Вальрик

День выдался смурной, ненастный. Серое небо отражалось в мутной, отдающей зеленью воде пруда; желтоватый, прошлого года камыш сердито шелестел на ветру. И настроение было подстать погоде. Вальрик замерз, проголодался, но из чистого упрямства продолжал сидеть на берегу. Рядом на траве валялась удочка, чтобы, если кто вдруг увидит его тут, можно было с чистой совестью сказать: "Я рыбу ловлю, а не…"

— Просто ловлю рыбу. — Вальрик повторил фразу вслух, но получилось не убедительно. Да никто и не поверит в сказку о рыбалке, потому как свежий синяк под глазом и рассеченная губа свидетельствовали о новой стычке с братьями. Айвору хорошо, он здоровый и сильный, и со всяким оружием легко управляется. Отец вообще говорит, будто Айвор с мечом в руке родился, правда наставник Димитриус тут же возражает, что это не дает Айвору права обижать тех, кто слабее. Конечно, всем понятно, кого он в виду имеет…

Начался дождь, мелкий и холодный; верно, придется все-таки домой идти. Вальрик заранее сморщился, представив насмешливые взгляды прислуги и возмущенные восклицания наставника Димитриуса. Нет, пожалуй, он еще немного посидит, ну хотя бы до темноты, а там, может, получится пройти с черного хода, не привлекая ненужного внимания.

Тяжело, когда тебя никто не любит.

Задумавшись над собственными горестями, Вальрик не услышал шагов, и когда над самым ухом раздался насмешливый голос Айвора, бежать было уже поздно.

— Ну, я же тебе говорил, что он здесь. Он всегда на пристани прячется, чтобы никто не видел, что он ревет, как баба.

Тяжелая рука легла на плечо, но стряхнуть ее Вальрик не посмел. Подобная вольность была чревата еще одним синяком. Или даже не одним.

— Да ладно тебе, Айвор, не пугай мальчишку, — промурлыкал Серж.

Теперь вечер можно было считать состоявшимся. Эти двое ни за что не оставят его в покое.

— Здравствуй, Вальрик, как дела? — задумывая очередную пакость, Серж становился приторно- вежливым.

— Нормально.

— Вот видишь, Айвор, он не плачет, и дела у нас нормально. На самом деле он — крепкий парень, а что хилый, так не виноват же, что таким уродился. Правда?

Вопрос сопровождался дружеским хлопком по спине, от которого Вальрик согнулся пополам.

— И не трус он.

Айвор только хмыкнул.

— Конечно, не трус. Это я тебе говорю.

Вальрик, слушая хвалебную речь Сержа, помалкивал, происходящее настолько не укладывалось в привычную картину мира, что в голову пришло одно-единственное объяснение: они снова что-то придумали.

— А раз не трус, так пускай докажет, — пробурчал Айвор. Вот он, в отличие от Сержа, притворяться не умел, потому взирал на Вальрика с нескрываемым презрением.

— А он и докажет. Он ведь не побоится пойти с нами, правда, Вальрик?

— Куда?

Вопрос был задан вовремя, поскольку Серж, просветлев лицом, радостно ответил.

— На вампира поглядеть.

И тут Вальрику стало совсем тошно.

Вампира поймал отец. Поймал и посадил на волшебную цепь, которая не позволяет вампиру убежать. В замке только и говорили об этой твари, о том, что вампир свиреп и силен, что он десятерых наемников в бою задрал, и еще задерет, поскольку князь, про Бога позабыв, не спешит уничтожить мерзкую тварь, а держит ее взаперти да еще рабами подкармливает. Правда, про Бога и рабов говорили шепотом, потому как узнай князь о разговорах, враз прикажет всех повесить или, хуже того, вампиру отдать.

— Я ж тебе говорил, что у него кишка тонка, — пробасил Айвор. — Вон, позеленел весь. Баба!

А Вальрик и не нашелся, что ответить. Смотреть вампира? Да отец строго-настрого запретил кому бы то ни было, кроме некоторых стражей, спускаться в подземелье к вампиру. И Вальрику отдельное внушение сделал, потому что считал младшего сына слишком уж любопытным. Ну да Вальрик не безумный, он же понимает, насколько опасно связываться с нежитью, тем более такой. Вампир это же не мавка какая-нибудь, и не русальник, которого только бабы и дети малые боятся. Вампир — это…

— Трус, — небрежно кинул Серж. Лучше бы ударил.

Вальрик почувствовал, как вспыхнули щеки, а сердце бешено заколотилось. Он не трус! Не трус!

— Я… Я… А ключ? — Спасительная мысль уняла сердцебиение. И вправду, как это он сразу не подумал. Вампир же в камере сидит, которая на ключ закрыта, а ключ тот только у отца есть.

— Ключ? — Серж хитро улыбнулся. — Смотри!

На кожаном шнурке висел ключ, надо полагать тот самый, от камеры.

— Так что, Вальрик, ты идешь или как?

Серж подбросил ключ на ладони, и Вальрик, понимая, что попался, ответил:

— Иду.

В башню их пропустили. Начальник караула, правда, попытался сказать что-то про запрет и про то, что князь рассердится, но Айвор легонько ткнул его кулаком в грудь и повелел заткнуться. А спорить с Айвором себе дороже.

Вниз вела длинная узкая лестница с крутыми ступеньками. Когда Вальрику предложили идти вперед, дескать, раз у него факел, то ему и дорогу освещать, он было решил, что изобретенная братьями пакость заключается в подножке или тычке в спину, от которого Вальрик покатится вниз. Хотя навряд ли… так и убить можно, а убить они не решаться.

Главное, факел из рук не выпустить. И не поскользнуться… надо было не на пруд идти, а куда подальше, к примеру, деревню или в лес, там бы его точно не нашли.

Ну вот и последняя ступенька.

— Пришли, — зачем-то сказал Серж. И без того понятно, что пришли: узкий пятачок пространства, зажатого между каменными стенами, и темная дверь с внушительным замком.

— Ну что, не передумал?

Вальрик хотел было сказать, что передумал и хочет наверх, а вместо этого почему-то ответил:

— Нет.

— Тогда держи, открывай. Да дай ты факел сюда, ничего с ним не случится.

Пришлось отдать, вернее, поменять факел на ключ. Вальрик даже понял, что сейчас произойдет: как только он вставит ключ в замок, факел погаснет, а Серж или Айвор — это уж как они сами там решили — жутко заорет над ухом. Пару лет назад подобная шутка напугала бы его до смерти, но сейчас он повзрослел и уже не боялся ни темноты, ни криков.

Идиоты.

Ключ жег ладонь, большой, черный, с двумя бороздками и желтым пятном ржавчины.

— Давай, не тяни. Если боишься, то так и скажи, мы без тебя справимся, — поторопил Серж, и Вальрик решился. А будь что будет: ключ повернулся в замке с удивительной легкостью, видать, пользовались часто. Против ожидания факел не погас, наоборот, Серж почти силой сунул его в руку. А Вальрик вцепился. С факелом, оно надежнее как-то.

Дверь открывалась медленно, беззвучно, и от этого становилось страшно… Вальрик настороженно смотрел на черную щель, еще немного и они своими глазами увидят…

Толчок в спину был таким сильным, что он буквально влетел в камеру и, выронив факел, растянулся на полу. А дверь закрылась под веселый хохот с той стороны.

Шутка удалась.

Подняв факел, Вальрик повернулся спиной к двери: унижаться и просить, чтобы открыли, он не станет. Уж лучше умереть, чем до конца жизни выслушивать насмешки и напоминания о собственной трусости. А он — не трус!

Воняло внутри неимоверно, как от дохлой кошки, если б та с лошадь размером была… как от рва, с которого летом воду спустили, чтоб вычистить. Вальрик, зажав нос рукой, принялся осматриваться. Одного факела было маловато, чтобы осветить всю камеру. Нервное пятно света коснулось гнилой соломы на полу, играючи скользнуло по ржавым звеньям толстенной цепи, прыгнуло на сырые стены, кое-где украшенные пятнами плесени…

Камера была пуста. И Вальрик, не сдержав вздоха облегчения, опустился на пол. А ведь у них почти получилось напугать его… придумали… камера, вампир, ключ… и ведь до чего правдоподобно, он едва-едва ни поверил!

А в следующий миг из темноты раздался голос:

— Ты кто, человек?

Коннован

Баня. Горячая баня. Обжигающе горячая. Еще вчера я бы полжизни отдала, чтобы, наконец, согреться. А сейчас все равно как-то: холод сковывал мышцы и обещал покой.

— Ты чего? — Ильяс не оставил меня даже в бане. Смешно. Жара такая, что дышать невозможно, а он в рубахе, штанах, и автомат обнимает, не боится оружие попортить. Но мое дело — сторона. Мое дело отмыться, избавится, наконец, от проклятого запаха, который намертво въелся в кожу. Даже вонючее, полужидкое мыло, выделенное от щедрот княжеских, и то не могло перебить дух камеры. И я снова и снова терла шкуру.

Ильяс наблюдал. Молча. Равнодушно. Правильно, с их точки зрения меня нельзя считать женщиной: слишком бледная кожа, слишком холодное тело, слишком… слишком много в нас иного.

— Ты что? — повторил вопрос стражник. — Мерзнешь, что ли? Пару поддать?

— Нет.

Пар не поможет. Мне почти и не зябко, самую малость только. Жажда лишь отдаленно похожа на холод. Жажда — это мышечная дрожь, поначалу мелкая, но с каждым часом становится все сильнее, перерастая в судороги. Жажда — это стальной привкус на губах и запах дыма в носу. Это сердца, которые то начинают бешено колотиться, сбиваясь с выверенного ритма, то замирают в испуге. Это легкая тошнота и головокружение. Синюшные губы и слезящиеся глаза. Жажда — это жажда, по-другому не скажешь.

— Крови хочешь? — догадался Ильяс.

— Да.

— Много надо?

— Нет. — Когда жажда близка, ты не можешь говорить. Почти не можешь. Чтобы говорить нужно думать, а все мысли сосредоточены на одном.

— Кубка хватит?

— Да. — Я согласна была и на меньшее, только бы отодвинуть наступление жажды. Старжник вышел. Куда? К князю? Доложить? Володар решит помучить меня. Или не решит. Пришлет кого-нибудь. Пожалуйста…

Мысли рубленые, отрывочные. Мешаются.

Дверь скрипнула. Ильяс. Один. Пахнет кровью. Почему? Он, что, не понимает? Я не смогу долго сдерживать себя. Мне нужна кровь. Нужна…

— На. — Он протянул мне кубок. Большой деревянный кубок, в котором плескалось нечто.

Нечто густое. Темное. Ароматное. То самое универсальное лекарство.

Удивительное ощущение: одним большим глотком вливаешь в себя живую кровь, и сгусток тепла проваливается вглубь, зажигая внутри тебя собственное маленькое солнце.

— Спасибо.

— Не за что. — Ильяс неловко бинтовал порез на левой руке.

— Дай помогу. — После недолгого колебания — все-таки, не доверяет, оно и понятно, а вдруг мне мало — он протягивает руку.

— А ты не такая и страшная, — говорит он. — Баба, только холодная. На мою Арину похожа.

— Жена?

— Жена.

— А дети есть?

— Тебе зачем? — Ильяс моментально насторожился.

— Просто… Интересно… Я детей люблю. Нет, ты не о том подумал. Мы детей не трогаем. Табу.

— Почему?

— Не знаю. Заведено так. Наверное, пора идти?

Идти. Снова беседовать с князем: бешеная собака, а не человек, никогда не знаешь, что ему в голову взбредет.

— Жди, — мой охранник снова вышел, на сей раз прикрыв дверь на засов. Предусмотрительный. Посмотрела бы я, как помог бы ему этот засов, не будь на моей шее твари. Оно живое — я уверена в этом на все сто процентов. Живое и почти разумное. Дремлет, выжидает, но стоит мне сделать хоть что-нибудь не так… Одно движение… жест. Да, что там жест — мысль не в том направлении — и тварь очнется ото сна. И снова будет петля, медленно сдавливающая шею, пронизывающий холод и индивидуальный рассвет над бескрайним белым полем. Еще оно умело причинять боль.

Не хочу вспоминать.

Страшно.

Интересно, куда это Ильяс подевался? Я с удовольствием растянулась на горячих влажных досках, вдыхая пар, в котором перемешались запахи обжигающе горячих камней, дерева, полыни и березовых листьев. Хорошо. Я почти счастлива.

А вот и Ильяс. Шаг у него тяжелый, уверенный, как и подобает человеку, твердо стоящему на земле. Ильяс принес одежду. И то верно, не напяливать же на чистое тело вонючие лохмотья.

Больше он со мной не разговаривал, да и мне самой было не до разговоров.

— Совсем другое дело, хоть на человека похожа стала. — Князь хохотнул. — Жрать хочешь?

— Хочу.

— Садись. А ты, — Володар критическим взглядом окинул стражника, — своевольничать вздумал?! Кровь гуляет?! Так я ее быстро выпущу!

Ильяс побелел. Пускать кровь князь умел и любил, и подобно всякому человеку подходил к любимому занятию с фантазией.

— Мне было плохо, — говорю это потому, что не хочу неприятностей единственному человеку, который отнесся ко мне если не с пониманием, то хотя бы с сочувствием.

— Да ну?

Тварь на шее довольно заурчала, предвкушая грядущую расправу. Отступить? Поздно. Любое отступление в глазах властителя — признак слабости, а слабого добивают.

— Вы сами приказали, чтобы он меня не уморил. — Почтительно, но без унижения.

— Ну, раз так… Свободен. Будешь подслушивать — на кол посажу.

Стоит ли говорить, что стражник моментально испарился. Хороши порядки в замке.

— Поговорим? — Володар уселся напротив, предпочев деревянному трону обыкновенный табурет.

— Поговорим. — С гораздо большим удовольствием я бы поела, но что-то подсказывало — не нужно торопить события. Всему свое время.

— Ты — нелюдь, проклятое создание, если я тебя убью, церковь только спасибо скажет, — Володар выжидающе посмотрел на меня.

— Наверное.

— Другой бы не стал спорить с церковью, но… поговаривают, что вы не только сами воины отменные, но и знаете, как из человека… любого человека воина сделать. Поэтому, слушай сюда, нежить…

За прошедшую неделю жизнь моя изменилась к лучшему, однако я понимала — стоит хоть однажды вызвать недовольство князя, и все вернется на круги своя. Поэтому и старалась, изо всех сил старалась. Если бы еще этот сброд, из которого мне предстояло сляпать некое подобие воинского отряда, причем, лучшего в округе отряда, разделял мои усилия. Нет же, они делали все возможное, чтобы и дальше оставаться сбродом. Прав был Карл: пище следует оставаться пищей, а не строить из себя Воина.

— Взяли оружие! Быстро!

— Не ладится процесс? — Брат Димитриус улыбался. Радуется, небось, каждый вечер о моих успехах — вернее, неуспехах — князю докладывает, для того и поставлен.

Ненавижу. Сильнее, чем Володара, ненавижу. За ханжество, за крест на пузе, которым себя от остального мира отделил. За вседозволенность. За то, что обитатели замка боятся добрейшего брата Димитриуса еще сильнее, чем самого князя.

— Всему свое время.

— Время, да… Время нужно… Ох, и притомился же я сегодня. Столько дел, столько дел, не поспеваю! — Он был похож мягкую булочку, кругленький, душистый, с нежной розовой корочкой. А внутри… внутри святейшего брата было очень много обыкновенного человеческого дерьма. В обоих смыслах. Ишь, уставился: на губах улыбочка, во взгляде сочувствие. Так и тянет поделиться с ним душевными переживаниями. Не дождется. Я — не простоватая крестьянка, которая верит каждому его слову.

Я — Воин. Да-ори.

И из этой отрыжки рода людского сделаю Воинов. Из каждого.

А Вальрик станет лучшим.

Клянусь именем своим.

— Присядьте, отдохните… Брат Димитриус. — коробило меня это "брат", прямо наизнанку выворачивало. Какой он мне брат? Братья мои умерли пятьсот лет назад в маленькой деревушке Быково. И братья, и сестры, и родители, и жених. Все. Чума живых не оставляет. Я бы тоже умерла, но судьба распорядилась иначе. Судьба подарила мне Карла, Жажду и вечный холод, как противовес почти вечной жизни.

Не жалуюсь.

Брат Димитриус тоже не жаловался. Присел на деревянную табуреточку, ручонки пухлые на животике сложил, четки перебирает, будто молится.

Пускай делает, что хочет. У меня своя задача.

— Ну?

Они моментально сбились в стадо. Десять человек. Князь настаивал на двадцати, я клялась, что больше, чем с пятью не управлюсь. Сошлись на десятке. Лучшие из лучших, как заверял Володар. Девять стражников, в числе которых я не без удовольствия отметила Ильяса, и Вальрик. Он и в самом деле сын князя, младший и, по мнению Володара, совершенно никчемный. Как же, полные пятнадцать лет, а выглядит ребенком, драться не умеет и учиться не желает, большую часть времени прячется или книжки читает, а князю за такого сына стыдно.

Вальрик — юноша болезненный, но при этом чертовски упрямый, он и на ногах-то держится из чистого упрямства. Боится до дрожи в коленях, но взгляд не отводит. Гордый. Пожалуй, из него будет толк.

Остальные попроще: Край — черноволосый красавчик, гибкий и подвижный, прирожденный мечник. Фалько — гигант, гора мышц и редкостная злопамятность. Если бы я могла выбирать, этот человек никогда не попал бы в десятку, но князю Фалько приглянулся своими размерами и свирепостью. Ингар, улыбчивый и глазастый. Тилор и Тилар — братья-близнецы. Немой Масуд. Нарем, не расстающийся с потрепанной Библией, и дебошир Селим, взявший на себя роль шута.

Мой отряд.

Мое наказание.

Мое испытание.

Володар требовал, чтобы, к концу обучения каждый из этих людей стал Воином, что было в принципе невозможно. Только да-ори способен быть Воином и дело не в предрассудках или моем отношении к людям, дело в физиологии: скорость реакции, сила, выносливость, регенерация… Опыт, в конце концов. Жаль, что для Володара все это — пустые слова. Он хотел воинов, он их получит.

А я получу свободу.

Наверное.

Коннован

Ночь выдалась на удивление светлой, я вообще люблю полнолуние, особенно такое, как сегодня. Огромный желтоватый диск луны висел над головой, до того низко, что кажется — подпрыгни и коснешься ладонью скользкой горячей поверхности. Мне хотелось думать, будто луна именно такая — скользкая и горячая.

Здесь, на берегу пруда пахнет тиной, ночной лилией и совсем немного — древесной смолой. Здесь на берегу кипит жизнь, совсем не похожая на то размеренное, подчиненное правилам и условностям существование в стенах замка. Еле слышный, на грани восприятия, шелест совиных крыльев, очаянный предсмертный писк мыши. Невнятное бормотание старого барсука, возмущенного появлением лисицы, которая желает завладеть чужим жилищем. И совсем уж вдалеке — раздраженное тявканье волчицы.

Хорошо.

Но кажущаяся свобода — не более чем иллюзия, и я сосредотачиваюсь на том, что делаю, хотя больше всего на свете хочется подпрыгнуть на месте, пытаясь дотянуться ладонью до скользкого края луны.

Бред.

И этот бред продолжается целую неделю, с того самого дня, как князь Володар высочайшим повелением разрешил перенести уроки "на свежий воздух". Это его выражение, не мое, ну да не суть важно, главное, что тот треклятый дворик, зажатый между внешней стеной и одной из башен, за месяц осточертел мне до невозможности, а здесь хоть какое-то разнообразие.

Например, можно послушать, как стрекочут в траве кузнечики или с головой окунуться в вязкий лилейный аромат…

И людям полезно, пусть даже происходящее им и не нравится, пусть пугает, но преодолев страх, они станут сильнее. Они уже стали сильнее, хотя пока и не замечают изменений. Всего-то месяц прошел. Нет, вру, месяц и неделя, а это не так и мало.

Но и не так много, как мне бы хотелось. Люди учатся, но медленно, слишком медленно, а князь нетерпелив и с каждым прошедшим днем становится все более раздражительным, хотя, возможно, раздражение это не имеет отношения к нашим занятиям, но…

… но я стараюсь. И люди стараются. Особенно Вальрик. Признаться, он меня удивил: на проверку княжич оказался куда более выносливым, чем можно было ожидать от столь хилого с виду человека. А где не хватало выносливости, он с лихвой брал упрямством.

Вальрик из кожи вон лез, лишь бы стать лучшим.

Конечно, он ведь сын князя, аристократ, остальные — крестьяне, смерды, сделавшие небывалую для этого мира карьеру стражника. Глупый мальчишка, который изо всех сил пытается соответствовать придуманному образу и в результате выглядит нелепо.

Вальрика не любили, откровненно, открыто, порой эта нелюбовь доходила до совершенно непонятных мне пределов, когда кто-либо из десятка наотрез отказывался тренироваться в паре с "их светлостью". А стоило настоять на своем, и дело заканчивалось банальной дракой, страдал в которой как правило Вальрик, потому что никакое, самое упрямое упрямство не компенсирует недостаток силы и умения.

После третьего подобного "происшествия" и очередного вранья на тему "случайно получилось, недоглядели, их светлости ненарочно нос разбили" — при этих словах Вальрик обычно зеленел и с новой энергией бросался мстить за разбитый нос — я стала работать с ним сама. Мне-то глубоко все равно, что думает обо мне "их светлость" и какое ноне у него настроение.

Кажется, подобный выход понравился и Вальрику. Во всяком случае, обучение пошло быстрее, а князя боле не раздражал разбитый нос отпрыска. В данный момент их светлость отдыхали на травке, пытаясь понять, по какой такой причине снова остались без оружия. — Долго вы нонче, — пробурчал отец Димитриус, вот уж кто так и не смог привыкнуть к ночным прогулкам, так это он. Ночь, да еще ночь вне стен замка, его пугала. А мое присутствие возводило этот страх в ранг Священного Ужаса, который читался в каждой черточке круглого лица, ибо меня брат Димитриус боялся гораздо сильнее, чем всех неведомых, но обязательно опасных, существ, таящихся во тьме. По-моему, брат Димитриус не слишком верил в способность князя контролировать Грязную Тварь. Может, сказать ему, что у да-ори слух на порядок острее? Пускай выбирает выражения, а то, только и слышу, что тварь да тварь…

Волчий вой, раздавшийся совсем рядом, заставил отца Димитриуса схватиться за единственное доступное ему оружие — Библию. Священник, вглядываясь в другой берег пруда, истово перекрестился и забормотал очередную молитву.

Однако при всей своей пугливости, каждый раз на мое предложение остаться в замке, отец Димитриус скромно отвечал, что долг пастыря велит ему быть там, где души верующих подвергаются испытаниям. Конечно, дело тут не в долге пастыря и испытаниях, а в том, что среди вышеупомянутых душ имелась одна, весьма небезразличная святому отцу. Пожалуй, Димитриус — единственный человек в замке, который искренне привязан к Вальрику, и сто против одного, что не будь княжич так похож на Володара, по замку поползли бы интересные слухи.

Волчий вой стихает, и отец Димитриус, вздохнув с облегчением, крестится. Руки, правда, дрожат, и я интересуюсь:

— Не замерзли, святой отец?

Он снова вздрагивает и поспешно, точно боится, что прогоню, отвечает:

— Что ты, что ты… нисколько. Ночь-то теплая ныне… Весна.

Скорее раннее лето, но поправлять священника невежливо да и небезопасно.

— И ночь светлая, а место, место какое чудесное место! Вы только посмотрите, — он простер ручонки в сторону затянутого ряской пруда. — Какая красота! Вот оно — знамение, вот оно доказательство существования Бога! В местах, этому подобных, душа воспаряет!

Он и сам почти поверил в эту чушь, и даже приободрился, подтянулся, поглядел на меня с этаким превосходством: дескать, я, лишенная души, никогда не пойму, что чувствует человек, когда "душа воспаряет".

Не пойму. А он не поймет и не почувствует, какое это счастье — оседлать Ветер и попытаться сорвать звезду. Воспоминание причиняет боль, и чтобы заглушить ее, командую:

— Перерыв закончен. Подъем!

Люди встают, медленно, неохотно, а у меня вдруг появляется ощущение, что за нами наблюдают. Пытаюсь сосредоточиться, чтобы определить местонахождение наблюдателя, но… пора бы привыкнуть, что с этим непонятным существом на шее, я совершенно беспомощна.

Я почти как люди, только без души.

Коннован

Князь пребывал в дурном настроении — явление более чем нормальное, с его-то характером, такого только могила и исправит. Впрочем, жаловаться мне было не на что, ибо гнев Володара сегодня был направлен на Святой престол. Ох, и выражался же он… всех вспомнил, и Святого Отца, и кардиналов, и епископов, и монахов-воителей, да и святым досталось во главе с самим Господом Богом. Брат Димитриус, забившись в угол, дрожал осиновым листом. Небось, вспомнил замечательную привычку князя сажать неугодных на кол.

Бедолага.

Хотя, чего это я толстяка жалею? Сам он не одну душу загубил, ручонки по локти в крови несчастных, которым вздумалось согрешить в недобрый час. Не далее, как вчера по его указке насмерть запороли девчонку только за то, что та понесла до свадьбы. Вместо того, чтобы раскаяться и повиниться, дура указала на Айвора, старшенького отпрыска Володара, да не просто указала, а потребовала, чтобы женился и отцовство признал. Номинально она имела право, но вот отец Димитриус на суде княжеском на Библии присягнул, что все сказанное — суть ложь, клевета и попытка опорочить светлое имя будущего князя…

Девочка так кричала, что… что если князь вдруг захочет содрать с этой благочестивой скотины шкуру, пожалуй, предложу свои услуги.

Но нет. Володар успокоился. Швырнул серебряный кубок в стену и, выдав напоследок витиеватую фразу касательно личной жизни Святого отца и главных его советников, рухнул в кресло.

— Вина!

За дверью раздался топот. Спешат, когда Володар в таком настроении, приказы лучше выполнять быстро и точно.

— Ну? — князь повернулся ко мне. Молчу, не зная, что ему ответить. Я понятия не имею, какая муха укусила его светлость в столь поздний час.

— Чего скажешь, тварь?

Ничего. Нет, пожалуй, ответить стоит, а то еще обидится.

— Нам бы в лес выйти… — По плану у нас очередная тренировка. И люди ждут.

— Успеешь, — махнул рукой князь. — Садись, говорить будем.

Говорить, так говорить. Лишь бы разговор этот не закончился для меня камерой, а то уже как-то отвыкнуть успела, да и в комнатушке, выделенной Володаром, пообжилась.

Робкий стук в дверь сообщил о том, что вино принесли. Князь молча следил за белобрысым мальчишкой, сервировавшим стол. Бедняга едва сознание не терял от столь пристального внимания повелителя. Еще бы, по замку упорно ходили слухи, будто его светлость каждый вечер скармливает мне по человеку. Некоторые увеличивали счет до трех, и даже до пяти, но тут уже сами люди не верили.

— Вон пш-л! — Рыкнул князь, и парнишка моментально исчез. — Пить будешь?

Это уже мне.

— Буду.

— Вино хорошее. На травках настаивают… Такого, тварь, ты нигде больше не попробуешь! — Все-таки люди — удивительные существа. Взять хотя бы князя, называет тварью, ненавидит, а вином угощает, да еще и хвастается.

— Ну, как?

— Великолепно!

Его светлость не следует разочаровывать, да и напиток действительно хороший. Тягучий, ароматный, благородного рубинового цвета.

— Вот скажи, остроухая, есть ли на свете справедливость?

— Не знаю.

Видимо, дело и вправду серьезное, раз Володара на философию потянуло.

— Нету! Нету справедливости!

— Ваша светлость! — брат Димитриус, приободренный спокойным тоном беседы, выбрался из своего угла. — Негоже славному воителю и владыке крепости, которая есть последний бастион истинной веры пред границею ада, распивать вино с порождением зла!

— Садись, — буркнул Володар. Брат Димитриус неловко взгромоздился на стульчик и недовольно поджал губы.

— Ты мне, святой отче, лучше вот что объясни — откуда они вообще там узнали?! А?

Толстяк побледнел, но не произнес ни слова.

— Молчишь! Думаешь, побоюсь шкуру с тебя спустить? Ей вон поручу, думаю, с превеликой радостью возьмется. Хоть и тварь, а твою науку, небось, не забыла. Хочешь рассчитаться?

— Хочу, — я не слишком верила, что князь решиться на крайние меры, все-таки он не идиот, а Святой престол, ставший, насколько я поняла, причиной раздора, представляет весьма внушительную силу, игнорировать которую недальновидно. Хотя, это еще вопрос, будут ли святые отцы ссориться с князем из-за какого-то неудачника. Вряд ли. Им война на границе тоже не нужна, пришлют замену и с концами.

— Видишь, хочет, — князь почти ласково ущипнул священника за толстую щечку, тот зарделся.

— Негоже содействовать порождению Диавола! — взвизгнул Димитриус. — Она — суть зло!

— А кто мне пел, что в руках истинно верующего человека даже зло может служить великому делу?! А?

— Воистину так! Святой престол…

— Не говори мне о Святом престоле! — Володар бухнул кулаком по столу, кубки тоненько зазвенели. — Они ловили? Они приручали? Нет, заявились на все готовенькое. Хорошо, хоть предупредили!

Кажется, ситуация проясняется: Святой престол узнал обо мне — зуб даю, прав Володар, и о княжьей добыче доложил именно замковый священник — и теперь заявил свои права. В таком случае дело действительно серьезное, монахи не отступятся, и, если князь ответит отказом, быть войне.

— Вот что, тварь… — ох, и тяжелый же у него взгляд, прям, наизнанку выворачивает. — Едут за тобой. Братья святые, мать их побоку. В Ватикан повезут. Уж не знаю, на кой ляд ты им сдалась, но… в общем, пока они туда-сюда, дело нам одно решить надобно. Важное. А ты, святой отче, сходи-ка помолись, самое время.

Брат Димитриус встрепенулся.

— Сходи, сходи… грех нынче на тебе большой, долго отмаливать придется. Да и вояки ее давно не исповедовались. А ну, как душу Диаволу запродать успели? В общем, самое время их на путь истинный наставить. — Володар набожно перекрестился. А я не без наслаждения наблюдала, как брат Димитриус меняется в лице, то бледнеет, то краснеет… и разобрало же его! Похоже, до сего момента его светлость не имел секретов от своего пастыря, а тут подобная недоверчивость.

— Господь да поможет вам, княже, — Димитриус неспешно, сохраняя достоинство, направился к выходу.

Лицемер.

— И я вот не люблю таких, — пожаловался Володар. — Ту же кровь льют, но чужими руками. Но! Порядок должон быть! Коли люди отринут слово Господне, тьма великая на землю придет.

С данным утверждением можно было бы и поспорить, но опыт личного общения с князем рекомендовал соглашаться. Со всем.

— Давай-ка лучше о деле. Хотел я, конечно, обождать, пока ты вояк моих поднатаскаешь, но, видно, не судьба. Придется так. Завтра ночью за реку поедем. Неспокойно мне, остроухая. Как подует ветер с юга, все внутри так и переворачивается. Смешно, да?

Смешно. Обхохочешься. Особенно, если учесть, что я сама испытываю нечто подобное. Ощущение опасности. Предупреждение. Легкие мурашки по коже и учащенное сердцебиение. Выходит, не показалось. Выходит, там, на юге, творилось нечто непонятное. Опасное. Нечто такое, что предупреждение Южного ветра пробилось сквозь тупую защиту зверя-ошейника.

— Карты у меня нету. Ничего нету. Река — это вроде как граница, понимаешь? Хорошая, я тебе скажу, граница, надежная. Наша Чаруша — это не какой-нибудь ручей. Дикая, прям кипит вся, и течение такое, что переправиться можно в одном-единственном месте. С той стороны лес.

— И все?

— Не знаю. Я раз пять людей высылал, никто не вернулся. Будто проклято там!

Князь не так и ошибался, теперь, более-менее сориентировавшись в пространстве, я с полной уверенностью могла утверждать, что на противоположном берегу Чаруши начинается Большое Юго-Западное пятно.

— Это из-за Пятна.

— Что такое пятно? — Спрашивает Володар.

— Земли… Проклятые земли… Во время Последней войны люди использовали ядерное оружие… — Черт, а сложно, оказывается, объяснить то, чего в этом мире нет. — Это, как порох, только во много раз сильнее. Взрыв уничтожает все живое на километры вокруг.

— Невозможно. У меня пушки есть, так снаряд лишь яму в земле сделает, да и все! А там ямы нету!

— Лучше бы была. То оружие распространяло невидимый яд, отравлявший и землю, и воду, и воздух, и все живое вокруг. Сначала те, кто жил там, просто умирали, а те, кому посчастливилось выжить, изменялись. — О Пятнах мне рассказывал Карл. Одно время Истинные пытались исследовать зараженные радиацией земли, и в библиотеке Орлиного гнезда остались дневники и докладные записки, а в личной коллекции Карла имелась пара-тройка мутантов — не самое приятное зрелище — а потом исследования прекратили. Почему? Не знаю, Карл не удосужился объяснить, а саму меня на тот момент пятна не интересовали.

Черт, а что меня вообще интересовало? Не знаю. Не помню.

Володар, выслушав, замечает.

— Дозорные говорили, что иногда к реке выходят странные существа. Да и пару лет назад случалось, что напасть хотели, оттого дозор и выставил. Говоришь, там опасно? Ничего, тварь, мы туда и назад. Ты своих предупреди, чтоб, значит, приготовились.

— Предупрежу.

— Эх, остроухая, а привык я к тебе, жалко расставаться будет…

Коннован

Глупый человеческий детеныш, самонадеянный и беспомощный. Жалко его, но жалость пришлось оставить при себе, отец Димитриус живо вытолкал меня из Вальриковой комнаты. Правильно, я же тварь, нежить, отродье дьявола и так далее, по списку.

Обидно.

И мальчишку жалко. Доведут его когда-нибудь до черты. А еще затея князя беспокоила и в результате я целый день ворочалась без сна, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Тревога. Беспокойство. Почему? Существа, обитающие на зараженных территориях, как правила, не выходят за пределы Пятен. Тем более имеется естественная преграда.

Говоря по правде, об этой местности я знаю очень мало. Вроде бы дальше к югу — пустые земли, степь. Климат жаркий и сухой, крайне неприятное сочетание для да-ори, да и ночи короткие, поэтому наших замков там нет. А вот люди существуют: несколько племен, ведущих кочевой образ жизни. Вот, собственно говоря, и все. Какая оттуда может идти опасность?

С другой стороны, прогулка пойдет на пользу и мне, и моим подопечным. Первая вылазка в условиях приближенных к боевым. Кстати, весьма и весьма сомневаюсь, что с той стороны нас ждет нечто из ряда вон: обыкновенный лес, ну, подумаешь, слегка мутировал под действием радиации, так это ж еще не конец света.

Это я так себя успокаивала. Предчувствовала неприятности, но, коли нет никакой возможности избежать их, придется идти вперед с гордо поднятой головой и улыбкой на физиономии. Ну и оружием в руках, естественно. По поводу оружия у нас с князем возникли определенные разногласия: одно дело, когда я в замке, под присмотром саблей размахиваю, и совсем другое — ночной лес, незнакомая территория… Короче, со всех милостей на мою долю выпал кинжал с узким трехгранным лезвием. Ну, да мне хватит.

О том, как мы на ту сторону переправлялись, и вспоминать не хочется. Река бурлит, ревет, швыряет хрупкую лодчонку с волны на волну, того и гляди, в водоворот затянет, и поминай, как звали. Ничего, доплыли, князь сам правил. Лично. И получалось у него весьма и весьма неплохо.

Лодку вытянули на берег, мокрый песок моментально налип на сапоги, а вплотную подобравшийся к берегу лес манил темнотой.

— Не отпустишь?

— Нет.

Другого ответа я и не ожидала. Ладно, пускай ребята поработают, не зря же я с ними столько возилась.

— Ильяс — идешь вдоль берега на север, как говорили. Вальрик — прямо. Край — на юг. Времени вам — два часа.

— Молодцы. — Володар присел на перевернутую лодку. — Лихо они у тебя, раз и нету. Точно демоны. А я думал брешет старый поп. Садись, чего стала?

Я присела. Песок влажный, холодный. Река шумит в двух шагах. Лес в трех.

— Берег, как берег, — князю охота была поговорить, поделится мыслями с существом, которое эти самые мысли потом во вред князю не использует. Это он так думает. Пускай.

— И лес вроде нормальный. Я тут был раз, с самым первым отрядом. Целый день просидел, ожидая. Никто не вернулся. Отчего?

— Не знаю.

— И потом тоже, сколько народу ни посылал, никто не воротился. Пропали, будто жрет их там кто.

Может, и жрет. Если Пятно действительно настолько близко, как я думаю, то в этом симпатичном лесу возможно всякое.

