Она внимательно наблюдала, как он, чуть прихрамывая и все же сохраняя в поступи грацию хищника, направляется прямиком на запад. И в который раз она задавала себе один и тот же вопрос: глупец он или же настоящий смельчак. Все знали, что Пески — до чрезвычайности опасное место, но этот человек, пренебрегая услугами проводника, в одиночестве бродил по просторам, которые более всего таили в себе угрозу. Он довольно долго интриговал ее своими уединенными прогулками, и на сей раз, желая предупредить его, она решила последовать за ним. Накинув на плечи ярко-розовую ажурную шаль, она вышла из хижины. Ребристая и влажная после недавнего отлива поверхность песков отливала серебром и была тверда, точно штукатурка. Женщина шла быстро, легко, то и дело оглядываясь по сторонам: здесь, в песках, лишь неусыпная осмотрительность могла спасти от неожиданной беды, и она по своему горькому опыту это хорошо знала.

Сразу за фермой она заметила знакомую ей девушку, Сэлли, оставшуюся присматривать за его конем. Почти недвижимая, она стояла словно околдованная видом удаляющегося крепко сложенного джентльмена, который к тому моменту успел далеко отойти от нее по влажному пологому берегу залива. Ее взгляд, полный отчаяния и горечи расставания, непрерывно следовал за ним, точно она провожала в последний путь Спасителя. Но он так ни разу и не оглянулся.

Белое призрачное солнце показалось сквозь гонимые ветром серые облака, отбросив на свинцовую гладь озерных вод зловещее голубоватое отражение. Вот уже несколько часов подряд океанский отлив жадно вбирал в себя воды из устья залива — настало время, когда путешественники, ведомые проводниками, устремлялись на просторы мелководья. Нетерпеливые рыбаки устроили настоящие скачки по Пескам верхом на лошадях и в повозках, сетью собирая богатый улов по отливу; в то время как таким бедняжкам, вроде женщины и девочки, оставалось лишь собирать дары моря вдоль переменчивой кромки прибоя. Еще немного, и величественно обнажающееся дно океана окажется в грубом всевластии человека. Но день за днем каналы, обломки кирпичей, мхи, грязные низины, зыбучие пески и сами изменялись под воздействием чудовищного и непредсказуемого могущества вод.

Он прошел около двух миль и остановился. Из кармана мышиного цвета жакета с высоким стоячим воротником он вытащил бумаги и пристально посмотрел на них. Но, нисколько не торопясь приступать к делу, ради которого проделал такой долгий путь, он внимательно огляделся по сторонам, лишний раз убеждаясь, что остался в полном уединении.

Ему уже не раз доводилось посещать Ланкастерские пески, и все же он по-прежнему не мог привыкнуть к их пространствам. Он видел холм за песчаными грядами и полагал, будто до возвышения около мили, тогда как на самом деле оно находилось раз в пятнадцать дальше. Несколько женщин, низко склонившись, неторопливо двигались по глади песка. Он уже знал, что таким образом они отыскивают съедобных моллюсков, но, прекрасно различая их фигуры на горизонте, он вряд ли мог бы сказать, сколько миль его отделяет от них — две, четыре или шесть.

Пара повозок и группа легких экипажей с двуколками кавалькадой тронулись с того самого места, откуда пришел он сам, — расстояние придавало им таинственности, и на секунду ему привиделись пустыни Востока, о которых он так любил толковать, древняя гармония извечных путешествий, Великий шелковый путь через Самарканд и Катай [1]. Ниже по мелководью залива, как ему казалось, он различал рыбаков, которые, широко расставив ноги, управляли крохотными суденышками, скользя по морю, как по суше, словно повелением Господним [2]. Чуть ближе — и все же на значительном расстоянии — виднелось несколько одиноких сгорбленных фигур. Эти люди, поглощенные монотонной работой, сгребали и перебирали песок в поисках ежедневного улова, но все они находились на достаточном удалении как друг от друга, так и от него. Он чувствовал себя в совершенном уединении и в безопасности там, где еще несколько часов назад царили океанские воды.

Пропустив пару стаканчиков или же будучи в приподнятом настроении, он любил повествовать, как еще тринадцать лет назад «удостоился чести» — более подходящего слова не сыщешь: именно «удостоился чести» лицезреть самого Кембла [3] в роли Кориолана на подмостках «Друри-Лейн». Ему многое удалось почерпнуть из этой постановки. Именно о Кембле он теперь и думал, в точности подражая движениям великого актера во время его выхода на сцену в первом акте. Намеренно кружа на одном месте, как собака, выискивающая удобное место в траве, он словно давал себе возможность ощутить то самое пространство, которое принадлежало единственно ему, защищенное от любого постороннего вторжения. Он воображал, будто именно то же самое проделывал и Кембл на сцене.

Он кружил на месте, а его взгляд рассеянно скользил по природному амфитеатру. Лишь подобное сравнение приходило на ум при виде пышной природы, буйно разросшейся по берегам залива. Она представляла собой готовую внимать аудиторию, чрезвычайно чуткую к любому просвещенному взгляду или голосу. В здешних краях он слыл путешественником по озерам. Для всех, кто впервые посетил Озерный край, вершины его величественных гор казались подлинным венцом земного рая, однако ж эти красоты нисколько не трогали и не волновали нашего героя. Ему же все это представлялось лишь глухой провинцией. В ланкастерской гостинице, где он остановился, не смолкала пустопорожняя болтовня о вновь обретенном рае на этой грешной земле. Художники и поэты, богатые путешественники и представительные молодые люди приходили в восторг от озерного пейзажа. Преследуя собственные цели, он даже с готовностью прогуливался до самого устья залива с некоторыми из них, кто побогаче. Но в конце такой прогулки перед его взором возникало лишь безбрежное и пугающе пустынное пространство, совершенно безлюдное и в лучшем случае оживленное одиноким временным жилищем. Он любил город. Ему подобный ландшафт представлялся мертвым.

Он не смог бы припомнить ни одного названия растения, из тех, что покрывали причудливо взбиравшиеся вверх террасы и известняковые скалы, словно выточенные резцом скульптора, к северу от залива: смолевка обыкновенная, скабиоза, вороний глаз — для него все они были просто низкорослым кустарником. И когда он, вскинув голову и расправив крепкие плечи, взглянул на небо, совсем как Кембл в финале пьесы перед тем, как рухнуть навзничь, то увидел множество птиц: куликов-сорок, кроншнепов, чибисов, черноголовых чаек — однако, не замечая ни малейшей разницы между ними, он отличал одну от другой лишь по размерам. В его понимании — обычные пернатые, однако же служившие приятным украшением небосвода, который сейчас быстро освобождался от облаков, очищаясь до ультрамарина. Он повернул лицо к солнцу, ставшему нестерпимо ярким.

У него перехватило дыхание. Солнечные лучи упали на влажный после отлива песок, ровный и твердый, и все вокруг словно залилось серебром — акры, мили, беспредельные просторы серебра, словно гигантский сказочный щит, брошенный ему под ноги. Ощутив невиданное воодушевление, точно античный герой, он замер на секунду, а затем посмотрел на рукопись, которую держал в руках. Он начал.

Женщина, собиравшая моллюсков, успела преодолеть расстояние, подойдя к нему совсем близко. Она шла по ветру и, будто сетью тщательно просеивая пальцами морскую воду, складывала креветок в заплечную корзину с крышкой. И хотя лето перевалило за вторую половину, вода оставалась холодной, и ее руки почти онемели. Все это время она брела по колено в воде по каналу, который почти скрывал ее склоненную фигуру, но вот она остановилась и выпрямилась, вслушиваясь и улавливая его бормотание на легком ветру, веявшем над Песками, точно песнь моллюска, которая ведет тебя к богатому улову. Она подошла еще ближе…

Мэри стоило немалых усилий тайком пробраться к водоему. С раннего детства она знала, что за ней постоянно наблюдают, и лишь компания подружек иногда служила спасением от любопытных взглядов, которые неизменно выделяли ее из толпы и заставляли нервничать. Она изобретала все более хитрые и изощренные способы оградить себя от всеобщего интереса к собственной красоте и хотя бы немного облегчить это бремя, но, несмотря на все ее попытки, ей никогда не удавалось ощутить себя достаточно свободной. Она всегда оказывалась на виду, словно над ней нависло некое проклятье, и ей часто чудилось, будто проклятье это заключалось именно в ее невольной известности.

Даже лучшая подруга Элис взяла в привычку всякий раз приговаривать: «Конечно, ты же у нас Красавица» или «Уж мне бы твою прелесть, так я бы…» Девушке казалось, будто старые узы и добрая дружба притупляют стрелы зависти, однако Мэри чувствовала, что в любой момент их готовы заточить и спустить с тетивы. Поэтому даже с самой давней и близкой подругой она вела себя крайне осторожно.

Работала она в гостинице собственного отца, прислуживая постояльцам, и это представлялось ей настоящей пыткой. Однако никто никогда не слышал от Мэри ни единого слова жалобы, и уж тем более ей бы и на ум не пришло отказываться от своих нехитрых обязанностей. Это весьма затруднило бы жизнь ее родителям и обидело бы их, а на подобное она никогда бы не решилась. Дочернее почтение помогало ей терпеть беспрестанные неудобства, когда на нее откровенно таращились, указывали пальцами, ни на минуту не оставляя в покое. Всегда и всюду ее преследовали постоянные любопытные взгляды, непрерывные пересуды, жадные руки, норовящие обнять ее, — этому не предвиделось конца. Невероятным усилием воли она заставляла себя сдерживать раздражение, не желая доставлять своим мучителям удовольствия. Им и в самом деле незачем было видеть, какую боль они причиняют ей.

И только бродя по вершинам дальних холмов в ненастную погоду, когда поблизости не было ни единой живой души, или прячась в своем укромном убежище, она ощущала себя свободной от унизительной нелепой жизни.

На это местечко, скрытое от посторонних взглядов, она наткнулась случайно вскоре после того, как стала пасти овец. Несколько месяцев она выжидала и наблюдала, не ходит ли туда кто-нибудь другой. Время от времени на холм забредали другие пастухи, дровосеки, нищие, цыгане, детишки частенько вскарабкивались на крутые склоны; но водоем находился слишком высоко и был к тому же совершенно скрыт от глаз. Мэри и сама обнаружила его только потому, что ей пришлось спуститься по каменному карнизу, когда она спасала козленка, застрявшего на выступе скалы. Уже поймав испуганное животное, блеявшее и бившееся в ее руках, она вдруг приметила, что тот самый карниз, на котором она стоит, ведет дальше, окружая скалу. Девушка прошла по нему до следующего выступа и за ним под нависающей скалой увидела водоем.

Его питал источник, скрывавшийся среди камней в глубине небольшой пещерки, наполовину заполненной водой. Тонкая струйка чистейшей воды была настолько скудна, что даже в дождливую погоду скорее капала, нежели сбегала по расселине меж валунов. Разросшийся со всех сторон папоротник обрамлял естественный бассейн, словно нарочно укрывая его от нескромных взглядов. Много раз Мэри пыталась высмотреть это убежище со стороны долины, однако с такого расстояния разглядеть можно было лишь сам холм и ничего более. И маленькая пещерка с ее бассейном стала для девушки благословенным спасением.

Стремясь сохранить тайну своего прибежища во что бы то ни стало, Мэри и словом не обмолвилась о нем ни одной живой душе и всякий раз, отправляясь в холмы, принимала чрезвычайные меры предосторожности. Словно браконьер, спасающийся от егерей, она петляла по холмам, погоняя перед собой стадо и заметая следы. Она намеренно громко подзывала собак, желая обезопасить себя от чужого присутствия. И если только в поле зрения попадался случайный путник, она нарочно вела стадо в противоположную сторону, отвлекая на себя внимание. Когда же кто-нибудь оказывался в опасной близости от пещерки, она смело направлялась прямиком к человеку и уводила его подальше от заветного места с такой же отвагой, с какой жаворонок отвлекает хищника от собственного гнезда.

Приведи-ка мне хозяина!

Оставив Хоупа в его экипаже, мальчишка со всех ног припустил через двор, что прилегал к гостинице «Голова королевы» в Кесвике. Тридцать миль непрерывной езды по Озерному краю от самого Кендала оказались настоящим испытанием. Полковнику пришлось заночевать в этом городишке, и вечером, спустившись в кухню, он вдосталь наслушался местных историй о духах и старых клячах. В иное время, может статься, такие сплетни и возбудили бы его воображение, однако же в тот день все его мысли были заняты лишь несколькими бокалами портвейна. Ему настоятельно требовалось выпить, затем чтобы усталость после долгого путешествия не свалила его с ног, хотя он и боялся, что похмелья ему не избежать. И тогда спасением мог стать только еще один бокал портвейна. Но и против этого Ньютон тоже его предостерегал.

Джордж Вуд вышел неторопливо, всем своим видом демонстрируя, что он не относит себя к числу тех, кого можно подозвать одним лишь кивком. И все же на лице его было то доброжелательное и даже заискивающее выражение, которое откровенно говорило о том, что этот человек прекрасно осознает, в чем заключаются его обязанности и где выгода. Он был почти лыс, и кожа его, загорелая и обветренная, походила на наждак. Солидная комплекция, выдававшая в нем бывшего борца, и выражение лица, свидетельствовашее об истинно северном характере, вызывали уважение и заставляли весьма почтительно относиться к хозяину гостиницы. Единственное, что портило общее впечатление, так это бельмо на глазу. Мальчишка же — а было ему лет одиннадцать — следовал по пятам за хозяином, изредка выглядывая из-за его спины, до чрезвычайности возбужденный видом сверкающего экипажа и прекрасной четверки лошадей, разгоряченных после долгого бега. Завидев своего нового постояльца, хозяин гостиницы прибавил шагу.

— Позови Дэна, — деловито распорядился он, и сухопарый парнишка снова кинулся через двор, с неистовым рвением повинуясь приказу хозяина.

— Джордж Вуд, — представился он. — Я хозяин гостиницы. К вашим услугам, сэр.

Мужчина взглянул на него сверху вниз, на мгновенье задержав взгляд на лице, а затем улыбнулся, открыто и тепло. Слегка успокоившись, Вуд улыбнулся в ответ.

— Лошадей следует почистить должным образом, а затем прикажите отправить их на пастбище на день или, возможно, на два.

Мужчина по-прежнему оставался сидеть на козлах, невольно заставляя Вуда задирать голову и давая тем самым понять, что еще не в полной мере решил для себя, остановиться ли ему в гостинице «Голова королевы».

— Как раз позади гостиницы есть великолепный луг с сочной травой, сэр, мне думается, там им будет вольготно. Мы всех своих лошадей отпускаем туда попастись. — Вуд говорил медленно, с расстановкой: он весьма ценил важных гостей и боялся, что небрежно брошенное грубое словцо или недовольное выражение лица, с каким он частенько отдавал распоряжения собственным слугам, могут отпугнуть богатых постояльцев и заставить их искать приюта в другом месте.

— У вас имеется хорошая свободная комната?

— К вашим услугам великолепная спальня с отдельной гостиной. У меня часто важные господа останавливаются, многие были весьма любезны и находили апартаменты чрезвычайно удобными, сэр. А уж какой стол содержит миссис Вуд, я вам скажу, — лучший во всем Кесвике.

— Премного наслышан об этом, — ответил мужчина, и, словно бы поддразнивая хозяина гостиницы, он выдержал долгую паузу, а затем весьма доброжелательно улыбнулся: — Замечательно. Я останусь.

Мужчина неторопливо, даже с трудом, слез с козел с таким видом, будто его окончательное решение остановиться в гостинице на пару дней было не его собственным, а лишь уступкой настойчивым уговорам. Он спрыгнул на землю рядом с хозяином гостиницы, и только теперь обнаружилось, что оба они одинакового роста. Вблизи бельмо вызывало еще большее отвращение, однако же полковник усилием воли заставил себя держаться достойно. Подобного рода брезгливость не подобала человеку благородного происхождения, к тому же ему могла понадобиться дружба этого человека. Хоуп огляделся по сторонам, окидывая оценивающим взглядом саму гостиницу и многочисленные дворовые постройки.

— А ваш слуга? — поинтересовался Вуд.

Манера речи у вновь прибывшего джентльмена и в самом деле была безупречна.

— Просто ужасно, — ответил он с готовностью. — Мне удалось уговорить его отправиться через Ланкастерские пески. Этот прославленный край… знаете ли, неописуемое великолепие природы соблазнило меня остаться здесь на несколько дней. Правда, при этом пришлось отложить поездку на север… но здесь столько чудес! Истинная красота! Однако старый Петере… видите ли, я унаследовал его от своего отца, я с ним не расстаюсь, но когда мы прибыли сюда, для старого Петерса это стало настоящим потрясением. Исполинские скалы, нависающие над головой, — того и гляди низвергнутся прямо на вас, гигантские водопады… при одном только взгляде на моего старого слугу у меня начинала кружиться голова. Бедный старик, трогательное зрелище! Он наполовину слеп, хромает на одну ногу и страдает слабым кишечником. И при всем при этом я едва сумел отправить его обратно в Лондон с попутным экипажем. В этот совершенно порочный Вавилон, гнойный нарыв на чистом теле нашей благородной страны. И поскольку дальнейшее свое путешествие мне пришлось проделать в одиночестве, то все последние несколько миль я сам управлял экипажем. Могу вас заверить, не такой уж неприятный опыт… свежий воздух! Вокруг прекрасные холмы! Взгорья… вы их так называете?.. Какая природа! Поверите ли, я уж поневоле стал поклонником Озерного края! Такие виды! Вот моя карточка.

Джордж Вуд машинально принял карточку, однако же куда больше он полагался не на документы и рекомендательные письма, а на слова господина, что сейчас стоял перед ним. Сама речь незнакомца совершенно зачаровала его: заключалась в ней некая напевность, едва уловимый ирландский акцент. А уж если что и нравилось Джорджу Вуду больше всего, так это, как он любил говаривать, звучание приятного голоса, что увлекает за собой, точно полноводная река. И сейчас перед ним стоял крупный широкоплечий человек с низкими черными бровями, шрамом на лице и густыми длинными волосами, не прикрытыми напудренным париком, человек, обладавший именно таким голосом.

— Я вас не слишком затрудню, если попрошу не особо распространяться по поводу моего пребывания здесь? — промолвил мужчина, протягивая искалеченную руку. Пожатие его, несмотря на увечье, было весьма крепким и устанавливало некую конфиденциальность между ним и хозяином гостиницы. — На данный момент у меня имеются определенные причины путешествовать инкогнито. Ну, вы меня понимаете.

— Можете всецело на меня положиться, сэр. — Здоровый глаз Вуда светился преданностью.

Двое мужчин обменялись легкими заговорщицкими кивками.

Во двор вбежал уже знакомый мальчишка, а следом вперевалку, неторопливо вошел Дэн, на ходу натягивая рубашку, из волос торчала солома, точно из плохо уложенной крыши хижины.

— Я там, в поле работал, — объявил Дэн сердито. — Не могу же я делать два дела зараз, не знаете, что ли?

— Отведи экипаж джентльмена в конюшню. А затем отпусти лошадей на наш луг. — Вуд в этот момент мог бы сойти за Людовика XIV, обращавшегося к искушенному придворному. Мальчишка же так и переводил восторженный взгляд с одного мужчины на другого, точно трепетная девушка, смущенная избытком внимания. Вуд посмотрел на нового постояльца и затем кивнул.

— Прошу вас, проходите наверх, — предложил он, успокоившись, когда мальчишка взобрался на козлы рядом с Дэном и устремил торжествующий взгляд куда-то вдаль.

— Ты напоминаешь мне обезьянок в джунглях Востока, — произнес приехавший. Однако мальчишка настолько был поглощен собственными чувствами, что даже не отреагировал на его шутливое замечание.

Громадных размеров карету вкатили во внутренний двор, звонко цокали копыта по мостовой, колеса гремели, раздавались распоряжения, звякала упряжь, и сами по себе все эти звуки половине города объявляли о том, что Джордж Вуд поймал в ловушку очень неплохую дичь.

— Я везу с собой в Хоуптон ценные предметы, — заметил джентльмен, когда Дэн заворачивал за угол, — кое-какое столовое серебро, ткани, несколько ящиков вина… не проследите ли вы за тем, чтобы все это отнесли в мою комнату?

— Конечно, сэр. А теперь не отведаете ли немного рома, разбавленного водой?

Отбросив в сторону излишние церемонии, джентльмен с готовностью кивнул, однако в его взоре читалась некоторая рассеянность. Он провожал взглядом экипаж и великолепную четверку лошадей, запряженную цугом. Мысли его вернулись в Ланкастер, к Ньютону. Интересно, как тот отреагирует, когда обнаружит, что Хоуп всю добычу тайком увез с собой?

— Но мне это необходимо, — пробормотал он себе под нос и тут же пожал плечами: и что смог бы сделать теперь Ньютон? Игра продолжается…

Уже несколько раз за последнюю пару недель, с тех самых пор, как в церкви объявили о помолвке Тома и Элис, Мэри захлестывали самые противоречивые чувства. Но теперь, когда приехал мистер Фентон, она в точности знала, что сумеет пережить любые неприятности. Этот человек, как никто другой, умел ее успокоить, она могла не лукавить с ним и поговорить совершенно откровенно, чего не позволяла себе даже с лучшей подругой. При желании Мэри могла бы и промолчать, и он наверняка понял бы все, едва бросив на нее взгляд. Именно мистер Фентон подарил ей чудесную возможность познакомиться с внешним миром, таким огромным и прекрасным, что лежал за пределами крохотной, затерянной в глуши долины с ее традициями и предрассудками. Не ограничиваясь исполнением прямых обязанностей сельского учителя, мистер Фентон обучал ее рисунку в манере итальянских мастеров, и это был своего рода подарок скромной провинциальной девушке, чье безыскусное очарование кружило ему голову настолько, что временами он оказывал ей знаки внимания, никак не приличествующие скромному сельскому учителю. Душевное смятение, в которое она повергала его, заставило мистера Фентона перебраться в другую школу дальше к северу. И все же он не мог противостоять искушению время от времени наведываться в Баттермир, который он предпочитал всем другим городкам в округе. Еще маленьким мальчиком приехав в это местечко на каникулы, он навсегда влюбился в его красоту. Тем не менее, не в силах лгать самому себе, он прекрасно осознавал, что не одна лишь природа влекла его туда, просто он был не способен слишком долго жить без редких, но таких дорогих ему встреч с Мэри.

Мистер Фентон — младший сын бедного приходского священника, начал преподавать еще будучи студентом и, обладая завидным благоразумием, не рассчитывал на большие доходы от своего нелегкого труда. Уже достигнув среднего возраста, он неожиданно получил весьма крупную сумму от матери одного вполне милого, но глупого мальчика, которого Фентон успешно подготовил к экзаменам в Кембридж. Недолго думая, скромный учитель купил себе ренту. Удача пришла слишком поздно, чтобы заставить его изменить привычную холостяцкую жизнь, но принесла ему уверенность в завтрашнем дне. Служа учителем, он нередко вынужден был подолгу дожидаться платы за работу, порой даже выпрашивать то, что причиталось ему по праву. Весьма щедрые на обещания родители учеников отнюдь не всегда спешили расплатиться за уроки, а если и расплачивались, то без видимой радости. А случалось, что у семьи просто не находилось денег заплатить ему. Получив приличную сумму, мистер Фентон позволил себе небольшую роскошь — лошадь, серебряные часы. К тому же Мэри заметила на нем превосходный коричневый жилет, приличные ботинки для верховой езды и новую фетровую шляпу. Он перестал посещать семьи, где ему отказывались платить — никакой благотворительности. Став достаточно состоятельным человеком, он мог себе позволить тратить по собственному усмотрению не только деньги, но и время.

Мэри взяла под уздцы его лошадь и отвела в конюшню, расположенную позади дома.

Учитель же, ненамного опередив девушку, неторопливо направлялся от гостиницы «Рыбка» к бере гу озера. Дни стояли длинные и светлые, и лето в этом году выдалось на редкость сухое и благоуханное, наводившее скорее на мысли о Средиземноморье, нежели о Северной Англии. Мистер Фентон поднял взгляд, любуясь живописным пространством вод, его взор скользил все дальше и дальше, до самых неприступных скалистых берегов на другой стороне озера, которые создавали ощущение, что долина надежно защищена от опасного и непростого внешнего мира. Все эти холмы оставались девственно нетронутыми, и лишь на вершине двух из них виднелись постройки, возведенные рукой человека. Однако сейчас, в сгущающихся сумерках, они прятались в тени вечернего тумана. Скалы отливали темным багрянцем, и зеркальная поверхность вод отражала их, тогда как все остальное пространство озера было заполнено оранжево-красными, пылающими в предзакатных лучах, облаками, плывущими в темнеющей синеве. И, как не раз случалось прежде, мистер Фентон пожалел, что решил покинуть эти дивные места. Тихая уединенная долина дышала гармонией, и все его существо подсознательно стремилось сюда.

— Послушай-ка. — Он остановился, и Мэри приблизилась, шурша длинной юбкой по высокой траве. — Это ведь оттуда доносится, не так ли?

Он указал на Бертнесский лес, что темнел впереди. Где-то в сумерках, довольно близко, несколько раз прокуковала кукушка, а затем наступила тишина, но они все стояли и ждали, когда же наконец птица снова подаст голос.

Мэри бросила взгляд в противоположную сторону. Эхо разносилось по всей долине и звучало столь чисто и ясно, что девушка при всей своей опытности никак не смогла бы в точности определить, где прячется кукушка.

Оба стояли в молчании, под старым дубом, прислушиваясь ко множеству доносившихся до них звуков. Воды озера мягко шелестели камешками на линии прибоя; чуть дальше раздавались приглушенные всплески водопадов; а за ними шелест низкого камыша, росшего по берегам быстрых речушек, в этот мирный шепот изредка вторгалось блеяние коз и овец. Кукование послышалось снова, и похоже оно было на далекий голос охотничьего рожка. Мэри кивнула и указала в сторону Бертнесского леса. Учитель повернулся к девушке, и они оба застенчиво улыбнулись друг другу.

Мистер Фентон был сдержанным скрытным человеком, но наедине с Мэри его охватывала прямо-таки отчаянная робость. Несмотря на их долгие занятия, проходившие то в школьном классе, то в одной из комнат гостиницы «Рыбка», а частенько и здесь, под старым дубом, мистер Фентон никак не мог преодолеть эту раздражающую его самого застенчивость, вызванную, скорее всего, влечением к собственной ученице, которого он не мог ни побороть, ни выразить. Он справедливо полагал, что и Мэри ощущала невидимый барьер, созданный между ними его любовью, барьер, мешавший им даже прикоснуться друг к другу, так что оставалось лишь примириться с неизбежным, притворяясь, будто его и вовсе не существует.

— Как дела, Мэри? — покровительственно поинтересовался школьный учитель. — Как тебе живется в этом мире?

— Хорошо. — Она всегда так говорила и всегда добавляла: — Спасибо.

Мистер Фентон приосанился, став одного роста с Мэри. Ему было жаль, что за последние годы его волосы весьма поредели, к тому же тощее и изможденное лицо его казалось столь костистым и угловатым, точно его вырубали из цельного куска дерева грубыми ударами топора. Более того, плачевное состояние зубов даже не позволяло ему открыто улыбаться и смеяться на людях. Он думал, а определенная часть его мыслей постоянно была занята Мэри, что этой Красавице, он — скромный сельский учитель — представлялся весьма заурядной, даже, возможно, несколько отталкивающей личностью. Его спасало лишь положение наставника. Он любовался ее открытым и чистым лицом, великолепными волнами густых каштановых волос, ее жестами и манерой держать себя, не осознавая, что эта манера воспроизводила его собственную — деликатную и даже несколько аристократичную. Скромное платье, складками собранное под грудью, облекало прекрасное, чувственное тело, и никакая одежда, даже самая простая и провинциальная, не могла скрыть притягательности и очарования Мэри. Она стала его кумиром. Из всех прочих женщин и девушек мистер Фентон выделял лишь ее одну. Он не просто обучал ее тому, что знал сам. Он беседовал с ней точно с равной, заставляя задумываться о вещах, невыразимо далеких от ее работы в гостинице и в поле, от ежедневных сплетен и злословий, столь привычных для маленького городка. Могло показаться, будто своим отношением он балует ее, однако же Мэри прекрасно понимала, что именно он вдохнул в нее новую жизнь.

Мистер Фентон хотел научить ее тому, что, как ему казалось, могло бы направить ее по истинному пути в жизни, помочь ей найти свое место под солнцем. Однако со временем все дальше и дальше уходил от первоначальной цели, а вскоре он и вовсе оставил ее. Мэри изо всех сил старалась убедить себя, что его отъезд — всего лишь закономерный финал их отношений и что все это время его интерес к ней был естественным интересом учителя к прилежному и способному ученику. Старательно исполняя роль наставника, он стремился раскрыть все ее таланты и продолжал давать ей уроки еще долго после того, как ее образование было окончено.

Их беседа коснулась долины. Вот уж несколько лет мистер Фентон собирал материалы для небольшой научной монографии. Он изучал диалекты и давно бы, наверное, закончил свой труд, если бы не брался за множество мелких дел разом. В этом-то и заключалась его слабость. Мистер Фентон не мог планомерно и постепенно воплощать собственные идеи в жизнь. Он хватался за все одновременно, бросал и снова принимался за дело, однако же при этом чувствовал себя счастливым и беззаботным, точно пчелка на клумбе из роз. Сейчас он рассказывал Мэри о происхождении местных диалектов:

— Я уверяю тебя, Мэри, что если бы твой отец и мать отправились в Исландию или Норвегию, им бы не пришлось учить новый язык. В течение тысячи лет северный говор остался почти неизменным, будучи изолированным от внешнего мира, и ни латинский, ни французский, ни английский нисколько не повлияли на него. Мне удалось доподлинно установить, что его не только не уничтожили, но даже нисколько не исказили. Это имеет огромное значение, поскольку до сих пор с его помощью северные деревеньки не только защищают себя от чужаков, пришедших из внешнего мира, но поддерживают друг с другом тесный контакт. Тебе и самой пришлось изучать северный говор с тех пор, как ты стала помогать отцу в гостинице. Ты ведь знаешь, как немного осталось людей, которые способны его понимать.

Маршрут их неспешной прогулки пролегал по самому берегу озера. Конечно, подготовка к свадьбе прибавила немало хлопот ее отцу, однако же, проработав в гостинице с самого раннего утра, Мэри совершенно не ощущала угрызений совести, дав себе короткий отдых.

Отец и мать Мэри любили мистера Фентона. Будучи значительно старше, чем родители большинства ее подруг — Мэри родилась, когда ее мать уже оставила всякую надежду на это, — они предпочитали, чтобы их дочь проводила время в обществе деликатного Фентона, а не развязных и грубых юнцов из долины.

Они шли по тропинке, старательно держась в шаге друг от друга, будто за ними кто-то мог наблюдать или же оба они придерживались некоего благородного целомудрия, предписанного древними традициями.

Заведя беседу о диалектах и прочих древностях, а заодно пытаясь вызвать Мэри на разговор, мистер Фентон внимательно следил за девушкой, прекрасно осознавая, что она чем-то очень расстроена. Эта догадка весьма удручала его самого, грозя испортить прекрасное настроение, с которым он приехал сюда, однако он старался держать собственные эмоции в узде. И это ему вполне удавалось: годами выработанная привычка скрывать чувства помогла в эту трудную минуту. Спроси он ее напрямую, она бы ни за что не призналась в том, какая печаль завладела ее сердцем. Они медленно двигались по направлению к западным холмам, вершины которых все еще были освещены косыми лучами заходящего солнца, в долине сгущались сумерки, спускалась прохлада. Пару раз мистеру Фентону даже показалось, будто он ошибся: Мэри довольно весело рассмеялась в ответ на его шутку, да и сама пыталась развеселить его. Однако вскоре он понял, что это всего лишь притворство.

Осторожно ступая по мокрым валунам, расположенным цепочкой в шаге друг от друга, они перебрались на другую сторону реки близ Молочного водопада. Временами, когда тропинка начинала сужаться, им приходилось идти друг за другом, и тогда они из вежливости уступали друг другу дорогу и решали, кому идти первым. Им совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь наблюдал за ними в такие моменты, и менее всего, когда их руки случайно соприкасались.

Это был нетронутый девственный уголок, с непреодолимой силой привлекавший мистера Фентона в этот край, в долину, к Мэри. Обладая достаточно живым умом, он понимал, что никакого Рая не существует, разве только в человеческом воображении. Имея богатый опыт школьного учителя, он в самом неприглядном виде лицезрел все общество Озерного края. И все же именно этот край был неразрывно связан для него с идеалами целомудрия. А Мэри в ее непосредственной простоте представлялась ему истинным воплощением чистоты и непорочности.

Мистер Фентон прекрасно осознавал, что порой целомудрие происходит не от чистоты душевной, а от отсутствия выбора или воли, недостатка средств или веры. Но это ни в коей мере не касалось Мэри. Мистер Фентон не просто давал ей уроки, но как бы проверял ее нравственные качества, и девушка в самом деле имела редкую способность учиться, не теряя при этом интереса к знаниям и получая от этого немалое удовольствие. Он видел, что и работа в гостинице тоже стала в определенной степени испытанием ее характера. Испытанием порой весьма непростым: уж слишком часто за своей спиной она слышала похотливые смешки и колкие шуточки. Однако Мэри никогда не теряла самообладания и мужества. Она могла бы одним резким ответом пресечь выпады в свой адрес, однако никогда не делала этого, оставаясь всегда доброжелательной и спокойной.

— Я приехал, — заметил мистер Фентон, — поскольку прочитал объявление в газете о бракосочетании. Веришь ли, в отдаленных долинах жители до сих пор предпочитают заранее объявлять о свадьбе. Частенько жених и его друзья разъезжают по окрестным деревням и приглашают на торжество всех подряд. Даже объявление дают в местную газету, правда, это не обязательно, но, безусловно, весьма действенно. В этом случае заранее оговаривается, что во время свадьбы будут проводиться скачки, соревнования бегунов, прыгунов, а еще борьба… заранее готовят призы для победителей. Но за возможность принять участие в подобных состязаниях претендент обязан преподнести молодоженам достаточно весомый подарок. Хорошо организованная свадьба может обеспечить приличным приданым сельскую парочку, — заключил мистер Фентон. — Конечно, мне следовало хоть парой строк предуведомить о своем приезде, однако я не был вполне уверен, что следует это делать.

Оба понимали, что он абсолютно прав: получи Мэри хотя бы одно-единственное послание от мистера Фентона, и за ними станут следить беспрестанно, не давая минуты покоя. И тогда у них не появится ни малейшей возможности остаться наедине в его короткие приезды сюда.

— Полагаю, мы найдем для вас удобное место. — Она украдкой взглянула на своего наставника. — Вероятно, вам придется спать в одной комнате с моим отцом. Вам здесь всегда рады, — продолжала она, — мы скорее согласимся ночевать на сеновале, нежели оставить вас без удобств.

— Мне доставляют удовольствие старые сельские свадьбы, — уже вполне осмелев, сказал он.

У него было такое чувство, будто он с головой нырнул в водоворот. Вместе с тем слова его были чистой правдой. Он собирался делать заметки и беседовать со стариками, всегда готовыми со знанием дела порассуждать по поводу обычаев и традиций.

Однако за этой многословной мишурой крылся совсем иной смысл, который был ясен девушке. Не желаешь ли ты поговорить о свадьбе? Возможно, тебе нужно рассказать кому-нибудь об обуревающих тебя чувствах? В его простых и, казалось бы, совершенно безразличных словах Мэри слышала эти вопросы и испытывала благодарность за то, что с присущей лишь ему деликатностью мистер Фентон давал ей возможность поделиться собственными переживаниями. Однако она переняла от матери гордость, мешавшую ей говорить на подобные темы, а от отца Мэри унаследовала молчаливость. Она не умела верно выразить собственные эмоции и потому пряталась за стеной молчания, которое лишь изредка нарушалось какой-нибудь не слишком затейливой шуткой.

Мистер Фентон остановился недалеко от берега, сделав вид, будто все его внимание приковано к кольцам дыма, поднимавшегося в небо от синевато-серых каменоломен Хонистера.

— В нашей долине свадьбы играются не слишком часто, — заметила она, словно говоря: счастье прошло мимо меня, и что же мне теперь, оставаться одной?

Мистер Фентон воздержался от ответа. Мэри продолжала ему в спину:

— Том и Элис — последняя пара моего возраста.

Том был тем самым молодым человеком, которого Бадворт отметил еще в свой последний приезд, а Элис — лучшая подруга. Все полагали, что Том женится на Мэри: все, включая и саму Мэри, которая теперь боялась задаться вопросом, почему так все случилось.

— Они очень… — Голос мистера Фентона раздался над гладью озера, да так и замер, словно не найдя на этих умиротворенных просторах единственно верных слов утешения.

— Они очень любят друг друга, а я люблю их обоих, — решительно промолвила Мэри. — Я верю, они будут очень счастливы вместе. Отец Тома отдаст им старый дом, тот, что на склоне холма, за полем. Если его обложить камнем из каньона и сланцем из Хонистера, то в нем будет очень уютно. А жители деревни помогут им мебелью. Им не о чем беспокоиться.

А ее участь — в одиночестве ожидать собственной старости и с ужасом ждать, когда всеобщий интерес к ее скромной персоне, такой изнуряюще долгий и назойливый, обернется всеобщим презрением. А мистер Фентон… он так и не решился задать вслух тот единственный вопрос, который больше всего занимал ее и мог бы облегчить ее боль.

— Странно, — продолжала Мэри. Она уже поняла, что и этот нелегкий груз ей придется взвалить на свои плечи. И все же ее наставник сейчас был рядом с ней, и одно это приносило ей облегчение. И пусть он сейчас смотрел совсем в другую сторону, а она с покорным смирением стояла позади него, все же этот вечер, как и сей уютный уголок природы, был достоянием их обоих. Последние лучи солнца гасли в закатном небе. Мистер Фентон так и не обернулся к ней и даже не приободрил ее каким-нибудь поощрительным словом. Неужели он просто не осмеливался этого сделать? Мэри всем своим существом ощущала неуверенность этого уже давно не молодого мужчины. И потому, не желая лицемерить и притворяться, она все же высказала вслух мысль, мучившую ее все последние недели, однако же облекла ее в деликатную форму, стараясь никого не обвинять: — Странно, ведь все ожидали, что Том женится на мне.

Ну вот, наконец-то она решилась произнести это вслух! Она даже ощутила теперь некоторое удивление, словно кошка, которая обнаружила у себя под боком неизвестно откуда взявшегося котенка. Мистер Фентон кивнул, но так и не обернулся к ней. Его жест подтверждал: действительно все так думали.

— Однако я сама никогда не была в этом полностью уверена. — Последнее время Мэри и правда одолевали сильные

сомнения, но она не решалась заговорить с кем-либо о столь важном предмете. Теперь же внутренний порыв оказался настолько силен, что заглушил все доводы рассудка. И, прерывисто дыша, девушка продолжила: — Конечно, я люблю Тома. Очень люблю. Мы знаем друг друга с тех самых пор, как вместе стали бегать по окрестностям. И я всегда нравилась ему.

«Они и в самом деле были самыми красивыми детьми из всех, что мне доводилось видеть», — припомнил Фентон Сияющая, здоровая красота, чистая кожа, глаза, неизменно блестящие от радости, но теперь они выросли и давно переступили черту, за которой оставили наивные детские обещания. Возможность наблюдать их взросление была одной из самых привлекательных черт его профессии.

— Хотя представления не имею, что между нами тогда происходило, — призналась она, — когда мы стали старше, мы по-прежнему оставались друзьями, но что-то нарушилось… словно между нами возникла пропасть. Ничего серьезного, никаких размолвок, мы и слова грубого друг другу не сказали. Нам тогда представлялось, будто и исправлять ничего не придется. А когда Том уехал на целый год к своему дядюшке в Улверстон, у нас появилось время обо всем подумать.

«Я так много занимался с тобой дополнительно, — мыслен но произнес мистер Фентон, — я читал тебе Шекспира и учил его понимать, я стремился поделиться с тобой теми скудными знаниями философии, которые были мне доступны. Но ты считала их настоящим кладезем мудрости, неистощимым источником богатств, точно запасы зерна Иосифа[15] в Египте. Я щеголял перед тобой цитатами на латыни и вызывал твое неподдельное восхищение, когда пытался объяснить тебе вещи, которые и сам-то понимал лишь отчасти. Да, я совершил сей грех, Господи, прости меня за это, ибо я ведал, что творил».

— Но когда он вернулся, то стал далек от меня, будто мы и вовсе росли порознь. Правда, мы оба делали вид, словно все осталось по-прежнему. У нас и разговора не велось ни о чем таком, но как-то само собой сложилось, что в будущем мы обязательно поженимся. Однако Том никогда за мной не ухаживал… во всяком случае, как это принято у нас в округе. — Кровь прихлынула к ее щекам. Но это было лишь смущение от собственной откровенности, а отнюдь не жеманство или сожаление о тайной интрижке, какую частенько молодые девушки затевают на стороне, в тайне от своих родителей, убегая из дому в ночное время в такие вот укромные уголки, чтобы скоротать вечерок или ночку с любимым. — Я стала замечать, что оба мы все чаще приглашаем в нашу компанию Элис во время прогулок. Мы прекрасно проводили время втроем, собирали орехи, травы для пасхального кулича. Конечно, Том всегда оказывал мне особое внимание, но я видела, как Элис всеми силами стремится угодить ему во всем.

Неужели же угрызения совести и желание помочь подруге обрести счастье заставили ее отступить? Фентон прекрасно знал трепетную чувствительность Мэри, он сам воспитывал ее в ней.

