Стоя на вершине мира, одной ногой в Китае, другой в Непале, я соскреб лед со своей кислородной маски, развернулся плечом к ветру и рассеянно уставился на громаду Тибета. На каком-то неясном, обрывочном уровне я понимал, что ширь земли, простирающаяся у меня под ногами, являет собой поистине захватывающее зрелище. Многие месяцы я грезил об этом миге и предощущал взрыв чувств, который должен ему сопутствовать. Но теперь, когда я наконец и в самом деле очутился на вершине Эвереста, у меня совсем не было сил для эмоций.

Это случилось 10 мая 1996 года. Было слегка за полдень. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Вся еда, которую я смог впихнуть в себя за последние три дня, состояла из миски бараньего супа и горсти арахиса «М&М». Несколько недель сильнейшего кашля надорвали мне грудную клетку, и обычное дыхание превратилось в мучительное испытание. Высоко в тропосфере, на высоте 8848 метров, в мозг поступало так мало кислорода, что мои умственные способности снизились до уровня отсталого ребенка. В таких обстоятельствах я был не в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.

Я достиг вершины на несколько минут позже Анатолия Букреева, русского проводника, работавшего в американской коммерческой экспедиции, и лишь слегка опередил Энди Харриса, проводника новозеландской команды, к которой я принадлежал. С Букреевым мы были едва знакомы, а Харриса я успел хорошо узнать и полюбить за последние шесть недель. Наскоро сделав четыре снимка Харриса и Букреева в эффектных позах на вершине, я развернулся и устремился вниз. Мои часы показывали 13 часов 17 минут. В общей сложности, я провел на крыше мира меньше пяти минут.

Чуть позже я притормозил, чтобы сделать еще один снимок. Это был вид на Юго-восточный гребень, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух альпинистов, продвигавшихся к вершине, я заметил нечто, что до того момента ускользало от моего внимания. На юге, где еще час назад небо было совершенно чистым, теперь пелена облаков затянула Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.

Позднее, после того как будут обнаружены тела шести погибших, а поиски двух других будут прекращены, после того как у моего товарища по команде Бека Уэзерса хирурги ампутируют пораженную гангреной правую руку, люди будут спрашивать: почему, если погода начала портиться, альпинисты на горе не обратили на это внимания?

Почему гиды, ветераны Гималаев, продолжали двигаться вверх, увлекая за собой в явную смертельную ловушку толпу относительно неопытных альпинистов-любителей (каждый из которых уплатил ни много ни мало 65 тысяч долларов за безопасный подъем на Эверест)?

Никто не в состоянии ответить на этот вопрос, в том числе и руководители тех двух групп, потому что оба они мертвы. Но я могу свидетельствовать: ничто из того, что я видел слегка за полдень 10 мая, не предвещало приближения смертоносного урагана. Моему истощенному кислородным голоданием мозгу облака, дрейфовавшие над большой ледовой долиной — знаменитым Западным[2] цирком[3], казались редкими невесомыми и вполне безобидными. Они плыли, светясь в лучах полуденного солнца, и по виду ничем не отличались от невинной дымки конвективного конденсата, которая после полудня почти каждый день поднимается над долиной.

В начале спуска меня охватило сильное беспокойство, но оно было никак не связано с погодными условиями: стрелка индикатора на моем кислородном баллоне показывала, что он почти пуст. Надо было срочно спускаться вниз.

Верхняя оконечность Юго-восточного гребня Эвереста похожа на тонкий, густо облепленный отвесными глыбами плавник из камня и утрамбованного ветром снега, протянувшийся на четверть мили между вершиной и остроконечной скалой низшего порядка, известной как Южная вершина. Преодоление зубчатого гребня не представляет особых технических трудностей, но маршрут этот крайне опасен. Спустившись с вершины, я в течение пятнадцати минут с предельной осторожностью бугелировал над пропастью глубиной в 2200 метров, пока не добрался до знаменитой ступени Хиллари, которая представляет собой крутую выемку в гребне и требует ловкого маневрирования. Как только я пристегнулся к закрепленной там веревке и приготовился перемахнуть через выступ, мне открылось пугающее зрелище. Девятью метрами ниже, у основания ступени Хиллари, десятка полтора человек стояли в очереди на подъем. Три альпиниста уже взбирались по веревке, по которой я приготовился спускаться. Мне не оставалось ничего другого, как отстегнуться от общей страховочной веревки и уступить дорогу.

Затор на подъеме создавали альпинисты из трех экспедиций: команды, к которой принадлежал я (это была группа платных участников, возглавляемая прославленным новозеландским проводником Робом Холлом), команды американского проводника Скотта Фишера и некоммерческой команды из Тайваня. Двигаясь со скоростью улитки, что на высоте свыше 8000 метров является нормой, эта группа альпинистов один за другим одолевала ступень Хиллари, в то время как я с нетерпением ожидал своей очереди.

Вскоре меня нагнал Харрис, покинувший вершину следом за мной. Желая сохранить ту каплю кислорода, что еще оставалась у меня в баллоне, я попросил Харриса залезть в мой рюкзак и перекрыть клапан на регуляторе, что он и сделал. Следующие десять минут я чувствовал себя на удивление прекрасно. В голове прояснилось. Я даже почувствовал себя менее усталым, чем до отключения кислорода. Потом мне вдруг показалось, что я задыхаюсь. В глазах потемнело, голова закружилась. Я был на грани потери сознания.

Вместо того чтобы отключить мой кислородный аппарат, Харрис, в заторможенном кислородным голоданием состоянии, по ошибке открыл клапан на полную мощность и тем самым опустошил баллон. В результате я понапрасну истратил остатки своего кислородного запаса. Правда был еще один баллон, ожидавший меня на Южной вершине семьюдесятью метрами ниже, но, чтобы туда попасть, я должен был спуститься по самому опасному участку маршрута без дополнительной кислородной поддержки. А для начала надо было дождаться, пока рассеется толпа. Я сдвинул теперь уже бесполезную маску в сторону, воткнул ледоруб в обмерзшую гору и присел на корточки. Пока я обменивался банальными поздравлениями с проходящими мимо альпинистами, внутри меня все кипело. «Да скорее же! Скорее! — подгонял я их мысленно. — Пока вы тут мудохаетесь, я теряю клетки мозга миллионами!»

Большинство альпинистов из этой толпы принадлежало к группе Фишера, но почти в самом конце шествия появились двое моих товарищей по команде — Роб Холл и Ясуко Намба. Скрытной и замкнутой сорокасемилетней Намбе оставалось каких-то сорок минут до того, чтобы стать самой старшей среди женщин, поднявшихся на Эверест, и второй японкой, покорившей высочайшие пики каждого континента — так называемые Семь вершин. Она весила всего сорок один килограмм, но за ее тельцем воробышка скрывалась грозная решимость. С невероятным упорством Ясуко поднималась к вершине, движимая неистощимой силой своего желания.

Чуть позднее на верхушку ступени взобрался Дуг Хансен, еще один член нашей команды. Дуг был почтовым служащим из пригорода Сиэтла и моим ближайшим другом на этой горе. «Дело сделано!»— прокричал я ему сквозь ветер, стараясь казаться бодрее, чем есть. Измученный Дуг пробормотал что-то невнятное из-под своей кислородной маски, слабо пожал мне руку и, медленно и тяжело ступая, двинулся дальше.

Замыкающим был Скотт Фишер, которого я немного знал по Сиэтлу, где мы оба жили. Сила и неистощимая энергия Фишера вошли в легенду — в 1994 году он поднялся на Эверест, не пользуясь кислородными баллонами. Поэтому я был удивлен, увидев, как медленно он шел и каким поникшим было его лицо, когда он сдвинул маску, чтобы меня поприветствовать. «Брю-ю-юс!» — с наигранной веселостью прохрипел он свое патентованное мальчишеское приветствие. Когда я спросил, как у него дела, Фишер заверил, что чувствует себя прекрасно: «Просто почему-то сегодня плетусь в хвосте. Только и всего». Наконец ступень Хиллари освободилась, я пристегнулся к концу оранжевой веревки, быстро обогнул Фишера, пока тот отдыхал, опершись на ледоруб, и перемахнул через край.

Было начало четвертого, когда я добрался до Южной вершины. Клубы тумана уже переползли через верхушку Лхоцзе (8511 метров) и закрыли пирамиду Эвереста. Погода больше не казалась такой безмятежной. Я ухватил непочатый кислородный баллон, прикрепил к нему регулятор и поспешил вниз в сгущающиеся облака. Через минуту после того, как я ушел с Южной вершины, посыпал мелкий снег и видимость резко ухудшилась.

