Серб

Господи Боже, святые угодники и кому там еще положено молиться, сделайте так, чтобы он исчез! Но исчезать Серб не думал. Он по-прежнему стоял на берегу, нагло улыбался и столь же нагло рассматривал меня. Не могу сказать, чтобы этот взгляд мне понравился.

Черт, черт, черт!

- Ну что ты, кисуля, удивлена?

А то! Конечно, удивлена. Во-первых, в этих местах не так-то часто встретишь старого знакомого. Во-вторых, этому самому старому знакомому полагается догнивать в развалинах замка вместе с прочими людьми. В-третьих, Серб больше не был человеком.

Да-ори.

Да-ори Серб. А это не вписывалось ни в какие рамки.

- Что молчишь? От восторга дар речи потеряла? - Серб поднял с песка мою саблю, повертел в руках и, положив на место, демонстративно вытер руки. Наглый, это оттого, что сильный и превосходно осознает собственную силу, равно как и преимущество.

Ну а мне что теперь делать? Пока Серб не проявляет агрессии, но это лишь пока…

- Да ладно тебе, детка, не бойся. Я вообще добрый, белый и пушистый, выходи, сама убедишься. И не смотри на меня так. Ну хочешь, я отвернусь, если стесняешься?

- И отойди.

Он усмехнулся и вполне нормальным, без былой издевки, тоном предложил:

- Может, просто поговорим? Без всяких этих… успеем навоеваться. Здесь только и делаешь, что воюешь, а вот поговорить не с кем. Слово даю, что не трону.

Предложение было разумным, мне было о чем спросить Серба, а ему, наверное, и вправду хотелось побеседовать со мной, поскольку Серб не только отступил в сторону, предоставляя место для маневра, но и поднял руки вверх, так сказать, в знак мирных намерений. Правда, отворачиваться не стал. Ну и пусть смотрит, я не стеснительная.

- А ты ничего, симпатичная. Знал бы раньше…

- Ушей бы лишился. Или еще чего, куда более важного. - Натягивать грязную одежду на чистое тело было неприятно, но с другой стороны из альтернатив - прогулка голышом по степи да еще в компании этого… найденыша.

Он терпеливо ждал, пока я одеваюсь.

- Есть хочешь? Я тут кой кого подстрелил, так что сегодня ужинаем. Или завтракаем, тебе как больше нравится?

- Никак.

- Ершистая, совсем как раньше. Слушай, вот до сих пор одного понять не могу - чего ты в моем братце нашла? Или это материнский инстинкт? Нет, если не хочешь, можешь не отвечать, я не настаиваю, хотя, конечно, хотелось бы…

Серб говорил, говорил, говорил… что-то совершенно глупое, а я делала вид, что внимательно слушаю весь этот бред. «Кое-кто» оказался шипастой змееподобной тварью, которую следовало есть сырой. В принципе не так и плохо, немного похоже на… впрочем, не так важно, на что это похоже.

- Ну и как давно ты здесь?

- Пару месяцев.

- Месяцев? Да ладно, кисуля, не ври… месяцев…смешно.

- И что же тут смешного?

- Ну хотя бы то, что я здесь четвертый год. А ты всего-то пару месяцев… ладно, я, конечно, допускаю, что снаружи время идет слегка по-другому, но… не настолько же? Понимаешь, о чем я?

- Не совсем. - Выглядеть полной дурой не хотелось, но я и в самом деле не понимала.

- Хотя это чертово место способно на все. Вот бывает, идешь, идешь, впереди вроде бы гора, а за горами - свобода, нужно лишь добраться, и ты добираешься. Почти добираешься, а они раз и исчезают, и снова степь… или лес, но степь все-таки чаще. С тобой ведь тоже так?

- Как?

- Т-ты издеваешься? - Серб позеленел от злости. - Или тебя тоже нет? Очередной призрак, да?

- Успокойся, - на всякий случай я отодвинулась от него, Серб явно не в себе, псих - да-ори гораздо серьезнее, чем просто псих. - Серб, пожалуйста, посмотри на меня… вот так, видишь, я настоящая, я не призрак, я здесь недавно и ничего не понимаю. Расскажи.

- Думаешь, я свихнулся? Может, и свихнулся. Три года в этом аду… тоска и твари, твари и тоска. Хотя, когда кого-нибудь убьешь, становиться немного легче. Значит, говоришь, что недавно… пару месяцев. Рассказать… о чем же тебе рассказать, солнце ты мое?

Теперь он снова улыбался и выглядел почти нормальным.

- О чем хочешь.

- Ну… допустим, хочу я много чего, вот только, полагаю, ты не на все согласишься. А касаемо рассказать… всегда рад. Только давай для начала договоримся?

- О чем?

- Перемирие. Ты ведь Молот ищешь, правда? Мне-то все равно куда идти, можно и за Молотом, глядишь, вместе и доберемся… или выберемся, что в принципе, тоже неплохо. Так вот, до тех пор, пока не доберемся или не выберемся, все старые обиды по боку, мне не хотелось бы каждую минуту ждать удара в спину, думаю, тебе тоже. Ну так как? Мир?

Вальрик.

Все, происходящее вокруг, было настолько несправедливо, что Вальрик совершенно растерялся. Нет, он конечно был готов к разного рода неприятностям, но не к таким же!

Все началось еще там, у ворот крепости - вернее, совсем уже не крепости, а пограничного поста номер три - отряд встретили на подходе, что было правильно и логично, к требованию Вальрика немедленно доставить их в Ватикан отнеслись с пониманием и доставили. На вертолете. А потом… потом началось все остальное. Новости эти, от которых до сих пор голова кругом, встреча со Святым Князем до того похожим на Серба, что страшно становилось, обвинения, суд…

Суд. Его, Вальрика, князя Вашингтона, обвинили в самовольном присвоении титула, трусости, предательстве и оскорблении памяти Святого Князя Серба. Судили и осудили, причем, как оказалось, оправдания Вальрика - он тогда еще пытался что-то доказывать, требовал разбирательства и клялся в собственной невиновности - никому и не нужны. Его вообще не стали слушать, да и зачем, когда приговор вынесен, причем вынесен давно, заочно, еще сто сорок лет назад, первым указом Святого князя.

Мысли переключились с одной проблемы на другую. Сто сорок лет, вернее сто сорок три года и несколько месяцев, а может, и все сто сорок четыре - Вальрик не знал точно, сколько времени сидит здесь. Долго, но не настолько долго, чтобы не замечать времени. А на Проклятых землях они не заметили…

Сейчас время мстит, ползет медленно, заставляя ощутить каждый час, каждую минуту, которые отделяют Вальрика от смерти. Интересно, его расстреляют или повесят? В приговоре звучало обтекаемая «смертная казнь», а Вальрику было любопытно. Он даже прикидывал, что лучше. По всему выходило, что расстрел, а если обставить со всей торжественностью - барабанщики, солдаты с ружьями, глашатай, громко зачитывающий приговор, сырая каменная стена, о которую можно опереться и сказать в ответ пару слов… красивых, чтобы дамы в ложах начали шептаться и прикладывать кружевные платки к глазам. А какая-нибудь госпожа из особо чувствительных в качестве последней милости бросит Вальрику цветок…

Так умирали герои в романах, но, говоря по правде, Вальрик сильно сомневался, что из его казни устроят подобное представление, скорее уж удавят прямо в камере и закопают где-нибудь на кладбище для рабов.

Унизительно. И странно, что до сих пор не сделали. Ждут? А чего ждут, когда все понятно? Его ведь допрашивали, прикрепив к телу холодные провода, от них пахло мокрым железом и пСтом, запахи Вальрику не понравились, провода тоже, но он постарался скрыть свое раздражение, и старательно отвечал на вопросы. Иногда провода начинали раздражаться, зажигались агрессивной серной вонью, и тогда Вальрик успокаивал их, а человек, сидевший возле квадратного ящика, в который скрывались провода, матерился.

Потом был укол, и на душе стало хорошо-хорошо… светло, хотелось говорить, говорить, рассказывать обо всем и сразу, а человек, подаривший свет, задавал вопросы, и Вальрик отвечал, пока не понял, что делает что-то не то. Свет пришлось погасить - он мешал думать - и тогда ему вкололи что-то другое, отчего голова разорвалась болью, и Вальрик потерял сознание, а очнулся уже здесь.

Здесь - это камера, кубик, замурованный между толстых сырых стен, кладка плотная, камни наползают друг на друга, и иногда спросонья кажется, что стены вот-вот рухнут. На самом деле раствор, их скрепляющий, надежен, Вальрик в первые дни пробовал выколупать один из камней, не потому, что действительно надеялся сбежать, просто, чтобы хоть чем-то заняться, но только пальцы в кровь разодрал.

Еще в камере есть стол, кровать, соломенный матрац, масляная лампа и крысы. Вальрик раньше и не предполагал, насколько ненавидит этих шустрых тварей с хитрыми глазами-бусинами и длинными голыми хвостами. Крысы появлялись из ниоткуда и убегали в никуда - Вальрик специально осмотрел все четыре стены и дверь в придачу - ни единой щели, ни норы, ни даже трещины, а крысы все равно появлялись. Забирались на стол, пищали, норовили залезть в матрац, а одна и под одежду забралась, когда Вальрик спал.

Как же он их ненавидел!

Сегодня ужин принесли раньше, часов не было, но Вальрик научился чувствовать время и так.

- Встать.

Он поднялся. Ритуал давно отработан и команды не так уж нужны, но они - часть ритуала. В камеру входят трое - один с подносом, двое с автоматами. Однажды Вальрик попробовал напасть - просто, чтобы посмотреть, что получится. Не получилось. Вернее, то, что получилось совершенно не соответствовало его представлениям о результате - автоматчики не стали стрелять, один удар по голове, второй по почками и еще десяток для профилактики - это они сказали про профилактику, а Вальрик просто несколько дней лежал, не вставая.

- К стене. Лицом.

Стена тоже хорошо знакомая, камни серо-желтые, с крупинками росы и серым, выщербленным оспинами раствором. Слева, на уровне глаз - крест, выбитый неизвестно кем, и иногда Вальрик молится, тоже со скуки. За спиной шаги, шелест, звон - на стол выгружают еду и новую, заправленную маслом лампу, посуда и старую лампу сгружают на поднос. Сейчас снова шаги, хлопнувшая дверь, скрежет засова и долгие часы одиночества. Крысы - не в счет, дурная компания.

- Эй, ты… отступник.

Эта фраза выбивалась из ритуала, но Вальрик ответил:

- Да?

- Твой дружок, тот, который толстый… нынче преставился, пусть Господь спасет его душу.

- Аминь, - отозвался Вальрик, чувствуя, как холодеет от боли сердце. Морли, теперь еще и Морли. - А второй? Что Наремом?

- Понятия не имею, - огрызнулся стражник, - я тебе что, докладываться обязан? Просили передать, я и передал.

- Спасибо.

- Толку от твоего спасибо… хлопоты одни… ходи каждый день туда-сюда… было бы чего… - бормотание стихло, и дальше ритуал пошел по отработанной колее.

Есть не хотелось. Значит, Морли умер? Еще одна бесполезная смерть, в которой виноват он, Вальрик. И стоило идти, выживать, пробиваться, чтобы теперь на веки вечные застрять в чертовой камере, чтобы жрать мокрый, здорово попахивающий плесенью хлеб, запивая водой, и вспоминать о том, что было… давно… сто сорок три года и несколько месяцев назад. Не лучше было ли умереть вместе со всеми? Замок, атака, газ, взрыв… достойная смерть.

А он сгниет в подземелье, и какой-нибудь толстый, воняющий чесноком и потом стражник, отчаянно матерясь, вытащит тело наверх.

Позор.

Вальрик, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей принялся лепить из серого мякиша фигуру. Смысла в этом действии не было, да и мысли продолжали существовать, но как бы параллельно, не причиняя особого дискомфорта. Даже появилась возможность задавать вопросы, самого себя спрашивать о чем бы то ни было глупо, но больше в камере все равно никого.

Вот к примеру, как получилось так, что Серб не только выжил, но и умудрился стать Святым Князем? Кто-кто, а Вальрик точно знал, что со святостью у брата были проблемы, да и в чудеса он больше не верил, зато верил в технику. Да и как тут не поверишь, когда с тебя на твоих глазах снимают вещь, которую по определению невозможно снять без согласия на то хозяина.

Из хлебного мякиша удалось вылепить кривоногую лошадь.

Прибор, с помощью которого, Вальрика избавили от Аркана, внешне походил на обыкновенный металлический штырь, а на его вопрос, что это такое, один из сопровождающих снисходительно ответил:

- Техника.

Техника может все, а Вальрик, несостоявшийся князь Вашингтона, не может ничего.

На следующий день произошло событие, несколько выбивавшееся из общепринятого распорядка, - сам Святой князь снизошел до общения с презреннейшим из преступников. Это глашатай так объявил, а Вальрик промолчал, хотя внутренне не согласился, ну не считал он себя преступником и все тут.

Святой князь был молод, горд собой и преисполнен осознания той чести, которую оказывает своим визитом. Вальрик не испытывал к нему неприязни, равно как и не собирался падать на колени или целовать руку - не собирается он вымаливать прощение, потому что не виноват. А если бы и был виноват, то тоже не стал бы, Коннован говорила, что оправдывающийся человек выглядит глупо, и была права.

Святой князь долго озирался - ровно до тех пор, пока сопровождающие ни принесли довольно-таки массивный стул с бархатной подушкой и высокой позолоченной спинкой. А возможно, что и не позолоченной, а золотой, то-то они так пыхтели.

Даже забавно.

- Он не желает приветствовать Святого князя? - Поинтересовался Святой князь непонятно у кого, Вальрика эта манера говорить о себе в третьем лице изрядно забавляла.

- Вежливость - великая добродетель. - Заявил Его Святейшество, устраиваясь поудобнее на своем переносном троне. - Итак, разговаривать ты не желаешь.

- Почему? Можно и поговорить. - Вальрик тоже сел, конечно, выглядит он куда как хуже - одежда грязная, провоняла потом и вездесущей плесенью, ну да главное ведь душевный настрой. Странно, ему было весело, а вот нежданный посетитель веселья не понял, едва заметный кивок стражу и порядок установлен:

- Встать! С Его Святейшеством разговаривать стоя. В глаза не смотреть. Не возражать. Отвечать, когда спрашивают, но самому не заговаривать.

- Хорошо, хорошо, Лука, - Его Святейшество вяло махнул рукой, то ли благодарил за служебное рвение, то ли наоборот просил заткнуться. - Надеюсь, беседа будет приятной и конструктивной. Итак, ты, Вальрик, сын Володара, признан виновным по всем пунктам обвинения, однако сам вину отрицаешь, что безусловно, лишь усугубляет твое положение. Искреннее раскаяние очищает душу, ты же упорно отворачиваешься от Господа нашего… печально. Долг требует от меня исполнить приговор, но душа… милосердие является высшей из добродетелей…

Монолог начал надоедать Вальрику, хотя, конечно, расслабляться не следовало, вряд ли Святой князь снизошел до посещения смертника лишь потому, что больше не с кем было побеседовать о душе и добродетелях. Ему явно что-то нужно, что-то очень определенное, и Вальрик, кажется, догадывался, что именно. Но пусть этот святоша сам скажет. Коннован учила не лезть на рожон в бою, но это тоже своего рода бой.

- Я вижу задумчивость на твоем лице, сие позволяет надеяться, что не все потеряно для души. Пожалуй, при некоторых условиях я мог бы пойти на встречу…

- И каких же? - Вальрик заранее решил, что ни на какие условия не согласиться, но спросить-то следовало.

- Вопрос, безусловно, интересный, - одобрительно кивнул князь. - Чтобы добраться до сути, следует рассмотреть возникшую ситуацию с разных сторон. С одной, я не могу игнорировать волю Святого Серба, а она высказана вполне определенно. С другой, нигде не указаны сроки исполнения приговора, равно как и условия, в которых должен обитать узник до… казни. Ты не против, что мы будем называть слова своими именами?

- Нет.

- Правильно. Итак, варианта два. Ты можешь умереть быстро, в том смысле, что сегодня, завтра или послезавтра. Или умереть, спустя годы… даже десятилетия. Во втором случае возникают варианты. Первый - эти десятилетия ты проводишь здесь, в полном одиночестве. Попробуй представить, каково это…

Вальрик представил, и тут же мысленно проклял чересчур живое воображение. Годы в каменной клетке, темные потеки плесени в углах, истекающие росой трещины, каждая из которых изучена до мельчайших подробностей, и фигурки из серого хлебного мякиша. Через год-другой он станет неплохим скульптором, если, конечно, раньше не свихнется.

- Перспектива не из приятных, - продолжал вещать Святой Князь. - Порой жизнь превращается в весьма обременительное занятие. Но изменение некоторых… факторов изменит и твое отношение к жизни. К примеру, это помещение можно заменить другим, более комфортным. Далее по списку возможность относительно нормального человеческого общения, доступ к библиотеке и даже иногда прогулки во внутреннем дворе. Для меня это мелочи, но любую мелочь нужно заслужить. Ты согласен?

- Нет, но с удовольствием тебя послушаю.

Мгновенно последовала расплата за фамильярность: резкий, с оттягом удар по пояснице и краткое напоминание о правилах хорошего тона:

- К Святому князю обращаться «Его Святейшество» или «Его Святейшество Князь Олаф».

П-подумаешь. Больно, конечно, но не смертельно, Вальрику даже удалось не застонать и выпрямиться, хотя очень хотелось послать эту разряженную куклу куда подальше, залезть на койку и вернуться к прерванному занятию - лошади нужен был всадник.

Сам князь сделал вид, будто не заметил допущенной узником оплошности, и продолжил монолог.

- Итак, ты имеешь явную выгоду от нашего к тебе интереса, в то время как твоя личность для нас интереса не представляет. Однако возникает закономерный вопрос, отчего же это ты… презренный червь на длани Господней, предатель, клятвоотступник и убийца собственного отца, так заинтересовал остальных?

- Кого?

- Полномочный представитель Империи от имени Великой Матери предлагает за тебя выкуп… причем немалый, очень немалый. В то же время вице-диктатор да-ори требует, чтобы тебя передали под его опеку. Так что же в тебе такого особенного, Вальрик?

За вопросом моментально последовал тычок в спину:

- Отвечать, когда Его Святейшество спрашивают!

- Ничего.

- Неужели? Сейчас ты скажешь, что не имеешь ни малейшего понятия, зачем ты им понадобился.

- Ваша правда, не имею.

- Ложь. - Святой Князь был спокоен и даже весел, точно предчувствовал некое донельзя забавное развлечение, и снова Вальрик догадывался, какое именно, хотя лично его догадка совершенно не радовала.

- Ты снова лжешь и упорствуешь в обмане. Подумай хорошо, я предлагаю вариант, одинаково устраивающий обоих. Ты рассказываешь мне то, что желают знать нелюди, я же гарантирую долгую и спокойную жизнь.

- Спокойнее, чем здесь? - Вальрик уже решил, что не согласится, но продолжал тянуть время, очень уж не хотелось приступать к следующему этапу.

- Намного. Ты ведь разумный человек, ты понимаешь, что в данный момент времени находишься в моей власти, и я могу сделать с тобой абсолютно все, что пожелаю. Поэтому…

- Нет.

- Нет? - Переспросил Его Святейшество. Худые пальцы с узелками суставов равнодушно перебирали четки, золотистые - в цвет вышивки - камешки с еле слышным стуком касались друг друга, словно норовили сбежать из этих неприятных пальцев.

- Значит, ты отказываешься? - Святой князь не слишком удивился, вероятно, он ожидал чего-то подобного. - Что ж, это исключительно твой выбор. Вице-диктатор прибывает завтра, его просьбе отказать мы не можем… пока не можем, равно как и убить тебя - это приведет к ненужному конфликту, который в данный момент времени совершенно нам не выгоден. С другой стороны, я надеюсь, ты понимаешь, что мы не можем отдать тебя, не выяснив причин этого странного интереса к твоей особе. Поскольку добровольно разговаривать ты не желаешь, хотя видит Бог, не понимаю причин твоего упорства, то мы вынуждены будем применить… альтернативные методы беседы.

- Пытки, что ли?

- Сыворотка правды на тебя не действует, поэтому… - Святой князь поднялся. - А старые методы пока еще никого не подводили.

Вот и сбылась мечта идиота - Вальрик не сумел сдержать улыбки - еще недавно он думал о том, что боль стала бы замечательным средством от тоскливых мыслей, и вот, пожалуйста, желание сбылось.

Скоро стало совсем не до улыбок.

Боли было много, чудовищно много, Вальрик и не представлял, что ее бывает столько. Кажется, он кричал, кажется, обещал рассказать все, что знает, но стоило боли отступить и… и верх брала ненависть. К себе - за проявленную слабость; к палачу - деловито-равнодушному и целиком сосредоточенному на работе, но больше всего к Его Святейшеству. Золоченый стул, белые одежды, высокая тиара, сложенные на груди руки и внимательный, колючий взгляд. О, со стороны казалось, что Святой Князь даже скорбит об упрямстве узника, которое обрекает того на ненужные мучения, но Вальрика внешностью не обмануть. Он видел, он все видел - запах лимона и жженого сахара, коньяк и корица - удовольствие, постыдное, тщательно скрываемое от посторонних глаз и оттого втройне острое. Именно запах и вызываемые им образы мешали рассказать. Только не этому человеку, только не сейчас…

- Опять передумал, - сокрушается Его Святейшество, и аромат запретной радости становится острее, приобретая резкие ноты перца и крови… хотя кровь, наверное, не из этой гаммы, кровь сама по себе, здесь ее много, Вальрик раньше и не думал, что в нем может быть столько крови. - Сильны демоны души твоей. Атмир, продолжай, только не убей ненароком.