— Неприятно тут, — пожаловался князь. — Чувство такое, как… как в засаду идешь. Вроде тихо все, красиво, даже птички поют, но шкурой чуешь — враг там.

А ведь он прав. Действительно, слишком уж здесь спокойно, слишком тихо. И запахи какие-то… что-то в запахах меня беспокоило. Принюхиваюсь, пытаясь разложить какофонию ночных ароматов на составляющие. Хвоя. Прелые листья. Ночные лилии, которые еще зовут "вампирьим цветком". Влажная земля. Дым.

Стоп, здесь не должно быть дыма! Я принюхалась. Точно. Дым. Слабый еле уловимый аромат сожженных поленьев и жареного мяса. Черт!

— Здесь люди.

Князь вздрогнул, видать, от раздумий оторвала. На всякий случай — а вдруг недослышал — повторяю.

— Люди в лесу. Не наши.

— Ты уверена?

— Уверена. — Ни одно животное не раскладывает костер, чтобы поджарить добычу. Это люди. Люди — значит враги. Друзья не станут прятаться в чаще, где водится много опасных тварей, когда за рекой стоит крепость. Придется менять план на ходу, пока мои вояки не вляпались в серьезные неприятности.

Запрокинув голову к щербатой луне, я затявкала водяной собачкой. Есть такой зверь из новых: не то волк, не то собака, водится по берегам рек. Мои поймут, а те, которые не мои, не обратят внимания. С противоположного берега мне ответили. Надо же, за свою приняли.

Ильяс появился спустя пять минут. Край — через десять. А Вальрика пришлось ждать около получаса. Явился злой и недовольный, он, видите ли на след напал. Ну, а о том, что его след всем нам шкуры стоить может, он, естественно, не подумал. Убила бы.

И за вчерашнюю выходку тоже.

— Я иду с ними.

Володар заколебался. Чего? Знает же, что не сбегу. Тварь на шее — лучший сторож.

— Ладно.

— Так, Край, остаешься с его светлостью. При малейшем намеке на опасность, переправляетесь. Понятно?

— Ты тут не больно-то командуй! — возмутился Володар, ох, чую, завтра отыграется он за самовольство.

— Вальрик, Ильяс — за мной. След в след. И не шуметь. Чтоб не звука!

Эти лишь кивнули.

Неужели, охота? Сердце свернулось в тугой комок, предвкушая редкую возможность полноценной схватки. Узенькая тропинка сама вела меня к чудесному запаху. Лес послушно расступался, отдергивая зеленые лапы, чтобы не помешать бегу Охотника. Я слышала сопение сзади. Люди. Даже не произнося ни слова, они умудряются шуметь.

Я остановилась. И Вальрик едва не врезался мне в спину, открыл было рот, чтобы выразить возмущение, но, наткнувшись на мой взгляд, пасть захлопнул. Молодец. Взрослеет. По моим расчетам, до стоянки оставалось метров десять, не больше. Дальше пойду одна. Ребята пробовали возмутиться, но в полном молчании не так-то просто выразить негодование, а командир все-таки я. На будущее, пускай язык жестов учат.

К стоянке подбиралась, как и подобает охотнику, то есть медленно, осторожно.

Четверо. Сидят у костра, смеются, шутят. Ведут себя спокойно, следовательно, наблюдения не заметили. Расслабились, ребята. Один поднялся, потрусил к кустикам. Ну что ж, первым будешь. Я нащупала кинжал…

Охота начинается!

Узкое лезвие без труда нашло мягкую ямку в основании черепа. Один. Слегка придерживаю тело, стараясь не производить лишнего шума.

Два. Трофейный нож воткнулся в глотку самому крупному из оставшихся воинов. Человек, еще не совсем поняв, что же произошло, потянул за рукоятку ножа, и ему почти удалось извлечь досадную помеху. Почти.

Три. Мой кинжал пробил кольчугу, и мальчишка, потянувшийся было за оружием, согнулся от боли. Он еще поживет. Немного.

Номером четыре значился командир, которого я планировала взять живьем. Сообразительный. Вскочил, оскалился, в одной руке меч, а во второй — горящая ветка. Он быстро двигался, этот человек, даже чересчур быстро для человека, но я еще быстрее. Меч просвистел где-то над головой, а огонь — перед самым лицом, короткая вспышка боли — чужаку удалось-таки дотянуться. Поздно. Я тоже дотянулась. Легкий удар в висок, рука на горло и сжать.

Спи, человек, думаю, ты еще пожалеешь, что не умер.

Вот теперь можно и собой заняться. Я пребывала в обычном после боя состоянии — кажущийся избыток энергии плюс резко обострившаяся жажда. Людям не понять важности Охоты, когда кровь еще живой добычи разносит по твоим жилам сокровенное тепло жизни, когда сердца — мои и жертвы — начинают биться в едином ритме угасания. Смерть — жизнь. Жизнь — смерть. Вечный круговорот, из которого мне не вырваться.

Человек был еще жив, он не пытался убежать, то ли понимал, что бесполезно, то ли боль высасывала силы и желание сопротивляться. Молодой. Совсем еще мальчишка, даже по человеческим меркам. Чуть старше Вальрика. Тонкие усики над закушенной губой, капельки пота на лбу, дрожащие руки обнимают кинжал, не решаясь вытащить проклятое железо. Мне было жаль его, как и всех, кто когда-либо вставал на пути Охотника. Единственное, что я могла сделать для этого несчастного — подарить ему покой.

— Посмотри мне в глаза.

Он наоборот испуганно зажмурился. Глупый.

— Посмотри. — Я слегка надавила на рукоять. Больно. Знаю, что больно, но это для твоего же блага. Парень открыл глаза. Зрачки широкие, будто два колодца.

— Видишь небо? Бескрайнее, синее небо? Тебе хорошо, тепло…

— Солнце… — прошептал он. Правильно, мальчик, солнце. Невыносимо горячее и яркое. А вокруг степь… Голова раненого беспомощно запрокинулась…

Ильяс с Вальриком на условный свист явились незамедлительно. И почти бесшумно. До да-ори, конечно, далеко, но для людей очень даже неплохо.

— Что скажете?

Стоянку я специально не стала трогать, чтобы у ребят была возможность потренироваться в относительно безопасных условиях. Вместе с кровью парня ко мне перешла часть памяти. Смутные обрывки, из которых ничего толком и понять-то нельзя, единственный более-менее толковый кусок касался инструкции не покидать стоянку до тех пор, пока не явится смена. Но что-то подсказывало мне — в округе чисто.

— У тебя кровь на лице. — Заметил Ильяс.

— Где? А, да, бывает. — Уточнять, где и когда бывает, я не стала, люди сами все поняли. Ильяс нормально, а вот княжич позеленел и с тела паренька, которого угораздило стать моей жертвой, взгляд глаз не сводит.

— Вальрик! — Он вздрогнул, потянулся за мечом. Дурак.

— Вальрик. Это — враг. Он ничем не лучше того, который лежит в кустах, можешь пойти посмотреть, если тебе интересно. Или этого, с ножом в горле. Врага убивают, Вальрик.

Черт, подобная реакция естественна с его стороны, и мне следовало бы подумать об этом, тогда бы и проблемы не возникло. Но, раз уж она все-таки возникла, придется решать, и варианта я вижу два: или мы с Вальриком находим общий язык и некое подобие взаимопонимания, или придется просить князя, чтобы убрал мальчишку из отряда. Слабонервные мне не нужны.

— Вальрик, ты слышишь меня?

Он кивнул. Убрал руку. Уже лучше.

— Ты… Ты его…

— Их всех.

Он не должен отделять смерть одного конкретного человека от гибели всех остальных. Наверное, следовало бы выбрать того здоровяка, с ножом. Он накачанный и выглядит жутко, такого особо не пожалеешь. Но здоровяк курил, а это портит вкус крови.

— Их по-другому. — Не согласился Вальрик.

— Также. Смерть — это смерть, не зависимо от формы. Нож, петля, стрела, пуля, яд. Какая разница?

— Твои клыки…

— Мои клыки.

Мальчишка постепенно приходил в себя. На лице появилось хорошо знакомое "упрямое" выражение. Молодец. Я когда с Карлом жила и не была… в общем, он не особо скрывал, а меня долго потом кошмары мучили. Ничего, пережила, и Вальрик тоже переживет. — Почему он улыбается?

Улыбается? Слабо сказано. На лице мертвого человека застыло выражение блаженства, а в глазах мне еще чудились отблески несуществующего солнца.

— Ему не было больно. У нас есть дар… убеждать. Он умер счастливым. Все. Тема закрыта. Что вы думаете о стоянке?

На стоянке мы провели около получаса. Очнувшись, пленник попытался было оказать сопротивление, поэтому пришлось повторить урок. На сей раз силы в удар я вложила побольше, уже не опасаясь убить ценный источник информации. Череп у него крепкий, да и сам он продемонстрировал удивительную выносливость, что в совокупности со специфическим внешним видом навевало некоторые сомнения относительно человеческой природы пленника. Ладно, в замке выясним, кто он и каким ветром его на берег занесло.

Тащить захваченного выпало Ильясу, который, не проронив ни слова, взвалил добычу на плечо, и потопал по направлению к реке. Впрочем, мы с Вальриком тоже возвращались не с пустыми руками. Очень интересная была стоянка. И берег интересный. Боюсь только, наша ночная вылазка, князю боком вылезет, извините за каламбур. Ну, да хозяин — барин.

Барин аж позеленел в ожидании, не то от холода — хотя ночь выдалась по-летнему теплая, не то от злости. Предполагаю дело все-таки в злости: ждать князь не любил, мне не доверял — оно конечно правильно — вот и бесился от неизвестности. Нам-то ничего, а вот Краю досталось сполна.

— Ну? — Сколько же эмоций влезло в это простенькое "ну".

— Стоянка уничтожена. — Бодро отрапортовала я, — Захвачен пленный в количестве одна штука! Три единицы противника ликвидированы!

— Ты… Ты это! — пригрозил Володар. — Не балуй тут, а то я быстро на длинный язык управу найду!

Верю, охотно верю, но ничего не могу поделать. После Охоты всегда наступает состояние, близкое к человеческому опьянению, кровь бурлит, энергия из тебя так и прет, хочется прыгать, бегать, радостно орать, или, на худой конец, хоть языком почесать.

— В замке доложишь. В лодку давай, и мешки тоже. И этого клади. Не мертвый? — Князь пнул неподвижное тело. Надо будет сказать, что эта его привычка не доведет до добра, когда-нибудь наткнется на тварь, которая отхватит полсапога вместе с ногой его светлости впридачу.

— Давай, давай, — торопил князь, — в лодку. Что это с тобой?

— Крови нажралась! — выпалил Вальрик.

— Да? Ну и хорошо, кормить не придется. — Похоже, наличие пленника подняла настроение его светлости на недосягаемую высоту, как еще объяснить такое равнодушие. Впрочем, Володар — воин и хорошо понимает, что любую цепную собаку время от времени нужно выпускать на волю. Или цепь удлинять так, чтобы псина могла побегать. Я вот набегалась, домой пора. А, что энергии много, так это даже хорошо, чувствую, поспать мне сегодня не дадут.

В замок мы вернулись задолго до рассвета, и князь тут же требовал полного отчета о нашей вылазке. Главным образом его светлость интересовало, каким таким волшебным образом на том берегу реки, где отродясь никого, кроме чудищ не водилось, взялись люди. И почему появления их не заметил пост, выставленный у переправы. Ох, и не завидую я тем, кто на том посту дежурил. Вопросы, которые сегодня задают мне, завтра услышат и они.

— Рассказывай, остроухая, — по старой привычке совещание Володар проводил в собственных апартаментах, вот только на сей раз он не предложил мне присесть, видать, на место ставит: я — начальник, ты — дурак. Кто бы спорил.

Брат Димитриус примостился на табуреточке, молчит, боится, что Володар вспомнит о его присутствии и вон погонит, но его светлости нынче не до священника. Краю князь разрешил уйти, а вот Вальрику с Ильясом пришлось остаться.

Стараясь не смотреть Володару в глаза — его это жутко раздражает — приступаю к докладу.

— Лагерь, на который мы наткнулись, представляет собой постоянный наблюдательный пункт, по некоторым косвенным признакам могу заключить, что находится он там довольно давно, от нескольких месяцев до нескольких лет. Расположен таким образом, что с берега, тем паче противоположного, заметить его нельзя, в то время как их разведчики, скорее всего, наблюдали за нашим… вашим постом.

— Выходит, эти твари уже несколько лет наблюдали за нами? — Князь наливался яростью, как глиняный кувшин пивом. Того и гляди, треснет со злости.

— Выходит, что наблюдали.

— И зачем?

Вопрос ставит меня в тупик: не могу поверить, что его светлость настолько туп, чтобы не сообразить, зачем ведется наблюдение за вражеской крепостью. Нет, пожалуй, дело не в тупости, князь просто желает услышать подтверждение собственной догадки. Неохотно подтверждаю:

— Чтобы узнать количество воинов, распорядок дня, обороноспособность, припасы, запасные выходы.

— Нападать будут. — Володар поскреб ручищей бороду, сей жест означал глубокую задумчивость.

— Будут.

— А ты чему радуешься, остроухая? — пробурчал князь. — Думаешь, коли мы с ними воевать начнем, тебе легче станет? Так я сразу скажу: мы будем воевать — и ты будешь! А поляжем все — так и ты подохнешь! Здесь! Вместе со всеми! Понятно?

Куда уж понятнее. Вообще-то, я существо здравомыслящее, понимаю, что, пока на шее моей эта дрянь мотается, с князем мы крепко повязаны. До смерти. И предполагаю, его смерть станет и моей тоже. Володар, одним глотком осушил кубок и, слегка успокоившись, повелел:

— Дальше давай.

— В общем, там их четверо… было четверо: трое людей и этот. Сами спросите, кто он.

— Нежить, — заявил князь со всей определенностью. — А ты уверена, что те трое были людьми?

— Один — точно. — В этом я могла поклясться на чем угодно. Внешность может обмануть, кровь — никогда. Тот мальчишка был человеком от вихрастой белобрысой макушки до упакованных в сапоги пяток.

Володар понимающе кивает, а вот отец Димитриус на глазах белеет, губы дрожат — вот-вот разразится гневной проповедью, слушать которую у меня нет ни желания, ни времени. Поэтому поспешно, пока священник не заговорил, возвращаюсь к прерванному докладу:

— Сведения передавались на центральный пост. Я так думаю.

— Что думаешь, это хорошо… полезно. И где этот пост?

— Не знаю.

Князь насупился.

— Почему не выяснила? Я тебя для чего туда посылал? Воробьев пугать? Нужно было послать кого-нибудь по тропинке, гонцами протоптанной!

— Вот. — Я поставила на стол нашу добычу, не зря ж Вальрик эту бандуру на своих плечах тащил, будет его светлости вещественное доказательство, правда, боюсь, не понравится оно ему. — Это рация.

— Это — железный ящик!

— Правильно. Железный ящик, способный передавать информацию на большие расстояния. И гонцов не надо. Просто говоришь сюда, а тот, у кого вторая такая коробка, тебя слышит.

На лице князя откровенное недоверие. Придется доказывать, надеюсь, что Вальрик не разбил эту штуку, когда в лодку швырял, иначе туго мне придется.

Так, как же она включается, черт бы побрал людей вместе с их техникой. Похожая штука у Карла в музее стоит, но я никогда не интересовалась, как она работает. Одно помню точно — нужно антенну вытащить. С этим я справилась. А дальше-то что?

А дальше будем действовать методом научного тыка. Здесь нажмем, тут покрутим… к моему глубочайшему удивлению, рация заработала. Прошипелась, прокашлялась, а потом взяла и выдала фразу на смутно знакомом мне языке. Брат Димитриус подскочил и начал крестится, князь же ко внезапно заговорившему ящику отнесся спокойно, лишь рукой махнул, велел, чтобы выключила. Я подчинилась.

— И далеко может?

— Я не слишком хорошо разбираюсь, но, слышала, что до нескольких сотен километров.

— Много. Но они ближе, гораздо ближе… за сто километров постоянных разведчиков резону нет держать. Еще что-нибудь?

— Да. — Вторая находка мне не понравилась гораздо больше чем первая. — Можно ваш автомат?

— Чего?!

— Автомат. Любой. Так нагляднее будет.

— Ты, — князь ткнул пальцем в сторону Ильяса, — дай ей, чего просит.

Тот послушно протянул оружие. Я положила автомат на ствол, и брат Димитриус не сумел сдержать облегченного вздоха.

— Ну и? — Князь начал хмуриться. Экий нетерпеливый. К автомату я добавила пистолет, маленький изящный пистолет, почти игрушка, по сравнению со стволом Ильяса.

— Какого дьявола ты сразу его не отдала?! Да я… — Володар хряснул кулаком по столу, и я почувствовала, как вокруг шеи сжимается стальное кольцо.

— Это заводская модель!

— Чего?

— Завод… Это такое место… Как кузница, только очень-очень большая. Они могут делать их сотнями в день. Тысячами. Людей не нужно — работают машины!

Обруч разжался.

— Так не бывает. — Не слишком уверенно заявил Володар.

— Бывает. Посмотрите. Автомат из раскопок… старый образец, совершенный и неповторимы, а тут — новый… и аккуратно все. Детали подогнаны одна к одной, ни одного лишнего зазора…

— Значит, говоришь, тысячами… — Володар задумчиво повертел ствол в руках. — Это плохо, что тысячами.

— Там, в сумке, еще три. И патроны заводские.

— Понятно. Только, остроухая, — князь посмотрел мне в глаза, — больше так не шути, а то разговор у меня быстрый. Пошли. Поговорим с нашим… гостем.

Шея горела огнем, и я не удержалась, потрогала кожу, чтобы убедиться, что она есть. Прикосновение вызвало новую боль, а Вальрик, с которым я столкнулась на выходе из княжеских покоев, тихо так, с издевкой поинтересовался.

— Больно? Это тебе за того парня.

Не столько больно, сколько обидно.

Коннован.

— Ну и тварь! — Брат Димитриус осенил себя крестным знамением и, пожалуй, впервые за все время нашего знакомства посмотрел в мою сторону с симпатией. Не могу не согласиться с толстяком. Существо походило на человека ровно столько, чтобы в темноте сойти за человека. Прошу прощения за каламбур, но так оно и есть. Две руки. Две ноги. Голова. На этом сходство и заканчивалось: узкие губы, едва прикрывающие верхние клыки, крутые надбровные дуги и оттопыренные уши характерной каплевидной формы. В свете факелов кожа пленника отливала синевой, словно у мертвеца. И сосуды. Я могла видеть каждую вену, артерию, артериолу, вплоть до капилляров, этакая сеть из тончайших нитей багряно-черного цвета. Кажется, еще чуть-чуть, и я воочию увижу, как медленно, лениво перетекает холодная кровь, наполняя камеры сердца.

Он такой же, как я.

Почти такой же.

Он не пытался вырваться. Странно, я в первое время металась по камере, как бешеная, даже тварь на шее не способна была унять безумие, кипящее в крови. А этот спокоен, более того, уверен в себе. Поймал мой взгляд и улыбнулся, во всяком случае, это выглядело именно, как улыбка, а не демонстрация клыков.

— Ишь, лыбится, — подивился князь. У Володара вообще предстоящий допрос вызывал исключительно положительные эмоции. — Звать-то тебя как, зверюга?

Пленник вопрос проигнорировал. Зря. Вопросы его сиятельство крайне не рекомендуется игнорировать.

— Ратомир!

Хромой палач встрепенулся, заслышав свое имя.

— Спроси-ка у этого красавчика, как его зовут.

Карлик радостно замурлыкал, а меня с головой накрыла волна первобытного ужаса. Слишком все знакомо. Это мурлыканье и довольное бормотание, факелы и кривобокие тени на стене. Металлический "инструмент" и любимая жаровня Ратомира, полная ярко-алого, крупного угля. Воздух и тот дрожал, будто предвкушая грядущий крик.

И крик был. Безумный, раздирающий душу вопль слышали, наверное, даже стрелки на дозорной башне. В нос ударила вонь паленого мяса, и князь недовольно поморщился.

Я не знаю, как долго это продолжалось, я стояла, я смотрела, я слушала и вместе с тем ничего не видела и не слышала. И очнулась только когда существо заговорило. Быстро, глотая звуки и целые слова, захлебываясь собственной слюной и срывая голос.

Я начала понимать его раньше, чем сообразила, что пленник говорит на чужом языке.

— Чего он болбочет?

— Он… — говорить или нет? Вряд ли князю понравится услышанное, но, с другой стороны, Володар достаточно разумен, чтобы не срывать ярость на переводчике.

— Ругается? — предположил хозяин замка. — Давай, остроухая, переводи! Знать хочу, чего это он с таким чувством высказывается. Грозит, небось?

— Да… Он говорит, что к следующему закату белого солнца… Луны… То есть, к следующему рассвету, замок падет, а его тармир… Это что-то вроде старшего, ну, примерно, как отец у вас, или хозяин…

— Понял я, дальше давай!

— Короче, его тармир сожрет ваш мозг сырым, и будет это медленно, так, чтобы вы не сразу умерли.

— А так можно? — поразился князь.

— Можно. Но тренироваться надо много, — я не стала добавлять, что подобными забавами не занимаюсь: жестоко, и глупо. И вообще, если уж мясо есть, то лучше жареное.

— Потом покажешь! — распорядился Володар. И карлик радостно закивал, вот это я понимаю, тяга к новизне, повышению профессионального уровня. — Это все?

— Нет. Еще говорит, что печень вашу скормит свиньям, а кишками ваших сыновей удавит.

— Затейник. А как зовут его, не сказал?

— Нет.

— Ратомир, плохо спрашиваешь.

Палач обиженно насупился. Дальше я старалась не смотреть, но каждый вопль пленника вызывал новый виток воспоминаний.

Оскорбленному карлику понадобилось еще два часа, чтобы окончательно развязать несговорчивому гостю язык.

После допроса князь приказал накрыть стол, пожрать, значит, захотелось. Крепкий он, однако, непробиваемый, мне Ратомиркина работа начисто отбила аппетит, Вальрик тот вообще не выдержал: минут через пятнадцать после начала "обработки", княжич блевал в уголке. Володару, кстати, поведение сына не понравилось, а по мне — нормальная человеческая реакция. Честно говоря, даже порадовалась за мальчика, не совсем, значит, потерян, авось поглядит на папочкины забавы, да и призадумается, кто из нас двоих тварь. Я, например, никого не мучила.

— Вы двое — князь махнул в сторону Вальрика с Ильясом. — Свободны. А ты, остроухая, со мной пойдешь.

— Так день на дворе! — я не горела желанием получить ожог только из-за того, что князю захотелось побеседовать со мною во внеурочный час.

— Сам знаю, что день, вВнизу трапезничать будем.

Ну, внизу, так внизу.

— Ваша светлость! — Антипка, местный уродец, выполнявший функции кастеляна, осмелился привлечь внимание князя. А согнулся-то как, такое чувство, будто позвоночник у него резиновый.

— Ваша светлость, не извольте гневаться, ваша светлость… Вы велели доложить, когда святые братья объявятся. — С каждым словом Антипка нагибался все ниже, оттопыривая толстый зад, и у меня возникло желание отвесить подхалиму хорошего пинка.

— Ну?

— Оне приехали!

— Давно?

— Только-только. Велели передать, что с вашей светлости говорить хотят.

Ох, чую, закончились мои каникулы. Володар оглянулся на меня, вздохнул, и жестом отослал старика. У дверей Антипка вновь согнулся:

— Так что передать прикажете?

— Пускай в нижний зал идут, там и поговорим.

Кастелян выскользнул из помещения, а я вдруг подумала про толстую старую крысу, хитрую и живучую. Князь же, разом растеряв хорошее настроение, пробурчал:

— Ну, что, остроухая, видать, пришло время прощаться.

Карл

Снаружи день катился своим чередом, изредка теплую полудрему разрушали голоса, сон уходил, а Карл старательно прислушивался к обрывкам чужих разговоров. Опасения того, что лежка будет обнаружена, ушли, да и голоса доносились издалека, даже не сами голоса — лесное эхо, отрывочное и беспокойное.

Но все-таки откуда возникло ощущение грядущего провала? Кисловатое, с привкусом тошноты и такого давно забытого чувства, как страх? Чего боятся? Смерти? Неудачи? Проигрыша? Понятия почти равны и рационально объяснимы, но тогда какого Дьявола?

Если начать сначала. Айшино приглашение, на которое он откликнулся… нет, ее любопытство касалось проекта, а проект к нынешним делам отношения не имеет. Дальше Кандагар… чертова Империя, которая была далеко, но вдруг оказалась, что далеко — совсем недалеко.

Карл улыбнулся собственному каламбуру. Черт, а он почти разучился улыбаться, странно, все ведь было хорошо. Ровно. Спокойно. Размеренно, за исключением некоторых моментов.

Побоку моменты. Дальше, по нитям памяти, распутать и найти ответ. Коннован. Зачем Марек настаивал на ее смерти? Собственноручно ликвидировать материал, в который вложено столько сил и времени? Непонятно.

И почему Марек доверил поиск базы именно Карлу, тоже непонятно.

Но это позже. Сначала Совет, поиск решения, приняте решения… лежало на поверхности. Все согласились, слишком уж быстро согласились, будто заранее знали. Или и вправду знали? Не стоит считать себя уникумом, Давид и тот мог бы додуматься… или Айша ему подсказала? Снова мысли не туда свернули. Итак, база. Выплывшая из глубин веков база. Почему сейчас? Почему Марек столько лет молчал. Почему сам не пытался найти?

Или пытался?

Щеки коснулось что-то холодное и скользкое, Карл едва удержался, чтобы не смахнуть. Нельзя шевелиться, а внезапно объявившаяся брезгливость исчезнет. Чуяло сердце, очень даже скоро исчезнет.

Итак, база и Марек. О базе он знал, свидетельством чему чертежи и коды доступа внешнего периметра. В охране работал? Скорее всего. И отыскать базу он пытался, то его исчезновение, добровольное затворничество, на которое он сослался после. Но… тогда выходит, что отыскать базу не получилось? Или что-то, как вариант кто-то, помешал Мареку воспользоваться оружием.

Вот теперь все логично, все правильно.

Или нет? Может ли случиться, что он упустил из виду какую-нибудь маленькую, но очень важную деталь? А в результате видение ситуации искажено? Статистическая вероятность подобной ситуации мала, слишком мала, чтобы принимать ее во внимание и уж тем более руководствоваться при разработке дальнейшей стратегии существования.

Вот так, привести мысли в порядок, в соответствие с логикой, а странные ощущения — результат воздействия радиационно-энергетического поля Аномалии. Недаром же на территорию Пятна даже ветра не заходят.

Интересно, как там Коннован?

Коннован.

Черт! Нет, тысяча чертей! В первый момент я не узнала Вальрика. Даже тангр после многочасовых трудов Ратомирки выглядел более целым, чем княжий отпрыск, который из-за врожденного упрямства и несказанной дурости ввязался в драку с четырьмя здоровыми отморозками.

Ну почему он никому ничего не сказал?

А эти четверо уродов в человеческом обличье здесь же, смотрят так… с вызовом. Ну, я — не Вальрик, быстро на место поставлю, и плевать на княжеский гнев, в конце концов, Володар сам приказал мне разобраться.

Пауза затягивалась. Я не могу помочь Вальрику, пока они здесь — непременно ударят в спину. Не из-за ненависти, а потому, что разошлись, распробовали забаву и жаждут продолжения.

— Предлагаю вам уйти.

Стараюсь быть вежливой, а они принимают вежливость за слабость, переглядываются, думают, оценивают, насколько я опасна. А Вальрик-то молодец, кое-чему научился. Вон один, кажется, его Айвором зовут, руку осторожно придерживает — никак, перелом. А второй, который с ремнем, за колено держится. С двумя справился — уже прогресс. Ничего, когда-нибудь и четверых одолеет. И шестерых. Если выживет, конечно.

— Иди отсюда, — велел Серж. Этого я хорошо знаю, еще тот урод моральный.

— Только после вас.

— Ты тут не больно-то!

— Не больно что? — я шагнула вперед. Они попятились. Странно, обычно победа пьянит, заставляет забыть об опасности, что ведет к неадекватной оценке следующего противника. Они не должны отступать, они должны нападать, и я почти хотела, чтобы это произошло. Они нападут — я отвечу.

— Это видела? — самый крупный из четверых продемонстрировал кулак. Впечатляет. Особенно дворовых девчонок, которые, должно быть, при виде подобной силы млеют.

— Силища.

Он зарделся, точно маков цвет.

— Слышишь ты, тварь, — вперед выступил Серж, — убирайся отсюда. Зачем тебе лишние проблемы? На четверо, а ты одна… если вдруг что случится, то никто нас не упрекнет, что слегка нежить покалечили, когда от нее же защищались…

— Слушай сюда, мальчик. Я — не Вальрик. Я вам руки ломать не стану, это непродуктивно. Я вам сразу шеи сверну. Понятно?

— Не посмеешь.

— Хочешь, поспорим?

Я вытащила из-за пояса стилет, и зажав между пальцами трехгранное лезвие, переломила пополам. Фокус несложный, но впечатление производит.

— А шею еще проще. Только звук немного другой. Ну да не мне вам рассказывать, с каким звуком кости ломаются, вы же у нас в этом деле специалисты. Итак, с кого начать? С тебя, Серж? Или с тебя Айвор?

Поединок можно было считать состоявшимся. Вернее, поединка не будет — побелевшие лица и неуверенные взгляды, которыми обменивались братья, свидетельствовали о наличии некоторого разума или скорее не разума, а здравомыслия. Но если начнут упрямиться, я охотно продемонстрирую теорию на практике, даже знаю на ком — Серж. Зуб даю — эта проделка его рук дело.

— А ты наглая тварь. Я таких люблю, — он ощерился, вытер раскровавленную щеку рукавом. — Упрямых ломать приятее. Когда-нибудь я тебе покажу, обещаю…

— Идет. А теперь убирайтесь.

Они ушли, а я получила возможность заняться Вальриком, не опасаясь удара в спину.

Дышит, но без сознания. Оно и к лучшему: обезболивающих в этом мире пока не придумали. В зал заглянул мальчишка, тот самый, что донес о потасовке князю.

— Ты. Как тебя зовут?

Он испуганно съежился, но ответил.

— Али, госпожа!

— Али, ты знаешь, где Ильяс живет? Или Фалько?

— В угловой башне. Князь их вместе поселил!

— Хорошо, Али. А теперь сбегай-ка туда и позови… скажи, мне нужны двое, пусть еще плащ захватят. Понял?

— Да, госпожа. Двое и плащ! — Мальчишка метнулся исполнять поручение.

Вальрика перенесли в общий зал. Оказывается, Володар от щедрот своих выделил группе отдельное помещение, где все и обитали. Все, кроме Вальрика, у которого имелись собственные покои. Ничего, пускай сначала выздоровеет, а потом переселяется, куда захочет. Если захочет.

— Ильяс — принеси теплую воду. Край — чистое полотно. Ингар — сходи за отцом Димитриусом, скажи, чтобы травы свои захватит. Еще мне нужны ножницы, острый нож и тонкая игла. Быстро!

Ребята поняли правильно, и спустя минут пять у меня под рукой было все необходимое. Эх, отправить бы мальчишку в Орлиное гнездо, там у Карла такая лаборатория, что мертвого на ноги поднять можно. А тут — нож, корыто с водой, и травы с братом Димитриусом в придачу. Толстяк ахает, охает, путается под ногами и порывается сделать Вальрику кровопускание — местную панацею ото всех болезней.

— Брат Димитриус, вы пока присядьте. Нарем, подай его святейшеству стул.

— Нет, вы не понимаете! — сидеть монах отказывался, он нервно заламывал руки, и тянулся к ножу. — Дурную кровь нужно выпустить обязательно! Во избежание горячки!

— Ему уже столько крови выпустили, что не понятно, как еще жив.

— Дурная кровь… обязательно следует выпустить дурную кровь, а то горячка…

— Брат Димитриус. — я изо всех сил старалась не сорваться на крик, вместо того, чтобы оказывать помощь парню, мне приходится возиться со священником, впавшим в истерику. — Сядьте, пожалуйста, вон туда, и побеседуйте с Наремом о высоком, он в последнее время сильно о душе беспокоится, а Вальрика оставьте мне. Клянусь, если вы будете мешать, и он умрет, то, прежде чем князь открутит голову мне, я проделаю ту же процедуру с вами. Понятно?

— Да.

— Вот и хорошо.

В целом, все оказалось не так и плохо. Пара сломанных ребер, двойной закрытый перелом левой руки, вероятное сотрясение мозга, сломанный нос, рваная рана на голове и ушибы. Очень много ушибов. Всякий раз, стоило мне прикоснуться к княжичу, как брать Димитриус тут же вскакивал со своей табуретки, и нерешительно потоптавшись на месте, снова садился. Нервный он, однако.

А Вальрик молодец. Очнулся почти сразу, но, стиснув зубы, терпел. Даже когда рану зашивала, и то не пикнул. Упрямый.

— Здесь пока поживешь.

Он кивнул.

— Князю сама доложу.

Он снова кивнул.

— Ильяс, пригляди за ним, я скоро вернусь. И еще. Никакого кровопускания! Понятно?! — Оскорбленная физиономия брата Димитриуса стоило того, чтобы на нее полюбоваться.

— А что мне делать?

— Молитвы почитайте.

— За упокой? — Толстяк был настроен пессимистично.

— Только если сами упокоиться хотите.

Шутка моя монаху не понравилась, он запыхтел — ни дать, ни взять, еж возмущенный — и, перекрестившись, благочестиво воздел глаза к потолку. Губы его шевелились, но наружи не прорывалось ни звука. Ох, святой отец, есть у меня такое нехорошее предчувствие, что в скором времени вам придется читать много заупокойных молитв. Дай-то Бог, в которого мы, да-ори, не верим, но продолжаем надеяться, чтобы я ошибалась.

Князь ждал меня. Князь был зол. Нет, не так, князь кипел, переполненный яростью, и прямо-таки жаждал дать этой ярости выход. Похоже, его версия произошедшего несколько отличалась от моей. Зато монахи куда-то исчезли.

— Ну? — Кустистые брови сошлись на переносице, а усы грозно встопорщились. — Ты можешь объяснить, как этот мальчишка посмел поднять руку на собственных братьев?!

— Могу.

Этот мальчишка лежит сейчас пластом и мучается от боли, а оскорбленные братья, небось, заливают горе вином из запасов заботливого папаши. Одна надежда — у его светлости хватит терпения выслушать мой вариант событий.

— У него выхода не было.

— Неужели?

— Их четверо и с оружием…

— Деревянные игрушки!

— Оружие. Дубина тоже из дерева, а кости ломает. Они воины. Вальрик — мальчишка.

— Он мог убежать!

— А вы хотели бы, чтобы ваш сын бегал от неприятностей?

Князь возмущенно фыркнул, отметая крамольную мысль, и задумался. И чем дольше он думал, тем спокойнее мне становилось. Володар — не идиот, сообразит, что Вальрик не стал бы затевать драку сразу со всеми, а, если бы и стал, то уж об оружии позаботился бы.

— Сильно пострадал?

— Жить будет. Но… да, сильно.

— Чего они не поделили? — Князь тяжело опустился на деревянный трон, и я впервые увидела, насколько он стар. Руки почти одного тона с темным деревом, глубокие морщины шрамами, а в волосах полно седины. — Вино будешь?

— Буду.

Мы пили молча, я рассматривала апартаменты, а Володар меня.

— Ладно, можешь идти.

Я поднялась.

— А он молодец. Двоих бы одолел, как ты думаешь?

— И четырех. Просто у него опыта не хватает.

Вальрик спал, а брат Димитриус, обеспокоено склонившись над ложем, шептал молитвы. Похоже, я ошибалась — не такой уж он и равнодушный, наш святоша, вон как беспокоится за мальчишку, почти как за родного сына.

— Все в порядке?

Ильяс кивнул.

— Как бы лихорадки не было! — поделился своими опасениями брат Димитриус. Ох, и достал же он меня со своей лихорадкой. На всякий случай я пощупала лоб — холодный.

— Святой отец, все будет хорошо.

Он кивнул, хотя по глазам вижу — не верит.

— Я умею лечить.

Между прочим, чистая правда, Карл сам меня учил. Сначала лечить, потом убивать.

— Вы бы лучше с братьями его поговорили…

— Их души закрыты для меня. — Вздохнул монах. — Я еще посижу здесь?

— Сидите.

А я, пожалуй, отдохну. Лечь пришлось в общем зале, так спокойнее, а то кто знает, какая дурная мысль залетит в головы прибабахнутых братцев моего подопечного?

Разбудили меня человеческие голоса. Нервный шепот, движение воздуха — должно быть говорившие жестами восполняли недостаток слов, и тихий свист.

