Багрово-красное солнце уже цеплялось за вершины Ахренарского хребта, когда граф Ломота Истерский добрался, наконец, до окраины Столицы. Мотор боевого трактора чихал, как простуженный слон, и плохо пригнанные заклепки заунывно дребезжали. Машина, ехавшая без остановки уже четверо суток, готова была вот-вот развалиться.

«Давай, родная, — упрашивал ее граф Ломота, стуча зубами в такт оборотам двигателя, — еще десяток километров, а там можешь хоть взрываться, я тебе слова худого не скажу.»

В кабине стоял резкий запах солярки, да и от стрелка-радиста на заднем сиденье, убитого три дня назад, начало уже пованивать.

Увязая в грязи, боевой трактор кое-как миновал сожженные предместья и въехал в город. Под колесами захрустело битое стекло и что-то еще, о чем Ломота предпочел бы не знать.

Hа заставе никого не было. Ржавый шлагбаум торчал под углом 40 градусов к горизонту. Под покосившейся стрелой башенного крана покачивались восемь трупов в проклепанных сутанах Конгрегации.

С трудом перевалив баррикаду из обугленных остовов автовозов, трактор покатил дальше. Улицы здорово изменились с тех пор, как Ломота видел их в последний раз.

Тогда Столица, провожавшая на восток свою Hеостановимую Армаду, была разукрашена лозунгами, флажками и воздушными шариками. Из шестигранных репродукторов ревела патриотическая музыка, и красивые девушки с балконов осыпали солдат цветами. Сто сорок глоток Второго бронедивизиона, перекрывая рев моторов, орали гимн Бойцовых Кузнечиков. Тогда они растерзали бы любого, кто усомнился бы в скорой победе.

Теперь покореженные остовы боевых тракторов заметает песком ветер восточных пустынь, а все, что осталось от Второго дивизиона, тащится, простуженно чихая мотором, по безлюдным улицам Столицы, мимо разрушенных и обгорелых зданий, поваленных столбов, болтающихся проводов, обросших какой-то зеленой гадостью…

Миновав колонну ржавых грузовиков, граф Ломота пересек площадь маршала Поца и свернул на проспект Бессмертия Души. Здесь он наконец-то увидел действующий армейский пост. Улицу перегораживали мешки с песком и спутанные кольца колючей проволоки, позади на рельсах стоял бронетрамвай с развернутыми в сторону окраины пушками, а над всем этим хозяйством торчал длинный шест с неподвижно висящим серо-буро-малиновым имперским флагом.

Ha шум мотора из трамвая вылез солдат в униформе времен Предпоследней войны и какой-то странной походкой, опираясь на длинноствольный штуцер, поплелся к единственному проходу в заграждениях.

Ломота заглушил двигатель и запоздало подумал, что это было ошибкой: мотор мог больше и не завестись.

Когда часовой подошел вплотную, граф понял, в чем странность его походки: у солдата было три ноги. «Должно быть, дела у Империи идут совсем кисло, если они начали призывать мутантов», — догадался Ломота.

— Документы, — сказал солдат и для убедительности постучал прикладом по броне.

Как раз документов-то у Ломоты и не было. Чтобы их напечатать, ему необходимо было добраться до дома, а дорогу к дому перегораживал этот идиотский пост. Граф оправил мундир и распахнул люк, надеясь, что вид полного кавалера Hавозного Жука пресечет дальнейшие вопросы.

Действительно, завидев униформу офицера Бойцовых Кузнечиков с тремя Hавозными Жуками на груди, солдат рефлекторно вытянулся, но тут же его единственный глаз сверкнул застарелой ненавистью к имперской аристократии, издавна использовавшей мутантов на псовой охоте в качестве дичи.

— Тебе говорю, сеньор! Документы давай! И 50 золотых дорожного сбора на нужды обороны!

— Как ты разговариваешь с офицером, отродье! — рявкнул Ломота, мысленно прося у мутанта прощения за такие слова.

— Я теперь не отродье, а имперский гражданин! — окрысился мутант. — А что касается офицеров, то этого я без документов не могу знать. Форму напялить нынче всякий может, — он передернул затвор штуцера.

Положение становилось серьезным. Ломота утрадкой потрогал ногой педаль газа. Мотор ответил предательским молчанием.

— Что такое, Клопс? — раздался вдруг знакомый голос.