Атмир почтительно кланяется и начинает снова…

Больно… как же больно… еще немного, и он не выдержит, уже не выдерживает… боль распускается огненным цветком, обнимает тело, тянется к сознанию и… гасит. Больше Вальрик ничего не чувствует. Совсем ничего, это пугает, хотя лучше уж так, чем с болью.

- Почему он замолчал?

Атмир разводит руками. Атмир удивлен. Атмир пытается исправиться, но… смешно, когда не чувствуешь боли, вот только мышцы занемели и улыбаться не получается.

- Господи, - Святой князь осеняет себя крестом - как же он медленно движется, будто вот-вот застынет. - Он что, смеется? Атмир, посмотри, он же смеется! Только не говори, будто он сошел с ума. Ты, - вопрос был обращен к Вальрику. - Ты знаешь, кто я?

- Да. - слова кровяными шариками вспухали на губах. - Ты Святой князь, вернее, все вокруг считают тебя святым, а на самом деле ты садист и скотина… совсем как Серб. Святой Серб… Боже… - Сознание плавало в удивительном мире, где не существовало боли, и Вальрик готов был говорить… теперь он может сказать все, что пожелает. Все равно бояться нечего, наверное, он скоро умрет, а все вокруг - бред. Донельзя забавный бред. И Вальрик рассмеялся, как-то некрасиво - красные брызги полетели в стороны - но ему ли о красоте думать?

- Это Серб предал… это он пустил их в замок, поэтому и выжил… и врал… всем врал, а вы поверили.

- Замолчи!

- Почему? Кто ты такой, чтобы приказывать мне, князю? - Жаль, стальная цепь держит крепко, а то напоследок Вальрик с превеликим удовольствием заехал бы в лощеную физиономию Его Святейшества, просто, чтобы посмотреть, насколько святость в реальной жизни помогает.

- Сумасшедший! Атмир, ты же видишь, что он безумен? Эти слова - явный признак больного разума…

- Похоже на то, - пробурчал Атмир. - Бывает, что они от боли головой повреждаются, хотя надо бы, конечно, проверить… некоторые нарочно притворяются, чтобы, значит, отстали.

- Ну так проверяй.

На проверку ушел почти час - теперь Вальрик чувствовал время - в одной минуте вмещается ровно восемьдесят три удара сердца, раньше оно было глупым, то скакало, точно сумасшедшее, то, наоборот, замирало. А теперь ничего, ровненько так стучит, правильно.

- Видать и вправду… - наконец, вынес решение Атмир. - Ничего от него не добьетесь, Ваше Святейшество, видал я таких, на кусочки режешь, а они лыбяться да шутки шутят. А жалко, молодой еще…

- Пусть смилостивится Господь над мятежной душой его. - Отозвался Святой князь, выглядел он не слишком огорченным. - Конечно, весьма печально, что мы так ничего и не добились, с другой - его безумие в некоторой степени гарантирует, что и остальные ничего не получат. И еще, Атмир, приведите его в порядок… мне не хотелось бы, чтобы внешний вид этого… отступника расстроил нашего гостя.

На этих словах сознание Вальрика все-таки отключилось, очнулся он уже в камере, боли по-прежнему не было, хотя повязки на теле свидетельствовали о том, что пыточная не приснилась.

На столе стоял кувшин с вином и вполне приличный ужин. Кем бы ни был этот гость, но Вальрик уже ему симпатизировал, все-таки голод лучше утолять мясом, чем плохо пропеченным серым хлебом.

Хотя почему-то мясо и вино были одинаково безвкусны…

Обидно. Но зато и боли нет.

Рубеус

Карл вернулся спустя часа два, за это время Рубеус несколько раз успел убедить себя, что принятое решение является единственно верным и возможным в данной ситуации, и несколько раз себе же не поверил, что, впрочем, никоим образом не повлияло на оное решение.

- Я согласен, но есть условия.

- Если бы их не было, я бы удивился. - Спокойно отпарировал Карл. - Слушаю.

- Во-первых, что с остальными? Вальрик, Морли и Нарем?

- Князь жив… пока. Морли - увы, нет. Если интересуют подробности, то на допросе дозу неверно рассчитали, вот сердце и не выдержало. Кстати, лично я здесь совершенно не при чем, я приказал никого не трогать.

- Не послушали? - Рубеус говорит это потому, что необходимость разговаривать… договариваться… делать что-то слегка притупляет боль. Морли умер.

Умер.

Новость не умещалась в голове. Морли, он не мог умереть, он же часть этого мира, такая же, как небо… там снаружи ведь осталось небо или тоже умерло? И земля, она ведь не исчезла, тогда почему Морли? Сердце не выдержало?

Ну да, он ведь в последнее время жаловался на боль в груди и поговаривал о том, что в его возрасте пора бы остепениться… осесть на одном месте.

- Потом привыкнешь. - Говорит Карл. - Сначала тяжело. Особенно когда рядом есть те, к кому ты привязался в прошлой жизни. Время идет, они старятся и умирают, один за одним, родственники, друзья… потом на твоих глазах вырастают, старятся и умирают дети друзей, потом внуки… а тебе по-прежнему тридцать или около этого… вечный возраст, вечная жизнь, вечное проклятье. Постепенно бесконечная цепь смертей начинает утомлять, равно как и прочие эмоции. Так что…

- Собственный опыт? - В данный момент Рубеусу хотелось задеть его, пробить эту стену равнодушия и причинить боль, но Карл лишь улыбнулся.

- Собственный. Поэтому, боюсь, для тебя он совершенно бесполезен. Так что там с условиями? Кстати, мальчишка этот, если останется здесь, тоже недолго протянет. Третий же чувствует себя неплохо, Святой князь великой милостью своей соизволил посвятить доблестного воина в инквизиторы. Кстати, церемония весьма и весьма… этакий гибрид варварской пышности и торжественности тайных орденов, тебе было бы полезно посмотреть. Ну, может, в другой раз.

- Что? Нарем в инквизиторы? - Рубеус был готов услышать что угодно, но только не это. В инквизиторы… Морли был инквизитором, но его убили, а Нарем, значит… вместо Морли, так что ли?

Предательство.

Коннован предупреждала, что людям нельзя верить.

Черт, он уже начинает отделять себя от людей, а он - человек.

Карл пожимает плечами.

- Ну да, если я правильно понял. Похоже, ваш… соратник обменял вас на теплое место у трона, и говоря по правде, судить его нельзя.

- Почему?

- А не тот ли бог, которому вы до сих пор поклоняетесь, сказал «не судите, да не судимы будете»? Сегодня предали тебя, завтра предашь ты… такова жизнь. Но давай отложим философские разговоры и вернемся к делу, времени у меня. Итак, твои условия.

- Вальрик идет с нами.

- С тобой, - поправляет Карл. - Но я не возражаю. Что еще? Если думаешь искать Коннован, то бесполезно, это раз, и я не собираюсь вытаскивать тебя отсюда только для того, чтобы в ближайшее же время лишиться общества столь приятного, это два. Ну и не следует привлекать ненужное внимание к нашим прошлым делам, это три. Понятно? И еще, я был бы очень благодарен, если бы ты стал немного более вежлив. Все-таки положение обязывает ко многому, да и терпение у меня не безгранично. Итак, ты не передумал?

Передумать? Хотелось бы, но Рубеус понимал, что на самом деле выбора как такового у него нет. Вернее, стоит передумать и жизни наступит конец, не важно, кто приведет приговор в исполнение - Карл или Святая Инквизиция, но существование да-ори Рубеуса закончится в камере-одиночке. Впрочем, если бы дело касалось лишь его жизни, Рубеус рискнул бы отказаться. Но…

- Я жду. - Напомнил Карл.

- Согласен.

Перстень пришелся по размеру. Черный камень походил на блестящий птичий глаз, внимательный и чуть насмешливый, а еще неправильно-живой.

Неправильно - потому что камни не должны быть живыми.

А враги не должны приходить на помощь.

Определенно, этот мир сошел с ума.

Вальрик

Почему-то Вальрик решил, что к месту назначения - знать бы еще где оно находится - их доставят на вертолете, но спустя часа два полета машина приземлилась в степи. Такая знакомая картина… почти как во сне, только дороги не было. Цементная площадка, подсвеченная в четырех углах прожекторами, смутные тени вышек, низкие массивные бараки…

- Второй блокпост. - Карл вылез из вертолета и с видимым наслаждением потянулся. - Почти граница, там, - он махнул рукой влево. - Уже территория Кандагара, правда, они считают, что неплохо бы границу слегка подвинуть, ну да время покажет, в какую сторону мы ее подвинем. Ты, - это уже предназначалось пилоту. - Можешь быть свободен, дальше мы сами.

Значит, будет еще дальше. И ветер. Коннован говорила, что да-ори не используют машин, потому что Ветра не любят техники, а да-ори не могут без Ветров. Непонятно, правда, что из себя эти ветра представляют…

Вальрик хорошо помнил и свой страх, и восторг, и сам полет, невозможный, стремительный. Земля исчезает где-то внизу, а вокруг только небо, много неба, и яркие-яркие звезды.

- Саммуш-ун стоит на Уральском хребте, вернее на том, что от этого хребта осталось, местные дали горам какое-то новое название, но я не вникал. - Карл говорил, повернувшись спиной. Наверное, таким образом демонстрировал, сколь мало опасается пленников. Или они с Рубеусом не пленники? Но тогда кто?

- По другую сторону тянется Восточное Пятно, а за ним Новая Пустыня, что само по себе служит неплохой защитой от нападения с восточной стороны. В общем, если бы не юго-восток, где имеется довольно обширный участок так называемой нейтральной территории, Саммуш-ун был бы самой тихой и спокойной из всех четырех Директорий. Думаю, вам там понравится.

- А Орлиное гнездо? - Поинтересовался Рубеус.

- Увы, увы… Орлиное гнездо нынче является официальной резиденцией диктатора… и сей факт в очередной раз доказывает, что нельзя отлучаться из дому на сколь бы то ни было долгий срок.

Саммуш-ун, Восточный дворец, был самым странным сооружением, которое когда-либо доводилось видеть Вальрику. Конечно, он не ждал, что да-ори строят такие же дома, как люди, но чтобы настолько не такие. В здании не было логики, но зато была целостность и завершенность. Причудливые изгибы башен, хрупкие мостики, которые, казалось, висели в воздухе сами по себе, светлые стены из непонятного материала и черный двор, находившийся одновременно и снаружи, и внутри. Как такое вообще возможно? Вальрик не представлял.

А еще Саммуш-ун был живым. Корица, розовое масло и удушливо-сладкий дым восточных приправ, запахи не агрессивные, но и не слишком дружелюбные. Саммуш-ун давал понять, что существует сам по себе, и не желает, чтобы этому существованию помешало глупое человеческое любопытство.

- Орлиное гнездо, конечно, лучше, но здесь тоже ничего. - Карл шел по черным плитам двора, не оглядываясь. Наверное, ему было совершенно наплевать, последуют за ним гости или останутся снаружи. Или он просто понял, что деваться им все равно некуда - черный двор заканчивался пропастью.

А внутри, если не обращать внимания на размеры и роскошь, с которой обставлено помещение, все почти такое же, как у людей. Холл прямоугольной формы утопал в сумраке, редкие пятна света где-то высоко, под самым потолком, стыдливо отражались на отполированном до блеска деревянном полу. Массивные колонны не столько поддерживали потолок, сколько заполняли пространство, которое выглядело удручающе огромным. Серо-розовые стены, украшенные лепниной и зеркалами, походили на мраморные скалы…

В подобном месте тоскливо жить. В полной мере ощущаешь собственную никчемность.

- Давид всегда тяготел к монументализму, - Карл остановился в центре гигантского зала, чувствовалось, что Саммуш-ун не слишком ему нравится. - Перестраивать же - значит угробить кучу времени, людей и средств, которые в данный момент нужны совсем для другого.

- Кто такой Давид? - Спросил Рубеус.

- Никто. Уже никто… В чертоге том, где пировал Бахрам, теперь прибежище пустынным львам. Бахрам, ловивший каждый день онагров, был, как онагр, пещерой пойман сам.

Вальрик ничего не понял. Кто такой Бахрам? И кто такие онагры, и почему Бахрама поймала пещера?

Глупости, но дворец ему все равно не нравится, слишком уж… большой. Неудобный.

Комната, в которую Вальрика препроводила служанка - оказывается, во дворце все-таки были люди! - находилась в одной из башен. Из окна было видно небо и тонкие кажущиеся почти прозрачными пики скал. Смешно, но только теперь он начал понимать, что просто поменял одну тюрьму на другую, конечно, куда как более комфортную, но все же тюрьму. До Саммуш-ун не добраться иначе как на спине Ветра, а люди не умеют управлять Ветрами.

Рубеус

Полчаса истекли, а Рубеус так ничего и не придумал. Вернее, он знал, что станет говорить, и знал, что услышит в ответ, понимал он и то, что беседа эта - пустая формальность.

Тогда зачем?

Кабинет Карла находился в одной из башен: полукруглая стена, узкое стреловидное окно, за котором простиралась бескрайняя чернота ночи, вечный сумрак и запах пыли.

Пыли и бумаг, которых здесь было столько, что свободного места почти не оставалось.

- Пришел? Ну заходи тогда, - в этом бумажном царстве Карл смотрелся столь же органично, как в фехтовальном зале, вот только вместо сабли в руках толстая круглая печать.

- Бюрократия, - наставительно произнес вице-диктатор, - это способ существования, который мне противен, но без него никак.

Печать, коснувшись очередного листа - остался круглый синий оттиск - заняла свое место в бархатной коробочке.

- Да ты садись, чувствую, беседа затянется надолго.

Рубеус сел, мебель в кабинете была несколько непривычна на вид, но в то же время весьма удобна.

- Бумаги, бумаги, бумаги… - Карл сгреб все в одну кучу и сдвинул в сторону, придавив кучу железной статуэткой. На освободившемся пятачке пространства появилась бутылка вина и два бокала.

- Будешь?

- Нет. Спасибо.

- Ну нет, так нет. - Карл не настаивает, он вообще ни на чем никогда не настаивает, просто делает, как решил, и все. Вот и сейчас, наполнив оба бокала, Карл подвигает один к Рубеусу, приказывая:

- Пей.

Вкуса напитка Рубеус не ощутил, было как-то унизительно сидеть здесь, делая вид, будто все так и надо.

- Молчишь. Молчание - это предложение собеседнику первым начать разговор, тем самым ты даешь ему некоторого рода преимущество. - Карл, подняв бокал, провозгласил: - За консенсус, к которому мы с тобой либо придем, либо не придем, что кстати, будет весьма и весьма огорчительно. Итак, смею предположить, что обдумав приведенные мной аргументы, ты счел их неубедительными и по-прежнему настаиваешь на своем. Верно?

- Верно.

- Что и требовалось доказать, - Карл отставил бокал в сторону. - Тебе кажется, что ты прав и я должен пойти на встречу. Так вот, я тебе ничего не должен. Ни тебе, ни кому бы то ни было. Со всеми прежними долгами я рассчитался, новых, слава Господу, не наделал. А вот ты мне должен и, надеюсь, понимаешь это.

Рубеус понимал, он слишком хорошо понимал. От этого понимания на стену лезть хотелось, или вниз сигануть, подойти к краю пропасти и… да только польза с этого будет разве раненому самолюбию.

- Молчишь? Ну давай, молчи, хорошая стратегия - позволить противнику говорить и за себя, и за него, а потом, когда спор проигран, сказать самому себе, что «я сделал все, что мог».

У Карла тяжелый взгляд, совсем как у василиска, правда василиска Рубеусу видеть не доводилось, а вице-диктатор вот он, сидит напротив, руку протяни и дотронешься.

Скотина. И ведь все правильно говорит, все верно, только каждое слово, как подзатыльник, а от голоса волосы на затылке дыбом становятся. Но молчать дальше - значит сдаться, а сдаваться Рубеус пока не собирался:

- Неужели тебе все равно, что с ней случится?

- Все равно? Да нет, не все равно. Далеко не все равно. Настолько не все равно, что я трачу время, силы и нервы на то, чтобы вбить в твою тупую голову простейшие вещи, которых ты упорно не желаешь понимать. Первое: искать некого и негде. Ее нет, исчезла, пропала, испарилась… я слышу Коннован так же хорошо, как и ты, даже лучше, потому что в отличие от тебя, знаю, как правильно слушать. Второе. В той ситуации, в которой очутилась Коннован, виноват ты и только ты. Это ведь ты вызвал меня, а не наоборот, и…

- Я не просил оставлять меня в живых.

- Не просил, правильно. Но и не отказался. Вот давай, честно, если не передо мной, то хотя бы перед собой: неужели ты полагал, что я отпущу тебя просто так, безо всяких там условий? Люди так не поступают, да-ори тем более. И когда я разговаривал с ней, ты не сделал попытки остановить, предложить другой вариант, ты вообще ничего не сделал, отошел в сторону и предоставил нам с ней право искать выход из сложившейся ситуации. В тот момент тебя устраивало абсолютно все, так почему же сейчас возникли… вопросы?

Карл не улыбается, на этот раз он серьезен, и черт побери, его серьезность еще хуже насмешек. На насмешки хотя бы можно не обращать внимания, а того, что сказано спокойным почти равнодушным тоном не отмахнешься.

- Ты ведь испугался тогда, верно? Это ведь страшно, проиграть самый важный бой в своей жизни? Не умереть страшно, а именно проиграть… не исполнить клятву… оказаться слабее того, кого ненавидишь. И всего-то надо, что промолчать и будет второй шанс, верно?

Этот черноглазый сукин сын, это отродье предвечной тьмы, этот… дьявол заглянул туда, куда не позволено заглядывать никому. И увидел то, в чем Рубеус не был готов признаться даже самому себе, не то, что кому-то еще.

- Оттого ты и рвешься сейчас туда. Не из-за неземной любви, а потому, что разменял ее на еще один шанс. Сейчас тебе стыдно, потому что положительные герои так не поступают, им положено совершать подвиги и все такое, но какой это подвиг послать того, кто слабее, доверчивее, беспомощнее туда, куда по-хорошему, должен был пойти ты?

- Замолчи.

- Замолчать? Ты же сам хотел откровенного разговора. Выяснить все раз и навсегда, вот мы и выясняем. Впрочем, выбор у тебя есть, ты можешь встать, выйти, закрыть за собой дверь и забыть как о нашей с тобой беседе, так и о своей просьбе. Итак, я жду.

На стол легли часы, те самые в изящном посеребренном корпусе, на крышке гравировка, тонкие линии, то ли лоза, то ли сплетенные в клубок змеи.

На той подвеске, которую он подарил Коннован, тоже была гравировка, вставший на дыбы крылатый зверь-грифон. И подарок этот - жалкая попытка загладить вину, и все те слова, все последующие его поступки тоже попытка загладить вину, потому что вице-диктатор снова прав. Да он вообще когда-нибудь ошибался? Вряд ли.

А вот Рубеус ошибся, и теперь ему мучительно стыдно за эту ошибку. У Коннован белые волосы и черные глаза, а вот лица почти не помнит… улыбку помнит, голос, запах, а лицо - нет.

- Итак, - Карл стучит когтем по столу, напоминая о времени. Карл не сомневается в выборе, Карл просто ждет, когда Рубеус встанет и уйдет… сбежит.

- Во-первых, я остаюсь. Во-вторых, ты угадал, не знаю как, но угадал. Да, тогда я намеренно не стал встревать в ваш разговор, я знал, что жизнь, любая жизнь должна быть выкуплена, что у людей, что у вас. Я просто надеялся, что…

- Что она моя валири и поэтому я проявлю снисходительность и не потребую ничего невозможного?

- Примерно так, - теперь, когда решение принято, разговаривать стало легко.

- И что, если я настолько глуп, чтобы оставить тебя в живых и тем самым предоставить второй шанс, то это мои собственные проблемы. Кстати, поздравляю, совершенно правильный с точки зрения да-ори поступок. Каждый заботится сам о себе.

- Ты нарочно вытащил все это, чтобы…

- Чтобы причинить тебе боль? - Только теперь Карл улыбнулся. - Конечно. Во-первых, ты должен раз и навсегда уяснить, что любое действие, или не-действие влечет за собой определенные последствия, а лучше всего такие вещи усваиваются на личном опыте. Во-вторых, за свои желания нужно платить. Ты захотел получить второй шанс, ты его получил. И заплатил за этот шанс, вернее, не ты заплатил, за тебя заплатили, но ведь это не так важно, правда? Или уже важно? Но тогда реши, чего ты хочешь сейчас и прими, наконец, решение. Заодно подумай, чем платить станешь, кроме жизни у тебя ничего, а она и без того принадлежит мне.

- Чего ты хочешь?

- Я? Хотя, ты прав, я хочу, вернее, у меня имеются некоторые планы на ближайшее будущее, возможно, ты будешь удивлен, но тебе отведена в них значительная роль. Но в том состоянии, в котором ты пребываешь на данный момент, ты бесполезен. Сила - это… ничто, равно как умение быстро двигаться. Идет война, а на войне побеждает не тот, кто лучше всех машет саблей, а тот, кто быстрее думает и рациональнее использует имеющиеся ресурсы. Ресурсы у нас есть, но тех, кто способен их реализовывать… да-ори и горстка людей, которых обучают работать едва ли не насильно. При этом отношения между людьми и да-ори весьма… специфические. С одной стороны, мы - безусловные союзники, с другой… пропасть между расами чересчур велика, чтобы ее можно было одолеть в одночасье. И дело не столько в людях, сколько в да-ори. Вот, слушай, - Карл взял со стола бумагу. - Пятый завод Северной Директории, в течение недели семеро рабочих погибли в результате производственных инцидентов, двадцать три убиты да-ори. Причины совершенно идиотские, вроде взгляда, показавшегося враждебным или скуки. Скучно им, видишь ли… развлечений не хватает. Третий завод - за неделю трое рабочих - на производстве, и восемнадцать от руки да-ори. Вот это, - Карл придавил ладонью стопку бумаги, - жалобы, донесения, доклады, ноты протеста, в конце концов. И все на одну тему - да-ори не способны работать с людьми. Каждый отдельно взятый случай - это мелочь, пустяк, но накапливаясь, они превращаются в серьезную проблему, следующий за жалобами этап - тихий саботаж производства, сначала исключительно чтобы хоть как-то отплатить «угнетателям», потом саботаж осмысленный - у Империи много агентов, которые обязательно воспользуются ситуацией, чтобы внушить мысль о том, что мы и те, кого мы поддерживаем, на самом деле зло, а в Империи живется привольно.

