Это началось в последние дни августа, когда листья вяза, что рос в переднем дворе нашего дома, стали сворачиваться в ломкие коричневые трубочки и падать на газон. В тот день я сидел на краю тротуара и ждал, когда мистер Тай-во-рту появится из-за угла в конце Уиллоу-авеню. Я чутко прислушивался: вот сейчас раздастся скорбный звон колокольчика, каждый удар которого не только обещал мороженое, но еще и напоминал о несбывшихся желаниях. Я взял в каждую руку по опавшему листу и сжал кулаки. Когда я разжал пальцы, с моих ладоней на землю у меня под ногами полетело мелкое крошево. Если бы я ждал наступления этого странного, трудного года, то в падающих кусочках листьев увидел бы, наверное, символ окончания чего-то. Но я ждал только глаз.

В то безоблачное утро я прошел по леску и, выйдя из города, пересек железнодорожные пути. Контактный рельс гудел, притаившись змеей в ожидании случайного прохожего, чтобы впиться ему в лодыжку. Потом я прошествовал по дороге вдоль фабрики, обогнул бакалейный магазин и принялся сновать туда-сюда по улицам, обшаривая открытые мусорные бачки, контейнеры и помойки в поисках стеклянных бутылок. Я нашел три из-под лимонада и одну молочную — на полгаллона. Потом я отправился к бакалейщику, сдал бутылки и вышел из магазина с четвертаком.

Мистер Тай-во-рту проводил этот розыгрыш все лето напролет. Если ты покупал что-нибудь начиная от двадцати пяти центов, он давал карточку. На лицевой стороне был маленький портрет — мороженое с вафельной физиономией; такое же было нарисовано и на борту грузовика мистера Тай-во-рту. А на задней стороне — часть пазла: если прибавить к ней еще, получался тот же рисунок, только в восемь раз больше. У меня уже были синие лацканы и красный галстук-бабочка, физиономия из сахарной трубочки с улыбкой, обнажавшей белоснежные зубы, голова с вылезающим наружу мозгом из ванильного мороженого, а сверху — кремовый остроконечный завиток. Вот только глаз у меня не было.

Тому, кто собирал весь портрет, доставался Особый Тай-во-рту в пластмассовом блюдечке, как кони-айлендское мороженое, — четыре кремовые завитушки, шоколадная подливка, сливочное масло со жженым сахаром, пастилка, орешки, пестрая присыпка, изюм, горошки «эм-энд-эмс», ломтики ананаса и банана, а поверх всего — вишенка. Купить Особый Тай-во-рту было нельзя — только выиграть. Так, по крайней мере, говорил Мел, которого со временем стали звать просто Тай-во-рту.

Иногда Мел старался быть любезным, но я думаю, что бумажная шляпа лодочкой, которую он носил каждый день, досаждала ему. Еще он носил синий галстук-бабочку, белую рубашку и белые брюки. Лицо у него было вытянутое и перекошенное, а временами, когда покупателей было слишком много и у ребят не находилось мелких монеток, нижняя часть его лица медленно таяла — точь-в-точь пломбир, брошенный на асфальт. Из длинных ушей Мела торчали пучки волос, словно из головы рос куст, а стекла очков из-за внутренних трещинок напоминали бриллианты. Голос Мела звучат будто из глубин его холодильника, когда он называл мою сестренку Мэри и всех других девчонок «цыпочками».

Тем летом мой брат Джим как-то раз спросил меня:

— Хочешь увидеть, где живет Тай-во-рту?

День уже клонился к закату, но все же мы сели на велики и погнали по Хаммонд-лейн мимо обувного магазина, средней школы и дальше — за церковь Лурдской Богоматери. После получаса езды он остановился перед каким-то домишкой. Когда подъехал я, Джим показал на дом со словами:

— Ты посмотри на эту развалюху.

На голой земле перед домом был припаркован грузовичок мистера Тай-во-рту. Мне запомнились плющ и одноэтажный домик размером с большой гараж. Из-под выцветших белил проглядывали черные доски — ни дать ни взять зебра. Крыльцо явно попало под метеоритный дождь. Света внутри не было видно, и мне это показалось странным, потому что к тени деревьев уже примешивались наступающие сумерки.

— Он что — так в темноте и сидит? — спросил я у брата.

Джим пожал плечами и снова уселся на велосипед. Два раза он объехал вокруг меня, а потом устремился на улицу, крикнув через плечо во всю силу легких:

— Тай-во-рту сосет!

Домой мы ехали в темноте, и брат знал, что без него я потеряюсь, а потому во всю мочь жал на педали.

Тем летом, пытаясь получить приз от мистера Тай-во-рту, мы не обращали внимания на бубенчики «Брикетов Бунгало» и «Хорошего настроения».[1] К концу июля у всех наших ребят оказалось не меньше двух почти полных наборов карточек, вот только глаз ни у кого не было. Том Салливан, который жил в квартале по другую сторону школьного поля, рассказывал, что их ребятам это надоело и они взяли штурмом грузовичок Мела — подпрыгивали и качались на держателе для зеркала заднего вида, забрались в кабину с криками: «Глаза! Отдавай глаза, засранец!» Когда Тай-во-рту выскочил наружу, чтобы прогнать их, брат Тима, Билл, запрыгнул на прилавок, с которого Тай-во-рту продавал свой товар, через окошко проник в святилище, открыл холодильник и принялся кидать фруктовое мороженое ребятам на тротуаре.

Тай-во-рту в ходе этой стычки потерял очки, но шляпа на нем удержалась. Гоняясь за мальчишками по кабине и кузову, он орал: «Ах вы, сучьи дети!» Наконец Мел вытащил две большие пачки карточек и швырнул на улицу. «Ребята кинулись на них, как мухи на дерьмо», — говорил Тим. Когда стало понятно, что там нет ни одной карточки с глазами, Тай-во-рту, сняв колокольчик, уже потихоньку заворачивал за угол.

Но в тот день на исходе лета, когда я сидел в ожидании на поребрике, у меня родилась теория, вселившая в мою душу надежду. Я решил, что Тай-во-рту выдерживает нас до конца сезона и в последние деньки перед началом учебы, прежде чем исчезнуть до следующей весны, одарит кого-нибудь глазами. Я проникся верой, какой никогда не чувствовал в церкви, что в этот день со мной должно произойти что-то необыкновенное. Я сидел на поребрике и ждал. Потом солнце стало клониться к закату, и мама позвала меня обедать. Тай-во-рту так больше никогда и не появился, но, как выяснилось, мы все разжились глазами.

Рисовала моя мама лучше, чем готовила. Мне нравилось, как она нарисовала отца — в костюме, на темно-красном фоне, с задумчивым лицом, — но вот ее томатный суп с макаронами вовсе не вызывал у меня восторга.

Она стояла у кухонной плиты перед большой кастрюлей и варила этот самый суп, в одной руке у нее был стакан хереса, а в другой — горящая сигарета с чуть ли не дюймовым столбиком пепла. Она повернулась и, увидев меня, сказала: «Иди вымой руки!» Я направился по коридору в ванную, успев краем глаза заметить, как пепельный столбик свалился в кастрюлю. Перед тем как я открыл дверь в ванную, до меня донеслось мамино бормотание: «А не пойти ли тебе?..» — а следом раздался хлюпающий звук — она принялась помешивать свою оранжевую похлебку.

Когда я вышел из ванной, мне было поручено замешать порошковое молоко и выдать всем нам, маленьким, по стакану. В конце еды нас ждали три полных стакана этого молока. К несчастью, мы все еще не забыли, что такое настоящее молоко. Порошковое по вкусу напоминало кислую капусту, а по виду — вспененную воду с растворенным в ней мелом. Но стояло оно просто для виду. Если никто из нас не жаловался на ужасный вкус, мать никогда не заставляла его пить.

Стены столовой были обиты раскрашенными под дерево панелями, сучки на которых всегда казались мне кричащими рожами. Джим сидел за столом напротив меня, а Мэри — рядом со мной. Мать восседала в конце стола, под открытым окном. Перед ней стояла не тарелка с супом, а пепельница и стакан с вином.

— Вкуснота — пальчики оближешь, — сказал Джим, добавляя в свою тарелку кусок маргарина. Как только оранжевое варево начинало охлаждаться, в него постоянно нужно было добавлять смазку.

— Закрой рот и ешь, — сказала мама.

Мэри помалкивала. По тому, как она тихонько кивала, я догадался, что она сейчас — Микки.

— Тай-во-рту сегодня не появился, — сказал я.

Мой брат посмотрел на меня и разочарованно покачал головой.

— Да он там и в метель будет торчать — ждать этого мороженщика, — сказал он маме.

Та беззвучно рассмеялась, выбросила ладонь в его сторону и ударила по воздуху.

— Во что-то же нужно верить, — сказала мама. — Жизнь такая долгая, стерва.

Она затянулась сигаретой, отхлебнула вина. Мы с Джимом знали, что последует за этим.

— Когда дела немного наладятся, — сказала она, — мы, пожалуй, все поедем куда-нибудь в отпуск.

— Как насчет Бермуд? — спросил Джим.

Мама в своем винном тумане задумалась на секунду — уж не иронизирует ли он, но брат умел изображать искренность.

— Я как раз об этом и подумала.

Так оно и было на самом деле, потому что раз в неделю, достигнув необходимого уровня интоксикации, она непременно об этом думала. Это зашло уже настолько далеко, что когда Джиму было что-то от меня нужно, а я спрашивал, что мне за это отломится, он отвечал: «Не волнуйся — я возьму тебя на Бермуды».

Она рассказывала нам о кристально чистой воде, такой прозрачной, что на сто ярдов видно, о том, как в этой глубине машут крыльями стаи скатов. Рассказывала о белоснежных песчаных пляжах, о пальмах, которые покачивают листьями на ветерке, напоенном ароматами цветов. Мы будем нежиться в гамаках на берегу. Будем есть ананасы, разрубая их ударами мачете. Будем купаться в лагунах. И волны будут выносить на берег раковины наутилусов, морских ежей, акульи зубы, а вместе с ними — серебряные пиастры с испанских галеонов, потерпевших крушение много веков назад.

В тот вечер она, как и всегда, поведала нам обо всем этом, причем в таких подробностях, что даже Джим слушал с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом.

— А клоуны будут? — спросила Мэри голосом Микки.

— Конечно.

— А сколько?

— Восемь.

Мэри одобрительно кивнула и снова превратилась в Микки.

Когда мы вернулись с Бермуд, пришло время мыть посуду. Остатки варева в кастрюле мама вывалила в тарелку со спагетти — для отца, когда он вернется домой с работы. Она завернула тарелку в вощеную бумагу и поставила в самую середину духовки, включив ее на минимум, чтобы не остыло. А то, что осталось, пошло нашему псу Джорджу. Мама мыла посуду, не выпуская изо рта сигарету и постоянно прикладываясь к стакану с вином. Джим вытирал вымытое, я убирал посуду на место, а Мэри пересчитывала все это сто двадцать раз.

За пять лет до этого гараж нашего дома был переоборудован в квартиру, где поселились Бабуля и Дед. Их жилище отделялось дверью. Мы постучали, и Бабуля пригласила нас войти.

Дед достал свою мандолину и исполнил несколько песен: «Яблоневый цвет», «Покажи мне путь домой», «Доброй ночи, Айрин».[2] Пока он пел, Бабуля шинковала капусту на деревянной доске, а мать покачивалась в кресле-качалке, прихлебывала вино и подпевала. Бренчание двухструнного инструмента, сопровождавшее голос мамы, казалось мне прекрасным.

За столиком на кухонной площади сидела Мэри со станочком «Ларедо»[3] и вертела сигареты. Родители не покупали сигареты в пачках — у них была эта машинка, куда загружалась специальная бумага и горсть табака. Настроил машинку, повернул туда-сюда рычажок — и сигарета готова. На самом деле эта операция была не такая уж и простая. Нужно было точно подобрать количество табака, чтобы сигарета получилась плотной и не рассыпалась.

Когда родители только купили эту машинку, Мэри сидела и смотрела, как они с ней управляются. Она мгновенно превратилась в крупного специалиста по отмериванию дозы табака, распределению его на хрустящей белой бумаге, повороту рычажка. Скоро она стала главным сигаретокрутчиком. Стоило ей начать, как она превращалась в настоящую табачную фабрику. Дед называл ее Р. Дж. Рейнольдс.[4] Но сам он этих сигарет не курил. Он курил «Лаки страйк» и пил виски «Олд грэнд-дэд»,[5] что ему вполне подходило.

Мы с Джимом смотрели телевизор с выключенным звуком. На экране в черно-белом цвете гримасничал, вертелся, падал на задницу Дик Ван Дайк,[6] к кривлянию которого отлично шли мелодии «Лачужного городка» и «Я тебя еще увижу». Даже если бы Дед не играл, а мама не пела, звук мы все равно не смогли бы включить: Дед до смерти ненавидел Дика Ван Дайка.

В моей комнате было темно, и, хотя погода весь день стояла теплая, прохладный ветерок, какой бывает в конце лета, задувал в комнату через сетку на открытом окне. Проникал внутрь и лунный свет, высвечивая кусок голого крашеного пола. Снаружи до меня доносилось стрекотание фильтра в маленьком бассейне у наших соседей Фарли, и к этому добавлялось царапанье когтей Джорджа по линолеуму, устилавшему кухонный пол внизу.

Джим спал в своей комнате по другую сторону коридора. Внизу под нами спала Мэри, наверняка нашептывая в подушку таблицу умножения. Дальше, в соседней с Мэри комнате, лежала мама: лампочка для чтения наверняка включена, рот открыт, глаза закрыты, толстенный красный том рассказов о Шерлоке Холмсе с профилем детектива на корешке раскрыт и покоится на груди. Что касается Бабули и Деда, я мог представить себе только темную комнату и крохотную блестящую бутылочку с лурдской водой в виде Девы Марии, стоявшую на туалетном столике.

Я думал о книге, которую читал, перед тем как выключить свет, — об очередном выпуске похождений Перно Шелла. Там рассказывалось о наводнении вроде Всемирного потопа и о том, как старый деревянный дом, где жил Шелл, сорвался с фундамента и Шелл вместе с другими обитателями дома пустился в полное приключений плавание по громадному всемирному океану.

В книгах о Шелле была некая загадка: они выпускались под разными фамилиями, порой даже разными издательствами, но достаточно было прочесть две-три страницы, чтобы понять: все они написаны одним человеком. Их трудно было находить на полках, потому что книги расставлялись по фамилии автора. Я никогда не узнал бы о них, если бы не Мэри.

Время от времени я читал ей вслух отрывки из того чтива, что было у меня на руках. Мы сидели в уголке у забора на заднем дворе в подобии шалаша, образованного кустами форзиции. Как-то раз, сидя среди этих желтых цветов, я прочел ей отрывок из только что взятой книги про Шелла «Звезды в небесах»: автором значилась некая Мэри Холден. Кончив читать, я передал книгу сестре, чтобы та могла посмотреть на картинки. Она полистала книгу, поднесла ее к лицу, принюхалась и сказала:

— Трубочный дым.

В те времена наш отец изредка покуривал трубочку, так что запах нам был знаком. Я взял у Мэри книгу и тоже понюхал. Она была права. Только табак был не тот, что курил отец. Запах был гуще и старше — пахло отчасти лошадью, отчасти отсыревшим шерстяным одеялом.

Когда я ходил в городскую библиотеку, Мэри часто сопровождала меня. За всю дорогу она обычно не произносила ни слова, но несколько недель спустя после того, как я вернул «Звезды в небесах», она подошла ко мне. Я в это время копался на четырех больших стеллажах где-то между детским и взрослым отделами. Мэри дернула меня за рубашку, а когда я повернулся, протянула мне книгу — «Громадный вигвам» Дункана Мейна.

— Трубочный дым, — сказала она.

Открыв книгу на первой странице, я прочел: «Перно Шелл боялся высоты и никак не мог понять, почему он согласился лететь в дирижабле, который теперь парил над его головой». Еще один роман о Перно Шелле, написанный совсем другим автором. Я поднес книгу к носу, принюхался и кивнул.

Тем вечером я хотел, чтобы Перно Шелл оставался в моем воображении, пока сон не сморит меня, но мысли о нем вскоре истончились, и сквозь них пробилось главное наваждение моих бессонных ночей, проведенных во мраке и одиночестве: смерть. В конце весны машина на Монтаукском шоссе сбила Тедди Дандена — мальчишку из нашего квартала, на два года младше меня и на два старше Мэри. Водитель был пьян, и машину вынесло на тротуар. Брат Тедди рассказывал, что тот пролетел по воздуху футов тридцать. Я всегда пытался представить это себе — две высоты баскетбольного кольца. Нам пришлось пойти на похороны. Священник сказал, что Тедди пребывает в мире, но в это трудно было поверить. Тот лежат в гробу, и кожа у него была желтая, лицо раздутое, а уголки губ опущены в горькой гримасе.

Все лето Тедди возвращался ко мне оттуда — из своей могилы. Я воображал, как он внезапно просыпается и царапает крышку гроба, как в той истории, что мне однажды рассказал Джим. Я боялся встретить его призрак на улице по вечерам, когда выгуливал Джорджа. Я останавливался под уличным фонарем и прислушивался. Страх рос у меня в груди, я начинал дрожать и наконец стремглав несся домой. В пустынном дворе после захода солнца, в темной рощице за школьным полем, в углу моей комнаты ночью — повсюду поджидал меня Тедди Данден, злобный и завистливый.

Джордж поднялся по лестнице, толкнул лапой дверь в мою комнату и встал рядом с моей кроватью. Он повернул свою бородатую морду и посмотрел на меня, а потом запрыгнул на кровать. Джордж был из породы каких-то шнауцеров: небольшой, но совершенно бесстрашный. С ним мне было спокойнее. Потихоньку меня стало клонить в сон. Я вспоминал, как качаюсь на волнах у Файр-Айленда,[7] затем воспоминание стало понемногу подергиваться дымкой — я соскользнул в сон. А потом я вдруг начал падать откуда-то с большой высоты и проснулся, услышав, как отец возвращается с работы. Парадная дверь тихонечко закрылась. Я слышал, как отец ходит по кухне. Джордж соскочил с кровати и выбежал из комнаты.

Я лежал и думал — хорошо бы спуститься и поздороваться с ним. Последний раз я видел отца в прошлый уик-энд. Чтобы содержать семью, он был вынужден работать в трех местах — токарил несколько часов с раннего утра, потом отправлялся на свою основную работу — зуборезчиком, а вечером подрабатывал уборщиком в универмаге. Уходил он из дома еще затемно, а возвращался чуть ли не в полночь. В течение недели я то здесь, то там улавливал запах машинного масла — на диванных подушках, на полотенце в ванной, — словно отец был призраком, оставлявшим слабые следы своего присутствия.

Наконец звуки затихли — перестала открываться и закрываться дверка холодильника, течь вода из крана, — и я понял, что отец, наверное, в столовой: уминает гору спагетти, читает газету в свете, проливающемся из кухни. Я слышал, как он переворачивает большие газетные страницы, как позвякивает вилка о тарелку, как чиркает спичка о коробок… и вот тут-то оно и случилось. С улицы донесся пронзительный женский крик — такой громкий, что полотно ночи порвалось. Образовавшейся дыры хватило, чтобы в нее проскользнул Год Призраков. Меня пробрала дрожь, я закрыл глаза и забрался с головой под одеяло.

Когда я следующим утром спустился по лестнице, дверь к Бабуле и Деду была открыта. Я просунул туда голову и увидел Мэри — она сидела в кухоньке за столом, на котором прошлым вечером крутила сигареты, и ела зерновой завтрак из миски. Дед сидел на своем привычном месте рядом с ней, держа перед собой развернутую программу скачек. На полях он карандашом записывал цифры, непрерывно бормоча себе под нос родословные, имена жокеев, вес, скорость, состояние дорожек на ипподроме, — так он проводил вычисления по «системе Макгина», которую назвал своим именем. Мэри кивала всякий раз, как в уравнение добавлялся новый член.

В нашей части дома из ванной в коридор вышла мама, и я повернулся к ней. Она была одета для работы — в бирюзовом платье с большой заколкой в виде звезды, напоминавшей деталь витража. Я подошел к маме, и она меня обняла, поцеловала в голову, окутала терпким облаком духов, густых, как пудра. Мы направились на кухню, и мама дала мне зерновой завтрак с порошковым молоком, вкус которого становился при этом немного лучше — нам разрешалось посыпать кушанье сахарным песком. Я сел в столовой, мама присоединилась ко мне с чашечкой кофе. Из окна за ее спиной в комнату проливался солнечный свет. Она зажгла сигарету и пододвинула к себе пепельницу.

— Пятница. Последний день каникул, — сказала она. — Так что ты времени даром не теряй. В понедельник снова в школу.

Я кивнул.

— И будь осторожнее, — продолжила она. — Ко мне соседка заходила сегодня утром — миссис Конрад. Говорит, вчера вечером видела в окне какого-то бродягу. Она как раз ночную рубашку надевала, повернулась — а в окне чья-то физиономия.

— Она закричала?

— Сказала, что испугалась до смерти. Джейк был внизу — смотрел телевизор. Он вскочил и бросился на улицу, но там уже никого не было.

В комнате появился Джим.

— Ты думаешь, ее кто-то увидел голой? — спросил он.

— Поделом ему, — заметила мама и быстро добавила: — Не смейте это повторять где-нибудь.

— Я слышал, как она кричала, — сказал я.

— Кто бы это ни был, он взял лестницу, которую Дед хранит во дворе. Приставил ее к стене конрадовского дома и поднялся до второго этажа. Так что на улице будьте сегодня внимательнее, а не то попадетесь какому-нибудь воришке.

— Это значит, что он заходил к нам во двор, — сказал Джим.

Мама затянулась сигаретой и кивнула:

— Видать, заходил.

Прежде чем уйти на работу, мама оставила нам список дел на день: выгулять Джорджа, убрать свои комнаты, выкосить газон позади дома. Потом она поцеловала нас с Джимом и пошла к Бабуле и Деду — поцеловать Мэри. Я смотрел, как ее машина отъезжает от дома. Джим подошел и встал рядом со мной у окна.

— Бродяга, — сказал он, улыбаясь, — Надо нам это расследовать.

Полчаса спустя Джим, Мэри и я вместе с Фрэнки Конрадом сидели в кустах форзиции.

— И что — этот бродяга видел твою мать голой? — спросил Джим у Фрэнки.

У Фрэнки была прическа как у Кудрявого из «Трех придурков».[8] Он почесал затылок толстыми, короткими пальцами.

— Наверно, — сказал он, сморщившись.

— Ну и поделом ему, — сказал Джим.

— Ты что хочешь сказать? — спросил Фрэнки.

— А ты вспомни, какая у твоей матери задница, — сказал Джим и рассмеялся.

Фрэнки несколько секунд сидел молча, задумавшись, потом кивнул и сказал:

— Да.

Мэри вытащила скрученную на машинке сигарету. Она всегда утягивала штуку-другую, занимаясь этим делом, — все равно никто бы и не подумал. Мэри на свой манер была ух какая пройда. Закури, скажем, я — Джим меня точно заложил бы. А ей он только сказал:

— Будешь курить — так и не вырастешь.

Мэри затянулась и сказала спокойным голосом:

— А не пойти ли тебе?..

Джим повелительно распределил среди нас обязанности.

— Я буду детективом, а вы — моей командой, — И показал на меня: — Ты должен все записывать. Я дам тебе тетрадь. И не ленись.

— Хорошо, — согласился я.

— Мэри, — велел Джим, — не витай в облаках — будешь считать. Только без этих твоих микки-маусовских штучек.

— Уже считаю, — сказала она голосом Микки и кивнула.

Мы расхохотались, а Мэри и бровью не повела.

— Фрэнки, назначаю тебя моей правой рукой. Будешь делать все, что я скажу. Понял?

Тот согласился, и тогда Джим сказал нам, что мы первым делом должны искать улики.

— Твоя мать не сказала, как этот бродяга выглядел? — спросил я.

— Сказала, что раньше его никогда не видела. Он словно призрак какой.

— Может, это вампир? — предположил я.

— Никакой это не вампир, — отрезал Джим. — Извращенец. Если мы хотим, чтобы все вышло как надо, то нужно делать по науке. Никаких вампиров в природе нет.

Первым делом мы осмотрели место преступления. Под окном конрадовской спальни, на втором этаже их дома, соседствовавшего с нашим, мы нашли четкий отпечаток подошвы. Отпечаток был крупный, гораздо больше, чем у любого из нас, и подошва была не гладкая, а с линиями и кружками.

— Видите, что это? — спросил Джим, присаживаясь на корточки.

— Это след от кроссовки, — сказал я.

— Точно, — сказал он.

— Я думаю — от кеда, — сказал Фрэнки.

— О чем он вам говорит? — спросил Джим.

— А о чем? — спросил Фрэнки.

— Ну, он слишком велик — значит, не ребячий. Правда, взрослые обычно не носят кеды. Наверно, тут был молодой парень. Нам нужно сохранить это, если полиция будет проводить расследование.

— А твой отец вызывал полицию? — спросил я.

— Нет. Сказал, что если поймает этого сукиного сына, то сам его пристрелит.

У нас ушло с полчаса на то, чтобы выкопать отпечаток, — мы осторожно разрыхлили землю вокруг, подкопались под него лопатой, потом пошли к крылечку Бабули и спросили, не найдется ли у нее коробки. Она дала нам круглую шляпную коробку, на крышке которой были нарисованы пудель и Эйфелева башня.

Джим приказал Фрэнки:

— Неси это так, будто у тебя в руках бомба.

Потом мы отнесли коробку в сарай, что стоял в нашем дворе, у забора. Когда Фрэнки поставил коробку на деревянную полку рядом с бутылкой инсектицида, Мэри сказала:

— Один.

Бабуля готовила для нас ланч, когда в полдень прозвонил звоночек. Она подавала нам еду в столовой нашей части дома. Ее сэндвичи всегда были с маслом. Иногда — как и в тот день — она делала сэндвичи только с маслом и сахарным песком. Еще у нас имелся перловый суп. А время от времени Бабуля готовила нам шоколадный пудинг, залитый сверху коричневой подливкой толщиной в палец. Но обычно на десерт были «дамские пальчики».[9]

У Бабули были седые жесткие волосы вроде тех, что росли на Джордже, сильные бифокальные очки и похожее на раздавленную изюминку родимое пятно на виске. Со своим маленьким росточком, темной морщинистой кожей и шелковистыми черными усиками по уголкам верхней губы Бабуля иногда казалась мне древней царицей обезьян. Случалось, она пукала стоя и тогда лягала себя левой ногой со словами: «Стреляйте ему по брюкам. Жилетка и лапсердак мои».[10]

Каждое утро Бабуля читала молитвы, а ближе к вечеру, когда приходили соседки — пить вино из чайных чашек, — она с помощью колоды игральных карт предсказывала будущее.

В то лето за каждым ланчем она потчевала нас не только сэндвичами с маслом, но и историями из своей жизни. В то первое утро нашего расследования она рассказала нам историю из своего детства в Уайтстоуне, где ее отец издавал местную газету, где пожарные машины были на конной тяге, где Мойше Пипик, самый сильный в то время человек на Земле, съедал каждое утро на завтрак двенадцать сырых яиц, где Клементина Черенети с золотым водопадом на голове влюбилась в слепого, который не мог оценить ее красоту, и где бездомный бродяга Мел Тугопук бренчал на банджо, напевая: «Пусть по утрам заткнутся петухи». Все события, малые и великие, разворачивались вблизи местной достопримечательности — Козьей горки.

— Ночной гость, — сказала Бабуля, когда мы поведали ей о следе, сохраненном в ее розовой шляпной коробке. — Когда-то в Уайтстоуне жил один человек — наш сосед. Звали его мистер Уикс. У него была дочь Луквир, она училась со мной в одном классе.

— Луквир? — переспросил Джим, и мы с ним рассмеялись.

Мэри оторвалась от подсчета зернышек перловки в своей тарелке — посмотреть, что тут такое смешное происходит.

Бабуля улыбнулась и кивнула:

— Странноватая была девочка.[11] Все время глазела в зеркало. Не то чтобы она была кокеткой — просто что-то искала. Ее мать рассказывала моей матери, что по ночам девочка просыпалась от удушья с синим лицом — ей снилось, будто она проглотила наперсток.

— Это было не настоящее ее имя, — вставил Джим.

— Чтоб мне так жить, — сказала Бабуля. — Ее отец каждое утро садился на поезд — он работал в городе — и возвращался домой очень поздно. Он всегда приезжал чуть не за полночь последним поездом, который останавливался в Уайтстоуне. Со станции он приходил домой пьяным в стельку. Те, кто видел его пьяным в баре, говорили, что там он выглядел веселым рубахой-парнем, которому море по колено. Но если он напивался дома, то колотил и ругал жену.

Как-то раз вечером, незадолго до Хеллоуина, он сошел с поезда в Уайтстоуне. Дул холодный ветер. На станции никого больше не было. Он направился к ступенькам, которые вели с платформы вниз, на улицу, когда вдруг у себя за спиной услышал шум, словно кто-то выл на ветру. «У-у-у-у-у-у» — вот какой это был звук. Он повернулся и на дальнем конце платформы увидел громадного восьмифутового призрака, который трепыхался на ветру.

Уикс со страху чуть в штаны не наложил и побежал домой, вопя как оглашенный. На следующий день — в субботу — он сказал моему отцу, что по станции бродят призраки. Отец напечатал эту историю под видом шутки. Никто мистеру Уиксу не поверил, ведь все знали его как пьяницу. Но он все же пытался убедить народ, что так оно и было, клялся и божился, что взаправду видел призрака.

По дороге в город, в следующую пятницу, он сказал одному из наших соседей, мистеру Лавелья, который ехал тем же утренним поездом, что призрак появлялся вечером в понедельник и среду и оба раза называл его по имени. Уикс был совсем не в себе — трясся и дрожал, рассказывая о своих последних встречах с привидением. Мистер Лавелья говорил потом, что Уикс был на грани, но прежде чем выйти из поезда, он наклонился к мистеру Лавелья и шепнул ему, что придумал, как разобраться с призраком. Было только восемь утра, но от Уикса вроде бы уже несло спиртным.

Тем вечером Уикс вернулся из города, как обычно, последним поездом. Когда он сошел на платформу в Уайтстоуне, там, как и всегда, не было ни души. Но стоило ему повернуться, как он увидел призрака — тот стенал, выкрикивал его имя и надвигался на него. Но Уикс тем днем купил в городе пистолет. В этом-то и состоял его план. Он вытащил пистолет из кармана, выстрелил четыре раза, и призрак рухнул на платформу.

— Разве можно убить призрака? — спросил Джим.

— В нем было восемь футов, — сказала Мэри.

— Это оказался не призрак, — объяснила Бабуля. — Это его жена завернулась в простыни и встала на ходули. Хотела напугать мужа, чтобы тот наконец стал приходить домой вовремя и трезвым. Но он ее убил.

— И его арестовали за убийство? — спросил я.

— Нет. Он горько плакал, когда все понял. Полиция провела расследование, было доказано, что Уикс действовал в целях самообороны. После этого он бросил дом и дочь и удалился в пещеру на окраине города, посреди поля, заросшего дикой спаржей. Не знаю почему, но его в конце концов стали звать Беделией.[12] Детишки подбегали к его пещере и кричали: «Беделия, мы хотим тебя украсть!» — а когда он бросался за ними — убегали прочь. Луквир отправили в сиротский приют, и я больше ее не видела.

— А что стало с отшельником? — спросил Джим.

— Как-то раз выдалась очень холодная зима, и кто-то нашел его на поле неподалеку от пещеры — он замерз до смерти. Весной его похоронили там, среди дикой спаржи…

После ланча мы взяли Джорджа на поводок и вывели его во двор. Мэри с нами не пошла, потому что решила встретиться со своими воображаемыми друзьями — Салли О'Малли и Санди Грэмом, которые жили в стенном шкафу ее комнаты. Время от времени она их выпускала оттуда и тогда становилась Микки, и все вместе они отправлялись в школу в подвале.

Джим решил, что с помощью Джорджа можно найти извращенца. Мы дадим псу понюхать лестницу, тот возьмет след — и мы побежим за ним. В нашем дворе, где лестница снова стояла у стены сарая, к нам присоединился Фрэнки Конрад. Мы постояли, наблюдая, как пес нюхает лестницу. Наконец я сказал Джиму:

— Нужно бы его завести.

Чтобы завести Джорджа, достаточно было сунуть ему ногу под нос. Если держать ее там некоторое время, он начинал ворчать. Джим принялся описывать круги ногой в воздухе перед носом собаки и тихонько подвывать: «Джо-о-о-орджи». Когда псу это надоело, он набросился на ногу, рыча как сумасшедший, с таким видом, будто сейчас ее всю искусает — сто лжеукусов в секунду. На самом деле он к ноге и не прикоснулся.

И вот Джордж завелся, снова подскочил к лестнице, обнюхал ее со всех сторон и поднял на нее лапу. Теперь мы были готовы идти по следу. Джордж тронулся с места, мы за ним. Из заднего двора мы вышли через калитку со стороны Бабули, прошествовали под розовыми цветами доисторической мимозы и оказались в переднем дворе.

За углом находилась Ист-Лейкская школа — одноэтажное краснокирпичное здание: классные комнаты по всем сторонам большого прямоугольника и покрытый травой двор в центре. С правой стороны был уголок, на котором расположилась игровая площадка детского сада — рукоход, качели, песочница и круглая штуковина, с которой, если ее раскрутить как следует, все падают. К левому крылу здания был пристроен спортзал — здоровенная кирпичная коробка без окон, возвышавшаяся над приземистым главным корпусом.

Перед школой находилось кольцо подъездной дороги, внутри которого, за высоким бордюрным камнем, располагался сильно вытянутый овал газона. К западу от дороги и маленькой парковки были две заасфальтированные баскетбольные площадки, а за ними тянулось обширное пространство, на котором виднелись бейсбольные сетки и базы. В ветреные дни здесь гуляли настоящие пылевые вихри, а на границе этого поля высился забор с колючей проволокой наверху — чтобы дети не забирались в кратерообразную сточную яму. Кто-то давным-давно пропилил в заборе щель, сквозь которую вполне мог пролезть человек небольших размеров. В начале осени за этим забором, среди стебельков золотарника и уже пожухлой сорной травы, простиралось царство кузнечиков.

За школой были и другие поля, покрытые выгоревшей летней травой и прорезанные тремя заасфальтированными велосипедными дорожками. Своим дальним концом поля примыкали к еще одному жилому району, а на востоке граничили с лесом — густыми зарослями дубов и сосен, которые тянулись до следующего городка, южной своей стороной выходя к железной дороге. По лесу бежали ручьи, были там и едва заметные тропинки, которые мы знали как свои пять пальцев. В четверти мили от края леса было озерцо. Говорили, что оно бездонное.

В тот день Джордж повел нас к опушке леса — туда, где земля стояла торчком. Это место называлось «Канализационной горкой». Мы стояли на той ее стороне, где из горки высовывалась темная труба, смотревшая на лес. Когда-то из нее тек тоненький ручеек, но он давно пересох. Джим подошел к трубе, наклонился и прокричал в трехфутовое отверстие: «Э-э-э-э-э-эй, та-а-а-ам». Звук его голоса гулким эхом разнесся по темному туннелю под школьными полями. Джордж поднял ногу на бетонную подушку, подпиравшую конец трубы.

— X помечает место, — сказал Джим, а потом повернулся к Фрэнки. — Ты должен заползти туда и посмотреть, не прячется ли бродяга под землей.

Фрэнки поскреб голову и уставился в темную дыру.

— Разве ты не моя правая рука? — напомнил Джим.

— Ну да, — согласился Фрэнки. — А что, если он там?

— Прежде чем он дотронется до тебя, скажи вот что: «Произвожу гражданский арест».

Фрэнки задумался.

— Не делай этого, — сказал я.

Джим недовольно посмотрел на меня, потом положил руку на плечо Фрэнки и сказал:

— Он видел задницу твоей матери.

Фрэнки кивнул, направился к трубе, встал на колени и пополз в темноту, но почти сразу же остановился. Джим подошел к нему и легонько пнул в задницу носком кроссовки.

— Если ты его найдешь — станешь героем. Твою фотографию напечатают в газете.

Фрэнки пополз дальше и через несколько секунд исчез из вида.

— А что, если он там потеряется? — сказал я.

— Мы просто попросим всех в городе одновременно спустить воду в унитазах, и его вынесет в сточную яму за баскетбольной площадкой.

Каждые несколько минут кто-нибудь из нас наклонялся к трубе и окликал Фрэнки, а он отвечал. Вскоре мы уже не разбирали, чтó он нам кричит, и голос его звучал все тише и тише. Но вот наши оклики остались без ответа.

— Что, по-твоему, с ним случилось? — спросил я.

— Может, его сцапал этот извращенец. — На лице Джима появилось обеспокоенное выражение, — А может, он застрял.

— Что, если сбегать домой и сказать Деду?

— Нет, — сказал Джим. — Ты беги к люку на велосипедной дорожке и покричи там в дырку, а потом приставь ухо к крышке и послушай. Скажи Фрэнки, пусть он возвращается.

Я со всех ног пустился бежать по склону горки, а потом по полю. Добравшись до люка, я встал на четвереньки, приложил губы к небольшому круглому отверстию на краю крышки и прокричал: «Эй!» — а потом приложил к дыре ухо.

Голос Фрэнки донесся до меня вполне отчетливо, но с каким-то металлическим призвуком, словно говорил робот.

— Что? Я здесь.

Мне показалось, что он прямо подо мной.

— Вылезай, — крикнул я. — Джим говорит, чтобы ты вылезал.

— А мне тут нравится, — возразил Фрэнки.

В этот момент я представил дом Фрэнки, его косоглазую сестру Лили, выступающую челюсть и лошадиные зубы его матери, ее встрепанные рыжие волосы, маленькие фигурки, что лепил отец Фрэнки: для них он брал серу, которую доставал из своих громадных ушей.

— Вылезай, — повторил я.

Прошло полминуты тишины, и я уже решил, что он уполз дальше в темноту, но наконец раздался его голос.

— Ладно, — сказал он и, помолчав немного, добавил: — Я тут нашел кой-чего.

Джим сидел на краю трубы, читая журнал, а Джордж присел у ног Джима и поедал его глазами. Когда я спустился с горки, мой брат сказал:

— Смотри, что нашел Джордж у упавшего дерева. — Он показал в сторону леса. Там было несколько помятых банок из-под пива и сигаретные бычки.

Я подошел к нему и заглянул через его плечо в журнал. Страницы сморщились от воды, по обложке была размазана грязь. Джим повернул ко мне страницу, которую рассматривал, и я увидел женщину с рыжими волосами, в черных чулках, в туфлях на высоких каблуках, в цилиндре и открытой жакетке. Больше на ней ничего не было.

— Ты посмотри, какие сиськи! — восхитился Джим.

— Она голая, — прошептал я.

Джим приподнял журнал так, чтобы клинышек рыжих волос над писькой женщины оказался перед его ртом, и закричал: «Хэлло-о-о-о-о-о!»

Мы рассмеялись.

Я забыл сказать Джиму, что установил контакт с Фрэнки. Вместе этого мы перешли к вклейке. Три страницы фотографий гигантской блондинки, наклонившейся над фортепьянным стулом.

— Здравия желаю, капитан, — сказал Джим и четыре раза быстро отсалютовал ее заднице.

Потом он скоренько перелистал страницы до следующей голой женщины и стал восторженно пялиться на нее.

Когда я протянул руку, чтобы погладить Джорджа в благодарность за находку, мы услышали, как Фрэнки ползет по трубе. Джим встал и повернулся, и мы оба уставились в трубу. Из темноты медленно появились подошвы башмаков Фрэнки, потом — его задница, и наконец на свет божий вылез он сам. Когда Фрэнки встал и повернулся к нам, мы увидели, что он улыбается.

— Докладывай, — велел Джим.

— Там хорошо и спокойно.

Джим покачал головой.

— А что еще?

Фрэнки протянул руку, показывая Джиму свою находку. Это был зеленый пластмассовый солдатик с автоматом в одной руке и гранатой в другой. Я пододвинулся поближе, чтобы получше разглядеть солдатика, и заметил, что на нем нет каски: необычно для военного. На солдатике крест-накрест висел патронташ, а рот был раскрыт так, что виднелись плотно сжатые зубы.

Джим взял игрушку из руки Фрэнки, несколько секунд смотрел на нее, потом произнес:

— Сержант Рок.[13]

После этого он положил фигурку в карман.

Фрэнки нахмурился.

— Отдай, — сказал он.

Руки его сжались в кулаки, и он с вызовом шагнул вперед.

Джим сказал:

— Постой, дай мне спросить у тебя кое-что. Когда этот бродяга видел задницу твоей матери…

— Прекрати про задницу моей матери, — сказал Фрэнки и сделал еще один шаг вперед.

— …она выглядела вот так? — закончил Джим и раскрыл журнал на вкладке.

Фрэнки, увидев фотографию, как-то сразу обмяк. Он поднес руки к щекам и частично закрыл пальцами глаза.

— О нет, — протянул он, не отрывая глаз от фотографии.

— О да, — сказал Джим, затем вырвал страницу с фотографией большой задницы и протянул ее Фрэнки. — Это награда за храбрость, проявленную тобой в сточной трубе.

Фрэнки дрожащей рукой взял вырванную страницу, не отводя глаз от фотографии. Потом он поднял глаза и сказал:

— Дай посмотреть журнал.

— Не могу. Это вещественное доказательство «А». Нельзя, чтобы на нем остались твои отпечатки.

Он скрутил журнал в трубочку и сунул его под мышку, как это делал мистер Манджини со своей газетой, возвращаясь каждый вечер с работы.

Следующие часа два мы провели в поисках других улик вокруг школьного поля и в лесу, но Джордж потерял след, и в конце концов мы отправились домой. На каждом перекрестке Фрэнки доставал из заднего кармана выдранную страничку и разглядывал ее. Мы оставили его перед домом миссис Гримм — он стоял и гладил фотографию так, словно то была живая плоть, а не глянцевая бумага.

Когда мы подошли к дому, Джим выслал меня вперед — разведать обстановку. Мама должна была вернуться еще часа через два, а Бабуля и Дед были на своем месте. Мэри я не увидел, но это не имело значения.

Наверху в своей комнате Джим поднял половицу и засунул под нее журнал.

— Во, — сказал он и повернулся. В руках у него была толстая тетрадь в черно-белом переплете. — Это для расследования. — Он подошел, протягивая тетрадь мне. — Запиши все, что случилось до сих пор.

Я взял у него тетрадь и кивнул, а потом спросил:

— А что ты будешь делать с солдатиком?

Джим вытащил зеленого воина из кармана.

— Догадайся.

— Драный город?

— Именно.

Мы вышли из комнаты — Джим впереди, я за ним — и спустились по лестнице, пройдя через гостиную в коридор, который вел в спальни первого этажа. В конце коридора была дверь. Джим открыл ее, и мы по скрипящим ступенькам сошли в сумеречную сырость подвала.

Подвал освещался одной голой лампочкой с выключателем-шнурком. Еще немного света проникало внутрь через четыре окошка. Пол и стены были из некрашеного бетона. Лестница разделяла подвал на две части, а позади нее висела занавеска, откинув которую можно было пройти из одной половины в другую. По центру помещения выстроились шесть металлических опор в четыре дюйма толщиной, поддерживавших потолок.

Здесь, в этих подземных сумерках, было тепло зимой и прохладно летом, а к запаху материнских масляных красок и скипидара примешивался аромат сосны и стекла от рождественских украшений, сваленных в углу. Это была сокровищница старинных вещей, обломков прошлого, забытых предметов. Все это лежало на полках или вдоль стен, покрытое тонким слоем подвальной пыли, бетонной перхоти, укутанное вуалью паутины с паучьими яйцами на ней.

На массивном деревянном верстаке Деда, снабженном тисками, стояли банки из-под кофе с ржавыми гайками, болтами и гвоздями, лежали рубанки, напильники, гаечные ключи, уровни с их навечно запаянными в стекло маленькими желтыми пузырьками. А поверх всей этой беспорядочной кучи инструментов, словно брошенной в разгар капитальнейшего из всех ремонтов, лежала удлиненная, изогнутая джонка, вырезанная из бычьего рога. У нее были паруса цвета опаленной бумаги, сделанные из тонких костяных пластин, а экипаж был представлен маленьким человечком из черного рога, который одной рукой держался за румпель; на голове его была широкополая рабочая шляпа. Дед говорил, что купил эту диковинку в Сингапуре, когда путешествовал по миру на торговом судне. Продала ему эту лодочку женщина, которая, взяв яйцеобразный кристалл, показала Деду мою мать — маленькую танцующую девочку — за много лет до ее рождения.

К трубе, которая проходила вдоль дальней стены, а где-то за пределами дома соединялась с городской канализацией, были прислонены картины мамы: «Снега Килиманджаро», автопортрет в темном коридоре со мной — еще младенцем — на руках, цветущие кусты дендрария Баярда Каттинга,[14] марина и вид на мост Каптри.[15] Все цвета были приглушенными, изображения проявлялись в поле зрения медленно, словно призраки, приближающиеся к зрителю из тумана.

Книжный шкаф, прислоненный к перилам лестницы с правой стороны, был битком набит отцовскими книгами по математике и тетрадями, каждый дюйм которых был заполнен цифрами и странными карандашными значками, сделанными его рукой: казалось, отец много лет выводил уравнение, которое покончило бы со всеми уравнениями. Я помню множество желтых журналов — на обложке каждого в овальной рамке помещался портрет какого-нибудь знаменитого и давно умершего гения. Мне хотелось узнать о них побольше, но когда я достал с полки и раскрыл один из журналов, оказалось, что его тайный язык мне недоступен.

В середине правой от лестницы части пола стояла школьная парта, сделанная как одно целое с сиденьем; под столешницей имелась полка для книг. Пользуясь ими, Мэри играла в школу, куда ходил Микки — ее альтер эго. Иногда, зная, что она затеяла эту игру, я открывал дверь в коридоре и слушал удивительно разные голоса учительницы, миссис Харкмар, одноклассников Санди Грэма и Салли О'Малли и, естественно, Микки, который знал ответы на все вопросы.

Чуть дальше, в темноте, рядом с мазутной горелкой, стоял небольшой столик, а на нем — шкатулка из-под елея с дверцами ручной резьбы и медным крестом на вершине. Мы понятия не имели, что такое елей, но Джим сказал мне, что это «чертовски святая штука», и если открыть дверцу, то оттуда выскочит Святой Дух и удушит тебя, а когда потом найдут твое тело, выглядеть все будет так, будто ты подавился собственным языком.

Слева от лестницы, под единственной голой лампочкой — миниатюрным солнцем, можно было видеть Драный город, творение Джима. Одно время отец подумывал купить нам электрическую железную дорогу. Мы поехали в магазин и купили козлы для пилки дров — четыре штуки, а к ним самый большой кусок фанеры, какой удалось найти. Отец установил на козлы фанеру, чтобы на ней разместить железную дорогу, но тут случились денежные затруднения, и сооружение некоторое время стояло в подвале, пустое и неприкаянное. Но вот как-то раз Джим принес домой груду всякого хлама, подобранного им рано утром во время разноски газет. Это был день вывоза мусора, а Джим разносил газеты до приезда мусорщика. С помощью кофейных банок, старых обувных коробок, деталей поломанной бытовой техники, коробочек из-под мятных леденцов, пуговиц, одноразовых стаканчиков, бутылок и другого мусора он принялся создавать копию нашего квартала и прилегающих территорий. Он непрерывно добавлял что-нибудь то с одной, то с другой стороны.

Начал Джим с того, что нарисовал темно-серой краской дорогу, которая шла от Хаммонд-лейн, а потом огибала школу. Школьный корпус он изготовил из обувной коробки: прорезал окна, установил перед строением флагшток, сделал «ватрушку», баскетбольные площадки и поля. На здании черным маркером было аккуратно написано «Фабрика дебилов». Остальную часть фанеры Джим закрасил зеленым, что символизировало траву, и на этом фоне выделялось лесное озеро — темно-синий овал, покрытый блестками.

Я оставил Джима внизу за созерцанием его миниатюрного мира, а сам возвратился наверх, чтобы записать отчет о нашем расследовании.

Я сидел за столом в своей комнате, с карандашом в руке. Передо мной лежала открытая тетрадь, а взгляд мой был устремлен в окно — я пытался припомнить подробности всего связанного с бродягой. Тут были и старая приставная лестница, и отпечаток, который, как земляной слоеный пирог, лежал в розовой шляпной коробке внутри сарая. Я мог бы начать с миссис Конрад и ее задницы. Или с ее вопля.

Но я так толком и не понимал, с чего начать. Хотя с шести лет я любил читать и писать, к отчету о расследовании душа у меня не лежала. Потом через раскрытое окно я услышал, как у Фарли со скрипом открылась и захлопнулась задняя дверь с москитной сеткой. Я поднялся и подошел к окну — посмотреть, что там такое. И увидел мистера Фарли, который нес стакан виски в одной руке и полотенце в другой. На его желто-белом дряблом теле не было ничего, кроме плавок. Голова Фарли казалась слишком тяжелой для мускулов шеи — она наклонилась вперед, отчего возникало впечатление, будто он обронил что-то в траву и теперь ищет.

У Фарли был детский каркасный бассейн, размером побольше надувных, но всего в три фута глубиной и разве что восемь в длину. Мистер Фарли поставил стакан на садовый столик, накинул полотенце на самую толстую ветку вишневого дерева, скинул сандалии и опасливо коснулся ногой водной глади.

Фарли протралил всю поверхность, просматривая каждый дюйм — нет ли там жуков и пчел, проскочивших через постоянно работающий фильтр, маленький и шумный. Он ухватил пальцами ноги несколько почерневших вишневых листьев на дне и выкинул их во двор. Только после этого Фарли осторожно сел — вода поднялась, укрывая его брюшко, впалую грудь и обвислые плечи, пока над поверхностью не осталась одна голова. Потом он медленно сделал нырятельное движение, поджав ноги под себя. Руки он распростер в стороны, ноги выпрямил, и его спина появилась над поверхностью, а лицо исчезло под водой, оставив после себя лишь яркий пузырь.

Так Фарли завис на несколько мгновений. Тело его вытянулось в середине бассейна, а потом наступил миг, когда жесткие контуры тела исказились под натиском смерти: руки медленно погрузились под воду, а туловище скрутилось, как пережаренный блинчик. Из мистера Фарли и вправду мог бы получиться неплохой утопленник. Я спрашивал себя — оставил ли он открытыми глаза, которые в таком случае разъедает хлорка, или же закрыл, чтобы еще глубже погрузиться в свой сон.

Я снова уселся за свой стол, но вместо отчета о расследовании стал писать о мистере Фарли. Рассказав, как он вошел в бассейн и якобы утонул, я занес на бумагу и два других случая, которые помнил. Первый касался его старшего сына, Грегори, — тот после этого уехал из дома. Когда парень был помладше, Фарли, который работал инженером и делал всякие штуки для полетов в космос, пытался заинтересовать своего сына астрономией и наукой. А мальчишка хотел быть художником. Мистер Фарли не одобрял этого желания. Перед тем как Грегори навсегда уехал из дома, его отец сделал гигантское яйцо из гипса и установил в саду позади дома. Оно простояло там несколько месяцев под дождем, ветром и солнцем и наконец позеленело. На следующий день после того, как астронавты прогулялись по Луне, мистер Фарли размолотил это яйцо кувалдой так, что от него и следа не осталось.

Второй случай произошел в тот день, когда мы с отцом граблями очищали от листьев газон перед домом. Дверь соседского дома внезапно открылась, и появился, чуть покачиваясь, мистер Фарли со стаканом виски в руке. Мы с отцом замерли с граблями в руках. Мистер Фарли принялся осторожно спускаться. На каждой ступеньке ноги под ним подгибались все сильнее, пока его колени не коснулись травы. Несколько мгновений он пребывал в таком коленопреклоненном положении, а потом рухнул лицом на землю. Все это время, даже лежа лицом на земле, он держал стакан с виски над головой, как человек, который плывет через реку и пытается не замочить пистолет. Я заметил, что из стакана не пролилось ни капли. Заметил это и мой отец, который посмотрел на меня и прошептал: «Высший класс».

Я отложил карандаш и с чувством исполненного долга закрыл тетрадь. У Джима был его Драный город, у Мэри — ее вымышленный мир, у моей матери — вино, у отца — три работы, у Бабули — карты, у Деда — мандолина. А я решил писать не об отпечатке подошвы или вопле миссис Конрад, а заполнить тетрадь рассказами о жизни моих соседей и создать между двумя переплетами свой собственный Драный город.

Спустившись в подвал, чтобы сообщить Джиму о своем решении, я обнаружил, что он держит пластмассового солдатика у лампы. Вокруг глаз солдатика были нарисованы большие белые круги, а его руки, прежде державшие автомат и гранату, теперь были отрезаны. Вместо них из обрубков опасно — острыми кончиками наружу — торчали булавки.

— Посмотри-ка, эта краска светится в темноте, — сказал Джим, устанавливая фигурку на доску между нашим домом и домом Конрадов.

Он простер руку над Драным городом и дернул за шнурок лампы. В подвале воцарилась темнота.

— Глаза, — произнес мой брат.

И я, посмотрев вниз, в темноте рукотворного города увидел два кружочка на лице солдатика. От этого зрелища у меня мурашки побежали по коже — вид был словно в кошмарном сне.

Джим стоял, молча восхищаясь своим творением. Наконец я сказал ему о том, что решил делать с тетрадкой. Я думал, он разозлится на меня за то, что я не исполняю его приказ.

— Хорошая мысль, — одобрил он. — Подозреваются все.

В субботу, ближе к вечеру, мы с Мэри сидели в кустах форзиции, и я читал ей то, что записал в своей тетради. Тем утром я ни свет ни заря отправился на велосипеде прочесывать окрестности — не попадется ли мне на глаза новый подозреваемый, которого можно описать. На глаза мне попались миссис Харрингтон, прозванная мной Колоссом за необъятную талию, и Митчелл Эриксон — парнишка, который родился в один день со мной и на каждом школьном мероприятии играл на своем аккордеоне «Испанскую даму».[16]

Я выложил все это Мэри, начав с мистера Фарли. Читал я тем же быстрым шепотом, каким пересказывал ей главы приключений Перно Шелла. Мэри была благодарной слушательницей. Она сидела спокойно, лишь кивая время от времени: точно так же она делала, когда Дед разбирался со своими лошадьми. Каждый кивок говорил мне, что она приняла и переварила информацию вплоть до этого момента. Ее явно не опечалило то, что умер тщедушный картофелеголовый муж миссис Харрингтон, и она не рассмеялась, слушая мое описание улыбки Митчелла, кланявшегося в ответ на жидкие аплодисменты. Кивок сообщал, что она подводит итог моим усилиям, а мне от Мэри больше ничего и не было нужно.

Когда я закончил и закрыл тетрадь, она несколько мгновений хранила молчание, потом посмотрела на меня и сказала:

— Я поставлю миссис Харрингтон на место.

В этот момент нас позвала мать. Поскольку то был уик-энд, отец только-только вернулся с работы и настала пора отправляться к тетушке Лауре. Мы забрались в наш белый «шевроле-бискейн» — я с Джимом на заднем сиденье, Мэри между нами. Отец ездил с открытым окном, локоть его торчал наружу, пальцы играли сигаретой. Я не видел его целую неделю; выглядел он уставшим. Отрегулировав зеркало заднего вида, отец посмотрел на нас и улыбнулся.

— Все на борту, — сказал он.

Больница Святого Ансельма находилась где-то на северном берегу Лонг-Айленда, почти в часе езды от нас. Поездка обычно проходила в серьезной атмосфере, но иногда отец включал для нас радио, а если был в хорошем настроении, то рассказывал какую-нибудь историю из своего детства. Больше всего мы любили рассказы про древнего рабочего конягу, который был у отца и его брата в Амитивилле. Этого конягу грязно-белой масти с глубокой седловиной звали Пегасом, и был он убийственно медлителен.

Больница не принадлежала к числу этих современных сооружений — одно-единственное здание, вокруг которого витает слабый запах мочи и хлорки. Нет, Святой Ансельм напоминал городок из рассыпанных посреди леса маленьких каменных замков; это было какое-то сказочное нагромождение гигантских гранитных лестниц, дубовых дверей, витражей и полуосвещенных петляющих коридоров, в которых гулко отдавались шаги. В гуще тополей стояла изогнутая бетонная скамейка, а перед ней — фонтан с пеликаном, который пронзал клювом собственную грудь. Из раны хлестала вода. Но самым необычным казалось то, что, кроме пациентов и старого согбенного доктора Хасбита с кустистыми седыми баками, все остальные здесь были монахинями.

Я никогда прежде не видел столько монахинь сразу. На всех были просторные одеяния черного цвета и плотно прилегающие к голове шапочки. Если вы встречали одну из них в прохладных сумерках, а глаза еще не успели привыкнуть к темноте, то возникало впечатление, будто в воздухе само по себе плывет лицо. Монахини двигались по больнице в полном молчании, и лишь изредка кто-нибудь из них улыбался вам, проходя мимо. Это место было обиталищем Бога. Я не мог отделаться от мысли, что нашу тетушку сделали пленницей, что она заколдована, как Спящая красавица, и однажды в счастливую субботу мы ее спасем.

Обычно нам не разрешалось сопровождать родителей туда, где содержалась тетушка Лаура. Джим оставался за старшего, и все мы получали по четверть доллара на газировку. Мы знали, что если спуститься по винтовой лестнице, которая вела вниз, в «каменный мешок», как я называл его про себя, то обнаружится комнатка с автоматом для продажи лимонада, двумя столиками и стульями. Обычно наше времяпрепровождение сводилось к тому, что мы спускались в эту комнатку, пили газировку, а потом усаживались на скамейку перед фонтаном и два часа смотрели, как истекает водой пеликан. Но в тот день, после того как мы все выпили, Джим показал мне на дверь в задней стене буфетной комнатки — прежде я ее никогда не замечал.

— Как ты думаешь, что там? — спросил он, подходя к двери.

— Ад, — отозвалась Мэри.

Джим повернул ручку, распахнул дверь и отпрыгнул назад. Мы с Мэри слезли со стульев и встали у него за спиной. Нам открылась лестница, ведущая вниз; сводчатый проем с изогнутыми стенами напоминал кирпичный водосток. Сама лестница была не освещена, но откуда-то снизу пробивался слабый свет. Джим повернулся и окинул нас взглядом:

— Приказываю следовать за мной.

После долгого спуска перед нами оказалась комната с низким потолком, бетонным полом и рядом скамеек, уходившим в темноту. Спереди, у выхода на лестницу, располагался небольшой алтарь, а над ним висела огромная картина в золотой раме. Тусклый свет, который мы видели сверху, исходил от единственной лампочки: она освещала картину, на которой Иисус и Дева Мария сидели у лесного озерка. Аквамариновое платье Марии сияло, глаза обоих в буквальном смысле излучали сияние. Они улыбались, и казалось, что их волосы колышутся, как и листья на заднем плане.

— Идем назад, — сказал я.

Мари немного подалась к лестнице, и я двинулся за ней.

— Секунду, — вмешался Джим. — Глядите-ка — святое семейство на рыбалке.

Мы услышали шуршание материи, потом что-то звякнуло о деревянную скамью у нас за спиной. Я подпрыгнул, и даже Джим повернулся с выражением испуга на лице.

— Замечательная сцена, правда? — раздался мягкий женский голос.

Из темноты появилась монахиня, чье лицо среди массы черного одеяния было таким молодым и прекрасным, что я смешался. Она улыбалась. Руки у нее были бледные и изящные. Пройдя мимо нас и поднявшись на алтарь, монахиня подняла одну из них.