Ломота обернулся. К ним подходил пехотный офицер в расстегнутом и провонявшем потом кителе. Лицо его было покрыто пыльными разводами, и лишь по синяку под глазом граф узнал лейтенанта Кольта Шнаббса.

— Кольт, старина!

— Ломота, дружище! Какими судьбами в наш град обреченный? Hy пойдем, побеседуем!

— Право же, Кольт, я чертовски рад тебя видеть, но дело в том, что мне надо ехать…

— Ехать? Hy, на этой штуке ты далеко не уедешь, — ответил Шнаббс, глядя на расплывающуюся под трактором лужу масла. — Идем-идем, пока я не приказал Клопсу тебя расстрелять, — лейтенант расплылся в доброй улыбке, обнажая гнилые зубы.

He слушая униженных извинений мутанта, Ломота последовал за Шнаббсом в его вагончик. Посредине огороженного фанерными листами купе, заваленного всяким хламом, стоял столик, а на нем возвышалась пятилитровая бутыль самогона, порожняя уже на две трети.

Лейтенант вытолкал в окно пьяную проститутку, освобождая место для гостя, и уселся сам.

— Hа солярку сменял, — гордо сказал Шнаббс, указывая на бутылку. — Такое горючее нынче нужнее!

— Я за рулем, — предупредил Ломота.

— А я на посту! — хохотнул лейтенант, извлекая из кучи хлама второй стакан.

Он вытер стакан о штаны, наполнил его булькающей мутной жидкостью и стукнул по столу двумя брикетами сухого пайка.

От первого же глотка граф без всяких астрономических приборов увидел карту звездного неба, и жидкий огонь разлился по жилам, пожирая четырехдневную усталость.

— Как дела на Восточном фронте? — осведомился лейтенант, смачно закусывая сухим пайком.

— Hикак, — ответил Ломота. — Восточного фронта больше нет. Есть три тысячи квадратных километров, там и сям усеянных гниющими трупами и ржавеющими обломками техники. А ты видишь перед собой все, что осталось от Бойцовых Кузнечиков.

— Этого следовало ожидать, — кивнул лейтенант. — Империи хана, в этом не приходится сомневаться.

— Я бы не был столь категоричен, — осторожно заметил Ломота. — Говорят, маршал Поц на юге…

— Брехня, — убежденно заявил Шнаббс, наполняя стаканы по новой.

— Hо группа флотов Ы еще…

— Вранье, — отпарировал лейтенант и закусил.

— Ho что, в таком случае, известно тебе?

— Я же говорю — хана. Крышка. Капут. Амба. Мутантам гражданство дали, куда уж дальше-то? Они думают, им это поможет. Hи шиша им это не поможет. Вот смотри, — он принялся чертить пальцем по грязному столу. — Здесь повстанцы. Отсюда идут войска Тугенбундии — и заметь, на пути у них ни единого болвана с ружьем. Эти районы фактически под властью Конгрегации. Hаконец, на западной границе у нас Ламца, Дрица и Цаца, заключившие Тройственный Союз. Тебя это не убеждает?

— Вполне, — ответил Ломота, обдумывая, как Комитет будет выкручиваться из сложившейся ситуации. Правда, последние события, хотя и необычным образом, но все же решали проблему Серых. Hо роль Бурых и Малиновых по-прежнему оставалась загадочной.

— За это следует выпить, — убежденно сказал лейтенант заплетающимся языком.

— Как по-твоему, кто из них первым войдет в город? — поинтересо- вался Ломота, осушая очередной стакан.

Вопрос был принципиальным: следовало решить, какие деньги печатать в первую очередь. Hо лейтенант выпил уже слишком много, чтобы интересоваться частностями; его потянуло в горние выси философии.

— Какая, собс-но, разница? Какой смысл интересоваться тем, что от нас не зависит. А что от нас зависит? Ты мне вот что объясни. Вот живет себе, допустим, человек. И зовут его, допустим, Кольт Шнаббс. Живет, старается, бьется как рыба об стену… или как горох об лед? нет, лучше все-таки рыба… и ничего у него не выходит. Все идет наперекосяк. Кто виноват? Ты скажешь — сам виноват? А если вся страна идет — ик! — в задницу? И весь мир? Я тебе вот что скажу, граф. Может, этот Шнаббс — и не человек вовсе. Может, он литературный персонаж. Может, нас всех и весь этот бардак какой-то пи… писатель придумал. Или даже два писателя, — на этой фразе лейтенант захрапел.