— Так, что воевать будем? — Это Селим, он тянет звуки и слегка шепелявит.

— Будем, — Ингар. Или Край. Нет, скорее все же Ингар.

— А она?

— И она будет, куда денется.

Надо же, какие мы категоричные. Куда я денусь… а и правда, куда я денусь?

— А верно, что у них в войске одни вампиры?

— Вот те крест! Своими глазами видел — здоровые, страшные, кожа зеленая, а во лбу рога!

Интересно, я бы тоже на такое диво поглазеть не отказалась бы.

— Тогда это не вампиры, — огорчился Селим. — Вон у нее, глянь, рогов нету. И кожа белая.

Ух, ты, какой наблюдательный.

— А она не слышит?

— Нет. Они когда спят, ничего не слышат и не видят.

— Не может быть!

— Может!

— Вы еще подеритесь, — я села, ох, чует мое сердце, сегодняшняя ночь будет очень долгой. — Что тут творится?

— Ну… — с Ингара моментально слетела вся его спесь. — Это… Война!

— Давно?

— Солнце село, так они и поперли!

Спрашивать, отчего меня не разбудили, бесполезно. Приказа не было, вот и не разбудили. Сама виновата. Зато выспалась. И вообще, если бы Володару нужна была помощь, или хотя бы консультация, он стесняться бы не стал. Посему выходит, что пока люди справляются сами.

— Как Вальрик?

— Живой.

— Без вас знаю, что живой. Чувствует себя как?

По тому, как ребята нахмурились, я поняла, что до пресловутого единства в отряде еще жить и жить. Вальрик не любит их, они отвечают взаимностью.

— Чего с ним возиться! — пробурчал Селим, он ни к кому не обращался, сам с собой разговаривал, но я услышала.

— Он один из вас. Понятно?

По глазам вижу, не понятно. Вальрик слишком долго отделял себя от остальных, чтобы одна моя фраза могла стереть эту границу. А я не находила слов, чтобы объяснить им, что скоро привычный мир рухнет, они увидят настоящую войну, кровь, дым и боль, что тангры сословных различий не знают. Им все равно, кто — князья, священники, воины, крестьяне. Тангры пришли сюда жить и не отступят.

Третья раса.

Мои враги.

Думаю, они тоже не забыли…

Фома

Анджей был прав, когда предлагал поспать, если бы Фома послушался, то чувствовал бы себя человеком, а не куском старого пережеванного мяса. Но кто мог знать, что ночью спать не придется?

Она.

Она ведь предупреждала. И князь, несмотря на всю свою самоуверенность, прислушался к словам вампирши. Ворота замка закрылись задолго до того момента, как последний луч солнца растаял в вечерней дымке.

— А что с теми людьми, которые не в замке?

— Ничего, — его светлость отмахнулся от вопроса, как корова от назойливой мухи.

— Но они ведь погибнут!

Похоже, судьба жителей окрестных земель волновала лишь Фому, брат Рубеус оставался поразительно равнодушным, впрочем, как и остальные.

— Может, да, а может, и нет.

— Но замок! Они могли укрыться в замке!

— Фома, мальчик мой, — Морли ласково обнял послушника. — Замок — не безразмерный. В крепости ровно такое количество народу, чтобы выдержать длительную осаду и не умереть с голоду. Эти, — толстяк махнул вниз, — постоят здесь месяц-два и уйдут. Если же собрать в замке всех крестьян, что живут в радиусе километра, то провиант закончится уже через неделю. Или через две, и мы либо умрем от голода, либо вынуждены будем открыть ворота противнику, то есть, тоже умрем, но гораздо более неприятной смертью. Понятно?

Фома кивнул. Морли знал, что говорил, но разве от этого легче? Почему одни должны умереть, а другие будут смотреть на это, укрывшись за толстыми стенами крепости?

— На все воля Божья. — Пробормотал Морли, отворачиваясь. Бог? Разве он, в милости своей, допустит войну? Допустит. Уже допустил. Отсюда, со смотровой башни все выглядело совершенно иначе, люди внизу крошечные, точно муравьи, и ведут себя так же, бегают, суетятся, тащат что-то… а здесь, вверху спокойно, сюда не доносятся ни стоны, ни крики о помощи, ни чужая речь…

Интересно, а слышит ли Господь молитвы, к Нему обращенные?

Правда, пока войны вроде бы как и не было, были просто люди в замке, и люди снаружи, поэтому Фома продолжал надеяться, что Господь остановит приближающееся безумие. Еще поражала спокойствие, с которым люди готовились к предстоящей осаде, они даже не давали себе труда задуматься над тем, что война — суть зло.

— Много их. Эй ты, — палец Володара уткнулся в грудь ближайшего воина, — скажи остроухой, чтобы сюда шла. Консультировать будет.

— Не дело это к демону прислушиваться, — в голосе командира прозвучало брезгливое неодобрение, хорошо, хоть не ненависть.

— А ты меня не учи, чего мне делать! — вспылил князь. — Я, может, и не решил еще, отдавать вам ее или нет! Самому нужна, а вы только и знаете — мечом по шее и на костер!

— Святой престол придерживается твердых убеждений — с нечистью следует воевать, а не обедать!

Фома

Когда запела труба, Фома молился, на этой войне ему только и оставалось, что молиться. Развернувшееся вокруг действо было неправельным, невозможным, отвратительным по сути своей! Да, Фоме доводилось читать старые хроники, повествующие о великих сражениях прошлого, но там все было как-то красиво: героические деяния, великие подвиги во имя веры, страдания и истинные чудеса, вроде явления ангела с мечом огненным. А на этой войне не было ни чудес, ни подвигов, ни деяний, одни лишь мучения: дым, взрывы, сотрясающие крепость от фундамента до флюгера на Охотничьей башне, стоны и кровь. Всюду кровь, она даже по ночам снилась.

Впрочем, в сошедшем с ума мире ночь и день поменялись местами. Люди, поправ установленный Господом порядок, сражались ночью, сражались днем, сражались на закате и рассвете. Спать приходилось урывками, хотя брат Морли и утверждал, будто бы такое на всякой войне случается, но Фома уже и ему не верил. Люди не воюют с людьми, люди воюют с тварями, порожденными злой волей Дьявола, такими, как те, что осадили замок, такими, как белокожая советница князя…

Это она виновата в происходящем, она и никто другой. Об этом шепчутся слуги, и стражники тоже, и вообще люди, запертые в замке. А князь не слышит, князь увяз в гордыне своей…

Где-то далеко хриплым басом завывала труба.

— Фома, подымайся давай! — Морли ухватив за шиворот, рявкнул это прямо в ухо. Фома попытался отмахнуться, но заработал увесистый подзатыльник.

— Хватит! Вставай! Давай, шевелись. Оружие твое где?

— Что случилось? — Подзатыльник привел в чувство, и в самом деле вокруг что-то происходило, шум, лязг, выстрелы какие-то и труба ревет не просто так, а…

— Тревога. — Спокойно объяснил Морли, проверяя пистолеты. — Они в замке.

И, странное дело, если прежде приходилось буквально разжевывать все, что касалось военного дела, на этот раз сразу понял — они в замке! Но это… это же конец! Если замок падет, то…

— Поздно молиться, — произнес Морли, отводя глаза, — драться надо.

Карл

Минула неделя, надо сказать, весьма и весьма хлопотная неделя. Пробираться по территории Пятна оказалось сложнее, чем Карл предполагал. Во-первых, искаженное излучение отнимало силы, а несколько раз, на максимуме, вообще приходилось сворачивать с пути. Во-вторых, местные твари отчего-то решили, будто одинокий путешественник замечательно подходит на роль обеда или ужина. От тварей приходилось убегать — Карл не любил тратить силы понапрасну, те два раза, когда пришлось-таки вступить в схватку, были исключением, у него выхода другого не было.

Надо сказать, твари оказались куда более живучими, чем можно было предположить, и съедобными. Последнее обстоятельство радовало и могло бы примирить с остальными неприятностями если бы не одно "но": Карл заблудился.

Это было немыслимо, недопустимо, противоестественно, но… глубокая яма меж корней полуживого дуба — вырытое им убежище — не оставляла места для сомнений. Он и в самом деле заблудился! Дьявол! Да подобного казуса не случалось вот уже… Да никогда не случалось! Это в принципе невозможно! Да-ори используют для ориентации силовые поля, на которые даже Великая Катастрофа не повлияла. Да-ори всегда знают, где находятся. Карл поднял голову вверх: ни черта не понятно — звезды и звезды, как по ним ориентироваться? За тысячи лет легко привыкнуть, что лучший компас — в голове находится.

Но в данный момент самый лучший компас утверждал, будто Карл находится сорока километрами южнее этой поляны.

— Да быть такого не может? — Карл подошел к самому краю ямы, и последние сомнения рассеялись. Именно здесь он провел позапрошлый день и, по-видимому, проведет следующий — до рассвета осталось всего ничего.

Листья в яме не успели слежаться, хотя и попахивали гнильцой. Заменить бы, но лень, да и времени в обрез. Под листьями пряталась влажная, горячая земля, зарываться в которую было неприятно, да и каждый раз Карл испытывал сомнения в надежности убежища, впрочем, ему проще, чем Коннован.

Замок уже должен был рухнуть… с другой стороны, плох тот замок, выйти из которого можно лишь через ворота, да и князь не глуп. С глупым договориться не вышло бы, а значит, шанс на выживание есть. Использует? Или не использует? Чем не разновидность "чертовой рулетки"?

Кстати, о рулетке, солнце-то уже взошло. Лучи ультрафиолета, пробиваясь сквозь перемешанные с землей листья, неприятно покалывали кожу. Сверху что-то протопало, большое, грузное, остановилось совсем рядом, шумно зафыркало, заухало. Карл понадеялся, что у неведомого зверя достанет мозгов не соваться в яму, а, если не достанет, то тонкая проволока, раскатанная поверху, защитит. Проволока — как лезвие, даже лучше. Но копаться в листьях зверь не стал — дальше потопал.

Вот и хорошо, можно вернуться к прерванным размышлениям. До чего хороша была задумка: идеальное государство, где каждый находится на своем месте. С одной стороны обеспечивается плотный контроль над всей человеческой популяцией, с другой — необъятные возможности для развития цивилизации. Потенциал людей, сумевших не только выжить после катастрофы, но и приспособится к совершенно новому миру, нельзя было недооценивать. Взять хотя бы простейший показатель — численность — растет из года в год, невзирая на полное отсутствие медицины, дурацкие междоусобные войны, болезни и мутации. Единственное, что способно остановить этот рост — сами люди. Внутривидовая агрессия, как способ регуляции численности.

Эх, если бы эксперимент начался чуть раньше — лет на сто-двести… к сегодняшнему дню вместо разрозненных княжеств, которые только и делают, что воюют друг с другом, было бы одно большое государство, крепкое и индустриально развитое. Было бы, что противопоставить танграм: единая армия, единое руководство, единый правитель: сильный, бессмертный и хорошо управляемый. Своеобразный буфер между двумя видами.

Нет, определенно, эксперимент следовало начать раньше, но Марек протестовал. Марек считал, что Коннован не готова, Марек… Марек вел свою собственную игру, а Карл подыгрывал. Интересно ему видите ли было. А теперь? Теперь он вынужден лежать в сырой яме и думать об упущенных возможностях. Печально.

Жар солнечных лучей, проникавших сквозь кучу листвы, слабел. Скоро закат и ночь, и снова движение вперед.

Или не вперед, а по кругу? Эту проблему еще предстояло решить.

Коннован

На первый взгляд, пресловутый подземный ход показался мне обыкновенной кроличьей норой, не залитой бетоном исключительно по недоразумению. Из дыры тянуло сыростью и холодом, впрочем, коли князь сказал, что к реке выберемся, значит, так оно и будет. Володару обманывать незачем.

— Давайте, шевелитесь, нечего глазеть. — Прикрикнул Меченый. И то правда, стоят, смотрят на дыру, точно овцы на нового пастуха, и ни шагу вперед. А Вальрик, вместо того, чтобы командовать, то и дело назад оглядывается.

— Мы не можем! — Наконец выдавил он.

— Можем.

— Но они же погибнут! Они все умрут, а мы спасемся, сбежим, точно крысы. Это подло!

Да, подло, но такова жизнь, только Вальрик сейчас не в состоянии внимать голосу разума, иначе сам бы все понял. Но у мальчика внеочередной приступ героизма. Сейчас он мужественно решит повернуть назад, а из-за идиотского поступка Володара, я даже не в состоянии возразить этому сопляку. Доверить командование мальчишке! Это ведь надо было придумать такое…

— Мы возвращаемся! — Воинственно заявил Вальрик. И в следующий момент беспомощным кулем осел на пол. А у Меченого не только рука тяжелая, но и нервы железные — не растерялся.

— Ты идешь вперед. Ты, ты и ты — за ней. — Выбор Рубеуса пал на Ильяса и близнецов, что ж, неплохо до передового отряда. Я, мысленно перекрестившись — будем надеяться, что впереди нас не ждет никаких неприятных сюрпризов — шагнула вперед.

Брат Рубеус продолжал распределять роли, услышав, что толстяку со смешным именем Морли придется тащить на себе бесчувственного Вальрика, я не смогла удержаться от улыбки, это будет забавно.

Спустившись по шаткой деревянной лестнице, я удивленно присвистнула. Да здесь не то, что отряд — армию протащить можно. Круглый лаз, метров двадцать в поперечнике. Клык на спор даю, что сие великолепие осталось с прошлых времен, при нынешнем уровне развития такое не построишь.

— Эй, ты чего стала? — В спину невежливо уткнулось нечто твердое, надо полагать, дуло пистолета.

Намек был понятен, и я поспешила вперед.

Плохо, что темно, даже для меня темно, а запах плесени напрочь перебивает все остальные ароматы. Пол под наклоном, значит, углубляемся, хотелось бы знать, насколько. Близнецы чуть отстали, а вот Ильяс, несмотря на довольно высокий темп, держался рядом.

— Вальрик разозлится, — шепотом произнес он, следовало бы приказать заткнуться — в разведке не принято болтать, но впереди было тихо и спокойно — жизни я не чувствовала, поэтому поддержала беседу.

— Пускай, я здесь не при чем. — Кстати, истинная правда, мальчишку я и пальцем тронуть не посмею, не то, что в ухо дать. К счастью, на Меченого сие ограничение не распространяется.

Оторвались мы прилично, и шаг пришлось замедлить, приноровляясь к остальной части отряда. Сзади донеслась изысканная брань брата Морли, которому Меченый доверил нести княжича. Сочувствую, места здесь, конечно, хватает, застрять даже толстяк не застрянет, но тащить на себе неблагодарные килограммы княжьего отпрыска еще то удовольствие. Впрочем, не хочу находиться рядом с Вальриком в тот момент, когда он очнется… Потрогав тварь на шее, я убедилась, что она никуда не исчезла, лежит себе, урчит довольно. Угол наклона увеличился, а в воздухе отчетливо запахло водой. Странно, по моим прикидкам мы еще под башней находимся, до реки идти и идти. Но вот к запаху добавился и звук: едва различимый шелест, словно ветер гонит вперед кучу сухих листьев. Дальше я пойду одна, не нравится мне этот звук, есть в нем что-то неправильное, от чего волосы на затылке дыбом поднимаются.

— Ильяс, ждите здесь. Вперед ни шагу.

Как я ни старалась, но проклятые сапоги громко хлюпали, пришлось разуться. Холодно, конечно, но потерплю, лучше уж немного померзнуть, чем заработать пулю в голову. Тоннель резко пошел вниз и в сторону, а неясные, насторожившие меня шорохи, превратились в отчетливый гул. И мелкий ручей под ногами с каждым шагом становился все глубже. Определенно, впереди река, другой вопрос — только ли река или еще что-то имеется.

Очередной резкий поворот и вот оно, темное, непрозрачное покрывало воды, белесые бурунчики у берегов — если бетонные ограждения, ограничивающие водный поток, можно назвать берегами, и гулкий возмущенный рев-шелест. А течение здесь быстрое, вплавь реку не пересечь, придется идти вдоль, а еще лучше не идти, а плыть, намного быстрее выйдет. Правда, другой вопрос, куда мы приплывем.

Людей я услышала намного раньше, чем почуяла. Ну кто ж так шумит-то! Да будь на моем месте противник, хватило бы одной гранаты, или, как вариант, одного выстрела из огнемета, чтобы отправить весь отряд к праотцам.

Мое появление вызвало новый прилив недовольства. Особенно активно плевался ядом толстяк, которому поручено было нести Вальрика — бедолага до сих пор был без сознания. Проигнорировав возмущение, я обратилась к Меченому, здраво рассудив, что лучшей кандидатуры на командирскую должность не сыскать. Рубеус достаточно разумен, чтобы на время отодвинуть наши с ним разногласия.

А Вальрик слишком молод, чтобы командовать, ладно я, у меня и выбора нет, но люди ему подчиняться не станут. Рубеус — другое дело, суровый, опытный, свой до мозга костей. Говорил он спокойно, даже равнодушно, а мне все равно чудилась ненависть, хорошо упрятанная, сокрытая от посторонних глаз, но живая. Странно, конечно, на фанатика он не похож, значит, должна быть причина. На всякий случай, я решила держаться от Меченого подальше, хотя исполнить задуманное в узком тоннеле не представлялось возможным. Так и двигались мы плечо к плечу. Рубеус пришел к тем же выводам, что и я.

— Надо вдоль берега.

— По течению или против?

Он призадумался.

— По течению. Должна ж она куда-то выходить!

Разочаровывать его информацией о том, что подземные реки вовсе не обязаны выходить на поверхность, и прекрасно чувствуют себя в толще недр земных — кажется, у людей принят именно этот термин — я не стала. Вниз по течению, значит, вниз по течению, кто бы спорил.

— Лодку бы. — Мечтательно пробормотал толстый монах.

— А лучше сразу пароход. Или яхту.

— Что такое пароход? — Тут же влез мальчишка-книжник. — И яхта?

— Яхта — это корабль. Пароход — тоже корабль, только он без паруса двигаться способен и по течению, и против него. — Парень мне нравился, поэтому и объясняла.

— А как он движется?

— Ногами. — Меченый прервал занимательную беседу. — Вперед.

Вперед, так вперед, ему лучше знать.

Коннован

Мне было плохо. Мне было адски плохо. Холодная вода в мгновение ока высосала силы, которых и без того почти не оставалось. Отряд потерял троих человек — двое монахов и Фалько, а мальчишка требует вернуться.

Проклятье.

— Мальчик, — Морли примиряющее положил руку на плечо княжичу. — Некуда возвращаться.

— В замок. Мы возвращаемся в замок. — Вальрик стряхнул руку.

— Нету больше замка.

— Как нету?

— Просто нету. — Морли разговаривал с княжичем ласково и терпеливо, как с душевно больным. — Был и нету. Взорвали.

— В-взорвали?! — Вальрик сделал шаг назад, теперь он стоял по колено в воде и растерянно озирался по сторонам. — Как взорвали? Не подходи ко мне! Стой!

— Стою. — Морли послушно поднял руки, показывая, что ничего такого не задумал. Плохо. Тот трюк, который Меченый провернул в замке, следовало бы повторить во избежание глупых вопросов и неуместных пререканий. Нашли время отношения выяснять: да в любой момент сюда патруль подойти может. Или сразу несколько сотен и тогда прощай, призрак свободы.

— Мальчик, — вперед выступил Меченый, от него за милю несло раздражением. Понимаю: вместо того, чтобы двигаться и отрываться от возможного преследования, он вынужден тратить время на истеричного мальчишку.

— Я не мальчик. Я…

— Ты — князь. Твой отец доверил тебе дело. Важное дело, он наделил тебя властью, недоступной более никому из нас, а ты, вместо того, чтобы исполнить предназначение, пытаешься умереть.

— И что?

— Если ты умрешь: воля твоего отца останется не исполненной. Таким образом, выходит, что ты обманешь его доверие. Подумай, князь. Прежде, чем что-то делать — подумай. У тебя есть время. Скоро мы уйдем. Ты можешь пойти с нами, а можешь вернуться в Замок и умереть. Но боюсь, твои люди не пойдут за тобой.

— Она пойдет.

Ненавижу, когда обо мне говорят так, будто меня рядом нет. С другой стороны, в нынешнем положении лучше молчать. Пусть проблему уладит Меченый, у него неплохо получается. Но до чего же холодно, черт побери!

— Кто? Вампирша? Пойдет. Вас будет двое. Двое против тысяч. Ты умрешь раньше, чем успеешь отомстить, князь.

— Не называй меня так, — Вальрик все-таки сделал шаг к берегу, и я облегченно выдохнула. Кажется, пронесло.

— Почему? Ты — сын и единственный выживший наследник князя Володара. Титул твой. Не сомневаюсь, что Святой Отец подтвердит твое право на титул и эти земли. И благословит тебя на месть слугам Нечистого.

— Благословит… — эхом отозвался Вальрик. — А Грег? Серж? Тилли? Айвор? Отец?

— У тебя будет еще возможность отомстить за них, — мягко сказал Рубеус, протягивая руку княжичу. Вальрик дружеский жест проигнорировал. По-моему, он окончательно утратил связь с реальностью, ох, чуют все три моих сердца, добром это не кончится.

Вальрик молчал. Долго, очень долго. Невысокий, угловатый, растерянный и несчастный. Мне было жаль этого человека. Все-таки быть да-ори намного проще.

— Я отомщу. — Пообещал княжич. — Я обязательно отомщу. Всем. Тварям. Дьявольским.

Тут он, наконец-то увидел меня.

— Тварям. Диавольским… отомстить…

Небо тысячей серебряных осколков рухнуло на плечи.

Больно. До чего же мне больно.

И холодно.

Серебряное поле и длинные тени-предвестники рассвета.

Кажется, я все-таки увижу солнце.

Коннован

Солнце дразнило, солнце жгло болью, солнце медлило, не желая показываться и дарить долгожданную смерть. А потом белое поле разом потускнело, съежилось и исчезло, уступая место благодатной темноте. Я чувствовала ее кожей: нежное, мягкое прикосновение, оно успокаивало, утешало, унимало боль.

Спасибо за передышку.

Некоторое время я не решалась открыть глаза, в них еще теплилась память о враждебном белом поле и страх: а вдруг я ослепла? То поле было таким оглушающе ярким… поэтому я лежала, прислушиваясь к собственным ощущениям, и боялась. Впервые смерть подступила настолько близко. Впервые меня хотели убить, именно убить, а не подчинить. Не понимаю, за что.

Холодно. Совсем, как в тот раз, в бане. Холод сидит глубоко внутри, мышцы стекленеют, а пальцев вообще не чувствую. Безумно хочется крови. Настоящей горячей живой крови. Она совсем рядом: даже с закрытыми глазами ощущаю присутствие людей: ярко-алые, горячие пятна на темно-сером фоне.

Кстати, где я? Придется, наверное, открыть глаза. Первое время не вижу ровным счетом ничего: смутные пятна, лиловые искры и дикая головная боль. Головная боль выглядит желто-зелеными звездами, а жажда окрашена в синие тона.

— Очнулась? — Ильяс сидел на корточках у костра. Кто додумался развести костер? И почему позволили.

— Мы где? — собственный голос казался сухим и колючим, как песок в пустыне. — Остальные?

— Сокеновы пещеры, — Ильяс разговаривал в полголоса, правильно, орать во всю глотку, как Вальрик на берегу, глупо.

Вальрик? Что с этим уродом? Жив — однозначно, иначе я бы не очнулась.

От огня тянет теплом. Придвинуться бы поближе, но тогда придется шевелиться, а мышцы онемели. Пытаюсь сесть, голова кружится, но это пройдет… наверное…

— Селим хорошо местность знает. Он браконьерничал раньше, а их светлость, когда поймали, замест виселицы велели рубежи стеречь и других браконьеров ловить.

— Умно.

— Эти пещеры, если точно не знать, где вход, в жизни не найдешь, — Селим довольно улыбался. Впрочем, за все время вынужденного знакомства я не разу не видела, чтобы он грустил. — Я тут однажды трое суток провел. Стражники лес через мелкую гребенку прочесали, а не нашли.

— А попался как? — Я подвигаюсь к огню: он достаточно живой, чтобы стало чуть теплее.

— В медвежью яму. Глупый был, молодой.

— И сейчас не особо поумнел, — вставил слово Ильяс.

— Здесь все?

— Ну да, и мы, и монахи — они ближе к выходу основались, не доверяют. А мы тут. С костром — оно не так холодно.

Не могу не согласиться, пусть огонь и слабенький, но все лучше, чем сидеть в темноте и мерзнуть. А в пещере царила совершенная, абсолютная темнота, совсем как та, что жила в княжеской темнице. Погаси костер — ослепну даже я, не говоря уже о людях.

Насколько могу судить, пещера находится довольно глубоко под землей — чувствую, как давят сумрачные земляные пласты, подсознание требует немедленно покинуть это место, способное в любой момент превратиться в ловушку. Правильно — стоит засыпать вход, и мы обречены.

Стоп. Хватит паниковать. У входа обосновались братья-монахи, а Меченый, как я имела возможность убедиться, неплохой командир. Да и словам Селима можно верить. Если говорит, что пещеру не найдут, значит… а ни черта не значит. У тангров техника, бесконечные человеческие ресурсы и время, которого у нас нет.

Ладно, в любом случае, лучше пересидеть день в пещере, чем провести его в яме, присыпанной сверху листьями. Да и людям нужен отдых. Здравый смысл убеждал пойти поговорить с Меченым о дальнейших планах, а инстинкты требовали держаться от монаха подальше. Шкурой чувствую: не любит он меня.

Да и сил, чтобы вставать и куда-то идти нету. Я вообще не уверена, что смогу встать.

— Вальрик с братьями остался. — Ильяс подбросил в костер веточку, и пламя благодарно сыпануло искрами, — я думал, что он их поубивает, но старший его убедил. Я своими ушами слышал, как они разговаривали. Тот, который со шрамом, хотел, чтобы Вальрик браслет, который тебя держит, ему отдал, а Вальрик не соглашался.

— Ну и чем все закончилось?

— Не знаю. Велели костер развести. Не верю я ему.

— Кому? — Про нелюбовь моих подопечных к Вальрику я знала и почти отказалась от мысли примирить их. С другой стороны, к воинственному монаху, да еще посланнику самого Святого отца, они должны были относиться с уважением. К тому же Меченый — харизматичен, уверен в себе, умеет заставить других принять его главенство. Идеальный лидер, черт бы его побрал.

— Монаху. Святой престол мягко стелет, да жестко спать. А эти вообще не монахи, а волки натуральные. Видела б ты, как они плыли — будто с плавниками и жабрами на свет появились, и помощи никакой. Мы с трудом на воде держались, а ты ж нас тренировала.

— Они тоже тренировались, — хотела добавить, что святые братья тренировались не какой-то жалкий месяц, ладно, почти два месяца, а годы, и учили монахов на совесть. Мне Карл про монастырские школы рассказывал: натуральный волчий питомник.

— Мы тут вот чего подумали… в общем, Селим тут все тропинки, ходы-выходы знает.

— Ага, — поддакнул Селим, подвигаясь ближе к костру. От живого тела веяло нестерпимым жаром, еще немного и… нет, я не животное, я сумею побороть инстинкт. И не потому, что привязалась к этим людям, а потому, что я — не животное. Я — Воин.

Стало немного легче.

— Так вот, — продолжал Ильяс, — Селим нас мимо лагеря проведет, а в лесу и потеряться легко… монахи опытные, они прорвутся, только вот нам с ними не по пути.

— А княжич знает?

— Мальчишка? — Селим скорчил гримасу. — Пусть, если ему так монахи любы, с ними и идет.

— Если ты касательно той штуки, которую Володар отдал, то мы кой-чего придумали… вот послушай, дождаться, когда он заснет, и…

Идиоты. Форменные идиоты.

Пришлось объяснять, вроде бы поверили, но воцарившееся молчание было тягостным и задумчивым. А потом пришел Фома, сказал, что меня брат Рубеус видеть желает.

Какой он мне к лешему брат? Хотя все равно уклониться от разговора не выйдет.

Соседняя пещера была меньше, темнее и холоднее. Отсутствие огня сказывалось крупной дрожью. Утешало одно — мерзла не только я. Меченый походил на ледяную статую, такой же белый и неподвижный. Толстяк Морли съежился и пытался укутаться в остатки плаща — интересно, где он откопал эту рванину? Вальрик сидел, прислонившись к стене, и клацал зубами. К костру не пойдет — слишком гордый. Гордый, но глупый: в его состоянии не следовало пренебрегать удобствами. К тому же огонь — не удобство, а жизненная необходимость. Вот прихватит завтра лихорадка, тогда что?

Злилась ли я на Вальрика? Наверное, нет. Уже нет. Та истерика, ее можно было предвидеть, но я была слишком занята игрой в войну, чтобы думать еще и о чьих-то чувствах. А следовало бы. Знала же, что Вальрик — личность неуравновешенная. А тут в один день потерять дом, отца, братьев. Пусть даже отец почти не обращал на сына внимания, а братья и вовсе скотами были, но… родная кровь, люди придают этому факту большое значение.

Да-ори тоже ценят кровные связи.

Мы с Карлом связаны кровью, только из-за ошейника он меня не слышит. Наверное. А я перестала слышать его еще раньше. Тогда было плохо, но ничего, привыкла. И Вальрик привыкнет. Со временем.

Глаза у него виноватые.

— Я не хотел тебя убивать.

— А зря, — ке хватало мне еще извинений, раскаяний и прочих соплей, так и привязаться недолго, а привязываться к людям глупо. Вообще привязываться к кому-либо значит обзаводиться слабостями, так Карл говорит.

Вальрик обиженно запыхтел. На лице обида и гнев. Как же, решил помириться, а его носом о землю. Больно. Обидно. Ничего, переживет.

— Зачем звали?

— Садись, да-ори, — брат Рубеус указал пальцем на землю. Да-ори? Любопытно, откуда он знает, как правильно обращаться к Воину? Впрочем, я давно догадывалась, что Рубеус непрост, а сегодня получила очередное подтверждение.

Отказаться от столь вежливого предложения было невозможно, и я присела. Жестко, холодно и компания не самая веселая подобралась. Вальрик смотрит исподлобья, Морли вообще к стене отвернулся, а Меченый спокоен как те камни, на которых я сижу.

— Да-ори понимает, что ее дальнейшее существование связано с жизнью князя Вальрика?

Какая вежливая формулировка. Понимаю ли я? Конечно, понимаю, можно сказать, шкурой чувствую.

— Да-ори не желает разговаривать с людьми?

— Ну почему же, можно и поговорить.

— Тогда отвечай, дьявол тебя забери! — Рыкнул Морли. То ли оттого, что монах замерз, то ли из-за плохой акустики, рык вышел слабеньким и даже смешным. Но в чем-то толстяк прав: не следует злить господина князя и его новообретенного приятеля.

— Я прекрасно осведомлена об особенностях своего положения, брат Рубеус может не сомневаться в моей преданности…

— Чушь! Эта тварь предаст при…

— Морли, будь добр, помолчи. Надеюсь, да-ори не оскорблена сомнениями в ее словах? Да-ори следует понять, что ситуация непростая и…

— Послушай, человек, — мне безумно надоело выслушивать эту вежливую белиберду. Мне хотелось к костру и к людям, которые считали меня частью компании. Хотелось дремать, прислушиваясь к неспешному разговору, дышать дымом и ждать заката.

Ночью я выйду на охоту…

Если разрешат, конечно.

А для того, чтобы разрешили, нужно хорошо себя вести и договорится с Меченым. И при этом еще постараться не задеть нежные чувства Вальрика.

Ну и влипла же я.

— Послушай, человек, я буду откровенна, ты ведь этого хотел?

Рубеус кивнул.

— Во-первых, ты правильно угадал: умрет князь, умру и я. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечить мою лояльность…

— Но не желание сотрудничать.

Так вот что ему надо? Браво, Рубеус, ты еще умнее, чем я предполагала. Все-таки люди — удивительные существа: наступить на горло ненависти — а я знаю, что Меченый меня люто ненавидит — для того, чтобы врага превратить в союзника. Аплодирую, правда, мысленно.

Но я не договорила.

— Во-вторых, тангры — мои враги. Более того, они больше мои враги, чем ваши. Люди им нужны. Люди — это пища, рабочая сила, слуги, рабы и жизненная необходимость. А такие как я — конкуренты.

— Одна волчья стая выживает другую, — понимающе заметил Морли.

— Примерно.

— А овцам-то какая разница?

Хороший вопрос. Я попыталась вспомнить все, что слышала о танграх, и кажется, нашла ответ.

— Мы не вмешиваемся в жизнь людей. Нас мало, много меньше, чем их, значит, и овец… — Морли поморщился, пускай, он сам выбрал подобную аналогию, — мы убиваем меньше. А еще за все время нашего существования мы не пытались установить контроль над вами.

— Зачем контролировать дикий скот, когда есть домашний? — Спросил Меченый, глядя в пол.

— Что?

— Ничего. Пустой разговор, да-ори. Ты знаешь, кто такие тангры, я знаю, кто такие да-ори. Будь моя воля, извел бы оба рода под корень.

— Не сомневаюсь.

— К сожалению, ситуация такова, что без твоей помощи нам не обойтись. Нам нужны твои знания, твое мастерство воина, твои способности.

— А взамен?

— Взамен? Ты будешь жить, — Рубеус пнул носком сапога камень, тот, ударившись о противоположную стену, срикошетил и ударил меня по плечу. Не больно, но обидно.

— Как щедро.

— Подумай, да-ори. Жизнь — это ведь не просто существование рядом с людьми. А союзнику позволено больше, чем рабу…

И я согласилась. Да, согласилась, без торга, без условий и условносте, просто чтобы выжить.

Фома

Когда демоница ушла, Фома сначала обрадовался, а потом испугался, очень уж неприязненно на него глядели. Черноволосый подвинулся ближе и спросил:

— Скажи-ка, послушник, как тебя зовут?

— Фома, — на всякий случай Фома покрепче прижал сумку к груди. Если и в монастыре встречались личности, испытывавшие странное удовольствие, унижая других, то чего тут ждать?

— А меня Селимом кличут, — черноволосый улыбался. — Скажи, Фома, а чего это ты в сумке прячешь?

— Н-ничего.

— Как это ничего? Вон, какая толстая сумка. А знаешь Фома, что делают с теми, кто от товарищей своих еду или какие другие полезные вещи утаивает?

— Что? — Фома заворожено смотрел в темные глаза Селима, выискивая признаки грядущей катастрофы. Как есть, спалит книгу. Им, Фомою, написанную книгу, где каждое слово, каждый знак от души шел!

— На деревьях вешают.

— Так ты ж не разбойник…

— Верно, и деревья тут не растут, поэтому обойдемся без повешания. Я тебя просто вампиру скормлю. Знаешь, какая она голодная? Еще чуть-чуть и на нас кинется…

— Правда?

— Вот те крест. — Селим небрежно очертил в воздухе знак святого креста. — Она и меня однажды чуть не загрызла… как накатит, так все, пока человека не убьет, никакого сладу с ней нету…

— Хватит, Селим, — приказал воин, сидевший по левую руку от Фомы. — Совсем стыд потерял. Когда это она кого из нас трогала?

— Да ладно тебе, Ильяс, что уже и попугать нельзя?

— Нельзя. Нам с этим парнем в поход идти, есть из одной миски, спать у одного костра, а ты его против всех нас настраиваешь. Глупый ты, Селим.

— Зато ты умный.

— Так, значит, она не станет убивать? — Влез в разговор Фома, но Ильяс только плечами пожал. И что бы это могло означать?

— А правда, — подал голос один из воинов, сидевших по ту сторону костра, — что когда Святой отец ступает на землю, то из нее цветы растут? А каждое утро на рассвете ангелы поют? А богослужение идут в храме такой красоты неописуемой, что простой человек от созерцания ее слепнет?

— А тебе, Нерод, все неймется. Успеешь еще в свой рай…

— Ангелов я не слышал, — вынужден был признаться Фома. Говоря по правде, на утренних богослужениях он спал и не видел в этом большого прегрешения. А как иначе, если по кельям отправляли заполночь, да еще уроками сверхмеры грузили, тут поневоле научишься спать стоя да с открытыми глазами. А ангелы… нет, не слышал Фома ангелов.

— Храм и вправду красивый. Огромный, как крепость…

— Врешь! — Не удержался кто-то.

— Не вру. Огромный. Там пять тысяч человек единовременно стоять может. А если и на второй ярус пустить, то восемь. Два лета тому назад, в годовщину помазания Святого отца, со всей Руси люд съехался, так за три дня все желающие в храме побывали. А мы записи вели и подсчитали потом, что приехало двести тысяч человек. Вот!

— Двести тысяч? Этож сколько народу? — Поразился Селим. — Да как их только прокормить-то?