— Только вы не должны упускать из вида, о чем говорит эта картина, — сказала она, протягивая руку к полотну. — Видите вот это? — И монахиня повернулась к нам.

Мы кивнули, уставившись туда, куда указывала ее рука, — на лес позади Марии и Иисуса.

— И что вы видите?

Джим подошел поближе и чуть погодя ответил:

— Глаза и улыбку.

— Там кто-то есть в лесу, — сказал я, приглядевшись.

— Кто-то темный следит за ними из леса, — уточнила монахиня. — Кто же это?

— Дьявол, — ответила Мэри.

— Умница, — похвалила ее монахиня. — Это Сатана. Видите, как это напоминает сцену в райском саду? Так вот, художник хочет сказать нам, что Адам и Ева подвергались искушению и умерли, как и наш Спаситель со Своей матерью. Как умрем все мы.

— А почему он прячется? — поинтересовался Джим.

— Выжидает подходящего момента, чтобы нанести удар. Он умен.

— Но дьявола нет, — сказал Джим. — Мне об этом говорил отец.

Она мило нам улыбнулась.

— О нет, дьявол есть, дитя мое. Я его видела. Если будешь невнимателен, он тебя заберет.

— До свидания, — пробормотала Мэри, затем взяла меня за руку и потащила к лестнице.

— А как он выглядит? — задал вопрос Джим.

Я не хотел там оставаться, но был не в силах пошевелиться. Я думал, что монахиня рассердится, но ее улыбка, напротив, стала еще явственнее, а лицо из приятного сделалось пугающим.

Мэри потащила меня за руку, и мы побежали вверх по лестнице. Даже не остановившись в буфетной, мы преодолели следующий пролет, выскочили на улицу и остановились только возле скамейки у фонтана. Некоторое время мы ждали там, загипнотизированные струями воды, пока наконец не появился Джим.

— Вы, цыплята, будете повешены за бунт, — сказал он, подойдя к нам.

— Мэри испугалась, — объяснил я. — Надо было увести ее оттуда.

— Ты лучше собственные трусы проверь. — Джим покачал головой. — А она открыла мне одну тайну.

— Какую? — спросил я.

— Как распознать дьявола, когда он ходит по земле. Так сказала сестра Джо: «Когда он ходит по земле». — И Джим разразился смехом.

— Она и была дьяволом, — сказала Мэри, глядя на воду.

Тем вечером, когда мы вернулись домой, вино лилось рекой, и мои родители танцевали в гостиной под пластинку «Инк Спотс»[17] на «виктроле». Что-то зловещее висело в воздухе: отец и мать молчали, а в их поворотах и наклонах чувствовалась какая-то безрадостная тяжесть.

Перед тем как нам отправиться на боковую, появилась Бабуля и сообщила, что, пока нас не было, она встретила Мэвис с другой стороны улицы. Та рассказала, что бродяга нанес еще один удар. Дэн, муж Мэвис, выносил мусор и услышал какой-то звук в виноградной беседке. «Кто там?» — крикнул он. Ответа, конечно, не последовало, но Дэн увидел чью-то тень и два глаза. Дэн был гражданским летчиком, он облетел весь мир, и одним из его хобби было коллекционирование старого оружия. Он забежал в дом и схватил длинный турецкий нож с витым лезвием, похожим на плоскую замерзшую змею. По словам Мэвис, ее муж бросился из задней двери к беседке, но на полпути зацепился ногой за дернину, упал и порезал себе ногу. Когда он наконец прихромал под нависающие гроздья, бродяга уже исчез.

Пока моя мать сидела в кресле-качалке, покачиваясь с закрытыми глазами в такт музыке, отец померился силами со мной и Джимом в рукоборье, а потом Мэри станцевала с ним, встав босыми ножками на его туфли.

— Ну все, спать! — распорядилась наконец мама, так и не открыв глаз.

Наверху, прежде чем мы с Джимом разошлись по нашим спальням, он сказал мне:

— Он ходит по земле.

Я рассмеялся, а Джим — нет. Джордж пошел со мной и, улегшись у меня в ногах, моментально уснул. Ему что-то приснилось — он три раза дернул задней лапой и зарычал. Некоторое время я лежал, прислушиваясь к приглушенной беседе родителей внизу в гостиной, но разобрать ничего не смог.

Я ничуть не устал, а потому поднялся и подошел к столу. Рассказ Бабули навел меня на мысль записать его в тетрадь, пока история была еще свежа в памяти. Если Дэн и был мне чем-то интересен, так это своими вещами: леопардовой шкурой, сушеной головой, топорами, ножами, старинными пистолетами. В остальном же он был ничем не примечательным типом, если не считать паричка, который салфеткой лежал на его плеши. А вот Мэвис родилась в Ирландии, в городе Корк, и речь у нее была просто изумительная. Она выросла вместе с актером Ричардом Гаррисом,[18] который пел про торт на дожде.

Когда я закончил, внизу уже все затихло, и я знал, что родители наконец улеглись спать. Но я все еще не чувствовал усталости, к тому же события прошедшего дня никак не давали успокоиться. Любая мысль о смерти могла вызвать злобный дух Тедди Дандена. Чтобы не допустить этого, я выбрался из кровати и на цыпочках пошел вниз. В кухне я украл печенье, и тут мне в голову пришла мысль посетить Драный город.

Каждая старая деревянная ступенька по пути в подвал жалобно стонала, но храп отца, доносившийся из спальни на задней стороне дома, заглушал мою поступь. Оказавшись внизу, я мелкими шажками стал вслепую продвигаться в темноте, а когда уперся бедром в край фанерного мира, наклонился вперед и ухватился за шнурок выключателя. Солнце загорелось в ночи над Драным городом. Я был почти готов к тому, что фигурки сейчас бросятся врассыпную, но нет: они, видимо, услышали мои шаги и замерли, как по сигналу. Глядя на этих крохотных существ, я на мгновение задумался о собственной малости.

Оглядев фанерный город, я обнаружил бродягу с руками-булавками — он прятался в виноградной беседке, сделанной из зубочисток и зеленых нитей, за домом Мэвис и Дэна на другой стороне улицы. Умные сверкающие глаза напоминали два маячка, обшаривающие темноту.

Занятия начались в день настолько жаркий, что казалось, его украли из середины лета. По традиции, если у тебя была новая одежда для школы, ты ее надевал в первый день. Мама сшила Мэри два платья на швейной машинке. Джим вырос из того, что у него было, и ему купили новые рубашки и брюки в универмаге «Гертц». Я получил его обноски, но плюс к тому — новый комбинезон. Материя была жесткой, как бетон: на меня, все лето пробегавшего в шортах, казалось, повесили груз в пятьдесят фунтов. Я потел, как откормленная свинья, бродил, словно зомби, по школьным коридорам, заходил в библиотеку, в столовую, на спортивную площадку, и целый день, предвещая тяжкие труды, меня преследовал грубый запах новой холстины.

Джим перешел в седьмой класс и теперь учился в средней школе на Хаммонд-роуд, добираясь туда на автобусе. А мы с Мэри все еще были привязаны к фабрике дебилов прямо за углом. Ни она, ни я не были отличниками. Я сидел за партой, либо ничего не понимая, либо грезя наяву. Мэри должна была учиться в четвертом, но ее зачислили в особую группу класса «Икс», потому что никак не могли понять, кто она: слишком умная или недоразвитая. Те дети, про которых они не могли ничего понять, отправлялись в класс «Икс». У всех других классных комнат были номера, а у этой — только буква с оттенком чего-то второсортного, как в телерекламе: бренд «Икс». Проходя мимо этого класса, я заглядывал внутрь и видел там шизанутых детишек — они бродили по комнате, или бормотали что-то, или плакали. Мэри была среди них — сосредоточенно сидела с прямой спиной и кивала время от времени. Ее учительница, миссис Рокхилл, которую мы называли Рокхед,[19] была не ровня миссис Харкмар и не умела извлекать из Мэри все те ответы, что были известны Микки. Я знал, что Мэри на самом деле умная: Джим говорил мне, что она — гений.

Как-то раз Джима вызвали в кабинет психолога и заодно пригласили маму, чтобы она присутствовала во время теста. Джиму показывали страницы со всякими цветными кляксами и спрашивали, что он видит. «Паук кусает женщину за губу», — отвечал он. Или: «Больная трехногая собака ест траву». Потом его попросили вставить штырьки различных форм в соответствующие отверстия на деревянной панели. Он вставил все неправильно. В конце концов мама отвесила ему подзатыльник, и они вдвоем расхохотались. В шестом классе во все контрольные по любому предмету Джим вставлял что-нибудь о Джо Манигоутсе, мальчишке из племени навахо, персонаже из учебника по обществоведению для пятого класса. Этим же именем он подписывал свои фотографии в альбомах, которые делались после каждого учебного года. Но при этом он ни разу не остался на второй год, и это давало мне надежду, что я тоже когда-нибудь выйду из стен школы на Ист-Лейк.

Моим учителем в шестом классе стал грозный мистер Крапп. «Чтоб мне так жить», если воспользоваться выражением Бабули, но именно так его и звали.[20] Это был невысокий остроносый человек с таким плоским «ежиком» на голове — хоть вертолет сажай. Он и у Джима в шестом классе был и, по рассказам брата, много кричал. Мама поставила мистеру Краппу диагноз: наполеоновский комплекс. «Знаешь, — сказала она, — он маленький генеральчик». В первый день учебы он заверил, что «ничего такого не потерпит». Когда Крапп в третий раз повторил эту фразу, Тим Салливан, сидевший рядом со мной, прошептал: «Он скорее расплачется».

А еще у Краппа были большие уши, и он услышал шепот Тима. Крапп заставил его встать перед классом и громко повторить только что сказанное. В тот день мы усвоили важный урок: как не рассмеяться, пусть даже что-то кажется невероятно смешным.

Школа сильно утяжелила часы моей жизни, словно и они надели новый комбинезон. Но это уже успело войти в привычку, а потому я сносил учебу с мрачной покорностью. В первую неделю учебы со мной случилось только одно крупное происшествие: как-то раз по пути домой Уилл Хинкли, курчавый мальчишка с выступающим адамовым яблоком, предложил мне стыкнуться. Я попытался было улизнуть, но тут откуда ни возьмись налетела целая толпа ребят, окружила нас, и Хинкли принялся меня толкать. От хоровода голосов и лиц, от близкой опасности моя голова закружилась, и те малые силы, что были во мне, быстро улетучились. Со мной была Мэри, которая начала плакать. В школе меня не очень любили, и помощи ждать было неоткуда. Напротив, все подзадоривали Хинкли, чтобы он меня поколотил.

Он хорошенько потолкался и пообзывался, а я пару раз попытался выбраться из круга, но меня каждый раз выталкивали на середину. Потом Хинкли оглушил меня, шарахнув сбоку по голове. Я сжал руки в кулаки и поднял их к лицу — так делали боксеры в телевизоре, — а Хинкли запрыгал вокруг меня. Я пытался следить за его движениями, но он сделал ловкий выпад своим костлявым кулаком и рассек мне губу. Боли я почти не почувствовал — только необычайный стыд, потому что в уголках глаз собрались слезы.

Когда Хинкли снова набросился на меня, я увидел, как через толпу проталкивается Джим. Он подошел к Хинкли сзади, выкинул вперед руку и обхватил его за шею. Еще секунда — и Джим свалил Хинкли на землю, после чего стукнул несколько раз по физиономии. Когда Джим поднялся, из носа Хинкли текла кровь, и он тихо похныкивал. Все остальные разбежались. Джим поднял мой портфель и протянул мне.

— Эх, ты, рохля, — сказал он.

— А ты почему здесь? — с трудом выдавил я. Меня всего трясло.

— Мэри прибежала домой и рассказала.

— Ты его убил?

Джим пожал плечами.

Хинкли выжил, а вечером позвонила его мать и пожаловалась на Джима, который, мол, стал опасен, но мама уже знала от нас с Мэри, что произошло на самом деле. Я помню ее слова, сказанные по телефону: «Знаете, если играешь с огнем, то нужно быть готовым к пожару». Повесив трубку, она выставила в сторону телефона средний палец, а потом сказала нам, что не хочет больше никаких драк. И заставила Джима пообещать, что он извинится перед Хинкли.

— Обязательно, — сказал он.

Но когда я потом спросил, собирается ли он и в самом деле извиняться, мой брат ответил:

— Конечно. Я его на Бермуды возьму.

На самом деле начало занятий отвлекло нас от событий куда как более интересных, потому что бродяга появился еще дважды. Марси, дочка Хайесов, заметила его, когда он однажды вечером подглядывал за ней в туалете. И сын Мейсонов, Генри, который в школе все время заявлял, что станет президентом, обнаружил темный силуэт в полумраке гаража, когда после обеда выносил пустые бутылки из-под молока. Когда мы пришли к Генри порасспрашивать об этом деле, тот сказал: «Он пробежал мимо меня так быстро, что я его не видел, но от него веяло холодом».

— Как это — «веяло холодом»? — спросил Джим.

— Ну, от него исходил такой холодный дух.

— Не такой, как от тебя?

Генри кивнул.

Тем вечером в подвале Джим сделал крохотные красные флажки из швейных иголок и плотной бумаги и воткнул их во все места, где, насколько мы знали, успел побывать бродяга. Когда дело было закончено, мы отошли от Драного города, и Джим сказал:

— Я как-то раз видел это в «Облаве».[21] Одни только факты. Это помогает выявить замысел преступника.

— Ну и какой ты видишь замысел?

— Смотри, все флажки — в нашем квартале. Но в остальном сплошная неразбериха.

Появление бродяги явно взволновало не только нас, потому что кто-то вызвал полицию. В четверг вечером по кварталу прошел полицейский — он стучал в двери и спрашивал, не видели ли люди чего-нибудь подозрительного вечером, не слышали ли, как незнакомцы возятся на заднем дворе. Добравшись до нашего дома, он поговорил с Бабулей. Бабуля, как и обычно, знала все, что делается на нашей улице, и тут же вывалила все это полицейскому. Мы спрятались на кухне и подслушивали, узнав то, что нам еще не было известно. Оказывается, Фарли нашли кучу человеческого дерьма на дне бассейна, словно кто-то уселся на его краю и наделал в воду.

Полицейский уже собирался уходить, когда Джим вышел из кухни и сказал, что у нас есть след и мы думаем, что он принадлежит бродяге. Полицейский улыбнулся нам, подмигнул Бабуле, но все же попросил показать нашу находку. Мы провели его к сараю, Джим вынес оттуда шляпную коробку и жестом велел мне снять крышку. Полицейский нагнулся и заглянул внутрь.

— Хорошая работа, ребятки, — сказал он и взял коробку с собой.

Но чуть позднее, выгуливая Джорджа, я увидел нашу розовую коробку с пуделем и Эйфелевой башней — она торчала из открытого мусорного бачка, стоявшего на тротуаре перед домом Манджини. Я подошел и заглянул под крышку. Отпечаток был погублен, но Джиму я решил об этом не говорить.

Мы с Джорджем продолжали наши прогулки, а тем временем настала осень. Раз мы стояли в полнолуние у входа в школу, как вдруг налетел страшный порыв ветра. На опушке леса за Канализационной горкой послышался шелест, листья темным роем сорвались с ветвей. И сразу стало холодно. Я вдруг заметил, что кузнечики замолчали, и ощутил запах Хеллоуина.

Китайская «музыка ветра», висевшая у кого-то в нашем квартале и молчавшая все лето, прозвонила свою пастушью мелодию. Я поднял голову к звездам и почувствовал, как все кружится у меня перед глазами. Я тут же опустился на край тротуара, и Джордж уселся рядом со мной.

В этот день учеников загнали в школьную столовую и показали кино «Долгий путь из школы домой», про ребят, которые играли на путях, — они погибали под колесами или от удара током. Тип, что рассказывал эти истории, напоминал отца из фильма «Предоставьте это Биверу».[22] Одна история была о ребятах, которые развлекались на железной дороге — залезали в вагоны поездов, забирались на крыши. Они даже не знали, что состав вот-вот должен тронуться. Когда поезд стал набирать ход, мужик сказал: «О-па — Джонни упал между вагонами, и его расплющили тонны стали. Не очень это здорово, если ты раздавлен в лепешку». Потом шел эпизод с парнишкой, который стрелял из рогатки в окна проходящего поезда. Эти кадры перемежались с другими: девочка в пассажирском отделении прижимает ладонь к глазу, по ее лицу течет кровь, а мимо проносятся поля и луга. «Хороший выстрел, ковбой», — сказал мистер Кливер.

После кино нас построили в коридоре, поставили на колени и заставили наклонить головы так, чтобы они упирались в угол, где пол встречается со стеной. «Сомкните пальцы на затылке. Это защитит вас от падающих обломков», — сказал, чуть поглаживая горло одной рукой, мистер Клири, директор. Это идиотское приседание должно было спасти нас, если бы русские сбросили на город атомную бомбу.

Мама говорила нам, что, если вдруг завоет сирена, нам нужно бежать домой. Они с отцом составили план. Когда зазвучат сирены, надо забросать землей подвальные окна, потом достать все матрацы и разложить их на первом этаже, чтобы в подвал не проникла радиация. Когда-то они закупили запас консервов и больших бутылей с водой (в каждую добавили капельку хлорки, чтобы вода не стухла) и уложили все это в подвал. Но время шло, припасы таяли — осталась одна банка «спама»[23] и одна бутыль с зацветшей водой.

Мы с Джорджем направились домой, и я, грезя наяву, сочинял сценарий для очередной серии «Сумеречной зоны»[24] — о том, как мы все в Драном городе спасаемся от ужасов атомной бомбардировки.

Когда мы с Джорджем добрались до дома, в кухне на столе стояла пустая винная бутылка, а мать спала на диване. В маминых пальцах была зажата сигарета со шлейфом из пепла длиной с нее саму. Вошел Джим и взял пепельницу (половина гигантской раковины, найденная нами на берегу прошлым летом). Мы с Мэри смотрели, как он поставил ее под пепел, а потом слегка ударил по запястью мамы, и серая трубочка как была — целехонькая — свалилась в раковину.

Я подсунул маме под голову подушку, Джим взял ее за плечи, устроил на диване чуть поудобнее. Мэри принесла «Шерлока Холмса», а Джим открыл книгу на «Собаке Баскервилей» (мама была без ума от этой повести) и осторожно, корешком вверх, положил маме на грудь. Раскрытая книга была похожа на гигантскую бабочку.

Мы зашли к Бабуле и Деду — пожелать спокойной ночи.

— А где ваша мать? — спросил Дед.

— Вырубилась, — ответил Джим.

Бабуля сложила губы трубочкой, как всегда пытаясь тебя отвлечь, чтобы ты не открыл правду. Впервые я заметил это прошлым летом, когда к ней пришли гостьи и она гадала им по картам. Вдовая одинокая старушка, миссис Рестуччо, которая жила на другой стороне улицы, рядом с Курдмейерами, вытащила туза пик. Губы Бабули задвигались, она быстренько удалила эту карту со стола и воскликнула: «Неверная сдача!» На какое-то мгновение комната погрузилась в полную тишину, а потом словно кто-то щелкнул выключателем, и старушки опять защебетали.

В первое субботнее утро после начала занятий я шел но двору с дуршлагом в руке следом за Дедом, который собирал урожай. Прежде чем сорвать с ветки плод, он словно взвешивал его в руке, как живое яйцо с хрупкой скорлупой.

Мы шли от дерева к дереву, а он рассказывал мне про каждое из них.

— Никогда не ешь листьев персика. Они ядовиты. — Мы подошли к желтой яблоне. — Это дерево называется «солнце митры». Оно выросло из саженца, которых больше никто не продает. Я купил его у одного старикана, и тот сказал, что таких деревьев в мире осталось не больше десятка. Нужно хорошо заботиться о деревце, потому что иначе этот вид навсегда может исчезнуть с лица земли.

Дед сорвал с ветки желтое яблочко неправильной формы, потер его о рубашку и протянул мне со словами: «На, куси». У маленького уродца был замечательный вкус.

Затем мы перешли к сливе, и он сказал мне:

— Я слышал, ты на прошлой неделе подрался.

Я кивнул.

— Хочешь, научу тебя боксировать? — спросил он.

Я немного подумал и ответил:

— Нет. Я не люблю драться.

Дед рассмеялся так громко, что ворона, сидевшая на телеантенне, от испуга взмыла в воздух. Я смутился, но он протянул руку и погладил меня по голове.

— Ладно-ладно, — успокоил меня он и засмеялся опять, но уже тише.

Дед много лет проработал в котельной «Большого А», Акведукового ипподрома.[25] Уйдя на пенсию, Дед увлекся деревьями, в особенности плодовыми. На нашем участке в четверть акра он посадил персик, сливу, три яблони, вишню, декоративную кислицу и нечто под названием дубильное дерево, якобы отгонявшее комаров. Летние месяцы он проводил, ухаживая за своими питомцами: поливал их жидкостью от паразитов, окапывал, прививал, отрезал отмершие ветки. Я никогда не видел, чтобы Дед читал книги о деревьях или вообще как-то изучал этот предмет — просто он начал этим заниматься в первую же неделю, как оставил работу.

Бабуля показывала нам старые, пожелтевшие газетные вырезки с заметками про Деда, когда он был боксером на Ямайской арене. А также фотографии, на которых он стоял на палубе в подводном скафандре и металлическом шлеме с маленьким окошком. Как-то раз родители решили, что я уснул на диване — а на самом деле только закрыл глаза, — и мне стало известно, что Дед одно время лежал в психиатрической больнице, где его лечили электрошоком. Когда Деду было лет пятнадцать, мать послала его в лавку за хлебом. Он ушел, нанялся на торговое судно, прибавив себе несколько лет, и три года спустя вернулся домой с буханкой хлеба. Когда Деда спрашивали, как его встретила мать, он отвечал: «Избила смертным боем».

Он был хорошо сложен — широкоплечий, с могучей грудью. Даже в это время, когда он сделался стариком, я не мог обхватить его бицепс двумя руками. Время от времени мы просили Деда показать нам его татуировки — синеватые рисунки, которые двигались, если он играл мускулами: на левом предплечье — обнаженная женщина, на груди — орел, а на спине извергал пламя удивительный собакодракон с громадными глазами-блюдцами и густой кудрявой шерстью. Эту татуировку ему сделали на Яве иголками из китового уса. Дед сказал Джиму и мне, что собакодракона зовут Чимто и он бережет от врагов, которые нападают сзади.

Деревья были увлечением Деда, но истинную любовь он питал к лошадям и штудировал «Дейли телеграф» и программу скачек, словно Священное Писание. Когда он заканчивал чтение, все поля были исписаны кличками лошадей, фамилиями жокеев, результатами скачек, суммами ставок, столбиками арифметических подсчетов и странными символами вроде китайских иероглифов. Что бы он там ни рисовал, это позволяло ему выигрывать неплохие денежки. Однажды Дед отправился на ипподром и вернулся на новой машине. А в другой раз выиграл столько, что всех нас повез на Ниагарский водопад. Лучшим другом Деда был его букмекер Билл Фаро, и Дед чуть ли не каждый день ездил встречаться с ним в Вавилон.[26]

В тот субботний день отец, вернувшись домой с работы, созвал всех детей в гостиную и усадил на маленьком диване. Родители сели напротив нас на большой диван, за мраморным кофейным столиком. Отец еще не начал говорить, а я перебирал в памяти события последних недель — не сделали ли мы чего-то такого, за что нам сейчас устроят нахлобучку.

Единственное, что пришло мне в голову (кроме истории с Хинкли, которая вроде бы уже забылась), — это случай за неделю до начала занятий. Мы с Джимом сделали куклу из старой одежды — рубашки и брюк: набили их газетами и скрепили все английскими булавками. Голову мы взяли от заплесневелого игрушечного слона, набитого опилками. Выигранный кем-то на ярмарке больницы Доброго Самаритянина, он, сколько я себя помнил, всегда валялся в подвале. Мы отрезали слону голову, высыпали часть опилок, завязали шею узлом и приделали голову к воротнику рубашки с помощью булавок. Фигура получилась так себе, но для наших целей годилась, особенно в темноте: дело было вечером. Мы вытащили куклу из подвала незаметно для всех — через одно из окон, выходящих в задний двор.

Мы нарекли неповоротливого слоноголового парня мистером Бла-Бла-Бла и рыболовной леской обмотали ему грудь ниже подмышек. Куклу мы положили на тротуар у дороги, а леску протянули на другую сторону улицы и дальше — через живую изгородь у пустого дома, который чуть больше года назад еще принадлежал семье Халловей. Нам не поздоровилось бы, приведи мы в действие наш план напротив собственного дома. А у бывшего жилища Халловеев был большой плюс — его задний двор примыкал к южному выступу леса. Мы этот лес знали наизусть, могли передвигаться по нему в полной темноте, а любой преследователь тут же заблудился бы и вернулся обратно.

Мы ждали, спрятавшись за живой изгородью, и наконец увидели фары едущей по улице машины. Когда та приблизилась, мы потянули за леску, и наш бродяга двинулся через улицу. В темноте это выглядело так, будто через дорогу ползет какой-то припадочный, уже однажды сбитый.

Заскрежетали тормоза, машина едва не сбила телеграфный столб на краю тротуара. Услышав звук тормозов, я мгновенно понял, что вся затея была большой ошибкой. Мы с Джимом бросились наутек, согнувшись пополам, чтобы нас не увидели за изгородью. Остановились мы в тени, у угла бывшего дома Халловеев.

— Если они примутся нас искать, беги в лес. Перепрыгни через ручей и жди меня у развилки главной дорожки, — прошептал Джим.

Я кивнул.

С того места, где мы стояли, машина была хорошо видна. Я с облегчением увидел, что это незнакомцы — ни у кого из наших соседей такой не было. Такие старые модели закончили выпускать еще до моего рождения — матово-белая, с выгнутой крышей и громадными «плавниками» сзади, выступавшими, как штанги футбольных ворот. Дверь со скрипом открылась, и из машины вышел мужчина в шляпе и длинном белом плаще. Было слишком темно, и к тому же мы затаились далеко, а потому лица его не разглядели, но видели, как он обошел машину и остановился перед мистером Бла-Бла-Бла. Наверное, он увидел и леску, потому что поднял голову и посмотрел прямо на нас. Джим оттолкнул меня подальше в тень. Мужчина долго-долго не двигался, глядя в нашу сторону. Сердце у меня бешено колотилось, и если бы не рука Джима на моей спине, я бы давно уже бросился наутек. Наконец человек сел в машину и поехал дальше. Убедившись, что незнакомец удалился, мы схватили мистера Бла-Бла-Бла и уволокли его в лес. Но это случилось уже больше недели назад.

Отец откашлялся, а я посмотрел на Джима, который сидел по другую сторону Мэри. Он тоже посмотрел на меня, и я понял, что и его мысли крутятся вокруг слоноголовой проплесневелой куклы.

— Мы только хотели сказать вам, что тетушка Лаура, видимо, скоро уйдет от нас, — проговорил отец, уперев локти в колени и глядя скорее на носки своих туфель, чем на нас. Он потер одну руку о другую, словно хотел их помыть.

— Ты хочешь сказать, что она умрет? — спросил Джим.

— Она очень больна и слаба. В известном смысле это будет для нее благом, — сказала мама. В уголках ее глаз собирались слезы.

Мы кивнули, но я не был уверен, что так оно и надо. Я не понимал, в каком смысле смерть может быть благом. Потом мама сказала:

— Ну, все, можете идти играть.

Мэри подошла к маме и забралась к ней на колени. Я вышел, прежде чем хляби небесные разверзлись по-настоящему.

Вечером я взял Джорджа и свою тетрадь, и мы отправились на дальнюю прогулку. Выйдя из дома, я почувствовал, как некая мысль зреет у меня в голове. Я чувствовал, как она тяжелеет, но когда попытался нащупать ее и ухватить, оказалось, что это не так-то просто: все равно что пытаться поймать рыбку голыми руками. По пути на Хаммонд-лейн я увидел мистера и миссис Бишоп — их изводил своими воплями маленький десятилетний тиран Регги. Потом я прошел мимо Бориса, уборщика Ист-Лейкской школы, он возился со своим автомобилем на подъездной дорожке перед домом. Попался мне и неповоротливый лупоглазый парнишка Хортонов — Питер: здоровенный и медлительный, как гора, он ехал на велосипеде, причем казалось, что седло полностью исчезло в его заднице.

Мы с Джорджем пересекли Хаммонд-лейн и пошли по улице, усаженной по обеим сторонам громадными платанами. Листья на них пожелтели и пожухли. Слева от меня была ферма, где паслись коровы, а справа — перепаханная голая земля, где строители уже размечали новый квартал. Мы прошли еще около мили вниз по склону холма и там остановились у ручья в гуще деревьев, неподалеку от шоссе.

Я сел, прислонившись к опрокинутому кем-то старому телеграфному столбу, и принялся писать о соседях, которых видел по пути сюда. Я написал о том, что миссис Бишоп родила Регги, когда ей было уже за сорок; о том, как ребята в школе морочат Бориса, который приехал из Югославии и не очень хорошо говорил по-английски, и записал его неизменный ответ: «Ребята, вы несете полное собачье говно»; о том, какие неотесанные эти Хортоны — я как-то раз случайно услышал, что сказала о них миссис Конрад: «Последствия сельского инцеста».

Закончив писать, я засунул карандаш в тетрадь, подтянул к себе Джорджа и погладил его со словами: «Все будет хорошо». Мысль, которая не давала мне покоя, наконец материализовалась, и я увидел призрачную тень, склонившуюся над кроватью тетушки Лауры в пустой — если не считать самой тетушки — палате больницы Святого Ансельма и поднимала ее. Тень прижала тетушку к себе, обволокла своей темнотой, а потом — словно лопнул чернильный пузырь — исчезла.

В тот вечер мама, которая уже успела хорошенько приложиться к своей бутылочке, взорвалась и превратилась в настоящий вулкан, дышащий злостью и яростью. С ней такое случалось — она тогда становилась другим человеком, совсем незнакомым. Потом я никогда не мог вспомнить подробностей ее приступов бешенства — эти происшествия словно вытягивали весь воздух из комнаты, не позволяя мне дышать. Перед моим мысленным взором представала злая королева, смотрящаяся в свое волшебное зеркальце, и я старался погасить этот образ, вызывая в памяти какой-нибудь снежный день, когда я был маленьким и мама везла меня с Джимом в школу на санках и бежала во весь дух. Мы смеялись, она смеялась, и весь мир был укрыт белым одеялом.

Мы, дети, бросили отца, оставив его один на один с разбушевавшейся мамой. Джим ускользнул в подвал и с головой ушел в дела Драного города. Мэри мгновенно превратилась в Микки, окружив себя защитной цепочкой нашептываемых чисел, и пробралась к Бабуле и Деду. Я поспешил наверх в свою комнату и на лестнице услышал звук пощечины, а потом что-то брякнуло, упав на пол. Я знал, что это были либо очки отца, либо его зубы, но спускаться и выяснять не собирался. Я знал, что отец сидит и стоически ждет, когда буря уляжется. А я отправился вместе с Перно Шеллом по Амазонке на поиски Эльдорадо.

Немного спустя, когда в шею Перно попала стрела, отравленная ядом кураре, и паралич начал сковывать его руки и ноги, раздался стук в дверь и вошла Мэри. Она свернулась калачиком в ногах моей кровати и принялась оттуда сверлить меня взглядом.

— Ну что, — сказал я, — хочешь, почитаю тебе о ком-нибудь из моей тетради?

Она села и кивнула.

И я прочел ей последние записи, в том числе историю про мальчишку Хортонов на велосипеде. Читал я медленно, чтобы убить время и продлить удовольствие от умственного напряжения, которое Мэри получала, разбирая мои находки. Когда мы закончили, в доме царила тишина.

— Ну и кто вышел победителем? — спросил я.

— Уборщик Борис.

— А теперь отправляйся спать.

На следующее утро маму мучило сильное похмелье, и она не смогла отвести нас в церковь, а потому велела нам хорошенько покаяться в грехах друг перед другом и прочесть «Аве Мария». Мы галопом совершили покаяние и молитву, а когда наконец собрались к завтраку, отец принялся рассказывать случаи из своей армейской жизни. Я спрашивал себя, уж не вчерашнее ли нападение мамы привело ему на ум другие сражения. Зазвонил телефон, и мама — тихая, улыбчивая, по виду начисто забывшая про вчерашнее — сняла трубку.

Закончив разговор, она поделилась с нами новостью: Чарли Эдисон, который учился со мной в одном классе, ушел вчера из дома поиграть и не вернулся. Когда он не появился к обеду, его мать начала беспокоиться. Когда наступил вечер, а Чарли так и не пришел домой, его отец позвонил в полицию. Мама сказала:

— Либо с ним что-то случилось, либо его похитили.

Бабуля вытянула губы, потом втянула их.

— Может, он появится к ланчу, — предположила она.

Чарли Эдисон был слабым и хилым — даже больше, чем я. У нас все время были одни учителя, начиная с детского сада. На общих фотографиях он четко выделялся — последний заморыш в классе. Невысокий и тощий, с руками-проволочинами и шеей не толще карандаша, он напоминал лицом черепашку Томми из старого мультика.[27] Очки у Чарли были такие большие, что казалось, он спер их у отца, и каждый раз, вспоминая о нем, я воображал, как он пальцем-спичкой пропихивает свои стекла назад на переносицу. Перед Чарли ежедневно стояла серьезная задача — достичь невидимости, потому что ребята понаглее вечно задирали его. Я испытывал сочувствие к Чарли и облегчение оттого, что он существует, — иначе эти мальчишки, вероятно, задирали бы меня.

Физкультуру у нас вел тренер Гриншоу, который зачем-то всегда держал хотя бы одну руку в тренировочных брюках: я не имею в виду карманы. Если шел дождь или на улице было слишком холодно, мы оставались в физкультурном зале и играли в вышибалы. Мы разделялись на две команды, и каждая занимала свою сторону зала, причем пересекать разделительную линию запрещалось. Нужно было вышибить кого-нибудь из команды противника, попав в него красным мячом, довольно жестким. Если же противнику удавалось поймать мяч, то из игры выбывал ты сам и садился на скамейку.

Как-то раз перед самым Рождеством у Гриншоу появился блеск в глазах — он дунул в свой свисток и объявил игру в вышибалы. Все шло как обычно, и Чарли удавалось довольно долго прятаться, пользуясь навыком невидимости, а потому он остался последним в своей команде. С другой стороны последним оказался Джейк Харвид. Никто не знал, сколько раз его оставляли на второй год, но точно было известно, что один раз, еще до перехода в пятый класс, его уже арестовывали. Бицепсы Джейка были как сталь, а сзади на голени левой ноги он сам себе перышком и тушью вытатуировал слово «говно». Увидев финальный расклад, Гриншоу дунул в свой свисток и ввел новое правило: два оставшихся игрока могли теперь двигаться по всей площадке — разделительной линии больше не существовало.

Мяч был у Чарли, но Джейк с важным видом спокойно направился в его сторону. Чарли изо всех сил бросил мяч, но тот поплыл в воздухе, как воздушный шарик, и Джейк без труда поймал его — словно сорвал яблоко с ветки. На этом игра должна была окончиться, но Гриншоу не стал свистеть. Все в зале принялись скандировать: «Джейк! Джейк!» Джейк завел руку назад, а Чарли тем временем принялся пятиться — до тех пор, пока не оказался совсем рядом со стеной. Там он встал, закрыв лицо руками. Мяч ударил Чарли в грудь с такой силой, что из него вышел весь воздух и, отброшенный назад, он стукнулся головой о бетонную стену. Очки его раскололись пополам, ударившись о пол, и сам Чарли без сознания тоже рухнул наземь. Вызвали «скорую», и рождественским подарком для Чарли оказалось сломанное ребро.

Отец и Дед, сев в машину, присоединились к поискам Чарли, а мы с Джимом прицепили к ошейнику Джорджа поводок и отправились в лес — посмотреть, не обнаружится ли там следов пропавшего. По пути нам попалось немало ребят из нашего квартала и их родителей — все ехали либо на машинах, либо на велосипедах и тоже искали Чарли.

Джим сказал:

— Он, наверное, где-то потерялся и не может вспомнить дорогу домой. Ты же знаешь Чарли.

Я ничего не ответил, потому что мое воображение было занято собственной персоной — как я сам теряюсь и не могу найти дорогу домой, а то и того хуже — как меня связывают и увозят куда-то, откуда мне никогда не выбраться, не увидеть родных и дома. У меня сердце ушло в пятки, и я непременно убежал бы назад, если бы не было светло и Джордж не семенил рядом с нами.

— Может, его схватил бродяга, — наконец произнес я.

К этому времени мы добрались до дверей школы, и тут Джим остановился, повернулся и посмотрел на меня.

— А знаешь, — сказал он, — наверное, ты прав.

— А как ты думаешь, им это пришло в голову?

— Конечно, — сказал он, но тут я вспомнил шляпную коробку в мусорном бачке, и меня охватили сомнения.

Наши поиски в лесу были короткими. День стоял удивительно ясный и холодный, все деревья покрывались багрянцем, но мысль о том, что бродяга теперь уже не только заглядывает в окна, не давала нам покоя. Мы дошли только до изгиба ручья — дальше не хватило духа. Выйдя из леса, мы заглянули в канализационную трубу, обошли баскетбольные площадки, мельком осмотрели сточную яму и, пройдя по периметру забора вокруг школьного двора, вернулись ко входу.

— У меня есть тридцать центов, — сказал Джим. — Хочешь сбегать в гастроном за газировкой?

После этого примерно неделю наш квартал кишел полицейскими — они опрашивали всех в связи с исчезновением Чарли Эдисона и пытались составить версию происшествия. История эта появилась в вечерних новостях. В репортаж даже включили фотографию Ист-Лейка. В черно-белом варианте наша школа выглядела иначе, став почти неотличимой от других, куда ребята ходят с удовольствием. Потом мелькнула фотография Чарли — он улыбался из-за своих громадных очков. Я не смог сдержаться и отвернулся, вспомнив все испытания, через которые ему довелось пройти за то время, что я его знал.

Все искренне переживали за Чарли и сочувствовали его семье, но к концу второй недели город начал возвращаться к своим старым привычкам, словно какой-то сильный поток затягивал нас в русло нормального существования. Меня огорчило, что все были вполне готовы поскорее оставить Чарли в прошлом и вернуться к своей каждодневной жизни. Не могу сказать, что я сильно отличался от них. Мои мысли возвращались к домашнему заданию по арифметике, полученному от Краппа, и бедам собственной семьи. Думаю, расследование продолжалось, но жители нашего городка больше не пребывали в ступоре.

Хотя шум вокруг трагедии быстро сходил на нет, у меня все еще мурашки бежали по коже, когда мой взгляд останавливался на пустой парте Чарли или когда я на велосипеде проезжал мимо его матери, которая, лишившись сына, явно лишилась и ума. Она каждый день бродила по кварталу, заглядывала на задние дворы, обследовала мусорные контейнеры за универмагом, плелась вдоль путей. Горе иссушило ее — одну из самых молодых матерей в нашем квартале: всего за одну ночь она осунулась, светлые волосы стали похожи на проволоку, глаза сделались пустыми.

По вечерам она обходила школьный двор, останавливалась у игровой площадки, звала Чарли. Как-то раз с наступлением темноты мы сели обедать, и мама, выпившая уже несколько стаканов хереса на пути к Бермудам, подняла голову и увидела через окно, выходящее на улицу, миссис Эдисон: та возвращалась домой из Ист-Лейка. Мама замолчала, поднялась и вышла на улицу. Джим, Мэри и я бросились к окну. Мама подошла к миссис Эдисон и что-то сказала, потом подошла к маленькой женщине вплотную и обняла ее. Они так стояли долго-долго, слегка покачиваясь, чуть ли не до самой ночи, и мама порой легонько похлопывала миссис Эдисон по спине.

Джиму пришлось отказаться от утренней доставки газет, потому что для этого нужно было затемно выходить из дома. Принимались и другие меры предосторожности, даже обе входные двери — парадную и заднюю — стали запирать на ночь. Нам разрешали теперь выходить за пределы квартала только с кем-нибудь еще из ребят, а в лес я должен был выбираться вдвоем с Джимом. Но я продолжал в одиночку выгуливать Джорджа по вечерам и теперь чувствовал, что за кустами вместе с Тедди Данденом крадется еще один призрак.

В первый по-настоящему холодный вечер, на исходе сентября, когда ветер гнал по улице мертвые листья, я вышел с Джорджем и завернул за угол, направляясь к школе. У темного дома миссис Гримм я услышал чей-то шепот: «Это ты?» Голос зазвучал так неожиданно, что я подскочил на месте, а Джордж низко зарычал. Я заглянул во двор и увидел, что среди голых розовых кустов стоит миссис Эдисон.

— Чарли, это ты? — сказала она, протягивая ко мне руку.

Внезапное появление миссис Эдисон до смерти меня перепугало. Не в силах выдавить из себя ни слова, я развернулся и стремглав понесся домой. Мама уже спала на диване, а потому я спустился в подвал к Джиму, чтобы не оставаться одному. Он сидел там под солнцем Драного города, устанавливая крышу на дом миссис Рестуччо. По другую сторону лестницы Микки, Санди Грэм и Салли О'Малли до крайности прилежно учились в классе миссис Харкмар.

— Чего тебе надо? — спросил Джим.

Сердце колотилось в моей груди. Я вдруг понял, что меня испугало не столько появление миссис Эдисон (мы уже привыкли к тому, что она может вдруг встретиться в любом месте и почти в любое время), сколько то, что она приняла меня за Чарли. Я не хотел говорить Джиму, что именно меня смутило, словно, облеки я это в слова, и несуществующая связь между мной и исчезнувшим мальчиком превратится в реальность.

— Похоже, бродяга теперь исчез, — сказал я Джиму.

Никаких его следов после исчезновения Чарли не обнаруживалось. Я обвел взглядом фанерную площадку в поисках человека-тени с нарисованными глазами и руками-булавками. Нашел я его за домом Хортонов, вблизи Хаммонд-лейн.

— Он наверняка где-то здесь, — сказал Джим. — Просто затаился, потому что в последние две недели вокруг сплошная полиция.

Он говорил, а я тем временем рассматривал Драный город, который всегда меня притягивал. Нет, я не мельтешил взглядом туда-сюда — неспешно проследовал по Уиллоу-авеню от Хаммонд-лейн, завернул за угол. Добравшись до дома миссис Гримм по правой стороне улицы, я замер. Перед ним стояла глиняная фигурка миссис Эдисон.

— Слушай, — сказал я, наклоняясь над фанерным шитом и показывая на фигурку пальцем. — Это ты ее туда поставил?

— Шел бы ты куда-нибудь, а?

— Ты мне только скажи: это ты ее туда поставил?

По тону моего голоса он явно понял, что я говорю серьезно.

— Нет, — сказал он. — А что?

— А то, что я сейчас выгуливал Джорджа и видел ее на этом самом месте всего пару минут назад.

— Может, она перешла туда, после того как я выключил свет вчера вечером.

— Да брось ты. Ты ее переставлял?

— Клянусь, я ее не трогал. Я целую неделю никого никуда не переставлял.

Мы уставились друг на друга и в наступившей тишине услышали из другой части подвала голос миссис Харкмар:

— Микки, за контрольную по английскому ставлю тебе сто баллов.

Прошло несколько секунд, и наконец я позвал:

— Эй, Мэри, иди-ка сюда.

Послышался голос Салли О'Малли:

— Придется и мне в следующий раз постараться.

Джимми поднялся и шагнул к лестнице.

— Микки, ты нам нужен здесь, — сказал он.

Секунду спустя из-за занавески появилась Мэри и подошла к нам.

— Я ничуть на тебя не буду сердиться, если это ты. Только скажи: ты трогала что-нибудь в Драном городе? — спросил Джим, улыбаясь.

— А не пойти ли тебе?.. — сказала она голосом Микки.

— Это ты переставила сюда миссис Эдисон? — спросил я, показывая на глиняную фигурку.

Мэри подошла к фанерному щиту и обвела город взглядом.

— Ну? — Джим легонько прикоснулся ладонью к ее плечу.

Она еще несколько секунд внимательно разглядывала макет, а потом кивнула.

На следующий день на игровой площадке у школы я услышал, как Питер Хортон говорит Крису Хаккету, что прошлым вечером кто-то заглядывал в окно его матери.

— И кто же это был? — спросил Крис. — Бэтмен?

Питер задумался, потом рассмеялся, и все его громадное тело затряслось.

— Да нет, конечно, — сказал он. — Она думала, что перед ней луна, но потом оказалось, что это лицо.

— Ну и дура.

Питер снова надолго задумался, а потом проговорил:

— Вот я тебя.

Своими здоровенными ручищами он потянулся к горлу Криса, но тот понесся прочь через поле, крича:

— У твоей матери не голова, а задница!

Хортон пробежал шага четыре, но потом то ли забыл, зачем бежит, то ли запыхался.

Стоило мне услышать слова Питера, как я вспомнил прошлый вечер: фанерный щит, булавки человека-тени, царапающие заднюю стену дома Хортонов. Вернувшись домой, я поделился своими мыслями с Джимом, и мы отправились на поиски Мэри. Поначалу найти ее никак не удавалось, но потом мы увидели облачка дыма, подымающиеся над кустами форзиции в уголке садика с задней стороны дома. Мы прошли по траве, усеянной опавшими листьями, вползли под кусты и уселись по бокам от нее.

— Откуда ты знаешь, куда нужно ставить людей в Драном городе? — спросил Джим.

Мэри стряхнула пепел с сигареты точно так же, как делала мама, и сказала:

— Вычисление по системе Макгина.

— Ты пытаешься им помешать? — спросил я.

— Из твоего утреннего рассказа, — ответила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам мне о них прочел.

— Это ты о моей тетради?

Она кивнула.

— Город, полный лошадей, — сказал Джим.

— Это же не скачки, — возразил я.

— Нет, скачки. В цифрах, — сказала Мэри, глядя прямо перед собой.

— Ты это рассчитываешь в уме или на бумаге? — спросил я.

— Иногда.

Мэри загасила сигарету. Мы тихо посидели, слушая, как ветер свистит в ветках вокруг нас. Наверху шуршали умирающие дубовые листья. Я попытался представить, что Мэри делает с полученными от меня сведениями, но мое воображение не простиралось так далеко.

— Где Чарли Эдисон? — спросил у нее Джим.

— Исчез.

— Но где он должен быть в Драном городе? — не отступал мой брат.

— Не знаю. Ты мне о нем ничего не читал, — сказала Мэри, посмотрев на меня.

— Я тебе и про его мать ничего не читал.

— Я ее видела. Видела ее на улице и видела ее с нашей мамочкой.

За следующие пятнадцать минут мы рассказали ей все, что знали о Чарли Эдисоне: о выпавших на его долю испытаниях и невзгодах, о том, какого цвета был у него велосипед, о том, знак какой команды Чарли носил на бейсбольной кепочке («Кливлендские индейцы»), и все в таком роде. Мэри кивала нам, выслушивая все это. Когда мы закончили, она сказала:

— Ну а теперь — до свидания.

Затем встала и вышла из-под форзиции.

Джим расхохотался.

— Это все случайность, — сказал он. — В Драном городе слишком мало места, и фигурки просто нужно куда-то ставить. Так что всегда есть шанс угадать.

— Не уверен, — сказал я.

— Ты что, думаешь — она доктор Стрейндж?[28] — И Джим громко рассмеялся, глядя на меня.

Я решил, что выставил себя дураком. Мало того, он так меня ущипнул за мышцу правой руки, что та онемела на целых пять минут. Уходя из кустов, он крикнул:

— Ты во что угодно готов поверить!

Чтобы хоть чем-то отомстить Джиму, пусть даже молча и про себя, я припомнил тот вечер несколько лет назад, когда родители сказали мне с братом, что никакого Санта-Клауса нет. Чуть раньше, днем, мы с Джимом валялись на животе в снегу, пытаясь заглянуть в подвал, который был для нас недоступен со Дня благодарения. «Я вижу велик, — сказал Джим. — Ничего себе! Кажется, там роботы-спецназовцы». Но когда мама ошарашила нас, сказав, что никакого Санта-Клауса нет, я только кивнул, а вот Джим… с ним случилась настоящая истерика. Он сел в кресло-качалку перед окном. Снаружи, в темноте, падал громадными хлопьями снег, а Джим качался и долго-долго рыдал, закрыв лицо руками.

Я выбрался из кустов и пошел в дом, чтобы для разнообразия покопаться среди подушек дивана. Там я нашел пятицентовик и решил выскочить в магазин, чтобы купить пару пластинок «базуки».[29] До маминого возвращения с работы и обеда оставался еще час. Когда я вышел из дома, солнце уже садилось. С каждым днем вечерело все раньше и раньше, и я крутил педали, думая, кем мне нарядиться на Хеллоуин. В магазин я поехал коротким путем — по Фимз-роуд — и не обращал особого внимания на то, что происходит вокруг, но вдруг вернулся к действительности, уловив смутно знакомый запах.

В нескольких футах передо мной у тротуара был припаркован белый автомобиль. Я знал, что где-то уже видел его, вот только не мог припомнить где. И лишь поравнявшись с ним, заглянув в открытое пассажирское окно и увидев человека на водительском сиденье, я вспомнил. «Плавники», покатая крыша, сильно выгнутое лобовое стекло: именно эта машина остановилась, когда мы вытащили мистера Бла-Бла-Бла на дорогу. Мельком я увидел человека за рулем, в белом плаще и белой шляпе. Он курил трубку. У него было тонкое лицо и острый нос, глаза косили, словно он разглядывал меня.

В ужасе я устремился вдоль по тротуару, вовсю нажимая на педали. За спиной у меня заурчал мотор, и я заработал ногами еще быстрее, повернул к магазинам, но не стал останавливаться. Вместо того чтобы направиться налево, к гастроному, я свернул направо — на Хаммонд, а потом по Уиллоу понесся назад к дому. Дыша как паровоз, я уже почти добрался до нашего участка, когда наконец остановился и посмотрел назад — не гонится ли тот человек за мной. Улица была пуста, и уже почти совсем стемнело.

Я не хотел говорить Джиму о том, что случилось, — он наверняка поднял бы меня на смех, — но не мог забыть, как тот тип посмотрел на меня. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы выкинуть его из головы. Вернулась с работы мама, мы пообедали, сделали уроки и отправились послушать, как Дед играет на мандолине. Через несколько часов я позабыл о дневном приключении. Но когда я улегся в постель и открыл роман о похождениях Перно Шелла на Амазонке, лицо человека из машины всплыло перед моими глазами. Трубочный табак! Этот запах заставил меня поднять голову, когда я крутил педали. А теперь он исходил от книги в моих руках.

На следующий день Деду пришлось ехать в школу, чтобы забрать Мэри: у той поднялась температура и прихватило живот. В Ист-Лейке явно творилось что-то непонятное. Когда мой класс собрался в библиотеке, Ларри Марча, мальчишку, от которого воняло, как из задницы, ни с того ни с сего вырвало на огромный словарь: старик Роджерс, наш библиотекарь, держал его на тумбе у окна. Ларри проводили в фельдшерский кабинет, а потом вызвали уборщика Бориса. Тот пришел с бочонком красной дряни и шваброй. Не знаю, что это была за дрянь, но в моем воображении она состояла из наструганного ластика особого свойства, стиравшего детские грехи. В тот день у Бориса ушло две большие совковые лопаты красной дряни.

Унося погубленный — к явному огорчению мистера Роджера — словарь, Борис сказал:

— Наверное, это из-за черных оливок.

Когда мы вернулись в класс Краппа после библиотеки, вырвало Патрисию Трепедино, а после взгляда на нее — и Фелицию Барнс. На Бориса с его бочонком в этот день был большой спрос, потому что сообщения о приступах рвоты приходили чуть не из всех классов. Крапп был явно потрясен — ноздри его раздувались, глаза стреляли. Когда все было убрано, в классе воцарилась рвотобоязнь. Крапп открыл все окна и принялся крутить нам диафильм об использовании ископаемого топлива, где в главной роли выступал говорящий угольный брикет. Сам Крапп сидел в последнем ряду, промокая лоб платком.

Когда я вернулся домой, то застал там доктора Гербера. Он перетащил кресло-качалку через всю гостиную к дивану, на котором спала завернутая в одеяло Мэри. Под головой у нее лежала подушка с кровати, а на полу стоял большой металлический горшок, по-нашему — «блевотница». Когда я вошел в комнату, доктор открыл глаза и помахал мне. Он курил сигару, которую тут же вытащил изо рта и приложил палец к губам — мол, тихо, не шуми.

Гербер, городской доктор, был человеком плотного сложения, с густой волной черных волос и очками на широком лице. Он неизменно носил черный костюм и не расставался с черным кожаным саквояжем: держал его в руке или ставил рядом с собой. Чего он только не делал с нами, маленькими, — колол, пытался задушить, засовывая в горло палочку, колотил резиновым молоточком по коленям, выслушивал у нас сердце и приходил домой, если мы были слишком больны и не могли добраться до его кабинета. Когда мама вернулась из роддома с крошечной и слабенькой Мэри, Гербер целый месяц ежедневно заходил к нам, помогал маме давать малютке специальное лекарство и заверял всех, что Мэри выживет. Порой его находили, утром или вечером, дремлющим в нашем кресле-качалке, с карманными часами в руке.

Как-то раз во время метели, когда на машине было не проехать, а мама решила, что у Джима приступ аппендицита, мистер Гербер пешком, пробиваясь через снег, преодолел полмили от своего кабинета до нашего дома. Сообщив, что Джима просто распирают газы, доктор покачал головой и рассмеялся. После этого Гербер заглянул к Деду — оба они были лошадниками, — выпил стаканчик «Олд грэнд-дэда», выкурил сигару и откланялся. Я видел в окно, как он уходит в снежную тьму.

В тот день, когда заболела Мэри, доктор не задержался надолго, сказав Бабуле, что у него еще с десяток вызовов к детям и симптомы везде одинаковые. Когда он ушел, я устроился на диване и стал смотреть мультики, выключив звук. Я уже собрался было встать и выйти на улицу, когда Мэри открыла глаза. Ее немножко трясло. Губы у нее зашевелились — она пробормотала что-то. Я встал и пошел к стенному шкафу в коридоре, где лежали полотенца, вытащил оттуда салфетку, намочил ее и положил Мэри на лоб. Она схватила меня за руку.

— Этот мальчик, — сказала она. — Он должен появиться. Я его нашла. — И Мэри показала пальцем в пол.

— Хорошо, — ответил я. — Хорошо.

Сестра снова заснула, и ей вроде бы стало получше. Я со скуки вышел во двор и огляделся — чем бы заняться. Джим, насколько я знал, должен был объявиться еще не скоро — он записался в борцовскую секцию и теперь возвращался поздним автобусом. Я принялся постукивать по стволу вишни детской бейсбольной битой, и в разгар этого занятия до меня вдруг дошел смысл слов, сказанных Мэри.

Я бросился в дом, спустился в подвал и, наклонившись над Драным городом, дернул за шнурок, включая лампочку-солнце. Начав с Хаммонд-лейн, я принялся просматривать весь квартал в поисках фигурки Чарли Эдисона. Миссис Харрингтон, круглая, как мячик, стояла перед своим домом. Мистер Конрад оказался не на своем месте — рядом с миссис Хайес позади дома Хайесов. Мистер Мейсон свалился на своей подъездной дорожке и лежал там, уборщик Борис возился со своей машиной. Нашел я и миссис Эдисон — она шла по Уиллоу-авеню к школе. Вот только Чарли нигде не было видно. Большинство персонажей обычно отирались вблизи своих жилищ, но Чарли там теперь не было.

Я уже собрался было выключить свет и оставить свои поиски, когда наконец-таки увидел его. Чарли был совсем в другой части фанерного щита, за школьными полями и лесом: фигурка лежала на боку в центре сверкающего голубого озера.

Поднявшись наверх, я надел поводок на Джорджа и через мгновение был уже за дверью. Мы побежали по улице и завернули за угол, быстро приближаясь к школе. День клонился к вечеру, уже заметно похолодало. После исчезновения Чарли лес нагонял на меня страх, и к тому же мне не разрешали ходить туда одному. Но я колебался лишь несколько мгновений, а потом устремился в гущу деревьев.

Мы пошли по главной дорожке и через десять минут быстрой ходьбы уже стояли на берегу озерца. Все родители говорили своим детям, что оно бездонное. Но чем старше я становился, тем сильнее укреплялись во мне подозрения, что это все выдумки с целью отвадить нас от купания или плавания по озеру на плоту.

Поверхность озера усеяли опавшие листья, а там, где виднелась вода, чуть подрагивали отражения стоящих вокруг деревьев — от ветерка поверхность подернулась рябью. Вокруг царили тишина и покой. Я не знал, чего ищу (может быть, тело, плавающее посередине), но озеро выглядело как и всегда в эту пору. Я довольно долго стоял там, слыша, как в лесу вокруг меня падают желуди и ветки, и думая о Чарли, — как он лежит на спине с широко распахнутыми глазами и открытым, словно в крике, ртом. Я представлял себе, как его руки тянутся к последним лучам солнца, виднеющегося за деревьями, как он рассекает воду, выбираясь назад в наш мир из своего мрачного кошмара. Сгущающиеся сумерки погнали нас с Джорджем прочь из леса.

Той ночью я проснулся оттого, что меня проняла дрожь. Дул ветер, и антенна на крыше над моей комнатой вибрировала, издавая высокий вой, словно стонал сам дом. Я добрался до туалета, где меня вырвало, а потом поплелся назад в кровать и снова погрузился в лихорадочные сны. В них был нескончаемый хоровод образов, что перемежались картинами сточной трубы, озера, уходящей вниз кирпичной лестницы в Святом Ансельме. Ко мне приходил Тедди Данден. Меня преследовали Чарли, его мать, человек в белой машине, бледное лицо в окне и сам Перно Шелл: они все набивались ко мне в друзья, предавали меня, а потом все это вдруг прекратилось. Я услышал чириканье птиц, открыл глаза и увидел красноватое зарево за окном. На лбу у меня лежала влажная салфетка. Потом я различил неясный силуэт отца в ногах кровати. Он сидел, наклонившись вперед, с закрытыми глазами, одна рука лежала на одеяле рядом с моей щиколоткой. Отец, вероятно, почувствовал, что я шевельнулся, и прошептал:

— Я здесь. Спи-спи.

Хотя жар у меня спал и к девяти часам я чувствовал себя гораздо лучше, вирус в тот день избавил меня от школы. Мэри тоже не пошла учиться, и мама осталась ухаживать за нами. Все было как в старые деньки, еще до того, как она пристрастилась к бутылке и начались трудности с деньгами. Пришла Бабуля, и мы все после завтрака просидели целый час за обеденным столом, играя в карты — в «казино» и «даму пик». Потом я с увлечением подвигал пластмассовых солдатиков на подоконнике гостиной, хотя до этого много месяцев не прикасался к ним. А за окном сиял великолепный холодный день. Мы посмотрели по телику детектив с Питером Лорре в роли мистера Мото,[30] сыщика и любителя квашеной капусты, а мама приготовила спагетти с маслом.

Около трех часов я улегся на диван и закрыл глаза. Мэри сидела на полу в кухне, складывая головоломку, а мама расположилась в кресле-качалке рядом со мной и дремала. Было тихо-тихо, если не считать шелеста ветра за окном.

Я вернулся мыслями в то время, когда учился в четвертом классе и целых полтора месяца не ходил в школу. Мама тогда не работала, и если я не хотел идти в школу, она разрешала мне оставаться дома. В тот год я по-настоящему открыл для себя книги и большую часть времени валялся в кровати, пожирая одну за другой: «Ясон и аргонавты», «Остров сокровищ», «Марсианские хроники», «Паутинка Шарлотты».[31] Для меня не имело особого значения, что я читаю, а персонажи казались мне куда реальнее моих одноклассников и учителей.