— Я же видела, насколько Том сбит с толку такими проявлениями чувств. — Она улыбнулась с неподдельной нежностью, припоминая озадаченное выражение лица жениха, который, казалось, и сейчас стоял перед ее глазами. Тогда он и в самом деле был ошеломлен переменой в своих чувствах. Его любовь, такая долгая и незыблемая, уподобилась капризному потоку, в одночасье повернувшему свои струи от одного берега к другому. — И потому я ощущала себя точно компаньонка, которая становится на пути двух влюбленных. Я выдумывала самые разные предлоги, чтобы оставить их один на один. И чем чаще они оставались наедине, тем яснее для меня становилась картина: их чувства и в самом деле растут. В последнее время Элис распустилась точно весенний бутон, я видела, что дело идет к свадьбе.

Но возможно, все — к лучшему. Мэри вдруг показалось, будто неподвижность Фентона — некий знак, признак того, что она слишком уж злоупотребила его сочувствием, и потому, стремясь завершить этот не слишком приятный разговор, она закончила:

— Знаете, я ведь сама предложила им пожениться. Но, как теперь стало ясно, это было правильное решение. — Мистер Фентон по-прежнему стоял, любуясь озером, но ей выпала удача высказать все, что за многие дни наболело на душе, и теперь она почти физически ощущала, как вместе с навалившейся внезапно усталостью постепенно уходит боль. — И я рада, что вы здесь, мистер Фентон, мне будет очень приятно видеть вас завтра на церемонии.

«Видеть вас завтра на церемонии»? Ее слова повеяли на него освежающе, точно прохладный бриз с озера. Она имела полное право предполагать, что именно за тем он и приехал в Баттермир. Он мог бы спасти ее от тюрьмы, в которую сам же ее и заключил. По крайней мере, скромный учитель сельской школы именно так и думал. Мэри представлялась ему Спящей красавицей, заключенной в этой маленькой долине, где все ее чаяния и стремления сводятся лишь к единственному желанию выжить. Он мог бы стать ее принцем, пробудившим красавицу ото сна. Вероятно, отчасти именно так оно и было. И мистер Фентон испытывал искреннюю благодарность Мэри за подобные чувства.

Он только для того и пришел сюда этим тихим вечером перед свадьбой, чтобы сказать ей все.

Но он так и не обернулся. И более того, некая перемена во всей его фигуре ясно говорила ей, что он ей больше не исповедник. Мэри в точности знала, что в эту самую минуту он размышляет над тем, какие же истинные мысли и чувства скрываются за ее словами. Но теперь девушка нисколько не стыдилась тех чувств, которые высказала. Даже более того, в этом заключалась некая справедливость. Уж если кто и мог выслушать ее откровения, так это мистер Фентон. Между ними и прежде не раз возникали минуты той неподдельной и молчаливой близости, которые были дороги обоим. В особенности это ощущалось в те длинные холодные вечера, когда наставник и его ученица с головой окунались в мир многочисленных книг, освещая страницы лишь тусклым светом свечи. Казалось, решение напрашивалось само собой, им всем бы это принесло немалое облегчение, а уж как горды бы были ее родители! Они бы наверняка поторопились дать свое благословение. Мэри видела, что мистер Фентон любит ее и желал бы сказать ей о том, но по-прежнему не находит в себе мужества.

И в тот момент волна раздражения нахлынула на нее. Ей хотелось крикнуть ему: «Оглянись, посмотри на меня! Посмотри, что ты теряешь! Отбрось страх, сделай шаг вперед! Не медли! А уж об остальном позабочусь я сама. — Это было точно откровение, и Мэри вдруг осознала, сумев признаться самой себе в том, что давно теплилось в ее душе: — Ты дал мне надежду. Ради тебя я бросила Тома, и мы оба знаем об этом. Так чего же ты ждешь? Скажи мне о своей любви, скажи тотчас же. Разве не ради этого ты завел меня сюда, в этот Богом забытый уголок долины?»

Но мистер Фентон продолжал стоять точно соляной столп[16]: неспешно тянулась минута за минутой, и Мэри вдруг поняла, что он не повернется к ней. Она поежилась, усталость тяжестью навалилась на плечи, однако девушка нашла в себе силы и сдержалась.

— У меня еще очень много дел, — как бы невзначай заметила она. — Мне надо возвращаться домой. До утра предстоит столько всего сделать.

Мистер Фентон рассудительно кивнул и только теперь повернулся к ней, но так и не решился посмотреть ей в глаза. Вместо этого взгляд его вознесся к небесам, а указательный палец пронзил воздух, точно перст священника, читающего проповедь с амвона.

— Ну вот, — промолвил он, — я знал, что она снова начнет.

Приглушенный голос кукушки вновь послышался над долиной.

Что он мог ответить на письмо Ньютона? Этот человек всегда беспокоил его.

«Сижу здесь, в Ланкастере, ровно курица на остывших яйцах, — писал Ньютон тяжелым, каллиграфическим почерком, и все его письмо, достаточно убедительное и в то же время горькое, было полно нескрываемого сарказма и пессимизма. — Вопрос с собственностью в Кенте по сей день так и не удалось решить, отсюда я заключаю, что либо наши планы потерпели полный крах, либо нас раскусили (теперь, по крайней мере, есть причина слегка остудить даже твой неистребимый оптимизм). От тебя я тоже не получил ни единой строчки. Ты мог воспользоваться предоставленной свободой и навсегда затеряться в туманах Шотландии или же нанять лодку до западного острова[17] и скрыться от меня со всем добром — столовым серебром, бельем и прочим. Это мое второе послание послужит предупреждением. Если в самые ближайшие дни я не получу от тебя известий, то обещаю, что автор сего письма без всяких дальнейших предупреждений собственной персоной явится в Кесвик и, если потребуется, силой добьется от своего друга полковника Хоупа встречи. До меня уж и так дошли слухи о том, что сей полковник приехал в эти места некоторое время назад, чтобы выполнить кое-какие дела перед отъездом в другую страну». Затем следовали общепринятые любезности и замысловатая подпись, которую было трудно разобрать.

Приди в голову полковнику идея написать своему компаньону всю правду, как есть, то следующим же дилижансом Ньютон пересек бы Пески и самолично явился бы с визитом к Хоупу. В то время как последний в течение нескольких дней подряд предавался отдыху на рыбалке с Баркеттом. Кроме того, полковник успел посетить Кроствейтскую церковь, слегка приволокнулся за горничной Кристиной, на досуге вечером набросал в дневнике несколько строк о городе, а заодно подытожил не слишком впечатляющие результаты всех своих многочисленных прогулок. Ньютону было бы лучше и вовсе не знать, какая борьба идет в глубинах его души. Новый образ полковника Хоупа не желал втискиваться в отведенные ему узкие рамки, и всякий раз стремление примерить новый характер наталкивалось на неодолимое сопротивление. Он даже был готов смириться и отступить. Однако же этот новый образ привносил в его сознание то умиротворение и покой, какого он уже давно не знал в своей жизни. Это казалось полным безрассудством. Он сам себе напоминал камень, который пустили в полет по глади озера. Он мечтал обрести свободу, сбросить с плеч непомерный груз принуждения и многочисленных обязательств, избавиться от давления и соблазнов, которые преследовали его по пятам. Он и сам бы не сумел объяснить причину, однако подобные помыслы прочно завладели его духом. Всякий раз при одной лишь мысли, что он станет просто человеком, свободным, точно птица, в его душе поднимался безрассудный восторг. И именно эти его переживания сейчас грозили нарушить весь ход их общего дела. Вдребезги разбить стратегию, которую они совместно разработали, дабы выжить в этом жестоком мире. И как бы он ни старался, никак не мог избавиться от дьявола, овладевшего его сознанием. В какой-то мере ему даже нравилось это совершенно никчемное бунтарство…

Баттермир располагался в девяти милях от Кесвика по верховой дороге и в четырнадцати по дороге для карет — обе крутые и трудные для проезда.

Гостиница «Рыбка», на сей момент переполненная в связи со свадьбой Тома и Элис, находилась между озером Краммокуотер и прилегающим к нему озером Баттермир. Гостиница представляла собой группу строений, конюшен, коровников и дворовых построек. Иногда это заведение еще называли «Озерная форель», из-за его вывески, на которой, хотя и весьма топорно, однако же вполне точно была изображена именно эта рыбка. Она водилась в здешних краях, и все же поймать ее можно было лишь в самых глубоких озерах — озеро Баттермир относилось именно к их числу, — но благодаря своему удивительно нежному вкусу приобрела немалую популярность в качестве модного деликатеса среди лондонских гурманов.

Гостиница располагалась именно в том живописном месте, в каком и следовало находиться заведениям подобного толка. Доведись самому Господу Богу путешествовать по долине, так и он бы, наверное, остановился отдохнуть именно на том самом месте, где находилась «Рыбка». Уж не говоря о том, что из ее окон открывались прелестнейшие виды на всю долину, она к тому же имела и множество иных преимуществ. Так, она со всех сторон была окружена пойменными лугами, сочными и зелеными всякое лето, поскольку питались они влагой с соседних водопадов и бурных чистых ручейков, бегущих с холмов. И сладкое разнотравье их навевало безмятежность и умиротворение.

Джозеф Робинсон не уставал благословлять удачу, которая позволила ему жениться на будущей наследнице столь прекрасного местечка. Собственной энергией и неусыпными стараниями он довольно быстро превратил бывшую пивную в уютный и такой милый приют для путешественников — один из лучших в стране и, как ему хотелось верить, даже во всем мире. Работа на фермерских землях, прилегавших к гостинице «Рыбка», никогда не доставляли ему такого удовольствия и счастья. Будучи родом из Кокермаута, что раскинулся всего в десяти милях от Баттермира, Джозеф Робинсон считал себя исконно городским жителем, и ему недоставало ни терпения, ни опыта заниматься столь кропотливым и тяжелым сельским трудом. И вскоре соседи оставили его в покое, смирившись с тем, что земли вокруг гостиницы остаются в совершенном запустении. Без хорошего дохода, который он получал от гостиницы, Робинсон уж верно и вовсе погряз бы в долгах. Но с тех пор, как Мэри повзрослела, именно она стала управляться со всеми делами. А уж без нее…

Каждую пятницу ранним утром она относила немного еды для Китти Доусон. Мэри была рада возможности вырваться из гостиницы. На самом деле она лишь находила предлог остаться в полном одиночестве. Отец же такие прогулки не одобрял.

— Это вовсе не значит, будто он против, — устало втолковывала ей мать, как обычно поддерживая мужа и стараясь объяснить дочери суть дела.

— Я знаю.

— Просто он сильно беспокоится, когда ты уходишь. Он всегда беспокоится.

— Я знаю. — Он и в самом деле за нее переживал.

Она и без того прекрасно знала об его тревогах. Однако ж она также твердо знала, что тот нежный и добрый человек, который прячется в нем, с воодушевлением воина стал бы сражаться за ее счастье, и в ее жизни бывали моменты, когда он делался и впрямь самоотверженно заботлив. И потому она стоически сносила выпады и мелочную опеку со стороны другого жившего в нем человека.

— И не стоит волноваться, Мэри, — промолвила мать ставшие такими привычными за последние несколько дней слова. Глаза ее светились заботой. Ее «девочке» вот уже двадцать четыре года, а мужа как не было, так и нет — вот в чем дело. — Вот увидишь, все еще обернется самым лучшим образом. Уж можешь поверить, тебе это не принесло бы ничего хорошего. — Женщина огляделась по сторонам, убеждаясь, что Джозефа поблизости нет и, стало быть, разговор их подслушать он не сможет, хотя еще совсем недавно она видела, как он уходил на озеро удить рыбу. — Все это… — добавила она, бросая неодобрительный взгляд в сторону гостиничного зала, — все это…

— Я ненадолго.

— Такая девушка, как ты…

— Мама, ты сама вышла замуж поздно, тебе тогда было гораздо больше лет, чем мне теперь.

— Но меня-то не считали красавицей. — Уж что верно, то верно, однако, несмотря на свое рябое лицо, она многого добилась в жизни. Впрочем, она и сама прекрасно понимала, что ее руки стали просить не столько из любви, сколько по расчету. — И кроме того, мой отец был настоящим тираном.

Он желал иметь только одну дочь, да и то для услужения в доме.

Казалось, она забыла о том, что и ее дочь могла бы ожидать подобная участь.

— Я всегда хожу навестить Китти по пятницам.

— Но ты уходила только вчера… о Боже. — Она схватилась за сердце. Несмотря на все лечение, боль временами давала о себе знать. Доктор Лазенби из Нортона настоятельно рекомендовал почаще давать себе отдых, хотя, работая на ферме, в гостинице, да к тому же с утра до вечера проводя в заботах о муже и дочке, выкроить время для передышки было весьма трудно.

Мэри помогла матери сесть на стул, принесла ей нюхательную соль, затем стакан имбирного вина и позвала со двора Энни, которая с таким усердием принялась суетиться вокруг больной, что миссис Робинсон поневоле ощутила себя сначала избалованным ребенком, затем наступило некоторое облегчение, и в конце концов горячая забота о ее здоровье совершенно смутила ее.

— Подите прочь. Подумаешь — боль! Уже почти прошла. Ведь правда, Дэмсон? Правда… Дэмсон… да?

Кошку по кличке Дэмсон когда-то научили «выговаривать» некоторые слова, и теперь по команде она могла промурлыкать нечто весьма похожее на «да». Мэри налила ей блюдце молока.

Девушка, как никогда прежде, ощущала себя виноватой. Да, ей нравилось проводить время за стенами родного дома, и уж тем более — подальше от деревеньки. Однако подобную мрачную угнетенность, которая сейчас тяжким бременем легла ей на плечи, Мэри испытывала весьма редко.

Перламутрово-серые, полупрозрачные облака стремительно неслись по небосводу, повинуясь силе ветра, и когда солнечные лучи пробивались сквозь эту завесу, ослепительные блики играли на поверхности озера и на пенистых перекатах ручьев, сбегавших по склонам холмов.

Выбравшись за пределы Баттермира, Мэри остановилась, внимательно оглядев окрестности. Ей очень хотелось ощутить теплоту и нежность к этому маленькому мирку, затаившемуся в глубокой долине, среди высоких холмов. К ее родному дому, в котором, как признавал мистер Фентон, таилось истинное очарование волшебной сказки. Однако эти размышления нисколько не помогали. Она все никак не могла выкинуть из головы воспоминания о последнем разговоре со своим бывшим учителем. В их общении там, в укромном уголке на берегу озера, заключалось нечто тревожное, не дававшее ей покоя. Она, сама того не осознавая, пыталась вынудить его против воли сделать ей сердечное признание. А он, прекрасно видя это, повел себя благородно, проявив истинную доброту и даже виду не подав. А ведь за свою неумеренную дерзость она могла бы получить достаточно резкую отповедь, какой вполне заслуживала. Именно в таком свете она сейчас видела все происшедшее в тот вечер. И мысли о своем поведении лишь прибавляли ей смятения. Боль — вот что она испытывала теперь, как в тот раз, когда Том, везший на телеге сено из-за дальнего леса, сказал ей, будто бы она никогда его по-настоящему и не любила. Должно быть, дьявол бродил поблизости и, улучив момент, запустил в нее свои когти, поселив в душе тревогу и сомнения, избавиться от которых не помогали даже беспрестанные молитвы. Казалось бы, у нее нет причин роптать. И все же сейчас ее одолевали зависть, сожаления, стыд. Никакое июльское солнце не могло бы сравниться с тем нестерпимым жаром, что жег ее изнутри, однако Мэри даже самой себе стеснялась признаться в такой слабости. Она не понимала причины подобных чувств. Ей все равно не избежать замужества. Рано или поздно это должно будет случиться. А если нет? Если ей не суждено создать семью? В чем же тут позор? Она никогда раньше не придавала особого значения этому событию, так стоит ли беспокоиться об этом и впредь?

Такие размышления и короткая передышка на некоторое время успокоили ее тревоги и даже подарили несколько минут облегчения. Однако вскоре Мэри снова принялась мучить себя сожалениями о прошлом. Она торопливо шла сквозь лес, раскинувшийся по склонам и вершинам высоких холмов. Ей не терпелось повидаться с Китти, и корзинка ее сегодня была загружена товаром, как никогда. Впрочем, товар этот, по понятиям ее отца, был и вовсе бросовым, о котором и беспокоиться-то не приходилось.

Лес подействовал на Мэри успокаивающе: звуки, со всех сторон долетавшие до ее слуха, отвлекали от мрачных мыслей. Трели птиц, журчание ручейков, шорох заячьих и лисьих лап в траве, но кроме того, откуда-то издали доносился равномерный стук топора и множество самых разных свидетельств обитания в этих краях других диких существ, скрывавшихся в подлеске. Мэри взлетела на холм с такой легкостью, с какой несется парусник под напором попутного ветра.

Шагая по тропинке, она обращала внимание на почти первозданную природу, что подступала к ней со всех сторон, — зеленый дятел, сверканье красного падуба, горчичная желтизна, вздымавшиеся вокруг хвойные деревья, ветер, в разных деревьях шуршавший по-разному, заячьи следы, барсучьи норы, еще не созревшая черная смородина, еловые шишки, отборные, крупные, — в самый раз для топки камина, беспрерывные переливы дрозда, коноплянки, зяблика. Если бы кто-нибудь сказал Мэри, что все ее познания в области природы и в самом деле являются драгоценными «знаниями», она бы отнеслась к подобному замечанию в лучшем случае как к неумелой лести или насмешке. Однако она своими глазами видела, как множество людей, пусть и не таких выдающихся, как Колридж, приезжая сюда, в едином порыве бросались заниматься естествознанием: коллекционировать, классифицировать, составлять каталоги, и с гордостью находили растения, которые, как до недавнего времени утверждали ученые, не произрастали в этом краю. Однако ж все это многообразие природы было давно знакомо Мэри. Мистер Отли, занимавшийся геологией и проживавший в Кесвике, прослеживал происхождение жизни по камням, кристаллам, граптолитам и трилобитам, залегавшим в холмах Озерного края и насчитывающим многие миллионы лет, с большей легкостью, нежели по древним рукописям, сохранившимся в жарких пустынях Среднего Востока в течение пары тысяч лет.

Великолепие и изысканность природы не оставили равнодушными выдающихся английских живописцев. Тернер, Констебль, Райт из Дерби, Гейнсборо — все они приезжали сюда, иногда их путь пролегал всего в нескольких ярдах от тех мест, по которым сейчас ступала нога Мэри. И всех их влекла сюда та необычайная и непредсказуемая череда перемен, которая происходила в природе, всесильных и таинственных, точно приливы и отливы.

Отец Мэри, уроженец Кокермаута, в свое время знавал нескольких моряков и потому, наверное, проявлял безудержный интерес к флоту Ее Величества и «нашим морякам». Его неизбывный патриотизм и верность военно-морским силам стала для него сродни страсти и неисчерпаемой темой разговоров в пивной. Нельсон и поныне оставался для него гением на все времена. Однако в большей степени Джозеф все же отдавал предпочтение местным новостям, особенно когда в течение долгого времени темой городских сплетен оставался мятеж на корабле с участием человека из Кокермаута — Флетчера Кристиана. Джозеф следил за этим делом с таким самозабвенным интересом, какого даже не смог бы объяснить самому себе. Он сделался настоящим специалистом по плодам хлебного дерева. Он жадно впитывал любого рода сведения, желая узнать побольше о привычках и поведении людей Океании. Он пытался понять и объяснить те чудеса навигации, что совершил адмирал Блай[22] после мятежа. Часами он размышлял о значимости всего, что случилось с Блаем.

Он стал невообразимо занудлив, однако ж блистал поистине энциклопедическими знаниями, превратившись в источник сведений по данному вопросу. Более всего на свете его увлекали размышления по поводу того, каким бы образом мог поступить Флетчер Кристиан в дальнейшем — а что, если бы он двинулся в Австралию? Америку? Обратно в Англию? В таких рассуждениях имелись некие скрытые мотивы. Его семья обладала достаточной властью и могла спрятать беглеца, спасая его от неминуемой виселицы, «если бы он только посмел показаться на побережье Альбиона снова». Это была любимая фраза Джозефа, которую он подхватил у точильщика, чей страстный интерес к адмиралу Блаю, команде «Баунти» и самому мятежу, не уступал интересу Джозефа. Дня не проходило, чтобы они не затеяли жаркую словесную баталию в пивной «Бык» в Нортоне. И всякий раз точильщик вынужден был уступать своему оппоненту под давлением многочисленных доводов. Однако, словно возмещая свои поражения, он самым неожиданным образом нашел там кое-какие заказы для себя и принялся затачивать затупившиеся ножи и ножницы всем желающим, и единожды к нему даже обратился сам викарий Кокермаута, который спокон веку недолюбливал Джозефа.

Из всех этих многочисленных слухов и досужих домыслов Джозеф все же сумел вынести для себя много замечательного и полезного, например, что Блай с честью справился с тяжелым испытанием. Адмирал, не на шутку озабоченный здоровьем своей команды, дабы справиться с болезнями и цингой, которая угрожала матросам, всякий день раздавал им фрукты и с целью укрепления духа завел на корабле скрипача, заставляя матросов отплясывать. Джозеф не только усвоил этот полезный опыт, но и пропагандировал его везде и всюду, не забывая применять на практике. Конечно, физических упражнений на ферме всем работникам и без того за глаза хватало. С фруктами же дело обстояло не слишком обнадеживающе. Зачастую они добавлялись в пойло крупному рогатому скоту и свиньям, в особенности после Рождества, дабы дать подкормку животным. Сами же работники употребляли их исключительно в качестве добавки к нищенскому столу, когда другие продукты заканчивались. Однако Джозеф ввел фрукты в обязательный ежедневный рацион, заставляя свою жену и дочь хрустеть яблоками и грушами с такой же завидной регулярностью, что и читать «Отче наш».

Мэри ловко поддергивала подол тяжелого платья, проворно взбираясь по крутой, извилистой лесной тропинке, пригодной разве только для горных коз. Как утверждал Вордсворт, все очарование девушки, привыкшей к постоянным физическим упражнениям, к простой диете и живительно чистому горному воздуху, напоенному морской прохладой, происходило именно от того самого места, в котором она родилась, от людей, с какими доводилось ей общаться, и от того простого образа жизни, который она вела, и именно эту жизнь он считал основой романтизма.

— Ты всегда так замечательно выглядишь, — заметила Китти, она и раньше, бывало, частенько такое говаривала. Однако Мэри, как и прежде, не обратила на ее слова ни капли внимания: пусть и не совсем, но она уже давно привыкла к комплиментам в свой адрес. — Твои щеки, Мэри, точно дикие розы: этакие розовые лепестки — дунешь, и улетят.

Гармония самого леса, по которому Мэри шла, та радость, что она испытала во время своей прогулки, пошли на пользу ее здоровью и в самом деле обнаружили в ее характере самые прекрасные черты, какими девушка обладала. Однако такой незамысловатый комплимент вызвал на губах Мэри лишь легкую улыбку, и слава Богу, поблизости не было ни единой живой души, и никто не мог подслушать их разговор, — впрочем, что с того? Китти всегда считалась сумасшедшей.

Его меланхолия была жестокой и удручающей. В те времена существовали личности, которые пестовали собственную меланхолию, дабы придать себе весомую значимость. Однако хотя Джон Август даже пытался подтрунивать над собой, надеясь, что его уныние именно такого свойства, на него и в самом деле навалилось настоящее отчаяние от безысходности. Он пытался заглушить его смесью вина и опия, но и это обычно весьма действенное средство нисколько не помогало.

Он попробовал проследить причины теперешнего приступа, который, как и все предыдущие, казался ему самым ужасным и безнадежным. Может статься, что, вычислив причину и вскрыв ее, он сумеет начать процесс излечения. На сей раз ему пришлось заглянуть глубоко в прошлое и восстановить события своей поездки, вплоть до того злосчастного вечера, когда он флиртовал со служанкой в гостинице. Он напрочь изгнал ее имя из собственной памяти и запретил его вспоминать. Холодная ведьма, решил он для себя, ведьма, которая никогда не познает пресыщения в этом мире. Она будто бы заронила в него зерно безучастия, и этот жесточайший приступ меланхолии наступил как искупление за тяжкий грех.

Ему хватило сил задумать бегство. Дочь Баркетта запряжет для него лошадь, и он отправится верхом на восточное побережье Дервентуотера в Лодор на плавучую пристань. Ее отец сядет на весла и переправит его через озеро, и уж там они закинут пару удочек, чтобы легкая поклевка подняла ему настроение.

Джон Август прекрасно знал, от чего пытается бежать. Опьяненный наркотиками и вином, он мучился кошмарами, в которых видел беззвучно вопящие лица; перекошенные от боли рты; и все его существо пронизывало осознание унижения и желания одновременно. Он нес ответственность за собственные грехи, за слабости, и в то же самое время он сам был жертвой, закланной — ради чего? Кого заклали на этом монументальном каменном алтаре близ Кесвика? Когда человеческая жизнь была столь короткой и не стоила и гроша ломаного, что мог испытывать человек, кроме страстной жажды жизни, с жадностью впитывая в себя каждое мгновенье своего бытия? Однако на сей раз меланхолия, не отступившая даже во сне, обрушилась на него с холодным свистом гильотины, и он заставил себя проснуться, чтобы эта свистящая сталь не рассекла дрожащую, исходящую холодным потом плоть.

Дочь Баркетта сидела на жеребце с грациозностью истинной леди, сошедшей с гобелена. И Хоуп чувствовал, как его тело возжелало соединиться с нею. Он должен был жениться на такой вот женщине — красивой, будничной, покорной, такой же чувственной, как залитый солнцем лес; возможно, он даже сделает ей предложение. Он мог бы рыбачить с мистером Баркеттом — они уже успели поймать в сеть прекрасную щуку и двух пеструшек. Он мог бы бросить все эти грандиозные планы, отказаться от фантастических амбиций и остаться тем, кем он был от рождения: жизнерадостным сибаритом, любимым и любящим человеком, нашедшим в жизни свое место под солнцем. Он не торопясь помог девушке спуститься, прекрасно осознавая, каковы планы Баркетта на его счет, и вполне замечая поощрительное внимание старого хитреца. Пальцы полковника сомкнулись на затянутой в корсет талии, в то время как полуоткрытая грудь девушки вскользь коснулась его груди, а бедро небрежно задело его ногу. В сию же секунду он словно бы увидел крохотный просвет в нависших над головой тучах его страданий, однако насладиться этим светом ему не довелось. Его путь пролегал в ином направлении. Он забрал у нее лошадь и отправился один.

Он ехал верхом в долину Борроудейл, устье которой открывалось всего в паре миль от Кесвика. И хотя Хоуп прожил в этом краю не больше недели, ему казалось, будто все здесь знакомо ему с рождения. Однако Борроудейл изумил его. Хоуп намеренно выбрал этот, самый достопримечательный, окружной путь до Баттермира именно оттого, что был весьма наслышан о богатых марганцевых рудниках в долине Борроудейл. Разработку руд здесь разрешалось вести всего раз в семь лет, дабы оградить залежи от быстрого истощения и должным образом контролировать продажу этого уникального минерала, который применялся во множестве областей, начиная от пороха для ружей и заканчивая красками. Джордж Вуд намекал, и довольно откровенно, насчет «парней», которые знают, как миновать охрану и проникнуть на рудники ночью. Он дал понять, что существуют оживленные тропы, проложенные контрабандистами через самые высокие горы, и ведут они прямиком к побережью, где руду переправляют в Ирландию или обратно в Ливерпуль и Суонси. Джона возбуждала сама мысль о возможной наживе, и исходя из таких соображений он приговорил благородного Александра Августа к обязательной поездке по туристическим местам Озерного края — в Челюсти Борроудейла. Он рысью миновал Лодорские водопады, не испытывая ни малейшего желания остановиться и полюбоваться на них.

Он хотел поскорее покончить с этой долиной. Частенько выглядывая из окна гостиницы «Голова королевы», да и прогуливаясь по Кесвику, он проникся любовью к пастбищам Скиддау, заросшим папоротником. Здесь же, в Борроудейле, вся поверхность долины была покрыта вулканическими камнями. Путешественники не заглядывали сюда. Разве только какие-нибудь геологи. Однако сам Хоуп едва не остановился, завороженный картиной, свидетельствовавшей о столкновении двух стихий. Они словно обрушились друг на друга в яростной схватке, оставляя за собой вздыбленные, зазубренные волны, прорезавшие трещинами гладкий камень. Раскаленная лава сотен извержений словно в печи переплавила всю эту долину и разбросала по ее поверхности каменные глыбы, свисавшие с крутых скал. Они опасно громоздились даже на тропинке, которая, неуверенно петляя, врезалась в склоны холмов, протискиваясь между несколькими хижинами. Эти строения едва ли можно было бы назвать домами. Ветхие, они нависали над шатким, наскоро залатанным мостиком шириной всего в две пяди, который пересекал поток, питавший озеро. Та часть его сознания, что принадлежала Александру Августу, соблазнялась идеей заехать в деревню и слегка отдохнуть. Поселение это выглядело вполне живописно, несмотря на хмурые серые небеса над головой: над печными трубами клубился дым, соломенные крыши, козы, гуси, обыденная магия деревенской суеты. Но для Джона эта живописная прелесть означала лишь осознанное примирение с беспросветной нищетой, убогие, горькие зимы, скудное питание, болезни, ревматизм и в лучшем случае унизительное, жалкое существование. Он стиснул зубы и рысью направился дальше.

Он миновал Боудер-Стоун. Все ему говорили, что он должен обязательно остановиться и осмотреть эту «ужасную скалу», балансирующую на крошечном пятачке земли высоко над долиной, как дамоклов меч. Но пейзажи, равно как и местные достопримечательности, занимали его лишь в тех случаях, когда существовали некие определенные резоны.

Прямиком направляясь к Челюстям Борроудейла, Хоуп пустил галопом прекрасного коня, которого любезно оседлал для него мистер Вуд, с недавних пор ставший ему добрым другом.

В Роствейте он приметил заведение, которое, по его предположению, могло оказаться местной гостиницей.

Время близилось к полудню, он устал, и о завтраке — холодной ветчине и пиве — остались одни воспоминания. Оказавшись после дневного, хоть и сумрачного, света в темноте кухни, он сию же минуту угодил ногой в какие-то кастрюли и сковороды, которыми был сплошь уставлен выложенный плиткой пол. Грохот посуды всполошил женщину, она неожиданно появилась из боковой двери и довольно резко отчитала его.

— Мне просто стало любопытно, мэм, — сказал Август, прикладывая руку к сердцу и склоняя не покрытую париком голову, — не мог бы путешественник найти здесь немного пищи и питья.

— У нас тута нету никакого питья, окромя пива, — заявила женщина с обескураживающей прямотой.

Она явно была не в настроении принимать гостей. Кроме прочих обязанностей по дому, ей почти все утро пришлось простоять в холодном пруду с жестким, каменистым дном, пытаясь привлечь к своим босым ногам пиявок. Однако же за все это время присосалась только парочка, да и то совсем уж мелких.

— Я был бы рад отведать вашего пива.

— Чево-то не шибко его тута любят, — ответила она, как он успел заметить, упорствуя в собственной честности. — Но нам больше и предложить-то нечего, уж извиняйте. И нечего путешественникам останавливаться в таком месте, тут одни только попрошайки и бродят. — После такого не слишком щедрого объяснения она с облегчением перенесла свой немалый вес с одной ноги на другую.

— Ну а еда-то у вас сыщется?

— Приехали вы уж больно в плохое время. Вот только приготовилась отмывать кастрюли, чтобы фрукты приготовить, сами видали.

— А, так это все ваши кастрюли?

— Да я тута в округе и на время посуду беру. Своих-то не хватает. Нечего фрукты переводить понапрасну. Коли не возражаете, — предложила она, — у меня тута маленько вареных фруктов как раз.

— Мне особенно нравятся фрукты.

— Да у нас все на бутылки только и уходит. А уж коль они нам не нужны, так после свиньям скармливаем.

— Понятно. Так что ж, есть только пиво… которое, — он вскинул руку, — я все-таки рискну, и?.. — Он замолчал, женщина далеко не сразу ответила ему, и это повисшее между ними молчание казалось совсем уж оскорбительным.

— Можете хлеба кусок взять.

— Хлеба… Великолепно!

— Мы его уж два дня как испекли. Вам его в молоке размягчить придется. А еще у нас есть малость козьего сыра.

— Пища богов.

— Да только не тута. У нас все овцы переболели зеленой заразой, да говорят, будто наш сыр это не слишком портит.

Он обнаружил, что от всего этого разговора и обмена репликами по поводу пищи у него разыгрался волчий аппетит. Даже желудок слегка разболелся. Все это время сидя на лошади, постоянно погруженный в собственные мысли, Хоуп не слишком обращал внимание на подобные неудобства, но теперь он ощутил настоящий голод.

— Пива, хлеба и козьего сыра… с удовольствием. — Он очень постарался, чтобы реплика его хотя бы немного напоминала требование.

Долю секунды женщина колебалась, неясная фигура в глубинах кухни, различимая в темноте только по пухлому коричневому домашнему чепцу и по неопрятному на вид переднику из дерюги, закрывавшему ее с толстой шеи до самых ног точно гигантских размеров детский слюнявчик; ей явно было тяжело признать собственное поражение.

— Ну, вам тогда придется посидеть среди кастрюль. Я их только что выставила, извиняйте.

— Я поем снаружи, — сказал он едва слышно, но все же достаточно твердо. — Свежий воздух… — Он на секунду замолчал. — В конце концов, в нем нектар самого края, аромат гор… вкушать простую пищу на свежем воздухе, обозревая такую дивную природу… о большем и мечтать не приходится.

— Я тогда мужа своего пришлю, — сказала она раздраженно и вышла вон, сломленная его упорством, и остановилась лишь на мгновение, чтобы с исступлением почесать ногу.

Эта маленькая перепалка развеселила его. Ощутив это движение в своей душе, он уже готов был отринуть прочь всю свою меланхолию и в конечном итоге вовсе избавиться от болезненных ее приступов.

К его удивлению, вскоре к нему и в самом деле вышел хозяин с заказом и остался с ним, не погнушавшись предложенным пивом. Пиво было вполне приемлемым, вымоченный хлеб превосходен, а козий сыр — просто объедение. Некогда Джон провел много месяцев на столь скудной диете, что после нее даже такая простая сельская пища могла бы показаться настоящим деликатесом, достойным высокородного члена парламента, посетившего здешние края.

Серый сумрак пасмурного утра сменился светом дня, и кое-где сквозь облака даже стали пробиваться солнечные лучи. Хозяин уселся на лестнице специально чуть ниже Хоупа. Он понимал, что перед ним один из тех людей, которые ожидают к себе почтительного отношения. Он намеревался наказать жену за то, что она впустила незнакомца в такой неурочный час, однако все это могло и подождать.

— Женщины, уж коль заняты каким делом, так и вовсе от рук отбиваются, — заметил он, уставившись через маленький, грязный двор фермы — вдвое меньше, чем в гостинице «Рыбка», — на сломанную дверь конюшни. — Нету с ними никакого сладу.

Его гость издал лишь какой-то невнятный звук, с полным ртом он не мог произнести ни одного членораздельного слова.

Казалось, хозяин пустился в подобные объяснения по поводу поведения его жены только из желания каким-то образом извиниться перед высокородным гостем. И, посчитав свой долг перед джентльменом выполненным, он совсем уж было собрался вернуться к привычным обязанностям, когда ненароком заданный вопрос о рудниках заставил его помедлить. В ответ он принялся рассказывать истории о богатствах и контрабанде: весь город об этом толкует, упомянул он. Но уж коль говорить честно, то люди в Борроудейле таковы, что даже и не станут соваться во всякое там жульничество и мошенничество, во всяком случае, не те, которых он знает в Борроудейле, а он там родился — как и его жена, тоже оттуда родом, как и их родители…

— А вы знаете о борроудейлской кукушке? — спросил он, неожиданно, впервые за все время беседы вдруг обернувшись к Хоупу. Этот джентльмен, вдруг оказавшийся на пороге его дома, представлялся ему человеком весьма важным. Может статься, он из правительства, если судить по тем вопросам, которые он задает. К ним и раньше заезжали представители власти, и хозяина ничуть не удивило, что теперь сюда прислали человека с положением повыше. В конце концов, нелегальная торговля касалась непосредственно и его, и хотя приходилось тщательно таиться, приносила немалую выгоду.

Нет, заверил джентльмен, вздохнув, когда одолел последний кусок козьего сыра, ничего такого о Борроудейлской кукушке он не слыхал. Он в этом краю недавно.

— Ну, это лишь наглядный вам пример того, какие мы тут все простые люди в округе, — заметил хозяин. — Недавно эта кукушка наделала у нас тут жуткого шума. Должно быть, глотка у нее, что у твоей вороны, потому как кукушка эта целую неделю летала по всей долине из конца в конец и куковала целыми ночами. Всех собак всполошила, а собаки всполошили овец, и коз, и коров. Весь Борроудейл от самого Лодора до Ситоллера и обратно гудел, точно улей. Все кинулись ее ловить; да только птица-то смышленая оказалась: подходить позволяла близко, а поймать себя не давала. А однажды сорвалась да улетела. Видали, будто она направлялась от долины к Кесвику. Так они ей встречу приготовили и решили растянуть большую сеть поперек устья долины, чтоб уж она никогда больше вернуться не сумела. День и ночь они над сетью работали, покуда не закончили и не сбросили ее с Замковых утесов — вы, должно быть, проезжали их, так вот сеть протянулась между скал да на другую сторону. Вот так…

— И?..

— Получилось. — Он помолчал. — Сеть не дает ей сюда ходу, — заявил хозяин торжественно. — Никогда больше не слышал ее голоса с того самого дня и по сию пору. Правда, сеть спустили через несколько недель, но держат ее под рукой, ну, вы понимаете. Да только с тех пор она больше уже не нужна. —

Он поднялся и тут же слегка присел, разминая мышцы. — Вот такие люди у нас в Борроудейле. Ничего мы не знаем, что творится за пределами долины. А эти рудники, их открывают каждые шесть или семь лет, берут оттуда все, что хотят, а затем снова закрывают. Больше ничего мы об этом не знаем.

Джон прекрасно чувствовал, когда ему лгут, но еще лучше он осознавал, что лишь даром теряет время. Он только отметил для себя, что сведения Джорджа Вуда оказались совершенно правдивыми. Затем заплатил по счету — к немалому облегчению хозяина — и отправился по дороге, однако отчего-то не обратно в Кесвик, как можно было бы ожидать от правительственного чиновника.

Хоуп направил коня к ущелью Хонистер — пустынному и заброшенному месту, однако именно такая безлюдность более всего и была мила сейчас его сердцу. Ничто не радовало глаз, ничто не поражало воображения. Взгляд лишь рассеянно скользил по серым голым скалам, отвесно спускавшимся прямо к узкой дороге, по которой водили в основном вьючных лошадей, да и то не слишком часто. Он почувствовал себя совершенно отрешенным от остального мира и остановился ненадолго, давая себе отдых. Он выбрался из седла и сел на валун, прислонившись спиной к нависающему склону холма. Его конь, со спущенными поводьями, которые Хоуп петлей закинул на выступ скалы, шумно втягивал воздух ноздрями, обнюхивая дерн.

Он физически ощущал, как меланхолия с каждой секундой все больше заполняет его душу, весь пейзаж, что сейчас лежал перед его взором, приобретая форму, структуру самих скал. Он словно видел со стороны собственное «я», как видел сейчас голые осыпи — застывший каскад расколотых камней, покоившихся на твердой основе, ожидавших лишь малейшего импульса, готовых в любую минуту лавиной сорваться с места в опасном стремительном движении.

Подняв голову, он заметил несколько фигур на дальних скалах. И ему подумалось, будто люди эти разрабатывают богатые залежи графита и марганца, тогда как они всего лишь рубили кайлами сланец в Хонистерских каменоломнях. Как Джон уже успел узнать, каждый человек нарубал полтонны сланца и нагружал его на салазки, которые сам же и вытягивал из открытой штольни и дальше по опасной узкой тропинке, прорезанной в склонах холмов. Переваливая через вершину холма, салазки с грузом устремлялись вниз, набирая скорость по мере того, как склон становился круче. Рудокопу приходилось бежать, поскольку полтонны сланца угрожали нагнать его и раздавить. Его путь лежал до разгрузочной платформы, располагавшейся у самого подножия холма. Рудокоп добирался до нее, едва не падая от изнеможения. После чего, уже с пустыми салазками на спине, он медленно карабкался обратно вверх по крутому склону, чтобы снова войти в сочащуюся водой сланцевую штольню и сызнова начать этот изнуряющий процесс.

На окраине Кесвика Хоуп заметил людей, возводивших гигантскую каменную дамбу. Она представляла собой высокую стену, сложенную из одних лишь булыжников, не скрепленных известковым раствором. Стена эта окружала даже самые отдаленные взгорья — достойное применение той выгоде, которую крестьяне получили за удачно проданное зерно, благодаря войне поднявшемуся в цене. Он обратил внимание и на людей, работавших в лесу, — загорелых до черноты дровосеков, рубивших деревья в рощице. Они, как и многие прочие, вроде работников в высокогорных рудниках, были заложниками промышленного развития сего края. Они стремились селиться поблизости от работы, выстраивая себе ветхие хижины, покрытые дерном, или шалаши. Эти временные жилища были разбросаны по округе во множестве, и обитатели их, совершенно оторванные от общества всю неделю, лишь в короткий субботний вечер обретали некое отдохновение и малую толику удовольствий.

Перед Хоупом во всей красе развернулся рабочий пейзаж. Прямо под ним, по дну долины шатались бродяги, попрошайки, составлявшие шестую часть местных жителей, всеми покинутые и отчаявшиеся. Они бродили по этому краю, олицетворяя собой полную противоположность тем людям, что были заперты в шахтах, связанные по рукам и ногам собственными обязательствами. Хоуп ощущал себя единственной личностью, обладающей хотя бы подобием свободы воли. И уж коль скоро ему предоставлялась свобода ехать по собственным делам, то он с готовностью воспользовался ею, отринув прочь все сомнения.

