5.27 пополудни

— Капитан, мистер Графтон пытается высадить на берег матроса, сэр.

— Какого матроса, мистер Итон?

Британский военный корабль «Ретрибьюшн» качался на десятифутовых волнах в трех сотнях ярдов от отвесных прибрежных скал острова. Корвет не мог встать на якорь. Поднятые серые паруса были повернуты в разные стороны, чтобы корабль держался на месте.

Некоторые моряки мысленно произносили молитвы, глядя на шлюпку, приближавшуюся к скалам. Семисотфутовую отвесную стену прибрежных утесов, озаренную оранжевыми лучами заходящего солнца, рассекала трещина, внутри которой сгустились темно-синие тени.

«Ретрибьюшн» был захваченным французским кораблем, который прежде назывался «Атриос». Последние десять месяцев команда была занята неустанными поисками британского корабля «Баунти».[2] Британское Адмиралтейство не возражало против захвата кораблей флотов других стран, но оно помнило обо всех до единого кораблях, похищенных у британцев. Прошло пять лет с тех пор, как бунтовщики исчезли вместе с «Баунти», а охота до сих пор продолжалась.

Лейтенант Итон крепче сжал капитанскую подзорную трубу и повертел медный тубус, чтобы навести резкость. Шлюпка с девятью матросами подошла к расщелине в скалах. Один из матросов в красной шапке протянул руки к трещине в скале.

— Похоже, это Фрерс, капитан, — сказал Итон.

Темная расщелина начиналась примерно в пятнадцати футах от поверхности воды и зигзагом тянулась вверх по зазубренной скале, словно черная молния. Британские моряки обошли островок, имевший всего две мили в поперечнике, почти по кругу, пока наконец не обнаружили эту единственную прореху в его неприступных скалах.

Хотя капитан настаивал на том, чтобы они тщательно обследовали все острова в поисках каких бы то ни было следов команды «Баунти», теперь у моряков на борту «Ретрибьюшн» появилась более насущная проблема. Пять недель не было дождя, и матросы молились о пресной воде, а не о розыске каких-то бунтовщиков. Триста семнадцать человек, делая вид, что исполняют свои обязанности, то и дело бросали жадные, полные надежды взгляды на матросов, отправившихся к берегу.

Шлюпка взлетала и падала на волнах в брызгах прибоя. Матросы отталкивались веслами от скал. Но вот поднялась очередная волна, и матрос в красной шапке ухватился за нижний край расщелины и повис на руках. Волна отхлынула.

— Он ухватился, капитан!

На палубе послышались радостные возгласы.

Итон увидел, как матросы передают Фрерсу небольшие бочонки из шлюпки.

— Сэр, матросы бросают ему бочонки!

— Провидение улыбнулось нам, капитан! — воскликнул мистер Данн, румяный капеллан, который собирался добраться на борту «Ретрибьюшн» до Австралии. — Нам суждено было найти этот остров! Зачем бы еще Господь поместил его здесь, в такой дали?

— Верно, мистер Данн. Продолжайте советоваться с Господом, — проговорил капитан и прищурился, он не отрывал глаз от шлюпки. — Ну, как там наш матрос, мистер Итон?

— Он вскарабкался.

После долгого, мучительно долгого ожидания Итон увидел матроса, показавшегося из тени.

— Фрерс сигналит… он разыскал пресную воду, капитан. Наполнил несколько бурдюков и бочонок!

Итон устало посмотрел на капитана и улыбнулся. Над палубой разнеслось радостное «Ура!».

Капитан едва заметно усмехнулся.

— Отлично. Подготовьте еще четыре шлюпки, мистер Итон. Спустим трап и наполним водой большие бочки.

— Это божественное провидение, капитан! — воскликнул капеллан. — Милосердный Господь привел нас сюда!

Итон снова взглянул в подзорную трубу и увидел, что Фрерс сбросил вниз еще один маленький бочонок.

Матросы в шлюпке поймали его.

— Он сбросил еще один бочонок, сэр! — прокричал Итон.

На палубе это сообщение снова встретили радостными криками и смехом. Матросы зашевелились, стали переговариваться, выкатывая из трюма большие бочки.

— Господь заботится о нас, — сказал капеллан и кивнул, отчего стал особенно заметен его второй жирный подбородок.

У капитана Амброуза Спенсера Хендерса на лице было так много веснушек, что оно походило на Млечный Путь. Своей команде он напоминал рыжеволосого Нельсона.

— Остров такого размера — и сплошные отвесные скалы, ни одной бухточки. Ни чаек, ни тюленей, — проворчал он, не сводя глаз с прибрежных утесов странного цвета.

Отдельные полосы скальной породы словно бы отливали золотом в лучах заходящего солнца. Обойдя остров по кругу, они не нашли даже места для якорной стоянки, и одного этого было вполне достаточно, чтобы обескуражить капитана.

— Что вы скажете об этом острове, мистер Итон?

— Да, он довольно странный, — проговорил Итон, опустив подзорную трубу.

Он заметил, что Фрерс упал на колени на краю расщелины, и снова быстро поднял трубу. Фрерс действительно стоял на коленях. Он выронил какой-то предмет — по всей видимости, это была медная воронка, с помощью которой он наполнял водой бурдюки. Воронка покатилась по камням и упала в воду.

За спиной матроса как будто что-то вспыхнуло, затем из сумрака появилась громадная красная пасть. Челюсти сомкнулись на голове и груди матроса, и он исчез в темноте трещины.

Издалека донеслись приглушенные крики, эхом отразившиеся от скал.

— Капитан!

— Что там такое, мистер Итон?

— Точно не знаю, сэр!

Корабль сильно качало. Итон пытался держать подзорную трубу ровно. Волна налетела на берег и отступила, и Итон увидел, как еще один матрос из шлюпки ухватился за край расщелины и, подтянувшись на руках, исчез в тени.

— Они послали наверх еще одного матроса!

И снова волна закрыла собой шлюпку, а через пару мгновений еще одна волна прокатилась под кораблем и подняла его. Итон успел увидеть, как второй матрос спрыгнул с края расщелины в море.

— Он спрыгнул в море, сэр, рядом со шлюпкой!

— Какого черта? Что там происходит, мистер Итон? — возмущенно проговорил капитан Хендерс и сам взял подзорную трубу.

— Матросы втаскивают его в шлюпку. Они возвращаются, сэр, и очень спешат!

Итон опустил подзорную трубу. Он не отрывал глаз от темной трещины в скалах. Теперь он уже сомневался в том, что увидел.

— Стало быть, Фрерс жив?

— Я так не думаю, капитан, — ответил Итон.

— Тогда что там произошло?

Лейтенант неуверенно покачал головой.

Матросы в шлюпке усиленно работали веслами. Тот из них, что забрался на скалу, а потом спрыгнул в море, сидел, прижавшись спиной к транцу. Похоже, он сильно дрожал, и товарищи его успокаивали.

— Скажите мне, что вы видели, мистер Итон!

— Не знаю, сэр.

Капитан опустил подзорную трубу и сурово посмотрел на старшего помощника.

Шлюпка приближалась к кораблю. Матросы что-то кричали.

Капитан обернулся и взглянул на капеллана.

— А вы что скажете, мистер Данн?

Из расщелины в скалах донесся звук, похожий на вой волка или голос кита. Румяные щеки мистера Данна побледнели. Страшный вой сменился другим звуком, похожим на агуканье гигантского младенца. Затем послышался пронзительный хриплый визг. Казалось, звучит обезумевший церковный орган.

Люди на палубе в страхе смотрели на берег.

Вдруг из приближающейся шлюпки донесся крик мистера Графтона:

— Капитан Хендерс!

Капитан прокричал в ответ:

— Что там такое?

— Сам дьявол, сэр!

Капитан перевел взгляд на старшего помощника, который не был суеверным человеком.

Итон кивнул:

— Так и есть, капитан.

К вою, звучавшему из расщелины, присоединился безумный разноголосый хор.

— Мы должны покинуть это место, капитан, — взволнованно проговорил капеллан. — Совершенно ясно, что никто не должен был найти этот остров. Почему бы еще Господь поместил его здесь, в такой дали?

Капитан Хендерс рассеянно посмотрел на капеллана и приказал:

— Мистер Грейвз, принять шлюпку, поднять паруса. Курс на восток! — Затем он обратился к офицерам: — Нанесите остров на карту, но не упоминайте о том, что на нем есть пресная вода. Упаси Господь, чтобы мы хоть кому-то дали повод разыскивать это место.

— Есть, капитан, — хором откликнулись побледневшие офицеры.

Когда матросы из шлюпки поднялись на борт, капитан спросил:

— Мистер Графтон, что сталось с Фрерсом?

— Его сожрали чудовища, сэр.

У капитана Хендерса даже веснушки побледнели.

— Старший бомбардир! — крикнул он. — Распорядитесь дать прощальный залп по этой трещине, будьте так добры! Ядром и шрапнелью.

— Есть, сэр! — прокричал старший бомбардир с середины палубы.

С борта корабля в сторону расщелины в скалах полетело пушечное ядро, окутанное пламенем и дымом. Корабль развернулся и пошел прочь от острова.

14.10

«Трезубец» разрезал глубокие воды океана острым носом и оставлял на воде три полосы пены, поскольку его корма имела конфигурацию тримарана. Судно напоминало стройную, грациозную ракету, прочерчивающую белый след на просторах Вселенной. Штормовые тучи, гнавшие корабль к югу уже три недели, ночью исчезли. В море отражался безоблачный купол ярко-синих небес.

Научно-исследовательское судно в сто восемьдесят футов длиной приближалось к центру океанского пространства площадью в тридцать шесть миллионов квадратных миль — пространства, протянувшегося от экватора до Антарктики. Обычно на глобусах и картах его предпочитают именовать Южным Тихим океаном.

На «Трезубце», зафрахтованном кабельным телевидением для реалити-шоу «Морская жизнь», могли с удобством разместиться сорок человек. В данный момент на корабле находилось десять человек, которые якобы управляли кораблем, «под объективом», четырнадцать членов экипажа, которые на самом деле управляли кораблем, шесть ученых, восемь телевизионщиков и симпатичный бультерьер по кличке Копепода.[3]

Телешоу «Морская жизнь» представляло собой хронику годичной кругосветной одиссеи экипажа «Трезубца», который должен был посетить самые экзотические и отдаленные уголки земли. За время первых четырех еженедельных выпусков программы молодые ученые-энтузиасты и столь же молодая хипповая команда обследовали Галапагосские острова и остров Пасхи, в результате чего «Морская жизнь» поднялась до второго места в рейтинге кабельных телеканалов. Однако последние три недели бушевали штормы, и успех шоу пошел на спад.

Корабельный ботаник Нелл Дакуорт, изучая свое отражение в кормовом окне на мостике «Трезубца», поправила бейсболку с эмблемой команды «Метс».[4] Как и всем остальным ученым, отобранным для шоу, Нелл было под тридцать. То есть ей исполнилось двадцать девять семь дней назад, но свой день рождения она отпраздновала в обнимку с унитазом в гальюне. Она похудела, так как уже десять дней не могла удерживать в себе пищу. Морская болезнь оставила Нелл только прошлой ночью, когда отбушевал последний из сильнейших штормов. Утром море и небо синели, как свежевымытые. До сих пор непогода, лосьон от загара и верная бейсболка «Метс» оберегали светлую кожу Нелл от каких бы то ни было сюрпризов пигментации, но Нелл разглядывала свое отражение не для того, чтобы обнаружить новые морщинки и последствия потери веса, и даже не для того, чтобы увидеть веснушки. Она смотрела в зеркало и видела только свои глаза, полные отчаяния.

Нелл была одета в серо-коричневые бриджи и серую футболку. Учитывая, какой толстый слой крема против загара был нанесен на ее обнаженные руки и лицо, его тоже можно было считать одеждой. Изрядно потрепанные белые кроссовки «Адидас» вызывали раздражение у продюсеров, поскольку фирма «Адидас» не была в числе спонсоров шоу, но менять обувь Нелл категорически отказалась.

Нелл смотрела на юг. Ею снова овладело сокрушительное чувство разочарования, которое она так старательно гнала от себя. Из-за штормов, а также из-за упавшего рейтинга программы «Трезубец» проходил мимо острова, находившегося сразу за линией горизонта на юге. Этот островок был единственной причиной, по которой Нелл в свое время и отправилась на кастинг этого шоу.

Последние несколько часов она всеми силами старалась не напоминать на капитанском мостике о том, что они подошли к острову ближе, чем когда-либо удавалось подойти людям к этому месту, сведения о котором она изучала и о котором размышляла в последние девять лет своей жизни.

Вместо того чтобы отправиться к югу и через день высадиться на острове, о котором мечтала Нелл, они направлялись к западу, к острову Питкерн, где их, наверное, уже ждали потомки мятежников с «Баунти», готовые устроить «Трезубцу» теплый прием.

Нелл скрипнула зубами и увидела в боковом иллюминаторе свое хмурое отражение. Она отвернулась и стала смотреть в кормовое окно.

На центральном понтоне под лебедкой лежала миниатюрная субмарина. В правый и левый понтоны были вмонтированы подводные иллюминаторы. Нелл любила там завтракать. Время от времени ей удавалось увидеть океанических рыб, пересекавших курс судна, — тунца, марлина, солнечную рыбу.

На «Трезубце» нашлось место для телевизионной студии, представляющей собой настоящее произведение искусства, и спутниковой студии связи, для собственной опреснительной установки, производившей три тысячи галлонов свежей воды в день, для океанографической лаборатории с микроскопами исследовательского уровня и обилием другой лабораторной аппаратуры и даже для кинотеатра. Но на взгляд Нелл, все это было, так сказать, «много шума из ничего». Научная составляющая шоу была всего лишь красивой витриной, и скептик, живущий внутри Нелл, говорил ей об этом с самого начала.

