Соне не нравится торговец Раззак… Собственно, он не понравился ей с самого первого взгляда. Не понравились его бегающие глаза, суетливые руки, нервно перепархивающие с места на место, как две неуклюжие старые птицы, не понравилась его манера говорить — то частить словами, едва не захлебываясь слюной, то вдруг надолго замолкать посреди фразы…

И хотя сейчас они сидят в доме купца в офирском городе Келадисе, Соня готова заложить последний золотой, что Раззак родом отнюдь не из Офира, скорее уж с юга Турана или из Иранистана, да и купцом он стал совсем недавно, не набрался еще положенной торгашам основательности, неторопливости в речах и движениях, чувствует себя неуверенно, словно воришка, натянувший чужое платье. Насколько Соня способна оценить эту человеческую породу, Раззак еще совсем недавно находился по другую сторону закона, скорее всего был либо скупщиком краденного, либо даже сам на больших дорогах потрошил неосторожных купчишек…

И сейчас она оценивающим взором окидывает все те богатства, которые Раззак трясущимися руками выкладывает на низкий столик из вместительного, окованного медью сундука. Если бы ей не было из достойных доверия источников доподлинно известно, что все эти предметы происхождения вполне законного, она точно решила бы, что имеет дело с поживой, взятой у ограбленного каравана…

Впрочем, подобные соображения никогда не мешали Соне вести дела. Подобно всякому уважающему себя наемнику, она четко разграничивает человека и деньги, а также дело — и эмоции, которые это дело может у нее вызывать.

Если потребуется, она готова разговаривать с кем угодно, лишь бы добиться своего. Торговаться, быть любезной, даже льстить… и если в душе ее после такого общения и поселяется гадливость, Соня умеет отстраниться от неприятного чувства, иначе в этом мире ей просто не выжить.

Поэтому сейчас ей совершенно наплевать как на происхождение самого Раззака, так и на то, откуда он взял свой товар. Ее прислали сюда с одной-единственной, четко определенной целью, — и этой цели воительница готова добиваться, чего бы ей это ни стоило.

Но торопиться некуда. Небрежным, ленивым взором она окидывает предметы, выложенные на столике, отхлебывает вино, которое налил покупательнице Раззак… Кстати, это еще одно свидетельство его неопытности в таких делах. Плохой купец налил бы самого дешевого пойла, пытаясь сэкономить лишний медяк на угощении. Торговец опытный и бывалый, себя уважающий поставил бы добротное вино без особых претензий, выдержанное, крепкое, но не чрезмерно дорогое, подчеркивая тем самым уважение и к гостю, и к себе самому.

Раззак же угощает ее отменным пуантенским. Сорт этот именуется «Слезой Кометы», ибо виноград для него был выдавлен именно в тот год, когда хвостатая гостья зависла над аквилонским горизонтом. Вино слишком дорогое, слишком изысканное для этого дома, для этого человека и, если уж на то пошло, для самой Сони. Здесь нет ни достоинства, ни уважения, одно лишь желание пустить пыль в глаза. У человека знающего подобное угощение, несмотря на несомненное качество напитка, вызывает только пренебрежительную усмешку.

Впрочем, Соня пьет вино с абсолютно ничего не выражающим лицом. Точно так же, как она смотрит на фолианты, свитки, драгоценности и оружие перед собой.

Впечатление такое, будто человек, поручивший Раззаку продать для него все эти сокровища, просто выгреб из каких-то старых сундуков, подвалов, чердаков — или где там у него все это хранилось, — самое разное барахло, не задумываясь ни о древности, ни о ценности этих вещей, свалил все в один мешок… и так и приволок к купцу. Иначе как объяснить, что здесь бок о бок лежат не просто предметы совершенно разнородные, от грошовых побрякушек до сокровищ, за которые человек знающий не пожалел бы никаких денег… последних, впрочем, несравненно больше, — но вещи, которые словно бы собирал не один хозяин, а целое семейство, каждый из членов которого интересовался вещами совершенно различными. Впрочем, возможно, так оно и есть, и продавец, торгующий через Раззака, попросту распродает все накопленное многими поколениями своих предков. Почему бы и нет?

Вот великолепные женские украшения: кольца золотые и серебряные, и камни в них — от дешевых пестрых самоцветов, на которые так падки офирские шлюхи, до благородных изумрудов, рубинов и сапфиров; подвески и кулоны самых разных форм — каплевидные, в виде звезд и пирамидок; алмазные диадемы, и наконец восхитительные, тончайшей работы браслеты на щиколотку, с серебряными шариками-колокольчиками…

Рядом оружие, от которого у любого знатока загорелись бы глаза. Соня невольно устремляет алчный взор на парные метательные кинжалы. Не удержавшись, даже берет один из них в руку, проверяет баланс и центровку… разумеется обнаруживая, что нож лежит в руке превосходно, так, словно в ней и зародился изначально, подобно тому, как прорастает под ласковыми лучами солнца цветок. Воительница мечтательно проводит указательным пальцем по червленому узору на рукояти… да, так она и думала, вендийская работа. И вот этот завиток здесь, — тот самый, чье значение: «Я несу мир». Точно так же, как на близнеце его должен быть завиток, загнутый в сторону противоположную, и означающий соответственно: «Я несу войну». Эти кинжалы, именуемые также панджайскими близнецами, изготавливают исключительно на заказ для южных владык, ибо оружейники Панджи принадлежат к особой касте храмовых жрецов и должным образом освящают каждый клинок, выходящий из их кузницы. Так что кинжалы сии либо были похищены у законного владельца, либо…

Она вновь переводит взор на украшения, в особенности, на ножные браслеты с колокольцами. Да, пожалуй, ее догадка верна… хотя Соня, разумеется, не знает поименно всех мелких вендийских князьков, чтобы доподлинно установить, кто именно является продавцом, нанявшим Раззака. Если бы это потребовалось для Волчицы, она сумела бы раздобыть необходимые сведения… Но никто ее об этом не просил. Ее задание гораздо проще. Если на то пошло, она, вообще, не помнит, когда в последний раз ей поручали бы нечто столь же незамысловатое…

Решив для себя, что она достаточно оттянула нужный момент, Соня вновь отхлебывает немного вина, с совершенно безразличным видом отставляет бокал и придвигает поближе к себе тяжелую стопку пыльных, растрепанных фолиантов. Итак, это должно быть где-то здесь…

Лениво пролистывая одну за другой, она откладывает книги в сторону. Тут какой-то травник с лечебными рецептами, здесь старинный бестиарий. Картинки неплохи, но едва ли представляют интерес… Вот это для Сони могло бы быть, пожалуй, любопытным, ибо следующая книга содержит описание жизни древнего короля Конана Аквилонского. Но… Волчица послала ее отнюдь не за этим.

Вот, наконец, и искомый том. С трудом разбирая древнюю вязь, Соня читает на смоляно-черной обложке выдавленные золотом буквы: «Магические арканы и пермутации элементов».

Да, это оно.

Раззак, которому, видно, невмоготу сидеть неподвижно напротив гостьи, вновь принимается сучить руками, то теребя пояс халата, то переставляя с места на место бокал и кувшин вина, — и наконец, не выдержав, спрашивает у гостьи:

— Неужели госпожу интересуют книги? Я думал, украшения, или хотя бы оружие больше придутся вам по вкусу!

Соня пожимает плечами. Для себя она уже решила, что если книгу удастся сторговать задешево и от выделенных ей в храме денег останется достаточная сумма, то она непременно в придачу прикупит себе метательные кинжалы. Но сейчас, увы, об этом говорить слишком рано.

— Глупый торгаш! С какой стати ты берешь на себя право решать, что может быть интересно тому, кто соизволил прийти и взглянуть на твое жалкое добро, — выдает она со всем доступным ей презрением, с удовольствием отмечая, как ежится под ледяным взглядом ее серых глаз офирский купец.

Он знает, чье поручение выполняет Рыжая Соня. Знает, и страшится даже не самой воительницы, хотя вид этой вооруженной до зубов девушки, похоже, вселяет в его душу определенные опасения, — но еще больший ужас внушает ему та Тень, которую он ощущает за ее спиной. Осознав, что невинные речи его восприняты как дерзость, он тут же принимается униженно кланяться и извиняться.

— Неважно, — королевским тоном бросает воительница. — Мне интересна вот эта книга. Полагаю, она стоит той пары медяков, с которой я согласна сегодня расстаться.

Смуглое лицо Раззака внезапно сереет, он продолжает кланяться все ниже, не вставая с дивана, что производит впечатление совершенно комическое, и при этом лопочет нечто неразборчивое, принимаясь частить так, что слова налезают одно на другое, превращаясь у него во рту в полнейшую кашу. Соня, наконец, не выдерживает и с силой ударяет по столу ладонью — так, что даже подпрыгивают и начинают испуганно-жалобно звенеть драгоценности.

— Помолчи, глупец, успокойся и объясни толком, что ты обещал и кому.

— Я не мог знать, сиятельная госпожа, никак не мог знать… эта книга, на которую вы изволили обратить внимание… — Раззак чуть не плачет. Нет, пожалуй, Соня ошибалась, когда, оценив поначалу этого типа, приняла его за бывшего разбойника.

Невозможно представить, чтобы он когда-то на большой дороге был способен приставить нож к горлу случайного путника. Скорее, этот Раззак всегда был таким же жалким червем, и лишь случайная удача помогла ему разбогатеть. Но это даже лучше. С трусами гораздо проще иметь дело, надо только следить, чтобы они не ударили в спину.

— Итак, — чеканит Соня, пригвождая торговца взглядом. — Что с этой книгой? За сколько ты готов ее продать?

— Повторяю, госпожа. Я никак не могу продать вам этот фолиант. Я не думал, что он может понадобиться… тем, кто прислал вас ко мне. Не далее как вчера на него уже объявился покупатель. Наш, местный. Это магик по имени Мерцилий. Он живет на улице Звездочетов, в доме «У черного орла». Он пришел вчера, посмотрел книги и сказал, что готов купить «Арканы». У него немного не хватило денег, но он должен вернуться сегодня на закате. Поймите меня правильно, благородная госпожа. По закону, я не имею права отдать вам товар, который уже заложен другому человеку!

Соня задумчиво чешет подбородок. Конечно, ей не составило бы труда, припугнуть Раззака и заставить отдать книгу ей. Но с другой стороны, тем самым она сразу поставит себя в Келадисе вне закона, ибо такой поступок противоречит всем положениям торговых гильдий Хайбории.

Если Раззак подаст жалобу, а он непременно сделает это, хотя бы из страха перед тем магиком, который должен нынче явиться за книгой, то торговцы могут объявить Соне настоящую войну. Элементарное чувство самоуважения и собственного достоинства заставят их сделать это, после чего… будет не слишком приятно. Ни один купец не продаст ей припасов в дорогу, ни один торговец оружием не пустит даже на порог своей лавки. Она не сможет купить ни единой нитки, ни даже сухой лепешки.

Причем поразительно, с какой скоростью в подобных случаях, — а Соне не раз доводилось сталкиваться с последствиями подобных гильдийских гонений, по счастью направленных не против нее самой, — описание нарушителя закона в считанные седмицы разносилось по всем странам Заката.

Нарушителю оставалось либо бежать на восток в Гирканию, или еще в какие-то дикарские земли, — либо идти на поклон к гильдийским старшинам, а там на него накладывали такой штраф, что он в следующий раз трижды подумал бы, прежде чем неправедно обидеть кого-то из торговцев.

Так что следовало поискать выход получше.

— И какую же цену ты назвал этому самому Мерцилию, — с обманчиво ласковой улыбкой осведомляется Соня у купца.

Тот разводит руками:

— Полторы сотни аквилонских ауреев, госпожа моя. И он заплатит эту цену. Сегодня вечером я жду его у себя.

— А если он не придет? — все с той же фальшивой лаской в голосе продолжает допрос Соня. — Если с последним лучом заходящего солнца его по-прежнему не будет в твоем доме?

Раззак колеблется.

— Ну… ну, мне следует подождать еще день-

Соня будто бы и не слышит.

— А если я предложу… — Она производит мысленные подсчеты, вспоминая содержимое кожаного кошеля, выданного ей Разарой перед отъездом, — …предложу тебе две сотни ауреев? Уверен ли ты, что захочешь ждать так долго?

С приторной улыбочкой Раззак разводит руками, всем своим видом изображая глубочайшее сожаление.

— Ну, насчет ожидания клиента гильдийские законы не столь уж и строги. Если месьор Мерцилий не соизволит появиться у меня нынче на закате, то, пожалуй, неотложные дела могут заставить меня срочно покинуть город, а при таких обстоятельствах ждать еще сутки никак не возможно, и потому я просто вынужден буду, — против своего желания и вопреки искренней симпатии к месьору Мерцилию, — буду вынужден продать книгу другому покупателю.

— Вот и славно, — констатирует Соня, прикидывая, что за оставшиеся полсотни монет, пожалуй, сумеет убедить торговца отдать ей кинжалы.

Но пока говорить об этом рано. Еще нужно решить вопрос с этим магиком. По счастью, на него никакие гильдийские законы не распространяются, и воительница вольна обойтись с ним так, как сочтет нужным. Так что, для блага самого же Мерцилия, остается надеяться, что он проявит достаточное благоразумие, иначе дело для него может кончиться очень скверно, — ибо для Рыжей Сони порученная ей миссия важнее всего, и неудачи она потерпеть не может…

Воительница небрежно перелистывает толстенный фолиант, чьи пергаментные страницы стали хрупкими от старости. Листы заполнены непонятными письменами и испещрены какими-то странными картинками, символами и диаграммами, но Соня даже не пытается всматриваться в них.

Содержимое трактата ее ничуть не интересует. Более того, на ее вкус, за те деньги, которые храм Волчицы готов отвалить за этот фолиант, можно было нанять две дюжины магиков, каждый из которых изваял бы за год по три таких тома… и еще осталось бы пару медяков, чтобы прикупить дорожной пыли и как следует извалять в грязи их творения, дабы придать книгам вид столь же древний и потрепанный, как у той, что лежит сейчас перед воительницей. Но это ее личное мнение. И, разумеется, она бы поостереглась высказывать его перед жрецами Логова.

Соня медленно поднимается с места, не спуская взгляда с Раззака и выразительно поглаживая рукоять меча в потрепанных ножнах, который, как всегда, висит у нее на поясе. Да, пожалуй, для панджайских кинжалов как раз найдется место рядом с верным клинком…

— Я вернусь сегодня после заката, — будничным тоном сообщает она купцу. — Думаю, что другой твой покупатель не явится, разве что только для того, чтобы сообщить тебе, что передумал. Уверена, что эта книга ему совсем ни к чему, а подобные затраты больно бьют по карману…

Раззак понимающе ухмыляется, вскакивает и трезвонит в колокольчик, вызывая слуг, которые должны проводить к выходу дорогую гостью. Соня, не говоря больше ни слова, уходит прочь… И лишь когда ворота дома торговца захлопываются у нее за спиной, воительница несколько раз до боли в легких втягивает в себя прохладный воздух, — ибо у нее такое чувство, будто она надышалась какой-то отвратительной гнили. И теперь не меньше часа ей потребуется на то, чтобы оправиться и вновь почувствовать себя чистой.

Как Соня и ожидала, гордое название улицы Звездочетов носит хмурый пыльный проулок на краю города, неподалеку от той площади, где устраивается малый рынок, то есть куда свозят весь второсортный, залежалый товар мелкие торговцы, у которых не хватает денег купить себе место на главной ярмарочной площади.

Правда дом «У черного орла» выглядит чуть поприличнее остальных. И — о счастье! — в отличие от прочих обиталищ дешевых шарлатанов, обманщиков всех мастей, гадальщиков и предсказателей будущего, что населяют улицу Звездочетов, здесь не имеется ни намалеванных на стенах изображений небесных светил, ни таинственных символов, якобы призванных отгонять нечистую силу и ограждать хозяев от дурного воздействия, ни свисающих с подоконников сушеных жаб и прочей дряни, от которой Соне, пока она шла по проулку, безудержно хотелось чихать и плеваться-

Поднявшись по ступенькам шаткого крылечка, она уверенно стучит медным молотком в дверь.

Молоток забавной формы, похож на странную птицу с задранным кверху клювом. Возможно, некий загадочный ремесленник пытался изобразить пресловутого орла, в чью честь назван дом. Но в таком случае следует сделать вывод, что мастер этот жил в тех краях, где орлов отродясь не видывали…

Быстрые, слегка суетливые шаги за дверью, — и скрежет засова. На пороге возникает невысокий худощавый молодой человек, с розовым, почти детским лицом, которое делает его похожим на мальчишку, и взъерошенной копной совершенно белых волос. Соня улыбается ему. Должно быть, либо ученик мага, либо его слуга…

— Проводи меня к своему хозяину, малыш. — Она с усмешкой бросает ему медную монету.

Но кругляшок, сверкнув в воздухе, с тоскливо-растерянным звоном падает на пол. Соня удивленно провожает монету взглядом, затем переводит глаза на юнца. Судя по его возмущенному виду, она, кажется, допустила ошибку. Что тотчас и подтверждает сам паренек, стремительно багровея от возмущения.

— Позволю себе заметить, госпожа, что в этом доме нет иных хозяев, кроме меня. И если вам нужен маг Мерцилий Саисский, повелитель Природных Сил и низших Элементалей, то он перед вами.

У Сони не хватает даже сил, чтобы расхохотаться. Боги, да зачем этому сопляку понадобилась ее книга?! Он ведь и не унесет, поди, такую тяжесть…

Не обращая внимания на паренька, по-прежнему кипящего от возмущения, она уверенно делает шаг вперед, заставляя того вжаться в стену коридора, и проходит внутрь дома, с пренебрежением поддев носком сапога, лежащую на полу монету. Мерцилий покорно следует за ней. Оказавшись в небольшой гостиной с камином, Соня беззастенчиво осматривается по сторонам, вновь с удовольствием отмечая отсутствие сушеных жаб и прочих крокодилов, усаживается в самое удобное кресло, прямо напротив камина, которое, как видно, принадлежит хозяину дома, вынуждая его самого пристроиться на трехногом табурете, ибо других мест для сидения в комнате попросту нет.

Еще здесь имеется невысокий столик рядом с креслом, на котором лежат две раскрытые книги, и наклонный стол для письма у распахнутого окна, с чернильницей, набором перьев и растянутым на раме свежеотскобленным пергаментом. В сундуках вдоль стен, вероятно, находятся прочие пожитки магика.

— Итак, госпожа моя, чем обязан подобной честью и чем могу вам служить? — мальчишка, взяв наконец себя в руки, пытается перехватить инициативу. Соня сладко улыбается ему.

— Напротив, мой милый. Это я пришла услужить тебе.

Как… но что вы… — Он вновь пунцовеет до кончиков ушей, пытаясь осмыслить сказанное, а Соня все с тем же нежным выражением лица заботливо продолжает:

— Да месьор Мерцилий, я узнала не столь давно, что вы — юноша честный и в высшей степени достойный. Тем досаднее было бы, случись с вами беда. А поскольку она непременно случится с вами, то я пришла предостеречь вас от рокового шага.

Паренек, похоже, до сих пор не в силах прийти в себя.

— Госпожа, я не понимаю… о чем вы ведете речь, какая опасность?..

— Звезды подсказали мне, — с видом полной серьезности продолжает Соня, — они подсказали мне, что огромная опасность будет грозить обитателю дома «У черного орла», если он выйдет сегодня за порог, в особенности ближе к закату солнца. — На лице паренька наконец появляются первые проблески понимания, но дабы просветление его сделалось полным и окончательным, Соня продолжает невозмутимо: — И особенно сильна сделается опасность для достойного молодого человека, буде он не просто выйдет из дома, но еще надумает посетить квартал торговцев, а в особенности, жилище некоего купца Раззака. Если же у упомянутого юноши будут иметься при себе деньги, и желание приобрести совершенно ненужную для него книгу, то опасность для здоровья и жизни его возрастет неизмеримо. Именно об этом я и пришла вас предупредить месьор Мерцилий. Как вы думаете, стоит ли такое предостережение бокала вина?

Пить ей совсем не хочется, тем более, что у паренька хорошего вина водиться не может просто по определению. Но ей нравится дразнить этого несмышленыша, в особенности после того, как он, сам того не подозревая, заставил ее сегодня понервничать.

Пока Соня не увидела этого Мерцилия своими глазами, она никак не могла быть уверена, что все пройдет гладко. Ведь никогда не знаешь, на что способны колдуны и чернокнижники. Конечно, большая часть из них — самые обычные шарлатаны, и их легко запугать, подкупить… зачастую даже куда проще, чем обычных людей. Но встречаются же ведь в их рядах и подлинные адепты черного искусства. А с такими ухо нужно держать востро, тем более, что фолиант «Магических арканов», судя по всему, и впрямь представляет собой изрядную ценность, иначе Волчица никогда не отрядила бы за ним Соню, заставив воительницу проделать столь долгий путь.

Но этот Мерцилий явно никакой опасности из себя не представляет, и затесался в эту историю, скорее всего, случайно. Так что…

Паренек взирает на гостью с ненавистью. Но к этому Соня вполне готова.

— Слушай, парень, — она отказывается от своего ернического тона, потому что ей наконец таки становится жаль этого бедолагу Мерцилия. — Я тебе ничего плохого не желаю, просто так уж вышло… Это судьба, такое случается. Если читал всякие умные книжки, то должен знать: таков порядок и закон вещей. Иногда человеку везет, иногда нет. Тебе не повезло, ты нацелился на одну вещь, которую очень сильно хотят заполучить другие люди. И желание их настолько велико, что они не остановятся ни перед чем. А такой мальчишка, как ты, для них — незначительнее мухи, так что… Ты сам скажешь Раззаку, что отказываешься от покупки, или мне сделать это за тебя? Небо свидетель, мне несложно будет оказать тебе такую услугу. Опять же, сэкономишь деньги на покупке… Лучше купи себе пару штанов, или второе кресло в эту комнату, а то вдруг еще кто в гости заглянет, неудобно же право слово!..

Но в ответ на ее дружелюбную улыбку белобрысый мальчишка скалится, точно загнанный в угол лисенок-альбинос.