— Тяжело, — признался Фома. Он хотел добавить, что послушником вообще тяжело быть: вся жизнь состоит из молитвы и работы. Работы и молитвы. Правда Фоме повезло — его к библиотеке определили, а там работа легкая: книги расставлять, на отдельные листы названия переписывать, чтобы потом легко сыскать можно было. Пыль вытирать, полы мыть, да и вообще порядок блюсти, потому как грязь с плесенью книгам вредят. А еще — пожалуй, самое интересное в его работе — Фоме вменялось в обязанность разбирать новые книги, которые по указу Святого отца свозились в библиотеку со всего мира. Конечно, большей частью это были относительно новые издания — Библии, жизнеописания святых, рекомендации по возделыванию земель, воинским наукам, травники, но порой попадались и такие, что дошли со времен Катастрофы. Эти приходилось прятать, ибо все старые книги надлежало передавать специальной комиссии, которая решала, полезны эти творения или нет. А уже дальше книгу ждал либо костер, либо закрытый фонд, куда Фоме доступа не было.

Вспомнив дом, Фома вздохнул. В библиотеке всегда сухо, тепло и полно укромных закутков, куда можно спрятаться и полистать запретный труд. Последнее, что Фома читал — были страницы из странного трактата, рассказывавшего об отношениях мужчины и женщины… Эти страницы так и остались лежать, запрятанные в толстый том жизнеописания Святого Аграфа…

— Не грусти, Фома, — Селим со всего размаху хлопнул по спине. Чем-то он похож на брата Морли, такой же взбалмошный и грубый. — Бог даст, выживем. Так что у тебя в сумке-то? Может, еда?

— Книга.

— Книга? — Селим был удивлен. — Какая книга?

— Я… Я пишу книгу о нашем с братьями путешествии…

— Зачем? — Заинтересовался Ильяс, — да ты ближе садись, замерз, небось.

— Замерз, — не стал противиться Фома, подвигаясь ближе к огню. Эти люди не так и плохи, как ему показалось вначале. Может, есть смысл показать им книгу? Хотя вряд ли они обучены грамоте. Но тогда хотя бы подсушить, пока бумага окончательно не слиплась.

— Меня сюда отправил сам Святой отец, потому что я… я… я интересовался историей и… — Фома растерялся, ну как им объяснить свой совершенно неподобающий будущему священнику интерес к вампиру и прошлому, при этом не нарушив обещания, держать все в секрете. Даже брат Рубеус и тот не знает, что Фома пишет книгу по указанию Святого отца, правда тот требовал отчет об экспедиции, но ведь книгу читать интереснее.

— Я хочу узнать, откуда появились вампиры и кто они такие, и как с ними бороться. А знания эти будут полезны для всех людей, — пожалуй, такой ответ удовлетворит ненужное любопытство. — А еще я пишу про людей, которые встречались на нашем пути, про их обычаи и верования.

— Все верят в Единого Бога, сотворившего мир, — с неудовольствием заметил Нерод, — остальное — суть ересь. Отец Димитриус сжигал еретиков.

— Ага, — добавил Селим, — и ведьм он тоже сжигал. И меня как-то хотел на костер отправить, за богохульство. А я ему говорю "брат Димитриус, да разве ж я богохульник? Я просто умом своим слабым пытаюсь понять, отчего это одним все с рождения дано, а другие до смерти в грязи ковыряются". Так где ж тут богохульство-то?

— Всякая власть от Бога, — неуверенно сказал Фома. — А противиться этой власти — значит противиться воле Божьей.

— Надо же, какой умный. Вот скажи, умный, за что Господь на наши земли эту напасть послал? За какие такие прегрешения они замок осадили и убили всех, и воинов, и женщин, и детей малых, а?

— Это… это не Господь. Господь милосерден. За тварями этими стоит Дьявол, он их отправил завоевывать мир. Дьявол желает создать царство тьмы на земле, и выпустил из ада легионы тварей…

— Не хотелось бы вас разочаровывать, но к танграм Дьявол отношения не имеет.

Фома так и не понял, как это у нее получается появляться из темноты. Вот вроде бы еще минуту назад за спиной никого не стояло, а в следующий миг затылком чувствуешь тяжелый взгляд. Успокаивало, что рядом с вампиршей стоял брат Рубеус, а чуть дальше и молодой князь. Видать решили погреться у огня. Фома встал, уступая место старшему. А где Морли? В пещере остался? Или Анджея на посту сменил?

Точно, следом в пещеру, где и без того стало тесновато, протиснулся Анджей. А в тесноте, пожалуй, теплее, сбившись в кучу, совсем как куры в курятнике, люди делились теплом друг с другом, а не с холодным камнем. Только вампирша предпочитала держаться в сторонке.

Сейчас, в присутствие людей, Фома не испытывал прежней робости, более того, он осмелел настолько, чтобы задать вопрос.

— Тогда откуда они взялись?

— Тангры? — переспросила нежить, словно речь могла идти о каких-то других тварях, уничтоживших замок. — Оттуда же, откуда и мы.

— А откуда взялись вы?

В пещере моментально воцарилась тишина, и Фома ощутил себя еретиком, выступающим на базарной площади. Запретное знание из прошлого, о котором предупреждал Святой отец. Оно не для людей, но люди… люди желают прикоснуться к этому знанию, в их глазах живет любопытство. И Фома, проклиная себя за длинный язык, повторил вопрос:

— Откуда вы взялись?

Коннован

Ночь дышала влагой и теплой сырой землей, ноги по щиколотку утопали в траве. Эх, сейчас бы лечь и растянувшись во весь рост, наблюдать, как отмеряя время, медленно поворачивается звездный ковш Большой Медведицы. Раньше я любила смотреть на звезды. Правда, Карл считал это пустой тратой времени, но в кои-то веки я не соглашалась.

Сейчас Большая Медведица — здесь ее называют Горбом Дракона — только-только начала свой путь, это значит, что впереди у меня целая ночь. Много? Чертовски мало. За эту ночь нужно разведать обстановку, выяснить расположение патрулей, придумать, как эти патрули обойти и, в качестве награды, поесть.

Меченый позволил поступить с врагом так, как мне будет удобно. Очень любезно с его стороны.

Ветер донес запах дыма и жареного мяса, и одновременно где-то впереди залаяла собака.

Собака.

Черт побери, про собак я как-то не подумала. Неприятный сюрприз. Теперь два варианта: затаиться и отступить или нападать. Я выбрала второй и, пожелав собаке сдохнуть, ускорила шаг.

Ночь разворачивалась привычным темным полотном, по которому плыли знакомые узоры. Сумбурный клубок, переплетение жизни и слабого, на грани восприятия, тепла — лес; холодная полоса, похожая на отлинявшую змеиную шкуру, — река; и четыре ярких пятна впереди — трое людей и собака. Бедный пес заливался лаем, а люди не обращали внимания, люди были заняты едой и разговором, люди были уверены в собственной безопасности, и собака их раздражала.

Они сидели на поляне, беспечные, довольные жизнью и совершенно не готовые к бою. Полноватый мужичок, похожий на замкового кастеляна, словно родной брат, стоял над костром и деловито помешивал кашу. Еще двое бросали на доску кубики, причем один после каждого броска радостно гоготал, а второй все больше хмурился. Собака — крупная угольно-черная тварь, привязанная к стволу, уже охрипла и только рычала. Я ей подмигнула в ответ. Бедный пес аж заскулил от обиды.

— Да заткнешься ли ты когда-нибудь? — Один из игроков, тот, который хмурился, подскочил к собаке и с наслаждением пнул ее в черный бок. Этого я убью первым: не люблю, когда издеваются над слабыми.

— А я тебе говорил, не садись с ним играть, — укоризненно произнес кашевар. — Я тебя предупреждал, Люм.

— Иди ты… — процитировать ответ Люма не решаюсь. — И вообще, какого мы тут торчим, а? Все ушли вперед, а мы, как обозники в полной ж…

— Мы и есть обозники…

— А Люму хочется воином стать, — заржал второй игрок, сгребая в карман кубики и какие-то бумажки, надо полагать, деньги. — Люм прям спит и видит, как он, впереди отряда, да со знаменем, да на стене крепости… награду получает, а потом, глядишь, и и в Повелители. Правда, Люм?

— А вам охота всю жизнь в обозе сидеть, кашу жрать да копейки получать? Другие вон, берут чего душе угодно. Улуй, свояк мой, в третьей сотне пятого улья служит, да, да, в той самой сотне, которой замок отдали. Они теперь, небось, на мягких перинах спят. И домой пошлют не жалованье, а обозы с золотом и серебром. Знаешь, сколько в замке золота? Одной посуды на целый обоз будет!

— Скажешь тоже, — с сомнением произнес кашевар, — от золотой посуды толку мало, тяжелая, неудобная и гляди постоянно, чтоб не сперли.

— А варварам-то что? — Бедолага Люм, мечтавший стать воином, нервно расхаживал по поляне. — У варваров все из золота. У них чем богаче, тем знатнее! А этот князь не из последних был, значится, добычу сотня неплохую возьмет. Так-то Мар, это тебе не в кости играть, в жизни столько не заработаешь, сколько они за день в том замке.

— Зато жизнь у меня подлиннее будет. Тебе твой свояк не говорил, сколько их под стенами полегло?

— Ну и что? Он-то живой и при деньгах.

— Пока живой, — Мар был практичен, как всякий шулер, его я оставлю напоследок, думаю, он охотно поделится информацией. Или лучше оставить кашевара? Судя по всему он тут за старшего и знать должен больше. — Это только первый замок, а будет и второй, и третий, и десятый. У каждого кто-то да умрет.

— Чтоб ты язык проглотил! Повелители не станут попросту рисковать силой, видел, как они замок обрушили?

— А я слышал, — кашевар погладил усы, — будто замок сам князь взорвал, чтобы, значит, не стдавать.

— Брешешь, — с сомнением в голосе произнес Люм.

— Это пес брешет, а я дело говорю.

— Сам посуди, неужто, если б они могли взорвать замок сразу, не взорвали бы? — кашевар перешел на шепот. — Да мне Оська, обозчик, баил, что его в Кандагар специально посылали, за желтым газом. А после этого газа, поверь моему опыту, крепость взрывать не надо — там в живых никого не остается.

— Враки.

— Я под Арутом был, когда там горожане бунт учинили. Пятую сотню улья мигом вырезали, а командиров, значит, в заложники. Думали, что Повелители договариваться станут, — кашевар замолчал. Самое время атаковать, но я медлила — очень уж интересная история, значит, не все спокойно в Кандагаре, значит, бунтуют люди…

— Ну и чем закончилось-то? — Люм от нетерпения приплясывал на месте. Ответил ему не старший, а второй игрок, Мар.

— А то не знаешь, чем? Подогнали повозки, обстреляли гранатами с газом и все, не осталось в Аруте ничего живого, тараканы и те померли. А ты говоришь, взорвать… Зачем взрывать, когда можно взять целым, со всем имуществом и укреплениями разом… Не, я говорю, что замок варвары взорвали, чтоб не отдавать. — Мар замолчал, подкидывая на ладони пустой стакан. У костра воцарилась тишина, которую нарушало лишь тонкое поскуливание собаки — лаять бедняга не решалась.

Так теперь закрыть глаза, сосчитать до пяти — хватит, чтобы тело подготовилось к бою — и вперед.

Первый нож, как и обещала, Люму. Лезвие вошло в левую глазницу, и тело медленно осело на доску, а кубики разлетелись в стороны… Теперь старик — удар по шее, неприятный хруст и одним противником меньше. Третий оказался достаточно умным, чтобы убежать. Попытаться убежать. Подножка и он покатился по траве, поднялся на карачки — упрямый — но, встретившись со мной взглядом, осел на траву.

— Убьешь? — почему-то он говорил шепотом.

— Посмотрим, — я знала, что убью его, мне нужна кровь и не нужен свидетель, но стоит ли говорить об этом человеку? Пусть надеется на то, что сотрудничество обеспечит ему жизнь.

— Убьешь, — повторил он, — обязательно убьешь… они бы тоже убили… я не боюсь!

— И не надо, — я присела рядом, так удобнее разговаривать. — Расскажи мне о них.

— Что?

— Все.

— Я не знаю. Я — обозник, всего лишь обозник. Тебе нужен солдат, а лучше десятник или сотник.

— Я сама решу, кто мне нужен. Сколько вас в обозе?

— Трое.

— Не может быть, — даже я понимала, что три человека — это не обоз, а так, веселая компания.

— Нас расформировали. Половину отдали пятому улью, а еще часть третьему, а у нас повозка сломалась, поэтому тут оставили и сказали ремонтников дожидаться, а они не едут и не едут. Все в замке.

— Что с замком?

— Ну так… говорят, одни камни остались. Воевода приказал раскапывать, чтобы стены восстановить. Форт третьему улью отойдет, они отстроят и одну из семей переселят. А остальные дальше пойдут. Советник рассказывал, что впереди незаселенные земли, где только варвары бродят, там каждому по наделу будет…

— Основные силы где?

Странный получался допрос. Я плохо представляла, о чем спрашивать — сказывался недостаток опыта, следовало все-таки взять с собой Меченого, уж он бы не растерялся. Пленник же рассказывал обо всем, что по его мнению могло предоставлять интерес для меня. Знать бы еще, что из этого потока откровения пригодиться в будущем.

— Основные? Так… Пятый улей и третий вокруг замка, ведут восстановительные работы, а четвертый подходы контролирует, первый — занимается доставкой оборудования.

Ничего не поняла.

— Там, у Кивара за поясом карта должна быть — подсказал пленник, — правда, только восьмой уровень допуска, там только дороги отмечены и куда нам ехать, когда починимся.

Кивар? Кивар, это надо полагать, старший. Обыскивать тело было неприятно — теплая, неподвижная куча плоти. Дико захотелось есть.

Нет, кровь потом, сначала дело. Я развернула карту перед лицом Мора — сбежать бедолага и не пытался. Жизнь бок о бок с танграми накладывает свой отпечаток, и скорее всего Мор знал, что сопротивляться бесполезно.

— Показывай.

— Что показывать?

— Для начала, где мы находимся.

Он нерешительно ткнул пальцем в желтую точку на берегу реки — я разумно предположила, что жирная синяя линия — это река. Замок обозначался черным квадратом, дороги — ниточками-паутинками, настолько тонкими, что разглядеть их удавалось с трудом. С расположением патрулей, правда, вышла заминка. Пленный тыкал пальцем в карту и лопотал что-то насчет секретности. Дескать, ему по рангу знать не положено, где находятся патрули.

Разговаривали мы долго, я старательно вникала в мелочи и мысленно проклинала себя за самоуверенность, все-таки настоящий допрос и описание допроса — вещи разные.

Но вот и я, и пленник поняли: дальше говорить не о чем.

— Это все, да?

— Да.

Убивать его было тяжело, слишком долго мы говаривали, и беседа эта странным образом уравняла нас. Он — разумное существо. Я — разумное существо. Он испытывает страх, я — угрызения совести. Его нельзя оставлять в живых, а мне нужна кровь. И заглянув ему в глаза, я сказала:

— Не бойся, я покажу тебе небо… белое, белое небо…

В тот момент, когда сердце его остановилось, Мор не ощущал ни боли, ни страха, ни отчаяния. Он был абсолютно счастлив, но отчего тогда кровь казалась горькой?

Коннован

Идти через проклятые земли — сумасшедшее решение, и приняла его я. Я, а не люди, что бы там они себе ни думали. Проклятые земли. Аномалия. Я собираюсь сунуться туда в компании десятка недоучившихся воинов и нескольких монахов, которые только и ждут подходящего момента, чтобы снять с меня шкуру.

Это безумие.

Но идти вперед тоже безумие.

Кстати, рисковали мы и оставаясь в пещере еще на день. Вроде бы исчезновение трех человек не такое уж событие для многотысячной армии, но если кто-нибудь обнаружит тела… Нет, я конечно спрятала трупы, но всегда остается вероятность, что…

В общем, по-хорошему следовало бы убираться из пещеры, причем как можно скорее, но за оставшиеся до рассвета два часа мы бы далеко не ушли. А с восходом солнца я из оружия превращаюсь в обузу. Пожалуй, впервые за долгое время я в полной мере ощутила собственную уязвимость. Неуютное чувство.

— Расскажи про Проклятые земли, — Фома, набравшись смелости, сел рядом. Смешной он, одного возраста с Вальриком, а характеры совершенно разные. Вальрик ершистый, болезненно самолюбивый и подозрительный. Живет, постоянно оглядываясь на других, и мучается, потому как эти другие не желают его уважать… А этому монашку плевать на других, у него есть Цель, а все остальное неважно. Вон как глаза горят.

— А правда, что в Проклятых Землях находятся врата в ад?

— Не правда.

— А что там находится?

— Действительно, что? — поинтересовался самый толстый из монахов. Морли, его зовут Морли и он крепко меня недолюбливает. Хотя чего еще ждать от монаха? — Хотелось бы, знаешь ли, подготовиться.

— Разве что морально.

Шутку не поняли и не оценили, то ли у меня с чувством юмора плохо, то ли у них.

— Аномалии… проклятые земли — это закрытая территория, даже мы стараемся лишний раз туда не заглядывать. Слишком опасно и вообще… считается, что там ничего нет. Когда-то там находились военные базы, которые детонировали… взорвались во время Первой Волны, в результате чего и вознилки Пятна. Всего их четыре, самое маленькое — Северное, самое крупное — Юго-Восточное, начинается за Кандагаром… Все пятна окружены горами, это как бы естественная защита, от взрыва или удара Молота центр опустился, а края поднялись. В глубине пятна — ядерная пустыня, окруженная дикими территориями.

— Что такое ядерная? — не преминул поинтересоваться Фома.

— Ядовитая, — читать лекцию про радиоактивное излучение, высокие температуры и влияние ядерных взрывов на экологию было лень, поэтому я подыскала ближайший по сути синоним. — Но в пустыню мы не пойдем, она должна быть южнее. Думаю, если не сильно углубляться и идти быстро, то радиация… яд нам не сильно повредит. Он опасен только для тех, кто решит поселиться на проклятых землях.

— Люди, нарушившие волю Божью, будут наказаны. Дети их рождаются больными, а на внуках печать дьявольская лежит. Правнуки и вовсе облика человеческого не имеют, рогатыми да хвостатыми появляются на свет. Вместо ног — копыта козлиные, во рту — клыки, аки у волков, а шкура толстая, что ни ножом, ни пулей пробить невозможно. В стаи сбиваются они и, яростью звериною влекомые, убивают они всякого, кто встретится на пути, — процитировал Фома, красиво так, с выражением, даже я заслушалась, чего уж говорить о людях. Разве что Меченый остался равнодушен к яркому рассказу, только поинтересовался:

— Это правда?

— Ну… Частично. Я сама не видела, но…

Но Карл рассказывал про существ, обитающих на запретных территориях. Были среди них и люди. Давно были, еще до начала Последней Войны. И во время Войны были. И первые бомбы разорвались задолго до Катастрофы. Когда стало понятно, что захватить земли противника не получится, люди начали их уничтожать. Первую бомбу сбросил Китай, вторую — Америка, а дальше стало не до подсчетов и очередности. Карл считал, что Молот Тора запустили лишь для того, чтобы остановить это ядерное безумие.

Безумие остановили еще большим безумием. Как-то так получилось, что четыре Аномалии стянули на себя вся остаточную радиацию. Во всяком случае, больше нигде в мире не осталось следов былых войн, нигде, кроме Пятен. Что касается людей, то те, кому посчастливилось выжить после взрывов, уцелеть под ударной волной и не сдохнуть от лучевой болезни, предпочли убраться подальше. Но чуть позже их дома заняли другие: беженцы, браконьеры, просто те, кому некуда было идти. И радиация тогда не ограничивалась территорией Аномалий.

На примере одного из подобных поселений Карлу удалось восстановить полную картину превращения людей в… других существ. Это даже не мутанты, это был совершенно новый, неизвестный прежде вид.

— Когда же голод приходит на Проклятые земли, твари дьявольские сбиваются в стаи и идут в поселения человеческие, где сильный разор учиняют, — завершил рассказ Фома.

— Помню, — подхватил Ильяс. — Пару лет тому из-за реки зверье какое-то полезло, попыталось, значится, переплыть, но дозорные князя упредили, а тот десятка два стражников привел, ну и всех тварей на берегу и положили. Князь потом в Святой город одного такого отправил в бочке с солью. С тех пор больше не нападали, должно быть с голоду передохли.

Ну это вряд ли. Те существа, которых отыскал Карл, отличались поразительной всеядностью, хотя предпочитали мясо, поэтому ослабевших членов стаи попросту сжирали. Кстати, и охотниками они были неплохими, вроде волков, только умнее. Скорее всего, существа, описанные Ильясом, просто правильно оценили силы противника, и поэтому нападение не повторилось, а вот за нашу безопасность я не поручусь. Полтора десятка человек для крупной стаи — это…

Это проблема. Черт, ну безумие же туда лезть!

А что делать?

Сутки, проведенные в пещере, были самыми длинными в моей жизни. Я каждую минуту ждала, что нас обнаружат, и тогда… честно говоря, понятия не имею, что было бы тогда, но ясно, что ничего хорошего. Люди же вели себя совершенно спокойно, то ли не осознавали опасности, то ли не воспринимали всерьез. Странные они существа, чем больше наблюдаю, тем больше удивляюсь. Взять хотя бы Меченого. Он ненавидит меня, но в то же время позволяет если не командовать, то хотя бы участвовать в советах, и даже не задумывается над тем, что я могу заманить их в ловушку. Это доверие пугает.

Или Вальрик. С одной стороны презирает всех остальных, с другой из кожи вон лезет, чтобы заслужить их признательность. Фома не видит ничего, кроме своей драгоценной книги. Не понимаю.

Вопреки опасениям, день прошел спокойно. То ли нас не искали, то ли искали, но не нашли, в общем, обошлось без неприятных сюрпризов. Покидать убежище, ставшее за два дня почти родным, не хотелось. Разумом я понимала, что каждый час, проведенный в пещере, уменьшал наши шансы вырваться из оцепления, но… здесь было безопасно и спокойно, толстые стены защищали от солнечного света, а буйная растительность укрывала вход. Наверное, при желании здесь можно было бы просидеть неделю…

Селим браконьерскими тропами вывел отряд к реке, которую предстояло пересечь быстро и по возможности незаметно. Кстати, Чаруша и гипотетический брод были самыми слабыми местами в плане. Впрочем, с учетом того факта, что сильные места отсутствовали вообще, все шло очень даже неплохо.

— То место, про которое я говорил, милей ниже. Сверху оно вроде такое же, как везде, волны, течение, только глубины нету и в самом топком месте воды разве что по грудь.

В качестве проводника Селим был великолепен, жаль, что его знания заканчивались на этом берегу.

— Брод — это хорошо, — Меченый жестом приказал остановиться.

— Так и охранять не должны… — Селим переминался с ноги на ногу. — Это того… секретный брод… о нем никто не знает. Я бывало, только так от стражи уходил. Дорожка узенькая да между ямами, я-то знаю, куда идти, а эти как полезут, так враз тонуть начнут.

— Все равно на разведку надо, — сказал Вальрик, который до этого момента держался в стороне от обсуждения. Еще одна дикая человеческая привычка: время поджимает, ситуация требует быстроты и тишины, а они вдруг устраивают военный совет. В пещере, блин, не наговорились. Злость — чувство иррациональное и совершенно бесполезное в данной ситуации, поэтому я постаралась засунуть ее поглубже — потом позлюсь, в более спокойной обстановке — и предложила.

— Мы с Селимом вперед, вы за нами.

— Осмелела… — пробурчал Морли. — Подмяла мальчишку и вертит, как вздумается, того и гляди сожрет…

Пожалуй, в другое время и в другой обстановке я бы согласилась, что в словах монаха есть определенная логика. Вальрик предоставил мне удивительную свободу действий, еще немного и… нет, никаких мятежей, слишком дорого обходятся, слишком свежи еще воспоминания о том, на что способен мой личный сторож, и о том, что вся моя свобода умещается в руке княжича. Захочет — отпустит, захочет — и…

Ночь сегодня выдалась сырой и неуютной. От реки тянуло холодом, а ноги скользили в мокрой траве, мелкий занудный дождь был неплохим союзником. Дождь размоет следы, уничтожит запах, а мерный шелест капель нагонит сон. Такой погодой тяжело стоять в охране, такой погодой хочется сидеть у костра, пить что-нибудь горячее или на худой конец согревающее, слушать дождь и дремать…

— Костер, — удивленно прошептал Селим. — Там люди? — Надо же, он и вправду верил, что его брод не обнаружат.

— Люди. — Сквозь дождь пробивались запахи, слабые, размытые, но вполне узнаваемые. — Люди и животные. Много животных. Лошади. — В подтверждение моих слов откуда-то из темноты донеслось лошадиное ржание. Плохо. Лошади — неплохие сторожа, во всяком случае, не хуже собак, и вполне способны поднять тревогу.

— Я посмотрю? — то ли спросил, то ли сказал Селим. — Я быстро.

Время тянулось неправдоподобно медленно, дождь усилился, переходя в настоящий ливень, и я поглубже закуталась в куртку. А чего кутаться, если куртка насквозь мокрая, хорошо, хоть простуда мне не грозит, но вод холод… Господи, почему в дождь так холодно? Я едва не пропустила появление отряда: размытые силуэты, бредущие в дожде. Мокрая гора — Морли, дрожащий и несчастный Фома, прижимающий к груди сумку с драгоценной рукописью, Вальрик, который где-то умудрился измазаться и теперь вонял старой речной тиной…

— Что? — одними губами спросил Рубеус.

— Впереди стоянка. Селим смотрит. Ждем.

— Господи, ну за что такое наказание? — Морли ругался тихо, но от души, его возмущение могло бы позабавить, но мне самой было холодно, мокро и хотелось ругаться. А Селим пропал, и лошади больше не ржут, а если этот обалдуй вляпался в неприятности? Если поднял тревогу и сюда идет отряд, который положит конец этому безумному путешествию? Если… недаром Карл говорил, что самое тяжелое — это ждать.

Селим объявился, когда я уже почти дозрела до того, чтобы пойти ему навстречу.

— Трое. — Сказал он, плюхаясь в мокрую траву. — Это в схроне возле стада, а у костра палатка, сколько там — я не знаю. Табун крупный, почти полсотни, а лошади… какие там лошади! Да я за такую душу продам!

— Богохульник! — возмутился рыжий монах.

— Простите отче, — без тени раскаяния пробурчал Селим. — Но там такие лошади!

— Значит, они не брод сторожат. — Меченый хмурился, видимо думал, каким образом перебраться на другой берег, не потревожив ни табун, ни людей, его охраняющих. Признаться, я не была уверена, что табун охраняли только люди…

— Ага, место больно удобное, берег низкий, вода близко, и травы вокруг много, милое дело лошадок пасти, на ночь загнал на косу и отдыхай себе…

— Собаки?

— Не видел. Наверное, нету, а то б залаяли, конечно. Собаки — это ж не люди, им что дождь, что снег, а все службу несут.

Крайне ценное замечание.

На этот раз обошлось без меня. Не знаю, чем руководствовался Меченый, поручая мне охрану Вальрика и Фомы, но не скажу, что этот приказ сильно опечалил. Чего не скажешь о Вальрике: княжич расстроился несказанно, хотя в данном вопросе я была совершенно согласна с Меченым. Вальрик после пешего перехода с трудом держался на ногах, куда ему воевать. В отличие от юного князя, Фома к приказу сидеть на месте отнесся с явным облегчением. О воинской славе он не мечтал, мстить за разрушенный замок не собирался, а потому сидел и тихо дрожал, то ли от холода, то ли от страха.

Кстати, Вальрик, несмотря на праведное негодование, тоже оставался на месте. Очень странно и даже, я бы сказала, подозрительно, ну да видно у Рубеуса свои методы воспитания.

В общем, устроившись под развесистым деревом — хоть какая-то защита от дождя, мы ждали. Снова ждали, и снова ожидание тяготило, возрождая в душе былые страхи.

А если засада? Если в лагере больше людей, чем предполагал Селим? Если там, на берегу Чаруши, в данный момент времени убивают наших…

— Там ведь люди? — вдруг спросил Фома.

— Где?

— Ну там, возле костра.

— Наверное, люди. Если Селим не ошибся и это действительно всего лишь пастухи. Тангры не пасут лошадей.

— А что они делают?

— Командуют. Руководят. Принимают решения. Воюют.

— А люди? — Как обычно, любопытство взяло верх над страхом, и мальчишка пересел ближе, чтобы удобнее было доставать меня вопросами. Вымокший до нитки, он походил на заморенного воробья, только глаза горели жаждой знаний. Ну, это образно.

— Люди… лошадей пасут. Возделывают землю. Строят.

— Служат едой, — добавил Вальрик.

— Не без этого. Им тоже нужна человеческая кровь. Факт, безусловно, неприятный, но…

— Брат Рубеус сказал, что, таких как вы нужно выжигать железом, что если уничтожить всех до единого, то люди станут свободны. Что вы — существуете за наш счет, а взамен ничего не даете. — В словах княжича звучала полная и абсолютная уверенность в правоте старшего товарища. Конечно, куда мне до Меченого, я всего-навсего тварь ночная, враг рода человеческого, воплощенный ужас и далее по списку. Нет, можно было бы долго рассказывать о той роли в возрождении человечества, которую сыграли да-ори, но зачем? Во-первых, Вальрик все равно не поверит, он твердолобый, в папочку. А во-вторых, время для беседы не самое подходящее. Что-то они долго возятся… Нет, не умею я ждать, лучше бы с ними пошла, а то сиди тут в компании двух человеческих детенышей и мокни под дождем, ни шелохнуться, ни согреться. Фома дрожал всем телом и, видать для того, чтобы отвлечься, снова спросил.

— Их убьют, да? Ну, тех людей, которые табун сторожат?

— Скорее всего.

— Почему?

Только мальчишка, свято уверенный в том, что добро непременно победит, способен задать настолько идиотский вопрос.

— Они враги. — Вальрик, позабыв про гордость, придвинулся вплотную к Фоме. — Если мы не убьем их, они убьют нас.

Фома

В чудесной не промокающей одежде и со стаканом горячего бульона в животе погода не казалась такой уж мерзкой. Переход через реку запомнился лишь тем, что тонконогая лошадка с длинной мокрой гривой долго отказывалась заходить в воду, и Фоме пришлось даже перетянуть упрямицу хворостиной. Тот, другой берег, про который вампирша рассказывала всякие ужасы, выглядел довольно мирно: высокая, почти по брюхо лошади, трава, темная полоса деревьев в отдалении и гулкое уханье совы. Фома ожидал чего-то другого, а тут… обычный лес. И лошади тоже самые обычные, непонятно, отчего Селим так ими восхищался: низкие, с тонкими ногами, мохнатыми гривами и узкими спинами, Фома с трудом держался в седле, мокрые лошадиные бока выскальзывали из-под колен, а тряская рысь болью отдавалась в копчике. Зато слова в голове сами собой складывались в длинные, изящные фразы, хоть ты останавливайся да записывай. Брат Морли вряд ли похвалит за остановку, поэтому Фома старательно запоминал, с нетерпением ожидая момента, когда же можно будет сесть да начать новую главу.

"Жестокость, проявленная воинами, объяснима лишь яростью, горящей в сердцах человеческих, ибо слезы дев, кровь пролитая да дымящиеся стены крепости, отмщения требуют. Тяжело писать мне о зверствах учиненных в отношении людей мирных, пастухов да крестьян, коим пришлось отвечать за грехи сеньоров, но справедливости ради не могу обойти сей эпизод вниманием. Брат Рубеус, собрав воинов Господних да стражников князя Володара, окружил лагерь, а люди, по слову его, перебили всех, кто в лагере находился, не щадя ни больных, ни безоружных…"

Или про это лучше не писать? Тем паче Фома не был уверен, имелись ли в лагере больные или безоружные. Ладно, он потом решит.

"Княжич Вальрик, которого остальные еще до помазания стали величать князем, в битве той не участвовал, сказался немощным и ждал, когда за ним воротятся. Болезнь его — суть результат баловства глупого, когда княжич, желая выучкой военной похвастаться, вызвал братьев своих на поединок, да Господь наказал за гордыню…"

Про поединок Фоме рассказала служанка, которая хотела исповедаться, причем именно послушнику. Служанка хихикала, поправляла юбку, да норовила прижаться теплым боком, дескать, боится, что бесы али человек недобрый исповедь подслушают и во зло обратят. Знала служанка не так, чтобы много: княжича молодого братья недолюбливали дюже, никогда ни на тренировки, ни на охоту, ни на другую какую забаву не брали, а тут закрылись все разом и чего делали — непонятно. Только после дел этих княжича вампирша в общую залу за шиворот уволокла и зельями непонятными потчевала, а братьев отец Димитриус лечил: одному руку поломали, другому ногу, а третьему едва горло ни перегрызли.

К чему эта история вспомнилась, непонятно, но Фома на всякий случай сделал в памяти заметку написать и про нее, а то выборы князя — дело важное, властитель — это наместник Бога на Земле, следовательно, прежде чем назначать кого-либо, требуется доподлинно узнать, что из себя человек представляет. Фома решил приглядывать за князем, чтоб потом, ежели Святой отец совета спросит, правду рассказать.

Лес же тем временем становился все темнее и гуще, лошади, перейдя на шаг, ступали медленно, аккуратно, а люди не подгоняли — сломает конь ногу, так где ж тут нового возьмешь? Подобная езда навевала сон, но Фома мужественно держался: скоро уже рассвет, а значится и привал. Плохо, что из-за вампирши нельзя днем ехать, днем-то веселее и спокойнее, а то такое чувство, что в темноте твари всякие таяться и только ждут, когда же Фома отстанет или в сторону шагнет.

Жутко и темно.

Мир вокруг изменился, спроси кто, и Фома в жизни бы не ответил, когда произошло это изменение и в чем оно заключалось, но… мир стал другим. Темнее. Злее. Неприятнее. Смолкшие разговоры подсказывали, что подобное ощущение возникло не у него одного.

А деревья… деревья вокруг черные! И светятся! Ей Богу, светятся! Мягкий такой свет, черно-синий, точно перья у ворона, и едва заметный, должно быть из-за цвета. Белый-то легко увидеть, а ты попробуй-ка разгляди черной ночью черный свет.

Неужто такое возможно?

Выходит, что возможно. Фома покрепче прижал к груди сумку с рукописью. Об этом дьявольском месте нужно будет написать подробно.

Фома

"А днем они спят сном беспробудным, и не слышат, и не видят ничего…" Фома погрыз перо, раздумывая, стоит ли так уверенно утверждать про то, что днем вампиры ничего не видят. Да и спят они не все время, вот, к примеру, в замке она не спала, ну или почти не спала днем, и в пещере, когда они отсиживались, решая, куда дальше путь держать, тоже не спала. Но все святые утверждали, что днем любая нечисть беспомощна… А святым веры больше, чем какому-то там послушнику, вот и приходится соответствовать.

"А в лесу оказавшись, роют они ямы глубокие, в которые перед рассветом ложатся, да землей себя засыпают, чтобы земля эта их от солнечного света защитила". А вот это — сущая правда. Ох и забавно выглядел процесс! Фома специально ближе подошел, чтобы ни одной детали не упустить.

На дно грязной ямы вампирша набросала листьев. Укладывалась она долго, было видно, что лежать в яме ей неудобно и непривычно… конечно, в гробу всяк удобнее, там и грязи поменьше, и подушечку под голову подложить можно. Наконец, угомонившись, подала знак, чтобы засыпали. Вот тут Фома вообще ничего не понял: земли насыпали много, как на всамделишного трупа, и даже слегка утрамбовали сверху — Селимова инициатива, но всем остальным пришлась по душе. Кто-то даже предложил воспользоваться ситуацией и кол вбить, а вечером поглядеть — оживет или нет. Но брат Рубеус запретил. Ох, как он ругался, когда увидел, что могилу утрамбовывают… А чего ругаться, если вампирша — мертвая? Это Фома сам решил, что она мертвая — живой-то человек в яме, землей засыпанной, день не пролежит, задохнется, а она так уверенно приказала, чтобы на закате раскопали… по всему, задыхаться не планирует. А кто способен не дышать? Только мертвяк.

"А узнаешь место, где вампир хоронился, по тому, что земля там гибнет, пылью соленою обращаясь, деревья сохнут, травы прахом обращаются…"

Ну не писать же про то, что могилу ногами утаптывали? Или что Селим незабудки для украшения приволок, а Край Нарема подбивал отходную молитву прочесть, чтоб с миром лежала. Баловство одно… Взрослые ж люди, серьезные… а брат Рубеус сказал, будто устали не только тела, но и души, а баловство всякое душу и разум успокаивает, не позволяя сорваться в пучину печали.

Про пучину красиво, надо бы запомнить и написать при случае. Да только все одно, чтоб душу от печали всякое очистить, надобно молиться, а не непотребством всяким заниматься.