Внизу, на полуюте, Нелл заметила Эндрю Бисли, специалиста по морской биологии. Похоже, он читал лекцию уставшей после долгих штормов команде.

06.29

Нелл сидела, озаренная голубоватым светом, исходившим от экрана телевизора, и держала в руке странный цветок.

Посередине выпуклого экрана мерцало изображение ее матери, одетой в брючный костюм цвета хаки и тропический шлем. Это была мультипликационная заставка субботней программы, выполненная в казавшихся теперь тусклыми цветах семидесятых годов. Сразу было понятно, что шоу малобюджетное.

За спиной ее матери покачивалась листва мультипликационных джунглей, торчали древесные шипы, топорщилась звериная шерсть, горели глаза. Все это пульсировало, дышало, сливалось в бегущий поток анатомии. Картинка превращалась в гигантский лик — и почему-то становилось понятно, что он с самого начала был на экране. Мать продолжала махать рукой, а позади нее лик джунглей раскрывал пасть, похожую на полночное небо. Так было всегда.

Нелл беззвучно вскрикнула. Этот сон всегда был беззвучным. Слышно было только, как стучат по стеклу ее ногти. Мать всегда протягивала ей руки, а она никогда не могла прикоснуться к ней, дотянуться до нее через стеклянный экран. Но вдруг Нелл догадалась, как можно проникнуть сквозь него.

Нелл замахнулась цветком, как топором, и Чудовище в ярости взревело, потом его рев стал утихать и наконец сменился пиканьем электронного будильника.

Нелл резко проснулась. Сразу отключить сигнал будильника ей не удалось, и она жутко разозлилась на то, что он так сложно устроен.

Она приподнялась на локте. Небо за иллюминаторами посветлело. Нелл прищурилась. Ее шея и грудь взмокли от пота.

«Ну вот, — подумала она, вспоминая сон. — Меня снова навестило Чудовище».

Этот сон ей не снился уже много лет, но опять вызвал у нее дикий, сковывающий по рукам и ногам страх, который она испытывала, когда ей было десять лет, а тогда кошмар посещал ее каждую ночь.

Сегодня на острове Хендерс она разыщет новый цветок… и назовет его в честь своей мамы. И наконец упокоит ее с миром. Это будет сугубо личный ритуал — и в такой дали от дома.

А еще этим цветком она убьет Чудовище… убьет тем, что подарит ему новое, красивое лицо.

12.43

Хирургическая маска приглушила изумленный смех Джеффри Бинсвэнгера. Его бледно-голубые глаза блестели детским восторгом.

Лаборант приподнял хвост крупного мечехвоста и ввел иглу в образовавшуюся складку, попав при этом прямо в сердечную камеру живого ископаемого. В пробирку потекла прозрачная светло-голубая жидкость, цветом напомнившая Бинсвэнгеру «Гаторад».[13]

Директор лаборатории Кейп-Код[14] в Вудс-Холе, штат Массачусетс, пригласил Джеффри посмотреть, как берут кровь у мечехвостов весной и летом. Поскольку кровь у этих существ имела в своей основе медь, а не железо, при контакте с кислородом она становилась голубой, а не красной.

Джеффри уже несколько раз летом работал приглашенным исследователем в Вудсхольском океанографическом институте (сотрудники произносили его сокращенное название как слово «вой»), но никогда не наведывался в филиал на Кейп-Коде. И вот сегодня он решил проехать пару миль по живописной двадцать восьмой трассе на своем велосипеде «Кью-про» до здания лаборатории, стоявшее посреди леса, в котором росли белые сосны, белые дубы и березы.

На велосипедный комбинезон Джеффри надел темно-бордовый хирургический костюм, упрятал дреды[15] под стерильную шапочку, поверх туфель натянул пластиковые бахилы, а на руки — латексные перчатки. Облаченный таким же образом лаборант вынимал извивающихся членистоногих из синих пластмассовых бочек, загибал кверху их хвосты и помещал в специальные контейнеры, размещенные на четырех лабораторных столах.

— Надеюсь, им не больно? — спросил Джеффри.

— Нет, — ответил лаборант, которому было поручено ознакомить Джеффри с работой лаборатории. — Мы забираем только треть их крови, а потом выпускаем в океан. За несколько дней они восстанавливаются. Правда, некоторым из них суждено превратиться в наживку для ловли рыбы на траулерах, поэтому имеет смысл, чтобы сначала они попали к нам для экстракции. По шрамам на панцире мы можем судить о том, что многие из этих крабов уже раз или два были донорами крови.

Джеффри знал, что, строго говоря, крабами эти примитивные существа не являются. Они очень напоминали гигантских кембрийских трилобитов. Странно было смотреть на ряды контейнеров с мечехвостами на полках из нержавеющей стали. Это было удивительное сочетание высоких технологий с доисторической древностью.

«Но что совершеннее — это еще вопрос», — подумал Джеффри.

Эта низшая форма жизни была сложнее большей части современных технических устройств. На самом деле все собранное в этой лаборатории, весь накопленный здесь опыт были посвящены раскрытию тайн и использованию уникальных возможностей этого, казалось бы, простого и примитивного организма.

— Каково научное название этого животного? — спросил Джеффри.

— Limulus polyphemus, что означает, кажется, «косой одноглазый великан».

— Точно. Полифем — чудовище, с которым Одиссей сразился на острове Циклопов.

— Вот это да!

— Какова продолжительность их жизни?

— Около двадцати лет.

— Правда? А когда они достигают половозрелости?

— По нашим подсчетам, примерно к восьми-девяти годам.

Джеффри кивнул, взяв эти сведения на заметку.

— Вся эта лаборатория, — продолжал лаборант, — была построена для того, чтобы брать кровь у мечехвостов и путем очистки производить из нее лимулус-амебоцит-лизат, или ЛАЛ, — специализированный белок, который свертывается при контакте с опасными эндотоксинами типа E. coli.[16]

Джеффри перевел взгляд на бочку, наполненную мечехвостами. Членистоногие методично взбирались друг на друга. Большую часть из того, что сейчас услышал Джеффри, он прекрасно знал, но хотел дать молодому лаборанту возможность немного поиграть в лектора.

— Эндотоксины распространены в окружающей середе довольно широко, не так ли? — спросил Джеффри.

— Да, — кивнул молодой ученый. — В основном они состоят из находящихся в воздухе опасных фрагментов определенных бактерий, но вред приносят только тогда, когда попадают в кровоток живых существ. К примеру, водопроводная вода, пить которую безопасно, убьет большинство людей, если им ввести ее внутривенно. Даже инъекция дистиллированной воды, которую оставили на ночь в стакане, может стать смертельной.

— А как вы экстрагируете ЛАЛ? — спросил Джеффри.

— Мы помещаем кровь в центрифугу и сепарируем клетки. Затем осмотически вскрываем их и экстрагируем белок, содержащий свертывающее вещество. Для того чтобы получить унцию этого белка, нужно около четырехсот фунтов клеток.

— Интересно, зачем этим членистоногим такая сложная защита от бактерий?

— Да они же плавают в полном дерьме, — ответил лаборант.

— Точно подмечено, — кивнул Джеффри.

— Да, в процессе эволюции у них не развилась иммунная система, поэтому, если их ранить, они очень быстро умрут от инфекции, не имея развитой химической системы защиты.

Лаборант вынул иглу из тела мечехвоста, после чего вытащил членистоногое из пластикового контейнера и опустил в бочку.

— Пока мы не обзавелись мечехвостами, — продолжал он, — нам приходилось тестировать вакцины и лекарства на кроликах, чтобы проверить, не заражены ли препараты бактериями. — Лаборант взял очередного «донора» и протянул коллеге. — Если у кролика поднималась температура или он умирал, мы понимали, что в проверяемом образце содержатся бактериальные эндотоксины. Но с тысяча девятьсот семьдесят седьмого года ЛАЛ стали использовать для проверки чистоты медицинского оборудования, шприцев, растворов для внутривенных инъекций — всего того, что входит в контакт с кровотоком человека и животных. Если белок сворачивается, мы понимаем, что есть какая-то проблема. Так что это вещество в буквальном смысле спасло миллионы жизней.

— Особенно кроликов, как я понимаю.

— Точно. Особенно кроликов, — засмеялся лаборант.

Джеффри потрогал жесткий коричневато-зеленый панцирь мечехвоста — гладкий и прочный, как у посуды фирмы «Тапервер».[17] Он издал нервный смешок, когда лаборант дал ему мечехвоста, перевернутого кверху брюхом. Ученый осторожно взял в руки крупное членистоногое. По обе стороны от ротового отверстия у мечехвоста находилось по пять лапок, которыми он активно шевелил, будто играл гамму. Каждая лапка была снабжена клешней. Джеффри перевернул мечехвоста, чтобы тот не цапнул его клешней за палец.

— Не бойтесь, на самом деле эти ребята почти безвредные. И чертовски живучие. Тут у нас есть один ученый, так он говорит, что как-то раз положил несколько мечехвостов в холодильник и на две недели про них забыл. А когда вытащил, они все еще болтали лапками.

Джеффри с мальчишеским восторгом смотрел на мечехвоста. Тот поднял остроконечный хвост и обнажил жабры, слоями лежащие вблизи от позвоночника.

— Вот это зверюга!

— Когда я начал здесь работать, я думал, что только у инопланетян может быть десять глаз и голубая кровь. — Лаборант рассмеялся. — А у этого красавчика вдобавок еще имеется светочувствительный глаз на хвосте.

— Природа производит множество различных пигментов крови, — сказал Джеффри.

Он смотрел на отверстие посередине тела мечехвоста, напомнившее ему пасть древнего аномалокариса — существа, которое являлось владыкой морей во времена первого кембрийского эволюционного взрыва, породившего сложные формы жизни полмиллиарда лет назад. Джеффри был поражен окраской этого животного, очень напоминавшего по виду панцири красновато-зеленых ископаемых трилобитов, которых он собирал в детстве в Мраморных горах в Калифорнии. Сейчас перед ним находилось живое ископаемое.

— Я видел фиолетовую кровь и зеленую кровь и червей-полихет, — продолжил он. — Я даже видел желто-зеленую кровь у морских огурцов. У крабов, лангустов, осьминогов, спрутов, даже у подушечных клещей, родственников этих ребят, в крови присутствует пигмент, имеющий в своей основе медь. Этот пигмент выполняет ту же функцию, какую в нашей крови выполняет пигмент, связанный с железом.

Лаборант вздернул брови.

— Так вы решили надо мной подшутить, доктор Бинсвэнгер, позволив мне прочитать вам лекцию?

— О, зовите меня просто Джеффри. Нет, я в самом деле узнал многое, чего не знал раньше, — сказал Джеффри. — И никогда не видел ничего подобного этому существу. Спасибо, что позволили мне полюбоваться на мечехвостов.

Лаборант показал ему два больших пальца.

— Нет проблем. Кстати, вы вчера вечером «Морскую жизнь» смотрели?

Ученый поморщился. У него сегодня уже в четвертый раз спросили об этом. Первой была миловидная соседка, когда он вышел из своего коттеджа. Потом Сай Гринберг, сокурсник по Оксфорду, изучающий гигантские аксоны кальмаров в лаборатории морской биологии, задал вопрос о том же самом, когда они ехали по велосипедной дорожке мимо офиса пароходной компании. Потом менеджер ВОИ задал ему этот вопрос, когда Джеффри ставил на прикол свой велосипед у здания на Уотер-стрит.

— Мм, нет, — ответил Джеффри. — А что?

Лаборант покачал головой.

— Мне просто стало интересно, как вы думаете — по-настоящему ли там все было?

Вот именно это говорили те трое, кто уже спрашивал у Джеффри про шоу. Просто слово в слово.

Кто-то постучал в окошко стерильной лаборатории из соседнего помещения. По другую сторону окна стоял доктор Ластикка — директор лаборатории, устроивший для Джеффри эту экскурсию. Ластикка жестом изобразил, что подносит к уху телефонную трубку.

— Так, уже пора обедать. Что ж, хорошо. — Джеффри осторожно передал лаборанту мечехвоста и жестами показал доктору Ластикке: «Пусть подождут».

Доктор Ластикка пантомимически ответил: «Хорошо».

— Спасибо, было просто замечательно, — поблагодарил Джеффри лаборанта.

— Вы сегодня вечером читаете лекцию, доктор Бинсвэнгер? То есть… Джеффри?

— Да.

— Приду обязательно!

— Я вас не смогу узнать.

— А я маску надену.

— Отлично! — улыбнулся Джеффри.

Вот почему Джеффри так нравилось в Вудс-Холе: здесь все интересовались наукой, все были умные, не только его коллеги по работе. На самом деле те, кто наукой не занимался, обычно были даже умнее. Джеффри искренне верил в то, что население Вудс-Хола — самое любознательное и информированное в научном смысле из всех городов на Земле. К тому же это было одно из немногих мест за пределами университетских кампусов, где ученых считали крутыми парнями. Все ходили на лекции, а потом обсуждали их в разных питейных заведениях.

Джеффри вышел из стерильной лаборатории через двойные герметично закрывающиеся двери. Он снял шапочку и маску, и ассистентка указала ему на телефон. Он взял трубку.

— Ну наконец-то, Эль Джеоффе!

Это был Анхель Эчеварриа, ученый, деливший с Джеффри кабинет в ВОИ. Анхель изучал ротоногих ракообразных. Он пошел по стопам своего кумира, Рея Мэннинга, пионера в этой области. Анхеля сегодня утром Джеффри в кабинете не застал. Коллега оставил записку, в которой сообщал, что опоздает, теперь же он чуть ли не выпрыгивал из телефонной трубки.