К ланчу я выползал в гостиную, мама готовила спагетти, и мы смотрели какой-нибудь старый фильм. Я был единственным четвероклассником, который мог отличить Пола Муни от Лесли Говарда. Я обожал детективы, их сюжеты, ощущение напряженного ожидания. Больше всего я любил сериал «Тощий человек»,[32] а мама, конечно, неровно дышала к Бэзилу Рэтбоуну в роли Холмса.[33] Мистер Клири грозил оставить меня на второй год, но мама сходила в школу и сказала ему, что я не останусь, и я не остался.

Вспоминая тот год, я понял, насколько мама отличалась от других родителей. Это отличие было как свет, который всегда горел где-то передо мной, пусть даже все погружалось во мрак, когда мама напивалась. Она пугала меня, и я ненавидел женщину, которой она становилась, но этот свет был чем-то вроде обещания вернуться к той, прежней жизни. Эти воспоминания оберегали меня, когда я во сне попадал в сотни разных историй.

Я пробудился от мирной, без сновидений, дремоты только потому, что Джим большим пальцем приоткрыл мое веко.

— Этот уже мертв, доктор, — сказал он.

Я стряхнул с себя сон и увидел, что за окном уже сумерки. Из кухни доносилось позвякивание горлышка винной бутылки о край стакана. Первая моя мысль была о Чарли на дне озера. Кому я мог об этом сказать? Кто бы поверил тому, что мне казалось непреложной истиной?

После обеда мама поставила на «виктролу» пластинку «Кингстон-трио»[34] и села за обеденный стол, попивая вино и почитывая газету. Мэри, надев роликовые коньки, закладывала виражи вокруг плетеного коврика в гостиной. Джим показал мне кое-какие борцовские приемчики.

— А не пойти ли тебе?.. — услышал я голос мамы, а потом она позвала нас всех.

Мы с Джимом подошли и встали по сторонам кресла, и она показала нам фотографию в газете:

— Посмотрите-ка, кто это.

Сначала я его не узнал, потому что он был без бумажной шляпы, но Джим наконец сказал:

— Эй, да это же Тай-во-рту.

И тогда перед мной возникло удлиненное, худое лицо мороженщика. Я почти что услышал его голос: «Тебе чего, цыпочка?»

Мама сказала, что Тай-во-рту арестован за растление малолетних в другом штате. Некоторое время его подозревали в похищении Чарли Эдисона, но потом это обвинение было с него снято.

— Что такое растление малолетних? — спросил я.

— Это значит, что он — мерзавец, — сказала мама и перевернула страницу.

— Это значит, что он кому-то из ребят сделал Особый Тай-во-рту, — сказал Джим.

Мама попыталась хлестнуть его газетой, но Джим был парень проворный.

— И куда только катится этот мир? — проговорила она и отхлебнула еще вина.

В ту ночь мне было не уснуть — отчасти потому, что я выспался днем, отчасти потому, что мысли были полны темных вещей, которые проникли в мой мир. Я воображал себе плод «солнца митры», только что сорванный с ветки, но червивый. Антенна стонала на ветру, и не имело значения, насколько Перно Шеллу удалось приблизиться к золотым улицам Эльдорадо, потому что запах трубочного табака не давал мне сосредоточиться на книге.

Я встал, подошел к письменному столу, открыл ящик и вытащил кипу карточек, полученных от мистера Тай-во-рту. Ванильная конусная головка, как мне показалось теперь, дышала злобой, ухмыляясь своей застывшей улыбкой. Я сгреб их и выкинул в мусорное ведро. Но, вернувшись в кровать, я обнаружил, что думаю только о той единственной карточке — глазах, — которая мне так и не досталась. Мне никак не удавалось выкинуть эту карточку, похоронить ее, сжечь с остальными — эти глаза все время набирали силу, они смотрели на меня изнутри моей собственной головы. Я забрался с головой под одеяло и стал прислушиваться — не вернулся ли с работы отец.

Но вместо этого услышал крик Мэри внизу и лай Джорджа. Я выскочил из кровати и бросился вниз. Следом за мной бежал Джим. Когда мы добрались до неосвещенной комнаты Мэри, она сидела в кровати с перекошенным от ужаса лицом.

— Что такое? — спросил Джим.

— Там кто-то есть, — сказала она. — Я видела лицо в окне.

Джордж фыркнул и зарычал.

Я почувствовал кого-то у себя за спиной и мгновенно повернулся. Это была Бабуля в своем стеганом халате, с сеточкой на волосах, а в руке она сжимала кухонный нож.

Джим взял Джорджа за ошейник и отвел на кухню.

— Взять их, Джордж, — сказал он и открыл заднюю дверь.

Пес, рыча, бросился в темноту. Мэри, Бабуля, Джим и я стояли в ожидании — не схватит ли он кого-нибудь. Прошла минута-другая, Бабуля велела нам оставаться на месте, а сама шагнула в темноту, держа нож наготове. Несколько секунд спустя она вернулась, следом семенил Джордж.

— Кто бы это ни был, его здесь уже нет, — сказала Бабуля и отправила меня с Джимом спать, сказав, что посидит с Мэри, пока не вернется отец.

Мама и глаз не открыла, и, проходя мимо ее спальни — смежной со спальней Мэри, — я увидел, что она лежит с открытым ртом, придавленная «Холмсом».

Когда я на следующее утро спустился на кухню и принялся готовить себе зерновой завтрак, Джим уже был во дворе — обследовал место преступления.

— Приставная лестница стояла у дома, — сказал он.

— Отпечатки есть? — спросил я.

Джим покачал головой.

Из столовой донесся голос матери:

— Отец сегодня сообщит в полицию.

Джим наклонился поближе ко мне и прошептал:

— Мы должны поймать этого типа.

Я кивнул.

Угнетаемый тревогой, я отправился в школу, где чуть не рассмеялся от радости, узнав одну новость. На переменке Тим Салливан сказал мне, что, по словам его отца, полиция собралась протралить лесное озерцо в поисках Чарли Эдисона. Я не мог поверить в такую удачу. Словно кто-то прочел мои мысли, и не только прочел — они собирались что-то делать. Видимо, с учетом обстоятельств исчезновения Чарли это был вполне разумный план, но я почувствовал облегчение.

В тот день Крапп сообщил, что полиция в субботу собирается обыскать озеро в поисках Чарли. Поэтому учителей попросили объявить: в ближайший уик-энд детям не разрешается приближаться к школьным полям или заходить в лес. И часть нашего домашнего задания состояла в том, чтобы сообщить об этом родителям.

— Мы пойдем в лес за домом Халловеев, — сказал Джим в тот день, когда я сообщил ему эту новость; мы сидели в его комнате; предполагалось, что брат делает домашнее задание. — Копы будут перехватывать ребят на школьных полях или, может, на Минерве, но так глубоко в лес они, наверно, не зайдут. Мы возьмем бинокль.

Я кивнул.

— Представляешь, вдруг они его вытащат из озера, — сказал Джим, уставившись в пол, словно наблюдал эту картину. — Нам нужно встать пораньше.

Я не был так уж уверен, что мне хочется видеть сцену выуживания Чарли из озера, но идти было надо, я это знал.

— Если его найдут, что это будет значить? Что он туда свалился или что его туда сбросили? — спросил я.

— Слушай, я кто, по-твоему, Шерлок Холмс, что ли?

После этого он научил меня, как оснастить нашу приставную лестницу. Это нужно было сделать на следующий день, после школы.

— Возьми две банки из-под лимонада и натолкай в них камушки, — велел он. — Привяжи их к лестнице леской с обеих сторон. Если он придет вечером и попытается взять лестницу, мы услышим и спустим Джорджа.

Неделя тащилась как черепаха: мы с нетерпением ждали субботней поисковой операции в озере. Когда я, вернувшись из школы, оснащал лестницу погремушкой, Мэри сидела рядом. Лестница лежала вдоль забора, в правой части двора, неподалеку от бельевой веревки. Мэри сосчитала камушки, которые я засунул в первую банку, и не дала мне привязать вторую, пока в ней не оказалось столько же.

— Еще два, — сказала она, когда я решил, что уже хватит.

Я посмотрел на сестру, а она подняла руку и выставила сначала указательный палец, потом — медленно — большой. Я рассмеялся и сунул в банку еще два камушка.

— Так значит, Чарли в этом озере? — спросил я, привязывая вторую банку; я еще не говорил с Мэри о переставленных ею фигурках в Драном городе.

— Он будет в озере.

— Ты уверена?

— Он будет в озере.

Я отправился на велосипедную прогулку в поисках того, о ком можно написать в тетради, и проехал мимо дома мистера Барзиты. Он был таким старым и незаметным, что я о нем почти забыл. Но теперь он стоял здесь, передо мной, и собирал граблями листья перед домом. Жена мистера Барзиты умерла, когда мне было всего семь, и с тех пор он жил один. Его участок был огорожен проволочной сеткой, а перед домом был не газон, как у других: мистер Барзита давным-давно посадил там ряд инжирных деревьев, и этот маленький плодовый сад почти совсем скрыл его жилище. Он жил в одиночестве и редко выходил за ворота, но всегда улыбался и махал ребятам, проезжающим мимо на велосипедах, и подходил к забору, чтобы поговорить со взрослыми.

Мистер Барзита принадлежал к числу тех стариков, которые, казалось, только сморщивались и со временем должны были просто сойти на нет, а не умереть от старости. Зимой я его ни разу не видел, но каждую весну он снова появлялся, еще более усохший, чем прежде. В жаркие летние дни он обычно сидел в своем шезлонге среди инжирных деревьев и потягивал вино, держа на коленях пневматический пистолет. Когда белки забирались к нему, желая полакомиться инжиром, он стрелял в них. Если прокричать ему: «Сколько?» — он считал хвосты и говорил, сколько белок удалось прикончить.

Как-то в воскресенье мы с отцом проезжали мимо дома старика, и я спросил у него, что он думает о мистере Барзите, который убивает белок. Отец пожал плечами и сказал:

— Этот парень во время Второй мировой служил в санитарном батальоне, на отдаленной горной базе в Европе. И там случилась вспышка менингита. Это болезнь мозга, очень заразная и очень опасная. Объявили набор добровольцев — ухаживать за больными. Он вызвался. Его и еще одного парня приставили к пятнадцати больным солдатам, запертым в отдельной палате. Когда все закончилось, в живых остался только он.

Я попытался представить себе, каково это — обитать в палате, наполненной стонами умирающих людей.

— Многие из этих старых пердунов, которые тут колупаются в городе… — начал отец и тряхнул головой. — Ты бы удивился.

В то субботнее утро мы вышли из дома, когда не было еще и восьми. Джим посмотрел сначала в одну, потом в другую сторону по Уиллоу: нет ли там машин или кого-нибудь, кто может нас увидеть, — после чего мы метнулись на подъездную дорожку Халловеев, под защиту живой изгороди. Мы пробежали вдоль боковой стены дома, потом позади него, промчались вниз по склону, ведущему к ручью, перепрыгнули через поток и устремились в лес. Небо было затянуто тучами, дул холодный ветер. Порой усиливаясь, он поднимал опавшие листья с земли и срывал те, что еще оставались на ветках.

Мы пошли по петляющей дорожке к Ист-Лейку. Джим решил, что нам следует не идти прямым путем — вблизи школьного двора, а выбрать окольный, реже использовавшийся маршрут через мшистые полянки и заросли низкого кустарника. У Джима на шее висел старый бинокль, позаимствованный у Деда, а я нес фотоаппарат «Брауни».[35] На подходе к озеру Джим предупредил, что я не должен шуметь. Если нас обнаружат, сказал он, мы должны разделиться: он побежит к железной дороге, а я — назад тем же путем. Я кивнул, и с этого момента мы разговаривали только шепотом.

Мы еще два раза перепрыгнули вьющийся ручей — с мшистой кочки на пенек, с песчаного бережка на твердую землю, — и нам открылось озеро. Джим присел на корточки и знаком приказал мне сделать то же самое.

— Полиция уже там, — пояснил он. — Придется ползти.

Мы подобрались к южному берегу озера ярдов на тридцать и притаились за упавшим дубом. Сердце у меня колотилось, руки дрожали. Джим высунул голову над стволом и поднес бинокль к глазам.

— Похоже, они только-только начали, — сказал он. — Там их пятеро. Двое на берегу и трое на плоскодонке с маленьким электромотором.

Я выглянул и увидел то, о чем он говорил. С кормы лодки уходили два каната, прикрепленные к лебедкам с рукоятками. Лодка медленно двигалась, протраливая западную часть водоема. Потом я увидел кое-кого из соседей на противоположном берегу. Мистер Эдисон — здоровенный мужик, плешивый и с усами — стоял в своей форме работника бензоколонки, опустив глаза в землю и сложив руки на груди. Я видел его в первый раз после исчезновения Чарли. Рядом был его сосед, мистер Фелина. Еще нескольких человек я не узнал, но когда один из них отодвинулся, я увидел Краппа в его обычном виде — белая рубашка с коротким рукавом, галстук, прическа плоская, как и его разговоры.

— Там Крапп, — прошептал я.

Джим навел бинокль на группу, которую разглядывал я.

— Черт, верно, — сказал он.

— Он-то что там делает?

— Кажется, плачет. Да. Вон, вытирает глаза. Слушай, я всегда говорил, что он задница.

— Да, — ответил я, но мысль о том, что Крапп пришел и к тому же плачет, меня потрясла.

Джим снова навел бинокль на полицейских и сообщил мне, что на концах этих канатов у них такие большие стальные крючья — по четыре когтя на каждом. Время от времени они останавливаются и вытаскивают крюки, поворачивая рукоятку лебедки. Он доложил мне о находках: куски дерева, заржавевший велосипедный руль, остатки скелета то ли собаки, то ли лисы… и все в таком роде. Они медленно прочесали все озерцо, а потом начали снова.

— Нет его здесь, — сказал Джим. — Так что предсказания Мэри можно засунуть в одно место.

Я снова приподнял голову над упавшим стволом и смотрел некоторое время, осмелев: вероятно, Чарли я все-таки не увижу. Мы просидели на холоде битых два часа, и меня уже пробирала дрожь.

— Пойдем домой, — прошептал я.

— Ладно. Они почти закончили.

Но Джим пока не торопился уходить, и наша тайная слежка вдруг напомнила мне о бродяге.

Один из полицейских в лодке закричал:

— Стой! Тут что-то есть!

Я снова высунул голову. Полицейский начал крутить ручку лебедки, наматывая канат на барабан.

— Похоже на одежду, — крикнул он своему товарищу на берегу. — Погоди-ка… — И он начал крутить быстрее.

Что-то вспороло поверхность воды рядом с кормой лодки. Оно напоминало разбухшее от воды тело, но сказать наверняка было трудно. Брюки и рубашку, во всяком случае, я различил. Потом появилась голова, большая и серая, за ней — туловище.

— Черт! — сказал Джим.

— Мистер Бла-Бла-Бла, — прошептал я.

— Дай-ка мне камеру. Я должен это сфотографировать.

Он сделал снимок и вернул мне камеру, потом дал знак следовать за ним. Мы на четвереньках поползли прочь от упавшего дерева, а когда озеро скрылось из виду, встали на ноги и припустили как оглашенные.

Мы остановились, чтобы перевести дыхание, за домом Халловеев, все еще под укрытием леса.

— Бла-Бла-Бла, — сказал Джим и рассмеялся.

— Это ты его утопил?

— Бла. — Он покачал головой. — Не, это его Тай-во-рту растлил и выбросил.

— Иди ты…

— Может, его нашел Мейсон со своими жуткими толстозадыми сестренками и кинул в озеро. Они вечно ошиваются тут в лесу. Нужно было попросить Мэри сказать, где мистер Бла-Бла-Бла.

— Но где же тогда Чарли?

Джим метнулся мимо меня и перепрыгнул через ручей.

Я последовал за ним, чтобы не отстать. Мы пробежали по заднему двору Халловеев, обогнули их дом и вышли на улицу.

Дома я с облегчением обнаружил, что мама не сидит за обеденным столом. Дверь к Бабуле и Деду была открыта. Я слышал, как Дед вслух ведет расчеты по своей системе. Можно было не заглядывать — я и без того знал, что Мэри сидит рядом с ним. Джим отнес камеру и бинокль наверх, а я пошел в родительскую комнату посмотреть, встала ли мама. В кровати ее не было, но, проходя мимо ванной, я услышал, как ее рвет.

Стукнув в дверь, я спросил:

— С тобой все в порядке?

— Я выйду через секунду, — ответила она.

С самого начала этого учебного года было ясно, что мистер Роджерс, библиотекарь, потихоньку сходит с ума. Во время своего обеда, когда Крапп обычно проводил у нас урок арифметики, старик в своем помятом костюме, сгорбленный, выходил на бейсбольное поле, прогуливался между баз и разговаривал с самим собой, словно пытался воскресить какую-то игру из далекого прошлого. Тот мелкий песок, что собирался вокруг баз, мягкий коричневый порошок — Пинки Штайнмахер поедал его, зачерпывая ложкой, — поднимался на ветру, обволакивал Роджерса, который начинал хлопать в ладоши, словно это природное явление было изъявлением восторга толпы. Крапп поглядывал через плечо, стоя у доски. Видя, что все мы уставились в окно, он качал головой и опускал жалюзи.

Последней каплей для Роджерса, казалось, стала утрата его гигантского словаря, словно тот был якорем, не дававшим библиотекарю уплыть по воле волн. С потерей словаря у старика, как любил говорить мой отец, «крыша поехала». Каждую неделю Крапп приводил нас в библиотеку, где мы полчаса проводили с Роджерсом. В последнее время старик много улыбался, как собака в жаркий день, а глаза его постоянно двигались — стреляли туда-сюда. Бывало, он несколько минут стоял столбом, вглядываясь в падающий из окна луч света, а иногда им овладевала лихорадочная активность: он ходил взад-вперед, снимал книги с полок, совал их нам в руки.

Джейк Харвид был жесток с Роджерсом: он корчил рожи за спиной библиотекаря, вызывая всеобщий смех (а уж если Джейк хотел тебя рассмешить, то устоять ты не мог). Джейк вышвыривал книги с полок на пол и оставлял их там. Любая брошенная книжка отдавалась болью в сердце библиотекаря, и однажды Харвид чуть не довел его до слез. Я втайне симпатизировал Роджерсу за его любовь к книгам, но его причуды стали доставать и меня.

Утром в понедельник — на другой день после поисков в озере — у нас была библиотека. Пока мы там находились, Роджерс почти не покидал свой маленький кабинет — сидел за столом, сгорбившись и закрыв лицо руками. Харвид пустил слух, что Роджерс потихоньку просматривает номера «Плейбоя». Когда полчаса почти истекли, Роджерс вышел, чтобы записать на ребят выбранные ими книги. Он подошел ко мне сзади, положил руку на мое плечо и через мою голову потянулся к верхней полке, с которой снял тоненькую книжку.

— Тебе это понадобится, — сказал он, протягивая мне ее, потом направился к столу и принялся записывать, кто и что взял.

Я посмотрел на книгу. На обложке, под прозрачной библиотечной оберткой, была нарисована злобная собака, а повыше шла надпись, сделанная шрифтом с засечками: «Собака Баскервилей». Я хотел спросить у Роджерса, что он имеет в виду, но не успел — на следующий день библиотекаря уволили, потому что он рехнулся.

Обладать «Собакой Баскервилей» поначалу было беспокойным делом. Я чувствовал себя так, будто тайно взял какую-то вещь у моей матери, или украл часы у отца, или стащил у Бабули сеточку для волос. От самой книги исходила энергия, не позволявшая мне приступить к чтению. Я спрятал «Собаку» в своей кровати — между матрацем и пружинной сеткой. Затем несколько дней я то и дело доставал ее оттуда, держал в руках, разглядывал обложку, осторожно листал страницы. К этому времени мама использовала увесистый красный том «Полного Шерлока Холмса» только как груз, удерживающий ее в состоянии сна, но когда-то она с интересом читала его и перечитывала. Она принималась порой за книги других жанров, но потом неизменно возвращалась к детективам, причем ей нравились любые. До того как мы сели на мель, мама каждое воскресное утро поглощала по пять чашек кофе и выкуривала с десяток сигарет, разгадывая кроссворды в «Нью-Йорк таймс».

Рисование, игра на гитаре, составление причудливых коллажей — все это было для нее лишь мимолетными увлечениями в сравнении с желанием стать писателем, автором детективов. Прежде чем работа стала для мамы необходимостью, она все дни проводила в столовой перед пишущей машинкой, сочиняя детектив. Иногда она читала мне отрывки из него. Роман назывался «Нечто-у-Моря». Там были детектив Мило, пукающая собака, слепая наследница и струнный музыкальный инструмент — на нем играли, надевая на пальцы разноцветные стеклянные трубочки. Нечто-у-Моря — так назывался курорт, где разворачивались события. Работая над своей книгой, мама держала поблизости красный том, открытый на «Собаке Баскервилей».

Размышляя как-то ночью о маме, я подумал: может быть, Конан Дойл раскроет мне какую-то ее тайну? Я оставил Перно Шелла и вытащил из-под матраца «Собаку Баскервилей». В ту ночь я зачитался допоздна, одолев несколько первых глав. В них я познакомился с Холмсом и Ватсоном. Читать было легко. Я увлекся историей и очень полюбил доктора Ватсона, но вот с Холмсом дело обстояло иначе.

Великий детектив показался мне снобом, одним из тех типов, о которых отец говорил: «Они считают, что солнце встает из их задницы и туда же садится». До того я считал, что Холмс — нечто среднее между Перно Шеллом и Филеасом Фоггом,[36] но он оказался чистой воды Краппом. Когда Холмсу сообщили о дьявольской собаке, он бросил: «Интересно для любителей сказок». Холмс явно не одобрял таких вещей. Но все же меня заинтересовало то, что он постоянно курит и играет на скрипке.

Осень ощущалась все сильнее, сумерки подбирались к сердцевине каждого дня. Солнце грело лишь в те часы, что мы проводили в школе, но стоило вернуться домой, как мир быстро погружался в густое медовое сияние, золотившее все вокруг — от голых ивовых ветвей до развалюхи-«понтиака», притулившегося у гаража Хортонов. Но через несколько минут прилив сменялся отливом, солнце внезапно превращалось в далекую звезду и накатывала мрачно-серая волна — этакое ни то ни се, которое, казалось, продолжается по неделе на дню.

Ветер этого промежуточного времени всегда вызывал у меня желание свернуться калачиком в собственной памяти и уснуть с открытыми глазами. Мертвые листья катились по газонам, шуршали на улице, тихонько ударяли в окно. Выскобленные тыквы со светящимися треугольными глазами и зубастыми улыбками заглядывали в окна, поднимались на крылечки. На гремучих высохших стеблях торчали поеденные кукурузные початки коричневого и синего цвета, напоминая порченые зубы, погрызшие сами себя. На вбитых в землю жердях или покосившихся оградах висели сделанные кое-как пугала, сильно наклонившись, точно пьяные. Одеждой им служили помятые ковбойки давно отошедших в мир иной прадедов и джинсы с куском веревки вместо пояса. Когда я выгуливал Джорджа после обеда, уже в полной темноте, эти мрачные фигуры нередко пугали меня — их покрытые швами и раскрашенные лица приобретали черты сходства с Чарли Эдисоном или Тедди Данденом.

Приближался Хеллоуин, наш любимый праздник, — в нем не было ни капли занудной святости Рождества, но при этом раздавались бесплатные конфетки. Предвкушение праздника заставило забыть о проблемах. Бродяга, Чарли, учеба — все это уходило на второй план, когда мы садились обсуждать, в кого или во что мы превратимся на тот единственный вечер: перевоплотиться в не похожее на тебя существо, которым ты мечтаешь быть, — отчего, по-моему, ты отчасти переставал быть собой. Я уже чувствовал вкус тянучек во рту и боль в зубах. Отец дал мне доллар, и я купил пластмассовую маску-череп, от которой пахло немытым телом и потели щеки.

В то время, глядя на эту ухмыляющуюся костлявую физиономию, думал я только об одном: вот ведь классная штука! Но может быть, где-то на заднем плане маячила мысль обо всех глазах, что пытаются заглянуть в мое нутро, и о том, какая у меня теперь отличная маскировка: ведь смотрящий будет думать, что заглядывает вглубь меня, а на самом деле это лишь иллюзия. Я показал маску Джиму, и он изрек:

— Это последний раз, когда тебе можно выряжаться. Ты вон какой здоровый стал. На следующий год будешь бродяжкой.

Все ребята постарше выпрашивали сласти, прикидываясь бродяжками — мазали физиономии углем и надевали старое тряпье.

Мэри решила стать жокеем Вилли Шумейкером.[37] Как-то вечером она решила продемонстрировать нам с Джимом свой костюм. Он состоял из мешковатых брюк, засунутых в модные сапожки, бейсболки и лоскутной рубахи. Жокейским кнутом служил тонкий стержень, которым обычно двигали занавески. Мэри прошла мимо нас, оглянулась через плечо и высоким гнусавым голосом комментатора скачек сказала: «И они понеслись…» Мы похлопали, но, как только она отвернулась, Джим поднял брови и прошептал: «Судя по голове, это Капуста».

Всего за два дня до долгожданного праздника Крапп вернул меня к реальности из моих снов наяву (я при лунном свете обходил соседей, собирая повсюду конфеты — целый мешок Санта-Клауса). Он загасил радостную искру моего воображения, дав нам домашнее задание, которое мы должны были сдать на следующий день после Хеллоуина. Каждому досталось по стране, о которой следовало написать пятистраничный доклад. Меня Крапп одарил Грецией — словно бросил кучу теплого навоза в мой открытый хеллоуиновский мешок.

Мне нужно было начать работу над докладом в тот же день, после окончания школы, но я вместо этого сидел у себя в комнате и глядел в окно. Джим, вернувшись со своей борьбы, заглянул ко мне и обнаружил, что я все еще сижу там, словно зомби. Я рассказал ему о домашнем задании.

— Если не начнешь сейчас, придется тебе делать это на Хеллоуин, — сказал он. — Вот что: завтра после занятий сразу же иди в библиотеку, возьми энциклопедию на букву «Г» и просто сдери все оттуда. Пиши крупными буквами, только не слишком, а то он задаст тебе перцу. Если тебе покажется, что там не набирается на пять страниц, разбавляй своими словами. Ну, скажем, там написано: «Население Греции составляет один миллион», а у тебя выйдет: «В Греции проживает приблизительно один миллион греков. Как видите, наследников древних эллинов на земле очень-очень много». Ну, ты понял? Используй длинные слова, типа «приблизительно», и повторяй одно и то же на разные лады.

— Крапп предупредил насчет плагиата, — пожаловался я.

Джим скорчил гримасу.

— Ну и что он будет делать — перечитывать всю энциклопедию?

На следующий день, взяв том на букву «Г», я засел в городской библиотеке. Кроме того факта, что греки едят козий сыр, ничто не задержалось в моей голове — я просто стал автоматом-переписчиком и не задумываясь переносил на бумагу слово за словом. Чем глубже я уходил в доклад, тем труднее было мне сосредоточиться. Мои мысли надолго переносились в облака, я разглядывал рисунок на свалявшемся свитере, который положил на стол перед собой. Потом я глядел в окно и видел, что сумерки сменяются темнотой. Я был исполнен решимости покончить с этим делом, пусть даже дома мне устроят нахлобучку за опоздание к обеду. Добравшись до четвертой страницы, я увидел, что информация в энциклопедии катастрофически иссякает, а потому воспользовался советом Джима. Последние полторы страницы моего доклада основывались примерно на пяти предложениях из энциклопедии. Не знаю, который был час, когда работа была закончена, но от облегчения я даже вспотел. Я скрутил пять моих страничек и засунул их в задний карман. Закрыв большой зеленый том, я направился к полке, на которую его нужно было вернуть. Выходя из рядов полок, я вдруг вспомнил о свитере и оглянулся на стол, за которым работал. За моим столом сидел человек в белом плаще. Он держал мой свитер в руках и, похоже, принюхивался к нему. Сердце мое бешено заколотилось. На секунду я прирос к полу и, как только вышел из ступора, сразу же нырнул в проход между полками справа от меня.

Я добежал до центрального прохода и устремился по нему к задней стене библиотеки. Я был абсолютно уверен, что когда тот тип бросится за мной, то выберет центральный проход, чтобы заглядывать в каждый ряд. Оказавшись у стены, я двинулся вдоль нее к боковой части здания, в которой располагался главный вход. Притронувшись к карману, я нащупал там свернутые листочки с докладом. Судьба свитера меня не слишком волновала. Я воображал, как человек в белом плаще медленно приближается ко мне, заглядывая в каждый ряд. Я едва дышал и не знал, будут ли у меня силы закричать, если он вдруг загонит меня в угол. Потом я увидел рукав его плаща, кроссовку на левой ноге и наконец — его целиком. И тут я ринулся стрелой.

За секунду я добрался по боковому проходу до двери. Я знал, что мальчишка еще может бегать по библиотеке, но взрослый, вероятно, не станет: это давало мне фору в несколько секунд. Выскочив на улицу, я бросился к углу здания, где стоял на цепочке мой велосипед. Выигранное время ушло на возню с замком. Отвязав велосипед и закинув задницу в седло, я увидел, как человек в плаще выходит из-за угла здания. Теперь единственная дорога на Хаммонд была для меня перекрыта. Я даже и не пытался проскользнуть мимо незнакомца, а развернулся и понесся за библиотеку — в лес, к железнодорожным путям.

В темноте я перетащил велик через пути, прислушиваясь к убийственному гудению электричества в контактном рельсе и поглядев в обе стороны — не несется ли откуда-нибудь поезд. Дул холодный ветер, но я взмок от пота, стараясь не поскользнуться на покрытых росой шпалах. Пока я осторожно двигался к дому, в голове у меня всплывали мрачные сцены «Долгого пути из школы домой». Я ждал, что в мое плечо вот-вот вцепится костлявая рука.

По другую сторону железнодорожных путей была еще одна узкая полоска леса, и я побежал вдоль нее в поисках тропинки, ведя велосипед в руках. Наконец тропинка нашлась. Я не знал точно, на какую улицу она выведет, потому что шел этим путем в первый раз. Мы с Джимом, случалось, пересекали железную дорогу, но всегда при дневном свете и всегда на другой стороне города, за лесом, который начинался у школьного двора. А эта территория была для меня неизведанной землей.

Я вышел из леска на дорогу, вдоль которой, похоже, не было никаких домов. Мысли у меня метались, я готов был расплакаться, но сдержался, пытаясь осознать, в какой стороне библиотека и наш дом. Я решил, что нахожусь к западу от Хаммонд-лейн, и если двигаться по той улице, на которую я вышел, то можно выйти на главную дорогу. Сев на велосипед, я принялся крутить педали.

Не успел я проехать и двадцати футов, как увидел впереди свет фар автомобиля, медленно сворачивающего на улицу. Секунду спустя я заметил еще один автомобиль, припаркованный на правой стороне улицы, всего в нескольких футах передо мной. Я бы свернул в лес, но не видел никакой тропинки, а искать ее в такой темноте было делом безнадежным. Я слез с велосипеда, толкнул его хорошенько и посмотрел, как он исчезает в высокой траве и кустах, где наконец и упал. Я пригнулся и на карачках двинулся к автомобилю, рассчитывая спрятаться за него. Это был старый универсал, отделанный по бокам деревом.

Фары двигающегося автомобиля медленно приближались. К тому времени, когда он проехал мимо универсала, я уже сидел позади него, скорчившись, закрыв руками затылок, как при бомбежке, и убрав правую ногу с тротуара под машину. Проезжающий мимо автомобиль прибавил скорость и почти исчез за поворотом, прежде чем я успел его разглядеть. Но, приподняв голову, я все же увидел старую белую машину с ее «плавниками». Я не знал, сидеть мне тихо на тот случай, если незнакомец упрется в тупик и повернет назад, или же вскочить на велосипед и помчаться домой.

Я почувствовал, что машина, за которой я спрятался, начала легонько покачиваться, из нее донесся приглушенный стон. Я осторожно поднял голову и заглянул внутрь. Только теперь я заметил, что все стекла запотели. Внутри машины не было света, лишь мерцала приборная панель. Сквозь незапотевший кусочек стекла мне удалось разглядеть кое-что на переднем сиденье. Там лежала миссис Хайес — глаза закрыты, блузка распахнута. В темноте виднелась одна большая белая грудь и голая нога, обвившая спину небольшого человечка. Я разглядел его жирные приглаженные волосы и уши торчком и сразу мог сказать, что это мистер Конрад.

Я побежал к тому месту, где упал мой велосипед, и поднял его. Через мгновение я уже сидел в седле и крутил педали как сумасшедший.

Повернув, я оказался на Хаммонд-лейн и без дальнейших приключений добрался до дома — белая машина мне больше не попалась. Въехав в передний двор, я понял, что опоздал и мне устроят выволочку, может, даже запрут в моей комнате. К счастью, во время всей этой заварухи я не потерял доклад по Греции — он все еще лежал в заднем кармане. Я надеялся использовать эти листки как доказательство того, что я не просто шлялся без дела.

Я открыл дверь и шагнул в тепло гостиной. В доме царила необычная тишина, и я сразу же понял: что-то не так. В гостиной — где по вечерам обычно сидела за бутылочкой мама — не горел свет. В кухне тоже было темно. Я постучал в дверь Бабули, она открыла, и из ее комнат пахнуло жареными свиными отбивными. Бабуля была в своем желтом стеганом халате, с неизменной сеточкой на волосах.

— Твоя мать уже улеглась, — сказала она.

Я знал, что Бабуля имеет в виду, и представил себе пустую бутылку в мусорном ведре на кухне.

— Но она просила тебя поцеловать, — продолжила Бабуля, подошла поближе и поцеловала меня так, что казалось — воздух выходит из шины с обмусоленным ниппелем. — Джим сказал, что ты в библиотеке — делаешь домашнее задание. Я оставила твою еду в духовке. Мэри с нами.

Вот и все. Бабуля вернулась к себе и закрыла за собой дверь. Как и отец, я должен был поглощать обед в одиночестве. В доме было тихо и пусто. Я один-одинешенек сидел в столовой и ел. Бабуля была такой же никудышной поварихой, как и мать, и если готовила обед, то в нем непременно обнаруживалась капуста.

Только Джордж скрашивал мое одиночество. Я отрезал ему кусок мяса, а он посмотрел на меня, словно спрашивая: почему я его еще не выгулял?

Когда я положил грязную тарелку в кухонную раковину, в столовую спустился Джим.

— Ты закончил свой доклад? — спросил он.

— Ну.

— Давай посмотрю. — Он протянул руку.

Я вытащил из заднего кармана скрученные листочки и дал ему.

— Не нужно было их складывать. О какой стране ты должен был написать, я забыл? — спросил Джим, садясь за обеденный стол на стул матери.

— О Греции.

Он быстро пробежал странички, явно пропуская половину слов. Дочитав до конца, он заявил:

— Последняя страница — сплошная дребедень. Хорошая работа.

— Статья про Грецию кончилась, — объяснил я.

— Ты ее растянул, как миссис Харрингтон — свое нижнее белье, — сказал он. — Осталось сделать совсем немного. Нужно приправить твой доклад, для повышения качества.

— Как это — приправить?

— Давай-ка посмотрим, — Джим снова пробежал страницу глазами, — тут сказано, что основные предметы экспорта — сыр, табак, оливки и хлопок. Я видел, как один парень сделал такое для контрольной, и учителю очень понравилось. Он приклеил к кусочкам бумаги образцы предметов экспорта. У нас все это есть. Дай мне чистый лист и скотч.

Джим вытащил из холодильника кусок сыра и банку с оливками, а я принес бумагу и скотч. Потом Джим велел взять какой-нибудь журнал и найти там фотографию Греции, чтобы использовать ее как обложку для доклада. Пятнадцать минут спустя, когда я листал номер «Лайфа», он продемонстрировал свою работу.

— Праздник для глаз, — сказал мой брат.

Наверху крупными печатными буквами было выведено: ЭКСПОРТ. Дальше расположились: ломтик американского сыра, половинка оливки (с перчиком), смятый бычок, выуженный из пепельницы в столовой, и ватная палочка. Каждый предмет был прилеплен с помощью трех кусочков скотча, снизу имелась подпись.

— Ух ты! — изумился я.

— Аплодисментов не надо — кидайте деньги, — сказал Джим, — Ну, нашел фотку для обложки?

— Тут нет ничего греческого, разве что вот старуха похожа на гречанку. — Я показал женщину в черной шали, снятую в профиль; выглядела она лет на сто, вся сморщенная — ни дать ни взять чернослив с глазами. — Только это мексиканка.

— Я слышал, она наполовину гречанка. Давай вырезай ее.

Ну я и вырезал — совсем неплохо, правда, кусок носа все же отхватил по недосмотру. После этого Джим сказал, что нужно приклеить лицо женщины на лист бумаги и написать название доклада в пузыре, который выдувается из ее рта, — так, словно она это произносит. В статье энциклопедии был подзаголовок — «Былое величие Греции», и Джим посоветовал мне именно так и назвать доклад.

— Напиши печатными буквами. Потом возьми это все и положи под пресс из шести книг, и тогда, считай, дело в шляпе. Крапп просто обалдеет — тут хоть стой, хоть падай.

Мэри плакала, ложась спать, потому что рядом не было мамы, чтобы укрыть ее как следует. Вместо этого с ней посидела Бабуля, и наконец Мэри задремала. Мы с Джимом поднялись наверх. Когда в доме воцарилась тишина, я выбрался из кровати, прокрался к Джиму и постучал в открытую дверь его комнаты.

— Ну? — сказал он и открыл один глаз.

— Кажется, я знаю, кто бродяга, — прошептал я.

— Заходи.

Я сел в ногах его кровати, рассказал о человеке в белом автомобиле и о том, что произошло в библиотеке. Когда он узнал, что старик нюхал мой свитер, то сделал глубокий вдох через нос, закатил глаза и протянул:

— Деликатес.

— Я тебе точно говорю — это он. Днем он разъезжает на этой старой машине, а ночами шастает по задним дворам, ищет зазевавшихся ребят и похищает. Держу пари, это он украл Чарли. И еще я думаю, он кто-то вроде злого духа.

— Злой дух вряд ли стал бы ездить в машине.

— Да, но не забывай, что сказала монахиня: дьявол ходит по земле. Может, он устает ходить и тогда садится за руль.

— Слушай, так значит, от него всегда пахнет дымом? Сестра Джо говорила, что именно так и можно узнать дьявола при встрече. Она сказала, что от него будет пахнуть адским огнем. А как пахнет огонь? Разве что дымом.

Это стало для меня откровением. Я вздрогнул и больше не чувствовал себя в безопасности — даже здесь, в доме, рядом с Джимом. Этот старик мог оказаться где угодно — вдруг он прислушивается, прижавшись к стеклу, или крадется к окну подвала?

— И кто же этот тип? — спросил Джим. — Где он живет?

— Я не знаю его имени. Помнишь тот вечер, когда мы вытащили мистера Бла-Бла-Бла на улицу? Тот тип, что остановился и вылез из машины, — это он и есть.

— Зловещий у него был видок. И раньше я его в городе никогда не видел. — Джим зевнул и улегся на свою подушку. — Нужно выяснить, кто он такой.

— А как? — спросил я.

Мне пришлось немало просидеть в тишине, прежде чем последовал ответ:

— Как-нибудь.

Брат отвернулся. Я знал, что он уже засыпает.

Антенна всю ночь безбожно скрипела. Я вертелся с бока на бок, думая о человеке в белом автомобиле, о страхе, охватившем меня в библиотеке, о груди миссис Хайес. Я чувствовал, как зло подкрадывается с каждым днем все ближе и уничтожает мой мир, словно очень медленный взрыв. Я просыпался и снова засыпал, и так все время, а за окном по-прежнему было темно. Когда я проснулся в третий раз, мне показалось, что в банках из-под лимонада брякают камушки. Согласно плану, надо было спустить Джорджа на того, кто возится с лестницей, но единственное, что я сделал, — свернулся калачиком.

Следующий день — а это был Хеллоуин — выдался ясным и холодным, сверкало голубое небо. Маме нужно было рано уходить на работу, а потому завтрак нам готовила Бабуля. Джим сказал мне и Мэри, чтобы мы попросили овсянку вместо яиц: последние потом можно стащить и кидаться ими вечером на улице. Мэри явно пришла в возбуждение — не изображала Микки, не считала, не выделывалась на свой обычный манер. Вместо всего этого она выпытывала у Джима, что будет происходить этим вечером. Ей в этот год впервые позволили идти с нами — без мамы. Бабуля подала нам свою отвратительную овсянку — комки дымящейся дряни, хотя и с изюминками внутри; мы все с трудом запихали ее в себя.

— Цель — набрать как можно больше конфет, — сказал я Мэри. — Ты должна собирать конфеты. В обертке. А лучше всего — шоколадки. «Херши» или «Милки-вей». «Мэри-Джейн» — тоже неплохо, хотя есть опасность, что ты их сомнешь и выдавишь начинку. Маленькие коробочки «Гуд энд пленти», «Дотс», «Чоклат-бебиз», упаковки резинки — все сгодится. Можно и дешевые конфетки в тонкой обертке, лимонад, жженый сахар, лакричные конфеты. Их обычно дают люди, которые на мели. Но что с них возьмешь? Они ведь хотят как лучше… Не ешь сласти без обертки, кроме инжира мистера Барзиты. Кто-нибудь может кинуть яблоко в твой мешок. Яблоки есть не надо, но ими можно кидаться, так что они тоже сойдут. Бывает, кто-нибудь дает выпечку. Ты ее не ешь — неизвестно, что они сунули внутрь. По виду это может быть самый расчудесный кекс с шоколадной глазурью и ириской на верхушке, но кто знает, может, начинка из какого дерьма. Бывает, люди кидают в мешок цент. Ну, цент есть цент… Всегда оставайся где-нибудь рядом, чтобы мы тебя видели. Если кто пригласит в дом — не ходи. Когда мы говорим, что нужно бежать, — беги, потому что могут прийти другие ребята и закидать нас яйцами. Если услышишь крик: «Эпиляторная бомба!» — беги со всех ног.

— А что такое эпиляторная бомба?

— Ее начиняют той химической дрянью, которой женщины удаляют волосы с ног. Ребята наливают ее в воздушный шарик и бросают. Если угодит в голову, то все волосы выпадут. А в глаза попадет — ослепнешь на время.

Мэри кивнула.

— Я тебе сегодня вечером дам два яйца. Храни их, пока не встретится тот, в кого тебе захочется запустить. Целься в голову, потому что если попадет в пальто, то, скорее всего, отскочит и разобьется на земле. А можешь запустить яйцом в дом того, кого ты по-настоящему ненавидишь. Кого ты ненавидишь? — спросил Джим.

— Уилла Хинкли, — ответила Мэри.

— Ну вот, — сказал я.

— Мы сегодня точно забросаем его дом яйцами, — пообещал Джим. — Может, я даже кину одну штуку в окно. И еще запомни: ребята будут пытаться украсть у тебя мешок с подарками. Не отдавай. Кричи и лягайся, если попробуют. Я приду тебе на помощь.

— Хорошо, — сказала Мэри.

Перед тем как отправиться в школу, мы зашли попрощаться к Бабуле. Она сидела за столом на маленькой обеденной площадке. На столе были навалены три громадные горы конфет: «Суитарт», «Мэри-Джейн» и миниатюрные «Баттерфингеры». Бабуля взяла по штуке из каждой горки, сунула их в маленький оранжевый бумажный мешочек с рисунком ведьмы на метле и скрутила верхушку. Дед сидел в нижнем белье, наблюдая за ней и посасывая «Мэри-Джейн».

Занятия в этот день тянулись как резина. Обычно на Хеллоуин в школе устраивался праздник, но в этот раз ничего такого не было. Всё отменили, потому что Краппу понадобилось устроить нам стандартный тест на интеллектуальное развитие. Мы в этот день отвечали на вопросы, заполняя маленькие кружочки карандашом. Сначала вопросы были легкими, но вскоре стали невероятно странными. Нужно было читать отрывки текста о ловле сардин у побережья Чили, потом шли математические задачки с фигурками необычной формы: требовалось мысленно развернуть их на 180 градусов, прежде чем ответить на вопрос.

Уже собираясь сдавать свой лист, я понял, что должен был пропустить один кружочек, так как не знал ответа. Вместо этого я по ошибке заполнил его, а потому начиная с этого места каждый мой ответ относился к следующему вопросу. Я испытал мимолетное чувство стыда, передавая листок Краппу.

На игровой площадке во время большой перемены Тим Салливан рассказал мне о своем способе прохождения стандартных тестов.

— Да я даже не читаю вопроса, — сказал он. — Просто угадываю. Но, по крайней мере, хоть некоторые попадают в точку.

Позднее, уже в классе, Патрисия Трепедино, самая умная девочка в классе, спросила у Краппа, как понимать вопрос номер четыре:

— Тут вот что: бетон по сравнению с арахисовым маслом…

— Да, — подтвердил Крапп, сверяясь со своим листком.

— Комковатый или однородный?

Он посмотрел на нас пустым взглядом — точь-в-точь Марвин Гомперс, после того как тот в третьем классе сообщил нам, что сделан из металла, и с разбега ударился головой о кирпичную стену за физкультурным залом. Наконец Крапп принял свой обычный вид и сказал:

— Хватит разговоров, или я не зачту твой тест.

И вот медленно умиравшие сумерки испустили последний вздох, и первый момент темноты был как выстрел стартера в начале забега. Ошалевшие ребята в маскарадных костюмах мигом хлынули из освещенных домов, начиная обход соседей. Они достигнут самой дальней точки, откуда все еще можно проложить дорогу домой, и лишь затем начнут возвращаться. Мама и Бабуля стояли у двери дома и махали нам на прощание. Возглавлял нашу компанию Джим, одетый в мешковатую фланелевую рубашку, драный комбинезон и черную ермолку. На его физиономии углем была нарисована борода. Мэри шла следом в костюме жокея, а я замыкал шествие, спотыкаясь о бордюрный камень и кочки на лужайках, потому что прорези для глаз в маске-черепе катастрофически сужали поле зрения. Хотя было холодно и ветрено, лицо у меня вспотело еще до того, как мы забрались на два первых крылечка и раскрыли наши мешки. Я слышал звук своего дыхания, приправленного вонью пластмассовой маски, от которой волосы вставали дыбом. Наконец, врезавшись в припаркованный автомобиль, я решил поднять маску на лоб и опускать ее, только стучась в очередную дверь.

Мы путешествовали по кварталу от крыльца к крыльцу, вливались в другие группки ребят и отделялись от них, а иногда кто-то присоединялся к нам. Фрэнки Конрад, наряженный индийским мудрецом-свами, с полотенцем-тюрбаном на голове, подведенными карандашом глазами и в длинном сиреневом халате, обошел вместе с нами около десятка домов. Девчонки Фарли были ангелами или принцессами — я не мог разобрать, кем именно, но их ниспадающие белые одежды светились в темноте. Президент Генри Мейсон был одет в костюм для причастия, со значком «ГОЛОСУЙТЕ ЗА ГЕНРИ» на лацкане, а его сестры-призраки с головой закутались в простыни. Регги Бишоп оделся роботом — завернулся в серебряную фольгу, водрузив на голову шляпу с лампочкой наверху, которая то включалась, то выключалась. А Крис Хаккет надел армейскую каску отца и сказал нам, что его папка на Корейской войне потерял три пальца, а в задницу ему попал осколок гранаты.

Мы выпрашивали подарки так же самоотверженно, как отец наш трудился на трех работах: аккуратно обходили сначала все дома по одной стороне улицы, а потом перебирались на другую. Старушка Рестуччо подарила нам китайские наручники — трубочку, оплетенную разноцветными полосками бумаги. Если засунуть в нее пальцы с обеих сторон, потом их было не вытащить. Так мы потеряли Фрэнки Конрада. Он остался стоять на лужайке миссис Рестуччо и все никак не мог сообразить, что для освобождения от наручников нужно согнуть пальцы, а не наоборот. Медлительные, хромоногие, слабые остались позади, а мы, взяв штурмом Уиллоу-авеню, перешли на Катберт-роуд.

Когда последний дом на последней улице нашего квартала остался позади, мы пошли по тайной тропинке через холмы, поросшие высокими сорняками, перебрались на дорожку, которая огибала высокий забор у сточной ямы, и вышли на западное поле нашей школы, сразу за баскетбольными площадками. В лунном свете, под сильным ветром, который гулял на открытых пространствах и гонял клочья темных облаков, мы встретили Тима Салливана с его приятелями. Мы немного отдохнули и набили рты шоколадом и лакричными конфетами, чтобы под держать себя на оставшуюся часть путешествия.

Мы уже собирались направиться на восток, к Минерва-авеню, через школьные поля и лес, когда на нас налетели Пинки Штайнмахер, Джастин Уолш и еще человек двадцать землеедов. Яйца летели в обе стороны. Президенту Мейсону одно попало в лицо, и он со слезами опустился на колени. Кто-то крикнул, что у Уолша эпиляторная бомба, и мы бросились наутек. Джим держал Мэри за руку, а я старался не отставать от них. Когда мы обогнули школу сзади, я оглянулся через плечо и увидел, как враги окружают Генри. Его сестры, эти жуткие толстушки, тоже бросили его и бежали в мою сторону. На следующий день мы узнали, что Генри колотили мучными чулками, пока он не превратился в альбиноса, разбили ему губу и украли его мешок с сокровищами. А потом Пинки помочился на него.

Мы прошли, попрошайничая, по Минерве и следующей улице, и чем дальше уходили от нашего квартала, тем больше ребят отставало от нашей группы и направлялось назад — в более знакомые места. Один раз мы всего на минуточку оставили Мэри стоять на тротуаре в одиночестве, и тут же какой-то мальчишка попытался вырвать у нее мешок, но она отбивалась от него своим жокейским хлыстом, пока не подоспел Джим и не отколотил обидчика. Кончилось тем, что мы отобрали у него мешок и разделили содержимое на три части. Все же эта потасовка выбила Мэри из колеи, и ей пришлось присесть на краешек тротуара — она бормотала какие-то числа и курила сигарету. Пока мы ждали, чтобы Мэри пришла в себя, появились школьные друзья Джима, и он оставил меня приглядывать за Мэри, а сам убежал с ними.

К этому времени было уже поздно, и улица — названия ее я не знал — обезлюдела. Во многих домах свет уже выключили, а значит, хозяева либо ушли спать, либо у них кончился запас конфет. Так всегда и проходил Хеллоуин: стоило тебе зазеваться, как он отправлялся на боковую и засыпал. Было тихо и жутковато. Я велел Мэри подняться, и она встала. В общих чертах я помнил, куда нужно идти, чтобы попасть домой. И мы пошли быстрым шагом, держась в тени, чтобы нас никто не заметил. Мы проходили мимо темных домов, деревья перед которыми были увешаны колыхающимися на ветру лентами туалетной бумаги; на дороге валялись раздавленные тыквы, а в тех местах, где разыгрывались сражения, фонари высвечивали скорлупу и радужную пленку разбитых яиц. Меня пугала любая тень, вызывая мысли о бродяге, Чарли и кое-ком пострашнее.

Мэри не надела ни свитера, ни пальто — иначе никто не увидел бы ее мешковатой рубахи и не сообразил, что она — Вилли Шумейкер. Но это не помогло — ребята останавливали меня весь вечер и спрашивали: «Слушай, а кого изображает твоя сестренка?» Диапазон догадок был довольно широк — от бейсболиста до клоуна или уборщика, но никто не додумался до жокея, даже когда Мэри говорила: «Они выходят на финишную прямую…» С каждой минутой становилось все холоднее, и потому я отдал ей мой свитер с капюшоном.

Пересекать школьное поле было страшновато, и мы держались в тени у ограды, чтобы оставаться незамеченными. Вместо того чтобы бежать напрямик через поле и освещенные баскетбольные площадки, а затем мимо главного входа, я выбрал тропинку, огибавшую сточный колодец. На это ушло больше времени, но воспоминание о побитом Генри Мейсоне и присутствие Мэри заставляли меня быть вдвойне осторожным. Вид пустынного, заросшего сорняками пространства вызывал у меня дрожь, а холмы наводили на мысль о непривычном, голом лунном ландшафте, но, увидев улицу за полем, я почувствовал, что все будет хорошо. И в тот самый момент, когда мы ступили на асфальт, в свете уличных фонарей возник некто с красным, покрытым волдырями лицом и проплешинами на голове. Он брел неверной походкой, вытянув вперед руки. Мэри крепко обняла меня и зарылась лицом в бок, а я стоял с открытым ртом, не в силах пошевелиться. И тут я понял, что это пытается найти дорогу домой полуослепший бедняга Питер Хортон, в которого угодила эпиляторная бомба. Мы дали ему пройти, а потом продолжили свой путь.

Мы вышли на боковую улочку, которая соединялась с Уиллоу-авеню, и здесь я наконец-то позволил себе расслабиться. Мэри больше не держала меня за руку: почувствовав, что я больше не боюсь, она тоже успокоилась. Нам оставалось только добраться до Пайн-стрит, повернуть налево и пройти семь домов. Я спрашивал себя, где Джим, в какие приключения он ввязался, но потом меня захватили сладостные мысли о том мгновении, когда я выверну свой мешок на стол.

Мэри прервала мои грезы наяву, дернув меня за рубашку.

— Трубочный дым, — сказала она.

Я остановился и поднял голову. Не далее чем в двадцати ярдах от нас, на Пайн-стрит, в сумеречном фонарном свете, стояла старая белая машина. Вот она отъехала от тротуара и покатила в сторону нашего дома. Схватив Мэри за руку, я протащил ее через дыру в живой изгороди, через которую мы пролезали прежде, и прошептал:

— Ни звука.

Мы стояли неподвижно и ждали. И только услышав, что машина завернула за угол в направлении Хаммонд-лейн и звук двигателя затих, я вытащил Мэри из засады.

— Бежим, — сказал я, схватив ее за руку.

Мы побежали за угол на Уиллоу и дальше до самого дома. Мэри была права. Там, где пересекались две дороги, в воздухе стоял слабый запах человека в белом плаще. Он — этот запах — преследовал нас до самой двери.

Я сидел за обеденным столом и жевал, как корова, закинув одновременно в рот «Мэри-Джейн» и содержимое коробочки «Гуд энд пленти». К горлу подступала тошнота. В голове моей было пусто, глаза смыкались от усталости. Меня обуревал животный страх: вдруг мое добро — небольшая цветастая горка — исчезнет, если я закрою глаза? Мэри уже уснула на полу в гостиной, растаявшая тянучка с орехами растеклась по ее ладошке. Мама сидела против меня, курила сигарету и вытаскивала из наших горок карамельки: по молчаливому соглашению они принадлежали ей.

Наконец вернулся Джим, и мама повела Мэри в кровать, сказав мне и Джиму, что нам тоже пора на боковую. Мы собрали вместе все конфеты и положили их в общую емкость — громадное блюдо, которое выставлялось еще только на День благодарения. Джим, шагавший по лестнице следом за мной, прошептал:

— Мы забросали дом Хинкли яйцами, и нас почти никто не заметил. Но я видел лисью морду Уилла в окне второго этажа. Вряд ли он скажет родителям, потому что получит за это по заднице, но ты с ним все же поосторожнее. Он меня наверняка заметил.

Джим ушел, а я остался в дверях своей спальни, и внезапно усталость у меня как рукой сняло. Угроза мести, мысль об острых костяшках на кулаках Хинкли прогнали сонливость, но Хинкли в этот момент рядом со мной не было, и страх понемногу прошел. Лежа в кровати, я вспоминал прошедший вечер, костюмы, ощущение мороза по коже, когда мы бегом пересекали школьное поле, Питера Хортона. А потом я, естественно, дошел до случая с трубочным табаком, и воспоминание о том, как белая машина отъезжала от тротуара, навело меня на мысль, что тут чего-то не хватает. Я вылез из кровати, потихоньку пробрался в столовую и принялся рыться в гигантском блюде с собранными нами подарками.

Не хватало жирных, зрелых инжирин: мистер Барзита заворачивал их в оранжевые или черные бумажки, которые перевязывал ленточками. Я на мгновение представил, как его узловатые, старческие, чуть трясущиеся пальцы завязывают бантик. Инжир был традицией Уиллоу-авеню, но сейчас я не нашел его среди трофеев. Я напряг память и вспомнил, что в доме мистера Барзиты царила темнота, а его самого не было у калитки, где он обычно стоял в Хеллоуин, кидая в наши мешки своих «красавиц» — так он называл инжирины. В лихорадочной беготне, охваченные жадностью, мы не заметили его отсутствия, а просто пошли дальше, к дому Блэров. После этого напряг свою память, пытаясь закрасить белое пятно и вспомнить, стояла ли старая машина перед его домом, когда мы прошли мимо него в самом начале праздника. Когда мы с Мэри заметили ту машину, она отъезжала именно от дома старика Барзиты. Может быть, на мне была маска или мои мысли крутились вокруг горсти шоколадок «чанки» — подарка миссис Харрингтон. Как я ни бился, но вспомнить те минуты никак не мог.

Вместо этого мое воображение нарисовало Барзиту в молодости, во время войны: он выходил из палаты, заполненной больными. Я спрашивал себя: уж не появился ли бродяга (человек в белом плаще, ставший для меня воплощением самой Смерти) на Хеллоуин, чтобы забрать наконец человека, который, судя по всему, должен был погибнуть много лет назад в другой стране?

В поисках утешения я прошел по коридору в спальню родителей. Мама, оказывается, вернулась в гостиную и отключилась на диване. Сердце у меня упало при виде пустой кровати. Свет был включен — он, казалось, всегда был включен, но кровать оставалась незастеленной, и рабочая одежда отца с прошлой недели грудой лежала на полу.

Пока я стоял на пороге, усталость вернулась ко мне, и я зевнул. Я прошлепал в комнату, забрался в родительскую кровать и лег на мамино место, утонув в мягком матраце. До меня тут же донеслись запахи машинного масла и материнской пудры. От этого сочетания на душе стало легко, страхи прошли. Я взял с ночного столика тяжеленный красный том «Полного Шерлока Холмса» и открыл на «Собаке Баскервилей».

Шрифт был очень мелкий, текст напечатан в две колонки на тонкой — чуть ли не папиросной — бумаге. Я нашел то место, где остановился, читая свой собственный экземпляр, и стартовал с него. Не прошло и минуты, как крохотные буковки принялись разбегаться, как муравьи. Сила тяжести взяла свое, книга вывалилась из моих рук.

Мне снился Хеллоуин: подлунным светом мы закидывали друг друга яйцами на западном поле Ист-Лейка. Братишка Пинки Штайнмахера, Понтер, попал мне яйцом в голову. Я повалился на землю и открыл глаза. Все ребята с обеих сторон исчезли, надо мной склонялся человек в белом плаще, собираясь меня поднять. Я сделал вид, что все еще сплю, и он понес меня, борясь с неистовым ветром, к своей машине, припаркованной у баскетбольной площадки. «А ну давай открывай глаза», — сказал он сердито, а когда я в самом деле открыл глаза, было уже утро, и я понял, что слышу голос Джима.

— В школу опоздаешь.

Я лежал в своей кровати на втором этаже.

Я стал одеваться как сумасшедший. Мы, дети, все были словно пьяные. В последнюю секунду я вспомнил, что нужно вынуть доклад для Краппа из-под книжного пресса. Мы с Мэри успели в школу за секунду до звонка и побежали по своим классам. Я просидел на месте не больше пяти минут, когда Крапп встал из-за стола и со злорадной улыбкой сказал:

— Ну, сдавайте свои доклады.