Хоуп больше часа вел коня под уздцы, а затем взобрался в седло и неторопливо, осторожно направил его вниз по крутой тропинке к Баттермиру, в который он вступил с четким ощущением, будто однажды ему уже доводилось бывать здесь. Милые очертания городка, крутые уступы скал на юге, безмятежность озера, пышные луга подарили ему чувство возвращения домой. Уж здесь-то я в полной безопасности, подумал он: эта мысль, посещавшая его столь редко, пронзила его с такой отчетливостью, что Хоуп невольно огляделся по сторонам, точно злодей в мелодраме, приглядываясь, не подслушивает ли его какой-нибудь случайный прохожий. Здесь я в совершенной безопасности, повторил он сам себе. И снова он огляделся по сторонам, на сей раз отыскивая взглядом дьявола, соблазнявшего его сердце столь сладостными и милыми надеждами. Но дьявола поблизости не было. Лишь неспешно прогуливавшиеся путешественники из высшего общества, лишь овцы и козы на холмах, только голые скалы.

— Здесь мне ничто не угрожает, — сказал он в третий раз, и на сей раз уже вслух.

В то время как он медленно въезжал в пределы Баттермира, небо над головой стало местами высвобождаться от облаков, проглядывая синевой. В душе своей Хоуп ощутил невиданный доселе прилив умиротворения, на сей раз ему удалось справиться с меланхолией, очиститься от скверны. На короткое время он словно бы стал самим собой, в сердце его проснулось все самое лучшее, что в нем было прежде. Не запятнанный грехами, неожесточенный, он сам себе казался плавучим островом на озере Дервентуотер, год за годом погружавшимся в пучину, и все же временами выходящим из глубин целым и невредимым.

В дверном проеме гостиницы «Рыбка» он увидел Мэри, которая смотрела прямо на него, внимательно следя за тем, как он приближается к ней на коне. Она даже не мигала, не отрывая пристального взора от незнакомца. Солнце светило Хоупу в спину, и он, подъехав ближе, как и намеревался, направил коня прямо к девушке. Он увидел ее вблизи и почувствовал — лишь однажды ему доводилось пережить подобное — ошеломляющее головокружение, точно его бренное тело падало в бездонную пропасть. Она испытала то же самое.

Он остановился, спешился, приложил руку к сердцу и представился:

— Александр Август Хоуп, — он помолчал, — ваш покорный слуга.

Три совершенно никчемных слова, которые заставили слегка порозоветь ее щеки.

— Добрый вечер.

Она не поклонилась, не улыбнулась, и хотя слова ее прозвучали весьма холодно, однако глаза, подумалось ему, впитали в себя все лучшее, что могло содержать в себе солнце.

Ливень припустил перед самым рассветом, барабаня по крыше с такой силой, что Хоуп тотчас же проснулся, вырвавшись из объятий короткого, тревожного сна, который так долго не приходил вчера вечером. Грохот по крыше совершенно сбил полковника с толку, темнота напугала; он позвал Мэри. Девушка услышала его и сразу узнала его голос, и все же не стала торопиться. Он снова позвал, едва не срываясь на рыдания; она выбралась из постели, надела платье и стала спускаться вниз по лестнице со своей мансарды. Он был единственным их постояльцем, и конечно же отец предоставил ему «большую комнату», которую зимой занимал сам. Мэри совершенно бесшумно ступала по полу босыми ногами, и слышать ее он не мог, ей удалось подойти к самой его двери, и только теперь она разобрала невнятное бормотание, доносившееся из комнаты. Несколько удивившись, она решила, что он молится. Барабанная дробь дождя служила завораживающим аккомпанементом его приглушенным словам. Она стояла под его дверью до тех пор, пока он не замолк, затем подождала еще немного, и лишь убедившись окончательно, что гость успокоился, Мэри вернулась в свою спальню с посудным шкафом, которая находилась рядом с комнаткой для прислуги.

Ее комната имела одно преимущество — окно, которое сейчас было открыто. Она высунулась из него, с удовольствием ощущая, как дождь заструился по ее лицу, шее и плечам; она собрала волосы на затылке, чтобы они не промокли, но вскоре они сами собой распустились, и на сей раз Мэри не стала их прятать — пусть уж мокнут. Ее рассеянный взор устремился через северную часть озера на Бертнесский лес, откуда доносился любимый ею шелест дождевых капель по листьям. Даже фермеры были рады такому ливню — короткому и сильному. Мэри он принес особенное облегчение. Вечер оказался чересчур нервным, а физическое притяжение таким, что ей пришлось прикладывать немалые усилия, дабы преодолеть его и скрыть душевный порыв от посторонних глаз. Дождь словно дал возможность распуститься ее чувствам, а наступившая прохлада доставляла удовольствие, как холодные объятия воды в ее тайном бассейне.

Проснувшись в страхе, Хоуп постепенно успокоился, и вскоре его мысли вернулись к ярким воспоминаниям о радости, что ему довелось испытать этим вечером. Неистовый ливень перешел в тихий шелест дождя, успокаивая, как звучание хорала в соборе города, где он провел часть своего детства. Именно Мэри вызвала давно забытые ощущения детства; и одно из них — умиротворяющий покой, напоминающий объятия матери, когда он за стенами родного дома был надежно защищен от неистовства внешнего мира. Вчера он искусно разыграл свое восхищение ее дивной красотой, да, вчера ему это удалось на славу, с удовольствием подумал он, весьма естественно, будто он вовсе и не играл хорошо отрепетированную роль. Никаких умышленных взглядов, неожиданных обращений, никаких уловок, но лишь изысканная учтивость умудренного жизненным опытом джентльмена и никаких коварных просьб подать ему в комнату разогретые в очаге камни или посветить в коридоре. Наоборот, он всем видом стремился показать, что почтет за счастье и вовсе избавить ее от обязанностей прислуживать ему, не докучать ей, хотя он, как, вероятно, и сама Мэри, осознавал свое глубокое сродство с ней.

Весь остаток позднего вечера он провел в гостиной в довольно приятной компании ее отца, который, желая доставить удовольствие такому общительному и благородному гостю, принялся хвастаться. Гостю было крайне интересно. Словно невзначай Хоуп подтолкнул хозяина гостиницы к разговору о его собственности: рогатом скоте, гостинице, полях, овцах, козах, домашней птице, а также о рыбной ловле. Теперь, утопая в мягких пуховых перинах, Хоуп размышлял, что за все последние прожитые годы для Джона такое приданое могло бы стать самым желанным и более чем приемлемым. Мэри была единственным ребенком в семье, а стало быть, отец наверняка намеревался отдать за ней все. Прекрасная жизнь! Гостиница, доходы от рудника, истории длинными зимними вечерами, рыбалка летом, знакомство с некоторыми научными идеями в отношении сельского хозяйства, о которых он уже не раз слышал, но был уверен, что они еще не проникли в древний крошечный мирок этой долины… Хоуп лежал на перинах из гусиного пуха, глядя на стропила над головой, слушая, как проливной дождь смывает с него один за другим слои бесконечных амбиций, похоти, злобы, боли, мстительности… Это именно то место, которому он мог бы принадлежать всей душой… И Мэри… Уже соскальзывая в сон, он вдруг с невероятной ясностью увидел ее образ таким, каким он запечатлелся в его памяти в первые минуты их знакомства.

Во время позднего завтрака ему прислуживала сама миссис Робинсон, и пока он чистил яйцо, успел разузнать у этой простодушной женщины, что муж ее отправился в Лортон с козьим сыром и запеченной в горшочках форелью для торговцев, которые заглядывали туда по средам. Мэри же ушла на холмы с отарой овец и коз, сказала она, возможно, по дороге в Баттермир или же по направлению к горе Робинсон.

— Робинсон? — Хоуп уловил знакомое имя и почувствовал, что появился шанс ввернуть в разговор комплимент. И уж коли дома не оказалось дочери, то стоило бы проявить учтивость по отношению к матери… несмотря на ее довольно театральную привычку упирать руки в бока… — В честь вас была названа гора?

— О, название существовало еще задолго до нас, сэр, хотя многие спрашивают, не назвали ли ее в честь Мэри.

— В самом деле? Неужели Мэри так знаменита?

— О да! — И хотя миссис Робинсон с полным пониманием относилась к стремлению дочери скромно держаться в тени, она более всех других гордилась красотой Мэри. Стоило только высокородному члену парламента проявить малейший интерес, как она тут же перечислила победы Мэри, упомянув обо всем, что было написано о ней в печати и сказано на людях. Ему даже принесли экземпляр первой книги Бадворта, затем он просмотрел все лестные заметки в газетах. После чего Хоупа повели к бару и показали стены, расписанные многочисленными комплиментами на латыни, греческом и французском, а также одним или двумя на английском. Так же, как и ее муж, который считал своим долгом противопоставить высоко-родности неожиданного гостя собственное состояние, она противопоставляла ему славу единственной дочери; и все это было проделано с совершенной невинностью, с неподдельной скромностью.

Хоуп выразил свое искреннее восхищение: чувство близкого и реального осуществления мечты всецело завладело Джоном. Ее необычайное благородство находило в нем отклик, как и ее одиночество…

— Ну так теперь я и вовсе уверился, что этот холм назван именно в вашу честь, если и не как дань должному, то уж как знак благодарности. — Он любил эту фразу и замечал, что, ненароком брошенная в разговоре, она поднимала его репутацию на недосягаемую высоту. — Верите ли, я и думать не смел, что вступил в пределы столь прославленного дома, — продолжал он, готовый предаться легкомысленной болтовне с миссис Робинсон.

Его собеседница обратилась к кошке, и та в ответ произнесла: «Нет!» Совершенно отчетливо. Миссис Робинсон подняла ее на руки и зарылась лицом в теплый мех.

— Удивительная кошка, — промолвил совершенно пораженный Хоуп.

— Это Дэмсон, — ответила миссис Робинсон, словно представляя их друг другу.

Вошла Энни; ее деревянные башмаки раздражающе клацали по каменным плитам.

— Разве не настало время тут все убирать?

Энни явно была настроена решительно.

— Я как раз заканчиваю. — Он сделал последний глоток пива: к тому моменту, когда он отставил кружку, Энни уже с нарочитым шумом собирала грязные тарелки большими красными руками. — Полагаю, мне надо последовать примеру мистера Робинсона и отправиться…

— В Лортон, — отрывисто бросила Энни. — В такое-то время дня вы его точно встретите, когда он станет возвращаться.

Меньше всего его заботило неодобрение Энни: однако же ее присутствие угнетало, и он покинул гостиницу куда более поспешно, чем намеревался.

Уже наступила середина утра, и дождь давно прекратился, расчистив небо от туч и омыв холмы свежими потоками, весь ландшафт сверкал капельками дождя в лучах солнца, тропинка под ногами быстро высыхала. Казалось, будто кроме скал, тянувшихся вдоль берега озера Краммокуотер, в этом краю и вовсе ничего не осталось. И Хоуп, который предполагал совершить короткую и легкую прогулку, вскоре весьма пожалел, что не оседлал лошадь. Подобный холмистый ландшафт был крайне изнурителен для прогулок, к тому же голые склоны навевали изрядную скуку, и раненая нога очень скоро начала беспокоить его. В конце концов он встретил полуголого мальчишку, весьма подозрительного вида, который достаточно ясно объяснил Хоупу, что до Лортона еще далеко и скоро до него не доберешься. Полковник повернул на запад, вниз к гостинице на озере Лоусуотер. Как он сам писал Ньютону: «Я, возможно, сумею поймать прекрасную форель».

Самая именитая часть благородного общества разместилась в столовой, однако хозяин оказался чересчур суетливым и навязчивым, беспрерывно нарушая то самое уединение, к которому, судя по его же объяснениям, высокие гости стремились и за которое, собственно, и были заплачены немалые деньги. Появление вновь прибывшего невольно вызвало их раздражение, но его вежливое высокомерие, его платье и намеренная самоуверенность только раздразнили их любопытство. Он же демонстративно достал подписанную ему лично книгу и с самым сосредоточенным видом принялся ее читать, маленькими глотками потягивая принесенный бренди с водой. И все же, когда он удостоил общество своим вниманием и поздоровался со всеми, в его тоне и голосе звучало немалое дружелюбие, сию же минуту завоевавшее неподдельную их симпатию. Последовало короткое знакомство, Хоуп вручил визитную карточку каждому, тем самым вызвав неослабевающее уважение и внимание к своей персоне.

Джон Август подмечал все эти мелкие детали с извращенным удовольствием. Самым небрежным образом он тут же дал всем понять, что он холост, человек состоятельный, друг премьер-министра, и в благожелательной манере обрисовал перспективу благополучного вложения капиталов в брачное дело. Как Хоуп того и ожидал, такое его замечание, сделанное словно бы между прочим, сию же минуту возымело совершенно определенное действие, как меткий выстрел из ружья. И хотя последний пункт — насчет капиталов — был обозначен лишь пунктиром, однако же очевидность его не вызывала никакого сомнения, и мисс Скелтон посчитала себя уже обрученной.

Она не обладала ни привлекательностью, ни аристократизмом мисс д'Арси, но некоторые ее черты компенсировали разницу в изысканности платья. Тем временем завязалась весьма оживленная беседа между незваным гостем и мужской частью этой маленькой компании, которая, хоть и не слишком охотно, все же приняла полковника в свое аристократическое общество. Все они словно бы нашли свое благословенное пристанище в гостинице на берегу озера. Отец мисс Скелтон во всем подчинялся советам собственной дочери, мать расточала ей комплименты, ее многочисленные друзья воздавали ей должное и поддерживали ее. Исключение составлял разве только священник, преподобный Николсон, который, как Хоуп рассудил, был до крайности влюблен в нее, однако слишком беден и потому не смел чересчур явственно ухаживать за ней и в то же время отличался излишней честностью, которая не позволяла ему предъявлять какие-либо претензии на руку и сердце прелестницы.

В характере Джона Августа была черта, которую он, как правило, стремился обуздывать, — сочувствие к жертвам. Однако на сей раз он смог совершенно свободно отдаться симпатии, поскольку не имел никаких тайных умыслов в отношении мисс Скелтон. Эта девушка, подумал он, как и все прочие из ее круга, теперь была против собственной воли выставлена на общественный аукцион. Говоря иначе, она играла роль ощипанного и тщательно подготовленного к жарке гуся. Если лакомство так никому и не придется по вкусу, она станет изгоем, предметом насмешек, старой девой, нуждающейся в покровительстве. Сейчас она походила и на рабыню на помосте, ожидавшую, когда за нее дадут подходящую цену. А если обратиться к рыбалке, то девушка представилась Хоупу приманкой: нежная, грациозно кружащаяся, лакомый кусочек, насаженный на «крючок» — собственность, составляющую приданое. Мисс Скелтон служила отличной приманкой, но рыба-то, как мысленно назвал себя Хоуп, нацелилась совсем на иную наживку.

Он внезапно вспомнил свое такое короткое, формальное и ни к чему не обязывающее общение с Мэри. И хотя это мимолетное знакомство ему и вовсе ничего не обещало, при одной только мысли о мисс Скелтон и ее тесном мирке в душе полковника неожиданно и мгновенно вспыхнуло отвращение. Он столь неучтиво и поспешно распрощался со всей компанией, что после его ухода им осталось лишь теряться в догадках, что же могло задеть такого важного господина.

Порывисто, широким шагом он вышел вон из гостиницы.

— Пожили бы они без денег… бедняки… стали бы воровать одежду… пусть бы поголодали… а еще отхлестать хлыстами… вот тогда и посмотреть, какие на них рубцы красоваться будут… общественная проституция… «отведайте чаю»… сколько несчастных было до смерти замучено непосильным трудом ради их чая… разве можно это сравнивать… вот уж истинно, прав был Пейн…[24] французы правы… да здравствуют французы!., а ее бы посадить в Маршалси[25] и не кормить недельку… вот тогда посмотрим, куда девается вся ее хваленая красота…

Перед его взором так и стояла картина, столь часто виденная им в его странствиях, — сотни, тысячи бездомных, попрошаек, женщин и детей, бредущих по дорогам самого богатого в мире острова, словно души грешников, обреченные на вечные скитания…

Когда он добрался до перевала Хауз-Пойнт, перед ним предстал как на ладони городок, в котором жила Мэри, — Баттермир. И в тот же миг он почувствовал, как душа его начинает парить словно птица. Пораженный Хоуп невольно замер на месте, задержав дыхание. Он и вспомнить не мог, когда в последний раз ощущал подобное целомудренное счастье.

Он как бы «увидел» себя со стороны — этакая карикатурная копия фатоватого путешественника по Озерному краю, его нелепая одежда вовсе не подходила для такой узкой и опасной тропинки, с двух сторон зажатой в тиски скал и нагромождений камней. Однако это его нисколько не беспокоило. Его чувства внезапно очистились от яда мстительности, презрения, ненависти к самому себе, зависти и алчности, которая ввергала его в дьявольский круговорот порочных мыслей.

Неужели именно Мэри позволила ему приобщиться к этому источнику наслаждения? Не только она.

— Бог обитает здесь, — произнес он вслух, — Бог и Смерть.

Подлинное откровение: он склонился перед ним. Он избран, как Павел[26], и, как Павлу, ему предстоит служение. Он как будто впал в некий транс, произнося слова, которые ему не принадлежали; он погрузился в океан счастья, он ощутил себя заново крещенным, и нужные слова, обращенные к Богу, родились сами собой.

— Бог и Смерть, — повторил он, — и ничего более даже знать не стоит.

Он вдохнул полной грудью, стремясь наполнить легкие этим упоительным, живительным воздухом. Хоупу мнилось, будто каким-то волшебным образом он сможет унести с собой хотя бы малую его частицу, дабы навсегда запечатлеть в своей памяти воспоминание о прекрасной минуте. Вот так полковник и стоял посреди перевала, боясь хотя бы единым движением нарушить удивительную магию озарения. Минуло несколько минут, а он все смотрел на маленькую долину, затерявшуюся среди высоких холмов, словно перед ним лежали те самые сокровища, которых он так жаждал всю свою жизнь.

Джозеф Робинсон рассказывал, будто Мерлину[27] случалось бывать в этих краях. Хоупу вдруг показалось, что сам он — Мерлин, незримо вернувшийся в своем волшебном плаще, и теперь он разыскивает женщину, которая бы заманила его в ловушку и навсегда удержала в безопасности. Это было прекрасное, ни с чем не сравнимое чувство, волшебное и сказочное! Мэри? Какие чувства питал он к ней? Хоуп настолько привык к развращенным и продажным женщинам, к мимолетным удовольствиям и бесконечному торгу, что давно забыл о существовании прекрасного мира вокруг. Но, может статься, он еще сумеет обрести в этой долине все, о чем мечтал: внезапную, бескорыстную привязанность, дружбу и даже пылкую страсть на многие, многие годы… Он был способен на все!

— Время у вас есть?

С одной стороны, Хоуп даже обрадовался такому внезапному вмешательству — он с суеверным ужасом осознал, что если вдруг по собственной воле решит уйти из этого чудесного места, то прекрасное состояние покинет его, и тогда он станет точно человек без тени. Вопрос повторился, правда, на сей раз уже в более вежливой форме.

— Время у вас есть, сэр?

Даже имей я его сколь угодно, подумал Хоуп, однако подобный вопрос, относительно времени, звучит просто неприлично…

— И что ты намерен с ним делать? — надменно поинтересовался Хоуп, давая отпор подобной наглости.

Харрисон захлопнул рот, будто ему со всего маху врезали в челюсть. «Будь проклята эта щегольская одежда!» — мысленно выругался Хоуп. В его теперешнем обличье, ему следует весьма и весьма тщательно следить за словами, ибо любая, необдуманно брошенная фраза может нанести собеседнику незаслуженную обиду. Он достал из кармашка золотые часы и уже куда более доброжелательно сообщил:

— Двадцать пять минут третьего.

Молодой человек кивнул и собрался было отправиться дальше своим путем, однако Джону хотелось во что бы то ни стало сгладить свое высокомерие.

— Тяжело работать в каменоломнях?

— А вы-то почем знаете, что я там работаю?

— Пыль на одежде: если бы ты работал на ферме, то был бы заляпан грязью.

— Вскорости я уже на ферму вернусь, слава Господу.

— Я собирался покурить, — солгал Хоуп. — Не хочешь ли попробовать моего табачку? — Он протянул кожаный кисет. Молодой человек глянул на него так, словно мешочек мог его укусить.

— Да я и сам подумывал посмолить, — сказал он, не отрывая пристального взгляда от кисета, — коль выдастся свободная минутка.

— И что, выдалась?

Молодой человек кивнул и взял кисет. Старательно обтерев шероховатую глиняную трубку о собственные штаны, парень осторожно набрал в нее табаку, правда, надо отдать ему должное, из чистой вежливости взял совсем чуть-чуть.

— Набей дополна, — предложил Хоуп. — Нам тут двоим за глаза хватит. Нет ничего лучше неторопливой беседы за хорошей трубкой. Сделай одолжение, набей трубку. — Благожелательность полковника и в самом деле возымела действие: молодой человек зачерпнул табак полной мерой. — Мы можем присесть на камни, — Хоуп указал на выступающий плоский валун, — и полюбоваться озером.

— Я не из тех, кто любуется всем этим, — заметил Харри-сон, и в душе Хоуп ощутил неподдельную симпатию к этому парню.

— А как же красота природы? — воскликнул он, играя и одновременно слегка высмеивая свою роль путешественника по Озерному краю.

— Я больше смотрю на другую красоту, — ответил молодой человек и удобно расположился на камне, спиной опершись на дернистый склон.

— Так вот почему ты предпринял такое путешествие?

— Можно и так сказать.

— Женщины — источник всех наших деяний, — заключил Хоуп, лихорадочно делая одну затяжку за другой и завидуя, с какой легкостью и быстротой молодой человек раскурил свою трубку и теперь неспешно попыхивал ею в свое удовольствие.

— Ничего такого я не знаю, — послышался ответ.

Хоупу снова пришлось самым тщательным образом раскурить трубку, озираясь по сторонам и ловя ветер, но день был на редкость спокойным. Харрисон по-прежнему не спускал внимательного взгляда со странного джентльмена, однако же заметил две лодки на поверхности озера — в одной, судя по бурным всплескам, поймали щуку. Еще он улавливал доносившийся со стороны леса перестук топоров, приметил стада на берегу озера Краммокуотер со стороны Скейл-Форс и даже пару ласточек, порхавших над водой. Все это и множество других впечатлений сложились в его сознании в единую впечатляющую картину мира, в которой Хоупу, все еще сражавшемуся со своей нераскуренной трубкой, не было места.

— И куда же ты направляешься?

— Домой.

— А где находится твой дом?

— Вон там… местечко называется Калдбек. — Молодой человек помолчал, а затем, словно расщедрившись, добавил еще одно предложение: — За Кесвиком, это окраина Карлайла.

— Карлайла… — Трубка Хоупа снова потухла, и он решил оставить ее в покое.

— Самый лучший табачок, который я курил с тех пор, как мне выдрали зубы, — заметил молодой человек уже более весело. — Совсем не мог курить, сильно боялся, что вовсе раскрошатся. С того дня у моего рта словно новая жизнь началась. Два настоящих мучителя — нижние задние. — Он пошире разинул

рот, и стало ясно, что ему не терпится рассказать о своих зубах, но Хоуп был настроен на более философские темы.

— Тебе нравится твоя работа на руднике?

— Каменоломня? Да никому бы не понравилась. Неграм на плантациях и того лучше. — Вынутая было трубка снова отправилась в рот, и, как успел заметить Хоуп, она продолжала исправно дымить.

— Вот почему ты направляешься домой?

— Да можно и так сказать.

— Я согласен с тобой, в нашей стране и правда существует рабство. И многие другие бы согласились. Мой друг Том Пейн… Меня даже ранило, — он поднял искалеченную руку, — когда я сражался на его стороне за свободу наших американских братьев… он писал и сражался за свободу Америки во Франции и здесь, в своей родной стране. Где же он до сих пор сеет свои семена? Здесь! Здесь, на родине. Кто может считать себя свободным в этой стране после судебных разбирательств по поводу государственной измены[28], за которую упекают за решетку и оставляют гнить…

Молодой человек наблюдал за ним весьма настороженно, ожидая лишь подходящего момента улизнуть. Только джентльмену и пристало рассуждать по поводу правосудия, Франции и Тома Пейна. Если Харрисону и приходило в голову разглагольствовать на подобные темы, то уж он-то со всем тщанием следил за тем, чтобы никого поблизости не оказалось. Доведись ему хоть раз кивнуть в знак одобрения подобных крамольных идей, и на его голову обрушатся все невзгоды мира. Постепенно его настороженность переросла в беспокойство — он с самого начала должен был заподозрить неладное: не слишком богато одетый джентльмен предлагает ему набить трубку отменным табаком прямо посреди дороги… его беспокойство стало медленно, но верно перерастать в панику, он быстро загасил трубку. Теперь джентльмен принялся нападать на мистера Питта, обозвав его исчадьем ада, страшней самого дьявола. Затем начал костерить парламент, который оказался слишком уж безвольным и не оказал премьер-министру никакого сопротивления. И в конечном итоге разбушевался по поводу законов, конституции, короля, правда, надо признать, ярость эта была столь прекрасной и красноречивой, что выдавала в нем хорошего оратора…

— Боже, храни короля! — пробормотал молодой человек как заклинание, вскочив на ноги. — Только это я и могу вам сказать. — И повторил, чтобы услышали все в округе — овцы, козы, ласточки, лодки и облака: — Боже, храни короля! А теперь я пойду своим путем, сэр, и спасибо вам, премного благодарен.

— А обратно ты пойдешь этим же путем?

— Никогда, — торопливо ответил Харрисон, и конечно же солгал. Именно для того он и направлялся сейчас с рудника на ферму отца, чтобы узнать, когда же ему родители разрешат вернуться в родной дом и что он сможет предложить Мэри.

Джон Август с тоской провожал взглядом торопливо удаляющуюся фигуру парня и испытывал настоящую эйфорию от доселе незнакомых чувств, убежденный, что судьба на сей раз столкнула его с одним из радикалов, перед которым он мог без малейших опасений раскрыть потаенные мысли. Что касается его собственных разговоров, мысли, внезапно приходящие ему в голову, как правило, начинали жить самостоятельно, помимо его воли.

Неторопливым, прогулочным шагом Хоуп преодолел несколько сот ярдов и только тут заставил себя еще раз хорошенько вспомнить весь свой разговор. Он только теперь уловил встревоженность молодого человека, он припомнил свои крамольные рассуждения, напыщенные и многословные, он ощутил страх парня из каменоломни перед ним. Ему захотелось вернуться и поговорить с ним более убедительно. Но если он примется гоняться за молодым человеком, то наверняка будет только хуже.

Так или иначе он выкинул из головы этот разговор с такой же легкостью, с какой выбросил бы обратно в озеро попавшую на крючок мелкую рыбешку. Теперь, пройдя очищение, он, точно драгоценный сосуд непорочной невинности, мог предложить себя Мэри.

Однако в гостинице ее не оказалось, на лугах тоже, и когда он окольными путями разузнал, где же она может находиться, то неверно истолковал полученные объяснения и отправился по совершенно другой тропинке. Мимо водопада, вверх по склону холма, который оказался на удивление крутым и тяжелым. Взобравшись на холм, он мог разглядеть сразу три озера — Лоусуотер, Краммокуотер и Баттермир, — выстроившиеся в цепочку на дне долины, словно гигантские голубые баржи, готовые к буксировке к далеким берегам; он рассмотрел временные жилища дровосеков и заметил стада, спускавшиеся с высотных пастбищ, однако Мэри словно избегала его.

Даже прислуживая ему — а он по-прежнему оставался единственным гостем, — она продолжала сторониться его на протяжении всего вечера. Расторопно и вежливо исполняя свои обязанности, Мэри оставалась вне пределов его досягаемости, и такое равнодушие с ее стороны нельзя было объяснить ни желанием подразнить его, ни внезапно угаснувшим интересом к его персоне. Просто девушка была полностью поглощена своими делами. И это вызывало у него тем большее недоумение, что он совершенно отчетливо ощущал, какой отклик в ее сердце нашли его чувства к ней.

Но даже ее отчужденность не нарушила новизны и надежды на дальнейшее развитие отношений, которая поселилась в его душе на перевале Хауз-Пойнт. Никогда больше не согласится он на пару с Ньютоном разрабатывать коварные планы и идти по этому скользкому пути. Помимо этих планов существовала иная жизнь, и доведись ему воспользоваться предоставленным ему временем, он бы спокойно прожил жизнь, неделю за неделей, наслаждаясь каждым днем как единственным в жизни и последним. Он бы позволил этому миру прийти к нему, а не бросаться на него с кулаками, точно стремясь выиграть рукопашную схватку.

Он даже позволил себе некоторую вольность и выпил стаканчик портера с мистером Джозефом Робинсоном. Затем полковник мило потолковал с хозяином гостиницы, заодно выслушав его рассуждения по поводу битвы у Нила[29]. Мэри давным-давно ушла в свою комнату, однако Хоуп знал, и это слегка успокаивало его, что она находилась где-то поблизости. Он мог позвать ее в любую минуту, но ему хотелось бы удостовериться, что на сей раз он наверняка найдет с ней общий язык. Он понимал, каких усилий и какого внимания это потребует, и в то же время в его сознании зрела мысль — мысль недопустимая и совершенно неприемлемая, — что весь остаток жизни он желал бы прожить именно здесь, с этой девушкой, в совершенной безопасности. Это была его единственная зримая и реальная надежда воплотить в жизнь откровение, сошедшее на него на перевале Хауз-Пойнт.

В течение следующих двух дней Мэри продолжала избегать его. Когда он выходил в столовую, она отправлялась на маслобойню; если же он принимался бродить по полям рядом с домом, она исчезала в Бертнесском лесу на берегу озера. Однако стоило ему только пойти прогуляться по лесу, как она убегала от него на холмы, и Хоуп прекрасно осознавал, что нет никакого резона преследовать ее до самых вершин, впрочем, как и действовать чересчур открыто.

Она пыталась убедить себя, будто он — всего лишь очередной праздный аристократ, искатель приключений; за последние десять лет работы в «Рыбке», под бдительным надзором общественного ока, несколько подобных джентльменов уже успело одарить ее своим вниманием. Иногда это были люди его типа, иногда — не столь воспитанные. Обычно ей удавалось переносить такого рода навязчивый интерес довольно стойко. Однако в последнее время ее способность противостоять ему стала иссякать.

На третий вечер его пребывания в гостинице парочка сыновей одного из мелкопоместных дворян, не отличавшихся примерным поведением, оказалась в «Рыбке». Изрядно подвыпившие после празднования, закончившегося охотой на белок, они явились в гостиницу. Правда, им и раньше доводилось бывать здесь, но обычно Мэри не стоило труда урезонивать этих испорченных щенков, которые устраивали шум и суматоху и, по ее разумению, несмотря на все старания их родителей, вели себя предосудительно и весьма безнравственно. Но в тот вечер их шумное веселье причиняло ей почти физическую боль, и если бы не вмешательство полковника Хоупа, она бы наверняка разразилась слезами.

Наверняка зная, что они никогда не бывали в Германии, он вполне учтиво поинтересовался, не доводилось ли им путешествовать по этой стране. А затем принялся в красках описывать собственное обучение в тех краях в старинном университете Гейдельберга, сразу же целиком завладев вниманием двух дворянчиков-выпивох. С мастерством опытного рассказчика он направил разговор не на изучение работ классиков, философии, немецкого языка и метафизики, но на светские дуэли, их правила и установленные обычаи, схватки один на один туманными рассветами — схватки на шпагах насмерть… Его собственный шрам, сказал он… получен в особо жестокой дуэли… последний успех из трех… в первых двух случаях ему невероятно повезло, и он легко одержал победу… и не будет ли молодая хозяйка сего дома так добра и не принесет ли ему и его друзьям бутылочку прекраснейшего портера из запасов ее батюшки?.. (Мэри вышла, но остановилась за дверью) прекрасное создание, продолжил он, когда она удалилась (голос его стал так тих, что ничего больше она уже различить не смогла)… совершенный образец врожденного аристократизма, они согласны? Скромность, какую и представить-то себе невозможно, разве не так? И он, Александр Август Хоуп, полковник, к вашим услугам, джентльмены, не станет больше терпеть никаких бранных слов в ее присутствии, СЛЫШАЛИ ОНИ ЭТО?

Они заметили крепкий кулак, словно невзначай высунувшийся из-под рукава шелковой рубашки, и это заставило их вспомнить о хороших манерах. По возвращении она поняла, что обязана этим именно ему, но побоялась слишком откровенно и открыто поблагодарить за такую любезность. Демонстрация чистосердечной признательности могла быть истолкована неверно.

И несмотря на это, она изо всех сил старалась держаться от него на достаточном расстоянии. Он смущал ее одним уж тем, что совершенно не походил на искателя приключений. Он не бросал косых взглядов в ее сторону, не позволял себе двусмысленностей, и уж тем более не распускал руки, и все же, вопреки всем ее стараниям, их пути постоянно пересекались самым непостижимым образом. Хоуп и в самом деле казался настоящим джентльменом, Мэри могла судить об этом уже по тому, как воодушевились при его появлении все мало-мальски приличные семейства в долине, точно гончие, почуявшие в порыве ветра запах оленя. Его предупредительность по отношению к ней внешне не выходила за рамки приличий. Казалось, он не преследует никаких целей. Он проходил пешком до перевала Хауз-Пойнт дважды в день, но все остальное время… он написал одно или два письма и даже удостоил ее отца любезности, франкировав одно из его посланий. Полковник терпеливо дожидался, когда у хозяина гостиницы появился свободный день, дабы вдвоем отправиться половить озерную форель, в то же время отвергая многочисленные приглашения, сыпавшиеся на него со всех сторон. И все же, когда мистер Скелтон и его дочь, на удивление всем, сделали длинный крюк в один из своих визитов из Лортона, чтобы заглянуть в «Рыбку», полковник повел себя с безупречной доброжелательностью.

Однако от проницательного взгляда Мэри не ускользнуло, что Хоуп был рад их отъезду гораздо более, чем присутствию. Тем не менее, он обещал Скелтонам в самое ближайшее время взглянуть на земли вокруг озера Лоусуотер и заявил, что природная красота сего края немало поразила его воображение и в будущем он намерен здесь поселиться… услышав такое откровенное заявление, мисс Скелтон радостно захлопала в ладоши и даже слегка покраснела от удовольствия. На самом деле только преподобный Николсон и умел удерживать внимание мудрого и элегантного полковника Хоупа. Более всего времени они посвящали дружеским беседам, с увлечением, как казалось со стороны, обсуждая важнейшие духовные вопросы — силу молитвы, пребывание Господа во Гробе, даты сотворения мира, значение лиц Святой Троицы.

Мэри в немалой степени смущало чувство, что полковник совершенно не таков, каким хотел бы казаться, с невиданным энтузиазмом предаваясь обсуждению теологических вопросов. Но даже сам преподобный Николсон убедил ее в том, будто энтузиазм полковника отличался совершенной «искренностью, как и духовные искания и набожность большинства людей, с которыми ему доводилось встречаться».

Смущало ее и другое: Хоуп отличался невиданным тщеславием. Точно против собственной воли, он каким-то непостижимым образом умудрялся воздействовать на других одним своим присутствием. Он продолжал избегать путешественников, однако если же кто-то все-таки навязывал ему свое общество, полковник вел себя благожелательно и приветливо, точно старый друг. Он отличался красноречием и эрудицией образованного человека, однако, как успела заметить Мэри, с ее отцом он вел беседы на темы пустячные и обыденные, как, например, о лудильщике. И эта его многоликость настораживала девушку. Она прекрасно видела, что этот человек в своей жизни прошел немало неправедных дорог и теперь сам словно заблудился на греховном пути, которым следовал до сего дня. Мэри всеми силами стремилась остаться в стороне. Умудренная житейским опытом, искушенная общественным вниманием, она стремилась не угодить в ловушку, в которую он пытался ее вовлечь.

Более того, случись этому важному джентльмену приехать в иное время, наверное, все думы девушки только и были бы обращены к его персоне. Однако теперь у Мэри появились собственные мотивы избегать полковника. Тот самый молодой человек, что страдал от ужасной зубной боли — Харрисон, — неожиданно отыскал ее. Сбивчиво и путано, однако решительно и со страстью, он заверил Мэри, что в самое ближайшее время намерен отправиться на ферму отца, выяснить дальнейшие перспективы, а затем вернуться и… на этом его выводы иссякли, но цель не оставляла ни малейших сомнений.

Да, конечно, он прекрасно понимает, что он — всего лишь обычный сын фермера, а она — знаменитая Красавица, слухи о которой ходят по всей стране. Она столь чудесна, что ни один мужчина, даже из тех, кто обитает во временных жилищах на холмах, не посмел бы сказать ни единого плохого слова о ней. Но ему никто, кроме нее, не нужен, и уж коль скоро ей надо подумать, то он согласен ждать столько, сколько ей захочется.

Это совершенно искреннее, открытое заявление неожиданно нашло отклик в ее душе. Он был симпатичным и честным малым. Теперь, когда опухоль на его лице спала, Мэри разглядела в нем серьезную уравновешенность, и это более всего понравилось ей. Когда он только начал свою речь, девушке захотелось немедленно прервать его и прогнать или же самой поскорее сбежать от него. Однако его решительность вынудила ее выслушать его предложение до конца, и когда он повернулся и направился прочь, Мэри долго смотрела ему вслед, сама удивляясь, что это его предложение, за которым стоял тщательно разработанный план, отнюдь не неприятно ей.

Следующим утром, расплачиваясь по своему весьма скромному счету, Хоуп свято верил, что он один лишь в ответе за расставание, чувство, что он совершает доброе и справедливое дело, наполняло его сердце удивительной чистотой и решимостью. Он оставил прощальную записку для Джорджа, всеми силами удерживая себя от встречи с Мэри, пообещал — хотя и лгал — вернуться и торопливым галопом направился к перевалу Хауз-Пойнт. Здесь он спешился и принялся страстно молиться, взывая к тому ангелу, который осенил его душу. Хоуп молил не оставлять его и в будущем, дабы тот огонь праведности и благожелательности ко всему человечеству никогда не угас в душе его. О, если бы только сию же минуту ему попался на пути попрошайка! Он мог бы дать ему целый шиллинг! Хоуп молился о том, чтобы эти прекрасные чувства никогда не ослабевали и «с сего дня я мог начать новую и праведную жизнь, о Господи, во славу Твою и во имя Твое». И стоило ему лишь произнести имя Господа, как ему послышался тревожный набат.

Полковник миновал перевал и выбрался из долины уже днем, когда готова была разразиться гроза. Он кипел от желания действовать. Джордж Вуд все еще держал его комнаты. И снова Мальчишка-мартышка вместе со своим болезненного вида и необычно симпатичным маленьким другом Артли с гордым видом уводил прочь лошадь. Дэн, конюх, снова отсутствовал, доложив, что «укрощает новую упрямую лошадь».

Вуд препроводил Хоупа в его комнаты, с такой осторожностью неся на полусогнутых руках драгоценный несессер, вверенный его заботам, точно это был королевский скипетр. Они быстро обменялись любезностями — хотя, по мнению нетерпеливого Хоупа, это затянулось слишком надолго — но в конце концов хозяин оставил его в одиночестве. С жуликоватым проворством он проверил все кармашки, ящички и секретные места своего несессера, обнаружив все в целости и сохранности. Его дожидалось письмо от Ньютона, но он был не в настроении читать его. Он метался по комнате, точно охваченная паникой летучая мышь.

На его звонок явилась Кристина.

— А, Кристина. — Он пристально посмотрел на нее, но никаких изменений не заметил, и кроме того, она его уже больше не интересовала. — Мне бы хотелось немного пива, Кристина, и хлеба, возможно, с сыром.

Она присела в легком поклоне и повернулась, собираясь уйти, но обернулась к нему, когда он добавил:

— А другая служанка… Джоанна? Я… она… она хотела у меня кое-что узнать, теперь у меня появилась свободная минутка кое-что рассказать ей.

— Джоанну, сэр, — с удовольствием принялась докладывать Кристина, улыбаясь его жалкой уловке, — мистер Вуд попросил уйти, потому как кое-какие вещи стали пропадать. Мы-то ее поймать на том не смогли, да и она ни в чем не созналась, но мистер Вуд знал… мы все тут знали… вот она и ушла.

Хоуп даже не пытался скрыть собственное разочарование. Кристина молчала целую минуту, словно давая ему возможность в полной мере пережить услышанное.

— Так у нее нашли целую гинею, у этой Джоанны… если это ее настоящее имя, в чем мы очень сомневаемся… — Кристина с многозначительным видом выдержала паузу. — Она сказала, вроде как вы сами дали ей ее, сэр. Думается мне, мистер Вуд еще спросит у вас об этом. Она клялась, что это вы дали. Да только если это неправда, тогда конечно же ее высекут плетьми и отправят в тюрьму, а то и хуже.

Последние слова хищной птицей зависли в тишине.

— Я и в самом деле мог дать ей гинею или даже две, в тот момент поздней ночью на меня просто нашла блажь. В конце концов, здешние виды кому хочешь вскружат голову. — Он сполна получил от Кристины и разозлился. — Какие бы у нее там ни были недостатки, я считал ее самой милой и старательной горничной, очень преданной своему делу — куда более преданной, нежели большинство девушек, ты не находишь?

Кристина вспыхнула от злости, но прикусила язычок: она не могла рисковать работой.

— Сейчас она находится в «Двух псах», — сказала она, — это таверна по дороге в Айреби.

Без единого слова, одним лишь кивком он поблагодарил ее за эти сведения. Едва заморив червячка, он тут же снова отправился в путь, словно его против собственной воли влекло в таверну, к Джоанне. Он отыскал девушку, отправился с ней в поля и с неистовой страстью занялся с ней любовью, которая, как казалось, утолила ее вожделение и избавила его от сумасшествия, терзавшего его сознание точно гнойный нарыв. На обратном пути он слегка отклонился от дороги и заглянул в Кроствейтскую церковь, и там, предавшись молитве, он наконец ощутил, что излечился от своего недуга. Ему подумалось, что Мэри теперь уж окончательно изгнана из памяти и забыта навсегда. Для мисс д'Арси он был полковником Хоупом; для Мэри на какой-то момент он стал Августом; для него самого с его новым «я» — всего лишь Джоном; находясь рядом с Джоанной, он и вовсе не имел имени и при этом переживал короткие мгновения непостижимого наслаждения.

