — шепнула я. — Верь мне.

Мы сидели за длинным столом и ели, когда мне пришло в голову: «Откуда я знаю, что молоко безопасно?»

Пока я делала задания и ходила на лекции, часть моего сознания сосредоточивалась на работе. Другая же часть наблюдала, как студенты вокруг меня выпадают из академической жизни. На занятия ходили единицы. Библиотека опустела.

«Даппификация Америки». Фраза Малкольма начала меня преследовать. Я не знала, параноик я или пророк, но надеялась, что ни то ни другое.

Даже профессор Хоган переменилась. Тон и движения у нее сделались не такими резкими, хотя манера повышать голос к концу предложения осталась. Видимо, она родилась, чтобы задавать вопросы.

— Где твое сочинение Уолкер? — Она уже неделю ходила на работу в одной и той же юбке.

— Ну, понимаете, я над ним работаю. — Уолкер перестал бриться, но щетина у него до бороды еще не доросла.

Он улыбнулся профессору Хоган, и она сказала:

— Как бы то ни было?

Затем Уолкер обратился ко мне:

— Как оно? — Его голубые глаза казались стеклянными.

— Нормально. — Этот вариант Уолкера не привлекал меня ни капельки.

Профессор вызвала еще двоих студентов, затем, казалось, утратила нить рассуждений.

— Убедитесь, что вы все проголосовали? — сказала она.

Еще один вид деятельности, для которого я еще маленькая, подумалось мне. Разве что воспользоваться моим фальшивым удостоверением личности. Разве что снова солгать.

Доктор Чжоу позвонила мне на мобильник где-то через день. Вода в источнике Сассы была чистая. Водопроводная вода с Тиби содержала хлорку и обычные примеси.

— Беспокоиться не о чем, — сказала она.

Но бутилированная вода оказалась накачана теми же опиатами, что обнаружились в «В».

— Как такое может быть? — изумилась я. — Разве качество бутилированной воды не проверяется?

— Да, УПЛ полагается за этим следить.

«Делает ли Управление по контролю за продуктами и лекарствами свою работу?» Я начинала чувствовать себя конспирологом или как Осень, которой проще было поверить в существование НЛО, чем в правительственные заявления об обратном.

— Фирма «Родники Ориона» образовалась совсем недавно, базируется в Майами, — сказала доктор Чжоу, — Совет в курсе ситуации. Они могут позвонить тебе, чтобы ты дала показания.

— А где они вообще находятся? — спросила я.

— То здесь, то там. — Она говорила отрывисто, словно была занята. — Ты говорила с матерью? Твой отец вполне поправляется. Вчера он впервые прогулялся по пляжу.

— Вот это хорошая новость. — Я все еще опасалась звонить мае. Но если кто-то действительно прослушивал мой телефон, сегодня вечером они услышали достаточно.

Когда разговор закончился, я поклялась себе поговорить с Бернадеттой о приеме «В», хотя сомневалась, что от этого будет какой-либо толк.

Но Бернадетта в ту ночь домой не явилась. Я сходила в главный холл, где толклись студенты. Там ее тоже не было.

Ричард с подружкой (мы с ней посещали разные лекции, и я так и не выяснила, как ее зовут) сидели перед телевизором и смотрели хоккей. Он помахал мне.

— Джейси говорит, ты убеждаешь людей не пить воду, — сказал он.

— Бутилированная вода небезопасна, — осторожно ответила я.

— Бутилированная, водопроводная — любая небезопасна. — Он подался вперед, его пушистые волосы пронизал свет от телевизора. — Кто знает, что правительство подмешивает в воду? Клуб соцэкологов занимается этим вопросом больше года. Ты должна прийти на наше следующее заседание.

— Общественник из меня не очень, — ответила я, извинилась и ушла.

Я прошла по всем трем этажам корпуса, заглядывая в открытые двери комнат. Потом плюнула на Бернадетту. Почему меня должно волновать, где она ночует? При условии, что она вскоре явится. При условии, что не исчезнет совсем.

По субботам «Олмарт» открыт допоздна. Без десяти одиннадцать громкоговоритель объявил, что магазин закрывается.