— Джеффри! Джеффри! Ты видел?

— Что? И чуть потише, Анхель.

— Ну, «Морскую жизнь» ты же смотрел?

— Не смотрю я эти реалити-шоу, — простонал Джеффри.

— Понятно, но ведь там же ученые.

— Которые мотаются по туристическим местам вроде острова Пасхи и Галапагосских островов? Перестань, это юродство.

— О господи! Но ты хотя бы слышал, что там произошло?

— Ну слышал…

— Значит, ты знаешь, что половина из них погибла?

— Что? Это же телевидение, Анхель. На твоем месте я бы не стал так легко в это верить.

Разговаривая по телефону, Джеффри постепенно разоблачался. Ассистентка забрала у него лабораторную одежду.

— Это реалити-шоу, — сказал Анхель.

Джеффри рассмеялся.

— Я записал. Ты должен это увидеть.

— О нет!

— Возвращайся сюда! Захвати сэндвичи!

— Ладно. Увидимся через полчаса.

Джеффри повесил трубку и посмотрел на ассистентку.

— Вы вчера вечером смотрели «Морскую жизнь», доктор Бинсвэнгер? — спросила она.

14.30

Скалистый островок шириной в две мили, расположенный примерно в тысяче четырехстах милях к юго-востоку от острова Питкерн, — крошечная точка, которую даже не посчитали нужным обозначить на большинстве глобусов и карт и упомянуть в лоциях. Теперь же эту крошечную точку окружали корабли ВМФ США — авианосцы «Энтерпрайз», «Геттисберг» и «Филиппин Си», кроме того, у острова стояли два эскадренных миноносца, три ракетоносца с управляемыми ракетами, один ракетный фрегат, один грузовой корабль, две подводные лодки типа «Морской волк», две лодочные плавбазы и два заправщика. Объединенная флотилия во главе с «Энтерпрайзом» следовала на учения в Японское море, когда президент отдал приказ о блокаде крошечного островка. Не прошло и суток, как посреди бескрайних просторов океана возник плавучий город, населенный тринадцатью тысячами мужчин и женщин.

Восемь дней назад американский флот установил карантин на острове и прилегающей к нему территории океана. Вертолеты взлетали и возвращались, и их экипажи приносили странные засекреченные слухи о том, что происходило на острове. Всем участникам блокады было строго-настрого запрещено выходить на связь с внешним миром, был отдан приказ не передавать никаких сведений представителям массмедиа. Между тем по кораблям все равно распространялись слухи, и распространяли их те, кто видел трансляцию «Морской жизни».

В данный момент экипаж «Энтерпрайза» наблюдал за тем, как вертолет «Морской дракон» снимает с палубы последнюю секцию «Статлаба» — сборной лаборатории, созданной НАСА для заброски в эпидемически горячие точки.

Грохочущие мощные винты «Морского дракона» немного изменили звук. Вертолет набрал скорость и устремился к острову. Поднимаясь к вершине семисотфутовых скал, он нес в качестве груза белую прямоугольную трубу.

Для мужчин и женщин, стоявших на палубе большого вертолетоносца, секция передвижной лаборатории выглядела будто ракетный отсек модуля космической станции. Они не имели понятия о том, зачем эту лабораторию перебросили сюда с мыса Канаверал быстроходными судами на воздушной подушке и где именно на острове ее собираются установить. Знали одно: там обнаружена потенциальная биологическая угроза.

Никто из многих тысяч мужчин и женщин не мог представить себе, что может находиться по другую сторону скал, из-за чего вся эта суматоха. А некоторые вообще предпочитали ничего не знать.

Полночь

Тэтчер Редмонд протянул руку и нажал на кнопку вызова стюардессы. Он криво улыбнулся, когда к нему подошла молодая женщина восточного типа.

— Можно мне пару пакетиков арахиса? — спросил он.

— Конечно, сейчас принесу, сэр.

Стюардесса была очень мила, но Тэтчер раздраженно отвернулся. Этот полет до Феникса, в который он собирался в сумасшедшей спешке, довел его до истерики. А теперь, когда его миссия была завершена, именно тогда, когда он думал, что наконец может оставить все позади, пришлось проторчать в самолете шесть невыносимых часов, поскольку рейс был задержан по настоянию каких-то тупых кистоунских полицейских. Тэтчеру совсем не хотелось, чтобы его узнали. Он гадал о причинах задержки рейса и сходил с ума.

Его лицо обрамляли бакенбарды, сросшиеся с пышными усами. Это рыжее W из растительности на лице было фирменным знаком Тэтчера Редмонда. Он был знаменитым профессором и публичным интеллектуалом, и его внешний облик, как часто повторял литературный агент, являлся его автографом. В итоге внешность он изменить не мог, как и свое имя. Порой он ловил себя на зависти к соратникам, которые все еще сохраняли какие-то крохи свободы, как, например, возможность бриться. Иногда, но не очень часто.

Но ему хотя бы удалось добыть билет в бизнес-класс на обратный путь. По пути в Феникс, после полудня, он сидел, зажатый между двумя толстухами-близняшками. Обе храпели во сне и, наверное, нарочно купили билеты через место: у окна и у прохода. А до того как заснуть, успели рассказать ему, что летят в отпуск на юго-запад и намереваются завершить его в Лас-Вегасе. Нашли заинтересованного слушателя, нечего сказать.

Тэтчер был опытным азартным игроком. И хотя на данный момент у него было триста двадцать семь тысяч долларов долга, что стало результатом непредсказуемой, невероятной серии фиаско, он был уверен в том, что наделен математическими способностями, граничащими с гениальностью. Тэтчер просчитывал вероятности в уме со скоростью вращения барабанов на экране «однорукого бандита».

Вправду ли его интуиция оказывалась права чаще, чем в пятидесяти процентах случаев, или нет, но все же достаточно часто она приносила свои плоды, и потому полагаться на интуицию стало для Тэтчера тайным правилом жизни. Только совсем недавно он пережил сокрушительный кризис — как раз в то самое время, когда развод с третьей женой достиг отвратительной стадии.

И посреди всего этого кошмара — гром среди ясного неба: его ассистентка по преподавательской работе, с которой он работал три года назад, пригрозила ему делом об установлении отцовства. Эта гарпия заявила, что имеет от него ребенка — сына двух с половиной лет от роду, и пожелала обсудить с ним вопрос о супружестве в качестве «приемлемого решения вопроса» ради плода их любви.

Это скорее была не угроза, а шантаж, причем преподнесенный тепло и любовно. Позвонив ему по телефону, Седона объяснила, что увидела Тэтчера по телевизору после успеха его книги, когда он стал, так сказать, публичным интеллектуалом. На одном дыхании наговорила комплиментов и тут же потребовала финансовой поддержки для своего отпрыска.

Давно увлекаясь азартными играми, Редмонд ухитрялся эту часть своей жизни вести совершенно отдельно от другой. А в другой жизни он был профессором зоологии в Массачусетском технологическом институте. Но в последней игре он нарушил все свои правила. Он сделал профессиональную ставку, абсолютно публичную, — и хотя эта ставка была самой нерискованной из тех, какие он когда-либо делал, выигрыш Тэтчер получил такой, какого у него не было за всю жизнь.

Карьера Тэтчера Редмонда достигла своего пика, когда ему исполнилось пятьдесят девять. В свет вышла его последняя публикация — книга под названием «Человеческий фактор». Он сорвал свой джек-пот. Эта книга получила две престижные награды. В частности, только вчера он стал обладателем премии Теттериджа за труд в области популяризации науки.

Если бы удача сопутствовала ему и дальше, он мог бы получить грант Мак-Артура в полмиллиона долларов, больше известный как «грант гениев». Объявление лауреатов должно было состояться через несколько недель. И хотя, по идее, имена номинантов должны были быть засекречены, он знал, что бумажку с его именем, так сказать, бросили в шляпу.

А если бы все получилось с грантом Мак-Артура, тут уж оставалось рукой подать до Пулитцеровской премии.

На протяжении многих лет Тэтчер публиковал сухие, безопасные и совершенно неинтересные труды, посвященные генетическим корреляциям между плодовыми мушками и связанной с ними фауной. Никто бы сроду не стал читать эти работы, кроме считаных десятков коллег и нескольких сотен его студентов. И тогда Тэтчер решил рискнуть. Он сделал ставку на то, что ничто не будет оплачено так щедро, как роль, в которой неученые мечтают увидеть ученых. Честность и даже знания здесь были совершенно ни при чем.

На самом деле Тэтчер подозревал, что даже самые честные из ученых, игравшие в эту игру дольше него, делали это, по крайней мере хотя бы отчасти, из циничного интереса, учитывая высокое вознаграждение и то, как легко оно добывается.

Море грантов, гонораров, наград, договоров на издание книг, авторские отчисления, не говоря уже о популярности, славе и возможностях для карьеры, — все это затягивало, грело и влекло к себе ученых, Желающих поделиться своим экспертным мнением, в особенности с правительством или массмедиа, и таким образом придать наукообразие насущной теме. В этой теплой водичке плавать было уютно, она манила к себе как честных людей, так и нечестных, как идеалистов, так и прагматиков. Тэтчер сожалел только о том, что не нырнул в эту воду раньше.

После того как на него внезапно обрушилась слава, Тэтчер стал ловить себя на том, что все охотнее высказывается по абсолютно разным темам и получает от этого настоящее удовольствие. Пока он отзывался эхом на самые модные направления в науке, у него не было отбоя от приглашений и щедрых вознаграждений.

Тэтчер отлично знал, как популярно сегодня клеймить влияние деятельности человека на окружающую среду, поэтому и решил написать книгу в дань моде, причем в таком ключе, чтобы все его коллеги в сравнении с ним выглядели трусами и ренегатами. И его стратегия сработала. Сработала блестяще.

Поскольку Тэтчер прекрасно отдавал себе отчет в том, что ступил в нишу, которую многие из его соратников уже заняли раньше, он решил обосноваться на верхушке пищевой цепочки и привлечь как можно больше внимания ненаучной публики, которая, как он успел заметить, является подлинным двигателем прогресса в его профессии. Редмонд понимал, что долго продлиться это не может. Поэтому он собирался посветиться какое-то время, получить желаемое и вовремя смыться, чтобы потом безбедно пожить в Коста-Рике. Тэтчер уже знал, какой дом хочет купить. Его совершенно не волновало, что он может навредить академическому миру и даже делу охраны окружающей среды, и это обстоятельство ему очень помогало. Даже наоборот: после всех тех лет, когда он бесплодно трудился на своем поприще, где его не узнали и не оценили, он испытывал некоторый злорадный трепет, задумываясь о такой возможности.

Его книга оказалась настоящим кладезем по части авторских отчислений и гонораров за выступления, и он надеялся с помощью этих денег откупиться от бывшей супруги. Тут речь шла о выживании в чистом виде, и Тэтчер оказался вполне готовым к этой борьбе.

А теперь вдруг возникла Седона… И все полетело кувырком.

Аэробус А-231 наконец покатился по взлетной полосе. Заработали двигатели. Безумная радость охватила измотавшихся пассажиров. Тэтчер тоже испытал большое облегчение.

Он еще раз прокрутил в уме события этого дня.

Семь часов назад он ехал на заднем сиденье такси и смотрел в окно. Машина направлялась в гористый район города. Необычайно живописные скалы напомнили Тэтчеру декорации мультика о Флинстоунах. Эта гарпия Седона, девушка из обеспеченного семейства, имеющего влиятельных друзей, и живущая в особняке в самом богатом пригороде Феникса, все же вытащила Тэтчера сюда, чтобы привязать к ребенку, которого он не хотел иметь и даже не знал, что он есть.

«Подожди здесь, Тэтчер», — сказала Седона. Да, она сказала именно так, вспоминал он. «Здесь» — то есть в просторной гостиной, украшенной дорогой мозаикой с изображением дельфина. В этом особняке жили какие-то друзья Седоны, а она присматривала за домом в их отсутствие. За скользящей стеклянной дверью находился бассейн. Дверь была немного приоткрыта, и в щель проникал горячий сухой воздух.

Седона сказала, что малыш любит нырять в бассейн, пробегая через эти двери, если его никто не останавливает.

Рыжеволосый мальчишка бегал вокруг, вопил и постоянно на что-нибудь налетал. Седона сказала, что он все время забывает взять свой спасательный круг в форме морской змеи и бежит прямиком к бассейну.

Но скользящая стеклянная дверь была чуть-чуть приоткрыта…

«Я жду кошку, она должна прийти, поэтому и держу дверь приоткрытой. Не волнуйся за ребенка, — сказала Седона. — Он еще слишком мал и не сможет открыть дверь, чтобы выйти».

Потом она ушла, чтобы открыть парадную дверь. Сказала — какая-то доставка.

Все было подстроено? Он в этом не сомневался. Как будто неоновую вывеску зажгли. Он посмотрел по сторонам — нет ли где скрытой камеры.

Он сумел переоформить билет на более поздний рейс, но получил бизнес-класс. А еще — шестичасовую задержку рейса. Но зато к его услугам была целая секция салона.

Тэтчер проговорил с Седоной минут пятнадцать, стоя на ступеньке перед парадной дверью, заверил ее, что будет ей помогать, а потом вернулся к ожидавшему его такси. Он сказал, что в самом скором времени свяжется с ней. Даже поцеловал ее в щечку. В это время из дома выбежала дымчато-серая кошка и стала тереться о его ноги. Он чуть не споткнулся, когда шел к такси.