Князь же спит целый день, и совсем не от усталости — Фома видел, как вампирша что-то с ним сделала, отчего тот прям на земле и заснул, а уже потом его брат Рубеус перенес и своим плащом укрыл, чтоб не застудился.

Подозрительно это все, чтоб князь да вампиру свое здоровье доверил… недаром отец Димитриус — пусть душа его пребывает в райском блаженстве — сокрушался, что эта тварь из Вальрика всю жизнь высосала, и заклятье в придачу наложила, чтобы не поправлялся. Сему случаю отдельное внимание уделить надобно… а вот прямо сейчас Фома сядет и запишет, и про бой, в котором князь участия не принимал, и про разговоры евоные, и про порошки, которыми его вампирша отпаивала. Все одно спать не хочется, хотя про бой он, кажется, писал. Да, точно писал, ну значит про остальное напишет.

"Вальрик, сын Володара, в пути слабость великую выказал: ехал молча, в седле едва держался да засыпал несколько раз, что свидетельствует о врожденном пороке телесном. Когда ж до бревна волшебного доехали, которое на вампиршу напало, то князь приказу брата Рубеуса не повинуясь, на месте остался, да смотрел, как Воин Господень в огонь лезет".

На этом месте Фома задумался, стоит ли описывать данный эпизод подробно, а если стоит, то как бревно назвать? И писать ли, что оно для людей опасно? А если не опасно? Может оно специально вампиров ловит? Тогда выходит, что бревно то — полезное, и уничтожать его нельзя было. А если оно всех ест, без разбору? Тогда выходит, что брат Рубеус благое дело сотворил… А может и не Рубеус вовсе, вона как светом полыхнуло, будто от стрелы огненной…

Кстати, красиво звучит.

"И молитвою своею благочестивый брат Рубеус призвал с небес стрелу огненную, коя поразила тварь ужасную в самое ея сердце, а вампира, за то, что намерениям благим служит, огонь небесный пощадил, токмо кожу слегка опалило. Рана сия быстро затянется, ибо известно, что Дьявол служителям своим силу превеликую дает, которой и раны, и саму смерть превозмочь можно. Печально видеть, как сила эта человека приманивает. После случая с тварью неизвестной, когда отряд наш лагерем военным на отдых стал, Вальрик, сын Володара, князь названный, призвал к себе вампира и долго беседовал о материях чуждых…"

Фома перечитал: складно получается, особенно понравилось про лагерь и чуждые материи. Но ведь правда, о чем еще с вампиром беседовать, как ни о Дьяволе?

"а опосля беседы накормила она князя зельем тайным, да слова секретные сказала, после чего упал Вальрик на землю, сном беспробудным заснув. Печально мне писать об этом, да правда всего превыше: в опасности большой душа князева находится, вот-вот отвергнет он Слово Божие и переметнется на сторону сил темных. Молюсь за душу его… да простит Господь дитя неразумное… да подарит ему покой…"

Правда, сейчас князь был более чем спокоен, дышал ровно, глубоко, щеки порозовели, и улыбка появилась, видать, что-то приятное во сне увидал.

Вздохнув, Фома поскреб черные пятна на пальцах — чернила попались до того въедливые, что даже в воде не отмывались, для книги, конечно, хорошо, но вот для одежды не очень. Правда, на костюм, братом Анджеем принесенный, тоже черного цвета и оттого грязь на нем не заметна… Мысли окончательно отвернулись от книги… А может, лечь и поспать? Морли сказал, что ночью снова в дорогу, а там дальше вообще неизвестно, что будет.

Фома улегся поближе к сложенным кучей седлам — если под голову подложить, то не хуже подушки — и закрыл глаза. Последняя мысль была совершеннейшей глупостью: а и вправду, если могилу колом осиновым проткнуть, оживет вампирша или нет?

Фома

"А обликом нападавшие обладали звериным…". Фома на минуту задумался, может стоит написать, что твари "походили на зверей диких". Нет, первый вариант определенно лучше, да и более соответствует истине.

"Росту невеликого, сплошь поросшие шерстию серою, косматые да нечесаные". Существо, лежащее на земле, и впрямь выглядело весьма волосатым. Фома даже осмелился потрогать — на ощупь шерсть была жесткой и грязной, совсем как у дворового пса. И морда на собачью похожа: вытянутые челюсти, высокий, крутой лоб, острые уши, и длинные, выпирающие вперед клыки.

"Силой немеряной твари обладают, и доказательством тому — деревья с корнем вырванные, с которыми нежить сия на нас напала. Только заступничество Господа да Девы Пречистой спасло нас от гибели верной…". Ну еще пистолеты и ножи — о бое Фома вспоминал с содроганием. Хорошо, Бог милостью своей укрыл его от глаз этих зверей — Фоме посчастливилось оказаться возле упавшего дерева, ветви которого послужили укрытием. Конечно, поступок не из тех, которыми следовало бы гордиться, но он же не воин, он всего-навсего послушник.

"Еще следует упомянуть, что внятной речью или иными признаками разумности существа сии не обладали, посему надлежит отнести их к темным животным, которые не имеют души, однако же и не являются в полной мере служителями Дьявола, ибо не воля Повелителя тьмы толкает их на дела непотребные, а токмо собственная натура животная".

Или все ж таки разумные? Вон, из луков обстреляли, правда, луки те плохонькие, слабые, только одного и ранили, но ведь дело не в количестве, а в том, что они вообще луки использовали. И дубины. И кой-какая одежда на них имелась. У одного, с простреленной головой, даже шерсть была разукрашена белой краской, а на груди висело ожерелье из звериных клыков.

Так что ж писать: разумные или не разумные? Или вообще ничего не писать?

— Фома, помоги! Хватит глупостями заниматься! — Громогласный бас Морли вырвал из раздумий, ну да, как же, разрешат ему посидеть, подумать, когда столько работы вокруг. Отлынивать Фома не собирался, он понимал серьезность ситуации, но ведь и он не глупостями занимается. Тварей этих надлежит описать подробно, ибо данный вид нечисти встретился впервые.

— Повезло, гляжу, ни царапины на тебе.

Фома не совсем понял, упрекнул его Морли, или же позавидовал, но ведь и сам толстяк вышел из боя целым.

— Учить тебя надо… — ворчал Морли, — а то так и помрешь, под деревом сидя… вон на князя посмотри, вчера едва на ногах стоял, а сегодня настоящим бойцом себя показал…

Непонятно отчего сравнение задело Фому. Подумаешь, боец, убивать — наука нехитрая, а вот попробовал бы князь книгу написать или еще чего полезного сделать, так еще не известно, вышел бы с него толк или нет.

А работы нашлось много: лошадей успокоить, вещи разбросанные собрать, раненых перевязать… правда, ранеными — Слава Господу, таковых сыскалось немного и ранения их не были настолько тяжелы, чтобы помешать продолжению пути — занялась вампирша. Фома только подивился, увидев, с какой ловкостью она зашивала рваную рану на плече Селима, а кровь останавливалсь прямо на глазах. Ну не чудо ли?

Не чудо — знание, тайное, украденное у людей знание, которое вампиры обязаны вернуть законным владельцам.

Мысль о знании и о том, сколько жизней могло бы оно спасти, прочно засели в голове Фомы, настолько прочно, что только исполненные непристойной, почти преступной торопливости похороны, придали им другое направление.

"С прискорбием великим вынужден поведать я о гибели славных воинов… Новость сия великой печалью легла на сердце, ибо знал я людей этих, храбростью, силой да чистотой души славных, пусть примет их души Господь, которому служили они верно. Аминь. Но в силу обстоятельств определенного характера не могли мы умершим дать надлежащего упокоения. Оттого в мудрости своей брат Рубеус велел подвесить тела на деревья, дабы ни звери дикие, ни твари неведомые не потревожили покой павших. И поклялись мы: буде приведет кому либо из нас воротиться в места эти, погребение должное устроить".

Фома проговаривал слова про себя, и на душе становилось легче. Перед глазами стояли темные свертки — тела, перед тем, как поднять на ветки, укутали в плащи — а в ушах звучал спокойный голос брата Рубеуса:

— И да пребудут души их в мире…

В мире… какой может быть мир, когда вокруг война? Когда твари, стрелы, дубины и кровь? Почему лошади уцелели почти все, а люди погибли? Зачем вообще нужно было лезть в Проклятые земли?

И зачем брат Рубеус отдал Ингарову саблю твари? В этом поступке Фоме чудилось нечто оскорбительное, сродни настоящему святотатству, но разве ж его послушают?

Фома

Фоме на минуту показалось, что княжич его ударит. А за что, спрашивается? Правду ведь сказал, еще святой Азнавур писал, будто слабая душа — подарок Диаволу, а истинно верующий смерти не боится, ибо знает, что за порогом сущего его ожидает Вечное Блаженство.

И вампирше это ведомо, а разговор она затеяла только для того, чтобы смутить разум князя: Вальрик-то в вере слаб, он все больше на оружие надеется, на доблесть воинскую, на силу, вот вампирша и искушает. Небось, сейчас станет обещать всякое, вроде умения боевого или вечной жизни, а взамен попросит от Бога отречься.

Фома уже почти пожалел, что выдал свой интерес к разговору. Послушать бы, а потом в книге написать подробно, как она искушала, а теперь поздно, не станет она при Фоме дальше разговаривать, и с князя душу не потребует…

Интересно, а он бы согласился? С одной стороны Вальрик не очень нравился Фоме, горячий, нервный да и гордый больно, на других, как на простолюдинов смотрит. С другой, каким бы неприятным в общении типом князь ни был, он все ж таки человек, а долг Фомы, как будущего пастыря, защищать души человеческие от посягательств Тьмы.

Еще было не совсем понятно, отчего они молчат, и Вальрик, и вампирша, переглядываются друг с другом, а вслух ни слова, будто бы Фомы тут и вовсе нету. Обидно, право слово. И Фома решительно заговорил:

— Святой Азнавур пишет, что не человеческая кровь, испитая упырем, превращает человека в нежить, а наоборот, причащение последнего вампирьей кровью и добровольное отречение от Света Господня.

— В принципе, верно, — вампирша смотрела прямо в глаза и под ее взглядом по спине бежали холодные мурашки.

— Наша кровь запускает процесс, только ее не пить надо, а переливать, из вены в вену…

Чуть позже, сидя на большом плоском камне у входа в пещеру, Фома написал: "Истинно прокляты живущие во тьме, ибо, отринув Бога, потеряли они право называться детьми Его, а равно же благословение, которым наделил Господь чад своих человеческих, позволяя им плодиться невозбранно. Существа же, вампирам подобные, обречены во веки веков скитаться во тьме, и счастье рождения им неведомо, ибо не имеющий души способен лишь разрушать. И яко же черви, плоть грызущие, разъедают они души человеческие посулами всякими, выискивая найслабейшие. А обнаруживши жертву, проводят над нею обряд причащения темной кровью, выливая оную прямиком в жилы человека, и душа, соприкоснувшись с ядом этим, умирает. Вместе с нею жаждет умереть и тело, однако же проклятая кровь вливает в него темные силы, переполняя яростью и ненавистью ко всему сущему, тако же кровь оная привязывает вампира внове сотворенного к вампиру, его сотворившему, аки цепь. И подвластен становится человек, на посулы купившийся, вампиру, коего именует "вали", что означает Учитель. Рассказ сей истинен и записан со слов существа темного, коего имею честь сопровождать к Святому Престолу, свидетелем правдивости слов моих может выступить Вальрик, реченный Князем Вашингтона, коий присутствуя при беседе проявлял к оному превращению интерес великий, тако же задавал вампиру вопросы всяческие и даже пытался узнать, сколь сильно изменится человек, души лишившися".

Перечитав отрывок, Фома остался доволен, ровно получилось, гладко и выдержано, его учителям бы понравилось. Сегодня вообще писалось легко, будто ангелы небесные пером двигают, и Фома, чтобы не обижать ангелов, продолжил.

"Еще надобно сказать, что болезнь неведомая, на брата Рубеуса напавшая, вампиру хорошо известна, равно как и способы ее лечения…"

Фома призадумался, тварь сказала, будто брата Рубеуса вылечить невозможно, и он в любом случае умрет, значит, и про лечение писать надобности нету. Или вообще пока ничего не писать? Может, помолится Господу, испросить облегчения для страждущего, а про болезнь рассказать потом, когда брат Рубеус выздоровеет?

Отчего-то Фома не сомневался, что брат Рубеус всенепременно поправится. Конечно, поправится, Господь ведь не позволит славнейшему из воинов своих умереть в муках…

И Фома просто отметил: "Пополудни брат Морли и остальные браться молились истово. Господе, будь милосерден".

Фома

"Уж третьи сутки минули с того ужасного дня, когда брат Рубеус, славнейший из воинов господа согласился продать душу Диаволу. Вернее, началось все не днем, а глубокой ночью, ибо каждому известно, что порождения Тьмы не выносят солнечного света, который суть взгляд Божий". Странно и невероятно было думать, что брат Рубеус тоже будет бояться солнца.

Фома мысленно поправился не "брат Рубеус", а просто "Рубеус". Дав согласие на богомерзкую процедуру, он утратил право называться братом. Да что там братом, он теперь не только не монах, защитник веры, но и не человек даже. Уж лучше умереть, чем вот так… Впрочем, пока никаких особых изменений Фома не заметил, хотя вглядывлся пристально — процесс обращения человека в нежить представляет несомненный интерес для науки и Святого Престола. Ведь, зная, как это происходит, можно будет отыскать обратное средство. Вот Фома и старался ничего не пропустить. Нарочно сел рядом, чтобы собственными глазами увидеть. Интересно, а клыки у Рубеуса сразу отрастут или потом? И кожа слезет? У вампирши кожа белоснежная, точно стены Великого Собора, так куда же загар денется? И когда Рубеус будет оборачиваться в летучую мышь? Тысяча вопросов, и ни одного ответа.

Фома моргнул, прогоняя сон. Тяжело бодрствовать в одиночестве, особенно когда по пещере разносится жизнеутверждающий храп Морли. Тот строго-настрого наказал не вмешиваться, да и Анджею отдельное внушение сделал, чтоб, и близко подходить не смел. Неужто и Морли поддался сладким речам вампирши? Неужто и вправду поверил, что душа не пострадает и жизнь в образе противного богу и людям существа лучше благородной смерти? Фома осмелился задать вопрос и заработал подзатыльник, а еще болезненный тычок от наглого княжича. Тот еще угрожать стал, дескать, если Фома полезет, то Вальрик ему собственными руками шею свернет. Княжича Фома побаивался, уж очень тот непредсказуем, и на смертоубийство способен. Душегуб, одним словом.

Морли, грозно всхрапнув, перевернулся на другой бок. Хорошо ему, спит, пользуясь заминкой, остальные тоже отдыхают, отъедаются перед дальнейшей дорогой, окрестности исследуют, один Фома вынужден третьи сутки сидеть на одном месте, он по нужде и то бегом бегает, дабы не пропустить чего интересного. Впрочем, ничего интересного и не происходило. Тварь лежала, Рубеус лежал, вот и все, если не считать мутноватой жидкости бледно-желтого цвета, заполнившей прозрачную трубку. Трубка, подобно пуповине матери, соединяла вампиршу и человека. Тут Фома засомневался, можно ли считать Рубеуса человеком и, если да, то до каких пор? Впрочем, в данный момент, что вампирша, что Рубеус выглядели одинаково неживыми. Фома пробовал нащупать пульс — у Рубеуса, конечно, а не у Коннован, та-то сразу неживой была — но усилия успехом не увенчались. Ни пульса, ни дыхания, ни реакции на укол — Фома настолько осмелел, что даже кольнул неподвижное тело кончиком кинжала, и почти не удивился, когда из ранки не вытекло ни капли крови. А спать-то хочется. Нельзя. Но если на минутку закрыть глаза, то ничего страшного не произойдет. Вон, Морли храпит так, что не уснешь, даже если захочешь. Да, всего одна минутка… Одна единственная минутка… Тьма вокруг заклубилась, соглашаясь с решением. Конечно, одна минута — это совсем немного…

Фома проснулся от того, что холодная рука легла на шею.

— Тише! — голос Коннован он скорее почувствовал, нежели услышал. Он хотел закричать, хотел позвать на помощь, но ледяная ладошка, маленькая, почти детская ладошка с недетской силой зажала рот. Фома зарипел, Фома попытался вывернуться, но вампирша крепко держала жертву.

— Тише ты, — раздраженно повторила она, и руки больно сжали шею, стоит дернуться и конец. В следующую минуту Фома ощутил, что по шее течет нечто горячее. А она… Господи, да что она делает?! И тут до него дошло. Она пьет кровь! Его кровь! И выпьет до капли! И Фома завизжал так, что у самого уши заложило.

— Идиот! — Тварь разжала руки.

— Сгинь! Изыди! — Фома, до конца не веря в то, что еще жив, отползал от вампирши. Одной рукой он зажимал шею, по которой тонкой струйкой текла кровь, второй неуклюже крестился. От пережитого страха хотелось рыдать и смеяться одновременно.

— Заткнись, а? — Коннован тыльной стороной ладони вытерла губы. Выглядела она неважно: ввалившиеся щеки, горящие адским пламенем глаза, заострившийся нос, и клыки! Господи, да у нее клыки больше, чем у медведя-людоеда, про которого Морли рассказывал! Вспомнив о Морли, Фома приободрился. Уж Морли не даст этой твари загрызть человека! Морли спасет! И когда чьи-то сильные руки подняли Фому с пола, тот от облегчения заплакал.

Фома

Третьи сутки пошли с того дня, как случилось это, а Фома все никак не мог успокоиться. Стоило закрыть глаза и… ледяные руки на горле, оскаленная пасть и безумные черные глаза, в которых отражалось адское пламя.

Брат Морли утверждал, будто бы ничего страшного не произошло, что тварь вовсе не собиралась убивать Фому, и напугался тот совершенно зря, но Морли легко говорить! Фома-то знает, что еще немного и дело закончилось бы его, Фомы, скоропостижной кончиной в когтистых лапах. Правы, ох как правы были те, кто утверждал, что нельзя верить нежити. Искоренять! Огнем и железом каленым, чтобы существованием своим не оскорбляли Господа! Да если бы Фома мог…

К несчастью, единственное, что он мог — сидеть в лагере да раз за разом перелистывать свои записи. До чего же он был доверчивым, а ведь читал многие книги, нежити посвященные. И что? Пошли они ему на пользу? Гордыня неуместная глаза застила, решил, будто умнее всех святых, будто лучше знает, что есть вампир и как с ним обращаться. Хитра тварь, сумела доверие внушить, почти как с человеком с ней обращался, а в результате едва не погиб.

Вампирша приходила во снах, тянула руки и требовала крови, Фома пытался не спать вообще, но становилось только хуже: тварь чудилась повсюду, не помогали ни уверения брата Морли, что вампирша осталась в пещере, ни тот факт, что лагерь охраняли… Фома-то знает, что она через любую, самую надежную охрану шутя пройдет.

Еще было бесконечно стыдно за собственный страх, который засел глубоко-глубоко, где-то возле сердца, и теперь днем и ночью терзал Фому. Особенно ночью. Рядом со страхом поселилась ненависть, она требовала действия и немедленного. Например, убить тварь. Она сама виновата… она не имела права так пугать Фому, не имела права требовать его, Фомы, крови. Не имела права вообще близко подходить к людям.

Не успокаивала даже работа над книгой, благо появилось много свободного времени. Место для лагеря отыскал Селим: с одной стороны лес, с другой — круглая каменная подошва, похожая на пень гигантского дерева, а между ними — довольно широкий, но неглубокий ручей. Тут и лошадей поить удобно, и самому искупаться, буде такое желание. В ручье даже рыба водилась — в первый же день Селим целое ведро наловил, а Ильяс супа сварил, все поели от души. Все, кроме Фомы, которому кусок в горло не лез.

Из-за твари, между прочим.

Люди откровенно радовались отдыху, а Фома злился. Он не понимал, как можно охотиться, рыбачить, купаться в ручье, когда существ скоро станет двое?! И самое страшное — оба на свободе. Где это видано: добровольно отпустить тварь на волю? Да князя еще в первый же день следовало призвать к порядку, глядишь, тогда бы и брат Рубеус в живых остался б. Ну или умер бы, как подобает христианину.

— Все в порядке? — Морли неуклюже опустился на землю и заботливо набросил на плечи Фомы куртку. Эта преувеличенная, никому ненужная забота раздражала. Где они раньше были? Почему вообще позволили случиться такому?

— В порядке.

— Все еще злишься. Злость — плохой советчик.

— Ну и пускай. Все равно я… почему она так… я тоже теперь… — слова как назло разбегались, точно тараканы от веника. Вот казалось бы секунду назад Фома готов был толково и связно рассказать о том, что испытывает, а пришел Морли и вместо внятной речи — бормотание одно. Морли ждал, и Фома, вздохнув, принялся рассказывать, даже не рассказывать, а… он и сам не знал, как это назвать. Вопросы лились сплошным потоком, а вот ответов не было.

— Зачем ждать? Сидеть и ждать? Чего? Чтобы они всех сожрали? Тебя, меня, Анджея, Селима… Ильяс бегает к пещере… дорогу сюда узнают. Почему мы ничего не делаем?

— А что предлагаешь? — Морли смотрел с предельной серьезностью, и Фома заговорил тише и спокойнее.

— Ну… они ведь сейчас спят… слабые… Я читал, что когда они такие, то ничего не видят и не слышат, и сделать тоже ничего не могут… дело-то богоугодное…

— Богоугодное, говоришь? — Хмыкнул Морли, по лицу его невозможно было понять, одобряет он идею Фомы или наоборот. — Богоугодное… а с князем что делать? Он ведь сложа руки сидеть не станет. Кабы ему все равно было, так и вовсе б не затевал это дело, а раз затеял, стало быть, до конца пойдет. Молодой, горячий, глупый… хотел как лучше, а вышло…

— Не князь он! — Фому до глубины души возмутил факт, что о князе Морли заботиться, а о его, Фомы, спокойствии нет. Да и не в Фоме дело, а в людях, которых эти твари убьют. Фома доказывал. Фома убеждал. Фома собственными руками готов был вбить кол в сердце вампира, а Морли слушал да кивал.

— Правильно говоришь, — наконец произнес монах, — да только нельзя так.

— Почему?

— Во-первых, — Морли загнул толстый палец, точно припечатывая аргумент к ладони, чтобы не сбежал ненароком, — нам без ее помощи отсюда не выбраться. Сам, небось, видел, чего вокруг творится, дикое место… Во-вторых… коли выберемся, опять же неизвестно, чего там снаружи теперь. Может, зеленые уже полмира завоевали, а нам до Святого Престола как добраться? В-третьих, чтобы врага побить, многое о нем знать надобно, а ни ты, ни я, ни даже бр… Рубеус, — Морли осекся, но слово "брат" не вымолвил. — … Рубеус ничего об этих тварях зеленых знать не знает, а она про них рассказывала, значит, видела или слышала там. Знания ее многие жизни спасти способны. А для того, чтоб большое уберечь, иногда малым жертвовать приходиться. К примеру, гордостью своей…

Намек на гордость Фома проглотил молча, а Морли загнул четвертый палец и тихо так, словно опасаясь, что кто-то подслушает, пробормотал.

— В-четвертых… ну не могу я так. Нехорошо это, подло. Разумом понимаю, что не люди они, и Господь любую подлость простит, а душа противиться… привык я душу слушать. Мы с Рубеусом столько лет вместе, что и не сосчитать. Рассказывал тебе, как мы его в ущелье подобрали? Нет? Гордый был, изможденный, поначалу даже говорить не мог… потом оклемался. Ничего о себе говорить не хотел, откуда, кто и как вышел, а туда же, в крестовый поход против нежити рвется. Прям как ты… К себе взяли, он же вообще жизни не знал, зато воином таким был, что наши только диву давались. По мастерству военному равных ему нету, тут можешь мне поверить. И душа у него светлая… Рубеус, он такой, всегда поможет, поддержит, нету в нем подлости. Уже и не упомнишь сколько раз он меня выручал, однажды раненого из такой мясорубки вытащил, что и вспоминать страшно… еретиков раз в десять больше, чем нас, а намерения у них серьезные… людоеды были, да такие, что вампирше до них далеко. Повезло нам тогда, многих ребят положили, а на Рубеусе ни царапины. Его заговоренным считали, а оно вон как получилось… берег его Господь, да видать не от всего уберечься можно… или на то воля его была.

— Воля?

— Пути Его неисповедимы.

— Вряд ли Господь хотел, чтобы один из воинов Его превратился в тварь подлую…

— А ты откуда знаешь, чего желает Господь? И насчет подлости… это ты зря.

Фома промолчал, доказывать очевидное было бессмысленно.

— Господь учит нас терпению. И я вот подумал тут… если Он, всесильный и всемогущий, до сих пор терпит существование вампиров, тангров и прочей нечисти, значит, так тому и быть.

— Дьяволу потакаешь?

— Пускай, — Морли не стал спорить, — Господь рассудит.

Позже, обдумав разговор, Фома пришел к выводу, что Морли попросту струсил. Или же поддался распространенному заблуждению, что Рубеус останется таким, как был. Невозможно! Все книги, все ученые сходятся на одном: человек, обращенный в вампира либо другую нечисть, полностью теряет как облик человеческий, так и разум. К роду человеческому он испытывает лишь ненависть, и влекомый жаждой крови, убивает всех, кого раньше любил. Сначала убивает, чтобы насытится, а насытившись, убивает просто так.

Промучившись ночь — не сон, а сплошной кошмар из клыков, когтей и потоков крови — Фома решил действовать самостоятельно. Оружие у него имелось — пистолет до сих пор хранился на дне сумки, тщательно укутанный в промасленную тряпицу. Раньше Фома полагал, что оружие скорее мешает, да и кого бояться, когда вокруг столько охраны, а вышло, что людям этим вампир дороже человека — вон Селим Анджея на спор подбивает, у кого клыки длиннее будут, у Коннован или у Рубеса, а Ильяс через день еду в пещеру таскает.

Жалко, что пули не серебряные, с серебряными всяк надежнее, во всех книгах серебро первейшим средством против вампиров и иной нежити значится, но если стрелять в голову, а потом еще кол в сердце вбить… должно получиться и без серебра. Неплохо бы голову отрезать и чеснока в рот напихать, чтобы не ожили потом. Но чеснока в лагере не было, а отрезание головы представлялось процедурой долгой, муторной и грязной, посему Фома решил ограничиться пулями и колом. Колья даже вытесывать не пришлось — взял те, на которых палатка крепилась. А что: удобные, небольшие, крепкие и заточены, словно специально для охоты на вампиров делали. Для пущей надежности Фома вознес молитву святому Алиллу, воину Господню и истребителю нечисти. Оружие, освященное словом Божьим, не подведет.

Единственное, что смущало Фому в предстоящем крестовом походе — присутствие в пещере человека. Морли прав, князь, одержимый богомерзкой идеей, всенепременно попытается воспрепятствовать. И что тогда? Фома попытается словами убедить князя не вмешиваться, но если тот будет продолжать упорствовать… конечно, убивать людей грешно, но ведь Морли сам недавно говорил о том, что во имя великой цели не грех пожертвовать малым. И вообще князь сам виноват.

Из лагеря Фома уходил тихо, со странным чувством, что другие не одобрят его намерений. Ну и пусть, потом, позже, они поймут его правоту и, может быть, скажут спасибо.

В пещере было тихо и темно. Селим специально искал такую, в которую солнечный свет не заберется даже в полдень. На новом месте Фоме нравилось гораздо, гораздо больше и если бы не твари, которых ему предстояло уничтожить во славу Божию, он бы ни за что не вернулся сюда.

Внутри было пусто. Ну, почти пусто, два тела, лежащие на полу, нельзя было в полной мере причислить ни к живым, ни к мертвым. Нежить, одним словом. А вот где князь? Вышел куда-то? Сбежал, осознав, что натворил? Вряд ли, конечно, Вальрик из тех, кто упорством своим каменную стену разрушить способен. Хотя не столь важно, куда он ушел, главное, что никто не помешает.

Честно говоря, было не по себе, Фоме никогда прежде не приходилось убивать. Пистолет придавал уверенности, а легкую дрожь в руках Фома списал на беспокойство. Оно пройдет. Нужно подойти ближе… лучше, если в упор стрелять, приставить дуло ко лбу твари и нажать на спусковой крючок.

А если они не спят? Если притворяются, подманивают его, как охотник глупую цесарку? Глаза закрыты, но это еще ни о чем не говорит. Вампиры хитры…

Сердце билось, как сумасшедшее, и ладони вспотели, пришлось покрепче ухватиться за рукоять, чтобы пистолет не выскользнул. Но Фома-таки заставил себя подойти к спящим — мертвым? — вплотную, осталось прицелиться хорошенько и нажать на курок. Проще простого… как в тире… еще легче, потому что цели рядом…

— Стой! — Громкий крик заставил Фому вздрогнуть, и пуля ушла куда-то в потолок, а в следующую секунду Фома, прежде чем успел понять, что происходит, покатился по земле. И подняться ему не дали, а вывернутая рука заставила взвыть от боли.

— Идиот! Придурок! — Князь добавил еще несколько слов совсем уж непотребных и отобрал пистолет. Фома и не пытался оказать сопротивление, мысленно проклиная себя за глупость: следовало избавиться сначала от князя, а потому уже и…

— С ума сошел?

От сильного толчка Фома, не сумев сохранить равновесие, растянулся на полу. Было больно и очень обидно.

— Вставай, нечего из себя умирающего корчить.

Фома поднялся, из последних сил сдерживая слезы, его трясло от обиды и возмущения.

— Ну что смотришь? Ничего не сломал? Хотя будь моя воля, я бы тебе руки-ноги повыдергивал…

— Ну и выдергивай! Я тебя не боюсь!

— Не хватало еще, чтобы ты еще и меня боялся. — Вальрик вертел в руках пистолет. — Интересная штука, я раньше таких не видел. Где брал?

— Там, где брал, больше нету, — собственный голос показался омерзительно-визгливым, как у трактирной служанки, которую Морли ущипнул за зад.

— Не хочешь, не говори. Небось, в лагере у пастухов… жалеть пожалел, а оружием, значит, не побрезговал. Пользоваться хоть умеешь?

— Умею, — Фома ощупал руку, навроде перелома нет, да и пальцы слушаются, но обида-то, обида осталась. А князь нарочито спокоен, пистолет вон рассматривает, улыбается, будто бы ничего не произошло. Ублюдок. Подменыш, готовый человека убить, лишь бы вампиру хорошо было. Ничего, Фома еще рассчитается, и за пистолет, и за руку, и за презрение в голосе. Святой Отец, прежде чем благословлять на правление, обязательно поинтересуется, каков будущий князь, а Фома подробно и беспристрастно описывал каждый день… ну почти каждый… Инквизиции будет чем заняться…

— Умеешь… кто бы мог подумать, что ты умеешь стрелять… Отчего ж не показал свое умение, когда возможность была? Врагов жалел? А своих, значит, не жаль, своих стрелять можно…

— Они не свои!

— И не чужие.

— Они… они же вампиры! Нежить! Они людей убивают! Они кровь пьют!

— Да ты просто испугался, — Вальрик засунул пистолет за пояс. — Испугался и мстишь за свой испуг.

— Ну и что? — Фома искренне не понимал, о чем говорит князь. Да, именно страх открыл глаза на все коварство вампиров, но это было раньше, а сейчас он не боится, сейчас он готов постоять за себя и остальных людей, которые и не подозревают, какая им грозит опасность. — Что с того?

— Ничего. Не приходи сюда больше, понятно?

— Пистолет верни.

— Обойдешься.

— Я… — следующие слова иначе, чем злостью нельзя было объяснить, — Я все равно их убью! Все равно… приду и…

— Иди, — совершенно спокойно ответил Вальрик, — только учти, в следующий раз я с тобой нянчится не стану.

— Ты… Ты не князь, а… ублюдок… подменыш чертов… — И отбежав от пещеры на приличное расстояние — кто знает, чего ждать от безумного князя, еще выстрелит в спину. — Фома швырнул камень. Не попал, отчего стало совсем уж тошно…

Почему люди такие уроды?

Коннован

Мы двигались и в этом постоянном, размеренном движении было нечто отупляющее. Лес остался позади, а впереди черной равниной расстилалась степь, кое-где украшенная редкими деревцами. Одуряющее пахли травы, стрекотали кузнечики, луна в небе, сыто переваливаясь с одно круглого бока на другой, лила на землю беловатый, призрачный свет. По правую руку блестела узкая лента ручья, и лошади время от времени поворачивали головы к воде и возмущенно фыркали, требуя утолить жажду. Шли мы по течению — теоретически этот безымянный ручей должен впадать в Лану, осталось проверить, насколько теория с практикой сочетается.

А вообще здесь было… странно. Не знаю, как объяснить, такое ощущение, будто внешнего мира не существует, ни мира, ни тангров, ни Святого Престола, ни меня самой. Вернее я есть, но лишь как часть большой картинки, которая включает и черную степь, и ручей, и кузнечиков, и ленивую луну… с каждым часом мне все сильнее и сильнее хотелось остаться здесь. А почему нет? Тихо, спокойно, мирно… едешь себе и едешь, вчера, сегодня, завтра… Кажется, вон то дерево впереди я уже видела… или не видела? Здесь все деревья похожи друг на друга.

— Едем, едем, а все одно и то же… — до ушей долетело бурчание Фомы, такое же привычное, как окружающая нас степь. — Вот увидите, заведет она нас в тихое место и пожрет всех до единого…

— Ага, а туточки место ничего не тихое, ну, чтоб пожрать… — возразил Селим и привычно заржал над собственной плоской шуткой. Зря смеется, кстати, пожрать бы мне не помешало. И Рубеусу тоже, пробудившаяся жажда, которую я ощущаю почти так же остро, как собственную, приводила его в ярость. Он боролся с ней, отодвигая на грань сознания, выдавливая в связывающие нас нити. И она уступала, отступала, позволяя поверить в то, что с жаждой можно бороться. Рубеус поверил и боролся. Вопрос, на долго ли его хватит? Главное, перехватить момент, когда он поймет, что жизнь важнее предрассудков, а кровь — это жизнь.

Первая жертва умирает всегда, это не правило, но так получается, поскольку каждый из нас стремится оттянуть неприятный момент, каждому подольше хочется побыть "обычным" человеком, а когда жажда вытягивает последние силы, растворяя разум в единственном желании — получить кровь — мы срываемся и в результате… неприятно, но ничего не поделаешь. С Рубеусом другая проблема — если он убьет кого-либо из своих, то в жизни себе этого не простит. Идеалист, мать его.

— Нет, и не может быть веры словам слуги Дьвольского, ибо обещания его — мед горький, и душа от меда этого ссыхается и умирает в муках… — продолжал бубнеть Фома, нимало не заботясь о том, что я слышу. Более того, он хотел, чтобы я слышала, чтобы знала, чтобы ни на минуту не забывала, кто есть он, а кто я. К вопросу об инцидентах: после давешнего происшествия характер у мальчика изменился в худшую сторону. Любопытство, приправленное страхом, сменилось откровенной враждебностью, при каждом удобном, да и неудобном тоже, случае, Фома цитировал высказывания великих человеческих мыслителей. В общем и целом суть их сводилась к одному: Земля для людей, а всех, кто человеком не является, надлежит предавать огню. Вот такой юный инквизитор.

Дав волю раздражению, я пришпорила лошадь, она, конечно, в моих проблемах не виновата, но нечего плестись нога за ногу, так мы в жизни из этой чертовой степи не выберемся.

Скучно. Все чем-то заняты: Нарем шевелит губами, видать, снова псалмы про себя проговаривает, Селим прямо в седле пытается жонглировать двумя ножами, Ильяс с Анджеем уехали куда-то вперед, вроде как в разведку. Морли дремлет, Край с Масудом перебрасываются круглым камешком — ловкость тренируют, а князь наш, как всегда, возле Рубеуса, беседуют.

Подъехать, что ли? Но вряд ли они обрадуются. Вот что за несправедливость: к Рубеусу люди отнеслись более-менее спокойно — нет, они не делали вид, будто ничего такого не произошло, но и не отворачивались, когда Рубеус заговаривал — а меня чураются, будто я заразная.

Но люди — это люди, с них спрос невелик, гораздо обиднее, что Рубеус с непонятным упорством избегает меня, он даже не пытается делать это вежливо. Стоит приблизиться, как он отворачивается, уходит или, как сегодня, находит какое-нибудь сверхважное занятие вроде разговора с князем. Обидно и больно.

Разве я чем-то заслужила подобное обращение?

Наверное, следовало бы уйти, они бы обрадовались, причем все: и Рубеус, и Вальрик, и Фома… и каждое утро, устраивая лежку, я давала себе слово, что на закате уйду. У меня своя жизнь, у них своя. Но наступал вечер, и я седлала лошадь и, злясь на собственное безволие, ехала вперед.