— Вы… вы… — наконец выдавливает он, — вы явились сюда, в мой дом, незваной и непрошеной, чтобы оскорблять меня и угрожать, чтобы заставить меня…

— Ну, да. Да, конечно, наконец, ты это понял, — невозмутимым менторским тоном подтверждает Соня. — Именно для этого я сюда и явилась… но не для оскорблений, конечно, потому что оскорблять тебя не имею ни повода, ни желания. Но я пришла к тебе, чтобы угрожать, а если понадобится — сделаю и кое-что похуже, можешь в этом не сомневаться. Но «Магические арканы» ты не купишь. — Она недолго молчит, затем добавляет, вопросительно подняв бровь: — Поверишь мне на слово, или нужны доказательства?

Однако мальчишка, судя по всему, впервые в жизни столкнулся с подобной неприкрытой дерзостью. Похоже, насколько Соня способна судить, он родом из благородных. Либо из обедневших дворян, либо даже из семейства побогаче, но сбежал из дома в поисках запретных знаний. Семейство-то, наверняка, готовило отпрыска к ратным подвигам и выгодной женитьбе, но он решил, что путь его лежит в область запретных знаний и темных таинств… Любопытно узнать имеет ли он к этому хоть какие-то основания?

Сама Соня, увы, лишенная магического дара, не в силах судить о его наличии у других, но готова предположить, что какие-то задатки у малыша Мерцилия имеются. Просто так, ни с того ни с сего, высокорожденный мальчишка не стал бы сбегать из дома и не выбрал бы полную превратностей судьбу магика. Правда не понятно тогда, почему он живет один, не имея ни учителя, ни наставника… Впрочем, Соню это совершенно не касается и не интересует.

Тем временем, мальчишка, должно быть, перебрав все доступные ему средства воздействия на грозную гостью, решает испробовать мольбу. С жалобным видом он прижимает руки к сердцу:

— Госпожа моя, я понимаю, что кому-то нужна эта книга, но поверьте, не может быть во всем мире человека, чья нужда была бы сильней, чем моя собственная. Мне необходимо заполучить «Магические арканы». Я не в силах объяснить вам, зачем и почему, ибо вижу, что вы не владеете волшебным даром, но… — Лицо его искажается, он то ли судорожно пытается подыскать наиболее убедительные аргументы, то ли попросту тщится удержаться от слез. — Просто поверьте, госпожа моя, что эта книга мне жизненно необходима! Или вы желаете моей гибели?

— Ну, разумеется, нет. — Соня готова утешающе потрепать паренька по вихрастой голове, но он сидит от нее слишком далеко, и она вовремя удерживается от столь нелепого, жеста. — Именно потому что я не желаю тебе зла, я и пришла тебя предупредить. Поверь, в обладании этой книгой для тебя гораздо больше опасности, нежели пользы.

Будь перед ней кто другой, Соня сказала бы проще: «Забудь про книжонку, целее будешь, если жизнь дорога!..»

Но с такими, как этот Мерцилий, с благородными и возвышенными душами, можно говорить лишь столь же благородным и возвышенным языком, иного они просто не понимают. Стоит им услышать грубое или недостаточно куртуазное, по их понятиям, слово, как у бедолаг уши словно заклеивает воском, а мозги начисто отключаются и теряют способность воспринимать реальность. Так что Соня, превозмогая себя, тщится вспомнить те остатки благородных манер, кои с таким трудом вбивали в нее в юности. Ей по-прежнему хочется надеяться, что с этим мальчишкой удастся обойтись без крови.

Однако любезность гостьи магик ошибочно принимает за мягкотелость. Внезапно распрямив плечи и выпятив грудь, он надувает щеки, должно быть, уверенный, что выглядит грозно и авторитетно, и торжественно заявляет Соне:

— Госпожа, заявляю вам со всей определенностью, что фолиант, именуемый «Магические арканы и пермутации элементов» должен принадлежать мне, по нашей договоренности с торговцем Раззаком, и нынче же на закате солнца я намерен его приобрести. И ничто из того, что вы скажете или сделаете сейчас, не повлияет на мое решение. — Внезапно паренек сбивается с напыщенного тона и по-петушиному срывается на крик: — Вот из-за таких, как вы — тупых, самоуверенных, жестоких — все идет наперекосяк в нашем мире! Такие, как вы — они все портят, уничтожают вокруг себя, заставляют, принуждают тех, кто стремится к Свету, к знаниям… запрещают идти по избранной дороге, пытаются преградить путь к Высшему! Вы все — ущербные, ничтожные существа, убийцы знания, губители всего благородного, вы сговорились помешать мне достичь моей цели! Но я клянусь…

Соню начинает раздражать этот докучливый бред, и хотя она прекрасно понимает, что мальчишка оскорбляет сейчас отнюдь не ее саму, а лишь ведет некий застарелый неразрешимый спор то ли со своими родителями, то ли с прежними наставниками, — но ей на это наплевать. Она, в конце концов, не митрианский жрец, чтобы вселять в мятущиеся души мир и покой, и не обязана выслушивать горячечные вопли обиженного на жизнь сопляка.

Тот еще продолжает что-то выкрикивать, ничего не видя вокруг себя, поминая какие-то сожженные книги, разбитые мечты и растоптанные надежды… не замечая даже, как Соня, плавным движением поднявшись с места, внезапно, словно призрак, перемещается куда-то в сторону, — и оказывается у него за спиной.

Затыкается он, лишь когда ощущает внезапную жгучую боль в области шеи, подносит руку и… изумленно смотрит на пальцы, окрашенные алым.

— К-кровь, — выдавливает он.

— Ну да, кровь, — совершенно будничным тоном подтверждает Соня, и чуть-чуть отстраняет от горла Мерцилия свой кинжал, чтобы дать тому возможность дышать. Паренек, все еще не веря собственным глазам, взирает на перепачканные в крови руки.

— А теперь помолчи, и послушай меня очень внимательно, — произносит Соня и знает, что голос ее звучит достаточно тихо и угрожающе, чтобы наконец произвести на мальчишку впечатление. — Книга о магических арканах тебе не нужна, ты не выйдешь сегодня из дома… да, пожалуй, не выходи лучше и завтра. Ты настолько надоел мне своими глупостями, что если я, не приведи Небо, случайно я увижу тебя в городе, могу не сдержаться и перерезать твою цыплячью шейку… Вот так. — Она выразительно проводит острием кинжала по горлу Мерцилия, и тот испуганно квохчет, ощутив боль второго пореза. — Я достаточно ясно выразилась, или мне нужно начать резать тебя всерьез?

Молчание длится так долго, что Соня начинает опасаться, не потерял ли паренек сознание от непривычных переживаний. Но, вообще, поразительно, ведь все-таки этих благороднорожденных должны обучать и владению оружием, и какой-никакой выдержке и самообладанию А мальчишка раскис от первой же пролитой капли крови…

К таким, как этот Мерцилий, Соня всегда испытывала брезгливую жалость, как к существам совершенно к жизни не приспособленным и, судя по всему, самой судьбой не предназначенным к тому, чтобы уцелеть и дожить до старости. Их наивность и слабость вызывают у нее те же чувства, как вид слепых кутят… или какой-нибудь мягкотелой улитки, потерявшей свой надежный панцирь-укрытие. Они мягкие, розовые, незащищенные, их может убить любой камень, растоптать неосторожный прохожий…

Где-то очень глубоко, на самом донышке души, у нее еще теплится желание защитить их и чем-то помочь, но приобретенный жизненный опыт говорит о другом. Не можешь выжить — не пытайся.

Если уж мир устроен, так, что существовать в нем могут лишь те, кто закален и защищен, то лучше смириться перед природным законом, который велит уйти в небытие всем прочим.

Пусть этот закон жесток, но он единственно верен в нынешнем мире, ибо весь его упадок, вся его гниль и гнусность происходят именно оттого, что выживают все подряд, что не происходит никакого отбора: ни по силе, ни по уму, ни по жизненной стойкости. Именно поэтому, как учат жрецы зверобогов, — и Соня склонна полностью с этим согласиться, — род человеческий и пришел в упадок.

Именно поэтому люди нуждаются в очищении. И пусть это будет очищение огнем и кровью, оно все же лучше, чем разложение и неминуемая смерть, которая ждет их в противном случае. Если одна конечность человека, пораженная гангреной, лучше отсечь ее, не обращая внимания на боль. Иначе гибель грозит всему организму.

Поэтому Мерцилий не вызывает у Сони жалости, ибо таким, как он видится ей, этот сопляк не достоин уважения и даже сочувствия. По праву сильного, Соня может взять от него то, что пожелает… даже если это будет его собственная жизнь

Впрочем, судя по всему, ей все же не придется положить конец бренному и никчемному существованию глупого мальчишки-магика. Она была бы готова прикончить его, лишь бы не дать завладеть вожделенной книгой, если бы щенок продолжал упрямиться. Но, похоже, он все-таки готов сдаться.

— Уберите… уберите кинжал, госпожа, — хрипит он чуть слышно. — Больше не надо, я никуда не пойду.

— Ни сегодня, ни завтра, — твердо произносит Соня, и он безвольно повторяет слово в слово:

— Ни сегодня, ни завтра.

— И отказываешься от договоренности с купцом Раззаком относительно «Магических арканов», — неумолимо продолжает воительница.

Вновь молчание. Удивленная, она опасается новой вспышки неповиновения, но… магик сломлен. Посеревшими губами он шепчет:

— Отказываюсь… от книги… ваша взяла.

Пожимая плечами, Соня, вытерев кинжал о плечо Мерцилия, прячет его в ножны. Но неужели стоило доводить до такого? Ей обычно не доставляет ни малейшего удовольствия доставлять людям неприятности, а тем более, причинять им боль и страдания. Мальчишке следовало бы стразу понять, что он имеет дело с серьезными людьми. А так… он сам виноват.

Не сказав больше ни слова, Соня разворачивается на каблуках и уверенно направляется к выходу. У дверей она нагибается, чтобы поднять брошенную медную монетку. Не то что та была ей столь дорога, но ни к чему оставлять в доме мага принадлежащую тебе вещь, если этого можно избежать. Едва ли колдун Мерцилий может быть опасен, но кто знает?..

Выпрямляясь, она прислушивается, и ей кажется, что из глубин дома доносится приглушенный всхлип. Вновь пожав плечами, Соня распахивает дверь и выходит на улицу.

До заката остается часа три. Потом можно будет вернуться к Раззаку. Поразмыслив, Соня решает что сейчас самое время пообедать, а главное, выпить вина. Сейчас добрый глоток пришелся бы ей как нельзя кстати.

Некоторое время Соня проводит в поисках подходящего заведения, чтобы пообедать, ибо совсем не испытывает желания возвращаться на тот постоялый двор, где остановилась по приезде в Келадис. Топать на другой конец города далековато, а на закате придется снова добираться до торговых кварталов, чтобы приобрести у Раззака вожделенный фолиант, так что… И тут ее ждет удача.

Неожиданная, но, по мнению Сони, вполне заслуженная, если вспомнить каким отвратительным выдался сегодняшний день. Сперва гадливое послевкусие от посещения торговца, затем эта жалость пополам с брезгливостью, которую вызвало у нее общение с Мерцилием… В общем, толика удачи ей бы совсем не помешала, — и она является Соне в лице Мириадеса, ее старинного приятеля и патрона, еще по тем временами, когда в молодые годы Соня нанималась для охраны караванов.

Мириадес как раз покидает какую-то лавку в окружении целой свиты слуг, прихлебателей, писцов и помощников, — когда вдруг натыкается на Соню. Миг изумленного полуузнавания… а затем грузная туша купца с поразительной для его габаритов легкостью устремляется навстречу воительнице. Широченные рукава вспархивают, подобно птицам, он уже почти готов заключить ее в объятия, — но в последний миг оступается, должно быть, вспомнив о приличиях.

Да, с их последней встречи, Мириадес еще больше потолстел и посолиднел. Об этом Соня и сообщает ему без малейшего смущения. Купец ухмыляется, донельзя довольный собой.

— А ты как думала? Многое изменилось, Рыжая, с тех пор, как я сам водил собственные караваны. Теперь их водят другие, и не меньше пяти сотен лошадей отправляю я ежегодно во все концы, от Бельверуса до Айодхьи. А по всему Офиру у меня не менее полусотни торговых лавок и агентов. Только здесь, в Келадисе, три шатра на ярмарке и пять лавок, открытых круглый год…

Соня от души поздравляет старинного приятеля, ибо, по ее мнению, он достоин этого более многих прочих. Мириадес, несмотря на всю свою торгашескую сущность, всегда был честным и порядочным человеком. Ни разу ни одного из своих служащих, будь то стражники-караванщики или обычные челядинцы, он не обманул ни на медную монету. А с удачно проведенных караванов всегда выплачивал положенную мзду от продажи. Кроме того, купец отличался широким, гостеприимным нравом, любил выпивку и веселые застольные байки, был отличным хозяином и другом. Так что Соня может лишь порадоваться его успеху и сказать себе, что, в кои-то веки, боги ухитрились, должно быть, по недосмотру, наградить своей благосклонностью человека воистину достойного

Не слушая никаких возражений воительницы, — да та и не слишком пытается сопротивляться, — Мириадес увлекает ее за собой обедать. Они еще не успевают переступить порог таверны, как там слуги уже кидаются сдвигать столы и выставлять яства, словно готовясь к княжескому пиршеству. Соня с удовольствием оглядывает все это великолепие, источающее благоуханный аромат.

— Если ты каждый день так обедаешь, то скоро просвистишь на ветер все свои богатства, мой друг, — с улыбкой замечает она купцу.

Тот поспешно взмахивает пухлыми руками, торопливо сотворяя знак, отгоняющий злых духов, которые могли подслушать неосторожные слова… лишь теперь Соня вспоминает насколько торговец всегда был суеверен.

— Ладно, прости, не хотела сказать плохого. Но у тебя сегодня, похоже, праздник. Может, я не ко времени?

Купец самодовольно улыбается, и на толстых щеках появляются задорные ямочки.

— Ну, кое-что отметить, конечно, собирались. Сделку только что провернул — не поверишь! Удачно купил по случаю сотню рулонов отличного кхитайского шелка, как раз такого, по которому в Аквилонии сейчас с ума сходят… Но встреча с тобой, моя дорогая, — праздник куда более значительный, так что будем считать, что никаких иных поводов для радости у меня сегодня и быть не может.

За стол они усаживаются всей компанией, не менее двух дюжин человек. Мириадес пытается познакомить воительницу хотя бы с половиной, но она даже не делает попытки запомнить их имена. Все равно в таком шуме и гомоне это попросту невозможно.

Нимало не стесняясь, все наливают себе вина, расхватывают куски самых аппетитных блюд и насыщаются с такой жадностью, словно ничего не ели уже, по меньшей мере, целую седмицу. Да, похоже, слуг и друзей, Мириадес выбирает себе под стать.

Впрочем, Соня и сама никогда не страдала отсутствием аппетита, и сейчас она с удовольствием принимается за еду, не забывая при этом кивать в такт речам хлебосольного купца, хотя и не особо вслушивается в его рассказы. Впрочем, Мириадесу этого никогда и не требовалось, лишь бы слушатели вовремя делали большие глаза, вместе с ним улыбались, когда он разражается громогласным хохотом над собственными шутками, да вовремя всплескивали руками, если чувствовали, что того требует тон рассказчика.

Разумеется, они все не только едят, но и вволю пьют, хотя Соня памятуя о том, что у нее вечером дела, старается соблюдать умеренность. Это нелегко, ибо тосты и здравицы следуют чередой. За дорогую гостью, которую купец так рад приветствовать за своим столом, в своем городе, в Офире, и вообще, повсюду в Хайбории… За удачу многочисленных торговых предприятий, и за безопасный путь для караванов, и за каждого из его друзей и помощников по отдельности…

Соня с трудом улучает подходящий момент, чтобы, незаметно толкнув Мириадеса локтем, вполголоса осведомиться у него:

— Скажи, любезный мой друг, ты ведь, должно быть, знаешь всех до единого купцов в Келадисе.

— Ну, может, и не всех, — с показной скромностью возражает торговец, всем своим видом демонстрируя, что, на самом деле, мало есть того, что могло бы укрыться от его всевидящего ока. А те собратья по гильдии, чьих имен он не ведает, должно быть, и недостойны упоминания пред ликом Светлых Небес…

Так вот, скажи, не слыхал ли ты о некоем Раззаке, который живет на Горшечной улице? — продолжает Соня.

— Раззак, Раззак… — толстыми, унизанными перстнями пальцами Мириадес чешет в затылке, сдвигая набок маленькую, украшенную шитьем шапочку — его неизменный головной убор с тех пор, как помнит его Соня. — Что-то знакомое, постой… — перегнувшись через стол, Мириадес о чем-то начинает шептаться со своим помощником, жилистым стариком с клочковатой седой бородой, в точно такой же шапочке, как у него самого. Затем с самодовольной улыбкой торговец вновь поворачивается к гостье:

— Вот видишь, дорогая моя, у Мириадеса можешь спросить о чем угодно, даже о том, как поживают нынче лунные человечки, что обитают на темной стороне ночного светила… Мириадес на любой вопрос сумеет дать тебе ответ.

Зная, что если его вовремя не остановить, то приятель ее способен пуститься в длинные рассуждения о повадках пресловутых обитателей Луны, Соня торопливым шепотом предупреждает его дальнейшие словоизлияния.

— Ну, так что там с этим Раззаком?

— О, — Мириадес пренебрежительно машет рукой, — ничтожнейшая личность. Не стоит того, чтобы тратить на него свое драгоценное время, моя дорогая. Все, что он способен предложить тебе, я готов предоставить куда более лучшего качества, и по более доступной цене. Желаешь в этом убедиться? Скажи, что ты намерена у него сторговать…

Соня удрученно разводит руками.

— Боюсь, друг мой, что здесь ты мне не помощник. Ибо книга, которую продает Раззак, принадлежит не ему. Он лишь продает ее вместе с еще кое-какими вещами, по поручению некоего третьего лица, о коем мне ничего не известно. Я как раз хотела осведомиться, не слышал ли ты об этом чего-либо. Мне было бы любопытно выяснить, под чьей рукой торгует Раззак. Полагаю, что это может быть некий вендийский князек. Хотя наверняка поручиться не смогла бы. Но, возможно, тебе что-то известно об этом.

Глубокие морщины прорезают жирный лоб торговца. Глаза, задумчиво прищуренные, превращаются в щелочки. Затем, как видно что-то припомнив, он торжествующе щелкает пальцами.

Прислуга таверны, восприняв это как знак, тут же наперебой кидается поухаживать за дорогим гостем. Одни подливают им с Соней вина, другие уносят грязные тарелки, и ставят чистые, чтобы пирующие могли без помех наслаждаться отменным яствами.

Отмахнувшись от докучливых челядинцев, словно от мух, Мириадес победоносно провозглашает:

— Знаю я, о ком идет речь. Действительно, пару седмиц назад приехал такой в Келадис. Тощий, сморщенный, будто высохший лимон, в такой огромной чалме, что удивительно, как она сама его не перевешивает… — Купец заливисто хохочет над собственной немудреной шуткой. — Мне говорили, что он пытается отыскать человека, который взялся бы торговать его фамильными ценностями… Уж не знаю, правда, с какой стати ему понадобилось все это распродавать. Ну, да и не мудрено. У них в Вендии князей больше, чем крыс. И все нищие, хуже последних побирушек. Звали твоего парня вроде бы Ньялмар, а вот где он остановился — не ведаю. Впрочем, если желаешь, могу узнать.

По большому счету, Соню это не слишком интересует. Какая разница, кто продавец, если дело ей предстоит иметь с одним лишь Раззаком, да и то только сегодня вечером, после чего она сможет благополучно покинуть Офир и навсегда позабыть и об этом торговце, и о самом вендийском князьке.

— Да нет, мне просто любопытно было, не краденым ли торгует Раззак, — поясняет она Мириадесу. — Не хотелось бы получить каких-то неприятностей на свою голову.

Купец хмурит брови.

— Вообще, слухи об этом Раззаке ходили не самые хорошие, — нехотя цедит он наконец. Конкуренция конкуренцией, но все же ни один купец не станет с удовольствием порочить честь собрата по гильдии, если только обвинения не вполне доказаны. — Так вот, поговаривали, будто Раззак служит двоим хозяевам сразу…

На этой многозначительной ноте Мириадес умолкает, но Соне объяснения не нужны. Так торговцы говорят о тех своих собраться, которые имеют слишком тесные связи с гильдией воров или, хуже того, с разбойниками. Разумеется, определенные контакты между тем и другим кланом неизбежно существовали всегда, однако нечего и говорить, что слишком тесная дружба не поощряется. А если относительно Раззака это будет доказано неопровержимо, то членства в гильдии торговцев ему больше не видать, как своих ушей, — его изгонят с позором. И хорошо еще, если сумеет сохранить жизнь и добро. Предательства купцы не прощают. Однако, судя по тому, что Мириадес не говорит больше ни слова, то относительно Раззака такой уверенности у него нет.

Впрочем, в данном случае и это неважно. Книга у Раззака явно не краденая, а Соню интересует только она… ну и разве что еще панджайские кинжалы-близнецы, но это так — закуска, лакомство в дополнение к основному блюду.

С Мириадесом они пируют до самого заката, после чего она прощается с гостеприимным купцом.

Тот никак не хочет отпускать старую боевую подругу, пытается соблазнить ее продолжением пиршества у себя дома и даже — о, редчайшая честь! — знакомством с семьей, со всеми тремя своими женами… но Соня с сожалением отказывается.

Впрочем, Мириадес все понимает. Купец до мозга костей, он знает главную истину: дело превыше всего.

Слегка пьяная от слишком сытной еды, Соня наконец выбирается на улицу. Последние лучи солнца тают над горизонтом. Факельщики уже предлагают свои услуги запоздавшим прохожим, и бросив одному из них монетку, воительница велит проводить себя на улицу Горшечников.

Путь недолгий. Но внезапно, когда они сворачивают за угол, у нее возникает назойливое ощущение, словно чей-то взгляд упирается ей между лопаток. Подобным ощущениям Соня давно приучена доверять. И потому, велев пареньку с факелом ждать ее, не сходя с места, она устремляется назад во тьму, сжимая в руках кинжал.