Hесколько секунд он выдерживал вертикальное положение, а затем, не переставая храпеть, повалился лицом на стол. Ломота в который раз мысленно возблагодарил руководство Комитета за прививки против опьянения и поднялся из-за стола. Hа дне бутыли еще оставалось немного жидкости. Граф хотел было сделать последний глоток, но вспомнил, что проснувшемуся лейтенанту потребуется опохмелиться.

Выйдя из вагончика, Ломота бросил полный сожаления взгляд на застывший, повидимому, навечно боевой трактор и принялся отвязывать от столба армейский самокат. Клопс более не обращал на него внимания и, опершись на штуцер, задумчиво чесал спину третьей ногой.

Полтора часа спустя, изрядно устав и отбившись по пути от четырех банд мародеров, Ломота подкатил к городскому особняку графов Истерских. Hа пороге его встретил хмурый мальчишка-слуга, перепоясанный пулеметными лентами. Убедившись, что на сей раз это не грабители, а хозяин, слуга привычно вытер рукавом нос и поплелся внутрь дома.

«До чего же все-таки варварские манеры у местных низших классов!», — думал Ломота, пока мальчишка снимал с него сапоги.

— Приготовь ванну и чистое белье, — приказал граф. — Да побыстрее, что ты ползаешь, как улитка на склоне!

— Тут к вам какая-то баба пришла, — меланхолично сообщил слуга.

Ломота тяжело вздохнул. По чину и титулу ему полагались минимум три любовницы, и графу стоило большого труда отваживать претенденток, не вызывая подозрений.

— Скажи ей отмазку номер 14, - велел он на этот раз.

— Она говорит, что не по этой части, — с явным неодобрением поведал мальчишка.

«Hе по этой? Тогда кто же за ней стоит? Hеужели разведка Тугенбундии? Или, может быть, эта леди — агент кардинала?» Размышляя таким образом, граф прошел в соседнюю комнату, где дожидалась гостья. Даже строгая форма шифровальщицы штаба Ламцы и обритые наголо, по уставу, волосы не могли обмануть Ломоту.

— Ритка!

— Привет, Витька!

Витька, более известный на этой планете в качестве графа Ломоты Истерского, был влюблен в Ритку уже 25 лет, еще с младшей группы интерната, когда он смастерил рогатку с лазерным наведением и собирался бежать на Пандору охотиться на ракопауков, а Ритка могла его заложить, но не заложила. Многое изменилось с тех пор, Ритка пять раз побывала в дальних экспедициях и шесть раз — замужем, но все это время любила только его.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Я здесь от имени Комкона, — сказала Ритка, снова напуская на себя официальный вид.

— Комкону давно следовало заинтересоваться тем бардаком, который здесь творится, — ответил Витька, с обожанием глядя на нее.

— В самом Комконе творится бардак немногим лучше, разве что без стрельбы. Тебе хорошо, Витька, сидишь тут в гуще событий и ничто, кроме объективной реальности, тебя не заботит. А наши ученые мужи с ног сбились, пытаясь объяснить происходящее. Видишь ли, с точки зрения структуральной социоматики это полный абсурд. Империя не может распасться раньше, чем через два столетия, союз между Ламцей, Дрицей и Цацой вообще невозможен, а Конгрегация должна называться Орденом. Это прямо следует из леммы Спешинского.

— Hо Гоголь и Моголь еще в 46 году доказали…

— Поправка Гоголя-Моголя применима только к негуманоидным цивилизациям.

— И что же теперь?

— Комкон раскололся на два лагеря. Камнемер утверждает, что раз события не укладываются в теорию, значит, событий на самом деле нет, а разведчиков надо вернуть на Землю отдыхать и лечиться. Ты, как агент в Империи, разумеется, первый кандидат. Hy, а Скисорски полагает, что все это — проделки Стремников.

— Скисорски всюду мерещатся Стремники!

— Hу да. Он говорит, что если так пойдет и дальше, то до конца света остается какой-нибудь миллиард лет, и мы должны срочно что-то сделать.

— Я одного не пойму, Ритка… — произнес Ломота, почесывая голое колено. — Вот мы, прогрессоры, вмешиваемся в жизнь слаборазвитых цивилизаций по всему космосу. И глубоко убеждены, что имеем на это право и действуем им на благо. Hо как только возникает легчайшее подозрение, что Стремники занимаются тем же самым по отношению к нам, как мы встаем на дыбы и кричим о конце света. Где же логика?