На 122 вертикальных метра выше, где вершина все еще купалась в ярких лучах солнца под безукоризненно кобальтовым небом, мои соратники занимались разными пустяками: запечатлевали свое прибытие на высшую точку планеты, размахивали флагами и фотографировались, расходуя драгоценные мгновения вечности. Никто из них не подозревал, что впереди их ждет суровое испытание. Никто не предполагал, что в конце этого долгого дня на счету будет каждая минута.

Точные подробности этой истории неясны, поскольку она обросла мифами. Но доподлинно известно время — 1852 год и место действия — контора Главной службы тригонометрической топографической съемки Индии на северной горной станции Дехра-Дун. Согласно наиболее убедительной версии происшедшего, в кабинет главного топографа Индии сэра Эндрю Во вбежал клерк и возвестил, что бенгальский вычислитель Радханат Сикхдар из калькуттского топографического бюро «обнаружил самую высокую гору в мире». (Во времена Эндрю Во вычислителями работали люди, а не компьютеры.) Пик XV, как его обозначили полевые топографы, за три года до этого впервые измерившие его угол подъема с помощью 24-дюймового теодолита, высился над хребтом Гималаев на территории закрытого королевства Непал.

Пока Сикхдар не собрал топографические данные и не сделал вычисления, никто и не подозревал, что Пик XV может быть чем-то примечателен. Шесть топографических пунктов, из которых производилась триангуляция вершины, располагались в Северной Индии, на расстоянии более ста миль от горы. Топографам, выполнявшим съемку, была видна лишь самая верхушка Пика XV, скрытого множеством высоких отрогов на переднем плане, отчего создавалась иллюзия, что некоторые из них гораздо выше. Но согласно тщательным тригонометрическим вычислениям Сикхдара (который учитывал такие факторы, как кривизна земной поверхности, атмосферная рефракция и отклонение ватерпаса), Пик XV возвышавшийся на 8848 метров над уровнем моря, был наивысшей точкой планеты.

В 1865 году, через девять лет после того, как были подтверждены вычисления Сикхдара, Во дал Пику XV имя Эверест — в честь сэра Джорджа Эвереста, своего предшественника на посту главного топографа. Так получилось, что у тибетцев, селившихся к северу от большой горы, уже было для нее свое, более благозвучное имя — Джомолунгма, что в переводе означает «богиня, мать мира», а у непальцев, обитавших к югу от горы, свое — Сагарматха, то есть «богиня неба». Но Во предпочел проигнорировать местные топонимы (тогда как официальная политика поощряла сохранение местных и древних наименований), и название Эверест прижилось.

Коль скоро Эверест был объявлен самой высокой вершиной в мире, то стало лишь делом времени, когда люди надумают его покорить. После того как в 1909 году американский исследователь Роберт Пери возвестил о покорении Северного полюса, а в 1911 году норвежская экспедиция, возглавляемая Руалем Амундсеном, достигла Южного полюса, Эверест, или так называемый Третий полюс, стал самым притягательным объектом в области освоения земного пространства. По заявлению Гюнтера О. Диренфурта, знаменитого альпиниста и летописца первых гималайских восхождений, покорение этой вершины стало «делом чести всего человечества, делом, от которого нельзя отказаться, каких бы потерь оно ни стоило».

Эти потери, как оказалось, были впечатляющими. После открытия, сделанного Сикхдаром в 1852 году, потребуются жизни двадцати четырех человек, усилия пятнадцати экспедиций и сто один год времени, прежде чем вершина Эвереста будет наконец покорена.

Среди альпинистов и других знатоков геологических образований Эверест не считается внешне привлекательной вершиной. Его пропорции слишком велики, он слишком широко разбросан, слишком грубо высечен. Но то, чего Эвересту не хватает с точки зрения архитектурного изящества, он добирает за счет своей ошеломляющей массы.

Символ тибето-непальской границы, Эверест, возвышающийся на 3660 метров над долиной у его основания, имеет вид трехгранной пирамиды из мерцающего льда и темных бороздчатых скал. Первые восемь экспедиций на Эверест были британскими, и все они пытались подступиться к нему с северной, тибетской стороны — не столько потому, что там была очевидная брешь в его внушительной системе обороны, сколько потому, что в 1921 году правительство Тибета открыло для иностранцев свои границы, долгое время находившиеся под замком, тогда как Непал по-прежнему оставался закрытой страной. Первым покорителям Эвереста, только чтобы добраться от Дарджилинга до подножия горы, приходилось проделывать четыреста миль крутого маршрута по тибетскому плато. Их знания о пагубном воздействии больших высот были скудными, а снаряжение до умиления не соответствовало современным стандартам. И тем не менее в 1924 году член третьей британской экспедиции Эдвард Феликс Нортон смог достичь уровня 8573 метров — всего 274 метра не дойдя до вершины, — прежде чем его сломила усталость и поразила снежная слепота. Это было фантастическое достижение, которое, возможно, никому не удалось превзойти за последующие двадцать девять лет.

Я сказал «возможно», потому что 8 июня, четыре дня спустя после штурма вершины Нортоном, два других участника той же британской экспедиции Джордж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин с первыми лучами солнца покинули верхний лагерь и начали восхождение. Мэллори, чье имя неразрывно связано с Эверестом, был вдохновителем первых трех экспедиций на эту гору. Именно Мэллори во время лекционного турне по Соединенным Штатам (с демонстрацией диапозитивов), отвечая на вопрос докучливого корреспондента, почему он решил подняться на Эверест, изрек свою знаменитую остроту: «Потому что он существует». В 1924 году Мэллори было тридцать восемь лет, он был женат, имел троих маленьких детей, работал школьным учителем. Выходец из высших слоев английского общества, он был к тому же эстетом и романтически настроенным идеалистом. Атлетическая грация, светский шарм и неотразимая физическая красота сделали Мэллори любимцем публики в среде интеллектуалов Блумсбери и Литтон-Стречи. Сидя в палатке высоко на Эвересте, Мэллори и его спутники будут читать друг другу наизусть строки из «Гамлета» и «Короля Лира».

В тот день, 8 июня 1924 года, когда Ирвин и Мэллори медленно продвигались к вершине Эвереста, на верхушку пирамиды наполз туман, не позволяя членам команды, оставшимся в лагере, вести контроль за продвижением своих товарищей. В 12:50 пополудни облака на мгновение расступились, и Ноэл Одел ясно увидел мелькнувшие в разломе силуэты Мэллори и Ирвина; они часов на пять отставали от графика, но «проворно и целенаправленно» двигались к вершине.

Однако этим двум альпинистам не суждено было вернуться к вечеру в свои палатки, и ни Мэллори, ни Ирвина никто больше не видел. Удалось ли кому-то из них или обоим достичь вершины до того, как гора поглотила их и сделала легендой? Этот вопрос бурно дебатируется по сей день. Чаша весов явно перевешивает в сторону «нет». Но так или иначе, ввиду отсутствия вещественных доказательств им не было приписано первое восхождение.

В 1949 году Непал после многих столетий затворничества открыл свои границы для внешнего мира, а через год новый коммунистический режим в Китае закрыл для иностранцев Тибет. В итоге желающие подняться на Эверест переключили внимание на южный склон горы. Весной 1953 года большая британская команда, организованная с праведным пылом и всеохватывающим материальным обеспечением военной кампании, стала третьей экспедицией, пытавшейся штурмовать Эверест со стороны Непала. 28 мая, после двух с половиной месяцев чудовищного напряжения, на Юго-восточном гребне горы, на высоте 8504 метра, был разбит высотный лагерь. На следующее утро Эдмунд Хиллари, крепкий, поджарый новозеландец, и Тенцинг Норгей, высококвалифицированный шерп-альпинист, вооружившись кислородными баллонами, вышли из лагеря.

Около 9 утра они уже стояли на Южной вершине, глядя на умопомрачительно узкий гребень, ведущий непосредственно к вершине Эвереста. Через час они дошли до подножия того самого уступа, который Хиллари назвал «самой страшной проблемой на гребне»; это была «каменная ступень метров двенадцать высотой… Сама по себе скала, гладкая и почти отвесная, могла бы, пожалуй, стать интересной задачей в качестве воскресного развлечения для группы опытных альпинистов где-нибудь в Лейк-Дистрикт[4], но преодолеть подобное препятствие здесь было выше наших жалких силенок».