Он прибыл обратно как раз вовремя, избежав запоздалой грозы. Письмо от Ньютона содержало два срочных сообщения:

— Харрисон из Калдбека?

— Верно, — решительно подтвердил молодой человек.

— Знавал я неких Харрисонов в Уитопе.

— Кузены.

— И еще одного-двоих в Кокермауте.

— Я слыхал, мать говорила, вроде мы им родней доводимся.

— Ни один из них ничегошеньки собой не представляет, — произнес пожилой мужчина не слишком доброжелательно.

Наступило короткое молчание.

— Родственников не выбирают, — прозвучал окончательный вердикт.

— А вы там, случайно, не занимаетесь разведением скота? — попытался зайти с другой стороны пожилой мужчина. — В окрестностях Калдбека не так уж и много фермерских хозяйств, верно? Тут ни акра ровной земли на много миль в округе.

— Мы управляемся, — последовал ответ. Они оба стояли на маленьком заднем крылечке гостиницы: Ричард Харрисон смотрел на неухоженные луга Джозефа Робинсона критическим взглядом, и Робинсона это обижало.

— Настоящий фермер получает хороший урожай только в низинах, — проговорил он.

— Бывает, и не получает, — заключил его более молодой собеседник, все еще не отрывая взгляда от дальних лугов. Ответ задел Джозефа Робинсона за живое. Только этого ему не хватало! Что-то не в меру шустрый этот парень с северных холмов!

— А тебе, как я погляжу, до всего дело есть, так? — поинтересовался Джозеф, однако в голосе его звучали нотки сомнения.

— Как сказать, — ответил Ричард, по-прежнему не удостаивая взглядом пожилого мужчину.

В то время в Камберленде и Вестморленде с каждым днем возрастал интерес к борьбе, впрочем, как и остальным светским развлечениям. Такие превосходные борцы, как Джордж Вуд из «Головы королевы» в Кесвике, могли заработать двадцать пять гиней за один лишь день величайших соревнований, которые ежегодно устраивались в Озерном крае. И конечно же доход станет еще больше, если он сам вложит деньги. Некоторые поговаривали, что спорт этот пришел в Англию от скандинавов, другие утверждали, будто первыми были римляне, которые в конечном итоге завоевали этот край и держали его в повиновении несколько столетий, в качестве наследия оставив после себя нечто большее, нежели кучки камней. А один энтузиаст даже написал научный трактат, проследив истоки спорта непосредственно до той самой ночи, когда Иаков боролся с Богом[36].

Борьба эта представляла собой весьма специфическое зрелище. Двое мужчин, одетые в длиннополые одеяния, пожимали друг другу руки, а затем принимали стойку, согнувшись словно в глубоком поклоне. Удерживая такое положение, они клали головы друг другу на плечи, щека к щеке, точно лошади, почувствовавшие обоюдную симпатию. Их задача заключалась в том, чтобы захватить противника руками и повалить его. Поскольку такой захват являлся весьма важной частью борьбы, то противники мешали друг другу всеми доступными способами, но уж коли дело удавалось, то тут-то и начиналось самое интересное. Два борца принимались толкать и пихать друг друга, тянуть на себя, пританцовывая и топчась на месте, переминаясь с ноги на ногу, а то и подскакивая. Некоторым даже удавалось развернуть противника, ударить его или швырнуть на землю. Проигрывал тот, кто оказывался либо поверженным, либо размыкал руки, сведенные в замок на спине противника. При этом всякий бой обязательно начинался с рукопожатия.

Сейчас два борца сошлись на заднем крыльце гостиницы в словесном поединке. Один был в свое время отличным борцом (многие из местных знаменитостей, например Джордж Вуд или сам он, становились хозяевами гостиниц), Харрисон же относился к числу борцов молодых, которые пока не вкусили славы. Он еще только являлся претендентом на почести и призовые деньги. Так вот Харрисон из Калдбека и Робинсон из Баттермира кружили друг вокруг друга в словесной баталии, пытаясь уловить противника. Казалось, Робинсону вот-вот удастся замкнуть спину противника в ловкий захват. Но куда там! Харрисон изворотливо уклонялся. Пожилому человеку не терпелось дать ему бой, он жаждал помериться силами, хотя и осознавал, что сейчас он уже далеко не в той физической форме, в какой был когда-то много лет назад. Но Харрисон оказался хитрым парнем. Как только Робинсон бросался вперед, в надежде одолеть его, тот всякий раз уклонялся и отскакивал, разрывая захват и не давая возможности старому борцу закрепиться. Однако молодому человеку все время приходилось держать ухо востро: в свое время Робинсон одерживал победы над весьма выдающимися противниками.

— Ты хоть представляешь, какие у тебя шансы сегодня? — спросил Робинсон, решив, что разговор по поводу фермерского хозяйства, в отличие от самого хозяйства, увы, никакого прибытка ему не принесет.

— Тут есть парочка неуклюжих верзил, — ответил Харрисон. — Их, пожалуй, еще можно брать в расчет.

— Мне поставить на тебя деньги?

— Я избегаю ставок, — сказал Харрисон, — играю наверняка.

Робинсон кивнул. При случае он отвечал абсолютно так же.

Харрисон прибыл на соревнования предыдущим вечером, выпил пару кружек пива в «Рыбке», похвалив небывалое умение хозяина варить этот хмельной напиток, а затем отправился спать на ночь в амбар. Для толпы, которая весь вечер заседала в пивной, он, казалось, ничем не отличался от другого молодого претендента, прибывшего на соревнования. Однако что касается собственных интересов, то тут уж Робинсон проявлял невиданную бдительность даже в мелочах. Уж он-то своим опытным взглядом сразу заприметил, чего надо этому парню. Ясно, что ему хотелось завоевать сердце Мэри.

Более всего его встревожило то, что кандидатуру Харрисона, похоже, приняли благосклонно. Мэри весьма любезно побеседовала с ним и даже в какой-то момент потрепала его по щеке. Робинсон был удивлен и слегка обеспокоен таким нетипичным жестом с ее стороны. Он дал себе труд отыскать молодого человека утром и вызвать его на откровенный разговор. Как ему представлялось, проделал он это довольно хитро, но Харрисон тут же сообразил, что его оценивают, и казалось, будто это даже доставляет ему удовольствие.

— Ты после соревнований отправишься обратно домой? — спросил Робинсон.

— Могу остаться на денек-другой.

— А что, у тебя тут дело какое-то?

— Да кое-что возникло неожиданно.

Робинсон уже узнал все, что хотел, и более ничего слышать не желал.

— Ну, тогда я тебя еще увижу, — отозвался он, — только мы все будем очень заняты, дел полно в такое время года. Работы столько предстоит, что на болтовню времени не останется.

— Ну, так я вас и не держу, — заверил Харрисон, весело кивнув, и пошел прочь. «Больно уж парень развязный, — подумал Робинсон, — чересчур». Он разочарованно прищелкнул языком, причем громко, специально, чтобы молодой человек услышал.

Как только Харрисон завернул за угол, он с облегчением вдохнул, набрав полную грудь воздуха, и привалился спиной к стене. Все это время он держался на одной лишь отваге. Он боялся, что Робинсон раскусит его и затеет собственную игру. Харрисон никогда не был мастаком вести беседы, да к тому же стоило лишь хозяину гостиницы почувствовать его скрытый страх, и уж тогда бы Робинсон точно постарался испортить все дело.

Он так и не сумел увидеть Мэри хотя бы краем глаза. В прошлый раз они принялись обсуждать его больные зубы, она задавала множество вопросов, но все они свидетельствовали лишь о простом сочувствии, хотя она даже прикоснулась к его щеке, желая удостовериться, что флюс прошел окончательно. В этот самый момент Харрисону стало уже не до флюса и не до зубов, и все же Мэри заставила его во всех подробностях описать симптомы и саму операцию. Тогда-то она и сказала, что обязательно придет на соревнования.

Харрисон вернулся сюда для того, чтобы сделать ей предложение.

Он не мог себе позволить слишком часто и надолго отлучаться с фермы. Ему разрешили отправиться на соревнования лишь потому, что рассчитывали на те деньги, которые он мог получить в качестве наградных, случись ему победить. Уж они-то в хозяйстве точно лишними не будут. Еще пока никто и нигде не мог с такой легкостью и так быстро заработать несколько гиней.

Борцовский турнир должен был стать центральным событием этого дня. Несколько забитых до отказа экипажей прибыли из Кесвика и Кокермаута, а затем еще больше народу из самого Баттермира. Пара мелкопоместных дворянчиков из здешних мест собиралась принять участие в борьбе, а несколько джентльменов решили оспорить первенство на скачках. Еще были запланированы соревнования по прыжкам в длину и высоту, однако они привлекали зрителей куда меньше.

Остаток утра Харрисон провел весьма приятно. Он знал многих борцов, которые собирались выступать сегодня, и потому большую часть времени он толковал с ними о том о сем, поболтал с торговцами вразнос, с лудильщиками, цыганами и комедиантами. С этими хоть общаться было весело, в отличие от фермерских жен, которые продавали всякую снедь, только что сбитое масло, например, и были нагружены корзинами с яйцами, овощами и домашней птицей, кроликами, пирогами из дичи, запеченной озерной форелью в горшочках. Несколько человек с каменоломни взяли редкий выходной, и встреча оказалась куда более радушной, нежели Харрисон мог ожидать. Правда, парень предполагал, что они наверняка заподозрят его в ловком обмане: притворившись, будто у него болят зубы, он поторопился отделаться от грубой и грязной работы. В этом и в самом деле заключалась доля правды. Харрисон не собирался раскрывать им истинные причины своего бегства. Он знал: ему нужно как можно тверже и как можно быстрее встать на ноги, прибрав к рукам землю, чтобы затем жениться на Мэри. Однако он ни словом не упомянул об этом в разговоре.

С середины утра «Рыбка» была переполнена народом, столы расставлены по всему двору, ни одной свободной комнаты. Мэри любила такие дни. Ей нравилось чувствовать вокруг всеобщую радость. Ей нравились эти люди. Многих она отлично знала, многие знали ее с самого раннего детства, когда известность непреодолимым барьером еще не отделила ее от остальных. Среди праздничной толпы она переставала ощущать себя одинокой. Мэри становилась обычной дочкой хозяина гостиницы, которая прислуживает за столом, это давало ей чувство единения с другими и приносило огромное облегчение. В такие дни она любила работать вместе с отцом, который лишь отдавал ей распоряжения, не изводя мелочной опекой.

Сам Джозеф рассматривал борцовские соревнования как собственную величайшую битву, наподобие морской баталии. Гостиница превращалась в корабль, долина — в безбрежный океан с множеством лодок и пиратских судов. Время от времени сигналили корабли, раздували паруса вражеские фрегаты, иногда неподалеку появлялся богатый галеон, который необходимо было догнать и взять на абордаж. Властью капитана он изгнал миссис Робинсон на нижние палубы и ограничил ее обязанности кухней, из которой с раннего утра вплоть до полуночи непрерывным потоком поступало съестное. Мэри исполняла роль старпома, и они работали вместе на удивление слаженно.

В такие дни требовались все его таланты — его способности к расчетам, его решительность, терпение, дружелюбие, стойкость и более всего умение вести превосходно оснащенный, свежевыкрашенный и вычищенный до блеска корабль-гостиницу по непредсказуемо бурным волнам этого дня.

Джозеф знал всех своих союзников. Подобно Нельсону, он был превосходно осведомлен, на кого в первую очередь можно положиться. Каждому соседу по Баттермиру и старым противникам по борцовским соревнованиям он обязательно ставил по кружечке пива за счет заведения в качестве первого угощения. А потом Джозеф просил их всех о маленьком одолжении, так, пустяк, иногда даже и ненужный. Однако в течение всего дня соревнований все они оставались при нем, точно верная команда, готовая вступить в бой, стоит лишь капитану отдать команду или, как он сам любил говаривать, поднять флаг на флагманском корабле.

Особых сложностей Робинсон не ожидал, большинство людей с холмов прибыли сюда поразвлечься. И хотя кое-кому со стороны могло бы показаться, что люди эти грубы и шумны, на самом деле они отличались терпимостью и мягкостью. И все же Джозеф знал, что следует быть готовым и к неприятностям. Уж кому-кому, а цыганам и лудильщикам он никогда не доверял, не говоря уже о разнообразных бродягах, пьяницах и так далее.

Мэри давно успела изучить все распоряжения отца, иногда успевая предвосхитить их. Она не гнушалась никакой, даже самой грязной работой, она без напоминаний бралась за швабру, надраивая палубы после горлопанов, которые целыми компаниями поднимались на борт, а затем уже изрядно навеселе покидали корабль. Несколько раз у Джозефа даже выдалась пара свободных минут, и он позволил себе постоять снаружи перед гостиницей или же обозреть свой корабль с высоты главной палубы. Он, точно великий флотоводец, спокойно стоял и продумывал стратегию и тактику дальнейших действий, оставаясь совершенно спокойным и невозмутимым посреди бушующего шторма. И в какой-то момент он понял, что и соседи по Баттермиру, и даже его жена в полной мере сумели оценить его старания.

День оказался достаточно солнечным, быстрый ветер гнал легкие светлые облачка на восток, солнце грело, но не пекло, и земля под ногами была суха.

Несколько минут Китти Доусон рассматривала праздничную долину с высоты голой скалы. С того места, где она сидела, перед ней открывался восхитительный, первозданный пейзаж, испортить который не могли ни суматошная суета в гостинице «Рыбка», ни оживленная работа на близлежащем поле, ни хаотичное движение праздничной толпы, разодетой самым причудливым образом — от столичных новомодных нарядов до изношенных лохмотьев. Озеро оставалось невозмутимо спокойным, крутые холмы хранили глубокое молчание и казались еще более безлюдными, нежели обычно. И белесым облакам, неторопливо проплывавшим по синеве небес и отбрасывавшим легкие скользящие тени на равнины, долины, озера и леса, не было ни малейшего дела до суетливого и шумного праздника, выплеснувшегося за пределы Баттермира. Китти выкурила целый кисет табаку и, как это случалось и прежде, решила не спускаться в долину. В конце концов, те новости, что ей следует знать, и сами долетят до ее ушей. И чем дольше она смотрела вниз, сквозь сизые завитки табачного дыма, тем больше ей казалось, будто толпа людей, собравшихся на праздник, сливается с первозданными красками древнего пейзажа. Полуприкрыв веки, Китти смотрела на эту веселую, шумливую толпу, пока все не растворилось и не исчезло окончательно…

Джозеф Робинсон прекрасно знал, как надо вести дела, однако он не в меньшей степени гордился своей любовью к спорту, а это означало, что он взваливал на свои плечи немалую ответственность. Он был вынужден брать на себя судейство борцовских соревнований, которые обычно становились главной темой обсуждения во всей долине на следующие несколько недель. В полдень корабль Робинсона лег в дрейф, бросил якорь, и капитан повел Мэри к спортивной площадке, расположенной в нескольких сотнях футов от гостиницы. Такое церемонное шествие доставляло ей удовольствие, она забывала о собственной красоте, но другие замечали ее, и толпа невольно раздавалась в стороны, освобождая место и давая им пройти. Джозеф вошел в круг, чтобы посоветоваться с другими опытными судьями соревнований. Мэри воспользовалась возможностью, стараясь оглядеться по сторонам и присмотреться к сельской ярмарке.

Ричард Харрисон подошел к ней, когда она стояла перед коробейником, чей короб ломился от товара, в том числе и целого вороха разноцветных лент: красных, синих, желтых, зеленых.

— Назови твой любимый цвет, — попросил он.

Мэри улыбнулась, но отрицательно покачала головой: она не желала взваливать на себя никаких обязательств. Молодой человек по достоинству оценил ее жест, однако все же купил изумрудно-зеленую ленту, которую и вручил ей. Мэри не могла не принять этот маленький подарок и, к своему удивлению, вдруг ощутила, что сделала это не без удовольствия. Избавившись от безобразного флюса, за несколько дней окрепший от работы на ферме у отца, молодой человек теперь показался девушке вполне привлекательным и, более того, совсем взрослым — перед ней стоял хорошо сложенный мужчина. Да и вид у него сейчас был весьма решительный. Приблизительно того же роста, что и Том, но совсем другой внешне. Харрисон был белокур, густые волосы отливали рыжиной, на бледном лице выделялись лишь светло-голубые глаза.

Джозеф заметил, как Мэри вместе с этим Харрисоном из Калдбека двинулась к рингу, видно желая его подбодрить во время боя, и самые мрачные предчувствия закрались в его душу, совершенно лишив выдержки. Она не может, не имеет права бросить его ради этого мальчишки! Джозеф встревожился еще больше, когда парень взял из ее рук зеленую ленту и запросто повязал себе на пояс.

— Я возьму ее только на время, как залог удачи, — чуть сбивчиво произнес Ричард, беря ленту из рук Мэри.

Ей не хватило духа отказать ему в этой скромной просьбе.

Соревнования начались — схватки следовали одна за другой, порой заканчиваясь нокаутами. Когда выявилась лидирующая пара — Том и Ричард, — Мэри пошла прочь, испытывая острое желание остаться в одиночестве.

На берегу озера никого не было: легкий ветерок морщил поверхность вод и доносил до нее слабые отголоски шумящей вдали толпы.

Этот человек по имени Хоуп, подумала она неожиданно, что он делает сейчас, в этот самый момент?

Вернувшись после недолгого уединения, Мэри даже удивилась тем чувствам, которые всколыхнулись в ее душе. Воспоминания заставили ее вернуться в ту самую комнату, где они так замечательно вчетвером провели вечер. Она чувствовала себя польщенной, будучи принятой в такое общество, ей потребовалась немалая отвага, чтобы составить компанию бравому полковнику, и это было для нее совершенно новое, неизведанное чувство. Но в то же время это короткое счастье пугало ее. Оно словно бы связывало Мэри крепкими, неодолимыми цепями, приковывало к незабываемым переживаниям. И наверное, именно потому она на следующий же день сбежала от всего этого. Но полковник так ни разу и не справился о ней, те пустые вопросы, которые он задал ее матери поутру, ничего не значили. Теперь тот вечер, его многозначительные взгляды, ее уверенность в его чувствах к ней — все это следовало раз и навсегда выбросить из головы. Тут с ринга донесся громкий крик, и Мэри поторопилась вернуться на соревнования.

Она пришла вовремя, и как раз в момент, когда на ринге находился один из тех молодых людей, что донимали ее в гостинице, пока полковник Хоуп не заставил их замолчать. После этого случая юный джентльмен не раз искал повода устроить скандал, и, как рассказывали потом Мэри, Харрисон из Калдбека заставил юнца пожалеть о своих грязных замыслах. Схватка началась несколько неудачно для Ричарда, он пропустил бросок, однако очень скоро сумел сделать ловкий захват и провел великолепный прием: вскинул противника, оторвав его от земли, перевернул в воздухе и с силой швырнул спиной о землю. Третьего броска не понадобилось, проигравший с позором ретировался с поля боя.

Финальная схватка проводилась между Харрисоном и Томом, и тут уж все симпатии толпы были на стороне местного претендента. Элис отыскала в толпе Мэри, и они вдвоем с живейшим интересом наблюдали за тем, как два сильных, высоких и прекрасно сложенных человека кружили друг вокруг друга. Каждый провел по удачному броску, и потребовалось немало времени до решающего броска Тома.

Харрисон тут же пожал руку победителю и огляделся по сторонам, ища взглядом Мэри, а затем тряхнул головой. Заметив этот жест, Джордж энергично двинулся к своей дочери и сопроводил ее обратно на корабль. Остаток дня и вечер прошли в хлопотах, и два юных создания так и не нашли минутки остаться наедине.

Харрисон задержался в Баттермире до утра. Завидев Мэри, которая погнала стадо овец из деревни на пастбища, он двинулся следом за ней. Со своего крыльца Джозеф мрачно наблюдал за этой картиной. Он чувствовал себя уставшим и изможденным: ночь прошла в воспоминаниях, и в ознаменование старых побед пришлось открыть несколько бочек.

После ярмарки деревня постепенно возвращалась к прежней мирной жизни. В такие минуты Мэри остро чувствовала, насколько дорога ей эта жизнь. Провинциальное местечко, низкие, недавно отремонтированные каменные здания ферм и несколько саманных хижин, ощущение покоя, исходящее от озера. Это была ее родная долина, Мэри шла по ней, стремясь вернуть себе привычное состояние ума и чувств. Хлопотливое утро всколыхнуло в ней настроение, которое она стремилась преодолеть.

Мэри сделала слабую попытку ускользнуть, но Харрисон преградил ей дорогу, усевшись на придорожный валун, как и в тот, первый раз, когда она только познакомилась с ним. Стоило ей остановиться, и овцы и козы колышущейся волной обступили его со всех сторон. Он протянул ей зеленую ленточку:

— Я забыл вернуть ее тебе.

— Теперь вернул.

Оба улыбнулись этой простой уловке. Мэри взяла ленточку, не дав взамен никаких обещаний, но все же задержавшись на пару минут.

— Ты ведь догадываешься, почему я на самом деле пришел сюда, — сказал он.

Она не ответила. Его слова, точно легкая пощечина, совершенно сбили ее с толку, и если за минуту до этой встречи Мэри уже была готова забыть свои сомнения и тревоги, то теперь они вернулись вновь.

Ей хотелось, чтобы он замолчал. Да, он ей нравился. Уже несколько месяцев… год или два…

— Ты знаешь, о чем я хочу сказать…

И только теперь он осмелился посмотреть ей прямо в лицо. Однако взгляд его был жалким, и в нем девушка, точно в зеркале, увидела всю свою дальнейшую жизнь с ним. Да, ее ждала вполне благопристойная жизнь: маленькая ферма высоко в северных холмах, ферма, которая со временем либо частично, либо полностью перейдет ему, несколько детишек, полные забот и работы, но при этом спокойные дни. Ей предстояла жизнь, по которой она всегда тосковала, — простая и обычная жизнь вдали от этой изнеженной долины, место, где она сможет начать все сначала.

Но в эту минуту сама мысль о том, чтобы покинуть долину— ее дом, ее привычные занятия, — о том, что ее не будет здесь, когда — если — он вернется… эта мысль обожгла ее. Такого ей до сих пор испытывать не доводилось. Человек этот был аристократом, богачом, братом графа, членом парламента, полковником — то, что он в течение пары прошедших дней оказывал ей любезное внимание, ровным счетом ничего не значило. Его учтивость она могла принять как должное и выбросить из головы. Но мысли о нем все никак не желали ее покидать… и еще Харрисон. Он и в самом деле был прекрасным человеком, в глубине души ей даже захотелось ответить ему взаимностью. Неожиданно волна слабости навалилась на нее, нахлынули воспоминания обо всех невзгодах ее жизни в гостинице, о ее возрасте, обо всех обидах, что ей пришлось претерпеть, и еще о том, что все это время она остается в одиночестве…

— Так что?..

Он хотел, чтобы она согласилась уйти вместе с ним, сделав решительный первый шаг на длинном пути к женитьбе.

Мэри вдруг пришло в голову, что именно его честность более всего и заслуживает ее любви. Уж этот человек никогда не станет топтать ее достоинство. Он всегда выслушает, — и это будет совместная жизнь двух равноправных людей. Харрисон улыбнулся и похлопал себя по вылеченному лицу.

— И я дам тебе выдрать мой следующий больной зуб, — сказал он и поднялся с валуна, протянув к ней руки.

Он поцеловал ее руку, осторожно, слегка коснувшись губами, отступил назад и пристально смотрел на нее до тех пор, пока она не улыбнулась ему в ответ. Я принимаю ваше предложение, — ответила она.

Держа ее левую руку в своей, он взмахнул другой и обвел ею весь пейзаж перед ними: озера Бассентвейт и Дервентуотер, долину, Кесвик, Катбелс, Ньюленд, словно предлагал всю эту идиллическую красоту ей в подарок.

— Только время, — произнес он, старательно воспроизводя отрепетированную интонацию, — может дать мне возможность доказать вам, насколько для меня важен ваш положительный ответ. Только время, — он помолчал и еще раз поцеловал ее руку, — и наша великая любовь.

Мисс д'Арси снова улыбнулась: она стояла чуть выше его на склоне холма Латригфелл, и его элегантная, изящная фигура нравилась ей куда больше, нежели она могла ожидать.

— Мне бы хотелось сыграть свадьбу как можно быстрее, — сказал он внезапно, так, словно его чувства застали его врасплох и смешали все мысли, — и здесь… именно здесь, в том краю, где мы повстречались.

— Мне бы тоже этого очень хотелось, — протянула она. Не могу себе даже вообразить лучшего места для свадьбы.

Деланое равнодушие давалось ей с большим трудом: в конце концов она обретала свободу.

— Там, — Хоуп указал по направлению к Кроствейтской церкви, скромно видневшейся внизу, — куда приходили святые, где им поклонялись более тысячи лет.

Она кивнула и продолжила с тем же спокойствием, с каким принимала все, что он говорил до сих пор:

— Полковник Мур захочет написать письма конечно же. Но когда мы получим ответы…

Хоуп замер в немом вопросе, взгляд отрешенный, совершенно загадочный, и именно этот его взгляд заставил ее подумать, что ей самой придется искать выход из нелегкой ситуации. Мисс д'Арси — Амариллис — хранила молчание столь же решительно, как и он. Она не ощущала ни малейшей доли страха.

Хоуп испытывал к ней смешанные чувства: отчасти уважение, отчасти сексуальное влечение, однако ни то ни другое не было особенно сильным, сейчас же его отношение к ней стало перерастать в довольно сильную неприязнь.

— Покорнейше прошу меня простить, — вынужден был произнести он.

Она дала себе время подумать перед тем, как ответить ему:

— Мы обсуждали… полковник, миссис Мур и я… возможность подобного, — она, словно бы из скромности, оставила пробел вместо слова «предложение», — и конечно же, — она еле слышно хихикнула, — у нас на этот счет имелись свои планы.

— Неужели это было столь очевидно? — спросил Хоуп, продолжая улыбаться как ни в чем не бывало.

— Я никогда в этом не сомневалась, — призналась Амариллис с такой решительностью, что он совершенно ей не поверил. — За те две недели, которые мы прожили в Грасмире, мистер Мур успел полностью увериться, что вы в самом деле сделаете…

Насмешливый взгляд Хоупа подтолкнул ее к дальнейшим откровениям.

— Он полагал, что вы — слишком уж блестящая партия, — промолвила она задумчиво и слегка в нос. — Само собой разумеется, он не произнес этого вслух, и случись мне его в этом обвинить, он бы стал все отрицать, но… мой отец… ваш брат граф… Видите ли, мой отец был совершенно убежден, что с нашей фамилией, а она, как вы понимаете, французского происхождения, нам неминуемо следовало бы переехать в другую страну, как это сделали многие лучшие семьи во время Завоевания…[37] и полковник Мур слышал…

Она слегка замялась, и Хоуп счел, что ее стыдливость была совершенно искренна.

— Да?

— Из его разговоров в Дамфрисе… я поняла, что вы… в Вене… были… были помолвлены с… я полагаю, вы упоминали имя в разговоре с миссис Крамп.

Такое заявление не на шутку встревожило полковника, он даже не сразу нашелся, как потактичней и поубедительней ответить на такой выпад. Мысленно он приговорил мягкосердечную миссис Крамп к медленному насаживанию на вертел. Чрезмерная фамильярность этой дурно воспитанной женщины грозила превратить все его комплименты в предмет сплетен. И уж он-то отлично понимал, что если бы мисс д'Арси была настроена не столь решительно, подобные разговоры могли бы в немалой степени помешать его дальнейшим планам. Он с многозначительным видом выдержал солидную паузу, затем отвернулся, сделал пару шагов в сторону, однако не слишком удаляясь от мисс д'Арси, дабы не выглядеть смешным, и только тогда издал тяжелый, надрывный вздох, начав пространные объяснения.

— Между нами действительно существовало определенное соглашение, и я свободно могу признать это, — заметил он, храбро бросая ей эти слова, в то время как взгляд его был устремлен на долину, словно на уплывающую вдаль мечту. — На самом деле то было время… больших событий, Амариллис… но сейчас все мои мысли заняты лишь вами одною. Несколько дней, проведенных рядом с вами, похожи на этот благословенный край, что сейчас лежит перед моим взором, — новый рай, чарующее местечко, такое богатое само по себе, что ничего другого здесь и не требуется. Любые мысли о других, любые воспоминания, любые встречи или расчеты просто исчезают — как темные тени, тающие под лучами яркого солнца. Да, в Вене, одна леди… Я не стану называть ее имени, но самым решительным образом заверяю вас, что если мне и доводилось вести разговор с бедной миссис Крамп, то посвящен он был совершенно иным темам, а отнюдь не данной леди. Однако же, вполне очевидно, в память миссис Крамп запало мое упоминание об этой особе, и она поспешила истолковать его как вполне конфиденциальное признание. Впрочем, теперь я могу признаться: тогда, в Вене, эта особа, некоторым образом связанная с королевской семьей, питала ко мне известную привязанность, которая не находила во мне взаимности, но от которой весьма сложно было избавиться. Поверите ли, моим единственным избавлением стал отъезд из города, однако я не мог сделать это так быстро, как бы того желал, поскольку у меня еще имелись обязанности в армии, и они требовали моего присутствия. Слухи тем не менее множились, и, дабы сохранить собственную честь и честь особы королевских кровей, я ничего не мог предпринять, решительно ничего, мне лишь оставалось переносить это…

Мисс д'Арси подошла к нему и положила руку ему на плечо жестом собственницы. Он даже не отреагировал на это, и его неподвижность была полна внутреннего отторжения. По-прежнему испытывая к ней одну лишь неприязнь, он все же умело контролировал собственные чувства.

— Письма?.. — невнятно пробормотал он наконец, его взгляд по-прежнему был прикован к пейзажу, она, словно ощущая собственную вину, убрала руку с его плеча.

— Пожалуйста… позвольте полковнику Муру поговорить с вами по поводу этого.

Хоуп взглянул вниз, туда, где ниже по склону холма совершенно бесцельно прогуливались полковник и миссис Мур, боясь даже взгляд бросить в сторону пары на самом гребне холма. Хоуп улыбнулся самому себе. По мере того как игра близилась к счастливой развязке, странности все множились. Он повернулся к Амариллис и наградил ее самой обаятельной улыбкой, на какую был способен.

— Я так понимаю, что меня испытывают? Постараюсь отнестись к этому как к развлечению, — заметил он. — За мной станут шпионить!

Его улыбка стала жесткой, и мисс д'Арси, которая до сего момента не чувствовала никакой злой силы в этом человеке, ощутила, как ее охватывают сомнения. Выражение его лица говорило о том, что она легковесная, вероломная, незрелая и куда как ниже его по происхождению и социальному статусу.

Миссис Мур похлопала мужа по руке с самодовольством.

— У нее все получилось! — сказала она. — Он взял ее за руку. Не смотри.

Полковник Мур мог бы поклясться, что жена его смотрит в противоположную сторону, и потому немало удивился: и как это она умудряется все подмечать? Это оставалось для мистера Мура совершенной загадкой. Впрочем, он и без того был склонен рассматривать любую женщину как Вечную Загадку.

Долина, озеро и сам Баттермир были покрыты клочковатым одеялом перламутрового тумана. Он вступил в него точно в магические чертоги. Лошади замедлили шаг, осторожно ступая вниз по крутому склону. Мальчишка-мартышка выглядел важно и слегка испуганно, когда большая карета скользила сквозь матовую пелену тумана, словно торжественный кортеж сквозь сон. Хоуп, теперь снова ставший Джоном Августом, лелеял в душе надежды на дорогую его сердцу жизнь. От перевала Хауз-Пойнт смотреть дальше уже будет не на что. Он направится прямиком к гостинице.

Деревушка казалась ему бесплотной, призрачной, и топот несущихся вскачь лошадей и поскрипывание кареты, обычно такие звонкие и веселые, теперь, в этой покрытой саваном долине, навевали меланхолию. А Хоуп рисовал в своем воображении яркие солнечные лучи и радостные приветствия, счастливое возвращение блудного сына и Марию — Мэри — во всей ее славе.

Но Мэри в гостинице не оказалось. Она отправилась в Ламплу со своим отцом и должна была вернуться только во второй половине дня. В какой-то момент Хоуп даже подумал, а не развернуть ли ему коляску и не погнать ли обратно, вернувшись к таким ясным и вполне реальным планам, которые он строил в Кесвике. Он остудил свое нетерпение, и вскоре Мальчишка-мартышка с важным видом устраивал на отдых в конюшне четырех лошадей, в то время как их хозяин уселся за роскошную трапезу, устроенную миссис Робинсон. Энни со всем усердием прислуживала ему, и за всем этим наблюдала Дэмсон, внося собственный вклад в праздничный обед редкими «да», «нет», «хорошо» или «день».

Даже с головой окунувшись в эту спокойную и до легкости милую семейную жизнь, Хоуп так и не сумел стряхнуть с себя ощущение тревоги. Она поселилась внутри его, точно маленькая змея, отравляя сомнениями и впрыскивая все новые и новые порции ядовитого отчаяния ему в кровь. Страх завладел всем его существом и мыслями, отвлекая от внешнего мира, и Хоуп провел туманный день в полном упадке духа и сил. Короткая прогулка к берегу озера и та утомила его. Он выпил бренди с опием и без сновидений проспал в главной спальне вторую половину дня.

Хоуп проснулся лишь к вечеру, когда туман исчез, яркое небо синело над головой, листья деревьев влажно поблескивали после полуденного ливня, который нисколько не потревожил крепкий сон. Он услышал голос Мэри.

Его звук пронзил его сердце, и Хоуп понял, что это его единственный шанс. Возможно, его жертвенное стремление покинуть девушку и было продиктовано внутренним благородством, однако он переоценил свои возможности. Попытка взять на абордаж мисс д'Арси означала битву, которую тот, другой, прежний Хоуп желал бы поскорее выиграть. Но ему недоставало мужества завершить начатое. К тому же намерения полковника Мура могли иметь роковые последствия. Но дело заключалось не в этом! И конечно же не в Джоанне. Ему хотелось думать, что именно рассказ Николсона о святом Кентигерне поселил в его сердце смятение. Да, существовали люди, которые находили в жизни цели и придерживались их. Они слышали глас Господень так же ясно, как сейчас он слышал голос Мэри, который словно бы поглощал его отчаяние так же верно, как ясный день поглощает непроглядную ночь.

С некоторой долей жертвенного самоуничижения, присущего монахам-отшельникам, Хоуп принялся неторопливо готовиться к этой «случайной» встрече, с упоением предугадывая события. Он не спеша оделся, как подобает джентльмену, тщательно побрился, а затем медленно спустился на несколько лестничных пролетов в гостиную, где находилась Мэри. Она повернулась к нему поздороваться, и на лице ее он ясно увидел любовь.

Позже тем же вечером они наедине гуляли по берегу озера, напротив Бертнесского леса: она бы никогда не повела его по той самой тропинке, по которой ходила с Фентоном.

Мэри хранила молчание, которое окутывало ее точно тайный покровитель.

— Я бы никогда не смогла на это пойти, — наконец произнесла она. — Этого просто нереально.

Хоуп был внимателен. Не дав девушке опомниться, он атаковал ее внезапным предложением. Конечно же ей требовалось время.

— Вы хотите, чтобы это свершилось? — спросил он совершенно спокойно. Он до сих пор так ни разу и не упомянул о том молодом человеке, о котором рассказывал ему священник. Она тоже. И тогда он предположил, что это могло быть всего лишь досужими слухами. Они находились за озером на открытом участке всего в нескольких сотнях ярдов от деревни, и шли они, соблюдая безопасную дистанцию между собой, его спокойный вопрос еще больше увеличил ее.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? — спросила она.

Сейчас, глядя на нее с близкого расстояния, он видел ее лицо, на которое падала тень, гладкие волосы поблескивали в серебристом свете луны, его напряжение, сдерживаемое лишь силой воли, походило на натянутую тетиву лука, готового отправить стрелу в смертельный полет.

— Я люблю вас, Мэри, — ответил он серьезно, и слова его звучали с подкупающей искренностью. — Я хочу, чтобы мы поженились. Я хочу провести с вами весь остаток своей жизни.

— Здесь?

— Если вы того желаете.

— А если я скажу, что желаю этого?

— Тогда здесь.

— И что же вы будете здесь делать? — К его удивлению, ее тон стал жестче. — Вам здесь нечем заняться. Днем рыбалка с моим отцом, утро вы будете проводить с преподобным Николсоном… но что еще вы можете найти для себя в этой долине, кроме полей и общества, которого вы так избегаете… того самого общества, которое станет смеяться, если вы женитесь на мне.

— И пусть себе смеются.

— Они станут смеяться надо мной.

— А ваши друзья, Том, Элис, ваши друзья…

— О… — А теперь вдруг легкое презрение? Он не мог быть в этом полностью уверен. — Они подумают, будто вы для меня — великолепная партия. Они до красноты отобьют себе ладоши, а потом станут удивляться, как и я сама, что же мы будем делать друг с другом после свадьбы.

— Мне нравится здесь, Мэри, и ради нас самих нам стоит жить именно здесь.

— Вам нравится проводить здесь всего день или два, любуясь красотами наших знаменитых озер, это для вас просто маленькое приключение. Но вы никогда не сможете привыкнуть к той скуке, которая здесь царит. Она едва не сводит меня с ума зимой, а ведь у меня гостиница и книги и я здесь родилась и воспитывалась. Вы захотите общаться со своими друзьями, а ваш парламент… как же все это? Вы рады порассуждать о политике при малейшей возможности, хотя иногда я задаюсь вопросом: на чьей вы стороне — то вы за мистера Питта, то за мистера Фокса; а временами мне кажется, что вы готовы устроить им обоим хорошую взбучку и мечтаете, чтобы из Франции привезли гильотину. До тех пор, пока вы не войдете в местное общество, которое всегда, всегда будет относиться ко мне как к достопримечательности этой долины, и это любопытство удвоится после… вашей женитьбы на мне… так вот, до тех пор, пока вы не вступите в местное общество, вам придется довольствоваться общением лишь с фермерами да путниками, у которых нет ни образования, ни намерения заводить подобные беседы.

— Вы говорите, что мы должны остаться здесь?

— Мы? — Она помолчала. — Мы… не смогли бы здесь остаться.

Теперь некоторое время молчание хранил Хоуп, но наконец, с усилием, о котором она даже и не подозревала, он все же произнес:

— Отлично. Мы можем уехать куда-нибудь еще. Но, — продолжал он, — мне бы хотелось, чтобы это место напоминало этот край. Если это не может быть деревушка в этом графстве, тогда мы можем отправиться, например, в холмы Уэльса, где жизнь в долинах по-прежнему уединенная и невинная. Я устал, Мэри.

— И женитьба станет отдыхом? — Даже в сумерках он сумел различить ее улыбку.

— Для меня это станет отдыхом от множества вещей, — произнес он. — Итак?..

Она нетерпеливо повернула назад. Они уже добрались до деревьев, а ей хотелось оставаться на открытом участке береговой линии. Позади нее он видел серебристую зыбь озера, черную стену Бертнесского леса, темный пурпур холмов, небо, пронизанное лучами, пробивавшими облака, белые от лунного света.

— Вы можете… — Мэри запнулась: почему она с такой страстью отталкивает от себя собственное счастье? Более всего на свете сейчас она желала, чтобы он взял ее за руки, прикоснулся к ней, приласкал ее. Ее тянуло к этому человеку неодолимо, и именно потому меньше всего ей хотелось стоять так близко к нему.

— После всех своих путешествий вы могли подумать, будто эта долина — гавань, так что вы спутали меня с этим местом и свои чувства к этому краю с чувствами ко мне. Такое иногда случается.

С таким правдивым советчиком, как она, подумалось Хоупу, он, без сомнения, будет в полной безопасности. Она пробуждает в нем только самые лучшие инстинкты, вдохновляя только на самые прекрасные мысли. Это местечко и она сама были единым целым, но вдвоем они могли бы отыскать и другое место, и она сумела бы сделать его их собственным.

— Почему бы нам завтра же не отправиться в Шотландию? — спросил он настойчиво. — Там мы могли бы пожениться немедленно и покончить с этим. То, о чем вы говорите, это проблемы будущего. Чем дольше мы ждем, тем больше они будут разрастаться. Давай поженимся, Мэри, и оставим этот край его жителям!

— Я не поеду на телеге в Гретна-Грин и не собираюсь выходить замуж в кузнице! — решительно заявила она.

— Вот даже как?

— Почему вы хотите сделать это? — Ее смущение усиливалось и росло, становясь заметным, точно ночной туман, поднимавшийся от земли. — Вы желаете жениться на мне? Да вы едва меня знаете.

— Я уже сказал вам. Я вас люблю.

— Но откуда вам знать?

— Вам известно.

— Откуда? Я думаю, вы уже бывали влюблены… несколько раз, я полагаю. Что вам подсказывает, что это…?

— Я знаю… а вы?

— Возможно… если только это то самое… но что, если это нечто иное, а вы поставите на кон все… а окажется, что это совсем другое?

Наивность ее упорства покорила его. Да, словно пастушка из античной Аркадии. Именно так и стоило проживать жизнь.

— Мы можем быть уверенными только в смерти, — повторил он важно, — что касается остального, то мы просто должны полагаться на собственную веру.

Она в это тоже верила.

Казалось, свет сгустился между ними, словно материализованная страсть, и теперь, когда глаза окончательно привыкли к ночному сумраку, они совершенно отчетливо видели друг друга.

— А как же ваша?.. — Она запнулась и замолчала.