- Не думаю.

- Ты не думаешь. А когда человек день за днем видит, как его друзья, знакомые и друзья знакомых гибнут от руки союзников да-ори, поневоле он задумается, так ли нужен этот союзник. Так ли нужна война вообще, ведь в Империи царит всеобщее равенство, благодать и сытость, ну а последний этап - открытый мятеж. А мятеж - это уже прецедент, пример для подражания, те кто умрут - а мятеж придется подавить - мигом приобретут ореолы святых мучеников, и количество недовольных вырастет, а дальше по отработанной схеме. Я достаточно подробно объяснил?

- Более чем, только не совсем понятно, при чем здесь я.

- При том, что тебе придется разобраться в ситуации, во всех ситуациях, начиная с третьего завода, потом пятый и седьмой, это самые критичные Дальше шестой, четвертый, ну и там, думаю, еще появятся. От тебя требуется найти причины… раньше ведь в норме было, а теперь такое ощущение, что они все там с ума посходили, причем одновременно. Докладывать будешь мне. Здесь, - Карл придвинул черную папку, - примерные параметры, на которые следует ориентироваться. Заодно в производстве разберись, циклы, поставки, продукция, кто с кем связан, ну и так далее. Нет ты конечно имеешь право отказаться и дальше настаивать на своем, возможно, я даже соглашусь. Найду для этой работы кого-нибудь другого… или пойду более простым путем.

- Это каким же? - Черная папка приковывала взгляд, гладкая кожа, тиснение, квадратная печать в левом верхнем углу. Но какого лешего, он же ни черта не понимает в производстве, он воин, а не… он и слова-то такого не знает, чтобы подобрать подходящее сравнение.

- Издам указ убивать недовольных. Конечно, это создаст определенные сложности, но военное положение обязывает… да-ори без особых на то причин трогать нельзя, толковых управляющих - считанные единицы, а людей много, поэтому некоторая естественная убыль никого не смутит. С другой стороны, было бы глупо не воспользоваться возможностью решить проблему до того, как она станет настоящей проблемой.

И все-таки Рубеус не удержался, открыл папку. Четыре листа бумаги, исписанные мелким аккуратным почерком.

- Итак, у тебя снова есть выбор. Коннован, найти которую тебе вряд ли удастся, либо около двухсот человеческих жизней еженедельно. Если в войне наступит активный период, а он обязательно наступит, это я тебе как дипломированный аналитик гарантирую - так вот, если на момент начала активных действий регион не будет готов к ней, а готовность напрямую зависит от степени налаженности производства, то счет пойдет на десятки тысяч. Времени осталось впритык.

- Почему я?

- А почему нет? Нельзя же постоянно перекладывать ответственность на чужие плечи. А если серьезно, ты еще не успел забыть, что значит быть человеком, но уже понимаешь, что значит быть да-ори. Мне нужно твое умение видеть, понимать, думать, как люди. Другим да-ори будет крайне сложно объяснить, зачем вообще нужно… разговаривать с людьми, они привыкли приказывать. Итак, твое решение: берешься или нет?

- А если не получится, я же ни черта не понимаю в… производстве.

- Равно как в управлении производством и психологии малых и больших групп. Научишься. Там список того, что тебе придется прочесть, будут конкретные вопросы - обращайся. А вообще, все не так сложно, как кажется на первый взгляд. Со временем разберешься.

Карл замолчал и, откинувшись на спинку кресла, скрестил руки на груди. Карл ждал, всей своей позой демонстрируя, что готов ждать достаточно долго. Карл не торопил с ответом, и за это Рубеус был ему благодарен, ровно настолько, насколько можно быть благодарным по отношению к врагу.

Снова выбор. Коннован или двести человек еженедельно. Коннован, в отличие от людей, способна за себя постоять, Коннован воин… люди же не виноваты в том, что кому-то из да-ори не хватает острых впечатлений… люди беззащитны, а у Коннован оружие… и связи нет, он совершенно не представляет, где ее искать…

- Итак? - Карл четко уловил момент, чтобы задать вопрос.

- Я согласен.

- В таком случае, у тебя три дня, чтобы разобраться с теорией, и еще сутки, чтобы научиться управлять ветром, на самом деле все довольно просто. Твой биокод будет в числе приоритетных, поэтому особых проблем возникнуть не должно. Все. Свободен.

В коридоре пахло корицей и сдобой, скоро ужин, но есть совершенно не хотелось, папка в руках подталкивала к немедленным действиям, а в душе скребли кошки. Все-таки в сделанном им выборе было что-то от предательства.

Она сильная, справится. Должна справиться.

Вальрик

Ужин состоялся в обычное время, вообще, как показалось Вальрику, обитатели Саммуш-ун предпочли не заметить смерти рыжего Тита. Во всяком случае, никто из слуг ни словом, ни жестом не выразил гнева или возмущения подобным произволом. Правда, и помощи никто не предложил - руку Вальрик бинтовал сам, повязка получилась кривой, неумелой, и рана продолжала кровоточить.

Кровь - это малая плата за то, что он совершил.

- Мясо сегодня жестковато, и пересолено к тому же, - Карл отодвинул тарелку и, вытерев пальцы кружевной салфеткой, поинтересовался. - Не знаешь, с чем это связано?

Вальрик пожал плечами, честно говоря, он совершенно не разобрал вкуса. Хотя понял, что этот вопрос скорее вежливая возможность признаться во всем. Стыдно, до чего же стыдно… Карл принял его в своем доме, как гостя, пусть в этом гостеприимстве есть что-то сродни пленению, но все же… все же Карл имеет право знать, за что Вальрик убил одного из слуг.

Беда в том, что Вальрик и сам не знал, за что.

- Ну, давай, князь, рассказывай, что у вас там получилось?

- Ничего.

- После «ничего» трупы не остаются.

- Хотел потренироваться. Силу не рассчитал. Виноват.

- Краткость сестра таланта, - Карл некоторое время с откровенным интересом рассматривал Вальрика. - Ладно, допустим, дело обстояло именно так, как я представил себе после твоей весьма лаконичной речи. Но может быть, ты сочтешь нужным объяснить мне несколько спорных моментов. Первый - почему ты решил устроить… тренировку не в зале, специально оборудованном для подобных забав, а в жилой комнате. Второй - не связана ли с обстоятельствами данного дела твоя расцарапанная физиономия?

- Мне обязательно отвечать? - Вальрик не знал, как поступить. С одной стороны, Карл, являясь хозяином замка, имел полное право узнать правду. С другой - рассказывать о произошедшем было стыдно.

- В общем-то нет. Кстати, удар хороший, грудину смял, как картонку. Коннован научила? - Карл вертит в руке столовый нож. - Учила, учила, но недоучила… руки на стол. Обе.

Вальрик повиновался, не столько из-за неожиданности приказа, сколько потому, что морально приготовился принять любое наказание, даже самое суровое. Он ведь виноват, а значит…

- Значит, имеем одного мертвеца и одного раненого, который, если и дальше будет продолжать в том же духе, весьма скоро станет мертвецом. - Карл, с неприятным грохотом отодвинув стул, поднялся и подошел к Вальрику. В голове мелькнула тоскливая мысль, что вице диктатор сейчас воспользуется столовым ножом, чтобы вспороть горло наглецу, оскорбившему Саммуш-ун убийством. Особенно обидно было из-за оружия, одно дело кинжал и совсем другое столовый нож, не слишком острый, с беспомощно закругленным лезвием и вычурной ручкой из мутно-белого материала.

Вице диктатор воспользовался ножом, правда, не совсем так, как представил себе Вальрик. Карл, прижав раненую руку к столу, разрезал повязку, посмотрел на торчащую кость, которая к этому времени побурела и выглядела какой-то совершенно неуместной деталью, и тихо присвистнул:

- Еще дня два и руку пришлось бы отрезать, а то и голову. Глядишь, на пользу пошло бы.

Вальрик не ответил. Вид собственной крови был неприятен, лучше смотреть куда-нибудь еще, например, на посуду… красивая, не стекло и не металл, что-то воздушное, легкое, расписанное сине-желтым орнаментом… Если долго и пристально всматриваться в орнамент, он начинает оживать, двигаться. От движения голова идет кругом, а в глазах поселяются огоньки… хотя огоньки давно, с обеда, наверное.

- Эй, ты меня вообще слушаешь? - Резкий окрик Карла заставил оторвать взгляд от орнамента. - И как давно ты вот так ходишь?

Вальрик пожал плечами. Давно. Или нет? Несколько часов, а вот давно это или не очень давно он оценить не в состоянии. У него вообще сейчас состояние странное, и стыдно, и противно, и спать охота…

- Повязку сам делал… понятно. Ладно, разбираться, кто виноват, а кто нет, будем позже. А сейчас встал и в медблок. Давай, давай, подымайся, пару минут назад ты демонстрировал чудеса бодрости, а теперь вдруг поплыл. Раньше надо было думать …

В медблоке было пусто и чисто. Белые стены, белый пол, выложенный небольшой, с ладонь, плиткой, белый потолок и яркий свет, тоже белый. Пространство давило своей вызывающей первозданной белизной и Вальрику захотелось немедленно уйти, а то еще вдруг ненароком испачкает пол…

Уже испачкал. Красные пятна на белой плитке выглядели оскорбительно.

- Садись. Вон туда, и руку на стол, - приказал Карл, переступив через пятна.

Вальрик послушно сел на низкое сооружение, похожее на причудливо изогнутую узкую - как уместиться - кровать.

- Руку, руку давай, герой.

- Измажу, - стол был застелен тонким полотном, все того же чисто белого цвета, а рука вся в крови.

- Ничего, постирают, - отозвался Карл. Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и, насвистывая под нос какую-то веселую песенку, мыл руки. Потом долго и тщательно - Вальрику показалось, что слишком уж тщательно - вытирал их. Потом раскладывал на длинном, почти бесконечном подносе из блестящего металла такие же блестящие инструменты, чем-то похожие на те, которыми пользуются палачи… Вальрик наблюдал за приготовлениями равнодушно, больше всего хотелось закрыть глаза и поспать. Ну и еще убрать испачканную кровью скатерть, потому что красное пятно на белом фоне совершенно не вязалось с этим чистым блестящим белым миром.

- Больно? - Карл слегка нажал на руку чуть выше раны. Нажатие Вальрик почувствовал, а боль - нет. Он отрицательно покачал головой, и вице-диктатор удивленно хмыкнул и, сжав руку в другом месте, на этот раз чуть ниже, спросил.

- А здесь?

- Тоже нет.

- Что, совсем не больно?

- Совсем.

- И давно?

- Давно. В Святом городе, когда… допрашивали, - слово «пытали» показалось Вальрику неприятным. - Сначала было больно, потом боль исчезла и все.

- Бывает, - ответил Карл. - Что ж, в данной ситуации оно и к лучшему, обойдемся без наркоза.

И включив круглую лампу, свет от которой был настолько ярким, что Вальрику пришлось зажмуриться, Карл склонился над раной.

- Ну, пациент скорее жив, чем мертв, в следующий раз, когда соберешься с кем-нибудь… потренироваться, будь добр, помни, что кости, они ведь не железные… особенно если по старому и плохо заросшему…

Вальрик кивнул. Сидеть с закрытыми глазами было приятно. Затылок опирался на выложенную плиткой стену, а сквозь сомкнутые веки пробивался свет от лампы, чуть розоватый и нисколько не раздражающий. Вальрик ощущал прикосновения Карла, холодные инструменты, раздирающие рану, и свет, нагревающий кожу. Ощущений было много, а вот боли не было.

Вальрик не знал, сколько времени прошло с начала операции, он просто сидел, прислонившись к холодной стене, и думал о том, как сказать Илии, что он не хотел убивать Тита.

- Пару дней с гипсом походишь, а там посмотрим, - голос Карла вывел из задумчивости. О чем он говорит? Гипс? Наверное имеется в виду эта белая твердая повязка, плотно обхватывающая руку.

- Спасибо.

- Пожалуйста, - вице-диктатор снова мыл руки, в умывальник стекали мутные розовые струи воды, а пятно на скатерти выглядело огромным. Неужели в нем столько крови.

- И вот еще, князь, я понимаю, что ты храбрый и все такое, но во-первых, прятать полученную рану, надеясь, что заживет само - крайне глупо. И во-вторых, я конечно в полной мере отвечаю за свои действия и мысли, но запах свежей крови… несколько выбивает из равновесия. Ты понимаешь, о чем я?

Вальрик кивнул.

- И, в-третьих, хотелось бы надеяться, что для своих тренировок впредь ты будешь выбирать противника более соответствующего твоему опыту. Слуг, как ты, наверное, заметил, здесь немного.

- Я прошу прощения и…

- И готов принять любое наказание. Уже слышал. Относительно наказания я подумаю, а пока - свободен.

- И что мне делать? - Вальрик был готов к чему угодно кроме этого почти равнодушного «свободен», оттого и спросил. А вице диктатор, поправляя пиджак, ответил:

- Ну, не знаю. Завтра решим.

Вальрик

Весь день Вальрик просидел в своей комнате. Не то, чтобы он чувствовал себя виноватым или боялся показаться на глаза людям… просто не хотелось. Ничего не хотелось: ни шевелится, ни разговаривать с кем бы то ни было, ни объяснять что-либо. В похожем состоянии он пребывал вначале своего заточения в подвалах Ватикана, но вспоминать о прошлом было лень. Равно как и думать о будущем. Зачем вообще думать, когда можно просто лежать, рассматривая потолок? Он то ли грязно-желтый, то ли светло-коричневый, чуть светлее стен. Электрическая лампочка домашним солнцем слепит глаза, надо бы зажмуриться или хотя бы отвернутся, но Вальрик упрямо смотрит на лампочку, а в глазах появляются красно-синие круги.

Красный - это кровь, а синего цвета была куртка на убитом.

Часы на стене лениво отмеряют время. Сколько Вальрик уже здесь? Месяц? Два? Три? Полгода? Он не может вспомнить. Дни, соприкасаясь с днями, складываются в недели и месяцы, одинаково безликие и бестолковые.

Стыдно. Он ведь собирался вернуться в Ватикан, добиться оправдания, восстановить доброе имя и справедливость. А вместо этого целыми днями бродит по бесконечным пыльным комнатам Саммуш-ун.

А вчера вообще человека убил. Случайно… ложь это все, не случайно, Коннован говорила про такой удар и… чего кривить душой, крови ведь хотелось. Даже не крови, а сделать что-то, встряхнуть эту сонную топь, и себя в том числе… вчерашняя ярость, холодная, расчетливая, злая пугала. Раньше он ведь не был таким.

Или был? Он почти не помнит того, что было раньше, он вообще не уверен, что это «раньше» действительно существовало где-то кроме его воображения. Вот кровь была, кинжал, похожий на зуб диковинного зверя, серебряная роспись на черной рукоятке, синяя шерсть и рыжие вихры… удар и треск ребер.

- Понравилось, мне ведь понравилось слушать, как трещат его ребра! - Вальрик говорил со своим отражением - прямо напротив кровати зеркало, большое, во весь рост и наглое, вырисовывает все, даже мелкие, детали. Бурые полосы царапин на щеках, фиолетового оттенка ногти, темные мешки под глазами, спутанные волосы… отражение улыбается, отражение знает правду, и Вальрик знает, оттого вдвойне тошно.

И страшно.

Серб получал удовольствие, доставляя боль другим, Вальрик потерял способность чувствовать боль и неужели взамен… он не хочет становиться похожим на Серба.

Посоветоваться бы… но с кем? Рубеус избегает его общества, он сильно изменился, чужой и непонятный. Постоянно в фехтовальном зале, то с Карлом, то один, а если не в зале, то на краю пропасти, которой заканчивается двор. Вальрик сделал несколько попыток заговорить, но заработал такой откровенно враждебный взгляд, что…

В общем, Рубеус лишь посмеется. Или еще хуже, скажет, что ничего другого и не ждал. Вальрик ведь подвел его там, в Ватикане, позволил отобрать Аркан и…

Додумать не получилось: тихий стук в дверь, тихий скрип, тихие шаги и тихий же голос.

- Господин?

Вальрик узнал голос - Кхитар, распорядитель, управитель и личный камердинер Карла.

- Господин отдыхает? Я принес господину обед…

- Поставь. - Есть совершенно не хотелось, но отказываться невежливо. Кхитар с видимым трудом водрузил заставленный разномастной посудой поднос на стол. И почему он сам принес, мог бы приказать кому-нибудь, например, Илии…

- Господин… - Кхитар не уходил, он стоял у кровати и смотрел на Вальрика тоскливыми мутно-серыми глазами, - пожалуйста, господин… милости прошу… заступиться… не себя ради, а только для нее… дитя ведь неразумное… не чаяла обидеть…

И Кхитар заплакал. Кривились в судорожной улыбке губы, дрожали худые руки в складках желтоватой, изборожденной морщинами кожи, искрились каплями пота лысина и крупный крючковатый нос. Смотреть на это было тяжело и противно, и Вальрик, сев на кровати, приказал:

- Успокойся. Сядь. Рассказывай. По порядку.

Кхитар послушно присел на край стула, вытащил из нагрудного кармана мятый платок и, высморкавшись, забормотал:

- Спасибо, господин… не ради себя, ради нее, ради внученьки… родная кровиночка, единственное, что от семьи осталось-то, ради нее все сделаю… и не виновата ж ни в чем… нет, виновата, конечно, но только в глупости своей. Молодая ведь, неразумная, жизни-то ни на грош не ведает, вот он ей голову-то и задурил сказками…

- Так, стоп, - Вальрик понял, что еще немного, и он утонет в этом потоке причитаний. - Кто кому и чего пообещал?

- Тит. Взяли приблудыша в дом, я-то сразу упредил, что парень бедовый, да только кто ж меня слушает? Я ж и знать-то не знал, что он Илию мою бежать сманивает…

- Куда бежать?

- Вниз.

- Вниз? - Вальрик совершенно не представлял, как можно сбежать из замка, который подобно ласточкиному гнезду нависает над пропастью.

- Вот и я о том же, господин. Куда бежать? И как? А главное, зачем? - Кхитар успокоился, только пальцы чуть подрагивали. - Внизу-то что? Воюют постоянно, то одни, то другие… нашу-то деревню до того, как Повелитель вернулся, пять раз дотла сжигали, а уж сколько раз бывало, что просто налетят, развлечения ради… мужиков кого постарше плетьми посекут, ну а баб кого на месте оприходуют, кого с собою увезут. И ведь не скажешь ничего, рот открой и враз без головы останешься. А здесь безопасно, Повелитель никогда не тронет тех, кто работает в доме. И я точно знаю, что Илию здесь не оскорбят, не обидят, не обесчестят и не убьют, в конце концов. Она живет в сытости и достатке, сама не понимая, сколь много это значит. Она привыкла к этой жизни, но как все девушки, Илия мечтательна, она… она не выживет там.

- Там - это где?

- Внизу, господин. Ее отсылают в деревню, - Кхимар судорожно всхлипнул, а Вальрик совершенно растерялся. Ну отсылают, неприятно, конечно, так ведь не на смерть же. Вот отец в подобной ситуации вряд ли был бы столь же мягок.

- И что?

Кхимар, закатив глаза к потолку, пояснил:

- Илия совсем одна, такая нежная, невинная… и ведь станут говорить, что она провинилась перед Повелителем, а, значит, потеряла право на его защиту. Илии придется искать покровителя, но вряд ли кто-то решится взять ее в законные жены. А какая судьба ждет ее потом, когда Илия утратит свою красоту? Умоляю вас, господин… все, что угодно… просто поговорите… я клянусь, жизнью своей клянусь, что больше Илия не доставит неприятностей, она тихая, добрая девочка, но…

- Я поговорю с… - слово «Повелитель» застряло в горле. Отражение в зеркале криво ухмылялось, отражение не верило в способность Вальрика решить проблему, которую он же и создал.

К черту отражение.

- Господину следует привести себя в порядок, - подсказал Кхимар. - Буду рад оказать посильную помощь…

Отражение скорчило презрительную гримасу, и Вальрик отвернулся. Какой он господин, он князь, хотя вряд ли Кхимар знает, что стоит за этим титулом.

Сегодня сумрачные коридоры Саммуш-ун как-то особенно унылы, с пыльных гобеленов на Вальрика с укором взирают лица тех, кто умер сотни лет назад, или вообще никогда не жил. Толстый ковер глушит шаги, и тишина заставляет сердце биться быстрее.

Вальрик не боится, он просто не знает, о чем говорить. И просить он не умеет, а тут… зря согласился. Но Кхимар был настойчив и услужлив одновременно. Кхимар помог умыться и одеться, он вообще сделал что-то такое, что даже треклятое отражение в зеркале приобрело человеческие черты.

Кабинет вице-диктатора находится в одной из башен. Массивная дверь влажно поблескивает лаковым покрытием, на фоне ее ручка кажется маленькой и невзрачной. Всего-то и надо, что взяться и потянуть на себя… или сначала постучать? Наверное, просто открывать дверь невежливо.

Но дверь открывается сама.

- Утро доброе, - говорит Карл, - проходи, князь, садись куда-нибудь.

Карл выглядит уставшим, причем усталость эта непритворна. Мятая, грязная одежда, тяжелый шлейф пороха и крови, в который белыми нотами вплетается раздражение.

- Извини, что в таком виде, но внизу горячо, - Карл достал из-под стола пузатую бутылку. - Тебе не предлагаю, молод еще. Да сядь ты куда-нибудь, раздражаешь.