Пока Тенцинг нервно травил веревку снизу, Хиллари закрепился в расщелине между каменной подпоркой и вертикально торчащим на краю гребешком из плотного снега и дюйм за дюймом начал подниматься на уступ, который впоследствии войдет в историю альпинизма как «Ступень Хиллари». Подъем был напряженный и прерывистый, но Хиллари упорствовал, пока ему, как он напишет впоследствии,

Превозмогая усталость, Хиллари и Тенцинг продолжили подъем по извилистому гребню. Хиллари задавал себе

Таким образом, чуть раньше полудня 29 мая 1953 года Хиллари и Тенцинг стали первыми людьми, ступившими на вершину Эвереста.

Через три дня слухи о восхождении дошли до королевы Елизаветы. Это было накануне ее коронации, и 2 июня лондонская «Таймс» в утреннем выпуске разразилась сенсационным репортажем. Чтобы конкуренты не опередили «Таймс» с публикацией этой новости, официальное сообщение с Эвереста было передано шифрованной радиограммой, а отправил ее молодой корреспондент Джеймс Моррис, который двадцатью годами позже, уже будучи большим и уважаемым писателем, благополучно поменяет свой пол на женский и вместо имени, данного ему при крещении возьмет имя Джен. Спустя четыре десятилетия после восхождения Моррис напишет в своей книге «Коронация Эвереста. Первое восхождение и сенсация, короновавшая королеву»:

Тенцинг стал национальным героем в трех странах сразу: в Индии, в Непале и на Тибете — каждая из них провозгласила его своим героем. Сэр Эдмунд Хиллари, произведенный королевой в рыцари, увидел свой портрет на почтовых марках, в комиксах, в книгах, в кино, на обложках журналов — не прошло и дня, как неотесанный пчеловод из Окленда превратился в одного из самых знаменитых людей на земле.

Мне предстояло провести два часа в самолете тайских авиалиний, совершающем перелет из Бангкока в Катманду. Я встал с места и прошел в хвост самолета. Там, присев возле маленького иллюминатора, находящегося на уровне пояса по правому борту, рядом с туалетами, я припал к стеклу в надежде увидеть какие-нибудь горы. Ожидания меня не обманули: за иллюминатором, закрывая горизонт, высились зубчатые пики Гималаев. Зачарованный, я пробыл у окна до конца полета, сидя на корточках у мусорной корзины, набитой объедками и пустыми банками из-под содовой, прижавшись лицом к холодному плексигласу.

Я сразу же узнал необъятную, расползшуюся громаду Канченджанги, третьей по высоте вершины в мире, возвышающейся на 8586 метров над уровнем моря. Через 15 минут в поле зрения всплыла Макалу, пятая в ряду высочайших вершин, а затем, наконец, и легко узнаваемый профиль самого Эвереста.

Чернильно-черный клин его пирамидальной верхушки выбивался из общего рельефа, в гордом одиночестве возвышаясь над окружающими горными хребтами. Вонзившись в струйный поток, по силе сравнимый с ураганом в 120 узлов, гора пропорола в нем зияющую рану, взметнув в небо тысячи завитков из кристалликов льда, которые, словно длинный шелковый шарф, потянулись к востоку. Когда я глазел на этот инверсионный след, до меня вдруг дошло, что вершина Эвереста находится на той же высоте, что и герметичный реактивный лайнер, несущий меня по небу. Мое намерение забраться на крейсерскую высоту реактивного аэробуса поразило меня в тот момент своей нелепостью. Мои ладони стали липкими.

Через пятьдесят минут мы приземлились в Катманду. Как только я прошел таможенный досмотр и вошел в вестибюль аэропорта, крепкий, чисто выбритый молодой человек, обратив внимание на два моих громадных баула со снаряжением, подошел ко мне. «Вы, наверное, Джон?» — спросил он с певучим новозеландским акцентом, мельком взглянув на лист с ксерокопиями фотографий клиентов Роба Холла. Он пожал мне руку и представился как Энди Харрис, один из гидов в команде Холла. Ему поручено сопроводить меня в наш отель.

Харрис, которому шел тридцать второй год, сообщил, что этим же рейсом из Бангкока должен прибыть еще один клиент, пятидесятитрехлетний адвокат Лу Кейсишк из Блумфилд-Хилз, штат Мичиган. Кейсишку потребовался час, чтобы отыскать свой багаж, и в ожидании его мы с Энди обменивались впечатлениями о серии тяжелых восхождений в Западной Канаде, в которых нам довелось участвовать. Кроме того, мы обсуждали преимущества горнолыжного спорта перед сноубордингом. Сильно ощутимая тяга Энди к альпинизму, его неподдельный энтузиазм вызвали во мне тоску по тем временам, когда альпинизм был для меня самым важным делом на свете, когда я намечал курс своей жизни с высоты тех горных вершин, которые я уже покорил, или тех, которые собирался когда-нибудь покорить.

Как раз когда Кейсишк — высокий, седовласый мужчина с атлетическим сложением и патрицианской выправкой — отделился от очереди, тянувшейся к аэропортовской таможне, я спросил Энди, сколько раз тот был на Эвересте. «Честно говоря, для меня это, как и для вас, будет первым восхождением, — признался он радостно. — Интересно, как я с этим справлюсь».

Холл заказал для нас отель «Гаруда», гостеприимное, видавшее виды ведение в самом сердце Тамела — шумном туристском районе Катманду, на узенькой улочке, кишащей велорикшами и карманниками. «Гаруда» издавна пользовался популярностью у участников экспедиций, направившихся в Гималаи, и его стены были увешаны фотографиями с автографами знаменитых альпинистов, которые останавливались здесь за многие годы: Райнхольд Месснер, Питер Хэбилер, Китти Кэлхаун, Джон Роскелли, Джефф Лоу. Поднимаясь по лестнице в свой номер, я заметил на стене большой четырехцветный плакат с надписью «Гималайская трилогия» и видами Эвереста, К-2 и Лхоцзе — первой, второй и четвертой в ряду самых высоких гор мира. На переднем плане, на фоне этих вершин красовался портрет усмехающегося бородатого мужчины при всех альпинистских регалиях. На подписи под портретом значилось имя знаменитого альпиниста Роба Холла. Этот плакат, призванный рекламировать фирму Холла «Консультанты по приключениям», организующую платные экспедиции на Эверест, был выпущен в память о его ошеломляющем подвиге — покорении всех этих трех вершин за два месяца, что имело место в 1994 году.

Часом позже я встретил Холла во плоти. Тощий как жердь, ростом он был чуть выше 180 сантиметров. В его облике маячило что-то от херувима, хотя выглядел он старше своих тридцати пяти лет — может, из-за глубоких морщин в уголках глаз, а может, из-за важного вида, который он на себя напускал. Одет он был в гавайскую рубашку и потертые джинсы «Левис», одно колено которых украшала заплата с вышивкой знака «инь-ян». Густая копна непокорных каштановых волос кудрями спадала на его лоб, а кустистая борода явно нуждалась в услугах брадобрея.

Общительный по натуре, Холл оказался блестящим и остроумным собеседником. Рассказывая длинный анекдот о французском туристе, буддистском монахе и необычайно мохнатом яке, он, дойдя до кульминационного момента, окинул нас хитрым взглядом, выдержал паузу для большего эффекта, и затем, запрокинув назад голову, залился громким, заразительным смехом, не в силах сдержать восторг от своего собственного рассказа. Я моментально почувствовал к нему симпатию.

Холл родился в рабочей католической семье в новозеландском городке Крайстчерч; он был младшим из девяти детей. Несмотря на свой острый, аналитический ум, Холл в возрасте пятнадцати лет бросил школу, повздорив с одним слишком автократичным учителем, и в 1976 году устроился на работу в местную компанию «Горный спорт», производившую альпинистское снаряжение. «Он начинал с мелких поручений: строчил на швейной машинке, и все такое прочее», — вспоминает Билл Аткинсон, ныне опытный альпинист и гид, работавший в «Горном спорте» в одно время с Холлом. «Но благодаря поразительным организаторским способностям Роба, которые проявились, когда ему было еще лет шестнадцать-семнадцать, он вскоре возглавил целую производственную отрасль компании».

Несколько лет Холл страстно увлекался горными походами, а устроившись на работу в «Горный спорт», занялся еще и скалолазанием и восхождением на ледники. Аткинсон, который стал его постоянным партнером по восхождениям, рассказывает, что Холл очень быстро обучался и «готов был у всех перенимать мастерство и навыки».