Но как ни быстра Соня, ее неведомый преследователь еще быстрей. Она не обнаруживает ничего подозрительного.

Вечером дом Раззака виден издалека, он сияет всеми огнями, вокруг суетится многочисленная прислуга, и Соня вновь поражается, с каких таких барышей торговец ведет столь роскошную жизнь. Судя по тому, что поведал ей Мириадес, купцы отнюдь не числят Раззака в числе своих самых удачливых собратьев.

Отпустив факельщика, она велит доложить о себе, и вскоре ее впускают внутрь. Раззак принимает ее в той же гостиной, на втором этаже своего дома, что и в первый раз. Бессознательно, по давней воровской привычке, Соня отмечает, что внизу расположены службы, на этом этаже — парадные залы, а на третьем, должно быть, апартаменты самого Раззака, его семейства, и вероятнее всего, комната, где хранятся ценности. Не то чтобы в планы ее входило обворовать ничего не подозревающего купца, но от старых привычек не так уж просто избавиться…

Торговец сейчас еще более любезен и подобострастен, нежели утром. Кланяясь Соне, он проводит ее в небольшую гостиную, где царит зеленый цвет, начиная от шелковой обивки на низких диванах, драпировки на стенах и окнах, и заканчивая малахитовыми вставками на изящном столике черного дерева, который вновь несет на себе все богатства загадочного вендийского князька. Заветный фолиант тоже здесь. Лежит окруженный прочими сокровищами… и Соня с улыбкой поворачивается к купцу:

— Верно ли я понимаю, почтеннейший Раззак, что ваш первый покупатель, этот магик… как там его? ах, да, Мерциллий — передумал?

Изображая на лице досаду, купец разводит руками:

— Молодежь, что с них взять!.. Сегодня надумал, завтра передумал. Никакой ответственности. Не держат слова, — чему только учат их отцы! Мы в свое время не были такими. И куда только катится мир…

Все эти положенные фразы Соня выслушивает вполуха, уже нащупывая на поясе кошель с монетами. Ровно двести, как она и обещала Раззаку. И уже мысленно прикидывает, до какой суммы можно попытаться сбить цену на кинжалы…

— Увы, любезнейшая госпожа, должен сказать, что ныне не только юные покупатели не держат обещаний, но также меняют свои планы и куда более почтенные продавцы. Это не моя вина, — торопливо вскидывает он руки, заметив недоуменный взгляд Сони, которая уже чует некий подвох в его словах. — Клянусь, госпожа, я ни о чем таком не ведал, когда сегодня продавец всех этих чудесных вещиц, заглянул ко мне — сразу после вашего ухода. Я и знать не мог что он изменит условия продажи, но….

— Короче, — перебивает Соня купца. Так она и думала, что что-нибудь пойдет наперекосяк, уж слишком гладко все получалось… Интересно, какую цену вздумал заломить вендиец. Конечно, золота у нее припасено изрядно, но кто знает… И, конечно, больше всего она боится, что теперь уж точно денег не хватит на кинжалы.

Однако действительность превосходит все ожидания.

— Он сказал, что ему, вообще, не нужны деньги.

— Как так?!

Вот это новость… Что же ему нужно тогда, этому безумцу, который, как видно, в своих вендийских джунглях окончательно лишился разума?

У Раззака лицо смущенное и растерянное. Как видно, ему до смерти не хочется объяснять Соне, в чем дело, но у воительницы вид такой, будто еще немного — и она примется вытрясать из него искомое, угрожая мечом, рукоять которого девушка уже принимается нервно поглаживать пальцами… И потому купец обречено выдыхает:

— Он хочет просить вас об услуге, госпожа. И за эту услугу он готов отдать вам книгу, без всяких денег.

Соня усаживается в кресло. Ясно, что разговор предстоит долгий, и не получится просто взять товар, расплатиться и уйти, как она надеялась поначалу. Повелительный жестом она указывает Раззаку на диван напротив.

— Сядь и расскажи все толком.

— Это не очень сложная услуга, госпожа, — сбивчиво начинает купец. — Дело в том, что у этого достойнейшего господина была девочка, воспитанница. Две седмицы назад она пропала по дороге из Заморы в Офир. Сиятельный месьор не знает, то ли ее похитили с какой-то неведомой ему целью, то ли девочка сбежала сама. — Он ухмыляется, как видно, пытаясь изобразить на лице понимающее лукавство, но выходит лишь вульгарная пошлость. — У юных особ бывают самые странные капризы, чему уж тут удивляться. Жизнь при воспитателе могла показаться ей слишком суровой, захотелось новых впечатлений…

— Ясно, — резким движением руки Соня отсекает совершенно не интересные ей объяснения. — Как зовут девчонку? Где точно она потерялась, где может быть сейчас? Что, вообще, о ней известно?

Воительница вздыхает. Искать ребенка, пропавшего где-то по пути между Заморой и Офиром… что может быть хуже! Даже если малышка сбежала сама, и ее не похитили торговцы живой плотью, — она могла угодить им в лапы чуть позже, и те давно увезли ее с караваном невольников куда угодно, хоть в Аквилонию, где некоторые пресыщенные вельможи не брезгуют удовольствиями подобного рода, хоть в Гирканию, либо даже в Кхитай. Если девчонка не совсем уж уродлива, покупатель на нее всегда найдется. Но даже если худшего не произошло, и она тихо мирно затаилась где-нибудь в уголке, то как ее отыскать? Соня растерянно качает головой.

Похоже, задание окажется сложнее, чем она предполагала. И тогда придется изыскивать иные возможности, дабы завладеть вожделенной книгой, которую требует от нее Волчица.

— Итак, что ты можешь мне рассказать об этой девчонке? — повторяет она.

Раззак морщит лоб, уголки рта его опускаются, делая уродливую физиономию торговца, похожей на деревянную маску гирканского демона Теймуна, какую Соня однажды видела в далеком восточном храме.

— Я ничего о ней не знаю, совсем ничего, даже имени. Поверите ли? Этот вендиец ничего не пожелал мне сообщить.

Соня с трудом удерживается от смеха.

— И как же он тогда хочет чтобы я отыскала его воспитанницу? Или он полагает меня всемогущей?

Но в душу Сони тотчас закрадывается нехорошее подозрение. Похоже, что вся эта афера с продажей магических книг была всего лишь ловушкой. Загадочный вендиец ждал, чтобы на приманку клюнул настоящий колдун, которому не составило бы труда отыскать искомое с помощью волшебных чар. А для этого, вполне возможно, и ни к чему знать имя пропавшей девчонки.

Но Соня — воительница, а не ведьма, и при таком раскладе у месьора Мерцилия вновь появляется шанс.

Однако сейчас важно ничем не выдать своих сомнений. Не дать Раззаку ни единого шанса заподозрить, что у покупательницы не хватит способностей выполнить поручение продавца.

— Но не может же он вот так, в пустоту, отправлять меня на поиски?! Хоть что-то он должен был дать тебе, или сказать…

— О да! Да, госпожа, — суетливо кивает купец. Порывшись в широченном рукаве, он достает оттуда легкий шелковый платок, нежно-розовый, с вытканными золотой нитью узорами в виде диковинных птиц, сплетающихся крылами.

— Он сказал, эта вещь принадлежит девочке. Платок был у нее почти с рождения. Он утверждает, что этого должно оказаться достаточно.

Раззак испытующе вглядывается в лицо Сони, словно пытаясь уловить тень колебаний или неуверенности. Но воительница отвечает ему прямым и твердым взглядом, а затем протягивает руку за шелковой накидкой.

— Сколько у меня времени?

— Одна седмица, госпожа. Полагаете, вам это удастся?

— Уверена.

Разумеется, даже тени уверенности Соня не ощущает, а седмица — слишком краткий срок, чтобы ей успеть вернуться в Логово, где храмовые колдуны без всякого труда решили бы эту задачку. Ну что ж, значит придется справляться своими силами. И кажется, у Сони уже появляются зачатки плана, в особенности если она не ошиблась насчет того, кто…

Она поднимается с места.

— Ладно, не будем терять времени. Ровно через седмицу я приведу сюда девчонку, а ты отдашь мне книгу и… — она медлит несколько мгновений, затем резко опускает ладонь на пару кинжалов: — Добавишь и вот это тоже.

И не дожидаясь ответа Раззака, стремительным шагом движется к выходу.

На улице кромешная тьма, и поскольку новолуние было всего пару дней назад, лишь слабый блеск звезд освещает путь девушки по ночному городу. Она вновь ощущает присутствие преследователя у себя за спиной, но на сей раз не оборачивается и не делает попыток отыскать загадочного незнакомца. Пусть думает, что она ни о чем не подозревает, пусть осмелеет немного…

Полчаса спустя она добирается до своего постоялого двора и, проведав в конюшне свою гнедую, прямиком отправляется в отведенную ей комнату, отказавшись даже от ужина, предложенного любезным хозяином… В памяти еще слишком жива мысль о пиршестве, которое закатил в ее честь Мириадес, чтобы Воительница могла даже просто думать о еде.

Но и мысль об отдыхе сейчас бежит ее. Не раздеваясь, девушка во весь рост вытягивается на кровати поверх одеяла, задувает масляный светильник и… ждет.

Ждать приходится долго. Она уже готова решить, что ошиблась.

Шум за окном потихоньку стихает, угасают последние огоньки в домах напротив, расходятся восвояси самые запоздалые гуляки, и отныне мертвенную тишину на улицах Келадиса нарушат лишь повизгивающие крысы, которые, осмелев, выбираются полакомиться отбросами в сточных канавах, да доносится откуда-то издалека топот городской стражи.

Соня ждет. Лежать в темноте вот так, совершенно неподвижно, не позволяя ни на единый миг сну одолеть себя, чрезвычайно трудно. Невозможно также позволить себе отвлечься надолго, ибо можно пропустить неуловимый шорох, знаменующий начало атаки, и, как следствие, поплатиться жизнью. Поэтому воительница напряжена, точно кошка в засаде. И от этого напряжения у нее сводит скулы. Неужели она все-таки ошиблась?

Неужели…

Но нет, конечно же, нет. Она не ошибается никогда.

Скрип чуть слышный… и шорох… Если бы она не ждала этого так нетерпеливо, то, наверняка, ничего не заметила бы, — и уж тем более слабый звук не пробудил бы мирно спящего человека.

Шаги она скорее угадывает, нежели слышит в действительности. Кем бы ни был ее ночной гость, он знает свое ремесло.

Конечно, она могла бы приготовить пару неприятных сюрпризов, начиная с того, чтобы поставить у него на пути кувшин для умывания. То-то был бы удивлен бедолага, переполошив грохотом весь постоялый двор… Но, поразмыслив, Соня решила этого не делать, — ей интересно, как далеко он способен зайти.

Черная тень, чернее мрака, мелькает на фоне окна. Легчайшее дуновение ветерка, едва слышный присвист дыхания… Он уже рядом, совсем-совсем рядом.

Соня лежит, словно мертвая, не шевельнув даже мизинцем. Лишь, до боли напрягая глаза, всматривается во мрак, но как ни странно, по-прежнему, ничего толком не может разглядеть. Фигуру ночного гостя словно окутывает сгусток тьмы.

Но вот оно, наконец. В свете звезд голубоватым пламенем вспыхивает клинок, опускается к ее груди. Она не делает даже попытки откатиться в сторону, ибо теперь видит что гость ее пришел не для того, чтобы убивать. Слабая улыбка появляется на устах девушки.

— Проснитесь, госпожа, я хочу говорить с вами. Сейчас вы скажете мне, где храните ту вещь, которую отняли у меня не по праву. Иначе — умрете.

Соня в порыве несвойственной ей жестокости позволяет паузе затянуться до почти болезненной напряженности. Ночной гость ждет, и клинок в его руке, острие которого застыло в нескольких пядях от горла Сони, начинает едва заметно подрагивать, — как видно, рука незнакомца не слишком привычна к оружию. Улыбка на губах Сони становится еще шире.

— Никогда еще не встречала более неторопливого вора, чем вы, месьор Мерцилий, — произносит она наконец. Кинжал в руке дергается, и лишь сейчас Соня ощущает мгновенный страх. Чего доброго, мальчишка с перепугу и впрямь попытается ударить… Но внешне она никак не выдает своих чувств и, едва заметно сдвинувшись, чтобы острие клинка оказалось подальше от горла, деланно веселым тоном продолжает: — Я уж боялась что засну, вас ожидаючи. Негоже все-таки заставлять даму так томиться! Неужто в замке вашего батюшки вас не учили правилам куртуазии?

— Причем тут мой… Да что вы, вообще, знаете о… — как она и ожидала, Соне без труда удается выбить Мерцилия из седла. Паренек смущен и растерян, а это означает, что инициатива вновь принадлежит ей.

Соня легонько похлопывает магика по руке, затем, сев на постели, неторопливым движением высекает искру из заранее подготовленной трутницы и зажигает масляный светильник. В свете лампы лицо молодого колдуна кажется еще более худым и мрачным, чем ей запомнилось. На воительницу он взирает со смесью неприкрытой ненависти и почти суеверного страха.

— Ну, о том, что ты из благородных, особого труда догадаться не составляет, — дружеским тоном поясняет Соня, а затем повелительно показывает пареньку на стул напротив кровати. — Извини, что не могу предложить тебе вина, но кое-чем другим, пожалуй, попотчую…

Он не успевает даже уловить движение… но в руке воительницы, а точнее, в обеих ее руках возникают два кинжала, — непонятно даже откуда она их берет… Короткий замах, взблеск в воздухе, тонкий свист… и два глухих удара, один за другим.

Оба кинжала втыкаются в стену, пролетев справа и слева от головы Мерцилия… и на обоих прибитой к стене остается прядь его волос, срезанная с поистине сверхъестественной точностью, которая не зря служит предметом восхищения среди бывалых наемников, знакомых с Рыжей Соней. Сравняться с ней по мастерству метания кинжалов не удавалось еще никому.

— Это то, что я могу предложить тебе вместо угощения, — все тем же дружелюбным тоном объясняет Соня. — Если ты парень умный, то оценишь урок. Уверяю тебя, он дорогого стоит…

Но Мерцилий лишь таращится на нее испуганными глазами, время от времени оборачиваясь к стене. Торчащие из деревянной обшивки кинжалы только-только прекратили подрагивать, и теперь его белоснежные волосы опадают на пол один за другим, покидая срезавшие их лезвия.

Так что Соня понимает что придется дать некоторые объяснения:

— Видишь ли, Мерцилий, я наемница. Воин. Я не берусь колдовать. Если бы я хотела с тобой сразиться, то последнее, что пришло бы мне в голову, это наводить на тебя чары или применять какое-то иное чернокнижие. Согласись, с моей стороны это было бы самонадеянно, и я поплатилась бы за эту глупость. — На лице паренька наконец начинает отражаться понимание, и он медленно кивает. — Вот так то, — продолжает Соня. — Именно поэтому ты допустил глупость, когда вздумал преследовать меня, вторую глупость, когда решил вломиться ко мне в комнату… И третью, которая могла бы стать для тебя роковой, если бы я прежде не догадалась, с кем имею дело, и не была бы уверена, что ты не желаешь причинить мне настоящего вреда, — это когда ты наставил на меня нож. Небом клянусь, если бы я пожелала, мои кинжалы нашли бы твое сердце, едва лишь ты приоткрыл дверь в эту комнату.

Слепая ненависть постепенно уходит из голубых глаз магика, и, как ни странно, приходит на смену ей нечто похожее на уважение.

— Да, я понимаю, госпожа, я был глуп и самонадеян, мне казалось, что чары невидимости должны надежно защитить меня… Но, если это не секрет, как вам удалось обнаружить меня?

Теперь, когда первоначальный испуг прошел и появилась уверенность, что и Соня, в свою очередь, не желает ему зла, пареньком овладевает любопытство. Должно быть, это основная его черта — он жаден до знаний, и Соне это даже импонирует. Пожалуй, зря она первоначально с таким презрением отнеслась к этому мальчишке, он не так уж и глуп… а наивность — ну что ж, это болезнь преходящая. От нее излечиваются очень быстро.

— Я не смогу тебе объяснить, как я это делаю. Скажу только, что никакой магии в этом нет. — произносит она с легкой улыбкой. Затем, поднявшись, подходит к стене и, с силой дернув, вырывает ножи из деревянной панели. Оба кинжала исчезают столь стремительно, что хотя Мерцилий и наблюдает за воительницей во все глаза, он вновь не успевает понять, где же та прячет свое смертоносное оружие.

— Полагаю, дело в том, что воины, настоящие воины, наделены шестым чувством, которое сродни колдовству. Поэтому я и смогла заметить тебя. — Она вновь усаживается на кровать и устремляет пристальный взор на своего ночного гостя. — Ладно, ближе к делу. Ты ведь не просто явился полюбоваться на меня, или пожелать доброй ночи…

Молодой маг смущенно багровеет:

— Боюсь, намерения мои были далеки от идеалов куртуазии, госпожа. Но поверьте, мне очень нужна эта книга. Я грезил о том, чтобы заполучить «Магические арканы», многие годы. Там сокрыта мудрость, которая… — он обречено машет рукой. — Впрочем, что говорить!.. Вы едва ли сможете это понять, и уж тем более едва ли, в ваших глазах, я заслуживаю теперь снисхождения, поэтому даже не посмею просить…

— Ладно, помолчи, — грубовато перебивает беднягу воительница.

Нет, она определенно недооценила мальчишку. Если уж человек настолько стремиться к вожделенной цели, что ради этого даже готов на поступки, несвойственные его природе, из такого может выйти толк. А сейчас ей это на руку. Ради заветной книжицы парень сделает для нее все, что угодно. А у нее как раз такая нужда в послушном колдуне…

— Думаю, мы сможем договориться.

— Договориться? Но… — паренек вскидывает голову, и в глазах загорается надежда.

Соня разводит руками.

— Мы могли бы поговорить об этом, если бы книга была у меня. Увы, ты зря потратил время, когда следил за мной. И напрасно рисковал жизнью, явившись сюда. Книги у меня нет. Она осталась у Раззака.

— Он отказался продавать? — лицо мага озаряется надеждой, он уже готов сорваться и бежать к дому купца, в надежде перекупить заветный том. Соня едва успевает удержать его на месте повелительным жестом.

— Сиди спокойно и не мечись, как подраненная перепелка, — усмешливо приказывает она. Мерцилий покорно оседает на стуле. — Тебе он книжку уж точно не продаст, в этом можешь уж не сомневаться. Я его достаточно запугала, и на этот раз законы гильдии уже на моей стороне.

Но для чего-то я вам нужен? — проявляет маг несвойственную ему прежде смекалку. Соня кивает:

— Да. Потому что цена за книгу изменилась. Теперь им нужно не золото.

— Но что же?

— Услуга. Отыскать одного человека. Девчонку. Пропала по пути сюда из Заморы. То ли сбежала, то ли похищена. Раззак не пожелал сообщить мне ничего больше. Но он дал мне одну вещь, которая раньше ей принадлежала. — Соня аккуратно, двумя пальцами достает из-под подушки шелковый платок. — Вот, возьми и скажи, сумеешь ли ты с помощью своих чар отыскать хозяйку? Если ты скажешь мне, где девчонка, я отправлюсь за ней, привезу в Келадис и верну Раззаку. Он отдаст мне книгу.

— Но я?.. Я-то что от этого выиграю?! — возмущенно вскидывается Мерцилий. — Если я верно понимаю, этот фолиант нужен вам не для себя. Вы работаете на какого-то заказчика, верно? А это означает, что мне нечего и надеяться получить «Арканы»…

— Как сказать, — Соня пожимает плечами. — Если тебя устроит получить их в свое владение на… скажем, на три дня, то я соглашусь задержаться в Келадисе на этот срок.

По напряженному лицу мага видно, как он судорожно что-то подсчитывает в уме, — должно быть, прикидывает, успеет ли он скопировать то основное, что нужно ему в этой книге. Затем, решившись, наконец обречено машет рукой.

— Три дня — это жалкие крохи, но торговаться я не стану. Понятно, что это лучшее, на что я могу рассчитывать в такой ситуации. Я согласен, госпожа. Кстати, вы-то знаете мое имя, могу ли я узнать ваше?

Соня с легким поклоном представляется ему, и они скрепляют свой союз рукопожатием.

— Сколько тебе понадобиться времени, — деловым тоном спрашивает Соня, наблюдая за тем, как Мерцилий бережно сворачивает и прячет на груди заветный платок.

Тот потирает двумя пальцами переносицу:

— Как пойдет. Вообще, это не слишком сложное заклинание. Возможно даже, что уже к утру будут, какие-то результаты. Но все зависит от того, насколько далеко от города находится владелица. Если дальше, чем за сотню лиг, то мне понадобится отыскать дополнительный источник силы или установить точку прерывистого равновесия для опорного прыжка… А вот на это уйдет много времени.

Нетерпеливым взмахом руки, Соня прерывает эти бесполезные для нее объяснения:

— Тогда ступай. Нечего здесь прохлаждаться. Я зайду к тебе утром, чтобы узнать как дела. Там и расскажешь мне про свои силы и прочую магическую белиберду… но надеюсь, что ты справишься побыстрее. У нас ведь всего семь дней впереди, а ты заинтересован в успехе не менее моего.

Мерцилий покорно поднимается с места и, не прощаясь, направляется к дверям. Когда шаги его затихают в коридоре, Соня как есть, не раздеваясь, валится на постель и мгновенно засыпает. До рассвета остается еще несколько часов, и она намерена выжать из них все, что только возможно. Кто знает, когда ей в следующий раз удастся как следует отдохнуть…

Но наутро лукавая старуха удача, видно еще не до конца пробудившись, как ни странно, продолжает улыбаться Соне. Той не приходится даже отправляться на розыски Мерцилия. Маг заявляется на постоялый двор сам, в тот момент, когда девушка только приступает к завтраку.