— Моя семья? Вы видите, я могу читать ваши мысли. Мой брат — единственный из всей семьи, за кого я беспокоюсь… — Ему весьма нравилась эта фраза: должно быть, он где-то прочел ее? — Из всей семьи только о нем. — Повторяя это, он намекал на раскол, раны, древнее разделение и линию боевых действий в настоящем. — Без сомнения, он бы подумал, что вы — лучшая женщина в мире. Но если говорить откровенно, даже его мнение на сей счет мне безразлично. Вы должны понять, Мэри, независимо от того, примете вы мое предложение или же отвергнете его… — Он помолчал и продолжил: — Пожалуйста, не делайте этого! Пусть на это уйдет столько времени, сколько вам захочется, но, ради Бога, Мэри, не отвергайте меня…

Его голос внезапно стал хриплым, изменился даже выговор. Мэри тотчас же заметила это, и впервые у нее возникло желание успокоить его, заверить: да, он любим и она позаботится о нем.

— А вы не станете меня стыдиться? — спросила она.

— Как вы можете спрашивать такое?

Она набралась мужества:

— Вы сказали, что хотите жениться на мне и жить здесь, хотя я нахожу это совершенно неприемлемым, или же поселиться в каком-нибудь отдаленном местечке в Шотландии, которое бы походило на здешние края, на Баттермир. Но вы ни разу не заговорили о городе или о вашем поместье, вы не говорили, что возьмете меня…

— В общество? Но именно от общества я и пытаюсь избавиться.

— В конце концов, прежде, чем отказываться, мне стоило бы узнать, каково оно, — возразила Мэри.

— Так и будет. Со временем. Когда мы найдем для себя местечко и построим там гнездышко.

— Такое место, как это?

— Этот край — вы сами. Почему вы отделяете себя от него? Вы выросли в этом местечке.

Она тоже верила в это.

— Но вы… ваши путешествия, ваша политика… они для вас что-нибудь значат?

Вопрос оказался трудным, и Хоуп задумался.

— Мэри. — Он впервые начал предложение с ее имени, это звучало как заклинание.

Он остановился в сочной влажной траве, замочившей росой его блестящие башмаки; и она, после некоторого замешательства, тоже была вынуждена остановиться.

— Мэри, — повторил он, — мы едва знакомы. Хотя, если позволите заметить, есть множество иных способов узнать друг друга, хотя бы даже сегодня вечером, и они лучше тех, какими нам приходилось пользоваться до сего дня. Перед нами открылись потрясающие возможности, и более того, возможности эти таковы, что мы никак не можем в них ошибиться. — В его тоне зазвучала нескрываемая чувственность, и она вспыхнула, но ее румянец не был виден в полутьме. — Но вот чего вы и в самом деле не знаете обо мне, так это того, каким я был в том мире, из которого, как вы представляете, я пришел: армия, Лондон, Вена, Египет, Индия, парламент, поместье моего брата, княжьи дворы по всей Европе… как вы можете судить о моей жизни там? Я расскажу вам, если вы меня попросите. Я даю клятву, Мэри, что согласно своему сердцу и чести я отвечу правдиво на любой вопрос, который вы зададите, даже если ответ может повредить мне в ваших глазах. В этом я могу поклясться.

Собственная искренность разгорячила его, на челе выступили капельки пота, несмотря на свежесть прохладного позднего вечера в конце лета.

— Я хочу обрести свободу. Вы должны понять силу моего желания — быть свободным от всего этого. Я уже прожил большую часть жизни и наконец могу судить, что более всего ценно для меня: свобода, простота, жизнь с единственной женщиной, которую любишь по-настоящему, и еще видеть, как разрастается мир вокруг нее и меня. Я слишком много времени тратил на роскошные одежды, на грандиозные рауты, ассамблеи, на карнавалы жизни, которая проживается на глазах у публики. Я хочу, чтобы за мной никто не наблюдал, желаю спрятаться от других людей: все это я вижу возможным только в вас и в этом местечке, но больше — в вас.

Он взял ее за руку и крепко сжал.

— Мэри… вы правы, что мои идеи противоречат самим себе… почему? Потому что внутри моего сознания разыгралась настоящая буря, когда я сражался за право отринуть от себя старые и связывающие по рукам путы расчетливости. Жизнь в обществе наложила их на меня, сбивая с единственно верного пути сквозь бушующий океан существования. Однажды, на войне, меня завербовали в шпионы… это случилось в Голландии… там-то я и получил этот маленький шрам… тогда мне и дали имя Джон. Конечно, это было сделано из соображений безопасности. Однако само это имя и тот факт, что я оставался просто Джоном, куда бы я ни отправлялся в эти опасные недели разведки, подарили мне, и это самое любопытное, чувство умиротворения и свободы, какой я не ощущал никогда раньше и чувствую только сейчас, рядом с вами. Пожалуйста, Мэри, пусть я буду известен вам под именем Джон, называйте меня этим именем, когда мы остаемся один на один, позвольте мне стать таким человеком, каким мне хочется быть… не таким, каким делает меня мое наследство или судьба, но тем, кем я сам себя делаю. Понимаете, Мэри, благодаря вам я могу быть человеком, которым всегда жаждал быть. О Господи, Мэри, помогите мне стать таким человеком!

Ее потрясла его страсть и необычное признание.

Теперь между ними возникли живые нити любовного влечения: сознание Хоупа поразила мысль, что это полное сумасшествие, что он, в лучшей поре своей жизни, и они оба жаждали пережить удовольствие, такое общедоступное и такое тривиальное, с одной точки зрения, и такое таинственное и чудесное — с другой. И вот они стоят рядом, так и не прикоснувшись друг к другу, в своей страсти желающие одного: чтобы непреодолимый барьер возник между ними прямо на ровной глади травы. Мэри сама себя надежно заперла в чертогах целомудрия и осторожности, а он готов был принести себя в жертву подобно средневековому рыцарю.

Плеск воды на берегу озера прозвучал насмешкой.

Ветер прошелестел по лесу точно приглушенный стон непостижимого удовольствия.

И в течение долгой минуты они стояли друг напротив друга, оба одного роста, совершенно неподвижно.

А затем…

— Я должна идти, — сказала она. — Я должна идти!

Он наблюдал, как она быстро удаляется, а потом принимается бежать вдоль берега озера, вверх по склону, который вел прямиком к деревне, и он выдохнул весь воздух из легких, словно бы избавляясь от всей тяжести и напряжения, которое накопилось в его теле.

Он был дома.

— Мой дорогой друг! — Полковник Мур не скрывал возмущения. — Мы уже думали, будто вы покинули нас всех в Кесвике. Был полдень следующего дня, и Хоуп только поднялся с постели после целой ночи мучительного кошмара. Ему привиделась бездонная тюремная камера с гладкими черными стенами, над головой свисают петли цепей и веревки, попорченные крысами, а на него, бледного, полуживого от ужаса, неотвратимо надвигается гигантская машина, готовая раздавить, сломить его, медленно распороть его сухожилия, отделив от костей. Он кричал, надеясь, что придет Мэри, но она так и не появилась.

Он с секунду смотрел на свежее лицо, на тщательно припудренный парик полковника, словно не узнавая его. Восприняв это как преднамеренное оскорбление, полковник больше не стеснялся в выражениях гнева.

Вошла Мэри с чаем. Хоуп еще не виделся с ней сегодня утром, и ее появление совершенно изменило все его чувства. Она излечит его, в этом сомневаться не приходилось. Он просто улыбнулся ей, и она ответила на его улыбку — сдержанно, но ответила. Полковник Мур посчитал это общепринятым гостиничным флиртом.

— Мисс д'Арси, — объявил он, нанося удар в самое чувствительное место, — отправилась на прогулку к озеру с моей женой. Я уверен, мы могли бы рассчитывать на более сердечный прием, в особенности с вашей стороны, сэр. Мисс д'Арси была весьма удивлена вашим необъявленным отъездом, и это после нескольких недель такого настойчивого внимания, ничего не скажешь — настоящий образчик поклонника.

Хоуп наблюдал за Мэри, но ее руки даже не дрогнули, да и выражение лица никак не выдало ее чувств. Тем не менее он понимал, что выдает ее само это безразличие. Но как она держится! Вместе их никто не сумел бы остановить — они могли бы изменить мир. Он бы забрал ее с собой в Америку, и там они бы покорили весь континент. Кто смог бы противостоять им? Кто бы стал задавать им лишние вопросы? Или разнюхивать, откуда они родом, выведывать подробности их прошлой жизни и занятий, интересоваться их убеждениями? Она совершенно не подходила для его прежнего мира, но являлась средством найти и завоевать новый.

Мэри вышла из комнаты, не замечая его неуместно радостного взгляда.

Молчание Хоупа Мур воспринял как осуждение собственной безапелляционной решительности. Эта его черта, которая на войне считалась настоящей добродетелью, создавала немалые сложности в обществе.

— Я встретил весьма порядочного человека по фамилии Ньютон, — заметил Мур.

Хоуп сразу же встревожился.

— Вы знакомы с ним?

— Ньютон?..

— Адвокат из Честера… того же круга, что и вы сами, член парламента, уехал оттуда из-за подлецов, с которыми ему приходилось иметь дело… никаких обид, мой дорогой друг… В разговоре всплыло ваше имя… уж и вспомнить не могу, каким образом… и… (простите мне все эти осложнения с завещанием мистера д'Арси, но я и в самом деле чувствую себя обязанным исполнять его волю, вы же знаете, я действительно обязан)… одним словом, в разговоре я спросил его, а не знает ли он такого полковника Хоупа? Он ответил, да, знает, хотя, возможно, полковник и не помнит его. А как бы вы описали его? Я воспользовался представившейся мне возможностью — уж соблаговолите простить меня — спросил его… о вашей внешности, о ваших манерах… такого рода вещах. И что же… хотя я нисколько не был удивлен, он свел все к тому, что вы и есть «тот самый»… самый что ни на есть подходящий: вы — именно тот, кого я сейчас вижу перед собой.

— Мне приятно это слышать.

— И мысли не имел вас обидеть… это завещание мой тяжкий крест, вы же знаете.

Хоуп кивнул и собрался было заказать бренди, но ему совсем не хотелось звать в комнату Мэри. Он вытащил трубку, намереваясь, в нарушение собственных правил, выкурить ее утром, а заодно потомить полковника. Подумать только — он принялся шпионить за Хоупом! Он положил трубку обратно в мешочек, явно демонстрируя свое неудовольствие.

Мур сдержался и больше уже не стал возвращаться к этой теме. Он все еще переживал их последний разговор в Кесвике. Даже эта не вызывающая сомнений и такая своевременная рекомендация от человека по фамилии Ньютон не вполне притушила его подозрительность. Два письма, отправленных этим утром, должны были прояснить дело: они в точности не следовали требованиям завещания, однако отвечали его духу.

И что важнее, они должны были утишить нетерпение Амариллис, которая совершенно ясно дала понять, что из-за каких-то там бумажек не намерена упустить великолепную партию.

— Я думаю, нам следовало бы присоединиться к дамам, — заметил Хоуп после короткого молчания, самим тоном давая понять, что Мур ни в коем случае не должен ими пренебрегать. И снова Мур почувствовал себя одураченным.

Хоуп оставил полковника дожидаться в гостиной, отправившись на кухню, где наткнулся на Мэри и ее мать, едва не до смерти напугав ее своим появлением, точно сам Юпитер спустился в ее скромное прибежище.

— Мэри, — позвал он. Она стояла к нему спиной. — Мэри, — повторил он терпеливо и мягко.

Она резко обернулась к нему, ее взгляд был полон осуждения.

— Я все могу объяснить, и это не имеет никакого отношения к тому, что я говорил вам прошлой ночью. Вы согласитесь со мной, когда я позже расскажу вам, впрочем, именно так я и намеревался сделать. Я знаю полковника Мура уже некоторое время… с той поры, как служил в армии, и стоило мне лишь приехать в этот благословенный край и столкнуться с ним, как он принялся докучать мне своей опекой. Было бы крайне невежливо с моей стороны не уделить бедной девушке свободный день, но это и все: добрый день, миссис Робинсон.

Последняя присела в реверансе, смущенная прямым и в то же время весьма мудреным, с ее точки зрения, обращением Хоупа к ее дочери, которая по-прежнему продолжала хранить молчание. Он кивнул и вышел из дома в серое, сухое утро; озеро лежало перед его взором столь же свинцово-серое, как и тучи.

— Мисс д'Арси… какая радость!

— Полковник Хоуп.

— И миссис Мур! Прекрасное утро, не правда ли?

И опять этот ирландский выговор, подумал Мур: сплошное кривлянье!

Обе женщины, подметил мысленно Хоуп, подгребли к нему, точно маленькие резвые плоскодонки на пруду.

Мисс д'Арси вскоре сумела уединиться с ним, и снова полковник Мур отметил, как ловко его обвели вокруг пальца, однако ему удалось выместить свою злость на жене, сделав ей замечание по поводу ее платья:

— Невероятно неподходящий выбор для такого провинциального места, как это!

Хоуп решил препроводить Амариллис прямо к тому месту, где прошлой ночью между ним и Мэри состоялся такой важный разговор. Девушка шла рядом, опершись на его руку и доверительно склонившись к плечу, хотя никакой доверительности между ними до сих пор так и не возникло. Отчасти выбор Хоупа был обоснован желанием снова посетить этот уединенный уголок, где, как на перевале Хауз-Пойнт, возрождался его дух; отчасти жестоким, хотя и неосознанным пренебрежением к состоятельной молодой сироте.

Он с придирчивостью сурового судьи отметил ее банальные замечания по поводу самого озера, леса, «милого сельского очарования», которым были «преисполнены» сырые, грязные, маленькие перенаселенные домишки. Хоуп был уже столь прочно привязан к этому краю, что воспринимал его как дар свыше: эта долина принадлежала и будет принадлежать ему, и неумеренные излияния чувств лишь раздражали его. Для его привязанности слов не требовалось. Здесь царили мир, рыбалка, друзья, Мэри и безопасность.

— Ку-ку! — воскликнула Амариллис, затем замолчала, вслушиваясь в эхо, и звук ее голоса все-таки родил один отклик. Хоуп ощущал, как мрачность завладевает его душой.

— Я понимаю ваш гнев, — сказала она, — нет… я думала об этом… я думала об этом с тех пор, как мы расстались. Я весьма сожалею… в самом деле… что вас попросили подвергнуться такому унижению. Я не в полной мере понимала… до тех пор, пока сама не стала размышлять об этом, насколько нестерпимым было ваше положение. Насколько невыносимым! Я… конечно же, — она отвела в сторону взгляд и покраснела, — ни разу не заглядывала в это завещание до сего момента. У меня не было ни малейшей возможности предвидеть такой поворот. Но я должна была бы понять. Я виновата уже тем, что мне недостает воображения, чтобы понять ваши чувства. И поверьте мне, сэр, я очень винила себя в последние несколько часов.

Ее слова и в самом деле заставили Хоупа поверить. Она никогда раньше не говорила столь убедительно. Более того, ему раньше никогда не доводилось наблюдать в ней подобную страстность. Этот порыв придал ей особую миловидность, особую привлекательность ее красоте. Пока она говорила, все ее тело напряглось, и Хоуп забавлялся, наблюдая за тем, как довольно большая грудь поднималась мягко и соблазнительно, по мере того, как она с чувством высказывала свои аргументы. Он привлек ее к себе и сжал ее руку в нежном прощении. Она остановилась, сделала полшага назад и посмотрела прямо на него. За ее спиной озеро, лес, холмы; ее лицо сияло в утренних лучах солнца.

— Я стану вам хорошей женой… если ваше предложение остается в силе.

Ее прямота не оставила ему возможности отступления. Кроме того, искреннее безрассудство всегда захватывало его, словно порыв свежего ветра. Сейчас она ему нравилась гораздо больше, чем когда-либо прежде. Но ему следовало контролировать свои чувства и особенно слова, которые должны были приблизить момент, способный подарить ему целый мир.

— Ничего не изменилось, — сказал он.

— Даже несмотря на эту проблему с письмами?

— Через неделю все забудется.

— И мы здесь обвенчаемся. — Она огляделась по сторонам и указала на крохотную церковь Баттермира, которая стояла точно игрушка на скалистом выступе.

— Кесвик, — задумчиво начал Хоуп, — куда больше… — Он выразил свою мысль тоном и жестом. Амариллис поняла и кивнула.

Полковник Мур был не особенно счастлив, увидев, как парочка неторопливо на глазах у всей деревни возвращается в гостиницу «Рыбка», олицетворяя собой взаимную гармонию.

Они выпили чаю в гостиной, прислуживала им Энни.

— Это именно здесь живет Дева Баттермира? — Миссис Мур была большой любительницей достопримечательностей.

— Она ушла со своими овцами, — заметила Энни, к собственному удивлению не обнаружив на столике с подносом ни единого пятнышка. — На вершины холмов.

— Пастушка, — сказала Амариллис. — Прямо как в древности!

— Это ведь ее я видел сегодня утром, не так ли, полковник? — Вопрос Мура походил на выпад.

— Совершенно верно.

— Говоря откровенно, не могу понять причины всех этих восторгов.

— Мне рассказывали, она восхитительно грациозна, — заметила миссис Мур. — А ее волосы… о ее волосах написаны целые поэмы.

— Ее волосы, — повторил Мур уныло. — Волос я не заметил.

— Она очень знаменита, — парировала Амариллис, потягивая мелкими глотками чай, — с театральной чопорностью, подумалось Хоупу. Он молча выжидал благоприятного момента сменить тему разговора.

— Я завидую ей, — продолжала Амариллис, приятно удивляя Хоупа. — Мне бы хотелось, чтобы поэты сочиняли поэмы о моих волосах. Ваш друг мистер Колридж может это сделать? — спросила она у Мура, оставившего ее вопрос без внимания.

— Нет никакого сравнения, — объявил Мур сухо, — между такой леди, как вы, и деревенской девушкой, которой посчастливилось попасться на глаза одному или двум искателям приключений и писателям.

Хоуп улыбнулся:

— Вы утверждаете, что Великой Красоте обязательно требуется подобающее воспитание?

— Конечно.

— Как и великим дарованиям, уму, очарованию?..

— Всему, кроме животной силы, — заметил Мур. — Нельзя ожидать, чтобы низшие слои общества обладали подобными качествами. Их жизнь к этому не располагает. В целом вы обнаружите, что они мелки, уродливы, невежественны, вонючи и грубы; но как сказал в своей проповеди епископ Ландаффский, в том и заключена мудрость Господня, что он создал богатых и бедных. Если бы они не знали свое место, мы бы не знали свое.

— Мудрость Господня, — отвечал Хоуп, — и в самом деле за пределами нашего понимания.

— Я никогда не сомневался в этом, сэр, — ответил Мур весьма воинственно.

— Следует ли нам стремиться познать это?

— Если только мы священнослужители. Всем же остальным остается лишь следовать своему пути.

— И еще, — Хоуп без всякой необходимости помешал ложечкой чай, и глубокая задумчивость на его лице сменилась легким негодованием, что весьма раздосадовало полковника Мура, — тот ли это самый Бог Нового Завета, Отец Иисуса Христа? Или же это Бог Иегова из Ветхого Завета. Бог, внушающий ужас и трепет. Именно он разделил людей и допускал несправедливости, жестокие кровопролития… войны, землетрясения, наводнения, массовые убийства, голод, эпидемии — это ли Он, Бог нашего времени? Или же мы больше жаждем милосердного Спасителя из галилейской деревушки… возможно, из деревушки, которая чем-то напоминает вот эту, полковник. Он со своими последователями и друзьями — простыми людьми, полковник, людьми, которых вы сегодня нашли бы повсюду в этих долинах, — был призван изменить мир… какое мужество! — изменить саму природу человека и вместо жестоких законов Иеговы дать ему Нагорную проповедь и притчи, заставить человека подставить вторую щеку и любить ближнего своего… даже если это простой человек? Мне на ум приходит несколько таких имен из Нового Завета… Каиафа, например. Уж он-то как нельзя более кстати соответствует нашей теме… но разве не через мировоззрение и надежды этих самых апостолов, вышедших из простых людей, нам надлежит постигать Его и стремиться к Нему?

Ответом ему было молчание. Мур прекрасно понимал, чего добивается этот щеголь, и решил без пощады и малейших угрызений совести противостоять этому опасному хамелеону. Миссис Мур не на шутку боялась любых религиозных разговоров, кроме воскресных проповедей викария. Амариллис была вполне тронута тем, что сказал Хоуп. На нее совершенно не произвело впечатления то, как Хоуп поддразнивал ее опекуна по поводу «бедности». Однако она никак не могла взять в толк, почему вдруг полковник, который получал немалые преимущества от системы и наслаждался этими привилегиями совершенно открыто, ударился вдруг в эдакое салонное республиканство. А вот его религиозные убеждения, чувствовала она, были гораздо более искренними, и ей хотелось лучше понять их.

— Слишком длинные разглагольствования о религии лишь портят ее, — с нарочитой мрачностью заявил полковник Мур в конце концов.

Миссис Мур кивнула.

Хоуп взглянул на Амариллис.

— Я понимаю, как нам следует проживать наши жизни, — начала она довольно робко, однако, ободренная невысказанной поддержкой Хоупа, продолжила: — Но иногда я не понимаю, как нам исполнять законы, написанные для столь разных людей в разные времена.

— Вот здравый комментарий, — заметил Хоуп, хлопнув ладонью по колену, словно аплодируя ее словам. — Весьма здравый.

— Мне бы хотелось увидеть и изучить другие народы, — продолжала она, ловко сменив опасную тему. — Озера конечно же самый красивый край в Англии, но мне бы хотелось побывать за границей.

Хоуп отметил ее тактику и одобрил ее. Он уже в достаточной мере встряхнул их своими разговорами о религии. Такие люди никогда не сумеют ничего понять в Вере. Впрочем, им это и не требуется в той мере, в какой нужно ему, подумал Хоуп, и они никогда не жаждут веры так, как он. Они прокляты, как сказали бы напыщенные проповедники, — а он сам? Сам он был тем грешником, которого станут прощать и до семи и до семижды семидесяти раз, ибо Господь жил в его душе. Понимание, которое снисходило к нему очень редко, заставляло его смотреть на Амариллис с большей добротой, чем обычно. Он видел, что она очень красивая молодая девушка, прекрасно одетая — он так и пожирал взглядом ее одежду, оборки, кружева, складки, скрывавшие тайные прелести, — и рассуждающая гораздо умнее, нежели следовало молодой леди.

— Путешествие! — подхватил он. Его внезапно ослепила и обрадовала идея, которая была способна разрешить все — все! — его проблемы. — Конечно!

Все свое внимание Хоуп перенес на мисс д'Арси, и, как в Грасмире, когда в течение двух недель он сопровождал ее всюду, составляя ей компанию в ее неторопливых прогулках по окрестностям, устраивал неожиданные пикники и экскурсии в Виндермир, чтобы прокатиться на лодке под луной, она снова подпала под его власть и восхваляла свою решимость отправиться за ним следом в Баттермир и отыскать его. Она и без того едва не потеряла этого многообещающего поклонника; случись такое по вине полковника Мура, ему бы уже никогда не стать для нее тем добрым опекуном, которому она до сих пор щедро дарила свою любовь и уважение.

— Я очень мало путешествовала, — заметила она, и ее прямой взгляд так и приглашал его взять ее в кругосветное путешествие.

— Да, — пробормотал он, все еще до такой степени поглощенный своей новой идеей, что почти перестал воспринимать действительность.

— Путешествие никак невозможно. — Орудийный залп полковника Мура разнес все мечтания, заставив Хоупа вернуться к реальности. — Франция просто использует время, чтобы перегруппировать войска. Этот договор — совсем не мирный договор: это лишь перерыв в военных действиях, не более того.

Он глянул в сторону Хоупа, ожидая одобрения и чувствуя по поведению Амариллис, что ему бы лучше позаботиться о мире в собственной семье и о своем мирном договоре.

— Я так не думаю, — возразил Хоуп, — хотя я слышал, как употребляли подобную фразу… и употребляли ее люди из высшего света, как вы сами. Но могу предположить, что французы желают мира не меньше, чем англичане. И, как вы понимаете, они не могут вторгнуться в нашу страну, поскольку она расположена на острове. Бонапарт — армейский человек, мистер Мур… вы должны это признать, а мы — морская нация, как сказал бы вам хозяин этой самой гостиницы, если бы ему предоставили такую возможность.

Мура несколько задела подобная ссылка на обычного содержателя гостиницы: на сей раз этот чуждый условностей дворянин испытал нечто вроде светского снобизма и возмутился.

— Не вижу, каким образом хозяин гостиницы мог бы принять участие в нашей беседе, — заметил он, ему представлялось, будто он вполне справился с собой и сумел сдержать собственный гнев.

— Мистер Робинсон весьма необычный содержатель гостиницы.

— И тем не менее, — настаивал Мур. Таков был его приговор.

— Он приводит примеры горячей любви англичан к своему морскому флоту и искусству мореплавания, — живо продолжал Хоуп, вновь обретя уверенность в себе. Теперь он знал наверняка: на досуге он сможет вернуться к своей идее. — Мы — остров, который может дать фору всей Европе в вопросе мореходства, и слава Богу! Море — это наша дорога и наша защита. Если мы забудем об этом, вот тогда мы наверняка проиграем, но, как сказал бы вам Джозеф Робинсон, мы об этом не забываем: мы — нация мореплавателей, моряков, рыбаков, навигаторов; мы живем на море, мы и независимость свою имеем только благодаря морю, и никогда Бонапарт не сумеет это преодолеть.

— Наш морской флот полон предателей, — заволновался Мур, сам не понимая отчего. Что это за неожиданный гимн морю? — Вы только посмотрите, что они сделали в Спитхеде и Норе[39]. Посмотрите только на эти банды воров и убийц в порту Тилбери — республиканцы, мятежники, предатели, устроившие блокаду этой стране и своему же собственному народу во время войны! Флот показал себя во всем блеске, сэр, но не просите меня восхищаться ими. Они мятежники. Они желают низвергнуть нашего короля и конституцию. Они — отбросы, и когда мы с ними разделаемся, то большую часть из них перевешаем. Хотя повешенье для них — слишком мягкий приговор!

— Я говорила о путешествии, — заметила Амариллис решительно, одарив своего попечителя очаровательным и в то же время жестким, как сталь, взглядом. Такой весьма интересный, но сугубо мужской разговор совершенно не соответствовал ее планам.

— А я говорил, — сказал Хоуп, радуясь возможности позлить полковника, — что мирный договор дает вам такую возможность. Поскольку конечно же вы гораздо моложе меня… — По его губам скользнула озорная улыбка, от которой Мура внутренне передернуло, а Амариллис почувствовала, как все ее существо затрепетало от удовольствия. Уж она-то сумела уловить смысл завуалированного комплимента, который Хоуп высказал в ее адрес. — Война ограничивает возможности вашей молодости, тогда как та же самая война позволила мне попутешествовать по Европе и даже по Востоку. Путешествия стали моей навязчивой идеей. Я чувствовал — и все еще чувствую, — что нет прекрасней жизни, нежели увидеть как можно больше на этом славном шарике.

— Но это же так утомительно, разве нет? — Миссис Мур так и ждала возможности внести свой вклад в разговор, она слишком долго молчала и тем более была очень разочарована, что замечание ее не возымело практически никакого действия.

— Я бы отправился в путешествие, — заметил Хоуп. — Я бы еще раз проехался по старым местам — вас бы это весьма заинтриговало… а затем… что еще более заманчиво… мы могли бы найти новые места для путешествий, где никто из нас ни разу не бывал…

Амариллис улыбалась с радостью и облегчением. Он наконец открыто заговорил о том, что они и дальше останутся вместе, будут путешествовать вдвоем и проведут жизнь тоже вместе! Ее миссия все же увенчалась успехом. Она захлопала в ладоши, словно радуясь лишь словам Хоупа.

— Существуют такие романтичные места, которые даже представить себе невозможно, — заметила она. — Например, древний Шелковый путь до Самарканда, — мы никогда бы не смогли отправиться туда, ведь верно?

— Вот это было бы путешествие, — заметил Хоуп, — вот это было бы приключением. Оно бы потребовало мужества и выносливости и такой силы и воли, которыми, вероятно, вы не обладаете.

— Возможно, мы… — пауза, деликатная, конфиденциальная, торжественная пауза, недоговоренность о двух решающих письмах, — сумеем разрешить нашу проблему к обоюдному удовольствию?

— Без сомнения. А тем временем… Рейн, Альпы, Доломиты, Тоскана, Афины, Нил…

— Европа снова будет в огне войны к Рождеству, — заметил Мур.

— Тогда давайте отправимся как можно раньше, — предложил Хоуп весело, — пусть птичка вылетит из клетки и повеселится в садах мира.

Сейчас он был, как никогда, в ударе, и никто не мог противостоять ему. Даже с полковника Мура слегка слетела спесь. Хоуп пришел в самое доброе расположение духа и даже снизошел до объяснений: он только потому и отправился в Баттермир, что надеялся присмотреть для себя участок земли поблизости. Все это успокоило Амариллис окончательно, и при расставании он уж представлялся ей самым прекрасным человеком из всех, с кем ей когда-либо доводилось иметь дело. Он помахал им вслед и устроил рядом с кучером Мальчишку-мартышку, который вез тайное письмо для Ньютона.

Хоуп отправился на прогулку по своим любимым тропинкам к озеру. Для отдыха он выбрал место, которое бы позволяло ему видеть, как Мэри возвращается. Ему обязательно следует добиться от нее откровенного признания, подумал Хоуп.

Эта новая ошеломляющая идея — это озарение — теперь, точно зверек, выскользнувший из-под камня на свет Божий, грелась в жарких лучах его мечтаний. Конечно же это решило бы все его проблемы! Сумеет ли он постоянно держать мисс д'Арси где-нибудь за границей, а Мэри дома, при этом владея обеими? Можно ли этого добиться? А почему же нет?

Хоуп безуспешно разыскивал Мэри весь остаток дня. Казалось, будто долина специально укрывает девушку от него. Хорошо, он даст ей время.

Хоуп нередко замечал, что его ложь оборачивалась правдой. Бывали случаи, когда он лгал вполне осознанно, дабы обман самым невероятным образом превратился в реальность. Юношей он частенько хвастался перед сверстниками атлетическими достижениями и вскорости обнаруживал, что действительно начинает делать успехи, будто хвастовство мистическим образом помогало ему. Окрыленный этим открытием, он принялся похваляться своими несуществующими достижениями, используя ложь как стимул, как талисман, как цель. На этом пути ему доводилось обжигаться столь же часто, сколь и получать вознаграждения.

Он убедил Амариллис, будто ему придется задержаться в Баттермире в связи с покупкой земель. Когда же он проснулся на следующее утро, то обнаружил, что Мэри уже ушла и ее родители представления не имели, на какое пастбище она погнала отару. Он приказал седлать коня и отправился верхом разыскивать мистера Скелтона или пастора, а также порасспросить насчет цен на землю и перспектив приобретения собственности по соседству.

Мэри наблюдала, как он ехал вверх по долине, видела, как он задержался на перевале Хауз-Пойнт, и в очередной раз удивилась: чем же так привлекало его это место?

— Как ты думаешь, почему он туда ездит?

— Неужто в самом деле ездит? — Китти даже не взглянула в ту сторону.

— Я видела, как всякий раз он пробирается туда украдкой… он полагает, будто этого никто не замечает.

— И что же он там делает? — спросила Кити.

— Просто стоит. Кажется, однажды я видела, как он опускался на колени… Том рассказывал, что тоже это видел.

— Неужели он такой религиозный?

— Он очень много рассуждает об этом.

— Правда?

— Пожалуй, да, — промолвила Мэри, немного подумав. — По крайней мере, мне так кажется.

Пока Мэри смотрела в другую сторону, старой женщине представилась великолепная, редкая возможность как следует рассмотреть свою юную подругу. Китти наверняка знала, что дети из этой долины станут выдумывать, будто Мэри настоящая ведьма, как и она сама — Китти. Еще будучи маленьким ребенком, Китти, случалось, сначала поддразнивала пожилых женщин, а затем опрометью кидалась прочь, и нередко тихая, беззлобная брань старух преследовала ее. Но в этот момент ей и в самом деле хотелось стать могущественной ведьмой, и сейчас это ее желание было в особенности сильно потому, что она мечтала, превратившись в ласточку, порхать над головой всадника на перевале Хауз-Пойнт, и, оставаясь незамеченной, получше рассмотреть его лицо. Она желала превратиться в мягкий гусиный пух, которым была набита его подушка, чтобы ночью, пока он спит, разузнать все его секреты. Ей хотелось бы стать частью его самого и проверить, истинны ли его чувства к Мэри. Или же стать странствующим монахом, который, попавшись на пути, заставил бы его сойти с великолепного коня и на исповеди открыть все его потаенные помыслы. Или накинуть на Мэри магическое шелковое покрывало, да так и оставить ее здесь — сидеть обхватив колени и неотрывно смотреть на медленно уезжавшего прочь мужчину, — и пусть бы девушка скрывалась в лесу до тех пор, пока не обнаружатся подлинные его намерения.

Но Китти в точности знала, что Мэри влюблена в него, и это очень удручало старую женщину.

— Почему я такая нерешительная? — промолвила Мэри, не ожидая получить ответ: средством не сойти с ума от одиночества для девушки служило само присутствие ее подруги. — У меня не было ни минуты покоя с тех пор, как он вернулся. — Даже в присутствии Китти она не осмеливалась вымолвить «замужество», ведь стоило лишь произнести заветное слово вслух, как удача могла отвернуться от нее. — Что ему может быть нужно от меня? Я же вижу: ему просто хочется поразвлечься… я знаю, и ты думаешь так же, как и я… мне много раз доводилось сталкиваться с подобным. А разве на сей раз это не так? Какую же выгоду он может получить от… — Слово «замужество» она так и не произнесла. — От меня…

— Мне понравился этот парень с северных холмов, — произнесла Китти, всхлипнув в наступившей тишине. — Я спустилась из леса, чтобы посмотреть на него в последний раз, перед тем как он уедет. Он мне понравился. Он и тебе нравится.

— Да.

— Ну, так выходи за него замуж, Мэри, выходи. Пора бы тебе замуж. — Китти подалась вперед, сильнее сжав пустую трубку в уголке рта, и каждое движение было лишь отражением ее собственного страха — а вдруг ей просто не хватит сил и желания повлиять на свою взволнованную юную подругу, над которой и в самом деле нависла опасность. — Выходи за него, Мэри.

— Я не люблю его, — проговорила Мэри и не стала добавлять, что этим самым утром написала Харрисону письмо, в котором просила больше никогда не возвращаться.

Конечно, это был мимолетный порыв, но она нисколько не жалела о нем. Хотя Мэри не хотелось видеть Хоупа до тех пор, пока она не разберется в собственных мыслях, которые пришли в полное смятение после появления мисс д'Арси, девушка была абсолютно уверена, что не питает никакой любви к Харрисону. Она никогда бы не стала заставлять его тратить на нее свое свободное время и думать о ней, как никогда бы не пришло ей в голову держать его в качестве запасного варианта. Как только она точно поймет, что не выйдет за него, ей сразу же следует сказать ему об этом.

Уже отослав письмо, Мэри вспомнила о мистере Фентоне, живущем неподалеку от Харрисона, и сразу же написала послание ему. Его здравый смысл мог бы сослужить ей сейчас немалую службу. Однако она так его и не отослала, просто спрятала письмо, и посыльный отправился в Кесвик без него. Когда совсем рассвело, Мэри осознала, что так и не отошлет его. Эта часть ее жизни совершенно не касалась ее старого учителя. В свое время мистер Фентон использовал ее для собственного развлечения. И рассчитывал на ее скромную благодарность! Она разорвет письмо к нему…

Где-то глубоко, в лабиринтах сознания Хоупа таился полузабытый кошмар, который, стоило ему воскреснуть, обжигал душу болью и страхом. Он был связан с Америкой. Хоуп как-то слышал об излюбленной казни индейцев. Привязав пленного к двум лошадям за ноги, они гнали скакунов в разные стороны, и те, в безумном неистовстве, разрывали человека надвое. Самому ему никогда не доводилось видеть столь варварской казни, однако же он много раз слышал о ней, и всякий раз, как ему казалось, палачи избирали все новый и более мучительный способ убить жертву. Кровавая картина, точно иголка, всаженная в нерв, заставляла его метаться на постели в попытках отогнать ужасное видение. Проснувшись той ночью, он зубами вцепился себе в руку, заглушая рвущийся из груди крик.

Он так и не нашел в себе мужества вновь сомкнуть веки и погрузиться в сон. Вместо этого Хоуп раздвинул шторы, впуская в комнату яркую, пронизанную серебристым свечением ночь. Несмотря на теплые сумерки, его трясло крупной дрожью, и тогда он накинул на плечи бутылочного цвета пальто и уселся у окна. И все же страх не отпускал, кровавая картина ночного кошмара продолжала стоять перед глазами его, и вскоре, когда Хоупу наскучило любоваться серебристыми тенями холмов и озера, чтобы отогнать сон, он взял несколько листков бумаги и принялся писать. Записи были для него чем-то большим, нежели простое утешение, временами они казались единственным способом существования.

Он уже давно понял, что письменные рассуждения о боли могут облегчить саму боль.

В комнате было достаточно светло, и страницу он видел прекрасно, к тому же Хоуп давно привык писать при скудном свете: много раз ему приходилось делать записи в кромешной тьме, старательно измеряя ширину страницы большим и указательным пальцами.

Он также знал на собственном опыте, что перо и бумага помогают освободиться от страха перед тем, кого ты боишься более всего. На страницах дневника можно было подчинить себе даже Ньютона.

Его терзала лихорадка больше двух недель, и все это время Ньютон ухаживал за ним. В моменты улучшения он не прочь был немного пройтись, хотя его охватывала паника при одной только мысли, что они отправятся в сторону залива или Песков; он готов был гулять только по самой кромке берега, там, где пролегает дорога для повозок и карет, и никогда не выходил из гостиницы, если надвигался прилив с его несущейся на берег ревущей стеной холодной воды. По настоянию Ньютона и под его диктовку он писал письма Амариллис, объясняя, почему не может приехать, заверяя ее в своей преданности, обещая вернуться и отговаривая ее от попыток навестить его здесь, так далеко на юге, и в такую ужасную погоду, которая установилась в последнее время. В тайне от Ньютона он написал записку Мэри, даже не упомянув о своей болезни (поскольку прекрасно знал, что она немедленно приедет ухаживать за ним), но пообещав вернуться.

Он делал короткие записи у себя в дневнике, но только в одном месте упомянул о своем «отвращении к Ньютону, хотя я стараюсь не проявлять его слишком уж очевидно, особенно после того, как он был так добр ко мне».

Ньютон казался даже более счастливым, нежели прежде. Теперь все его время и силы занимала забота о друге. Он собственными руками создавал уют в гостиничном номере, сам приправлял ромовый пунш специями, следил за тем, чтобы пища Хоупа была полезной и укрепляющей. Ньютон с нетерпением дожидался того момента, когда тело друга, в котором, по его выражению, было нечто от быка, вновь нальется энергией, а сознание окончательно избавится от всего иллюзорного и «поэтического», что привело его здоровье в столь удручающее состояние. Разговоры их были вялыми и часто обрывались на полуслове.

— Неужели же положение в обществе здесь, на этой грешной земле, это все? — спросил Хоуп как-то раз поздним вечером; дрова в камине гудели, пламя свечей колыхалось на сквозняке, который буквально пронизывал гостиницу. — Неужели только к этому мы и способны стремиться? Даже больше, чем к богатству? Больше, нежели к любви или к христианскому образу жизни?

— Христианский образ жизни, — повторил Ньютон, — это прекрасно для доброго христианина. Но даже его поддерживает общественное положение и богатство. Имея богатство, он может позволить себе благотворительность — как ты по отношению к мальчишкам и попрошайкам Кесвика, когда прогуливаешься вдоль по улице, разбрасывая монетки, точно сеятель зерно. Имея положение в обществе, ты можешь привносить справедливость в этот несправедливый мир. Ты можешь судить о том, какую жизнь ведет человек, и оберегать эту самую жизнь, можешь исправлять несправедливости и служить примером для других. Я еще пока ни разу не встречался с человеком, будь то священнослужитель или же мирянин, который бы не считал, что Господь наш поступил весьма мудро, создав богатых и бедных, и уж коли разделил так людей, то очевидно, что всякому хочется быть в числе богатых. И в определенном смысле иметь положение в обществе значит быть богаче, чем иметь деньги. А вот того, кто имеет и то и другое, как ты, например, — Ньютон улыбнулся и протянул руку, слегка коснувшись своего друга, которого все еще сотрясала лихорадка, — да еще с твоей достойной Плантагенетов[42] внешностью, с твоим умом, с твоим дьявольским красноречием и обаянием, ничто не сможет остановить на пути к вершинам.

— И именно этого ты мне желаешь?

— Я — твой друг.

Упрек Ньютона больно задел самолюбие больного, и тот пустился в объяснения:

— Но мы же знаем, что Уильям Питт распродавал титулы, точно пьяный ирландский лудильщик на лошадиной ярмарке. Мы знаем, что всякие работорговцы, люди самого низкого происхождения и самых низких занятий, как в стране, так и за ее пределами, теперь чванятся перед самими собою своими орденскими лентами и горностаевыми мехами; их жены нередко выкуплены с пастбищ, принадлежавших каким-нибудь старым аристократам, сами по себе они не более чем клика мясников, которой дворянство было пожаловано только за кровавую резню или же за трусливое раболепие. И тем не менее они уверенно смотрят в будущее и, в конце концов, сведут историю Англии к переплетению воровства и подхалимства. Почему мы должны склоняться перед этим?