В 1980 году, в возрасте девятнадцати лет, он присоединился к экспедиции, которая поднялась на высоту 6795 метров по сложному северному гребню вершины Ама-Даблам. Эта поразительная по красоте вершина находится в пятнадцати милях к югу от Эвереста. Холл был в Гималаях впервые, и во время этого путешествия предпринял дополнительный поход к базовому лагерю Эвереста; именно тогда он дал себе зарок в один прекрасный день покорить эту высочайшую гору в мире. Для осуществления этого намерения потребовалось десять лет и три попытки, но в мае 1990 года Холл наконец достиг вершины Эвереста в качестве руководителя экспедиции, в которой участвовал Питер Хиллари, сын сэра Эдмунда Хиллари. На вершине Холл и Хиллари осуществили сеанс радиосвязи, транслировавшийся в прямом эфире по всей Новой Зеландии, и на высоте 8848 метров приняли поздравление от премьер-министра Джеффри Палмера.

К тому времени Холл уже был профессиональным альпинистом. Как и большинство его коллег, он искал корпоративных спонсоров, способных финансировать его дорогостоящие гималайские экспедиции. У него хватало здравого смысла понимать, что чем больше внимания будут уделять ему средства массовой информации, тем легче будет уговорить корпорации открыть их чековые книжки. Как ни странно, он оказался большим докой по части саморекламы, и его имя постоянно мелькало в печатных изданиях, а физиономия — на телеэкранах. «Еще бы! Роб всегда хорошо чувствовал публику», — признавал Аткинсон.

В 1988 году гид из Окленда Гэри Болл становится партнером Холла по восхождениям, а также ближайшим другом. В 1990 году они вместе достигли вершины Эвереста, а по возвращении в Новую Зеландию задумали проект восхождения на все высочайшие вершины семи континентов — a la Дик Басс — но при этом поднять планку, пройдя все семь вершин за семь месяцев[7]. Благодаря недавнему покорению Эвереста, наиболее тяжелого в этом септете, Холл и Болл ухитрились получить поддержку от крупного предприятия «Пауэр Билд», занимавшегося строительством энергетических объектов. Так было положено начало реализации их проекта. 12 декабря 1990 года, за несколько часов до истечения отпущенного им семимесячного срока, Холл и Болл достигли пика седьмой вершины — массива Винсон (5140 метров), высочайшей точки Антарктиды. Это событие было встречено фанфарами у них на родине и получило широкую огласку в средствах массовой информации.

Несмотря на огромный успех, Холла и Болла не устраивала перспектива вечного поиска спонсоров для осуществления своих профессиональных восхождений. «Чтобы и в дальнейшем продолжать получать спонсорскую поддержку от компаний, — поясняет Аткинсон, — альпинист должен постоянно повышать планку. Каждый следующий подъем должен быть труднее и эффектнее предыдущего. Это начинает походить на постоянно закручивающуюся спираль: нельзя же усложнять задачу до бесконечности». Роб и Гэри понимали, что рано или поздно они не смогут удержаться на гребне волны или же дело кончится тем, что произойдет несчастный случай и они погибнут.

«И тогда они решили сменить тактику и стать высокогорными гидами. Когда работаешь гидом, приходится совершать совсем не те восхождения, которые интересны тебе самому; задача в данном случае состоит в том, чтобы помогать другим подниматься на вершину и спускаться вниз. Конечно, это незавидное удовольствие, но зато более устойчивая карьера, чем бесконечная погоня за спонсорами. Здесь тебе обеспечен неограниченный приток клиентов, если ты предлагаешь им хорошую услугу».

В ходе этой фантастической феерии под девизом «Семь вершин за семь месяцев!» у Холла и Болла появился план создания совместного предприятия по организации платных восхождений на Семь вершин с предоставлением своим клиентам опытных проводников. Убедившись что существует обширный рынок мечтателей, имеющих достаточно денег но недостаточно опыта для того, чтобы штурмовать великие вершины мира без посторонней помощи, Холл и Болл основали предприятие, окрестив его «Консультанты по приключениям».

Чуть ли не с первых шагов «консультанты» установили впечатляющий рекорд. В мае 1992 года они привели на вершину Эвереста шестерых клиентов. Год спустя они сопровождали очередную группу из семи человек — тогда за один день на вершине побывало сорок человек! Однако по возвращении домой после этой экспедиции, они подверглись публичной критике со стороны сэра Эдмунда Хиллари, который осуждал Холла за то, что он способствует возрастающей коммерциализации Эвереста. Толпы дилетантов, эскортируемых на вершину за деньги, «порождают неуважительное отношение к этой горе», — в возмущении говорил сэр Эдмунд.

Хиллари считается одним из самых уважаемых людей в Новой Зеландии; его суровая физиономия смотрит на вас даже с лицевой стороны пятидолларовой банкноты. Жестокая публичная критика недовольного полубога огорчила и смутила Холла — ведь этот легендарный альпинист был одним из его кумиров в детстве. «Здесь, в Новой Зеландии, Хиллари считают ходячим национальным достоянием, — говорит Аткинсон. — Его слова имеют большой вес, так что, наверное, и в самом деле обидно было стать мишенью его критических нападок. Роб хотел сделать публичное заявление в свою защиту, но понял, что поднимать голос против такой почитаемой персоны — дело безнадежное».

Затем, спустя пять месяцев после того, как Холла публично облаял Хиллари, его потряс еще более тяжелый удар: в октябре 1993 года Гэри Болл скончался от черепномозговой водянки — отека мозга, развивающегося на большой высоте. Это случилось во время подъема на 8222-метровую Дхаулагири, шестую по высоте гору в мире. Сделав свой последний мучительный вздох, Болл испустил дух на руках у Холла, лежа в коматозном состоянии в маленькой палатке высоко на горе. На следующий день Холл похоронил своего друга в ледниковой расселине.

После экспедиции в интервью на новозеландском телевидении Холл мрачно описывал, как он взял свою любимую альпинистскую веревку и опустил на ней тело Болла вглубь ледника. «Альпинистская веревка предназначена для того, чтобы как бы скреплять вас вместе, и ее ни в коем случае нельзя отпускать, — говорил Холл. — Но тут мне пришлось как бы дать ей выскользнуть из моих рук».

«Роб почувствовал себя опустошенным, когда умер Гэри, — рассказывает Хелен Уилтон, которая работала у Холла менеджером базового лагеря на Эвересте в 1993, 1995 и 1996 годах. — Но виду не показывал. Так ему было легче справиться с горем». Холл решил не прекращать деятельность предприятия «Консультанты по приключениям». Он продолжал планомерно совершенствовать инфраструктуру и сервис компании, и ему по-прежнему сопутствовал необычайный успех в организации и сопровождении экспедиций альпинистов-любителей к вершинам больших и далеких гор.

В период между 1990 и 1995 годами Холл взял под свою ответственность подъем тридцати девяти альпинистов на вершину Эвереста — это более чем в три раза превышало число тех восхождений, что были предприняты за первые двадцать лет после достославного восхождения сэра Эдмунда Хиллари. Холл с полным правом объявил предприятие «Консультанты по приключениям» «мировым лидером по восхождениям на Эверест, на счету которого больше подъемов, чем у любой другой организации». Брошюра, которую он рассылал потенциальным клиентам, гласила:

В 1996 году за сопровождение на крышу мира Холл установил цену в 65 тысяч долларов с человека. По любым меркам это деньги немалые, сумма, равная залогу за мой дом в Сиэтле, — причем в объявленную сумму не входила ни стоимость перелета в Непал, ни затраты на личное снаряжение. Более высокого гонорара не было ни в одной компании; более того, некоторые из конкурентов Холла назначали цену втрое меньше. Но благодаря феноменально возрастающему успеху, Холл не беспокоился о пополнении списка желающих для этой — восьмой — экспедиции на Эверест. И если вы были одержимы страстью к горным восхождениям и в состоянии как-то решить вопрос с деньгами, то очевидным выбором становилась компания «Консультанты по приключениям».

Из Луклы путь к Эвересту лежал на север по сумрачному ущелью с холодной, запруженной валунами речкой Дудх-Коси, которая бурным потоком неслась с ледника. Первую ночь нашего перехода мы провели в деревушке под названием Пхакдинг. Она состояла из полдюжины домов и переполненных лоджий[9], расположенных на горизонтальном выступе крутого склона над рекой. С наступлением темноты подул по-зимнему обжигающий ветер, и утром, когда я направился вверх по тропе, на листьях рододендронов искрилась изморозь. Но регион Эвереста лежит на 28 градусах северной широты, чуть выше тропиков, и как только солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи проникли вглубь каньона, температура резко подскочила. К полудню, когда мы миновали шаткий пешеходный мост, подвешенный высоко над рекой, — а это был четвертый переход через реку за тот день, — пот градом катился с моего подбородка, и я разделся до шортов и футболки.