А когда, отъехав на пару миль, он увидел мчащуюся навстречу машину «скорой помощи», мигающую сигнальными огнями и завывающую сиреной, Тэтчер подумал, что это не просто так, и его сердце радостно забилось. Эта машина, мигающая огнями, с воющей сиреной, была похожа на игральный автомат, из которого только что высыпался выигрыш в миллион долларов.

— Послушайте, а вы, случайно, не Тэтчер Редмонд? — послышался громкий оклик.

Он испуганно обернулся и посмотрел на мужчину, сидевшего по другую сторону от прохода.

— Да.

Рыжеватый, с короткой стрижкой, широкоплечий австралиец крепко пожал его руку.

— А я вашу книжку читал! Так, значит, вы и вправду считаете, что люди на этой планете все с землей сровняют, да?

«Милый ты мой деревенщина, ты только что заставил меня еще больше в это поверить», — подумал Тэтчер.

— Вероятность весьма высока, — ответил профессор и любезно улыбнулся.

— Ну, не знаю, — покачал головой австралиец. — Вот я смотрю в окошко и даже не могу сказать, что мы тут есть! Понимаете, к чему я клоню?

— Разве вы можете разглядеть смертельно опасный вирус внутри тела человека? — спросил Тэтчер и посмотрел на небо через иллюминатор.

— Вообще-то нет, если задуматься.

— Свобода воли — это вирус. Для того чтобы началось разрушение, нужно только выпустить этот вирус на свободу и наделить его разумом. Если вы игрок, можете всякий раз делать на это ставку.

— Ну… Просто грустно это слышать, честное слово! Паршиво звучит. Ну надо же…

— Не переживайте. Еще пару веков ничего страшного не случится. Пока мы в безопасности. — Тэтчер подмигнул австралийцу.

— Вот это хорошо! А вот детишкам нашим еще неизвестно как придется. Вы уж извините, что я вас побеспокоил. Похоже, вам есть о чем подумать.

— Ничего, все в порядке, — ответил профессор, ему не терпелось закончить этот разговор.

— Вот ваши орешки, сэр.

Тэтчер вздрогнул при звуке голоса стюардессы.

— Благодарю, — буркнул он.

Его очень раздосадовало, что на борту самолета его узнали. Чем это могло ему грозить?

Тэтчер выключил лампочку над головой и уставился в черноту за иллюминатором. Он постарался сосредоточиться на мыслях о завтрашнем выступлении на Си-эн-эн, где ему предстояло опять обсуждать проблему острова Хендерс. Но сосредоточиться никак не удавалось. Он смотрел на свое отражение в темном стекле и думал: «Ничего особенного. Ну да, я ее навестил, и что из этого? Никто ничего не докажет».

Он взял бокал шампанского с подноса проходившей мимо стюардессы и наконец позволил себе расслабиться, мысленно произнес тост. И почувствовал, как засосало под ложечкой. Так бывало с ним каждый раз, когда он срывал джекпот.

17.10

Вся наружная поверхность выпуклого окна в конце лаборатории была теперь покрыта зелеными, желтыми и лиловыми пятнами растительного покрова. Подобравшись к станции из джунглей, эта растительность уже покрыла четверть поверхности боковых окон.

Но за окном были видны грядки с обычными растениями и деревцами в горшках, которые были доставлены по запросу Нелл и высажены на склоне. Рядом с ними разместились несколько дистанционных устройств с камерами, которые должны были запечатлеть судьбу этих растений.

Квентин поздравил Энди с поимкой первой живой островной крысы. Они стояли около обсервационного желоба.

— Тебе ничего не напоминают движения ее глаз? — спросил Квентин и подвел миниатюрную камеру так близко к животному, как только было можно, чтобы его не напугать.

— Да, точно! — кивнул Энди.

— О чем это вы? — спросила Нелл.

Она завороженно и со страхом смотрела на ухмыляющуюся мордочку зверька. Ей казалось, куда бы она ни двинулась, вытаращенные глаза крысы, прикрепленные к стебелькам, смотрят прямо на нее.

— У большинства животных на острове глаза похожи на глаза рака-богомола, — сказал Квентин.

— И?

— А у рака-богомола глаза сложные, они имеют три зрительных полушария, — сказал Энди.

— То есть у этого рака и у всех здешних тварей тринокулярное восприятие глубины изображения! — воскликнул Квентин.

— А у нас бинокулярное, — добавил Энди.

— Да, я знаю, Энди, — заметила Нелл.

— Эти существа способны видеть один и тот же объект трижды каждым глазом. Они одним глазом ощущают трехмерность лучше, чем мы двумя, — сказал Квентин.

Квентин указал на глаз крысы и провел указательным пальцем из стороны в сторону в шести дюймах над ее головой.

— Видите, как каждый глаз медленно сканирует мою руку?

— Один повернулся вбок, а другой ходит вверх и вниз? Вот это да! — Энди восторженно рассмеялся.

— Они «зарисовывают» сведения о поляризации и цвете, словно оптическая система марсохода, только гораздо быстрее, — сказал Квентин. — Да, крыса видит нас превосходно, и блики на акриле ей нисколечко не мешают.

— И еще ее глаза производят саккадные движения, — сказал Энди и посмотрел на Нелл. — Это то, что позволяет нам читать, не производя мелких движений глаз, из-за которых зрение затуманивается.

— Эти крысы способны воспринимать в пять раз больше цветов, чем мы… Как минимум в пять, — сказал Квентин.

— Правда? — удивилась Нелл и невесело глянула на Энди.

— У людей три класса цветовых рецепторов — для восприятия зеленого, синего и красного цветов, а у этих тварей вполне может оказаться десять классов цветовых рецепторов, — ответил Квентин.

— Представьте только, какой они увидели бы рождественскую елку! — проговорил Квентин и указал за окно на обглоданные остатки норфолкской сосны — одного из растений, отданных на растерзание рою летучих насекомых.

Громко сработала сигнализация. Люк в дальней стене лаборатории открылся, и вошел главный инженер команды НАСА Джедедия Бриггс, закрыв люк за собой. Это был высокий, атлетического сложения мужчина, с подбородком как у Керка Дугласа. Он был суров, и все его немного побаивались.

— Эта секция лаборатории снаружи покрылась коркой всякий дряни толщиной в три фута, — оповестил всех Бриггс. — И мы только что начали регистрировать медленное падение давления. Пора эвакуировать первую секцию, мальчики и девочки!

— Сколько дистанционных устройств у нас остается, Отто? — спросила Нелл.

— Шестьдесят восемь из девяноста четырех, хранящихся под первой секцией, — ответил Отто.

— Ты можешь управлять ими из любой секции лаборатории?

— Да! — подумав секунду, сказал он.

— Хорошо. Давайте перенесем наш оперативный штаб в четвертую секцию, — распорядилась Нелл и посмотрела на Бриггса. — И пока есть возможность, будем также пользоваться второй и третьей секциями. Как вы на это смотрите?

— Ладно, — кивнул Бриггс. — А теперь приказ: убирайтесь отсюда поскорее. Шевелите задницами! — гаркнул Бриггс. — Это, скажем так, приказ!

Все принялись в спешном порядке собирать ноутбуки и все остальное, что можно было унести с собой, и заторопились к дальнему люку, откуда лестница вела наверх во вторую секцию.

19.32

СЕГОДНЯ — «ГИПОТЕЗА ПОД ОБСТРЕЛОМ»

Тема: «Почему мы умираем»

Докладчик — доктор Джеффри Р. Бинсвэнгер

Прохладным предосенним вечером зал имени Лилли снова был набит битком.

Свет в зале погас. На сцену поднялся Джеффри в желтых кроссовках, джинсах, футболке, выкрашенной глиной с острова Кауаи, и ярко-зеленом бархатном камзоле с красными лампасами. Камзол был сшит в стиле длинных рубах, которые когда-то носил Джавахарлал Неру.

— Добрый вечер, дамы и господа. Почему галапагосская черепаха живет сто пятьдесят лет, поденка — всего один день, а продолжительность жизни человека редко превышает восемьдесят лет? Только ли из-за того, что наши составные части изнашиваются с разной скоростью? Или есть некая причина, а может быть, даже какое-то биологическое преимущество в самой краткости жизни? И если такая позитивная биологическая цель существует, означает ли это, что часы жизни можно «перезавести» — предполагая, конечно, что эволюция припасла для этого некий механизм «обнуления» таймера жизни?

Джеффри нажал кнопку на пульте, и на экране за его спиной появилось крупное изображение яйцеобразного таймера на столе в кухне, обставленной в стиле пятидесятых. В зале послышалось несколько нервных смешков.

— Сегодня я хотел бы предложить возможный ответ на такой вопрос: может ли скорость наступления смерти давать преимущества для выживания? На первый взгляд утверждение нелепое, но я полагаю, что объяснение разной продолжительности жизни животных очень простое: в действительности животные стареют и умирают только для того, чтобы предотвратить спаривание с собственными потомками.

Ученый вывел на экран изображение кузена Этта семейки Адамс. По залу прошла волна смеха.

— Конечно, у нас строгое табу на инцест с незапамятных времен. Действительно, спаривание между родителями и детьми привело бы к катастрофическим последствиям: нарушению целостности генного кода почти всех видов по всей земле, это привело бы к стерильности растений и животных и, как следствие, к вырождению. Природа прежде всех человеческих табу создала свое собственное — ограничение длительности жизни, таким образом она предотвращает возникновение генной катастрофы.

Джеффри снова нажал кнопку на пульте. На экране появилось изображение микроскопических клеток на голубом фоне.

— ДНК сформировалась в древних морях Земли, где на протяжении миллиардов лет одноклеточные микроорганизмы способствовали ее репликации, поэтому необходимости ограничивать продолжительность жизни не было. Бактерии и большинство клеток в то время половым путем не размножались, а если и размножались, то встретиться с собственными отпрысками и тем более спариться с ними шансов у них практически не было. Ученые высказывали предположения о том, что некоторые формы бактерий могут быть практически бессмертны. В двухтысячном году в Уэстчестерском университете ученые оживили бактерии, которые пробыли в дормантном состоянии двести пятьдесят миллионов лет. Они находились внутри соляных кристаллов, лежавших глубоко под землей.

Джеффри вывел на экран слайд с изображением террариума, переполненного хомячками.

— Но у животных, имеющих гораздо меньшие по численности племенные группы, возникают проблемы. Чем больше потомства они производят на свет, тем выше угроза для генофонда, если только ДНК не защищает себя, имплантируя животным, так сказать, бомбу с часовым механизмом. Эта бомба должна сработать до того, как произойдет кросс-генерационное спаривание.

Джеффри показал следующий слайд: снятая крупным планом опора пирса, обросшая мидиями.

— Чтобы понять, истинна ли подобная корреляция, я стал сравнивать продолжительность жизни животных с их репродуктивным поведением. Мидии могут жить до ста лет. Они живут колониями и одновременно выбрасывают в воду миллиарды половых клеток. Во время этого синхронного выброса прилив движет воду в одном направлении. Число участников размножения необычайно велико, поэтому шанс инцеста практически нулевой, и в результате мы видим весьма продолжительный срок жизни. Гигантские моллюски, которые размножаются примерно таким же образом, могут жить до пятисот лет, а трубчатые черви, обитающие на дне моря вблизи термальных колодцев, и многие виды кораллов живут несколько столетий, как полагают ученые.

Джеффри нажал кнопку. Появился новый слайд.

— Морские уточки, с другой стороны, тоже живут колониями, но продолжительность их жизни — всего один-два года. Почему? Полагаю, это связано с тем, что эти моллюски размножаются совершенно иначе. Мужские особи морских уточек отращивают пенисы, длина которых в девять раз превосходит длину их тела, чтобы спариться с женскими особями. Кстати, больше ни у кого в животном царстве такого соотношения полового органа и длины тела нет.

Аудитория весело загомонила. Джеффри рассмеялся.

— Размер может иметь значение, но не слишком большое. Морские уточки, в силу обстоятельств, располагают весьма незначительным числом партнеров для размножения, и риск кросс-генерационного спаривания для них достаточно высок, что требует гибели предыдущего поколения еще до того, как следующее поколение будет готово размножаться. Морские уточки гибнут, когда их возраст примерно вдвое превосходит возраст половой зрелости.

Джеффри вывел на экран снимок толстого красноватого ствола калифорнийской секвойи, окруженной зарослями папоротника.

— Хвойные деревья — первые растения, которые использовали для размножения пыльцу и начали делать это без помощи насекомых. Так же как рифовые кораллы, эти растения были вынуждены выбрасывать большие облака половых клеток в потоки воздуха, распространяющиеся по лесам, и в результате кросс-генерационное спаривание становилось почти невозможным. Нам известны остистые сосны возрастом около пятисот лет, гигантские секвойи, кедры и новозеландские агатисы, являющиеся одними из самых долгоживущих организмов на земле. В две тысячи восьмом году ученые обнаружили прекрасно сохранившуюся ель, возраст которой почти десять тысяч лет.

На следующем слайде был изображен зверек, похожий на гигантскую оскаленную крысу. Голый хвост зверька обвивался вокруг ветки, на которой он сидел. К животу и спине животного прицепились его миниатюрные копии.

— Опоссумы, единственные сумчатые животные Южной Америки, ведут одиночный образ жизни, не мигрируют и всю жизнь живут в одной и той же местности. В каждом помете — до тринадцати детенышей, которые достигают половой зрелости уже через год после появления на свет. Если искать ярчайший пример высочайшего риска кросс-генерационного бридинга, то он перед нами. Но поскольку опоссумы не только притворяются мертвыми,[31] а действительно умирают в возрасте одного-двух лет от роду, кросс-генерационного спаривания не происходит.

Существо, изображенное на следующем слайде, аудитории не очень понравилось. Многие брезгливо поморщились.