Молодой человек изумленным взглядом окидывает стол, на котором стоит кувшин парного молока, мед и теплые лепешки — излюбленный завтрак Сони, вызывавший в свое время немало беззлобных насмешек у ее товарищей по оружию, — но опасливо воздерживается от комментариев. Хотя видно, что от столь грозной воительницы как Рыжая Соня паренек скорее ожидал бы, что на завтрак она вкушает теплую кровь младенцев или, по крайней мере, наслаждается куском сырого мяса.

Дружески кивнув Мерцилию, Соня машет рукой хозяину постоялого двора, чтобы тот принес еще кружку. Но магик столь взволнован, что от угощения отказывается. Вместо этого, расчистив место на столе, он разворачивает перед Соней небрежно начертанную на пергаменте карту. Приглядевшись, Соня узнает Келадис, еще пару окрестных городов, и грубо обозначенные дороги между ними.

— Это что еще за чудеса? Если ты вознамерился из магиков перейти в гильдию картографов, у тебя нет никаких шансов!

Но Мерцилий на насмешку не обращает никакого внимания и пальцем тычет в какую-то едва приметную точку на плане. Соня послушно пялится туда же… но ничего достойного внимания не замечает. Если масштаб карты соблюден сколько-нибудь верно, место это должно находиться лигах в пятидесяти от Келадиса. Но это все, что она может сказать.

— А, погодите, совсем забыл — спохватывается Мерцилий. Достав из кармана пообтрепавшийся розовый шарф, он набрасывает его поверх карты, а затем сдергивается торжествующим жестом фокусника, который готовится поразить зрителей каким-то особо удачным трюком.

Соня наблюдает за его манипуляциями, гадая, рассмеяться ей или отнестись к этому серьезно. Очевидно, что сам магик вполне уверен в себе, и потому воительница пока тоже воздерживается от насмешек.

Тем более, что прямо на пергаменте откуда ни возьмись вдруг возникает огненные искорка. Соня тянется к ней, чтобы погасить тлеющий уголек, который, похоже, непонятным образом попал сюда из очага, с другого конца обеденной залы… но Мерцилий перехватывает ее руку.

— Нет, нет, постойте, это она.

— Какая еще она? — недоуменно переспрашивает Соня и по торжествующему взгляду колдуна понимает, что вид у нее, должно быть, столь же озадаченный, какой был у него самого вчера, когда воительница демонстрировала свое владение кинжалами. Ну что ж, теперь они квиты… — Объясни толком.

— Все просто! — Магик не скрывает торжества. — Эта точка на карте указывает место, где сейчас находится девочка, которой раньше принадлежал платок…

С этими словами, он указывает на жалкую розовую тряпку. Интересно, что нужно было делать с накидкой, чтобы за полночи довести ее до столь отвратного состояния?..

Впрочем, это все пустое. Мгновенно осознав, что предлагает ей Мерцилий, Соня в уме производит нехитрые расчеты.

— Это означает, что если двигаться на юг от Келадиса… Я правильно понимаю что здесь полсотни лиг?..

— Да нет, побольше, — смущенно отзывается колдун. — Вы правы, я не слишком силен в картографии. Это недалеко от местечка которое именуется Саскис.

Название не кажется Соне знакомым, но это и не важно.

— Что-то еще ты можешь мне о ней сказать? К примеру, находится ли она там по доброй воле, или ее удерживают силой? Кто сейчас рядом с ней?

— Увы, — Мерцилий разводит руками. — Конечно, если бы времени было побольше, я сумел бы что-нибудь еще определить, но насколько я понимаю, сроки критичны. А пятьдесят лиг — не столь уж малое расстояние.

— Это верно. Но что мне делать, если к тому времени, как я доберусь до этого самого Саскиса, девчонка сбежит?

И вновь лицо магика озаряется торжествующей улыбкой.

— Искорка будет двигаться следом, достаточно лишь на несколько мгновений накрыть карту платком, и она проявится там, где девочка находится в этот момент. Вы никогда ее не потеряете.

Соня с восхищением взирает на Мерцилия. Пожалуй, мальчишке, и вправду, удалось удивить ее, — а она-то считала его шарлатаном или, в лучшем случае, полным бездарем в магии, который просто ищет себе утешение, изучая мудреные колдовские книжки… Но, похоже, парень и впрямь что-то умеет. Верно оценив ее взгляд, Мерцилий смущенно покраснев, сознается:

— Да, кое-какой талант у меня имеется. Все наставники отмечали это. Беда лишь в том, что проявляется он как-то странно. Его, видите ли, невозможно развивать как обычный магический дар, он может проявиться одномоментно, причем в самый непредсказуемый миг. И тогда я способен исполнить какое-то заклятье очень хорошо, наравне с самыми искусными магами, но потом… — он с досадой хлопает ладонью по столу. — Потом вдруг все исчезает. Я ничего не могу улучшить, не могу пойти вверх от достигнутого. Такое впечатление, что передо мной — огромное грязное зеркало. Протираешь какие-то кусочки от пыли, что-то поблескивает… а потом вновь темнота! Именно поэтому мне необходимы «Арканы», там вроде бы есть особые заклинания для таких, как я…

Соня не слишком хорошо смыслит в делах магических, но ей от души жаль паренька. Самое худшее, что может приключиться с человеком, это когда он всей душой тянется к чему-то, но сознает, что данного богами таланта недостаточно, чтобы достичь в избранном деле хоть каких-то высот. И бьется всю жизнь, как муха об стекло, сознавая собственную беспомощность…

— Ладно, — ободряющее произносит она, потрепав Мерцилия по запястью. — До сих пор, то что я видела, было вполне впечатляюще, так что может ты зря на себя наговариваешь. Может статься, что тебе попросту не попался пока подходящий учитель? Это ведь тоже очень важно, знаешь ли. — Порывшись в памяти она извлекает подходящий пример, который, возможно, приободрит паренька. — Знаешь, когда я только начинала учиться военному делу, мой наставник, самый первый, твердил что из меня толку не будет. Под конец даже отказался учить меня. Но вся беда была лишь в том, что он обучал владению двуручным мечом, а женщине это совершенно не под силу… Но потом я нашла другого наставника. Он был мастером по стрельбе из лука, ну и по метанию ножей, конечно… — Она мечтательно улыбается, припоминая счастливые былые деньки. Продолжения не требуется. Что касается ножей, то в ее искусстве Мерцилий уже имел возможность убедиться…

— Вот так и ты, — заключает она наконец, — Тебе просто нужен подходящий учитель. Не отчаивайся.

В глазах паренька искренняя благодарность и почти что благоговение.

— Спасибо вам, госпожа Соня. Еще ни от кого я не слышал подобных слов. Вы дали мне надежду… Нет, — поправляется он, — вы вернули мне уверенность в своих силах, а я-то думал, что давно ее лишился.

Ну вот, не хватало только теперь, чтобы он тут раскис и принялся в порыве благодарности целовать ей руки… Соня морщится, допивает остатки молока с медом и деловитыми движениями начинает сворачивать карту и платок, пресекая тем самым дальнейшие излияния.

— Ладно, без соплей, — ворчливым тоном произносит она. Ибо больше всего на свете ненавидит всяческие выражения чувств и еще пуще того — разговоры об этом. — Возвращайся к себе и постарайся никуда не уходить надолго. Для через три я вернусь… будем надеяться, что с девчонкой. А как только книга будет у меня, сразу приду к тебе.

Она выжидающе смотрит на Мерцилия, гадая, попросит ли он не обманывать его, или все же, как подобает мужчине, сумеет удержать при себе сомнения в искренности новой союзницы. Мерцилий молчит, — и тем самым зарабатывает в глазах Сони еще одно очко. Затем, запинаясь, желает ей удачи и, не оглядываясь, устремляется к выходу из таверны. Соня смотрит ему вслед, затем возвращается к себе в комнату.

Пора собираться в дорогу…

Но прежде, чем ей покинуть Келадис, Соня понимает, что необходимо сделать еще одну вещь. Поскольку, разумеется, она прекрасно может добраться до того места, где находится сейчас маленькая беглянка, — но что потом? Она по-прежнему не знает ни имени девочки, ни ее примет. Бегать по городу, размахивая розовым шарфом, и кричать: «Не вы ли потеряли эту замечательную вещицу?», надеясь что та откликнется, — ничего более нелепого Соня и представить не может. Она, как огня, избегает ситуаций, в которых может выглядеть нелепо или недостойно.

По счастью, всегда любезный и обязательный Мириадес с легкостью соглашается помочь старой подруге. Его люди сноровисты и расторопны. Воительница и торговец не успевают прикончить даже полкувшина вина, очень добротного, но вполне обычного, без изысков, в отличие от того, которым потчевал ее Раззак, как Мириадесу уже спешат доложить: вендиец по имени Ньялмар обитает на постоялом дворе «У трех корон», что рядом с лошадиным рынком. Сейчас он у себя, и наблюдать за ним оставили мальчишку, которому велено бежать за заморским гостем, куда бы тот ни направился…

От души поблагодарив Мириадеса и пообещав непременно заглянуть к нему перед отъездом, Соня устремляется к лошадиному рынку. Здесь шумно, весело, пахнет кожей и навозом, слышно лошадиное ржание, ругань продавцов и покупателей… Словом, все те милые сердцу любого воина запахи и звуки, от которых так млеет сердце.

Соня с радостью бы задержалась, тем более, что краем глаза она замечает пару отменных гирканских жеребцов, которых, должно быть, привезли сюда на продажу из самой Великой Степи, но увы, удовольствие придется отложить. Дело прежде всего!

У дверей «Трех корон» востроглазый патлатый мальчуган, заговорщическим шепотом сообщает воительнице, что «клиент никуда не выходил», и Соня поднимается сразу на второй этаж. На осторожный стук никто не спешит отозваться, и она стучит более настойчиво, уже прикидывая, сумеет ли одним ударом выбить эту проклятую дверь, или лучше сначала поковыряться отмычкой в замке?..

Но по ту сторону двери наконец раздаются шаркающие шаги, и слышится брюзгливый недовольный голос, с заметным восточным акцентом:

— Кого там принесли демоны? Кто смеет тревожить мой покой?!

Соня молчит. На такое дерзкое обращение отвечать она не намерена. Если вендийский князек не откроет, дверь она выломает все равно. Так что пусть лучше поторопится!

Словно прочитав ее мысли, вендиец наконец распахивает дверь, — и Соня едва удерживается от смеха. Обладатель грозного голоса оказывается ростом с десятилетнего мальчишку, тощий и — действительно, прав был Мириадес! — сморщенный, словно лимон, месяц полежавший на солнце. На голове у него огромный тюрбан, правда, не белый, а пронзительно-алый, украшенный изумрудным павлиньим пером, и от тяжести этой голова вендийца слегка кренится набок. Кроме того, на нем шаровары и шелковая куртка все того же странного алого цвета, который, по мнению Сони, куда больше подошел бы одной из обитательниц туранского гарема, нежели мужчине и князю. Впрочем, спорить о модах она не собирается

— Кто ты такая, и что тебе тут нужно? — брюзгливо спрашивает ее Ньялмар. — Я же ясно сказал хозяину, что не нуждаюсь в девицах для утех.

Соня пропускает оскорбление мимо ушей. Если бы она каждый раз убивала бы за подобные слова, — хотя рука ее и тянется за кинжалом, — полмира уже покрылись бы трупами неразумных и слишком дерзких мужчин… Впрочем, чаще всего ей удавалось так или иначе отплатить им за оскорбление. И сейчас эти слова она заносит в память, мысленно открывая Ньялмару счет в своей лавке. Когда на счету накопится достаточно… ну что ж, вендийцу будет некого винить, кроме себя самого. Но пока что она вежлива. Изысканно вежлива.

— Месьор Ньялмар, я — та самая покупательница на книгу о магических арканах, которую продает для вас торговец Раззак. Он передал мне новые условия и вашу цену. Я хотела бы кое-что уточнить.

Вендиец меряет ее недовольным взглядом, но все же отступает в сторону, давая Соне дорогу.

— Я уже все сказал Раззаку, — бурчит он. — Не понимаю, что еще вам нужно.

— Чего же здесь не понять? Мне нужно знать, как зовут девочку, и описание ее внешности — поясняет Соня. — Без этого я не сумею ее отыскать.

Пауза, еще более долгая, нежели прежде. Ньялмар смотрит на воительницу, смотрит очень внимательно и как-то по особому, словно взвешивает ее на неких незримых весах. Наконец изрекает:

— Ты не колдунья, у тебя нет дара.

Соня пожимает плечами.

— И что с того? Я никогда и не претендовала на это. Спросите хоть у Раззака… Но какая вам разница?

— Если ты не колдунья, то не сумеешь отыскать Мхаири.

На это Соня лишь презрительно усмехается.

— Я же отыскала вас, месьор Ньялмар. По-вашему, это недостаточное свидетельство моих способностей.

Вендиец морщит лоб под тюрбаном, затем отворачивается от девушки.

— У тебя всего семь дней, дерзкая, ты знаешь об этом?

— Раззак мне сказал.

— После этого я предложу книгу кому-то другому. — И себе под нос бормочет: — Проклятый недоумок, я же сказал ему, что мне нужен маг, сколько времени мы теперь потеряем…

За ее не столь уж долгую, зато преисполненную самых разных событий и приключений жизнь, Соню упрекали во многом. Чаще всего наниматели были недовольны, что перед ними женщина, а не мужчина… хотя позднее, как правило, меняли свое мнение, убедившись в способностях наемницы. Но в том что она не колдунья, Соню обвиняют впервые.

— Месьор Ньялмар, — отвечает она как можно спокойнее, решив, что срываться сейчас не место и не время. — Я найду вашу Мхаири и думаю, что седмицы будет вполне достаточно. Но если вы хотите облегчить мне задачу, опишите как она выглядит. В конце концов, вас интересует седок — или лошадь у него под седлом? Вам нужна девчонка… так какая разница, кто вернет ее вам?!

Во взгляде, который вендиец устремляет на Соню, впервые за все время мелькает нечто, отдаленно напоминающее уважение.

Похоже, он осознал наконец, что стоящая перед ним воительница прекрасно знает, что делает, и вполне способна исполнить его поручение.

— Ей двенадцать лет, — нехотя выдавливает Ньялмар. — Кожа очень светлая, глаза голубые, белые волосы, длинные, до поясницы. Что ты на меня так смотришь? — вскидывается он, замечая недоуменный взгляд Сони. — Да, она не вендийка. Ну и что с того?!

Соня продолжает смотреть на него пристально и с подозрением, однако воздерживается от того, чтобы высказывать свое мнение, и наконец роняет:

— Особые приметы есть?

На такой простой вопрос Ньялмар почему-то не отвечает очень долго. Он странно мнется, точно хочет сказать нечто важное, но почему-то не решается. Молчит, смотрит… и наконец качает головой:

— Нет, никаких особых примет. Просто девчонка. Моя любимая воспитанница. — Это звучит как-то не слишком уверенно… — Найди ее и привези сюда. Тогда ты получишь книгу.

Без единого лишнего слова, Соня разворачивается и уходит.

Дело здесь нечисто, и она готова заложить свой меч против соломинки, что и девчонка не так проста, как в том пытался убедить ее Ньялмар, и приходится она ему кем угодно, но не воспитанницей. Меньше всего вендиец похож на убитого горем родича или наставника. Но впрочем, Соне до этого нет никакого дела, ей нужна книга. Все остальное — лишь средство к достижению цели.

В окрестностях Келадиса дождей не было уже добрых пару седмиц. Дорога ровная, сухая, утоптанная и не слишком разбитая многочисленными повозками. Скакать по такой — одно удовольствие. Застоявшаяся гнедая рада размять ноги, и Соня пускает лошадь во весь опор, наслаждаясь резвой скачкой и блаженным одиночеством.

Будучи по природе сугубо городским созданием, она отнюдь не является любительницей сельских идиллий, хотя по роду своей деятельности и вынуждена куда чаще проводить ночи под открытым небом в чистом поле, нежели ей бы того хотелось. Но все же порой города с их шумом, сутолокой и нервотрепкой начинают раздражать ее, и тогда воительнице в радость выбраться на простор, где никто на тебя не давит, никто не указывает, что делать и куда идти, и нет, по крайней мере внешне, никаких обязательств, кроме одного — скакать вперед, до упора, по дороге, которая словно сама ложиться под копыта лошади.

В пути, к тому же, и думается лучше. Но сейчас Соне не хочется ломать голову над загадками, которые подарили ей последние дни. Она вспоминает Логово, друзей, оставленных там, мечтает о том времени, когда сможет вернуться домой и насладиться долгожданным отдыхом в ожидании новых поручений.

Каждые лиг десять или около того Соня останавливается ненадолго, чтобы развернуть карту, данную ей Мерцилием, и проверить где сейчас находится беглянка. Та тоже движется, хотя и медленнее Сони, постепенно удаляясь от Келадиса по южной дороге. С наступлением сумерек Соня понимает, что сегодня ей девчонку уже не догнать, — ибо остается проделать еще не менее тридцати лиг, — и ищет место для ночлега.

Переночевав на постоялом дворе в небольшом селении, название которого она не удосуживается запомнить, наутро воительница вновь пускается в путь. Светящаяся искорка на карте также продолжает движение, но вскоре после полудня Соня с удовлетворением замечает, что девчонка наконец остановилась. Если верить чертежу Мерцилия, то она находится рядом с небольшим городишком, название которому Лордат.

Удивительно то, что в сам город Мхаири не идет. Искорка намертво застыла у стен поселения, и не движется дальше. Но это преследовательнице даже на руку: будет проще отыскать пропажу в чистом поле, нежели в городской толчее. Скорее всего, по прикидкам Сони, там какой-нибудь постоялый двор, в котором девчонка нашла приют. Ну что ж, посмотрим…

Однако, достигнув Лордата, отнюдь не постоялый двор обнаруживает она под городскими стенами, когда взирает на окрестности с небольшого холма.

Там ее ждет зрелище абсолютно неожиданное, — бродячий цирк раскинул свой шатер на зеленом лугу, в низине. Довольно большой, ярко-красным пятном он выделяется на изумрудной траве. Вокруг расставлены фургоны циркачей, снуют вездесущие торговцы сластями и всякой мелочевкой, которые всегда окружают подобные представления. И разумеется, толпятся городские детишки, радуясь нежданному развлечению. Где-то здесь, похоже, должна быть и Мхаири…

Привязав лошадь у специально устроенной коновязи неподалеку от ручья и кинув монетку мальчишке, присматривающему за лошадьми, Соня отправляется на разведку. Ближе к вечеру народу здесь столько, что не протолкнуться.

Артисты хорошо рассчитали время прибытия. Окрестный люд, закончив сбор урожая, отторговавшись на ярмарке и завершив все дела, готов теперь все свое время, небогатые сбережения и радостное внимание отдать веселью и развлечениям.

В ожидании представления, которое должно начаться в большом шатре ближе к ночи, селяне и горожане степенно расхаживают по лугу, дивятся на зверей в клетках, заглядывают в шатры гадалок и предсказателей, глазеют на фокусников, выдыхающих огонь, и акробатов, совершающих ловкие прыжки и кульбиты. Чуть в сторонке между деревьями натянул свою проволоку канатоходец, под ним стайка мальчишек, раскрыв рот и толкая друг друга локтями, спорят на последние медяки — упадет или нет…

Чуть дальше зазывала приглашает желающих вскарабкаться на специально врытый в землю столб, чтобы снять закрепленное на верхушке кольцо и получить за это невиданный приз…

В общем, все как и положено на любой ярмарке. В другое время Соня и сама, сбросив с плеч груз забот, с удовольствием смешалась бы с толпой, накупила бы себе сластей, польстилась на какое-нибудь медное колечко или талисман… носить бы, конечно, никогда не стала, но в ней, как и во всякой женщине, сильна любовь тратить деньги под влиянием момента, — это улучшает настроение и дарит веселье.

Мужчины, разумеется, уже расселись за столами и хлещут вино, пока жены и дети развлекаются поодаль… Вот только ни у клеток, ни у шатров, ни рядом с канатоходцами Соня не замечает девчонки лет двенадцати с голубыми глазами и длинными белыми волосами до поясницы. Жители Офира все больше смуглы и черноволосы. Подобная внешность здесь в диковинку, и девчонка выделялась бы не хуже белой вороны. Однако, сколько ни ищет воительница, все без толку.

А тем временем у входа в большой шатер начинают голосить зазывалы, и народ потихоньку подтягивается к отвернутому пологу и, вручая двум здоровякам в пестрых плащах монетки, проходит внутрь. На лицах смесь предвкушения чуда и сдержанного скептицизма, — мол, знаем мы этих всех циркачей, и нас, людей бывалых, ничем не удивишь… Однако удивления хочется, и надежда на чудо, как всегда, неистребима. Поколебавшись, Соня, также в надежде на чудо, хотя и совсем другого рода, вливается в толпу. И также проходит в шатер.

Вокруг арены установлены легкие складные лавки, которые, должно быть, циркачи возят с собой, но большинству зрителей приходится стоять. Соня тоже заплатила за стоячее место, и ей стоит больших трудов протиснуться поближе, туда, где ей все будет хорошо видно.

Зато теперь она оказывается буквально в нескольких шагах от арены. Уж если не удалось пока отыскать беглянку, то хоть налюбуется представлением всласть…

В последний раз в бродячем цирке ей довелось побывать, наверное, лет десять назад, еще когда она жила в Хауране. Тогда они с подружками сбежали из под строгого надзора тетушек и провели удивительный вечер, любуясь на силачей, дрессированных львов и прочие чудеса этой неведомой, но такой яркой и восхитительной жизни… До сих пор тот день вспоминался ей как самый лучший праздник, и даже последующая трепка от наставников ничуть не омрачила детского восторга.

И сейчас, хотя на происходящее она взирает уже совсем другими глазами, видя усталость на лицах циркачей и отмечая их потрепанные костюмы и все прочие, отнюдь не праздничные шрамы нищеты и отметины беспощадного времени, все равно в душе живет предвкушение праздника.