За мостом грунтовый тракт покидал берега Дудх-Коси и уходил вверх по отвесной стене каньона, петляя среди благоухающих сосен. Вычурно рифленые шпили ледяных башен Тхамсерку и Кусум-Кангру пронзали небо, вытянувшись вверх на две вертикальные мили. Это был величественный край, с такой внушительной топографией, как ни один другой ландшафт на земле, но он не был пустынным — и не был пустынным уже сотни лет.

На каждом лоскутке пахотной земли были устроены террасы, на которых выращивали ячмень, гречиху или картофель. Ленты молитвенных флажков были натянуты между склонами гор, древними буддистскими чортенами[10] и стенками, сложенными из камней мани[11], покрытых изысканной резьбой и стоявших, словно часовые, даже на самых высоких переходах. Когда я повернул от речки, тропа была запружена туристами, караванами яков[12], монахами в красных робах и босыми шерпами, сгибающимися под тяжестью непомерно больших грузов, состоящих из дров, керосина и содовой воды.

Через полтора часа пути над рекой я взошел на широкий гребень, миновал окруженный каменной стеной загон для яков и неожиданно оказался в деловой части Намче-Базара, общественного и торгового центра шерпов.

Расположенный на высоте 3450 метров над уровнем моря, Намче занимает огромную площадь на полпути подъема по самой крутой части горы, склон которой образует опрокинутую чашу, похожую на гигантскую спутниковую тарелку. Более сотни строений прилепились к скалистому склону, соединенные лабиринтами узеньких тропок и мостиков. Возле нижней окраины города я нашел лоджию Кхумбу, поднял полог одеяла, которое выполняло функцию входной двери, и обнаружил там своих товарищей по команде — они пили чай с лимоном за столом в углу.

Когда я подошел, Роб Холл представил меня Майку Груму, третьему гиду нашей экспедиции. Тридцатитрехлетний австралиец с морковно-рыжими волосами, поджарый, как бегун-марафонец, Грум работал водопроводчиком в Брисбене, а гидом подрабатывал только от случая к случаю. В 1987 году, вынужденный провести ночь под открытым небом во время спуска с вершины Канченджанги (8586 метров), он обморозил ноги, и ему ампутировали все пальцы на ногах. Однако это препятствие не стало преградой в его гималайской карьере: он совершил восхождения на вершины К-2, Лхоцзе, Чо-Ойю, Ама-Даблам и, в 1993 году, на Эверест без кислородной поддержки. Чрезвычайно спокойный и осторожный человек, Грум был славной компанией, но редко заговаривал первым, а на вопросы отвечал кратко, едва слышным голосом.

В разговоре за обедом доминировали три клиента: Стюарт, Джон и, особенно, Бек; все трое — врачи. Так выходило почти всегда. К счастью, и Джон, и Бек были страшными хохмачами и доводили компанию до колик. Бек, однако, имел привычку обращать свои монологи в уничижительные, напыщенные речи против ссыкунов-либералов, и в какой-то момент я в тот вечер совершил ошибку, вступив с ним в спор: в ответ на одно из его замечаний я заявил, что увеличение минимальной заработной платы представляется мне мудрым и нужным политическим шагом. Эрудированный и весьма искусный спорщик, Бек разбил мое неуклюжее возражение в пух и прах, и мне не хватило необходимых аргументов, чтобы дать ему отпор. Оставалось только сидеть, прикусив язык, и тихо кипеть.

Пока он, по-техасски гнусавя, продолжал рассуждать о многочисленных идиотизмах процветающего государства, я поднялся и вышел из-за стола во избежание еще большего унижения. Вернувшись в столовую, я подошел к хозяйке попросить пива. Хозяйка, маленькая, изящная шерпаночка, как раз принимала заказ у группы американских туристов. «Мы хотеть есть, — возвестил краснощекий мужчина преувеличенно громким голосом, коверкая свой родной язык и жестом изображая процесс принятия пищи. — Хотеть кар-тош-ка. Як-бур-гер. Ко-ка-ко-ла. Вы иметь?» «Не желаете ли посмотреть меню? — ответила шерпанка на блестящем английском с легким канадским акцентом. — На самом деле у нас очень большой выбор. И если вас это заинтересует, я думаю, еще осталось немного свежего яблочного пирога на десерт».

Американский турист, будучи не в состоянии уразуметь, что эта смуглая горянка обратилась к нему на прекрасном английском, продолжал изъясняться на смешном ломаном птичьем жаргоне: «Мень-ю. Хорошо, хорошо. Да, да, мы желать посмотреть мень-ю».

Шерпы остаются загадкой для большинства иностранцев, которые склонны смотреть на них через завесу романтики. Люди, незнакомые с демографией Гималаев, зачастую полагают, что все жители Непала являются шерпами, тогда как на самом деле во всем Непале не более 20 тысяч шерпов[13]. Это государство, занимая площадь, равную по размерам штату Северная Каролина, имеет около 20 миллионов жителей и более пятидесяти различных этнических групп. Шерпы — это горная народность, исповедующая буддизм, их предки мигрировали на юг с Тибета четыре или пять веков назад.

Поселения шерпов разбросаны по Гималаям в Восточном Непале, кроме того, их довольно большие общины можно найти в Индии — в штатах Сикким и Дарджилинг, но сердцем страны шерпов является Кхумбу, пригоршня долин, сбегающих с южного склона Эвереста. Кхумбу — маленький, изумляющий своим сложным рельефом регион, совершенно лишенный дорог, автомобилей и любых других колесных транспортных средств.

Обработка земли является трудным делом в высокогорных холодных долинах с отвесными склонами, поэтому традиционно экономика шерпов базировалась на торговле между Тибетом и Индией, а также на выпасе яков. Когда же в 1921 году британцы отправились в свою первую экспедицию к Эвересту, то их решение нанимать шерпов в качестве помощников послужило причиной трансформации культуры последних.

Поскольку королевство Непал сохраняло свои границы закрытыми до 1949 года, первоначальная разведка Эвереста, а также последующие восемь экспедиций были вынуждены подступать к горе с севера, через Тибет, и никогда не проходили где-нибудь поблизости от Кхумбу. Но эти первые девять экспедиций отправлялись на Тибет из Дарджилинга, куда эмигрировало много шерпов и где они приобрели среди местных колонистов репутацию трудолюбивых, приветливых и понятливых людей. К тому же, поскольку большинство шерпов из поколения в поколение жили в деревнях, расположенных на высоте от 2700 до 4300 метров, они были физиологически адаптированы к трудностям больших высот. По рекомендации А. М. Келласа, шотландского терапевта, который поднимался в горы и много путешествовал вместе с шерпами, экспедиция к Эвересту 1921 года наняла большой корпус шерпов в качестве носильщиков грузов и подручных рабочих в лагере, и с тех пор, на протяжении семидесяти пяти лет, этой практике следовали почти все экспедиции.

Хорошо ли, плохо ли, но в течение двух последних десятилетий экономика и культура Кхумбу были связаны с сезонными денежными вливаниями со стороны туристов и альпинистов, посещающих регион ежегодно в количестве около 15 тысяч человек. Шерпы, овладевшие техническими навыками альпинизма и работавшие высоко в горах — в особенности те, кто поднимался на вершину Эвереста, — пользуются большим уважением в своих общинах. Увы, те из них, что становятся звездами альпинизма, получают вместе с тем шанс лишиться жизни: с 1922 года, когда во время второй британской экспедиции лавина погубила семерых шерпов, на Эвересте погибло несоразмерно большое количество представителей этой народности, в общей сложности пятьдесят три человека. Фактически, они составляют более трети всех жертв Эвереста.

Несмотря на риск, среди шерпов существует жестокая конкуренция за 12–18 вакантных мест в типовой экспедиции на Эверест. Главная борьба идет за полдюжины вакансий для высококвалифицированных шерпов-альпинистов, которые могут рассчитывать на заработок от 1400 до 2500 долларов за два месяца опасного труда — заманчивое жалованье в государстве, увязшем в непролазном болоте нищеты, с годовым доходом на душу населения около 160 долларов.

С увеличением притока западных альпинистов и туристов в Кхумбу появляются все новые и новые лоджии и чайные, но особенно заметно развивается строительство в Намче-Базаре. На пути к Намче я обогнал толпу носильщиков, тянувшихся в горы с поросших лесом долин и тащивших на себе свежеотесанные бревна весом в добрую сотню фунтов. И за этот изнурительный физический труд они зарабатывают около трех долларов в день.