Вальрик сел, массивное кресло несколько не вписывалось в общую обстановку, так же как тяжелый, заваленный бумагами стол, поверх бумаг небрежно брошена куртка и два клинка, сталь тусклая, уставшая, с бурыми потеками застывшей крови. Смотреть неприятно, не смотреть невозможно.

- Война - дьявольски утомительное занятие… ну, сукины дети… на Север полезли, знают, что замка нет, границу закрыть нечем, так они… - Карл пил прямо из горлышка, крупными жадными глотками. Вальрик ждал, мысленно подбирая нужные слова, а они, как назло, не подбирались.

В кабинете почти уютно: приглушенный свет, уходящие в потолок книжные полки, тяжелые тома, бумаги, статуэтка вставшей на дыбы лошади… клинки. Оружие было здесь лишним. Оружие означает войну.

- Как рука? Не беспокоит?

- Нет.

- Хорошо. И хорошо, что пришел, я сам хотел поговорить с тобой.

- О чем?

- О ком, - поправил Карл, - о тебе. Пришел за Илию просить? Если договоримся, то пусть остается, она и вправду не виновата, тут скорее мой недосмотр, не следовало парня брать, ну да ладно. Черт, устал, как собака, старею наверное.

Вальрик вежливо улыбнулся, слышать подобное от существа, возраст которого перевалил за две тысячи лет, было забавно. А вот во внезапном интересе этого самого существа к Вальрику ничего забавного не было. Хотя, конечно, не стоило надеяться на то, что вице-диктатор оставить убийство одного из своих слуг безнаказанным, а то, о чем он вчера говорил, значения не имеет. Карл вполне мог передумать.

- Видишь ли, князь, твое нахождение в Саммуш-ун, точнее твой несколько неопределенный статус подрывает установившиеся порядки. До недавнего времени я не обращал внимания на этот момент, однако имевшие место события показали, что проблема гораздо более серьезна, чем можно было предположить. Тит не просто вел разговоры о побеге, что само по себе является фактом из ряда вон выходящим, но он осмелился взять в руки оружие. И с этим оружием напал на тебя, моего гостя. Почему? Потому что ты такой же человек, как он. Такой и не такой, понимаешь о чем я говорю?

Вальрик кивнул, он прекрасно понимал: здесь, в Саммуш-ун титул князя ничего не значит, пустой звук, не более.

- В Восточном дворце люди разделяются на две категории, - продолжил Карл, - те, кто служат мне и связаны со мною вассальной клятвой, и те, кого условно я отношу к категории пищи. Ты не являешься ни тем, ни другим.

- И что теперь? - отчего-то взгляд постоянно возвращался к саблям, будто беседовал Вальрик не с вице-диктатором, а с клинками. Глупость, конечно, клинки не умеют разговаривать, зато и в молчании своем они более чем выразительны. На том, который чуть шире, крови больше, а у второго на эфесе вмятина. Похоже на рану.

Думать надо не о саблях, а о собственной судьбе. Нет, Вальрик предполагал, что рано или поздно придется покинуть Саммуш-ун, более того, в самом начале он с нетерпением ждал этого момента, а теперь вдруг растерялся. Куда ему идти?

- Что делать, - усмехнулся Карл, - вопрос, конечно, интересный. А ответ зависит исключительно от конечной цели. Как я предполагаю, прислуживать ты не захочешь. Использовать тебя в качестве источника крови тоже как-то неэтично. Вернуться в Святое Княжество? Не самая удачная идея, достанут тебя быстро - у Инквизиции хорошие информаторы и длинные руки. Казнить тебя не казнят - все-таки ты в некотором роде под моим покровительством - но вот несчастный случай устроить - вполне в их характере. Присматривать за тобой постоянно - занятие хлопотное, извини. В общем, есть несколько более-менее реальных вариантов. Первый - это идешь на завод, там с безопасностью строго, но в этом случае придется провести всю или почти всю жизнь, что называется в четырех стенах, да и выше инженера ты не поднимешься. Оставить в какой-нибудь из моих деревень? Завоешь со скуки, не тот у тебя характер, чтобы пахать да сеять. Или я ошибаюсь? Подумай, в принципе, в деревне не так и плохо, тихо, спокойно.

Вальрик представил. День похожий на день, заполненный работой и мыслями о том, что жизнь могла бы сложиться иначе. И навек клеймо труса, который променял путь воина на унылое существование крестьянина. Возможно, клеймо никто не увидит, вряд ли Карл станет распространяться о том, кем был Вальрик и от кого он прячется, но… но сам Вальрик будет знать и этого вполне достаточно.

И прятаться он не станет, лучше умереть с оружием в руках.

- Значит, деревня тоже не подходит, - Карл выглядел довольным, неужели изначально рассчитывал на отказ? - Остался последний вариант. Он потребует от тебя некоторой гибкости мышления. Возможно, сперва предложение покажется тебе… возмутительным, циничным и противоречащим морали, но если дашь себе труд подумать, то найдешь несомненные плюсы. Я предлагаю тебе стать да-ори.

Вальрик не удивился, более того, о содержании предложения он догадался раньше, чем оно прозвучало. Но одно дело догадываться, и совсем другое - принять решение. Стать да-ори, вампиром, существом, которое убивает людей, питается людьми… которое живет практически вечно, которое обладает невероятной силой, скоростью и способностью залечивать раны… и властью.

- Не спешишь отказываться - уже хорошо. Не буду скрывать, что само превращение довольно болезненно, более того, многие не выживают, но у тебя хорошие шансы - молод, силен, здоров. Перелом - ерунда, еще день-два и забудешь, так что думай. Завтра в это же время мне хотелось бы услышать ответ. Решишь раньше - подходи. А теперь извини, но мне отдых нужен…, возраст, сам понимаешь…

Карл встал, потянулся и махнул рукой на дверь:

- За ужином увидимся.

- А Илия, что с ней будет?

- Илия? Ну… пусть остается, мне, честно говоря, все равно. Считай это жестом доброй воли. А вообще лучше бы о себе подумал.

Вальрик

Днем в горах еще более красиво, чем ночью: небо светлое-светлое, почти белое, воздух до того холодный, что дышать невозможно. Солнечные лучи скользят по ледяным вершинам, а Саммуш-ун на фоне этого великолепия выглядит несколько жалко, Саммуш-ун принадлежит ночи, а днем отгораживается от мира плотными шторами и железными ставнями. Блеклые стены и жутковатого вида башни, переплетенные в невероятный узел, выложенный черными плитами коридор и пропасть, отливающая лиловым бархатом. Так и хочется протянуть руку и потрогать, убедится, что там не ткань, а лед и камень.

А еще день принадлежал людям, вампиры не выносят солнечного света… скоро он тоже станет… или не станет?

Выбор. Сегодня нужно дать ответ, а он так ничего и не решил. Вообще появилась дикая мысль подбросить монетку, пусть судьба подскажет, но вот беда, монетки в карманах не нашлось, а возвращаться в замок Вальрику не хотелось. Очень уж день хороший… светлый.

Скрипнула дверь, и тонкое полотно снега заскрипело под ногами. Наверное, Кхимар, опять благодарить станет, а у Вальрика не то сейчас настроение, чтобы благодарности выслушивать. Сказать что ли, чтобы ушел?

Лень.

- Господин?

Нет, не Кхимар - Илия. Что ей надо?

- Господин… вы, наверное, замерзли? Идемте в дом, господин, вам отдыхать надо, - узкая ладошка касается руки Вальрика и тут же отдергивается. Боится? Да, но кроме страха есть кое-что еще… запах незнакомый… приятный…

- Пойдемте, господин, - Илия протягивает руку. Пальцы покраснели от холода, а тонкое серебряное колечко выглядит вызывающе дешевым. - Пойдемте.

Не подчиниться этому голосу было невозможно.

Вальрик и не понял, как они оказались в его комнате, и почему Илия в таком виде… распущенные волосы, длинная рубашка, слишком прозрачная, чтобы оставаться равнодушным. Ее ладонь, все еще холодная, но такая живая, скользит по щеке. И странное дело, это прикосновение остужает.

- Зачем?

- Что? - ее ресницы вздрагивают, а в глазах непонимание. Вальрик и сам не очень-то понимает, в чем дело, просто… неприятно. Неправильно.

- Зачем ты делаешь это?

Щеки вспыхивают румянцем, Илия прижимает к лицу ладони, словно пытаясь спрятать этот предательский румянец.

- Я… вы… господин… я не хотела причинить вам вред… я виновата, господин, я… сделаю все, что захотите, господин.

Вальрик постепенно приходил в себя, и с каждой минутой на душе становилось все более мерзко. Илия стоит, виновато опустив голову, хотя она как раз-то и не виновата.

- Кто тебе приказал… сказал… в общем, кто тебя на это надоумил?

- Д-дедушка, - теперь горели не только щеки, но и уши.

Значит, Кхимар, старый хитрец, решил таким вот образом благодарность изъявить. Господи, ну до чего же мерзко.

- П-простите… п-пожалуйста… - Илия всхлипнула. - Он не хотел вас разозлить, он сказал, что вы пострадали из-за меня, что меня могли не только выслать из замка, но и казнить, что вы были так добры, чтобы заступиться за меня и…

- Перестань!

- И что Повелитель изменил решение только благодаря вашему заступничеству, что вы, наверное, скоро тоже… изменитесь. - На последнем слове Илия споткнулась и замолчала. Она была такой близкой, горячей, послушной… в конце концов, она ведь сама пришла, Вальрик ни о чем не просил. Так зачем отказываться? Она больше не дрожит, смотрит исподлобья, но взгляд не испуганный, а… вызывающий?

Ее руки гладят волосы, поглаживают царапины на лице, шею… расстегивают рубашку… нельзя же так.

- Уходи.

Она смеется и мотает головой, светлые волосы шелковыми прядями скользят по коже, Илия чуть прикусывает мочку уха и шепчет.

- Никогда, господин…

- Почему?

- Вы же победили… вы сильнее, значит, лучше… и…

Она говорила это совершенно искренне, и Вальрик не нашелся, что ответить, да и не нужен был ответ.

Илия ушла, когда он спал, точнее, притворялся спящим. Он слышал, как она встает, собирается, идет к двери… наверное, нужно было остановить или хотя бы сказать что-то на прощанье, но Вальрик совершенно не представлял, что следует говорить в подобных случаях. Притвориться спящим куда как проще.

Хлопнувшая дверь и легкое поскрипывание половиц. Теперь можно открыть глаза, тело лениво и расслаблено, а на душе по-прежнему не спокойно. И дело отнюдь не в Илии, дело в том, что время почти вышло, а Вальрик так ничего и не решил.

Посоветоваться бы…

Рубеуса Вальрик нашел в библиотеке, что было несколько неожиданно, поскольку прежде Рубеус не проявлял интереса к книгам. А Вальрику здесь нравилось, единственное место в доме, которое не отталкивало его. Здесь не было той вызывающей роскоши, которой отличались прочие комнаты Саммуш-ун, тяжелая тишина, запах пыли и бумаги, немного резковатый свет и уютные тени в углах. Здесь почти так же спокойно, как в заброшенных комнатах.

- Вечер добрый.

- Добрый, - отозвался Рубеус. Тон не слишком дружелюбный, впрочем, на дружелюбие Вальрик не слишком-то рассчитывал. Плевать на дружелюбие, ему совет нужен. На то, чтобы прояснить суть вопроса ушло гораздо меньше времени, чем предполагал Вальрик. Рубеус слушал молча, внимательно, но вместе с тем как-то отвлеченно, взгляд его скользил по книгам и разложенным на столе бумагам, и Вальрик не мог отделаться от впечатления, что на самом деле Рубеусу все равно, что случиться с Вальриком. Возможно, так оно и есть, Рубеус-вампир сильно отличался от Рубеуса-человека.

Ну до чего ж все сложно, из головы не идет Илия… до чего же не вовремя, у него совершенно нет времени думать об Илии, он и с собой-то не знает, что делать.

Соглашаться или нет?

- Нет, нет и нет! - Рубеус был категоричен - Речи быть не может, понятно? Я даже думать тебе запрещаю, понятно?

- Но почему? - Вальрик, конечно, предполагал, что Рубеусу вряд ли понравится идея, но настолько резкой реакции не ожидал.

- Потому. Выбрось из головы и все.

Нет, не все, далеко не все, если Вальрик откажется, хотя по-настоящему веских причин для отказа он не видел, то придется думать, что делать дальше. В деревню? К коровам? Ну уж нет.

- Ты не понимаешь, Вальрик. Невозможно понять, пока сам таким не станешь, пока в первый раз с головой не накроет. Холод адский, кажется еще немного и конец, не больно, но жутко. Жажда ни на что непохожа, она - бездна, в которую ты проваливаешься, ежеминутно, ежесекундно, все глубже вниз, а рядом никого, кто бы протянул руку и вытащил. Это - замершая смерть, живешь и не-живешь одновременно. Не понимаешь? Я тоже не понимал, зато теперь, - когти оставили длинные царапины на полировке стола. - Падаешь, падаешь, а дна, чтобы разбиться и, наконец, умереть нет. Кровь замедляет падение, кровь вытаскивает из пропасти и несколько недель ты чувствуешь себя почти нормально, а потом снова вниз… бесконечная агония. Это только кажется, что можно противостоять, чем дольше сопротивление, тем холоднее… Сколько я выдержал? Недолго, очень недолго, и то благодаря Коннован.

Вальрик слушал молча, он не знал, как относиться к этой исповеди. Ему нужен был совет, а не рассказ.

- Знаешь, каково это, когда вместо людей, которых ты знаешь, которым ты обязан многим, например, жизнью, так вот, ты видишь не людей, а… пищу. Запахи различаешь остро, в малейших нюансах, звуки тоже… мышь пробежит, а ты слышишь. Ладно бы только мыши. Я всех вас слышал и постоянно, каждую чертову минуту убивал. Слава богу, только мысленно. И с каждым днем становилось все хуже. Например, разговариваю с кем-нибудь, а в голове одно вертится - убей, иначе сам сдохнешь. Еще день-два и окончательно с ума сошел бы.

- Но ведь не сошел.

- Честно говоря, не знаю. Иногда кажется, что да, все-таки сошел. Иногда… без нее плохо. Это не любовь, гораздо страшнее. Любовь предполагает свободу выбора, а тут выбора как раз и нет. Думаю о ней постоянно, как будто кусок души отрезали, хотя, конечно, еще вопрос, есть ли у меня душа.

- Тогда почему не уйдешь? Что тебе мешает? - Вальрик, наконец, решился задать вопрос, который мучил его уже давно. Почему так вышло, что сначала Рубеус и Карл сражались на поединке, причем сражались по-настоящему, и Рубеус переживал проигрыш, а теперь он живет в Саммуш-ун, словно поединка и вовсе не было. И Коннован тоже не было, про нее словно все забыли.

Нет, конечно, нельзя сказать, что Вальрик сам часто вспоминал о ней… вернее, раньше, когда в камере сидел, то вспоминал, а здесь, в Саммуш-ун, воспоминания были редкими, случайными и какими-то невнятными. Но одно дело он, и совсем другое Рубеус, который говорит, будто у него кусок души отрезали.

- Почему? - Вальрик повторил вопрос.

- Что мешает? - Рубеус как-то криво улыбнулся и, положив руку на стопку книг, ответил. - Вот это. И еще это, - поверх стопки легла черная кожаная папка.

- Не понимаешь? Я и сам пока не очень, но знаю, что разобравшись во всем этом спасу многие жизни, а…

Он еще что-то говорил, но Вальрик больше не слушал. Как-то это все глупо, жизни… разобраться… книги… папка… оправдания какие-то. Рубеус ведь сам учил, что тот, кто принял решение, не должен искать оправданий, тогда почему он сидит и рассказывает о каких-то заводах и людях, которые умирают на этих заводах из-за да-ори. Рубеус ведь и сам да-ори, так какое же ему дело до людей?

И будет ли Вальрику дело до людей, когда он и сам станет да-ори?

Решение принято, и оправдываться Вальрик не станет. Никогда и ни перед кем.

Вальрик

Через открытое окно виден кусок неба: чернота украшенная звездой-снежинкой. Правда, в отличие от снега звезда не тает.

- Не туда смотришь, - замечает Карл. Он сидит спиной к окну и вроде бы смотрит в бумаги, но каким-то непостижимым образом умудряется видеть все, происходящее вокруг. Интересно, когда Вальрик станет да-ори, он тоже так сможет?

- Умение видеть зависит не столько от расы, сколько от внимательности того или иного индивидуума, - Карл, дописав фразу, откладывает ручку в сторону. - Предупреждая вопрос: читать мысли не умею, просто некоторые вопросы задают настолько часто, что начинаешь их угадывать. Значит, решение принято?

- Да. Я согласен.

- Звучит почти «я согласна». Не обращай внимания и не обижайся, со временем юмор приобретает специфический оттенок. Надеюсь, подумал ты хорошо.

- Да.

- Что ж… в таком случае. Один небольшой эксперимент, просто, чтобы рассчитать время, которое понадобиться, все, конечно, очень приблизительно, но все же.

- Много слов.

- Даже так? - Карл улыбнулся и, жестом указав на стоящее в углу кресло, велел. - Садись туда.

Вальрик сел, кресло было жестким и не слишком удобным, да и появилось только сегодня.

- Посмотри мне в глаза. Да вот так, постарайся не моргать.

Глаза у Карла черные, чуть раскосые к вискам, а ресницы короткие, густые, только цвет непонятный, вот у Коннован ресницы бледно-пепельные, когда-то Вальрик очень хорошо рассмотрел и ресницы, и глаза… мысли текли плавно, лениво, мысли убаюкивали, и Вальрику очень хотелось зевнуть. Но это было бы не вежливо по отношению к Карлу.

Странный какой-то эксперимент, интересно, каким это образом, глядя в глаза человеку, можно определить, сколько времени понадобиться, чтобы сделать из этого человека да-ори? И все-таки Вальрик не выдержал, моргнул.

- Итак, вынужден констатировать, что эксперимент успешно провалился. Любопытно… весьма любопытно. Ты знаешь, что я сейчас пытался сделать?

- Кажется, да.

- Кажется, - хмыкнул Карл. - Когда кажется, креститься надо. Это называется гипнозом, правда, не совсем в классическом понимании этого слова, но тем не менее суть более-менее верна, одно сознание подчиняет себе другое, даже не столько подчиняет, сколько связывается, состыкуется… взаимодействует. Наверное, это самое подходящее слово.

Карл взял со стола лист бумаги и, сложив пополам, принялся отрывать тонкие узкие полоски.

- Раньше, до катастрофы, в установлении контакта не было необходимости, просто вводили сыворотку и все. Правда, выживало что-то около двадцати процентов, причем четверть из выживших становились полными психами, ну да кого это интересовало? Никого. Катастрофа изменила многое, Пятна, Ветра… связь между тем, кто обращает и тем, кого обращают. Без этой связи превращение невозможно, понимаешь, к чему я?

- Кажется…

- Снова кажется, - Карл раздирал бумажную полосу на мелкие кусочки, и Вальрику чудилось в этом бессмысленном по сути действии проявление слабости. - Давай еще раз, для чистоты эксперимента. Ты не против?

Вальрик пожал плечами, он испытывал странное чувство, с одной стороны, неожиданная неудача вице-диктатора устраняла проблему выбора, с другой, - порождала кучу других, к примеру, что ему дальше делать. Ну не в деревне же жить, в самом-то деле.

На этот раз Вальрик не только старался не моргать, глядя в черные глаза, но и слушал, вернее вслушивался в запахи. Привычные, те, что сопровождали Карл постоянно, он отодвинул, пропуская вперед другие, которые появлялись и исчезали так же быстро, как менялось настроение.

Лимонно-желтое непонимание. Пыль - попытка вспомнить, вереница книг уходящая в бесконечный темный тоннель. Дым - раздражение, черный, клочковатый, царапающий глаза…

- Ну, князь, и что ты прочитал?

Запахи исчезли мгновенно, а с ними и образы.

- Форма какая? Звуки? Цвета? Ощущения? Образы? - Карл перечислял, методично загибая пальцы.

- Запахи. Ну и цвета немного, а образы потом приходят, объясняют.

- Объясняют, значит, - Карл задумчиво поскреб когтем щеку. - Ну что ж, не знаю, обрадует тебя это или нет, но да-ори из тебя не получится. Сенсор… уцелели все-таки. Или дело не в том, что уцелели, а в естественном отборе и конвергентной эволюции?

- Я не понимаю.

- Я пока тоже, - утешил Карл. Он встал, подошел к окну и, открыв его полностью, выглянул наружу. - Ночи в горах чертовски красивые, правда? Хотелось бы день увидеть, и чтобы не на пленке, а своими глазами. Всегда хочется невозможного, что вам, что нам, что танграм, хотя относительно их не уверен. Сенсоры появились потому, что люди хотели невозможного - заглянуть в душу других людей. Зачем? Ну высокой целью было создание идеального государства, где отношения между людьми основаны на доверии и любви к ближнему, а пороков не существует.

- Разве такое возможно?

- Ну, если тех, в чьей душе есть склонность к пороку, уничтожить, то почему бы и нет? Я не слишком осведомлен о проекте, да и не проект это был, а так, нечто среднее между сектой и частным мечтателем, который имел достаточно средств, чтобы оплачивать свои мечты. Знаю, они искали людей с паранормальными способностями, тестировали, выбирали, скрещивали между собой, потом с детьми работали… потом проектом заинтересовалось правительство, и через некоторое время появились так называемые нюхачи. Когда я… перестал быть человеком, нюхачи работали не только на базах, но и в городах, спецзонах, в охране спецобъектов. Они умели чувствовать таких, как я, а это несколько осложняло работу. Вернее, работу мы все равно выполняли, а вот уходить стало сложно. День, солнце, убежище, лежишь совершенно беспомощный, а нюхач приводит к убежищу отряд спецназа. К счастью, их было не так и много, поэтому вместе с объектом старались ликвидировать и нюхача. Ничего личного, просто война… а потом Катастрофа. После Катастрофы нюхачи исчезли, все до одного, мы ведь искали, долго искали.