Как только он это сказал, я оглянулся и по румянцу на лицах сразу же опознал тех, кого Хеллоуин соблазнил не делать домашнее задание.

— Так у кого нет доклада? — спросил Крапп.

Поднялись пять дрожащих рук. Он взял журнал и стал с мучительной аккуратностью вырисовывать нули, приговаривая с каждой новой отметкой:

— Незачет и два раза остаешься после уроков.

Кто-то за моей спиной расплакался, но мне не хватало смелости повернуться и посмотреть, кто это.

Крапп прошел по проходу, собирая доклады. Я протянул ему свой. Перед тем как его пальцы схватили листки бумаги, я увидел ошибку: у меня получилось «Былое величие Гретции». Крапп в одно мгновение обозрел обложку — вырезанная фотография старой мексиканки в шали, лишняя буква — и с отвращением покачал головой. Потом Крапп переложил мой доклад в стопку, которую держал в другой руке, и в этот миг я заметил то, чего не увидел он: задник моего доклада, с примерами экспорта, был испещрен темными жирными пятнами.

Доклад вернулся ко мне на следующий день с отметкой F[38] и с надписями «плагиат» и «отвратительная дрянь» на морщинистой щеке женщины. Заплесневелый сыр, протухшая оливка и бычок сигареты все вместе воняли, как кусок дерьма. Дома я показал доклад Джиму. Он пожал плечами и проговорил:

— И на старуху бывает проруха.

А потом велел мне помалкивать:

— Родители даже ничего не заметят. Они так заняты работой и… — Брат закинул голову и поднял руку, словно пил из большой бутыли. — Унеси это во двор и закопай, — сказал он. — Воняет, как задница покойника.

Я так и сделал, хотя знал, что добром это не кончится. Мэри смотрела, как я копал яму. Когда я похоронил вонючую дрянь и притоптал накиданную сверху землю, она положила сверху камень — чтобы пометить могилу.

Я стоял над Драным городом, разглядывая его со всех сторон, и вдруг понял, что с тех пор, как Джим начал заниматься борьбой, обзавелся новыми дружками и старался как можно реже бывать дома, на его детище осела тонкая пленка пыли. Я вообразил, что это сонный порошок — словно злобный колдун из сказки посыпал фанерный щит. Городок стал тихим, точно погрузился в глубокий сон, и на листе фанеры парило опустение. Тут почти ничто не поменялось с того последнего раза, когда я приходил сюда перед Хеллоуином. Чарли по-прежнему лежал в озере, Борис возился с машиной, миссис Харрингтон выкатилась вперед на животе и погрузилась в сон.

Я заметил только одну перемену: бродяга теперь находился за нашим домом. Я решил, что переставила его туда Мэри — после того, как увидела его лицо в окне. На самом деле он, конечно, давно уже ушел и, возможно, подглядывал за другими семействами. Ремонт крыши у миссис Рестуччо еще не был закончен, и хотя Халловеи съехали уже больше года назад, Раймонд, их старший сын, спал позади их дома. Я подумал, а вдруг это конец Драного города: Джим, повзрослев, забросит его, и сонный городок так и будет медленно разлагаться, и наконец глиняные фигурки, растрескавшись, превратятся в прах, а картонные дома сморщатся и упадут.

Я пошел в угол подвала, где стояла коробка со старыми игрушками. Порывшись в ней, я нашел машинку «мэтчбокс»[39] — модель черного длинного катафалка. Задняя дверка открывалась; когда-то там был выдвигающийся гробик. Воспользовавшись запасами Джима, я выкрасил машину в белый цвет и еще не высохшую поставил на Уиллоу-авеню — перед домом мистера Барзиты. Окинув еще раз взглядом фанерный щит, я протянул руку и выключил солнце.

Отец таинственным образом появился в кровати в воскресенье утром. Я как раз шел по коридору в ванную и увидел, что он спит рядом с мамой. Вид его испугал меня, и я побежал наверх — сказать Джиму, который еще не проснулся. Брат встал и пошел со мной вниз по лестнице. Я заглянул к Мэри, толкнул ее в бок и сказал:

— Слышь, папа вернулся.

Она встала, и мы втроем, расположившись в ожидании вокруг кровати, принялись поедать отца глазами. Прошло какое-то время, и отец вдруг сел и открыл глаза, будто пробуждаясь от кошмара. Он тряхнул головой и выдохнул — казалось, с облегчением, — а потом улыбнулся нам.

Мы узнали, что отец не только здесь, с нами, но и проведет дома весь день. Он поднялся, выпил кофе и спросил, не хотим ли мы прокатиться.

— Куда? — спросил Джим.

— Не знаю. Выясним, когда доберемся до места.

Мы все вышли на улицу и набились в машину.

Джим уселся на переднем пассажирском сиденье, а мы с Мэри — на заднем. На улице было холодно, но Джим с отцом открыли передние окна, и мы поехали под звуки орущего радио и бешено воющего ветра. Все молчали. Отец подъехал к придорожному киоску с хот-догами. Мы купили крем-соду и хот-доги, приправленные запеченным луком и горчицей, которые хрустят, если их надкусить. Усевшись на перевернутые ящики из-под молока в нескольких футах от киоска, мы принялись молча есть. А потом снова уселись в машину и поехали быстро-быстро, и я испытывал ощущение свободы, прогула и побега.

Когда за спиной осталось немало миль и опасности возвращения больше не было, Мэри подалась к переднему сиденью и сказала:

— Мы сегодня не ходили в церковь.

Отец повернулся и мгновение, улыбаясь, смотрел на нее.

— Я знаю, — сказал он и громко рассмеялся.

Мы остановились перед огромным парком на Северном берегу. Парковки были почти пусты, несмотря на сказочно ясный день. Мы оставили машину в середине забетонированного пространства, с трех сторон окруженного лесом.

— Ну, в какую сторону пойдем? — спросил меня отец.

Я указал на запад: похоже было, что так мы сможем уйти дальше всего от дороги и парковок.

— Отлично. И они понеслись…

Мы вылезли из машины, застегнули верхнюю одежду и двинулись на запад. Джим шел рядом с отцом, пытаясь шагать с ним в ногу. Я тоже хотел быть там, рядом с ним, но сильно по этому поводу не огорчался. Мы с Мэри топали сзади. Бетонная площадка осталась позади, и мы вошли под сень высоких сосен. Под ногами лежал ковер из опавших дубовых листьев и пожухлых сосновых игл, толщиной в полфута, и мы с Мэри, шаркая ногами, время от времени пинали их. Мэри нашла громадный желтый лист размером со свою голову, проделала в нем две дыры для глаз и, держа за стебелек, поднесла к лицу, словно маску.

Мы довольно долго шли по тропинке, видели ворон на вершинах деревьев и наконец оказались на полянке. Отец поднял руку и поднес палец к губам. Мы, дети, остановились, а он присел и показал на деревья по другую сторону полянки. Там, глядя на нас, стоял огромный рогатый олень. Прошла целая минута, потом Мэри сказала: «Привет» — и помахала оленю. Тот отпрыгнул вбок и исчез среди деревьев.

Отец опустил глаза на песчаную тропинку.

— Следы, — сказал он. — Тут их за последние несколько часов целое стадо прошло.

Потом он нашел лисий след и тоже показал нам. Пройдя полянку, мы сменили направление, молчаливо и единогласно решив идти за оленем. Мы так его больше и не увидели, но след вывел нас к большому холму. Отец держал Мэри за руку, чтобы ей легче было подниматься, и мы стали карабкаться по склону, поскальзываясь на опавших листьях. Время от времени приходилось устраивать передышку, опираясь на стволы деревьев.

Как выяснилось, олень вывел нас в нужном направлении: когда мы поднялись на вершину, деревья исчезли и нам открылся вид на весь Лонг-Айлендский пролив — аж до Коннектикута. По воде стального цвета гуляли белые барашки, в лицо нам дул сильный ветер. На северном склоне холма не было деревьев — одна трава. У подножия расположилась маленькая бухта, которая простиралась дальше на запад, огибая цепочку песчаных дюн между нами и проливом. Бухточка была шириной в два футбольных поля, а длиной — в четыре, поверхность ее покрывала рябь. Вдоль береговой линии стояла целая армия белых птиц, клевавших мокрый песок.

Отец сел на вершине холма и вытащил сигареты. Он зажег спичку, закрывая ее от ветра в чашечке ладоней, ухватил огонек концом сигареты и сказал уголком рта:

— Спуститесь-ка туда и все разведайте.

Дважды повторять не пришлось — мы втроем с воплями бросились вниз по склону, спугивая птиц, которые волнами поднимались в воздух. Джим то несся прыжками, то скользил. Мэри попробовала делать то же самое, но упала и остальную часть пути проскользила.

Мы долго оставались у воды — пускали блинчики, дрались на жердях, что прибились к берегу, смотрели, как роятся на мелководье рыбешки. Прошел час или два, и когда Джим с Мэри решили поймать рыбешку с помощью старого пластмассового стаканчика, найденного в песке, я поднял голову и посмотрел на отца, сидящего наверху, а потом отделился от ребят и полез наверх. Поднимаясь, я на время потерял отца из вида, потому что из-за крутого склона видел всего на несколько футов вперед. Когда я добрался до вершины, то обратил внимание, что отец держит очки в руке. Видимо, он плакал, потому что при виде меня вытер глаза и надел очки.

— Ну-ка иди сюда, — попросил он. — Мне нужна помощь.

Я подошел и встал рядом с ним. Отец поднялся и, легко положив руку мне на плечо, встал, делая вид, что использует меня как костыль.

— Спасибо, — сказал он, на мгновение обнял меня и прижал к себе.

Моя щека впечаталась в грубую ткань клетчатой куртки, и я вдохнул запах машинного масла. Потом отец отпустил меня и стал звать Джима и Мэри.

По дороге домой мы остановились и пообедали в кафе — металлической коробке, отливающей хромом. Отец заказал мясной рулет, и мы все следом за ним тоже заказали мясной рулет. За обедом никто не проронил ни слова, а когда подали мороженое, отец спросил:

— Ну, как у вас дела в школе?

Джим легонько лягнул меня по голени и объявил:

— У меня все отлично.

— Хорошо, — сказала Мэри.

Я некоторое время молчал, но Джим снова меня лягнул, и я выдавил из себя:

— Неплохо.

Мэри голосом Микки сказала:

— А не пойти ли тебе?..

Но отец не обратил (или не захотел обращать) на нее внимания и попросил счет.

Когда мы вернулись домой, на улице было уже темно. Мы приготовились ко сну, а потом пришли посидеть в гостиной. Мама не спала и была в хорошем настроении. Она поиграла на гитаре и спела для нас. Отец, как в прежние времена, почитал стихи из своих красных книжек — «Атаку легкой кавалерии», «Балладу Рэдингской тюрьмы» и «Пересекая черту».[40] В ту ночь я спал хорошо, без сновидений, и антенна на крыше не стонала, а шептала.

Я нашел номер мистера Барзиты в телефонной книге и стал ему звонить каждый день после школы, но трубку никто не снимал. Я спросил Бабулю и Деда — не видели ли они его, но оба сказали «нет». Дед пожелал узнать, почему я спрашиваю, а я пожал плечами и сказал:

— Потому что давно его не видел.

— А ты вообще когда-нибудь видел его с наступлением холодов? — спросила Бабуля.

Барзита и вправду редко появлялся после Хеллоуина, а погода в тот год действительно установилась холодная. Стояла середина ноября, а температура целую неделю не поднималась выше десяти градусов.[41] Мы молились, чтобы наконец пошел снег, но даже небеса, казалось, замерзли. Мы с Джимом сгоняли на великах в Вавилон, к озеру Аргайл, и покатались по нему на коньках, но остальное время я проводил дома, читая и пописывая в свою тетрадь, занося в нее сведения о тех соседях, которым еще не нашлось места на этих страницах.

У Ист-Лейка жила одна старуха, имени которой я никак не мог вспомнить. Оно стояло на ее почтовом ящике, но я все забывал посмотреть по пути из школы домой. У меня была хорошая история про старуху — о том, как она иногда ходит по соседям (ну прямо как мы в Хеллоуин), выпрашивая стаканчик джина. Заслуживала нескольких слов и ее собака, злобная немецкая овчарка по кличке Тател, в особенности случай с почтальоном, загнанным на вяз у дома Гриммов. У меня было прекрасное описание седых всклокоченных волос старухи, ее костлявого тела, ее кожи, натянутой на череп, словно резиновая перчатка на пальцы, — только имени я не знал. Но вот похолодание закончилось, температура немного поднялась. Решив развеяться и подышать свежим воздухом, я нацепил на ошейник Джорджа поводок, и мы отправились прогуляться по кварталу.

Я три раза крупными буквами записал фамилию старухи у себя в голове — миссис Хомретц, а Джордж тем временем поднял ногу на столбик ее почтового ящика. Тучи затянули небо, и, хотя дул ветер, было достаточно тепло, а потому я шел с расстегнутой курткой. Убедившись, что запомнил фамилию, я повернул к дому. Мне повезло, потому что одновременно я бросил взгляд через плечо и увидел, как на Уиллоу-авеню из-за угла вывернула тройка ребят на великах — Уилл Хинкли, Пинки Штайнмахер и Джастин Уолш. Они направлялись прямо ко мне.

— Вот он! — заорал Хинкли, и все трое подняли задницы с сидений, вовсю закрутив педалями.

Я бросился наутек еще до того, как сердце заколотилось в груди и страх разлился по жилам. Враги отрезали мне прямой путь к отступлению и теперь приближались с такой скоростью, что я не успевал свернуть на Катберт-роуд, чтобы, обогнув квартал, вернуться на Уиллоу. Я бы и пол-улицы не пробежал, как меня бы догнали. А потому я кратчайшим путем рванул к Ист-Лейку и лесу, решив, что они прекратят погоню, доехав до деревьев.

Джордж не отставал от меня, пока мы бежали по полю, а потом вниз по Канализационной горке. Я выбрал главную дорожку, думая, что если преследование все же продолжится, то я смогу уйти подальше в лес, а там скроюсь среди деревьев и кустов. Я собирался в последнюю секунду повернуть на юг, туда, где полоска леса простиралась позади жилищ Мейсонов и Халловеев. Если бы маневр удался, я смог бы попасть на Уиллоу-авеню неподалеку от нашего дома и захлопнуть дверь перед носом у преследователей. Я остановился на секунду, прислушиваясь к звукам погони. Поначалу я ничего не слышал, кроме стука в ушах, но потом раздался боевой крик Пинки, а за ним звук колес, ломающих сухие ветки и сминающих опавшие листья.

Мы снова бросились бежать по дорожке. Ветки хлестали мне в лицо, я спотыкался на кочках, стараясь не думать о том, что будет, если меня поймают. Джордж за себя сумеет постоять, но у меня при мысли о кулаках Хинкли появлялась слабость в ногах.

— Вон он, впереди! — завопил Уолш, и я понял, что они видят меня.

Я бросился с тропинки в заросли, но враги продолжали погоню. Правда, кусты и упавшие стволы замедлили их продвижение, и, судя по звукам, они бросили велосипеды. Трусам вроде меня нужны быстрые ноги — и, слава богу, они у меня имелись. Еще пять минут я мчался стрелой, а потом остановился, но не потому, что не хватало дыхания: передо мной было озеро. Я сам себя загнал в ловушку.

Я знал, что если поверну направо или налево, меня легко поймают. Озеро после заморозков все еще было покрыто льдом, который, впрочем, начал подтаивать и покрылся слоем воды. Я поставил ногу на скользкую поверхность и постепенно перенес весь свой вес на лед. Тот выдержал. Джорджу лед не понравился, и пришлось тащить его за поводок. Я медленно, с опаской двинулся вперед. Когда мои преследователи выбежали из леса, я отошел от берега уже футов на пятнадцать. Я не оглядывался, хотя они окликали меня, обзывали маменькиным сынком, навозным жуком и куском дерьма. Джорджу все это было не по душе, и он зарычал.

— Я тебе покажу, как кидать в мой дом яйцами, — раздался крик Хинкли, и тут же камень просвистел рядом с моей головой, ударился о лед и проскользил три четверти пути до противоположного берега.

— Ну-ка давай за ним! — закричал Штайнмахер, и они, вероятно, вместе прыгнули на лед: я почувствовал, как вся поверхность озерца ходит ходуном и издает рычание — совсем как Джордж, собирающийся наброситься на тапочек.

Затем послышался треск. Я повернулся и увидел, что Уолш стоит по пояс в коричневой воде, футах в трех от берега. Приятели принялись вытаскивать его, потом отступили на твердую землю, а я продолжил двигаться в прежнем направлении.

Должно быть, после прыжка моих преследователей лед сделался совсем непрочным, потому что теперь с каждым своим шагом я слышал потрескивание и видел, как от моих ступней расходятся тонкие трещинки, вроде прожилок внутри замерзшей зеленоватой массы. На открытом пространстве вовсю гулял ветер, и мое торжество — ведь враги отступили — внезапно улетучилось, сменившись тревожным предчувствием, что озеро вот-вот раскроет свою пасть и поглотит меня. Тут мне в затылок попал камень, и я рухнул вперед, ударившись грудью и лицом. Я услышал сильный треск и отключился — не только от страха, но и от удара.

Наконец я открыл глаза, но остался лежать на льду, прислушиваясь. Я слышал шум ветра, шуршание мертвых листьев в лесу, тихое поскуливание Джорджа и удаляющийся смех. Лед время от времени потрескивал. Я промок — ведь на поверхности озера лежал слой воды — и понемногу стал понимать, что весь дрожу. Крайне медленно и осторожно я поднялся на колени и потом замер на несколько мгновений. Голова болела и кружилась, так что я закрыл глаза. Следующей задачей было встать на ноги, и я сказал себе: «Вот сейчас досчитаю до тридцати, поднимусь и выберусь на берег».

Досчитав до двадцати пяти, я случайно опустил взгляд и увидел, что сквозь зеленоватый лед на меня смотрят чьи-то глаза. Поначалу я решил, что это мое отражение. Наклонившись ближе ко льду, чтобы разглядеть получше, я увидел там, подо льдом, белое полуразложившееся лицо Чарли Эдисона. Его слипшиеся волосы стояли торчком. Глазные белки почти совсем потемнели, сделавшись большими и круглыми, как у рыбы. Рот был раскрыт в безмолвном крике. Рядом с лицом виднелась ладонь, а дальше запястья рука терялась во мраке. Очков на Чарли не было, как не было и кожи на правой щеке.

Когда я закричал, то мне показалось, что это он кричит моим голосом. Отпустив поводок, я с трудом поднялся на ноги и, поскальзываясь и спотыкаясь, понесся к берегу в двадцати ярдах от меня, не обращая внимания на трещавший вокруг лед. Один раз я почувствовал, как он подался под моей ногой, но та уже поднялась в воздух. Мы с собакой одновременно выбрались на землю, проделав последние несколько футов по тонкому прибрежному льду.

Бешено дрожа, полузамерзший, я выбрался из леса позади дома Халловеев. Штаны у меня стояли колом, как перед рубашки, но, когда я вошел в дом, тепло растопило мой страх и я разревелся. Мама готовила обед на кухне, но лишь крикнула оттуда: «Привет» — а ко мне так и не подошла. Я поднялся в свою комнату, снял мокрую одежду и забрался в постель. Меня всего колотило. Так я лежал, пока меня не позвали обедать.

В этот вторник занятий в школе не было, потому что на следующий день праздновали День благодарения. Погода стояла отвратительная, но мне не сиделось дома, а потому я решил поехать вместе с Бабулей на станцию в Вавилоне и встретить тетушку Герти. Бабуля ехала со скоростью черепахи и делала только правые повороты. Дед называл такую манеру езды «улитка за рулем». Иногда, заходя в кондитерский магазин, я видел ползущую по улице большую синюю «импалу»,[42] за рулем которой сидела Бабуля. Она поглядывала вокруг и улыбалась, как мистер Магу.[43] Однажды, когда я сидел с ней в машине, нас обогнал сердитый тип и крикнул: «Купи себе телегу с лошадью!» В этот раз пытка усугублялась слякотью и градом.

Час спустя мы были где-то в районе Брайтуотерса, за заливом, и искали нужный нам правосторонний поворот, чтобы вернуться назад в Вавилон. К счастью, град прекратился, но приближался вечер.

— Что ты думаешь о секретах? — спросил я Бабулю.

Губы ее шевелились, взгляд был устремлен вперед. Она нажала на тормоза перед знаком «уступи дорогу», и мы сделали поворот — конечно же, правый.

— Честность — лучшая политика, — сказала она.

Несколько минут спустя я спросил:

— Ты имеешь в виду вранье?

— Может быть, — сказала Бабуля и рассмеялась. Некоторое время она ехала, выпучив глаза, в поисках следующего правого поворота. — Я тебе говорила, что была замужем до Деда?

— Я слышал об этом.

— Моего первого мужа звали Эдди. Ах, какая у него была шевелюра! Он работал полицейским в Нью-Йорке. Ужасный был пьяница. Как-то раз въехал на своем мотоцикле в витрину и после этого полгода пролежал в больнице.

Я ждал, что Бабуля скажет еще что-нибудь, но она молчала.

— И что с ним случилось? — спросил я.

— В конце концов умер от воспаления легких.

— А ты когда-нибудь ездила на его мотоцикле?

— Конечно. Иногда с ним бывало очень весело. Но он был психованный. Бывало, напьется — и ну палить из пистолета на улице.

Она снова рассмеялась, а следом за ней и я.

— У меня в шкафу лежат его пистолет, значок и дубинки. Ты мне напомни, я покажу.

— Вот будет класс!

— В одну из дубинок вделана игральная кость. Очень красиво. А еще у меня остался его блэк-джек. Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Это такая кожаная трубка, в которую зашит кусок свинца. Запросто можно голову проломить.

— Вот подожди — Джим до нее доберется.

— От нее не остается синяков. Но это не игрушка. Убить можно. Я думаю, теперь такие запрещены, — добавила Бабуля и приложила палец к губам.

— И когда же ты вышла за Деда?

— Через пару месяцев после смерти Эдди.

Тетушка Герти была толстая и бледная, с выдающейся нижней губой и огромным подбородком — этакий Уинстон Черчилль в сеточке для волос, и Мэри могла предстать перед ней только в образе Микки.

— Прекрати, деточка, — сказала ей тетушка Герти. — Не валяй дурака.

Мне она дала пятицентовик и сказала, что у меня нелепая прическа. Одарив Джима, она только покачала головой и сморщилась. Потом она приказала Бабуле — назвав ее Мейси — поставить на стол коробочку черно-белого печенья. Тетушка никогда не приезжала без этого печенья — плоских полумесяцев, покрытых глазурью. Еще она спросила, как у нас дела в школе, и поморщилась, выслушав наши доклады. Тетушка Герти работала у епископа в Роквильском центре, а потому в ответ на вопрос, молимся ли мы, все закивали.

— Да, — сказал Джим, — мы молимся, чтобы лучше учиться в школе.

Тело тетушки затряслось — мы знали, что это означает смех.

— Мы хотим спросить об отшельнике из того места, где выросли вы с Бабулей, — сказал я.

— О каком отшельнике?

— О Беделии, — пояснила Бабуля.

На лице у тетушки появилось кислое выражение.

— О том, который жил в пещере на спаржевом поле, — добавил Джим.

Тетушка Герти рассмеялась.

— Да поможет нам Господь, — сказала она и сложила короткие ручки на груди.

— Помнишь, как мы туда ходили и кричали… — Тут Бабуля приложила ладонь к уголку рта и пошевелила пальцами. — Беделия, мы хотим тебя украсть?

— Ничего подобного, — возразила ее сестра. — Ничего такого не было.

— Чтоб мне так жить, — сказала Бабуля.

— Брехня, — бросила тетушка Герти.

Когда мы удалялись в свою часть дома, Дед поднял глаза над газетой и сказал:

— Спасибо.

В ту ночь антенна не давала мне спать, и я знал, что за открытой дверью шкафа в углу что-то есть. Видимо, Джордж тоже чувствовал это, потому что рычал во сне на краю кровати. После затянувшейся ночи, которая длилась, казалось, чуть ли не целую неделю, когда все мои мучительные сны наяву о Перно Шелле, растопленные страхом, потерялись в арктической метели, я наконец услышал внизу шаги матери. Прежде чем спуститься, я закрыл дверь шкафа, а потом босой ногой коснулся деревянного пола. Он был влажным.

Я сощурился, войдя на кухню, — там горела лампа дневного света. Мама ощипывала индейку, стоя у раковины в халате с закатанными рукавами; волосы ее были всклокочены. В пепельнице на столе горела сигарета, а рядом стояла чашка с черным кофе. Линолеум был холодным. В окне позади мамы я увидел серый рассвет и пар, поднимающийся над землей. Я подошел поближе, чтобы рассмотреть крупную розовую с желтым птицу — выпотрошенное нутро, заостренные крылья, клюв, волоски. Отцу подарили индейку на работе, и он привез ее домой, завернутую, словно ребенка, в полотенце.

— Двадцать шесть фунтов, — сказала мама. Она бросила индейку в раковину, стащила с руки резиновую перчатку и взяла сигарету. — Ух, здоровенная, стерва.

Она бухнула мне в миску безымянные хлопья, залила их восстановленным молоком, добавила половинку нарезанного ломтиками банана и присыпала все сахарным песком. Мы сели в столовой. Мама курила и пила свой кофе, а я ел.

— Что ты читаешь? — спросила она.

— «Собаку Баскервилей».

Ее осунувшееся лицо оживилось.

— Артур Конан Дойл, — добавил я.

— И кто твой любимый герой?

Перед моим мысленным взором возник доктор Ватсон с черным саквояжем в руке. Он помахал мне с другой стороны мощеной улицы, усыпанной снежком.

— Ватсон, — сказал я.

Мама затянулась сигаретой, на ее лице появилась улыбка.

— Я думаю, все эти истории на самом деле о Ватсоне, — проговорила она. — Он был ранен на Афганской войне в сражении при Майванде. Я думаю, это истории о возвращении Ватсона с войны домой, где он пытается вылечить себя писательством. Он врач, как и Конан Дойл.

— А что насчет Шерлока Холмса?

— Он наркоман и играет на скрипке.

Я кивнул, словно понимая, о чем она, и тут же спросил, кого мы ждем к обеду. Мама просмотрела список гостей, сопровождая имена короткими комментариями:

— Опять они принесут вонючую сырную голову…

В чаду от готовящейся индейки я, Джим и Мэри не отрывались от телевизора — там показывали парад «Мейси».[44] Джим сказал, что без гигантских надувных шаров все это дерьмо собачье.

— И без Санты, — добавила Мэри.

— Ненавижу певцов, — вставил я.

— Они просто ставят пластинку на проигрыватель, а певец только рот разевает и кривляется, — сказал Джим.

— Гадость, — согласилась Мэри.

В комнату вошел Джордж и расположился на диване между Джимом и Мэри. Как только собака улеглась, Джим принялся совсем легонько щекотать три волоска на спине Джорджа. Наконец тот зарычал. Джим на несколько секунд убрал руку, а потом принялся щекотать снова. Когда это повторилось три раза, мы все рассмеялись, а Джордж вдруг щелкнул зубами — он не любил, когда над ним насмехались.

Мэри положила этому конец со словами:

— Прекрати. Сейчас будет Санта.

Но тот не появлялся еще час. Когда он наконец проплыл по экрану со своим мешком, в окружении приветственно машущих эльфов, то казалось, что на заднике своих саней он приволок фильм «Марш деревянных солдатиков» с Лорелом и Харди.[45] Вернувшись на Северный полюс, Санта натянул на нас, словно одеяло, серый кошмар, и Мэри превратилась в Микки. Я так никогда и не мог решить, что отвратительнее — армия краснощеких деревянных солдат или куча волосатых чудовищ, вылезающих из пещер рядом с деревней, где разворачивались события. В фильме было и пение, которое никак нельзя было назвать гадостью. Лорел и Харди изображали идиотов, и нам это нравилось.

Чтобы убить время до прихода гостей, мы с Джимом взяли Джорджа и отправились прогуляться на школьное поле. Мы поболтались у баскетбольной площадки, заглянули в затихшее царство кузнечиков у сточной ямы, обошли поле по его границе. Наконец Джим сказал: «Идем, а то опоздаем», — и мы двинулись к дому. Я хотел рассказать ему о Чарли в озере, но когда мы добрались до края школьного двора, он принялся расписывать одну девчонку из их класса:

— Сиськи как торпеды. Встретишь ее — поднимай перископы.

А потом мы пришли домой, где все звенело от голосов и веселья. Запах жареной индейки был таким же густым, как аромат духов, когда мама собиралась на работу. Машины стояли у тротуара с обеих сторон улицы. Отец впустил нас через парадную дверь и велел поскорее переодеться.

С лестницы я посмотрел вниз сквозь завесу табачного дыма: люди были повсюду — сидели на диванах и стульях, стояли в столовой, прислонившись к стенам. В стаканах позвякивали кубики льда, стол был заставлен тарелками, а на них лежали нанизанные на зубочистки квадратики сыра и сельдерей со сливочным сыром и грецкими орехами. Мелькнули бирюзовое платье и космы волос, раздался странный низкий смех, перекрывая гул голосов. Я увидел, как открылась дверь к Бабуле, и понял, что там собралась мужская компания — смотрят футбол по телевизору.

Через несколько минут я, в накрахмаленной белой рубашке и начищенных ботинках, с начесанными волосами, нырнул в гущу гостей. Дядя Джек в гостиной показывал Мэри фокусы, наматывая носовой платок на руку и заставляя исчезать игральные карты. Его мама, моя бабушка по отцу, сидела прямо, как статуя, неодобрительно глядя на собравшихся. У нее под подбородком был большой, ровный, гладкий лоскут кожи — говорили, что его пересадили с задницы. Как-то раз она мне говорила, что, когда была маленькой девочкой в Оклахоме, видела женщину с необычной болезнью: изо рта у той росла паутина, спускавшаяся до самой груди. «Тоненькая, как лягушачьи волоски», — объяснила бабушка и пошевелила пальцами в воздухе, показывая, как эта штуковина колебалась на ветру.

Сестра Деда, тетя Айрин, рассказывала о своем визите к ясновидящему и часто мигала. Еще у меня была тетушка, которая рыгала каждую минуту, но сегодня ее у нас не оказалось. Отец пил виски, добавив в стакан лед и вишню, и болтал с тетушкой Герти и ее сыном Бобом — священником. Я подошел к задней двери и чуточку приоткрыл ее, чтобы вдохнуть свежего воздуха. На кухне, среди кипящих кастрюль и грязных тарелок, мама с сигаретой в зубах и стаканом хереса в руке наклонялась над открытой духовкой, переворачивая шкворчащую птицу.

Мои кузины Силли, Айви и Сьюзи — все уже учились в старших классах — сидели в гостиной за отдельным столом с нами, маленькими. Они любили валять дурака с Джимом, но меня смущали их длинные светлые волосы и духи с лимонным ароматом. Тут был и еще один маленький — сын отцовского приятеля. Я забыл его имя, но в ответ на любые обращенные к нему слова он отвечал: «Естественно», строя из себя взрослого всезнайку. Джим бросил в него черную оливку и попал в глаз. Когда малыш заревел, Джим велел ему заткнуться. Потом мы принялись за еду.

После обеда все набились в гостиную, мои кузины поставили на проигрыватель «Твист» — пластинку Чабби Чеккера — и принялись всех обучать танцу с таким же названием. «Это все равно что затаптывать окурок», — говорили они. Даже мама вышла из кухни со стаканом в руке и потвистовала немного. Тетушка Герти смеялась, бабушка глазела на всех, Эдвин (я так и не разобрался, кому он родня и с какой стороны) покинул общество болельщиков, чтобы добыть еще стаканчик, и сделал вид, что клюет Бабулю в затылок. Мэри, разговаривая сама с собой, ускользнула в свою комнату.

Джордж, рыча, ходил вокруг танцующих. В какой-то момент миссис Фарли уронила на пол очки, а когда нагнулась за ними, Джордж попытался вцепиться ей в задницу. В это самое мгновение отец, который сидел на диване и беседовал с кем-то из гостей, краем глаза оценил ситуацию, выставил ногу и остановил пса в прыжке. Пасть Джорджа сомкнулась на его туфле. Думаю, что никто, кроме меня, не заметил этого. Отец, на секунду отвлекшись от разговора, поднял брови и оглянулся.

Мэри попросила разрешения спуститься и проверить рождественские огни — мы делали это каждый год на День благодарения. Отец провел нас в подвал, в угол, где на половине Мэри находилась мазутная горелка. Грохот наверху стоял такой, будто веселилось стадо слонов. Где-то на заднем плане Дед играл на мандолине. Отец показал Джиму коробки и объяснил, как включать гирлянду в сеть. Потом он дал нам два набора запасных лампочек — все оранжевого цвета — и ушел. Мы остались стоять в пахнущем сыростью и пылью подвале, прислушиваясь к звукам.

— Неоновые лампочки, — сказала Мэри, и Джим начал действовать.

— Ты же знаешь — неоновые в последнюю очередь, — напомнил он.

— А не пойти ли тебе?.. — отозвалась Мэри.

Джим поставил одну из потрепанных красных коробок на бетонный пол. Как только он снял крышку, я ощутил запах мишуры и елок от рождественских праздников прошлых лет. Они были передо мной — спящие в коробках яркие стеклянные шары, уложенные рядами. Джим вытащил шнур и вставил вилку в розетку. Когда лампочки загорелись, Мэри вздохнула.

— Секунду, — сказал Джим и выключил верхний свет.

Мы расселись в темноте вокруг коробки, глядя на сияние гирлянды. По мере разогрева лампочки усиливали рождественский запах, и мы вдыхали его, как нечто целебное. Потом мы стали заменять перегоревшие лампочки. Я вывернул одну, Мэри протянула Джиму новую, и он вставил ее.

И тут я прошептал:

— Чарли Эдисон в озере, как и говорила Мэри.

— Откуда ты знаешь? — спросил Джим.

Я рассказал ему, как, спасаясь от Хинкли, забежал на лед.

— Ненавижу Хинкли, — сказала Мэри.

— Ты, наверное, видел свое отражение, — решил Джим.

— Клянусь, он там. Вот и Мэри знала.

— А как он выглядел?

Я рассказал.

Джим разглядывал меня в свете рождественских огней.

— С Хинкли я разберусь, — посулил он.

— А как быть с тем?

— Почему ты не сказал папе?

— Я не хотел, чтобы мама Чарли узнала. Так у нее остается хотя бы надежда.

— Не говори, — поддержала меня Мэри.

Джим покачал головой.

— А этот тип в машине? Я думаю, он и мистера Барзиту убил, — сказал я.

— Этого инжирщика? — рассмеялся Джим.

Я рассказал ему о том, что случилось в ночь на Хеллоуин.

Тут к дверям подошел отец и окликнул нас, чтобы узнать, все ли в порядке.

— Все в порядке, — заверил его Джим, потом встал и включил верхний свет. — С лампочками мы потом разберемся, — обратился он к Мэри, выдергивая шнур из розетки и убирая гирлянду.

— Естественно, — сказала она.

Джим вытащил из штабеля бело-зеленую коробку, поставил на пол и открыл, а мы встали вокруг. Это была редкая штука, и замены для нее не было — удлиненные стеклянные трубочки с цветной жидкостью, закипавшей при включении в сеть. Джим вставил вилку в розетку. Гирлянда была такой старой и видавшей виды, что мы услышали, как по ней бежит электричество. Дед купил ее сорок лет назад, и мерцание этих лампочек было посланием из прошлого. Мы с нетерпением ждали появления первого пузырька.

Когда мы закончили проверять лампочки и вернулись в дом, гости уже ушли. Мама, одетая в халат, сидела в кресле и попивала вино, а папа, в костюмных брюках и черных носках, курил на диване. Они обсуждали, кто как выглядел. Я лег на коврик рядом с Джорджем и слушал их разговор, пока не уснул.

После Дня благодарения Джим протер Драный город от пыли и снова занялся им — принялся ставить то, что упало, установил знак «уступи дорогу» на пересечении Уиллоу-авеню и Хаммонд-лейн. Он сделал фигурки миссис Хомретц и ее собаки Татела, а также новую миссис Харрингтон: старая сломалась под тяжестью собственного веса. Я ему помогал. Джим увидел машину, которую я выкрасил в белый цвет, и сказал: «Почти то, что надо». Каждый вечер, сделав домашнее задание, мы отправлялись работать в подвал. План Джима состоял вот в чем: пусть Мэри своими способами обнаружит бродягу и покажет это место нам. «И тогда мы схватим его», — сказал он.

Я порасспросил ребят в школе, не попадался ли кому человек в белом плаще, не видел ли кто лица в своем окне. Задавать вопросы надо было осторожно, чтобы никто не пронюхал, в чем тут дело. Но никаких следов бродяги не обнаружилось. Никто ничего не видел. О бродяге почти никто уже не помнил, хотя прошло всего две недели с того дня, когда миссис Манджини «видели в чем мать родила» и ее муж, Джо, рассказал об этом Деду, стоя на газоне перед домом. Я стоял там, когда появился Джо в фуражке проводника Лонг-Айлендской железной дороги, со свернутыми в трубку газетами под мышкой. После того как Джо ушел, Дед сказал: «Господи Иисусе».

Как-то вечером Джим позвал Мэри в нашу часть подвала. Мы услышали, как она разговаривает сама с собой, а потом занавеска, разделяющая две половины, сдвинулась. Мэри сделала шаг на нашу сторону, но ближе подходить к щиту не стала.

— Ты знаешь наш план? — спросил Джим.

— Ну, — подтвердила Мэри.

Я рассмеялся.

Джим хлопнул меня по руке и велел заткнуться.

— Мы хотим, чтобы ты сказала нам, где сейчас бродяга, — начал Джим, подняв бывшего солдатика с руками-булавками и светящимися глазами. — Покажи нам, — попросил он, протягивая ей фигурку.

Мэри покачала головой.

— Пока не могу.

— Да брось ты.

— Никаких комментариев, пока не будет исчерпан лимит времени.

Мы рассмеялись, потому что она украла эти слова из какой-то серии старого «Супермена».

— Что ты хочешь этим сказать?

Мэри повернулась, как робот, и прошла мимо нас к лестнице.

В тот день, когда я обнаружил сырную голову в кухонном мусоре, мы получили табели с отметками. До Рождества оставалось около недели, и Крапп мне напакостил. Вручая мне табель, он покачал головой. Там стояли неуды по арифметике и обществоведению, да и с остальными предметами все было не ахти. После долгого пути из школы я вошел в дом, чуть не плача. Джим ждал меня и тут же попросил показать ему табель. Взглянув мельком на отметки, он улыбнулся:

— Ты хорошо поработал. Тебе прямая дорога в Гарвард.

— А у тебя что?

— У меня только один неуд. Остальные — твердые С.[46]

— Вот подожди — родители придут домой.

— Да не волнуйся ты. Скажи, что Крапп тебя просто ненавидит. Они на это купятся.

Но они не купились. Даже у Мэри, которая столько времени проводила в своей вымышленной школе, табель оказался паршивенький. Было много крика. Отец с красным лицом тыкал мне пальнем в грудь и говорил, что теперь я буду учиться арифметике у него. Джим сидел тихонько и только кивал. Когда все закончилось, нас отправили спать. Мэри пошла к себе по коридору, а я, осушив слезы, потопал вверх по лестнице следом за Джимом. Мы разошлись по своим комнатам. Перед тем как я закрыл дверь, Джим прошептал: «Эй». Я повернулся. Он резко присел на корточки, кряхтя и корча рожи. Рука его устремилась назад и прошлась по промежности. Потом на пол, между его ног, упал табель. Джим встал, вздохнул и закрыл дверь.

Через два дня после Рождества разбушевалась метель. Оттепель закончилась, и мы все собрались на кухне, устроившись на лежанках из диванных подушек. Духовка была включена, а ее дверца открыта. Мама повесила одеяла на входах в гостиную и столовую. У Мэри, Джима и мамы был грипп: завернутые в одеяла, они кашляли и температурили. Отец сидел в холодной столовой, пил кофе и читал старую газету. Вдруг он окликнул меня.

— Иди-ка наверх и оденься потеплее. Если будешь сидеть здесь со мной, то, может, не заразишься от них. — Изо рта его шел пар. — А то пойди к Бабуле и Деду — у них включен электрообогреватель.

Я кивнул и пошел мимо него к лестнице. Краем глаза я увидел выходящее на улицу окно — ту его часть, что не была закрыта рождественской елкой: стена снега поднималась выше верхнего края стекла. Ветер, завывая, гулял вокруг дома.

— И сколько ж его навыпадало? — спросил я.

Отец повернулся к окну гостиной.

— Пару часов назад по радио передавали — пять футов. Но вокруг домов намело аж до крыш. Серьезный снегопад.

У себя в комнате, стуча от холода зубами, я натянул на себя сколько мог пижам, рубашек и брюк, надел носки и кроссовки, хотя обычно дома их не носил. За моим обледеневшим окном, перед домом, виднелся белый холм, понижавшийся футов до четырех где-то посередине между домом Фарли и нашим. Улицы видно не было, угадывались только крыши на противоположной стороне. Нас словно закупорил ветер внутри снежного шара.

Когда я спустился по лестнице, мама курила на другом конце обеденного стола; ее трясло, несмотря на шаль, накинутую поверх халата.

— Нам нужен аспирин — взрослый и детский, замороженный апельсиновый сок, пачка сигарет. Винный вряд ли открыт, но если они работают, возьми полгаллона, — сказала она.

Отец сидел, ссутулившись, за столом и записывал за ней огрызком карандаша на почтовом конверте.

— Заметано, — сказал он.

— А как ты выйдешь на улицу? — спросила мама.

— Я мог бы выйти через заднюю дверь. Но, судя по всему, чтобы добраться до дороги, придется продираться через сугроб перед домом. А там футов двенадцать снега. Самое главное — выйти на дорогу, там все будет в порядке. Я ночью слышал, как раза два проехала уборочная машина.

— Через переднюю дверь не выйти.

— А я и не собираюсь. Выберусь через окно наверху. А там лягу на пузо и — брассом до самой улицы, — улыбнулся отец и, закурив, добавил: — Вот через минуту и пойду.

— А как ты вернешься?

— Подумаю об этом потом.

После этого отец повернулся ко мне и сказал:

— Сходи к Бабуле и Деду, узнай, не нужно ли им чего.

Я отправился к старикам — ну и тепло же было у них! Кольца маленького нагревателя светились ярко-оранжевым цветом. Дед, закинув назад голову, похрапывал на кресле в углу, а Бабуля расположилась на диване с подносом и книжкой-раскраской.

Подняв на меня глаза, она сказала:

— Быстро закрой дверь.

Я закрыл и подошел к ней посмотреть, что за картинку она раскрашивает. Оказалось, что это тореадор. Правда, Бабуля вылезала за линии, но цветовые пятна уже складывались в изображение.

— Здорово, — одобрил я и спросил, не нужно ли ей чего в магазине.

— А кто туда пойдет в такую метель?

— Папа пойдет. Он вылезет через окно наверху.

Через несколько минут отец, одетый в куртку, перчатки и черную вязаную шапочку Джима, повел Бабулю, маму и меня на второй этаж, в комнату Джима. Там он стал отодвигать от окна письменный стол и стул. Я выглянул наружу и увидел, что снег достает до кромки крыши. Отец сначала вытащил зимнюю раму, а потом поднял до конца наружную. В комнату ворвались снег и ветер, и мы отпрянули от окна. Отец сказал:

— Если я провалюсь, кинете мне канат, — и, рассмеявшись, стал вылезать наружу.

Мама, Бабуля и я сгрудились у окна, ветер швырял снег нам в лицо. Отец пополз по наклонной крыше, добрался до края и лег на живот. Затем он осторожно перекатился на снег и сразу провалился фута на два.

— Боже мой! — воскликнула мама.

— Он любит стихию, — сказала Бабуля.

Отец стал пробираться к улице, очень медленно, и я подумал, что сугроб может поглотить его в любую секунду. На полпути он остановился и замер.

Мама крикнула ему:

— Как дела?

— Тут все колышется маленько.

Он двинулся дальше, а приблизившись вплотную к улице, встал на четвереньки, пополз быстро, как краб, и скрылся из вида. Не знаю, слышал ли он нас, но мы ему похлопали. Сильный порыв ветра отбросил нас от окна. Мама шагнула вперед, преодолевая сопротивление ветра, и со стуком закрыла окно. Комната сразу погрузилась в полную тишину.

— На улице уже так темно, — сказала Бабуля.

Мы спустились по лестнице, и мама вернулась на кухню, а мы с Бабулей пошли на ее половину. Она включила для меня телевизор и занялась своей раскраской, а я смотрел кино про Геракла, убрав звук. Прошлой ночью я плохо спал, потому что на кухне все кашляли и ворочались. От усталости и тепла меня сморило. Когда я немного спустя проснулся, Бабуля уже убрала краски и теперь готовила свиную отбивную в своей маленькой духовке. В телевизоре Геракл поднимал громадный камень. Дед проснулся и читал журнал. Увидев, что я тоже не сплю, он кивнул на телевизор со словами:

— Не нужно тебе смотреть эту дрянь. Лучше почитай журнал. Это познавательно. Видишь?

Он повернул журнал так, чтобы мне была видна страница, на которой он остановился. Текста там не было — только фотография голой женщины на коленях кого-то в костюме гориллы. Меня бросило в краску. Бабуля повернула голову и рассмеялась.

— Убери это, — сказала она.

Дед закрыл журнал и бросил на пол рядом со своим креслом.

После ланча Дед вытащил свою недоделанную работу. Я сидел рядом с ним за кухонным столом, а он собирал из пластмассового конструктора две фигуры — с одной стороны маленькой платформы расположился неандерталец, а с другой — человеческий скелет. Пещерный человек был уже готов и стоял, одетый в леопардовую шкуру, с дубинкой в руке. Дед работал теперь над грудной клеткой скелета, приклеивая одну за другой тонкие кости, а я держал череп, двигая нижнюю челюсть. Перед нами то и дело мелькала Бабуля, которая совершала свой ежедневный моцион — сто прогулок из кухни в гостиную и обратно.

Пока мы работали, Дед прихлебывал из стакана «Олд грэнд-дэд» и рассказывал мне об одном из своих морских похождений. Его корабль шел к побережью Италии, и они должны были зайти в порт. Стоял великолепный ясный день. Светило солнце.

— На горизонте появился город, в который мы направлялись, — рассказывал он. — Мне показалось, что я вижу рай небесный. В солнечных лучах здания отливали чистейшей белизной. Чем ближе мы подходили, тем красивее он становился — даже улицы были белыми. И пусть это послужит тебе уроком…

Я кивнул.

— Наш корабль привлек чаек — сотни их кружили в небесах, думая, что подходит рыболовецкое судно. Вот тогда-то я и понял, отчего город такой белый: дома и улицы были покрыты засохшим птичьим дерьмом. За долгие годы эти чайки изгадили там все.

Когда я вернулся в нашу половину, мама выпивала и курила за обеденным столом. По ее лицу я понял, что она не в настроении, а потому, несмотря на холод, пошел в свою комнату, забрался одетый в кровать и натянул на себя одеяло. Немного спустя в моем коконе накопилось тепло, и меня сморил сон. Мне казалось, что прошло всего несколько минут, когда меня разбудил Джим — он стоял рядом с кроватью, завернутый в одеяло.

— Вставай, — сказал он.

Я открыл глаза.

— Сейчас полчетвертого, а папа все еще не вернулся.

— И сколько времени прошло?

— Уже часов пять. Даже если бы он полз, все равно должен был вернуться.

— А что говорит ма?

Джим закрыл глаза, закинул назад голову и издал носом хриплый звук.

— Она вырубилась на кухне. А Мэри стало еще хуже. Нам нужен детский аспирин. Бабуля взяла Мэри к себе, закутала и уложила на диван. А я иду искать папу.

— Тебе стало лучше?

Он сел на краешек кровати и покачал головой. Я только раз видел брата таким слабым — когда пошел на одно из его борцовских соревнований и он проиграл. Мне представился отец — как, увязнув по пояс в снегу, он не может сделать ни шагу и медленно погружается все глубже и глубже, точно в болото.

— Я пойду, — вызвался я.

— Хорошо, — согласился Джим.

Я сбросил с себя одеяло.

— Я смогу, — сказал я, и та часть меня, которая не хотела никуда идти, вдруг куда-то исчезла.

— Тебе придется через окно.

— Я только боюсь провалиться.

— Снег уже не идет, а сугробы вроде покрылись коркой льда, так что будешь нормально скользить.

Я встал с кровати и пошел к шкафу — взять пальто.

— Уже поздно, скоро стемнеет. Нужно добраться до магазинов и поискать его. Если там не найдешь, сразу же возвращайся.

— Хорошо.

Перчатки мои были давно потеряны, а потому я достал из комода пару белых носков и надел на руки.

— Капюшон подними, — сказал Джим.

Мы пошли в его комнату.

— А Бабуля знает? — спросил я.

— Если б знала, то фиг бы тебя отпустила.

И Джим поднял окно.

Внутрь ворвался холодный ветер, и я подошел к окну. Брат помог мне забраться на подоконник, и я наконец выполз на крышу. Неожиданный холод и вид домов, засыпанных снегом, напугали меня, и я присел на корточки. Свинцовые краски неба были такими же насыщенными, как цвет лампочек с пузырьками.

— Ну, если не будешь срать, то слезай с горшка! — прокричал Джим, и я почувствовал его руку у себя на плече.

Я оглянулся — он стоял, высовываясь из окна. Добравшись до края крыши, я лег на живот, как прежде отец. Джим был прав: на поверхности снега была ледяная корочка. Я уже успел проделать половину пути, когда меня обуял страх провалиться. Я вообразил себе, как задыхаюсь в снежном плену, от ужаса стал двигаться быстрее и наконец упал. Решив, что я все-таки провалился, я закричал. Снег, который самортизировал мое падение, доходил мне только до пояса. Я встал и перевел дыхание, удивляясь тому, что сумел выбраться на дорогу. Насколько хватало глаз, дома с обеих сторон улицы были засыпаны снегом, причем высота заносов понижалась к проезжей части. Я вспомнил урок Закона Божьего, на котором миссис Гримм рассказывала нам, как расступилось Красное море.

Медленно, словно во сне, я двигался вперед. Ветер стих, и воцарилась такая тишина, что в какой-то момент мои уши сами произвели звук и мне показалось, что я слышу, как меня зовет Бабуля. Я пробирался к Хаммонд-лейн в конце квартала, надеясь, что снегоуборочная машина прошла там больше чем один раз.

Снова повалил снег. Громадные влажные снежинки падали вокруг, и когда я выбрался на Хаммонд, до наступления темноты оставалось не больше часа. Мои кроссовки промокли и подмерзли. Снег забивался под брюки, а носки были совсем не то что перчатки. Из носа капало. В конце квартала пришлось перебираться через громадный сугроб, нанесенный снегоуборочной машиной. Снег в сугробе был довольно плотным, но мне было страшно забираться наверх, потому что снежная груда казалась высоченной — футов под двадцать. Спустился я на улицу, покрытую всего несколькими дюймами утрамбованного снега. Хаммонд-лейн вела прямо к магазинам. Я устал, но идти стало нетрудно, и я вздохнул с облегчением. За моей спиной из мрака появился черный автомобиль, цепи на его колесах издавали ритмичный звук. Я знал, что это мистер Клири, директор Ист-Лейка, потому что левую руку он держал на баранке, а правую, как и всегда, у горла. Я помахал ему, но он меня не заметил.

Парковка перед магазинами была расчищена и окружена высоченными снежными стенами, напоминая форт. В гастрономе, кондитерской, супермаркете и «Пицце Хауи» было темно, но в конце аптеки вроде бы горел свет. Я представил себе отца — как он стоит у прилавка и разговаривает с продавцом, на носу у которого очки с толстенными стеклами, — и прибавил шаг.

В окне аптеки висел старый постер: коппертоновская девочка, с которой собачонка стаскивает трусики.[47] Внутри явно горел свет, и я, берясь за ручку двери, заглянул внутрь, увидев главный проход между полками. Дверь была заперта. Я попробовал еще и еще раз, потом перешел к боковой двери, чтобы заглянуть в другой проход, но там никого не было. Я постучал в окно. Тупо вглядываясь в освещенное неоновыми лампами пространство, я услышал звук колесных цепей на Хаммонд-лейн. Ритм движения замедлился, и я понял, что машина сворачивает на парковку. Оглянувшись через плечо, я увидел длинную белую машину, которая свернула с дороги и направилась прямо на меня; от света ее фар я сощурился. Я почувствовал такую слабость в коленках, что даже не мог сдвинуться с места. Во рту у меня пересохло. Колесные цепи машины, медленно двигающейся по парковке, клацали в такт с биениями моего сердца. Когда машина доехала до «Пиццы Хауи», страх взорвался во мне, и я бросился за угол аптеки. Передо мной была стена снега, наваленного уборочной машиной. Я вскочил на первую обледеневшую глыбу и стал карабкаться вверх, словно обезьяна, слыша, как за моей спиной останавливается машина и открывается дверь. Добравшись до вершины, я оглянулся на секунду, но, только спрыгнув, понял, что рядом с машиной стоит вовсе не человек в белом плаще, а продавец из аптеки. Падал я примерно с двенадцатифутовой высоты, и в момент приземления на снежный ковер глубиной в два фута колени мои подогнулись, так что я зарылся лицом в снег.

Я поднялся, собираясь перебраться через снежную гору, но передо мной предстала непреодолимая стена льда. Я едва не разрыдался, но все же сдержался. Сгустившаяся тьма навела меня на мысль о теплой кухне — как было бы здорово снова там оказаться. Я несколько раз глубоко вздохнул, думая о том, как вернуться домой. Улица за магазинами, где я оказался, была мне незнакома. Где-то рядом жил Хинкли, а потому я предпочитал здесь не появляться. Но я знал, что эта извивающаяся улица упирается в лес. Я подумал, что снежные заносы под деревьями, наверное, не так высоки и мне удастся пробраться на задний двор Мейсонов, а там — через заборы к нашему дому.

Я отправился в путь, петляя между снежными наносами. Каждое новое освещенное окно — в некоторых виднелись рождественские елки — прибавляло мне настроения. Потом ветер усилился, а вместе с ним — и снег, который бил мне в лицо. Уши у меня ломило от холода, а руки мерзли в карманах пальто. Я едва видел верхушки деревьев в лесу — они терялись наверху в сумерках еще более темных, чем вечерний мрак за домом, мимо которого я проходил. Метель неистовствовала, и мне, чтобы передохнуть, нужно было забраться под деревья. Я прошел по подъездной дорожке темного дома на задний двор и на пути к лесу увидел старый деревянный гараж. Снег нанесло только с одной его стороны. Дверь была открыта, и я на минутку вошел внутрь, чтобы отдохнуть. Там пахло бензином, но какое это было наслаждение — стоять на твердом бетонном полу! Прислонясь к стене и закрыв глаза, я слушал вой ветра.

Я мог бы долго оставаться в гараже. Вскоре я обнаружил, что мои глаза привыкли к темноте, и понял, что всего в футе от меня стоит машина. Белая машина. Я прищурился, вспомнив, как промахнулся с машиной продавца, но тут увидел кое-что за задним сиденьем, возле изогнутого стекла. Опираясь на «плавник» машины, я придвинулся поближе. Это была ребячья бейсболка. Увидев улыбку «Кливлендского индейца», я повернулся и посмотрел на дом. В верхнем окне загорелся свет. Тут я испустил приглушенный крик и пустился наутек. Я и опомниться не успел, как оказался в лесу, несясь по колено в снегу.

Не знаю, как это случилось, но внезапно, придя в себя, я обнаружил, что стучу в заднюю дверь нашего дома. Отец открыл ее и поднял меня на руки.

— Все в порядке, — сказал он, и только тут я понял, как тяжело дышу.

Я стащил с головы капюшон и на мгновение защитился ладонью от яркого света.

— Я ходил тебя искать, — проговорил я чуть ли не сквозь слезы.

— Я знаю, — ответил он и сильнее прижал меня к себе.

Рядом с нами, на полу у входа в гостиную, спала мама, Мэри сидела, читая старую программку скачек, а Джим лежал, натянув на себя несколько одеял и глядя на меня. Его трясло от лихорадки, но он все же сказал:

— Отличная работа.

Я показал на Мэри:

— Ей лучше?

— Да, — ответил отец. — Она пропотела, и вся дрянь из нее ушла.

— Я ее выпотела, — сказала Мэри, оторвавшись от своей программки.

Джим рассмеялся.

Отец послал меня в ванную — снимать мокрую одежду, а сам поднялся в мою комнату и принес мне белье, носки, тапочки и две пижамы. Ноги у меня начали отходить и ужасно зачесались. Одевшись, я вышел в гостиную, где на диване перед елкой сидел отец. На кофейном столике стояли две рюмки и низенькая темная бутылка ликера «Драмбуи». Я сел рядом с отцом, и он налил в рюмки золотистую тягучую жидкость, а потом чиркнул спичкой и поднес ее к моей рюмке. На поверхности ликера заплясал голубой огонек. Отец несколько секунд смотрел на него, а потом сказал:

— А теперь задуй.

Я задул.

— Пусть постоит минуту, — посоветовал мне отец и отхлебнул из своей рюмки, потом закурил сигарету. — Не знаю, как тебе это удалось. Погодка — ого-го-го. Я уже собирался одеваться и искать тебя.

— А почему тебя так долго не было?

— Понимаешь, добрался я до Хаммонд. Там прошла уборочная машина, и я двинулся к магазинам. Прошел с полпути, голову вбок повернул — а там рука из снега торчит. Сначала я подумал, что мне показалось. Но потом подошел поближе, стал разгребать снег, а там — тело.

И отец еще раз отхлебнул из стакана.

— И что ты сделал?

— Ну, выкопал я его. Он замерз совсем. Весь твердый был — ну ровно как статуя. Наконец я перевернул тело — глаза у него потрескались, как стекло. И знаешь, кто это был?

— Кто?

Он показал в сторону улицы двумя пальцами, между которыми была зажата сигарета.

— Мужик с нашей улицы. Ну, ты его знаешь. С белками.

— Мистер Барзита, — сказал я и ощутил этот снег у себя на лице.

Я представил Барзиту — как он сидит под деревьями с ружьем на коленях, а глаза у него все потрескались — и потянулся к стакану с «Драмбуи». Глоток — и во рту у меня очутилась сладковатая расплавленная лава. Барзита превратился в конфетти.

— Так что сорвал он свою последнюю инжирину, — продолжил отец. — Ну, нашел я его, а значит, нужно было идти в магазин и там с таксофона звонить в полицию. Мне сказали, чтобы я вернулся и ждал у тела. Вот я и вернулся. Простоял там на холоде два часа. Наконец приехал полицейский, мы с ним отволокли тело на заднее сиденье его машины и отвезли в больницу. По пути туда мы забуксовали в снегу, и пришлось откапываться. А еще другим помогали, кто забуксовал. Вот такая канитель — одно на другое, одно на другое. Чего только у меня не спрашивали. Они решили, что бедняга пошел в магазин, а его в темноте, наверно, сшибла уборочная машина — у него шея была сломана. Когда все это закончилось, полицейский отвез меня назад. Мне ведь нужно было купить аспирин и еще кое-чего. Но по пути новая фигня — ему поступил вызов, так что он меня высадил у библиотеки. Вот так, одно к другому.

Отец встал и выключил свет, оставив только гирлянду на елке. Мы сидели молча, глядя на цветные колбочки. Я выпил только полрюмки «Драмбуи» и поставил ликер на стол.

— Ну, ты уже щурился в этом году? — спросил он.