Гостей Кхумбу, постоянно приезжающих туда на протяжении многих лет, отнюдь не радует туристический бум и перемены, происшедшие в тех местах, которые первые западные альпинисты считали земным раем, настоящим Шангри-Ла. С тех пор чуть не во всех долинах были вырублены леса, чтобы удовлетворить растущий спрос на дрова. Подростки, болтающиеся по барам в Намче, скорее всего будут одеты в джинсы и футболки с названием хоккейной команды «Чикаго Буллз», а не в причудливые традиционные одежды. Семьи готовы целыми вечерами сидеть у «видиков», просматривая последний голливудский опус с участием Шварценеггера.

Конечно, не все перемены в культуре Кхумбу идут ей на пользу, но я не слышал, чтобы хоть один шерп лил слезы по этому поводу. Твердая валюта, поступающая от туристов и альпинистов, равно как дотации от международных организаций по туризму и альпинизму, позволили финансировать строительство школ и поликлиник, снизить детскую смертность, построить пешеходные мосты и провести электричество в Намче и другие деревни. Оплакивание западниками ушедших в прошлое старых добрых времен, когда жизнь в Кхумбу была намного проще и живописней, вызывает не более чем улыбку снисхождения. Большинство людей, проживающих в этом суровом краю, как видно, вовсе не хотят быть отрезанными от современной жизни и вырванными из потока общечеловеческого прогресса. Не хватало еще, чтобы шерпов превратили в живые экспонаты антропологического музея!

Закаленный ходок, прошедший предварительную акклиматизацию к условиям больших высот, мог бы преодолеть расстояние от взлетной полосы Луклы до базового лагеря Эвереста за каких-нибудь два-три дня. Но поскольку большинство из нас только что прибыли с высоты уровня моря, Холл предусмотрительно избрал более спокойный темп, и это дало время нашим организмам адаптироваться к возрастающей разреженности воздуха. Редко в какой день мы шли дольше трех-четырех часов. А отдельные дни, когда по плану Холла нам требовалась дополнительная акклиматизация, мы вообще не двигались с места.

3 апреля, после дня акклиматизации в Намче, мы возобновили переход к базовому лагерю. Через двадцать минут пути от деревни я зашел за поворот, и передо мной открылось зрелище, от которого захватило дух. Подо мной, на глубине шестисот метров, прорезая глубокие складки в каменном ложе, показалась извилистая лента Дудх-Коси, отблескивающей серебром из затененного ущелья. Над долиной, уносясь ввысь на три тысячи метров, маячило, словно привидение, огромное, освещенное сзади острие Ама-Даблама. А на две с лишним тысячи метров выше Ама-Даблама высилась ледяная громада самого Эвереста, почти вся скрытая за Нупцзе. И плоские ленты конденсата свисали с его вершины, словно застывший дым.

Я глазел на Эверест, наверное, минут тридцать, пытаясь понять, с чем можно сравнить пребывание на его очищенной штормовыми ветрами макушке. Хотя я поднимался на сотни гор, Эверест настолько отличался от всех вершин, которые я уже покорил, что мне не хватало воображения для этой задачи. Вершина казалась такой холодной, такой высокой, такой недосягаемой. Пожалуй, я точно так же чувствовал бы себя в экспедиции на Луну. Когда я повернулся, чтобы продолжить подъем по тропе, мои эмоции колебались между нервным ожиданием и почти всепоглощающим чувством страха.

После полудня я прибыл в Тхъянгбоче[14], главный и самый большой буддистский монастырь в Кхумбу.

Шерп по имени Чхонгба, ироничный, вдумчивый мужчина, которого взяли в нашу экспедицию поваром в базовом лагере, предложил устроить встречу с ринпоче — главным ламой всего Непала, пояснил Чхонгба. «Очень святой человек, — говорил он. — Как раз вчера у него закончился долгий период медитации молчания — за три последних месяца лама не проронил ни слова. Мы будем его первыми гостями. Это самый благоприятный момент». Мы с Дугом и Лу дали Чхонгбе по сто рупий (Примерно по два доллара) для покупки церемониальных ката — белых шелковых шарфов, необходимых при представлении нас ринпоче, — затем сняли башмаки, и Чхонгба завел нас в маленькую выстуженную келью позади главного храма.

На парчовой подушке, завернутый в одеяние цвета «бургунди», восседал, скрестив ноги, низенький, полный мужчина с блестящей макушкой. Он казался очень старым и очень усталым. Чхонгба почтительно поклонился, сказал ему несколько слов на языке шерпов и дал нам знак подойти. Затем ринпоче благословил всех нас по очереди, обернув наши шеи теми шарфами (ката), что были нами куплены. После этого он блаженно улыбнулся и предложил нам чаю. «Наденьте эти ката, когда пойдете на вершину Эвереста[15], — инструктировал меня Чхонгба торжественным голосом. — Это задобрит Бога и отведет от вас беду».

Не зная, как себя вести в присутствии столь божественного человека, этой живой реинкарнации древнего и прославленного ламы, я приходил в ужас от одной мысли, что могу невольно оскорбить его или совершить непростительную оплошность. Пока я отхлебывал сладкий чай и беспокойно ерзал, его Святейшество порылся в стоящем рядом шкафу, достал оттуда большую, изящно украшенную книгу и вручил ее мне. Я вытер свои грязные руки и с замирающим сердцем открыл ее. Это был фотоальбом. Как оказалось, ринпоче недавно впервые побывал в Америке, и в альбоме были фотографии, сделанные во время его путешествия: его Святейшество в Вашингтоне — на фоне мемориала Линкольну и Музея истории воздухоплавания и космонавтики; его Святейшество в Калифорнии — на пирсе залива Санта-Моника. Широко улыбаясь, он с волнением показал нам две самые любимые свои фотографии во всем альбоме: на первой — его Святейшество с Ричардом Гиром, а на второй — со Стивеном Сигалом.

8 апреля, как только стемнело, возле лоджии в Лобуче с треском ожил переносной радиоприемник Энди. Это Роб вышел на связь из базового лагеря, у него были хорошие новости. Команде из тридцати пяти шерпов, собранных из нескольких экспедиций, потребовался целый день, чтобы спустить Тенцинга вниз. Прикрепив его ремнями к алюминиевой стремянке, они как-то умудрились спустить его и волоком протащить по ледопаду, и теперь он отдыхал в базовом лагере после тяжелого испытания. Если погода продержится, на рассвете прилетит вертолет и доставит его в больницу в Катманду. С явным облегчением Роб дал нам указание утром выйти из Лобуче и проследовать в базовый лагерь самостоятельно.

Все клиенты также испытали огромное облегчение от того, что Тенцинг был спасен. Не меньшим облегчением было для нас разрешение покинуть Лобуче. Джон и Лу подхватили какую-то разновидность опасной кишечной инфекции. Хелен, менеджер нашего базового лагеря, страдала от непроходящей мучительной головной боли, вызванной большой высотой. А мой кашель значительно усилился после второй ночи, проведенной в задымленной лоджии.

На третью ночь я решил спастись от пагубного едкого дыма, перебравшись в разбитую снаружи палатку, которую освободили Роб и Майк, ушедшие в базовый лагерь. Энди решил перебраться туда вместе со мной. В два часа ночи я проснулся оттого, что он резко принял сидячее положение и заохал. «Эй, Гарольд, — поинтересовался я из своего спального мешка, — с тобой все в порядке?» — «Честно говоря, не уверен. Похоже, вчерашняя еда просится наружу».

Спустя мгновение Энди спешно принялся открывать застегнутую на молнию дверь, и едва успел высунуть из палатки голову и плечи, как его стошнило. Когда рвота прошла, он пару минут постоял на четвереньках одной половиной на улице, другой в палатке, потом вскочил на ноги, быстро отбежал на несколько метров, спустил штаны, и канонада возвестила о начавшемся приступе диареи. Остаток ночи он провел на холоде, с неистовством освобождаясь от содержимого своего желудочно-кишечного тракта.

Наутро Энди совсем ослаб от обезвоживания организма, и его бил страшный озноб. Хелен предложила ему остаться в Лобуче, пока он не восстановит силы, но Энди отказался. «Ну уж нет! Черта с два я останусь в этой вонючей дыре еще на одну ночь, — заявил он, скривив физиономию. — Я выйду в базовый лагерь сегодня, вместе со всеми. Даже если мне придется ползти».

К 9 утра мы упаковались и тронулись в путь. Вся группа бодро поднималась по тропе, а мы с Хелен шли позади всех, поддерживая Энди, которому приходилось прилагать необычайные усилия, чтобы просто переставлять ноги. Он то и дело останавливался и, опираясь на лыжные палки, минуту-другую стоял, приходя в себя и набираясь сил для следующего рывка.