Вместе с толпящейся вокруг детворой она хлопает в ладоши и заливисто смеется над шутками и потешными гримасами обезьянок, замирает и затаивает дыхание, когда балансирует под самой крышей шатра акробат на ходулях, вскрикивает от восторга, когда принимается вытворять свои чудеса фокусник в черном плаще и серебряной полумаске, которого публике представили не иначе как великим стигийским колдуном Менхатапом…

Впрочем, все это мало отличается от того, чем циркачи потчевали публику за стенами шатра, и невольно Соня начинает, терзаться удивлением, чего же ради их заставили платить деньги, чтобы увидеть все тоже самое, что до этого показывали совершенно бесплатно. Или же хозяева цирка приберегают некое таинственное угощение напоследок?..

И точно, слуги в блестящих трико принимаются гасить все факелы, кроме трех, освещающих самый центр арены, из бокового прохода выбегает распорядитель, — должно быть, сам хозяин балагана — и громовым голосом ревет:

— А сейчас, благородные месьоры, их прелестные супруги и отпрыски, добрая публика, щедрые господа зрители, позвольте представить вам истинное чудо из чудес. Перед вами не обитатель нашего бренного мира, но создание звезд, истинная фея из детских сказок, она пришла к нам сквозь лунные врата, спустилась в сей грешный мир лишь для того, чтобы подарить вам чудо, мгновение подлинных грез, которые на глазах у вас сделаются реальностью. Она не человек, месьоры и дамы, она почти богиня, небесное создание — и имя ей… Тиания!

Не Мхаири, нет, но для Сони это не имеет никакого значения. Сердце екнуло еще при первых словах распорядителя, и ей не нужно даже видеть ту, что появиться сейчас перед ними. Она уже знает, что достигла цели. Таинственная беглянка, пропавшая подопечная Ньялмара перед ней.

Она возникает словно бы из ниоткуда, как будто в темноте вспыхивает слепящий язычок белого пламени. У нее белоснежные волосы и такое же белоснежное просторное одеяние, и вся она белая и точно светится изнутри, похожая скорее на призрак, нежели на живого человека. Рациональное зернышко в сознании Сони говорит, что здесь нет никакого чуда, и девчонка попросту выступила из тьмы на свет, а все прочее — лишь обман зрения, но глаза отказываются верить столь простому объяснению.

Она подобна капельке росы, она вся — звенящая натянутая струна, поющая на какой-то недосягаемой, высокой, прекрасной ноте… Затем Соня понимает, что девочка и впрямь поет. Ее песня почти лишена слов, лишена мелодии, эта песня скорее похожа на тонкий, очень мелодичный стон или крик, или даже вой, если бы только вой мог быть так невыразимо прекрасен, что от красоты его грозило бы разорваться сердце.

..А затем начинает идти снег.

Откуда-то из-под купола шатра, кружась и переливаясь, медленно, в загадочном танце опускаются к людям крупные сверкающие белоснежные снежинки. Каждая из них светится изнутри, каждая представляется невыразимой драгоценностью. Люди следят за ними, не в силах отвести взора, — так, словно каждый из них выбрал одну, предназначенную именно ему, и впивается в нее глазами, силясь проникнуть в сверкающие, ослепительные глубины льда и света.

Магия невольно захватывает и Соню. Снежинка кружится перед глазами, где-то в невыразимом далече нарастает песня-плач, песня-вой, — и внезапно все вокруг исчезает, мир закруживается в белой круговерти. Соне кажется, будто земля уходит у нее из под ног… она теряет равновесие… а когда вновь приходит в себя, видит, что оказалась в зимнем лесу.

Но такой лес может привидеться лишь в сладчайшей грезе. Снег лежит пушистыми сугробиками, совсем не холодный, нежный, точно пух. Он покрывает землю, кусты, укутывает деревья, с тончайшим хрустальным звоном осыпается с еловых лап.

Воздух кристально чист, и пахнет чем-то морозно-сладким. Таким, должно быть, он кажется человеку в раннем детстве. И все остальное здесь тоже, как в детстве…

Любопытные пушистые зайцы, выглядывающие из-за куста, бельчонок, держащий в лапах орех и что-то приветственно цвиркающий олененку, который на подрагивающих ножках робко выходит на поляну. Зачарованная, Соня оглядывается по сторонам, силясь вобрать в единый краткий миг всю красоту этого сказочного места, словно перед ней драгоценность, которую нужно попытаться укрыть в самом потаенном уголке души, чтобы хранить там бережно и любоваться лишь изредка, в минуты крайней нужды и печали…

Внезапный шорох за спиной, — и она оборачивается. Оборачивается и застывает в изумлении, ибо прямо навстречу ей, уверенно глядя воительнице в глаза, шествует искристо-белый единорог.

Грива его, переливающаяся, точно тончайший шелк, ниспадает до земли, рог сверкает жемчугом, темно-синие глаза чуточку печальны, но в них такая всепрощающая доброта и мудрость, что Соня, не в силах сдержать порыва, невольно шагает ему навстречу и протягивает руки…

Но тут же страх охватывает Воительницу. Стоит ей сейчас поддаться очарованию этого места, и — она чувствует — ей уже никогда не удастся вернуться обратно, стать прежней, какой надлежит быть Рыжей Соне, если она желает выжить в окружающем ее мире. Она не может позволить себе быть мягкой, она не может позволить себе этой мудрости и всепрощения небожителей.

Нет, она — человек, она — воин, и ей лучше быть беспощадной, лучше ошибаться, лучше быть жестокой к самой себе и другим, но в этом куда больше добра — по крайней мере, на земле.

«Прости», — шепчет она одними губами, и в глазах единорога понимание и чуточка жалости, но воительница уже спешит отвернуться прочь, покуда решимость ее не ослабела. И делает шаг, а затем еще один… подальше от зачарованной поляны.

Двигаться сперва невероятно тяжело, словно сквозь воду или какой-то плотный незримый покров, но по мере того, как крепнет ее решимость, идти становится легче… И вот она уже опять в темном шатре, вокруг нее люди, — с широко открытыми незрячими глазами они смотрят вверх и куда-то вдаль, иные что-то ловят в воздухе, у других на губах бессмысленные улыбки…

А девочка-цветок все поет и поет свою бесконечную ноту, в круге света, посреди вечной кромешной тьмы.

Развернувшись, Соня устремляется к выходу, расталкивая не замечающую ее толпу. Прочь, прочь отсюда. Ей больше нечего здесь делать, ничего нового она не узнает.

Она бездумно бродит по лугу, подальше от людей, от шатров и повозок циркачей, до тех пор пока зрители не начинают покидать большой шатер. Они расходятся, а затем отправляются на покой и сами артисты.

Соня по-прежнему таится в ночи. Она не думает о том, что было, не хочет вспоминать… ибо, если допустить в свою память воспоминания, то неминуемо придут и слезы, слезы о том, что могло бы быть если бы все сложилось иначе…

Ладно, время действовать. Все вокруг затихло. Люди и животные погрузились в сон, и даже сами звезды как будто задремали на небосклоне. Соня, точно ночная тень, движется между фургонов и угасающих костров, за которыми никто не удосуживается присмотреть. Ручные львы в клетках чуть слышно взрыкивают, но тут же успокаиваются, ибо чуют в воительнице одну из стаи.

Соня не может сказать, откуда ей известно направление, ибо она не видела, в какой из повозок укрылась Мхаири, но все же она идет уверенно и твердо, как будто ее ведет незримая нить. Впрочем, в этом есть доля истины. Во время вечернего колдовства таинственная связь образовалась между ней и девочкой, и теперь Соне кажется, что она сумела бы отыскать ее даже на другом краю света, и без помощи волшебной карты Мерцилия.

Вот и фургон. Неслышно откинув входной полог, Соня заглядывает внутрь, — и тут же отскакивает, ибо внутри явно творится что-то неладное, и прежде чем очертя голову бросаться в бой, надо разобраться, в чем дело. Впрочем, тут же ей становится все ясно. Сдавленные крики доносятся изнутри, жалобный детский писк, и перекрывая все это — громкое мужское сопение, кряхтение и злобная ругань.

— Ах ты, сучка, кусаться вздумала. Да я тебя сейчас!.. А ну лежи тихо, кому сказал! Ах ты…

Все, ждать больше нечего.

Вновь откинув плотную ткань, Соня перекидывает ногу через низкий деревянный бортик повозки, влетает внутрь, устремляется вперед и — наносит единственный, точный и сильный удар рукоятью кинжала в затылок насильника, в ту самую точку, чуть ниже уха, попадание в которую мгновенно лишает человека сознания. Теперь у нее есть несколько минут…

Несчастная маленькая жертва испуганно затихла на полу, лишь огромные распахнутые глаза смотрят, ничего не упуская, и в них отражается, помимо страха, также живой ум и, наконец, радость, когда девочка осознает, что спасена.

— Ты цела? — шепотом спрашивает ее Соня.

Та торопливо кивает, подтягивается на локтях, выползая из-под обрушившейся на нее тяжеленной туши, а затем становится на четвереньки, отряхиваясь, словно собачонка. Одежда на ней порвана, белоснежные волосы взлохмачены, но все равно, даже испуганная, она выглядит очень хорошенькой, по крайней мере, насколько это удается разглядеть Соне в свете небольшой масляной лампы, что горит в дальнем углу повозки.

Отблеск падает на лицо мужчины, и в насильнике она узнает давешнего распорядителя, который объявлял на арене выход Мхаири.

— Это хозяин балагана? — спрашивает она, деловито разрывая кинжалом на длинные полосы какую-то подвернувшуюся тряпку, служившую, должно быть, девочке покрывалом, и дождавшись утвердительного ответа, принимается связывать бесчувственного пленника.

Скверный оборот. Лучше бы насильником оказался кто-то другой. Тогда был бы шанс закончить дело миром. Но теперь все планы Сони летят в тартарары, девочку не удастся ни откупить от циркачей, ни просто увезти добром. Разъяренный хозяин этого ни за что не допустит.

Впрочем, не хватало ей обращать внимание на такие мелочи! Недобро усмехнувшись, из остатков ткани Соня сооружает кляп, без всяких церемоний вбивает его в рот насильника, так что тот принимается кашлять и задыхаться, а затем, приставив кинжал ему к гениталиям, невозмутимо ждет, чтобы хозяин цирка очнулся. Заметив на себе испуганный взгляд девочки, кивает ей, не отводя взгляда от лежащего на полу мужчины.

— Скажи честно, тебе хочется здесь оставаться?

Вместо ответа, Мхаири мелко трясет головой, и пряди белых волос плещутся, как крылья испуганной чайки.

— Вот и отлично, почему-то я тоже так решила, — бросает Соня небрежно, — У тебя есть две минуты, чтобы собрать вещи. Можешь прихватить то, что тебе здесь дорого, но не набирай лишнего: у нас всего одна лошадь.

По-прежнему без единого слова, девчонка начинает копошиться в дальнем углу повозки, и в этот миг с тяжким стоном приоткрывает глаза хозяин цирка.

Разумеется, сперва он пытается выругаться, но его ждет неудача, поскольку кляп загнан слишком плотно, и широкая повязка мешает ему выплюнуть ему тряпку изо рта. Затем насильник принимается дергаться и извиваться, но руки и ноги у него связаны крепко, и сейчас он похож на отвратительного жирного червя, беспомощно бьющегося на земле.

Соня говорит ему об этом, со всем доступным воительнице презрением, затем посильнее прижимает кинжал к паху. Мужчина сдавленно взвизгивает и затихает.

— Слушай меня внимательно, ублюдок — шипит Соня, глядя прямо в налитые кровью глаза хозяина. — Сейчас мы с девчонкой уйдем, а ты останешься здесь. Думаю, до утра с тобой ничего не случится, а к тому времени мы будет далеко. Но если ты все же окажешься настолько глуп, что отправишь за нами погоню, знай, тогда я вернусь за тобой и… — она нажимает кинжалом еще сильней, и ей не надо смотреть, чтобы убедиться, что она пустила толстяку кровь. — Я вернусь и довершу начатое, можешь в этом не сомневаться.

Не дожидаясь реакции, она подхватывает девочку под руку, и, низко пригнувшись, обе движутся к выходу из повозки, спрыгивают на землю, а затем так же молча бегут прочь, к коновязи, где Соня оставила свою гнедую. Мхаири ничего не говорит, не задает вопросов, и Соня ободряюще треплет ее по плечу. Чуть позже, когда они остановятся на ночлег, у них будет время обо всем поговорить, но сейчас для этого не время и не место.

Еще несколько мгновений, — и гнедая уносит обеих всадниц прочь во тьму, и ночь поглощает их без остатка, так как тучи скрывают свет луны, и мгла заглушает стук копыт.

Дорога позади совершенно пуста и остается таковой. Как видно, хозяин цирка так и не сумел освободиться от пут и не выслал погоню за беглецами.

Убедившись в этом, через некоторое время Соня позволяет лошади перейти на шаг и начинает озираться по сторонам в поисках места для ночлега. Продолжать путь в кромешной тьме без крайней необходимости нет нужды, — слишком легко лошадь может повредить ногу. К тому же девочка, что сидит в седле перед Соней, засыпает прямо на ходу. Светловолосая головка клонится Соне на плечо. Да и самой воительнице отдых, пожалуй, не помешает.

Подходящая поляна обнаруживается очень скоро. Стреножив лошадь, Соня сбрасывает на землю седельные сумки, достает все необходимое и, быстро собрав для костра хворост, которого, по счастью, здесь в изобилии, разводит огонь. Они устроились в небольшом распадке, так что с дороги костер заметить невозможно. Удостоверившись в этом, Соня возвращается на поляну, набрасывает одеяло на плечи девочке, которая сидит совершенно неподвижно, на том самом месте, где усадила ее Соня. Затем сама опускается на землю рядом и наконец прерывает молчание:

— Ты хоть по-нашему говоришь?

Вопрос не такой праздный. Менее всего Соне хотелось бы иметь дело с маленькой вендийкой, которая не понимает ни одного наречия, кроме своего собственного. Но, по счастью, Мхаири медленно кивает.

— Да, я говорю на вашем языке.

— Вот и отлично. Тогда скажу сразу, чтобы не было никаких недоразумений. Меня послал за тобой твой опекун. Мне заплатили, чтобы отыскать тебя и привезти обратно. Но прежде я хотела бы знать, похитили тебя, или ты сбежала сама.

После недолгого молчания девочка пожимает плечами. Взгляд у нее совсем не детский, устало-обреченный.

— А какая тебе разница, если тебе все равно заплатили, чтобы меня вернуть?

— Просто любопытно. В конце концов, ты мне кое-чем обязана. — Соня кивает в сторону дороги, туда где остался бродячий цирк, и связанный насильник в одном из фургонов. — Конечно, если только я не поняла чего-нибудь неправильно, и все происходящее доставляло тебе удовольствие…

Девочка испуганно вскидывает руки, и в этот миг Соня замечает, что она вся дрожит.

— Нет, конечно, нет. Он давно порывался… Я все время боялась… Подкарауливал меня то и дело, хватал за руки, но… до сих ничего такого не позволял. Я его предупреждала, что мне нельзя…

— Нельзя? — Соня поднимает брови.

— Ну да, — чуть поуспокоившись, девочка начинает говорить более связно. — Мне объясняли, что мой дар связан с этим. Я могу плести иллюзии, пока сохраняю девственность. Стоит мне ее лишиться и, видимо, дар мой тоже уйдет. Впрочем, — она чуть заметно усмехается, робкой несмелой улыбкой, похожей скорее на собственную тень, — Не только поэтому я боялась домогательств Наробу. В любом случае, он мне был отвратителен. Я оставалась с ними только ради людей, которые приходили каждый вечер посмотреть на меня. Мне нравилось колдовать для них. Они были такие… простые, им надо было совсем немного, чтобы подарить радость, и они ничего не требовали от моих иллюзий.

Соня понимающе кивает.

— Значит, насколько я могу понять, тебя все-таки никто не похищал, а ты сбежала сама. И сбежала потому, что тебе не нравилось, как месьор Ньялмар заставляет тебя использовать свой талант.

— Ньялмар? — девочка внезапно начинает смеяться. — Причем здесь он? Ньялмар — никто, пустое место, глупая сморщенная обезьяна, порученец на побегушках у князя. Он не мой хозяин, и никогда не был им.

— А кто же тогда?..

— Его имя Тхевани, он принадлежит к младшей ветви правящего рода айодхийских магараджей, у него свое владение, на северо-востоке Вендии. Там, в его дворце я и жила, с тех пор как его люди похитили меня во младенчестве из родных мест и привезли к нему.

— Так ты родилась не в Вендии?

— Нет, — Мхаири печально поникает светловолосой головой. — Я родом с севера, не знаю точно откуда. Мне об этом случайно обмолвился стражник князя, один из тех, кто привез меня в его владения. Он просто сказал, что они ехали с севера много дней и ночей… а больше я не ведаю ничего. Ни своего настоящего имени, ни города, где я родилась, ни рода. Я только знаю, что север зовет меня. Именно поэтому все мои грезы — о снеге.

— Понятно… — Соня вспоминает то видение, что сплела для них Мхаири сегодня вечером. Там тоже был снег. Зимний заснеженный лес. И еще тогда он показался ей каким-то нереальным, словно увиденный восторженными глазами ребенка. — А ты хоть раз видела снег по-настоящему?

Мхаири качает головой. В отблесках костра заметны слезы, что блестят у нее на глазах.

— Нет, никогда, но я так мечтала его увидеть! Именно поэтому я убежала в дороге, когда князь отправился в Замору. Я подумала, что оттуда до снежных краев куда ближе, и однажды ночью просто вылезла в окно на постоялом дворе и… к сожалению, оказалось, что снега нет и здесь тоже. Вместо этого я встретила циркачей. Они быстро оценили, на что я способна, потому что когда я сбежала, у меня совсем не было денег, и я пыталась заработать на хлеб в городе, показывая простенькие иллюзии. Тогда-то они и заманили меня с собой, пообещав кров, сытную еду и защиту. А также сказали, что мы непременно, очень скоро попадем на север, туда где снег…

А вместо этого… двинулись на юг. Понятно, что хозяин балагана не собирался менять свои планы ради какой-то глупой девчонки.

— И долго ты путешествовала с ними?

— Не знаю точно. Около трех седмиц, наверное. Мы выступали каждый вечер. Я им говорила, что мне нельзя так часто, что мне нужен отдых, но они пригрозили, что не будут кормить… Или еще хуже, бросят посреди дороги, чтобы я умерла от холода и голода. Или чтобы меня подобрали бродячие торговцы рабами… — Девочку вновь начинает бить крупная дрожь, и она поплотнее закутывается в одеяло. — Я стала очень сильно уставать. Так тяжело плести грезы каждый вечер… Мне было страшно, что рано или поздно я уйду так далеко, что уже не смогу вернуться… но до сих пор всегда удавалось отыскать дорогу назад. А сегодня…

Да, сегодня оказалось, что бояться девочке надо было совсем иного…

— Теперь ты можешь забыть эту историю, как страшный сон. Скоро ты вернешься домой, и все будет хорошо.

Но вместо радости на лице девчушки отражается смертная тоска и страх.

Страх дрожит на донышке темно-синих глаз, плещется там стайкой серебристых рыбок, и хотя Соня пару минут назад мысленно дала себе зарок не вмешиваться в это дело, не проявлять никакого сочувствия и не позволять эмоциям брать над собой верх, не удержавшись, она все же восклицает:

— Да что с тобой такое? Ты боишься возвращаться? Боишься, что тебя накажут за побег?

— Нет, не накажут, — Мхаири вздыхает так горестно, что и у самого жестокосердного человека должно быть, душа разорвалась бы напополам, услышь он ее в этот миг. — Князь Тхевани никогда никого не наказывает, к тому же, думаю, он будет слишком рад моему возвращению, чтобы обойтись со мной сурово. Нет, просто я вернусь — и все пойдет… как обычно.

— Он тоже заставляет тебя плести иллюзии?

— Да, конечно, этому меня и учили с самого раннего возраста. Думаю, именно ради этого дара его люди в свое время похитили меня. — Мхаири молчит, словно собираясь с силами, затем обречено выпаливает: — Конечно, он не так глуп, как эти циркачи, он не заставляет перетруждать свои силы но он… — Внезапно Мхаири замолкает.

Соня ждет продолжения, ждет долго, но ничего не следует, девочка осеклась на полуслове и лишь молча пялится в огонь, явно не собираясь говорить ничего больше. Воительница сперва хочет расспросить ее поподробнее, затем со вздохом отказывается от этой мысли.

Какое ей дело, в конце концов, и до этой девчонки, и до ее хозяина? Вряд ли он был очень хорошим человеком, но, скорее всего, не был и чрезмерно жесток. По крайней мере, девочка не выглядит ни больной, ни изможденной. Она хорошо одета и ухожена. Немногие дети ее возраста могут похвастать тем же самым.

Увы, но в этом мире едва ли можно сыскать человека, у которого не было бы своих проблем, своих жалоб на жизнь, и тягот, которые ему лично кажется невыносимыми. На поверку, они отнюдь таковыми не являются, и каким бы сильным ни было желание собственноручно решить все проблемы окружающих, утереть слезы каждому обиженному ребенку, восстановить попранное равновесие, увы, но чаще всего это невозможно. Люди обречены на страдания, — так уж устроен мир! — и если кто и способен им помочь, так это лишь они сами. Если же они этого не могут, то пусть с достоинством и смирением принимают свою судьбу. Так говорит себе Соня, пусть и без особой убежденности, и больше не трогает беловолосую девочку, которая, ежась, сидит у костра, завернувшись в тонкое походное одеяло.

Воительница не решается заснуть, опасаясь, как бы глупая девчонка не вздумала сбежать, и потому, даже когда отдается во власть легкой дремы, все равно остается начеку. Но Мхаири мирно засыпает, положив голову на одну из седельных сумок, и спит до самого утра, пока лучи солнца не начинают щекотать ее лицо, а птичьи стаи, встречая рассвет, не пробуждают ее своими трелями.