— Мы должны, — возразил Ньютон. — Проявляя щедрость по отношению к беднякам в Кесвике, ты должен быть очень щедрым, поскольку являешься младшим братом графа Хоуптона. Когда ты из вежливости желаешь доброго дня обществу маленького городка, твое приветствие должно быть изысканным, таким, с которым я никогда не сумею ни к кому обратиться, поскольку опять же — твой старший брат граф Хоуптон. Когда ты проявляешь благосклонность по отношению к таким людям, как Вуд, ты приобретаешь отнюдь не друга в его лице, а скорее раба, исключительно потому, что он не может испытывать дружеских чувств к человеку благородного происхождения, к герцогам и графам, возможно, даже членам королевского двора, — этот мир для него куда более чужд, нежели Америка, и так же далек, как Млечный Путь. Мы преклоняемся перед высоким положением в обществе. Мы страстно желаем его. Почему? Потому что на самом деле мы нищие, несчастные, жалкие, слабые существа и мы жаждем почитания. Мир, в который всем нам суждено перейти в свое время, слишком хорош, и для многих он — все, на что они надеются, и они смиренны во имя той, вечной жизни. Но если блага мира сего тоже достижимы, мы смиряемся и унижаемся ради них. Все мы — дно. Это наше природное состояние. Когда мы претендуем на что-либо другое, мы начинаем возвеличивать идолов или же мелких божков. Мы возводим храмы или же разрушаем их, сажаем на трон королей, а когда их низвергают, нам приходится довольствоваться своим положением, хотя мы прекрасно знаем его истинную цену. Мы готовы пресмыкаться и терпеть унижения, мы позволяем, чтобы нам напоминали, в какой грязи мы копошимся здесь, внизу, ползая по ней на брюхе вместо того, чтобы взглянуть на вышестоящих и понять, что те, кем мы жаждем стать, ничуть не лучше, а может, и хуже той самой грязи, которой являемся мы, но мы на дне и продолжаем смотреть на все снизу вверх и по-прежнему желаем вскарабкаться повыше.

Рассуждения Ньютона плавно переросли в обличительную речь, настолько резкую, что Джон, зябко кутаясь в просторное бутылочного цвета пальто, маленькими глотками потягивая горячий ромовый пунш и стараясь согреться от ярко пылавшего огня в камине, чувствовал, как мурашки холодной волной покрывают его тело с ног до головы.

— Неужели же в нас не может быть ничего хорошего? — спросил он.

— Порой кое-кто из нас пытается помочь другому, — заметил Ньютон, а затем, точно кобра, уставился на своего друга пронзительным взглядом, и оба сразу вспомнили злосчастную прогулку по Пескам. — Но даже в таком случае злые и пагубные мысли не могут быть до конца подавлены. — Он помолчал. — Или могут? — прошептал он. — Могут?

Джон покачал головой: никогда его в этом не убедить.

— Есть люди, которые работают ради других. Есть люди — взять хотя бы Тома Пейна, — которые жертвуют своими жизнями, чтобы спасти других, которые жаждут подарить людям свободу, которые сражаются за права людей…

— Они жаждут власти! — резко перебил его Ньютон. — Они видят новый мир, где общественное положение значит куда меньше, чем могущество грубой толпы, и они всеми силами стремятся организовать эту толпу в мощную силу, обещая всем равное положение. Они даже не обращают внимания на абсурдность того, что мир, где у всех одинаковые привилегии, просто найдет другие названия для старых чинов, и общественная иерархия снова будет восстановлена. Все эти Пейны и Робеспьеры прекрасно это осознавали и хотели стать основоположниками нового порядка.

— Так что же, каждый старается только ради себя самого?

— Каждый. — Ньютон помолчал. — Но временами, особенно в такие времена, как наши, Джон, два человека могут находить удовольствие в общении друг с другом, и это принесет им покой.

— А любовь, — сказал Джон, поигрывая картой, которую время от времени брал в руки, — разве она не предполагает, что человек без остатка отдает себя кому-то другому?

— Любовь мужчины к женщине? — На лице Ньютона отразилось презрение.

— Или женщины к мужчине.

— Женщины смотрят на мужчин только как на кормильцев или защитников. Или, как эта твоя мисс д'Арси, на элегантные и роскошные украшения, которые они могут себе позволить, и надеются… ха!.. что это позволит им войти в высшие круги общества, откуда они смогли бы сверху вниз взирать на своих бывших подруг. Все это пустое, Джон. Жизнь этой земли — это жизнь самого убогого, нищенского тела на ней; остальное все — лишь суета сует и отвратительная ветреность — и «любовь» больше всего. В земном существовании бренного тела нет ничего величественного.

— Что, если любовь подарит тебе тот самый «покой», о котором ты говорил? — спросил Джон, проявляя внезапное упрямство. — Я знаю по собственному опыту, — продолжил он, и теперь уж он говорил истинную правду, — что более всего на свете я желал бы умиротворенности. Хотелось бы мне обрести некое спокойствие, ощущение удобства, без той толпы завистников и интриганов, жадных, тянущих свои руки и желающих завладеть тем, чего у меня нет. Хотелось бы находиться там, где меня нет, делать то, чего мне никогда не доведется делать, — и что, если все это может дать мне любовь?

— Так может показаться, — признал Ньютон, — мне уже доводилось слышать о подобном, да и я и сам видел такое. И в результате ты останешься в большей печали, в большей тревоге и более одиноким, чем был до этого.

— И что же тогда делать?

— Взять поводья в руки и пытаться подчинить себе мир, как мы и сделаем, — весело откликнулся Ньютон. — Делать в игре самые высокие ставки во имя Положения, во имя Богатства, и при том испытывать чувства, которые окажутся внове для тебя, хотя, вероятно, сначала они могли бы показаться опасны и порочны. И загнать самое жизнь в землю!

Джон поднял свой бокал, и Ньютон выпил из своего с показной веселостью.

— Мы должны что-нибудь продать, — предложил он.

Когда Джон окончательно выздоровел, они решили продолжить путешествие и снова вернуться в Озерный край. Следовало в ближайшее время оплатить счет в гостинице, и благодаря расточительности Ньютона счет этот составил более восьми фунтов. После всего этого у них на руках оставалось меньше пяти фунтов наличными.

— Мы навестим Крампа в Грасмире, — предложил Джон, в подобного рода авантюрах ему не было равных, и одна лишь перспектива того, что он снова вернется к сражению, благотворно влияла на его здоровье. И поскольку Ньютон при этом недовольно поморщился, он стал настаивать на своем.

— Крампа может не оказаться там. И нам в скором времени самим придется снова платить Крампу.

— А Вуд?

— Вуд — крестьянин. Он может подождать.

— Крамп — человек дела. Он станет ждать только в известных пределах. А Мур — полковник.

— Но ты же не занимал у него денег.

— Я намерен это сделать.

— Кому еще ты должен?

— Различным торговцам в Кесвике.

И кое-где еще. Отцу Мэри он и то задолжал довольно приличную сумму.

— Мы должны продать серебро и белье.

— И кто же даст нам хорошую цену за эти вещи в такой глуши?

— Но не можем же мы продать карету. Это поставило бы нас в безвыходное положение. Так же, как чемодан с вещами. К тому же это было чересчур опасно. — Джона развеселило, что Ньютон тревожится по поводу невозможности что-либо продать. Ему самому это казалось лишь маленьким недоразумением.

— Сначала мы одолжим денег у Крампа, — сказал он.

Так они и поступили днем позже, в Грасмире, и как раз вовремя, поскольку мистер Крамп уже совсем было собрался без малейшего сожаления покинуть Озерный край и сесть на корабль до Ливерпуля, чтобы присмотреть за своим торговым делом. Миссис Крамп намеревалась остаться и поселиться по соседству. Мистер Крамп с большой охотой согласился дать Александру Августу кредит, на самом деле уже второй, при этом совершенно не оговаривая суммы, и на любых условиях. Уж он-то прекрасно понимал, насколько неудобно джентльмену остаться на мели в такой глухой провинции, как Озерный край. Однако ж сам Хоуп подозревал, что такое рвение торговца вызвано не намерением услужить доброму другу, а скорее меркантильными соображениями. Данная взаем сумма скорее напоминала взятку, дабы обеспечить в дальнейшем приятную компанию миссис Крамп, которая, не сойдясь характером с местными дворянам, более всего нуждалась в ней. Но к великому разочарованию коммерсанта, присутствие двух джентльменов за столом во время чая оказалось единственной выгодой, которую он успел получить. Немедленно после этого двое мужчин распрощались. Мистеру Ньютону следовало ехать.

Ньютон, вынужденный составить компанию Хоупу до самого Кесвика, только теперь осознал, сколь велики траты любого путешествующего джентльмена, если он, конечно, желает сохранить свое реноме.

— Мне необходимо довести дело до конца как можно быстрее, — сказал Джон. — Если понадобится, я увезу ее в Шотландию. Но как только я сделаю ей предложение и, что еще важней, едва эта новость достигнет полковника Мура, он тотчас же установит за мной ежеминутную слежку. Я с самого начала полагал, что дело окажется куда более сложным, нежели мы надеялись. Я представления не имел, сколь утомительной и скучной окажется эта роль путешественника по Озерному краю, от которого Александр Август уже давно устал. Мур спустит всех своих легавых с поводка. Я и так слишком долго умудрялся водить всех за нос; я избегал приглашений под малейшим благовидным предлогом; я посещал церковь, но не модную церковь, где собирается все общество города, и только в те часы, когда в ней нет прихожан. Я наотрез отказывался от прогулок по озеру в определенное время и предотвращал какие бы то ни было комментарии в свой адрес, если мог, но… мне нужны письма, и мне необходима свобода, чтобы передвигаться достаточно быстро, и, говоря откровенно, Ньютон, ты отнимаешь слишком много моего драгоценного времени. — Он помолчал. Ньютон, чье настроение стало резко портиться по мере того, как у Хоупа оно поднималось, теперь снова впал в тревожную настороженность, присущую разве только монстрам, которая при других обстоятельствах не на шутку напугала бы его друга. Но здесь Хоуп чувствовал свое превосходство, и он потянулся обеими руками и, ухватив Ньютона за костистые худые плечи, крепким мужским движением встряхнул его. — Ты — настоящий оратор, к которому прислушивается аудитория, Ньютон. С тобой гораздо интересней, чем с кем бы то ни было еще, и я не могу избегать тебя. Во мне весьма сильна склонность подчиняться тебе, когда ты находишься рядом со мной. Без сомнения, иногда я предпочитаю идти своим путем, несмотря ни на что. Знаю, это вызывает даже некоторое восхищение, но в такие тревожные времена, как теперешние, мне бы захотелось каждый свой шаг оговаривать с тобой, а это требует времени. Чего у нас, к сожалению, нет. И вот о чем следует высказать особое мнение, помни: Мур — наш непримиримый враг, и когда все будет сделано, мы уже будем далеко отсюда, и вот уж тогда мы не станем расставаться.

Ньютон наконец дал себя убедить.

Он отправился в весьма скромную гостиницу в Кендале и там остался.

Хоуп въехал прямо во двор «Головы королевы», издавая как можно больше шума. К его полному удовольствию, конюхи, горничные, Мальчишка-мартышка и Вуд собственной персоной со своим бельмом вскоре танцевали по булыжникам замощенного двора, радушно встречая вернувшегося домой благородного джентльмена, словно он был сыном великой династии, вернувшегося к родным пенатам, дабы вступить в права наследования.

Да и в самом деле нечто подобное заключалось в нем, когда он важно вышагивал на прогулку к озеру, разбрасывая мелкие монетки, приветствуя всех, кто попадался на пути, легкой улыбкой, неожиданно вернувшись к своему величайшему «я», которое заполнило маленькие улочки, воодушевленный ощущением радости бытия. Люди улавливали небывалый подъем при виде этого самоуверенного джентльмена, прекрасно одетого, здорового и находившегося на вершине мира. Он сам выбирал кого приветствовать и кого одаривать своей милостью, и сам он, в свою очередь, испытывал подъем, словно бы паря в воздухе, как воздушный пузырек, видя, какое удовольствие доставляет им одно лишь его появление. Возможно, думал он, мое главное предназначение в жизни таково: в приподнятом настроении бодро шагать по округе и приветствовать людей.

— А, — воскликнул полковник Мур, пытаясь изобразить веселость, — вот и наш веселый транжира.

— Ну, если только не считать, каких трудов мне стоило извлечь на свет божий всю мою веселость после стольких пилюль и порошков, — охотно откликнулся Хоуп, отвесив едва заметный поклон в ответ на театрально-преувеличенный жест Мура.

Все это время мисс д'Арси требовала к себе особого внимания, сочувствия и сострадания, ее то и дело приходилось успокаивать, и полковнику Муру это вовсе не нравилось. Но теперь — и это после всех его решений! — он вдруг чувствовал, что над ним вновь взял верх человек, которого он просто не способен понять.

Ситуация весьма тревожила его; будучи опекуном, он нес за Амариллис ответственность, и потому он даже попытался объяснить жене собственные мысли и опасения. Но стоило Хоупу показаться на горизонте, как обе женщины принялись умолять его заболеть вновь, дабы они своими неусыпными заботами могли скрасить его существование. И тогда полковнику Муру пришлось вновь напомнить супруге весь ход событий, которые отнюдь не нравились ему.

— Факт заключается в том, что во время своей службы я встречал людей всех типов. И мужчинам, с которыми мне доводилось воевать на полях сражений, никогда бы не позволил войти в мое общество здесь, дома. Так и должно быть. Война — для воинов, общество же — для тех, кто принадлежит ему. Но этот полковник Хоуп — уж простите меня, моя дорогая, — я никак не могу определить, кто же он таков. Он выглядит словно воин, и все же в нем присутствует некая дикость, а ведь такая служба, какую имел он когда-то — я припоминаю, это были дипломатические поручения в Вене, — должна была бы придать его манерам немного изысканности. Он принадлежит неизвестному типу людей и всегда говорит именно то, чего вы желали бы услышать. Однако, верите ли, для старого солдата это знак предостережения. — И даже то, что его жена вслед за тем высказала совершенно противоположные убеждения, нисколько не повлиял на мнение полковника Мура. Но более всего огорчения ему доставил иной факт. Амариллис, едва встретившись с Александром Августом, не преминула передать ему не самые лестные отзывы опекуна о его персоне. И теперь полковник Мур не спускал глаз с этого субъекта. Без сомнения, он самым тщательным образом продумал свое поведение, и речь, и даже позы. И его речь — единственное, что в ней тревожило, так это беглость и плавность, — она была с мягким ирландским акцентом, который усиливался, когда Хоуп желал быть особенно привлекательным. И чем больше он очаровывал двух женщин, тем менее он нравился полковнику Муру.

И Мур решил положить этому конец.

— Я подумывал отправиться в путешествие в поместье вашего брата в Хоуптон, — объявил он.

Его жену, похоже, такое заявление весьма изумило, однако ей достало ума промолчать.

Интуитивно ощутив, что в словах опекуна кроется либо еще одно затруднение, либо новое оскорбление, Амариллис вспыхнула.

Хоуп улыбнулся, и все же его голубые глаза оставались такими холодными, что Мур едва сумел сдержать себя, когда его едва не передернуло от отвращения.

— Можем ли мы осведомиться о цели этого путешествия?

Глаза Амариллис метали громы и молнии, однако она сохраняла благоразумное молчание.

— Я подумал, — сказал Мур, стараясь не обращать внимания на то недовольство, которое исходило от его подопечной, — что мне удастся познакомиться с графом, вашим братом, чтобы заверить его в… пристойности… — в этом сражении он явно не мог рассчитывать ни на чью помощь, — нрава семейства и тех обстоятельств, при которых… — ему с трудом давались слова, и потому он на одном дыхании закончил: —…вы заключите брак.

— Но нам бы никогда и в голову не пришло сомневаться, — заметил Хоуп учтиво и незамедлительно. — Он и в мыслях не мог бы допустить ни малейшего сомнения, что женщина, которая с таким благородством приняла мое предложение и намерена выйти за меня замуж, во всех отношениях достойна этого. — И поскольку Мур уже готов был сдаться, Хоуп продолжал наступать: — Но позвольте предположить, что сей визит смутил бы его. И уж наверняка это застало бы его врасплох. Это перевернуло бы его взгляды на мир самым радикальным образом. Это даже поразило бы его. — Каждое новое предложение звучало как оскорбление и разносилось по комнате, к непростительному стыду двух дам, чьи головы сейчас были низко опущены. — Ну а уж коли вы желаете любыми средствами свести знакомство с моим братом — а выяснили ли вы, что он в точности пребывает в поместье? — и уж коли вы настроены столь решительно поехать и довести до конца ваше оригинальное предприятие, в таком случае я напишу ему письмо, дабы он принял вас в своем доме. Иначе бедняга — он весьма строго придерживается формальностей — не будет знать, как ему себя вести. Он всегда весьма корректен в подобного рода вопросах. Мне бы не хотелось видеть, да и сама мысль об том совершенно несносна, как вам откажут в визите или, того хуже, заставят ждать, но так и не примут или же, самое худшее, примут, но при этом, не имея ни малейшего представления о предмете визита и значении такой необычной встречи, беседа ваша окажется для него совершенно несвоевременна. А такое вполне может случиться, коли взять в расчет, что брат мой пока не поставлен в известность о моих дальнейших планах. Найдется ли у вас перо, чернила и бумага?

Наступила напряженная тишина.

Миссис Мур самым неожиданным образом продемонстрировала сердечный приступ, который, как и во многих других случаях раньше, оказывался весьма кстати.

Амариллис побежала за нюхательной солью.

Полковник нервно барабанил по облицовке камина и с почтительного расстояния давал распоряжения своей жене.

Хоуп открыл окно.

Опасный момент миновал, и когда миссис Мур окончательно полегчало, все четверо вышли на прогулку, направившись на берег озера; полковник и его жена отстали на пару десятков шагов. И влюбленная парочка, направившись к Монашьему утесу, приветливо раскланивалась и здоровалась с другими путешественниками.

Улыбка Хоупа была неотразима, да и мисс д'Арси отвечала весьма благожелательно, сжимая его руку и то и дело бросая на него нежные взгляды, которые заставляли его мечтать о скорой женитьбе. Он уж и вовсе забыл, до какой степени неприятным этот брак казался ему еще совсем недавно, и пока они гуляли между огромными вязами и березами и смотрели с берега вниз, на гладь озерных вод в заливе Челюсти Борроу-дейла, он слушал ее планы по поводу их свадьбы. Он вполне рассудительно отвечал на ее вопрос о том, куда бы им поехать во время их медового месяца. «В Шотландию, — сказал он не задумываясь, — в Хоуптон конечно же!» При этом ее личико лучилось радостью; он даже слегка поспорил с ней по поводу некоторых деталей процедуры и организации свадьбы, однако глубины его сознания были полностью заняты подсчитыванием того богатства, которое в скором времени должно было попасть ему в руки, и он уже в своих фантазиях нашел им должное применение. Богатство можно было обратить во власть, скорее всего ту самую власть, о которой он грезил всегда, — вести свободный образ жизни гедониста, при котором он мог бы ни в чем себе не отказывать. Амариллис д'Арси была ключом к этому сокровищу.

Он задержался на несколько дней и изо всех сил постарался вести себя безупречным кавалером. Вскоре привезли свадебное платье, полковник Мур решил не посещать Хоуптон, оставалось лишь назначить день свадьбы.

Хоуп получил письмо от Мэри.

Он отправился повидаться с Амариллис.

— Последнее короткое изгнание из прекрасного царства вашей любви, — сказал он, наверняка зная, как ей нравится временами цветистость его фраз. К тому же это облегчало решение многих проблем.

Баркетту, который помогал Мальчишке-мартышке запрячь лошадей, Александр Август сказал:

— Последняя поездка на рыбалку.

И добавил, что ради хорошей физической разминки сам станет управлять лошадьми все пятнадцать миль до Баттермира.

Именно об этом он и мечтал.

Лишь одну короткую фразу успела шепнуть ему на ухо Мэри, едва он переступил порог гостиной. Она встретила его на окраине деревни и повела к северу, к перевалу Хауз-Пойнт. Хоуп и сам прекрасно понимал, отчего она стремилась обойти стороной открытое пространство пастбища рядом с озером, куда он сначала предложил ей пойти. По крайней мере, в одном он точно был убежден: он понимает Мэри и ценит ее только ему одному известным образом, не доступным никому другому. Для нее в этом крылось нечто таинственное и неизведанное, такое же гигантское, как континент, со всех сторон омытый бушующими водами океана, таковой ей теперь представлялась ее жизнь. Весь ее характер проистекал от умиротворенности и благоденствия того самого места, в котором она родилась и выросла, от того окружения, кое, само не подозревая, оказывало на нее влияние и исподволь воспитывало. И Хоупу весьма нравился результат этой кропотливой работы.

Да, вот так ему и мечталось: она уводит его все дальше от тихой, беззаботной деревушки, все дальше, по направлению к Лортону.

Она шла на полшага впереди него, Хоуп о чем-то спрашивал ее, и хотя она отвечала ему вполне вежливо, но все же предпочитала отмалчиваться. Он был счастлив уж одним тем, что все сложилось как есть. И сколь сильно ни пылало его сердце, ему не хотелось надоедать ей, и более того — Хоуп желал понравиться этой девушке. Привыкшая всякий день разгуливать по крутым склонам холмов, Мэри шла быстро, однако по мере того, как туман густел все больше, раненая нога Хоупа начинала ныть. Собирался дождь.

На перевале Хауз-Пойнт он попросил ее остановиться, чтобы осмотреть пейзаж. Он уж успел заметить, что Мэри слегка похудела. К тому же прекрасное лицо ее покрывала бледность, и это очень шло ей. Хоуп и сам любил заглядывать в зеркало и отметил, что после болезни тоже похудел. Его внешность от этого лишь выиграла. Вся его фигура приобрела изысканное изящество, и теперь уж он старался есть гораздо меньше, все с большим неистовством отдаваясь физическим упражнениям, к тому же натирая щеки специальными маслами, дабы избавиться от румянца и придать своему лицу благородную бледность.

Вскоре они уже шли, не говоря ни слова. Мэри была настолько погружена в себя, что ее ответы на его редкие вопросы походили на стрелы, выпущенные неумелой рукой ребенка из детского лука, они либо так и не достигали цели, либо и вовсе летели в иную сторону. Ее сосредоточенность поражала и интриговала его.

Было все еще сыро, время от времени припускал мелкий, моросящий дождик, холмы багровели в туманной измороси, листья деревьев, все еще зеленые, допевали свою лебединую песню, дожидаясь, когда холодные ветра осени выпьют их последние силы и уже пожелтевшими сбросят на землю. Любители Озерного края по большей части уже разъехались, и дорога была пустынна, за исключением повозки с осликом, едущей на каменоломню, бродяги да женщины с двумя маленькими детьми, один из которых был еще грудным. Женщина рассказала, как пешком пришла из Ньюкасла, зная лишь имя человека, которого без вести пропавший в море муж называл своим братом и который работал на каменоломне Онистера. Сама она, истощенная и умирающая от голода, все же была полна решимости и надежды найти деверя. Ей представлялось, будто он окажется настоящим братом ее дорогого мужа, способным почувствовать ответственность и взять на воспитание своего племянника (слабому, хилому мальчику было от силы четыре) и племянницу (тут она с благоговением показала на блаженно спящую малышку, что лежала у нее на руках). «А что до меня, — продолжала она, — так мне надеяться не на что. Если дети будут пристроены, то уж я — то найду в себе силы встать на ноги, пойти работать или, коли Господь уж вовсе отвернулся от меня, упасть и умереть. Тогда это не будет иметь значения».

Растрогавшись до слез рассказом женщины, Мэри сказала, чтобы она зашла в «Рыбку», где ее обязательно накормят и где она сможет отдохнуть вместе с детьми. Чтобы мистер Робинсон ей поверил, Мэри в качестве доказательства дала ей браслет, который потом следовало отнести ее матери. Хоуп же дал женщине шиллинг, мальчику шесть пенсов, а девочку наградил поцелуем.

— Как мы можем думать лишь о самих себе, — сказала Мэри, глядя на оборванную женщину, устремившуюся к Баттермиру, — когда вокруг нас происходит такое?

Хоуп мог бы придумать целый десяток ответов, однако вслух не предложил ни одного. Ему даже подумалось, что в таком великодушии Мэри есть нечто святое и любые слова оказались бы не к месту.

Она привела его в церковный дворик в Нортоне, где они укрылись от дождя под крыльцом церкви. Капли воды искрились на их накидках. Сняв их и отряхнувшись, путешественники перевели дух, выпив немного рома с молоком, который Хоуп предусмотрительно приготовил перед отъездом.

— Я не хочу входить, — решительно сообщила Мэри в тот момент, когда Хоуп встал с лавочки у крыльца, на которой они сидели лицом к лицу словно просители. — Я не хочу входить, пока.

Он сел обратно, взглянув на нее, хотя она вновь, как на перевале Хауз-Пойнт, смотрела куда-то в сторону. Возможно, именно этот мягкий климат и частые теплые дожди придавали такой нежный и чистый цвет лицам местных красавиц, подумал он. Или же подобным свойством обладает только Мэри? Нет, нигде он более не встречал столько милых сельских девушек, независимых и чистых. Но в Мэри, в ней все это возводилось в высшую степень… в Мэри… Подобные умозаключения развлекали его, хотя он продолжал сохранять молчание, которое стало еще более напряженным, когда она предприняла попытку заговорить.

— Я слышала, — начала она, по-прежнему не глядя на него, — что… что вы оказывали внимание мисс д'Арси в Кесвике. Я слышала также, что вы с ней обручены. Могу я знать правду?

И все?

О Мэри, Мэри! Разве мог он измерить всю степень признательности, какую он испытывал к ней за ее искренность? И мог ли оценить то значение, какое она имела для него?

Он медлил, театрально затягивая паузу, но его продуманная тактика осталась незамеченной — девушку волновала лишь правда. Поняв, что этот прием так и не возымел на нее никого действия — в тот момент она и без того довела его чувствительность до предела, — он, словно бы устыдившись, прикусил губу и решил сменить тактику. Он все спланировал заранее. Один только печальный тон ее письма (в котором прямо ни единым словом не упоминалось о мисс д'Арси) подготовил его к обвинениям в свой адрес.

«Это всего лишь приманка, — скажет он. — Мисс д'Арси была только поводом вернуть вас!» По дороге до долины Ньюленд он даже отрепетировал, как он это скажет. Мэри, конечно, спросит, правда ли, что он ухаживал за мисс д'Арси. Да, конечно, он во всем сознается сразу, ничего не отвергая. Она помедлит, смирится, опечалится, а потом, точно рыцарь на белом коне, он бросится в атаку в тот самый момент, когда она более всего будет уязвима: «Мисс д'Арси была лишь приманкой. Я использовал ее только для того, чтобы вернуть вас. Разве вы не понимаете? Ваш отказ и холодность заставили меня прибегнуть к этой жестокой уловке. Я знаю, что по отношению к мисс д'Арси я поступил в высшей степени непростительно, но все это только ради вас — это вы толкнули меня на такую жестокость! А теперь, Мэри, дайте мне обещание, которое я хочу…»

Но все его репетиции оказались бесполезны. Столкнувшись с ее недоуменным и честным вопросом, его хитрости разрушились сами собой.

Он принялся размышлять о том, как в сложившихся обстоятельствах ответить ей, не слишком сильно искажая правду.

— Да, это правда, я действительно, как это принято говорить, «ухаживал» за мисс д'Арси, хотя и не был с ней помолвлен… уж это неправда. Никакого разговора о свадьбе даже не велось. Но я действительно, и в этом я совершенно свободно и честно сознаюсь, находился в ее обществе, сопровождал ее, выражал ей свое восхищение, и в конечном счете согласно общественным сплетням, которые так и ходят по округе, мое поведение вполне могло бы расцениваться как ухаживания.

— Именно так, — ответила Мэри, посмотрев прямо на него. — Именно так и говорят.

— Почему вы отвергаете меня, Мэри?

— Я уже называла вам свои причины.

— Я ответил на них.

— Я не понимаю, почему человек с таким положением в обществе, как ваше… вы же можете выбирать из всего на свете!., почему же вам вдруг захотелось ухаживать за сельской девушкой?

— Вы мне не поверили?

— Вопрос не в том, верю я вам или нет.

— А в чем же тогда?

— Это кажется совершенно невозможным или неправильным.

— Но именно это я и предлагал.

— Я знаю, — она смотрела на него с болью, словно бы ища чего-то, — но чувствую, что в этом заключается что-то неправильное. Почему вы делаете это?

— Я уже сказал вам почему. — Он помолчал. — Любовь.

— О, «любовь»! Она может прийти и уйти. Как, кажется, это уже однажды произошло с вами в Кесвике.

— Вы ревновали? — Да.

— Так я вам не безразличен?

— Я никогда этого и не отрицала.

— Тогда почему же вы отвергаете меня?

— Отчего же вы так говорите? Что вы имеете в виду? Когда я отвергала вас?

Хоуп бросил взгляд вдаль, на церковную дорожку, которая вела к старым воротам, и мимо них, дальше, на пустые поля, серое небо, на мелко моросящий дождик и глубоко вдохнул: такие моменты были настоящими минутами наивысшего на слаждения всего его существования. Она принадлежала ему: настаивать на своем, но нежно, нежно, а затем…

— Я пришел к вам, Мэри, со всем, что имею. Это было совсем не так просто для меня. Было нелегко обнаружить, что наступил конец поискам всей мой жизни, поискам второй своей половины, женщины, которую бы я мог любить и уважать, дожив с нею до конца дней моих в отдаленной, маленькой, уединенной долине Баттермира. — Он улыбнулся, тем самым вызывая ответную улыбку у нее. — Я признаюсь, я мог быть не слишком учтив, — он вскинул руку, точно пытаясь отразить все ее возражения, — но я был потрясен, захвачен врасплох этим неожиданным открытием.

Теперь он говорил с завораживающей искренностью, и боль Мэри, и то напряжение, какое она испытывала все эти дни, и решительность, заставившая ее прийти сюда, к церкви, и посмотреть в лицо правде, вдруг покинули ее. А вместо того душу посетило умиротворение, точно после очищения после грехов. «Полно вам, — хотела сказать она, — нет надобности продолжать: я верю». Но, чувствуя это, она по-прежнему следила за нитью его монолога, который струился словами, и даже ее совершенная готовность сдаться не могла более оградить ее от влияния этого человека.

— И еще признаюсь, я оказался в замешательстве. Несмотря ни на что, я… таков, каков я есть. На первый взгляд я совсем не кажусь каким-нибудь особенным, но конечно же тот выбор, что сделало мое сердце… он вполне отвечает мне, и уж поверьте, станет благоприятным для вас. До сего дня мне не доводилось попадать в столь щекотливую ситуацию. Мне следовало сблизиться с вашим отцом куда ближе… ну что ж, разумеется, это мое упущение, каюсь, и я непременно сделаю это, как мы все того желаем. Если бы наши жизни можно было прожить заново, я б с первого же дня нашего знакомства заручился его доброй дружбой, но, признаться, я был в некотором замешательстве. Именно о вас я больше всего хотел разузнать, именно с вами мне более всего хотелось познакомиться поближе. Верите ли, за всю мою многоопытную жизнь мне ни разу не доводилось встречаться с подобными вам людьми, вот почему с самого начала меня охватывало непреодолимое смущение. Я всеми силами стремился узнать вас, но в то же самое время — и я признаю это, но также хорошо вижу, что это было не самое лучшее решение, — мне более ничего не оставалось делать, как только скомпрометировать вас. Если бы я воспитывался в этой долине рядом с вами, я бы знал о вас все, что мне следовало знать: будь вы женщиной того типа, к какому принадлежит мисс д'Арси, женщиной расчетливой, и тогда бы я знал о вас все. Однако же вы по-прежнему оставались для меня полной загадкой.

Он помолчал.

— Тем не менее я был потрясен тем, что испытал к вам, я был счастлив слепо идти вперед и просить вашей руки. Однако был отвергнут. Что я сделал? Неужели же я ошибся в собственных чувствах, ошибся в ваших чувствах, был ли я груб и вел себя оскорбительно там, где, как мне казалось, я был достаточно прям, неужели же я поторопился? Я чувствовал себя несчастным и решил, что единственный способ спасти положение — это оставить вас в покое. Вы либо напишете мне, либо забудете меня. Но я сам не смог забыть вас. И именно потому я вернулся в Баттермир, а не вы приехали ко мне в Кесвик. И именно я, не вы, явился с визитом, дабы попытаться восстановить то, что между нами могло возникнуть. Да, меня вынудили находиться в обществе мисс д'Арси, да, я гулял с нею и беседовал и сопровождал ее на две, только на две встречи в этом великом общественном водовороте горного городка, и, да, теперь я уверен, но только теперь, что я все же вышел за рамки пристойности. Но, Мэри, это была, если позволите мне так выразиться, не совсем моя вина. Некие узы связывали меня с вами. Я пытался покинуть край и уехать как можно дальше на юг, и ради чего? Чтобы свалиться в лихорадке?

— Я вижу, что вы были больны. — Это был единственный раз, когда она перебила его.

— И как только я поправился после болезни, я бросился назад, на север, притворяясь, будто меня влечет домой, в Хоуптон, но все это долгое путешествие я отчетливо понимал, что мне обязательно необходимо будет остановиться в Озерном крае, рядом с вами, только лишь для того, чтобы быть рядом. И еще, я уже никогда бы не осмелился вновь приехать в Баттермир без приглашения. Я не осмелюсь, правда. — И в эту минуту его глаза наполнились слезами, как последние капли переполняют чашу, они хлынули по щекам — горькое свидетельство его истинных чувств. — Я оказался слабым, я не способен выносить неразделенную любовь. Вся моя страсть требует взаимности. Я страшился ехать сюда. Что, если я вновь окажусь отвергнут? Что тогда? Вы можете вообразить, будто я глуп… я и сам думаю, что глуп. Я совершенно не способен понять, что случилось со мною. Старый солдат, мужчина, который сражался во время революций, стойко вынес все превратности судьбы и Божью кару, познал жизнь в самых худших ее проявлениях… но в каком-то смысле я даже и помыслить не мог, что вся моя жизнь зависит от этой любви к вам. Ко мне словно бы вернулась душа, окрыленная, чистая, избавившаяся от прежних грехов, от одной любви лишь ставшая совершенной. Как же я мог приехать и равнодушно взирать на то, как моей любви наносит смертельную рану одно лишь ваше отсутствие и нежелание говорить со мною или как ее убивает еще один отказ? Мисс д'Арси была не более чем слабое утешение, и я никогда не прощу себя за это, хотя я уверен, что никакого вреда ей не нанес, как и не задел ее чести, но, Мэри, разве вы не понимаете? — Сам Хоуп в ту минуту был совершенно не способен осознать, что слезы, обильно катившиеся из его глаз, были настоящими, и это дало ему живительное ощущение отпущения греха.

Мэри взяла его за руку. Он страстно стиснул ее ладони и прижал их к своим щекам, чтобы она сумела почувствовать влагу его слез. Он привлек ее к себе, и она села рядом, продолжая утешать его. Однако в сию же минуту Хоуп обнял девушку, привлекая ее к себе, и она, отдавшись мимолетному порыву, уступила ему без малейших колебаний. Его крепкие руки слепо и даже беспомощно скользили по ее телу, которое, казалось, откликнулось мгновенно, и Мэри чувствовала, что сходит с ума от страсти, по мере того, как его объятия превращаются в ласки. Он поцеловал ее в губы, сначала нежно, словно прикосновение шелковой паутинки, а затем значительно крепче, и вскоре уж страсть совершенно завладела ими, их тела переплелись в неистовом влечении.

Она мне уступит, понял он той крохотной частичкой сознания, которая сохраняла здравый смысл и которая до конца не была захвачена переплетением их чувств и тел…

Преподобный Николсон открыл дверь церкви, взглянул на них, отвел взгляд, снова посмотрел на парочку и почувствовал, как лицо заливается краской.

— Добрый день, — произнес Хоуп. — Сегодня есть служба?

— Нет… не сегодня, — ответил Николсон после некоторого колебания, — я раскладывал подушечки для молитвы, — добавил он, словно бы оправдываясь перед ними за то, что он вышел из собственной церкви. — Мисс Скелтон — кузина мистера Скелтона, — незамужняя дама в летах, она состоит в моем приходе… была так любезна подарить нам новый набор, чтобы отметить заключение мирного договора с Францией и…

Он замолчал, когда Мэри довольно неожиданно рассмеялась. Сначала он оскорбился, но смех ее был настолько чист, настолько невинен, такой замечательный и счастливый, что его настроение тут же радикально сменилось, и он сам рассмеялся вслед за девушкой. Лишь пару секунд Хоупу удавалось удерживать серьезный настрой, а затем заразительный смех охватил и его, и вот он уже второй раз принялся вытирать слезы с лица.

— Мистер Николсон, — сказал он, когда смех затих, — именно вас-то я и искал. Как замечательно, что вы нам встретились!

Это вызвало короткий смущенный возглас, вслед за которым священник изобразил сосредоточенное внимание, словно бы говоря: я к вашим услугам.

— Возможно, Мэри, — обратился Хоуп к девушке, все еще держа ее за руку, как заметил преподобный Николсон, с особой бережностью, — вы позволите перемолвиться с преподобным Николсоном парой слов наедине? Будет ли это приличным?

Мэри посмотрела ему в лицо и нашла в его взгляде лишь бесконечную преданность.

— Да, конечно, — ответила она.

— И я могу говорить?..

— Я тоже могу сказать, — заверила она, улыбнувшись.

В другой раз такое вмешательство в мужской разговор могло бы вызвать раздражение и досаду у Хоупа, но не теперь. Его вдруг охватило неподдельное ликование от одной лишь мысли, что слабая женщина, вопреки традициям и обычаям, готова разделать с ним груз тех забот, что пали на его плечи.

— Она редкая женщина, — произнес он несколько смущенно, даже робко, словно только обнаружив это.

— Все в этой округе уже много лет назад утвердились в подобной мысли, — заметил Николсон, который теперь, почувствовав, какую роль ему отвели, успокоился окончательно. — Могу ли я предположить, что вы намерены… — Но мысль об этом была чересчур смела для него, его откровенное замешательство совершенно очевидно свидетельствовало о том, сколь невероятно подобное событие. Мэри залилась легким румянцем и ответила достаточно твердо:

— Полковник Хоуп просил моей руки, и после долгого и тщательного обдумывания и помня его предостережения по поводу различных трудностей, которые ожидают нас обоих, я с готовностью приняла его предложение.

Ком застрял у Хоупа в горле. Он будет хранить это сокровище и свяжет себя с чистой девушкой, непритязательной, скромницей, полной жизненных сил — без всяких сомнений, настоящей славой этого мира!

— Мы бы хотели поскорей пожениться, — сказал он, — как можно скорей.

— И тихо, — добавила Мэри. Хоуп и не смел надеяться на подобное понимание с ее стороны. Он и сам хотел просить ее об этом, однако долго размышлял над тем, как и какими словами высказать собственную мысль, но, так ни к чему и не придя, вовсе бросил эту затею. — Все должно быть сделано тихо, — повторила Мэри. — У полковника Хоупа много проблем, которые ему надлежит уладить за границей… с его семьей, я имею в виду, и, без сомнения, множество иных дел… — Хоупу вдруг почудилось, будто девушка эта, словно ощутив его собственные желания, недвусмысленно намекает ему на то, что ему надлежит как можно скорее порвать со всеми обязательствами перед мисс д'Арси. Казалось, она совершенно отчетливо осознает, что тем самым дает ему возможность повести себя как подобает истинному джентльмену. — До самого дня свадьбы мы будем все хранить в секрете.

— Особое разрешение?

— Если это будет быстрее, — сказал Хоуп.

— Тогда в Уайтхейвене?

— Я не стану выходить замуж в Уайтхейвене, — отозвалась Мэри. — Я выйду замуж здесь или же не выйду вовсе. — Она повернулась к Хоупу. — Когда мы поженимся, вы будете вольны распоряжаться мною, хотя предполагаю, что вы позволите мне сохранить некоторую самостоятельность. Однако закон дает вам такое право. Но до тех пор я могу действовать по своему усмотрению. И я выйду замуж только в Лортонской церкви. — Возражать не имело ни малейшего смысла.

— Так оно и будет. И, Мэри, обещаю, вы никогда не потеряете свою свободу. Я не стану тиранично подавлять ваши желания.

Превосходное сравнение, чуточку отдававшее политикой, подумал он. Хоуп вдруг обратил внимание, что речь их стала на удивление цветистой и вычурной, точно оба они соревновались в красноречии перед приходским священником, стремясь произвести на него неизгладимое впечатление. Однако причиной тому было не скрытое позерство, а скорее смущение застигнутых врасплох влюбленных, которые всеми силами пытались сохранить самообладание. При этом преподобный тоже был немало обескуражен, обнаружив обнимающуюся парочку у дверей собственной церкви, и весь его вид говорил лишь о замешательстве.

— Мы с вами отправимся в Уайтхейвен получить специальное разрешение, — сказал Николсон. — Я бы поехал один, но если вы отправитесь со мной… вам с вашими связями и влиянием удастся поторопить события.

— Мы поедем завтра, — согласился Хоуп. — Позвольте предложить вам завтрак в гостинице «Рыбка» и хорошую лошадь до Уайтхейвена.

Преподобный Николсон мог бы отговориться, оправдавшись длинным списком неотложных дел, кои ждали своего разрешения в тот день. Однако он посчитал высшим грехом столь грубо разрушать воодушевление, какое нахлынуло на Хоупа. Николсон согласился, и вторую половину дня ему пришлось хлопотать с удвоенным усердием, дабы успеть уладить все дела до отъезда. Его так и подмывало поделиться своей тайной с кем-нибудь, однако ж он со стойкостью истинного служителя веры не поддался этому искушению, посчитав этот соблазн не иначе как испытанием Божьим — испытанием его характера и веры. И даже встретив на дороге мисс Скелтон, которая, объезжая нового пони, пронеслась мимо и забрызгала священника грязью с ног до головы, так и не окликнул ее и не промолвил ни единого словечка. Тайна его была сродни некой власти, которую бы он мог использовать во благо себе. Он довольно долго размышлял об этом, и на сон грядущий принявшись молиться, заодно обратился к Господу с просьбой, чтобы предстоящая женитьба между двумя такими энергичными и незаурядными людьми принесла лишь счастье и радость и еще больше прославила имя Господне.