- Чтобы отомстить?

- Месть - это глупо. А вот оставить без присмотра людей с неизученными до конца способностями, было бы неосмотрительно, и глядя на тебя, я в этом убеждаюсь. Я не могу сказать, являются ли твои сенсорные способности наследственными, полученными от нюхачей, либо же они появились в результате развития этого нового мира, но пока ясно одно - да-ори из тебя точно не получится.

- Убьешь?

- Тебя? - Карл удивился. - Зачем? Просто несколько скорректирую планы.

Фома

Второй разговор состоялся спустя три дня после первого. В общем-то Фома разговора не желал и даже будь у него возможность, всеми силами постарался бы избежать, но во-первых, подобной возможности ему не предоставили, а во-вторых, разговор и разговором-то назвать было сложно. Говорил главным образом Ильяс, теперь он не злился, не кричал, наоборот, был предельно вежлив. Однако вежливость эта пугала куда сильнее. Чего стоило одно предложение пойти погулять, и не внутри базы по узким бетонированным дорожкам, а снаружи, где почти свобода.

На сей раз ворота были закрыты, и пришлось ждать, пока один из солдат распахнет створки, не широко, ровно, чтобы человеку пройти. Фома прошел - хоть какое-то развлечение - а следом и Ильяс, то ли и вправду гуляет, то ли приглядывает, чтоб не сбежал. Бежать Фома не собирался, с прошлого раза пока синяки не сошли.

- Дождь будет, - Ильяс отошел недалеко, ровно до первого поворота, там у обочины медленно врастал в землю плоский розовато-бурый камень. Тонкие стебельки травы робко тянулись вверх, и казалось, будто камень тонет в зыбкой зеленой трясине.

А небо и вправду нехорошее: смурное, мутноватое, как содержимое помойного ведра. Редкие клочья облаков похожи на картофельные очистки, а солнце - желток, вытекающий из разбитого яйца.

- Ты бы присел, - предложил Ильяс. Сам он уселся на землю, спиной опираясь на холодный каменный бок, длинные ноги раздавили траву-трясину, и на серой ткани отчетливо проступали зеленоватые пятна. А к черной рифленой подошве левого ботинка прилип поздний одуванчик.

- Ну как хочешь, дело твое… тут момент такой… неприятный. Экспедицию закрывают, точнее, откладывают на неопределенный срок, а это все равно, что закрывают.

- Почему?

- Почему откладывают? - Ильяс выдернул из лохматого пучка травы тонкий стебелек и засунул в рот. - Не знаю. Может, время не подходящее, может, денег нет, может, аналитики посчитали, что процент удачи чересчур низкий… здесь вообще считать любят. Считать и анализировать. Да ты не об экспедиции думай, о себе!

- А что со мной?

Фома все-таки сел на землю, холодная и недружелюбная, того и гляди и впрямь болотом станет.

- Что с тобой… ничего хорошего. Если бы не твоя чертова выходка, если бы не доклад этого фанатика и… на базе остался бы, со мной, поваром там или конюхом, или еще кем, придумали бы. А теперь… на верху-то быстро разобрались, что Бахру я наврал. Конечно, в рамках проекта экспедиции - ты персона важная, почти незаменимая, но экспедиции-то больше нет.

- И?

Фома с ужасом ждал продолжения, он не хотел возвращаться в тот подвал неровными стенами, лавкой и корытом, в котором великан Мутра вымачивает полотенца.

- И ты, как личность неблагонадежная, но вместе с тем пока представляющая определенный интерес, отправляешься в исправительно-трудовой лагерь. - Ильяс сплюнул и, вытерев губы тыльной стороной ладони, пояснил - Это такое место, где учат любить родину. Я там тоже был, правда, недолго. Я постараюсь и тебя вытащить, только не знаю, как получится, понимаешь? Наблюдать ведь будут, связи искать, а если найдут - обоим каюк. Мне пришьют шпионство, саботаж и черт знает что в придачу, тебе - тоже придумают, главное ведь желание…

- Что с тобой будет?

- Наверное, ничего. Может в звании понизят за самоуправство. Выговор по желтому пункту уже получил, ну да это не страшно, как поставили, так и снимут. Ты, главное, себя береги, понятно? В белый класс определили, а это почти свобода, если с умом подойти. Не спорь, не высовывайся, соглашайся со всем и, главное, не верь никому. Друзей там нет, Фома, и быть не может. Все на всех стучат, все хотят на волю и не просто на волю, а в теплое место…

- Не суди по себе.

- Да ну? А по ком мне еще судить? - Все-таки Ильяс разозлился, вон как кулаки сжал, то ли ударить хочет, то ли себя успокаивает. - По тебе? Думаешь, ты прав? Только ты и больше никто? Хотя… какого черта, сам все увидишь. Убить тебя не убьют, и покалечить не должны… ты ж у нас на особом положении… хотя порой и оно не спасает.

Дождь начался неожиданно. Холодные плети воды прибили траву к земле, раскрасили дорогу длинными полосами бурой грязи, пустили по обочине робкие ручьи с мутноватой, неприятно пахнущей пеной. Одежда моментально вымокла и прилипла к телу. А Ильяс все сидел, задрав лицо вверх, и вставать вроде бы не собирался. Дождь смешал краски: мундир Ильяса казался черным, как земля, а кожа - серой как мундир, и только с рифленой подошвы ботинка хитрым желтым глазом смотрел на Фому раздавленный одуванчик.

Машина пришла утром, не повозка, запряженная лошадью, а настоящая машина, воняющая резиной, едким автомобильным дымом и… опасностью. Снова это ощущение, достаточно сильное, чтобы насторожиться и вместе с тем какое-то неконкретное. Опасность исходила не от самой машины, но была неким образом связана с ней.

Одежда хоть и успела просохнуть после вчерашнего дождя, но стала при этом какой-то мятой, похожей на тряпку. Хотя если плечи распрямить, то не так и заметно. Фома и распрямлял, хотя получалось не слишком хорошо, во всяком случае седой господин с военной выправкой, презрительно хмыкнув, заметил:

- Видно, что работы здесь непочатый край. Чем вы только занимались, камрад?

- Хочу обратить ваше внимание, камрад, что первостепенной задачей на данный момент является сохранение жизни и здоровья моего подопечного, а уже потом…

- Ничего, - седовласый ободряюще хлопнул Ильяса по плечу. - У нас мастера работают, так что и здоровье сохраним, и воспитаем… вернем в лучше виде, гарантирую.

Ильяс вздрогнул, а запах опасности стал острым, парализующим волю.

- Поаккуратнее там, ясно? - Ильяс улыбнулся, но улыбка получилась какой-то кривой, больше похожей на оскал, еще бы клыки и будет вылитый да-ори. - Головой отвечаешь.

- Да ладно тебе, камрад, за всех отвечать головы не хватит… да и было бы из-за кого. А ты чего стал, особое приглашение нужно? Живо в машину. Извините, камрад, с утра в пути, а еще назад… по такой-то жаре, и не скажешь, что осень.

Снова душная железная коробка с узким, зарешеченным окном. Мятая одежда моментально пропиталась испариной, а Фоме захотелось пить. Воды в машине не было, тут вообще ничего не было: ободранные борта и изукрашенный глубокими царапинами грязный пол. Садиться на такой противно, а ехать стоя невозможно - потолок низкий, и на каждой колдобине Фома ударялся о него головой или руками. В конце концов, ему удалось, преодолев брезгливость, выбрать место почище.

Но до чего же жарко, даже если снять куртку и рубашку, все равно жарко, и трясет… и пить охота. С каждой минутой жажда становилась все сильнее. Еще немного и он попросту изжариться живьем, не доехав до места.

- Терпи, - посоветовал Голос. Но как терпеть, когда сил терпеть не осталось? И Фома решительно постучал в стену, отгораживающую его камеру от кабины, ведь не зря же там сделано квадратное окошко? Правда, оно закрыто, причем с той стороны, но если постучать хорошо…

Стучать пришлось довольно долго, но, в конце концов, окошко открылось, и донельзя раздраженный голос произнес:

- Чего?

- Воды. Пожалуйста, - на всякий случай Фома решил быть вежливым.

- Обойдешься, - ответили с той стороны, и окно закрылось. Со злости Фома пнул в перегородку ногой - звук вышел громкий, хороший - поэтому он тут же повторил удачный эксперимент. И еще раз. И машина, оскорбленная подобным обращением, остановилась. А еще через минуту - Фоме эта минута показалась почти бесконечной - открылась дверь, и кто-то весело и зло скомандовал:

- Выходи! Давай, давай.

Фома вышел, вернее, почти вывалился через дверь, снаружи тоже было жарко, но зато воздух свежий, чистый… и солнце к закату клониться, значит, скоро жара спадет.

- Ну что, достучался? - Этот человек выглядел родным братом Мутры: чуть пониже, зато пошире в плечах. Чисто бык. Рукава рубашки закатаны, волосатые руки с кулаками-копытами точат, жировой горб топорщится на спине, а массивные челюсти деловито движутся, перемалывая жвачку. Человек осмотрел Фому, и произнес.

- А сейчас я стучать буду.

- Ты только это, гляди там, поаккуратнее, - попросил второй, тот который с Ильясом разговаривал и обещал, что все будет в лучшем виде. - А то с особым отделом как-то не с руки связываться.

- Не боись, шеф, я свое дело знаю. В лучшем виде доставим, как обещано…

И человек-бык резко, не размахиваясь, ударил в живот…

Когда Фому запихнули обратно в кузов, пол уже не казался ему таким грязным… ему вообще было наплевать на пол, и на запах, и пить больше не хотелось. Стоило закрыть глаза и…

Серебро… дрожащее, неверное, зыбкое серебро Великого озера. Белые звезды кувшинок дремлют на круглых кожистых листьях, зеленые русалочьи волосы нежно касаются бортов лодки, на дне которой блестит чешуей…

Серебро разлетелось мелкими искрами и осело грязно-серой пеленой дождя. Холодно. Третий день кряду дождь и третий день холодно. Кажется, будто вечность прошла, а Фома здесь всего-то неделю.

- Становлению Великой Империи немало способствовали особенности мировоззрения и религии народа, населявшего эти земли до Катастрофы. - Наставник замер прямо напротив стола Фомы, будто заподозрил, что Фома думает отнюдь не о становлении Великой Империи, а о каплях дождя, которые прилипли к стеклу с внешней стороны. Похоже на мелкую рыбью чешую.

- Миролюбивость нации и отсутствие ксенофобного психоза, в равной мере характерного как для староевропейских рас, так и для вампиров, позволили создать уникальную форму социального устройства, которая не только позволила сохранить большую часть древних знаний, но и воплотила в жизнь давнюю человеческую мечту о всеобщем равенстве.

Голос у наставника унылый, серый и невыразительный, а отвлекаться нельзя. Тех, кто отвлекается, наказывают.

- Если оглянуться назад, в прошлое, к чему призывают вас агенты Святого княжества и те мечтатели, которые в силу ограниченности разума не способны оценить достижения Империи, то что мы увидим? История человечества полна войн, причины некоторых настолько ничтожны, что не поддаются разумению. К примеру, так называемые религиозные войны… Фома, что ты знаешь о религии?

- Религия - это вера.

- Вера во что? - Наставник ободряюще кивает, добавляя. - Ну же, смелее.

- Вера в Бога.

- Что есть Бог?

- Бог - это… - Фома вдруг понял, что не представляет, как ответить на этот вопрос, когда-то он совершенно точно знал, что такое Бог, но теперь знание вдруг исчезло. - Бог - это Творец, Создатель мира, Судья, который каждому воздаст по поступкам его.

Наставник жестом останавливает речь.

- Спасибо, камрад. Итак, что мы видим? Скрытое стремление к существу более высокому, разумному и справедливому. Это естественная потребность, которую мы, граждане империи, не отрицаем и не пытаемся заменить суррогатным служением абстракции. Мы - тело Империи, тогда как Повелители - ее разум. Тело, лишенное разума, обречено причинять зло себе либо окружающим, но и разум не способен жить вне тела. Таким образом, Империя - суть…

И все-таки Фома отвлекся, задумавшись о Боге и о том, является ли Он абстракцией. Если нет, то отчего тогда позволяет существовать всему этому? Кровь, война, огонь и клетки, иррациональное безумие Матки, играющей чужими мыслями и личное; разделенное драгоценными металлами, безумие самого Фомы. Зачем это все нужно? А если не нужно, то получается, что тысячи и тысячи тех, кто верит в Бога, ошибаются?

- Встать! - удар стека - на руке моментально вспухла красная полоса - привел Фому в чувство. Вставал он, мысленно подбирая подходящие слова, а наставник ждал, нервно постукивая стеком по перчатке.

- Невнимательность и безалаберность - первые шаги к предательству. Вы все находитесь здесь потому что когда-то совершили эти шаги, но благодаря тем, кто вовремя вспомнил о гражданском долге, вы не совершили этого последнего, самого страшного преступления. Империя, будучи государством социально направленным, дала вам еще один шанс. - Наставник говорил это четко и громко, а все, сидящие в классе, смотрели на Фому. Эти взгляды вызывали страх и отвращение. Почему они смотрят так, будто Фома преступление совершил? Он же просто задумался, он же не специально, он всегда был невнимательным и даже брат Валенсий в свое время…

- И когда я вижу, что несознательность или врожденная лень мешают использовать этот шанс …

Страшно. Если бы не столько людей, то не было бы так страшно.

- … я начинаю задумываться о целесообразности их пребывания здесь.

Капли дождя вычерчивают аккуратные дорожки на сером стекле, мир снаружи кажется зыбким и ненадежным. Мир внутри - агрессивным и непонятным.

- Возможно, правда, дело не в желании, а в умственных способностях данного индивида, который был направлен в класс по ошибке. Уровень развития человеческого интеллекта настолько низок, что провести какую-либо градацию довольно-таки сложно, - теперь Наставник не обвинял, но снова читал лекцию, а Фома вынужден был слушать стоя, он кожей ощущал вежливую неприязнь, исходящую от человека в форме и страх, прочно обосновавшийся в остальных.

- … поэтому случаются ошибки. Нельзя требовать от человека больше, чем он способен, именно поэтому Империя продолжает использовать человеческий труд даже там, где его можно заменить машинным. Труд - возможность реализовать свой потенциал и стать полноценным гражданином. И мы не станем отказывать камраду в священном праве на труд и искупление своей вины.

- Идиот, ну какой же ты идиот, - печально вздохнул голос. - Ну что тебе стоило сделать вид, что слушаешь? Ты хоть понимаешь, куда влип?

В барак, темный и бесконечно длинный. Узкие деревянные койки, поставленные друг на друга, похожи на неопрятные соты, а люди, к ним жмущиеся, - на неизлечимо больных, неопрятных пчел.

- Иди, иди, - парень в пятнистой форме подтолкнул в спину. - Ну ты и придурок… не удержаться в таком месте…

- Простите, Наставник…

- Чего? Наставник? - Парень хохотнул. - Э не, камрад, наставники сюда не заглядывают, разводящий я. А ты не болтай, иди куда велено да под ноги гляди. Особое положение… да видали тут твое особое положение… пусть бы в белой части и оставляли, на хрена сюда-то спускать?

Разводящий бормотал себе под нос, но Фома слышал. Господи, куда он попал?

- В ад, - ответил голос, - или по крайней мере в Чистилище.

Коннован

Лес оживал постепенно. Сначала исчез красноватый, похожий на замороженные куски мяса, камень, потом среди мертвых деревьев начали встречаться невысокие кусты бересклета и целые острова мягкого напоенного влагой мха. Ну а потом лес взял и закончился, уступив место степи. До боли знакомое и изрядно надоевшее серебристо-серое море травы ехидно шелестело, точно издевалось надо мною. А на черном-черном небе висела по-прежнему круглая ровная луна.

Десятый день полнолуния - это уже чересчур.

- Знаешь, а здесь не так и плохо. Спокойно, тихо…

Слишком тихо и слишком спокойно, только сухая трава шуршит, точно перешептывается, обсуждает что-то свое, например ветер. Или полнолуние.

- Нет, я конечно понимаю, что полнолуние не может длиться десять дней подряд, а трава не способна разговаривать, я не настолько сошла с ума, но все-таки… - я сама не знала, что говорить дальше. Я не знала, кому и зачем я это говорю, но молчать здесь не возможно. Сразу появляется крайне неприятное ощущение, будто за тобой наблюдают, рассматривают, изучают, как крысу. Карл иногда ставил эксперименты на крысах, я помню лабиринт из стеклянных трубок, соединенных под самыми невероятными углами, и худющую белую крысу, заблудившуюся внутри этого лабиринта. Красные глаза бусинки, розовые лапки, вооруженные коготками, длинные усы и свалявшаяся белая шерсть, крыса долго металась, пока не издохла, то ли от голода, то ли от жажды, а может просто от отчаяния.

Черт, не думать про крысу. Все нормально, все просто замечательно, если идти вперед, то рано или поздно куда-нибудь да придешь. И говорить, вслух, с наблюдателем ли, с самой собой… плевать как это выглядит со стороны, тут некому смотреть, тут вообще жизни нет, трава одна и та сухая. Разговаривать с собой я начала еще в мертвом лесу, сначала песни пела, потом стихи рассказывала, потом снова пела, в конце концов, петь надоело, и в голову пришла одна довольно интересная идея.

- Вряд ли ты меня слышишь, скорее всего, с твоей стороны связи вообще нет. У меня она вроде бы имеется, только странная какая-то…

Очень странная, тонкие нити появились вчера, но они были какие-то неполноценные, что ли. Во-первых, я не могла определить местонахождения Рубеуса, хотя должна бы. Карл говорил, что расстояние на свойства связи не влияет. А что влияет? Пятно? Но ведь в прошлый раз, когда мы пересекали Проклятые Земли, связь была и именно такая, какой ей надлежало быть согласно описаниям. А сейчас? Что изменилось? Почему у меня ощущение, будто нити уходят в толстую стену из ваты, за которой находится пустота.

Но откуда тогда знание о том, что Рубеус жив?

Не понимаю, хотя это непонимание совершенно не мешает мне говорить: хоть какая-то иллюзия беседы, а не монолога.

- Вот что мне не нравится в степи, так это открытое пространство. Неуютно, особенно когда на дневку устраиваешься. И копать неудобно, дерн плотный, а земля под ним жирная такая, тяжелая и вся корнями пронизана. А вечером вся одежда в грязи, не знаю, на кого я похожа, и честно говоря, не очень хочется. Воды бы, во фляге осталось разве что на дне. И поесть, я уже начинаю забывать, как выглядит еда, особенно нормальная еда. Например, цыпленок с травами или рыба на углях… утка, фаршированная черносливом… чернослив без утки тоже неплохо, или вот персики, клубника с белым вином… груши с медом.

Резкий порыв ветра задирает полы куртки, словно специально, чтобы напомнить о том, где я нахожусь.

- А еще ванну… но согласна и на озеро. Или на ручей.

К ручью и вышла. Мелкий, неширокий, с удивительно вкусной холодной водой, от которой моментально свело зубы, ручей весело журчал, протискиваясь между тяжелыми каменными глыбами.

- Определенно, иногда здесь очень даже неплохо…

Лагерь я разбила чуть в отдалении, на сухой земле, и здраво рассудив, что если тут вообще имеется какая-нибудь живность, то она обязательно придет к воде, отправилась на охоту. После полутарачасового бдения в тени камней мне удалось добыть довольно-таки упитанного кролика. Порция свежей горячей крови, пусть и кроличьей, подняла настроение. Сейчас разведу костер и нормально пообедаю. Жареный кролик, конечно, не утка с черносливом, но тоже неплохо. Где-то в сумке есть соль…

В моей сумке рылся Серб.

- Привет, кисуля, - мое появление не слишком его смутило. - Как дела?

- Отлично. Были отлично.

Сабля со мной, висит на поясе, но до чего неохота драться.

- Вижу, тебя можно поздравить с удачной охотой? - Серб указал пальцем на кролика. - Не поделишься?

- Нет.

- Продолжаешь сердиться… а я, признаться, надеялся…

- Зря. Уходи.

- Коннован, не будь дурой! Неужели не прочувствовала, насколько странное это место? Неужели не дошло, что в одиночку здесь никак? Да не дергайся ты, не трону… хочешь, ветрами поклянусь, что не трону? - Он неуклюже улыбнулся. - А вообще выходи за меня. Я серьезно говорю, без обмана. Я знаю, что да-ори не заключают браков, но ведь нету закона, чтобы нельзя было. Ты мне нравишься…

- А ты мне нет. Уходи. И желательно побыстрее. Рассвет скоро, а у меня дело есть.

Серб медленно опустил сумку на землю. Поднял руки и повторил:

- Пожалуйста. Не прогоняй.

- Убирайся.

Больше он не произнес ни слова, развернулся и ушел, засунув руки в карманы и насвистывая все ту же навязчивую мелодию. А мне вдруг стало до того тошно, что хоть волком вой. Или назад зови, но это глупо.

- Глупо и опасно, - сказала я мертвому кролику, тот, естественно, ничего не ответил.

Так, следует успокоиться и взять себя в руки. Что я хотела? Развести костер? Зажарить добычу? Вот это и сделаю, а на Серба плевать, четыре года продержался без моей помощи, как-нибудь и дальше выживет. Замуж он меня звал…

- Вот если бы предложение исходило от тебя, я бы еще подумала.