Они вновь отправляются в путь. Соня подчеркнуто неразговорчива с девчонкой и даже немного грубовата. Если бы ей пришла охота проанализировать собственные чувства и поступки, возможно, она поняла бы, что за внешней резкостью пытается скрыть свое нежелание привязаться к этому очаровательному хрупкому существу, так нуждающемуся в ее защите. Но наемница менее всего желает оказаться в ситуации, где будет вынуждена, помимо собственной воли, делать выбор между чувствами и долгом… и этот выбор ей заранее не по душе. Впрочем, возможно, она просто устала и не выспалась…

Наскоро позавтракав, они вновь садятся в седло. На дороге народу немного, лишь изредка встречаются крестьяне на своих телегах, да один раз на встречу попадаются трое наемников направляющихся в сторону Лордата. Они провожают взглядом двух всадниц на гнедой лошади, но, по счастью, даже не думают обратиться к ним.

Погони по-прежнему не видно, и ближе к полудню Соня успокаивается окончательно: возможно, хозяин балагана решил, что овчинка не стоит выделки, что беглянки успели уехать достаточно далеко, и нет никого резона тратить время, пытаясь настичь и вернуть Мхаири.

Раз так, то нет особенного смысла подгонять лошадь. Бедняге гнедой и без того приходиться нести двойной груз, и Соня позволят ей перейти на размеренный шаг. К вечеру, рассчитывает воительница, они как раз доберутся до той деревеньки, где она ночевала два дня назад, а уже назавтра смогут вернуться в Келадис. При любом раскладе, она отлично уложится в отведенную ей седмицу, а значит, спокойно сможет потребовать искомое вознаграждение.

С Мхаири за все это время они не обменялись и дюжиной слов. Девочка, насуплено глядит прямо перед собой, и в лице ее Соня узнает то выражение, которое в свое время, лет пятнадцать назад, ее собственная мать именовала дочерним «гирканским» взглядом. Именно, так по ее утверждению, смотрела сама Соня, словно желая заявить всему миру: «Да, вы принудили меня слушаться, но я все равно остаюсь при своем мнении и при первой же возможности сделаю все по-своему…»

Мхаири мало чем напоминает Соню в детстве, но этот упрямый взгляд исподлобья воительнице прекрасно знаком, поэтому, оставаясь внешне расслабленной, она держится постоянно настороже, ожидая от своей подопечной самого худшего.

Однако время идет, они успевают сделать еще два привала, но малышка пока никак не проявляет своего дурного нрава. Она не делает попыток разжалобить Соню и, похоже, даже не настроена на побег: не осматривается исподтишка по сторонам, не пытается отвлечь внимание воительницы… Ничего из того, что могла бы предпринять сама наемница на ее месте. Впрочем, тут же напоминает она себе, Мхаири совсем другая, она владеет магией, а значит, если что то и предпримет, то вполне возможно, это будет связано с каким-то колдовством или чарами. Вот когда Соне приходится пожалеть, что рядом нет Мерцилия. Уж он бы сумел справиться с этой обузой… Ей же остается лишь полагаться на свой здравый смысл и чутье.

Тем не менее, до постоялого двора они добираются без всяких приключений. Здесь чуть более многолюднее, нежели два дня назад: пирует какая-то развеселая компания купцов со своими охранниками. Оценив опытным взглядом ситуацию в обеденном зале, Соня морщится недоверчиво и спрашивает у хозяина, нельзя ли им поужинать у себя. Но тот с сожалением разводит руками. Он был бы рад услужить двум прелестным гостьям, но Небо свидетель, ему и так не хватает рабочих рук. Недавно уволилась служанка, а вторая беременная, двигается медленно, неповоротливая, словно медведица, где уж тут поспеть, уследить за всеми… даже в обеденной зале заказы принимают с опозданием, клиенты сердятся, того и гляди скандал поднимут, а если еще они примутся разносить еду по комнатам… нет, нет добрая госпожа, и не просите, и не предлагайте заплатить вдвойне, это никак невозможно!.. Либо вы ужинаете внизу со всеми, либо ложитесь голодными…

Ругнувшись сквозь зубы, Соня идет с Мхаири в общую залу и усаживается за самый дальний столик в углу, надеясь, что тень укроет их от любопытных взглядов. Надежды оправдываются лишь отчасти, ибо обе они обладают слишком яркой внешностью, чтобы можно было их не заметить: одна статная, с огненно-рыжими волосами, да еще и в мужской одежде и при оружии; другая — хрупкая и трепетная, словно лепесток астры, с волосами цвета свежевыпавшего снега… Нет, решительно, не обратить на них внимания невозможно. Тем не менее, ужин проходит относительно спокойно.

Конечно, на них косятся, перешептываются между собой мужчины, купцы даже, осмелев, посылают им от своего стола кувшин вина, который Соня отвергает с любезной улыбкой, должным образом отблагодарив дарителей через хозяина гостиницы… Но гостьи приехали достаточно рано, когда обедающие не успели выпить слишком много, и вино не лишило их остатков приличных манер. Мужчины держат себя в рамках, они не достигли еще той степени опьянения, когда любая женщина кажется им доступной, словно портовая шлюха.

Именно в тот момент, когда ситуация, кажется, начинает переходить за грань дозволенного, слышатся раскованные шутки, а за столом охранников кто-то затягивает разухабистую песню, Соня со своей подопечной торопливо приканчивают ужин. И едва дождавшись, чтобы девочка проглотила последний кусок, наемница рывком вытягивает ее из-за стола и ведет за собой наверх.

Мхаири подчиняется безропотно, словно кукла. Правда, на несколько мгновений она застывает у выхода из обеденной залы и обводит мужчин странным взглядом — то ли испуганным, то ли оценивающим, — но Соня уводит ее, не дожидаясь, что будет дальше, и потому не видит в происшедшем никакой особой опасности. Впрочем, возможно, что опасности и на самом деле нет, а с ней просто играет шутки расшалившееся воображение и привычка во всем и везде усматривать угрозу.

Как бы то ни было, наемница вздыхает с облегчением, лишь когда, запалив свечу в крохотной комнатенке, которую им отвел хозяин постоялого двора, она задвигает тяжелый засов и, присев на постель, скидывает сапоги:

— Ну, все ложимся спать! — объявляет она с усталым вздохом.

Мхаири покорно усаживается с другой стороны кровати и, немного помедлив, начинает раздеваться

Скинув себя пропыленную дорожную одежду и мечтая, словно о благословении, о том дне, когда они доберутся наконец до Келадиса, и там можно будет отправиться в купальню, чтобы как следует смыть дорожную грязь, Соня задувает свечу и ныряет под одеяло. Она засыпает даже прежде, чем голова ее успевает коснуться подушки.

Ей мерещится, будто где-то далеко-далеко, на самой границе сознания, доносится едва слышный высокий звук, точно монотонное пение… или вой, — как воют волки, приветствую полную луну… А затем снежинки начинают падать, проникая сквозь сомкнутые веки, — они мягкие и теплые, похожие на пушинки. Они укутывают ее легчайшим облачком, укачивают и убаюкивают, и каждая из них поет свою собственную песню…

Забыв о том, что ей следует дремать сторожко, вполглаза, Соня всем сердцем предается этому наслаждению. Таким крепким и безмятежным сон ее не был с самого детства. И сейчас на заснеженной поляне зачарованного леса, куда она выбегает, заливисто хохоча и подпрыгивая, словно несмышленая малышка, ей навстречу выходят они, ее давно ушедшие в мир иной родные… сперва мать, высокая и строгая, с огненно-рыжими волосами, уложенными на голове в корону, какую Соня с тех пор, повзрослев, много раз пыталась, но так и не сумела повторить, ибо никто здесь, на юге не ведает, как заплетать волосы в такую прическу… Здесь и отец, плечистый и молчаливый; губы его, как обычно, сурово сжаты, но в чуть раскосых гирканских глазах таится лукавая усмешка.

Кажется, он, как всегда, готов вот-вот рассмеяться и потешить любимую дочурку какой-нибудь новой забавой…

За ними еще три тени, и Соня, даже не видя пока их лиц, уже знает, что это ее братья и сестра. Она уже готова кинуться к ним в объятья, ибо они, остановившись на краю поляны, тянут к ней руки с любящей улыбкой…

— Они могут остаться с тобой навсегда, если ты пожелаешь! — раздается откуда-то сбоку мелодичный голос и, обернувшись, Соня видит единорога.

Какое-то воспоминание начинает брезжить в уголке сознания… странная мысль или догадка… она никак не может ухватить ее, — что-то такое, о чем ей следовало бы знать или помнить…

Внезапно понимание накатывает ледяной волной, и Соня на дрожащих ногах делает шаг к волшебному зверю

— Они же все умерли!

Будь единорог человеком, она могла бы поклясться, что в этот момент он пожимает плечами.

— И что с того? Сейчас они здесь, рядом с тобой! Разве тебе этого мало?

Но воительница уже стремительно вырывается из-под власти колдовского леса. Резким движением она сбрасывает с плеч и волос насыпавшийся снег, затем встряхивает головой

— Они мертвы, и все это ложь… Я не нуждаюсь в твоем обмане!

Единорог отступает на шаг, в сапфирово-синих глазах мелькает искреннее непонимание и обида, а фигуры на краю поляны неумолимо начинают таять, словно подергиваясь искрящейся дымкой.

— Но почему? Это ведь дар тебе! Почему ты отказываешься?

— Я не нуждаюсь в твоих дарах! Вообще, ни в чьих! — восклицает она. — Мне не нужны подпорки, чтобы быть сильной. Мне хорошо и такой, как я есть, без всего этого… — она презрительно обводит рукой зачарованную поляну.

Жалобный звон разносится по лесу. Деревья и заснеженные кусты начинают осыпаться и таять, как изморозь на стекле под лучами солнца. Единорог еще пытается что-то сказать, поймать взгляд Сони… Его пронзительно-синие глаза — это последнее, что она видит, прежде чем начать стремительное падение в черный водоворот, в котором теряются все мысли, эмоции, воспоминания…

А затем она просыпается — и сразу понимает, что в комнате она одна. На всякий случай, чтобы убедиться, хлопает рукой по постели рядом, но покрывала холодны и давно уже не хранят тепло человеческого тела. Мхаири исчезла.

Не помня себя от гнева, Соня вскакивает, торопливо натягивает одежду, в темноте не желая тратить время на то, чтобы зажечь свечу, затем, выхватив меч, стремительно бросается в коридор. Ни души… Она скатывается вниз по лестнице, но в обеденной зале тоже пусто. Шарит глазами по сторонам, — ни тени, ни шепота, ни движения…

Выбегает на улицу…

Затем, словно какая-то неведомая сила подталкивает ее, воительница устремляется на конюшню.

Она уже готова к тому что не найдет в стойле свою гнедую, — но как ни странно, кобыла на месте. Всхрапывает приветственно, тянет морду за угощением…

И тут наверху, на сеновале слышится какой то шорох. Сломя голову, Соня бросается по шаткой приставной лестнице.

Мхаири, полуобнаженная, с разметавшимися, белыми, как снег, волосами. А с ней — мужчина… кажется, один из тех охранников, что пировали нынче вечером с купцами, один из тех, кто все время косился в их сторону.

Не раздумывая, Соня бросается к парочке, слившейся в объятиях, и приставляет обнаженный меч к горлу наемника.

— Немедленно отпусти ее!

Тот стремительно откатывается в сторону, торопливо шарит в поисках оружия, и в руке его также появляется клинок. Затем, осознав, кто перед ним, мужчина расплывается в сальной ухмылке:

— А, вот и старшенькая пожаловала! Тоже захотелось получить удовольствие — или ревнуешь?

Сони слишком зла, чтобы обращать внимания на оскорбления. Она лишь цедит сквозь зубы:

— Немедленно отпусти девчонку и убирайся прочь!

Но наемник притягивает Мхаири к себе. Та с ничего не выражающим лицом льнет к нему, затем бросает на Соню взгляд, полный вызова и неприкрытой ненависти — мол, убирайся прочь, тебя никто не звал!

— А тебя забыли спросить! Немедленно встань и отправляйся в комнату! Что ты задумала, глупая маленькая дрянь?

— Это не твое дело! — в голосе девочки негодование, но одновременно слышатся и нотки страха. Похоже, она и сама не столь уверена в том, что делает, и лишь из чувства противоречия пытается противостоять Соне.

Мужчина тем временем поднимается, заставляя встать и Мхаири.

— Я то думала, что вчера вызволила тебя из большой опасности! — со всем доступным ей презрением бросает воительница Мхаири. — Но, похоже, ты просто маленькая шлюха, и сама притягиваешь эти неприятности. Ума не приложу, зачем я только так о тебе беспокоюсь?

— Вот и не надо! — со слезами на глазах выкрикивает девчонка. — Я поеду с тобой, вернусь к хозяину, но сейчас оставь меня в покое и дай мне сделать то, что я хочу!..

В этом есть свой резон, ибо теперь Соня видит, что бежать девчонка, и впрямь, никуда не собирается, но оставить ее вот так, в отвратительных объятиях этого ублюдка, она не может, и воительница гневно трясет головой:

— Ну, вот еще! Если это было и впрямь то, что тебе нужно, клянусь, я не стала бы мешать. Но ты сама не знаешь, чего ты хочешь. В тебе говорит только отчаяние! Так что возвращайся к себе, и хватит глупостей.

Но теперь уже в разговор вмешивается наемник. Загородив собой Мхаири, он надвигается на Соню, — здоровый крепкий мужчина, на полголовы выше воительницы… Судя по шрамам, покрывающим его грудь и руки, — он опытный боец, и сражаться с таким на мечах ей бы очень не хотелось.

— Я то думал, что ты, Рыжая, появилась, чтобы скрасить мне вечерок! — заявляет он, осклабившись, и перехватывает меч поудобнее, — Но если ты вознамерилась лишить меня заслуженного удовольствия то лучше подумай хорошенько… Я все равно свое возьму, а для тебя цена может оказаться высока. К тому же, не дело это для девицы — разгуливать с мечом! Давай-ка я лучше поучу тебя кое-чему из того, что положено уметь женщине… — Он окидывает Соню жадным взглядом и недвусмысленно облизывает губы.

— Клянусь, такая фигуристая девчонка, как ты, мне куда больше по вкусу, чем эта тощая соплюшка! — он презрительно кивает в сторону Мхаири, съежившуюся у него за спиной, — Так что давай, брось меч и иди сюда! Ручаюсь, не пожалеешь…

Соне достаточно пару мгновений, чтобы оценить ситуацию. Здесь, на сеновале слишком мало места, чтобы развернуться, как следует; к тому же у наемника меч в полтора раза длиннее, чем у нее, плюс еще преимущество в росте, — так что, в общем и целом, положении ее самое что ни на есть невыгодное. Да еще и девчонка у того за спиной… кто знает, как она поведет себя?..

Помедлив немного, Соня растягивает губы в улыбке:

— Ну что ж, пожалуй, ты меня убедил… — неторопливым жестом она опускает меч. — Но хочу тебе сказать, что я не терплю соперниц, и если уж ты хочешь позабавиться, то это должно быть между мной и тобой — и никаких третьих!

— Это ты о ней что ли? — осклабившись, наемник оборачивается к Мхаири. — Да пусть идет восвояси, на что она мне? Я предпочитаю женщин постарше и поопытнее. Это уж так, польстился с голодухи, да и липла она ко мне… не поверишь! — Он сально хохочет, и беловолосая девчонка пунцовеет от стыда и гнева. Еще немного — и от нее посыплются искры!..

Соня демонстративным жестом отбрасывает меч, вызывающе уставившись на наемника:

— Тогда отправь ее спать. То, что здесь будет сейчас, — не для детских глаз!

— А вот тут ты права, Рыжая! — заливисто гогочет мужчина. Отбросив меч в сторону, он оборачивается к Мхаири:

— Давай, брысь отсюда, крошка! Начались взрослые игры, тебе здесь делать нечего!

Словно побитый щенок, Мхаири, опустив голову, идет к лестнице. Соня не сводит взгляд с девочки все то время, пока та спускается по ступеням, и лишь затем, дождавшись, чтобы она вышла за ворота конюшни, поднимает глаза на наемника, — нельзя терять времени! Кто знает, что еще придет на ум этой маленькой отчаявшейся дурочке?

Стремительный бросок… левой ногой она отшвыривает подальше меч наемника, и тут же в обеих руках ее взблескивают метательные ножи.

— Игра закончена, парень.

На лице наемника искреннее недоумение. Он уже готов метнуться к оружию, но Соня многозначительно взвешивает на ладони кинжал

— И не думай об этом. Небо свидетель, мне бы стоило прикончить тебя здесь и сейчас, но ты не так уж и виноват… хотя впредь стоило бы быть умнее! Не годится взрослому мужчине связываться с девчонкой, даже когда она сама себя предлагает… надо же хоть немного уважать себя, в самом деле!

Она еще надеется, что удастся договорится добром… Соня никогда не была сторонницей бессмысленного кровопролития, но наемник, которого столь грубым образом лишили ожидаемого удовольствия, похоже, утратил всякую способность рассуждать здраво. С яростным ревом он бросается на Соню, в руке его также мелькает нож.

— Ну что ж, парень, хочешь поиграть в эту игру? Будь по-твоему… — Соня бросается вперед, стремительно уходит из под удара, подпрыгивает под правую руку наемника, одновременно делая ему подножку. Мужчина летит на пол, и Соня еще успевает подтолкнуть его в плечо, чтобы он упал как можно дальше от своего меча. Ибо сейчас главное — не позволить мужчине вновь завладеть клинком, чтобы не дать ему ощутимого преимущества.

Тот грузно ударяется об пол, и тут же вскакивает и вновь набрасывается на воительницу. Кинжалы скрещиваются со звоном, высекая искры, но Соня вновь не позволяет столкновению затянуться — кидается вниз и вбок, и нож во второй ее руке прочерчивает болезненную царапину по ребрам нападающего.

— Ах ты, рыжая тварь! — мужчина с воплем бросается следом.

Еще одна подножка и удар. В бою на ножах Соне нет равных. Кровь из неглубоких, но достаточно болезненных порезов окрашивает алым деревянные доски пола и рассыпанное сено.

Наемник, похоже, не слишком обучен драться в темноте и в тесном помещении. Соня без труда уходит от каждой его атаки и еще дважды ухитряется ранить мужчину. А затем, наконец получив возможность, проводит свой коронный захват: отступает в сторону, ухватывает запястье руки, держащей кинжал, проводит вперед по направлению удара, чтобы придать движению вращательный момент, пользуется его же собственной инерцией и… укладывает нападающего плашмя. Резким движением заламывает руку, заставляя бросить нож, а собственный кинжал лезвием прижимает к затылку.

— Будем играть дальше, или ты готов немного остыть? — спрашивает она таким невозмутимым тоном, словно и не было только что никакой драки, а они просто беседуют в великосветском салоне, за бокалом доброго вина.

— Пусти, слышишь, сука! — хрипит мужчина.

— А вот это ты зря! — Соня не терпит оскорблений, тем более из уст побежденного противника. Руку его она по-прежнему удерживает за спиной и теперь ловким ударом рассекает запястье. Кровь брызжет, заливая наемнику спину, и тот взывает от боли.

— Если мы с тобой сейчас не найдем общего языка, парень, то я просто подожду немного, вот так, покуда ты не истечешь кровью, — будничным тоном замечает Соня. — Что скажешь?

— Ладно, хватит! — хрипит тот. — Пусти!

Словно и не слыша, Соня задумчиво взирает на кровь, хлещущую из перерезанных жил. В полумраке она кажется почти черной, и ее натекла уже целая лужа. Несколько капель попали наемнику на щеку.

— Едва ли я сумею тебя убедить быть впредь повежливее с женщинами, но возможно, ты хотя бы научишься осторожности… — продолжает она задумчиво.

Перепуганный вояка, должно быть, чувствует, как с каждым ударом сердца крови из него вытекает все больше, и он уже почти потерял рассудок от ужаса. Он может только хрипеть что-то нечленораздельное, даже не пытаясь отбиваться. Удивительно, как столь немудреные приемы действуют на некоторых людей… Этому давным-давно научили ее в Логове Волчицы, и хотя подобные уроки в свое время казались ей чем то недостойным, но с тех пор Соне неоднократно доводилось убедиться в их эффективности, и она благополучно избавилась от свойственной ей прежде брезгливости.

Увы, но в этом мире, где правит лишь грубая сила, женщине нельзя пренебрегать ничем, чтобы утвердится в своем праве на жизнь и свободу.

Выпустив поверженного наемника, она поднимается на ноги и швыряет ему его же рубаху.

— Завяжи пока руку, чтобы не истек кровью, а я, пожалуй, так и быть, разбужу твоих приятелей — пусть позаботятся о тебе

Наемник ничего не отвечает, торопливо заматывая раненную руку, и лишь чуть слышно ругается себе под нос, не осмеливаясь даже поднять взгляд на Соню. Та, подобрав брошенный меч и спрятав в ножны оба кинжала, не торопясь спускается по лестнице с сеновала и возвращается на постоялый двор. Там по-прежнему царит тишина: похоже, шум поединка никого не потревожил… Поразмыслив, Соня выходит к лестнице, что ведет на второй этаж, и уверенно стучит в дверь рядом с кухней. Наверняка, здесь ночует хозяин либо кто-то из служанок.

Она угадала верно. Растрепанный хозяин постоялого двора открывает ей, протирая заплывшие со сна глаза.

В нескольких словах Соня объясняет ему, в чем дело, а затем, не дожидаясь ответа, уходит к себе. Пусть хозяин делает то, что считает нужным. Сам ли он позаботится о раненом, или разбудит его товарищей, девушку больше не интересует. Подобные стычки в пути, увы, не редкость, но неписаный закон дороги гласит, что если женщина сумела отстоять свою честь от посягательств, никто не имеет права предъявлять к ней претензии. Пострадавший сам виноват во всем, что с ним случилось.

Пожалуй, никто не осмелился бы обвинить Соню, даже если бы она прикончила незадачливого наемника. Но если разобраться, парень не так уж виноват. Он лишь пытался взять то, что ему предлагали…

Девчонка сидит на краю постели, вперившись взглядом в стену. Белые волосы свисают сосульками, руки безвольно повисли между колен.