Этим же вечером они объяснили все родителям Мэри — как оказалось, объяснять пришлось несколько раз кряду, с тем чтобы миссис Робинсон окончательно и без малейших сомнений убедилась в их намерениях. Однако внезапное заявление влюбленных столь сильно подействовало на мистера Робинсона, что первые полчаса он и вовсе лишь качал головой и время от времени повторял: «Ох, Мэри», или же «Да кто бы мог поверить!», или «Кто, как не она, достоин этого», а чаще всего: «Нам следует поднять флаг, ведь верно? Следует поднять флаг. И выпить рома».

Когда же миссис Робинсон окончательно и бесповоротно смирилась с новостью, она расплакалась, и ее безутешные рыдания, звучавшие в этом доме крайне редко, весь вечер оглашали гостиницу, и ничто, даже настойчивый кошачий крик «нет» не мог остановить их.

— Ни о чем таком мы в нашей семье и слыхом не слыхивали. — Ей в голову пришла эта мысль, и она ухватилась за нее; время от времени она бросала почти умоляющие взгляды на своего будущего зятя и говорила: — Мы уважаемые люди, понимаете, сэр.

После прерванного упоения этих коротких и страстных, но так ничем и не закончившихся объятий Хоуп лишь желал поскорее увидеть Мэри один на один, нагую, в постели.

Однако все внимание и забота Мэри была направлена лишь на родителей, которые, казалось, за один лишь недолгий вечер заметно состарились и впали в тот унылый ступор, какой присущ людям мрачным и склонным к депрессиям. Их приходилось то и дело тормошить и понукать. И хотя Хоуп искренне восхищался той любовью, какую Мэри проявляла к своим родителям, его мучила нестерпимая ревность. Сама мысль, что все ее внимание поглощено не им одним, но кем-то другим, не давала ему покоя. Выразив желание пройтись по улице и подышать свежим воздухом, он покинул гостиную.

Едва выйдя из дома и вдохнув свежего вечернего воздуха, Хоуп осознал, сколь необходимо ему было развеяться. Он тщательно раскурил трубку и неторопливо направился прямиком к лесу. Дождь уже закончился, но воздух по-прежнему был пронизан сыростью, почти осязаемая пелена водяной взвеси висела над землей, и ее хотелось разогнать руками.

Он вернется через несколько минут и предложит родителям сто фунтов, взятых из банка Тивертона, чтобы выкупить все их закладные и продать землю с гостиницей. Это могло бы послужить вполне приемлемой страховкой. По его представлению, Джозеф Робинсон был настоящей хитрой лисой. Несмотря на разыгранное перед домочадцами потрясение, от внимания этого старого пройдохи нисколько не укрылось желание Хоупа заключить «тихий сельский брак» без «излишнего роскошества, которое при иных обстоятельствах избежать было бы весьма затруднительно». Банковский чек на сто фунтов из банка Тивертона мог бы послужить вполне весомым аргументом.

Хоуп категорически отказывался рассматривать иные возможности.

Он поддерживал в себе — без особого труда — высший накал невероятного чувственного сладострастия, страстное сексуальное влечение, доходящее до исступления, и бесконечную нежность, которую оставили в нем недолгие объятия Мэри. Так удар молнии оставляет неизгладимый след на камне.

Но из своего богатого жизненного опыта он уже знал наверное, что все чувственные удовольствия, какими бы сильными они ни были, весьма быстро изглаживались из памяти, оставляя лишь пустоту и далекие, иллюзорные воспоминания. И всегда эти чувства носили столь разный характер, что и сравнивать-то их не представлялось возможным. Размышляя именно об этом, Хоуп уходил все дальше, пока не добрался до Бертнесского леса, и ноги сами машинально несли его по знакомой тропинке, идя по которой он постепенно погружался в состояние умиротворения. Поистине Мэри станет самой совершенной женщиной, которую ему когда-либо доводилось любить. Помимо красоты ее лица и ее грации, пленивших его, он угадывал под одеждой прелести и достоинства ее тела, — и это пленяло его еще сильнее. Она была невинна. И он знал, что это обстоятельство потребует от него немало терпения и деликатности. Но Хоуп был к этому готов. Теперь он знал в точности, что она жаждала любви, жаждала ее страстно и сильно, всей душою, и долго таила от него свои истинные чувства. Ему представилось, будто он — иссохшее и благодарное ложе реки, что принимает в свои объятия стремительный и чистый поток вод, исторгнутых из озера. Он рисовал в своем воображении, как волны плещутся в его берегах, питают собою луга и несутся нескончаемым потоком к океану, безбрежному и бесконечному, как миг самой сладострастной вспышки, что ослепляет своей яркостью и дарует наслаждение. И этот короткий миг страсти представился Хоупу вдруг самой вечностью, когда мир вокруг перестает существовать вовсе или же становится тождественным твоей собственной личности. И только в этот миг можно ощутить прикосновение к бессмертию, и крик, что с яростной силой рвется из груди, уносится в бесконечность, множась эхом, и становится кульминацией, апогеем любви, глубину и мощь которой ты не в состоянии постичь.

Он попытался сравнить ее с другими женщинами, которых у него было великое множество, но не смог. Он вызывал в своем воображении прекрасное ложе любви, торопливые, полные страсти объятия, опасные, тайные удовольствия — но едва он, казалось, достигал цели, они упархивали прочь, точно светлячки от протянутой руки. Он и в самом деле обладал множеством женщин. Они были самыми разными: изысканно одетые в гостиных днем; раздетые в собственных домах по ночам, когда мужья беззаботно храпели в соседних комнатах. Случалось ему заводить романы с женщинами, что жили за высокими зелеными изгородями, в аллеях, в многоквартирных домах, случалось заниматься любовью на людях, когда пышные юбки его избранницы стыдливо прикрывали колени. Иногда это происходило верхом на лошади, в каретах, в тюрьмах, на полях сражений, в госпиталях. Он видел женщин, которые пугали его, причиняли ему боль или насмехались над ним. Ему доводилось сталкиваться с женщинами, которые платили ему, или с теми, кому он платил сам, — и тех и других он ненавидел и никогда не искал их общества, а затевал с ними флирт лишь из жалости к ним. Бывали у него женщины уродливые, жирные, тощие, высокие, маленькие, низкого происхождения, богатые, беззубые (пару раз), аристократки, черные, индианки, волосатые, одноногие (в Роттердаме), сумасшедшие и несколько по-настоящему милых, красивых и удивительно чутких женщин. Крайне редко и только в безвыходном положении он занимался любовью с женщинами, преследуя меркантильные цели, а не удовлетворение страсти. И Хоуп гордился этим. И даже в таких случаях он неизменно старался доставить женщинам удовольствие, и они испытывали к нему некую благодарность.

Но все это в прошлом.

И что у него осталось? Он продолжал размышлять, попыхивая трубкой, и вдруг обнаружил, что даже его необузданное воображение не способно нарисовать ничего, кроме отдельных фрагментов. Очертание белого бедра, прелесть совершенной груди с розовыми сосками, юбку, нижнюю сорочку, чулки, волосы, рот — все мелькало перед его мысленным взором, словно в калейдоскопе. Он же жаждал увидеть всю девушку целиком, услышать ее имя, осознать ее место в своей жизни.

Когда он вернулся, то обнаружил, что замешкался куда сильнее, чем думал. Миссис Робинсон и Мэри уже легли спать. Мистер Робинсон развел огонь в камине и открыл бутылочку портера, которую припрятал до такого вот выдающегося случая и которую намеревался выпить до дна. Хоуп же мечтал оказаться в постели — в постели Мэри, или в своей постели с Мэри, или с Мэри где-нибудь еще, но только не в гостиной «Рыбки» с печальным хозяином, оплакивающим собственную дочь так, словно он потерял ее в море.

— Она всегда была такой умелой, с самого раннего детства, помогала мне по дому, к ней даже птички с деревьев слетались, да и матери служила утешением…

Но уединиться ему не дали. В теперешней ситуации ему надлежало вести себя крайне осмотрительно и как можно более учтиво, особенно сегодня ночью, демонстрируя благородство своего характера и положения.

Это была разумная жертва. Хоуп никогда в жизни не откладывал на неопределенный срок доступные удовольствия, и уж тем более не видел в этом никакой заслуги. А сейчас, после того как они, по выражению Робинсона, «взяли курс» на портер и — держите меня, ребята! — прикончили вторую бутылку, он утешался тем, что их первая ночь с Мэри будет нелегкой для нее, и, таким образом, чем трезвей он будет и чем лучше продумает линию своего поведения с ней, тем удачней и длинней будет их совместный опыт в постели.

А затем сквозь пьяный дурман прорвалась еще одна счастливая мысль: она наверняка захочет убедиться в искренности его чувств, дабы обрести уверенность в нем, и для того ей понадобится последнее, самое веское и весомое доказательство. И таким доказательством станет разрешение на брак.

Наутро с отчетливым ощущением, что голова его превратилась в тыкву, он в сопровождении заговорщицки улыбающегося преподобного Николсона направился в Уайтхейвен.

Мэри наблюдала за их отъездом и, что было совершенно ей несвойственно, пустилась бежать через поле, чтобы взглянуть, как они скачут по направлению к портовому городу. Поездка должна была занять у них не меньше двух дней. И она пообещала, что за эти два дня успеет подготовить свадебное платье, а также упаковать вещи. Он намеревался повезти ее «в Шотландию конечно же» — Хоуп объявил об этом с величественным высокомерием, точно оно служило свидетельством его любви к ней. «Прямо в поместье Хоуптон, где, как вы того и заслуживаете, вас примут точно истинную леди».

Но именно этого визита в поместье Мэри боялась более всего. Неторопливо возвращаясь через поля по влажной траве, достигавшей ее колен, девушка размышляла над тем, какую цену ей предстоит заплатить за этот брак. Она боялась вступать в мир своего будущего мужа. Невхожая в светское общество, она все же представляла себе, каково оно. Мэри знала, что люди этого круга бывают благородными, чуткими и великодушными, но она также понимала, что чужаков низкого происхождения вроде нее, провинциальной сельской простушки, могут в одночасье растерзать на кусочки, словно вылетевшую из безопасной клетки канарейку, на которую набрасывается стая ворон. Мэри не на шутку боялась этого и желала, чтобы Хоуп взял на себя решение этой проблемы.

Заботило ее и иное: весь привычный уклад жизни был нарушен. Отец одарил ее взглядом, в котором смешалось изумление и упрек; мать все утро избегала ее, по-видимому не понимая, как справиться с этим новым и пугающим поворотом в их жизни.

Почему она не поспешила поделиться своим счастьем с Элис, что непременно сделала бы, будь Хоуп человеком иного происхождения? Почему ей совсем не хотелось поднимать всю долину ради собственной свадьбы? Приглашать на праздник лучшего скрипача во всей округе, украшать пирожные и завязывать ленты на букетах, звать подружек невесты и молодых людей верхом на конях, которые бы целый день гарцевали по долине, делая это событие поистине незабываемым? Она бы сделала это для Тома, она бы сделала это для Харрисона. Почему она не направилась в Бертнесский лес рассказать обо всем Китти? Да потому, что Китти — Мэри в этом не сомневалась — не будет счастлива за нее, и девушка опасалась потока ее мрачных предчувствий. И потому, чувствуя себя более одинокой, чем прежде, Мэри отправилась к своему тайному убежищу — бассейну, столько раз служившему ей местом успокоения и утешения. Проводя пальцами по воде, она следила за тем, как расходящаяся рябь ломает зеркальную поверхность, и ей казалось, будто, всматриваясь в глубину, она может предсказать будущую тайну.

Быстрый ветер, шуршавший травой на вершине холма, морщил гладь воды, даже когда Мэри и вовсе не прикасалась к поверхности, невозможно было разглядеть ни одного отчетливого отражения. Мэри решила не купаться, и чувство вины перед самой собой охватило ее, будто она не сдала какой-то важный экзамен…

Но следующим вечером, когда вернулся Хоуп, размахивая долгожданным разрешением, как флагом, когда он показал документ Мэри и в порыве чувств поцеловал бумагу, когда он быстро и жадно проглотил поданный ужин и прямиком направился в свою комнату, девушка уже ощущала лишь новое для нее чувство счастья от того, что отныне ей предстоит повсюду следовать за ним и делить с ним ложе.

Однажды решившись, она уж и помыслить не могла, что кто-то станет у нее на пути.

Сначала она лежала на кровати, неестественно вытянувшись, напряженная и робеющая. Но он, опытной рукою продолжая ее ласкать, с нежностью и трепетом прикасаясь к ней, заставил Мэри ощутить уверенность и успокоиться. Он ласкал ее грудь, пока соски не затвердели, и его пальцы, скользя по обнаженному телу, заставили ее испытывать доселе ей неведомое страстное и неистовое желание.

Ее волосы раскинулись по всей постели, точно шелковое покрывало, оттенявшее белизну ее тела в темноте ночи. А затем она повернулась к нему и сама обняла его. Их объятия были столь тесными, что они словно бы слились в единое целое. С первым же толчком он проник в нее до самого конца, и у нее перехватило дыхание. Ощущение связи, соединяющей их, поглотило ее сознание без остатка. Закрытые глаза придавали ей жертвенный вид, но вот она широко распахнула их, и в них светилось неподдельное счастье. Она улыбалась — и это был ее первый, робкий ответ на ту любовь, которую он ей дарил. Мэри притянула его к себе, сначала несмело, неуверенно, но затем все сильней и сильней отдаваясь овладевавшему ею желанию. Она так же исступленно желала его, как он — ее.

Тем не менее он стремился сохранить хотя бы частичку рассудка, полагая, что поначалу необходимо сдерживать свою страсть. Он усилием воли заставил себя слегка отстраниться от нее, но ее улыбка, движения ее рук, ее обнаженное тело — все в ней молило о любви. Мэри продолжала улыбаться ему, заставляя его действовать решительней.

Он двигался медленно и размеренно, но в какой-то момент прочел на лице ее некий смутный намек на бушевавшие в ней эмоции. И словно отдавшись порыву, он стал двигаться все быстрее, пока его крик и ее сладостный стон не слились в едином аккорде.

Утомленные, они отдыхали, прижавшись друг к другу, ее длинные волосы разметались по груди, на которой покоилась его голова, и Хоупу хотелось, чтобы это наслаждение длилось вечно. А Мэри вдруг подумала, что теперь, только теперь, после страстной ночи любви, она стала равной ему.

В течение ночи они пробуждались несколько раз и вновь сплетались в страстных объятиях. И с каждым разом Мэри утрачивала девичью робость и стыдливость, приобретая взамен присущие зрелой женщине смелость и решительность. Капли дождя, точно камешки, барабанили по стеклу, и темнота, поселившаяся в комнате, вселяла в молодую женщину уверенность в собственных силах и привлекательности. Она словно бы высвобождала из потаенных глубин души те чувства и страсти, которые всегда присутствовали в ней, но, скрытые покровами приличия, не смели проявить себя. Теперь она раскрылась, из незрелого бутона превратившись в трепетный, прекрасный цветок. Ей хотелось касаться его, ласкать его тело, обнимать его. И под утро, усталая и потная после целой ночи любви, Мэри лежала рядом со своим будущим мужем и думала о том, что, наверное, ничего лучше в ее жизни никогда не будет. И когда он с восходом солнца открыл глаза, они вновь слились в едином порыве, он вошел в нее легко и быстро, и на сей раз, словно перестав ощущать собственное тело, отдавался наслаждению целиком. И Мэри тоже отдалась блаженству без стеснения, забыв обо всем, для нее вдруг открылся новый неведомый мир, и она с готовностью погрузилась в него…

Наутро они покинули долину довольно поздно. Мальчишка-мартышка сидел на козлах, держа поводья с таким видом, будто он — любимый раб императора, собирающегося совершить триумфальный въезд в пределы Рима. Хоуп послал за ним несколько дней назад. Джордж Вуд с огромной радостью одолжил мальчишку, ведь по мере того, как ночи становились все длинней и погода портилась, в делах наступало затишье, к тому же Мэри была его любимицей, и он был счастлив ей услужить. Сначала Хоуп подумывал, не взять ли на эту работу Баркетта, все-таки надлежало иметь хорошего, опытного кучера, способного справиться с лошадьми на тех оживленных дорогах, по которым им предстояло передвигаться до самого Карлайла. Затем еще предстоял долгий путь до высокогорья в Шотландии. Однако какие-то смутные подозрения в отношении Баркетта заставили Хоупа отказаться от такой, на первый взгляд подходящей кандидатуры. Возможно, в нем присутствовала некоторая мрачность, плохо скрытое негодование или же возникло ощущение, что Баркетт — охотник, а сам он — дичь? Хоуп не мог бы определить в точности, но он прислушивался к предупреждению собственной интуиции. На оживленных дорогах он собирался лично управлять каретой: лошади были очень послушны.

Мэри выкроила для Мальчишки-мартышки бутылочного цвета жакет — пародию на элегантный сюртук Хоупа, — и отыскала несколько медных пуговиц у отца в ящике среди ненужного хлама, старые пуговицы от мундира морского капитана, которые она старательно пришила к одежде, отчасти для пользы дела, отчасти просто ради красоты. Нашлись и вполне приличные бриджи взамен старых, в заплатах и без пуговиц, штанов мальчишки. У сапожника из Нортона, которому Хоуп отправил свои башмаки для починки, обнаружилась пара маленьких ботинок, валявшаяся у него уже много лет, и он охотно продал ее всего за несколько шиллингов. Кроме того, Мэри сумела соорудить замечательный, алого цвета, шейный платок из старого носового, и на этом экипировка Мальчишки-мартышки была завершена.

Мальчишка-мартышка был настолько счастлив, что почти забыл о новобрачных, сидевших в карете с наглухо задернутыми шторками. Они провели это утро так же, как и предыдущую ночь, пока оба они не достигли того божественного состояния сексуального насыщения, когда наслаждение начинает существовать как бы само по себе, возрождаясь вновь и вновь. Время от времени мальчишка притормаживал перед указательным столбом и громко читал надпись. В случаях, когда он не мог разобраться сам, он запрашивал срочной помощи. Однако по большей части он насвистывал, оглядывая округу с высоты своих козел. Поскольку дорога была крайне плохая, четверка лошадей двигалась шагом, лишь изредка переходя на рысь. Проезжая по долинам, он то и дело махал рукой мужчинам и женщинам, собиравшим урожай на полях, громко приветствовал людей с серпами, которые подрезали живую изгородь у дороги, движения его головы напоминали движения прыгающего по лужайке дрозда. Бродягам он бросал презрительные замечания, а вот нагруженных поклажей лошадей и мулов с седоками встречал молчанием, стараясь управлять своей большой каретой так, чтобы не вызвать и тени критики в свой адрес. К каретам поменьше он относился с веселым пренебрежением, гордясь собой, ведь ему ни разу не доводилось управлять такой восхитительной четверкой лошадей, впряженных в карету, которую накануне он целый день полировал. К тому же он на совесть отдраил упряжь, а в карете сидел его хозяин и его молодая жена, и они отправились в путешествие по стране, да к тому же по знаменитым местам. Мог ли он мечтать о подобном еще неделю назад, играя с мальчишками в салочки вокруг кесвикской ратуши!

Боготворя полковника Хоупа, Мальчишка-мартышка представлял себе, как спасает его супругу от грозящих ей жутких опасностей — тигра, которого он застрелит в тот самый момент, когда когти уже вонзятся в ее нежную кожу, или разбойников, — и все время был начеку, особенно в окрестностях Кокермаута. Этот город был известен жителям Кесвика необузданным нравом своих обитателей и мрачной, непредсказуемой природой происходящих в нем событий. Мальчишка-мартышка слыхал, что в кошмарном Кокермауте рождались телята с тремя головами, женщины бились в странных припадках и падали, задыхаясь, прямо посреди дороги; разбойничьи шайки врывались в город, наводя ужас на мирных прихожан. Он был рад, что у полковника Хоупа целых два пистолета — он видел их в этом великолепном большом несессере, — а у него самого был припасен довольно толстый прут боярышника, и уж коли какие-нибудь разбойники вздумают сунуться к нему… К счастью, этот день оказался скуден на грабителей, и мальчишка прогнал свою зашторенную карету через Кокермаут без всяких приключений. Не знай он в точности, как обстоит дело, то наверняка бы подумал, будто это такой же приятный маленький городок, как Кесвик.

Через несколько миль полковник Хоуп поднял шторку и велел ему посмотреть, нет ли поблизости гостиницы. Мальчишка принялся изучать окрестности, точно заправский стрелок в поисках дичи.

Мэри и Хоуп плыли по волнам наслаждения всю дорогу, пока наконец карета не остановилась у гостиницы в небольшой деревеньке под названием Милсгейт. Влюбленные выбрались из своего мирного прибежища на колесах, немало позабавившись видом все еще чинно восседающего на козлах Мальчишки-мартышки с его многочисленными медными пуговицами. Шуточки местных жителей отнюдь не испортили ему настроения, ибо он воспринял их как знак дружеского расположения.

Они заказали самую лучшую еду, какую только гостиница могла предоставить, — постного, сухого цыпленка в качестве основного блюда и какой-то гарнир, тоже не слишком аппетитный. Трапезу слегка скрасила бутылочка превосходного кларета, ящик которого Хоуп прихватил с собой. Его вручил ему сам Джордж Вуд. Такой подарок оказался как нельзя более кстати и был принят с подобающей благодарностью.

За пару дней до бракосочетания деньги закончились. Хоуп уже и так был должен мистеру Робинсону, и долг этот все возрастал, по мере того как продолжались приготовления к свадьбе. Александр Август клятвенно обещал возместить свою часть затрат на празднество в самом ближайшем будущем. К тому же накопилось множество счетов за всякие приятные мелочи, в которых Хоуп не мог, да и не желал себе отказывать. Многочисленные выезды на рыбалку, содержание лошадей в конюшне, деньги, великодушно дарованные преподобному Никол сону…

Хоуп тогда решил написать письмо полковнику Муру. Он передал свои самые наилучшие пожелания мисс д'Арси, выразил надежду, что с ней все в порядке, сообщил, что жаждет поскорее увидеться с ней и весьма сожалеет, что ему приходится отлучиться на десять дней в Шотландию, дабы «поставить точку в деле, которое всех нас касается самым непосредственным образом». Поскольку он не намеревался задерживаться в этих краях надолго, — но «вы, сэр, понимаете, что дни превращаются в недели, когда после долгих поисков наконец находишь ту, с которой желал бы провести остаток дней», — то ему и в голову не пришло уладить должным образом финансовые дела. «Я вкладываю в письмо чек на тридцать фунтов для передачи в собственные руки мистеру Крампу в Ливерпуле», — адрес он тоже вложил. «Не будете ли вы так любезны уплатить за меня по счету в гостинице «Голова королевы» — я не переношу даже пустячных неуплаченных счетов — и отправить с нарочным небольшую сумму в гостиницу «Рыбка» в Баттермире?» Комплименты и рассуждения по поводу погоды завершили письмо.

В день свадьбы в гостинице «Рыбка» появился Джордж Вуд — он все равно собирался в Баттермир на рыбалку, ведь дела в это время года шли не слишком хорошо. Он привез с собой не только сдачу с тех тридцати фунтов, которые были предназначены мистеру Крампу, но еще и десять гиней от полковника Мура «на случай, если вам доведется столкнуться с непредвиденными расходами по пути в Шотландию». Мисс д'Арси вложила и свое короткое, но нежное послание. Без малейших сомнений, заключил Хоуп, именно ей он должен был быть благодарен за лишние десять гиней. Это заставило его не на шутку задуматься о том, что, вероятно, он недооценил ее характер, и в самом деле, если бы не его свадьба… Но он тут же отогнал все эти фривольные мысли.

И вот тогда-то Вуд помимо денег от полковника Мура вручил Хоупу целый ящик прекрасного кларета в качестве «знака крайнего уважения». И не только. Хоуп провел немало часов в беседах с мистером Вудом, чье происхождение, род деятельности и бельмо не давали ему доступа в приличное общество. А Хоупа такое общение с Вудом не тяготило, а даже развлекало. Сам же мистер Вуд был совершенно очарован полковником Хоупом. Ему никогда доселе не доводилось встречать джентльмена, столь открытого и дружелюбного. Конечно, Джордж Вуд прибыл тогда в Баттермир главным образом ради рыбалки, однако сыграл свою роль и тот факт, что там находился полковник Хоуп. Когда полковник Мур оплатил счета Хоупа, Вуд вдруг испугался, что больше никогда не увидит этого джентльмена. Отсюда и его неожиданное путешествие, отсюда и поистине королевский подарок.

Хоуп со своей стороны проявил такое невиданное радушие, которого Вуд не смел и ожидать. Он расчувствовался едва ли не до слез. Полковник Хоуп, будучи весьма возбужден, что, впрочем, вполне объяснялось предсвадебной лихорадкой, повлек мистера Вуда к мистеру и миссис Робинсон и представил его: «Мой добрый друг Джордж Вуд, который оказал мне так много услуг и чье гостеприимство я бы лично порекомендовал даже самому паше Багдада».

Сама женитьба и невеста только упрочили высокое мнение Джорджа Вуда о полковнике Хоупе. «Только настоящий, истый джентльмен, — объяснял он несколько дней спустя в гостинице «Голова королевы» нескольким своим самым близким и старым друзьям, которые, несмотря на холодную погоду, раз в неделю выбирались к нему, чтобы перекинуться в покер за горячим пуншем да посудачить по поводу накопившихся за неделю городских новостей, — мог это выдержать. Нет, она была безупречна. Вам никогда не доводилось видеть, чтобы женщина в день своей свадьбы выглядела так прекрасно. Все мы знаем Мэри. Все мы ее видели. Все мы ею гордимся, и она себя хорошо блюла и никогда не теряла головы, мы это тоже отлично знаем. Но жаль, что нет здесь миссис Вуд. Вот она бы вам описала все это как следует — платье на невесте… и эти волосы, о которых так много в книжках писали, вот в чем дело… как водится, были и цветы… в свой свадебный день полковник Хоуп привел меня на праздник так, словно я был… ну, я не смею сказать, как собственного брата… но точно сержанта или, точнее, как капрала… словно я вместе с ним на пару прошел сквозь огонь, воду и медные трубы. Это был поистине великий день для меня, и я поздравил их обоих».

Таким образом, у Хоупа оказалось немного наличности и небольшой запас превосходного вина, к которому приходилось прибегать всякий раз, когда в местных трактирах и гостиницах невозможно было получить что-нибудь сносное.

Уже ближе к вечеру они оказались в Карлайле, и Мэри выразила желание задержаться там ненадолго. Еще раньше Хоуп пообещал, что купит ей подходящие платья и прочие изысканные вещицы, необходимые для ее представления в поместье Хоуптонов. Она подумала, что для этих целей как раз подошел бы Карлайл, но Хоуп заявил, что это чересчур маленький городишко: он бы гораздо лучше сумел одеть ее в Эдинбурге. «Это поистине великий город. В Эдинбурге ты сможешь найти модные модели гораздо быстрей, нежели в самом Лондоне, и те платья, что я куплю тебе, будут полностью соответствовать шотландскому представлению о моде». Итак, они отправятся в Эдинбург, а затем — в Хоуптон.

Мэри же Карлайл показался городом достаточно большим, и она с интересом смотрела из окна кареты на полуразрушенный замок. «Ему уже несколько столетий, — ответил на ее вопрос Хоуп. — Король Артур построил здесь замок… а до того здесь возвели крепость римляне, а еще раньше друиды». Она упросила его разрешить Мальчишке-мартышке направить карету мимо кафедрального собора, к древнему распятию на средневековой ратуше, обросшей со всех сторон торговцами, коробейниками, сапожниками, точно гигантский корабль ракушками. Улицы в центре города были заполнены лошадьми и повозками, крики уличных торговцев разносились в воздухе, группа актеров зазывала этим вечером на представление, даваемое в честь местной знаменитости миссис Шарлотты Дине. Из зала суда вышла процессия, возглавляемая судьей, чья суровость настолько не вязалась с общей атмосферой, что Мэри невольно поежилась. Пронеслись мимо многолюдные узкие улочки, и юный кучер попытался круто развернуть лошадей, чтобы выехать на дорогу, ведущую в Шотландию.

Лошади, однако, не желали трогаться с места, так что Хоупу пришлось выбраться из кареты и взять их под уздцы. Потом он позвал Мэри:

— Мэри! Мэри! Выходи к нам!

Мальчишка спрыгнул с козел, пытаясь всеми силами изобразить, как он старательно помогает госпоже, хотя Мэри и без посторонней помощи легко забралась бы на козлы. Мальчик, оправдывая собственное прозвище, сноровисто, точно обезьянка, вскарабкался следом за ней, не желая остаться в стороне, и Хоуп повел лошадей через Шотландские ворота. Роскошный экипаж, властный вид Хоупа, красота Мэри и даже комичная внешность мальчишки со стариковским лицом в куртке, усеянной медными пуговицами, привлекали любопытные взгляды встречных.

Миновав Шотландские ворота, они за полуразрушенной городской стеной наконец обнаружили причину городского оживления — огромная ярмарка растянулась до самого моста и дальше по всей территории, что называлась Песками, рядом с рекой Эден.

Хоуп не стал противиться желанию Мэри, и они двинулись вдоль торговых рядов. Хоуп оставил маленького кучера приглядывать за каретой, торжественно вручив несколько пенсов на яблоки для лошадей и всякую мелочь для него самого, после чего карету обступили коробейники.

Несмотря на наступивший вечер, было еще вполне светло — солнце только что склонилось к западу, стены замка раскинули по земле длинные темные тени. Вскоре зажгли огни, осветившие бурлящую толпу вокруг них. Мэри вдруг представилось, что они карабкаются вверх под струями водопада, преодолевая напор воды. Она держала Хоупа под руку, радуясь его силе и житейскому опыту, а ему, в свою очередь, был приятен груз лежащей на нем ответственности. И вот Хоуп повернулся к ней и голосом, наполовину заглушаемым криками толпы, произнес:

— Никогда в жизни я не был так счастлив, как последнюю неделю. Ни единого дня, ни единой ночи, ни одного момента не потрачено напрасно, ни одного пустого мгновенья. В них заключено жизни более, нежели я вообще мог себе представить. Спасибо тебе.

И он церемонно поцеловал ей руку.

Мэри в ответном порыве хотела обнять его и, наверное, сделала бы это прямо на глазах у публики, если бы он неожиданно не указал ей на акробатов, прыгавших сквозь огненные обручи.

Неподалеку от них разыгрывалась сцена повешения. Рядом с виселицей играл небольшой оркестр, фокусник держал веревку, туго затянутую на шее его помощницы. Громкий бубен и крики помощницы привлекали все больше зевак: «Она избежала повешенья! Спешите видеть чудесное избавление от смерти! Посмотрите на женщину, которая способна бросить вызов петле!» Мэри нашла это представление чересчур зловещим. Она предпочла любоваться силачами, танцовщицами — из Индии, из Нового Света — собаками, которые ходили на задних лапах, попугаями и ручными белыми крысами. А всего более ее заинтересовало совсем иное, тихое зрелище: многочисленные лотки с одеждой, обувью, шелками, безделушками, гребешками и расческами; она пришла в полное восхищение от одной пары перчаток сиреневого цвета, обшитых по контуру каждого пальца белой тесьмой, с вышивкой на тыльной стороне перчатки.

— Они тебе нравятся?

Мэри лишь молча улыбнулась.

— Они будут твоими.

Два шиллинга и шесть пенсов. Он даже не стал торговаться.

Он настоял, чтобы она немедленно надела их, хотя Мэри боялась испортить покупку и чувствовала неловкость, считая, что вынудила мужа сделать ей первый подарок. Они вернулись к Мальчишке-мартышке, который был цел и невредим, хоть и волновался за своих господ.

Они проехали еще восемь или девять миль по болотистым низинам до Лонгтауна, который, хоть и располагался на английской стороне границы, представлял собой истинное преддверие Шотландии. Почти всю дорогу лошадьми управлял Хоуп, а Мэри, не пожелавшая ехать внутри кареты, сидела рядом и позволила Мальчишке-мартышке немного поспать, привалившись к ней. Однако, подъезжая к городу, Хоуп все же заставил ее разбудить маленького кучера.

— Он никогда нам не простит, если при въезде в город мы разрешим ему спать, будто малому ребенку, — сказал он, и Мэри отметила теплоту в его голосе.

Мальчик проснулся мгновенно и подхватил поводья с таким видом, точно всего минуту назад отдал их хозяину, и принялся щелкать языком, понукая лошадей, размахивать кнутом, которым он уже управлялся точно заправский кучер. Он громко окликал мальчишек и конюхов из гостиницы «Оружие Грэхемов» и весьма шумно, привлекая всеобщее внимание, въехал во двор.

Был девятый час вечера, они все изрядно устали. Хоуп занял лучшие комнаты в гостинице, и пока Мэри распаковывала вещи — он сообщил ей, что они остановятся на два или три дня в ожидании писем, в которых будут согласованы последние договоренности, — он написал Ньютону.

Он откладывал это занятие уже неделю, и даже теперь, после всех ночей, проведенных с Мэри, писать ему было крайне тяжело. Однако же усилием воли Хоуп в конце концов заставил себя сочинить краткое послание, в котором он просто объяснял, что женился на женщине, которую любит, что желал бы прожить с ней весь остаток жизни, и выражал надежду, что Ньютон понимает его поступок, и потому он остановится в гостинице «Оружие Грэхемов», ожидая ответа, дабы к обоюдному удовлетворению уладить все их совместные дела.

Закончив письмо, он франкировал его: «А. Хоуп: свободно от оплаты», и позвонил, вызвав горничную — миниатюрную юную черноволосую кокетку с круглыми глазами и вкрадчивыми манерами. Да, уж она-то понимает, что такое важное письмо необходимо отправить немедленно, рано поутру, и это все, сэр? Да. Сам он, игривым тоном сказал он ей, и его жена завтра встанут поздно после такого долгого и тяжелого путешествия. На что она, как и следовало ожидать, заговорщицки захихикала. Он дал ей шесть пенсов.

Он слышал шаги Мэри в соседней комнате, однако письмо взвинтило ему нервы. Хоуп нисколько не лгал себе: он получил то, что хотел, и он жизни не пожалеет, чтобы удержать свое счастье. Он и Ньютону написал истинную правду — еще до вчерашнего дня он и думать не смел, что способен на подобное. А теперь он обязан сказать правду и Мэри.

В их спальне горели свечи. Она стояла у постели, обнаженная, с волосами, рассыпавшимися по спине до самых бедер, словно Венера Боттичелли.

По мнению издателя газеты «Морнинг пост», одиннадцатое октября 1802 года было днем, не слишком богатым на события. Чтобы заполнить пространство на страницах, он включил в материал короткую, но живописную зарисовку Сэмюэла Тейлора Колриджа, обосновавшегося в Кесвике. Он пытался было уговорить Колриджа постоянно писать для «Пост», поскольку считал писателя одним из самых выдающихся журналистов тех дней, в то время как остальные почитали его как мыслителя и оратора; никто, увы, так и не оценил по достоинству того, что более всего было дорого самому Колриджу: его поэтических произведений. За неделю до этого в «Морнинг пост» была опубликована его ода «Уныние», которая, как считали многие, оказалась его последним прекрасным произведением. Принимая во внимание будущую суровую позицию Колриджа по отношению к человеку, выдававшему себя за Хоупа, любопытно упомянуть, что ода «Уныние» посвящена супруге самого поэта. Написанию ее предшествовал целый год наркотиков, беспросветных долгов, невыполненных обещаний, болезни и тяжелых семейных скандалов, во время которых, как он позже признавался, ему хотелось убить собственную жену и детей. Его супруга отвергала все его попытки примириться и всячески препятствовала им. Заметка от одиннадцатого октября называлась «Романтический брак».

Ода «Уныние» была опубликована на следующий день после объявления о женитьбе Вордсворта на Мэри Хатчинсон. Мэри была его давней, детской любовью. Ее характер во многом напоминал то, что писал сам Вордсворт о Мэри Робинсон. Предыдущей великой любовью Вордсворта была француженка Анетт Валлон, которую его принудили оставить — после девяти лет верности — с мизерной суммой денег и их незаконнорожденной дочерью. Он навестил ее совсем недавно, в августе того же 1802 года, в Кале.

Колридж пригласил к себе Вордсворта, которого неизменно поддерживали любившие его женщины; они ухаживали за ним, переписывали начисто его стихи и цитировали их наизусть; даже сестра его «возлюбленной» Мэри — Сара Хатчинсон, казалось, обожала Вордсворта. Осенью 1802 года Колридж практически забросил поэзию, посчитав, что Вордсворт занял его место в этой области, и сосредоточился на критике и журналистике. Его ум и прозорливость позволяли ему, даже живя в захолустном Кесвике, посылать в Лондон, который находился за три сотни миль от его дома, удивительно глубокие статьи и комментарии по вопросам текущей политики и злободневных событий. «Романтический брак» был куда менее серьезным по содержанию.

Публикация эта имела большой резонанс.

Обратно они ехали в полном молчании. Это не походило на размолвку. Оба были настолько погружены в собственные безрадостные мысли, что тишину нарушать не хотелось. Лишь изредка они обменивались короткими репликами.

— Ты хоть раз заглядывала в него? — Хоуп указал на несессер, который стоял на сиденье рядом с ним, напротив Мэри. Они сидели наискосок друг от друга, предоставив Мальчишке-мартышке управлять каретой как заблагорассудится. — Пока я пребывал в Шотландии, мне думалось, ты обязательно в него заглянешь хотя бы краем глаза.

— Ни разу не открывала, — заметила Мэри и слабо улыбнулась, правда, в улыбке ее заключалась немалая доля грусти.

— Большинство женщин не только бы открыли его, они бы наверняка воспользовались содержимым.

Он отомкнул несессер, показав ей его содержимое с таким видом, будто все эти безделицы должны были обязательно служить объектом благоговейного восхищения. Мэри еще ни разу в жизни не доводилось видеть вещей, выполненных настолько красиво. Бутылочки с серебряными горлышками; щетки в массивной серебряной узорчатой оправе; пистолеты, изящные, словно они предназначались для женских рук; маленькие коробочки для запонок, пуговиц, булавок; зеркала; секретные кармашки для драгоценностей — все это Хоуп перебирал с таким благоговением, будто прикасался к алтарю или священному сосуду.

— Я верю тебе… любимый, — Мэри произнесла последнее слово так, словно оно вызывало в ней некоторое замешательство, она на секунду замолчала, — что этот несессер…

— Он сослужил мне верную службу, — с легкостью принялся объяснять он. — Египет, Рим, Вена… — И снова у Мэри возникло желание заставить его замолчать, чтобы не слышать откровенной лжи, хотя она и сама не знала, какие причины заставляли ее считать, что он лжет. Карета подпрыгивала на неровной дороге, и только на коротких замощенных участках бег ее становился ровным.

Когда они проезжали мимо поселения, основанного римлянами и называемого Старый Карлайл, мальчик поинтересовался, не желают ли они свернуть к Вигтону, который, как он слышал, знаменит своими пирогами с дичью и пивом. Однако же ни Хоуп, ни Мэри не были голодны, они велели отправляться прямиком в Кокермаут, правда, перед этим они ненадолго остановились, да и то только потому, что Мэри заподозрила, что их кучер умирает с голоду.

— Я рада вернуться обратно в эту долину, — сказала она, импульсивно потянувшись к нему, когда различила в окне Лоусуотер, одно из трех озер, которые чередой шли по всей долине как три подвески в оправе гор.

— И я, — сказал он, беря и крепко сжимая ее руку. — Я никогда не хотел покидать ее.

— В таком случае тебе и не надо было делать этого, — заметила она, уловив что-то важное в его исполненных грусти словах. — Мы можем навсегда остаться здесь. Мне незачем ехать в Шотландию. Или в Лондон. Я всегда была здесь в достаточной мере счастлива, а с тобой я буду счастлива куда больше.

Он сжал ее ладонь обеими руками.

— Мы бы купили приличный дом. Где-нибудь в отдалении, конечно, и немного земли неподалеку от озера, — предложил он.

— А мне бы очень хотелось по-прежнему пасти небольшое стадо овец и коз, — заметила она с озорными нотками в голосе. — Пока у меня не появятся более насущные дела.

— Здесь дома строятся на славу, — промолвил Хоуп. — Хороший камень и шифер. Защищены от непогоды. Надежны во всех отношениях.

— Ты очень быстро стал бы в этой долине человеком, на которого надо равняться.

— Ничего такого мне и не надо. Мирная жизнь, открытый домашний очаг, немного рыбалки, несколько друзей и ты, Мэри. Ничего большего в этом мире я и не желаю… ты веришь в это?

— Да, верю.

— Это правда, я клянусь.

— Не стоит давать клятвы. Я верю тебе.

И все же в его взгляде читалась невыносимая мука, что временами прорывалась сквозь его нежность. Она отняла у него руку и отвернулась. Он расценил ее жест как очевидное доказательство того, что созданная им картинка уютного мира и безопасности совершенно покорила ее, и это одновременно вселило в него оптимизм, но и заставило чувствовать себя виноватым.

Но вскоре Хоуп снова впал в мрачное уныние, когда вспомнил точные слова, написанные Ньютоном в письме.

Мэри же, видя, как проплывают мимо поля и дома, которые еще совсем недавно она проезжала, ничего вокруг себя не замечая от счастья, пыталась взять себя в руки и не дать многочисленным вопросам свести ее с ума. Будущее внезапно стало совершенно непроглядным, как и большинство темных холмов, между которыми, дребезжа и раскачиваясь, карета прокладывала путь.

Они прибыли около семи часов вечера. Мэри, как могла, расписала свое короткое свадебное путешествие, и родители отправились спать в полной убежденности, что дочь их и в самом деле получила огромное наслаждение от поездки. Хоуп выпил слишком много бренди, которое, учитывая недавнюю его болезнь, совершенно опьянило его, и Мэри пришлось едва ли не на плечах тащить его в спальню, где он в бессознательном состоянии рухнул в постель и мгновенно уснул. За исключением периода его лихорадки, это была первая ночь, когда они не занимались любовью, и за это она была ему даже благодарна, поскольку сегодня она не смогла бы притворяться. Все ее нравственные сомнения и метания тут же воплотились в физическое отвращение и чувство гадливости. Мэри вслушивалась в его сонное похрапывание и бормотание, когда его начинали одолевать ночные кошмары, и едва не сходила с ума от ужасных предчувствий.