Кажется, на этом месте я задремала, во всяком случае, когда впереди раздался оглушительный крик: "Горы! Впереди горы!", едва не свалилась с лошади.

Горы? Здесь горы? Невозможно. Я помнила карту, пусть схематичную, устаревшую и оттого весьма неточную, но все же карту — гор здесь не было и в помине, никогда не было.

И между тем они были. Совсем рядом — час езды и мы окажемся у подножья высоченных, ослепительно-белых — смотреть больно — скал. Еще один вопрос: почему мы увидели горы только сейчас? Почему не вчера? Позавчера? Поза-позавчера?

И почему они белые? Белых гор в природе не существует.

Фома

"Обличьем человек, князем приведенный, был подобен иноземцам, которых продают цыгане. Правда молва говорит, будто бы цыгане маленьких людей в сосудах специальных выращивают, оттого и уродцы их болезнями многими страдают. А иноземец был здоров телом, однако духом болен, слово Божия не ведал и, паче того, осмеливался утверждать, будто имя Творца незнакомо всему племени его"

Вообще Фоме Ундга внушал определенные опасения. С другой стороны невозможно было представить, чтобы в снежно-белом сердце гор укрывалось зло. Скорее уж можно поверить, что карлик — один из ангелов Божиих. Правда, Фома представлял себе ангелов как-то иначе… У Унгды было круглое лицо, узкие, глубоко посаженные глазки, мохнатые, сросшиеся на переносице брови и широкие слегка вывернутые наизнанку ноздри. А эти варварские украшения в виде массивных серег, более подобающих женщине, нежели воину и охотнику? И говорил он как-то… несуразно, вроде слова и правильные, а фразы из них самые что ни на есть забавные получалися.

Зато Унгда пообещал провести отряд через горы, даже сказал, будто бы в горах его племя целый город построило, но Фома не слишком поверил, очень уж скалы гладкими выглядели, там, наверху, только птицам и иным тварям крылатым обитать сподручно, но уж никак не человеку. Хотя и не верить Унгде не было оснований, но Фома по инерции не верил, и в книге записал: "Брат Морли к обещаниям человека дикого отнесся уважительно и князя поблагодарил за то, что тот проводника через горы нашел. Тако же повелел собираться, чтобы с наступлением темноты, ни секунды не мешкая, вперед выступить. Сердце мое смятенья полно, ибо не вижу я пути сквозь горы, а иноземец, Унгдой назвавшийся, может оказаться еще одним порождением тьмы. Окрестив его тайно, убедился я, что ни знак креста, ни имя Господа, не смущают проводника нашего…"

Солнце неумолимо катилось к закату, приближая неприятный момент, когда придется идти в горы…

"И не стал проводник наш искать обходного пути, яко же вверх по скалам карабкаться, что было бы вовсе невозможно человеку. Только повелел лошадей отпустить, ибо путь предстоящий преодолеть оне не смогут". Фома вздохнул, припомнив печальные глаза своей лошадки, которая вместо того, чтобы убежать на волю, долго обнюхивала руки человека и удивленно фыркала, не желая верить, что ее бросают.

"А когда указание выполнено было, приложил охотник Унгда ладони к горе, и назвал ее именем тайным, от которого вздрогнул, разошелся трещиною камень, и разговаривал Унгда с горой, а она отвечала ему. И был он аки древний Моисей, силою слова заставивший расступиться воды морские, дабы спасти народ Избранный. Вот и горы, подобно морю тому, впустили нас, нутро их белое было скользким и гладким. Ступал я со страхом тайным, ибо стены каждую минуту могли сомкнуться, обрекая нас на смерть лютую. Однако слушались горы охотника и белый коридор, на нору мышиную подобный, вел нас в место заповедное. Брат же Морли восхищение высказал, а вампиры шли быстро, видать, из опасения, что чудо проводником сотворенное, их не коснется".

Последнее предложение следовало бы исправить, потому как странно было бы думать, что чудо, одним доступное, других не коснется, но Фома все никак не мог решить, как правильнее написать. Уж больно внове все было: горы, по слову человеческому расступившиеся, и проход с круглыми светящимися стенками, и примолкший от удивления Морли, и даже слегка испуганный вид вампирши. Рубеус, вот тот выглядел спокойным, будто бы каждый день случалось ему подобные чудеса видеть, а она, она явно нервничала, все по сторонам озиралась, да с проводника глаз своих черных не спускала.

Если быть до конца честным, то и Фоме происходящее откровенно не нравилось. Ну где это видано, чтобы человек через гору не по перевалу или мосту, над пропастью протянутому, шел, а вот так, сквозь сам камень?

Сзади раздалось неприятное потрескивание, будто бы кто-то по сухим веткам идет…

— Быстро идти! — вдруг сказал Унгда. — Гора не-живых не любить. Гора сердиться. Хлоп и нету.

И побежал вперед, остальные тоже побежали, потому что предупреждение "хлоп и нету" было воспринято более чем серьезно. Фома тоже бежал, и думал, что в жизни больше не заглянет ни в одну пещеру. А к горам, даже самым нормальным, серым, на которых живут лохматые яки, козы и грифы, близко не подойдет.

И точно в наказание за мысли, гора подставила ему подножку, а может, Фома и сам споткнулся, зацепившись за трещину. Скользкий пол вьюном вывернулся из-под ног и Фома упал, растянулся во весь рост, едва сумку не выронив. А зловещий рокот сзади нарастал… будто дикий табун скачет…. Фома попытался встать, но пол был слишком скользким, совсем, как лед на реке или масляная лужа… руки разъезжались, ноги тоже, а рокот приближался, заполняя все пространство рукотворной норы. Этот звук парализовывал волю, и Фома зажмурился, понимая, что не убежит, не скроется, не спасется…

А в следующую минуту неведомая сила схватила и поволокла его по скользкому полу, вперед поволокла, подальше от рокота и страха, но Фома глаз не открывал, заранее страшась увиденного, только обхватил сумку покрепче, чтобы не выронить ненароком. Тащили его недолго, а когда бросили — в бок моментально впился острый камень — Фома открыл глаза, и против воли в голове сразу же возникло начало новой главы:

"И ход этот странный привел нас к краю ущелья глубокого, во тьме утопающего, и было это ущелье подобно чаше, стенки которое из гор белых сложены, а дно не видно глазу человеческому…"

За спиной с оглушительным грохотом захлопнулась созданный Унгдой лаз. Фома, глядя на эту ровную, без намека на трещину стену, сглотнул. Еще немного и…

— В следующий раз под ноги смотри, — не слишком-то вежливо сказала вампирша.

— А я и не просил меня спасать! — Былая обида немедленно подняла голову.

— А я и не спасала. Рубеуса благодари.

Фома не стал благодарить никого, ни вампиршу, ни уж тем более Рубеуса, который с самым безразличным видом стоял на краю ущелья, вглядываясь в разлегшуюся у ног темноту. Если кому и нужно сказать спасибо, так это Господу всемогущему, который сохранил жизнь ничтожнейшего из слуг своих, пусть и несколько необычным способом.

Унгда тем временем подошел к краю расщелины и, достав из-за пояса странную штуку круглой формы, которая ко всему еще светилась в темноте, помахал ею. Спустя несколько секунд в темноте вспыхнул бледно-голубой огонек. Надо полагать, это был ответ, потому как Унгда, сунув руки куда-то в самый провал — в первый момент Фома даже решил, что проводник сошел с ума и пытается покончить с жизнью — и вытащил толстую веревку.

— Тянуть надо, — сообщил он, передавая веревку в руки Морли. — Мост, однако.

Мост, вытащенный Морли из пропасти, показался Фоме сооружением крайне ненадежным — четыре веревки, нижние служат основой донельзя хрупким на вид дощечкам, а верхние — за перила. Правда, на веревках-перилах закреплены все те же непонятные светящиеся штуки, но в бледном их свете мост казался еще более зыбким, чем он был на самом деле. Фома на всякий случай помолился и проверил, хорошо ли завязаны шнурки на ботинках: тут, если споткнешься, то даже измененный Рубеус не спасет.

Унгда нетерпеливо приплясывал, вглядываясь в темноту, которая буквально на глазах расцветала дивными разноцветными огнями. Будто звезды с небес спустились. Фома поинтересовался.

— Что там?

— Город, однако. Моя сказал, что вернуться. Великий Уа говорить будут. Пир готовить будут. Гость встречать будут. Город показывать. Внизу такой нет! Нигде такой нет!

С этим Фома и не спорил, а проводник тем временем, махнув рукой на мост, заявил:

— Вперед идти надо! Великий Уа спешить сказал. Великий Уа ждать нельзя. Гора сердится!

Город охотников не походил ни на один из городов, виденных Фомой. У этого города не было стен — стенами служили горы, окружавшие долину. Не было домов, вернее, они прятались в глубине скал. Не было улиц. Зато имелись шаткие лестницы, протянутые над пропастью, и узкие навесы из лозы. Если бы можно было зажмуриться, Фома бы зажмурился, но в этом случае он обязательно сорвется и упадет вниз.

Нельзя думать о том, что упадешь… нельзя смотреть вниз… а куда смотреть? В спину княжича, который ступает с такой уверенностью, будто под ногами не узкий веревочный мост, а каменная дорога шириною метра в три.

А Морли сзади сопит, пыхтит и поторапливает Фому, будто есть куда торопиться. Мост, принявший немалый вес монаха, лишь чуть-чуть заскрипел, но к огромному облегчению Фомы не развалился. Все-таки следовало первым пустить именно Морли или кого-нибудь из тварей.

Кого-нибудь… брат Рубеус сегодня спас ему жизнь. Фома старался не думать об этом, но мысли упорно лезли в голову, более того, эти мысли влекли за собой другие, к примеру, о том, что брат Рубеус почти не изменился, что он по-прежнему молится, словно не желая понимать, что Господь никогда не снизойдет до молитвы вампира. Что команды, им отдаваемые, людьми выполняются моментально, потому как разумны… что брат Рубеус в общем-то не сильно и виноват, он же не хотел становиться вампирам, это князь приказал…

А если он прикажет превратить еще кого-нибудь? От этой страшной мысли Фома споткнулся и едва не упал — спасибо Морли, успевшему ухватить за шиворот.

— Под ноги смотри.

— Эт точно! — донесся веселый Селимов голос. — Тут ежели навернешься, то с концами… даже хоронить будет нечего! А без похорон какие поминки?

Фома не обиделся. При всей грубости Селим обладал добрым сердцем… только Фома отчего-то раньше не видел, а теперь вдруг взял и понял. Может оттого, что в этом диковинном городе и впрямь было что-то от чуда Божьего, что-то, что усмиряло злость и раздражение, что-то, что заставляло поверить, будто в мире больше света, нежели тьмы. Нежного теплого света оживших звезд…

— Люди снизу дивятся? — проводник радостно заулыбался, вот уж кто шел по мосту, не испытывая и тени страха. Охотник двигался с нечеловеческой ловкостью, и при этом успевал и вниз поглядеть, и назад обернуться, и вперед забежать, а один раз вообще почти завис над бездной, размахивая светящимся камнем. — Люди земли жить на земле. Народ Ийя жить здесь. Высоко — безопасно. Хищный зверь нет. Хищный птиц нет. Женщина — хорошо. Дети — хорошо. Охотник в горы, дом спокойно!

— Понял, Фома, какие хитрые? Значит, пока мы там, на земле деремся, они в норах своих отсиживаются… — это Ильяс, но не сердится, шутит.

— Не отсиживаться! Ийя — храбрый охотник! — Проводник ударил кулачком в хилую грудь. — Унгда на барс ходил! На медведь ходил! Бык волосатый добывал! Три быка добыл — три жены иметь!

— Три жены? — Поразился Фома.

— Три. Первый жена уже старый. Трех детей родить и совсем больной, умирать скоро. А второй сильный. На охоту ходить. Коз стеречь. Хороший жена. А третий — красивый. Скоро сына рожать. Как первый жена умирать, моя еще один бык охотиться и жена в дом привести.

— Ишь-ты, шустрый какой, — подивился Морли.

— Господь дозволяет одну жену брать, — разговор Фому заинтересовал, но не настолько, чтобы забыть о бездне под ногами.

— Вождь говори: сколько бык убить, столько и жен заводи, — возразил проводник. — Сильный охотник — много жен, слабый охотник — один живи.

Мост наконец-то закончился, и Фома с несказанным облегчением ступил на твердую землю. Впрочем, ее было немного — узкий каменный язык, нависавший над пропастью, к тому же подозрительно гладкий, словно нарочно отполированный. Проводник, дождавшись, пока все сойдут с моста, громко свистнул, и в следующую секунду мост деревянной змеей рухнул вниз.

— Что за… — Морли сгреб аборигена в кулак.

— Твоя отпусти! — велел Унгда. — Твоя не надо беспокойство. Безопасность! Всегда делать, всегда убирать. Враг в город не пустить!

— Отпусти, Морли, — велел Рубеус. — Он не обманывает.

— А ты откуда знаешь?

Морли неохотно разжал кулак, поглядывая на Рубеуса.

— Мой не обманывать. Мой вести к вождю. Вождь Великий Уа хотеть говорить с гость. Вождь Великий Уа жить один в гора! Больше никто не жить!

Восторг, прозвучавший в голосе проводника, стал понятен, когда путники вошли в огромную, размером с внутренний двор Вашингтона, пещеру. Для одного человека места более чем достаточно. Хватило даже на небольшой бассейн. Зачем в пещере бассейна? Фома не знал, а спрашивать стеснялся. Кроме бассейна там было много чего интересного: каменный стол, за которым свободно уместились бы с десятка два человек, каменные чаши с хрупким синим огнем, словно сложенным из сосулек, каменные ступеньки, ведущие к каменному же трону… и невообразимо толстый карлик в каменной короне.

Страсть какая! Да не бывает такого, чтоб все вокруг из камня было.

— Кланься, кланься, — залопотал проводник. — Кланься вождь Великий Уа!

— Чего ему надо? — Анджей перекинул автомат так, чтоб удобнее выхватить было.

— Наверное, хочет, чтобы мы уважение проявили, — предположила вампирша и согнулась в поклоне.

— Женщина — хорош! Вы — кланься!

— Не хватало еще всяким тут кланяться! — Морли демонстративно сплюнул на землю, и проводника при виде подобного неуважения аж затрясло.

— Гость — зло! Великий Уа велеть казнить! Голова в пещера, а печень есть!

Но Великий Уа не спешил расправляться с невежливыми гостями, он восседал на троне с невозмутимостью статуи, Фома даже решил было, что на троне и в самом деле изваяние, но присмотревшись, заметил, что изваяние дышит…

Но до чего чудное место, если выпадет выбраться отсюда, Фома непременно запишет и про странный народец, который не чтит заповедей Божьих и вместо одной жены заводит столько, сколько захочет, и про молчаливого вождя, живущего в огромной пещере, и про каменную утварь… Эх, знать бы, поверит ли кто-нибудь?

— Унгда, — голос, вождя был полон странной магии, хотя Великий Уа обращался к охотнику, но даже Фома испытал непреодолимое желание упасть на колени и… служить, служить сему великому человеку до конца дней своих.

— Унгда, оставь нас. Говорить буду.

Проводник поспешно вышел из пещеры, поскольку двигался он задом наперед — видимо, к Вождю нельзя было поворачиваться спиной — зрелище получилось забавным, только вот смеха отчего-то не было.

— Люди. — Произнес Великий Уа. — Люди и да-ори. Вместе. Снаружи творятся странные дела.

Коннован

— Однажды я понял, что слышу горы, что они живые, что они — мое тело, а я — мозг. Это тяжело, это больно и неприятно быть стареющим мозгом в новом теле. Лабораторию почти и не затронуло, я уже потом приказал завалить проходы, чтобы оградить детей моих от опасности… сам же существую. Думаете, приятно жить в камне? Думаете, я не хотел бы ковров, подушек, диванов, мягких и удобных? Хотел. Каждую минуту хочу, но вместо этого приходится торчать в этом склепе. Хорошо, хоть есть кому позаботится о бедном старике. Первые столетия после катастрофы я был один, совершенно один… нет ничего хуже одиночества. Стены, камни, опостылевшие разговоры с самим собой и отложенное на неопределенный срок безумие. Я должен был умереть вместе со всеми, а вместо этого продолжал жить. "Алая смерть", "Ласточка", "Кашира"… и другие тоже… на базе было много оружия, которое после катастрофы выплеснулось в окружающий мир. Это воздаяние. За грехи, за то, что люди, научившись обращаться с ДНК, возомнили себя равными Богу. Те, кто не умер сразу, медленно подыхали от выращенной собственными руками заразы. Это было страшно и вместе с тем интересно. А я не умер, и не заразился, я продолжал жить, даже когда вокруг остались одни мертвецы. Я научился не спать, обходиться без еды и воды, научился слушать скалы и управлять ими… я стал частью энергии, поселившейся на Базе. Я обрел то, к чему стремился — бесконечно долгую жизнь, но… но стоит выйти из пещеры, и я умру.

— Зачем тогда нужно такое бессмертие? — Морли как всегда категоричен, старательно скрывает эмоции, хотя я чувствую, что ему здесь очень не нравится. На вождя-генетика Морли смотрит едва ли не с ужасом, а внезапный приступ слабости князя он моментально приписал Великому Уа.

Сенсоры… Карл рассказывал о том, что в прошлом некоторые люди обладают весьма любопытными способностями, но чтобы Вальрик, князь Вальрик, на проверку оказался сенсором?

Не знаю. Не верю.

— А зачем нужно бессмертие вообще? Спроси у нее, человек. Да-ори хорошо знают, чем существование отличается от жизни… я слишком поздно понял… спохватился… — Великий Уа вздохнул. — Уйти не мог… слаб я, душой слаб, да и тело больше не слушается. Скоро энергия иссякнет, и я умру. И долина тоже умрет. Мы едины. Она поит меня жизнью, я в ответ помогаю ей существовать. Это сложно объяснить, но я слышу и понимаю все, что происходит в горах… Болтлив стал не в меру, извините старика, не с кем поговорить, охотники лишь кланяться умеют… забавный народец. Пришли в горы давно, скрываясь то ли от степняков, то ли от инквизиторов, я помог, открыл им пещеры, долину вот сделал, ну они меня и за главного почитать стали… Вы ведь полигон ищете?

— Какой полигон?

— Тот, на котором новое оружие испытывали. Молот Тора. Эх, физики, мать их за ногу, вечно как что-нибудь выдумают… У нас на две лаборатории один полигон имелся, высшей защиты, ну и база при нем, куда ж без военных, военным-то в лаборатории делать нечего, скучно да и непонятного кругом много, а вот на полигоне они отрывались. Там постоянно то мы, то физики что-то испытывали. Секретность, конечно, внутренний контингент ограничен — высокие чины да два десятка да-ори для охраны, а лучшей охраны, я вам скажу, придумать было нельзя, так что известию, будто диверсия произошла — не верьте, сказки это. На Полигон чужак не проскочит, там и мухи-то без инвентарных номеров не летали…. так что за катастрофой свои стоят… недосчитали чего-то, не учли, вот и вышло вместо оружия полный писец… Физики долбанные. В кого я из-за них превратился? Волнами они занимались, новые какие-то открывали, работали с сенсорами… совмещение какое-то мозговых и геомагнитных, не знаю, плохо понимаю… работали над усилением… резонанса достичь хотели. Достигли, видать, уроды.

— Значит, эпицентр удара был здесь? — вопрос я задала не столько для себя, сколько для людей, пусть слушают, пусть смотрят, к чему приводит их жажда знаний, пусть, наконец, увидят, что я и мне подобные не такое уж зло по сравнению с самими людьми.

Великий Уа крякнул, задумчиво поскреб голое брюхо, вытащил из складки кожи насекомое и с видимым удовольствием раздавил. Морли передернуло.

— Здесь, рядышком, сначала одна волна от Полигона пошла, потом вторая, третья… а сам уцелел. Спрашиваешь, откуда я знаю? Знаю и все. Был тут один из ваших, давно уже… охранником на Полигоне служил… не знаю как, но ему вырваться удалось, сначала он туда шел, потом, во второй раз, назад пройти пытался. Я не пустил. Ни к чему это, оружие прошлого мира не должно мешать миру нынешнему. А теперь вот думаю, что зря не пустил. Да-ори хитрые, они себе не навредят, и людям тоже, потому как без людей им не выжить, а сдохну я, некому станет проход хранить и что тогда?

Как и многие вопросы, этот не требовал ответа. У меня вообще сложилось ощущение, что Великий Уа разговаривает не столько с нами, сколько сам с собой. С другой стороны, многое из сказанного представляло несомненный интерес: например, как получилось, что Великий Уа, не будучи ни человеком, ни да-ори, ни тангром, просуществовал без малого две тысячи лет? И откуда он, запертый в этой пещере, осведомлен обо всем, что происходит в мире? И как у него получается управлять горами? И кто был тот да-ори, который пытался вернуться на затерянный Полигон? И что с ним стало?

Вопросы множились в голове, но вклинится в монотонное бормотание вождя не представлялось возможным, тем более, что рассказ Великого Уа был еще не окончен, что-то подсказывало, что самое интересное впереди.

— Война грядет… опасная… не такая, как раньше, но гораздо, гораздо хуже… тогда воевали люди с людьми, теперь же воевать будут нелюди за право управлять человечеством. Самое смешное, что кто бы ни победил, люди проиграют. Они проиграли уже тогда, в прошлом, когда создали конкурентные виды. Людей не уничтожат, но очень быстро низведут до состояния скота. Ты не возмущаешься, да-ори?

— Зачем?

— Не знаю, тот, кто приходил до тебя, говорил о новом государстве, одинаково справедливом для всех. Предупреждал о войне и умолял пропустить его к Полигону, якобы для того, чтобы предотвратить кровопролитие. — Великий Уа вздохнул, отчего серая кожа всколыхнулась крупными складками. — Не поверил я. Не бывает справедливости для всех, а уж чтобы да-ори волновали человеческие проблемы… или кровопролитие… чушь. Полная чушь. Я не пропустил. Я сказал ему: "уходи", а он попытался убить. Глупо. Меня нельзя убить. Я живу, пока живет гора, а гора живет, пока я существую. Парадокс.

— И что с ним стало, с тем, который приходил до нас?

— Ничего. Он ушел. Ты и сама знаешь: это ведь он отправил вас сюда?

— Нет.

— Ложь? Непохоже. Я чувствую, когда врут. Ты говоришь правду, значит, тебе просто не сказали. Да-ори любят использовать других вслепую. Игроки. Тангры другие. Глупый организм, размножается и воюет для того, чтобы размножаться. Даже не знаю, кто из вас более неприятен. Но если люди и да-ори вместе идут куда-то, значит, война началась.

— Началась. — Подтвердил Морли. — Эти… с зеленой шкурой первыми напали.

— Всегда кто-то нападает первым, — философски заметил Великий Уа. — Иногда это даже сказывается на исходе войны, но не сейчас.

— Почему?

— Да-ори могут жить вместе с людьми. Тангры могут жить вместе с людьми, но ни тангры, ни да-ори не потерпят конкуренции. Экология: два вида, занимающих одну и ту же экологическую нишу никогда не уживутся вместе. Я устал от войн… я устал жить. Я могу пропустить вас к полигону, отдать Молот Тора, но что это изменит? Ничего. Поэтому уходите. Думать буду.

Пещеру нам отвели просторную, а главное, достаточно глубокую, чтобы укрыться от солнца. Впрочем, до рассвета было еще далеко, и я, сев на краю каменного козырька, любовалась городом. Ну и думала, заодно, правда, мысли были какие-то ленивые, и при этом норовили свернуть в совершенно не ту сторону.

Карл, наверное, прав, я чересчур недисциплинирована и эмоциональна… вместо того, чтобы попытаться узнать побольше о Молоте Тора, я считаю зеленые звездочки внизу.

— Не боишься? — Поинтересовался Рубеус. Он остановился у самого края провала, вроде бы рядом и вместе с тем в некотором отдалении.

— Чего?

— Упасть. Здесь глубоко.

— Наверное, — оценить на глаз глубину разлома не представлялось возможным, да и зачем. Следующий вопрос Рубеуса поставил меня в тупик.

— Может, пересядешь в более… безопасное место?

— Лучше уж ты присаживайся. Здесь красиво, почти как дома, только там огоньков нет.

— А что есть? — он присел, то ли для того, чтобы продемонстрировать отсутствие страха перед высотой, то ли просто, чтобы поговорить. Хотя, когда это он со мной разговаривал? И с чего вдруг такая любезность?

— Звезды. Много-много звезд. Луна. Небо всегда ясное и чистое, горы темно-синие, почти черные, а самые вершины, наоборот, белые.

Наверное, можно было рассказать про холодный снег, про тусклый, тяжелый лед, помнивший еще мир до катастрофы, про трещины, затянутые тонкой корочкой, обрывы, лавины… про пещеры и темные озера, никогда не знавшие солнечного света… про существ, обитающих в этой извечной тьме и известняковый жемчуг, отдаленно похожий на зеленые звезды охотников. Я многое могла бы рассказать, но почему-то молчала.

Огоньков внизу становилось меньше, а молчание затягивалось. Мой собеседник был смущен и даже несколько растерян, чего отродясь за ним не наблюдалось. Наконец, когда я почти решила уйти, Рубеус спросил.

— Скучаешь?

— Скучаю, — я действительно скучаю. Не по Орлиному гнезду, не по Карлу, а по тому миру, в котором я ощущала себя если не нужной, то хотя бы не лишней.

— Ты не хочешь со мной разговаривать?

— Не хочу.

Он кивнул, будто не ожидал другого ответа. А может, и вправду не ожидал. Вставать и уходить было лень, разговаривать тоже не хотелось, поэтому я продолжала сидеть, исподтишка рассматривая Рубеуса. Шрамы почти исчезли, а черты лица стали чуть жестче, резче, неприятнее. Коснуться бы, разгладить…

Господи, о чем я вообще думаю?

— Ты обиделась, — уверенно сказал Рубеус. — Тогда на мосту обиделась и сделала что-то, я перестал ощущать твое присутствие.

— Это называется экран.

— Да плевать, как это называется! Ты… ты не имела права так поступать.

Значит, я еще и виновата?

— А мне казалось, что ты только обрадуешься. Тебя ведь тяготила это связь? Ты же хочешь оставаться человеком, а тут я… мешаю жить, путаюсь под ногами, подсматриваю мысли, читаю эмоции да еще при всем этом нагло навязываю свое общество. — Наверное, не следовало разговаривать так, но мне было горько и обидно, хотя обида — чувство нефункциональное и нелогичное, а значит не следует обращать на него внимания и уж тем паче настолько поддаваться.

Рубеус не стал оправдываться, только тихо сказал:

— Извини.

Это его "извини" дорогого стоило. Но странное дело: обида, вместо того, чтобы исчезнуть, удовлетворившись извинением, вспыхнула с новой силой. Однако экран я все-таки убрала, по себе знаю, как плохо одному и в пустоте. Но Рубеус не спешил уходить. Что ему еще надо? Пусть убирается и Вальрика разговорами лечит, я уж как-нибудь обойдусь.

Одиночество — не так и страшно, если ты сидишь на каменном облаке, свесив ноги в пропасть, до краев наполненную сине-зелеными огоньками-звездами.

— Мне было пять лет, когда я впервые увидел вампира. Увидел так близко, как тебя сейчас. Повелитель после долгого перерыва наведался в деревню, чтобы выбрать тех, кому в последствии выпадет высокая честь прислуживать ему в замке. Вместе со слугами он отобрал два десятка детей, в число которых попал и я.

— Зачем? — Спрашивала я скорее для того, чтобы не оборвать беседу. Правило, запрещающее трогать человеческих детей, имеет одно исключение — Дат-Каор.

— Чтобы вырастить достойную дичь для вашей охоты. Ты же знаешь, что такое Дат-Каор? Сама должна была участвовать и не раз.

— Три.

— Что три?

— Трижды участвовала.

Каждый из этих трех раз был отдельной раной на моей совести, до сих пор вспоминать тошно. Правила Дат Каор просты: да-ори, как правило, кто-нибудь из Хранителей или на худой конец из Первой Сотни, отбирает перспективных детишек, воспитывает их, обучает, тренирует, а потом выпускает на волю. Во всяком случае, считается, что у людей есть шанс уйти… Им даже предоставляют несколько дней форы, а потом… самое гадкое, что воины, участвующие в забаве, не торопятся уничтожить жертву. Высший класс, когда человек умирает ровно столько, сколько длилась погоня…

— Поначалу нам было интересно. Весело. Стать самым сильным, самым быстрым, самым умелым… учиться, день за днем, год за годом. И ради чего? Ради бессмысленной жестокой забавы? Ты ведь понимаешь, о чем я?

Понимаю. Кровь. Грязь. Боль. Смерть. Не ради того, чтобы остановить жажду и выжить самой. Смерть ради смерти, жестокость ради жестокости. Считается, что таким образом воины окончательно осознают себя да-ори, то есть проводят сознательную границу между собой и людьми. По мне же Дат-Каор — обыкновенная, тупая бессмысленная травля.

Хуже всего, что избавиться от участия в этом действе можно было лишь победив. Победа — это не только догнать жертву, вступить в бой и победить. Победа — это убить жертву по всем правилам, так, чтобы судьи не посчитали смерть чересчур уж быстрой. Поспешность свидетельствует о недостаточной устойчивости психики.

На третий раз у меня получилось.

— К десяти годам мы знали, что нас ждет. Повелитель не пытался скрыть, более того, он продемонстрировал фильм о том, что бывает с проигравшим. Хороший стимул к учебе. Мой друг решил, что, повредив руку, сумеет избежать высокой чести и возвратится в деревню. Второй… фильм… проходил прямо в зале для тренировок. Мы все присутствовали, видели, слышали, понимали. Тогда я впервые понял, что такое ненависть. Хуже всего, что мы ничего не могли поделать. Мы все пытались убить Повелителя. На тренировке настоящее оружие, каждый может попытаться, но…

— Но ни один человек не способен одержать верх над да-ори.

— Точно. Однажды мне удалось коснуться его. Поцарапать. Я был счастлив, хотя и ожидал смерти, а он рассмеялся, сказал, что у меня хорошие данные и… — Рубеус хлопнул ладонью по козырьку. — В общем, закончилось тем, что я выбыл на третьем круге. Двойной перелом бедренной кости, вследствие чего признан негодным, однако в виду несомненной ценности генетического материала и перспективности разведения данной линии экземпляр был возвращен в природную среду.

Удивительно ехидный тон и кривая улыбка. Рубеус делает вид, что ему плевать на то давнее заключение. Интересно, как он вообще узнал? Обычно людям не говорят, а если и говорят, то не оперируют терминами вроде "генетического материала" и "перспективности разведения". Значит, подслушал разговор или заглянул в личное дело, он ведь умеет читать. Зато все понятно: третий круг — это уже полноценный боец, почти готовый к Дат-Каор, и тут такая незадача в виде перелома. А кому интересно бегать за неполноценной дичью, пусть даже травма залечена и не беспокоит, но сам факт… в некоторых случаях да-ори отвратительно щепетильны.

— Я вернулся. Я даже попытался жить, как другие, а потом Повелитель по прихоти взял и убил всех жителей деревни. Как ты думаешь, что я испытал?

Ненависть. Темно-багряную, отдающую кровью и болью, ненависть, она и сейчас в нем. Она тянется ко мне по тонким нитям связи, будоражит, причиняет боль, а я ничего не могу сделать.

— Я не мог… не должен был становиться таким, как ты… как он. Я хочу быть человеком, а вместо этого…

Вместо этого ему придется принять участие в Дат-Каор. Может быть не в этом году и даже не в следующем, но придется. У нас не так много законов, но те, что есть должны соблюдаться.

— Мне холодно. Вокруг пустота, и я только о ней и думаю. И о людях. Почему я смотрю на них, будто…

— На еду, — подсказала я. Разговор неприятен, но закономерен, я даже рада, что он сам его начал.

— Да. Я слышу, как бьются их сердца, почти вижу, как кровь течет, почти чувствую ее запах. А сегодня, когда ты закрылась, меня точно с головой в эту пустоту окунули, и холод, адский холод…

— Это жажда. Дальше будет только хуже.

— Верю. Я хотел сказать, что… ты ведь не дашь мне убить? Я не хочу убивать, понимаешь? Не хочу! Почему ты молчишь?

Потому, что не знаю, что ответить. Мы не способны существовать без крови, а значит, без смерти. Единственное, что в наших силах — сделать так, чтобы жертва не испытывала боли.

Рубеус коснулся руки и, заглянув в глаза, попросил:

— Помоги мне не сойти с ума. Пожалуйста.

Фома

Вальрик отсутствовал долго, так долго, что Фома весь извелся, ожидая, когда же князь вернется. С каждой минутой, проведенной в пещере, опасения его крепли. А если старик не просто раскроет секрет "Молота Тора", но и отдаст само оружие? Кто знает, каков этот молот из себя. Фоме доводилось читать, что Древние умели придавать вещам самые разные формы, и крошечная горошина способна была уничтожить целый город. Хотя, конечно, преувеличивают… горошина и город, разве ж можно сравнить?

Не успокаивала даже работа над книгой, хотя Фома, пользуясь случаем, старательно описывал не только сегодняшние события, но и все, что раньше случилось. Наверное, следовало бы поспать, но как тут уснешь, когда прямо сейчас, можно сказать на твоих глазах, решается судьба мира.

А Морли по-прежнему храпит, Анджей, проиграв крест, мрачен, несмотря даже на то, что Селим сапоги вернул. Край дремлет, и Масуд с Наремом тоже… и Фому в сон клонит, а князя все нет и нет.

Вернувшись, Вальрик лег спать, будто бы ничего не произошло. Конечно, он не станет распространятся о тайнах, доверенных ему Великим Уа

Солнце бежало к закату, а Фому терзало нехорошее предчувствие… что-то должно произойти, что-то очень-очень нехорошее… совсем как тогда, когда Старший инквизитор по чьему-то наущению — Фома до сих пор подозревал одного из послушников, желавших занять теплое место помощника библиотекаря — учинил внеплановый обыск в Библиотеке и обнаружил тайник с запретными рукописями… Ох и натерпелся же Фома страху: за хранение подобных книг полагалось отлучение от церкви и казнь, а еще допрос с пытками. Правда, в тот раз обошлось: тайник признали старым, благо пыли вокруг было много, Хранителю Библиотеки объявили выговор, а книги сожгли. Правда, Фома подозревал, что в костер отправились не самые ценные экземпляры, но…

… но предчувствие его не отпускало. Небо сереет, хмурится, точно перед грозою, а в желудке пустота, будто бы и не было сытного обеда. Сердце бьется через раз, а взгляд против воли рыщет по небу. Именно там, на стремительно тускнеющем небосводе, среди облаков, первых робких звездочек и остатков солнечного света затаилась опасность. Фома ощущал ее каждой клеточкой дрожащего тела.

— Что с тобой? — Спросил Морли, зевая. Видать Фома выглядел совсем уж отвратительно, если Морли начал интересоваться самочувствием.

— Уходить надо, — каждая минута, проведенная в пещере, подпускала неведомую опасность ближе. А вампиры не спешат просыпаться, солнце-то не до конца село. Фома откуда-то знал, что как только солнце окончательно упадет за горизонт, станет слишком поздно для спасенья.

— Сейчас, немедленно… уходить… быстро… — Фома заметался по пещере, собирая вещи. Книгу, обязательно спрятать книгу, сумку завязать на поясе, чтобы не свалилась.

— Да что с тобой?

— Смерть! Смерть идет!

Серые сумерки поглотили последние лучи солнца, и те, чье общество до недавнего времени было отвратительно Фоме, проснулись. Быть может они сумеют противостоять неизвестной опасности? Конечно, сумеют, они же воины, они да-ори…

Все равно нужно спешить, ведь смерть идет…

Внезапный порыв ветра швырнул в лицо горсть горячего песка, и Фома понял, что опоздал: она не идет, она уже пришла!

Фома

"И люди те, в Степи живуще, дома возводят из тонкого бруса деревянного, покрывая его сверху выделанными шкурами лошадиными. Дом такой разобрать можно и в другое место перевезти, что оне и делают, ибо как ни велика Степь, но прокормить табуны лошадиные, на одном месте стоя, невозможно". В шатре было дымно и воняло, Фома с гораздо большим удовольствием устроился бы снаружи, благо день теплый, солнышко щедро сыплет на землю тепло, мягкая трава тянется вверх…

Нет, насчет травы это преувеличение, в стойбище Великого Хана вместо травы была хорошо утоптанная копытами и сапогами земля, на которой разноцветными полушариями жались друг к другу шатры. Пленникам отвели место в самом дальнем и самом грязном из них, и выходить запретили, даже стражника поставили, чтобы следил.