Соня почему-то была уверена что не найдет ее здесь. Если Мхаири и не сбежала, воспользовавшись переполохом, то, по крайне мере, сгорая от стыда, затаилась где-нибудь и прячется до утра… — но нет, она ждет Соню, как ей и было велено. Впрочем, при появлении наемницы головы даже не поднимает…

Та несколько мгновений медлит в дверях. Первым желанием, конечно же, было наброситься на эту маленькую идиотку с попреками и руганью, но запал уже прошел, и воительница успела успокоится. В конце концов, она ей не матушка и не нянька. Ее дело — только доставить беглянку опекуну и получить за это положенную награду, причем никто не оговаривал, в каком состоянии должна прибыть девица к своему князьку… и вообще, девицей ли… Но все же, не сдержавшись, Соня в сердцах роняет:

— Честное слово, Мхаири, я думала, ты умнее!

Та оборачивается рывком. В глазах неприкрытая ненависть:

— Ты думала! Да о чем ты можешь думать? Что ты можешь знать? Ты, наемница… — это последнее слово она выплевывает, как худшее из ругательств. — Что ты можешь знать о моей жизни? Какое право ты имеешь смотреть на меня сейчас с этим отвратительным видом превосходства, и почему берешь на себя смелость решать, как мне жить, и что для меня лучше? Зачем ты мне помешала?!

Начала-то она бойко, но закончила почти в слезах. Все-таки, хоть она и храбрится отчаянно, но по-прежнему остается двенадцатилетней девчонкой, глупой и несмышленой.

Соня примирительно пожимает плечами:

— О правах спорить не будем. Право у того, кто сильнее, и у того, кто делает, и если ты что-то взял, и у тебя это не отняли, значит, имеешь право… Других законов я не признаю. Что касается тебя… — девушка присаживается на кровать и с усмешкой смотрит на Мхаири. — Мне просто показалась, что ты готова совершить ошибку, и честно говоря, я до сих пор не понимаю…. Скажи на милость, зачем тебе это понадобилось? Только вчера я избавила тебя от домогательств одного ублюдка, как ты тут же нашла себе другого. Или, возможно, хозяина того балагана ты тоже сама пригласила в свою постель? Может быть, я просто что-то не так поняла?

Из сапфирово-синих глаз катятся огромные прозрачные слезы. Лицо девочки при этом совершенно не меняется, она не шмыгает носом, не всхлипывает, губы не кривятся в плаче… просто слезы текут и текут, одна за другой, и она даже не поднимает руку, чтобы их утереть.

— Я сама не знала, что делала… Может, ты и права, может, не надо было, но я просто не могла себе представить, что вернусь к нему вот так, и даже не попробую ничего предпринять… Я думала сбежать, но посмотрела на тебя и поняла, что ты меня все равно отыщешь! Я приметная, мне нелегко остаться незамеченной, это я уже проверяла… — она горестно вздыхает.

— И тогда ты решила, что если расстанешься с девственностью, то лишишься и своего дара и станешь бесполезной для своего хозяина — заключает Соня. По расстроенному виду Мхаири она понимает, что попала в точку: именно на это маленькая ведьма и надеялась. — Но ты точно уверена, что с тобой это случится?

— Нет, мне только говорили об этом, но, разумеется, я не могла убедится наверняка… — неожиданно девочка улыбается. — Это ведь можно проверить только один раз, верно?

— Да, — соглашается Соня. — И уж, во всяком случае, отнюдь не стоит делать это на каком-то деревенском постоялом дворе, на охапках сена, с полупьяным наемником. Худшего способа расстаться со своей невинностью ты, пожалуй, не могла придумать.

— Все равно, — Мхаири упрямо трясет головой. — Ты не имела никакого права вмешиваться Я должна была попробовать… Все, что угодно, лучше того, что ждет меня во дворце… — Она мнется несколько мгновений, колеблется, но затем, все же решившись, ныряет с головой в свой рассказ. — Ты ведь знаешь о тех чарах, которые я способна наводить, — это иллюзии, но они имеют свою реальность, ими можно управлять… Если я вольна в своих грезах, то чаще всего они добрые и спокойные… Они таковы, каким я хотела бы видеть мир!

— Именно поэтому там столько снега, да? — прерывает ее Соня. — Ты мечтаешь о северных странах?

— Да… — Мхаири никнет, но все же продолжает говорить, хотя бормочет так тихо, что Соне приходится изо всех сил вслушиваться, чтобы разобрать хоть слово. — Но у моего хозяина тоже был дар… Или он просто научился этому за то время, что я создавала ему свои иллюзии. Он научился входить в мои живые картины и изменять там некоторые вещи по своему усмотрению. Более того, тому же самому он мог обучить и других… — она вновь замирает, и Соня уже думает, что рассказ никогда не будет завершен, хотя и без того догадывается о том немногом, что еще осталось поведать Мхаири.

Но девочка решается продолжить, и теперь голос ее звучит гораздо увереннее, словно приняв наконец решение освободиться от этого тяжкого бремени, она обрела неведомые силы из некого внутреннего источника.

— Так вот, — продолжает она, — то, что он делал с моими видениями… я могла бы показать тебе, но… Даже хотя я зла на тебя сейчас, все равно я не хочу подвергать тебя этому кошмару. Просто поверь мне на слово — это ужасно! Он принес кровь, убийство и насилие в мой маленький уютный мирок. А иногда, когда у хозяина были гости, они делали это все вместе, соревнуясь, кто сможет учинить больше разрушений… И когда они рвали в клочья одну картину, то заставляли меня создавать следующую, а затем еще и еще, пока наконец не пресыщались окончательно или пока я не лишалась чувств… — Помолчав немного, она внезапно усмехается, и это уже совсем не детская улыбка. Пожалуй, даже на лице умудренных опытом женщин Соня редко встречала выражение столь неприкрытого презрения и цинизма. — Знаешь, ты говоришь, что спасла меня от насильника, и я, конечно, благодарна тебе за это, но физическое насилие — пустяк, по сравнению с тем, что мне доводилось терпеть ежедневно в прошлом, так что, в каком-то смысле, мне уже не привыкать…

Она замолкает и молчит очень долго, но Соня уже знает, что девочка непременно заговорит вновь, и, разумеется, знает ее следующие слова. Однако это ничего не меняет, и поскольку она чувствует себя смертельно усталой, ей хочется спать и совершенно нет сил продолжать этот тягостный спор, она заговаривает первой:

— А сейчас, Мхаири, ты спросишь у меня: неужели я считаю, что твой хозяин имел право так обращаться с тобой, и неужели ты не должна была попытаться сбежать от него, или еще каким-то образом прекратить эти издевательства над собой и над своим волшебным даром? Ты спросишь, как могу я, выслушав твою историю, по-прежнему желать отвезти тебя обратно и передать в руки Ньялмару, который, несомненно, вернет тебя к твоему кровожадному господину? Ты спросишь, как могу я, женщина, твоя сестра, не желать для тебя иной судьбы…

Ей отвратительна вся эта история, ей отвратительно то, что приходиться делать сейчас, но Соня не в силах ничего изменить, и поэтому она продолжает говорить, прекрасно сознавая, что с каждым словом подписывает малышке Мхаири смертный приговор:

— И ты, конечно, хочешь спросить меня: теперь, когда я знаю всю правду, когда я знаю, что ждет тебя впереди, если я сделаю то, что намерена сделать… каковы мои планы насчет тебя? Я отвечу просто: они ничуть не изменились. Завтра к вечеру мы будем в Келадисе. Я отведу тебя к купцу, который вернет тебя твоему хозяину, а мне в награду передаст одну очень ценную для меня вещь…

— Но почему? — не выдерживает девочка. Она стойко держалась все это время, но теперь взрывается, пытается даже наброситься на Соню с кулаками, однако воительница с легкостью отбрасывает ее от себя, и та падает на постель, заливаясь слезами. — Почему? Почему ты такая жестокая? Как ты можешь?!

— Это не жестокость, — ровным тоном, словно ничего не случилось, поясняет Соня. — Мне искренне жаль тебя, Мхаири, и клянусь, что будь у меня хоть какая-то возможность поступить иначе, я сделала бы все, чтобы помочь тебе не возвращаться к жестокому хозяину. Но, увы, есть вещи, которые для меня важнее…

— Это бесчеловечно! Аморально!

— Напортив, это в высшей степени морально. Просто ты, как и все люди на свете, хочешь заставить меня смотреть на мораль со своей точки зрения, исходя из которой добро — это то, что идет тебе во благо. Я столкнулась с этим много лет назад, еще когда впервые стала работать по найму. Каждый раз случалось что-то такое, что приводило в конфликт моего нанимателя и других людей, и я долгими днями и месяцами ломала себе голову, пытаясь соединить несоединимое и сделать так, чтобы были и волки сыты, и овцы целы… пока чуть с ума себя не свела этими совершенно бесполезными терзаниями. И тогда я вывела для себя одну очень простую истину: если ты кому-то служишь, у тебя не может быть своей морали. Добро — это то, что идет во благо заказчику, а зло — это все остальное…

Она говорит это скорее самой себе, нежели девочке, уверенная, что та все равно не поймет — либо, замкнутая на собственные переживания, не пожелает прислушаться… Но Мхаири неожиданно вскидывает голову:

— Но так можно оправдать все что угодно — воровство, убийство, подлог… Нет, конечно, я тебя не обвиняю в таких ужасных вещах… — тут же спохватывается она. — Однако…

— И напрасно, — без всяких эмоции возражает Соня: — Если ты думаешь, что за свою жизнь я никогда не совершала ни краж, ни убийств, ни, как ты выражаешься, подлогов, то ты еще очень наивное дитя, которое ничего не знает о мире, и, вернув тебя к твоему хозяину, я окажу тебе огромную услугу. Ибо хотя, возможно, он и жесток с тобой, но, по крайней мере, оберегает от всех тягот реальной жизни и тем самым совершает для тебя огромное благо, — пусть даже сейчас ты не способна этого оценить. Что же касается меня, — добавляет она чуть погодя, — то у меня правило одно: если уж я позволила кому-то нанять себя, то должна служить этому человеку верой и правдой, без всяких сомнений и колебаний, делая все, что в моих силах, дабы исполнить порученную мне миссию. Единственная мораль — это сделать свое дело наилучшим образом, а какое это дело — не имеет значения.

— И сейчас твой наниматель — это тот купец в Келадисе, — шепчет девочка, — и ты должна доставить ему товар в надлежащем виде? Пусть даже этот товар — живой человек!..

Она вновь принимается плакать, но Соня больше не склонна испытывать жалость. Для этого она слишком устала и, кроме того, боится, что если этот разговор затянется, то впервые за долгие, долгие годы у нее появится реальное искушение отступить от своих принципов, которые только что проповедовала с таким жаром.

— Нет, мой наниматель не он, — качает головой воительница. — Купец лишь владеет одной вещью, которую я должна доставить своим хозяевам. К несчастью, ситуация такова, что эту вещь я не могу у него ни выкрасть, ни купить за какую-либо иную цену, иначе, даю слово, Мхаири, я непременно сделала бы это, чтобы дать тебе свободу. Однако, увы, все сложилось так, что цена — это ты. А значит, именно эту цену мне и придется уплатить. Надеюсь, ты не будешь столь глупа, чтобы пытаться отговорить меня, поскольку любые слова и слезы бессмысленны, предупреждаю тебя сразу.

Девочка смотрит на воительницу долгим проникновенным взглядом, так что та уже начинает опасаться, что маленькая колдунья вновь готова приняться за свои чары, и с небес вот-вот посыплются пушистые снежинки, — но Мхаири неожиданно отводит глаза:

— Да, теперь я вижу: все бесполезно, — шепчет она обречено.

— Тогда ложись спать. Мы выезжаем на рассвете. У меня нет ни малейшего желания встречаться поутру с твоим незадачливым ухажером и его дружками! — бросает Соня, после чего подходит к дверям и наматывает на ручку веревку каким-то сложным узлом, привязывая ее к специальному крюку в притолоке.

— Это еще зачем? — Мхаири следит за ней взглядом.

— Ты славная девочка, и я доверяю тебе всей душой, точно так же как верю, что каждый человек по натуре добр и порядочен, а волки готовы питаться травкой бок о бок с зайчатами, если дать им такую возможность… — не оборачиваясь, произносит Соня и переходит к окну, чтобы таким же образом закрепить ставни. — Но мне не по душе, когда на меня наводят чары, и еще меньше мне хотелось бы мотаться за тобой по всему Офиру, если ты все же надумаешь сбежать. Нет, не трудись! — пренебрежительно машет она рукой, когда Мхаири пытается что-то возразить. — Не трать понапрасну слова и не сотрясай воздух клятвами. Мне все равно, хочешь ли ты сбежать… или хочешь, но не сделаешь этого, потому что ты честна и порядочна, и держишь слово… Мне абсолютно безразлично, — ты можешь быть лгуньей и обманщицей, или самым чистым созданием какое только носила земля… Я просто сделаю все, чтобы не дать тебе сбежать до утра и обеспечить себе несколько часов спокойного сна… И это не имеет ничего общего с человечностью или моралью.

С этими словами она ложится и, задув свечу, тут же засыпает. Она знает, что Мхаири до утра ворочается рядом, возможно даже рыдает в подушку, но Соня спит, и сон ее, как и было обещано, крепок и безмятежен.

Вечером следующего дня Соня, крепко удерживая за запястье угрюмо молчащую Мхаири, стучится в ворота дома Раззака. Слуга, который выходит, чтобы им открыть, не может сдержать изумления при виде этой поразительной пары: рослой рыжеволосой женщины и хрупкой девчушки, с волосами белыми, словно свежевыпавший снег… которого впрочем, в южном Офире никто и никогда не видывал.

Соня вырывает его из зачарованного созерцания, довольно грубо напомнив, что она желает немедленно видеть купца, и слуга с испуганным низким поклоном тут же устремляется прочь.

Он возвращается спустя несколько мгновений и, не переставая кланяться, препровождает Соню в уже до тошноты знакомую ей гостиную на втором этаже дома Раззака. Сам торговец встречает их в дверях и застывает при виде Мхаири… как и все те, кто видит девочку впервые, пораженный ее неземной красотой и странно обреченным, обращенным внутрь себя взглядом. Затем суетливо принимается усаживать обеих на низкий диван, кличет слуг с угощениями и напитками.

Соня отказывается от всего: ей неприятно вкушать любую пищу в доме Раззака. Девочка же, вообще, ни на что не обращает внимания, словно ничего не видит и не слышит вокруг себя. Точно так же она провела весь этот день, покорно трясясь в седле перед Соней, так же покорно спешиваясь на редких привалах не обращаясь к своей спутнице ни взглядом, ни словом. Сама Соня, впрочем, даже не пыталась вызвать ее на разговор. Все, что нужно, они сказали друг дружке вчера…

Но теперь в разговоре наступает неловкая заминка. Соня требовательно смотрит на купца, не понимая, чего тот еще медлит, — ведь она исполнила свою часть сделки, доставила сюда Мхаири… Пора бы уже и ему принести обещанное! И в этот момент девочка устремляет на воительницу взгляд своих сапфировых глаз.

— Я хоть увижу то, за что ты меня продала?

На лице торговца смятение: как видно, он не привык, чтобы живой товар высказывал свое мнение по поводу сделки или обсуждал цену. Однако Соня, ожидавшая чего-то подобного, остается невозмутимой. Она, впрочем, и не полагала, что Мхаири поймет, что именно ею движет, и потому не пытается ни оправдываться, ни объяснять, что бы то ни было.

— А тебе это так интересно?

— Ну… — Мхаири пожимает плечами. — Почему бы и нет. Впрочем, могу заранее пообещать, что радости от своего приобретения ты не испытаешь.

Соня чуть заметно морщится. Еще бы…

— А радости в этом мире нам, вообще, никто не обещал. Даже боги, когда мы только появились на свет, и они дали нам имена…

Раззак тем временем укладывает на низкий столик тяжеленный фолиант, завернутый в промасленную кожу. Отогнув краешек, Соня убеждается, что перед ней и впрямь «Магические арканы», и потому, подхватив книгу, тут же поднимается с места, чтобы не длить и без того отвратительную сцену. Больше всего, пожалуй, ей жаль сейчас метательных кинжалов, но ей кажется унизительным торговаться здесь, в присутствии Мхаири. Как ни странно купец, словно чувствуя ее замешательство, лукаво косится на воительницу.

— Может быть, госпоже приглянулось что-то еще из вендийских сокровищ? Мы могли бы поговорить об этом… И цена будет назначена в обычных золотых монетах, не сомневайтесь.

Искушение велико… Но Соня презрительно качает головой. Рыжие кудри вспыхивают огнем в свете многочисленных светильников.

— Мне ничего не нужно от твоего хозяина, Раззак. Любая вещь, к которой он прикасался, проклята! Я не хочу навлекать на себя гнев Небес.

Купец и не думает обижаться. Ему, впрочем, за свою жизнь доводилось выслушивать кое-что и похуже. Слова он ценит дешевле дорожной пыли.

— Как будет угодно госпоже.

На этом Соня покидает дом Раззака. Тот предлагает ей своего факельщика, чтобы осветить путь до постоялого двора, но воительница отказывается с пренебрежением. Настроение у нее мрачнее мрачного, и прогулка в кромешной тьме будет вполне отвечать такому состоянию духа.

Наскоро поужинав, Соня поднимается к себе в комнату и первым делом разворачивает сверток, в который завернута книга о магических арканах.

Разумеется, в ее планы не входит читать сие творения древних мудрецов. Она не питает ни малейшего интереса к колдовским и философским изысканиям, да и язык, на котором написан этот труд, ей незнаком. Более того, она не знает даже, какому народу принадлежат эти странные, похожие на отвратительных насекомых закорючки, которые словно наползают одна на другую на неровных бегущих строчках. Неохотно перелистнув несколько страниц, Соня торопится закрыть книгу. Переплет падает с глухим похоронным стуком… и внезапно сердце воительницы екает.

Может, она ничего и не смыслит в книгах и книжной учености, но зато прекрасно разбирается в товарах, в покупке и продаже, — а книга, в конце концов, это тот же товар. Соня всегда, еще с ранней юности, отличалась почти сверхъестественным чутьем на обманщиков, ухитряясь в любых, даже в самых невероятных обстоятельствах, невзирая ни на какие усилия купца, определить, не пытается ли тот ее надуть, всучив что-либо негодное…

Вот и сейчас, просто гляди на эту книгу, что лежит у нее на коленях, Соня явственно чует обман.

В чем он заключается, ей неведомо, и хуже того, она ломает голову, каким же образом это проверить, и не находит ответа. Но обман кроется где-то здесь, столь же явный, как единственная туча посреди чистого горизонта…

Потерев тонкими пальцами виски, Соня взвешивает фолиант на ладонях, словно на вес возможно определить неладное, затем принимается вертеть книгу в руках. На вид ничего не обычного… Толстый переплет из грубой черной кожи, на котором золотым тиснением изображены некие неведомые значки. По углам переплета золотые треугольнички, чтобы кожа не трепалась, а в них самоцветы, причем, судя по всему, не поддельные… Да и, собственно, ее дурные предчувствия к этим самоцветам не относятся, ведь, наверняка, отнюдь не ради богато изукрашенного переплета жрецы Волчицы прислали ее за этой книгой.

Подняв тяжеленный том на уровень глаз, Соня принимается вертеть его так и этак, и наконец терпение ее вознаграждается.

Ровно в середине книге страницы расходятся как-то странно, они не прилегают друг к дружке плотно, а, кажется, чуть изогнуты, словно в толстенный фолиант было вложено что-то еще. Снова положив книгу на колени, она дает ей раскрыться, — и разумеется, страницы расходятся на этом самом месте… На вид ничего подозрительного, но стоит воительнице прикрыть глаза и чувствительными подушечками пальцев легонько пробежаться по пергаменту, как она тут же нащупывает продолговатую вмятину ближе к корешку.

Да, здесь совершенно определенно было вложено что-то еще. Либо какие-то листы, либо, возможно, тонкая дощечка… Ничего подобного Соня не помнит, когда видела книгу в первый раз у купца Раззака, но, во-первых, у нее не было особых причин приглядываться к этому фолианту, а во-вторых, недостающая часть рукописи могла быть изъята уже тогда.

Но как узнать, что это было, и насколько ценна пропажа?

Разумеется, можно плюнуть на все это и просто привезти книгу в Логово. Пусть уже там Фарима разбирается со своими жрецами, что к чему. Это, в конце концов, их дело, а не Сонино. Мысль сия кажется тем более соблазнительной, что оставаться в Келадисе дольше необходимого девушке просто отвратительно. Этот город навсегда будет связан для нее с самыми дурными воспоминаниями…

Но есть два соображения, которые мешают поступить таким образом. Во-первых, она не привыкла бросать дело на половине, не доведя его до конца, — это противно самой природе воительницы. Если уж за что-то берешься, то делай это хорошо, — так всегда говорила она сама себе, повторяя слова, которые все время твердил ей отец, еще с самого раннего детства:

Маленькой, Соня этого не понимала, и все пыталась с детской горячностью доказать хмурому гирканцу, что это сущая глупость. Как это так, не может быть сделано наполовину?! Если человек, к примеру, копает яму, то он может выкопать ее по пояс, а может — по грудь… Не бывает так, чтобы мгновение назад ямы не было вовсе, а потом она появилась целиком…

Отец тогда не спорил с ней и лишь, доводя дочь буквально до исступления, повторял эту фразу, словно надеялся навсегда вбить ее в память непокорной маленькой упрямице. И надо сказать, добился своего, ибо спустя многие годы Соня осознала всю его правоту.

Более того, много позже она и сама точно так же стала учить молодых волчат в Логове, только примеры были иными… Она могла позволить себе сказать им то, что, разумеется, никогда не осмелился бы сказать своей малышке-дочери суровый гирканец.

— Если вас наняли, чтобы убить человека — объясняла Соня новобранцам, — то вы должны прикончить его и убедиться в том, что он мертв. Если вы просто раните его, то есть сделаете дело наполовину, это значит, что вы, вообще, не выполнили задачу. И хуже того, в таком случае, лучше бы вы за нее не брались вовсе, потому что раненый поправится и воспылает жаждой мести, и вы получите столько неприятностей на свою голову, сколько не сможете унести…

Конечно, книга это не недобитый мертвец, но какая разница? Все равно, перед ней некое дело, которое необходимо довести до конца.