— Скромный земляной червяк существует в огромных количествах, в социальных связях не замечен и постоянно тасует колоду партнеров по спариванию. Продолжительность его жизни около десяти лет.

На следующем слайде было показано крошечное млекопитающее — такое симпатичное, что многие в аудитории умильно заворковали.

— Землеройки, которые питаются земляными червяками, являются самыми маленькими млекопитающими на земле. Они живут общественными группами и быстро размножаются. Срок их существования короток, от двух до шести месяцев. Учитывая частоту их спаривания и то, что они очень рано достигают возраста половой зрелости, можно сказать, что такая короткая жизнь — серьезное препятствие на пути к кросс-генерационному спариванию.

Появление следующего слайда было встречено аудиторией с нескрываемым отвращением. На нем красовалось крупное насекомое цвета карамели.

— Матки термитов, — продолжал Джеффри, — моногамны. Вместе с термитами-самцами на протяжении жизни они производят на свет десятки миллионов отпрысков. Имея примерно такой же размер, как землеройка, живущая всего сто дней, королева термитов может прожить сто лет.

На следующем слайде был изображен Багз Банни.[32] Его появление аудитория встретила веселым смехом.

— Американские кролики — животные легендарные по части размножения. Они живут небольшими группами. Если вышеуказанный принцип верен, то всё против них. В среднем они живут всего по двенадцать — пятнадцать месяцев, и тридцать пять процентов из них умирают на первом месяце жизни. Интересно отметить, что в неволе кролики могут прожить от восьми до двенадцати лет, а если их кастрируют или стерилизуют — вдвое дольше, поскольку эта процедура снижает риск заболевания раком.

Следующий слайд — изогнутый хвост ныряющего кита в окружении искрящихся брызг.

— Синие киты живут девяносто лет. Они странствуют относительно небольшими по численности стаями, как и кролики, но в отличие от кроликов в целях размножения собираются в большие стада. Это тасование колоды во время брачного периода снижает риск близкородственного размножения, сводит его почти к нулю. Гренландский кит может прожить до двухсот лет. Нам случалось встречать особи, в шкуре которых застряли каменные наконечники гарпунов, которыми китобои не пользуются с восемнадцатого века.

Джеффри показал несколько слайдов с изображениями разных животных.

— Одним из самых ярких примеров стайного размножения является китовая акула, обычно ведущая одиночный образ жизни, — сказал он. — Эти акулы не могут спариваться до тех пор, пока им не исполнится тридцать лет, и для размножения они собираются большими группами вблизи от Мексики, Австралии, Сейшельских островов и восточного побережья Африки. У них происходит сезонная брачная миграция. Китовые акулы живут, по всей видимости, около ста пятидесяти лет.

Лангусты также собираются большими группами для спаривания. Для этого раз в год они направляются к зонам размножения по дну океана, выстроившись в колонну по одному. Они могут доживать до пятидесяти лет и больше, если, конечно, раньше не окажутся на тарелке.

Морские черепахи, которые живут в среднем восемьдесят лет, а порой доживают и до ста пятидесяти, известны тем, что собираются в очень большие стаи в период размножения. Для того чтобы перетасовать генетическую колоду, они отправляются в путешествия протяженностью в тысячи миль. С другой стороны, гигантские черепахи с Галапагосских и Сейшельских островов круглый год живут большими колониями и также отличаются легендарной продолжительностью жизни.

Белки, напротив, не собираются в большие группы для размножения, не мигрируют с этой целью, и, что вполне предсказуемо, продолжительность их жизни — всего один-два года, что всего вдвое превосходит возраст их половозрелости. Но в неволе они могут прожить до пятнадцати лет. Из этого со всей очевидностью следует вывод: биологическая продолжительность жизни сбалансирована продолжительностью жизни в естественных условиях. Нет необходимости ограничивать продолжительность жизни биологически, если это уже делают хищники. Пока нажаты все кнопки на пульте предотвращения кросс-генерационного спаривания, с генетической линией все в порядке.

Джеффри сменил сидящую белку квакающей лягушкой.

— Лягушки-быки живут в дикой природе до шестнадцати лет, в среднем — лет по десять, то есть в пять раз больше белки. Но почему они не живут еще дольше, если данное уравнение верно? Ведь у них есть доступ к огромному числу партнеров для размножения — так же как у хвойных деревьев, моллюсков и черепах? В конце концов, каждая самка лягушки-быка откладывает до двадцати тысяч икринок, и живут они большими группами в непосредственной близости друг от друга. Они не создают семей, а шанс спариться с собственными потомками у них примерно такой же, как у других животных, живущих большими колониями, как кораллы, или собирающихся в группы для размножения, как медведи.

Лягушки-быки, конечно, становятся жертвами хищников чаще, чем киты или гигантские черепахи, поэтому они должны чаще воспроизводиться, чтобы уцелеть как вид. Полагаю, ответ заключается в том факте, что среда обитания лягушки-быка не обязательно обеспечивает им доступ к большим группам для размножения. Порой лягушки-быки оказываются в изоляции в небольших лужах, когда уровень воды падает. При самом худшем варианте развития событий, когда в одной луже остаются две лягушки-быка, самец и самка, самка может отложить двадцать тысяч икринок и тем самым создать двадцать тысяч шансов для кросс-генерационного спаривания, при условии если родители проживут достаточно долго. Но почему же тогда продолжительность жизни лягушки-быка не так уж коротка? Потому, что их потомство остается в стадии головастиков целых пять лет и только потом они становятся лягушками и достигают половой зрелости. Таким образом, они совокупляются в возрасте пяти лет, а их родители умирают, когда им исполняется десять, что вдвое превышает возраст половозрелости.

Джеффри вывел на экран слайд с изображением пары аистов на крыше шато в Швейцарии. На дальнем плане белели вершины Альп.

— Многогамные птицы, такие как стерхи, белоголовые орланы и канадские гуси, живут до тридцати лет. Моногамные страусы — от пятидесяти до семидесяти пяти лет. Есть случаи, когда пары держатся вместе по сорок лет. Многие подвиды диких индюшек, напротив, не собираются большими стаями, не мигрируют и не являются моногамными. На воле они живут всего два-три года. Азиатская домовая мышь, активно размножающаяся в рамках маленькой социальной группы, живет всего около года, моногамный белоногий хомячок, эндемик США, живет семь лет, как и моногамный волк. Но что происходит, если все правила нарушаются?

На экране появилось изображение сидящего гепарда. Его шерсть была взъерошена ветром, в небе над ним собирались грозовые тучи.

— Гепард живет на воле около десяти лет. Самка гепарда достигает зрелости в возрасте двух лет, самцы — около года. Это необычно, поскольку у большинства животных возраста половой зрелости раньше достигают самки, и это расхождение в половозрелости помогает избежать спаривания между самцами и самками из одного помета у животных, рожающих одновременно несколько детенышей. Однако, как ни странно, самцы-гепарды не имеют шансов спариться с самками до третьего года своей жизни, поскольку они остаются рядом с матерями дольше, чем юные самки. Это явление также наблюдается у некоторых видов старшекурсников. — Джеффри улыбнулся, а аудитория огласилась дружным смехом. — Это означает, что потомки гепарда имеют возможность на протяжении двух лет спариваться с собственной матерью.

Зал неодобрительно загудел.

— Этот факт является вопиющим противоречием главному принципу. И вероятно, результаты этого катастрофичны. Гепард, один из древнейших представителей семейства кошачьих, за четыре миллиона лет эволюции имел возможность размножаться в рамках огромных по численности стай. Но теперь ареалы его обитания резко сузились, партнеров для спаривания все меньше, кросс-генерационное спаривание у гепардов происходит с частотой, угрожающей существованию всего вида, поскольку потомство от инбридинга чрезвычайно склонно к болезням и бесплодию. Существует точка зрения, что когда-то в прошлом гепарды столкнулись с угрозой полного исчезновения, поэтому все ныне существующие гепарды, вполне вероятно, произошли от всего одной супружеской пары. Если это действительно так, то в тот момент половое поведение гепардов спасло вид, но теперь оно угрожает его существованию.

Джеффри показал следующий слайд.

— Африканские слоны живут небольшими группами. Они не собираются в большие сообщества для размножения, но они могут жить до шестидесяти лет. Как же это возможно? Что ж, во-первых, семьдесят процентов из них не доживают до тридцати лет, а половина умирает к пятнадцати годам. И хотя слонихи становятся половозрелыми в возрасте двадцати лет, а самцы — к четырнадцати годам и в этом возрасте они покидают стадо самостоятельно либо их выгоняют слонихи, самцы, что необычайно интересно, не спариваются до тех пор, пока им не исполняется тридцать лет. К этому возрасту они достигают таких размеров и становятся настолько сильными и ловкими, что могут конкурировать с другими успешно спаривающимися самцами. Таким образом, социальное поведение слонов позволяет избежать близкородственного размножения за счет того, что я назвал бы эффектом «позднего созревания». То есть, точно так же, как в случаях с гиппопотамами, китами и лягушками-быками, отсрочка половозрелости увеличивает продолжительность жизни, но при этом не нарушается принцип «продолжительность жизни не превышает возраст наступления половозрелости более чем вдвое».

На экране появился слайд с изображением веселых подвыпивших гуляк на Таймс-сквер.

— На протяжении всей эволюции человека продолжительность жизни наших предков никогда значительно не превышала тридцати лет. Редко набиралось более двухсот членов в группах, обычно же они были крайне малочисленными. Такой маленький выбор чреват генетическими компромиссами. Мужские особи достигали половой зрелости к пятнадцати годам, женский репродуктивный возраст — от восьми до четырнадцати. Образуется «окошко» протяженностью в семь лет, когда есть возможность спаривания родителей с потомками. Казалось бы, здесь тоже есть нарушение правила.

Однако — и это имеет место вплоть до наших дней — функция гипофиза человека примерно к тридцати пяти годам начинает затухать. Добавьте к этому тот факт, что мужчины достигают пика сексуальной потенции и физической силы примерно к семнадцати годам, и вы получите конкуренцию между юными, сильными, сексуальными мужчинами и более старыми, усталыми, которые предпочли бы поиграть в гольф.

Эта математика явно не случайна. Пик сексуальной активности и время ее спада имеют точную корреляцию даже у людей. Я готов признать: не из-за того, что мы умираем, нам приходится воспроизводить себя. Наоборот: из-за того что мы воспроизводим себя, нам приходится умирать — и делать это по очень жесткой схеме, чтобы избежать генных накладок. На самом деле только за последние два столетия ожидаемая продолжительность жизни в мире увеличилась с примерно двадцати пяти лет до шестидесяти пяти для мужчин и до семидесяти для женщин. Получается, что в неволе мы, люди, тоже живем гораздо дольше.

Под дружный хохот слушателей Джеффри махнул рукой. В зале зажегся свет.

— Таким образом, ярко выраженная прогнозируемая корреляция продолжительности жизни и возможность кросс-генерационного бридинга позволяет предположить наличие генетического механизма и цели, если хотите, в продолжительности жизни. Ученые уже обнаружили «часы», встроенные в организм человека. Женщины имеют ограниченное число яйцеклеток. После сорока лет у мужчин очень часто наблюдаются нарушения половой функции — телевизионная реклама обещает им исцеление. Нам уже известно, что человеческие клетки могут делиться небесконечно, и это генетическое ограничение в лабораторных условиях уже преодолено. Созданы практически бессмертные клеточные линии. Следовательно, есть данные, позволяющие судить о том, что продолжительность жизни человеческому организму навязана. Сегодня я готов высказать гипотезу, что такие пределы не обязательны, они имеют весьма специфическую цель сохранения генетической целостности организма во времени за счет предотвращения возможности кросс-генерационного размножения.

Аудитория загомонила.

— Каковы следствия данной гипотезы? Они носят глубочайший и поразительный характер. Может существовать генетическая кнопка, нажав которую мы могли бы перезавести таймер человеческой жизни. А если так, то увеличение продолжительности жизни человека может стать вызовом для наших многих устоявшихся социальных отношений.

Джеффри дал слово ученому из третьего ряда, давно и упорно тянувшему вверх руку.

— Но разве личинки морских уточек не разносятся океаническими течениями, за счет чего шансы кросс-генерационного бридинга практически нивелируются?

— Нивелируются? Я не уверен в этом. Морские уточки — необычные ракообразные. Они плавают, и я не могу точно сказать, сколько времени они проводят в дрейфе, особенно прицепившись к днищам кораблей, прежде чем колонизируют новые береговые линии. Дарвин на протяжении нескольких десятков лет изучал морских уточек, и я понимаю, почему человек, изучавший их так долго, придумал теорию эволюции.

— А как насчет перенаселенности? Тэтчер Редмонд утверждает, что увеличение продолжительности жизни человека — самая худшая идея, о какой он когда-либо слышал, если вы клоните к этому.

Хохот и гневные выкрики смешались в зале.

— Что ж, некоторые действительно полагают, что увеличение продолжительности жизни приведет к перенаселенности, — уступчиво проговорил Джеффри. — Тэтчер Редмонд, который в последнее время часто выступает в массмедиа, спешит обратить наше внимание на то, что за последние пятьдесят лет население планеты увеличилось вдвое и превышает шесть миллиардов. Но если рассматривать эти числа в перспективе, нужно учитывать следующее: если каждому человеку на земле выделить пять квадратных футов и поставить всех людей рядом, все шесть миллиардов поместятся в штате Род-Айленд и останется место для еще двухсот миллионов. Я часто предлагаю людям подумать над этим, когда они смотрят в иллюминатор, летя на самолете. Сравните огромные безлюдные пространства, просторы океана с теми местами, которые населены людьми. Лично я считаю, что паниковать рано.