Нити оставались все такими же равнодушно-неподвижными. Нет, определенно, я разговариваю сама с собой, при этом теша себя иллюзией, будто…

- Беседую с тобой. Я вообще наивная, не веришь - спроси у Карла, он подтвердит. Вот он в жизни не отпустил бы возможного соперника живым. Ну или первым делом не с костром возился, а вещи бы проверил…

Мысль более чем здравая, а я - дура, если раньше об этом не подумала, что-то ведь Сербу было нужно в сумке. Вопрос - что именно, вещей там немного. Кой-какие лекарства из трофейной аптечки, запасной нож, неработающий адептор, заряд которого я использовала, чтобы доставить людей к Лане, карта - еще один бесполезный подарок Карла, ну фляга с водой. Зря я оставила ее здесь, ну да кто ж знал. Воду я вылила на землю, флягу хорошенько прополоскала и наполнила снова.

- Предосторожность не помешает, правда?

Мне никто не ответил, ну и ладно, главное, что ужин у меня сегодня почти королевский… или у смертника накануне казни. Нет, к дьяволу подобные мысли, все будет хорошо, главное - с оружием не расставаться.

Коннован

Ночь, какая-то блеклая, точно выцветшая от старости. Мутное небо, редкие звезды и привычный круг луны. Жареное кроличье мясо за день приобрело отвратительный привкус гнили, пришлось бросить, падалью не питаюсь.

Ручей вьется, изгибается, протискиваясь через каменные глыбы, журчит то весело, то недовольно. Иду за ним, ручей должен куда-то впадать, если повезет, то в реку, можно построить плот.

Можно, но нужно ли? Нужно найти базу, но вот где ее искать? Север и Юг снова поменялись местами, Проклятые земли дразнятся, испытывают на прочность.

- Снова полнолуние. Ты когда-нибудь видел, чтобы одиннадцать дней кряду полнолуние? В принципе, я не против, полнолуние так полнолуние, просто раздражает. Интересно, сколько времени прошло снаружи. Год? Два? Больше? Я рада, что ты жив и… - нога проваливается в яму, неглубокую, но заполненную ледяной водой, которая тут же проникает внутрь сапога.

- Твою ж мать!

Ногу я вытащила и пообещала себе в дальнейшем внимательнее смотреть под ноги. Но сапог от обещания суше не стал, а ручей, вильнув пару раз, ушел под землю. Вот это везение. И куда дальше идти? Что слева, что справа, одинаковое шелестящее море сухой травы. Степь. Ненавижу степь.

Ненавижу, но приходится идти вперед. Иду. Холодно. И пить хочется. Воду нужно экономить: неизвестно, когда встретится еще один ручей, поэтому терплю. В конце концов, без воды я могу продержаться шесть суток, ну или около того… мясо пересолила, совершенно определенно - пересолила, отсюда и жажда. Лучше бы сырым… хотя все равно протух, а жаль, кролик был крупный, на пару дней хватило бы.

- А вообще главное в тишину не вслушиваться. Разговаривать. Я вот разговариваю…

Все-таки жажда меня доконала, вода холодная, вкусная, оторваться от фляги просто невозможно. Потом будет хуже… потом и подумаю.

Небо, качнувшись, заваливается на бок, поливая землю бело-желтым дождем из звезд. Небо гаснет… умираю… не хочу умирать. Звезда летит прямо на меня. Страшно. Закрываю глаза и соскальзываю в спасительную беззвездную темноту.

Вальрик

Два дня прошли впустую: Вальрик гулял по улицам Деннара, удивляясь, как один и тот же город может быть настолько разным. Серо-зеленые окраины, немного суматошные, грязные, живущие какой-то своей жизнью, в которой находилось место и лошадям, и повозкам, и ругани, и пьяному бесшабашному веселью. И тут же ровные неправдоподобно чистые улицы центра, ухоженные газоны, редкие автомобили и еще более редкие прохожие. Не то, чтобы в центр города был закрыт для посещения, скорее люди сами старались держаться окраин. В центре пахло хищником, но запах существовал как бы сам по себе, безотносительно улиц, газонов или домов, если убрать источник, то в центре можно будет жить.

- Гуляешь? Приезжий? - Полисмен улыбался дружелюбно, но смотрел настороженно.

- Гуляю. Тут у вас все иначе. Красиво.

Коричневая башня Магистратуры нависала над площадью, и Вальрик не мог отделаться от впечатления, что эта громада в любой момент может рухнуть, раздавив его, да и весь город в придачу. А еще, в отличие от прочих зданий, Магистратура была живой: окна-глаза, плотно прикрытые ставнями-веками, удивленно смотрели на наглеца, дерзнувшего нарушить дневной сон чудовища. Взгляд этот был осязаем и неприятен.

А вдруг догадаются? Нет, глупости, это всего-навсего здание, пусть и чудовищно-несуразное. Но с площади Вальрик ушел на окраину, там как-то уютнее.

На третий день представился подходящий случай. Обычная улица, узкая, темноватая, упирающаяся в глухую серую стену, желтое пятно единственного фонаря и распахнутые настежь двери таверны, названия которой Вальрик не разобрал. Да и плевать ему было на название, главное, что таверна была достаточно грязной и неуютной, чтобы сюда заглядывала полиция. В отличие от «Кошечки», народу внутри много, кто-то орет песню, кто-то громко, стараясь перекричать певца, что-то рассказывает, кто-то тихо напивается в уголке. Как раз то, что нужно.

Ссору даже не пришлось провоцировать: Вальрик тихо и мирно сидел в углу, допивая пиво, когда на плечо легла тяжелая рука, и нарочито-громкий голос произнес:

- А чего господин заезжий один сидит? Выпей с нами, господин, за Великую Империю!

Говоривший был высок, силен и крепко пьян, он с трудом держался на ногах, но между тем выражение лица, а главное, исходящие от него флюиды агрессии, говорили о желании подраться.

- Молчишь? - Рука крепко сжала плечо. - Ребят, чего он молчит? Он никак Империю не уважает. Скажи, ты уважаешь Империю?

- Уважаю, - ответил Вальрик, не столько желая предотвратить грядущую драку, сколько для того, чтобы потом с чистой совестью сказать себе, что он хотя бы попытался решить дело миром.

- А меня уважаешь?

- И тебя уважаю.

Громила на миг задумался, а подумав, спросил:

- А как ты можешь уважать меня, если ты меня не знаешь? Врешь. Ребята, он все врет. Он - это… шпион. И… это…

- Провокатор, - подсказал Вальрик.

Пьяный с радостным ревом отшвырнул стол и, ухватив Вальрика за ворот рубахи, выволок в центр зала. Собравшаяся толпа потеснилась, освобождая место для грядущей забавы. Похоже, громила часто устраивал здесь представления, но видно задирал в основном приезжих да и бил не до смерти, в противном случае заведение давно бы прикрыли.

- Давай, Красс, покажи этому дохляку, что значит настоящий ветеран имперских войск.

Ветеран? А дело интереснее, чем казалось вначале.

- Эй ты, - Красс приближался медленно, покачиваясь из стороны в сторону, он походил на медведя-шатуна. Движения плавные, массивное тело будто перетекает из одной позы в другую. Тут, пожалуй, не простыми войсками пахнет, а спецподразделением, вроде того, что жгло кочевников.

- Сюда иди, кому сказано… или боишься? Так и скажи. У вас там все трусы, только и горазды, что князьям да попам задницы целовать… поцелуй уже и мне, раз на то пошло.

Хохот показал, что незамысловатая шутка оценена по достоинству. Толпа жаждет развлечения? Что ж, они его получат.

- Онемел… это от восторга. Вам, дикарям, все тут в новинку, привыкли там, у себя, в грязи ползать… ты б сказал чего, парень. - Красс, видя, что жертва не пытается оказать сопротивления, подошел совсем близко и почти по-дружески положил Вальрику на плечо ладонь. - Скажи, чего тебе здесь понадобилось, а?

Красс сдавил плечо, демонстрируя недюжинную силу. Наверное, если бы Вальрик умел чувствовать боль, ему было бы больно, а так… Перехватить запястье, нырок вниз, подсечка и тяжелая туша, пролетев над головой, с грохотом врезалась в стену. К чести, на ноги Красс вскочил мгновенно.

- Ты труп, - пообещал он. - Понял, сукин сын? Ты - труп. Я ж тебя урою… вот прямо здесь и урою…

Нестройный гул голосов поддержал Красса в его естественном желании.

Теперь Красс подходил медленно, осторожно, впрочем, эта осторожность не слишком ему помогла. Перехват, вывернутое под критическим углом запястье, давление чуть больше и резкий, неприятный хруст ломающихся костей. Этот хруст был единственной живой деталью, все остальное проходило словно бы мимо: сознание равнодушно фиксировало отдельные картины. Вот Красс пытается подняться с пола, прижимая сломанную руку к груди, он хочет выйти из боя, но не знает, как это сделать, не уронив собственного достоинства. Злая улыбка, нервный взгляд куда-то за спину Вальрика и тут же удар сзади. Увернуться, развернуться и ответить. Ударом на удар, ребро ладони врезается в чью-то глотку, перебив гортань, хрипящее тело оседает на пол, но смотреть или сожалеть некогда - снова нападают, на этот раз слева. Мало места… неудобно, но скорее неудобно нападающим, чем ему. Главное - не упасть. И чтобы не слишком много трупов, иначе смерть… глупо будет умереть в самом начале пути.

Кажется, кричат, но Вальрик не понимает слов. Резкий, точно удар хлыста, звук выстрела останавливает время и движение, появляется возможность выдохнуть, черт, оказывается, в легких почти не осталось воздуха. Неприятно. А стена, которая неизвестно как оказалась сзади, очень даже приятна, можно опереться. В тишине собственное дыхание кажется раздражающе громким, настолько громким, что почти заглушает звук шагов. Человек в форме приближался медленно и спокойно и, остановившись в трех шагах, произнес:

- Вы арестованы по обвинению в учинении беспорядков, непреднамеренном убийстве, причинении материального ущерба и оскорблении действием граждан Великой Империи Кандагар. С данного момента вы поступаете под юрисдикцию полиции города Деннар. Прошу следовать за мной. Сопротивление либо попытки покинуть место преступления будут расценены как отказ от сотрудничества, после чего я буду иметь право ликвидировать вас, как объект, представляющий опасность для спокойствия Великой Империи.

Вот и все, начало положено, теперь дороги назад нет. И Вальрик послушно протянул руки, металлические браслеты защелкнулись совершенно бесшумно, а на разбитых костяшках пальцев запеклась кровь. Первая, пролитая им кровь, знать бы чья. И Вальрик загадал: если кровь чужая, то все получится, а если его, то… тоже все получится. Проигрывать он не собирался.

Вальрик

Серо-багровые тона в зале суда наводят тоску, ожидание утомляет само по себе, а ждать приговора утомительно вдвойне. Но не страшно, страх остался где-то невообразимо далеко, может в Саммуш-ун, может, в Ватикане, а может и вовсе на Проклятых землях, кто его знает. Вальрику было скучно. Он закрыл глаза и мысленно начал перечислять предметы обстановки в зале суда. Стол судьи, огромный, длинный, темно-коричневая древесина, покрытая блестящим лаком. На столе красное покрывало, бронзовая - согласно старинной традиции - чернильница, молоток, кожаная папка, ручка. Слева - стол секретаря, он поменьше и пониже судейского, а вот бумаг на нем раза в три больше.

На противоположной стене герб Великой Империи Кандагара, государственный флаг и вычерченные прямо на стене слова государственного гимна. Интересно, читает ли их кто-нибудь? Но написано красиво, буквы ровные, изящно-скругленные, заглавные выделены красным, а основной цвет - синий.

Синий на сером совершенно не смотрится.

Наконец, неприметная дверь за судейским столом открылась, и в зал вошел судья. Не дожидаясь напоминания от охраны, Вальрик встал.

- Обвиняемый может сесть, - голос у судьи скрипучий, лишенный даже намека на эмоции, и запаха никакого. Это было неприятным сюрпризом и в самый первый день Вальрик, обнаружив, что не способен «слышать» судью, растерялся.

- Обвиняемый признает свою вину и просит о снисхождении. Учитывая тот факт, что данное преступление было совершено в порядке самообороны, да к тому же гражданином другой страны, суд понижает статус преступления до желтого пункта и обязует обвиняемого возместить ущерб, нанесенный Великой Империи в следующем размере: повреждения, нанесенные имуществу граждан - тысяча триста двадцать юаней. Физический ущерб, нанесенный гражданам, находившимся на момент драки в таверне «Аюма» - одиннадцать тысяч двести пятьдесят два юаня. Оплата работы ликвидаторов - сто сорок семь юаней. Долг убитого гражданина перед Великой Империей - сорок три тысячи шестьсот семьдесят два юаня. Итого пятьдесят шесть тысяч триста девяносто один юань, и судебные издержки в размере десяти процентов от названной суммы. Решение окончательное, обжалованию либо изменению не подлежит. Обвиняемый не имеет права покинуть пределы Великой Империи Кандагар до тех пор, пока необходимая сумма не будет внесена на счет Магистратуры города Деннар.

- А где мне деньги взять?

- Обвиняемый имеет право обратиться за помощью в Посольство Святого Княжества. Дело закрыто. Суд напоминает, что если в течение шестидесяти дней после вынесения приговора, на счет Магистратуры города не поступит первый взнос, то против обвиняемого будет выдвинуто обвинение в неподчинении приговору суда.

Игр ждал у входа. Увидев Вальрика, он задал один единственный вопрос:

- Сколько?

- Пятьдесят семь тысяч плюс судебные издержки, - теперь сумма казалась еще более внушительной, чем сразу. Пятьдесят семь тысяч юаней… заработок охранника каравана составлял триста юаней, и то получить их Вальрик мог лишь по возвращении в крепость. Раздобыть подобную сумму здесь, в Империи - нереально, впрочем, на это Вальрик не рассчитывал.

Игр семенил рядом, то и дело вздыхая, точно в случившемся была его вина.

- Ну и чего делать станешь? Можно, конечно, к Этияру пойти, попросить. Скажешь, что отработаешь.

- Пятьдесят семь тысяч?

- Ну да, ну да… плохо… а я ведь говорил, чтоб осторожнее был. Слушай, говорят, будто ты голыми руками его. Правда?

- Случайно получилось.

- И что он здоровее тебя был, и будто из ветеранов, тоже правда?

- Здоровее, - согласился Вальрик. - Про ветеранов не знаю. И вообще не хотел я, силу не рассчитал, думал, он покрепче, а тут… ветеран. Вот у нас Штус-Громила из ветеранов, вот его-то одним ударом на тот свет не отправишь, а это… тьфу.

Игр кивает, вид у него задумчивый, расстроенный, пожалуй, более расстроенный, чем у Вальрика. В «Кошечке» царит привычный полумрак, посетители в полголоса переговариваются, на них с Игром никто не обращает внимания. Игр отыскал свободный стол и, заказав пива и обед, поинтересовался:

- Слушай, а с оружием ты тоже умеешь? Нет, ну я знаю, что умеешь, раз Элияр тебя в охрану взял, но интересно просто, насколько хорошо.

- Нормально.

- А показать, если понадобится?

- Зачем?

- Ну… есть один человек, который мог бы тебе помочь, но просто так он ничего делать не станет. Я ничего не обещаю, я поговорю с ним, порекомендую… только ты уж не подведи, человек серьезный.

Серьезный человек оказался мелким суетливым и похожим на всполошенную мышь. Очень всполошенную мышь. Глянув на Вальрика, он нахмурился.

- Этот что ли?

- Этот, камрад Суфа, этот. Вы не смотрите, что щуплый, он голыми руками человека убил, свернул шею, как цыпленку…

Вообще-то щуплым Вальрик себя не считал, ну да Игру виднее.

- Голыми руками? Ну-ну… выйдем, что ли?

Задний двор «Кошечки» представлял собой залитую бетоном площадку, подпираемую с одной стороны серой городской стеной, с другой - стеной трактира.

- Видишь этих двоих? - поинтересовался Суфа, при этом обращался он непосредственно к Вальрику, а Игра словно бы и не замечал. - Это мои охранники, продержишься минут пять, поговорим. Нет - сам понимаешь, со слабыми связываться мне смысла нету.

Охранники господина Суфы выглядели внушительно: высокие, широкоплечие, вооруженные длинными резиновыми дубинками. Неповоротливые и самоуверенные.

- Если передумал, то говори сразу.

- Нет, господин, не передумал. Но что будет, если я их покалечу?

- Ты? - Суфа хмыкнул. - Ну если ты их покалечишь, значит, у меня плохие охранники. Смотри, чтоб они тебя не покалечили.

Вальрик отвечать не стал.

Эти двое привыкли действовать вместе, один отвлекает, второй нападает, в принципе, неплохая стратегия, но… перехватить дубинку у первого, одновременно достать ногой второго, в солнечное сплетение, и пока тот корчится, пытаясь вдохнуть, снова заняться первым. Легкий удар ребром ладони по шее, и толчок в переносицу. Падает. А второй? Сидит на песке, хватая ртом воздух. Черт, снова силу удара не рассчитал. Вальрик расстроился, ну не получалось у него одновременно и за дыханием следить, и действия свои контролировать. Карл, правда, уверял, что дело в тренировках, и со временем все сладится. Вопрос, где бы взять это время.

- Видите, господин Суфа, я же говорил… в своей крепости он лучшим бойцом был… и с мечами управляется, и с саблей, и с…

- Замолчи. Ты, солдат, как тебя зовут?

- Валко.

- Валко… нет, не пойдет. Имя должно быть звучным, красивым. И бой тоже, а то сила, конечно, у тебя есть, но вот умения… пару секунд и противники на песке валяются, ну кто ж поверит, что бой честным был? Никто. А с мечом тоже умеешь, или этот врет?

- Умею, господин.

- Хорошо… - Суфа поскреб редкую седую бороду. - Значит так, проблемы я твои постараюсь решить, деньги заплачу, сам понимаешь, с Магистратурой шутки плохи. Ну а взамен ты мне их отработаешь. Пойдем, Валко, поговорим как серьезные люди.

- А я?

- Если договоримся, получишь не сто, а двести юаней, в качестве премии, так сказать. А пока исчезни.

Игр благоразумно подчинился совету. Оставшись наедине с господином Суфой, Вальрик слегка растерялся. Нет, он знал, конечно, чем закончится эта беседа, более того, он рассчитывал на контракт, но…

- Пойдем, пойдем, нечего тут во дворе стоять. Пиво предпочитаешь? Эль? Вино?

- Да все равно как-то.

- Все равно? Ну-ну… молодость, молодость… где те годы, когда мне было все равно. Твой товарищ рассказывал тебе, чем я занимаюсь? - Суфа устроился за самым дальним столиком. Пиво пил медленно, смакуя каждый глоток, и беседу вел столь же неторопливо, точно боялся спугнуть собеседника.

- Вижу, не говорил. Хозяин я, казармами владею, и надо сказать, у Суфы - лучшие гладиаторы в Деннаре, у меня даже благодарность от департамента развлечений имеется за вклад в культуру Империи, понимаешь?

- Не совсем, господин.

- Ох уж эти варвары, вечно им растолковывать приходится. Итак, я выплачиваю твой долг перед Магистратурой, а ты подписываешь со мной контракт, на пять лет всего. Вот скажи, где ты в своем Княжестве за пять лет такие деньги заработаешь? Нигде, если ты не владетельный князь или епископ. А после пяти лет ты не только с долгами рассчитаешься, но и сможешь подать заявление на гражданство, в первую очередь рассмотрят, у гладиаторов в этом плане существенные льготы. Жить будешь в казарме, на всем готовом, даже женщины имеются, из Черного города, конечно, но чистые, с этим у меня строго. И денег давать буду, юаней сто в месяц.

- А взамен?

- Взамен? - Суфа развел руками. - Сражаться. На арене, красиво, чтобы публике нравилось, чтобы любили тебя и еще требовали, чтобы спрос был именно на тебя, Валко. Да, не спорю, на арене убивают, но жизнь такова, что и вне арены убить могут. А так проблемы решишь, денег заработаешь, да и кто знает, будущее себе обеспечишь. Суфа играет честно, и о ребятах своих заботится, как отец родной, так что сам думай.

- Согласен.

- Быстро ты, - кажется скорость, с которой Вальрик принял решение, не слишком понравилась Суфе. - Гляди, потом станешь говорить, будто бы я тебя обманул. А Суфа никогда никого не обманывал, Суфа честно работает, по лицензии.

- Я же сказал, что согласен. Господин не пожалеет о своем решении, я хороший воин и умирать не собираюсь. Я лучше убивать буду.

Вальрик

Казарму пропитал тяжелый запах ярости, багряно-коричневый, с редкими вкраплениями черной свернувшейся крови. Этот запах оглушал и выбивал из равновесия, но усилием воли Вальрик отодвинул видение прочь, сейчас не до него.

- Твое место будет здесь, - Суфа указал на койку. - Распоряжается в казарме камрад Гарро, он же будет тебя тренировать. Заниматься начнете завтра с утра.

- А на арену?

- Не терпится? - Суфа хитро прищурился. - Вот как Гарро скажет, так и пойдешь. Не спеши, за пять лет она тебе еще приестся.

Суфа ушел, а Вальрик получил возможность спокойно, без лишней суеты, разобрать вещи, а заодно и осмотреться в казарме. Почти то же, что на слайдах. Длинное приземистое здание в один этаж, изнутри стены такие же серые, как снаружи. Свет, проникающий сквозь узкие окна, кажется мутноватым, точно разбавленным, а желтые пятна на полу, наоборот, чересчур яркими. Койка жесткая, заправлена не новым, но чистым шерстяным покрывалом. Интересно, чье это место? И что стало с хозяином?

Хотя, пожалуй, ответ на последний вопрос был известен Вальрику. Согласно статистике семьдесят шесть процентов гладиаторов погибали в течение первых трех лет.

Дверь распахнулась с грохотом, заставлявшим задуматься, как это ее до сих пор не вынесли. Казарма постепенно заполнялась людьми, уставшими, раздраженными, пропитанными все тем же удушливым багряно-коричневым запахом.

- Эй ты, чего расселся? - темнокожий здоровяк с длинными, забранными в конский хвост волосами навис над Вальриком. - Новенький, что ли?