На протяжении нескольких миль маршрут петлял вверх-вниз по беспорядочным каменным россыпям морены ледника Кхумбу, затем спускался на сам ледник. Во многих местах лед покрывала каменная крошка, крупный гравий и гранитные валуны, но иногда попадались вкрапления чистого льда — полупрозрачного, промерзшего, сверкавшего, словно отшлифованный оникс. Талая вода с шумом стекала по бесчисленным поверхностным и внутренним руслам ледника, и ее нездешнее гармоничное журчание резонировало во всем теле ледника.

К вечеру мы вышли к причудливым рядам свободно стоящих островерхных ледяных башен (самая большая из них — высотой около 30 метров), известных как Аллея призраков. Изваянные интенсивными солнечными лучами и отливающие радиоактивной бирюзой, башни выступали из-за окружавших их валунов, словно зубы гигантской акулы, и уходили вдаль насколько мог видеть глаз. Хелен — она не раз бывала в этих местах — объявила, что мы близки к цели. Через две мили, где ледник делал резкий поворот на восток, мы дотащились до гребня длинного склона, и перед нами раскинулись пестрые купола нейлонового города. Более трех сотен палаток, вмещавших множество альпинистов и шерпов из четырнадцати экспедиций, расположились на посыпанном галькой льду. Нам потребовалось двадцать минут, чтобы найти нашу колонию среди палаток обширного поселка. Когда мы преодолевали последний подъем, нам навстречу вышел Роб, чтобы нас поприветствовать. «Добро пожаловать в базовый лагерь Эвереста», — изрек он, ухмыльнувшись. Измеритель высоты на моих наручных часах показывал 5365 метров.

Восхождение на Эверест является длительным, нудным процессом, похожим больше на работу над гигантским техническим проектом, чем на альпинизм, каким я знал его раньше. С учетом обслуживающих нас шерпов, команда Холла насчитывала двадцать шесть человек, и обеспечение каждого едой и кровом для поддержания хорошего самочувствия на высоте 5360 метров, в сотне миль пешего пути от ближайшей дороги, не было подвигом. Однако Холл был непревзойденным квартирмейстером и получал удовольствие от решения сложных задач. В базовом лагере он сосредоточенно изучал кипы компьютерных распечаток, в деталях описывающих систему материально-технического обеспечения: меню, запасные части, инструменты, медикаменты, оборудование связи, расписание грузоперевозок, пригодность яков. Прирожденный инженер, Роб любил технику, электронику и всякого рода безделушки; он проводил свободное время, постоянно копаясь в системе электропитания или перечитывая старые издания «Популярной науки».

В соответствии с традицией, установленной Джорджем Мэллори и большинством других покорителей Эвереста, стратегия Холла состояла в том, чтобы организовать осаду горы. Шерпы должны были постепенно обустроить четыре лагеря, расположенные выше базового (каждый следующий приблизительно на 600 метров выше предыдущего), доставляя из лагеря в лагерь неподъемные грузы: продовольствие, топливо для кухонь, кислород — до тех пор, пока все необходимое не будет заготовлено на Южной седловине на высоте 7920 метров. Если все пойдет в соответствии с хорошо отлаженным планом Холла, то через месяц мы должны будем приступить к штурму вершины, стартуя из этого самого высокого (четвертого) лагеря.

Хотя нас, клиентов, не приглашали принять участие в перетаскивании грузов[21] в верхние лагеря, но для акклиматизации перед штурмом вершины нам необходимо было совершить ряд подъемов выше базового лагеря. Роб объявил, что первая из этих акклиматизационных вылазок назначена на 13 апреля — это будет однодневный переход в первый лагерь, который раскинулся на самом верхнем выступе ледопада Кхумбу, по вертикали на полмили выше базового.

Вторую половину дня 12 апреля — мой сорок второй день рождения — все занимались подготовкой альпинистского снаряжения. Мы разложили свои принадлежности среди валунов, чтобы рассортировать одежду, отрегулировать альпинистские системы, оснастить их страхующими веревками, приладить кошки к ботинкам (кошки представляют собой решетку из стальных двухдюймовых шипов, прикрепляемую к подошве каждого ботинка для устойчивости на льду). Лагерь стал похож на портовый склад во время распродажи дорогого спортивного снаряжения. Я был удивлен и обеспокоен, увидев, что Бек, Стюарт и Лу распаковывают новенькие супермодные альпинистские ботинки, которые, по их собственному признанию, были еще не ношенными. Я подумал: знают ли они, что их ждет в походе на Эверест в неопробованной обуви? Тремя неделями раньше я сам побывал в экспедиции в новых башмаках и на собственном печальном опыте узнал, что тяжелые и жесткие альпинистские ботинки, пока их разнашиваешь, могут доставить массу неприятностей, включая кровавые мозоли.

Стюарт, молодой канадский кардиолог, обнаружил, что его кошки не подходят к новым ботинкам. К счастью, применив свой обширный набор инструментов и немалую изобретательность, Роб приклепал к кошкам специальные планки, что сделало их пригодными к употреблению.

Складывая свой рюкзак для завтрашнего дня, я узнал, что лишь несколько моих товарищей по команде, несмотря на обязательства, которые накладывали на них семейное положение и ответственная работа, в прошлом году имели возможность подняться в горы не раз и не два. Хотя каждый, казалось, был в прекрасной физической форме, обстоятельства заставили их проделать массу тренировок на тренажерах и вымотаться больше, чем на настоящих вершинах. Это привело меня в замешательство. Физическая подготовка является решающим компонентом альпинизма, но существует еще много других равно важных элементов, ни один из которых нельзя освоить в спортзале.

Наверное, это все мой снобизм, журил я себя. В любом случае, было ясно, что все мои товарищи по команде взволнованы, так же как и я, ожидая завтрашнего утра, чтобы вонзить свои кошки в настоящую гору.

Наш маршрут до середины горы пролегал по леднику Кхумбу. На высоте 7000 метров верхнюю оконечность ледника обрисовывает глубокая щель, которая образуется по мере того, как масса льда скользит и отступает от отвесной стены, оставляя зазор между ледником и скалой. Эта великая ледовая река на протяжении двух с половиной миль «течет» по относительно спокойной долине, называемой Западным цирком. Когда ледник медленно переваливает через бугор и опускается на напластования в основании Западного цирка, он разламывается, в результате чего в леднике возникает бесчисленное количество щелей или, иначе говоря, трещин. Некоторые из этих трещин достаточно узки, поэтому их можно было перешагнуть; другие — шириной до шести метров, глубиной более ста метров и протяженностью с полмили от одного конца до другого. Большие трещины могут стать досадным препятствием при восхождении, они представляют серьезную опасность, когда скрыты под настом, но за многие годы было доказано, что сложные задачи, которые ставят перед альпинистами трещины в Западном цирке, вполне предсказуемы и с ними можно справиться.

Совсем другие проблемы возникают при прохождении ледопада. Никакая другая часть маршрута к Южной седловине не страшила альпинистов больше, чем этот кусок. На высоте около 6100 метров, где ледник выползал с нижнего края Западного цирка, он круто обрывался в сверхстремительном падении. Это и был имеющий дурную славу ледопад Кхумбу — самая сложная, с точки зрения техники, часть маршрута. За день ледник перемещается к ледопаду на 100–120 сантиметров. Когда он трогается с места и соскальзывает с кручи, неравномерно прижимаясь к поверхности земли, там образуется множество ледяных обломков — хаотическое нагромождение гигантских неустойчивых глыб, называемых сераками, — некоторые из них размером с многоэтажный дом. Поскольку наш маршрут пролегал среди сотен этих неустойчивых башен — то под ними, то над ними, — каждое прохождение через ледопад было подобно игре в русскую рулетку: рано или поздно любой из этих сераков мог упасть без всякого предупреждения, и оставалось только надеяться, что ты не окажешься под ним, когда он свалится. В 1963 году Джейк Бритенбах, член команды Хорнбейна и Ансоулда, был раздавлен свалившимся сераком — это была первая жертва ледопада. С тех пор еще восемнадцать альпинистов нашли среди них свою смерть.