Фома устроился у самого выхода, там и светлее, и воздух свежий доходит, а что стражник страшно зыркает, так работа у него такая. Обидеть — не обидит, это Фома чувствовал. Лучше уж подумать, о чем в книге написать. Про седовласого воина, их пленившего? Про то, как ехали к стойбищу за спинами степняков? Про то, как те желали отобрать оружие, а князь не согласился, дав слово, что до разговора с Великим Ханом оружие не повернется против Степного народа? Или про то, что вампиры остались где-то в степи? Последнее обстоятельство странным образом беспокоило Фому, не то, чтобы он сильно желал видеть проклятых, скорее отсутствие присмотра за ними могло вовлечь отряд в неприятности. Какие — Фома пока не ведал, но так же ясно, как в случае с сайвами чувствовал: неприятности будут.

— Я говорю, всех поперережут, — голос Нарема выбивал из раздумий. — Потому как язычники темные!

— Да не нуди, язычники, язычники… зато кормют хорошо, — возразил Селим. — А зачем кормить, если резать собираются?

— Заткнитесь оба, — рявкнул Морли.

"Само стойбище невелико, в шестьдесят шатров, а, по словам одного из воинов, в каждом шатре одна семья живет. Но семьи у них многочисленные, состоящие из многих мужчин и еще боле женщин. Правда, женщин оне за людей не почитают, используя токмо для работы и рода продолжения, и порой на лошадей выменивают". Все это рассказал Фоме воин, который вез его в стойбище. Вопросов он не чурался, отвечая на них охотно и обстоятельно.

— Молод ты для мудреца, — произнес стражник, присаживаясь на землю.

— Я не мудрец.

— А кто же? Премудрость грамоты только просветленные постичь способны. Ай-Улы, наш шаман, да будет благословен род его и не оскудеет шатер во веки веков, только тех, у кого в голове седина первая появляется, обучает, ибо молодой разум чересчур горяч для истинной мудрости. Или ты столь могучий шаман, что облик этот не истинен?

— Истинен.

— Ай, врешь, — стражник недоверчиво покачал головой, вплетенные в черную косу бубенчики зазвенели. — Хотя если ты великий шаман, тогда зачем здесь сидишь?

По всему было видно, что стражнику просто надоело стоять возле шатра, хотелось поговорить, хоть бы и с пленником.

— Я пришел из далекой страны, — Фома решил, что от разговору беды не будет. Да и собеседник по всему вежливый, внимательный, одно что выглядит диковинно, ну так и более диковинных встречать доводилось. — Которая лежит на востоке отсюда. Там грамоте обучают детей знатных, потому как, выросши, человек должен наследство родительское преумножать, торговлю вести, и при этом уметь за купцами и управляющими следить, чтобы не обманули.

— Твоя правда. — Согласился стражник, присаживаясь, ноги скрестил, выставил голые пятки с черными ободками сбитой грязной кожи, а саблю поперек колен положил. Стережется. — Однако же я и без грамоты ведаю, что в моем табуне пять полных рук кобылиц и полруки жеребцов, один из которых коню самого Хана братом приходится. И про каждую из кобылиц своих все ведаю: в какой месяц рождена, быстра ли на ногу, вынослива ли, каковы предки ее и жеребята, ею рожденные. Так зачем мне грамота?

— А сын твой, мудрейший, прости, не знаю имени твоего…

— Ун-Улы.

— Сын твой, Ун-Улы, тоже все это знает? Не случится ли так, что в недобрый час осиротеет шатер твой, сумеет ли тогда сын, без отца оставшийся, посчитать табуны наследные? Сумеет ли отличить своих кобылиц славных от чужих, которые хуже и слабее? Не обманут ли его те, кто старше и большее властью наделен?

— Плохие слова ты говоришь, мудрец. Сын мой слишком мал, чтобы табун в степь выгонять, но клеймо мое от любого другого отличит. Да и братья мои, не приведи Конь, в случае беды помогут, — Ун-Улы нахмурился, морщины на смазанном жиром лице выделялись тонкими черными ниточками, а черная вязь татуировки на левой щеке и вовсе исказилась. Похоже, не по нраву был Ун-Улы этот разговор, как бы не разозлить…

— В моей стране часто случается так, что сироту те обирают, кто до беды родней числился, а пройдет год-два в суде и не докажешь, что некогда многим владел. Когда же записи в книгах имеются, то суд права признает.

— В плохом мире ты живешь, мудрец. Тяжело вам, наверное, у нас Хан Великий справедливость вершит, а он все про каждого знает, Хана не обманешь. Великому Хану сам Лунный конь советы дает.

Фома долго беседовал со стражем, а позже записал: "Степняки — язычники превеликие, ибо имени Господа не ведают и молятся Лунному коню, который по представлениям их живет на небе. Думают оне, будто бы небосвод — Великая Степь, куда после смерти попадают души воинов, а месяц, что еженощно наблюдают — след на боку лунного коня."

— Эй, Фома, поешь, — Анджей поставил рядом плошку с белой сыпкой кашей, остро пахнущей и кисловатой на вкус. Каша остывала быстро и слипалась круглыми комочками, пришлось отложить писание. Анджей пустую миску унес вглубь шатра, откуда доносилась вялая ругань Селима и Края, раскатистый храп Морли и нудноватое завываение Нарема, затянувшего очередной псалом.

От еды в животе стало хорошо, и в голове тоже, слова сами сложились буквами.

"Велик тот конь настолько, что лишь небо способно выдержать мощь его, и давным-давно, когда Лунный конь, споткнувшись, ударил копытом оземь, вздрогнула земля, а звезды, с небес сорвавшися, горячим дождем выжгли пастбища. Говорят, что далеко в степи по сей день виден след копыта Лунного коня. Мыслю я, что речь идет о бедствии великом, которое Молотом Тора вызвано было, ибо знаю точно, что на небе нет ни Лунного Коня, каждые двадцать восемь дней уходящего далеко в степь, чтобы потом вернуться, ни кобылиц его. Един Господь, Создатель и Творец, в него верую, а остальное все — ересь".

Фоме было немного жаль степной народ, который живет, не ведая об истинной вере, поклоняется луне и звездам, строит дома из досок и звериных шкур, а богатство считает в кобылицах. После смерти души их попадут в ад. Конечно, следовало бы рассказать про Господа, сотворившего мир из Хаоса, и про врага Его, что нечисти всякое покровительствует и мир разрушить пытается.

Но что-то подсказывало — не поверят.

Фома

Надо сказать, что держался князь с достоинством, Фоме даже показалось, что Вальрик стал повыше и пошире в плечах, а куртка, невзирая на грязь и прорехи, выглядело одеянием, достойным воина. Зря вот только князь про все рассказывал, и про земли Проклятые, которые милостью Божией позади остались, и про тангров, и про миссию, на плечи отряда ихнего возложенную. Одно, что про вампиров князь ни словом не обмолвился, оно и правильно: Фома в жизни бы не помог человеку, который с нечистью якшается. А в том, что без помощи кочевников им в жизни не добраться до реки, Фома не сомневался. Да и князь, похоже, пришел к такому же выводу и изо всех сил старался завоевать расположение Великого Хана.

Фома читал, будто в древние времена язычники, которые Солнцу поклонялись, всем чужакам на алтаре сердце вырезали, а потом ели плоть человеческую, якобы для того, чтобы божеству уподобиться. Конечно, веры рассказам таким было немного, однако некое смутное подозрение все же осталось.

Наконец, Вальрик замолчал, закончив цветистую речь просьбой о помощи. Ну вот, теперь и решится их судьба. Фома чувствовал опасность, но… смутную, грядущую, странным образом связанную с Великим Ханом, однако же исходящую не от него, а… определить, кто же из присутствовавших в шатре являлся источником опасности, Фома не сумел. А может оно и к лучшему, в недоброе время обрел он сей странный дар, и не до конца ясно, Бога ли благодарить за него, или совсем даже наоборот.

— Княс, сын княса, повелитель дальних земель, поведал странную историю… — Великий Хан говорил медленно, отчего в каждом слове, им произнесенном, Фоме чудился некий двойной смысл. Вот взять хотя бы "княс". То ли Великий хан не способен выговорить чуждое слово, то ли нарочно искажает титул, демонстрируя таким образом свое небрежение к Вальрику.

— Ложь, ложь, ложь! — Тут же взвыл шаман. — Вижу ложь! Вижу кровь! Вижу…

— Помолчи.

Как и в прошлый раз, шаман моментально замолчал, только недобро зыркнул на Великого Хана черным глазом.

— Еще не так давно я бы не поверил ни единому твоему слову, ибо некогда был настолько глуп и горяч, что сам заглянул на Проклятые земли. Тот поход принес мне седину и первые кошмары, которые, не стану скрывать, до сих пор преследуют меня по ночам. В тот поход со мною отправились десять бойцов, десять самых отважных, самых умелых бойцов, и зашли мы не так далеко — всего-то два конных перехода, а назад вернулся я один. Ты говоришь, будто Проклятые земли таят не больше опасностей, чем любые другие неисследованные территории, я же скажу: ты слишком молод, чтобы понять, насколько тебе повезло. Ибо те земли — вышедший на поверхность Темный мир, где обретаются демоны, мятежные души предателей и призраки убийц. Тварей, живущих там, я боле не встречал в Подлунном мире, чему искренне радуюсь, но видимо, мой народ чем-то прогневил Лунного коня, и…

— Стой, Великий Хан! — Шаман вскочил, и гневно зазвенели браслеты и колокольчики. — Нельзя чужакам говорить! Лжецы и лазутчики! Смерть им, как предками заповедано: конями рвать, пока не признаются в содеянном!

— Ай-Улы достаточно мудр, чтобы Боги снизошли до беседы с ним, однако же мудрость его заканчивается в тот момент, когда Ай-Улы открывает рот. Быть может, для сохранения мудрости Ай-Улы мне следует зашить ему рот?

— Хорошая мысля, — пробормотал Селим. И Фома испугался, что сейчас услышат, но нет, шаман если кого и слышал, то не Селима с его непотребством. Шаман съежился, по-видимому, угрозы Великого Хана имели обыкновение исполняться

— Я смиренный раб, я лишь тревожусь за народ наш, о Луноликий, да не иссякнут годы власти твоей.

— Я сам в состоянии потревожится за народ, а ты, будь добр, помолчи, — Великий Хан провел ладонью над серым чуть изогнутым клинком, который держал на коленях, легко коснулся пальцами рукояти, и ласково погладил красные кисточки, прицепленные к ней.

— Повинуюсь Хану, да продляться дни его…

Разговор этот, невольным свидетелем коему стал Фома, весьма ему не понравился, а еще больше не понравился взгляд шамана и странный жест, который тот сделал, когда Великий Хан повернулся лицом к гостям. Будто нож невидимый в спину швырнул.

Ох и не к добру это!

— Отец моего отца пришел в эту Степь из иных земель, в которые теперь нам путь заказан. Отец моего отца желал мира детям Лунного коня, и сказал, что дом наш отныне будет здесь… и люди благословили его мудрость. Мы жили, растили табуны, радуясь, когда женщины и кобылицы приносили в степь жизнь, мы не воевали с людьми на том берегу реки, и с теми, кто отобрал прежний дом… — смуглые пальцы замерли над клинком. — Но Два Перегона Лунного коня тому в стойбище явился гонец из рода Степного сокола, который поведал о том, что в Степь снова пришли люди Кандагара, отобравшие наш прежний дом.

— Кандагар? — Вальрик аж вперед подался. А хан, кивнув, продолжил.

— Страна эта лежит на востоке, за рекой, и мы мало знаем о ней. Те, кому выпало ходить к границам Кандагара, рассказывали о городах, где дома один на одном стоят, дороги выложены гладким черным камнем, а бегают по ним с лошадьми наравне звери железные. Еще говорят, что правят Кандагаром демоны, а людям под ними живется богато и вольготно, ибо демоны мудры и о подданных своих заботятся. Знавал я и тех, кто сладостью речей обманут, уезжал туда вместе с родичами, но не знаю ни одного, кто бы назад воротился. Оттого и думаю, что лгут про вольготную жизнь, не бывает такого, чтобы демон человеку добра желал.

— Не бывает, — подтвердил Вальрик, и Фома мысленно согласился с ними. Сам рассказ Великого Хана завораживал, Фома наяву представил себе и города, такие, как на выцветших картинках из старых книг, с узкими, но необычайно высокими домами, в каждом из которых целый город поселить можно, с широкими черными дорогами — вещество, которым их покрывали, звалось "асфальт" — и самодвижушимися повозками-автомобилями. Фома, наверное, душу бы продал, чтобы хоть раз прокатиться на автомобиле.

Выходит, в Кандагаре кроме снарядов и смертельного газа есть и другие, гораздо более мирные чудеса.

— Роду Степного Сокола предложили принять власть Кандагара, но гордые и неразумные дети Сокола отказались… во времена отца моего отца и им пришлось покинуть привычные пастбища, Соколята не забыли этого, уверенные в силе своей, пришельцев по слову шамана казнили и головы их отослали в Большое стойбище Зеленых шатров в качестве ответа.

Хан замолчал, а Фома вдруг понял, что произошло дальше, это понимание являлось частью приобретенного опыта и вместе с тем пугало куда более невнятного предчувствия грядущей беды.

— Нет больше в степи Соколов, не придут они на ежегодный праздник Светлой луны, не раскинут сизые шатры, не спляшут танец, не подарят нашим юношам женщин своих и не примут ответного дара. Сотнями и сотнями исчислялись табуны рода Степного Сокола, храбрые воины стерегли их от жадных рук чужаков, прекрасные женщины качали на руках младенцев, а мудрые старики песнями учили именам рода. Никого не осталось, все мужчины, все женщины, старики, даже младенцы двух дней от роду, даже лошади и собаки были уничтожены. Тот гонец был трусом, на коленях вымолившим жизнь. И то, что по велению новых хозяев, он должен объехать все стойбища Степи, рассказывая об участи рода Степного Сокола, служит ему и защитой, и наказанием. Наши законы говорят, что труса надлежит, привязав на спину дикой лошади, отпускать в степь, но я запретил трогать этого человека. Пусть живет, пусть помнит.

Великий Хан вздохнул.

— Не прошло и семи дней, как гонец ускакал в Степь, и в стойбище мое пришли люди. Они были вежливы, почтительны и говорили о том, как важен мир и отвратительна война, но человек слаб и не способен в одиночку остановить песчаную бурю, однако если найдется мудрый правитель, который соберет всех людей под крылом своим, то на пути бури встанут неодолимые стены. Они не хотели воевать с детьми Лунного коня, но предлагали мир и дружбу с тем, чтобы вместе мы стали сильнее.

— И вы…

— Я согласился, мальчик. Я стар, но не настолько стар, чтобы обрекать на смерть и себя, и свой народ. Степь велика, но не бесконечна, как думал отец моего отца, нам некуда уходить… за горами — проклятые земли, за рекой — те, кто поклоняются кресту и не придут на помощь. А за спиной — Кандагар. Человек из рода Степного Сокола сделал свое дело, предупредив о том, чем грозит неповиновение. Не спеши назвать меня трусом, ибо я сам готов принять любую смерть, сколь бы страшное обличье она ни избрала, однако же мой народ должен жить. Тот, кто жив, сумеет или одолеть врага, или уйти, лишь мертвый не сделает ничего. Мы живы, хоть это стоило нам полной руки воинов. Заклад мира, так сказали люди, говорившие о дружбе. Они выбрали молодых и сильных, по одному от каждой большой семьи, но никто не скажет, будто Хан Аты отделался малой кровью, ибо единственный сын мой Ига, и племянник, которого я не раз называл сыном, а Ига — братом, тоже ушли в Стойбище Зеленых Шатров. Я не знаю, вернутся ли они домой, но верю, что ни один из детей Лунного Коня не уронит чести рода.

По знаку хана один из молодых воинов подал круглую чашу, такого же белого цвета, как и все в шатре. Хан кивнул, принимая подношение, чашу он держал обеими руками и пил медленно, мелкими редкими глотками. Фома видел прыгающий кадык на морщинистой шее, и массивные перстни на тонких пальцах.

— Значит, мы зря просили о помощи, — сказал Вальрик.

— Ты молод, княс Вал-рик, ты уже умеешь слушать, однако слышишь пока лишь слова. Ты говорил о каменном замке, который захватили люди Кандагара, и сердце мое печалилось. Ты говорил о том, что вам удалось спастись и что ты желаешь предупредить Шаманов Распятого Бога, чтобы те созвали большую армию, которая смогла бы остановить кандагарцев, и печаль на сердце моем возрастала, ибо война — суть смерть. Я слишком стар, чтобы не ценить сладость жизни. — Хан провел рукой по длинным седым усам, спускавшимся аж до расшитой круглыми камушками ворота рубахи. — Когда ты заговорил о том, как убивал кандагарцев, то демоны мести души моей взвыли, желая кровью отплатить за кровь. Слишком много ее пролито… Я помогу тебе. Я дам лошадей, лучших лошадей из своего табуна, они сильны, быстры и выносливы. Я дам человека, который умеет слушать Степь, он выведет вас к городу на берегу Ланы. Дал бы я и воинов, но большой отряд привлечет ненужное внимание. Разъезды кандагарцев патрулируют степь, но разве можно объять необъятное?

— Благодарю тебя, Великий Хан Аты. — Вальрик поклонился, а за ним и остальные. Фома тоже согнул спину, оскобленным или униженным он себя не ощущал, скорее этот поклон свидетельствовал о глубоком уважении, которое Фома испытывал к старику. Воистину, счастлив народ, живущий под рукой столь мудрого правителя.

— Смотри, Великий Хан Аты, — шаман поднялся со своего места. Затряслись, заплясали лошадиные хвосты и мелкие кости, зазвенело железо на тощих запястьях. — Предупреждал я тебя! Предупреждал! Но ты не внял предупреждению моему. Видать, чужаки, подобно крысам от пожара бегущие, тебе милее родного народа, раз ты так легко идешь против воли тех, кому не так давно клялся в верности и помощь обещал? Только что ты говорил о мудрости. А я спрашиваю: где мудрость твоя Великий Хан? Неужто ослеп ты и не видишь те беды многочисленные, которые призываешь на голову народа своего? Неужто оглох и мольбы мои не в силах достичь разума твоего? Неужто просторы Степи Великой зовут тебя, Великий Хан, и спешишь ты покинуть подлунный мир, но не один, а вместе со всем народом? Не тебя спрашиваю, но тех, кто носит за тобой копье, стережет твои табуны, согревает шатер твой теплом своих сердец. У них спрашиваю: разве нужен нам Хан, который ставит интересы чужаков над интересами народа своего? Разве…

— А разве сыну степи, с которым беседует Лунный конь, не стыдно ползать на брюхе перед демонами? — Спросил Хан Аты подымаясь, и брат его выступил вперед, выставив клинок… хотя Фоме показалось, что сделал он это неохотно, да и острие смотрела не в грудь шаману, а в меховой ковер на полу шатра… наверное, все-таки показалось. Хан же, положив руку на плечо брату, поднялся. — Ты хороший человек, шаман Ай-Улы, но дух твой слаб, поэтому не стану я наказывать тебя за дерзкие слова, за которые, по законам нашим, смерть полагается. Я прощаю тебя, шаман, но повелеваю: отныне и до возвращения полной силы Лунного коня, быть тебе в шатре своем безвыходно, а дабы слабость недозволительная не смутила разум твой, трое воинов из семьи брата моего будут стеречь твое благостное одиночество. Тебя же, княс, прошу забыть услышанное. Сегодня же вы выйдете в степь и, надеюсь, тебе удастся собрать армию достаточную, чтобы разбить войско Кандагара. И когда это случится, то знай, дети Лунного коня придут на поле битвы, чтобы кровью отплатить за кровь. А теперь уходите.

— Ну дает! — не сдержался Селим. — Крут! Почти как Володар-покойник… извини, княже, вырвалось.

— А в челюсть? — совсем не по-княжески отозвался Вальрик.

Остальные заржали, весело, громко, выпуская накопившееся напряжение. Вечером Фома записал:

"Немыслимо благородство Великого Хана, который суть правитель истинный. Невзирая на то, что языческому идолищу поклоняшися, душа его светла и в блаженстве пребываит. И благословение его невыказанное столь же ценно для нас, как и лошади, и проводник, и сведения об опасности, впереди подстерегающей. Надеюсь я, что в день битвы великой между людьми и нежитью зеленокожей, будут на нашей стороне и дети Степи, про которых говорят, что оне — воины славные".

Фома

"И ночь, обратившаяся днем, слезы несла, ибо демонам преисподней подобны низверзлись с небес машины диавольские. Дыхнув огнем и свинцом, в миг единый смели оне шатер Великого Хана, а потом сели, выпустивши из утробы своей воинов темных, которые, собрав всех жителей стойбища, повелели казнить каждого десятого из них. И ночь стенаниями преисполнилась, ибо не было пощады никому: ни младенцам, из ласковых рук материных вырванных, ни старикам седым, ни девицам юным. Я сам стал одним из тех, кому выпало умереть".

Фома стоял в шеренге и жалел о том, что не допишет книгу, даже эти слова о последней ночи никогда не попадут на страницы. А так страшно не было, ну какой страх, когда на руках плачет ребенок, которого нужно утешить, а за рукав куртки вцепилась дрожащая рука седой старухи. Нарочно или нет, но среди отобранных танграми людей почти все были либо стариками, либо калеками, либо несмышлеными детьми. Взрослых же и здоровых мужчин выбрали лишь троих: брата Великого Хана, юношу, чье внешнее сходство с Ука-Тоном свидетельствовало о близком родстве, и самого Фому.

Встретившись глазами с князем, Фома неуверенно улыбнулся: ему не хотелось, чтобы Вальрик думал о нем плохо. А князь в ответ кивнул, как показалось Фоме, одобрительно. Вот бы сюда войско, чтобы перебить этих демонопоклонников… или хотя бы Коннован… вампиры ведь на многое способны… На мгновенье мелькнула крамольная мысль, что если бы вампиром стал не брат Рубеус, а сам Фома, то пули ему бы не повредили.

В лицо пахнуло горячим ветром, будто бы в печи заслонку отодвинули, а люди, стоящие напротив шеренги обреченных на смерть, подняли оружие. Наверное, это конец.

"И смерть пришла… свинцовые пули злыми пчелами в плоть вгрызались, кровь горячую наружу выпуская, плакали дети, женщины рыдали, а я молился, ибо в Господе спасение мое, на Него уповаю. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани. Спаси и…"

Фома вдруг ощутил, как закипает, вихрится яростным пламенем воздух. Желтые жгуты живого огня вырастали прямо из земли и тянулись до небес, но почему-то никто не спешил искать укрытие, степняки, ослепленные страхом, не видели огня, равно как и кандагарцы.

А в следующую секунду рыжие жгуты сплелись в один нервный, живой хлыст, который, взметнувшись к звездам, обрушился на адские машины. Пришедшая смерть выбрала себе иные жертвы.

Коннован

Мы уходили в спешке, больше всего это напоминало не отступление, а бегство, впрочем, так оно и было. Поймать лошадей, заседлать, вывести из стойбища, да при этом сделать все тихо, стараясь не привлекать внимания разъяренных степняков. Пока их гнев был обращен против тангров, но скоро они поймут, что совершили, и тогда…

Девяносто девять из ста человек решат, что во всем виноваты именно мы, потому как до нашего появления племя жило в мире и покое. Винить их не в чем, но и подставляться нам не с руки.

Лошади степняков птицами летели по степи, в этой скачке было что-то успокаивающее: когда все внимание сосредоточено на том, чтобы не вылететь из седла, в голове не остается времени для глупых мыслей. Правда, подобная скачка не могла продолжаться долго: лошадь — живое существо… только я подумала об этом, как мой жеребец споткнулся и всей своей немалой массой грохнулся о земь. Подняться он не сумел: то ли ногу сломал, то ли хребет — я не очень хорошо разбираюсь. Конь хрипел, мотал головой, с которой облетали клоки белой вязкой пены и скреб ногами по земле. А встать не мог. Попросив у бедолаги прощения, я перерезала ему горло, лучше так, чем лежать, дожидаясь, когда тебя сожрут.

А люди ушли вперед, надо бы догонять… мысль была какой-то ленивой, словно чужой, и тело тоже чужим, ватным и ленивым. Так случается после серьезных ран, вроде бы и зарастают быстро, но за скорость приходится платить растраченной энергией и дикой усталостью.

Впрочем, меня не бросили: Рубеус осадил коня так резко, что тот встал на дыбы. Глупо лихачить: лошадей надо беречь, они еще пригодятся.

— Что с тобой? — Меченый буквально втащил меня в седло. — Ушиблась? Сломала что-нибудь?

Смешной он. Таким как я нет нужды бояться ушибов или переломов — заживут, все заживет, даже сквозная дыра в боку.

— Эй, — Рубеус тряхнул меня за плечи. — Держись давай, скоро остановимся.

— Нельзя останавливаться, — пригнувшись к лошадиной шее, скользкой от пота и горячей, я вцепилась в гриву. — Нельзя останавливаться. Ехать надо.

И Меченый пришпорил коня.

Сберечь лошадей не получилось, галоп сменился рысью, рысь шагом, а потом наступил момент, когда лошадь легла на землю и отказалась встать. И остальные тут же последовали ее примеру. К этому времени я чувствовала себя почти нормально, правда, есть хотелось неимоверно, ну да для утоления обычного голода вполне сгодится и лошадиная кровь. Люди не стали отворачиваться, люди слишком устали, чтобы выражать презрение, ненависть или что там еще им полагается выражать. Только Морли поинтересовался:

— А дальше-то что?

Не знаю. Вернее, знаю, что нужно убираться, но куда и как? Пешком далеко не уйдешь, да и не в силах мы идти: Вальрик еще пребывает в состоянии шока, Морли ранен и, хотя делает вид, будто ему все ни по чем, но я-то вижу, что толстяк из последних сил держится. Километр-два и он падет, как эти лошади. Только жилистый и выносливый Нарем готов идти туда, куда скажут.

Рубеус легонько касается плеча. Я ощущаю его беспокойство, которое разрывает дурной туман полусна-полубезумия, заставляя сосредоточится на делах насущных.

— Ты можешь вызвать ветер?

— Яль не придет, он устал.

— А другой?

— Попробую.

Мысль Рубеуса понятна, хоть и вызывает отторжение: сидеть на спине Ветра может лишь да-ори, так было всегда. А люди? Я сомневаюсь, что Ветер согласится на таких всадников, но попробовать стоило.

Откликнулся Истер. Западный Ветер пах осенней сыростью и пылью. Мы с ним не слишком-то ладим, но сегодня Истер согласился выполнить мою просьбу, правда, он не стал оборачиваться в лошадей, или в ковер-самолет, или в птицу. Истер вообще не любит превращений, зато его холодные, напоенные вечным ноябрьским дождем ладони надежны и даже уютны.

Истер спросил:

— Куда?

А я, не зная, что ответить, махнула рукой в темноту. Кажется, если не обманывает направление, там какие-то горы, а в горах можно укрыться.

Серые стены скал выпирали из темноты, было в них что-то знакомое… хотя, наверное, я просто-напросто привыкла к горам. В любом случае по мне так лучше уж каменные стены, чем необъятные и хорошо простреливаемы просторы степи.

Впрочем, в данный момент времени мне было совершенно наплевать и на степь, и на горы, и на чертову круглую луну, висящую на одном месте, будто ее гвоздями к небосводу приколотили.

Люди выглядели подавленными, да и я, признаться, чувствовала себя препаршиво. А самое поганое, что всю нашу чертову миссию можно считать успешно проваленной. Сообщить Святому престолу о нападении тангров? Собрать армию? Разбить противника и восстановить справедливость? Ладно, бог с ней, со справедливостью, грядущий разгром и армию тоже отложим в виду отсутствия достоверных данных. Но я сильно сомневаюсь, что Святой Престол не в курсе происходящих событий. Война везде: на юге, на севере, на западе и востоке. Ветра стонут, ветра рыдают от боли, ветра говорят о скорой гибели. Их смятенные голоса вызывают головную боль и тупое отчаяние.

И что из этого следует? А то, что да-ори на поверку оказались не так умны, не так сильны, не так хорошо вооружены, как они думали. Да-ори проигрывают войну.

Странно. Так быстро? Она же только-только началась. И судя по всему, скоро закончится.

А люди? Разношерстные, грызущиеся между собой племена, не способные к компромиссу. Их быстро завоюют: крепость за крепостью, замок за замком, княжество за княжеством, племя за племенем…

Так стоит ли сопротивляться? Мне обещали жизнь и содержание, а еще место в структуре общества тангров, а я отказалась причем в весьма грубой форме.

От былой раны остался узенький шрам, который неимоверно чесался.

Мы укрылись не то в канаве, не то в расщелине, широкой и весьма грязной, впрочем, последнее обстоятельство никого не волновало. Мы все выглядели так, будто всю жизнь проторчали в такой вот грязной канаве. Главное, здесь было относительно безопасно. К тому же одним концом канава упиралась в скол горы, образуя нечто вроде тесной пещеры, при желании там и на двоих места хватит.

Забившись в самый дальний угол, я свернулась калачиком. Так теплее.

Я устала. Бой, рана, Ветер… полет забирает энергию, много энергии, а я, похоже, переоценила собственные силы. Спать нельзя, еще не время, я просто полежу немного, а потом займусь… чем? Не знаю. Чем-нибудь. Например, сориентируюсь на местности.

Только я об этом подумала, как появился Рубеус с аналогичным вопросом. Пожалуй, он был единственным из всего нашего отряда, у кого оставались силы и желание задавать вопросы.

— Ты можешь сказать, где мы находимся?

— Нет.

— Даже приблизительно?

— Приблизительно… — Я прислушалась к ощущениям, пытаясь сопоставить их с голосами ветров. Выходило, что мы находимся где-то у подножья Каменных холмов.

— Значит, где-то рядом Лана?

— Западнее.

— Выходит, скоро мы доберемся туда, куда планировали?

— Выходит, что доберемся.

— Я вот о чем подумал… — Рубеус присел рядом, и в пещере стало совсем тесно.

Земля мокрая и одежда постепенно пропитывалась влагой, еще немного и будет холодно, но вставать и переходить в другое место сил нет. Да и зачем, когда на рассвете все равно сюда возвращаться.

Почему он молчит? Собирается сказать что-то неприятное? Впрочем, в нашем положении вряд ли стоит надеяться на приятные новости. От Рубеуса пахнет кровью, и этот запах вызывает урчание в животе. Хоть бы хлеба кусок, честное слово, или зверя какого… я согласна была даже на мышь или крысу, но в канаве не было мышей, только грязь, камень и редкие пучки сухой травы.

Трава невкусная.

Рубеус тем временем продолжил.

— В общем… такое дело… я ведь должен доставить тебя в Ватикан.

— Ну и какие проблемы?

— Что-то мне подсказывает, что визит к святым отцам-инквизиторам не входит в твои планы, да и они не слишком обрадуются, увидев вместо одного вампира двоих. Вернее, обрадоваться-то обрадуются, вот только…

— Страшно?

— Что-то вроде того. — Рубеус замолчал. Выдрав из земли чахлуб травинку, он сосредоточенно принялся рвать ее на части. — Я ведь знаю, что тебя там ждет, впрочем, не только тебя, но и… говорят, будто Святой отец желает договориться с да-ори и восстановить часть утраченных знаний, но это не совсем правда.

— Да ну? — И почему я не удивилась? Наверное, потому что не давала себе труда задумываться над целью нашей поездки, вернее, видела только одну цель. Непростительная ошибка, почти смертельная. Если бы Рубеус не заговорил о Святом престоле, то… то я бы тупо следовала вперед.

— Нам было приказано отправиться в крепость Вашингтон, забрать у князя нечто и доставить это нечто в Святой город. О степени высочайшей секретности миссии говорит тот факт, что о содержании ее знал лишь Фома, формально мы являлись лишь охраной Фомы. И было более чем странно. А спустя несколько дней мы узнаем, что это "нечто" — живой вампир. Факт беспрецедентный. В силу некоторых… личных обстоятельств я весьма плотно интересовался вашим племенем. За все время существования Ватикана не зафиксировано ни одного достоверного случая пленения вампира, понимаешь? Ни одного!

— Ну и что? — о чем он говорит? Мне плевать на престол, на обязательства, на все… покоя и сна. И еды. Немного еды.

— Да то, что, тысячи лет никому из людей не удавалось захватить да-ори врасплох, а если и удавалось, то, как правило, дело заканчивалось смертью, либо людей, либо вампира, смотря на чьей стороне было численное преимущество. Но чтобы в плен, живого… сначала я думал о ранении, но вы легко регенерируете, невероятно сильны, плюс еще ветра… да ни одна клетка, ни один замoк не удержит вампира. Так каким же образом князю Володару удалось совершить то, что прежде не удавалось никому?

От избытка эмоций Рубеус попытался вскочить на ноги, но ударившись о низкий потолок, сел на землю.

— И не имеет ли отношения к сему событию тот факт, что в течение двух лет между крепостью Вашингтон и Святым престолом шла оживленная переписка, содержание которой оставалось тайной даже для весьма высоких чинов. У меня есть связи, я пытался узнать, куда отправляют наш отряд, и перепиской этой тоже интересовался, потому как приказ об отправке поступил на следующий день после получения такого вот письма. А письма доставлял курьер, которого никто никогда не видел, просто однажды на столе начальника посыльной службы появлялось очередное послание, запечатанное крестом и лилией.

— В смысле крестом и лилией? — похоже на сказку, если голову положить на ладони, закрыть глаза… под ладонями мокрая земля. И сухая травинка щекочет шею. А Рубеус чересчур уж серьезен для сказочника.

— Личный герб Его Святейшества, означает высшую степень секретности, плюс дополнительная защита. Где-то около полугода назад один… неразумный человек решил осторожно вскрыть письмо. На следующее утро он был казнен через отсечение головы за "измену Его Святейшеству".

Мне показалось, или Меченый и вправду произносит пышный титул с насмешкой? Во всяком случае, уважения в его голосе ни на грамм.

— Единственным пунктом обвинения значилось чрезмерное любопытство. Теперь понимаешь? Это все связано, письма, курьер, Аркан, который чудом уцелел с прошлых времен, еще одним чудом попал в руки Володара, ну а третье чудо заключалось в том, что Володар вообще сумел надеть Аркан тебе на шею. Можно добавить еще и четвертое: ты в нужное время оказалась в нужном месте. В сумме это все невозможно.

— И тебя это волнует?

— Ты о чем? — Рубеус посмотрел на меня с удивлением. Он вообще забавный, грязный, нервный, взбудораженный… И почему именно в этот момент меня обуревает желание сделать какую-нибудь пакость, например, задать совершенно глупый, не вписывающийся в русло беседы вопрос. И я ведь задала его.

— Не так давно тебя совершенно не волновала моя судьба и вообще…

— Вообще, — передразнил Меченый, — меня это и сейчас мало волнует. Вернее, волнует, но… просто так уж получилось, что теперь я вроде бы как и не могу… Да и не сбивай с мысли, я не об этом хотел сказать, а о том, что теперь я точно знаю, что вся история с твоим пленением — чушь! Люди не могут, люди не способны… убить, но не…

Рубеус, отчаясь найти нужные слова, махнул рукой.

— Если хочешь, — предложила я. — Расскажу, как все было на самом деле.

На самом деле все было просто до умопомрачения. Карл отправил меня с заданием, каким — не суть важно, главное, что мне пришлось покинуть стены Орлиного гнезда и на некоторое время задержаться возле небольшого человеческого поселения. Люди гордо именовали это сместо городом и охотно тянулись сюда с разных сторон света, вроде бы как для торговли. Хотя, видит бог, не понимаю, чем можно торговать в подобном захолустье. Единственной примечательной вещью был салун "Золотая щука", который пользовался бешеной популярностью, как у местного населения, так и у приезжих. По ходу задания мне приходилось наблюдать за салуном, и недели этак за две до окончания срока моего изгнания в этом чертовом салуне объявился князь Володар со свитой.

Признаться, к тому времени мне до жути надоел и город, пропахший нечистотами от самого последнего камня до флюгера на ратуше, и "Золотая щука", и люди, которые, несмотря на мерзкую погоду, исправно посещали питейное заведение. Кстати, именно погода: ранние заморозки, щедро приправленные холодным дождем — и подтолкнула меня совершить ту глупость. Погода и вынужденная неподвижность: что днем, что ночью. Днем я отсыпалась в подвале заброшенного дома, а ночью торчала на крыше, наблюдая за треклятой "Щукой". Холод пил энергию, и я слабела, а вместе со слабостью накатывала жажда. Поначалу у меня были кой-какие запасы, но то ли Карл что-то неправильно рассчитал, то ли я слишком часто прикладывалась к фляжке со спецраствором, но он закончился очень быстро.