- Новенький.

- Ну, тогда добро пожаловать, что ли. Я - Ским, койка номер девять, одиннадцатая у Шакры, но он как всегда задерживается, чистоплюй хренов. Вечно как залезет в душ, так на час.

- Просто я предпочитаю, чтобы от меня не воняло пСтом. Вечер добрый.

- Добрый, - Вальрик встал, разговаривать, глядя на собеседника снизу вверх было неудобно, да и не слишком-то вежливо, хотя вряд ли эти двое обращали внимание на вежливость. - Я - Валко.

- Откуда? - Поинтересовался Шакра, вытирая мокрые волосы полотенцем. Он был высок, худ, почти до изможденности, и темен. Никогда прежде Вальрику не доводилось видеть настолько смуглой кожи.

- Святое княжество.

- А… преступление, штраф, выгодное предложение. Понятно. Ты драться-то хоть умеешь?

- Умею, - насмешливый тон был почти оскорбителен, но тут Шакра дружелюбно улыбнулся и протянул руку.

- Тогда добро пожаловать. В нашей десятке будешь, вместо Сумаха. Хотя для копейщика ты мелковат, ну-ка вытяни руки. Попрыгай, ага… с чем дело имел?

- Сабли, ятаганы, короткий меч, двуручный меч, бастард, рапира, шпага…

- Да ты специалист, - хохотнул Ским. - Или только треплешься?

- А мы завтра и посмотрим, - отозвался Шакра.

Жесткие ремни, из которых состоял доспех, натирали кожу, сковывали движения, и Вальрик хотел было возразить, что ему лучше без доспехов, но передумал. Он еще не настолько хорошо знает правила игры, чтобы ставить свои условия. Может быть, потом… но все равно эта сбруя ему не нравилась, а деревянные мечи были непривычными и неудобными, Карл предпочитал тренироваться с боевым оружием, да и Вальрик привык.

- Что смотришь, будто впервые увидел? - Шакра легко подбрасывает деревяшки в руке, в кожаном тренировочном доспехе он не выглядит таким уж худым, скорее поджарым.

- Да я как-то с боевым больше…

- Варвары, - хмыкнул Ским, зашнуровывая наколенник, - вам бы только друг друга резать.

- Боевое оружие выдают лишь на арене, - пояснил Шакра.

- Почему?

- Потому что в казарме две сотни бойцов, а кому в Деннаре нужны лишние неприятности? Хотя, поверь на слово, с этой штукой тоже много чего сделать можно.

- Главное, чтоб осторожно, - заметил Ским, - ну, вперед, а то Гарро снова орать начнет, что долго возимся.

Для тренировок за казармой была выстроена специальная арена, залитый бетоном пол, толстый слой песка, обжигающе яркое солнце сверху, Вальрик зажмурился и получил очередной совет от Шакры, подкрепленный тычком в спину.

- Не зевай.

- Ну, наконец-то, а я уже решил, что вам специальное приглашение надо… что ж вы, сукины дети, заставляете себя ждать? Новенький? Сюда иди.

Вальрик вышел вперед.

- Еще один заморыш на мою голову, - Гарро презрительно сплюнул под ноги, - и где вас только находят. Весу сколько?

- В чем?

- В тебе, придурок.

- Семьдесят два килограмма. - Вальрик мысленно поблагодарил темнокожего Шакру за совет, весы стояли в раздевалке, но сам бы он в жизни не догадался воспользоваться ими.

- Сколько, сколько? - Гарро сморщился, видно цифра его не впечатлила, оно и понятно, в самом Гарро весу было… ну раза в два больше. - Ближе подойди. Еще ближе.

Глаза у Гарро маленькие, глубоко посаженные, а брови наоборот, большие, лохматые, сросшиеся на переносице. А удар крепкий, хорошо поставленный, Вальрик с трудом удержался на ногах, хотя вряд ли Гарро бил в полную силу.

- Хотя… может, на что и сгодишься. Ну, что стал? Вперед, на пары и работать, ты давай пока с… ним вот давай, - Гарро ткнул пальцем в Скима. - А ты, скотина, смотри, не искалечь ненароком, а то знаю вас, дай только над молодыми покуражится… Вперед, сучьи дети, быстро! Я еще заставлю вас пожалеть, что на свет родились.

И заставил. К вечеру Вальрик чувствовал себя совершенно изможденным, зато Гарро, после того, как Вальрик в пятый раз кряду выбил деревянный меч из руки Скима, одобрительно пробурчал:

- ХитрС… Ладно, завтра с черным станешь, там и поглядим…

Вальрик кивнул, хотя был уверен, что завтра он и пошевелиться не сможет. Доползти бы до кровати и упасть… он в Саммуш-ун не уставал так, как здесь.

- Ты чересчур напрягаешься, - в полголоса заметил Шакра, - и спешишь. В доспехе тяжелее и нужно привыкать к этой тяжести постепенно, а ты пытаешься ее игнорировать. Ну ничего, скоро приспособишься.

И он был прав. Вальрик постепенно привыкал, и к ежедневным тренировкам, и к тяжелому «игровому» доспеху, и к душному запаху агрессии, который с каждым днем становился четче, острее.

- Неделя осталась, - как-то заметил Шакра после очередной тренировки.

- А потом что?

- А потом как кому повезет. Сезон Игр начинается… да ты в голову не бери, против серьезного противника Суфа тебя не выпустит, не для того деньги платил… хотя… говорю же, как повезет.

Рубеус

Мика, забравшись с ногами на кровать, раскладывала бумаги из одной стопки в две. Наблюдать за ней было приятно, движения плавные, но быстрые, отработанные до автоматизма.

- Господи, как же мне все это надоело, - очередной лист Мика положила в левую стопку, ту, что поменьше, значит, документ достаточно важный, требующий дальнейшего изучения. - Ну скажи, когда это закончится, а?

- Наверное, никогда.

- У меня шея затекла, и плечи. И голова болит. - Мика, не глядя выдернула из волос шпильки, черная тяжелая волна рухнула вниз, скользнула шее, плечам, рассыпалась на отдельные пряди. - И вообще я устала.

- Отдохни.

- Отдохнешь тут… вот собрать бы бумаги, да костер разжечь. Или хотя бы в мусорное ведро… А ты опять куда-то собираешься? Далеко? - Мика, повернув голову, любуется собственным отражением в зеркале.

- Волчий перевал.

- Опять?

- Опять.

- А без тебя никак? Извини, может, я ничего не понимаю, но какого лешего ты все делаешь сам? Что, поручить некому? Лют есть, Дик…

- Ты.

- Я? - Мика недовольно хмурится. - Я - не воин и не хочу им становиться, я лучше с бумагами… - в доказательство своих намерений Мика, схватив не разобранную кипу бумаг, прижала ее к груди. Действительно, Мика - не воин. В отличие от Коннован.

Коннован умерла. Думать о ней больно, не думать - невозможно, потому что в случившемся виноват он и никто другой. Сначала струсил, потом предал. И какие бы благие намерения не стояли за этим предательством, они ничего не меняли. Чем больше времени проходило, тем острее становилось чувство вины.

- Опять? - Мика подходит и, присев на подлокотник кресла, ласково касается волос. - Снова думаешь о…

- Не надо, - Рубеус благодарен ей за участие и желание помочь, но сама Мика - часть совершенного им предательства.

- Какой же ты глупый… ну почему ты постоянно меня отталкиваешь? Разве тебе плохо со мной?

- Нет.

- Тогда почему? Ты ведь уходишь не потому, что на Волчьем перевале без тебя не справятся, а потому, что не желаешь оставаться здесь, со мной. Вот только не пойму, ты боишься меня или стыдишься? - игривые пальчики ловко расстегивают пуговицы рубашки, а черные волосы щекочут шею. - Скажи правду…

- Правду? Правда в том, что идет война, а Волчий перевал, единственное место, не прикрытое границей. - Рубеус встает, это похоже на бегство, но оставаясь, он обречен на проигрыш, и Мика прекрасно это понимает. Мика хохочет а, отсмеявшись, говорит:

- Все-таки боишься… какой же из тебя Хранитель, если ты боишься женщины?

На перевале холодно, впрочем, как всегда. Сам перевал - узкий коридор, выбитый в скалах, которые почти смыкаются над головой, оставляя свободным тонкую полосу темного неба. Потрескавшиеся стены, подкрашенные сверху тонким слоем снежного серебра, каменистая дорога и незримое присутствие Северного Пятна. Именно из-за этого треклятого Пятна в границе образовалась своеобразная дыра, и кандагарцы с воистину имперским упорством пытались эту дыру использовать.

Рубеус даже подумывал о том, чтобы завалить перевал, чего-чего, а взрывчатки в регионе хватало, но уж больно место неудобное, да и пятно рядом.

- Два дня кряду долбили, сил у них не меряно, - жаловался Лют, - подогнали полк и вперед. И на мины наши плевать, часть саперы сняли, часть взорвались… Нужно строиться, иначе ничего не выйдет. А Дик говорит, что строится нельзя, потому что склон неустойчивый, крепость может и не выдержать. Но если бы и вправду неустойчивый была, то камнепады бы случались, лавины, а тут ничего, как заговоренный, честное слово.

Лют хлопнул по гладкой стене, и каменная туша горы ощутимо вздрогнула. Но сверху не упало ни камня, ни снежинки. Странное место, Волчье, и Ветер сюда заходить отказывается.

- Эта дыра мне вот где уже сидит, - Лют черканул ребром ладони по горлу. - Никакого на нее терпения, и люди отказываются сюда идти, назначение на Волчий перевал сродни приговору, единицы выживают. И ведь главное, не понятно, чего Канадагар добивается, ведь всякий раз их выбивали, это тут не повоюешь, а с той стороны - у нас преимущество.

- Это пока преимущество, - Рубеус приложил ладонь к горе, гудит, дрожит, точно вот-вот рассыплется мелким камнем. Воздух пахнет порохом и кровью, а тел не видно, убрали уже, и Волчий перевал забавлялся запахами, перекатывая их от одной стены к другой.

- И волков тут нет, - неизвестно к чему добавил Лют.

А волков и вправду нет, и на перевал коридор не тянет, скорее уж на нору, прогрызенную мышью в головке сыра, правда нора эта длиной почти в пятьдесят километров, а ширина колеблется от двух до двадцати метров. С той стороны - Великая Империя Кандагар, с этой - Святое Княжество и Северный регион влияния. Официальная граница проходит где-то посередине.

- Ну и что делать будем? - прервал затянувшуюся паузу Лют.

- Строить.

- Крепость?

- Крепость, - подтвердил Рубеус, - только не здесь, а на выходе, в Волчьей глотке, место узкое, скажи Дику, пусть нарастит стены и сделает еще уже, метра в полтора шириной, ворота, галерея, огневые точки… сменный пост. Сам подумаешь, чего и куда ставить. А дальше за Волчьей глоткой начинается нормальное плоскогорье, крепость там построить с постоянным гарнизоном. Если получится, то границу подтяну так, чтобы прикрыть.

Он мысленно прикинул: чтобы перенастроить границу понадобится пару недель и две дополнительные точки концентрации, одну из которых можно будет поставить прямо в крепости. Строить точки Рубеус не любил, причем не столько потому, что само занятие отнимало много времени и сил, сколько из-за непонимания. Несколько мотков проволоки, драгоценные, полудрагоценные и совсем недрагоценные камни, мягкий пластик и печать Хранителя, а в результате дикого вида конструкция, создающая дополнительную точку выхода Ветра. А несколько таких конструкций, поставленных на строго определенном расстоянии друг от друга, образовывали Границу. Почему так получалось, Рубеус не знал, впрочем, если верить Карлу, никто не знал, просто получалось и все. Главное, расстояние правильно рассчитать, чтобы плотность барьера не была слишком высокой или наоборот, чересчур низкой.

- Может, вернемся? Здесь холодно, - Лют поежился, натягивая на голову капюшон меховой куртки. Странно, а Рубеус холода не ощущает, наверное, в очередной раз слишком увлекся собственными мыслями, что ж, водится за ним подобный грех.

А с перевалом решено, небольшая крепость уберет проблему, особенно, если границей прикрыть.

Рубеус

Изнутри Орлиное гнездо выглядело обиженным… будто до сих пор не простило хозяину измены, да и к новому не привыкло. Странное дело, но эмоции замка воспринимались как нечто в высшей мере естественное и донельзя логичное.

Строгие линии, выдержанные цвета, чуть тяжеловатая мебель и подернутое пылью многоцветье гобеленов.

- Лаборатория находилась в нижней галерее, ваши казармы в Малой башне, в Игле, самой высокой, жил я. - Карл на мгновенье остановился перед одной из картин, на взгляд Рубеуса, она ничем не отличалась от серого ряда своих соседок, но вице-диктатору виднее, он лучше разбирается в живописи.

- Конни обитала в Клыке, там тоже довольно мило, впрочем, у тебя будет возможность убедиться самому. С Мареком будь поосторожнее. Лучше слушай, чем говори. Это «Мадонна Мегаполиса», постмодернизм, масло, холст… по-моему любопытная работа.

Разноцветные пятна, угловатое лицо с неестественно-высокими скулами, волосы, похожие на клубок проволоки, семипалая рука, сжимающая то ли помидор, то ли раздавленное сердце. Картина была непередаваемо отвратительной, и Рубеус отвернулся.

- Ничего ты в искусстве не понимаешь. Ладно, пошли.

Карл ступал по сумрачному коридору с той уверенностью, что свойственна скорее хозяевам, чем гостям. Рубеус шел следом, стараясь не думать о том, в какой из частей замка находились казармы.

- Клык вторая по величине башня, всего их семь, кроме вышеназванных есть еще Трезубец, Ласточка, Волна и две Капли, левая и правая… Кажется, пришли. - Карл остановился перед дверью. - Жить будешь здесь, уж не знаю нарочно он или случайно получилось, впрочем, полагаю, тебе будет интересно. Прошу.

Карл отступил в сторону, пропуская Рубеуса вперед.

- Несколько не в моем вкусе, ну да Конни нравилось.

Несмотря на внешнюю чистоту и отсутствие пыли, в комнате витал характерный запах нежилого помещения. Сине-серебристые тона, простых очертаний мебель, большое зеркало, низкий столик, тонкие золотые браслеты… книга… чистые листы бумаги и изящная чернильница. Чернила внутри давно высохли, а листы приобрели желтоватый оттенок.

- Он и вправду ничего не стал менять, - Карл, остановившись посреди комнаты, огляделся. - Неприятное ощущение, будто только вчера…

- Замок был твоим, правда? - на пороге комнаты, опершись на дверной косяк, стоял высокий светловолосый парень. Странно, Диктатор представлялся Рубеусу старым… или пожилым, а тут от силы лет двадцать.

- Рад приветствовать вас в своем замке, - Марек интонацией подчеркнул слово «своем», и Карл с легким вежливым полупоклоном ответил:

- Рад видеть тебя, Диктатор.

- Да ладно тебе, давай без титулов, свои ведь, правда? - При этом безмятежный взгляд черных глаз был устремлен на Рубеуса.

- Хранитель Севера, так? Слышал много, видеть не доводилось. Мое упущение. Давай, что ли знакомиться? Марек, - Марек протянул руку для рукопожатия. Ладонь узкая, слабая на вид, но сдавил так, что пальцы, да и рука, моментально онемела.

- А это что? Передатчик? Ну Карл, ты как обычно в своем репертуаре, ни шагу без контроля… впрочем, разбирайтесь сами. Карл, может, ты будешь столь любезен и устроишь нашему… коллеге небольшую экскурсию? Замок, окрестности… займитесь чем-нибудь, только к ужину, чур не опаздывать.

После ухода Марека Рубеус попробовал сжать руку в кулак… черта с два, такое ощущение, что кости все раздавлены. В голове появились самые разные мысли, начиная с того, что нужно бежать, пока есть возможность, и заканчивая почти философской готовностью принять то, что грядет.

- Ну, теперь понял? - в полголоса поинтересовался Карл. - Руку дай, старый фокус, переворачиваешь, слегка сдавливаешь и нажимаешь вот здесь, - коготь коснулся небольшой впадины у основания ладони, - руку частично парализует.

- Но зачем?

- Чтобы впечатление произвести. Чтобы ты и думать не смел о том, чтобы противостоять ему. - Холодные пальцы Карла мяли ладонь, и чувствительность постепенно возвращалась. - Ладно, ты здесь не при чем, это наши с Мареком дела, просто постарайся держаться подальше, если, конечно, жить не надоело. Ну, пошли.

- Куда?

- На экскурсию. К пожеланиям, и уж тем паче просьбам Диктатора, следует прислушиваться. Тем более я и сам хотел показать тебе одно место, не знаю, правда, сохранилось там что-нибудь…

Сохранилось. Серо-зеленые пятна мха на обгоревших бревнах, черные скелеты домов, крыши провалились внутрь, а стены стоят, устало взирая на Рубеуса подслеповатыми глазами пустых окон. Кое-где ставни сохранились. Собачья будка. Цепь, частично заросшая грязью. Круглые камни мостовой. Колодец, заботливо укрытый деревянным щитом. Пустое ведро, рассыпавшееся в руках жирной тяжелой ржавчиной.

Душная волна старой, полузабытой ненависти накрыла с головой… и воспоминания. Свадьба. Белые цветы, белые домотканые скатерти и белое платье из чудесной струящейся ткани, которую удалось купить у случайно забредшего в деревню торговца.

Смех. Кажется, он тоже смеялся, впервые за очень долгое время…

Вот и дом, три неровные ступеньки, высокий порог. Отходит в левом углу, Рубеус собирался прибить его, но все как-то руки не доходили. Заросший грязью пол, черная дыра, ведущая в погреб, а стены изнутри еще более черные, чем снаружи. Шершавые… сажа остается на ладони и одежде, все еще пахнет дымом. Или ему чудится? Наверное, столько лет прошло, а…

А он так ничего и не добился. Не отомстил. Струсил. Предал. В очередной раз. Похоже, он только и умеет, что предавать.

Два тела на полу, беспомощный удивленный взгляд Эрии, и невыразимое отчаяние на лице Лешта. В руке брата нож, обыкновенный не слишком острый кухонный нож, которым режут хлеб и сыр, бесполезное оружие против да-ори. У Лешта разодрано горло, крови много. Потом стало еще больше.

Сквозь дыры в крыше видны темно-синие куски неба. В ту ночь небо было чистым, прозрачным. Больно. Сесть на пол, прислонившись к стене, закрыть глаза и вспоминать… думать… попытаться понять, почему он ушел из деревни, и почему вернулся. И зачем Карл привел его сюда?

Он ушел, потому что не знал, как оставаться и как жить дальше. Все делали вид, будто ничего не произошло. Сам виноват, - говорил староста, стыдливо отводя глаза. - Не нужно было перечить.

К телам долго не решались подойти, и Рубес сам укрыл белой праздничной скатертью, на которой моментально расцвели черно-бурые пятна крови. Потом был долгий спор, и обвинения, почему-то обвиняли именно его, но вот в чем именно…

- Останься хотя бы на похороны, - отец тоже избегает смотреть в глаза, он боится, как и все здесь. Чужие люди, которые за два года, проведенные в деревне, не стали менее чужими, Рубеус не понимал их, они сторонились его. И боялись, почти так же сильно, как да-ори. В Замке все было проще и понятнее, в замке не убивали беспричинно, и чтобы сразу всех.

Остывающие угли, подернутые серым пеплом, обгоревшие израненные дома. Мелкое стекло. Душный запах гари и крови. Его вырвало, но стыда не было, ничего не было, кроме оглушающей беспомощной пустоты, чуть позже в пустоте поселилась ненависть. Тогда же он просто прошел с одного конца деревни в другой, иногда останавливаясь, заглядывая в мертвые глаза, пытаясь найти что-то, что бы не позволило окончательно сойти с ума. А дальше провал. Дорога какая-то, скользкие камни. Падение. Снова дорога. Голод и тупое непонятное желание двигаться вперед.

Свет, темнота и снова свет, узкая тропа и вертикальные гладкие стены, серо-лиловое стремительно гаснущее небо, робкие звуки живого мира. Шепот, шелест, шорохи, которые перекрывает бешеный стук разбереженного болью сердца и хриплое дыхание.

То ли сон, то ли явь, девушка-призрак, стремительный полет-паденье и широкое изуродованное трещинами и складками дно ущелья. Холодная ладонь на лбу и милосердная темнота, затопившая сознание, тогда он решил, что умирает, и обрадовался. Жить было больно.

Все еще больно. Карл сидит напротив, черный комбинезон почти сливается с черной же стеной, а лицо и руки выглядят пугающе-белыми. Карл сосредоточенно сгребает грязь и сажу в кучу, похоже на маленькую черную гору. Здесь вообще много черного.

- Хреново, правда? - поинтересовался он, высыпая на гору очередную порцию сажи. - Тяжелый случай. Это я не про тебя, а про место. Две сотни человек, по-моему, даже больше, честно говоря, не считал. По нынешним меркам настоящий геноцид, но по сравнению с тем, что было когда-то - случайный эпизод, не стоящий внимания.

Тут Рубеус не выдержал. Он понимал, что шансов против Карла никаких, но сидеть и слушать эти пространные рассуждения… гора из сажи разлетелась черными снежинками, а Карл, чуть покачнувшись от удара, вскочил на ноги и ответил.

Первое, что увидел Рубеус, очнувшись - неровный грязный пол, по которому, лениво шевеля длинными усами, полз жук. Шею саднило и лицо. Рука, кажется, сломана, во всяком случае, опереться на нее не вышло. Карл сидел в том же углу, поза обманчиво-расслабленная, руки на коленях, когти полувыпущены, на лице безмятежная улыбка.

- Очнулся? Молодец. В следующий раз, если соберешься бить, то лучше вот так, - вице-диктатор продемонстрировал раскрытую ладонь, чуть согнул пальцы, выпуская когти на полную длину. - Действуют как ножи, куда эффективнее, чем кулаком. Хотя тоже неплохо.