Была у него такая фишка — щуриться, глядя на рождественскую елку в темноте. Мы оба пощурились некоторое время, потом я закинул голову и закрыл глаза.

— Ну хорошо, — сказал отец. — А сколько будет девятью девять?

Я притворился, что сплю, и услышал тихий голос Мэри из кухни:

— Восемьдесят один.

На следующий день, как только ему удалось пробиться, пришел рабочий и починил мазутную горелку. Слава богу, теперь можно было выбраться из кухни. Джиму стало лучше, только насморк у него еще не прошел. Мы с ним вышли на морозный воздух под яркое солнце, чтобы помочь отцу — который вечером уходил на работу — прокопать тропинку к улице и высвободить машины. Я искал случая поговорить с Джимом о том, что видел вчера, и вот наконец отец ненадолго зашел в дом.

— Ладно, с Барзитой я ошибся, — признал я, — но зато теперь я знаю, где живет мужик с белой машиной.

— Где?

Я рассказал о доме с гаражом у леса.

— Что, если это он убил Барзиту, а потом в метель выбросил тело на дорогу? — предположил Джим.

— Я об этом не подумал — просто понял, что был не прав.

— Если ты об этом не подумал, то так оно, наверное, и есть. Мы пройдем по лесу, и ты сможешь мне показать дом этого типа, только надо ждать, пока сойдет снег. Иначе он найдет нас по следам.

— А я ведь оставил следы.

— Будем надеяться, что их замело.

В дни, оставшиеся от рождественских каникул, мы катались на санках, играли с другими ребятами в снежки — стенка на стенку, а как-то раз я и Джим сходили на залив: отец Ларри Марча сообщил ему, что весь залив затянуло льдом. Джим сказал, что это у старика Марча мозги затянуло льдом, но мы все же отправились к заливу, а вокруг нас под зимним солнцем крутилась мелкая снежная крупа. На заливе были ледяные глыбы, возвышавшиеся над поверхностью на фут-другой. Местами лед горбился, а кое-где встречались ровные, чистые проплешины, и сквозь них можно было заглянуть в толщу воды. Если бы я не боялся провалиться, Джим дошел бы до самого Каптри-Айленда. Когда я сказал ему, что возвращаюсь на берег, он повернулся и проговорил:

— Я знаю, почему Мэри нам не помогает.

— Почему же?

— Они с Дедом сейчас не ведут подсчетов по скачкам. Дед мне сказал на днях, что ждет поросячьих бегов в Хайали. А пока скачек нет, ему и ставки делать не на что. Мэри наверняка считает, что у нее каникулы, как у Деда.

Тем же вечером мы, стоя перед Драным городом, спросили у Мэри, верна ли теория Джима. Она ничего не ответила — только подошла к щиту и принялась внимательно его разглядывать. Мы постояли некоторое время, потом Джим посмотрел на меня и покачал головой. Дотянувшись через плечо Мэри до бродяги, он взял фигурку и попытался всучить сестре. Но та оттолкнула его руку.

— Нет, — сказала она и оглядела щит.

Затем нашла белую машину, стоявшую у дома мистера Барзиты, взяла ее и опустила ровнехонько перед нашим домом.

— Когда? — спросил Джим.

— Сейчас, — ответила Мэри.

— Сейчас? — переспросил я.

— Прямо сейчас, — подтвердила она.

Джим уже несся по лестнице, а я старался не отстать от него. Мы подбежали к окну, выходящему на улицу, и стали вглядываться в темноту. Повсюду лежал снег, а в небе стояла полная луна.

— Вот черт, — сказал я и секунду спустя увидел свет фар.

Мимо дома медленно проползла белая машина. Когда ее задние огни скрылись из вида, Джим отошел от окна и сел на диван.

— Я тебе говорил, — сказал я.

Когда мы вернулись в подвал сообщить Мэри, что все правильно, она уже успела удалиться на свою половину. Мы услышали голос Микки. Потом миссис Харкмар сказала ему, что он на все вопросы ответил верно. Джим перевел взгляд на город.

— Бродяга бродяжничает, — сказал он.

— Кто?

— Эй, посмотри-ка, кого она тут переставила.

Джим показал на фигурку Чарли Эдисона — теперь она была в нашем заднем дворе.

— Это что значит? — спросил я, чувствуя, что Джим уловил нотку ужаса в моем голосе.

— Он придет за тобой через канализацию.

Я рассмеялся. Но позднее, когда свет в доме погас и я лежал в своей кровати, а Чарли прятался за открытой дверью моего шкафа, мне было вовсе не смешно. В ту ночь голос Чарли пробивался через стенания антенны. Три раза он прорывался сквозь этот шум — Чарли звал свою мать. Каждый раз, когда глаза мои почти смыкались, я слышал его.

Снова начались занятия, и в начале урока по физкультуре Ходжес Стампер, здоровенный странноватый детина, подошел ко мне сзади, обхватил рукой за шею и придушил. Наш физкультурник Гриншоу стоял неподалеку, почесывая себе яйца, и смотрел на все это. Ходжес так стиснул мне горло, что я дышать не мог. Каблуком кроссовки я изо всех сил ударил Стампера в голень, он хрюкнул и отпустил меня. В уголках рта у Стампера были слюни, и он улыбался. Я крадучись отошел в сторонку и постарался как можно незаметнее пристроиться возле скамеек.

Наконец Гриншоу дунул в свой свисток и сказал нам, что на Новый год изобрел новый вид спорта — «Столкнуть с матов». Середина физкультурного зала была укрыта борцовскими матами. Гриншоу выстроил нас в шеренгу и попросил Джейка Харвида и Ларри Марча быть капитанами и составить команды. Я был выбран третьим, если считать с конца. Мои акции выросли в цене.

— Команды становятся по сторонам мата лицом друг к другу, — объяснил Гриншоу. — Я даю свисток, и вы ползете навстречу команде противника. Кто встанет — выходит из игры. Смысл в том, чтобы дотащить противника до края мата и заставить его любой частью тела коснуться деревянного пола. Кто коснулся — выходит из игры. А победивший может помогать своим оставшимся товарищам.

Он выстроил нас вдоль матов, указав место каждой команды, а потом закричал: «Положение на четвереньках!» — и мы встали, как нам было сказано. Гриншоу поднес свисток к губам, выждал секунд десять, а потом дунул. Мы двинулись вперед. Я полз, отыскивая глазами кого-нибудь из двух ребят послабее меня, и наконец увидел одного — мягкого и белого, как пастила. Он, словно в трансе, замер, стоя на коленях, а я устремился к нему.

Но прежде чем я добрался до противника, кто-то напал на меня сбоку. Я повернул голову — это был Хинкли. Он ухватился за мою ногу и принялся тащить. Я улегся на живот и попытался вцепиться пальцами в мат, но ничего не вышло — Хинкли волок меня. Он уже готов был опустить мою ногу на деревянные планки пола, когда я перевернулся на спину и, лягнув его, выкинул с мата. Я успел подняться вовремя, чтобы увидеть недоуменное выражение на лице Хинкли. Гриншоу дунул в свой свисток и показал Хинкли, что тот выбывает из игры.

Я повернулся лицом к самому центру зала — там разыгрывалось сражение. Наша команда сбросила на пол всех, кроме Стампера, который стоял, как гора, посредине всего этого, а ребята обступили его со всех сторон. Я присоединился к свалке. Стампер толкался, хрипел и плевался, но нас было слишком много на него одного. В конечном счете нам удалось свалить Стампера, и мы поволокли его к краю, как лилипуты — Гулливера. Я поднял взгляд и увидел, что Гриншоу с улыбкой глядит на нас. Голова Стампера нависала над деревянным полом, но нам никак не удавалось наклонить ее, и тогда пятеро ребят на счет «три» одновременно пригнули его голову так, что она громко треснулась о половицы. В тот день я еще два раза видел Стампера: один раз в уборной, а другой — когда пошел попить из фонтанчика. Он оба раза стоял, прислонившись к стене в коридоре, и оба раза спросил меня, не наступило ли еще время завтрака.

На уроке арифметики Крапп мучил нас делением в столбик, и в разгар его объяснений мы увидели в окно, как на бейсбольном поле словно из ниоткуда появился мистер Роджерс с воздетым вверх перстом. Крапп уставился на него так, словно тот был призраком. Бывший библиотекарь обходил бейсбольные базы, пробираясь через подтаявшие комья снега. Дойдя до второй, он остановился и поаплодировал себе. На третьей он показал «в безопасности» и повернулся лицом к ликующим болельщикам. На «доме» выросла небольшая ледяная горка. Роджерс добрался до ее вершины; сильный ветер дул ему в лицо. Потом на ноле появилась полицейская машина; мы встали и сгрудились у окон, словно смотрели кино. Крапп помалкивал. Из черно-белой машины с мигалкой вышли двое полицейских, взяли мистера Роджерса под руки и запихали на заднее сиденье, а он меж тем что-то говорил без умолку. Взревел мотор, и машина покатила к Канализационной горке.

Крапп велел нам сесть, закрыл учебник по арифметике и посмотрел на часы. До конца занятия оставалось пятнадцать минут. Он прошел за свой стол, взял стул, поднял его и медленно перенес на место перед классом, поставил и сел лицом к нам.

— А теперь до самого звонка я буду отвечать на любые вопросы, какие у вас есть. Можете спрашивать что угодно, кроме одного, — сказал он. — Не спрашивайте, почему небо голубое.

В классе воцарилась мертвая тишина. Я почувствовал, как все напряглись, словно одна сжавшаяся мышца. Никто не ждал от Краппа ничего хорошего. Он смотрел над нашими головами в какую-то точку на черной стене. Я так вперился в настенные часы, что видел движение минутной стрелки. Почти четверть часа полной тишины. Когда до конца оставалось четыре минуты, в мою голову пришел вопрос. Мне представился я, собственной персоной. Я поднял руку и спросил: «Где Чарли Эдисон?» Но на самом деле ничего такого не было. Наконец Ходжес Стампер поднял руку и спросил:

— Скажите, а скоро ланч?

— Ланч уже был, — сказал Крапп, и тут зазвенел звонок.

Джим три раза заставил меня повторить эту историю. Он назвал все это «мягкой стороной Краппа», но я рассказал ему о том, как Крапп сидел, разглядывая нас и сложив руки на груди.

— Будто у него есть все ответы, — заметил я. — Тоже мне, индийский свами.

— Еще немного — и он будет гулять по бейсбольному полю.

В день, когда начались лошадиные бега в Хайали, Джим решил, что снег уже достаточно сошел и мы можем поискать дом человека в белом плаще. Была суббота, вовсю светило солнце, дул легкий ветерок. Когда мы перебрались через ручей за домом Халловеев, Джим сказал:

— Сколько можно называть его «человек в белом плаще»? Уж слишком длинно.

— А как ты хочешь его называть?

Мы шагнули на тропинку, и Джим сказал:

— Понятия не имею. Ты помнишь, как звали монахиню, которая говорила нам о том, что он бродит по земле? Ее звали сестра Джо, так может…

— Брат Джо?

— Джозефина.

— Нет, — тут же сказал я, — нельзя его так называть.

— Тогда, может, Трупмен? Ну типа как Бэтмен?

— Я не хочу произносить такое имя.

— Ну так чего же ты хочешь?

Я подумал, не назвать ли его доктором Ватсоном, и уже собирался предложить это Джиму, когда он вдруг сказал:

— Постой-ка! Мы его будем звать Роджер… потому что у него лицо как череп, а флаг с черепом называется Веселый Роджер. Как думаешь? Давай называть его Веселым Роджером.

— Слишком похоже на мистера Роджерса.

— Тогда Краппов сын.

— А что, если доктор Ватсон?

— Не, фигня. Можно его для краткости называть просто мистер Уайт.[48]

— Ладно, — согласился я, хотя был вовсе не в восторге от этой идеи, а потом мы оба несколько раз произнесли это имя, чтобы попрактиковаться.

Снова перебираясь через ручей, мы натолкнулись на форт Тони Калфано — шалаш из древесных веток и валежника, наваленных на треугольник вбитых в землю бревен. Калфано охотился в лесу со своим пневматическим пистолетом. Он учился в моем классе и жил за углом от нас, рядом с миссис Гримм. С подстреленных белок он сдирал шкурки, сушил их и прибивал к стене своего форта. Перед этим я только два раза случайно выходил к этому месту, и оба раза вид его бросал меня в дрожь. В школе Калфано говорил мне, что знает, где в лесу растет сассафрас, и что он обрывает с него листья и готовит из них чай. Как-то раз Том Фрост спросил у Тони, почему того не было в школе. На самом деле Том знал, что у Тони в тот день была полиция, потому что его матушка свихнулась. И Калфано ответил ему: «Мороз за письку укусил».[49]

Потом мы миновали место под названием «кратер» — округлое углубление посреди леса, по дороге к путям. Кратер, глубиной около двенадцати футов, был довольно обширным. По его краю шел осыпающийся земляной вал, а внутри росли, как трава, карликовые сосенки по колено высотой. За дальней кромкой кратера на деревьях восседали вороны. Нам эта часть леса была плохо знакома. Чтобы найти дом мистера Уайта, все время приходилось почти что выбираться на опушку.

Каждый раз, видя задний двор справа от нас, мы крадучись продвигались к краю леса, оставаясь при этом за деревьями, и смотрели, нет ли на участке деревянного гаража. Однажды мы нашли такой гараж, но, посмотрев на дом, я не увидел высокого окна, где в тот раз загорелся свет. Я отрицательно покачал головой, и Джим рассмеялся:

— Может, тебе это место приснилось?

— Не, я его видел.

— А Лорела и Харди там не было?

Я показал ему средний палец.

— Ну ладно, — сказал Джим, и мы продолжили поиски, двигаясь туда-сюда вдоль западной кромки леса. Наконец он отрубил: — Все, забудь об этом.

И мы двинулись к нашему дому. Дойдя до середины кратера, Джим остановился и повернул на запад.

— Давай еще здесь посмотрим, — предложил он.

Мы прошли через заросли низеньких сосенок и забрались по склону наверх. Тут стояли гигантские сосны с ветками, свисавшими до самой земли. Я вдруг вспомнил, что бежал здесь в ту ночь, по пояс в снегу. И тут мне стало ясно, что мы близки к цели.

— Вот оно, — сказал я Джиму.

В этих краях мы раньше не бывали. Тут рос настоящий лес с высокими соснами, пожухлые иглы которых устилали землю. Ветки были гак высоко над нами, что если иногда через них прорывалось солнце, то это было похоже на луч из «Флэша Гордона».[50] Страх накапливался в моих мышцах, а голова плохо соображала. Наконец я различил сквозь деревья край гаража, сразу же присел и шепотом позвал Джима. Повернувшись и увидев меня, он тоже присел. Я показал на гараж. Джиму гаража не было видно, поэтому он отполз назад ко мне и посмотрел снова.

Минуту спустя мы уже были за последним рядом сосен, откуда открывался хороший вид на гараж, задний двор и дом. При свете дня место это выглядело мирным и спокойным, что лишь усиливало мой страх. Мы долго прятались там, прислушиваясь к вою ветра и глазея на окна. Я представил себе, как Чарли Эдисон содержится там в плену, и во рту у меня все пересохло. Силы покидали меня через подошвы кроссовок.

Джим повернулся ко мне и прошептал:

— Если что случится — беги домой и скажи, чтобы вызвали полицию.

После этого он пустился бежать по небольшому открытому пространству к задней стенке гаража. Я не мог поверить, что Джим покинул меня, а одному оставаться не хотелось. Я побежал было следом, но он повернулся и, подняв руку, остановил меня. Затем Джим встал в полный рост и скрылся из вида, обогнув гараж с той стороны, которая не была видна из дома. Каждую секунду я ждал, что дверь со скрипом распахнется и в окне наверху загорится свет. Сто лет, наверное, прошло, прежде чем Джим появился из-за гаража и помахал мне рукой — мол, подходи.

Я подбежал к нему, и он прошептал:

— Машины нет. Наверное, уехал убивать кого-нибудь.

Я остановился.

— Давай-давай, — сказал Джим. — Скорее. Хочу показать тебе кое-что.

Я глубоко вздохнул, прежде чем войти в полумрак гаража. На бетонном полу стояли канистры с маслом, а вдоль стенок тянулись полки, уставленные пустыми бутылками из-под «Мистера Клина». Все они были повернуты этикеткой наружу. На ней был нарисован лысый мужик со сложенными на груди руками. Джим ухватил меня за локоть:

— Посмотри, что здесь.

Он медленно потащил меня в глубь гаража. Я увидел огромную серебряную коробку шириной почти со все помещение. Внутри гудело что-то электрическое.

— Что это? — спросил я.

— Гигантский холодильник.

В моем воображении возник образ Барзиты — глаза потрескались, щетина на подбородке схвачена морозом, руки скрючены, весь он твердый, как ледяная глыба. Я вырвал свою руку и, воскликнув: «Нет!» — припустил прочь. Пробегая мимо задней стенки гаража, я услышал шуршание шин на подъездной дорожке. Тут меня догнал Джим, и мы вместе бросились в лес, где остановились и присели, чтобы перевести дух. Задний двор был прекрасно виден, и мы принялись вести наблюдение.

— Он тебя видел? — спросил я у Джима.

— Ни-ни.

Звук закрывающейся внутри гаража автомобильной двери заставил нас замолчать. Мы увидели, как человек вышел и направился к крылечку задней двери. На нем была белая шляпа от дождя, а на запястье висел черный зонтик. Мистер Уайт был костлявым, с большим кадыком и острым носом. Он потянулся рукой к перилам на крыльце, но вдруг замер, чуть повернулся и посмотрел через плечо в лес. После этого он сделал два шага точно в нашу сторону. Я почувствовал, как Джим ухватил меня за лодыжку, чтобы я не двигался с места. Мистер Уайт снова остановился и принюхался. В какой-то момент мне показалось, что он смотрит прямо мне в глаза.

Наконец он снова повернулся к крыльцу и поднялся по ступенькам. Как только дверь закрылась, мы понеслись как сумасшедшие. Пробежав половину кратера, мы принялись смеяться, а от этого я помчался еще быстрее. Остановились мы где-то неподалеку от дома.

— Он убил Барзиту, заморозил его, а когда выпал снег, выбросил тело на дорогу, — сказал Джим.

— Ты так думаешь?

— А ты как думаешь?

— Мне не дает покоя весь этот «Мистер Клин».

— И мне тоже.

— Может, он счищает им следы смерти.

— Сто бутылок на покойника, — сказал Джим.

Мэри рванула из своих каникул, как Рим Гропер, любимая лошадь Деда, и стала приходить в Драный город не меньше раза в день. Каждый раз, когда, сделав домашнее задание, мы с Джимом спускались в подвал, все фигурки стояли на новых местах. Мистер Фелина был на своей подъездной дорожке, а мистер Курдмейер в разгар зимы много времени проводил в виноградной беседке. Прежде всего мы выискивали бродягу и белую машину. Бродяга бродяжничал у школы, а белая машина проезжала мимо дома Бориса.

— Он что же — сразу в двух местах? — спросил Джим.

— Он обладает сверхъестественной силой, — сказал я.

— Ты думаешь, он разделяется, и одна его часть шпионит за людьми, а другая их убивает?

— Не исключено.

Мы снова принялись искать правильное расположение, которое подсказало бы нам, где мистер Уайт нанесет следующий удар.

— Ну и что мы будем делать, если вычислим это? — спросил я.

— Что-нибудь сделать надо будет.

Мы раз десять спрашивали Мэри, как она все это вычисляет, но та в ответ только качала головой. Но как-то вечером, разглядывая Драный город, с другой половины подвала мы услышали голос миссис Харкмар. Она объясняла Микки и другим ученикам, как работает система.

— Это очень сложно, так что если ничего не поймете, не переживайте, — говорила миссис Харкмар ровным, как у робота, голосом. — Сначала они стартуют, а потом вы начинаете считать — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Потом один, два, три, четыре, пять, шесть. Потом один, два, три четыре. Один два, три, четыре, пять, шесть. Вот так. Потом вы начинаете много складывать и умножать. Быстро и еще быстрее при повороте назад. Нужно видеть их у себя в голове. Видеть. Вот они выходят на финишную прямую. Следите за каждым. Что с ними будет? Выиграют они, займут призовое место или просто поучаствуют?

Потом мы услышали хлопок линейки по столу и поняли, что урок закончен.

Джим посмотрел на меня и покачал головой. Мы рассмеялись, но так, чтобы Микки нас не слышал. Несколько минут спустя Джим сунул руку в карман и вытащил что-то.

— Да, я забыл тебе показать.

Он протянул мне нечто, похожее на бейсбольную карточку. Это была старая карточка клуба «Нью-Йорк янки», выпущенная «Топпсом».[51] На ней была не фотография, а нарисованный портрет игрока по имени Скотт Ридли. У него, как у Краппа, была короткая стрижка и усы, а на правой руке — перчатка. Надпись гласила, что это питчер.

— Я нашел это в гараже мистера Уайта, — сказал он. — Она была прислонена к одной из бутылок «Мистера Клина».

— Правда?

Джим кивнул.

— Старая, — заметил я.

— Пятьдесят третьего года. Я посмотрел на обороте.

Я никогда не понимал, что пишут на обороте бейсбольных карточек.

— Где? — спросил я.

Он перевернул открытку и показал мне на цифру. Я кивнул, хотя на самом деле так ничего и не увидел.

— Мистер Уайт собирает бутылки «Мистера Клина» и старые бейсбольные карточки, — сказал Джим.

— Ну?

— Иди запиши это. — И брат показал на лестницу.

Весь вечер я размышлял о лекции миссис Харкмар, но отец вернулся с работы раньше обычного и решил, что пора мне осваивать арифметику по его методу. Мы расположились в столовой с открытым учебником. Отец взял один из желтых блокнотов, в которых иногда сам для себя решал разные задачки, а я — свою школьную тетрадь. Он дал мне один из подобранных им карандашей. Работая по ночам уборщиком в универмаге, он порой находил в мусорных корзинах полуисписанные карандаши и затачивал их так, что они становились острее иголок доктора Гербера.

— Вот это хорошие карандаши, — сказал он.

Я кивнул.

Когда отец записывал цифры, рука его двигалась быстро, а карандаш издавал режущий звук. Семеркам он всегда добавлял перекладину. Начали мы с таблицы умножения. До пяти я еще знал, а потом начинался полный мрак. Отец спросил, сколько будет шестью девять. Я начал считать на пальцах, и в какой-то момент цифры в моей голове (а я представлял их как наборы палочек) превратились в глаза. Ряды глаз изучали меня. Я долго соображал в тишине, чувствуя, как правильный ответ ускользает от меня, и наконец сказал сколько. Отец покачал головой:

— Пятьдесят четыре.

Он составил шесть наборов палочек, по девять штук в каждом, чтобы я их пересчитал. Я пересчитал. Потом он задал мне еще один вопрос, и я опять ответил неверно. Отец поправил меня, а потом мы вернулись к тому, сколько будет шестью девять.

— Пятьдесят один, — сказал я.

Лицо у отца покраснело, и он, ткнув меня в грудь указательным пальцем, крикнул:

— Думай!

Когда мы закончили с умножением, с него пот катил градом. Мы перешли к моему домашнему заданию по арифметике. Самолеты и поезда, все в разное время, отправляются куда-то со скоростью сто миль в час, обгоняют друг друга, останавливаются на пятнадцать минут, чтобы высадить пассажиров А, Б, В и Г в Чикаго, или Нью-Йорке, или Майами. Я попытался представить все это, и меня заклинило. Отец нарисовал самолет с указывающей вперед стрелочкой и соединил его с разными точками — на земле, насколько я понял. Получился треугольник. Потом он написал: «100 миль в час», провел между ногами треугольника прямую пунктирную линию и написал по углам «А, Б, В». В верхнем углу был самолет. За пределами треугольника отец поставил букву «Г», нарисовал прямоугольник и написал печатными буквами «Вокзал». После этого он спросил:

— Сколько от Чикаго до Нью-Йорка и когда Г встретит В и А? Ты подумай, а я скоро вернусь.

Он встал, вышел в гостиную и включил телевизор. Я сидел, переводя взгляд с его картинки на учебник и обратно. В голове был полный туман, и мысли мои наконец обратились к другим вещам. Некоторое время я разглядывал сучки на деревянных панелях — они здорово смахивали на орущие физиономии.

В середине стола была медная миска с фруктами — несколько бананов, апельсин, два яблока. Все они начинали портиться. Над миской летали три крохотные мушки. Я долго не сводил взгляда с миски — меня обуяла такая усталость, что я не мог придумать, на что бы еще посмотреть. Я был словно зачарован. Моя рука с карандашом поднялась над столом, потянулась к фруктам и очень медленно проколола яблоко — сквозь подгнившую кожуру карандаш вошел в мякоть. Я проткнул яблоко трижды, а потом понял, что делаю, и тогда вонзил карандаш еще в один фрукт. Его острие оставляло аккуратные темные дырочки.

— Ну и какой ответ? — спросил отец, возвращаясь к столу.

— А, — сказал я.

Я увидел, что он скользит взглядом по фруктам.

— Это что еще за ерунда? — Отец показал на миску.

— Я хотел предупредить, что фрукты есть уже нельзя, и, пока решал задачку, проколол их.

Отец вперился в меня взглядом, и мне пришлось отвернуться.

— Отправляйся в кровать, — скомандовал он.

Я побрел прочь от стола, слыша, как отец сминает свой рисунок с самолетом и треугольником. «„А“ — от Абсолютного невежества», — с отвращением пробормотал он.

Когда я оказался в спальне, антенна помалкивала. Но зато я представил себе аромат трубочного табака мистера Уайта. Запах был таким сильным, что я почти мог видеть его. Джордж несколько раз спрыгивал с кровати, пробегал по комнате, нюхал шкаф. И вот пришло утро — как удар кулаком в лицо.

Три вечера подряд мы находили белую машину неподалеку от дома уборщика Бориса. На четвертый день она оказалась припаркованной на его подъездной дорожке. Джим поднял машину над Драным городом и сказал:

— Надо немедленно сделать что-нибудь.

— Ты имеешь в виду Бориса?

Он кивнул.

— Если мы скажем маме или папе, то получим нахлобучку — почему не сказали раньше. А если скажем полиции, тоже получим нахлобучку. Надо им позвонить, не называя наших имен, и сообщить все, что нам известно и кто, как мы думаем, будет следующим. И сразу повесить трубку.

— Нет, — сказал я. — Если им позвонить, они смогут вычислить номер. Я это видел в «Перри Мейсоне».[52] Нужно написать письмо без обратного адреса.

Джиму эта мысль понравилась, и он отправил меня за моей тетрадью. Я вернулся в подвал, и он продиктовал мне все от первого до последнего слова.

Я торопился, записывая за братом, руку у меня свело судорогой, и письмо закончил Джим. Вырывая страничку из моей тетради, он сказал:

— Давай пошлем еще и Краппу.

— То же, что и полиции?

— Нет, для него будет специальное послание, — сказал Джим, взял карандаш и склонился над моей тетрадью. Написал он только три слова, потом вырвал страничку и поднял над столом. Большими неровными буквами на ней было начертано:

Мы рассмеялись.

— Адрес можно найти в телефонной книге, — сказал Джим. — Поищи конверт, а марки я сам найду.

Отправляясь к почтовому ящику на углу, я набрал в легкие побольше воздуха. Улица сверкала под фонарями, а над лужайками поднимался пар. Бросив взгляд вдоль улицы, я убедился, что мне навстречу никто не едет, и припустил рысцой. В кармане моем лежали два анонимных письма, а куртку я не застегнул, чтобы быстрее бежать. В мгновение ока я преодолел половину пути до поворота на Хаммонд. Единственное, что замедляло мой бег, — это вид дома мистера Барзиты на другой стороне улицы. Он стоял там в темноте, приземистый, совершенно мертвый, за сетью скрещенных ветвей. Потянувшись к рукоятке почтового ящика, я посмотрел вниз, и то, что сперва показалось мне снежным комом, трансформировалось в мертвого котенка, лежащего с открытым ртом на мерзлой земле. У него были острые зубки и белая-белая шерстка. Рядом, в нескольких дюймах, кто-то поставил полмисочки молока, которое тоже замерзло. Я бросил письма в почтовый ящик и на полной скорости помчался назад.

Бабуля залезла в шкаф, стоявший в ее спальне, и вытащила длинную темно-коричневую дубинку с плетеной ярко-синей кисточкой на рукоятке.

— Это парадная, — сказала она, протягивая дубинку Джиму.

— Ничего себе, — удивился тот.

Мэри потрогала кисточку.

Бабуля порылась еще и вытащила дубинку с игральными костями. Она была короче и грубее, чем парадная, и светлее ее. В боковину были вделаны две кости — шестеркой и единицей наружу. Бабуля протянула дубинку мне. Я почувствовал, как энергия вливается в мою руку.

Следующий экземпляр блестел, как скорпион, и Бабуля продемонстрировала его в действии, несколько раз стукнув себя по ладони увесистой резиновой штуковиной.

— Этим можно и череп проломить, — сказала она.

Джим потянулся было к дубинке, но Бабуля рассмеялась: «Нет уж, фигушки» — и убрала ее в шкаф.

Мэри подошла к туалетному столику — посмотреть на стеклянную Деву Марию, наполненную лурдской водой, но Бабуля позвала ее и вручила настоящий полицейский значок. Потом из кармана халата она вытащила полицейский револьвер. Рукоятка была деревянной, а все остальные части отливали матовым серебряным блеском. Бабуля подняла его над нашими головами, рука ее чуть подрагивала. Джим потянулся к пистолету, а я слегка пригнулся. Мэри выставила вперед полицейский значок.

— Нельзя трогать. Он у меня на всякий случай заряжен, — предупредила Бабуля.

— Это ты заряжена! — крикнул из коридора Дед.

Бабуля рассмеялась и убрала пистолет. Она позволила нам еще несколько секунд подержать дубинки, а когда Джим сделал вид, что собирается проломить мне череп, попросила их назад. Мы ушам своим не могли поверить, когда она разрешила Мэри взять значок.

— Мы его разделим, — сказал Джим.

— Нет, — ответила Мэри и вышла из спальни.

Мы услышали, как открылась и закрылась дверь на половину Бабули и Деда. Бабуля дала мне и Джиму по печенью. Мы уселись с Дедом за кухонный стол, и он закурил «Честерфилд». Бабуля вскипятила чай и села вместе с нами.

Намучившись с «Сайласом Марнером»,[53] Крапп отер мел с рук и отошел от доски.

— Кажется, — сказал он, — кто-то написал мне письмо.

Лицо его покраснело, челюсти сжались. Услышав про письмо, я чуть штаны не замочил. «Не отворачивайся», — напомнил я себе.

— Кто-то прислал мне письмо — думаю, чтобы меня оскорбить, — продолжил Крапп.

Засунув руку в карман рубашки, он вытащил аккуратно сложенный листик бумаги, развернул его и показал классу. Мы прочли. Тиму Салливану пришлось обеими руками закрыть лицо, но он не издал ни звука.

— Я думаю, это сделал кто-то из вас, — Крапп стал заглядывать в глаза каждому по очереди, — поскольку автор допустил ошибку.

Когда Крапп дошел до меня, я изо всех сил постарался не моргнуть.

— Вообще-то говоря, — заявил он, потирая руками, после того как сложил письмо и поместил его обратно в карман, — я знаю, кто это. Вы забыли, что ваши почерки все время передо мной. Я взял письмо, потом листки с одной из ваших контрольных и сравнил почерки. Может быть, виновный признается сам?

Я знал, что Джим ни за что бы не признался. Он бы сидел себе потихоньку, едва заметно кивая. Так собирался сделать и я, но чувствовал, что слабею с каждой секундой. Какая-то часть меня хотела вскочить и сказать: «Это я». Но вдруг я понял, что на самом-то деле это был не я, и тут Крапп хлопнул в ладоши со словами:

— Уилл Хинкли, выйди-ка сюда.

У меня все внутри похолодело, но я автоматически рассмеялся. На меня, однако, никто не обратил внимания, потому что все начали перешептываться.

— Тишина! — крикнул Крапп.

— Я этого не делал, — сказал Уилл, отказываясь выходить из-за своего стола.

— Иди сюда, — велел Крапп.

Он дрожал, точно Джордж, когда его дразнишь, подсовывая кроссовку к морде.

— Не писал я вам никаких писем, — сказал Хинкли, и его кадык заходил как сумасшедший.

— У меня есть доказательство. Иди в директорскую. Твои родители ждут тебя вместе с мистером Клири.

Хинкли вышел из-за своего стола с покрасневшим лицом, в глазах его стояли слезы. Когда он открыл дверь класса, Крапп сказал ему:

— Никто не смеет говорить мне такие вещи, молодой человек.

— Я ничего и не говорил, — сказал Хинкли и припустил по коридору. На повороте его кроссовки заскрежетали, как покрышки.

Дверь захлопнулась, и Крапп велел нам достать учебники по арифметике.

На протяжении всего путешествия А, Б, В и Г от Чикаго до Нью-Йорка со скоростью сто миль в час я представлял себе, как в полиции открывают то, другое письмо. И воображал, как они прыгают в свои черно-белые машины, включают сирены и мчатся к дому мистера Уайта. Затем стучат в заднюю дверь, держа пистолеты наготове. Внутри дома темно и пахнет «Мистером Клином». Слышно, как мистер Уайт бежит вверх по лестнице. К тому времени, как туда попадают полицейские, они находят только соляной столб посередине чердака.

Джиму не понравилось то, что я ему рассказал.

— Плохо дело, — проговорил он.

— Почему? — спросил я.

— Теперь в полиции решат, что Хинкли и второе письмо сочинил, и когда схватят мистера Уайта, то все заслуги припишут ему.

— Мы могли бы все рассказать сами, и тогда заслуги приписали бы нам.

— Ну да.

— Тим сказал мне, что теперь Хинкли в наказание весь год будет оставаться в школе после уроков и носить корзинки с мусором в котельную.

— Ладно, пусть все достанется Хинкли.

В этот вечер у мамы был плохой вечер. Она рассвирепела, ее лицо дышало гневом. Воздух стал разреженным, и дышать им было тяжело. Мама оскорбляла отца, бранилась, опрокидывала один стакан с вином за другим. Отец сидел за своим концом обеденного стола и, склонив голову, курил сигарету. Мэри и Джим скрылись в подвале. Я убежал в свою комнату, улегся на кровать и разрыдался в подушку. Мамин голос доносился до меня снизу — непрекращающийся обстрел, который, словно метель, переходил в завывание, стихал, потом снова набирал силу. Он продолжался и продолжался, но от отца я так и не услышал ни слова.

Наконец меня сморил сон, а когда я проснулся, в доме было тихо. Я выбрался из кровати и потихоньку спустился вниз. Свет в доме был потушен, повсюду висели клубы сигаретного дыма. Из спальни в конце коридора доносился отцовский храп. Я оглянулся в темноте в поисках бутылки вина, нашел ее на бортике раковины и взял за горлышко.

Дойдя до задней двери, я, стараясь не шуметь, отодвинул защелку и открыл внутреннюю дверь, потом распахнул наружную. Ступив одной ногой на крыльцо и наполовину высунувшись из дома, я зашвырнул бутылку в ночной мрак. Она звякнула о землю, но, похоже, не разбилась. Повернувшись лицом к дому, я подскочил на месте: в дверях стояла Бабуля в халате и сеточке.

— Ну-ка иди и принеси ее, — сказала она.

Я заплакал. Она сделала шаг вперед, обняла меня и через минуту прошептала:

— Иди.

Я шагнул в темноту — босиком и в пижаме. Было ужасно холодно. Я несколько раз обошел то место, где, как думал, могла быть бутылка, но нашел ее, лишь коснувшись ногой. Дома Бабуля полотенцем отерла с бутылки грязь. Я показал, где она стояла, и Бабуля вернула бутылку на место. Запирая заднюю дверь, она сказала, чтобы я шел спать.

Сцены из книги про Перно Шелла переплетались в моей голове с размышлениями о том, какое отношение они имеют к мистеру Уайту. По запаху трубочного табака я был почти уверен, что он прочел все те же книги, что и я. Либо ему нравились детские книги, либо это была ниточка, которая вела к чему-то. Но откуда мне было знать? Шелл и мистер Уайт встречались в пустыне и на Амазонке. Оба они превращались друг в друга, а потом снова становились собой в корзинах шаров, наполненных горячим воздухом. Я видел, как они разговаривают, а потом борются друг с другом на шатком мостике над бездонным озером — Шелл весь в черном, а мистер Уайт в своем плаще и шляпе. «Последнее путешествие Перно Шелла», — сказал я. Джордж проснулся, посмотрел на меня и снова заснул.

В тот день температура поднялась наконец выше точки замерзания, и нам после ланча разрешили выйти на игровую площадку. Земля все еще была твердая, как камень, а темные тучи грозили новым снегопадом. Я шел к забору, собираясь поговорить с Томом Салливаном, но по пути миновал Питера Хортона, который сказал двум другим мальчишкам:

— Бориса нет.

— Бориса? — переспросил я и подошел к ним.

— Мой папа был там, когда они к нему ходили прошлым вечером, — сказал Питер.

— Кто — они?

— Копы. Он на работу не ходил дня четыре и не звонил. И Клири послал полицейских узнать, где он. А его нет.

— Что значит «нет»? — спросил я.

— Его машины нет, — сказал Питер.

— Он уехал назад в Югославию, — объяснил один из ребят.

Перед моим мысленным взором возникло ведерко красной дряни с прислоненной к нему шваброй в сумеречном свете подвальной котельной. Я попробовал нарисовать в воображении Бориса — его клетчатую рубаху, отсутствующие зубы, пять прядей, зачесанных на плешь, — но мне вспомнился только его голос. «Ребята, вы несете полное собачье говно», — сказал он. Я представил себе полицейского, швыряющего наше письмо в мусор рядом с розовой шляпной коробкой с отпечатком следа.

Когда я наконец добрался до забора, где стоял Тим, он спросил:

— Кто теперь будет убирать блевотину?

Я почувствовал, как во рту у меня собирается слюна.

Когда мы с Джимом в тот вечер добрались до Драного города, там уже успела побывать Мэри. Борис исчез. Белая машина поворачивала на Хаммонд, а бродяга был на краю леска за домом Халловеев. Джим позвал Мэри на нашу половину. Как только она появилась из-за занавески, он спросил:

— А где Борис?

Мэри повернулась, пошла к задней стене и подняла что-то с большой трубы, уходившей в канализацию. Вернувшись, она показала нам фигурку Бориса.

— Где он? — задал вопрос Джим.

— Нет его.

— А ты откуда узнала? — спросил я.

— Слышала в школе.

— Она знает не больше нашего, — заключил Джим.

— Его что — бродяга прикончил? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Мэри.

И отступила к своей занавеске. Прежде чем она исчезла на своей половине, Джим спросил:

— А что ты знаешь?

— Он холодный, — сказала она. — Очень холодный.

На следующее утро мы оделись и вышли пораньше. В небе висели тучи. Мы пробирались по лесу, сверху падал редкий снежок. Мы шли, не говоря ни слова, и добрались до места быстро — словно лес сжался. Точно во сне, мы вдруг оказались на месте, и сквозь ветви нам открылся задний двор мистера Уайта. В голове у меня что-то стучало, ноги едва не подкашивались. Джим посмотрел на окна — не видно ли за ними какого-нибудь движения — и сказал:

— Точно как в прошлый раз.

Затем пригнулся и побежал к гаражу. Целую минуту он стоял совершенно неподвижно спиной к деревянной стене, и мы прислушивались.

Я в тысячный раз взглянул на дом, а когда снова перевел глаза на Джима, тот уже исчез за углом. Секунду спустя он появился и махнул мне — мол, давай за мной. Поначалу я не мог двинуться с места, но когда Джим проорал шепотом: «Пошевеливайся» — я пришел в движение и присоединился к нему. Мы оказались у входа в гараж.

И опять я помедлил в тени у самого входа. Меня отпугивал холодный запах бетона и масла. Я повернулся и посмотрел на кривую подъездную дорожку, уходившую к улице. А Джим уже пробрался внутрь и ухватился за ручку холодильника. Дверь подалась и заскрипела. Он подсунул под нее пальцы, пытаясь поднять.

— Помоги-ка, — сказал он. — Скорее.

Я бросился на подмогу. Вместе мы подняли тяжелую дверь, словно крышку гроба. Изнутри хлынул свет, отражаясь от наледи на стенках. Туда вполне могло поместиться тело, только никакого тела там не было. Холодильник был пуст.

— Черт, — выругался Джим, собираясь опустить дверку, но тут я заметил в уголке что-то скомканное.

— Смотри, — сказал я.

Джим проследил за моим взглядом и сказал:

— Возьми это — я пару секунд смогу подержать крышку.

Я отпустил крышку, согнулся пополам и схватил оранжевый комок бумаги. Что это такое, я понял еще до того, как сунул бумажку в карман. Разогнувшись, я помог Джиму опустить крышку. Когда оставалось дюйма два, мы просто отпустили ее и бросились наутек. За спиной у нас раздался звонкий щелчок ручки. Мы в мгновение ока выскочили из гаража и пустились к лесу. У первых же деревьев мы остановились и передохнули, сидя на корточках и глядя на дом.

— Ну и где же Борис? — поинтересовался Джим. — Мэри отправила нас сама не знает куда.

— Она просто сказала, что он очень холодный. Может, он в озере.

— Озеро все еще затянуто льдом.

— Давай-ка драть отсюда.

— Погоди.

Джим принялся разгребать сосновые иголки на земле и наконец нашел камушек подходящего размера. Видя, как он поднимает его, я встал и помчался прочь. Я пробежал ярдов сто, когда услышал звук бьющегося стекла, а потом — топот Джима позади меня. Мы не останавливались, пока не добрались до ручья за домом Халловеев.

— Дай-ка мне посмотреть улику, — сказал Джим, тяжело дыша.

Я вытащил из кармана комок оранжевой оберточной бумаги.

— Салфетка? Сопли утирать? — спросил Джим.

— Нет, — ответил я и развернул бумажку. Внутри оказалась черная ленточка.

— Инжирный, — сказал Джим. — Это его угощения на Хеллоуин.

Я кивнул.

— Ну и как тебе такой бросочек? — засмеялся Джим. — Прямиком в окно второго этажа?

Я перепрыгнул через ручей.

— Теперь он будет знать, что мы у него побывали, — сказал я.

— Он знает о нас еще меньше, чем мы о нем, — возразил Джим, перескочил через ручей, и мы побежали дальше.

За обедом мама сообщила, что полиция не будет считать Бориса пропавшим еще как минимум неделю. Потом она рассказала, как Борис оставил свою семью и бежал от коммунизма.

— Весь этот путь он проделал, чтобы стать уборщиком в школе Ист-Лейка. — И мама рассмеялась.

Не успела она произнести последнее слово, как мы услышали вой полицейских сирен на улице. Джим первым сорвался с места, но все остальные — мама, Мэри и я — успели подбежать к окну, чтобы увидеть три полицейские машины, пронесшиеся мимо нашего дома. Мы все — даже мама — пошли надевать куртки и ботинки.

Мама запретила нам отходить от нее, и мы держались вместе. На улице потеплело. Тучи рассеялись, и вышла луна. Кто-то из соседей опередил нас, а кто-то еще только выходил из своих дверей. Мы увидели мистера Манджини, мистера и миссис Хаккет, женщину, которую мама называла Дайамонд Лил, и старых усталых Бишопов, а между ними — Регги, который выстреливал по сто слов в секунду.

Джим, который шел за мной, наклонился и сказал:

— Может, они нашли тело Бориса.

Я кивнул, а Мэри оглянулась и поднесла палец ко рту.

Действие явно разворачивалось в Ист-Лейке. Миновав дом миссис Хомретц, мы увидели, как полицейские машины с мигающими красными огнями въезжают на одно из полей между школой и лесом. Дальнейший путь толпе соседей преградил полицейский. Мы присоединились к зевакам. Мистер Мейсон, сухонький человек в больших очках, похожий на выросшего Генри, сказал маме, что Тони Калфано перебил все окна в школе из духового ружья. От других мы узнали еще кое-какие подробности происшествия. Мистер Фелина сказал:

— Он явно переходил от одного окна к другому и палил из своего ружья.

Джим схватил меня, и мы просочились на передний край. За полем повсюду виднелись разбитые стекла, в которых отражалась луна. Кое-где в окнах стекол не осталось вообще, а в других торчали обломки, напоминая о замерзших глазах мистера Барзиты. Полицейский, который не пускал нас, рассказал все, что знал сам. Мы внимательно слушали. Оказывается, когда полиция приехала на место, подозреваемый все еще находился там.

— Его посадили сзади в патрульную машину, — сообщил полицейский. — Его ружье у нас.

Тут подъехал Клири, припарковался на автобусном развороте и вышел из машины. В помятом костюме он подошел — медленно и на прямых ногах, как лунатик, — к тому месту, где сгрудились все мы.

— Прошу вас разойтись по домам, — произнес он и даже отпустил свое горло, чтобы поднять вверх обе руки. — Идите по домам и сообщите соседям, что завтра занятий в школе не будет.

Родители приказали своим чадам, которые были в толпе, не визжать. Мы с Джимом, улыбнувшись, переглянулись.

— Тебе завтра не надо в школу, — сказал он. — Тони Калфано — мой новый герой. — Джим сделал вид, будто стреляет из ружья от бедра. — Мне нужно в моей школе устроить то же самое.

— Занятия отменяются, — объявила Мэри, когда мы возвращались домой. Рядом с нами никого не было, но мама понизила голос.

— На ремонт пойдут денежки с наших налогов, — сердито сказала она. — Кто дал этому идиоту ружье?

Мы улеглись спать. Я уже довольно долго пролежал в кровати, когда в дверь постучал Джим, вошел и сел в ногах моей кровати. Из коридора падал свет.

— Как ты думаешь, может, это месть мистера Уайта за то, что я разбил ему окно?

— Что-что? — переспросил я.

— То, что случилось в Ист-Лейке. Может, мистер Уайт вселился в Тони и приказал ему разбить окна?

— Он обладает сверхъестественной силой.

— Да-да, — подтвердил Джим. — Дело принимает серьезный оборот.

— А Борис мертв?

— Вот что я думаю. Мистер Уайт убил его, засунул в его же машину и отвез по льду залива подальше от берега. Лед растает, треснет — и Борис с машиной исчезнут навсегда.

— Может быть.

День клонился к вечеру, дождь хлестал как из ведра. Мы с Мэри в подвале разглядывали Драный город. Джим еще не вернулся из школы. Мэри сказала, чтобы я сел на стул Джима.

— Ты должен выбрать кого-нибудь и внимательно его разглядывать, — объяснила она.

— Кого?

— Кого хочешь.

— Тогда мистера Конрада.

Мэри встала рядом со стулом, наклонилась и принялась нашептывать числа мне в ухо. Числа нанизывались одно на другое, и эта числовая лента удерживала на месте мою голову. Они текли струями, потом потоками, а потом я перестал их замечать. Заметил я только, что с макушки мистера Конрада отвалился и упал кусочек глины. Уши его чуть обвисли, а спина немного сгорбилась. Мистер Конрад стоял перед своим домом и смотрел на другую сторону улицы — на участок Хайесов. Тут все было картонное и глиняное, но по краям что-то двигалось. Я видел газоны, дом с желтой дверью по другую сторону улицы, видел кусты перед ним. Мое внимание привлек цвет двери, а потом я услышал, как Мэри сказала: «Равняется», — и на долю секунды я оказался в спальне, и миссис Хайес голая курила в кровати, раскинув ноги. Я моргнул — и она исчезла в дыре внутри глиняной головы мистера Конрада, стоявшего перед своим картонным домом.

— Вот так, — сказала Мэри.

Когда она ушла в свою классную комнату и там начался урок, я заметил, что Бориса больше нет на канализационной трубе — теперь он лежал на старом журнальном столике, между трубой и Драным городом.

Я не знал, отчего у меня болит голова: то ли виновата была Мэри, то ли мои мозги не могли все это переварить. В полпятого по телику показывали «Мотру»:[54] про двух крохотных близнецов, которые жили в птичьей клетке и пели, как антенна над моей комнатой. Я заснул, когда гусеница Мотры плыла по океану, и один раз проснулся — когда у нее уже были крылья и она разрушала город. А потом меня разбудил Джим и позвал к обеду.

За обедом Мэри рассказала, как одного мальчика из ее класса — Джина со стальными костылями, по прозвищу Механический Краб, — вырвало.

— И тогда пришел мистер Клири и все убрал, — добавила она.

Мама рассмеялась в свой стакан с вином.

— С помощью этой красной дряни? — спросил Джим.

Мэри кивнула.

— А гримасы он корчил? — спросил я.

— Почти.

Джим поднес правую руку к горлу, напряг ноздри и принялся двигать глазами из стороны в сторону. Мама так расхохоталась, что закашлялась. Даже когда мы с Мэри кончили смеяться, мама все кашляла и кашляла — ей было не остановиться. Она отвела подальше от себя руку с сигаретой, а другой рукой закрываю рот. Лицо у нее покраснело, в уголках глаз появились слезы. Чем сильнее становился кашель, тем тише он был. Джим вскочил со своего места и шарахнул маму по спине. Она замахнулась на него, и Джим отпрыгнул в сторону. Минуту спустя мама перевела дыхание.

— Ты меня на тот свет отправишь, — сказала она, по-прежнему смеясь.

Это случилось после клятвы верности флагу и сбора денег на ланч. Крапп рассказывал о том, как Джордж Вашингтон срубил вишневое дерево, и тут в дверь классной комнаты постучали.

— Войдите, — сказал Крапп.

В класс вошел мистер Клири, придержал дверь плечом и сказал:

— Познакомьтесь с нашим новым уборщиком. Он будет у нас работать, пока не вернется Борис.

Я представил себе Бориса за баранкой своего автомобиля на дне залива и рядом с ним — Чарли. Клири вошел и чуть подался в сторону, открыв дверь шире. В дверях появился высокий тощий человек в серой рабочей одежде.

— Это Лу, — представил его Клири.

Незнакомец носил рубашку с белым овалом, внутри которого красными нитками было вышито его имя.

— Добро пожаловать, Лу, — сказал Крапп.

Лу поднял голову, и я увидел, что он необыкновенно бледен. Свет падал теперь на его волосы. Это был мистер Уайт. Ноги у меня задрожали, по коже подрал мороз. Мистер Уайт пробормотал: «Спасибо» — и отступил назад, в тень.

Прежде чем уйти, мистер Клири повернулся к нам и сказал:

— Я надеюсь, вы будете относиться к Лу с тем же уважением, что и к Борису.

Раздался чей-то смешок, тут же стихнувший, — кто-то из девчонок не сдержался. Клири взглядом обвел класс, задержался глазами на Краппе и вышел.

Я был так ошарашен, что не смог прийти в себя и после того, как весь класс был наказан — мы все сто раз написали «Я не должен смеяться над мистером Клири» и выслушали историю о деревянных зубах Вашингтона.[55] Настала перемена. Я стоял на игровой площадке спиной к сеточному забору и дрожал.

Позднее наш класс, направляясь в библиотеку, прошел по коридору мимо мистера Уайта. Я чуть не задохнулся, почуяв запах его трубки, — аж слезы навернулись на глаза. Рядом было ведро с водой, и мистер Уайт, орудуя резиновым скребком, мыл большое окно, выходящее во двор. Он стоял к нам спиной, но когда мы прошли мимо и я обернулся через плечо, он смотрел нам вслед.

Теперь мы занимались в библиотеке под присмотром Краппа, и правилом была полная тишина. Я сидел с открытой книгой, стол был залит солнцем из окна, выходящего во двор. С закрытыми глазами я повторял про себя слова Джима: «Он знает о нас еще меньше, чем мы о нем».

Когда я наконец открыл глаза, то через стеклянную дверь библиотеки увидел в коридоре мистера Уайта — тот медленно протирал стекло грязной тряпкой. Глаза его быстро перебегали с одного ученика на другого. Прежде чем он успел дойти до меня, я снова прикрыл глаза.

Тем вечером Джим дал мне свой перочинный ножик.

— Держи его в кармане, — наставлял меня он. — И если что — бей в лицо.

Я попытался представить, как вонзаю мистеру Уайту нож в щеку, и услышал звук металла, скрябающего по кости. «Не давай ему застать тебя одного», — посоветовал мне Джим и перечислил шесть способов избежать столкновения с мистером Уайтом. Один выглядел так: я должен был проползти между его ног и бежать. А другой был вот какой: пнуть его по яйцам и бежать. Джим повторил все по два раза.

На следующий день я добирался до школы вдвое медленнее обычного. Даже Мэри сказала, чтобы я шевелил ногами. Я все время засовывал руку в карман и проверял, на месте ли нож. Войдя в школу и по пути в класс миновав директорскую, я посмотрел по коридору направо — туда, где была дверь в котельную, — и представил, как Лу стоит среди языков пламени. Я остановился и прикинул, не лучше ли убежать домой. Потом я обратил внимание на вход в фельдшерскую между директорской и дверью в конце коридора.

Я успел вовремя занять свое место перед уроком Краппа. Высидев кое-как до половины лекции о Солнечной системе, я поднял руку. Крапп заметил это и, хотя перед этим не задавал никаких вопросов, показал на меня пальцем и назвал мое имя.

— Меня сейчас вырвет, — сказал я.

— Только не это! — воскликнул он и выписал мне направление — не прошло и двух минут.

Боясь столкнуться лицом к лицу с мистером Уайтом, я быстро двигался по сумрачному и пустому коридору без единого окна. Добравшись до другого коридора, с окнами во двор вдоль одной стороны, и увидев директорскую, я почувствовал себя так, словно выбрался из туннеля. Оставшуюся часть пути до фельдшерской я преодолел бегом.

Миссис Эдвардс была худой и старой, с длинными седыми волосами, и всегда ходила в белом фельдшерском чепце и халате. Я никогда не видел, чтобы она давала кому-то лекарства или лечила от чего-нибудь, но доброты у нее было не отнять. Если она верила в твои выдумки, то отпускала домой. Мэри, которая часто к ней захаживала, говорила, что если у миссис Эдвардс в чашке темный кофе, она тебя не отпустит, а если светлый — позвонит домой, чтобы за тобой кто-нибудь пришел.

Фельдшерица спросила, что со мной. Я сказал. Когда она зашла в каморку, где хранились всякие медицинские штуки и стояла кушетка для больных, я подошел к столу и заглянул в чашку. Кофе был светлого цвета — такого же, что и дубинка с игральной костью, — и я почувствовал себя как Дед, выигравший дубль. Миссис Эдвардс вернулась и сначала попыталась удушить меня деревянной ложечкой, потом заглянула мне в уши, светя фонариком, и обстучала мои коленки резиновым молоточком. После этого мне пришлось лечь на кушетку в каморке.

— Но сначала сними кроссовки, — напомнила миссис Эдвардс.

В комнатке было темно — лишь свет из фельдшерского кабинета проникал через приоткрытую дверь. Я лежал, глядя в щель и изо всех сил напрягая слух: не подошла ли к телефону Бабуля. Миссис Эдвардс позвонила куда-то, помямлила что-то минуты две и повесила трубку. Секунду спустя дверь открылась пошире, и фельдшерица подошла ко мне.

— Я выйду в туалет, — сказала она. — Сейчас вернусь.

Я кивнул, надеясь, что мне удалось принять самый что ни на есть разнесчастный вид. Уходя, миссис Эдвардс потянула за собой дверь, но та осталась чуть приоткрытой. Я слышал, как открылась и закрылась дверь большого кабинета, а потом наступила тишина. Я рисовал в своем воображении чашку светлого кофе и Бабулю, садящуюся в «импалу». Сколько-то времени я был вполне доволен собой, но тут мне в голову пришла другая мысль. Мы с Джимом не сообщили Мэри, что Лу и есть мистер Уайт. Джим сказал, что не стоит — это может слишком сильно ее напугать. Но теперь она останется в школе и не будет знать, что это он бродит по коридорам. И ей придется одной идти домой. Я пытался уговорить себя, что ничего страшного нет, но в глубине души знал: оставить Мэри одну я не могу. Как только вернется фельдшерица, я скажу, что выздоровел. Чуть погодя я услышал, как открывается и закрывается дверь кабинета. Я поднялся с кушетки и направился в кабинет миссис Эдвардс, но когда взялся за дверную ручку, то почувствовал запах трубочного табака. Сквозь щель видна была швабра, разгоняющая по полу красную дрянь. Я чуть не вскрикнул. В моих ушах зазвучал голос Джима в гараже мистера Уайта: «Помоги мне. Скорее». Я быстро шагнул назад, лег на пол и залез под кушетку. Лежа щекой на холодном полу, я сквозь щель пытался рассмотреть, что происходит в кабинете.

Швабра трижды прошлась по полу, и три раза мелькнула кроссовка на большой ноге Лу. Он понемногу двигался в сторону каморки с кушеткой. Я вспомнил о перочинном ноже в кармане моего пальто, но оно висело в стенном шкафу в классе Краппа. Наконец Лу подошел к самой двери, перекрыв свет, падавший из кабинета. Хотя сердце у меня бешено колотилось, я услышал, как Лу принюхивается, словно животное. Он распахнул дверь, и, когда его левая нога двинулась в мою сторону, раздался голос миссис Эдвардс:

— Привет, Лу.

Он сделал шаг назад и повернулся.

— Я тут у вас почти закончил, — сказал он и исчез из моего поля зрения.

Я выскочил из-под кушетки и лег на нее, зная, что миссис Эдвардс обязательно проверит, как я тут.

— Ну вот и все, — услышал я голос Лу.

— Спасибо, — поблагодарила фельдшерица.

После Лу дверь в каморку была открыта чуть пошире, чем до того. Выходя из кабинета, он повернул голову и посмотрел в мою сторону, а когда увидел меня, его глаза широко раскрылись. Он помедлил секунду, потом улыбнулся.

Я сказал миссис Эдвардс, что мне уже лучше, и она отправила меня назад в класс. По коридорам я бежал, как скаковая лошадь, но, проходя класс X, замедлил ход. Учитель у доски записывал цифры, и я увидел Мэри, которая сидела рядом с Механическим Крабом и бормотала что-то, закрыв глаза. В этот день я больше не встречал Лу. После занятий я пошел к Мэри и велел ей поторапливаться. Мы быстрым шагом направились к дому. По пути я сообщил ей, что мистер Уайт — это Лу. Мэри кивнула, но ничего не сказала.

После еще одной бессонной ночи мама дала нам в школу сэндвичи с яичным салатом. Когда мы шли в Ист-Лейк, меня окружал их сортирный запах. По словам Джима, той ночью он составил план, но до его воплощения оставался еще целый день. Джим знал, что я вот-вот расскажу все родителям, а пока что обучил Мэри кое-каким приемам карате. Каждый наш шаг был мучительно медленным. Когда мы проходили мимо дома Гриммов, Мэри сказала:

— Я выковыряю ему глаза, как Мо.[56]

— Отлично, — одобрил я.

Когда мы, на грани опоздания, вошли в школу, то увидели Бориса в его мешковатой рубахе и рабочих перчатках. Он орудовал своей шваброй. В вестибюле, кроме его и нас, никого не было.

— Борис, где вы были? — спросил я.

Он прекратил возить шваброй, поднял глаза и пожал плечами.

— Убегал.

Через несколько дней мы узнали, что случилось с Борисом, — мама за обедом пересказала нам слухи, которые дошли до Бабули через соседских старушек. Выяснилось, что кто-то бросил в ящик Бориса письмо и там говорилось, что ему скоро крышка. Борис испугался и решил на время скрыться из города, побывал у двоюродного брата в Мичигане. Полиция начала расследование, но письмо Борис потерял. Сообщая об этом, мама рассмеялась:

— Это наводит на кое-какие мысли. Похоже, у него случился запой.