Больше двух часов я простояла невидимая в позе манекена. У меня болели руки и шея. Одна нога затекла, а ожог от сигареты на предплечье пульсировал и саднил. Я прослушала больше инструментальных версий популярных песен 70-х и 80-х годов, чем в состоянии припомнить. Еще долгие годы я не выносила этой музыки. От искусственно синтезированных ароматов посетителей и продавцов, смешанных с вонью горелого попкорна, кружилась голова, едва не тошнило.

Веки у меня отяжелели, и я, должно быть, ненадолго задремала. Разбудил меня вид темноволосого человека, толкавшего перед собой набитую фастфудом тележку. Я могла поклясться, что это Элвис — кумир химического факультета, Король Былого и Грядущего. Он прошел мимо, бормоча что-то себе под нос, и исчез в очередном коридоре.

До того я подумывала, не провести ли здесь ночь. Но если даже меня ждут десять девочек с сигаретами и черных человеков, я должна отсюда выбраться. Возвращая себе видимость, я только надеялась, что никто в тот вечер особенно пристально не смотрел в мониторы камер слежения.

Парковка снаружи зияла пустотой, почти все разъехались. Ни джипа. Ни Джейсиной машины — что было огромным облегчением. Если бы Сол ее схватил, подумала я, машина бы осталась.

Обратный путь до кампуса долог. Мобильник не работал. Джейси была права — полная луна, словно прожектор, вставала над плоским ландшафтом. Я подумала, не снять ли одежду и не превратиться ли снова в невидимку, но холодный воздух убедил меня не делать этого. Я двинулась по обочине, не трудясь высматривать бежевые джипы.

«Пусть только сунутся», — думала я.

Увидев вывеску над входом в парк «Окифиноки», я решила, что это место подходит для ночлега не хуже любого другого.

Парк был закрыт, но перелезть через забор не составило труда. Кроны нисс серебристо поблескивали в лунном свете, и мелкие заводи под ними казались бездонными. Я пробиралась между доками, откуда мы спускали каноэ.

У меня была смутная идея одолжить лодку и добраться до острова с избушкой. Но я слишком устала, чтобы сделать еще хоть один лишний шаг. Я завернулась в свитер и легла на пристроенную к эллингу скамейку. Старины Джо не было видно, и я молча помолилась, чтобы он был где-то, неважно где, здоров — чтобы он просто был где-нибудь, живой.

Мне бы хотелось написать, что в ту ночь синяя луна разговаривала со мной. С высоты небес она молча таращилась вниз, бессмысленный непроницаемый глаз. Я скрестила руки и уставилась в ответ, слишком вымотанная, чтобы заснуть. Я думала обо всех тварях, которые могли разгуливать в ночи, — змеях, даппи, посыльных дьявола, Соле Валентайне — и мысленно сказала им всем: «Придите и возьмите меня. Это ваш шанс. Я слишком устала, чтобы бояться».

Но никто и ничто не пришло. Я слышала только шорохи, тявканье и плеск, а также кваканье древесных и речных лягушек, переговаривавшихся на языке, который мне никогда не понять. Звездный ковер над головой не складывался в узоры: как ни пыталась я разглядеть созвездия, видела только звездные россыпи.

Неприкаянность — чувство, которого я боялась больше всего, — все, что я чувствовала в ту ночь. Я вспомнила одно из сочинений Эмерсона, читанное мной в школьной библиотеке:

«Где мы обретаем себя? Через последовательности неосознаваемых нами крайностей… Мы просыпаемся и оказываемся на лестнице; под нами ступени, по которым мы, видимо, поднялись; и над нами ступени, много ступеней, уходящие вверх и пропадающие из глаз в вышине… Подобно призракам, мы скользим сквозь природу, обреченные не найти своего места в ней».

Вскоре я задремала. Когда настало утро, я стряхнула сон, встала и потянулась. Рука саднить перестала: ожог затянулся. На его месте, под кожей, образовался белый шрам в форме звезды.

Дорога до колледжа заняла несколько часов. Примерно на полдороге у меня зачирикал принявший голосовое сообщение мобильник. Я прокрутила это сообщение раз двадцать, пока не добралась до Хиллхауса.

«Ари, — говорилось в нем. Голос Камерона звучал выразительно даже сквозь помехи. — Я слышал, ты не попала на лодку. Не переживай. Случай еще представится».

В то время, в тот год, этого сообщения было достаточно, чтобы я продолжала двигаться, направляясь туда, где могло быть мое место.