Кто-то из аудитории выкрикнул:

— Однако, как указывает Тэтчер Редмонд в своей последней книге, пространственный коэффициент вируса и его носителя значительно меньше, но при этом крошечный вирус может оказаться смертельно опасным для организма.

— Это может быть верно, доктор Томас, — сказал Джеффри. — Однако я не согласен с тезисом доктора Редмонда об угрозе перенаселенности. Человеческие существа являются не только потребителями, они еще наделены творческим мышлением. Мне понятно утверждение Редмонда о том, что наш творческий потенциал — это то, что уподобляет нас мутации вируса, его способности адаптироваться и эксплуатировать среду за счет сверхбыстрых итераций. Но я готов утверждать, что в отличие от вирусов люди способны выбирать: разрушать или сохранять нашу собственную среду обитания. Эта способность отличает нас от всех других форм жизни на земле. Если мы способны быть самыми страшными врагами нашей планеты, то мы можем стать и ее спасителями — по той же самой причине.

Послышались аплодисменты, к которым примешалось недовольное ворчание из первых рядов.

Джеффри заметил человека, вошедшего в зал через боковую дверь.

Стрижка «ежик», черное пальто, отстраненное выражение лица — все это создавало такое впечатление, что человек пришел сюда по делу, а не ради развлечения, это было странно. Мужчина сел, но предварительно что-то протянул молодому человеку в проходе около дальнего ряда — кажется, свернутую в трубочку купюру.

Не спуская глаз с незнакомца, Джеффри продолжал:

— Но давайте попытаемся сейчас оспорить ваше основное утверждение, доктор Томас, — мысль о том, что численность населения увеличится из-за роста продолжительности жизни. Нам известно, что скорость прироста населения убывает, и если нынешние тенденции сохранятся, к середине текущего столетия эти показатели стабилизируются, поэтому вопрос о неограниченном росте населения уже можно сбросить со счетов. Но примерно раз в полвека человечество должно обновляться, на смену должны приходить совершенно иные персонажи. Социальное давление, направленное на стимуляцию размножения в рамках ограниченных возможностей, значительно облегчится при увеличении продолжительности жизни.

Джеффри снова вывел на экран изображение яйцевидного кухонного таймера, что было встречено дружным смехом.

— Только задумайтесь об этом! Если людям не придется сражаться с пределом действия их биологических часов, если они смогут производить на свет потомство вовремя, чтобы их родители успели увидеть своих внуков, рейтинг семейных ценностей радикально возрастет. Нынешняя небольшая продолжительность жизни создает давление, из-за которого мы вынуждены производить на свет потомство в спешке, иначе у человечества не будет будущего, а нам нужно будущее, как никаким иным существам на земле, потому что мы можем мечтать о нем.

Конечно, будут и другие позитивные моменты. Женщины могли бы на время отключать звонок своего биологического будильника и сосредотачиваться на достижении других целей в свой жизни, пока не решат — если вообще решат, — что пора родить ребенка. На самом деле рождаемость заметно упадет, если люди получат возможность рожать детей тогда, когда сами того пожелают, а не тогда, когда требует природа. Возможно, люди станут больше задумываться о будущем, которое может стать результатом наших сегодняшних жизней. В конце концов, долги, которые сейчас мы оставляем нашим детям, мы будем оставлять и себе.

Зал вздрогнул от этих слов.

— Все человеческие приоритеты и ценности изменятся соответственно, — продолжал Джеффри. — Эти факторы всегда быстро приспосабливались к новым угрозам, возможностям и условиям. И к этой новой реальности они тоже адаптируются. Нынешние «семейные ценности» не похожи на вчерашние. Приданое? Браки по соглашению? Девственность? Я вас умоляю! Семейные ценности будущего будут отличаться от наших, как наши отличаются от ценностей прошлого.

Конечно, традиционалисты, восхваляющие нынешние ценности, полагая, что в них больше божественного, нежели проявлений природы, инстинктивно шарахнутся от мысли об увеличении продолжительности жизни человека. Моральные аспекты действительно весьма впечатляющи. Поэтому я верю, что новое понимание природы продолжительности жизни как таковой необычайно важно сейчас, когда мы так близки к поворотному моменту в истории человечества. Если мы установим, что ограниченность срока нашей жизни не обязательна и даже не нужна, а просто является эволюционным результатом поведения генов, которым нужна была защита от кросс-генерационной рекомбинации, мы сможем отбросить в сторону любое моральное или божественное значение, приписываемое продолжительности нашей жизни, и принять нашу способность увеличить ее.

Джеффри выключил слайд-проектор.

— Благодарю вас, дамы и господа, — сказал он. — Теперь вы можете бомбардировать меня риторическими межконтинентальными баллистическими ракетами.

И точно: подобно ракетам из шахт, взметнулись руки в первом ряду. Джеффри снова посмотрел на мужчину, сидевшего на заднем ряду с каменным лицом.

— Должен сказать, что я настроен весьма скептически, Джеффри, — хмуро и громко произнес один из ученых с первого ряда.

— Отлично, — кивнул Джеффри. — Я надеялся, что вы это скажете, доктор Стовер.

Многие из завсегдатаев аудитории Лилли засмеялись.

— Нужно досконально исследовать множество самых разнообразных организмов, чтобы понять, верен ли твой принцип, Джеффри, — заявил доктор Стовер. — Мне конечно, было бы любопытно узнать много ли видов животных и растений ты изучил, прежде чем представил нам сегодня свою гипотезу.

— Немало. И не нашел ни одного исключения из правила, — ответил Джеффри.

Анхель Эчеварриа поднял руку.

— А как насчет леммингов? Вероятно, контроль численности популяции является фактором определения продолжительности жизни, а? Об этом ты не подумал?

— На самом деле, Анхель, — улыбнулся Джеффри, — лемминги не кончают жизнь самоубийством, когда прыгают в море. Они пытаются мигрировать к более богатым пищей землям. Лемминги живут всего около двух лет, хотя их самки готовы к спариванию в возрасте всего лишь двух недель.

— Ага! Вот тут твоя идея терпит полный крах, дружище! — обрадованно воскликнул Анхель.

— Ничего подобного. Оказывается, лемминги, в отличие от мышей, землероек и кроликов, — животные, ведущие одиночный образ жизни. Они не обитают в непосредственной близости от своих собственных потомков. Так что тот факт, что они начинают спариваться в столь юном возрасте и делают это так часто, в действительности снижает вероятность спаривания родителя и ребенка — если учесть большую численность потомства. Если кто-то желает предложить какой-то другой организм, который может нарушить данный принцип, я готов принять любой вызов!

— Теперь мы знаем, какова истинная подоплека твоих «дебатов», Джеффри, — сказал доктор Фукуяма из первого ряда. — Ты ищешь бесплатных ассистентов!

— Вы меня раскусили, — усмехнулся Джеффри.

Многие рассмеялись, а он дал слово следующему желающему высказаться.

— А что вы думаете насчет последней трансляции с острова Хендерс, доктор Бинсвэнгер?

«Рано или поздно это должно было случиться», — подумал Джеффри.

— Мой напарник по лаборатории показал мне видео на компьютере. Я просмотрел запись несколько раз. Весьма драматично, но разве там можно хоть что-то рассмотреть? Камера вертелась из стороны в сторону, поэтому я почти ничего не разглядел. Я бы сказал, что это ничего не доказывает. Больше похоже на маркетинговую кампанию по распространению видео, зараженного вирусом. Извините, если разочаровал вас!

Зал загомонил. Джеффри заметил, что человек в черном пальто поднялся со своего места. Он повернулся и со странной поспешностью вышел из зала, из-за чего его появление здесь стало выглядеть еще более загадочно.

5.10

Вдалеке рокотал гром. Нелл дремала в темной гостиной перед телевизором, чей голубой экран показывал чудовище.

Его два огромных глаза, покачивающихся на стебельках, смотрели прямо на нее. Каждый из трех вертикальных зрачков видел ее шесть раз одновременно.

Нелл вдруг поняла, что не спит, что ее глаза открыты.

Это был не сон.

Огромный паукотигр стоял за окном у ее кровати в третьей секции.

От выброса адреналина у Нелл перехватило дыхание, она не могла даже вскрикнуть. Ботаник узнала одну из тех тварей, которые гнались за ней по берегу.

Она в ужасе смотрела на паукотигра. Монстр запрокинул голову и поднял лапы. Похоже, он собрался атаковать. Чудище ударило лапами по толстому полиуглеродному стеклу, раздался звук, подобный выстрелу из пушки. Вся лаборатория содрогнулась.

От сотрясения у Нелл закружилась голова. Она наклонилась и стащила с ноги кроссовку. Она уснула, не разувшись.

Зверь свирепо смотрел на нее сквозь стекло, медленно водя глазами из стороны в сторону и скаля черные зубы-сосульки в вертикальных челюстях. Его шерсть пульсировала красными, оранжевыми и розовыми неоновыми сполохами, но сам он был совершенно неподвижен.

Охваченная ужасом, Нелл закричала и швырнула кроссовку прямо в морду чудовища.

Монстр тут же втянул голову в плечи, и его глаза исчезли под острым козырьком надбровных дуг. Однако он тут же вытянул шею, с любопытством запрокинул голову, выставил глаза на стебельках. Из пары жарко дышащих ноздрей на его груди вырывались клубы пара, превращавшегося на окне во влагу. Полосатая шерсть на морде вздыбилась, заиграла красками.

Прежде чем Нелл успела оторвать взгляд от чудовища, оно подняло лапы по обе стороны от головы и ударило ими по окну. Еще раз, еще… Паукотигр продолжал неустанно атаковать вибрирующую пластину полиуглерода.

Нелл, оглушенная звуковыми волнами, не сразу заметила летучих существ, появившихся над головой чудовища. Они принялись пикировать на спину паукотигра, что заставило его запрокинуть голову. Он яростно взревел. Неожиданно в его бок друг за другом впились три животных размером с барсука.

Паукотигр взвизгнул. Этот звук был похож на паровозный гудок. «Барсуки» вгрызались в его извивающееся туловище. Через несколько мгновений паукотигр капитулировал, оставив на окне глубокие царапины. Одного из барсуков он перекусил пополам, остальных расшвырял в стороны.

За окном ничего не осталось — только синее небо. Несколько секунд, показавшихся вечностью, Нелл смотрела в окно и видела струйки голубой крови, стекавшей по стеклу, каким-то образом все же выдержавшему атаку.

У Нелл сильно звенело в ушах, но она расслышала, как открылся люк. В спальный отсек вошли Энди и Квентин.

— Что это было?

— С тобой все в порядке, Нелл?

— Звук был, будто из пушки стреляли!

— А вы ничего не видели? — спросила Нелл.

— Нет.

— Что это было? — еще раз спросил Квентин.

Нелл приподнялась на локтях и свесила ноги с края кровати. Слышала она до сих пор плохо. Звенело в ушах.

— Просто кошмар, — проговорила она.

— С тобой все хорошо?

Нелл нервно рассмеялась.

— Я рада, что эту станцию построили люди из НАСА, — громко проговорила она, пытаясь перекричать звон в ушах.

Она соскользнула с кровати, обняла Энди, уткнулась лицом в его плечо и заплакала. Энди расправил узкие плечи и устремил гордый взгляд на Квентина.

Биолог из НАСА стал рассматривать глубокие царапины на поверхности окна.

— Что бы это ни было, я очень надеюсь, что оно не вернется. Видимо, оно разглядело тебя сквозь крышу и приняло за лимонный пирог на кухонном столе, Нелл.

— Ага, — всхлипнула Нелл.

— Черт бы тебя побрал, Квентин, — выругался Энди.

— Прошу прощения.

12.06

Пивная «Грязный Чарльз»,[41] стоявшая над одноименной рекой, просто гудела — столько в ней собралось профессоров и студентов из Массачусетского технологического института. Завсегдатаи шумно общались, поглощая пиццу и пиво.

Среди тех, кто собрался услышать долгожданное сообщение продюсеров «Морской жизни», был видный зоолог Тэтчер Редмонд. Он сидел и поклевывал фирменные жареные тыквенные семечки, запивая их светлым пивом «Уидмер бразерс» из пластикового стакана.

Тэтчер, проповедуя строгое вегетарианство, тайком нарушал диету. Он прятал солидный животик под просторной жилеткой-карго фирмы «Банана Рипаблик», надетой поверх светло-голубой рубашки с закатанными по локоть рукавами.

Сегодня, как обычно, студенты осадили столик Тэтчера, и на этот раз его коллега Фрэнк Стэплтон решил присоединиться к ним, чтобы увидеть и услышать потрясающие новости с острова Хендерс.

Фрэнк Стэплтон имел внешность типичного зубра-академика: растрепанные седые волосы, очки в черной оправе, кривая язвительная усмешка. Представитель старой школы, он имел обыкновение подвергать жесткой критике сенсационные прогнозы Тэтчера, предназначенные, по его мнению, исключительно на потребу толпы. Студенты собирались вокруг них, чтобы развлечься, слушая их публичные перепалки.

Но сегодня их внимание было приковано к другому.

— Сейчас, сейчас. Вот! — прокричал студент с пультом в руке.

Вокруг зашикали, наступила тишина. Все устремили взгляды на большой телеэкран, подвешенный над барной стойкой.

Ведущая новостей Си-эн-эн наконец добралась до сюжета, которым дразнили зрителей весь день:

«После последнего катастрофического эпизода реалити-шоу „Морская жизнь“ представитель кабельной сети наконец признал, что эпизод со скалолазом, о котором в последнее время так много говорили, был смонтирован исключительно ради повышения рейтинга программы».

Пивная наполнилась стонами и ругательствами.