Ну а Джим после возвращения Бориса стал сомневаться в способностях Мэри. Пусть она во многом другом оказывалась права, но этот единственный провал убедил его, что мы обманываем сами себя.

— Все правильно, мистер Уайт ведь уборщик — вот в его гараже и стоит «Мистер Клин». Барзиту сбила снегоуборочная машина, а Чарли, скорее всего, случайно свалился в озеро. Это все совпадения.

Я согласился, потому что мне тоже хотелось, чтобы это было правдой.

Мэри спросила только:

— Кто послал письмо Борису?

А я так и не задал свой вопрос:

— А как насчет оранжевой бумажки с ленточкой?

Весна, топнув ногой, напугала зиму, и, когда дни стали чуть поярче и потеплее, мы бросили наше расследование. Мои страхи понемногу забывались, ветер больше не выл по ночам, замолчала и антенна. Чарли теперь помалкивал. И мне становилось все проще не замечать его зловещего влажного присутствия за открытой дверцей шкафа.

Мама видела, как они ставили палатки на пустом участке рядом с местом, где она работала в Фармингдейле. За обедом, по пути на Бермуды, мы каждый раз делали крюк, чтобы заглянуть в цирк. В субботу мы наконец-то отправились туда по-настоящему — трое нас, детей, и мама. Она накрасила губы и завила волосы, но все же выглядела бледной в своем бирюзовом платье и зеленом плаще. Ее духи были хуже отравляющего газа.

Мама курила в машине, не опуская окон. Мимо проносились поселки, нос мне щекотал едкий дым. По радио звучал голос Элвиса — «Ты одна сегодня вечером?». Мы проехали мимо колледжа, который вырос посреди необъятного поля, точно город в фантастическом фильме. Джим всегда был рад любой поездке, а Мэри хотела увидеть клоунов. Меня цирк мало интересовал, но я делал вид, что горю желанием попасть туда.

Мы припарковали машину на краю широкого поля. Вокруг была сплошная грязь, и, пока мы шли к палаткам, мама не раз, поднимая ногу для очередного шага, обнаруживала, что ее туфлю засосала земляная жижа. Мы собрались перед стойкой, за которой сидел усатый карлик. На нем был цилиндр и пальто в бело-красную полоску.

Мама заплатила карлику деньги, и он, передавая ей четыре билета, окинул нас сердитым взглядом. Мы стояли под открытым небом, пока с парковки не подошли еще люди. Продав последний билет, карлик встал и поднял мегафон.

— Леди и джентльмены, а также дети всех возрастов.

Мне показалось, что он сказал именно эти слова, однако звуки, вылетавшие из мегафона, были довольно неразборчивы.

— Что он говорит? — спросил Джим.

Мама пожала плечами и бросила в грязь докуренную сигарету.

Разглагольствования карлика продолжались бесконечно. В его руках откуда-то взялась трость, и он время от времени постукивал по столешнице перед собой. Мэри закрыла уши ладонями. Когда карлик наконец закончил, мы медленно, вместе с остальной толпой двинулись мимо него. Оказавшись в лабиринте из множества желтых палаток, я почувствовал, как во мне просыпается интерес, потому что в каждой из них демонстрировался какой-нибудь номер. Снаружи каждой палатки висела красочная афиша, ярко живописующая то, что посетителей ждет внутри. Внутри первой в ряду палатки находилась Милашка Мари — толстуха. На афише была изображена женщина — абсолютно круглая, словно воздушный шар, что надувают на День благодарения. Она сидела на скамеечке и вязала.

— Милашка Мари, — сказал Джим, ткнув пальцем в сторону Мэри.

Та покачала головой и сказала:

— Ты.

Мама первой вошла в палатку. Внутри уже были другие зрители. Под голой лампочкой, вроде солнца над Драным городом, сидела Милашка Мари, и помост прогибался под ее весом. На ней были только юбка и бюстгальтер, так что зрители могли видеть все складки и скопления жира. В волосы был вплетен светло-голубой бант, а лицо напоминало толстое брюхо, только с глазами и ртом. Мама прошептала: «Отвратительно» — и подтолкнула нас вперед, чтобы мы разглядели получше. Джим подвел меня прямо к мосткам. Воздух пропитался запахами соломы, холстины, пота и сигаретного дыма. Подняв глаза, я вдруг заметил у женщины козлиную бородку и отпрянул назад.

— Снимать запрещено, — предупредила она. — Если хотите карточку, у меня тут есть — по четвертаку.

И показала одну из них, где она лежала на ковре, в купальнике — таком огромном, что в нем можно было утонуть. Фломастером на фото было накорябано что-то вроде «Тоскую по тебе. Мари». Народ начал покидать палатку.

— Смотреть — смóтрите, а карточки не покупаете, — оскорбленно сказала Мари. — Купите карточку.

На афише мистера Электро был изображен молодой, мускулистый человек, извлекающий молнии из темных туч. Внутри обнаружился старик в очках и летном шлеме времен Первой мировой, покрытом блестками. Он вставил себе в рот лампочку, и та загорелась. В следующей палатке разместился какой-то тип в старомодной военной форме с золотой бахромой на плечах и сотнями пуговиц. Адмирал Прожор глотал шпаги и огонь. Нам с Джимом понравилось, как он рыгает — изо рта у него шел дымок. В ящике с тремя стенками — чтобы публике было видно — устроилась гуттаперчевая леди, правая рука ее висела на перевязи. Мама смеялась над этим, пока мы осматривали две следующие палатки.

В последнюю палатку пускали только за дополнительную плату. Аттракцион назывался «Гиппопотам, потеющий кровью», вот только афиши перед палаткой не было. Это был секретный номер. Мама поколебалась у входа и сказала:

— Пора бы нам в большой шатер. Если потом останется время, заглянем сюда.

Джим был разочарован, но согласился. Даже я хотел увидеть потеющего кровью гиппопотама. Однако мы развернулись и пошли прочь. Мама купила нам сахарную вату — белый пух в вафельном стаканчике. При первом укусе казалось, будто жуешь волосы, но внезапно они начинали таять, превращаясь в чистый сахар. Мы уселись на деревянной скамейке и уставились на ярко освещенную арену.

Карлик в цилиндре — продавец билетов — с мегафоном в одной руке и бичом в другой вошел в овал прожекторного света. Часть ламп среди рядов погасла. Карлик поднял мегафон и сказал:

— Леди и джентльмены, а также дети всех возрастов.

Как и в первый раз, ни одного слова после этого я не разобрал. Закончив наконец бормотать, карлик повернулся к главному входу в шатер. Оттуда появился большой слон с женщиной на шее. Двигался он медленно, вразвалочку, волоча хобот по песку. Карлик щелкнул бичом и прокричал несколько слов. Я расслышал одно — «толстокожий». Слон вступил на манеж и ужасно медленно прошествовал по кругу. Когда бич щелкнул еще раз, у слона сзади открылся клапан, и оттуда, словно пушечные ядра на конвейер, вывалились громадные, дымящиеся шары слоновьего навоза.

— Самое замечательное представление, какое можно придумать, — сказала мама.

Нам показали акробатов на трапеции и укротителя львов, а потом настал черед клоунов. Они выехали на маленькой машинке, в выхлопной трубе которой что-то громко взрывалось. Дверь открылась, и на арену высыпали пятнадцать клоунов. Мэри всех пересчитала, затем встала и принялась махать им, как и другие дети. Клоуны дули в дудки и поджигали шутихи. Со взлохмаченными волосами, в разодранной одежде, они напоминали уличных бродяг, только с разрисованными лицами и в перчатках. На каждом была шляпа с пером, кисточкой или цветком на конце.

Клоуны рассыпались по залу вокруг арены, пожимали зрителям руки, поливали их водой из цветков на лацканах, смешивались с людьми. Все кричали и визжали, а оркестр играл «Снова вернулись счастливые дни».[57] Один из клоунов направился в нашу сторону. Мэри вышла в проход навстречу ему. На нем была шляпа в форме цветочного горшка и перчатки без пальцев. На носу клоуна сидели очки, лицо покрывали нарисованные слезы. Близко-близко наклонившись к Мэри, он протянул руку для пожатия. Улыбка мигом сбежала с ее губ, а лицо исказила гримаса страха. Она бросилась на свое место и прижалась к маме. Клоун махнул рукой и исчез.

В конце представления из пушки выстрелили карликом. Клуб дыма, взрыв — и он, перелетев через манеж, упал на сетку, а оттуда плюхнулся на груду старых матрацев. Когда человечек снял с головы футбольный шлем и поклонился, мне стало любопытно, чем он занимается по вечерам. Я представил, как он где-нибудь в закутке играет в карты с адмиралом Прожором и Милашкой Мари. Все обсуждают, как убить слона, но в голове карлика одна мысль — о пушке.

Джим даже попросить не успел, как мама сама направилась в палатку гиппопотама.

— Потеющий кровью гиппопотам, — изрек Джим, приложив ладонь ко лбу. Я плелся за ним вместе с Мэри, которая еле переставляла ноги.

— Ну давай пошевеливайся, — сказал я.

Мэри протянула руку, я ухватил ее и потащил за собой, чтобы догнать маму и Джима.

Человек, бравший деньги у входа в палатку, сказал, что у нас только десять минут.

— Я не могу обещать, что он будет потеть кровью через десять минут, — заявил он.

Мама заплатила по четверть доллара за каждого, и мы все вошли в палатку. Она была больше других, и хотя в центре горел свет, по краям было темно.

— Ну и вонища, — поморщилась мама.

Мы подошли к круговой загородке в середине палатки и заглянули через нее. Висевшая сверху лампа освещала скользкую шкуру гиппопотама. Животное, огромное и неподвижное, лежало среди соломы, пропитанной его собственной мочой. Если оно что и делало, так только дышало. Мы смотрели на него не отрывая глаз. Потом Джим приподнял Мэри, чтобы и она поглядела. Мэри показала на что-то у стенки барьера — я этого раньше не замечал. Там была дорожка, которая шла по краю круга, а на ней — черепаха. Несколько секунд спустя Мэри показала в другое место — там сидел кролик.

— Черепаха и кролик, — сказала мама.

— А при чем тут бегемот? — спросил я.

— Спроси у карлика, — ответила она.

— Давайте посмотрим еще, — предложил Джим.

Мама присоединилась к нему. Я тоже хотел посмотреть, но, повернувшись к Мэри, увидел, что ее нет. Я вернулся в затененную часть палатки и окликнул ее. Пройдя по всему периметру и не обнаружив Мэри, я сообщил об этом маме.

— Она, наверно, вышла на улицу, — сказала мама. — Пойди и поищи ее.

Я побежал к выходу из палатки, ориентируясь на прямоугольник тускловатого света — день уже клонился к вечеру. У входа я спросил у человека, собиравшего деньги, не видел ли он моей маленькой сестры. Он показал за палатки:

— Туда пошла.

Я побежал в ту сторону и скоро увидел Мэри, стоявшую около цирковой площадки в грязной жиже. На мой оклик она не отозвалась. Я подошел ближе и увидел, что взгляд ее устремлен в землю. Из грязи поднимался крокус. Он еще не открылся, но внутри уже проглядывала желтизна.

— Мама говорит, нужно поторапливаться — мы уезжаем.

По пути домой Джим раз двадцать назвал Мэри «Милашка Мари». Наконец мама велела ему закрыть рот. Она спросила у каждого из нас, что ему понравилось больше всего.

— Как карликом стреляли из пушки, — ответил Джим.

Я сказал, что мне понравился бегемот.

— А тебе, Мэри? — спросила мама.

Последовало молчание, которое нарушил Джим:

— Клоуны?

— Я думала, тебе нравятся клоуны, — сказала мама.

— Он был не клоун, — сказала Мэри. — Это был Мел.

— Кто такой Мел? — спросила мама.

— Мистер Тай-во-рту.

Мама, Джим и я рассмеялись, но Мэри даже не улыбнулась.

— Тай-во-рту — в тюрьме, — сказала мама.

Утром в воскресенье родители никак не могли подняться с кровати. Мама позвала Джима и сказала, чтобы он взял меня и пошел в церковь. Мэри осталась дома: родители не доверяли ее нам, когда речь шла о таких далеких прогулках. Мы надели белые рубашки и галстуки. Церковь Лурдской Божьей Матери была довольно далеко от нас, и мне не хотелось идти туда в хороших туфлях — земля была твердая, как камень. Перед нашим уходом Бабуля дала денег, чтобы мы поставили за нее свечки.

Мы пошли к дверям, и я спросил у Джима:

— А зачем ставят свечки?

— Не знаю. Это что-то святое.

День был теплый, щебетали птички. На газонах лежала роса. Когда мы добрались до пересечения Уиллоу-авеню и Фимз-роуд, Джим свернул не в ту сторону.

— Эй, мы так в церковь не попадем, — встревожился я.

— Я знаю, — улыбнулся он.

Я не сдавался.

— Ну, если хочешь — можешь идти в церковь, — сказал Джим. — А я куплю шоколадное молоко в лавке и отсижусь за магазинами.

— У тебя что — деньги есть?

Он залез в карман и вытащил оттуда деньги на свечки.

— Я с тобой поделюсь.

Секунды две я размышлял, представляя себе церковь — отец Туми, уже до смерти уставший и орущий на всех, колокола, пение.

— Ну хорошо, — согласился я.

Денег хватило на шоколадное молоко и печенье с шоколадной крошкой. Мы зашли в проулок за гастрономом и уселись в нише стены на ящиках из-под молока, чтобы нас не было видно с улицы.

— А если нас поймают? — спросил я.

— Да сюда никто, кроме ребят, не заходит, — сказал Джим, поднимая печенье, как священник — облатку, и разламывая его на две части.

Мы закончили есть, Джим встал и, высунув голову из ниши, оглянулся. Когда его взгляд упал на аптеку, он тут же втянул голову назад и подошел ко мне.

— Хинкли едет на своем велике, — сообщил Джим.

Я слез с молочного ящика. Джим знаком велел мне прижаться к стене, а сам снова высунул голову. Я увидел, что он пригнулся, и лишь только я услышал звук велосипедных покрышек, как Джим прыгнул. Хинкли даже ойкнуть не успел — Джим обхватил его рукой за шею и стащил с велосипеда. Тот упал на землю, переднее колесо продолжало вращаться. Хинкли попытался вырваться, но после удара кулаком в лицо опустился на четвереньки.

— Ты кинул в моего брата камень там, на озере, — нахмурился Джим и пнул его под ребра.

Хинкли упал на бок, хватая ртом воздух.

— Я слышал, что за письмо, которое мы написали Краппу, тебе пришлось таскать мусор в котельную, — смеясь, сказал Джим, затем подошел к велосипеду и поднял его.

Хинкли вскочил на ноги, ринулся к Джиму и попытался вырвать у него руль. Джим оттолкнул Хинкли одной рукой и ударил ногой по переднему колесу.

— Ну и как тебе в котельной?

— Гадость.

— Это что значит? — спросил Джим, занося ногу, словно для нового удара.

— Ты там был с Лу? — спросил я.

— С этим белесым? Ну, был, — рассмеялся Хинкли.

Когда Хинкли смеялся над Лу, мы смеялись вместе с ним.

— Ну и что Лу?

— Да я его видел всего-то один день. Если кого вырвет, эту блевотину потом убирают своей красной дрянью, а она затвердевает и становится типа как красный шар. Я видел, как Лу вытащил одну такую фиговину из ведра и бросил в топку. Она зашипела, и вонь пошла, как от гамбургера.

— Ну и какой он из себя? — спросил я.

— Белый до ужаса.

— Он тебе чего-нибудь говорил? — спросил Джим.

— Да, сказал, что если я узнаю, кто разбил ему камнем окно, то даст мне десять зеленых. Я не знаю, кто это сделал, но сказал, что слышал, будто это Питер Хортон, так что он дал мне денежки.

Джим отпустил велосипед Хинкли, и тот упал на землю. Джим отошел в сторону, и Хинкли потянулся к рулю. Тут Джим быстренько заломил ему руки за спину и развернул Хинкли в мою сторону. Тот назвал нас пидорами.

— Звездани ему по морде, — приказал Джим.

Я сделал шаг к Хинкли, но он замахал ногой, не подпуская меня. Джим сунул коленкой ему под задницу и сказал, чтобы тот стоял смирно и получил, что причитается.

— Шарни ему! — крикнул Джим; но я только стоял и смотрел в лицо Хинкли. — Со всей силы!

Хинкли зажмурился и повернул лицо в сторону. В конечном счете Джим назвал меня рохлей и отпустил Хинкли.

Через секунду Хинкли уже сидел в седле своего велика. Отъехав от нас футов на тридцать, он остановился и прокричал в нашу сторону:

— Я знаю, где живет Лу! Еще за десять баксов я ему скажу, что ваша сестра помогала Питеру Хортону.

Джим бросился было за ним, но того как ветром сдуло.

Вернувшись тем вечером к Драному городу, мы с Джимом обнаружили, что Мэри продолжила перестановки. Борис снова был дома — возился с машиной, Чарли лежал в озере, а мистер Конрад стоял в заднем дворе Хайесов, прислонившись к их дому. Мистер Барзита вернулся в коробку из-под обуви, где Джим держал фигурки всех, кто умер или уехал из нашего квартала. На крышке он вывел черными печатными буквами: «Зал славы». Не важно, что вы делали на Уиллоу-авеню, пока были там, — все равно рано или поздно вы оказывались в Зале славы. Мы нашли Барзиту среди других — он лежал поверх миссис Халловей, и Джим рассмеялся, глядя на них.

Белая машина, конечно же, была припаркована перед домом Питера Хортона. Бродяга стоял позади дома. Джим спросил Мэри, давно ли здесь белая машина, и она ответила: «Три ночи».

— Столько же она простояла и перед домом Бориса, перед его бегством, — сказал Джим. — Мистер Уайт что-то замыслил и скоро начнет действовать.

Я вообразил себе, как мистер Уайт взваливает на плечи громадное тело Питера.

— Да, — сказала Мэри.

— Что? — спросил я.

— Три.

— Три? — переспросил Джим. — И что это значит?

— На единицу больше двух.

— А как насчет Питера? — спросил я.

Мэри покачала головой:

— Не знаю.

— Хорошо, иди играй, — отпустил ее Джим.

Мэри удалилась на свою половину. Когда в ее классе начались занятия, Джим наклонился ко мне и прошептал:

— Сказать ей о том, чем грозился Хинкли?

— Ты думаешь, он это сделает?

— Нет, но…

— А если мы увидим машину перед нашим домом — сказать ей?

Джим согласился, а потом посвятил меня в свой новый план. Он собирался порыться под диванными подушками и под кроватью, чтобы собрать деньги на лампы-вспышки к своей камере.

— И тогда мы застукаем его на месте преступления.

Мы знали, что если мама выпивает и одновременно говорит, то она пьет быстрее. За обедом Джим задал тысячу вопросов про Бермуды, а прежде чем мама принялась за грязную посуду, я завел речь про Шерлока Холмса. Я думаю, Мэри догадалась, что у нас на уме, и потому удалилась в свою комнату. Спустя какое-то время мама выпила столько, что стала говорить сама по себе. Она курила как сумасшедшая и рассказывала нам о месте, которое называется Фар-Рокавей, и о том, как они с папой вначале жили в Кентукки, близ Форт-Нокса. Она рассказала нам о библиотеке в одном из домов — делами там заправляли две старухи, слепые двойняшки, которые помнили, где стоит каждая книга. Еще была история про местного доктора, который за лечение мог взять не деньгами, а поросенком.

Потом мы отправились вслед за мамой в гостиную, где она легла на диван. Мы с Джимом время от времени кивали в знак того, что слушаем. Если мама в каком-то месте улыбалась, мы смеялись. Но вот глаза ее закрылись. Сигарета в пепельнице догорала, недопитый стакан в руке накренился к полу. Поток слов не прекратился, но понемногу замедлялся, а смысла в сказанном становилось все меньше. Последними словами были: «Плохие дела вам плохо удаются», и на этом мама отключилась. Джим успел подхватить стакан, прежде чем вино пролилось, а я загасил сигарету. Мы вдвоем взяли маму за плечи и осторожно откинули назад, чтобы ее голова оказалась на подушке. Джим послал меня за одеялом и большой красной книжкой. Мы положили раскрытый том маме на грудь и отправились доложить Бабуле, что собираемся спать.

У себя в комнате я оделся и натянул одеяло на подушку, как меня учил Джим, чтобы со стороны могло показаться, будто я сплю. Когда мы спускались, каждая ступенька под нашими кроссовками издавала скрип. Мы прокрались в кухню, и Джим выключил свет — там и еще в столовой. Медленно, чтобы не шуметь, он открыл заднюю дверь. Та проскрипела, распахнувшись настолько, чтобы нам можно было пройти, и мы без помех выскользнули во двор. Часы показывали полдесятого, времени у нас было до полуночи, когда возвращался отец.

Мы обогнули дом и по газону побежали на улицу. Ветерок пах океаном. Питер Хортон жил у самой Хаммонд-лейн, и мы повернули в ту сторону. В большинстве домов, мимо которых мы проходили, свет уже не горел — лишь изредка светилось окно в спальне на втором этаже. Мы держались подальше от уличных фонарей, петляли туда-сюда, стараясь, чтобы под нашими ногами не хрустел гравий.

На шее у Джима висела на тонком ремешке камера, с каждым шагом ударявшаяся о его пальто. Когда мы оказались напротив дома мистера Барзиты, он новел меня по боковой улочке к Катберт-роуд. Вечер стоял безоблачный, и вдали от фонарей можно было, подняв голову, увидеть звездное небо. Джим знаком приказал мне вести себя как можно тише. Мы вышли на газон по правую сторону улицы и стали обходить дом, пройдя прямо под освещенным окном. Сердце у меня колотилось, а уши были навострены, как у собаки. За домом царила полная темнота — пришлось петлять среди садовой мебели и крокетных ворот. К счастью, с задней стороны участок был обнесен забором из редких продольных жердей. Джим перемахнул через ограду, я пробрался между жердями, и мы оказались в заднем дворе Хортонов.

Этот дом был самым старым в квартале. И самым большим — три этажа обломавшейся и потрескавшейся штукатурки, крыльцо с колоннами. Двор у Хортонов тоже был больше других — размером с два наших. Газона не было — заросли высоких сосен окружали дом спереди и сзади. Благодаря опавшим иголкам наших шагов совсем не было слышно.

Мы потихоньку обогнули дом и заползли под ветки большой сосны. Оттуда, сидя на корточках, мы видели дорогу и дом. Свет во всех комнатах был потушен, и я представил себе тонны спящих Хортонов. Они были крупными, вялыми, все с большими луноподобными глазами и неповоротливыми мозгами и одевались, как люди на старых коричневатых фотографиях. Четыре мальчика и три девочки. У отца на подбородке было что-то похожее на мошонку. Мама сказала, что это называется зоб. Носил он каждый день одну и ту же футболку, живот у него торчал тыквой, а у матери локти были как терка, а платья напоминали драную ночную рубаху. Казалось, что вихрь подхватил их вместе с домом и перенес с глухой фермы на Уиллоу-авеню.

Улица перед домом была пуста. Изредка проезжали машины, и я каждый раз напрягался. Тут-то мне и пришло в голову, что план Джима — сплошная дурость. Как это он сфотографирует мистера Уайта, спрашивал я себя. Неужели он рассчитывал запечатлеть момент, когда эти белые руки сомкнутся на горле Питера?

— Слушай, — не выдержал я, — это все дурь.

— Я знаю. Ну а если я сделаю хорошую фотку? — прошептал Джим.

Я покачал головой.

— Неопровержимое доказательство, — добавил он.

— Который час?

— Не больше десяти.

От неподвижного стояния в темноте под деревом я замерз и начал дрожать. Джим, сидя на корточках, глядел на улицу и двумя руками держал камеру наготове. Проехала еще одна машина — наверное, мистера Фарли. Прошло немало времени. Я зевнул и взялся рукой за ветку. Закрыв глаза, я думал о том, что вот здесь мы как будто в Драном городе, а не в реальной жизни. На мгновение я превратился в крошечного глиняного человечка. Тут Джим хлопнул меня по ноге.

Я открыл глаза и первое, что увидел сквозь нависавшие ветви, — белую машину, притормаживавшую у тротуара за границей пятна, освещенного фонарем. Автомобиль подъехал без малейшего шума. Мистер Уайт опустил окно и закурил трубку. Мы увидели, что на нем шляпа и плащ. Он еще и спичку не успел выбросить, как я почувствовал запах табака. Мистер Уайт сидел и сквозь сосны смотрел на дом.

Мы с Джимом замерли на месте. Запах дыма становился все сильнее и сильнее, и наконец глаза у меня заслезились. Не надо было нам столько вдыхать его. Я уже начал думать, что дым помогает Уайту найти нас. Мне захотелось броситься наутек, и я прикоснулся к плечу Джима, предупреждая, что нужно уходить. Он поднял руку и показал на мистера Уайта, который выбивал свою трубку о боковину машины, а потом поднял стекло.

Увидев, как стекло ползет вверх, я испустил вздох облегчения, но в этот момент дверь машины открылась и мистер Уайт вышел на улицу. Засунув руки в карманы плаща, он направился прямо в нашу сторону. Увидеть нас мистер Уайт никак не мог, и я думал, что он свернет к дому, но нет — широкими шагами он двигался к нашему дереву. Я повернулся, чтобы бежать, и в эту секунду полыхнула вспышка. Следующее, что я помню, — это просвет в ограде, через который я протиснулся. Джим перескочил забор, даже не коснувшись его, камера при этом взметнулась на ремешке. Я не знал, преследует ли меня мистер Уайт, но поворачиваться и выяснять не собирался.

Мы добежали до газона перед домом, задний двор которого пересекли на пути сюда, и остановились, когда Джим положил руку мне на плечо. Мы оба запыхались, но было ясно, что мистер Уайт не бежит за нами через задний двор.

— Он вернется в машину, — сказал Джим.

Не успел он произнести эти слова, как заскрипела металлическая калитка в заборе на другой стороне улицы. Мы посмотрели в ту сторону. Я сразу же понял, что это не мистер Уайт. Человек вышел из более густого мрака вокруг дома. Это оказался подросток в черной кожаной куртке и белой футболке, который махнул нам, подзывая к себе. Я не был уверен, стоит ли это делать, но тот замахал еще яростнее, и Джим наконец двинулся к нему. Я не хотел оставаться один и пошел следом.

Парень наклонился и прошептал:

— Идите за мной, только без шума.

Мы прошли сквозь калитку, и в этот момент вспыхнули фары автомобиля, который свернул с Хаммонд-лейн на Катберт-роуд. Мне пришлось пошевеливаться, чтобы не отстать от Джима и незнакомого парня. Тот провел нас позади дома, и скоро стало ясно, что он прекрасно здесь ориентируется. Парень назубок знал все места, где можно было протиснуться между штакетинами в заборе, где стоял шезлонг или свисала ветка, помогавшие перебраться через ограду, ему были знакомы все тропинки между деревьев и кустов. Мы проделали путь с одного конца Катберт-роуд на другой, как белки Барзиты.

Мы вышли на задние дворы, где пересекались Катберт и Миртл, и спрятались за садовыми качелями.

— Подождем здесь, — сказал парень.

Я обратил внимание, что волосы у него волной начесаны вперед, а на ногах белые кеды. Hа груди висела тоненькая серебряная цепочка с распятием. Вскоре медленно подкатила длинная машина. За рулем сидел мистер Уайт и крутил головой по сторонам, оглядывая газоны перед домами. Машина несколько секунд постояла перед одним из домов, потом двинулась дальше и исчезла из вида. Как только она скрылась, мы на полной скорости понеслись по проезжей части улиц Миртл и Катберт до задних дворов, что граничили с задними дворами Уиллоу-авеню. Мы чувствовали себя здесь как рыба в воде.

Парень повел нас к обвитой плющом беседке Курдмейеров. Под ее решетками мы наконец остановились.

— Ваш дом прямо на другой стороне улицы, — сказал он. — Следите за фарами.

— Ты знаешь человека в белой машине? — прошептал Джим.

Парень улыбнулся одной стороной рта:

— Конечно. Я все видел.

Мы поблагодарили его за наше спасение и направились через двор Курдмейеров к нашему дому.

— Приходите еще как-нибудь вечерком, — предложил он. — Я вам тут все покажу.

Мы с Джимом оглянулись, но парень уже исчез.

Пробраться назад к себе было нелегкой задачей — нужно было медленно открывать двери и красться на цыпочках. От тепла и полной тишины возникало ощущение, что дом погрузился в сон. Когда мы проходили через кухню, я взглянул на часы: половина двенадцатого. Мама лежала там же, где мы ее оставили, — на диване. Мы прокрались мимо нее и перед самой лестницей услышали, как она пробормотала какую-то фразу со словом «роскошный». Джим повернул голову и улыбнулся мне. Шагая тише, чем мистер Уайт, мы оказались на площадке перед нашими спальнями. Я добрался до своей двери. Джим пошел за мной, остановился у входа в мою комнату и прошептал в темноту:

— Ты знаешь, кто это был?

— Кто? — спросил я, бросая куртку на стул.

— Рэй Халловей.

После посещения цирка мама пребывала в необычном настроении. Такое уже случалось раньше: ее злость каким-то образом переплавлялась в энергию. Я почти слышал, как эта энергия булькает в ее голове. После обеда мама уже не сидела с сигаретой, уставясь в никуда. Теперь она была сама активность и вечерами строила проекты — один за другим. Она рисовала, сочиняла, придумывала телерекламу на конкурс, объявленный производителями «Еврейской национальной салями». Поведав всем об этом, мама пропела сочиненную ею на мотив «Хавы Нагилы» песню. Там были такие строки: «Даже всезнающий свами ест „Еврейскую салями“». Мама сказала, что в конце должны быть воздушные шарики, конфетти и пушки, стреляющие салями. Мы согласились, что это здорово придумано. Исполненная надежд, она отослала свой проект по почте, а следующим вечером принялась рисовать гору Килиманджаро.

Отец остался таким же, что и прежде. Каждое утро в пять часов звонил будильник. Он садился в нижнем белье на краю кровати, ссутулившись, тяжело дыша и кряхтя каждые несколько секунд. Потом со стоном поднимался на ноги и надевал рабочую одежду, которую носил прошлым днем. Отец расчесывал волосы, приглаживал их водой и в пять двадцать уже сидел на кухне с закатанными рукавами — курил, прихлебывая растворимый кофе, и не отрывал взгляда от часов над задней дверью. В пять тридцать он поднимался и ставил чашку на кухонный стол.

За дверью у Деда шел его собственный конкурс. Каждый день, просчитав своих лошадей, он брал мешочек с конфетами и клал его на стол. Надо было выдумывать новые названия для конфет. Дед раздавал всем карамельки с орехами. Коричневая масса вязла у меня на зубах. Дед сидел в боксерских трусах и футболке, записывая на полях старой газеты:

Орешни.

Тягучки.

Сладкучки.

Для Бабули каждое утро начиналось с выдавливания половинки лимона в стакан с кипятком. Она выпивала горячую жидкость в один присест, шевеля губами и делая глотки, пока не оставалось ни капли. За водой с лимоном следовала миска холодных слив в собственном соку.

— Почему бы тебе не поесть динамита? — спрашивал Дед.

После завтрака Бабуля в халате и сеточке на волосах сто раз проделывала путь из одного конца своего жилища в другой.

Мэри сидела в уголке у забора за кустами форзиции и курила сигарету. День был пасмурный и ветреный. Из кухонного окна я видел, как Мэри разговаривает сама с собой.

Мы с Джимом решили заглянуть в Драный город. Включив солнце, Джим поднял фигурку Рэя, которая давно лежала без движения на боку, за домом Халловеев, а потом взял фигурку бродяги. Протянув их мне, он сказал:

— Я думаю, это один и тот же человек.

Я кивнул.

— Может быть, когда его родители переехали, он сбежал и вернулся сюда, — предположил Джим и вернул фигурку Рэя на фанерный щит, а бродягу уложил в Зал славы — осторожно, чтобы его булавочные руки не повредили других, мирно упокоившихся там.

— И где же он живет?

— Наверняка в их старом доме. Тот все еще пустует. Вот почему Мэри оставила Рэя за домом.

— И что же — его никто не ищет?

— Может, и нет — ведь ему уже восемнадцать.

— Но что он здесь делает?

— Вот мы у него и спросим.

— Как-нибудь потом, — сказал я. — Не хочу, чтобы меня поймали.

— Рэй знает, чем занимается мистер Уайт. Он поможет нам спасти Питера Хортона. И потом, он такой крутой, правда?

— Он здорово бегает.

— Интересно, не ест ли он с помойки.

Я представил себе Рэя в лунном свете — как он поднимает крышку мусорного бачка и находит там розовую шляпную коробку с землей внутри.

Потом Джим доснял пленку в фотоаппарате, щелкая всех подряд. Он снял Бабулю в халате и сетке на волосах — та грозила ему кулаком и улыбалась. Он подкараулил Деда за чтением программы скачек, с сигаретой в зубах и очками на кончике носа. Мэри выставила вперед свой полицейский значок, мама помешивала в большой кастрюле оранжевую похлебку, папа смотрел перед собой, и Джим запечатлел все это. Джордж вовсю натягивал поводок, торопясь облегчиться на заднем дворе, и Джим поднял камеру. Собака сидела к нам спиной, но я позвал ее: «Джордж. Эй, Джордж, Джорджи».

Джим навел камеру со словами: «Джордж, улыбнись. Улыбнись». Пес оглянулся на нас через плечо и зарычал, обнажив нижние зубы. Джим щелкнул, а затем попросил Мэри снять его и меня. И мы встали бок о бок перед входом в сарай.

Пока Крапп потел, рассказывая про Литтл-Биг-Хорн,[58] я пытался следить за Хинкли. Он сидел через два ряда вбок от меня и чуть впереди, так что мне был виден только его профиль — рыжие волосы, веснушчатая белая кожа, натянутая на скулы. Я не верил, что ему хватит смелости сказать Лу, будто Мэри помогла Питеру Хортону разбить окно, но все же присматривал за ним. Сомневаться меня заставлял вид кадыка, который прыгал туда-сюда под кожей его тощей шеи. Когда Крапп принялся изображать последний бой Кастера, Хинкли бросил взгляд через плечо, словно уловил мои мысли о нем, и поймал мой взгляд. Заглянув мне в глаза, он тут же отвернулся.

— Он стоял вот так, — сказал Крапп, расставив ноги и держа в обеих руках невидимые шестизарядные револьверы. — В живых никого больше не осталось, и он держал оборону на маленькой горке. Его окружало море индейцев на лошадях, с луками и стрелами. — Крапп прицеливался и стрелял из револьверов, которых у него не было. — Кастер был классным стрелком и каждой оставшейся пулей убивал по индейцу. Но тут на него дождем посыпались стрелы… — Крапп получил одну в спину — от Тима Салливана. — Когда пуль в револьверах не осталось, он вытащил саблю из ножен.

Медленным движением Крапп извлек саблю и замер, уставив ее острие в потолок. В него попадали все новые стрелы, и каждый раз он дергался. Наконец Крапп скорчил гримасу — лицо его должно было выражать агонию, но больше напоминало задницу Кастера во время последнего испражнения героя. Когда представление закончилось, все рассмеялись. Крапп выглядел сконфуженным и готовым вспылить, но вместо этого улыбнулся. Мгновение спустя он поклонился. Последовало молчание, и вдруг мы все одновременно почему-то решили похлопать ему.

Под конец спектакля я был уверен, что Хинкли исполнил свою угрозу.

Во время перемены я нашел на игровой площадке Питера Хортона и сказал, что Хинкли взял десять долларов у уборщика Лу, соврав ему о том, кто разбил окно.

— Зачем он это сделал? — спросил Питер.

— Чтобы получить десять баксов.

— Он не знал, кто это был?

— Он просто сказал, что это ты, чтобы получить денежки. Лу считает, что это твоих рук дело. Теперь ты понял?

— Но я же этого не делал, — сказал Хортон, вышагивая туда-сюда.

Лицо у него покраснело, на губах надулся пузырь из слюны, а глаза расширились против обычного. Наконец он отправился на поиски Хинкли. Я пошел следом, держась на некотором расстоянии. Питер проковылял мимо игроков в кикбол и протиснулся между двумя ребятами, которые обменивались бейсбольными карточками. Хинкли разговаривал с двумя девчонками, когда пальцы Хортона ухватили его за холку. Потом последовал неторопливый — словно сквозь толщу воды — удар, который, однако, произвел эффект торпеды. Все тело Хинкли вздрогнуло. В мгновение ока на месте действия оказался Крапп, что грозило всем участникам приглашением в директорскую. Стоя поодаль, я наблюдал, как Крапп помогает Хинкли подняться на ноги. Из носа у того текла кровь, а вид был ошарашенный. Крапп велел ему умыться и явиться в директорскую. Питер, плача, уже шел через игровое поле. Когда Крапп крикнул, чтобы он поторапливался, Хинкли оглянулся и отыскал меня глазами. Из его губы сочилась кровь, но он улыбнулся.

В тот день ни Хинкли, ни Хортон не вернулись в класс, и прошел слух, что их отстранили от занятий до прихода родителей. Крапп цветными мелками — белым, синим и розовым — рисовал на доске что-то геометрическое: круги, треугольники, пунктиры. От этого мозги у меня совсем затуманились. «Вот в чем смысл», — сказал Крапп, и тут раздался стук в дверь. Он вышел в коридор, где стал с кем-то разговаривать. Потом Крапп засунул голову в класс и назвал мое имя. В первый раз это прошло мимо меня. Во второй раз я очнулся и тут же почувствовал испуг. Я встал со своего места и пошел к двери. Крапп наклонился ко мне и сказал:

— Тебя вызывают в директорскую.

Клири, подстриженный ежиком, в мохеровом жакете, черном галстуке и с баками (которые, по словам Джима, он натягивал на себя каждое утро, как шлем), сидел за своим столом. Рука его была на горле, а вид — по шкале Мэри — соответствовал черному кофе. Тишина в кабинете стояла такая, что я слышал, как тикают медные часы на столе у Клири. В окне за его спиной я видел школьные ворота, голубое небо и дорогу домой.

— Садись, — сказал он. — Ты знаешь, почему я тебя вызвал?

Я сел напротив него и отрицательно покачал головой.

— У нас сегодня во дворе произошел неприятный инцидент между Питером Хортоном и Уильямом Хинкли, — продолжил Клири. — Ты это видел?

Я кивнул.

— Кажется, ты сказал Питеру что-то такое, отчего он разозлился на Хинкли.

— Может быть, — сказал я.

— Может быть? — переспросил он и принялся излагать всю историю в мельчайших подробностях. Он знал о Лу и десяти долларах, о разбитом стекле, об обмане — обо всем. — Так значит, из-за тебя это все началось?

Пока Клири говорил, мне было страшновато, но стоило ему умолкнуть, как мозги у меня заработали.

— Хинкли нехорошо обошелся с Питером, — сказал я. — Я хотел его предупредить на тот случай, если Лу заявится к его родителям.

— Благородный поступок, — Клири поднял брови. — Уильям сказал мне, что твой брат поколотил его за гастрономом в воскресенье.

— Я этого не знаю.

— Ты там был. Пока что я не отстраняю тебя от занятий, но вызываю твоих родителей, чтобы все им рассказать. Можешь вернуться в класс.

Его рука медленно оторвалась от горла и указала на дверь.

Из рассказа Клири мама сделала вывод, что в воскресенье мы не ходили в церковь. И разоралась не на шутку. Я, выучив урок, преподанный мне Джимом, только тихо кивал.

— Мне наплевать на Хинкли, — заявила мама, — но вот вранье насчет церкви — это грех, хотя и простительный.

Я попытался вспомнить, не говорила ли об этом миссис Гримм.

Мама ужасно разозлилась, но хуже всего было то, что она велела отцу в следующее воскресенье отвести нас в церковь. Негодующий взгляд, которым он смерил нас, был как пощечина.

— Ты шутишь? — сказал отец.

— Ты их отец — вот и веди их в церковь.

— Дерьмо это собачье. Я не хожу в церковь.

Остальную часть недели мы провели, даже не пытаясь выскользнуть из дома по вечерам. Джим бы пошел, но я пока не готов был рисковать. В Драном городе белая машина все время стояла у дома Хортонов. Утешало меня только то, что я предупредил Питера о мистере Уайте, который, наслушавшись вранья Хинкли, мог сделать Хортону какую-нибудь пакость. Хотелось верить, что этого достаточно.

— Вечером в понедельник, — сказал Джим.

Джим получил отпечатанные снимки из аптеки в субботу днем. Мы стояли у Драного города, включив солнце, чтобы получше разглядеть снимки. Мы просмотрели фотографии нашего семейства и Джорджа, а потом Джим замер, поднеся глянцевую черно-белую карточку поближе к глазам. Вспышка сработала в сени дерева и выхватила из темноты лицо мистера Уайта, продирающегося через разлапистые ветви.

— Тут только его голова и шляпа, — сказал Джим.

— Они словно летят в темноте.

— Ну да.

— Ты обратил внимание, как тихо он шел?

— Он обладает сверхъестественными силами.

Джим продолжил перебирать фотографии и, когда дошел до нас двоих перед входом в сарай, сказал:

— Можешь ее взять.

Я засунул фото в задний карман брюк. Потом мы вернулись к снимку с мистером Уайтом и долго его разглядывали.

— Когда соберем улик побольше, отправим их в полицию, — сказал Джим.

На следующее утро отец в коричневом костюме, потертом до того, что материя стала лосниться, в галстуке и хороших туфлях, повел нас к машине. Мы с Мэри сели сзади, а Джим разместился рядом с отцом.

— Дерьмо это собачье, — сказал отец, повернув голову и выезжая задним ходом на улицу.

В церкви отец сел в первом ряду слева — прямо у прохода и перед алтарем, а мы расположились прямо за ним. Запах благовоний навевал ужас, не говоря уже о сценах распятия Христа на широких сводах. Густой воздух, мрачная тишина — церковь была словно наполнена временем. Каждая секунда весила тонну, каждая минута представляла собой огромный стеклянный пузырь столетий. Церковная скука была самым изнурительным опытом в моей жизни. Миссис Гримм рассказывала нам о чистилище — для меня чистилищем было бы ежедневное хождение в церковь, пока чьими-нибудь молитвами я не попал бы в рай.

Началась месса, и независимо от того, что полагалось делать — стоять, преклонять колени или сидеть, — отец просидел все это время. Джим, Мэри и я делали, что требовалось, но отец сидел, скрестив руки на груди и закинув нога на ногу. Мы смотрели на священника, и когда отец Туми зазвонил в колокольчик и прихожане принялись колотить себя в грудь, отец рассмеялся. По пути домой он заметил:

— Милая история, но когда человек умирает, он становится пищей для червей, — и притормозил у ларька с хот-догами.

Вернувшись домой, мы увидели Бабулю, которая поспешила к нам с новостью. Она только-только закончила говорить по телефону с миссис Курдмейер, и та сообщила, что миссис Хортон умерла.

— Умерла во сне, — сказала Бабуля.

— Какой ужас, — вздрогнула мама, а я подумал — каково это: заснуть и никогда не проснуться.

Затем перед моим мысленным взором мелькнула белая машина, стоящая перед нашим домом в Драном городе.

Проводы миссис Хортон состоялись в Похоронном доме Клэнси — старом белом особняке, окруженном гигантскими дубами. Родители и мы с Джимом поднялись по парадной лестнице в холл, насыщенный густым цветочным запахом. Мебель была на резных ножках и с позолотой. На кофейном столике стояла громадная ваза белых лилий. На стенах в витых позолоченных рамах висели пейзажи. В углу были старинные часы в корпусе из полированного дерева, за стеклом двигался маятник. На циферблате были изображены полумесяц и звезды.

Отец Тедди Дандена, который днем был пожарным, а по вечерам подрабатывал швейцаром у Клэнси, открывал двери и провожал людей в залы прощаний. Он был грузным, краснолицым, с седыми усами и вьющимися каштановыми волосами. Данден поздоровался с моими родителями, и те шепотом приветствовали его. Глядя в пол и сложив руки на церковный манер, он провел нас в зал, набитый людьми в черном. Здесь стояла тишина, если не считать плача в глубине помещения, где я увидел освещенный гроб в окружении цветов.

Мама положила руку мне на плечо и легонько подтолкнула вперед. От тесноты и близости профиля миссис Хортон у меня тошнота подступила к горлу. Смерть была островом безмолвия, и вот мы стояли здесь, над умершей. Я знал, что стоит мне посмотреть на Джима, как мы рассмеемся. А потому мы стояли, вперившись в перекошенное восковое лицо покойницы. Она была несчастлива в своем сне. Мне пришло в голову, что никто из соседей, пришедших проститься с миссис Хортон, никогда с нею не дружил. Я перекрестился и отвернулся.

Питер Хортон в ботинках-говноступах и застегнутом пиджаке, пуговицы которого, казалось, сейчас вырвутся из петель, сидел в переднем ряду, как оглушенный колотушкой кот из мультика. Его широко раскрытые глаза смотрели на мир без всякого выражения, а когда я выразил свое сочувствие, он хрюкнул в ответ.

— Он словно пришел с зомби-острова, — сказал Джим немного спустя, когда мы переместились поближе к двери.

Я кивнул в сторону мистера Конрада, который сидел один в заднем ряду и ковырялся разогнутой скрепкой в своем гигантском левом ухе.

— Он хочет докопаться до Китая, — сказал я.

Миссис Фарли разговаривала о девочках-скаутах с миссис Бишоп. На мистере Хаккете была его форма времен Корейской войны, и я почти что ожидал увидеть штаны, порванные осколком гранаты. Миссис Рестуччо дремала, сидя на стуле, а отец Ларри Марча рассказывал Даймонд Лил анекдоты из серии «тук-тук».[59]

Отец беседовал с мистером Фелиной и мистером Фарли. Мама сидела рядом с миссис Хайес и кивала, выслушивая какую-то долгую историю. Люди молились, склонив колени, на коврике перед гробом миссис Хортон, поднимались, уходили и тут же возвращались, чтобы помолиться еще. Пожилая женщина с кружевной салфеткой на голове читала молитву, перебирая четки, а чада Хортонов бродили по залу туда-сюда, как призраки во плоти из «Волшебника страны Оз».

Я стоял, прислонившись к стене, и уже был готов закрыть глаза, когда мистер Хортон встал со своего стула и устремил взгляд к потолку. Зоб у него задергался. Он представился и начал говорить с Иисусом. Поначалу все подняли головы, но, увидев, что там ничего нет, опустили глаза.

— Я на днях думал о времени, Иисус, — начал мистер Хортон.

Каждая его фраза заканчивалась обращением «Иисус», и всякий раз при этом из уголков его рта брызгала слюна. Когда мистер Хортон попросил Иисуса пробудить к жизни его жену, отец подошел к нам.

— Выйдите и подышите свежим воздухом. Только далеко не уходите, — сказал он и обернулся через плечо, словно проверяя, не шевельнулась ли миссис Хортон.

Нас с Джимом не нужно было просить дважды. В холле мы протолкались сквозь толпу плачущих людей из другого прощального зала. Мистер Данден открыл нам дверь, и мы, выйдя на длинную лестницу, спустились по ней к каменным скамейкам, стоявшим вокруг пруда желания. Сквозь сеть голых веток были видны звезды. В прохладном вечернем воздухе чувствовался запах океана.

— Так что — ее убил мистер Уайт? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Джим. — Может, Питер был ему не по зубам, вот он и угрохал ее. Но вообще-то она могла и просто так умереть.

Повсюду стоял запах масляной краски и скипидара, словно по дому ползало какое-то химическое существо. У меня от этого волосы стояли дыбом. Я сидел в столовой рядом с мамой и наблюдал за ней. Она занимала свой всегдашний стул у окна, в конце комнаты, а перед ней на столе лежал крошечный мольберт с горой Килиманджаро. По одну руку от мамы была палитра, на которой она замешивала краски из толстеньких тюбиков, а по другую — старая энциклопедия, открытая на странице с изображением газели. Взяв жженой сиены и немного желтого, она двумя ловкими движениями кисти обозначила на переднем плане контуры газели высотой около дюйма. Потом мама так же молниеносно изобразила еще трех — всех в разных позах, затем добавила серо-белые рога и черно-белые пятна, и газели стали как живые. Они стояли на открытой долине, окруженной зарослями изумрудно-зеленых пальм. За пальмами поднималась громадная гора в различных оттенках голубого и серого, а на ее снежной шапке играло солнце.

— Готово, — сказала мама, встала, вытерла руки о тряпку и отступила на шаг, чтобы восхититься своим шедевром.

Я представил себе горилл, живущих в этих зарослях: интересно, поднимается ли кто из них на эту гору и бродит ли там по снегу?

— Ну, что скажешь? — спросила мама, отодвигая маленький мольберт к середине стола.

— Я хочу в Африку.

Мама улыбнулась и закурила, потом потянулась к стоявшей на полу рядом с ее стулом широкогорлой полгаллоновой бутылке и снова наполнила свой стакан. После этого она замерла на какое-то время, оценивая свое творение. За эти несколько секунд я успел увидеть, как уходит из нее энергия, прилив которой она испытала недавно. Как и обычно, продолжалось это около недели, и теперь мама дожигала остатки. Из нее, словно из проколотой надувной игрушки, медленно выходил воздух, а взгляд постепенно мрачнел. Мама загасила сигарету и сказала: «Ну вот и хорошо». Кисточки отправились в кофейную банку с вонючим скипидаром, а колпачки заняли свое место на серебристых тюбиках. Мама взяла стакан, сигареты, пепельницу и забилась в угол дивана. Я сел с другой его стороны.

— Пусть пока себе полежат, — сказала она с закрытыми глазами. — Но я уже вижу свою следующую картину.

— Портрет Джорджа? — спросил я.

Собака, лежавшая на верхней площадке лестницы, на мгновение подняла голову.

Мама улыбнулась.

— Нет. В дендрарии есть одно дерево. Гигантское старое дерево с щупальцами, которые уходят в землю. Я хочу написать его со всеми листочками летним днем, ближе к вечеру.

Она почти не шевелилась, если не считать неглубокого дыхания. Незажженная сигарета, зажатая между двумя пальцами правой руки, двигалась в такт вдохам и выдохам. Стакан наклонился так сильно, что вино готово было вот-вот пролиться, хотя пока еще не проливалось. Я ухватил стакан и пепельницу и поставил их на кофейный столик. Потом, подкравшись к двери в подвал, шепотом позвал Джима. Он поднялся оттуда вместе с Мэри, которую мы послали за «Шерлоком Холмсом», пока сами укладывали голову мамы на подушку и поднимали ее ноги на диван.

Я был уже одет, а наши пальто Джим еще раньше отнес в подвал. Мы накинули их и застегнули во мраке кухни. Перед тем как мы направились к задней двери, Джим спросил у Мэри:

— Что ты должна сделать?

— Пойти к Бабуле, поцеловать ее, пожелать спокойной ночи и сказать, что у нас все улеглись. А после этого лечь самой.

— Верно. Только давай без всяких Микки.

Мэри подошла к нему и лягнула в лодыжку босой ногой. Джим беззвучно рассмеялся.

— А что, если придет мистер Уайт? — прошептала Мэри.

— После того как миссис Хортон дала дуба, его машина все время стояла на Хаммонде. Здесь он не появится, — успокоил ее Джим.

— А если появится?

— Зови Бабулю, а она возьмет свой пистолет, — сказал я.

Мы с Джимом вышли в темноту. Закрыв потихоньку дверь и спустившись с крыльца, я оглянулся и в желтом квадрате света — в кухонном окне — увидел лицо Мэри. Мы прокрались до угла дома, а оттуда на улицу. Весь последний день Рэй Халловей в Драном городе ошивался вблизи школы, и мы повернули в сторону Ист-Лейка.

Нам встретились летучая мышь, выписывающая зигзаги под уличным фонарем у дома Хаккетов, и белый кот миссис Гримм по кличке Легион — он брел среди зарослей плюща на газоне Калфано. Больше никакого движения внутри квартала мы не заметили. Еще не было десяти, а потому во многих окнах горел свет. Мы пробирались по улице, обходя фонари, прислушиваясь, не раздастся ли за спиной скрежет покрышек, и порой оглядываясь, не видно ли света фар. Впереди возникли очертания школы. Колечко на веревке для подъема флага ударяло по флагштоку. Из леска доносился приторный цветочный запах.

Мы пересекли автобусный круг и уже выходили на дорожку, ведущую к главной двери, когда перед нашими ногами упал камушек. Мы остановились как вкопанные и повернулись. Я почувствовал, как меня охватывает страх, но тут сверху раздалось:

— Тсссс.

Мы подняли головы и увидели, как кто-то свешивается с края плоской школьной крыши. Различив белую футболку, я сразу же понял, что это Рэй. Мои глаза постепенно приспособились к темноте, и я разглядел его получше. В уголке рта у Рэя торчала сигарета.

— Ждите меня у входа в физкультурный зал, на бейсбольном поле, — прошептал он и, отжавшись на руках, исчез из вида.

Мы, двигаясь как можно тише и держась поближе к стене, бегом пересекли парковку и баскетбольную площадку. Физкультурный зал был кирпичным, в три этажа. Прыгая с крыши школы, ты практически ничем не рисковал, но прыжок с крыши физкультурного зала грозил неминуемой гибелью. Шагая по асфальтовой дорожке, мы завернули за угол кирпичной громадины и остановились у металлической двери. Я посмотрел на бейсбольное поле, залитое лунным светом, и подумал, что мистер Роджерс, где бы он сейчас ни находился, видит то же самое.

Мы оба вздрогнули, когда металлическая дверь со стоном открылась. Я успел пробежать полпути назад и оказался на баскетбольной площадке, когда услышал смех Джима. Повернувшись, я увидел, как они с Рэем машут мне — мол, возвращайся.

— Давай, — сказал Рэй, когда я подошел к нему.

Он легонько положил руку мне на плечо, и я следом за Джимом вошел внутрь. Дверь, хлопнув, закрылась.

Внутри спящей школы царила темнота — хоть глаз выколи. В тишине гораздо сильнее давали о себе знать школьные запахи — вонь от красной дряни, запах старых книг, остатки дурного дыхания. Слегка попахивало и печеной треской, которую давали в тот день.

— Как ты сюда попал? — спросил Джим у Рэя, который вел нас по полированному деревянному полу.

— На крыше физкультурного зала есть люк. Он без замка. Когда на улице прохладно, я прихожу сюда — в котельную. Я тут и отсиделся, пока была метель.

Он распахнул открывающуюся в обе стороны дверь, и мы оказались в вестибюле главного здания. По темному коридору мы прошли мимо крапповского класса. Дверь была открыта, и когда я заглянул внутрь, то почти что ждал: вот сейчас увижу пятно белой рубахи Краппа и его самого, сидящего с опущенной головой за своим столом.

— А как ты забираешься на крышу? — спросил Джим.

— На задней стене школы, со стороны игровой площадки, есть труба — по ней мазут подается или что еще. Я ставлю на нее ногу, подпрыгиваю и хватаюсь пальцами за край крыши. Ну а когда ты забрался на крышу, там уже проблем нет — у стены физкультурного зала есть лестница.

— У меня, думаю, так не получится.

— Мало у кого так получится, — заметил Рэй.

Мы вступили в один из коридоров, идущих вдоль школьного двора. До меня только теперь стала доходить вся чудовищность происходящего — незаконное проникновение в школу.

— А тебе никогда не бывает страшно — там ведь высоко? — поинтересовался Джим.

— Не бывает, — ответил Рэй, затем остановился и повернулся к окну, выходящему во двор.

Мы замерли рядом с ним. Двор освещался бледноватым лунным светом, в котором можно было разглядеть сухую траву и каменную скамейку.

— Единственное, чего я боюсь, — и Рэй показал за окно, — это упасть туда.

— Почему? — спросил Джим. — Там вроде и крыша не такая высокая.

— Потому что оттуда нет выхода. Там нет дверей и ничего такого, чтобы ногу поставить или подтянуться. Если я свалюсь туда, то мне надо попытаться разбить окно, чтобы выбраться. А после того как Калфано перебил все стекла, на них установили сигнализацию. Разобьешь окно — примчится полиция. — Рэй повернулся и пошел дальше — мимо директорской и фельдшерского кабинета. Шагал он так уверенно, будто эта школа принадлежала ему. — Вы никогда не задавались вопросом, зачем им там нужна скамейка? — спросил он через плечо.

В конце коридора он открыл дверь в котельную и придержал ее для нас с Джимом. Проходя мимо него в теплую темень — хоть глаз выколи, — я заметил, что на Рэе нет его белых кед: вместо них он надел черные туфли с острым носком. Такие назывались среди ребят «тараканодавами».

— Постойте секунду, — сказал Рэй. Дверь за ним захлопнулась. — У меня тут есть фонарик. В школе я не могу им пользоваться — кто-нибудь может увидеть свет.

Включился фонарик, и мы увидели улыбающуюся физиономию Рэя, словно язык пламени в дьявольской тьме. Я чуть не бросился наутек, но тут понял, что Рэй держит фонарик у себя под подбородком. Они с Джимом рассмеялись.

Рэй повел нас вниз по пандусу, и мы спустились на бетонный пол. Поводя лучом фонарика, Рэй показал нам уголок Бориса: стол с дюжиной полочек, набитых бумагами, вращающееся кресло с торчащей из-под сиденья набивкой, верстак. В другом углу стояло не меньше десятка бочек на колесиках. Рэй подошел к одной из них и посветил внутрь фонариком. Красная дрянь.

— А что это за дерьмо? — спросил он.

— Нарезанный ластик? — предположил я.

— Куски синтетического каучука, — сказал Джим.

Рэй показал нам печь — точь-в-точь пузатый мужик со стеклянными глазами-циферблатами, носом-краником и двумя уходящими в стену руками-трубами. Проскрежетав защелкой, Рэй распахнул дверь топки: в глубине ее танцевали голубые язычки пламени.

— Печью пользуются только для сжигания мусора, — объяснил он. — Мазутный котел вон там, — Рэй повернулся и осветил его лучом фонарика. — Вот эта штука и обогревает школу. Давайте сюда, — сказал он и нырнул за печь, под одну из ее длинных рук — там был проход.

Чем дальше, тем проход становился уже. Наконец мне пришлось повернуться боком и протискиваться вдоль гладких каменных стен. Две ступеньки — и перед нами открылось громадное подземное помещение с колоннами из бетона.

Рэй держал фонарик перед собой, освещая зал.

— Не знаю, где он заканчивается, — сказал Рэй. — Я как-то раз пошел туда и добрался до места, где было слышно бегущую воду — вроде маленького водопада, но тут батарейки сели, и пришлось возвращаться в полной темноте. Я так думаю, это бомбоубежище. Ну, на тот случай, если русские надумают сбросить свою бомбу.

Он сделал паузу и продолжил:

— Я тут все свое добро держу.

И Рэй повел нас между колонн, освещая фонариком угол, образованный фундаментом школы и стенами зала: там был расстелен спальный мешок, а рядом лежало множество бумажных пакетов. Рядом с постелью была электрическая лампочка, Рэй нагнулся и включил ее. Все вокруг осветилось ярким светом — более теплым и желтым по сравнению с резким лучом фонарика. Рэй скинул куртку и сел по-индейски.

Джим тоже сел, а за ним и я. Мы словно разбили палатку посреди ночного кошмара. Для меня все здесь было слишком темно, дыхание мое участилось. Рэй порылся в кармане куртки, вытащил спички и сигареты, потом залез в пакет из оберточной бумаги, вынул оттуда прозрачный полиэтиленовый мешочек, положил перед нами и спросил:

— Конфет хотите?