О возвращении в Орлиное гнездо и речи быть не могло, значит, следовало позаботиться о пропитании. Ссора, случившаяся в "Золотой щуке", была как нельзя ксатати: после ссор в городе часто находили трупы, я решила одним больше, одним меньше — никто не станет разбираться, тем более, что ссора вспыхнула между приезжими, а они сегодня здесь, завтра там…

Парень, вылетевший из таверны, был слегка не в себе, он долго бродил по улицам, и выражение лица было такое… странное. А еще от него пахло кровью. Одуряющий запах, особенно, когда тебя мутит от голода. И когда парень завернул в подворотню, я не выдержала.

Его кровь имела кисловатый привкус, совсем как перебродившее вино, от нее пришла не сила и энергия, а непонятная слабость. Я с трудом добралась до убежища и заснула. А когда проснулась…

… здравствуй тварь, — человек, склонившийся надо мной храбр, но глуп… пытаюсь дотянуться: нежданного свидетеля нужно уничтожить, но горло сдавливает чья-то жесткая лапа.

— Нравится? — Красное лицо уродует улыбка. — Теперь я твой хозяин, запомни, тварь.

Задыхаюсь. На шее какая-то непонятная штука, пытаюсь сорвать, но пальцы соскальзывают. А человек смеется. Очень скоро я возненавидела этот смех и этого человека.

— А дальше?

А дальше была боль. Часы, дни и недели боли. Отец Димитриус с его поучениями и стремлением во что бы то ни стало извести порождение тьмы. Володар, хозяин и наблюдатель. И палач, просто выполнявший свою работу.

Воспоминания о той боли заставляли меня вздрагивать и прижиматься к земле.

Я не хотела вспоминать, но…

Но в узкой и тесной пещере, едва-едва хватает места на двоих. Пропитавшаяся сыростью одежда липнет к телу, скользкие влажные камни впиваются в спину, глиняное месиво напоминает перегнившую солому, в которой важно, неторопливо копошится толстый жук. Жук-мертвоед, как в княжеском подвале… от воспоминаний становилось тошно и страшно. Что я делаю здесь, с людьми? Почему я вообще с ними иду? Почему рискую, ввязываясь в чужую войну? Я же собиралась отомстить, а вместо этого с какой-то непонятной готовностью подчиняюсь приказам человека, которому, по-хорошему, следовало бы глотку перегрызть за то, что со мной его отец сделал.

А Рубеус, вместо того, чтобы успокоить или хотя бы поддержать, сказал:

— В Ватикане все повторится снова. Или будет еще хуже, я знаю, мне доводилось бывать в подвалах Храма, правда, не совсем в той роли… Ватиканские палачи умеют работать. Именно поэтому ты должна уйти.

— Куда?

— Туда, где безопасно, например, домой.

— А ты? — Я вдруг поняла, ради чего был затеян этот разговор, и что он сейчас скажет, тоже поняла. Как и то, что абсолютно, совершенно, принципиально не согласна с этим решением.

— Я пойду с князем. — Тихо сказал Рубеус.

— Зачем?

— Потому что должен.

— Кому должен? Людям? Забудь. Ты сколько угодно можешь считать себя человеком, но они не согласятся. Ты вообще представляешь, что такое настоящая боль? И не говори о душе, я говорю про обыкновенные физические страдания, от которых тебя безо всякой души наизнанку выворачивает. От которых не то, что воешь — орешь, пока голос есть. А он быстро исчезает, голосовые связки — вещь хрупкая, и ты уже не способен кричать, только мычишь, сипишь и ненавидишь всех, кто вокруг. Ты готов сделать все, что угодно, лишь бы они перестали, но они продолжают час за часом, день за днем… пока сами не решат остановиться. А они не останавливаются, они заботятся о тебе и искренне радуются, видя, как быстро и беспроблемно срастаются сломанные кости, заживают ожоги и раны, потому что тогда можно начать все сначала.

— Тише. — Его ладонь скользит по моим волосам, а голос успокаивает. — Тише, Конни, забудь, больше тебя никто не обидит. Завтра ты улетишь домой, в Орлиное гнездо, там безопасно.

— А ты?

— Если станет совсем плохо, я уйду. Ты же знаешь, что да-ори сложно удержать против воли. А теперь засыпай и не думай о плохом.

И Рубеус, обняв меня, замолчал, и молчание это было мирным, уютным. Мне почти хорошо, сознание плавно соскальзывает в сон, а я не сопротивляюсь.

Я вообще люблю сны.

Фома

Не удасться. Никогда в жизни ему не удасться отделаться от этих воспоминаний. Господь милосердный, если ты есть, если ты и вправду всемогущ и добр, как сказано в Библии, тогда почему допускаешь подобное? Быть может, те люди и провинились в чем-то, быть может, они язычники, нечестивцы, не ведающие имени Твоего, но они же люди, все равно люди, вне зависимости от того, в каких богов верят. И разве за детскую свою веру в Лунного Коня, обитающего посреди Великой Степи, заслуживают они наказания столь ужасного?

Больше всего на свете Фома боялся заснуть, ведь во сне он снова увидит это…

Утоптанная земля, куцая желто-зеленая травка, железные клетки и люди, которые смотрят на других людей, запертых в этих клетках. А третьи люди говорят первым и вторым о смерти. Потом эти третьи приносят оружие, извергающее огонь, и начинают жечь тех, кто заперт.

Фома все успел рассмотреть, до мельчайших деталей, и теперь эти детали упорно лезли из памяти. Огонь был странного белого цвета, а кожа, прежде чем почернеть, покрывалась крупными, водянистыми волдырями, которые затем лопались. Будто сало на сковородке жарить…

Тошнота снова подкатила к горлу. Вроде бы уже и нечем, в желудке пусто, но все равно, приступ за приступом.

Врач сказал, будто у Фомы чрезмерно впечатлительный и легко возбудимый склад личности. Значение этих слов осталось где-то по-за сознанием, а сами они глубоко врезались в память, наравне с воплями тех, кто умирал в железных клетках.

Когда крики стихали, то люди в зеркальных шлемах с нескрываемой брезгливостью вытряхивали останки на землю, и в клетку попадал очередной приговоренный.

Целый день, целый проклятый день Фома стоял на той площади и смотрел, как одни люди убивали других. Убивали не в порыве ярости, не в бою, когда пролитие кровие себе подобного оправдано необходимостью выжить, а в назидание другим.

А один из приговоренных, совсем еще молодой парень, перерезал себе горло, думал обмануть этих… тварей. Повелитель же приказал сжечь его жену. Боже, как она кричала… но никто из толпы не решился заплакать, потому что слезы могли посчитать признаком неповиновения.

А ведь все из-за них, из-за Вальрика, из-за Морли, из-за Селима и самого Фомы. Если бы они не появились в стойбище, если бы не просили о помощи, то ничего бы не было, ни вертолетов, ни расстрела, ни этой жуткой казни.

Им с Селимом отвели отдельную палатку, точно такую, какую они забрали в разграбленном лагере пастухов. Смешно, тогда, помнится, Фома жутко переживал из-за того, что люди убивают людей, и сочувствовал кандагарцам. Теперь вот можно считать, что справедливость восстановлена, кандагарцы с лихвой расплатились.

— Не молчи, — попросил Селим. — Скажи что-нибудь.

Что сказать? Что ему жаль, что так получилось? Что Фома не хотел ничьей смерти? Он всего-то и мечтал, что увидеть живого вампира и написать труд об этих существах, а если повезет, то прикоснуться к утраченным людьми знаниям. Увидел. Прикоснулся. Вон эти знания, железными кольцами сжимают запястья Селима.

— Фома, ты это… в порядке?

Про какой порядок он говорит, когда вокруг все так… страшно? Когда больше всего на свете хочется вернуться в родную библиотеку и спрятаться где-нибудь между полок…

— Фома, посмотри на меня. — Селим не отставал, его назойливое внимание раздражало, Фома хотел было сказать, чтобы Селим отстал, но для этого нужно было открыть рот, а не получалось. Челюсти свело, и вообще он лица не чувствовал.

Пощечину, правда, почувствовал, крепкую и отнюдь не дружескую.

— Ты, как нас сюда привели, сидишь, в одну точку уставившись, и улыбаешься. Я уже и испугался, что все, свихнулся. — Селим не смеялся, он был серьезен, как никогда.

— У нас в деревне был один охотник, так на его глазах медведь товарища егоного задрал, на самом-то ни царапинки, а все одно до конца жизни дурачком стал. Сволочи они. Скоты. Твари ублюдочные…

Запас ругательств бывшего браконьера был неисчерпаем, Фома слушал молча, чувствуя, как потихоньку, с каждым бранным словом, душу отпускает. Оттого, должно быть, и не заметил, как в палатке появился еще один слушатель.

— Законы Кандагара разумны, — спокойно произнес Повелитель, но при этом так глянул на Селима, что тот сразу заткнулся.

— Тем, кто долгие годы жил, не имея представления о законности, тяжело смириться с необходимостью следовать определенным правилам, однако со временем даже упрямые варвары поймут, что именно наши законы позволили Кандагару восстановить былое могущество. Следовательно, наш путь — единственно правильный и возможный, но вы, находясь в шоковом состоянии, не способны к адекватной оценке произошедшего. Поэтому, человек, я прощаю тебе твои слова, однако надеюсь, что тебе хватит разумности не повторять их в другом месте. Вам оказана величайшая честь, люди. Сама Великая Мать Аанья изъявила желание видеть вас.

— И чем вызвана такая честь?

Повелитель в вопросе Селима то ли не услышал вызова, то ли предпочел его не заметить.

— Великая Мать Аанья желает выслушать тех, кому удалось пройти сквозь время. Наверное, вам будет интересно услышать, что южный форпост княжества Русского, известный так же, как крепость Вашингтон, был уничтожен во время первой волны расселения около ста сорока лет тому назад.

После этих слов Фома окончательно уверился, что сошел с ума.

С близкого расстояния железная машина выглядела внушительно, правда кое-где слой черной краски пошел крошечными трещинами, местами облупился, и серебряные озерца металла выглядели этакими проплешинами на темной шкуре монстра. Еще у монстра имелись маленькие крылья и длинные плоские лопасти, прикрученные к рыбообразной голове.

В другой раз Фома непременно написал бы про то, какова дьявольская машина снаружи и изнутри, и про цвет, и про запах, и про то, что лететь ему выпало вместе с Повелителем, и быть может, даже сказал бы что-нибудь этакое, поучительное. В другой раз.

Сто сорок лет. Крепость Вашингтон пала сто сорок лет назад, а это невозможно, и значит Фома тоже жил сто сорок лет назад. Но он ведь сейчас живет, и про крепость все хорошо помнит, и про то, какие у нее стены, сколько комнат, и как угодливо кланялся старый кастелян, встречавший гостей. И князя Володара помнит с его всклоченной бородой и зычным голосом, и осаду помнит. А теперь получается, что все это происходило сто сорок лет назад?

Селим, правда, сказал, что Повелитель наврал про годы, сказал и успокоился. А Фома успокоиться не мог, потому что знал: Илым Тору незачем врать.

Внутри машины было тесно, еле-еле хватило места для Фомы, Селима и пятерых конвоиров. Повелитель занял узкую скамеечку, выроставшую прямо из железного борта, Фома с Селимом устроились на полу.

— Сейчас взлетим. Вам ведь раньше не приходилось подниматься в воздух?

— Нет, — ответил Фома, он хорошо помнил боль и то, что Повелитель не любил и не умел ждать ответов на заданные вопросы.

— Надо говорить "Нет, Повелитель Илым".

— Нет, Повелитель Илым, — послушно повторил Фома, Селим, сидящий рядом, только скривился. Ему-то хорошо, Селим воин, значит, умеет терпеть боль, а Фома — обыкновенный послушник, который попал туда, куда совершенно не хотел попадать. Фоме было страшно и противно от собственного страха, а еще не отпускала мысль про то, что возможно произошла ошибка, и сто сорок лет назад кандагарцы захватили какую-то другую крепость.

Машина загудела, засвистела. Гул нарастал и в какой-то момент железный монстр, вздрогнув всем телом, оторвался от земли.

— Бояться не нужно, машины Кандагара надежны, как и все, что делает Империя. — Илым говорил громко, но гул все равно заглушал некоторые слова, и Фоме приходилось догадываться, что Повелитель имеет в виду.

— Конечно, от варваров трудно ожидать, что они с ходу оценят великолепие и могущество Империи, но я, как гражданин, обязан сделать все, чтобы вы поняли правильность избранного нами пути.

Фома кивнул, прижимаясь к холодной стене. Стена дрожала, пол тоже дрожал, будто вот-вот рассыплется, и в унисон со стеной и полом дрожали колени Фомы. Зато гул стал чуть потише, и Фома получил возможность слышать все, о чем говорил Повелитель Илым.

— Вы — наглядная демонстрация необходимости проведения более детальных исследований территории Юго-Западной Аномалии. Бытует мнение, что земли эти не пригодны для заселения, однако отсутствие достоверной информации не позволяет в полной мере оценить правдивость данного утверждения. Равно как и гипотезы Блан-Макко, согласно которой Пятна представляют собой единую систему субпространства с иными физическими законами. Ваше появление спустя сто сорок лет говорит в пользу данной гипотезы, что влечет за собой проблемы чисто прикладного характера. Измененное пространство с его обитателями может представлять угрозу существованию Империи, посему я буду голосовать за принятие мер по изоляции Пятен. Впрочем, вряд ли вы что-либо поняли… варвары. Должен заметить, что мне повезло наткнуться на экземпляры столь любопытные. Фактор удачи является более стабильной величиной, чем это принято считать… сто сорок лет за один месяц… и при этом никаких видимых отклонений в индивидуальном развитии.

Фома уже понял, что Повелитель Илым в собеседниках не нуждается. Вот отец Евстафий, который периодически заглядывал в библиотеку, тот тоже частенько вслух беседовал, бывало поймает кого из послушников помоложе, посадит перед собой и давай излагать мысли относительно того или иного пункта Священного Писания. К спорам научным ему так легче готовиться было. Видать, Повелитель Илым из той же породы.

— Итак, седьмого июля тысяче семьсот десятого года от создания Империи, варвары уничтожают один из приграничных дозоров Кандагара, при этом трое пограничников убиты на месте, а Властитель, прибывший с инспекцией, захвачен в плен. По неподтвержденным данным он умер после долгих пыток. Империя Кандагара обратилась с нотой протеста и требованием наказать убийц, однако получила отказ. Еще через два дня войска Кандагара пересекли реку Чарушу и высадились на территории Старой Европы. Форпост варваров Вашингтон держался примерно полмесяца месяца, после чего был уничтожен князем, который предпочел убить всех подвластных ему людей, но не отвечать за содеянное. Поскольку захваченная крепость являлась превосходным плацтдармом для дальнейшего продвижения вглубь земель, принадлежащих варварским племенам, Верховной Матерью было принято решение включить данные территории в состав Империи. В то же время поступила информация о том, что в крепости находился да-ори. Данный вид считался вымершим, следовательно, для внесения поправок в план развития Империи необходим был непосредственный контакт с да-ори. По косвенным данным удалось выяснить, что особь вместе с группой людей совершила прорыв за кольцо оцепления. Экспертам удалось установить примерный состав отряда и путь отхода, который, к вящему удивлению, проходил через территорию Аномалии. Было решено заблокировать вероятные выходы из Пятна, подобная выжидательная стратегия позволяла избежать ненужных потерь и сэкономить человеческие и финансовые ресурсы. Отряд не появился ни на одной из существующих точек выхода и после двухлетнего ожидания был официально признан уничтоженным, тем паче, что контакт с да-ори удалось установить другим способом…

— А кого вы сейчас ждали? — Спросил Селим, которому явно надоело слушать Повелителя Илыма, или, может, Селима раздражал тот факт, что история, рассказанная Повелителем, имела серьезные расхождения с реальностью.

Нота протеста… Интересно, можно ли считать войско, подошедшее к стенам Вашингтона, нотой протеста? Наверное, можно. А ультиматум, выдвинутый князю, это должно быть "политически выгодное предложение". В одной из старинных книг, чудом попавших в библиотеку Ватикана, Фома прочел размышления давно умершего философа. Тот философ говорил, будто историю пишут победители, и, похоже, был прав.

— Человек не должен обращаться к тому, кто выше его рангом, без специального на то позволения, — заметил Повелитель Илым. — Но ты, варвар, не знаком с правилами, поэтому на первый раз я лишь укажу на допущенное нарушение. Если же оно повториться, то я вынужден буду сделать вывод, что ты специально не желаешь придерживаться принятых в обществе Кандагара установлений, что в свою очередь будет свидетельствовать о врожденном упрямстве или иных негативных качествах твоей личности. На вопрос я отвечу, данная информация не принадлежит к секретной. Мы никого не ждем. Мы охраняем границы Империи, которые в данный период времени проходят по берегу реки Лана. Однако имеются сведения, что в Каменных холмах укрылся отряд мятежников, виновных во многих преступлениях, вследствие чего мною были предприняты дополнительные меры, чтобы предотвратить побег вышеуказанных мятежников с территории Кандагара. Справделиво будет позволить задать вопрос и твоему спутнику. Итак, я слушаю.

Взгляд у Повелителя холодный, просто таки ледяной, пробирал до самых косточек, и Фома не находил в себе сил сопротивляться ему. Да и вопрос-то был, важный вопрос, который Фома просто не имеел права не задать.

— Что стало с Ватиканом?

— Ватикан — в настоящее время официальная столица автономного варварского объединения федеративного типа, условно нейтрального к Кандагару. По неподтвержденным данным Ватикан обладает высокой степенью агрессии и готовится развязать войну, в то же время он активно сотрудничает с Диктатурой да-ори. Аналитики прогнозируют слияние двух данных структур в одну. Подобная трансформация представляет опасность для Империи, поэтому усиление границ с Ватиканом — жизненная необходимость. Еще один интересный факт, на который следует обратить внимание. В данное время Ватиканом правит Святой князь Олаф, который является прямым потомком князя Сержа, бывшего в свою очередь сыном князя Володара, властителя крепости Вашингтон.

Машину ощутимо тряхнуло, но Фома больше не боялся, он думал о том, как огорчится Вальрик, которому не удасться стать князем.

Коннован

Мне было больно наблюдать за поединком. Каждая новая царапина, не опасная для жизни, но вместе с тем раздражающе-болезненная, вызывала желание вмешаться в бой.

Нельзя. Ата-кару — дуэль, Поединок с большой буквы, буквально переводится как "встреча двоих", то есть третьему в круге не место. Впрочем, здесь не было круга, выложенного плиткой или вычерченного на камне, не было балкончиков с идеальным полем обзора, не было дуэльных мечей, коротких, легких и вместе с тем смертельно опасных. Степь, трава, холодный ветер, круглая луна да мы с Вальриком. Князь взбудражен, для него быть секундантом в подобном поединке — честь, он даже не задумывается о том, что погибнет в случае проигрыша Карла. Ата-кару суров. Победитель имеет право требовать не только жизнь побежденного, но и жизнь его секунданта.

Впрочем, Карл не проиграет, а значит, умереть придется мне.

Сколько длится поединок? Не знаю. Чувствую, Рубеус устал, значит, развязка близка.

Палаш Рубеуса взлетает, чуть касается щеки Карла, падает вниз и… конец. Вывернутое запястье и острие у левого глаза. Одно неловкое движение и… смерть.

Карл победил. Карл не спешит принимать решение, позволяя зрителям оценить красивое завершение дуэли.

— Итак, Рубеус, думаю наш с тобо спор можно считать законченным?

Меченый молчит.

— Я победил, и ты это понимаешь. Но согласно правилам Ата-кару, ты должен вслух и при свидетелях признать себя побежденным. Ну? Я жду.

Рубеус молчит. Карл улыбается, и чуть проводит клинком по верхнему веку… намек более чем понятен.

— Я жду.

— Я… признаю… твою… победу.

— Разумное решение. У секундантов возражений нет?

— Нет. — Я отвечаю и за себя, и за Вальрика.

— Идем дальше. Я имею право убить тебя. Я имею право отпустить тебя, но тогда за жизнь придется заплатить. Я решил принять плату. — Карл отступает, позволяя Рубеусу придти в себя.

Впрочем, Рубеус ему и не нужен.

— А ты, Коннован, не желаешь воспользоваться правом секунданта и вызвать меня?

Карл улыбается, он заранее знает ответ, а я не в состоянии отвести взгляда от сабли в его руке. Красивый клинок, в Орлином гнезде много прекрасных клинков… где-то там и мой шамшир.

— Итак? — Карл откровенно насмехается, и чем дольше я буду молчать, тем больнее будут уколы.

— Нет.

— Значит, номинально схватку можно считать законченной, с чем вас и поздравляю. — Карл вскидывает руки вверх, жест миролюбивый… если не знать Карла. — Осталось обсудить одну мелочь. Коннован Эрли Мария, согласна ли ты во исполнение обязательств старшего в паре, взять на себя чужой долг?

— Да.

— Ты хорошо подумала? Обратного пути не будет, а чужие долги куда серьезнее собственных.

— Я согласна.

— Что ж, в таком случае пойдем. Долг жизни — дело тонкое…

Карл был вежлив и деловит, он четко сказал, чего желает, и я согласилась. Жалеть о чем-то поздно, отказываться тоже… черт, ну и влипла же я! Карл удалился, я же только теперь начала понимать, на что подписалась. Догнать? Отказаться? Но я дала слово… и если бы не дала, отказываться — значит подписать приговор Рубеусу.

Идиот, куда он полез!

Зато проблема с транспортировкой к Лане разрешилась, хоть что-то хорошее… нужно думать о хорошем, а не…

— О чем ты думаешь? — спрашивает Рубеус. Говорить ему не хочется, он зол, раздражен, близок к отчаянию и при этом всем пытается показать, что с ним все в порядке. Еще один упрямец. Но вопрос, даже заданный просто так, требует ответа.

— Ни о чем.

— Так не бывает.

— Возможно.

— Я проиграл, — не извинение, не возмущение — голая констатация факта.

— Против Хранителя у тебя не было шансов.

— Почему?

— Карл… он один из первых, понимаешь? Он помнит мир таким, каким тот был до Катастрофы. Он помнит войны, которые шли тогда. Он участвовал в этих войнах, он много раз дрался с теми, кто равен или превосходит его по силе. А потом дрался, чтобы уцелеть, построить замок, стать Хранителем, оставаться Хранителем… У Карла более двух тысяч лет опыта, а у тебя что? Сколько тебе было?

— Тридцать три.

— Тридцать три. А мне казалось, ты старше.

Холодно. А от Рубеуса тянет теплом, живым и спокойным, рядом с ним вообще спокойно. Напоследок Карл посоветовал быть осторожнее, и предупреждение касалось отнюдь не моего задания. Как он сказал? Ах, да "любовь — самая опасная из придуманных людьми игрушек".

— А ты моложе.

— В смысле? — Кажется, я упустила нить беседы.

— Не знаю, у меня просто сложилось такое впечатление. Ты и Вальрик, на самом деле вы очень похожи, хотя глупо сравнивать человека и вампира. Вы оба пытаетесь казаться другими, сильнее, лучше, умнее, хотя при всем этом… — Рубеус замолкает. Некоторое время сидим молча, прислушиваясь к тишине. Люди любезно держаться в стороне, у костра, не мешая разговору. Или просто не желают больше ничего общего со мной.

— Скажи, а ты помнишь прошлую жизнь? Ну, до того, как стала вампиром?

— Помню. — Я не стала уточнять, что эти воспоминания не относятся к категории приятных. Да и смутные они… чуму помню, страх помню, боль помню, а вот лицо матери — нет. Кажется, у нее были каштановые волосы и зеленые глаза… Или голубые?

— А Хранители все такие?

— Какие?

— Жестокие.

— Карл — не жестокий. Он просто… думает иначе. Не о том, как будет лучше для меня, тебя или кого-либо другого, его решения идут на пользу всему народу да-ори, а если получается, что при этом кто-то один страдает, это ведь небольшая плата?

Рубеус не ответил, а я вдруг поняла, что не верю. Вот просто-напросто не верю ни одному своему слову. Точнее, разумом понимаю, что Карл имел полное право использовать меня, Рубеуса, да кого угодно из подчиненных ему сотен, но на душе муторно. Дело не в праве, дело в доверии. Я доверяла Карлу, а он…

А ему глубоко наплевать и на мое доверие, и на мои обиды, и на мое существование в целом. Впрочем, насчет существования я погорячилась, за мной долг.

У Карла тонкое чувство юмора: отправить меня туда, откуда я только-только вернулась.

Странный разговор продолжался. Пожалуй, мне он был нужнее, чем Рубеусу, несмотря на некоторые неудобные вопросы. А может именно благодаря этим самым неудобным вопросам.

— Выходит, я должен тебе жизнь?

— Наверное.

Он кивнул и, достав из кармана что-то, протянул мне.

— Держи.

На ладони лежал круглый медальон на тонкой цепочке. Серебро? Более чем странный подарок для да-ори.

— Жжется, — я слегка преувеличила, жжения не было, так, легкое покалывание, но я не рассталась бы с подарком, даже если бы металл причинял настояющую боль. Медальон старый, возможно даже старше меня, поскольку украшавший его рисунок почти стерся. Мне с трудом удается рассмотреть странное создание — и не зверя, и не птицу, птичьи крылья, львиные лапы и распахнутая в немом рыке клювастая пасть.

— Это грифон, — объясняет Рубеус. — Они когда-то жили в горах, а потом вымерли. Это было давно, еще до Катастрофы. Отец говорил, что когда-то мы умели разговаривать с грифонами, и этот медальон — память о том времени.

Скорее это была память Рубеуса об отце, а значит, я не имею права забирать медальон себе. Чересчур дорогой подарок получается. Но Меченый забрать медальон не согласился.

— Оставь себе.

От его взгляда я теряюсь.

— Отдарить нечем.

Это чистая правда, у меня ничего не сохранилось от той, прошлой жизни. Карл считал, что воспоминания тяготят и мешают обучению, а потому позаботился о том, чтобы у меня не осталось вещей, способных вызвать те самые, тяготящие и мешающие воспоминания.

Медальон лежит на ладони, наверное, надо сказать что-нибудь, но я понятия не имею, что принято говорить в подобных случаях. И совершенно не представляю, что делать с подарком.

— Если в карман положить, тогда жечься не будет. — Подсказывает Меченый. — А в Ватикане все равно заберут, лучше пусть у тебя… ты с нами не пойдешь.

Это не вопрос, это… приказ? Пока я удивляюсь, Рубеус поспешно, точно испугавшись возможных возражений, объясняет.

— Я все равно проиграл. Туда, с тобой мне дороги нет да и не хочу я жить рядом с такими, как этот… А тут война скоро, я же привык воевать.

— А я?

— Возвращайся домой.

Снова долгий внимательный взгляд, на этот раз мне удается выдержать его и даже улыбнуться в ответ, хотя ничего смешного в беседе не было. Мы не так давно говорили на эту тему, вернее, говорила я, а он слушал, только вот не услышал.

— Ты ведь вернешься домой? — Спрашивает Рубеус. — Обещаешь?

При всем желании пообещать не могу. Во-первых, дома у меня больше нет. Орлиное гнездо принадлежит Хранителю, и отказавшись от защиты Карла, я тем самым отказалась и от дома. Вернее я-то ни от чего не отказывалась, но вали отвечает за действия своего валири, а Рубеус бросил Карлу вызов. А во-вторых, есть еще долг и клятва, которую невозможно обойти. Рубеус правильно понимает мое молчание.

— Это связано с поединком и долгом?

— Да. Я должна найти одну вещь.

— Полигон? Или сразу Молот Тора?

— Полигон. — Я не спрашиваю, как он догадался, Меченый умен, а сопоставить факты вроде рассказа Великого Уа, Запретного ветра и Хранителя, совершенно случайно оказавшегося рядом с нашей стоянкой, сумеет и ребенок. Не знаю, зачем Карлу Молот Тора, он не снизошел до объяснений, зато дал четкие инструкции и два месяца времени. Если не успею — мои проблемы.

— Что будет, если ты откажешься выполнять условия сделки?

— Смерть.

— Моя?

— Наша. Ты проиграл в Ата-кару, а я принесла клятву и не сдержала. У нас строгие законы.

Рубеус молчит, мне очень не нравится это молчание и выражение его лица, поэтому поспешно добавляю.

— Я должна идти одна, таково условие.

За все надо платить, девочка моя, в том числе и за самостоятельность, — Карл был предельно серьезн, и от этой его серьезности становилось не по себе.

— На самом деле Пятно не такое и большое, тем более, что если от гор отталкиваться и постепенно расширять радиус поиска… а Полигон — целый комплекс всяческих сооружений… я справлюсь. Да и не так там страшно, как говорят, мы ведь пересекли Проклятые земли. А одна я буду двигаться быстрее, и вообще одной легче о себе заботиться, мне и еды почти не надо, и без воды… Да по сравнению с тем, что было пройтись по незаселенным землям — ерунда. Два дня работы, а потом я вас догоню. Или домой отправлюсь, как ты хотел.

— Врешь. — Ответил он, и я замолчала. А что сказать, когда все и без того понятно? Полигон, может и не иголка, ну так и Пятно побольше обычного стога будет.

— Зато Карл дал кое-что… и теперь я смогу вызвать ветер достаточной силы, чтобы доставить нас… вас к Лане.

Рубеус поднялся. Рубеус ушел. Он о чем-то разговаривал с Вальриком, при желании я смогла бы подслушать разговор, но… но я сидела. Ждала чего-то. Тяжело. Душно. Холодно. А костер совсем близко, огонь как символ не-одиночества. Я больше не хочу быть одинокой и, поднявшись, я подошла к людям. В кармане робкой надеждой на что-то, имени чему еще не было, лежал подарок. Первый подарок за пятьсот лет.

Вальрик

Соглашаться на предложение Рубеуса было… неприятно. Не страшно, а именно неприятно, поскольку Вальрик довольно четко представлял себе, что ожидает вампира в обители святых отцов. Вернее, он как-то не давал себе труда задуматься о том, что будет, когда они, наконец, достигнут ворот Храма.

Теперь же, после разговора с Рубеусом — вот уж кто обо всем успел подумать — Вальрик не знал, куда деваться от мыслей, самой гадкой из которых была та, что в Ватикане никогда не благословят князя, который осмелится назвать нежить союзником, не говоря уже о дружбе.

Стоит заикнуться о чем-то подобном, и Вальриком вплотную займутся отцы-инквизиторы.

Однако план, предложенный Рубеусом, не только исключал возможность подобных обвинений, но и выставлял Вальрика героем, этаким победителем нежити… проблема в том, что Вальрик не хотел становиться победителем, во всякома случае ценой чужой боли. Наверное, сомнения отразились на его лице, потому что Рубеус, мрачно усмехнувшись, произнес.

— Ты должен.

— Кому?

— Отцу, братьям, тем, кто погиб, защищая крепость, тем, кто погиб по пути в Ватикан, тем, кто еще погибнет, если ты не дойдешь. А без моей помощи ты не дойдешь. Коннован вызовет Ветер, который донесет нас до Ланы, возможно еще дальше. Оттуда придется добираться самим, а в пути возможно всякое. Тебе понадобиться охрана. Кроме того, одно дело добраться до Ватикана и совсем другое — встретиться с Его Святейшеством.

— А Морли?

— Морли — обыкновенный инквизитор, вряд ли он сумеет добиться аудиенции у Самого.

— Но… — Вальрик хотел сказать, что принесенные новости обязательно всколыхнут Ватикан, и аудиенция будет предоставлено немедленно, но Рубеус не стал и слушать.

— В Ватикан со всех сторон света съезжаются сумасшедшие, предрекающие конец света, каждый второй желает рассказать об этом непременно Святому отцу, и никого не удивит, что один из сумасшедших раньше был инквизитором… А вот князя, которому удалось пленить вампира, Его Святейшество не проигнорирует.

В принципе, все правильно, но легче от этого не становится.

— Аркан будет у тебя. Его нельзя отнять, его нельзя снять с мертвеца, потому что в этом случае погибнет и объект, данное обстоятельство обеспечит обоюдную безопасность. Что до остального, то… в свое время меня многому научили, в том числе и… хотя не важно.

Доводы Рубеуса были правильны и вместе с тем вызывали досаду, получается, что Вальрик ради того, чтобы выполнить обещание, должен предать, пусть даже это предательство вроде как и не совсем предательство. Морли молчит, предоставляя Вальрику право принимать решение.

Когда-то, в самом начале пути, Рубеус учил, что человек, наделенный властью, прежде всего отвечает за тех, кто доверил ему эту власть, что принимая какое-либо решение, он должен думать не о себе, а о других. Вальрик пытается думать о других, вот, к примеру, Морли, будет ему хорошо, если с бывшим командиром поступят так, как принято поступать с нечистью? Вряд ли. Но почему тогда он молчит? Почему не поможет советом? Или он просто боится советовать, потому как не хочет нести ответственность?

Власть — это ответственность.

Но он не хочет отвечать, ни за себя, ни за других. Пусть кто-нибудь еще скажет… прикажет… и вообще почему Рубеус?

— Почему ты?

— А кто еще?

Действительно, кто? Коннован? Она сидит у костра, рассматривает что-то, Вальрику не видно, что именно, да и в принципе не интересно. Коннован Эрли Мария… он привык к ней, к тому, что она сильнее, выносливее, быстрее… человека. А если сравнить с Рубеусом? Коннован похожа на девочку-подростка, даже не поняно, откуда силы берутся, а Рубеус — воин и всегда был воином.

— У нее свой путь.

— И долг.

— И долг. — Соглашается Рубеус. — У тебя тоже есть долг. И у меня. Каждый из нас обязан сделать что-то, что расходится с представлениями о чести и в то же самое время является единственной возможностью исполнить долг перед другими. Выбор неприятный, но это лучше, когда выбора нет вообще. А у тебя впереди целый день, чтобы подумать.

День давно настал, и Вальрик думал. Думал постоянно. Думал, когда наблюдал за степью, думал, когда дремал на дне канавы, думал, когда ходил за водой, но ничего путного в голову не приходило. А когда Вальрик все-таки обратился к Морли за советом, монах сухо ответил:

— Ты князь, тебе и решать, как скажешь, так и будет. А вообще убираться отсюдова надо и побыстрее, пока эти не пришли.

"Эти" — это кандагарцы, лагерь которых находился где-то поблизости, но данное обстоятельство беспокоило Вальрика куда меньше необходимости принять решение. Эта чертова необходимость заглушила даже чувство голода, которое в последнее время Вальрик испытывал постоянно.

— В Боге спасение, — отозвался Нарем. — У Него совета ищи.

Но Бог не отвечал. А потом пришли сумерки и время, отведенное на раздумье, истекло.

Что ж, пусть все будет так, как дoлжно!

Вальрик

Третьи сутки пути и вот, пожалуйста, впереди замок. Темные стены, круглые сторожевые башни и массивное кольцо сторожевого вала, за которым, надо думать, скрывался глубокий, заполненный водой, ров.

— Добрались. — Пробормотал Морли, и в голосе его не было радости. — Ну что, командир, может, передумаешь? Люди-то вот, рядом, мы уж как-нибудь сами…

Вальрик был благодарен Морли за предложение, потому что сам хотел сказать что-то подобное, но побоялся оскорбить Рубеуса.

— Нет.

— Ну… тогда… — Морли беспомощно обернулся на князя, то ли поддержки ждал, то ли приказа, а Вальрик в очередной раз не знал, чего приказать. Вернее, знал, поскольку все было оговорено заранее, вот только язык не поворачивался сказать такое, и вместо четкой команды получилось невнятное.

— Оружие бы…

Рубеус молча отдал и палаш, и пистолеты, и даже нож, который, по мнению Вальрика, оружием не являлся.

Нарем пробормотал что-то вроде благословения, и от этого стало еще хуже. Благословение — это что-то, принадлежащее Ватикану, а Вальрику меньше всего хотелось думать про Ватикан и то, что ждет за его воротами.

Аркан моментально откликнулся на зов Вальрика, князю даже показалось, что эта вещь… это существо… жило ожиданием момента, как хороший пес, смысл жизни которого был в служении хозяину. Пес тяжело переживал забвение и факт, что тот, кому положено сидеть на цепи, гуляет на свободе. А теперь, когда хозяин вспомнил… доверил… пес был готов служить и службой доказывать свою собачью верность.

Вальрику были неприятны образы, внушаемые Арканом, но отделаться от них не представлялось возможным.

Рубеус, прикоснувшись к ошейнику, заметил.

— Я больше ее не слышу.

— Кого?

— Коннован. И Ветров тоже. Будто снова стал человеком. Никогда не думал, что быть человеком настолько неприятно.

— Еще можно вернуться.

Пес-аркан на руке, уловив намерения хозяина, обиженно заскулил, он не желал оставаться без работы, не желал отпускать жертву на волю.

Вместо этого Рубеус бодро зашагал по направлению к замку, и Вальрик, испытывая необъяснимое раздражение — Аркан нашептывал, что подобное проявление самостоятельности должно быть наказано — поспешил следом.

Он не станет слушать преданный, собачий голос Аркана. Никогда не станет.