«Обнародовав объявление о том, что шоу берет „технический“ перерыв на неопределенное время, продюсеры „Морской жизни“ выпустили видеоклип, который вы сейчас увидите».

Появилась видеозапись. Команда «Морской жизни» стояла на корме «Трезубца». Все улыбались и махали руками. Корабль куда-то отплывал на фоне заката.

— Это подделка! — крикнул кто-то, но на него все дружно зашикали.

Ведущая новостей продолжала:

«Однако родственники до сих пор не могут связаться со своими близкими, хотя со времени выхода в эфир последнего эпизода прошло уже двадцать три дня. Семьи членов команды сегодня вечером намерены сделать публичное заявление в программе „Современная жизнь“. Несмотря на то, что сегодня были официально высказаны претензии к Соединенным Штатам и Великобритании со стороны других членов ООН, Министерство обороны отрицает распространяемые в Интернете слухи о военной блокаде острова и об информационной блокаде. Наши запросы о предоставлении спутниковых снимков данной территории, за координатами которой внимательно наблюдали миллионы пользователей веб-сайта телешоу, остались без ответа. Пентагон, по всей видимости, приобрел эксклюзивные права на эти фотоснимки вскоре после выхода последнего эпизода „Морской жизни“».

Затем, вызвав у посетителей паба недовольный гомон, ведущая перешла к сюжету о мужчине, который убил всю свою семью, после чего покончил с собой.

— Почему такие мерзавцы не начинают с себя? — проворчал Стэплтон.

— Все дело в храбрости, я так думаю, — отозвался Тэтчер. — Когда ты сделал что-нибудь такое ужасное, за что тебя все захотят убить, нужно не так много храбрости, чтобы совершить самоубийство.

— Ничего более мерзкого я в своей жизни не слышал, — процедил сквозь зубы Стэплтон, глядя на Тэтчера. — Благодарю за пояснения.

Тэтчер пожал плечами.

Стоявший возле столика студент в черной футболке с изображением Кинг-Конга проворчал:

— «Морская жизнь» побила рекорд. До прошлой недели самым популярным в Интернете было слово «секс». Разве это не противно?

— Вот, значит, как? Мы три недели ждали и теперь должны поверить, что все это было подстроено ради рейтинга? — с отвращением глядя на экран, проговорила Шэрон, привлекательная блондинка, ассистентка Тэтчера Редмонда.

— Да ладно возмущаться, — фыркнул студент в черной футболке. — Вся эта «Морская жизнь» была подставой, Шэрон. Но с точки зрения маркетинга они просто офигенно сработали. Даже тебя обвели вокруг пальца!

— Это не обманка, — покачала головой Шэрон. — То, что они показали, было КГ, к тому же не очень качественной.

— Нет, это не КГ.

— Это был старый клип! — прокричал кто-то с другого конца паба.

— Подлечили старый клип с помощью КГ, — добавил кто-то еще.

— Вот именно. Спасибо! — крикнула в ответ Шэрон.

— Пусть кто-нибудь скажет, что такое КГ, черт побери! — проворчал Стэплтон.

— Компьютерная графика, — ответил ему дружный хор.

— Но ведь даже часа не понадобится, чтобы доказать, что это КГ, — задумчиво проговорила Шэрон. — Правительства других стран уж точно могли бы в этом разобраться. Зачем нас пытаются так неумело обмануть?

— Мм… — с притворной задумчивостью протянул парень в черной футболке. — Может, ради продажи товаров «Найк» и кока-колы?

Тэтчер Редмонд расхохотался и постучал ладонями по столу. Он обожал любые проявления хаоса. Его мгновенно тянуло ко всему, что разрывало тонкую пленку «порядка», в которую люди предпочитали упаковывать реальность.

— А мне будет почти жаль, если это не обманка, — сказал он.

Фрэнк Стэплтон в упор посмотрел на него.

— Не поверю, что вы говорите серьезно, Тэтчер.

— Разве не было бы восхитительной иронии в том, профессор Стэплтон, что мы в нашей страсти осветить каждый уголок земли из-за первобытного страха темноты в конце концов открыли ящик Пандоры и нас всех ураганным ветром сдуло бы с этой планеты?

— Да, иронии хоть отбавляй, — процедил сквозь зубы Стэплтон. — Вот только что в этом восхитительного, Тэтчер?

— Что ж, профессор Стэплтон, если с этой планеты исчезнут люди, хотя бы у кого-то останется шанс тут выжить. Но я, конечно, осознаю, что речь идет о каком-то обмане. Вероятность того, что на таком крошечном, изолированном островке могло быть обнаружено нечто более опасное, чем наш с вами вид, почти нулевая. Но если такое действительно произошло, я полагаю, что это повод для праздника.

Шэрон посмотрела на своего босса с гневом и восторгом — такая смесь чувств была характерна для всех ассистентов Тэтчера Редмонда.

— С какой стати, доктор Редмонд? — спросила она.

Стэплтон поежился.

— Прошу вас, ради всего святого, не дразните его!

— Разумная жизнь — это раковая опухоль окружающей среды, Шэрон, — ответил ассистентке Тэтчер. — Переиначивая природу, люди сотворили новые вирусы, болезни, лекарственно-устойчивые бактерии и другие ужасы, которых никогда не было в природе. После того как на протяжении столетий человек занимался одомашниванием растений и животных, генетическая инженерия теперь саботирует сам код жизни, соединяет между собой эволюционные электрические провода, которым миллиарды лет, — и все ради того, чтобы спровоцировать и приблизить генетическую катастрофу, которая прокатится по биосфере, словно молекулярная чума.

— Весьма драматично, Тэтчер, — кивнул Стэплтон, с любопытством глядя на своего визави. — Но пессимистично до крайности. Ее ли вы верите в такое, как же вы просыпаетесь по утрам? И если на то пошло, как с такими вот мыслями открывают по утрам глаза ваши студенты?

Тэтчер покраснел и заговорил громче, обращаясь теперь не только к Стэплтону, а ко всем присутствующим:

— Мы ввели гены медузы мышам, чтобы мыши в темноте излучали зеленый свет. Мы манипулировали с хокс-генами,[42] добиваясь, чтобы у домашней мухи выросло сто лапок, а у сороконожки — шесть. Мы вводили гены насекомых в растения, гены растений — животным. На земле нет практически ничего такого, чем бы человек не пользовался, и ничего такого, что бы он ни пытался «улучшить» при любой возможности. А то, что осталось, мы выбрасываем за ненадобностью. Глобальное потепление, загрязнение окружающей среды — это всего лишь предвестники грядущей экологической катастрофы. До конца столетия — если, конечно, мы сами себя сначала не уничтожим и даже если уничтожим — мы, по всей видимости, вобьем последний гвоздь в крышку гроба матушки-земли. Если бы люди занимались только тем, что сами себя истребляли, изгоняли из биосферы, — это еще ладно, мы получили бы то, что заслужили, как прочие отвратительные виды до нас. Но в руках рационально мыслящей обезьяны жизнь на земле, в ее морях точно так же подвергнется массовому истреблению под воздействием наноинженерного вируса или генетического вмешательства. Сначала катастрофа прокатится по основным видам, а потом одна за другой рухнут все экосистемы. Все многоклеточные организмы могут исчезнуть, при том что одноклеточные будут вынуждены встать к чертежным доскам и примутся заново изобретать то, что человечество в итоге так жестоко саботировало. Если вы называете крайностями это, профессор Стэплтон, то я с вами согласен. И если вы упрекаете в крайностях меня, что ж — пусть будет так. Человек — это экстремальная биологическая угроза. И ради жизни на планете я готов гостеприимно встретить любого достойного противника.

Послышались жидкие аплодисменты.

— Слушайте, я такой же энвайронменталист, как любой другой, лишь бы этот любой другой был не вы, Тэтчер, но вам не кажется, что вы уж слишком сильно впадаете в безнадежность? — Стэплтон вопросительно выгнул дугой одну бровь.

Тэтчер перевел взгляд на зеленый контейнер «Тапервер» с ланчем Стэплтона.

— Скажите, пожалуйста, что вы сейчас едите, профессор Стэплтон?

Стэплтон прожевал еду и промокнул губы салфеткой.

— Телячьи мозги с яичницей. Я попробовал это блюдо в Париже, когда служил в армии. Моя жена иногда готовит мне это лакомство.

Он подцепил вилкой очередной кусочек.

— Понятно.

— Я на пресвитерианской диете.

Тэтчер покачал головой.

— И вы подсели на одну из этих квакерских диет.

— Слушайте, я сбросил двенадцать фунтов. Вам бы тоже не помешало.

Стэплтон с явным удовольствием прожевал еще кусочек.

— Стало быть, вы в данный момент поедаете коровьи мозги.

— Если точнее — мозги теленка с манговым соусом, — ответил Стэплтон с набитым ртом.

— Наверняка вы слышали о коровьем бешенстве, доктор?

Стэплтон сглотнул и одарил Тэтчера убийственным взглядом.

— Допустим, вы правы, Тэтчер. Через двадцать лет — а именно таков средний срок развития болезни Крейтцфельда — Якоба[43] — мы с вами оба в любом случае окажемся в доме для престарелых, — сказал Стэплтон. — Но я-то, по крайней мере, от души посмеюсь.

Он подмигнул и подцепил вилкой кусочек мозгов.

Некоторые зрители скривились и заворчали.

— Профессор Стэплтон, — чопорно изрек Тэтчер, — вы живая иллюстрация к главному тезису моей книги. По какому, извините, естественному сценарию мозги одомашненного, напичканного гормонами и откормленного сосисками, генетически модифицированного теленка стали частью диеты для вас, гомо сапиенс, организм которого эволюционирует уже пять миллионов лет?

Стэплтон покачал головой.

— Прелесть человеческого разума, Тэтчер, состоит в том, что мы не обязаны поступать так или иначе. Люди могут и не совершить всего того, что вы пророчите. Вы о такой вероятности не задумывались?

Тэтчер уставился в пространство. Он вдруг вспомнил о том, как улыбался его сын, бежавший к скользящей стеклянной двери, к бассейну. Он вспомнил, как толстое стекло давило на его ступню, когда он приоткрыл ее ногой…

— Это случится, потому что это может случиться, профессор. Это всего лишь дело времени. Вероятность проявляет себя точно так же, как японская игра пачинко:[44] она всегда заканчивается тем, что шарик попадает в одну из лунок. Если бы речь шла только об одном из нас или о нескольких индивидуумах, тогда человеческие добродетели могли бы сыграть свою роль. Но нас миллиарды. Накопительный эффект нашей пресловутой «свободной воли» с течением времени делает ее неотличимой от инстинкта или предназначения. А поскольку наделенные свободной волей способны на все, они со временем и совершат все, какими бы разрушительными ни были их деяния. Боюсь, мой оптимистичный вывод таков: только упреждающий удар, вследствие которого разумная жизнь будет истреблена, сможет спасти биосферу, которую некогда угораздило подцепить вирус этой самой разумной жизни.

— Есть множество цивилизаций, которым удавалось жить в гармонии с окружающей средой на протяжении тысячелетий, Тэтчер. Как насчет американских индейцев или полинезийцев?

— Полинезийцы импортировали птичьи вирусы, и эти вирусы вдесятеро сокращали численность населения, куда бы их ни заносило, а коренные американцы совершенно случайно оказались на континенте как раз перед тем, как там исчезли самые крупные животные. Но я должен отметить, что самая чистая в экологическом отношении из территорий, где обитает человек, находится в Папуа — Новой Гвинее, жители которой знамениты своей охотой за черепами, что и могло послужить непосредственным вкладом в дивное сохранение биологического разнообразия в тамошней окружающей среде.

— Черт возьми, Тэтчер, хорошенького же вы о нас мнения! — воскликнул Стэплтон.

Тэтчер улыбнулся.

— Как сказал Джонатан Свифт: «Вся моя любовь направлена к отдельным людям, но я с ненавистью и отвращением отношусь к животному по имени человек».

Студенты ответили на эту цитату мрачным смехом.

— Очаровательно. Знаете, вот из-за таких, как вы, люди плохо относятся к энвайронменталистам, друг мой.

— Что ж, не хотелось бы никого обижать, профессор Стэплтон… но энвайронменталисты, в конце концов, тоже люди.

Тэтчер подмигнул студентам.

— Ага. Стало быть, ничего не поделаешь, можно умыть руки.

С дальних столиков донесся более откровенный смех.

— Можно, потому что разницы никакой.

— Бог мой, да вы просто Кассандра!

— Большинство людей, похоже, склонны забывать о том, что, какими бы мрачными ни были предсказания Кассандры, они всегда сбывались.

— Вот только ей самой от этого было мало радости.

— А у меня радости хоть отбавляй, дружище, — ухмыльнулся Тэтчер.

Студенты весело зааплодировали. Им нравилось, как протекает спор.

— Не думаю, что это смешно! — вмешалась Шэрон. — Насколько мы можем судить, вы рассуждаете о конце света.

— Все в порядке, — сказал Тэтчер, милостиво махнув рукой. — Вы совершенно правы, Фрэнк. Вперед! Ешьте ваши мозги. Вот это действительно неизбежно.

Тэтчер пожал плечами и улыбнулся. Все облегченно рассмеялись — все, кроме Шэрон, которая не понимала, как ее учитель может сохранять чувство юмора, говоря о таких серьезных вещах.

— Если, конечно, — добавил Тэтчер, — остров Хендерс не выдумка. — Он подмигнул Шэрон, встал и приветственно поднял пластиковый стакан с пшеничным пивом. — За остров Хендерс!

Все радостно откликнулись на этот тост, после чего в «Грязном Чарльзе» вспыхнули жаркие дебаты.