Присмотревшись, я увидел, что это полпакетика конфет, выброшенных Дедом. Он в конце концов отказался от участия в конкурсе, написал на обычной почтовой открытке слова «трудное дерьмо» и отправил на кондитерскую фабрику. Потом тыльной стороной руки он столкнул полмешочка конфет со стола прямо в мусорную корзину, стоявшую в четырех футах от него.

Джим увидел, что я смотрю на конфеты, и повел глазами. Я знал, что он все понял.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он Рэя.

— Тут есть две причины. Во-первых, я ищу кое-что. — Рэй затянулся сигаретой и уставился на лампу.

— Задницу миссис Конрад?

Рэй рассмеялся.

— Да, задницы у нее много. Но я потерял кое-что и вот теперь ищу.

— Что именно? — спросил я.

Несколько секунд Рэй молчал, и я уже думал, что разозлил его. Наконец он сказал:

— A вот это секрет.

— А что насчет мистера Уайта? — спросил Джим.

— Этого типа в белой машине? Ну, мне все про него известно. Я за ним наблюдаю. Это вторая причина, по которой я здесь, — чтобы предупредить всех.

— Он убивает людей, — произнес я.

— Я знаю, — сказал Рэй. — Я видел, как он следил за домом Бориса, и знал, что он хочет избавиться от уборщика, чтобы получить его работу и поближе подобраться к ребятам. Поэтому я написал Борису письмо и засунул в его почтовый ящик, чтобы испугать его. И Борис уехал на время.

— Мы думаем, этот тип убил Чарли Эдисона, — сказал Джим.

— Он и убил, — подтвердил Рэй. — Прошлой осенью за магазинами. Он подкрался к нему, как нехорошая мысль, сломал ему шею и бросил тело в свою машину. И держал у себя в холодильнике, пока озеро не протралили. А потом выбросил его туда.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Видел. А еще я видел, как он сломал шею Барзите, словно палочку от эскимо, в ночь на Хеллоуин. Я видел все это из подвального окна в доме старика. Он много народу поубивал. В основном детей.

— И миссис Хортон? — спросил Джим.

— Я думаю, она просто умерла от ожирения.

— А он знает, что ты знаешь? — задал вопрос я.

— Он знает, что я за ним наблюдаю. — Рэй стряхнул пепел с сигареты. — Он все время пытается меня поймать, но я для него слишком быстро двигаюсь. Я его постоянно преследую.

— А почему ты никому ничего не сказал? — спросил Джим.

— А ты почему никому ничего не сказал? Если меня найдут здесь, то отошлют назад к родителям.

— А это так плохо? — спросил я.

Рэй кивнул.

— Если я найду здесь то, что ищу, то мне больше никогда не нужно будет возвращаться. — Несколько секунд он просидел молча, глядя перед собой, а когда наконец поднял взгляд, по его лицу скользнула улыбка. — Ну, я отправляюсь на вечерний обход. Прогуляйтесь со мной, ребятки. Увидите кое-что интересное.

Он извлек из одного пакета свои кеды и надел их вместо черных туфель.

— Ничего туфельки, — сказал Джим.

Рэй пожал плечами.

— Я взял их у парнишки Блэров. Прямо из шкафа.

— Ты что, заходишь в дома?

— Днем, когда там никого нет. Я куда хочешь могу пройти. Так я себе и достаю то, что мне нужно, — сказал Рэй, затягивая шнурок на правом кеде. — Я беру только то, что мне нужно, — добавил он, будто мы его в чем-то обвиняли.

Мы вышли из школы через дверь детсадовской комнаты и оказались на площадке с рукоходами и горками. Джим не удержался и по пути крутанул карусельку. Рэй открыл калитку и выпустил нас, а потом помчался через поле. Мы бросились за ним, когда он был уже у автобусного круга. Пробежав его, Рэй опустился в траву рядом с забором, ограждавшим школьную территорию.

Когда мы наконец догнали его и присели рядом, он сказал:

— Так вот, с этого момента вы должны молчать как рыбы, что бы ни случилось. Идите за мной. Если не будете знать, что делать, — я покажу руками. К окнам подходим только на цыпочках. Смотрите под ноги — тут на задних дворах разбросаны детские игрушки.

Мы с Джимом кивнули. Правда, я не был уверен, что сумею не отстать от них. Но это, как оказалось, не имело значения, потому что несколько секунд спустя мы уже бежали через задние дворы, перебирались через ограды из жердей и штакетника. Когда Рэй наконец остановился, я чуть не пробежал мимо него. Он помахал нам через плечо — «следуйте за мной» — и стал пробираться из дальней части двора к дому. Я видел, куда он направляется: к освещенному окну в первом этаже. Низ окна был на уровне коленки.

Рэй упер руки в бедра и наклонился, вглядываясь в яркий прямоугольник. Мы с Джимом встали по бокам от него и приняли такую же позу. За окном спиной к нам на стуле сидел тучный человек и смотрел телевизор. У него была лысая голова, а там, где шея вырастала из плеч, кожа собиралась в жирные складки. На небольшом столике рядом с ним стоял высокий предмет, похожий на основание светильника или на лампочку, но от него отходил шланг. Человек держал другой конец шланга и что-то делал с ним вблизи своего лица. Наконец все стало ясно — мощный голубоватый клуб дыма облачком повис над его головой, словно злобная мысль. Это была трубка вроде той, что курила гигантская гусеница из «Алисы в Стране чудес».

Мы двинулись дальше. Я мало что видел, а потому ночные звуки становились четче — бульканье фильтра в бассейне, смех в телевизоре, уханье лесной совы, мои глубокие вздохи и между ними — шуршание шин в двадцати кварталах к северу, на Санрайз-хайвей. Мы вышли с задних дворов на Катберт, прошли еще один двор, перебрались через ограду и наконец оказались у домов на Уиллоу.

Следующая наша остановка была у Степперсонов. В их доме имелось боковое окошко, и туда можно было заглянуть, если забраться на ограду, последний столбик которой стоял вплотную к дому. Рэй бесшумно взобрался на столбик и долго стоял там, примостившись между небом и землей. Сияние из окна освещало его лицо, и я видел, как медленно меняется его выражение от всегдашней настороженности в нечто более расслабленное и отстраненное. Потом он беззвучно спрыгнул на землю и помог взобраться на столбик Джиму. Тот смотрел в окно всего несколько секунд. И вот наступила моя очередь. Рэй ухватил меня под локоть, чтобы я не потерял равновесие на вершине столбика. Заглядывая в спальню, я ощущал жилистую силу его хватки. Тодд Степперсон, который был одним классом младше меня, спал в своей кровати. В комнате царил кавардак — повсюду были разбросаны игрушки и одежда. Я обратил внимание на плюшевых зверушек в ногах его кровати: среди них был такой пупсик для маленьких, которых зовут Дюймовочками. В спине у них есть ниточка — потянешь, и пупсик задергается. Такой пупсик был и у Мэри; мы с Джимом тянули за ниточку и пускали его вниз по лестнице, а потом смотрели, как он корчится, долетев до пола.

Рэй помог мне беззвучно соскочить на землю. Мы не побежали, а пошли быстрым шагом прочь от дома Степперсонов, обогнув две проржавевшие машины, стоявшие в углу их двора. Тут не было ограды, так что мы без помех перешли в следующий двор, потом в следующий. Мы бежали по задним дворам, из одного в другой, и, хотя двигались мы вдоль Уиллоу — улицы, на которой стоял наш дом, — я совсем потерял ориентацию.

Я не мог понять, где мы, пока не догнал Рэя и Джима. Те остановились перед освещенным окном детской, наблюдая, как Марси Хайес стягивает с себя джинсы. Она стояла в белых трусиках и желтой блузке на пуговицах, распущенные светлые волосы ниспадали до середины спины. Потом, расстегивая пуговицу за пуговицей, она сняла блузку. Рот Джима растянулся до ушей; вид у брата был такой, словно он вот-вот расплачется. Рэй улыбался. Марси расстегнула бюстгальтер и повернула его, чтобы лямка соскочила с плеча, и тут мы увидели их — не очень большие, с темными сосками. Когда Марси стянула с себя трусики и ее розовая попка оказалась прямо перед физиономией Джима, тот подался вперед и споткнулся, наступив на ветку.

Марси резко повернула голову. Нас словно ветром сдуло. Из кустов в конце двора мы увидели, как она, одетая теперь в халат, подошла к окну и высунулась наружу.

У Бишопов звучала песенка «Возьми меня на игру»,[60] громко прорываясь наружу сквозь окна. На Регги была разрисованная машинками пижама, закрывавшая ступни. Музыка прекратилась, и мы увидели, как он переставляет иголку в начало пластинки. «Хватит», — сказал мистер Бишоп, войдя в комнату. Со своего места мы видели проплешину в его седых волосах, очертания его усталого лица. Он как-то обвис, словно старое белье, и размахивал перед собой руками.

— Но я еще не устал, — запротестовал Регги.

Музыка заиграла снова. Регги подбежал к отцу и, поставив ноги на шлепанцы своего папаши, обхватил его руками за шею и сцепил пальцы. Старик сделал несколько неуверенных шагов вперед, а Регги повис на нем. Мистер Бишоп двигался по комнате, медленно вышагивая взад-вперед «коробочкой». В какой-то момент он уставился в темноту, прямо на нас, но я не боялся, что эти глаза увидят меня.

Потихоньку мы перешли к Дэну Курдмейеру — он дремал в своей виноградной беседке, а на столе перед ним стояло пиво. Рэй жестом призвал нас подойти поближе, а сам, осторожно ступая, подобрался к столу, взял стакан, допил его, поставил на место и мгновенно переместился обратно к нам. Двигался он с невероятной быстротой. Мы пересекли боковую улочку у дома мистера Барзиты и закончили свое путешествие за домом Эриксонов. В столовой у них горел свет, но там никого не было. Рэй задержался, заглядывая в пустые комнаты.

Мы все втроем остановились на деревянных мостках, окружавших бассейн позади дома супругов Фелина, и некоторое время смотрели, как, лежа в кровати, разговаривают между собой мистер и миссис Фелина. Удобно устроившись на подушках, они улыбались и смеялись. Мы долго смотрели на них. Наконец разговор прекратился, и она прижалась к нему. Я решил, что Фелины собрались спать, и уже хотел было идти дальше. Но прежде чем я сделал шаг с мостков, Рэй похлопал меня по плечу и показал пальцем на окно. Я посмотрел туда: оба сбросили с себя одеяла и остались совсем голые. Она стояла на коленях, а у него был мощнейший стояк. Джим начал беззвучно хохотать, а я от неожиданности тоже рассмеялся. Я думал, что Рэй разозлится на нас, но он, напротив, разделил наше веселье. Мы досмотрели представление до конца и побежали дальше. Уборщик Борис спал перед телевизором, миссис Эдисон была в столовой, и перед ней стояли миска с водой и свеча, Питер Хортон рыдал, сидя за своим столом, слишком маленьким для него.

— И это один только вечер, — сказал Рэй; мы неторопливо шли по Уиллоу-авеню, держась поближе к газонам и подальше от середины улицы. — Тут столько всего можно увидеть.

— Спасибо, — сказал Джим, я эхом повторил за ним.

— Выбирайтесь еще. У меня есть план — поймать мистера Уайта, — сказал Рэй.

Мы оставили его перед домом Фарли. Рэй нырнул в их задний двор, а Джим и я по газону побежали к себе. Прошло еще несколько минут, и мы уже были в своих комнатах, одетые в пижамы. Я только-только залез в кровать, как услышал шаги отца внизу — он вернулся с работы. Я лежал в кровати и думал над тем, что еще видел Рэй и что он ищет. Мне вдруг пришло в голову, что из всего виденного нами ко мне постоянно возвращается лишь Питер Хортон со своим горем.

Мы с Дедом на заднем дворе осматривали его деревья. Я нес старую банку из-под кофе, наполненную какой-то вонючей черной смесью. В руке у Деда была большая жесткая кисть; он макал ее в банку, наклонялся и закрашивал низ ствола на высоту в несколько футов. День стоял прекрасный. Солнце пекло не на шутку. Дед надел только шорты и футболку с короткими рукавами, а я вышел без пальто. Прежде чем приступить к очередному дереву, Дед разглядывал его издалека, потом подходил, гладил кору, прикасался к почкам, до которых мог дотянуться. Он объявил, что урожай вишни ожидается богатый, а жуки будут зверствовать.

Закончив с последним деревом, мы сели друг напротив друга за садовым столом. Оставшуюся краску Дед выплеснул в траву, а кисточку положил на скамейку рядом с собой. Закурив «Лаки страйк», он сказал:

— Я прошу тебя об одной услуге.

Я кивнул.

— Ну-ка подойди и посмотри, что там у меня на спине.

Он положил сигарету на край стола. Я подошел, и Дед задрал свою футболку. Меня встретила вытатуированная собака — синяя и извивающаяся.

— Посмотри на собаку, — сказал он. — Какого цвета у нее глаза?

— Красные.

Он опустил футболку и жестом показал, что я могу сесть, потом затянулся сигаретой.

— Я это чувствую.

— А что ты чувствуешь?

— Зудит, а иногда просто жжется. Я давно этого не чувствовал. Это не красной краской сделано. Обычно у этих глаз цвет моей кожи.

— Может, это Чимто предупреждает тебя?

Дед кивнул:

— Что-то будет. Какая-то жуткая мерзость. И она уже на пороге.

— И что ты собираешься делать?

— Ничего. Что тут можно сделать? Сиди и жди, пока она не придет, а там начинай окапываться. Но хорошо уже то, что знаешь об этом. Раннее предупреждение, а?

— Что-то очень плохое?

— Старый яванец, который наколол мне татуировку, сказал, что если глаза будут краснеть — жди большой беды. А я ему на это: «Ясно, давай коли». Вот он и стал орудовать иглами из китового уса. Сделав половину, он дал мне что-то пожевать — вроде древесной смолы. Вкус у нее был как у лакрицы, я почувствовал усталость, и голова закружилась. А когда я дожевал, то за дверями его лачуги расслышал рычание и лай громадной собаки.

— А эта собака когда-нибудь спасала тебе жизнь?

Он ткнул в меня пальцем:

— Вот в этом-то все и дело.

Я кивнул, хотя и не понял, что он имеет в виду. Некоторое время мы сидели молча. Уже распускались листочки, и я заметил, что трава стала зеленее. Ласково грело солнце. Наконец я встал и направился к дому.

— Тебе с твоим братцем не стоит сейчас шляться по ночам, — заметил Дед.

Я повернулся и посмотрел на него. Он приложил палец к губам.

Я рассказал Джиму о нашем с Дедом разговоре.

— Вот черт! — вырвалось у него.

— Я думаю, он никому не скажет, — проговорил я.

— А глаза у собаки и вправду были красные?

— Ярко-красные.

— Эта собака видит мистера Уайта.

— Я тоже так подумал.

— Если собака его видит, то почему Мэри не видит? Белая машина в Драном городе вот уже две недели как стоит на Хаммонд-лейн.

Мы нашли Мэри в ее комнате — она лежала на полу и складывала паззл, изображающий лесную тропинку. Я удивился тому, что Мэри не болтает с Салли О'Малли и Санди Грэмом. Джим, вероятно, подумал о том же, потому что спросил:

— Куда подевался Микки?

— Заткнись, — сказала Мэри, приставляя очередную часть к паззлу.

Джим поведал ей о татуировке Деда, а потом спросил, почему белая машина остается на месте.

— Сделай мистера Уайта, — сказала она, не поднимая глаз.

— Так он не в машине? — спросил я.

— Спасибо. — И Мэри указала нам на выход.

Я пытался связать воедино собачье предупреждение, мистера Уайта без его машины, Рэя и все остальное, связать во что-нибудь такое, что можно осмыслить. Я вышел на задний двор подышать воздухом. Джим последовал за мной.

— Он нацелился на Мэри, — сказал Джим.

— Нужно сказать папе.

— Нет. Рэй обо всем этом знает. Мы сначала должны выяснить, что у него за план.

— Я не пойду.

— Тогда я пойду один.

— А что, если мистер Уайт найдет тебя прежде, чем ты найдешь Рэя? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Что ж, придется рискнуть.

Тем вечером Бабуля сообщила нам после обеда, что днем на нашей улице побывала полиция.

— Где? — спросила мама.

— У Хайесов. Их дочь слышала что-то за окном прошлой ночью.

— А она видела кого-нибудь? — спросил Джим.

— Было слишком темно.

Позднее мы спустились в подвал. Джим достал из Зала славы бродягу и покрасил в белый цвет — всего, вместе с булавочными руками. Глаза его горели даже из-под краски. В разгар своей работы Джим поднял на меня глаза и произнес: «Марси Хайес». И мы оба рассмеялись.

— Сделайте луну, — сказал Крапп. — Меня не волнует, как именно.

Он пустил по рядам книгу с изображениями луны.

— Кратеры, — продолжил он. — Круглая с серыми кратерами. Папье-маше, глина, бумага, пластилин — из чего угодно, но это должно быть похоже на луну. Сдадите на следующей неделе. В четверг.

Мужчины собрались на задах нашего дома в субботу, ближе к заходу солнца. Отец сказал, что Джим и я можем посидеть с ними какое-то время, если будем вести себя тихо. Мистер Мейсон, мой отец, мистер Фарли, Дэн Курдмейер и мистер Конрад сидели на садовых стульях у кустов форзиции, которая начинала выкидывать желтые почки. Дул теплый ветерок, и время было похоже скорее на вечернее, чем на дневное. Мистер Конрад принес блок из шести банок пива и фонарик. Курдмейер приволок то и другое в двойном количестве. Последним пришел мистер Фарли с бутылкой виски и бумажными стаканчиками.

Я сидел на земле рядом с отцом, а Джим — на своем собственном стуле. Мистер Конрад предложил отцу пива. «Спасибо», — сказал тот, и мистер Конрад рассмеялся. Мистер Фарли стал разливать виски по стаканчикам и раздавать их. Почти все курили, у Курдмейера была трубка. Когда все получили по стаканчику, мистер Мейсон поднял свой и провозгласил:

— За ночной дозор.

Они выпили, и мистер Курдмейер спросил:

— А где Хайес? Ведь это его дочь была, а?

— Не знаю, — Мистер Мейсон покачал головой. — Это жена заставила меня все организовать.

Мужчины хохотнули — тихо, чуть ли не смущенно.

— Я попросил своих ребятишек устроить растяжки во всех дворах, кроме этого. Две палки, а между ними леска и жестянка с камушками внутри. Если мы их услышим, то должны бежать со всех ног и схватить этого любопытного мерзавца.

Я представил себе, как Генри и жуткие толстушки громыхают банками из-под колы.

— Бежать? Еще пара стаканчиков, и мы не побежим, а поползем, — заметил Фарли.

— Выпивка на свежем воздухе, — сказал отец. — Совсем неплохой план.

— Если мы кого услышим, — сказал Мейсон, — вы, ребята, за ним побежите?

— Конечно, я надаю им поджопников, — заверил его мистер Конрад и через секунду расплылся в ухмылке.

— Посмотрим, как оно пойдет, — сказал отец, и после этого разговор зашел о погоде и о деньгах.

Наполнялись стаканчики. Зажигались и гасились сигареты, время от времени звучали бранные слова. Смех был каким-то далеким, словно то, над чем смеялись мужчины, они помнили лучше, чем сказанное только что. Спустилась темнота, и в воздухе стало прохладнее.

Мистер Фарли принялся рассказывать о новом пулемете, который делали у «Груммана»,[61] где он работал.

— Тысяча выстрелов в секунду.

— А какой калибр? — поинтересовался отец.

Фарли развел два дрожащих пальца дюймов на пять и улыбнулся, словно это было самым поразительным известием. Когда он закончил рассказ о необыкновенной конструкции, мистер Конрад вытащил коробок из кармана спичек, поставил свой стаканчик и взял принесенный им фонарик.

— Что там у тебя, Джейк? — спросил Курдмейер, который уже начинал сползать со стула.

Конрад открыл коробок и осветил фонариком, потом протянул его отцу, который поставил свой стаканчик на землю. Маленькая коробочка упала ему на ладонь. Я встал, чтобы лучше видеть. На ватной подстилке лежала крохотная коричневатая фигурка обнаженной женщины.

Мой отец рассмеялся.

— А это из какого уха? — спросил он.

— Что одно ухо, что другое — без разницы, — ответил Конрад.

Фарли рассмеялся.

Мой отец передал коробок Курдмейеру, который, посмотрев, задал вопрос:

— Как ты ее сделал?

— Скрепкой, ногтем и булавкой.

— На это ушло немало ушной серы, — сказал Фарли, когда коробок дошел до него.

— У меня всегда было много серы, — смущенно кивнул мистер Конрад.

— Ты сделал это из своей ушной серы? — спросил Мейсон, когда подошла его очередь созерцать творение Конрада. Он скорчил гримасу, словно перед ним была кучка дерьма. — Чудно.

— У него целый набор шахматных фигур из этого дела, — сообщил Курдмейер.

Мистер Мейсон покачал головой и протянул коробок владельцу. После этого они принялись говорить об армии, а я уселся на прежнее место.

— Этот лейтенант служил в Абердине, — рассказывал мой отец. — Я его как раз на днях вспоминал. Такой маленький костлявый еврей в очках. Из манжет его мундира аж пальцев не было видно. Брюки на нем сидели мешком. Все смеялись у него за спиной и гадали — как он в офицеры-то попал. А как-то раз нас загнали в траншеи и заставили кидать боевые гранаты. Нужно было вытащить чеку, подождать немного, а потом перебросить гранату через бруствер. И вот один из ребят бросает, как свечу подает, — граната ударяется о бруствер и падает назад в траншею. Ну, все остолбенели и смотрят на нее. Все, кроме нашего лейтенанта. Секунды не прошло, как он прыгнул в траншею, схватил гранату и перебросил через бруствер. Поразительно. Она взорвалась в воздухе, и немного осколков упало в траншею, но никого не ранило. И с того дня никто уже не смеялся, что на нем так форма сидит. — Отец размечал свой рассказ паузами, во время которых затягивался сигаретой.

Мистер Фарли говорил как лунатик.

— Наша часть высаживалась в Нормандии. Северное побережье Франции. Они это называли «живые изгороди».[62] Наци там здорово окопались, а у нас с одной стороны было болото. У них там стояла целая танковая дивизия. Мы пошли в атаку, а потом это уже назвали «прорывом в Сен-Ло». Даже рассказать об этой мясорубке невозможно. И дня не проходит, чтобы я о ней не вспоминал.

Мистер Фарли замолчал, и мне показалось, что он заснул.

— И что дальше?

Фарли пробудился от своих снов наяву:

— Это был просто кошмар какой-то. Мы оторвались от основных сил, и нужно было наладить с ними связь. Дорогу перекрыли, и пришлось отправить пешего посыльного с донесением. Полковник выбрал такого тощего парнишку — ему и семнадцати, наверно, не было. До сих пор помню его имя — Веллингтон. Солдат он был никакой, но бегал, точно скаковая лошадь. Ну, дали ему пакет и послали в штаб. Он пустился по полю, которое мы недавно заняли с боем. Пакет попал по назначению, но Веллингтон так и не вернулся в нашу часть. Уже потом мы его встретили в полевом госпитале. Ему пришлось бежать по трупам, другого пути не было. Пришлось ступать по ним, но он доставил послание.

— Его что — ранило? — спросил Мейсон.

Фарли покачал головой.

— Как только он доставил послание, так потерял зрение. Ослеп от того, что видел.

Наступило молчание, и я, видимо, вздремнул, потому что, когда очнулся, Джим уже ушел в дом, а разговор перешел на «Янки». Бейсболом я никогда особо не интересовался, но кое-какие имена знал. Мистер Фарли говорил о новом игроке — Турмане Мансоне.

— Думаю, классный будет игрок. Есть у него эта решимость.

— Да-да, — сонным голосом произнес отец.

— Согласен, — добавил Курдмейер, пыхтя своей трубкой.

Мейсон промолчал, но Джейк Конрад сказал:

— Он на него не похож, но напоминает мне этого старого чокнутого питчера, который был у «Янки».

— Это когда? — спросил Фарли.

— Вроде в начале пятидесятых.

— Ты не о Ридлере говоришь?

— Точно-точно, — рассмеялся Конрад.

— Ридли его звали, — сказал Курдмейер. — Выбросился из окна отеля в Кливленде. Решительный был, это точно. Говорят, сторчался.

— Скотт Ридли, — уточнил отец, наклонился и потрепал меня по спине. — Тебе спать пора.

— Еще минутку, — попросил я, и он не стал настаивать.

Земля становилась все холоднее, но меня уже так клонило в сон, что даже имя Ридли не могло меня воодушевить. «Нужно сказать Джиму», — напомнил я себе.

Когда я проснулся, вокруг стояла тишина. Свет в столовой и кухне был выключен. Стул мистера Фарли пустовал, остальные участники дозора спали. Конрад сжимал свой бумажный стаканчик. Мистер Мейсон сидел прямо и немного похрапывал. Я лежал, прислушиваясь к ночи, и, кажется, у меня возникло чувство вроде того, о каком говорила миссис Гримм, — что оно, мол, есть у людей по отношению к церкви. Меня пробрала дрожь. Я поднялся на ноги и побрел к дому с мыслью о теплой кровати. Пройдя мимо вишни, я услышал звук — бряканье за несколько дворов от нас. Может быть, у Мейсонов.

Кто это был — Рэй или мистер Уайт? Я стоял, пытаясь решить: звать или не звать отца. Не успел я сообразить, что мне делать, как большие уши мистера Конрада уловили звук. Он вскочил на ноги, обошел сидящих за столом и толкнул каждого, прикладывая палец к губам. Я вернулся назад и присоединился к тесному кружку мужчин.

— Это на твоем дворе, — прошептал Конрад, показывая на Мейсона. Тот обеспокоенно посмотрел в сторону своего дома и поправил очки на носу.

Курдмейер скомандовал:

— Двое остаются здесь, двое идут по улице, заходят ему с тыла и гонят сюда.

— Я пойду, — вызвался отец, затем повернулся ко мне, и я уже думал, что сейчас меня отправят в дом, но отец сказал: — Садись на переднем крыльце, и если увидишь кого-то, кроме нас, кричи во все горло. Если он бросится на тебя, беги в дом и запри дверь на замок.

Было решено, что с отцом отправится Джейк Конрад. Я шел за ними до конца двора, а потом возвратился и занял свою позицию на крыльце. Я знал, что, если это Рэй, надо будет как-то предупредить его или помочь скрыться. Мне хотелось, чтобы Джим был рядом. Внутри меня, где-то между желудком и горлом, собрался комок энергии. Не в силах просто так сидеть на ступеньках, я вылез на улицу и встал там, вертя головой по сторонам.

На нашей стороне улицы я видел отца и мистера Конрада — они стояли на границе светового пятна от фонаря перед домом Хайесов. Потом они сошли с асфальта и направились по газону перед домом Мейсонов и потерялись в темноте. Я ждал, стараясь дышать не так бурно, чтоб лучше слышать. Сердце мое колотилось, поделать я ничего не мог. Я прошел через подъездную дорожку, мимо машин, и остановился перед участком Конрадов. Мне показалось, что я слышу звон мелочи в кармане отца, но не был в этом уверен.

Пять секунд спустя раздался крик Конрада.

— О-па!

Я услышал его прежде, чем увидел. Рэй появился из тьмы — он бежал по газону Конрадов. Потом я услышал голос моего отца:

— Вон он!

— Руку протяни, — прошептал из темноты Рэй.

Я так и сделал, и Рэй пронесся мимо, одним прыжком перемахнув через капот машины Деда. Секунду спустя я понял, что у меня между пальцев зажат сложенный клочок бумаги. Я сунул его в карман, глядя, как мой отец и Конрад пробегают мимо меня на улицу. Я повернулся и посмотрел вдоль улицы. Курдмейер и Мейсон как-то вдруг оказались за домом Данденов. Рэй ловко свернул на задний двор Данденов, а Мейсон, который видел, что происходит, и стартовал заранее, наступал ему на пятки. Я бросился бежать, чтобы ничего не упустить, а отец и Конрад уже двигались по газону Данденов к заднему двору дома.

Мы с Курдмейером оказались там одновременно. Мейсон, Конрад и отец стояли перед сараем Данденов. Мы подошли поближе. Мейсон приложил палец к губам и указал на сарай. Отец наклонился к Курдмейеру и прошептал:

— Он там.

Мужчины тихонько встали полукругом вокруг двери. Конрад поднял фонарик, но не стал включать. Мейсон знаком велел мне открыть дверь. Я посмотрел на отца — тот кивнул. Рука у меня дрожала. Я ухватился за ручку и потянул на себя. Конрад включил фонарик, а я метнулся в сторону, не желая видеть того, что сейчас произойдет.

Когда я повернулся обратно, Мейсон обшаривал лучом фонарика углы сарая.

Конрад закурил сигарету.

— Гудини,[63] — сказал он.

— Могу поклясться, что он сюда забежал, — сказал Мейсон. — Я слышал, как открылась и закрылась дверь.

— Ну ладно, мы его потеряли, но давайте-ка посмотрим немного на улице, — предложил отец.

— Кто-нибудь успел его разглядеть? — спросил Курдмейер.

— Да, — ответил отец. — Совсем мальчишка.

— А лицо разглядел?

— Нет.

— Я видел лицо, — сказал Мейсон. — Но раньше он мне не попадался.

— Знаете, на кого он похож? — вспомнил Курдмейер. — На того парнишку, что жил в нашем квартале.

И он показал рукой вдаль.

— Ты имеешь в виду тех, кто съехал перед нашим приездом? — спросил Мейсон.

— Халловеи, — сказал отец. — Они уже довольно давно съехали.

— Нет, это не может быть он, — покачал головой Конрад.

Отец бросил на меня встревоженный взгляд.

— Ах да, я и забыл, — сказал Курдмейер.

Мы вышли на улицу. Мужчины решили разделиться и попатрулировать окрестности. Я пошел с отцом, и мы свернули за угол в сторону школы. Я понятия не имел, который теперь час. Испытание перед сараем Данденов лишило меня сил. Отец молчал. Мы добрались до школы, вошли через калитку и зашагали через поле к Канализационной горке.

Вдруг отец остановился посреди поля и закинул голову.

— Посмотри на звезды.

Я поднял голову. Столько звезд я никогда еще не видел.

Отец показал на север.

— Видишь вон там яркую звездочку? — спросил он.

Я кивнул, хотя и не знал, о какой именно звезде он говорит.

— Свет от этой звезды идет до нас, может, тысячу лет. Если бы мы могли рассечь ее луч и изучить его, то заглянули бы на тысячу лет назад. Путешествие во времени, — объяснил отец.

Я представил себе, как кто-то на планете, вращающейся вокруг этой звезды, отправляет мне послание.

— И точно так же в тех местах видно, что происходило здесь тысячу лет назад.

— Десять веков, — сказал я.

— Верно. Осваиваешь умножение. Хорошо. — И отец хлопнул в ладоши со словами: — Ну, пошли домой.

На конрадовском газоне мы увидели Конрада и Мейсона. Отец сообщил, что мы никого не нашли, а те — что Курдмейер уже отправился спать.

— А вы, ребята, кого видели? — спросил отец.

Конрад покачал головой, а Мейсон сказал:

— Только одного старика — брел по Фимз-роуд.

— Как он выглядел?

— Старый такой. И потом, на нем были плащ и шляпа. Вряд ли он мог бегать.

— Поздновато что-то для прогулок, — сказал отец.

— Пожалуй, — согласился Конрад. — Ну, я пошел.

— Мне тоже хватит на сегодня, — присоединился к нему Мейсон.

Мы с отцом направились к дому.

Прежде чем выключить свет в своей комнате, я вытащил из кармана бумажку, развернул ее и прочел:

Нужно было сообщить Джиму, но я слишком устал и заснул, глядя на звезды.

Мы сидели в проулке за лавкой, на перевернутых ящиках, передавая друг дружке картонку с шоколадным молоком. Джим предсказал, что отец больше не появится в церкви. Я ужасно устал после ночной вахты, но Джим засыпал меня вопросами, и я помаленьку рассказал ему обо всем, что случилось вчера. Записку от Рэя я ему уже передал.

— Выпрыгнул из окна в Кливленде. — Джим покачал головой.

— Когда Курдмейер сказал, что бродяга похож на Рэя, я чуть не обделался, — сказал я. — Но знаешь, что странно?

— Что?

— Они уже вспомнили, что Халловеи давно уехали, но тут Конрад сказал: «Это не может быть он». Словно была еще одна причина, кроме той, что они уехали. И тогда Курдмейер ответил: «Ах да, я и забыл».

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю.

— Знаешь-знаешь, — сказал Джим. — Только пока еще не дотумкал.

— Что он ищет? — спросил я.

— Не знаю… — Джим развернул печенье с шоколадной крошкой и опять поднял его, как священник — облатку. Печенье сломалось, и он протянул мне меньшую часть. — Вопрос в том, что он будет делать, когда найдет то, что ищет.

Когда мы вернулись домой, мама принялась допрашивать нас о проповеди. Я даже покраснеть не успел, как Джим, не моргнув глазом, выдал: «Иона и кит». Мы слышали эту историю от миссис Гримм.

— И что же сказал священник?

— Ведите себя хорошо, или Господь проглотит вас.

Ярко светило солнце. Я сидел на стуле Джима и изучал Драный город. Рядом стояла Мэри.

— Можешь ты сделать то же самое, снова повторив мне числа? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

— Почему нет?

— Микки уходит.

Я не очень понял, что Мэри имеет в виду, повернулся и посмотрел на нее в поисках Микки. Наконец я спросил:

— И куда же он уходит?

— Далеко.

— И что?

— Числа у него.

— Но ты можешь что-нибудь делать в Драном городе, как раньше.

— Иногда.

— А числа мне в уши?

— Я могу попробовать. — И Мэри покачала головой, словно не была уверена. — Что ты хочешь увидеть?

Я встал и поднял фигурку Рэя за домом Халловеев, потом сел и поставил ее перед собой, на краю стола. В жизни Рэй постоянно находился в движении, даже когда сидел, скрестив ноги, при свете лампы в своем подземном лагере. В глине он был тоненький и неподвижный и стоял прямо, опустив руки. Вообще-то мы не знали о нем, когда Джим сооружал Драный город. Фигурки всего лишь замещали живых людей, но я не знал, сильно ли отличается от нашего мир на фанерном щите.

Мэри начала произносить числа, поток их устремился в мои уши, как порция спагетти, вываленная в дуршлаг. Цепочки чисел плавали внутри моей головы, и я изо всех сил поедал глазами глиняного Рэя. Я хотел знать, что он ищет, и верил: ответ внезапно возникнет перед моими глазами яркой, многоцветной картиной. На краткий миг мне показалось, что я не сижу на стуле, а нахожусь на улице Драного города; потом Мэри шевельнулась, и я обнаружил, что вернулся на стул. В ту секунду, когда она перестала произносить числа, я понял, что все это было лишь в моем воображении.

— Ничего не получилось. — Мэри снова покачала головой.

— Ну и ладно.

Она пробормотала несколько слов и пошла к себе за занавеску. Я продолжал смотреть на Рэя, надеясь добиться чего-нибудь. Но прошло немного времени, и я стал искать взглядом мистера Уайта. Я нашел его лежащим на боку у края фанерного щита неподалеку от Хаммонд-лейн, а это означало, что он где-то поблизости от нас. Я внимательно осмотрел улицу, разглядывая дома и наших глиняных соседей, и наконец добрался до конца квартала и Ист-Лейка. Когда в поле моего зрения попала школа, я вспомнил, что назавтра нужно принести луну Краппу. Без помощи Джима было не обойтись, и я поднялся, решив посмотреть, не вернулся ли он домой, но когда потянулся к шнурку выключателя, то заметил кого-то в лесу, на берегу озера. Это была миссис Эдисон: волосы развевались у нее за спиной, тонкие руки были сложены на груди. Она стояла у самой воды, вглядываясь в мерцающую синеву.

— Мэри, — позвал я.

Она вышла из-за занавески.

— Когда миссис Эдисон пришла в лес?

— Сегодня.

— Когда она будет там, за границей Драного города?

— Не знаю. — И Мэри, повернувшись, направилась к себе.

Я постоял секунду-другую, а потом бросился наверх, надел пальто и пристегнул поводок к ошейнику Джорджа. Мы выскочили на улицу и побежали к повороту на Ист-Лейк. Я тяжело дышал, перед моими глазами была миссис Эдисон, которая сидела в столовой, вглядываясь в миску с водой. «Может быть, Чарли нашел способ сообщить ей», — подумал я.

Собрав все свои силы, я вошел в лес. До наступления темноты было еще далеко, день был замечательный, но меня не покидала мысль о том, что мистер Уайт оставляет машину дома, а Мэри теряет свои провидческие способности. Я не успел пройти и половины пути, а шея уже болела оттого, что я все время крутил головой по сторонам. Время от времени под ногами хрустела ветка, и тогда сердце начинало колотиться как сумасшедшее. Джордж через каждые десять футов останавливался для своих дел, но я не подгонял его, чтобы он был на моей стороне, если появится мистер Уайт.

Мы свернули с тропинки и тихонько двинулись через низкий кустарник, среди сосен. Дальше путь к озеру лежал через заросли дубов. И вот передо мной мелькнул кусочек синей воды. Подойдя ближе к озеру, я увидел ее — не дальше чем в десяти футах от меня. Заросли высокой желтой травы доходили до самого озера. Она стояла между двумя соснами, спиной ко мне. Я видел, что руки ее скрещены на груди. Всклокоченные волосы выглядели так же безумно, как и она сама. Я был потрясен ее неподвижностью больше, чем присутствием здесь. Увидев ее на доске Драного города, я сразу же подумал, что она хочет утопиться.

Я отпустил поводок, и Джордж бросился назад, к деревьям. А я побежал вперед, в сторону миссис Эдисон, напустив на лицо выражение, которое мама назвала бы идиотским.

— У меня пес убежал. Помогите мне его поймать, — сказал я.

Она повернула голову и заглянула мне в глаза.

— У меня пес убежал, а я должен его поймать. Вы мне поможете?

Не сразу — будто просыпаясь — она улыбнулась и кивнула, а затем со скрещенными на груди руками последовала за мной. Я пробирался сквозь кустарник, а она двигалась следом безмолвно, словно призрак. Я встал на тропинке, поджидая ее, и в нескольких футах от себя увидел Джорджа. Как только я сделал шаг к нему, он ринулся прочь.

Она догнала меня, и мы пошли бок о бок.

— Ты учился в одном классе с Чарли, — сказала миссис Эдисон спокойным голосом. Голову она наклонила ко мне, но взгляд ее был устремлен куда-то вперед.

— Да.

— Тебе его не хватает?

Я сказал ей, что Крапп весь год никого не сажал на место Чарли, чтобы мы его помнили.

— Я думаю, он в озере, — сказала она.

Я ничего не ответил на это.

— Он упал в озеро. Я это чувствую.

В горле у меня вдруг пересохло, и, когда я заговорил, голос мой прозвучал надтреснуто.

— Но ведь полиция, кажется, проверяла озеро.

Миссис Эдисон вдруг резко остановилась и развела руки. Я поднял голову, но не сразу понял, что она приманивает Джорджа, стоявшего в нескольких футах от нас. Я присел, чтобы он не убежал. Джордж посмотрел на меня, потом на миссис Эдисон, которая опять широко развела руки. Она чмокнула, и собака подбежала к ней. Миссис Эдисон наклонилась и схватила одной рукой поводок, а другой погладила пса.

— Его зовут Джордж, — сказал я.

Она протянула мне поводок.

— Милый песик.

Я снова двинулся в направлении школьного поля, надеясь, что она пойдет за мной. И она пошла. Мы уже почти достигли Канализационной горки, когда она сказала:

— Ты на следующий год перейдешь в среднюю школу.

— Надеюсь.

Когда мы дошли до поля, она остановилась почти в том самом месте, где остановился мой отец, показывая мне звезду. Здесь она вдруг обняла меня и прижала к себе. По моему телу пробежали страх и еще что-то, но я не шелохнулся. Я чувствовал ее ребра и стук сердца. Прошло не меньше минуты, прежде чем объятия разжались. Потом она прикоснулась к моей макушке:

— Иди домой.

Я покрепче ухватил поводок и побежал. У калитки я повернулся, чтобы посмотреть, куда она идет: к улице или назад в лес. Оказалось, к улице, но очень медленно. Она помахала мне, и я побежал дальше.

Хотя мне нужно было делать луну для Краппа, придя домой, я забился в уголок дивана и стал смотреть дневную программу. Джеймс Кэгни[64] отбивал чечетку и пел «Я — щеголь типа Янки Дудль». Я спрятался в телевизоре, а потом — в самом себе: сложился калачиком и уснул. Когда мама позвала меня обедать, было уже темно.

И только на следующее утро, в четверг, я вспомнил про луну. Я увидел ее большую жирную физиономию, смеющуюся в звездном небе, как раз перед тем, когда отец хлопнул дверью, уходя на работу, и разбудил меня. Я открыл глаза, увидел предутреннюю темноту и мгновенно почувствовал, как по мне прошла волна паники — снизу доверху, словно удар током. Передо мной нарисовалась фигура Краппа, и я понял: мало мне не покажется.

Я вышел в коридор и легонько постучал в дверь Джима. Никакого ответа.

— Джим, — прошептал я.

Ничего. Я постучал снова. Потом услышал скрип кроватных пружин, шаги ног по полу. Джим открыл дверь и предстал передо мной в пижаме. Глаза у него были сощурены, волосы стояли торчком.

— Ну, чего тебе? — спросил он.

— Я забыл сделать луну для Краппа.

Прошло несколько секунд, словно он заснул, стоя на ногах.

— Что, сегодня нужно?

— Ну.

Джим улыбнулся и покачал головой:

— Ну, теперь ты в моей власти.

— Он меня убьет, если я не принесу луну.

— Тебя всю неделю будут оставлять после уроков. Он тебя сто раз заставит написать: «Когда Крапп говорит: „Сделай луну“, сделай ее».

— Я тебя прошу.

— Который час?

— Папа только что ушел на работу.

— Ладно. Только попозже.

— Но ведь на это нужна куча времени, разве нет? Давай начнем сразу же.

— Я сказал — будет тебе луна. Уходи.

Джим захлопнул дверь, и я услышал, как он снова улегся в постель.

Я не мог сидеть на одном месте и даже пытался придумать, как мне самому сделать луну, но эта идея испарилась, не успев оформиться. Угнетало меня то, что я видел луну так ясно — тот самый образ из моего сна. О чем бы другом я ни думал, он витал где-то рядом. Я помылся и оделся, почистил зубы и причесал волосы. Потом я принялся ходить взад-вперед по комнате, выдумывая извинения, которые — совершенно точно — не подействовали бы на Краппа.

В школу мы уходили около восьми: я и Мэри направлялись в Ист-Лейк, а Джим садился в автобус на углу напротив дома Барзиты. В то утро он встал только в семь часов, а встав, решил принять душ. Я был ужасно зол на него, но понимал, что мне лучше помалкивать. Овсянку он ел, как старик, — подносил ложку ко рту так, словно она весила десять фунтов. Жевал он медленно, при этом по его лицу блуждала улыбка. Когда Джим поставил свою тарелку и ложку в раковину, часы показывали семь тридцать пять. У нас оставалось чуть больше пятнадцати минут, и то если поторопиться.

— Ну, — сказал Джим, — давай приступим.

Я последовал за ним в подвал, где он включил свет, потом остановился, потирая подбородок и затылок и мыча, как папаша малютки Бетти Буп:[65]«Гмммммм». Наконец Джим подошел к столику перед своим стулом, где лежал всякий мусор для Драного города, и принялся копаться в нем обеими руками.

Дверь в подвал открылась.

— Эй, ребята, вы что там делаете? — крикнула мама.

— Ищу мой компас для школы, — ответил Джим.

— Уже почти без четверти. Поторапливайтесь.

— Сейчас.

«Былое величие Гретции» — мелькнуло у меня в голове, и я уже был готов напуститься на брата, когда он присел и вытащил из-под стола коробку. Внутри ее оказался пластиковый мешок. Джим извлек оттуда два комка серой глины — той самой, из которой изготовлялись обитатели Драного города. Он положил комки на стол, сложил мешок, снова закрыл коробку и сунул обратно под стол.

— Луна для Краппа — ловкость рук и никакого мошенства, — провозгласил Джим, потирая ладони.

Он взял два комка, соединил в один большой и принялся раскатывать, раскатывать, раскатывать его все быстрее и быстрее, словно готовил клецки. Когда у него получилась идеальная сфера, он принялся работать с ней по-настоящему: делать углубления большим пальцем, выщипывать возвышенности, врезаться в глину розовым ногтем. Я не мог поверить своим глазам, но когда Джим закончил и двумя пальцами взял свое творение за полюса, оно и в самом деле было похоже на луну.

— Получите, — сказал он. — Крапп обалдеет.

— А как мне ее нести — она же сомнется?

— Легко, — Он снова устремил взгляд на кучку мусора, вытащил оттуда палочку от эскимо и вонзил ее в полюс моей луны. — Держи, — протянул он мне шар. — Надо бы продать эту идею мистеру Тай-во-рту.

— Скорее, — крикнула мама, стоя в дверях подвала.

Джим поскакал вверх по ступенькам, а я последовал за ним, но шагом, держа перед собой луну, как печеное яблоко на палочке от миссис Гримм.

Мама уже сидела в машине, Мэри стояла в пальто и ждала меня у передней двери.

— Это что? — спросила она, показывая на луну.

— Луна, — ответил Джим, пронесся мимо нас и исчез. — Классно, правда? — крикнул он с крыльца.

Я вдел одну руку в рукав пиджака, но когда брал ею луну, чтобы надеть пиджак полностью, мягкая глина ударилась о перила. В месте удара появилась маленькая впадинка, и я ощутил ее как рану у себя в боку.

По дороге в школу все потешались над моей луной на палочке, размахивая собственными творениями — шарами из обожженного и раскрашенного гипса или папье-маше. Но я продолжал осторожно держать в руках палочку, не позволяя увесистому глиняному шарику выпасть из моих пальцев. Он был единственной моей защитой от Краппа.

Я шел к стенному шкафу, служившему классной раздевалкой, когда кто-то толкнул меня под локоть. Рука моя подскочила вверх, я удержал равновесие, но луна, к несчастью, — нет. Она пролетела три фута в воздухе и шлепнулась на пол. Я хотел повернуться и увидеть, кто меня толкнул, но в этот момент от шкафа отходил Ходжес Стампер. Ринувшись к своему комку глины, я услышал смех Хинкли. Слишком поздно. Стампер невольно превратил половину моей луны в лепешку. Я хотел было пинком зашвырнуть ее поглубже в шкаф, но тут Крапп призвал всех занять свои места. Одним движением я снова нанизал мою бывшую луну на палочку от эскимо.

У каждого на столе лежала готовая луна, и одна была удивительнее другой. У Пат Трепедино она вполне могла сойти за настоящую. А я сидел, сжимая свою палочку. Крапп начал осмотр, обходя ряд за рядом и не отпуская никаких комментариев. Слышно было, как он втягивает носом воздух, вынюхивая добычу, — совсем как гончая. Наконец Крапп добрался до меня и посмотрел на то, что я держал в руке. Я поднял взгляд на него.

— Мне на нее наступили, — сказал я и, стрельнув глазами вперед и вбок, увидел ухмылку на физиономии Хинкли.

Крапп наклонился и двумя пальцами ухватил деревянную палочку, избавив меня от тяжести моей сплюснутой луны. После этого он подошел к своему столу и выбросил творение Джима в мусорную корзину. Луна упала с глухим звуком, и было видно, что все с трудом сдерживают смех.

Крапп ничего не сказал. Через некоторое время он начал вызывать ребят к доске, и каждый объяснял, как он делал свою луну. Только один раз (когда Митчел Эриксон рассказывал о своей работе с пластилином и о том, как они с отцом стреляли в луну из пневматического пистолета, чтобы кратеры выглядели как настоящие) Крапп со вздохом посмотрел на меня. Когда прозвенел последний звонок и я попытался незаметно забрать свое пальто, Крапп подозвал меня к себе.

Он дождался, когда последний из ребят выйдет из класса, и сказал:

— Твоя луна — это сплошное идиотство. Завтра сделаешь мне настоящую луну.

Я кивнул.

— И никаких палочек, — добавил он.

Мэри ждала меня рядом со школой. Я сказал, что нам нужно поторапливаться, и пошел как можно быстрее, а когда мы добрались до газона Мейсонов, перешел на бег. Дома я швырнул портфель на диван и отправился к Бабуле и Деду. Даже не поздоровавшись, я сказал, что мне нужен гипс.

— Для чего? — спросила Бабуля, отрываясь от своей раскраски.

— Мне нужно сделать луну.

— Ты хочешь сделать луну из гипса? — рассмеялся Дед.

— Это домашнее задание. И мне нужно сделать его сегодня.

Бабуля посмотрела на Деда и обратилась к нему:

— Иди и купи немного гипса.

Дед загасил сигарету и наклонил голову:

— Слушаюсь, ваше высочество.

Он надел свои мешковатые брюки и рубашку, и мы поехали вместе на его синей «импале». В хозяйственном магазине продавец спросил:

— Для чего вам гипс?

— Спросите у парнишки, — ответил Дед, вытаскивая зелененькие из кармана.

— Можно и не спрашивать у парнишки. — Продавец громко рассмеялся. — Чтобы сделать луну, да?

Дед протянул руку в ожидании сдачи.

— Я на этой неделе продал шесть коробок гипса.

Мы пошли из магазина, и в дверях Дед бросил:

— Кретин.

Я не понял, кого он имеет в виду — меня или продавца.

По пути домой он заехал на парковку для посетителей гастронома, пиццерии и аптеки и заглушил двигатель.

— Ну-ка сбегай в гастроном и купи кварту молока, — сказал он и протянул мне доллар. — А я зайду в аптеку — за моим лекарством. Через пару минут встретимся здесь.

— Можно, я куплю жвачку?

— Конечно. И Джиму с Мэри тоже по штуке.

Я взял деньги, кивнул, и мы вылезли из машины. Дед направился в аптеку, а я — в гастроном. Там всегда пахло праздником. Владелец магазина, маленький немец Руди, всегда носил белый передник. Он готовил все, что продавал, в подсобном помещении — картофельный салат, соленую капусту, фрикадельки, жареную индейку, тушеное мясо, клецки. Все это было выставлено на устланной зеленью витрине, изогнутой, как лобовое стекло машины. Я открыл дверку холодильника и вытащил бутылку молока. Руди спросил, как поживают мои родители, я ответил: «Отлично» — и выудил три пластиночки «базуки» из пластмассовой коробки рядом с кассой.

— А ты как себя ведешь — хорошо? — спросил он, улыбаясь.

Я кивнул, сунул две жвачки в карман и взял сдачу. Уже в дверях я услышал его голос:

— Скажи своей матери, что у меня есть рыбные котлеты.

Выйдя на дорожку, я сунул бутылку с молоком себе под мышку, принялся распечатывать жвачку и наконец засунул розовый прямоугольник себе в рот. Пришлось серьезно поработать зубами, чтобы маленький твердый комочек превратился в нечто тягучее. Предаваясь этому занятию, я читал маленький комикс на обертке. Базука Джо, парнишка с повязкой на глазу и в бейсболке, и его друг Морт, с поднятым до самого рта воротником красного свитера, стояли рядом с ракетным кораблем. Ни шутки, ни предсказания под картинками не имели никакого смысла, но я все равно читал их, чтобы получить за потраченный пенни по максимуму.

Засовывая смятую бумажку в карман брюк, я вдруг почувствовал, как чья-то рука смыкается у меня на локте и меня подталкивает чье-то большое тело. Я решил было, что это Дед, но он просто окликнул бы меня по имени. Я поднял глаза и понял, что меня толкают к краю тротуара к проулку, идущему между высоким сетчатым забором и стеной гастронома. Повернув голову, я увидел только кусок белой ткани.

Мы свернули в проулок.

— Пошевеливайся, — сказал мистер Уайт, и мне на щеку упала капелька слюны.

При мысли о том, что он в любую секунду может свернуть мне шею, все мое тело обмякло, и я выронил бутылку с молоком. Я слышал, как она ударилась об асфальт, и тогда мистер Уайт толкнул меня еще сильнее, и комочек «базуки» выпал из моего рта. Это пробудило меня к жизни, и я стал сопротивляться. Но он крепко держал меня ледяными пальцами, прижимая к стене. Я хотел было закричать, но мистер Уайт наклонился ко мне, и я ощутил дурной запах из его рта. Судорога сдавила мне горло. Я отталкивался от стенки, а он все напирал, и я ударился затылком о бетон. В глазах у меня помутнело, а по рукам и ногам ни с того ни с сего побежали мурашки.

Вдруг мистер Уайт отвернулся от меня, и за ним в проулке я увидел Деда.

— Эй, ты что это делаешь? — закричал Дед.

Мистер Уайт вскинул руку, атакуя, как кобра, и его пальцы впились в левое плечо Деда. Дед крякнул, его колени чуть подогнулись, но в то же время он занес свободную правую руку и ударом сбоку — не забыл Ямайскую арену — шарахнул мистера Уайта прямо в левый висок, причем с такой силой, что шляпа у того съехала набок, сам он отскочил на два шага назад, а его плащ распахнулся. Получив ускорение, он развернулся и побежал по проулку, как паук, на своих длинных ногах. Его туфли стучали по асфальту, а рука впилась в шляпу, чтобы та не свалилась. Я и глазом не успел моргнуть, как он исчез за магазинами.

Я уже начал реветь, и Дед прижал меня к себе. Когда мы выходили из проулка, стекло от разбитой бутылки молока хрустело у нас под ногами. Дед отвел меня назад к машине, открыл передо мной дверь, сел сам и вставил ключ в замок зажигания.

— Мы этого сукиного сына достанем, — сказал он, потирая плечо, и выехал задом с парковки.

Следующее, что я помню, — как мы стояли у полицейского участка.

Мы сидели в комнате с деревянными панелями на стенах; на флагштоке в углу — американский флаг, на стене — портрет президента Джонсона в рамке. С другой стороны стола сидел полицейский с авторучкой и записывал то, что говорил Дед. Время от времени полицейский переставал писать, чтобы задать вопрос, а сам ерзал на месте — как я понимаю, от возбуждения.

— Ты когда-нибудь видел этого человека прежде? — спросил он, и тут я понял, что он обращается ко мне.

— Видел его? — повторил за ним Дед.

Я кивнул.

— И где ты его видел? — спросил полицейский.

— Он несколько дней работал в нашей школе уборщиком.

— Борис? В Ист-Лейке?

— Нет, Бориса тогда не было, — сказал я. — Его зовут Лу.

— Мне придется получить кое-какую информацию из школы, а потом мы сможем объявить его в розыск, — сказал он Деду так, словно меня там и не было.

— Я знаю, где он живет, — сообщил я.

Полицейский посмотрел на меня.

— Правда? И где же?

— Да тут, за магазинами.

— Можешь меня туда сейчас проводить?

Я кивнул.

Мы с Дедом сели на заднее сиденье полицейского автомобиля, а полицейский — за руль. Скоро мы остановились у дома мистера Уайта.

— Сейчас сюда подъедет еще одна машина. Скажете, что я пошел в дом. — Полицейский вытащил пистолет и, направив дуло вверх, проверил его. — Оставайтесь в машине, — велел он, посмотрев на нас в зеркало заднего вида, потом открыл дверь и обошел дом, направляясь к заднему входу.

— Дик Трейси,[66] — сказал Дед, закуривая сигарету. — Откуда ты узнал, где живет этот тип?

Я представил себя, запертого в морозилке внутри гаража.

— Мне сказал один парень в школе — он живет тут рядом.

Дед затянулся сигаретой, размышляя над моими словами.

— Ну, как ты? — спросил он.

Я опять кивнул, но ничего не сказал.

— Черт, плечо ужасно болит в том месте, где он меня хватанул. Видимо, попал куда-нибудь в точку пережатия.

Подъехала еще одна черно-белая машина с двумя полицейскими и остановилась перед нами. Дед вышел и сказал им, что их товарищ пошел в дом. Те вытащили пистолеты и направились вокруг дома. Я прислушивался: вот сейчас раздадутся выстрелы и предсмертные крики, — но день оставался совершенно прозрачным и спокойным. Тихо шелестели молодые листочки на деревьях.

— Не знаю, почему я пошел искать тебя в этот проулок, — сказал Дед. — Еще пара минут, и тебя бы не было.

— Чимто, — сказал я.

— Этот пес никогда не теряет следа.

Полицейские вернулись спустя несколько минут. Тот, что говорил с нами в участке (его пистолет снова был в кобуре), сел в машину и сказал:

— Дал деру. Похоже, тот, кто здесь жил, быстро собрал вещички. Мы опоздали на какие-то секунды. Сообщим в школу, чтобы предупредили ребят, и дадим объявление в газету. Даже если он сбежит в другой штат, мы его достанем.

Когда мы вернулись в участок, я рассказал о машине у мистера Уайта, но об остальном говорить побаивался. Дед позвонил домой, чтобы сообщить Бабуле о происшествии. Когда мы приехали, мама уже вернулась. Она ждала меня. Увидев ее, я снова разревелся, и мама меня обняла.

— Все хорошо, — успокоила меня она. — Все будет хорошо.

И после этого год тени укатил. Мысль о том, что мистер Уайт бежал из города, спасаясь от полиции, убедила нас, что все закончилось. Мы забросили Драный город, и все стали спать лучше. Джим взял деньги, которые накопил с дней рождения и праздников, и купил старую гитару. Мэри неожиданно перестала считать лошадей и больше времени начала проводить на улице с ее новой — невыдуманной — подружкой Эмили, которая жила на Катберт-роуд. Эмили была высокой и тощей, с большим носом и длинными волосами, закрывавшими лицо. Они вместе с Мэри курили самокрутки в кустах форзиции. Любимой их песней была «Время пришло».[67]

Иногда Дед потирал плечо в том месте, где его ухватил мистер Уайт, — только это и напоминало мне о моем несостоявшемся похищении. Как-то раз днем он сказал мне: «Этот тип порядком меня задел». И тем не менее даже этого напоминания было для меня достаточно, чтобы я перестал выходить из дома один. Свободное время я проводил, сочиняя собственный вариант последних похождений Перно Шелла. Еще мне не пришлось делать луну. Мама позвонила Клири и попросила, чтобы меня до конца учебного года не сильно напрягали и перевели в следующий класс, невзирая ни на что. Тот не стал спорить.

В заключительный день занятий, за пятнадцать минут до последнего звонка, Крапп поднялся со своего стула и встал перед классом. Мы поедали купленные матерью Патрисии Трепедино глазированные кексы, запивая их лимонадом, болтали друг с другом и толклись по классу.

— Что ж, мы прожили неплохой год, — сказал Крапп; думаю, кроме меня, его никто не слушал. — Я надеюсь, вы будете помнить об учебе здесь и вам всем понравится в средней школе, — добавил он, обращаясь к задней стене, затем развернулся и пошел к своему столу.

Когда зазвенел звонок, по всей школе пронесся радостный вопль. Я неторопливо собирал свои вещи. Мне не хотелось расставаться с Ист-Лейком и сломя голову бросаться навстречу лету — я предпочитал в последний раз пройти по тихим коридорам.

Перед тем как выйти из класса, я повернулся и попрощался с Краппом. Он посмотрел на меня, махнул карандашиком и вернулся к своим занятиям. Когда я вышел в коридор, его стул опрокинулся, и вот так он для меня медленно свалился в прошлое. В коридорах было тихо — как в тот вечер, когда мы брели тут с Джимом и Рэем. Я уловил запах библиотеки, хот-догов и бобов, которые готовили на ланч, и — конечно же — красной дряни. Мой табель, хотя и более чем средненький, свидетельствовал о том, что я окончил Фабрику дебилов. Я вышел в открытые парадные двери, и меня встретило лето — теплый ветерок, голубое небо, жужжание газонокосилки на чьем-то участке. Мэри ждала меня, и мы побрели домой — так медленно, как еще никогда не шли.