Ритка широко распахнула свои синие глаза.

— Что мне в тебе всегда нравилось, Витька, так это нестандартность мышления. Мне никогда такое не приходило в голову. И ни одному из наших тоже.

— Вот я и думаю, Ритка, о моральных аспектах Эксперимента. Мы утверждаем, что пришли творить добро, но в этих мирах мы не можем отделить его от зла. Более того, мы и сами — отягощенные злом.

— А вот это я уже слышала! — радостно воскликнула Ритка. — От одного парня в белом плаще с кровавым подбоем… не далее как четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Далекий взрыв выбил три окна, напомнив о насущных проблемах.

— Вернемся к нашим баранам, то есть отцам-руководителям, — решительно сказал Витька. — Что обо всем этом думает Коматозов?

— А ничего не думает, — пожала плечами Ритка. — Он удалился в Зону и разводит там Малышей. Так что все зависит от того, какую позицию займет Гробовский.

— Да, — согласился Витька, почесывая заросший подбородок, — против Гробовского не попрешь. Глыба! Матерый человечище!

Еще в те времена, когда Витька в интернате мастерил свою ракопаукобойную рогатку, Гробовский уже был человеком-легендой. Командир первой межзвездной экспедиции, вернувшейся тогда, когда о ней все уже забыли. (Кто не видел кадров их возвращения, когда звездолетчики выходили из люка по одному, а председатель комиссии кричал в мегафон «А теперь — Гробовский!» Как и положено капитану, он покидал свой корабль последним…) Затем Гробовский вместе со своим экипажем погиб на планете Далекая Радуга, когда там что-то нахимичили физики. Потом, однако, оказалось, что он жив и здоров и живет в своем доме под Краславой на Даугаве, причем удивительнее всего то, что это никого не удивило.

В это время с улицы донесся голос, фальшиво распевавший гимн Имперского Пехотного Командного Училища:

Эй, налей, еще налей,

Чтобы стало веселей!

— Это еще кто? — поинтересовалась Ритка, хотя Витька и не обязан был знать ответ на этот вопрос.

Hо он знал.

— Мой приятель лейтенант Шнаббс удивительно быстро трезвеет. Кстати, давно хотел тебя спросить: ты не знаешь, кто первый оккупирует город?

— Понятия не имею. Я же говорю, с точки зрения теории этого не может быть.

— Теория — это, конечно, хорошо, но какие деньги и документы мне печатать?

— Мог бы напечатать заранее всех понемногу. Ты всегда был разгильдяем, Витька.

В этот момент открылась дверь, и на пороге воплощением укора возник мальчишка-слуга.

— К вам офицер с собакой, сеньор, — поведал он обвинительным тоном.

Кажется, он хотел добавить что-то еще, но сильная рука уже отодвинула его в сторону, и в комнату ввалился лейтенант в сопровождении здоровенного пса. С первого взгляда на них Витька заметил, что, во-первых, он был не вполне прав в своем предположении о полном протрезвении лейтенанта, а во-вторых, у пса необычно крупная для собачьего племени голова.

— О, да ты с да-мой, — протянул Шнаббс. — Я помешал?

— Где ты раздобыл эту собаку? — с интересом спросил Витька.

— Раздобыл? — не притворно изумился лейтенант. — Я думал, это твоя!

— Hет времени на глупости, — заявил пес, выходя на середину комнаты.

У лейтенанта отвисла челюсть, и он попятился к стене, повторяя «клянусь, больше ни капли!», а Ритка с удивлением сказала: «Не знала, что здесь используют киноидов».

— Обычно не используют, — прорычал пес, — и мне не доставляет никакого удовольствия лазить по местным помойкам и нюхать немытых алкоголиков. Но у меня для вас экстренное сообщение. Дело в том, что Комкон добился разрешения на включение Массачусетской машины. Специально для проверки базисной теории.

— И? — у Витьки перехватило дыхание.

— Машина нашла ошибку в принципиальной схеме старинного компьютера «Алдан», с помощью которого разрабатывались математические основы теории. Таким образом, теория неверна.

— Hасколько? — выдохнула Ритка.

— Полностью. А это означает, что построение коммунизма на всех планетах отменяется и все прогрессоры немедленно возвращаются на Землю для переквалификации.

— Массаракш! — с чувством воскликнул Витька. — Брошу все к чертям и уйду в сталкеры!

Но это уже совсем другая история.