Тэтчер вдруг заметил в пабе высокого широкоплечего мужчину в строгом костюме и темных очках. Все время, пока Тэтчер и Стэплтон вели научный спор, этот человек сидел за столиком в одиночестве и потягивал кока-колу. В его ухо был вставлен наушник, от которого тянулся тонкий белый проводок и исчезал за лацканом пиджака. Неожиданно мужчина поднялся из-за столика и направился прямо к Тэтчеру.

У Тэтчера часто забилось сердце и закружилась голова. Он не сводил глаз с незнакомца, медленно приближающегося к нему. «Ну вот…» — в отчаянии подумал Тэтчер. До сих пор он свои размышления о случившемся не облек в слова даже для себя самого. Десять дней назад смерть его сына, как выяснилось, стала всего лишь пунктом в статистике несчастных случаев, и даже объятая горем Седона не вздумала обвинить в случившемся Тэтчера. Но он понимал, что все же есть вероятность, что после внезапной гибели мальчика за ним следят, что его подозревают, но при этом помалкивают, чтобы создать у него ложное чувство безнаказанности. Но Тэтчер знал, что у них нет доказательств. Надавив на створку стеклянной двери ногой, он подложил под туфлю бумажный носовой платок, а в аэропорту он этот платок выбросил. Его никак нельзя было связать с тем, что мальчишка утонул в бассейне.

Тем не менее, когда мужчина снял очки и протянул Тэтчеру руку, его охватила паника, и он инстинктивно протянул незнакомцу обе руки. Он почти не слышал смеха окружающих — все решили, что он шутит.

Но мужчина неожиданно тоже усмехнулся и покачал головой.

— Нет-нет, доктор Редмонд, я здесь не для того, чтобы вас арестовать! — сказал он.

— О! Для чего же тогда?

Незнакомец наклонился и принялся что-то шептать на ухо Тэтчеру.

— А, вот оно что! — Тэтчер улыбнулся присутствующим в пабе. Все с любопытством наблюдали за ним. — Похоже, меня желает видеть президент.

Агент секретной службы одарил его резким взглядом.

Тэтчер смущенно прижал палец к губам.

— Прошу прощения. Боюсь, я вынужден с вами попрощаться. Au revoir![45]

Тэтчер изобразил театральный поклон.

— Кто бы мог подумать? — покачал головой Стэплтон, искренне удивляясь удаче, сопутствующей Тэтчеру.

16.14

Джеффри и Тэтчер мчались над планетой, словно брошенный кем-то камешек. Им пришлось совершить две посадки, после чего реактивный самолет доставил их в Пирл-Харбор, там они пересели на другой «Грейхаунд», где снова оказались в хвосте кабины, у иллюминаторов позади крыльев.

— Представьте себе мир, лишенный разумной жизни, — мир, в котором нет человечества, — возобновил свою лекцию Тэтчер для изнемогшего от его разглагольствований Джеффри. — Представьте, доктор, как природа будет только наступать в точной пропорции с имеющимися ресурсами и с подобающей скромностью отступать там, где эти ресурсы скудеют. Был промежуток времени длиной в несколько миллионов лет до появления так называемых рациональных обезьян. Во время этого периода материки были покрыты тропическими лесами, где безбедно жили бесчисленные виды живых существ, в том числе и обезьяны попроще. Это была жизнь достаточно разумная для того, чтобы радоваться взаимодействию с природой, но все же не настолько разумная для того, чтобы бросать природе вызов, укрощать ее, пытаться ею управлять. Это был золотой век приматов. Несомненно, этот этап, непосредственно предваряющий появление разума, был сублимацией жизни на Земле — вы согласны со мной, доктор? «Рационально мыслящее животное» — это самая грандиозная из существующих нелепиц, это кукла-чревовещатель, которая подражает природе и высмеивает ее своим мистицизмом и наукой.

Джеффри терпел занудную болтовню Тэтчера уже почти шесть часов на протяжении этого последнего и невыносимо долгого отрезка пути. Он утешился всего двумя часами сна, да и то ему приснился ораторствующий Тэтчер. Мало того что «принцип Редмонда» обрушился на Джеффри во всей своей красе, так помимо излияния своих воззрений Тэтчер упоминал то о премии Теттериджа, то об ожидаемом гранте размером в пятьсот тысяч долларов, то о возможном получении Пулитцеровской премии, то об очередной кинозвезде, с которой он не так давно имел честь отобедать. Джеффри успел порядком устать от всего этого, и его внимание все больше привлекал индивидуальный пакет, прикрепленный к спинке кресла, стоявшего перед ним.

Вдруг Джеффри услышал, как что-то со звоном ударило по крыше самолета.

— Прошу прощения, Тэтчер.

Радуясь возможности отвлечься, Джеффри выбрался из кресла и направился в сторону кокпита. Там он увидел, как сверкающий на солнце «Стратотанкер» модели KC-135 отсоединил топливный шланг и отлетел в сторону от сверкающего «Грейхаунда», совершив изящный воздушно-акробатический маневр.

Пилот «Грейхаунда» показал пилоту «Стратотанкера» два больших пальца и прокричал:

— Muchas gracias, muchacho![46]

Затем он обернулся и посмотрел на Джеффри.

— Воздушный мост! — объяснил он. — Это один из двух флотских дозаправщиков. Только они способны долетать сюда и приземляться на авианосец.

— Так вот, значит, как эта машина способна беспосадочно одолевать такие расстояния? — спросил Джеффри.

— Именно, — кивнул пилот. — Нам пришлось устроить воздушный мост, как только авианосцы прибыли на место.

Джеффри усмехнулся, с восхищением представив себе всю систему полетов, которую пришлось создать, чтобы можно было добраться в такую сумасшедшую даль.

Второй пилот указал за окно.

— Кстати говоря, кажется, вон он, остров!

Джеффри посмотрел в иллюминатор и увидел десятки крупных кораблей, окольцевавших появившийся на горизонте остров, окруженный коричневыми скалами.

Пилот вызвал на связь диспетчерскую корабля «Энтерпрайз».

— Вам бы лучше вернуться на место и пристегнуться, доктор Бинсвэнгер. Если вы никогда еще не приземлялись на палубу авианосца, то радуйтесь, что сидите лицом к хвосту.

— Ладно, — кивнул Джеффри и поспешил занять свое место. — Идем на посадку, — сообщил он Тэтчеру.

Тот, недовольный тем, что его прервали, достал из кармашка жилета несколько очищенных подсолнечных семечек и принялся их жевать.

— Так вот, — сказал он, — как я говорил… если это не фальшивка, то это, возможно, такой извращенный способ, который мать-земля избрала, чтобы избавиться от нас, — то самое маленькое любопытство, которое убило кошку.[47]

Тэтчер довольно хохотнул.

— Мм… — в тоске промычал Джеффри.

— Согласитесь, доктор Бинсвэнгер, разум — это змей-искуситель в эдемском саду, смертельный вирус, которым заразилась Земля. Или для вас это звучит чересчур радикально?

Джеффри покачал головой и отвернулся к иллюминатору. Он увидел несколько серых левиафанов из эскадры, возглавляемой кораблем «Энтерпрайз», и только теперь осознал всю серьезность ситуации.

А Тэтчер продолжал, явно наслаждаясь звучанием собственного баритона:

— Увы, я сомневаюсь, что острову Хендерс удастся дожить до великого праздника. Экология островов так хрупка. Без обид, доктор.

Джеффри не совсем понял, к чему клонил Тэтчер, но вдруг вспомнил, что дело может быть всего-навсего в его футболке с выцветшей зеленой надписью на грязно-коричневой ткани: «Сохранить экологию островов».

Он покачал головой.

— Я вовсе не в обиде, доктор Редмонд. Островная экология действительно необычайно хрупка. Вот почему, изучая острова, мы можем многому научиться. Они словно канарейки в угольных шахтах.[48] Вот почему я сомневаюсь, что здесь мы увидим что-то такое, о чем можно будет написать домой. Канарейки редко убивают кошек.

— Но неужели у вас нет даже маленькой болезненной надежды? — Тэтчер вздернул брови. — Я хочу сказать… что, если здесь все же окажется нечто, способное перевернуть мир, доктор Бинсвэнгер? В конце концов, по Северной Америке быстро распространяется гигантская повилика — растение родом с островов, с Японских островов, заметьте. Ну знаете, такая травка, похожая на желтую липучку? Во время эксперимента, который провели в Техасе в две тысячи втором году, трехдюймовый черенок вырос так, что его длина составила три футбольных поля. Если это растение тронуть — оно тут же начинает размножаться. Начнешь рубить — каждый обрубок вырастает в целое растение. А самое забавное в гигантской повилике вот что… — Тэтчер наклонился к Джеффри и доверительно сообщил: — Она убивает всю другую растительность, к которой прикасается, — начиная от низших растений и заканчивая могучими дубами.

Тэтчер с неподдельной радостью рассмеялся.

Его веселье вызвало у Джеффри усмешку.

— Я знаком с гигантской повиликой, но не уверен, что здесь мы увидим нечто настолько ужасное. В особенности на этом острове.

Самолет быстро снизился и, приближаясь к авианосцу, пролетел над прибрежными скалами на небольшой высоте. Джеффри заметил яхту-тримаран, стоящую на якоре в бухточке у северных утесов.

— Эй, да это же кораблик из телешоу! — воскликнул он и протянул руку к иллюминатору, возле которого сидел Тэтчер. — Похоже, это не фальшивка. Они действительно сюда доплыли.

— Мы приземлимся на «Энтерпрайз», а на армейскую базу на острове Хендерс вас доставит «Морской дракон», — прокричал пилот. — В семнадцать ноль-ноль совещание на высшем уровне.

Джеффри посмотрел на наручные часы.

— Это значит… меньше чем через час. Верно?

— Верно, — отозвался второй пилот.

— А нельзя для начала размяться и чего-нибудь перекусить? — поинтересовался Тэтчер, сложил пластиковый пакет от семечек и убрал в карман под номером двенадцать.

— Присутствие обязательно, сэр, — сказал пилот. — Совещание назначил президент.

Тэтчер изумленно ахнул и улыбнулся.

— Президент, — блаженно проговорил он и перевел взгляд на Джеффри. — Никогда не думал, что меня вызовет к себе президент! А вы думали, доктор Бинсвэнгер?

Джеффри задумчиво глядел в иллюминатор. Внизу возникла палуба авианосца.

— Нет, не думал, — признался он и приготовился к жесткой посадке.

— Держитесь, ребятки! — крикнул пилот.

— Боже милосердный, — прошептал Тэтчер.

02.29

Стоя в темном коридоре, Тэтчер нажал на кнопочку, и циферблат его швейцарских наручных часов озарился зеленым светом. Тэтчер поднес светящиеся часы к ручке на крышке люка.

Он повернул ручку и забрался в кладовую, куда помогал складывать алюминиевые ящики с образцами. Затем снял часы и, пользуясь ими, как фонариком, начал осматривать ящики, пока не нашел нужный, с оборванными полосками скотча на боку.

Тэтчер взял ящик и тихо прошел по коридору в каюту, где находилась телевизионная студия.

Сначала он постучал в дверь, чтобы убедиться, что в студии никого нет. Ответа не последовало. Он открыл дверь и вошел.

В каюте было темно. Персик ушел спать, вся аппаратура была переведена в спящий режим. На панелях мерцали красные огоньки. Тэтчер щелкнул замком, поднял крышку ящика и перевернул его вверх дном.

На пол упали шесть хендерских крыс. С виду они были дохлые, но сразу же начали сучить лапками.

— Добро пожаловать на борт чумного корабля, маленькие ублюдки, — прошептал Тэтчер. — Плодитесь и размножайтесь.

Он тихо закрыл дверь. Было тихо, слышалось только урчание двигателей. Тэтчер побежал к корме. Через минуту он спрыгнул в большой «Зодиак». Лодка все еще была привязана к корме между двумя понтонами. Тэтчер вынул из кармана номер одиннадцать складной нож фирмы «Лезерман» и зубчатым лезвием перерезал нейлоновый буксирный трос. «Зодиак» отплыл от «Трезубца» по ночному морю.

— И пусть победит сильнейший, доктор Бинсвэнгер, — прошептал Тэтчер, глядя на удаляющийся корабль.

Он вытащил из одного кармана жилета спутниковый телефон, который взял в джипе, а из другого — прибор GPS. Не спуская глаз с тающего вдали «Трезубца», набрал номер.

После нескольких гудков ему ответил ворчливый голос.

— Стэплтон! Я так и знал, что вы не спите, дружище! Это Тэтчер говорит. Мне нужна помощь, mon frére![78] Я был вынужден покинуть корабль и сейчас плыву на надувной лодке по Тихому океану. Что? Нет, я не шучу. Это правда! Запишите мои координаты по GPS, пока связь с вами не пропала: сорок пять градусов, тридцать четыре минуты, двадцать три целых и одна сотая секунды южной широты, сто тридцать пять градусов, семнадцать минут, двенадцать целых и пятьдесят одна сотая секунды западной долготы. Сообщите командованию флота! Подробности сообщу позже! Мне очень нужна ваша помощь, друг мой! Что вы говорите? А, вы нашли ручку? Широта…

06.34

Нелл и Джеффри стояли рядом на корме «Трезубца» и любовались багряным рассветом.

Джеффри склонил голову к плечу и, прищурившись, посмотрел на Нелл.

— А я давно хотел спросить: так кто же все-таки сексуальнее мужчины, который знает, что сказать в нужный момент?

Нелл улыбнулась.

— Мужчина, который знает, когда ничего не нужно говорить.

Джеффри прикоснулся пальцами к ее подбородку и поцеловал в улыбающиеся губы.