Тем вечером я искал в подвале баскетбольный мяч, когда услышал миссис Харкмар. Как и Крапп, она обращалась к классу с прощальным словом.

— Вы все хорошо потрудились. Ты, Микки, был лучшим. Салли, ты хорошо постаралась. Санди, тебе придется походить в летнюю школу, но не плачь. — Она стукнула по столешнице линейкой. — Микки уходит, так что похлопаем ему на прощание. — Раздался звук аплодисментов. — Я ухожу на пенсию. Больше мы не увидимся.

Последние слова были произнесены голосом Мэри, а не миссис Харкмар. Я снова принялся искать мяч и нашел его под верстаком. Направляясь к лестнице, я услышал еще кое-что. Раздалось громкое «ура!» — его прокричал Микки, и я понял, что занятия закончились.

В первый же свободный вечер на уик-энд отец побаловал нас — установил гриль на заднем дворе и стал жарить всякую всячину: гамбургеры и хот-доги, цыплят и сосиски. Был и картофельный салат от Руди. Мы все, включая Бабулю и Деда, сели за садовым столиком и принялись пиршествовать на жирных бумажных тарелках. После этого в темноте мы, трое детей, готовили пастилу на серых угольках, разгоравшихся внутри оранжевым, если по ним постучать. Взрослые сидели за столом, пили, курили и разговаривали. В нескольких домах от нас из транзисторного приемника доносилась «Эта тишина» в исполнении «Херманс Хермитс».[68]

Как-то раз вечером мама не выпила ни капли. Не пила она и на следующий вечер, а потом и на следующий. В первые несколько дней, когда завелся такой порядок, она отправлялась спать сразу после обеда. От всего этого она выглядела постаревшей и очень усталой. На четвертый вечер она словно проснулась, за обедом улыбалась и разговаривала. О Бермудских островах речи больше не заходило. Может быть, туда ушла и вся ее злость. Мама принесла свою гитару и научила Джима кое-каким аккордам. С этого момента лето покатилось легко, словно во сне. Дни были одновременно долгие и короткие, если можно так сказать. Я перестал различать дни недели. Мы играли в баскетбол в Ист-Лейке, купались в соседских бассейнах, читали про Ника Фьюри и его ревущих спецназовцев,[69] допоздна не ложились спать, ловили светляков и клали их в майонезные баночки. Я держался подальше от леса, и таким образом мне удавалось большую часть времени не вспоминать о Чарли.

Это легкое время продолжалось месяц или около того, а сегодня я даже не уверен, что оно вообще было. Потом как-то вечером мама, вернувшись с работы, привезла полгаллона хереса «Тейлор». «Только не это», — прошептал Джим, увидев бутыль на кухонном столе. Сквозь окно светило позднее солнце, и его лучи играли в вине, отливавшем красно-янтарным цветом. Я же при виде этого почувствовал слабость в коленках. Обед был поздним, и уже стемнело, но никто из нас, детей, не сказал ни слова. До того как мы сели за стол, мама успела опорожнить несколько стаканчиков. Она курила, глаза у нее были полуприкрыты.

— Ну? Почему такая тишина? — спросила она с нервной ноткой в голосе.

Я уставился в свой суп.

— Посмотри-ка на меня, — сказала она; я поднял глаза и увидел, что Джим и Мэри сделали то же самое. — В чем дело?

Я покачал головой.

— Ни в чем, — сказал Джим.

Я хотел уже было снова уставиться в суп, но тут уловил какое-то движение за окном позади мамы, в вечерних сумерках. Мэри чуть не подпрыгнула на стуле, но мама была слишком пьяна и не заметила этого. Удивительно, как я не вскрикнул: за стеклом виднелось лицо Рэя. Он улыбался и держал за головой мамы два пальца, словно у нее выросли дьявольские рожки. Джим не сдержался и улыбнулся. Мама посмотрела на него:

— Ты надо мной смеешься?

— Нет. Я просто вспомнил одного мальчишку в школе — он может всю руку до ладони в рот засунуть. Знаешь его? — обратился он ко мне.

— Ну да, — кивнул я, хотя и не знал, кого он имеет в виду.

Рэй приглашающе махнул рукой, а потом опустил палец вниз и исчез из вида. Несколько секунд спустя до меня донесся еле слышный шум: он шел от окна подвала рядом с задним крыльцом. Когда мама закрыла глаза, Джим посмотрел на меня и улыбнулся. Мэри, не выпуская ложки из руки, указала мизинцем на пол.

После обеда мы помогли маме вымыть посуду, а потом она направилась к дивану, собираясь вырубиться. Мы все разбрелись в ожидании по своим комнатам. От Рэя не было никаких известий со дня ночного дозора, когда он передал мне записку. Ничего не было слышно и о бродяге. Почему-то я даже не задумывался, что случилось с ним. Он словно бы исчез вместе со страхом перед мистером Уайтом. Через десять минут после того, как я закрылся в своей комнате, Джим шепотом позвал меня снизу. Я спустился и увидел его и Мэри — они ждали у двери в подвал. Мама спала на диване, и ее вид вдруг напомнил мне об уроках игры на гитаре, что она давала Джиму. Мы спустились в подвал, осторожно ставя ноги на скрипучие ступеньки. Одно из выходивших на задний двор окошек было открыто и удерживалось крючком, вделанным в потолок. Над Драным городом сияло солнце. Рэй сидел на стуле Джима, уставившись на картонные крыши. Когда мы вошли, он повернулся к нам и улыбнулся.

— Высокий класс, — сказал он, кивая на фанерный щит.

Мы представили Рэю Мэри, и она улыбнулась, когда тот пожал ей руку. Джим рассказал о том, как строился город, а Рэй не сводил с него глаз, скользя взглядом вдоль квартала.

— Он сделал его из мусора, — объяснил я.

— Ну да, — рассмеялся Джим.

Рэй поднял фигурку миссис Харрингтон, чтобы получше ее разглядеть, и с улыбкой покрутил ее перед собой. Вернув фигурку на место перед ее домом, он обратился к нам:

— Этот белый тип вчера весь вечер ошивался перед вашим домом.

— Но полицейские говорили, что он убежал, — сказал я.

— Вы заявили в полицию?

Я сообщил Рэю о случае в проулке за магазинами, о моем спасении и о том, что я рассказал полиции.

— Они его ищут, — добавил я.

Рэй развернул стул, чтобы видеть всех нас троих сразу.

— Говорю вам: вчера ночью его машина стояла прямо перед вашим домом. Я за ним следил на всякий случай, чтобы он не натворил чего-нибудь.

— Ты составил план? — спросил Джим.

Рэй кивнул.

— Есть у меня кое-что интересненькое. Завтра вечером вы вдвоем, — он показал на меня и Джима, — потихоньку выберетесь из дома и приведете его в школу. Готов спорить на что хочешь, что он будет где-нибудь поблизости. Похоже, он теперь выбрал жертву, и это кто-то из ваших. Я буду ждать у школы. Вы должны добраться туда немного раньше его и обогнуть здание сзади. Я оставлю там приставную лестницу. Когда мистер Уайт появится, мы начнем кричать на него с крыши. Он найдет лестницу, взберется по ней и окажется как раз со стороны двора. Как только он шагнет на крышу, я выскочу и столкну его во двор.

— И он окажется в западне, — сказал я.

— Точно. Либо его найдут там на следующий день и вызовут полицию, либо он выбьет окно, и тогда полицейские примчатся сами. В любом случае, мы надолго избавимся от него. — Рэй встал. — Ну как, сможете это сделать? — спросил он, направляясь к открытому окну.

Я помотал головой, но Джим сказал:

— Да, сделаю.

— Хорошо, — сказал Рэй. — Буду тебя ждать.

Он обеими руками ухватился за оконную раму, а потом одним изящным движением поднял свое тело, выполз, словно змея, наружу и исчез. Целую минуту мы стояли молча, потом Джим подтащил к окну свой стул, встал на него, вытащил крючок из скобы и опустил окно.

— Ты думаешь, мистер Уайт и вправду был здесь?

Джим переставил стул обратно и сел. Потом он взял белую машину, которая несколько месяцев простояла без движения у Хаммонда, сдул с нее пыль, почистил большим пальцем.

— Ну, что скажешь? — спросил он, обращаясь к Мэри.

— Не знаю, — ответила она.

Мэри вдруг показалась мне повзрослевшей, словно выросла за одну ночь. Ничего от Микки в ней уже не было.

Мы больше не заглядывали в подвал — посмотреть, стоит ли белая машина у тротуара, — а Джим назавтра ни словом не обмолвился мне о Рэе. А уж я-то, конечно, сам о нем не заговаривал. День клонился к вечеру, и я стал спрашивать себя, а вправду ли Джим пойдет в школу, но вот наконец подкралась ночь, и он уснул на диване перед телевизором. Когда мама сказала, чтобы я его разбудил — пусть ложится у себя в комнате, по-человечески, — брат сделал вид, что так толком и не проснулся, но я знал: он прикидывается. Я старался не выглядывать в окно на темную улицу и, перед тем как подняться к себе, проверил, заперта ли входная дверь.

Несколько дней после этого мы предавались каникулярным радостям с такой же безумной энергией, с какой мама прежде предавалась живописи, рисуя гору Килиманджаро. Прошла неделя, и меня перестало грызть чувство вины из-за того, что никто не пошел на встречу с Рэем. Все же по вечерам я прислушивался — не выбирается ли потихоньку из дома Джим, — но слышал только тишину. Я ни разу не заговорил с ним об этом — не имел права, ведь у меня самого поджилки начинали трястись, стоило подумать о такой прогулке. В глубине души я постоянно ждал, что вот сейчас увижу лицо в окне, но гнал от себя эту мысль. И еще я бегал быстрее, чем раньше, плавал проворнее, задумывался глубже с пером в руке, чтобы, ложась в кровать, тут же провалиться в сон.

Неделю спустя после появления Рэя я допоздна засиделся перед телевизором — смотрел Театр ужасов[70] с выключенным звуком. В этот день Бабуля и Дед возили нас, детей, на берег, и мы плавали в океане, пока плечо Деда не стало напоминать о себе слишком сильно. Я подгорел на солнце и устал до дрожи, как устаешь только на пляже. Мама уже улеглась, и глаза мои медленно закрывались. Я слышал, как Джим наверху перебирает гитарные струны. Передняя дверь была открыта, и сквозь москитную сетку в дом задувал ветерок. По экрану двигались мозгоеды из глубокого космоса.

В кухне зазвонил телефон, напугав меня. Со вторым звонком я вскочил с кресла, побежал к аппарату и снял трубку, думая, что это отец: сейчас, наверное, скажет, что должен остаться еще на одну смену, — но когда я произнес: «Алло», то услышал только чье-то дыхание.

— Алло, — повторил я.

В ответ снова раздалось дыхание, а потом голос:

— Последний шанс.

— Кто говорит?

— Сам знаешь.

Я стоял, замерев, и прислушивался, но тут дыхание смолкло, и в трубке раздались гудки.

Когда я вешал трубку, в комнату вошел Джим.

— Кто это звонил? — спросил он.

— Я не уверен. Но, по-моему, мистер Уайт.

— И что он сказал?

— Последний шанс.

— Последний шанс для кого?

Я пожал плечами.

— Может, это и был мистер Уайт, но если пораскинуть мозгами, это вполне мог быть и Рэй. Не знаю. Это кто угодно мог быть.

Джим вышел в гостиную и закрыл парадную дверь и запер ее на замок, потом подошел к окну и раздвинул занавески.

— Он там? — спросил я.

— Я его не вижу.

Мы долго не ложились спать и смотрели телевизор, пока не услышали машину отца, а потом его шаги по дорожке. Мы сорвались с места и успели лечь в кровать, когда он и дверь еще не успел открыть. С отцом дома я чувствовал себя в безопасности, и можно было уснуть, но вместо этого я снова и снова вызывал в памяти голос, который все время повторял свое послание. Это был то Рэй, то мистер Уайт — его лицо передо мной, моя спина упирается в стену. Второй образ я взял с собой в сон, так что мои мускулы напряглись, а ноги подергивались.

Разбудило меня рычание Джорджа — я его лягнул.

Звонок напугал меня — мне не хотелось выходить из дома. Но дня два спустя Джим принес известие о новой стройке за участком Салливанов. Часть леса вырубалась, чтобы можно было начать строительство.

— Там сотни земляных холмов, а вокруг них целые рои летающих кузнечиков.

— Кто это тебе сказал?

— Тони Калфано. Я видел его у кондитерской.

— Он вернулся?

— Я у него спросил, что ему сделали за окна в школе, и он сказал, что побывал в суде, и там все спрашивали у него, почему он их разбил. А теперь он каждую неделю должен ходить к доктору по мозгам.

— Он псих?

Джим пожал плечами.

— А что насчет кузнечиков? Я хочу сходить на них посмотреть, — сказал он.

— Я, пожалуй, дома посижу.

— Сейчас ведь день.

— Когда мистер Уайт меня схватил, тоже был день.

Все-таки он меня убедил, сказав, что мы поедем на великах и быстро вернемся. По дороге мы пересекли школьное поле. Солнце палило нещадно. Мы помахали Крису Хаккету и его брату — они играли в мяч на другой стороне, подернутые дымкой загустевшего от жары воздуха.

Стоявшие рядами дома, мимо которых мы проезжали, были старыми и высокими, с деревянными крылечками и колоннами. Джим ехал впереди, вовсю нажимая на педали, и мы поворачивали столько раз, что я засомневался: знает ли он, куда мы едем. Наконец он остановился на углу и дождался меня. Дышал он куда тяжелее, чем я.

— Вообще-то мы уже должны были бы добраться, — заметил Джим.

— А что он тебе сказал?

— Я ехал так, как он говорил. Может, он наврал.

— Он же тебе говорил, что он псих.

Джим помолчал несколько секунд, потом покачал головой:

— Он никогда не врет. Нужно поискать еще немного. Ну что — ты возвращаешься?

Он знал, что я боюсь оставаться один.

— Ну давай, только немного, — согласился я.

Джим сел в седло, но теперь крутил педали медленнее, чем раньше. Я катил следом. Мы проехали три длинные улицы, которые петляли и переходили друг в друга, сделали по пути два левых поворота и один правый — и наконец за домом показался лес.

— Вон он, — сказал Джим, и я посмотрел в конец улицы, за последние дома.

Впечатление было такое, будто Господь Бог откусил часть леса. Впереди виднелся пустой участок твердой земли, весь в горках высотой от четырех до семи футов, покрытых какой-то роящейся тенью. Стрекот и мельтешение смешивались в одно гудящее облако, и гул то стихал, то набирал высоту.

Джим добрался до края этого пространства раньше меня. Когда я подъехал, он как раз откидывал подножку, чтобы поставить велосипед.

— Ты только посмотри сюда, — сказал он. Серый кузнечик длиной в три дюйма прыгнул на рукав его футболки. Джим рассмеялся и щелчком сбросил кузнечика. — Идем.

Он направился к ближайшей горке и исчез за ее вершиной. Я слез с велосипеда и откинул подножку. Прежде чем последовать за ним, я оглянулся на улицу — она была пуста.

Я бросился через горку, попав прямо в скопище насекомых. Я чувствовал, как они стукаются о меня, садятся на шею и руки, ударяются о голову, не причиняя мне никакого вреда. Я словно оказался посреди живой метели. Когда я добрался до следующей вершины, то сквозь облако увидел Джима — он стоял чуть поодаль, на горке повыше, и размахивал длинной плоской доской, отгоняя настырную тучу. Я бросился к нему и на бегу увидел секцию старого штакетника, всю обсаженную кузнечиками. Я выдернул одну штакетину и тут же получил занозу в основании большого пальца. Но я, несясь к Джиму, решил ее не замечать. Мне пришлось преодолеть еще три горки, а потом взбираться по крутому склону той, на которой стоял Джим. Увидев меня, он засмеялся.

— Предательство, — сказал он и два раза изо всей силы махнул доской.

Я кое-как вскарабкался наверх и присоединился к нему.

Мы держали оборону, стоя спиной к спине, как в фильме, где Ясон и его команда сражаются с живыми скелетами.[71] Каждый взмах доски повергал наземь с десяток насекомых. Покалеченные, с переломанными крылышками и оторванными лапками, они продолжали трепыхаться и ползти. На третьем взмахе я наконец понял, насколько я устал от дальней езды и бега по жаре. Я попробовал снова занести доску, но не смог, уронил ее и согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Пойдем отсюда, — сказал Джим. Он тоже бросил свою биту и спрыгнул до середины склона, дожидаясь меня внизу. — Так жарко — дышать не могу.

У меня хватило сил только на кивок. Когда мы добрались до великов, насекомые стали совершенно невыносимы, и я боялся, что вот сейчас упаду — и они пожрут меня.

Мы сели в седла и, не оглядываясь, медленно (четыре нажатия на педали и потом накатом почти до полной остановки) направились к Ист-Лейку. Въехав в северные ворота, мы покатили вдоль сетчатой ограды. На заднем дворе стоял громадный клен, ветви которого нависали над сеткой, бросая тень на поле.

Мы даже не стали откидывать подножки, а просто уронили велосипеды на землю. Джим вошел в тень, повалился ничком, а потом перевернулся на спину. Что это было за облегчение — уйти с солнцепека! Теперь я понимал, как тяжело было обитателям Драного города, когда мы оставляли солнце включенным на всю ночь. Я лег в нескольких футах от Джима и поглядел вверх сквозь ветки дерева. Пятиконечные листики были красными, и сквозь их лабиринт я увидел вдалеке треугольник неба.

— Ну, так что насчет этих кузнечиков? — спросил Джим. — Глупее ничего в жизни не слышал.

— Так что там происходило?

Он рассмеялся.

— Ты был прав насчет Калфано, — сказал я.

— Я тебе говорил. Помнишь, ты сказал, что Калфано — псих?

— Ну.

— Я думаю, горки и кузнечики — это то, что происходит в голове у психа.

— У мистера Роджерса?

— У него в голове было столько кузнечиков, что они сожрали его мозг.

— А Крапп?

— Крапп срет кузнечиками.

— Среди наших знакомых много психов.

Джим перекатился на бок, и я повернул голову, чтобы посмотреть на него. Изо рта у Джима торчал клочок травы.

— Мама, когда напьется, тоже становится психом, — сказал он.

Я кивнул.

— Они все немного психованные, — добавил Джим.

— А как насчет нас? — спросил я.

Вместо ответа он сказал:

— Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Я не думаю, что мистер Уайт охотится на Мэри. Скорее на маму.

— Почему?

— Потому что она слабая.

Я снова повернулся к голубому треугольнику неба и шевелящимся листьям.

Больше Джим не возвращался к своей теории. Через некоторое время он заявил:

— Я научу Джорджа танцевать.

— Как?

— Буду держать еду у него над головой — пусть он крутится на задних лапах. Я такое видел по телику. Сначала нужно много еды, потом все меньше и меньше, пока он не станет делать это без еды. Только свистни — он встанет на задние лапы и начнет танцевать.

— А я видел по телику десятилетнего мальчишку, которого какая-то болезнь состарила до девяноста. Он был похож на такого странного маленького эльфа.

— И что он — был волшебно восхитителен?

Мы сели на велосипеды и поехали домой. Я задремал на диване в послеполуденной тишине и наконец заснул так крепко, что напустил слюней.

В тот вечер после обеда мама, у которой уже заплетался язык, решила вытащить мою занозу. Она послала Мэри за швейной иголкой, позвала меня в гостиную и посадила рядом с собой за столом. Я уже начал жалеть, что сказал ей о занозе. Мама надела на кончик носа очки для чтения. Взяв мою руку в две свои, она повернула ее ладонью вверх. В основании большого пальца была красная линия длиной дюйма в полтора, а ее конец был отмечен черной точкой, просвечивающей сквозь тонкий слой кожи.

— Да, плохая заноза, — сказала мама.

Мэри принесла иголку.

— Простыню для крови нужно? — спросил Джим.

Мама сказала, чтобы он заткнулся, взяла иголку, чиркнула спичкой и поводила серебристым кончиком иголки над пламенем, пока та не приобрела оранжевый оттенок. Чтобы охладить иглу, мама встряхнула ее, как термометр.

Она ухватила меня за запястье и подтащила мою ладонь поближе к своему лицу. Рука с иглой тряслась, опускаясь к моей ладони. Я набрал побольше воздуха в легкие, но боли не почувствовал, только покалывание. Мама зарывалась в мою кожу кончиком иглы столько раз, что палец у меня онемел. Несколько секунд спустя онемение распустилось пронзительной болью. Я еще раз набрал в грудь воздуха.

Мама прекратила копаться во мне иголкой и повернулась к Мэри:

— Пинцет.

Мэри побежала в ванную и быстро вернулась. Я открыл один глаз и отважился взглянуть. Несколько секунд мама прицеливалась серебристым пинцетом, потом спикировала. Я снова зажмурил глаза и не мог видеть, что она делает, но чувствовал, как в самом центре тупой боли что-то скользит. Мама вытащила штуковину целиком — длинную серую щепку — и поднесла ее к свету.

— Открой глаза. — Она шутливо шлепнула меня по щеке. — Смотри, какая огромная.

— Предательство, — сказал Джим.

Через две секунды открылась дверь и появилась Бабуля.

— Герт, — сказала она маме. — Надо отвезти твоего отца в больницу.

— Что — опять рука?

— Боли по всей руке, он бледный и потеет.

— Сейчас, только оденусь, — сказала мама.

Бабуля ушла к себе собираться. Когда мама встала, ее слегка качнуло, и она сохранила равновесие, коснувшись пальцами стола.

— Ты машину можешь вести? — спросил Джим.

— Конечно. — И мама выпрямилась.

Бабуля привела Деда. Правой рукой он сжимал бицепс левой. Дед выглядел печальным и таким измученным. Никто из нас, детей, ничего не сказал. Мама подошла к Деду с другой стороны, и обе медленно повели его к крыльцу и вниз по ступенькам. Мы пошли следом.

В какой-то момент его колени чуть подогнулись, и Бабуле с мамой пришлось его поддержать. Но вот Деда усадили в машину, и мама села за руль. Глядя на нас из окна машины, она сказала:

— Не знаю, сколько это продлится. Джим за старшего. Папа вернется домой около двенадцати. Я позвоню, как только смогу, и дам знать, когда мы вернемся. Ведите себя хорошо.

Машина задним ходом выехала из проезда, и я проводил взглядом габаритные огни, исчезнувшие за поворотом погруженной в темноту улицы. Вечер был теплым и бурным. Джим с Мэри уже ушли в дом.

Они сидели по разным углам дивана, а между ними устроился Джордж. Когда я вошел, Джим посмотрел на меня и сказал:

— Я за старшего. Могу приказать вам обоим немедленно отправляться спать.

Мэри, сидя с поджатыми ногами и не отрывая глаз от телевизора, ответила:

— Иди в зад.

Джим рассмеялся.

— Что показывают? — спросил я, садясь в кресло-качалку матери и кивая на телевизор.

— Я глазам своим не верю после сегодняшнего, — сказал Джим, — но это про кузнечика, который оказался в центре атомного взрыва и вырос до громадных размеров.

Мы принялись смотреть, но Джим ошибся: это был не кузнечик, а богомол. Когда кино закончилось, Джим пошел на кухню и принес нам по два печенья. Мэри нашла какое-то военное кино. Танк проехал по руке солдата.

Мы просмотрели около половины фильма (до сцены, где солдат бросает гранату в окоп, набитый немцами, и погибает), и тут мне в голову стали приходить всякие тревожные мысли: про Деда — как он себя чувствует — и про маму — довела ли она машину до больницы.

— Как ты думаешь, что происходит? — спросил я у Джима.

— Полковник Храброзад только что отправил на тот свет десяток фрицев.

— Нет, я про Деда.

— Не знаю.

— У мамы был неважный вид.

— Она запросто заедет в залив, — сказал Джим.

— А вот не заедет, — возразила Мэри.

Через десять минут пошел рекламный ролик про жидкость «Аякс» — она будто бы очищала вашу кухню, как белый торнадо, и это сочетание чистящей жидкости и белизны живого смерча навело меня на мысль о мистере Уайте. Мы с Джимом одновременно посмотрели друг на друга. Он спрыгнул с дивана и выключил телевизор. Я выпрямился в кресле-качалке. Мэри сидела, поглядывая то на меня, то на Джима.

— Запри парадную дверь, — сказал Джим, бросившись закрывать заднюю.

— Мистер Уайт? — спросила Мэри.

Я кивнул. Джим вернулся в гостиную и замер, наклонив голову набок, — он словно прислушивался к чему-то. Я подошел к окну, выходящему на улицу, — посмотреть, нет ли там белой машины.

— Ее там нет, — сказал я.

— Мистер Уайт сегодня переехал на новое место в Драном городе, — сообщила Мэри.

— Я думал, ты больше этого не можешь, — сказал Джим.

— Я была там, внизу, сегодня днем и увидела его белую машину, и числа вдруг вернулись сами по себе.

Мы бросились в подвал. Джим включил солнце. Белая машина была припаркована у нашего дома.

— И почему же ты нам ничего не сказала? — спросил Джим.

— Я думала, мы все бросаем это дело.

— Ты что — шутишь? — И он отправил меня в другой угол, где стоял верстак Деда, — за фонарем и топориком. — А я пойду за Джорджем.

Джорджа сбивало с толку то, что его держат на поводке в подвале, и поэтому Джим спустил его. Пес обошел подвал, обнюхивая все подряд.

— Он сейчас пописает, — сказала Мэри, и не успела она проговорить это, как погас свет.

— Дай мне фонарик, — прошептал Джим. — Я знал, что он вырубит электричество. Телефон тоже наверняка не работает.

— Он идет сюда? — спросил я.

— Значит, так, — распорядился Джим, включая фонарик. — Когда он подойдет к лестнице в подвал, мы выберемся через окно, как Рэй тогда.

Он подхватил стул у Драного города, отнес его к задней стене, встал ногами на сиденье и протянул мне фонарик со словами:

— Посвети-ка сюда.

Я посветил. Джим открыл окно и продел крючок в скобу. Ночь ворвалась в подвал. Джим спрыгнул со стула и велел Мэри забраться на сиденье.

— Стой там, а когда я скажу, подтянешься в окно и вылезешь на задний двор. — Затем направил луч фонарика на меня. — Поможешь ей, а потом вылезешь сам.

— Хорошо, — сказал я, хотя сильно сомневался, смогу ли подтянуться.

Мэри взобралась на стул и ухватилась за подоконник.

— Я вылезу, — сказала она.

— Когда я скажу — вылезай быстро, как только сможешь, — приказал ей Джим. — А вылезешь — сразу беги к школе. Нас не жди. Мы тебя догоним.

Мы стояли в темноте и ждали. Наверху зазвонил телефон. Джим сказал, что не надо обращать на это внимание, что это трюк, чтобы выманить нас отсюда. Он освещал фонариком лестницу в подвал, а в другой руке держал топорик.

Меня трясло — я помнил, что мистер Уайт обладает сверхъестественными способностями и может действовать совершенно бесшумно. И вдруг меня осенило — в голове у меня родился план.

— Слушай, — прошептал я Джиму, — нужно взять коробку из-под елея и открыть ее перед ним. Это будет как крест для Дракулы.

— Не говори ерунды.

И тут я услышат рычание Джорджа. Он принялся бегать кругами по подвалу и скрести когтями бетонный пол. После этого на некоторое время наступила тишина, а потом Джордж снова зарычал.

— Он здесь, — сказала Мэри, и Джим выключил фонарик.

В наступившей тишине мы услышали, как кто-то возится с замком передней двери, пытаясь его открыть.

Не знаю, сколько минут прошло, прежде чем мы услышали сверху скрип дверных петель, но за это время я успел пожалеть, что, найдя Чарли, не рассказал все отцу. Я был слишком испуган, чтобы плакать. Внезапно луч фонарика прорезал темноту и осветил бледную руку, скользящую по перилам подвальной лестницы. Тишина стояла полная, и мы смотрели, как спускается — словно плывет — мистер Уайт. Джордж залаял.

— Мэри, беги, — сказал Джим.

Подняв руки, я ухватил ее за ноги. К этому времени Мэри уже наполовину вылезла из окна. Я подтолкнул ее вверх и перевел взгляд на то, что выхватывал из темноты, словно то была фотография, луч фонаря — на лицо и шляпу. Он надвигался на нас.

— Взять его, Джордж! — крикнул Джим.

Собака бросилась вперед, и хотя я ничего не видел, но по звукам догадывался, что Джордж кусает мистера Уайта за туфли и щиколотки.

— Бегите! — выкрикнул Джим дрожащим голосом.

Я запрыгнул на стул и ухватился за подоконник. Подпрыгнув, я ударился головой о потолок, но удержался, нырнул вбок и стал выбираться наружу. Мэри стояла у окна. Она наклонилась и, схватив меня за руку, потащила к себе. Прежде чем я успел поставить ноги на землю, раздался визг Джорджа, а потом — скрежет металла по бетону. Это Джим запустил в мистера Уайта топориком.

— Ну-ка идите сюда ко мне, — сказал мистер Уайт холодным, спокойным голосом.

Я выбрался из окна, схватил Мэри за руку, и мы побежали — по заднему двору, под мимозой со стороны комнаты Бабули, на улицу, а там — в сторону Ист-Лейка. Я чувствовал вкус адреналина, сердце мое колотилось. Мэри не отставала от меня. Мы неслись мимо газонов перед домами, и я прислушивался — не слышен ли сзади Джим, а иногда на миг поворачивал голову, чтобы посмотреть. Когда мы добежали до дома Манджини, я остановился и посмотрел назад.

— Не останавливайтесь! — прокричал Джим.

Он был от нас на расстоянии двух газонов, и я с облегчением услышал его голос. Мы с Мэри повернулись и помчались дальше, но прежде чем достигли дома миссис Гримм, Джим догнал нас и побежал впереди. Позади нас лучи фар осветили дорогу.

Мы ускорились. Я слышал шум двигателя белой машины и шорох ее шин на гравии. Вбежав в школьную калитку, мы понеслись по полю к боковой части здания.

— Быстрее! — услышал я издалека голос, который принадлежал не Джиму.

Я поднял голову и увидел на крыше силуэт Рэя. Он махал обеими руками у себя над головой. В этот момент, хотя сердце у меня колотилось, а дышал я, как паровоз, меня поразила эта странность — как идеально сработал план Рэя. Откуда ему было известно, что мы появимся? Когда мы миновали дошкольную площадку и побежали к задней части здания, я повернулся и увидел мистера Уайта. Он припарковался на автобусном кольце и теперь выходил из машины.

Мы увидели очертания приставной лестницы, прислоненной к скату крыши. Рэй стоял наверху и шептал:

— Скорее!

Джим запустил вперед Мэри, потом меня. Я всегда боялся высоты, но в тот момент даже не вспомнил об этом. Вспомнил я о другом — выдвижная лестница, по которой мы поднимались, была лестницей Деда. Когда мы добрались до последних ступенек, Рэй ухватил сначала Мэри, потом меня и помог вылезти наверх.

— Я ждал вас все лето, — сказал он Джиму, когда мой брат оказался на крыше.

— Мы не могли выйти из дома, — объяснил тот.

Мы все свесились с крыши и смотрели, как мистер Уайт медленно огибает угол здания. Когда он подошел достаточно близко, Рэй схватил камушек и бросил в него.

— Ну все, он нас видит. Идем на место, — сказал Рэй. Мы отошли от края. — Вы, ребята, идите к физкультурному залу. Если я спихну его во двор, мы спустимся по приставной лестнице. Но если что пойдет не так, нам придется подняться на крышу физкультурного зала. Лестницу в темноте не видно, но она прикручена к стене.

— А что нам делать сейчас? — спросил Джим.

— Когда он полезет на крышу, вы прыгайте и кричите, чтобы его отвлечь. А я притаюсь около края крыши, у внутреннего двора — вон там. — Рэй показал рукой. — Он бросится в вашу сторону, а когда будет пробегать мимо меня, я его толкну и сброшу вниз.

Когда он в подвале впервые поделился с нами своим планом, все, казалось, было продумано идеально, но теперь выглядело нелепо.

— У мистера Уайта сверхъестественная сила, — предупредил я.

— Закрой рот, — сказал Джим и повел нас на место, указанное Рэем.

В ожидании мы поглядывали на верх лестницы.

— Смотрите, — сказала Мэри, показывая туда, где над крышей появилась сначала шляпа мистера Уайта, потом его лицо, мерцающее в темноте, словно свет звезды тысячелетней давности; двигался он осторожно, вглядываясь в темноту, и по-птичьи поворачивал голову то в одну, то в другую сторону.

Тут я вспомнил, что мы должны шуметь и привлекать его внимание. Я попытался свистнуть, но безуспешно.

— Эй! — попробовал крикнуть я, но вышел лишь шепот.

— Эй ты, Уайт, дерьмо на палочке! — выкрикнул Джим.

Даже Мэри удалось выдавить из себя какой-то крик.

Он устремил взгляд на нас, засунул руки в карманы и шагнул вперед. Мы стояли у стены физкультурного зала, и, чтобы подойти к нам, он должен был сделать несколько шагов к той стороне крыши, которая выходила на внутренний двор. Мы махали руками, чтобы Уайт не заметил Рэя, который притаился, скорчившись, словно сотканный из теней шар. Уайт сделал два широких шага, и, когда оказался достаточно близко к краю, Рэй распрямился, словно пружина, и бросился на него. Тот даже не повернулся в его сторону — он, казалось, даже не слышал Рэя и сделал еще один шаг, а Рэй пролетел сквозь него — не мимо, а сквозь него. Чтоб мне так жить. Я замер как вкопанный. Темный силуэт Рэя не сдвинул мистера Уайта с места ни на дюйм, но все же, казалось, ослабил на мгновение его решимость — Уайт остановился. Все это происходило так быстро, но казалось таким медленным, что от меня не ускользали мельчайшие подробности. Почти не ускользали. Я упустил тот момент, когда Джим вдруг сорвался с места и побежал. Остальное происходило на моих глазах, как в кино.

Уайт тряхнул головой, словно убирая какую-то умственную паутину, выпрямился и уже собирался сделать следующий шаг, как в нижнюю часть его тела со всей силы врезался Джим. Руки мистера Уайта взлетели вверх, его отбросило к краю крыши. Полы его плаща распахнулись, а шляпы больше не было видно — она упала во внутренний двор. Уайт, пытаясь удержаться на краю, ухватил Джима за рукав рубашки. Джим крякнул и оттолкнул его. Уайт полетел спиной вперед, но, падая, успел ухватить Джима за щиколотку и протащить по крыше. Я увидел белый рукав и бледные пальцы, вцепившиеся в ногу Джима.

Мэри сорвалась с места раньше, чем я. Крик Джима, взывавшего о помощи, подстегнул меня, и я одновременно с Мэри оказался рядом с ним. Джим медленно сползал к краю крыши, сопротивляясь изо всех сил. Мы принялись колотить каблуками по бледному запястью, пальцам, предплечью. Наконец я подпрыгнул вверх, сколько хватило сил, и обеими ногами приземлился на эту руку. Раздался хруст, разнесшийся по всей крыше, а за ним — высокий крик боли. Ледяная хватка ослабла, и Джиму удалось высвободить лодыжку.

Мы с ним не обратили внимания, что Уайт ухватился за кромку крыши другой рукой. Это заметила Мэри, подошла к краю и закончила дело одним ударом ноги. Мы услышали удар тела о землю, а потом дуновение застоялого воздуха, вырвавшегося из легких. Подойдя к краю, мы посмотрели вниз и увидели Уайта — он распростерся на спине, полы его плаща были похожи на крылья, шляпа валялась рядом с головой. Я видел, что его глаза открыты и он наблюдает за нами. Джим свесился над краем и плюнул в него. Мэри сделала то же самое, а он не шелохнулся и не крикнул.

Джим подтолкнул меня:

— Идем.

Мы спустились по лестнице — Джим впереди, я сзади, Мэри между нами. Когда мы оказались на земле, я сказал:

— А где Рэй?

Мэри покачала головой.

— Не знаю, — ответил Джим. — Исчез.

Прежде чем я успел спросить: «Он что — был призраком?» — Джим сказал:

— Нам нужно поторопиться. Мы должны добраться до дома и сообщить в полицию. — Он быстро двинулся к фасаду здания. — Из двора ему еще какое-то время не выйти, но этот парень уж больно хитер, — бросил Джим через плечо.

Когда мы выходили из школьной калитки, я повернулся к Мэри, которая шла за нами с Джимом, и спросил, видела ли она, как Рэй пролетел сквозь мистера Уайта. При мысли об этом у меня все еще кружилась голова.

Прошло несколько секунд, прежде чем Мэри кивнула и тихонько проговорила:

— Прямо сквозь него.

Когда мы добрались до дома, парадная дверь оказалась запертой — видимо, Уайт защелкнул замок, войдя внутрь. Джим обошел дом вокруг, чтобы залезть в подвальное окно, а мы остались ждать на крыльце. Вдруг в доме зажегся свет, и я понял, что это Джим залез в предохранительную коробку. Едва он приоткрыл дверь, как я увидел Джорджа, — тот беззаботно вертелся вокруг его ног. Ни отца, ни мамы дома еще не было. Мы прошли на кухню, Джим снял телефонную трубку, набрал номер и стал ждать ответа, а мы с Мэри стояли, затаив дыхание.

— Кто-то проник в школу Ист-Лейк. Проверьте двор, — сказал Джим не своим голосом и быстро повесил трубку.

Как только трубка легла на свое место, мы все расхохотались. Я смеялся просто до слез. Джим и Мэри тоже.

Мэри подошла к холодильнику, достала сыр «вельвита» и отрезала большой кусок с конца, затем кинула оранжевый клинышек Джорджу, который, щелкнув зубами, поймал его в воздухе.

Все было кончено. Я знал это, потому что все мои страхи улетучились, точно так же, как раньше энергия безумия покинула мою мать, — все сдулось в один миг, как проколотый воздушный шарик. Несколько минут спустя мы услышали вой сирен на Уиллоу. Мимо, светя красными мигалками, пронеслись две машины — мы видели их из окна. Я знал, что соседи выползут из своих домов и пойдут к школе, как в тот вечер, когда Тони Калфано повыбивал все окна, но мы опустили шторы и включили телевизор. Никто не сказал ни слова.

Приехали Бабуля с мамой. Они сказали, что у Деда удар и он какое-то время проведет в больнице. Было уже поздно, но мама налила вина в два стакана — для себя и для Бабули. Она поблагодарила нас за то, что мы себя хорошо вели, и отправила спать. Мы им ничего не рассказали.

Я лежал без сна, пока не вернулся отец. Потом я слышал гул разговора в столовой. Джордж взобрался на борт и лег рядом со мной. Я заснул, думая о Чарли, Рэе, Барзите и о всех других призраках, пробирающихся по задворкам Драного города.

Наутро, ни свет ни заря, нам позвонили из полиции и попросили маму, чтобы отец привез меня в участок в субботу — они мне покажут кое-какие фотографии. Удалось схватить одного типа, который может оказаться тем самым человеком, что пытался похитить меня у магазина. Рассказав мне о звонке, мама спросила, готов ли я поехать туда. Я кивнул.

Субботним утром в участке царила тишина, как у Краппа в библиотечный час. Нас встретил тот же полицейский, что когда-то разговаривал со мной и Дедом, и провел нас в ту же комнату с деревянными панелями, с портретом президента Джонсона и флагом. На столе лежал ряд черно-белых фотографий, с них в упор смотрели мужские лица.

— Сядь вот здесь, перед этими фотографиями, — сказал полицейский.

Я сел. Отец, подтащив еще один стул, устроился рядом со мной и положил руку мне на плечо. С тех пор, как мы вышли из машины, и до тех пор, пока не вернулись в нее и не отъехали, я все время чувствовал отцовскую руку на своем плече.

— Ну как, знаешь кого-нибудь? — спросил полицейский.

Я начал просматривать фотографии, но, еще не успев дойти до той самой, увидел ее краем глаза — она высвечивалась ярче всех остальных. Я ткнул пальцем прямо в лоб мистера Уайта и посмотрел на отца. Он улыбнулся.

— В точку, — сказал полицейский. — Годфри Дарнелл. Разыскивается за убийства в Огайо, Нью-Джерси, Пенсильвании, Делавэре и бог знает где еще.

— Ему придется идти в суд? — сказал отец, указывая на меня пальцем.

— Да нет пока, — сказал полицейский. — Дарнелла, видимо, выдадут сейчас в другой штат, чтобы ему сначала предъявили обвинения там. Он чокнутый — убивает людей, как я думаю, ради удовольствия. В основном детей, но и взрослых тоже, если чувствует, что они себя не могут защитить. Я удивлюсь, если его не отправят на электрический стул. Никто не знает, сколько человек он убил.

И никто этого так никогда и не узнал. Насчет Чарли и Барзиты я помалкивал. Из участка отец повез меня в новую гамбургерную в Вавилоне. Называлась она «Бургер-кинг». Мы сидели около водопадов в Аргайл-парке и ели гамбургеры.

— Ты сегодня молодцом, — сказал папа.

Я кивнул.

— Что ты думаешь об этом гамбургере? — спросил он. — Кажется, это обычный холодный сэндвич с луком и майонезом.

Я согласился, хотя мне гамбургер понравился.

Несколько дней спустя, ночью, когда отец уже вернулся с работы и улегся спать, меня разбудил громкий хлопок. Я услышал какой-то шум внизу и бросился по лестнице — узнать, что случилось. Идя на голоса, я через открытую дверь проследовал в жилище Бабули и дальше по коридору — в ее спальню. Там стоял отец — в рабочих штанах и туфлях, но без рубашки. На матери был халат. Бабуля сидела на своей кровати. Джим тоже был там и засовывал мизинец в дырку в стене, над туалетным столиком. Но все смотрели в другую сторону — на сдвижную дверцу стенного шкафа. В ней тоже была дырка.

— Я сразу понял, что это пистолет, — сказал отец.

Они с Бабулей рассмеялись.

— Наверно, он слишком состарился, — сказала Бабуля.

— Но тебе это не грозит, — вставила мама, — если будешь хранить его заряженным.

Они заговорили о том, как идут дела у Деда в больнице, и только тогда я заметил, что на туалетном столике лежат осколки хрустальной Богоматери, в которой хранилась святая вода. Пуля попала прямо в нее. На дереве виднелась голубоватая лужица, а на стене — брызги воды. Я ушел, когда Бабуля начала плакать. Мэри обогнала меня в коридоре и помахала рукой. Я прошел через нашу столовую в кухню, а оттуда через заднюю дверь — во двор. Не успел я выйти из дома и поднять голову, как ощутил в прохладном воздухе запах осени. Этот выстрел был словно хлопок москитной дверью, что-то вроде праздника на Таймс-сквер.

Год Призраков завершился. Я почувствовал, как он выскользнул из моей головы, словно заноза из большого пальца, оставив пустое пространство в том месте, где был прежде.

И настали обычные годы, когда равномерно смешиваются тень и свет и нет ничего четкого. Я столько всего не понимал, столько вопросов остались без ответа. Мистер Уайт был фигурой зловещей, но по меньшей мере реальной. А вот кем был Рэй? Я не раз пытался поговорить об этом с Джимом, но он лишь бросал: «Отстань» — и закрывал дверь. После занятий он все время проводил в своей комнате, играл на гитаре и дремал. Мы больше не шлялись вместе по улицам. Джим стал более неторопливым, тихим и набирал вес. Как-то днем мне попалась карточка — Мэри сняла нас с ним перед сараем. Я засунул ее под дверь Джима, надеясь, что он выйдет, но он не вышел. Тем вечером, отправляясь спать, я заметил эту фотографию на полу у дверей его комнаты, поднял ее и увидел на обороте надпись красной ручкой, сделанную рукой Джима: «Шшшшш».

Мэри утратила свою сверхъестественную способность манипулировать числами и вдруг стала нормальной девочкой. Я так и не понял — то ли это случилось само по себе, то ли было ее решением. Через две недели после начала нового учебного года она была переведена из особой группы и оказалась у Краппа, которого понизили до учителя пятого класса. Мы с ней иногда сидели за кустами форзиции и перешептывались о том, что случилось. Как-то раз я спросил, почему, на ее взгляд, мистер Уайт читал книги про Перно Шелла. Она ответила: «Может быть, он изучал то, как думают маленькие». Но когда я в следующий раз заговорил о связи между Уайтом и книгами, Мэри перевела разговор на Краппа.

Я понял: оба они внушают мне, что лучше обо всем этом забыть. Некоторое время я сопротивлялся этому, но накануне первого дня занятий взял свою тетрадь с записями о нашем расследовании и завернул в три слоя вощеной бумаги. Крепко обмотав сверток — вдоль и поперек — бечевкой от воздушного змея, я вышел из своей комнаты, прокрался мимо мамы, отключившейся на диване, мимо открытой бутылки на кухонном столе и дальше — в ночь. Стрекотали кузнечики, шуршала листва на деревьях, светила луна, небо было усыпано множеством звезд. Я прошел мимо садового столика, миновал вишневое дерево и добрался до сарая. У гигантского дуба я встал на колени и засунул тетрадь как можно глубже в пространство между обнаженными корнями дерева. После этого я потер ладонь о ладонь, стряхивая грязь, и попытался забыть обо всем этом. А на следующий день я пошел в среднюю школу.

Мама пила, отец работал, Дед наконец вернулся из больницы — у него теперь шевелилась только одна половина лица. Бабуля каждый день заставляла его ходить, помогая переставлять ноги, давала резиновый мячик для сжимания. «Она хочет меня доконать», — жаловался Дед. Умер он в холодный осенний день перед Днем благодарения, и в день похорон, на приватной — только для семьи — церемонии прощания у Клэнси, я увидел его в гробу — лицом вниз и без рубашки, как он просил. Неделю спустя мы узнали, что Годфри Дарнелл повесился в тюрьме.

Прошли годы. Наши с Джимом судьбы разошлись. Мэри вышла замуж, у нее теперь дети. Много чего случилось — всего и не рассказать; и вот как-то вечером в конце лета, когда я курил и попивал пиво за садовым столиком у родителей, они начали говорить о соседях — кто остался с тех времен, когда они въехали в дом на Уиллоу. Таких было немного, и вот отец и мама стали вспоминать о тех, кто приехал и уехал, словно залезая в свой собственный Зал славы. Спустя какое-то время дошла очередь и до Халловеев.

— Этот Халловей был настоящей скотиной, — сказала мама.

— Чуть что — за ремень хватался, — добавил отец.

— И не только жену лупил, но и детей тоже, — поддакнула мама, стряхивая пепел с сигареты.

— Трус ужасный, — заключил отец.

— Миссис Рестуччо говорила мне, что после отъезда Халловеев в Филадельфию и убийства их старшего парнишки он изменился. Нашел Бога.

— Нашел Бога, — повторил отец с коротким смешком.

— Как это — «убийства их старшего парнишки»? — спросил я.

— Убийство — оно и есть убийство, — сказала мама. — Его нашли в мусорном контейнере со сломанной шеей, где-то в Южной Филадельфии. Это случилось недели через две после их переезда туда. Не думаю, что полиция дозналась, чьих рук это было дело. Сначала все считали, что это его папаша, но потом выяснилось, что он в это время был на работе.

Я почувствовал то же самое ощущение пустоты, которое охватило меня, когда мы с Джимом впервые оказались в гараже мистера Уайта и я увидел бутылки с «Мистером Клином». Я подумал, что хорошо бы позвонить Мэри и рассказать ей, но так этого и не сделал.

В конце лета того же года я прочел в газете, что какой-то мальчишка ловил рыбу в лесном озерке и выудил останки Чарли. Полиция провела опознание на основе регистрационной карточки, сохранившейся у дантиста, и пошли разговоры, что его убил Дарнелл. Но уверенности не было, и, потом, трудно было объяснить, почему полиция протралила озеро после исчезновения Чарли и ничего не нашла. Я-то, конечно, знал правду. Рэй ведь сказал нам, что Уайт утопил тело после того, как полиция протралила озеро. Нужно было бы рассказать об этом, но как объяснить полиции, что я получил эти сведения от призрака?

А несколько дней спустя после этого в моем почтовом ящике обнаружился конверт. Мой адрес был написан красной ручкой, а обратного не было. Я чуть не выбросил его в мусорную корзину, подумав, что это очередная организация, выманивающая деньги на детей. Но все же решил не выкидывать сразу. И вот как-то вечером, выпивая в одиночестве на маленькой кухне своей квартиры, я вытащил этот конверт из стопки других на столе. Отложив сигарету, я распечатал его. Внутри была лишь небольшая прямоугольная карточка. Я вытащил ее и сразу же узнал; карточка выпала из моей руки на стол. На меня смотрели глаза мистера Тай-во-рту, а я, закрыв свои, вернулся в Драный город и принялся заглядывать во все окошки в поисках чего-то утраченного.

В отличие от двух моих предыдущих романов, в которых я, добиваясь исторической достоверности, полагался на вторичные источники, эта книга построена на зыбких миражах моей памяти. Люди, места и события, упомянутые в этой истории, не более реальны, чем фантомные боли — иногда острые, иногда ноющие, — которые порой испытывает человек, лишившийся руки или ноги. Тот факт, что я полагаюсь только на свой несовершенный мозг, избавляет меня, по крайней мере, от долгих и пространных изъявлений благодарности.

Я многим обязан Дженнифер Брель, редактору «Года призраков» и пяти других моих романов. Как и всегда, ее целеустремленность, острый критический глаз и внутреннее чутье идеального читателя помогли максимально проявиться достоинствам этой книги. Я также признателен Говарду Моргейму, моему агенту, за ценные советы и неизменный здравый смысл. Как и всегда, спасибо Майклу Галлахеру и Биллу Уоткинсу за чтение этой рукописи на разных этапах и за их отзывы. И наконец, разве могло бы все это появиться на свет без любви и вдохновения, которыми одаривали меня Лини, Джек и Дерек? Ведь именно благодаря им написание романов стало для меня таким естественным занятием.

Известные в 60-е годы сорта мороженого. (Здесь и далее примечания переводчика.)

«(I'll Be with You in) Apple Blossom Time» — песня Невилла Флисона и Альберта фон Тильцера, большой хит начала 1940-х гг. в исполнении «Сестер Эндрюс». «Show Me the Way to Go Home» — английская застольная песня, популярная с 1925 г. по обе стороны Атлантики в версии Джимми Кэмпбелла и Реджинальда Коннелли; в конце 1950-х перепета «Сестрами Эндрюс». «Goodnight, Irene» — знаменитая песня выдающегося блюзмена Лидбелли, впервые записана им в 1932 г.

Машинка для скручивания сигарет, впервые выпущенная в начале 1970-х годов фирмой «Браун энд Уильямсон».

Ричард Джошуа Рейнольдс (1850–1909) — американский бизнесмен, основатель известной табачной фирмы.

«Old Grand-Dad» (англ.) — «Старый дедушка».

Ричард Ван Дайк (р. 1925) — американский актер, известный более всего ролями в фильмах «Мэри Поппинс», «Диагноз: убийство» и телепрограммой «Шоу Дика Ван Дайка».

Один из островов у южной оконечности Лонг-Айленда — места действия романа.

«Три придурка» — популярная группа американских комиков, появившихся на экране в 20-х годах XX века и известных своими многочисленными короткометражными фильмами.

Популярное американское печенье.

Последняя фраза известного еврейского анекдота: в магазин одежды приходит человек, примеряет жилетку и лапсердак и бросается наутек. Хозяин кричит оказавшемуся рядом полицейскому: «Стреляйте ему по брюкам. Жилетка и лапсердак мои».

В этом необычном имени присутствует английская основа (queer), имеющая значение «странный», «необычный».

Героиня одноименного романа писательницы Веры Каспари, выпущенного в 1945 году. Муж Беделии вскоре после свадьбы начинает подозревать, что у его жены криминальное прошлое и она — серийный убийца, а он, возможно, станет ее следующей жертвой.

Персонаж популярных комиксов Роберта Канихера и Джо Куберта, выходивших с 1959 г.

Дендрарий, построенный наследниками известного американского предпринимателя Уильяма Баярда Каттинга (1850–1912).

Один из лонг-айлендских мостов.

Популярная песня, написанная в 1931 году и часто исполняемая под аккордеон.

Популярная афроамериканская вокальная группа, существовала в 1931–1964 гг.

Ричард Гаррис (1930–2002) — американский актер, автор и исполнитель песен, кинорежиссер и писатель. Здесь имеется в виду известная песня в исполнении Гарриса «Макартурнарк».

В переводе с английского прозвище Rockhead означает приблизительно «дубина», «тупица».

Фамилия учителя — Krapp — созвучна с английским словом crap («дерьмо», «хлам», «отбросы»).

«Dragnet» — радио- и телесериал о полицейских Лос-Анджелеса, выходил, соответственно, с 1949 и 1951 гг.

Популярный американский сериал (1957–1963), семейная комедия о любопытном и часто наивном мальчике Теодоре Кливере по кличке Бивер («Бобр») и его приключениях дома, в школе и в округе.

Известная марка мясных консервов.

Мистико-фантастический сериал Рода Серлинга, показывался в 1959–1964 гг.

Акведуковый ипподром, известный как «Большой А», расположен в одном из районов Нью-Йорка — Куинсе.

Город Вавилон расположен на юго-западе округа Суффолк (штат Нью-Йорк).

Герой образовательных мультфильмов 1950-х гг., призванных научить детей поведению в чрезвычайных ситуациях.

Волшебник и супергерой, персонаж комиксов Стэна Ли и Стива Дитко, выходивших с 1963 г.

Название жевательной резинки.

Питер Лорре (1904–1964) — американский актер венгерского происхождения, известный исполнением ролей детективов и иностранных преступников, в частности в популярном киносериале «Мистер Мото» (1937–1939).

«Паутинка Шарлотты» (1952) — книга американского писателя Элвина Брукса Уайта (1899–1985) о поросенке Уилбуре и его дружбе с паучихой Шарлоттой.

«Тощий человек» (1934) — сериал в шести частях по одноименному роману Дэшила Хэммета.

Бэзил Рэтбоун (1892–1967) — английский актер, прославившийся исполнением роли Шерлока Холмса.

Американская фолк- и поп-группа, популярная в конце 1950-х — начале 1960-х годов.

Название дешевых и очень популярных фотокамер, выпускавшихся фирмой «Кодак».

Герой романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней».

Уильям Шумейкер (1931–2003) — американский жокей.

Отметка, приблизительно соответствующая двойке.

Литые модели автомобилей, названные так (matchbox — «спичечный коробок»), поскольку вначале продавались в футлярах, похожих по форме и размеру на спичечные коробки.

«Атака легкой кавалерии» — стихотворение Альфреда Теннисона, посвященное одному из эпизодов Крымской войны, когда в октябре 1854 года неподготовленная атака английской кавалерийской бригады привела почти к полной ее гибели. «Баллада Рэдингской тюрьмы» — поэма Оскара Уайльда. «Пересекая черту» — стихотворение Теннисона, традиционно считающееся последним в его творчестве.

Десять градусов по шкале Фаренгейта соответствуют минус 12 по Цельсию.

«Шевроле-импала» — популярная марка легкового автомобиля фирмы «Дженерал моторс».

Квинси Магу (мистер Магу) — персонаж мультфильма, появившегося в 1949 году.

Ежегодный парад, устраиваемый на День благодарения сетью универмагов «Мейси». Изюминка шествия — огромные надувные шары в форме мультипликационных персонажей.

Музыкальная комедия 1934 года со Стэном Лорелом (1890–1965) и Оливером Харди (1892–1957) в главных ролях — «толстым» и «тощим», популярной комедийной парой. Санта-Клаус — один из персонажей этого детского фильма.

Отметка в американских школах, приблизительно соответствующая тройке.

«Коппертон» — фирменное название лосьона от загара. На известном в 1950-е годы рекламном плакате была изображена маленькая девочка с косичками, за которой бежит спаниель и зубами стаскивает с нее трусики.

От английского white — «белый».

Frost (англ.) — мороз.

Комикс 1930-х гг., а впоследствии сериал, в котором герой борется, в частности, с пришельцами, угрожающими Земле Губительным лучом.

Компания, выпускавшая открытки с изображениями бейсболистов, футболистов, хоккеистов.

Адвокат-детектив, персонаж романов Эрла Стенли Гарднера. Имеется в виду популярный сериал-экранизация, выходивший в 1957–1966 гг., с Раймондом Берром в главной роли.

Имеется в виду роман английской писательницы Джордж Элиот «Сайлас Марнер, ткач из Рейвлоу» (1861).

Японский фильм о гигантской бабочке-монстре (1961).

Одна из легенд о Джордже Вашингтоне гласит, что у него были больные зубы, и в конечном счете он обзавелся деревянным протезом, который нередко доставал изо рта в ответственные моменты, чтобы произвести впечатление на трудного собеседника. Например, таким образом ему удалось добиться желаемых результатов во время сложных переговоров по подготовке конституции США в 1787 году.

Мо — один из персонажей «Трех придурков». Речь идет об эпизоде, когда герои ссорятся и якобы выковыривают глаза одному из персонажей. После показа этой серии было зафиксировано несколько случаев, когда дети пытались повторить трюк популярных комиков. Тогда сняли специальную серию, в которой Мо демонстрировал, как нужно «правильно выковыривать» глаза, чтобы не причинять вреда.

Известная песня, широко использовавшаяся в избирательной кампании 1932 года Франклина Рузвельта.

Имеется в виду битва при Литтл-Биг-Хорне (1876), в которой индейцы одержали победу над частями регулярной армии США во главе с генералом Джорджем Армстронгом Кастером.

Популярный вид шуток. Четыре первых предложения у всех шуток «тук-тук» одинаковы. Типичный пример такой шутки: «Тук-тук. — Кто там? — Запечный. — Какой такой запечный? — Запечный сверчок. Ты не видел Пиноккио?»

Популярная песенка начала XX века, ставшая неофициальным бейсбольным гимном.

Бывшая компания по производству авиатехники, в 1994 году слившаяся с фирмой «Нортроп».

Боевые действия в живых изгородях развернулись сразу после высадки англо-американских войск в Нормандии в июне 1944 года. Живые изгороди, многочисленные в этой местности, служили естественными преградами для наступления.

Гарри Гудини (1874–1926) — знаменитый американский иллюзионист, маг, гипнотизер, прославившийся сложными трюками с побегами и освобождениями.

Джеймс Кэгни-мл. (1899–1986) — американский киноактер. «Янки Дудль» (1942) — фильм с Кэгни в главной роли, посвященный актеру, певцу, танцору, автору песен и хореографу Джорджу Когану.

Персонаж мультфильмов Макса Флейшера, выходивших с 1930 г.

Детектив, герой комиксов Честера Гулда, выходивших с 1931 г.

«Time of the Season» — песня английской бит-группы The Zombies с их психоделического альбома «Odessey and Oracle» (1968); выпущенная синглом в ноябре, поднялась до третьего места в американском хит-параде и до первого в канадском.

«There's a Kind of Hush» — сингл британской поп-группы Herman's Hermits, выпущенный в феврале 1967 г. и поднявшийся до четвертого места в хит-параде «Биллборда».

Имеется в виду комикс Стэна Ли и Джека Кирби «Сержант Фьюри и его ревущие спецназовцы» (1963–1981).

Название популярных субботних телепрограмм с показом приключенческих фильмов или фильмов ужасов.

Имеется в виду фильм «Ясон и аргонавты» (1963) Дона Чеффи и Рэя Харрихаузена.