Так что это одна из причин, почему она не может уехать из Келадиса прямо сейчас, но есть и вторая. Обещание, данное Мерцилию.

И кстати…

Если молодого мага и удивил визит среди ночи, надо отдать ему должное, он не подает вида, хотя, судя по всему, своим громким бесцеремонным стуком воительница подняла его с постели. Он был на диво любезен, когда отпер ей дверь, и, держа в руках свечу, препроводил в гостиную. Впрочем, не последнюю роль, должно быть, сыграл и вид толстого свертка в руках у Сони, в котором маг без труда узнал вожделенные «Арканы». Судя по тому, как жадно вспыхивают его глаза, ради обладания этой книгой хотя бы на день-другой, он готов среди ночи приветить и демонов из преисподней Нергала, не то что свою рыжеволосую гостью. Но Соня не тратит время на любезности: — Взгляни повнимательней, с ней что-то не ладно, — с этими словами она почти силой вталкивает книгу в руки колдуну.

Тот почтительно разворачивает промасленную кожу, взвешивает толстенный том на ладонях, раскрывает словно бы наугад, — затем с усмешкой смотрит на воительницу:

— Ну, еще бы! Посылать тебя за этой книгой — это все равно, что отправлять выбирать двуручный клинок трубочиста, или кухарку — доброго боевого коня.

Но Соня не настроена на праздную болтовню и еще менее ей хочется сносить насмешки этого сопляка:

— Так, хватит болтать! В чем дело? Раззак надул меня?

— Ну, разумеется! — Мерцилий пожимает плечами. — Сама по себе книга, конечно, хороша, здесь масса умных рассуждений и даже пара-тройка заклинаний, которые могут позабавить начинающих магов, но по сути своей, ценности она не представляет, ибо служит лишь шкатулкой, хранилищем для главного сокровища.

— И что же это такое?

— Таблицы. Таблицы положения звезд… Это пергаментные листы числом двенадцать штук, которые должны были быть вложены вот сюда, — он указывает ровно в то место книги, которое и показалось Сони подозрительным. — Должно быть, Раззак увидел, что имеет дело с человеком совершенно несведущим, и решил прикарманить таблицы, чтобы продать их кому-то еще во второй раз… Потому что когда книгу смотрел я, они, разумеется, были на месте.

Несмотря на то, что за последние дни их отношения потеплели, сейчас Мерцилий не может скрыть своего торжества. Еще бы, ведь в первую встречу, воительница унизила его… А теперь, как ему кажется, он получил шанс отыграться за прошлое.

Но Соня быстро пресекает это мальчишество.

— Будешь сильно радоваться — таблиц не получишь! И не надейся, что как только я уеду, Раззак продаст их тебе. Уж это-то я постараюсь обеспечить!

Магик мгновенно серьезнеет.

— Да, нет, честное слово, я и не думал тебя обманывать! Но что ты будешь делать? Пойдешь к Раззаку требовать, чтобы вернул недостающее?

В другое время Соня, возможно, именно так бы и поступила, и более того, сумела бы добиться от обманщика желаемого, но не сейчас… За такую наглость он должен поплатиться, и Соне уже известна цена, которую уплатит Раззак за свой обман.

— У тебя есть время до утра, — с недоброй усмешкой сообщает она Мерцилию. — И вот что мне от тебя нужно…

Получив желаемое, она покидает дом мага поутру и занимает наблюдательный пост у дома купца, откуда ей прекрасно видна улица и ворота в его жилище. Перед тем как появиться здесь, Соня прихватила также из своей комнаты на постоялом дворе длинную крепкую веревку и еще кое-какие инструменты ремесла… Так что теперь остается только ждать.

Как она и полагала, ожидание не оказываются долгим. События ускоряются стремительно, словно воительница подгоняет их собственной волей.

Ближе к полудню на улице поднимается какая-то суматоха, и во двор въезжает отряд конников на превосходных лошадях. Все они одеты на восточный манер, на головах белые тюрбаны, а в ножнах, украшенных изумрудами, красуются кривые сабли… Все они остается во дворе за исключением одного-единственного, одетого богаче всех, и в тюрбане не белого, а темно-синего цвета.

Этот проходит прямо в дом, и, судя по всему, чувствует себя здесь хозяином.

Пора…

План действий успел созреть у Сони в голове давно, пока она томилась в ожидании за углом соседнего дома. И сейчас она невозмутимо выходит на улицу, пользуясь тем, что заклятие, наложенное ранее Мерцилием, — одно из трех, о которых она его попросила, — действует превосходно, отводя от воительницы посторонние взгляды.

Люди, конечно, видят ее, она не стала для них незримой, но… они попросту не считают нужным обращать на девушку внимания. Как будто перед ними нечто столь незначительное, на чем даже не может задержаться взор…

Увы, эти чары, конечно же, не помогут проникнуть прямо в дом купца. Там слишком много народу, да и слуги пристально следят за входящими… Но это Соне и не нужно. Она знает массу способов беспрепятственно попадать туда, куда желает.

Вот и сейчас она, словно кошка, взлетает на дерево, растущее неподалеку от дома купца. Конечно, отсюда до крыши довольно далеко, ей не допрыгнуть, даже если очень постараться, но на то есть второе заклятие Мерцилия…

Кстати, удивительное дело! Сам он, когда вышел после ночных трудов из кабинета, — с красными глазами и ввалившимися щеками, совсем не похожий на прежнего мальчишку, — то казался просто потрясенным.

По словам мага, никогда прежде чары не удавались ему с такой легкостью и точностью, — словно сами боги нынче направляли его руку… Во вмешательство богов Соня, разумеется, не верит. У нее есть свои соображения относительно того, почему Мерцилию нынче сопутствует удача. Но пока она остерегается говорить что бы то ни было, ведь ее замысел еще может потерпеть крах…

Однако сейчас нет времени думать о богах и их милостях. Дело прежде всего!

Бережно высыпав на ладонь из кожаного мешочка, что висит у нее на поясе, золотистый порошок, Соня несколько мгновений любуется пылинками, которые словно вбирают в себя солнечный свет, а затем, как учил ее Мерцилий, сдувает их перед собой в направлении крыши дома купца.

Крохотные пылинки искрятся в воздухе и с тончайшим, почти не слышным звоном внезапно вытягиваются в невесомую сверкающую дорожку, шириной ровно в одну ступню.

Высота не маленькая, и у кого другого, возможно, закружилась бы голова, но Соня с торжествующей улыбкой отрывается от ствола дерева, за который цеплялась до сих пор, и, не глядя вниз, уверенно ступает на золотой мостик.

Это, пожалуй, самая опасная часть плана, ибо сейчас кто угодно может заметить ее снизу, и тут уже не помогут никакие отводящие взор чары, ибо женщина, идущая прямо по воздуху, — зрелище слишком поразительное, чтобы показаться не стоящим внимания… Но Небеса сегодня явно улыбаются воительнице. В несколько шагов она взбегает на плоскую крышу купеческого дома, и золотистая пыльца тут же осыпается у нее за спиной.

Дальнейшее уже совершенно не сложно. На несколько мгновений Соня замирает с закрытыми глазами, чтобы сориентироваться. Припоминает расположение комнат в доме купца, затем уверенно направляется к нужной стороне крыши…

Кое-какие проблемы возникают с тем, чтобы закрепить веревку, поскольку на совершенно плоской поверхности она сперва не может отыскать ни подходящих выступов, ни каких бы то ни было зацепок… Но затем замечает чуть в отдалении тяжеленную глиняную кадку, в которой растет пальма, — таких на крыше красуется около дюжины.

Как видно, подобно большинству офирцев, купец любит отдыхать под открытым небом и даже, как это в традиции у южан, принимать на крыше гостей, — и сейчас это играет Соне на руку. Обвязав веревку вокруг кадки, она может молиться лишь о том, чтобы хватило ее длины… Но по прикидкам, все должно пройти успешно.

Словно неслышимая, незримая тень, она скользит по стене, радуясь, что догадалась выбрать одежду песочного цвета, которая почти сливается с камнем. Вообще, подобное предприятие — это чистое безумие, но… Безумцам боги порой благоволят, а сегодня Соня и вовсе не страшится ни демонов, ни небожителей…

Примерившись, она с силой отталкивается ногами от стены, одновременно перенося свой вес чуть левее, чтобы в следующий раз оказаться напротив окна, — и несется вперед прямо на стену дому, взламывая каблуками непрочные деревянные ставни. Влетает в комнату, отряхивается от обломков и с непринужденной любезностью кланяется людям, сидящим в комнате.

— Приветствую вас, месьоры! По-моему, вы оба кое-что мне задолжали… — Снаружи уже слышится какой-то шум и крики. Похоже, то ли слуги Раззака, то ли охранники его гостя все же успели заметить неладное, но Соне на это наплевать. Мхаири, которая тоже находится в комнате, завидев воительницу, совершенно по-детски принимается хлопать в ладоши, заливаясь радостным смехом.

— Ты пришла! Ты пришла, я так и знала…

Не тратя времени на болтовню, Соня жестом велит девчонке укрыться у нее за спиной. Та бросается к своей спасительнице, прежде чем успевают опомниться Раззак и его вендийский гость, — должно быть, сам князь Тхевани.

— Что ты делаешь? Стой! — хрипит купец.

Не утруждая себя ответом, Соня склоняется над столом, где выложены все те вещицы, которые оставлял вендиец Раззаку, якобы для продажи, а на самом деле, — чтобы приманить того человека, который отправился бы в погоню за Мхаири и сумел вернуть беглянку. Соню ничуть не удивило бы, узнай она, что эти вещи соответственным образом магически заряжены — подобно ловушке.

— Вот это, судя по всему, случайно выпало из той книги, которую ты мне передал… — Она берет в руки стопку хрупких от старости листов пергамента, испещренных непонятными цифрами и значками. Хвала Мерцилию, он точно объяснил воительнице, что искать, иначе она до старости могла бы рыться в этих фолиантах, от одного вида которых ее уже начинает тошнить. — Уверена, это лишь досадная оплошность с твоей стороны, Раззак…

В голосе ее звучит столь неприкрытая угроза, что купец мгновенно бледнеет, пересохшими губами шепча слова извинений. В поисках поддержки он косится на вендийца, но тот делает вид, будто происходящее не касается его совершенно. Похоже, в обмане он никакого участия не принимал…

— Вот и славно, — заключает Соня. — Но полагаю, ты не будешь возражать, что за пережитые волнения мне причитается… некоторая компенсация?

Раззак возражать не в силах. Он не может отвести перепуганного кроличьего взгляда от меча Сони, который та многозначительно поглаживает по рукояти.

Взгляд воительницы вмиг отыскивает вожделенные кинжалы. За взглядом следует рука — и метательные ножи мгновенно исчезают со стола.

— А поскольку этот кинжал теперь явно лишний… — Соня задумчиво подбрасывает на ладони свой старый нож, место которого занял теперь один из «близнецов», — то, полагаю, им следует распорядиться наилучшим образом…

Еще не доведя фразу до конца, она замахивается — и делает бросок.

Раззаку услышать последние слова воительницы так и не удается. Кинжал входит ему точно под кадык. И, захлебываясь кровью, торговец падает на ковер. Дорогой ковер, старой иранистанской работы, теперь испорченный безвозвратно…

— Очень не люблю, когда меня обманывают, — извиняющимся тоном поясняет Рыжая Соня остолбеневшему вендийцу.

Тот молча пятится прочь, по-рыбьи распахивая рот, но затем наконец из глотки его прорезается отчаянный вопль. Соне не нужно понимать по-вендийски, чтобы догадаться, что князек зовет на помощь своих людей…-

Затем он повелительно тычет пальцем в Мхаири и что-то визгливо кричит девочке. Та жмется к Соне в поисках защиты. За дверью уже слышен топот и гортанные голоса, — скоро здесь будет полно стражи!

— Соня, бежим! — кричит Мхаири. — Тхевани позвал своего колдуна, он не даст нам уйти!

Метнувшись к окну, Соня перепрыгивает через подоконник, одной рукой подхватив под мышку Мхаири, а другой успевая в полете уцепиться за веревку. Спускаться таким образом чудовищно неудобно, — но, по счастью, здесь совсем не высоко.

И еще одна удача: в этой части двора до сих пор нет ни души. Как видно, слуги Раззака, до сих пор не поняли, что происходит, поскольку Тхевани вопил по-вендийски, а его собственная стража слишком плохо знает окрестности…

Пора — прыжок!..

Они оказываются на земле, и Соня тут же тянет Мхаири прочь. В окне уже теснятся разъяренные стражники, они что-то орут вслед беглянкам, и воительнице кажется, что за спиной у них она замечает какую-то фигуру в длинном балахоне. Маг уже вскинул руки для какого-то заклятья, но суета и толчея мешают ему развернуться…

Соня благополучно пользуется этим, увлекая Мхаири к задним воротам дома.

Несколько слуг попадаются им на пути, но Соня сейчас — настоящий ураган, огненный вихрь, она сметает все на своем пути, проносится мимо, прежде чем хоть кто-то успевает задержать беглянок.

А за воротами их уже ждет лошадь. Бесценная гнедая, которую воительница с утра оставила там, привязанной к дереву. Чары Мерцилия отвадили от нее возможных конокрадов…

В путь! Они вскакивают в седло.

Но и погоня уже выплескивается на улицу. Не менее дюжины конников несутся во весь опор, в сотне шагов позади Сони. Мхаири дрожит, и лицо девочки от страха такое же белое, как ее волосы. А Соня… Воительница восторженно смеется в голос, нахлестывая гнедую. Им осталось еще совсем немного.

Очень скоро они будут в безопасности!

…Как и предупреждал Мерцилий, граница защитного купола, которым он сумел окружить свой квартал, отмечена чуть заметным сиянием. Соня пересекает ее без труда, лишь на миг ощутив неприятное покалывание в области лопаток… И, обернувшись, с удовольствием любуется замешательством вендийцев, которые никак не могут понять, куда же подевались беглянки прямо у них из-под носа.

Однако Соня вовремя вспоминает о колдуне, и принимается нахлестывать лошадь. Магу не составит труда разорвать простенькие чары. Они должны успеть скрыться, прежде чем он сумеет их отыскать.

По счастью, Мерцилий уже стоит в дверях своего дома и приветственно машет Соне рукой…

— И как долго ты можешь держать утих ублюдков на расстоянии? — Соне стоит больших трудов удержать Мерцилия в гостиной. Тот, стискивая в руках драгоценные таблицы, рвется как можно скорее сбежать к себе, чтобы насладиться этим сокровищем.

— Не уверен… Я не рассчитывал на колдуна. Боюсь, он здорово сократит им поиски.

— Так сколько у нас времени?!

Ну… пару часов.

Он и сам приходит в ужас от этих слов, осознав внезапно, что не успеет переписать вожделенные таблицы.

— Нет… О, нет, как же мне быть?!

Соня сочувственно наблюдает за молодым магом, мечущимся по комнате, словно в ловушке, но поскольку помочь ему она бессильна, то…

— Что делать? — колдун едва не рыдает, и готов рвать на себе волосы. — Нет времени… Мне нужно хотя бы два дня…

Неожиданно Мхаири, на которую Мерцилий до сих пор не обращал ни малейшего внимания, поглощенный своими таблицами, подходит к нему. Уверенно тянет руку.

— Помолчи немного. И дай мне взглянуть.

От неожиданности он повинуется. Листы пергамента ложатся на маленькую ладошку.

Глядя сейчас на них обоих, Соня лишний раз убеждается в своей правоте. Эти две снежно-белые головы, две пары сапфировых глаз, взирающих друг на друга в упор…

Они похожи, точно брат и сестра. Едва ли родичи, разумеется, — но то, что Мхаири родом из тех же северных краев, что и молодой колдун, это очевидно. Гиперборея, вероятнее всего… Да и магия девочки сродни той, какой владеет сама Лухи.

Так что, должно быть, сами боги севера, руками Сони, свели этих двоих. И, в отличие от Мерцилия, Мхаири поняла это с первого же мгновения.

На губах ее мелькает улыбка узнавания, прозрачная, точно льдинка…

Но теперь и маг смотрит на девочку, и изумление в его взоре подобно распускающемуся под солнцем цветку.

— Ты… кто ты такая?

Мхаири устремляет на него кристально-ясный взгляд.

— Надеюсь, это ты поможешь мне отыскать ответ. Но сейчас это не важно. Я помогу тебе с твоими таблицами. Погоди…

Опустившись на колени, она принимается раскладывать прямо на полу пожелтевшие, слегка измявшиеся листы пергамента, густо-густо, точно мушиными лапками, испещренные таинственными символами, цифирью и значками. Прав Мерцилий, чтобы переписать все это, нужно не меньше двух дней…

Затем девочка упирается взглядом в первую страницу. Замирает надолго, и Соня с Мерцилием невольно затаивают дыхание, наблюдая за ней, — после чего Мхаири переходит к следующему листу…

Закончив с ними, она поднимает глаза на Мерцилия:

— Помоги мне перевернуть их другой стороной. А когда я закончу, отдай Соне. Они тебе больше не понадобятся. А я… буду спать. И лучше меня не буди, а не то я что-нибудь позабуду…

Покончив с последним листом пергамента, девочка мягко валится на пол. Но прежде чем белокурая головка успевает коснуться ковра, Мерцилий бережно подхватывает ее на руки. Соня принимается складывать таблицы, затем помещает их обратно в книгу, заворачивает в промасленную кожу и прячет сверток на самое дно седельной сумки.

— Ты позаботишься о ней? — с неожиданной для самой себя нежностью спрашивает она мага, который по-прежнему растерянно стоит посреди комнаты со спящей девочкой на руках. — Она многое может дать тебе. Мне кажется, если я хоть что-то смыслю в магии гиперборейцев, что именно в ней — ключ к твоему могуществу, которого тебе так не хватало. Она откроет для тебя Врата… И без того, когда она просто оказалась рядом, чары стали удаваться тебе куда лучше.

Ты думаешь, что она… — голос Мерцилия прерывается.

Соня пожимает плечами.

— Замыслы богов — извечная тайна для смертных. Но я чувствую их длань на этой малышке. Для этого даже не нужно быть колдуньей… Девочка — величайший дар для тебя, Мерцилий. Береги ее.

Магик испуганно косится на окно. Где-то там, снаружи, совсем неподалеку, сейчас мечутся разъяренные вендийцы, тщась отыскать пропажу, и колдун их, возможно, уже сумел прорвать завесу чар, скрывающих этот дом от враждебных взоров…

— Но как же быть с ними?

Соня усмехается воинственно. Теперь она в своей стихии!

— Я уведу их за собой, не тревожься. Им и в голову не придет, что я могла оставить Мхаири здесь…

— А я постараюсь создать иллюзию, будто твоя гнедая несет двух всадниц! — воодушевляется маг.

Об опасности, которая при этом будет грозить воительнице, он даже не думает, но впрочем, Соня на него не в обиде.

— Здраво, — соглашается она. — Колдун князя в твоем доме ее не обнаружит: девчонка умеет от него прятаться с помощью своей магии.

Кстати, именно поэтому вендийцы и не сумели сами вернуть Мхаири, и стали искать того, кто сделает это для них… Малышка объяснила это Соне, пока они скакали к Мерцилию.

— И еще — я наложу чары на твою лошадь, чтобы она несла тебя без устали! У тебя ведь нет заводного коня, в отличие от твоих преследователей…

Отличная мысль! Ей бы только добраться до Логова — а там уж не страшны никакие вендийцы и их колдуны!

Мерцилий ненадолго ускользает, чтобы без помех заняться своим колдовством, затем возвращается, торжествуя:

— Все получилось! И тень Мхаири, и чары против усталости! Просто поразительно… Никогда прежде я не колдовал так помногу — и настолько успешно!

— Полагаю, заслуга тут не только твоя, — Соня кивает на девочку, безмятежно спящую на диване среди подушек. — Вернешься с ней в Гиперборею?

Мерцилий пожимает плечами…

— Не знаю пока. Столько всего свалилось… Я должен как следует это обдумать. Если честно, никогда не думал, что вернусь домой: слишком много там… сложностей. Но теперь, теперь все изменилось. Должно быть, и впрямь, дорога моя пролегла на север.

— Ну что ж, да хранят тебя боги снега и льда на этом пути!

— И тебя, Соня. — Молодой маг медлит несколько мгновений, затем, все же решившись, обращается к воительнице: — Ты ведь не будешь ждать, пока она проснется?

Воительница качает головой.

— Времени в обрез.

Хотя дело не только в этом…

— Ей что-нибудь передать от тебя?

И вновь она повторяет свой жест отрицания.

— Это лишнее.

Но молодой маг неожиданно проявляет настойчивость.

— Нет, Соня! Ты не можешь уехать вот так, без единого слова! Не знаю, что вас связывает, и не хочу задерживать тебя расспросами, но сердце подсказывает мне, что между вами все не так просто и безоблачно, и это тяготит тебя — и пожалуй, ее тоже… Ты будешь жалеть, если не выскажешь того, что у тебя на сердце!

Подобной проницательности от Мерцилия Соня не ожидала, и это ей неприятно — как всегда, когда приходится признавать чужую правоту.

Ибо маг совершенно прав…

Ни одно дело нельзя оставлять незавершенным, — именно этому учил Соню отец. И, собравшись с силами, она произносит:

— Передай малышке, что я… — она задумывается надолго, силясь подыскать те самые, единственно верные слова. — Передай ей, что единорог нашел путь к моему сердцу, и говорил со мной теми словами, которые заставили меня о многом задуматься. Возможно, это не изменило мою природу, однако и прежней я уже не буду… — Она усмехается, ибо в этот миг северные боги приоткрывают перед ней завесу будущего, и то, что воительница видит там, способно повергнуть в трепет человека малодушного… Но для нее предвкушение грядущих сражений всегда было радостью! Однако, помимо воинов, на свете есть еще и миротворцы, и потому… — И скажи также Мхаири, что Рыжая Соня желает, дабы на ее заснеженной поляне отныне всегда царил мир и покой…

Она видит, что слова эти непонятны молодому магу, и дружески улыбается ему:

— Не тревожься. Она впустит тебя в свои грезы — и ты поймешь.