Заголовок «Романтический брак II» появился в газете «Морнинг пост» двадцать второго октября 1802 года. В конце стояло: «Кесвик. 15 октября». Когда Колридж писал ее, он, само собой, даже и не догадывался о существовании письма настоящего Чарльза Хоупа, опубликованного четырнадцатого октября, где он опровергал предыдущую статью и называл человека, выдающего себя за Хоупа, самозванцем. Колридж не знал и о втором письме Чарльза Хоупа от девятнадцатого числа, в котором тот утверждал, что настоящий полковник Хоуп уже полгода как находится в Германии.

Расстояние между Лондоном и Кесвиком примерно триста миль, и почтовой карете требуется несколько дней, чтобы преодолеть его. Из-за этого статьи Колриджа публиковались лишь спустя неделю после написания и отправки. К примеру, арест констебля произошел тринадцатого октября, Колридж написал об этом пятнадцатого, а в газете статья появилась двадцать второго, хотя «Морнинг кроникл» сумела опередить «Пост» и напечатала историю, рассказанную Хардингом, девятнадцатого октября.

Первая статья Колриджа оказалась весьма интересна самой широкой аудитории: светское общество было заинтриговано, любители сантиментов посчитали ее очередной сказкой, любители Озерного края были тронуты, и все поголовно симпатизировали Мэри. Людей состоятельных эта история немало позабавила, а бедняков воодушевила: любовь, считали они, по-прежнему может преодолеть любые препятствия. То, что Чарльз Хоуп был вынужден писать целых два опровергающих письма, свидетельствовало о быстро растущем интересе в городе и за его пределами.

Вторая статья рассказывала историю отъявленного злодея-любовника. Читателю предлагалось распутать клубок таинственных, но бесконечно романтических интриг.

«Это, — начинает Колридж, — всего лишь эпизод романа под названием «жизнь», который, к несчастью, развернулся у подножия наших гор…» Не вдаваясь в подробности, он описывал похождения «лже-Александра Хоупа» с момента его приезда в Кесвик, сообщал, что «он всерьез ухаживал за четырьмя женщинами одновременно: одной из высшего света с приличным состоянием и за тремя простолюдинками». Колридж явно сравнивал своего героя с Дон Жуаном, и это сравнение с самого начала придавало его статье дополнительную остроту.

Колридж писал и о неком векселе, выписанном на Крампа «лжедостопочтенным» Хоупом (подчеркивая это определение), который тот «отослал в Ливерпуль, дабы получить оплату, и получил его». Он рассказывал о неожиданном приезде судьи Хардинга и отправке его слуги в Баттермир, где выяснилось, что «здесь какая-то ошибка и это не полковник Хоуп», и об ответе лже-Хоупа: «Это мой родной брат». Он описал и эпизод с «уважаемым и рассудительным» почтмейстером, передачу дела на рассмотрение «нашему констеблю во время проверки». «Самозванец же в свою очередь не придает этому особого значения, — сообщает Колридж, — и, чтобы развлечься, предпринимает парусную прогулку по озеру, которой констебль не считал себя вправе помешать. Таким образом, он отправился на озеро со своим другом-рыболовом, и весь Кесвик дожидался его возвращения. Но, когда стемнело и наступил вечер, он по-прежнему так и не соизволил вернуться».

Некоторые детали, впрочем, отсутствовали.

Джордж Вуд, например, несмотря на все разумные доводы, сохранял надежду до последнего. Констебль покинул берег лишь в сумерках. Преподобному Николсону надлежало на следующее утро быть в Грасмире, и потому задержаться он мог только до шести вечера. Хардинг и Мур по распоряжению шерифа обосновались в гостиной, дабы разработать план дальнейших действий и решить, что сказать местному корреспонденту «Морнинг пост». Но Вуд продолжал наивно верить, время от времени в тревожном ожидании выходя на улицу даже тогда, когда на городишко опустилась ночь. И хотя лошади были уже покормлены, он наотрез отказывался распрягать их на случай, если они понадобятся его другу в момент возвращения. Но друг так и не вернулся.

В конце концов уже в полной тьме Вуд отвел лошадей во двор, скудно освещенный светильниками, и велел поставить их в конюшню и почистить. Заглянув в карету, он обнаружил коробки с тонким бельем и порядочное количество серебряной посуды, которые три месяца назад его слуги относили в комнату Хоупа, называя это «трофеями».

Хозяин отправился в гостиную с докладом.

— Итак, сдается мне, он явился в Кесвик, уже готовый в любой момент сорваться с места, — заявил Хардинг со значительным самодовольством. — Я все-таки был прав.

— И бросил свою бедную жену.

— Нам приходится иметь дело с человеком, лишенным всякого чувства порядочности. Уж, верите ли, мне довелось таких повидать, — сказал Хардинг. — Безнравственный, эгоистичный, ему и в голову не приходит считаться с чувствами других. Для него его капризы и желания — превыше всего. Он потакает им и нисколько не заботится о последствиях. — Судья красноречиво махнул рукой в сторону моря, будто желая этим жестом подчеркнуть значимость собственных слов и придать им особую выразительность. — Он не может, да и не желает, что, в сущности, одно и то же, различать, где добро, а где — зло. Он лжец, и более всего он лжет самому себе. Уж одни брови его о многом говорят. Ведь верно, мистер Мур? Мужчина из приличного общества не стал бы ходить с такими бровями. Их надлежит подбривать. А глаза! Они такие обманчивые, и эта его обильная шевелюра. — Судья почесал заскорузлую корку на бритом черепе, прикрытую напудренным париком. — Я уже обнаружил, что волосы всегда дают ключ к разгадке человека. Можно сказать, в них весь его характер.

— Вот именно! — воскликнул Мур возмущенно. — Эта проклятая развязная дерзость!

— Наглость.

— Грубые, вульгарные речи.

— Явное проявление неуважения к закону.

— И эти басни о дуэлях и Индии. Он и за границей-то ни разу не был. И уж тем более не воевал!

— Нет бы жил, как все порядочные люди! Жалкий актеришка, счастлив уж одним тем, что сыграл очередную роль. Даже о последствиях не изволил побеспокоиться, верно, полковник Мур? — добавил судья скороговоркой, боясь, как бы его не перебили на полуслове. — А ведь стоило подумать. Такое дело без последствий не останется никак.

— Я бы его непременно застрелил.

— К тому же, — продолжил судья, обманутый и одураченный, но ни в коем случае не разочарованный бурными событиями этого дня, — к тому же, какими бы карами ни грозил ему закон, он непременно будет продолжать свое лицедейство. Понимаете ли, он просто не может остановиться. Роль наверняка захватила его целиком.

Вуд со всевозрастающим ужасом слушал, как в тишине гостиной порочат славное имя его доброго друга.

— Чемоданчик исчез, его нет, — без малейшей задней мысли доложил Вуд.

— Что вы хотите сказать?

— У полковника Хоупа, — несдержанный возглас полковника Мура заставил было умолкнуть хозяина гостиницы, однако судья кивком заставил его продолжать, — у мистера Хоупа был несессер, большой… и очень ценный, я бы сказал, настоящий чемодан. Он мне как-то показывал его. Там было много серебряных вещей. И если он намеревался бросить свою жену, во что я просто отказываюсь верить, потому что, я могу с уверенностью сказать, я еще не видел, чтобы он выглядел так хорошо, как сегодня, я даже сказал миссис Вуд: «Женитьба так благотворно влияет на полковника, я его таким нарядным еще не видел», — так вот, коли он собирался бросить жену… то почему же он не захватил с собой чемодан?

— А вы уверены, что он не взял его с собой на озеро?

— Рыбалка! — воскликнул Мур. — Констебль настоящий осел!

— Я уверен, сэр. Чемодан довольно велик, он просто не мог пронести его незаметно.

— Разговаривал ли он с кем-то, кроме этого Баркетта?

Вуду вдруг припомнилось, как его друг сидел на корточках перед Мальчишкой-мартышкой, как он его называл, и как после нескольких слов полковника тот во весь дух припустил в Баттермир.

— Нет, сэр.

— Сохраните белье и посуду в надежном месте, они вместе с каретой остаются под вашу ответственность.

— И ваше поручительство, — добавил Мур. — Я полагаю, этот тип взял у вас за завтраком взаймы двадцать фунтов, это правда?

— Правда, сэр.

— Он отъявленный мерзавец, мистер Вуд. Не отчаивайтесь.

— Это все, господа?

— Не соблаговолите ли прислать нам еще одну бутылку вашего прекрасного портера?

— Благодарю вас, господа.

Несмотря на все сказанное, Вуд хранил верность своему другу еще несколько недель и даже год спустя охотно излагал собственную версию случившегося, которая, хотя в целом не расходилась с общеизвестными фактами, все-таки оправдывала поведение «Хоупа». В «Романтическом браке II» упоминаются «неумеренные похвалы, которые расточали манерам и обхождению самозванца» жители Кесвика. Люди, подобные Вуду, любили его.

В конце второй статьи Колридж выказал участие к Мэри. По его мнению, такое сочувствие должно было бы немало тронуть читателей и привлечь к жертве злых козней не меньший интерес, чем к фигуре «самозванца»:

Тридцать лет спустя Томас Де Куинси будет вспоминать: «Непомерное негодование охватывало Колрид-жа, стоило ему лишь вспомнить об этих письмах». После того как Мэри обнаружила злосчастные письма, Колридж писал: «Никакие письма не способны раскрыть все низости, которые совершил этот ужасный представитель рода людского, обрушив страдания на голову одного из самых прекрасных созданий, когда-либо рожденных человечеством».

Во второй из двух статей, озаглавленных «Кесвикский самозванец», опубликованной в «Морнинг пост» от 31 декабря 1802 года, он говорит:

Именно мистер Фентон поторопился приехать в Баттермир с известием о том, что Хэтфилда схватили. До этого он как раз оказался в Кесвике, ища возможности встретиться с Питером Кроствей-том, дабы обсудить каменные круги, когда доставили «Пост», и новость стремительно распространилась по всему городу. Казалось, мнение всего Кесвика единодушно. Приличного человека унизили введенные в заблуждение и, возможно, злонамеренные власти.

Мистер Фентон чувствовал себя крайне неуверенно, он испытывал муки совести, ощущая свою ответственность за все, что произошло. Именно по этой причине он старался держаться подальше от Баттермира, хотя ощущал, что ему бы стоило наведаться туда сразу же после первой публикации в «Пост». Он знал, что Мэри понадобится его поддержка. И тем не менее он находил весомые оправдания, с головой укрывшись под покровом холостяцких привычек, даже более нежели его обычное уютное житье, которое он предпочитал всему остальному.

Но эта последняя публикация стала толчком, и он отправился верхом до Баттермира, предпочтя поехать по более короткой Ньюлендской дороге, и уже к полудню оказался на месте. Выпавший снег совершенно преобразил долину. И вновь, уже в который раз, он удивился, как ему хватило духу покинуть ее. Он продолжал скакать, чуть дальше, впереди появился перевал Хауз-Пойнт, гладь Краммокуотера раскинулась перед ним, слева высились крутые заснеженные склоны холмов, справа и прямо впереди простерлась обширная Лортонская долина, точно невеста, одетая в белый свадебный наряд. Оставалось лишь перевалить через маленький холмик и внизу, у деревни, озеро Баттермир предстало перед ним во всей своей красе, его поверхность пестрела белыми отблесками солнечных лучей, а крутые склоны гор отбрасывали густые тени, — даже находиться здесь для робкой, застенчивой и несмелой души Фентона было несомненным счастьем.

Мэри, как сообщил ее отец, находилась в доме вместе с мисс д'Арси и миссис Мур. Он заметил карету и осведомился, когда они приехали, — выходило, что выпуск «Пост» они застать не могли. Ему нисколько не хотелось мешать трем женщинам, и потому он вновь сел в седло и отправился в Бертнесский лес насладиться прекрасным днем — теперь вовсю светившее солнце ослепительно блестело на снегу, слегка подтаивая его, — он чувствовал освежающую прохладу на своем лице, с удовольствием предвкушая горячий чай и тепло, исходящее от гостиного камина, — он готовился к встрече с Мэри.

Мэри попросила его войти к ней, хотя причины такого поступка нисколько не польстили его самолюбию. Просто девушка была больна, с каждым днем впадала во все большее уныние, и во всем ее поведении просматривалась столь нехарактерная для нее апатичность, которая объяснялась исключительно большой дозой опия, подмешанного в вино. Кроме того, ей не терпелось поскорее избавиться от своих столь заботливых гостей.

— Неужели же вы так и не согласитесь с нами? — Мисс д'Арси повторила эти слова уже раз в восьмой. Мэри продолжала подсчитывать их, но теперь, когда ей пришлось собственной репликой заполнить пустоту от повисшего в тишине вопроса, она не сумела удержать подсчеты в затуманенном мозгу.

— Вы очень добры, но нет, — ответила она неразборчиво, едва ворочая языком.

Миссис Мур сидела на жестком стуле с таким видом, будто позировала художнику, выпрямив спину и совершенно не мигая. Мисс д'Арси порхала с места на место по маленькой гостиной, точно только недавно пойманная и посаженная в клетку жизнерадостная пичужка. По сравнению с этой молодой леди Мэри чувствовала себя настоящим инвалидом, громоздкое, глубокое и чересчур мягкое кресло, в которое она опустилась по настоянию двух энергичных женщин, казалось ей совершенно неудобным.

— Перемены, — заметила миссис Мур уже в четвертый раз, — только пошли бы вам на пользу.

— Это очень любезно с вашей стороны, — начала Мэри, но так и не закончила предложение, пораженная неожиданно пришедшей в голову крамольной мыслью — а действительно ли это является любезностью с их стороны? И сквозь ее усталость — точно внезапно сверкнувший луч солнца, пробившийся в прореху облаков, — вдруг проступило пронизывающее и очень отчетливое понимание, что ими обеими, должно быть, просто движет женское любопытство. Конечно, постоянные визиты мисс д'Арси и ее подарки — одежда, книги, различные безделушки — выходили за рамки всего, что Мэри доводилось слышать об этой леди до сих пор. Создавалось впечатление, будто некая сила заставляла ее приезжать к Мэри, дабы обсудить единственную тему, которую ей все никак не удавалось забыть, — Хэтфилда; однако сама Мэри желала выбросить его из головы как можно быстрее и навсегда. Вызванные самыми лучшими намерениями, эти визиты мисс д'Арси все же приводили к совершенно противоположному результату. Что бы стала делать сама мисс д'Арси, если бы у нее под рукой не оказалось Мэри, с которой она могла поговорить на интересующие ее темы? С кем еще она могла бы столь обстоятельно, с такой иронией обсуждать человека, которого они по-прежнему называли Хоупом?

— Лондон, — промолвила миссис Мур всего лишь во второй раз, — смог бы поднять вам настроение. В нем так много достопримечательностей, приемы, театры… — Она взмахнула рукой, не в состоянии словами выразить всю притягательность и очарование этого списка, однако надеясь одним лишь жестом изобразить все возможности огромного города.

Он будет там, подумала Мэри, обязательно будет. Одна лишь мысль о том, что ей доведется оказаться в месте, которое когда-то посещал он, сама по себе была невыносима. Она чувствовала себя в безопасности только здесь, в Баттермире. Он никогда не посмеет вернуться. И, как она однажды бессонной ночью откровенно призналась самой себе, никогда больше не захочет возвращаться, ибо она предала его, обнародовав письма. Всему виной эти письма. Но стоило только памяти вернуться к ним, как все ее сознание пронзила боль, острая точно нож. Они потрясли ее, разбили ей сердце и душу.

— Я не могу покинуть моих родителей, — произнесла Мэри довольно уверенно.

— Без сомнения, — мисс д'Арси уже была готова к подобному возражению, — им почти нечем заняться здесь, в гостинице, в эти зимние месяцы. Никаких путешественников. К тому же мне сказали, вся скотина уже в загонах… ее ведь не придется пасти до самой весны.

— Они спокойны, только когда я рядом, — возразила Мэри.

— В самом деле, Амариллис. — Миссис Мур беспокоилась о том, как бы побыстрее вернуться, пока не начало темнеть: всего две недели назад женщина и двое малышей — какие-то бродяги — были обнаружены на вершине Винлаттерского перевала, всего в миле от того места, где они теперь сидели, насмерть замерзшими. — Я действительно думаю, что мы достаточно уговаривали дорогую Мэри. Насколько вы решительно настроены сделать ее своей компаньонкой, настолько она намерена остаться дома. И, — миссис Мур добавила, уже больше даже не пытаясь замаскировать облегчение, — я вполне понимаю ее решение. Присматривать за престарелыми родителями всегда было делом праведным. А теперь нам пора отправляться, моя дорогая. Снега еще выпало не слишком много, однако может начаться мороз, и мне вовсе не хочется застрять здесь, в Баттермире. — Эта удивительная мысль застала миссис Мур врасплох.

— Вот уж что бы мне понравилось, — воскликнула Амариллис, — спрятаться здесь ото всех, в этой долине, рядом с Мэри, вести беседы день за днем, и никто не сможет помешать нам… окруженным лишь снегами и льдом и непроходимыми горами!

Миссис Мур метнулась к двери в состоянии явного возбуждения.

— Амариллис, теперь я вынуждена велеть вам отправляться, и немедленно. — На сей раз лексикон ее мужа пришелся как нельзя более кстати и возымел действие: мисс д'Арси уступила.

— Мы вернемся, милая моя Мэри, еще раз до нашего отъезда. Мы приедем и уж тогда обязательно уговорим отправиться с нами.

— Если только с дорогами будет все в порядке, — вставила миссис Мур, теперь уже стоя у открытой двери, весьма недвусмысленно поторапливая с отъездом.

— До свидания, дорогая Мэри, и обязательно принимайте медовую микстуру.

— До свидания, Мэри… вы такая чувствительная особа.

— До свидания. До свидания.

Похоже, обе дамы нисколько не ожидали, что Мэри поднимется и отправится проводить их во двор, и девушка воспользовалась такой возможностью. Сначала ее матушка проводила их до дверей, а затем отец помог сесть в коляску, и пожилая пара вынуждена была стоять на морозе, пока карета с двумя леди не скрылась из виду.

Вошла Дэмсон, и Мэри, которая за последние несколько недель довольно сильно привязалась к этой славной кошечке, взяла ее к себе на колени и принялась поглаживать… Торф все еще горел в камине. Свет дня проникал в комнату сквозь два маленьких оконца. Снег заглушал звуки. Поговаривали, что в этом году зима будет суровая, если судить по поведению барсуков, кротов, белок… она приняла еще несколько капель опия и задремала.

Когда мать Мэри проводила мистера Фентона в гостиную, девушка уже спала. Мать было вздумала разбудить ее, однако бывший учитель предупреждающе вскинул руку, и миссис Робинсон пришлось оставить дочь в покое. Он отдал ей кое-какие распоряжения шепотом, и хозяйка дома принесла ему немного чая, а затем мистер Фентон уселся на стул поближе к камину, готовый ждать момента, когда Мэри пробудится. Он уже отдал все необходимые распоряжения, чтобы остаться в гостинице надолго, его лошадь успели разместить в теплой конюшне.

Он смотрел на Мэри в смятении. Она была сонной, бледной, с нездоровым цветом лица, свободно распущенные волосы ниспадали каскадами и были грязны; утратив свою неповторимую красоту и грацию, выделявшие ее среди всех сверстниц, она выглядела заурядной — нарочито заурядной — замарашкой. Оборка ее платья разошлась по шву на всю видимую длину. И вместо чувства острой жалости — а оно должно было появиться — мистер Фентон ощутил нечто сродни облегчению, оттого что он не несет ответственности за нее. Устыдившись собственных чувств, он постарался настроить себя на благожелательный лад и принялся пить чай у пылающего камина, получая от этого действия немалое удовольствие, которое ни в коей мере не пострадало от дурных мыслей.

Проснувшись, Мэри все никак не могла сфокусировать взгляд, и это должно было бы насторожить его, навести на мысли о ее новой привычке, однако ему куда удобней было прятаться за прежними своими представлениями о ее невинности и полном здравии.

— Мистер Фентон?

— Да, Мэри.

Она улыбнулась, криво, одной стороной губ, той судорожной и нервной улыбкой, которая привела его в полное замешательство.

— А, мистер Фентон, — повторила она, довольно резко обрезая слоги, как ему показалось, и оттого он почувствовал себя и вовсе неуютно.

— Как поживаешь, Мэри?

— Как поживаю?

Она испытующе посмотрела на него — теперь уж ни малейшей улыбки — тем долгим, пронизывающим взглядом, который вдруг заставил его почувствовать себя виноватым. У него неожиданно пересохло в горле.

— Вам обязательно надо спрашивать, как я поживаю? Разве вы не можете себе представить, каково мне теперь, мистер Фентон?

— Разумеется, могу.

— Отлично! — Она быстро потянулась и взяла бокал с вином, который уже был загодя приправлен несколькими каплями опия. Затем она с удовольствием сделала несколько глотков. Решив, что вино в данной ситуации не более чем полезное средство для восстановления сил, Фентон не нашел повода высказать комментарии.

— Должно быть, это весьма мучительно для тебя.

— Было очень мучительно, мистер Фентон.

— Я намеревался навестить тебя еще раньше.

— Я надеялась, что вы приедете. Ваше здоровье. — Она подняла бокал.

— Я посчитал, что ты предпочтешь остаться в одиночестве.

— Ну что ж, по крайней мере, вы хотя бы подумали об этом.

Ее ответ прозвучал грубо, даже нагло. Что-то новое, нечто совершенно нехарактерное для ее мягкой натуры, для той скромной ученицы, которой он так долго восторгался. Мистеру Фентону это совершенно не нравилось, однако, прекрасно осознавая, что в данную минуту она куда более удручена, нежели ему даже могло представиться, он всеми силами попытался, проигнорировав ее выпад, удержаться в рамках приличия.

— Вы же знаете, что со мной случилось, мистер Фентон. Оставьте. Лучше расскажите, что произошло с вами.

Стараясь изо всех сил, он принялся вслух рассуждать о том, что представлялось ему настоящей проблемой в его тщательно спланированном, приятном и в то же время монотонном образе жизни. И далеко не сразу он заметил, что Мэри плачет, — молчаливые, сентиментальные слезы словно сами собой катились по ее щекам, без всхлипываний, только слезы. Он замолчал.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросила она шепотом. — Пожалуйста. Это все так мило… разве вы не понимаете? Это так славно, так благородно и надежно. Я так и представляю себе все, о чем вы мне рассказываете. Вашу комнату, книги, тот стол, что вы купили в Вигтауне, одежду, купленную на ярмарке в Ростли, деревянный подсвечник, что вырезал для вас мистер… Меткалф, ведь так? из Калдбека… могу представить, как вы там сидите, читаете, делаете заметки. О, мистер Фентон, если бы только я тоже могла присутствовать в этой картине. Я бы подавала вам чай, следила за тем, чтобы вам было удобно… я бы была самой счастливой женщиной в мире, но нет, вместо этого я сейчас перед вами вот такая… самое жалкое и несчастное существо на свете.

Ему следовало хоть каким-то образом успокоить ее. В конечном счете такое откровенное признание и порыв преданности должен был заставить его хоть немного задуматься — ведь прошло время, впрочем, как и ее слава, — и жениться на ней. Или по крайней мере, сказать что-нибудь, уж это-то он вполне мог сделать. Однако он не двинулся с места, ни о чем не задумался и не сказал ни слова, он так и продолжал сидеть молча, настороженно, на тот случай, если давнее чувство долга и вновь обретенная жалость застанут его врасплох. Его долгое молчание стало красноречивым ответом на ее призыв о помощи, и только после этого он вытащил сложенную газету из внутреннего кармана жакета.

— Они арестовали его, — промолвил он, зачитав из статьи: — «Его препроводили в Лондон под надзором офицера с Боу-стрит, из Брикнока, что в Уэльсе», так написано.

— Арестовали?

— Да. Ему предъявят обвинение «согласно ордеру сэра Фредерика Вейна Барта, судьи графства Камберленд».

— Ах, вот как, значит, они схватили его. — Ее слова прозвучали тяжеловесно, точно приговор.

— Да.

Фентон протянул ей газету, однако девушка то ли не захотела взять ее, то ли и вовсе не заметила этого жеста.

— Может быть, мне прочитать вам всю заметку? Казалось, Мэри совершенно не слышит его. Он помолчал, выжидая, а затем вновь задал вопрос. Она лишь повернулась, взяла бокал и осушила его.

— Да, — произнесла она, — только сначала я выпью еще немного вина.

Она с трудом поднялась с кресла и медленно, почти полусонно, как подумалось мистеру Фентону, вышла из комнаты, оставив его в тишине, которая нарушалась разве только легким потрескиванием горевшего в камине торфа, и бывшему учителю, с его натянутыми словно струна нервами, казалось, будто звук этот таит в себе нечто зловещее. Назад Мэри так и не вернулась.

Морнинг пост», как и многие другие газеты, весьма оживленно освещала это дело с того самого дня, как Хэтфилда доставили в Лондон из «Брикнока, что в Уэльсе». Все эти публикации подхлестнули Колриджа, чья вторая статья вышла в конце месяца с твердым обещанием, что за нею последует и третья. Более ранние публикации, посвященные Мэри, написанные Джилреем[46], теперь продолжали выходить одна за другой и исправно продавались на улицах; места же в зале суда брались с боем. «Знаменитый соблазнитель» и «Дева Баттермира» стали главными персонажами того смерча слухов, скандалов, предметом придирок и модной темой, который буквально смел все остальное со своего пути, окончательно завладев публикой, и это совершенно очевидно грозило общественным взрывом. Тот самый народ, что еще совсем недавно стонал под бременем войны, вдруг в одночасье забыл все тяготы, стоило лишь разгореться скандалу.

Возможно, это было первым, знаменательным столкновением двух эпох: безнравственного, вульгарного, циничного восемнадцатого века и девятнадцатого — романтического, сентиментального, все более и более стесняемого жесткими рамками пуританской морали, с ее неизменным ханжеским лицемерием. И именно по этой причине вся шумиха представляла собой раздутый, надуманный скандал, а движущей силой стала сама толпа, клюнувшая на события, точно рыба на приманку. Вероятно, это был один из тех моментов, когда нация в большинстве своем каким-то совершенно неопределенным образом решает изменить привычному течению жизни, отваживается искать в себе самой нечто иное, — и свидетельством тому столь пристальное внимания к делу Хэтфилда и Мэри. Или же, возможно, толпы любопытствующих выстроились в длинные очереди, желая взглянуть на Великого Соблазнителя, которого наконец-то поймали; да, Великого Соблазнителя, который не просто обманывал несчастную девушку, завлекши ее в постель, но и успешно лгал другим людям, вымогая у них немалые суммы и присваивая себе аристократические титулы. В то же время саму Мэри, по-прежнему остававшуюся в тени, где-то в северном раю, рассматривали как некий образ невинности, чистоты и истинной верности, именно эти ее черты более всего обсуждались, когда беседа касалась данной темы. Или возможно, простонародье потому лишь целых два месяца с неослабевающим интересом следило за тем событием, что во всей этой истории им раскрывалась иная жизнь и с помощью этого случая они словно бы ощущали свою причастность к иным сферам, недоступным людям «подлого» происхождения. Все эти факторы, впрочем, как и многие иные, привели толпы лондонцев на Боу-стрит, на Ковент-Гарден, где Хэтфилд, еще будучи совсем юным, дважды проводил недели в кофейнях. По мере того как разбирательства следовали одно за другим — а всего их должно было быть четыре, — толпы народа на улицах Лондона переросли в один гигантский театр, описанный Вордсвортом с легковесной веселостью и вполне оправданным неодобрением. Уличные мальчишки, аристократы, цветочницы, модно одетые леди, певцы, юные наследники, бумагомараки, темнокожие женщины в белоснежных муслиновых платьях, турки, мавры, матросы-индийцы, китайцы и, очень вероятно, сам Чарльз Ламб — все пришли потаращиться на зрелище и посудачить.

Сообщение в «Морнинг пост» от 7 декабря, которое начиналось перечнем преступлений, совершенных им в Тивертоне за несколько месяцев до того, как он отправился путешествовать по Озерному краю, называлось просто ДЖОН ХЭТФИЛД и не требовало каких-либо объяснений или подзаголовка:

Когда Мэри в конце концов получила его письма, она уже точно знала, что беременна. Слова мужчины, которого она столь страстно любила, стали альфой и омегой для этого еще не родившегося ребенка, равновесием, завершением, и эта любовь вдруг, словно бы оттаяв после лютых холодов, пришла к ней из прошлого, заполнив собой настоящее. Беременность каким-то непостижимым образом очистила все ее чувства. Она написала ответное письмо тотчас же.

В Карлайле, как думалось Хэтфилду, его содержали вполне сносно. Его доставили в город в первую неделю августа за девять дней до начала слушаний, дабы он успел подготовиться к суду. Его тюремщик, мистер Кемпбелл, круглолицый, любезный и веселый, точно озорной монах, приветствовал нового постояльца тюрьмы с тем радушием, с каким приветствовал бы Джона сам Джордж Вуд, а карлайлская тюрьма представлялась бы столь же уютным местечком, как и гостиница «Голова королевы».

— Уж так приятно, — заверил надзиратель, — готов служить к вашему удовольствию.

Подобное обращение всколыхнуло в душе его все самое лучшее, он подал тюремщику гинею с таким смешанным чувством дружелюбия и надменности, что мистер Кемпбелл немедленно и безоговорочно перешел в ряды ярых сторонников Хэтфилда.

Первым к нему явился преподобный Марк, который исполнял обязанности тюремного капеллана наравне с преподобным Паттерсоном. Именно от Марка Хэтфилд и узнал историю Карлайла — значимость римского завоевания для основания крепости, и притязания на то, что якобы именно Карлайл был столицей при короле Артуре, о завоевании этого края норманнами, о величайших войнах с Шотландией, когда Карлайл, как разменная карта в игре, переходил из одних рук в другие; узнал он и о том, как короля Шотландии короновали в этом городе, и о том, что величайший завоеватель Англии, король и воин, захоронен на кладбище близ Бурга-на-Песках. После того, как две национальные армии сошлись в битве на границе и увидели, как враждующая сторона покинула Англию морем близ Солуэй, что в заливе Солуэй-Ферт, местные семьи в течение трех веков враждовали с Карлайлом, поскольку город представлял собой единственный оплот порядка и законности на многие мили к югу и северу, пока Яков[53] не объединил два враждующих королевства дипломатическим путем. И наконец, заключил свое повествование тем, как Красавец принц Чарли[54] явился в город в сопровождении ста волынщиков всего шестьдесят семь лет назад — некоторые люди, которые, еще будучи маленькими детьми, оказались свидетелями того знаменательного события, и по сию пору живут в городе.

Хэтфилд даже почувствовал себя несколько польщенным, поскольку на их с Мэри пути через Карлайл, делал экскурс в его историю. Для него эта была весьма благодатная тема.

Он планировал использовать отпущенные ему девять дней перед судебным разбирательством. Здесь должна была сыграть определенную роль его внешность, его взаимоотношения с посетителями — в особенности со священником, — его защита, его манеры, стратегия. Он был убежден, что Микелли прибудет в город до начала слушаний и позволит ему использовать себя и детей в качестве смягчающих вину обстоятельств. Он нисколько не тешил себя иллюзиями по поводу того, каков будет вердикт присяжных в отношении его двоеженства — в особенности если их жены станут присутствовать на заседаниях. В то же время ему было предъявлено обвинение совсем не в этом преступлении, и все события, происходившие вокруг него, напоминали быстрый поток реки, что вращает лопасти водяной мельницы. Ему предъявляли обвинение в преступлении, которое каралось смертной казнью через повешенье. И все же Джон знал: всегда сохраняется хотя бы ничтожная возможность, что судья проявит милосердие. Или же — правда, такое случалось крайне редко — из Лондона придет бумага с отсрочкой исполнения приговора или помилованием. У него была возможность побороться.

Но отныне и навсегда теперь ни малейшего изъяна, чтобы комар носа не подточил: характер следовало выдержать совершенно и сформировать его окончательно.

Он попросил доставить ему несколько предметов, которые бы привнесли в его жизнь больше удобств — велел подать еще бумаги и чернил, новое перо и еще кларету. Ужасающие лишения, в которых он провел последние восемь месяцев, не позволяли ему в достаточной степени тратить деньги, которые он прихватил с собой из Брикона, — к тому же в Лондоне у него скопилось немало средств от поклонников, да и Ньютон слегка пополнил его запас. Он вполне мог себе позволить тратить некоторые средства, не считать деньги и в дальнейшем рассчитывать на то, что когда вести о его прибытии разойдутся в обществе, то в притоке новых сумм не будет недостатка.

Мистер Кемпбелл добровольно выразил желание показать заключенному тюрьму, и хотя во время этого маленького путешествия Хэтфилд был закован в железные кандалы, ему даже не вздумалось отказываться от такого забавного времяпрепровождения. Это место показалось ему весьма продуманно использовано и уж тем более содержалось в отличном состоянии. Мистер Кемпбелл останавливался едва ли не на каждом шагу, указывая все новые и новые усовершенствования и детали, и если бы Хэтфилду вздумалось закрыть глаза, то, верно, он бы и вовсе забыл о том, что находится в месте заключения, и мог бы вообразить, будто он прогуливается по роскошному дому.

— А здесь у нас камера временного содержания — когда арестантская камера переполнена, а такое частенько случается по субботам, — заметил тюремщик, весело, сквозь толстые прутья глядя на четырех угрюмых головорезов, которые забились каждый в собственный угол, солома в центре камеры была сбита в кучу и совершенно истрепана, как если бы на ней проводились беспрестанные поединки. — В основном это те, кто нарушает общественный порядок, — добавил он, улыбаясь, и Хэтфилд мог бы поручиться, что уловил в тоне его даже некоторую гордость. — Здесь у нас из недели в неделю мелькают одни и те же лица и все те же семьи.

Он указал на самого маленького мужчину с ангелоподобными чертами, глаза которого хранили в себе совершенную безмятежность.

— А вот это — Хэндерсон, — пояснил он, — вероятно, похититель овец, да и то сказать: какой же вор, крадущий скот, сознается добровольно, да к тому же шотландец со всякими радикальными бреднями в голове, который отдал свое сердце мистеру Пейну и всем его друзьям в Париже. Этот маленький человек принес много неприятностей. А вон там, — он указал на мужчину гигантского роста с кудрявыми черными волосами, который лежал на полу, свернувшись в позе зародыша, — Грэхем. Один из бесчисленного семейства Грэхемов у нас в округе. Величайший сокрушитель горшков, коли напьется, а уж в Карлайле он всегда пьян. А вон тот человек — тощий, с точеными чертами лица, что с презрением относился к любым насильственным проявлениям благотворительности тюремщика, — Хэтерингтон. Все Хэтерингтоны пьют до тех пор, пока не свалятся с ног. В их семье мальчиков лет одиннадцати уже отправляют осуществить месть. Однажды его обязательно повесят. — Казалось, будто это в особенности доставляет мистеру Кемпбеллу удовольствие. — А вот он, — он указал на спящего мальчишку, который дышал так размеренно и покойно, словно почивал в уютной кровати в собственном доме, — Пирсон, которого мы пытались поймать в течение нескольких лет. И вот наконец поймали, — сколько он у нас тут содержится? Да не больше недели. — Он кивнул, выражая истинное восхищение. — Он беспрестанно спит.

Хэтфилд размышлял, а не стоит ли ему отблагодарить своего гида. Казалось, мистеру Кемпбеллу доставляло истинное удовольствие показывать ему клетки, в которых содержались столь редкие пташки. Но он понимал: мистер Кемпбелл был прирожденным хозяином и прилагал все усилия, дабы Хэтфилд почувствовал себя здесь как дома. Ни один из заключенных и слова не промолвил.

— Видите ли, многие семьи здесь все еще продолжают враждовать друг с другом, они враждуют вот уж несколько столетий, — пояснил Кемпбелл, казалось совершенно счастливый уж одним тем, что сам по себе является крохотной частичкой такой долгой истории, хотя бы даже и таким косвенным образом.

— Возможно, я мог бы…

— Без сомнения…

Тюремщик препроводил его обратно в его камеру, через некоторое время вернувшись вновь со своей женой. Он представил ее Хэтфилду, она присела в реверансе и подарила почетному заключенному яблочный пирог, и только некоторое время спустя, когда ему доставили несколько вещей, которые он велел принести, Хэтфилд сумел привнести свой вклад в это маленькое пиршество.

Общение с мистером Кемпбеллом оказалось весьма и весьма успокоительным. Пережив множество войн и несмотря на славу в былые времена, он все же отлично осознавал, что живет в провинциальном городке, весьма отдаленном от столицы, и его репутация была вполне значительным фактором. Тюремщик, как хороший живописец, принялся рисовать картину, начиная с тех деталей, на которые более всего надеялся, и это обеспечило Хэтфилда некоторыми перспективами.

Слушание началось в одиннадцать часов утра пятнадцатого августа 1803 года, «перед выездной сессией суда, назначенной в данном графстве, в присутствии сэра Александра Томсона».

Средневековое здание муниципалитета было настолько переполнено людьми, что это мешало работать репортерам. Все графство присутствовало на заседании, весь город, и основная часть публики была за Хэтфилда и осаждала городской муниципалитет в течение всего дня с той же непоколебимой отвагой, с какой когда-то английские и шотландские войска осаждали сей город в ходе семивековой истории.

«Заключенный, — сообщала газета, — весьма красив и элегантен, и все его поведение во время суда отличалось безукоризненностью и достоинством, и он воспринял сложившуюся ситуацию с непоколебимой стойкостью духа».

Хэтфилд увидел одного или двух своих старых друзей, которые находились поблизости от места суда, и одного врага. Что же касается его адвокатов, то Холройд уже написал несколько обращений еще до начала заседаний суда, и Топпинг проводил Хэтфилда на отведенное для него место.

Сэр Александр Томсон прибыл к зданию муниципалитета и столкнулся с такой суматохой и столпотворением в зале, что вынужден был пригрозить очистить зал от посторонних, если шум немедленно не прекратится. Наступившая в зале гробовая тишина лишь подчеркнула ужасный шум, который несся с улицы из-за запертых дверей.

Хэтфилд оделся тщательно и во все самое лучшее, что у него было. Новый, но неброского цвета камзол; новые крепкие черные башмаки из магазина Джорджа Джонсона, который назывался «Сапожных дел мастер для аристократов всего графства»; его густые ненапудренные волосы были завязаны на затылке. Он оглядывался по сторонам, всматриваясь в лица людей, которые его окружали, как когда-то осматривал окрестности залива Моркамб, репетируя новую для себя роль. И точно так же, как в прошлый раз, ему припомнился пример величайшего, блистательного актера Кембла, когда его попросили подняться, дабы прослушать обвинение, выдвинутое против него. Он сумел подняться с таким сдержанным чувством собственного достоинства и в то же время с такой щегольской удалью, что весь переполненный зал поднялся вслед за ним. Это было истинным театром, и всем им предстояло сыграть собственную роль в этом действии. Секретарь суда зачитал следующее:

Спустя несколько часов после того, как Хэтфилду объявили приговор, в карлайлскую тюрьму к нему явился сам Сэмюэл Тейлор Колридж. Таковая запись осталась в дневнике Доротеи Вордсворт. Доротея, ее брат Уильям — чья жена, Мэри, благополучно разрешилась от бремени в июне, произведя на свет их первенца Джона — и Колридж отправились путешествовать по Шотландии в весьма неудобном ирландском кабриолете. Колридж оставил дома троих детей. Это последнее бегство от семьи — впрочем, как и многие прежние, связанные с его пагубными пристрастиями, которые все усиливались год от года, — стало предвестником его окончательного разрыва с женой. Вордсворт, которому Колридж завидовал самой черной завистью, словно бы в противоположность другу, казалось, наслаждался настоящей семейной идиллией. Обожаемый собственной женой, сестрой и еще несколькими другими женщинами, которые сошлись с ним накоротке, Вордсворт был верным мужем, в отличие от Колриджа, чьи жестокие ссоры с собственной женой и готовность волочиться за любой девушкой со смазливым личиком навсегда лишили его возможности установить мир и покой в семье.

Они отправились из Кесвика пятнадцатого числа, провели ночь в гостинице и прибыли в Карлайл на следующий день. «В этот же день Хэтфилду зачитали приговор суда, — записала Доротея, — я стояла в дверях тюрьмы, где его содержали; Уильям вошел в тюрьму, а Колридж посетил заключенного». По всей вероятности, Вордсворт не пошел. Более всего его интересовала личность Мэри.

Не возникает ни малейшего сомнения, какого мнения придерживалась чета Вордсвортов об этом скандальном деле, впрочем, как и Колридж. Она совершенно согласовалась с мнением сэра Александра Томсона. В своей «Прелюдии» Вордсворт таким образом написал о Хэтфилде:

Четыре года спустя Мэри Робинсон вышла замуж за Ричарда Харрисона из Калдбека, от которого родила четверых детей. Калдбек, расположенный в северных высокогорьях, в то время представлял собой городок с населением чуть больше тысячи человек, как и Кесвик. Мэри жила в прекрасном сельском домике в Тодкрофте близ водопада Хаук. В течение своей последней болезни Мэри лечилась у доктора Лонсдейла, который утверждал, что «ее черты по-прежнему производят впечатление». Она по-прежнему была достаточно знаменита вплоть до самой смерти, о которой сообщалось в «Лондон эньюэл реджистер» 22 февраля 1837 года:

«Недавно в Калдбеке, Камберленд, скончалась Мэри, жена мистера Ричарда Харрисона, уроженца этого местечка. Эта добродетельная женщина в прошлом была широко известна, и многие ее называли Дева Баттермира или «Баттермирская Красавица».

Ее могила находится всего в нескольких милях на общественной земле, совсем недалеко от того места, где был написан этот роман.

Мэлвин Брэгг, Хай-Айреби (1983–1986)