Карл пощупал левую скулу.

- Ты вставай, вставай, ничего серьезного нету. Так, по мелочи, к вечеру заживет. Или к утру. А вообще ты слишком вспыльчивый, а это чревато. Учись сдерживать эмоции.

- Ты - сукин сын.

Рубеус поднялся, параллельно констатируя, что к сломанной руке смело можно приплюсовать пару ребер - каждый вдох отдавался хорошо знакомой болью. И клык шатается, последнее особенно неприятно. Но в целом Карл прав, к вечеру заживет, на нем теперь все заживает почти мгновенно.

Потому что он больше не человек.

- Зачем?

- Зачем я тебя сюда привел? - Карл медленно поднялся, опираясь рукой на стену, - а чтобы в сознание тебя вернуть. Не понимаешь? Ты расслабился, ты успокоился, ты привык к той жизни, которую отвел тебе я.

- Ты должен быть доволен.

- Чем? Знаешь, если бы мне хотелось кого-то смирного и послушного, я бы собаку завел. Встряхнись, черт бы тебя побрал! Став управленцем, ты забыл, что ты - воин.

И снова он прав, сейчас Рубеус ненавидел Карла за эту правоту… и просто ненавидел.

- Кстати, нам пора, если задержимся, рискуем опоздать у ужину, а Марек этого не простит. Марека лучше не злить… - Карл отряхнул ладони, чище они не стали, но сам жест исполненный несказанной брезгливости, взбесил.

- Снова злишься… интересно, как надолго хватит этой злости?

- Я тебя убью, - пообещал Рубеус. Карл вежливо поклонился и насмешливо произнес:

- Жду с нетерпением.

Рубеус

Ужин проходил в обстановке весьма и весьма торжественной. Искривленное зеркалами и декоративными арками пространство зала. Длинный, словно Волчий перевал, стол под снегами белой скатерти, массивный хрусталь, раздраженно рассеивавший свет. Обилие блюд и обилие вин.

Марек улыбчивый, гостеприимный и разговорчивый. Карл пытался соответствовать, но… впервые Рубеус видел своего противника настолько слабым, даже беспомощным. На ехидные замечания Марека Карл огрызался, но делал это как-то… неубедительно. Понять бы еще, настоящее это или очередная игра. Наконец, Мареку надоела забава, и Диктатор обратил внимание на Рубеуса.

- Ну и как тебе Орлиное гнездо?

- Внушает уважение.

- Слышишь, Карл? Внушает уважение… до чего милая формулировка. А он у тебя неразговорчивый однако.

- Стесняется, - буркнул Карл, делая вид, что всецело сосредоточен на еде.

- Надо же… а я и не предполагал, что Хранитель может страдать таким недостатком, как стеснительность.

- Страдать? - переспросил Карл. - О да, пострадать он любит, главное, чтобы повод достойный. Правда? И вилку оставь в покое, она ни в чем не виновата, нечего ее штопором закручивать.

Рубеус, испытывая некоторое запоздалое чувство стыда, отложил изувеченную вилку в сторону. Марек весело рассмеялся:

- А я погляжу, вы друг друга любите… прямо даже завидно как-то. Но нелогично. Хотя, как показал опыт, довольно эффективно. - Марек аккуратно разгладил складки на кружевной салфетке, затем поправил манжеты, галстук. В парадном зале воцарилась нервная тишина, нарушаемая лишь легким позвякиванием хрустальных подвесок на люстре. Черт, с каждым часом Рубеусу нравилось здесь все меньше и меньше, и вообще появилось желание вернуться в Хельмсдорф, где все ясно и понятно.

- К Хранителю Севера у меня имеется небольшая просьба… - теперь голос Диктатора сух и деловит, ни намека на язвительность либо насмешку. - Западная Директория временно осталась без присмотра, так вот, я хотел бы, чтобы ты принял два участка, соседних с твоим регионом. Участки хорошие, пара заводов, военные базы, ну и человеческие поселения, хотя это второстепенный фактор. Ну так как?

Отказаться? Рубеусу совершенно не хотелось возиться с чужими участками, тем более, когда в своем регионе только-только начало вырисовываться некое подобие порядка. Но отказывать Диктатору опасно… да и сформулированное столь вежливо предложение, скорее приказ, чем просьба. И Рубеус вежливо ответил:

- Всецело в твоем распоряжении.

- И правильно. - Марек довольно улыбнулся. - Остались кой какие мелочи… формальность, но все-таки, и можешь быть свободен. Ну, относительно свободен, конечно. Абсолютная свобода - это абсолютная чушь. Правда, Карл?

Вице-диктатор пожал плечами, непонятно было, согласен он с данным утверждением, или же просто спорить лень. Марек торопливо, точно вспомнил вдруг о сверхсрочном деле, допил вино и, встав из-за стола, произнес:

- Ладно, прощаться пока не буду, на закате встретимся. Карл, будь любезен, объясни нашему юному другу, что от него потребуется.

- Вот же урод моральный, - пробормотал Карл, когда за Диктатором закрылась дверь. - Не знаю, как ты, а я наелся.

Сине-серебристая комната была единственным местом в замке, где Рубеус чувствовал себя если не уютно, то хотя бы спокойно. За открытыми ставнями обнаружился широкий карниз, переходящий в длинный каменный язык, нависавший над черной пропастью. Смутные силуэты горных вершин, редкие звезды, бледнеющее небо… скоро рассвет.

- Любуешься? - Карл вошел, как обычно, без приглашения. Подойдя к окну, выглянул наружу, и заметил. - Ничего пейзаж. Она любила на карнизе сидеть, заберется на самый край и сидит, когда читает, когда просто…

- Знаю. Снизу видно было, только мы думали, что она - призрак.

- А… - Карл отошел от окна и нажал на кнопку, закрывающую ставни. - Призрак… похоже. Ну да, я же потом запретил ей. Бойцы должны сражаться, а не мечтать. Ладно, это все лирика, теперь давай о реальности, сразу скажу, она тебе не понравится, но либо ты сделаешь то, что хочет Марек, либо… труп. Расклад понятен?

- Более чем. И о какой такой формальности шла речь?

Нехорошее предчувствие поселилось с того самого момента, как Марек упомянул об этой самой формальности.

- Охота. - Карл смахнул невидимую пыль со стеклянного столика, подбросил на ладони браслеты и, отложив в сторону, повторил. - Всего лишь охота… Дат Каор. Помнишь, что это такое?

- Нет.

- Не помнишь? Или сразу отказываешься? Ну да, с тебя станется… послушай, Марек не требует соблюдения всех правил, и скажи за это спасибо.

- Кому?

- Мне, Мареку, Господу Богу! Какая разница. Главное, что у тебя есть возможность избавить жертву от ненужных мучений, а это, поверь, очень много.

- Я не могу…

- Чего ты не можешь? Найти? Или убить? - Карл разговаривал, отвернувшись к стене. - А теперь давай, вспомни, скольких ты уже убил? Человек тридцать наберется? Чуть больше, чуть меньше…

- Это другое.

- Неужели? И в чем же различие? Время у тебя до заката, либо да, либо нет. Только, запомни, Марек отказа не примет. А от того, что ты к своим тридцати трупам добавишь еще один, ничего не изменится. Уговаривать я не буду, надоело. Пора самому начинать думать.

Карл ушел. В комнате вдруг стало душно, тесно. Стены словно сдвинулись, грозя раздавить, в зеркале растаяли отблески искусственного света, а парные браслеты вдруг стали напоминать кандалы. Рубеусу хотелось убраться подальше от Орлиного гнезда и необходимости принимать решение. Впрочем, с решением как раз все просто. Одна смерть, плюс еще одна и еще… плюс много смертей. Он ведь уже привык убивать, просто, не задумываясь и не переживая. Как и подобает да-ори. И сколько времени понадобилось? Рубеус попытался вспомнить тот переломный момент, когда убийство перестало быть собственно убийством, превратившись в неприятное, но привычное действие. Попытался и не смог.

По белому потолку скользили тени, а за железными ставнями восходящее солнце нагревало длинный каменный язык… Рубеус вдруг понял, что почти забыл, как выглядит солнце. Желтое, обжигающе-яркое, чужое… Солнце его не примет, да и глупости все это. Не о солнце думать нужно, а о том, что завтра он окончательно потеряет право называться человеком.

Странно, но эта мысль совершенно его не пугала.

Рубеус

Дождь. Скользкий камень щетинится редкими клочками-колючками белого лишайника, капли скатываются в трещины, собираясь в тонкие нити, которые в свою очередь сплетались в серую неопрятную ткань ручьев. Воды много. Мешает. Ветер мокрым псом жмется к ногам, не желая идти вперед. Дождь смывает следы и растворяет запахи, дождь помогает беглецу, но, несмотря на помощь, шансов у того нет.

Капли крови тают на камнях, сначала темно-багряные, чуть вытянутые, похожие на мелкие пшеничные зерна, потом светло-розовые, бесформенные, изуродованные влажной лапой ливня, потом… потом остается лишь едва ощутимый запах. Человек бежит вперед, падает, поднимается, расцарапывая ладони, и снова бежит, подгоняемый страхом и робкой надеждой на чуда.

Чуда не будет. Рубеус старательно избавляется от посторонних мыслей… ну какое ему дело до того, что думает и на что надеется беглец? Всего лишь человек, а людей много… и война идет, граница, заводы… беспокойный Волчий перевал, за которым нужно постоянно наблюдать…

Запах стал отчетливее, а капли крови на камнях менее размытыми. А вот длинный след в скользкой глине, здесь он снова упал… отпечаток руки, до чего же маленькая. Неужели ребенок?

Девушка. Хрупкая, словно сотканная из водяных нитей. Грязная и испуганная. На мокрой рубашке желтая глина и размытая розовая кровь, а волосы светлые, почти белые… и глаза темные, человеческие, но все-таки…

Анке горестно вздохнул, а девушка, попятившись, тихо произнесла:

- Не убивайте меня. Пожалуйста.

Наверное, если бы она завизжала, закричала или попыталась убежать, Рубеусу было бы легче решиться, но это тихое, почти утонувшее в шелесте дождя «не убивайте», разорвало те клочки души, которые еще оставались.

Почему она? Почему не мужчина, который хотя бы попытается отстоять жизнь. В бою убить легко, но не так… какой из нее боец? Израненная ладонь, зажимает ворот рубахи, губы дрожат, а по щекам текут слезы. Или это дождь. Просто дождь.

- Пожалуйста…

Что ей ответить? Что он не имеет права отступить? Что ее жизнь - это своеобразная цена, каприз Диктатора и вместе с тем призрачная надежда выжить для других людей, защищенных границей? Что даже если Рубеус отпустит ее, то она все равно умрет.

Глупо.

Нужно закончить дело, чем дольше он стоит здесь, тем хуже делает, и себе, и ей. Анке скулит, то ли от жалости, то ли от нетерпения, в эту минуту Рубеус ненавидит и его, и себя.

У нее тонкая шея, которая ломается с неприятным хрустом, а глаза не черные, как он подумал вначале -темно-синие с лиловым отливом. Мертвая, она некрасива, похожа на мокрую грязную тряпку, которую противно взять в руки. И Анке, гневно хлопая крыльями, пытается сбросить со спины неприятную ношу. Анке не желает нести мертвеца, и Рубеусу приходится взять ее на руки.

Имя, он забыл спросить имя… а может и к лучшему? Он не хочет ничего знать о той, из-за кого он окончательно перестал быть человеком. Но светлые волосы липнут к коже, а голова то и дело откидывается назад, обнажая беззащитное белое горло.

Марек ждал во дворе, со светлых волос и черной кожаной куртки стекали целые ручьи воды, но Диктатор улыбался, точно всю жизнь мечтал стоять и мокнуть под дождем. Ветер раздраженно стряхнул всадника на залитый водой двор и умчался.

- Долго ты…

- Как получилось.

- Главное, что получилось, - весело произнес Диктатор, он подошел сам и, пощупав длинные волосы девушки, заметил:

- Надо же, почти как живая, - Марек когтем поддел веко и, заглянув в мертвый сине-стеклянный глаз, удовлетворенно хмыкнул. - Брезгливый ты, однако. Ну да как знаешь… в дом чур не тащить, там и без этого грязи хватает.

- А что делать? - Рубеус совершенно не представлял, что с ней делать. И зачем он вообще нес ее сюда? Нужно было похоронить там, на краю обрыва. Или спуститься на дно пропасти, где шумно и яростно вгрызается в камень горная река… или подняться к ледникам. Там бы ей было хорошо, холод и покой, никаких дождей, снег и полупрозрачный тяжелый лед.

Марек, пожав плечами, уходит, а дождь усиливается… откуда на такой высоте взяться дождю? Но какая разница, главное что там, выше, дождя нет, там стеклянный мир, в котором найдется место и для нее. Умыть бы… и молитву прочесть, слова Рубеус помнит, но дело ведь не в словах, а в том, что он не имеет права читать молитву, как и вообще обращаться к богу. В груди пусто и холодно.

- С тобой все в порядке? - Карл вынырнул из мокрой темноты прямо перед Рубеусом. По белой рубашке стремительно расползались серые пятна влаги, значит, только что из замка вышел. Зачем?

- Твою мать… вот значит в чем дело, следовало догадаться. Марек ничего просто так не делает.

- Как и ты, - Рубеусу показалось, что слова утонули в дожде, но Карл услышал и ответил.

- Как и я. Давай ее сюда.

- Зачем?

- Затем, что ты уже почти час здесь стоишь. Руки не затекли? - Карл осторожно взял девушку, а Рубеус понял, что не в состоянии разогнуть руки, потому что просто не чувствует их.

- Ну, пошли?

- Куда?

- Хоронить. Здесь не так далеко кладбище есть. Заброшенное уже, но все-таки лучше, чем ничего. Ты идти-то можешь?

Идти Рубеус мог, и могилу копать - саперная лопатка легко входила в податливую, размякшую от назойливой ласки дождя землю. Кладбище находилось рядом с деревней. Серые кресты обглоданными каменными костями торчали по-над жухлой травой. Ни имен, ни дат, только вездесущая плесень и тонкие иглы-ветки лишайника.

Рубеус сам уложил девушку на дно могилы, запоздало подумав, что нужно было взять из замка одеяло, ей бы не так холодно было, а его куртка слишком короткая, чтобы укрыться целиком.

- Покойся с миром, - Карл размашисто перекрестился, и странное дело, этот жест не выглядел фальшивым.

Оставалось последнее - засыпать могилу, но стоило Рубеусу подумать… представить, как скользкие грязные комья земли наваляться на нее, залепят рот, забьются под веки, просочатся в ноздри.

- Иди-ка ты вон туда, - Карл показал на валун, темной громадой застывший на самом краю кладбища. - Иди, я сам справлюсь.

Получасом позже, вытерев лопату пучком короткой жесткой травы, Карл присел рядом и тихо сказал:

- Я в этом не участвовал.

- Похожа, правда?

Рубеус не поверил, но сил на то, чтобы спорить, не оставалось. Сил вообще не было, камень за спиной был, и дождь тоже, и мутное серо-желтое пахнущее свежевскопанной землей кладбище, а сил - не было.

- Похожа. Больно?

- Ей? Наверное, нет. Я старался, чтобы не больно.

- Молодец, - Карл вытащил из-за пояса плоскую флягу и, отхлебнув, предложил. - Будешь?

- Нет. Спасибо. Со мной все в порядке.

- Ну да, конечно… знаешь, я после первого задания тоже говорил, что все в норме. Хотя нет, после задания я был доволен, почти счастлив, послужил родине… принес пользу… перестал ощущать себя лабораторной крысой и тварью, о которую каждый урод в погонах ноги может вытереть. Хорошие диверсанты многое могут себе позволить. Кроме совести. Небывалая роскошь, однако. А на самом деле задание не из сложных. Проникнуть в зону. Город не из закрытых, охрана так себе, самый подходящий объект для новичка. Дальше получить схему водоснабжения, найти критические точки, вроде фильтров. Это очень остроумно, когда то, что должно защищать, начинает убивать, и всего-то надо, что несколько дополнительных деталей. Вроде дополнительного слоя с ген-модифицированными бактериями.

- И дальше что?

- Технически дальше эти самые бактерии попадают через водопровод в дома. Не во все, конечно. Те, кто побогаче, используют специальные фильтры, но те, кто победнее, вынуждены кипятить воду. А ген-модификация тем и хороша, что организм приобретает некоторые дополнительные возможности, вроде устойчивости к высоким температурам… - Карл сделал большой глоток и, поставив флягу на траву, продолжил рассказ. - Сами по себе бактерии не настолько опасны, это своего рода носитель, их функция - доставить вирус, который переносится воздушно-капельным путем. Период покоя - девять дней. Это значит, что на протяжении девяти дней люди живут, не понимая, что уже фактически мертвы. Ходят в магазин, на работу, встречаются с другими людьми… Разносят вирус. А спустя девять дней город начинает умирать. Десять тысяч человек, как тебе такая цифра? Дети, женщины, старики, инвалиды… вирусу все равно. А меня и тех, кто эту пакость разрабатывал, наградили. За хорошую работу. А я все думал тогда, кто же сошел с ума? Люди, мир или я? Это я к тому, что руками и, глядя в глаза, убивать честнее.

Вальрик

Дом камрада Суфы находился недалеко от казарм, двухэтажное массивное строение с покатой крышей. Черепица на крыше черная, блестящая, будто из крашеного стекла. А окна мало того, что узкие, так еще и решетками забраны. Зато изнутри непривычная, нехарактерная для Империи роскошь: мягкие ковры, тяжелые напольные вазы, низкие диваны и круглые столики до того хрупкие на вид, что и прикоснуться боязно. Впрочем, Гарро, сопровождавший Вальрика, вряд ли бы разрешил касаться, не говоря уже о том, чтобы сесть на диван или, не приведи Господи, испачкать грязной обувью ковер. Гарро вел Вальрика вглубь дома, умудряясь обходить и ковры, и диваны… ну и черт с ними.

Остановившись перед очередной дверью, Гарро вежливо постучал и, не дожидаясь приглашения, потянул за ручку.

- Входи, - буркнул он Вальрику. Вальрик вошел, а дверь с едва слышным вежливым хлопком закрылась за спиной - Гарро остался с той стороны.

Комната огромная и душная, сквозь окна почти не проникает свет, а масляные лампы едва-едва разгоняют сумрак - с доходами Суфы можно было бы и на электрические потратиться. В остальном же: темный ковер на полу, непривычного вида мебель, слишком низкая и неудобная на взгляд Вальрика, а вместо шкафов сундуки. Крышка одного откинута, и можно рассмотреть, что внутри книги.

- У всех народов разные обычаи, - мягкий голос Суфы удивительным образом вписывается в атмосферу комнаты, - одни хранят книги на полках, другие в сундуках… третьи вообще книг не знают, а знания передают из уст в уста… но стоит ли удивляться сим, не заслуживающим внимания мелочам? Присаживайся, - Суфа указал на низкое кресло с причудливо изогнутой спинкой. Ко всему оно оказалось непривычно мягким и при этом неудобным.

- Слышал о твоих успехах… признаться рад, очень рад… приятно, когда надежды оправдываются.

Вальрик кивнул, прикидывая, зачем Суфе понадобилось вызывать его. Чтобы похвалить? Ну так сезон уже закончился, да и не принято хвалить гладиаторов, примета дурная.

- Ты талантливый парень, Валко, и если будешь вести себя правильно, многого добьешься…

Странный он, Суфа, и совсем другой, чем прежде. Пахнет пылью… но не той раздражающей и тяжелой, что скапливается в заброшенных помещениях, а сумрачно-сдержанной, такой, как в библиотеке Саммуш-ун. Кожа Суфы напоминает старый пергамент, желтовато-бурый, изломанный и изъеденный. Морщины резкие, точно разломы, и только на лице, руки у Суфы гладкие, с длинными тонкими пальцами, на которых блестят драгоценными камнями перстни. Руки существуют как бы сами по себе, они ни минуты не могут находится в покое, пальцы то перебирают розовые бусины четок, то поглаживают бороду, то поправляют полы расшитого халата. А главное, что нет в Суфе и намека на былую мышиную суетливость и неприметность.

- И производишь ты впечатление человека неглупого, потому и разговор у нас с тобой будет откровенный.

К запаху пыли добавились осторожные розовые ноты, значение которых ускользало от Вальрика.

- Мои казармы, конечно, хороши… и Деннар - город достойный, но… как бы это выразиться, маловат… нет тут для тебя достойных соперников, а значит, максимум еще один сезон и все.

- Что «все»? - Честно говоря, Вальрик рассчитывал продержаться чуть больше одного сезона.

- Ставки упадут. Ставить на фаворита выгодно тем, кто боится проиграть, а отнюдь не тем, кто желает выиграть, - бусины замелькали быстрее. - Не стану скрывать, я давно подумывал подготовить одного-двух выездных бойцов, чтобы поучаствовать в Больших Играх, вот только материал подходящий не попадался… Шакра по-своему хорош был, быстрый, сильный, работать умеет, но вот разговоры его… надеюсь, ты не станешь повторять чужих ошибок?

- Нет.

- Вот и хорошо… замечательно… этот сезон есть смысл отработать здесь, но тренировать тебя Гарро станет отдельно. А на следующий год в Илларе попробуем, да только сразу предупредить хочу, в Илларе свои казармы, и приезжих там не любят. Но ты уж постарайся выстоять, а Суфа в долгу не останется…

В казарму Вальрик возвращался в состоянии непривычной задумчивости. С одной стороны, предложение Суфы подвигало к первоначальной цели, с другой ставило новые препятствия. И новых людей, которых придется убить во имя этой самой цели. Странно, но после сегодняшнего разговора цель казалась еще более далекой и непонятной.

Зачем? Или прав Ским, думать меньше надо, все равно ведь мысли как таковые ничего не изменят. А на Иллар любопытно было бы посмотреть. Как-никак столица…