Прошлой зимой, как и в другие зимы, Холл провел консультации с руководителями всех экспедиций, планирующих восхождение на Эверест этой весной, и сообща они пришли к решению, что одна из команд будет отвечать за то, чтобы проложить и укрепить маршрут через ледопад. За эти хлопоты означенная команда получит по 2200 долларов от каждой экспедиции. В последние годы этот кооперативный подход стал использоваться довольно широко, если не повсеместно, но так было не всегда. Впервые одна из экспедиций задумала назначить цену другим проходившим по леднику командам еще в 1988 году. Тогда некая щедро профинансированная американская команда объявила, что любая другая экспедиция, которая намеревалась следовать по маршруту, проложенному американцами по ледопаду, должна будет выложить больше 2000 долларов. Участники некоторых экспедиций, оказавшиеся в тот год на горе и не захотевшие понять, что Эверест был уже не просто горой, но и товаром, пришли в бешенство. И самый громкий скандал устроил Роб Холл, который возглавлял маленькую бедную команду из Новой Зеландии. Холл возмущался тем, что американцы «оскверняли дух гор» и практиковали позорную форму альпинистского вымогательства, но Джим Фраш, чуждый сентиментальности адвокат, возглавлявший американскую группу, оставался непоколебим. В конце концов, Холл, скрепя сердце, согласился послать Фрашу чек и был допущен к проходу через ледопад. (Позже Фраш жаловался, что из Холла всегда было трудно выбить долги.)

Однако за два года Холл изменил свою точку зрения и увидел логику в том что ледопад превратился в платную дорогу. В период с 1993 по 1995 годы он и сам не раз вызывался прокладывать маршрут и сам взимал за это плату. Весной 1996 года Роб предпочел не брать на себя ответственность за ледопад и охотно заплатил положенную сумму руководителю конкурирующей коммерческой экспедиции[22] шотландскому ветерану Эвереста Мэлу Даффу, взявшему на себя этот труд.

Задолго до того, как мы прибыли в базовый лагерь, команда шерпов, нанятых Даффом, проложила извилистый путь среди сераков, натянув больше мили веревок и установив около шестидесяти алюминиевых трапов на изломанной поверхности ледника. Трапы принадлежали предприимчивым шерпам из деревни Горак-Шеп[23], которые получали отличную прибыль, сдавая их в аренду каждый сезон.

И вот в субботу, 13 апреля, в 4:45 утра я стоял в промозглом предутреннем сумраке у подножия легендарного ледопада, пристегнув к ботинкам кошки.

Бывалые матерые альпинисты, оставшиеся в живых после многих передряг, рекомендуют своим молодым протеже чутко прислушиваться к «внутреннему голосу», если те хотят выжить. Не счесть историй о том, как тот или иной альпинист решил остаться в своем спальном мешке, уловив некие зловещие вибрации эфира, и тем самым избежал катастрофу которая унесла остальных альпинистов, проигнорировавших дурное предзнаменование.

Я не сомневался в том, что надо прислушиваться к подсказкам подсознания.

Пока я ждал, когда Роб выйдет на маршрут, лед под ногами стал странно потрескивать, как будто маленькие деревца разламывались надвое и я вздрагивал всякий раз, когда из подвижных глубин ледника раздавались гул и громыхание. Проблема состояла в том, что мой внутренний голос был похож на писк маленького цыпленка: он кричал, что я близок к тому, чтобы расстаться с жизнью, и так бывало почти каждый раз, когда я зашнуровывал альпинистские ботинки. Поэтому я проигнорировал игру своего чрезвычайно богатого драматического воображения и вслед за Робом решительно шагнул в жуткий голубой лабиринт.

Хотя я никогда не бывал на таком страшном ледопаде, как Кхумбу, мне не раз приходилось подниматься на многие другие. Обычно они имеют вертикальные, а иногда и нависающие проходы, что требует немалой сноровки в использовании ледоруба и кошек. Разумеется, недостатка в отвесных участках на ледопаде Кхумбу не было, но все они были оборудованы трапами или перилами или теми и другими вместе, делая и традиционные инструменты, и технику ледовых восхождений в какой-то мере излишними. Я быстро усвоил, что на Эвересте даже веревка — главнейшее снаряжение альпиниста — использовалась весьма своеобразно. Обычно альпинисты связываются по два-три человека веревкой длиной около 50 метров, что делает каждого в связке лично ответственным за жизнь остальных; связывание таким способом при подъеме является серьезным делом, требующим большого доверия друг к другу. На ледопаде же было целесообразно, чтобы каждый из нас поднимался самостоятельно, не будучи физически связан ни с кем другим.

Шерпы Мэла Даффа закрепили стационарные перила, которые тянулись от подножия ледопада до его вершины. На поясе у меня была прикреплена страховочная веревка длиной около метра, с карабином на наружном конце. Безопасность достигалась не путем объединения в одной связке с товарищами по команде, а с помощью пристегивания карабина страховочной веревки к закрепленной стационарно веревке перил и скольжения по ней во время подъема. Поднимаясь таким способом, мы могли с максимально возможной скоростью преодолевать наиболее опасные участки ледопада, не вверяя при этом свои жизни товарищам по команде, чьи квалификация и опыт были неизвестны. Оглядываясь назад, могу сказать, что в течение всей экспедиции не было ни одного случая, чтобы у меня появилась причина прикрепляться к другому альпинисту. Хотя на ледопаде можно было обойтись минимумом традиционных альпинистских техник, зато он требовал совершенно новых навыков — например, умудриться в альпинистских ботинках и кошках пройти на цыпочках по трем шатким, вибрирующим трапам, проложенным в качестве мостов через пропасти. Там было много таких переправ, но привыкнуть к ним я не смог.

В какой-то момент, когда я в предутренних сумерках балансировал на неустойчивом трапе, мелкими шажками переступая с одной перекладины на другую, лед, поддерживающий трап на другом конце, начал дрожать, как при землетрясении. Секундой позже донесся раскатистый грохот — это откуда-то сверху, где-то совсем рядом, летел большой серак. Я замер, сердце готово было вырваться из груди, но сорвавшаяся глыба прошла в пятидесяти ярдах слева, вне поля зрения, не причинив никакого вреда. Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, я продолжил путь к дальнему концу трапа.

Факт непрерывного и зачастую интенсивного продвижения ледника добавлял элемент неопределенности каждому переходу по трапам. Поскольку он постоянно находился в движении, трещины иногда сжимались, сгибая трапы, как зубочистки; а бывало, трещина расходилась, предоставив трапу болтаться в воздухе. Под горячими лучами послеполуденного солнца лед около крепежных деталей[24] для установки трапов и подвешивания веревок обычно подтаивал, и, несмотря на ежедневный контроль, всегда существовала реальная опасность, что какая-нибудь веревка под тяжестью тела выскочит из крепления.

Ледопад был могуч и вселял ужас, но в то же время он обладал удивительной притягательной силой и очарованием. Когда рассвет прогнал ночную тьму, изломанный ледник предстал застывшим ландшафтом фантастической красоты. Температура была минус 14 градусов по Цельсию. Мои кошки со скрипом вгрызались в поверхность ледника. Пристегнувшись к перилам, я проделывал извилистый путь по вертикальному лабиринту голубых сталагмитов. Призрачные скалы с двух концов поддерживали ледник, покрытый складками напирающего льда, возвышаясь, словно плечи злобного божества. Плененный красотой окружающего зрелища, я двинулся дальше, испытывая удовольствие от подъема, и часа на два совершенно забыл о страхе.

Преодолев три четверти пути к первому лагерю и остановившись передохнуть, Холл сказал, что ледопад был в лучшей форме, чем когда-либо на его памяти. «Маршрут в этом сезоне прямо как автострада», — заметил он. Но чуть выше, на отметке 5790 метров, перила привели нас к подножию гигантского, опасно нависающего серака. Здоровенный, как двенадцатиэтажное здание, он маячил над нашими головами, отклонившись на 30 градусов от вертикали. Маршрут пролегал по узкому проходу, который заворачивал прямо вверх на нависающую грань: мы должны были подняться на эту уродливую башню, чтобы уберечь себя от ее угрожающей массы.

Я понимал, что безопасность зависит от скорости. С перепугу я быстрым шагом устремился к относительно безопасному гребешку серака, но поскольку я еще не вполне акклиматизировался, то мой «быстрый шаг» на поверку оказался черепашьим. Через каждые четыре-пять шагов я должен был останавливаться, прислоняться к перилам и отчаянно втягивать в себя колючий разреженный воздух, обжигающий легкие.

Серак не обрушился, я добрался до его верхушки и плюхнулся, задыхаясь, на его ровной вершине; мое сердце билось, как птичка в силках. Чуть позже, в 8:30 утра, я достиг верхушки самого ледопада, открывшейся за последними сераками. Ощущение надежности первого лагеря, однако, не принесло спокойствия моим мыслям: я не переставая думал о зловеще наклоненной плите, оставшейся внизу, и о том, что мне придется минимум еще семь раз пройти под ее колышущейся громадой, если я хочу подняться на вершину Эвереста. Я решил, что альпинисты, которые пренебрежительно называли этот маршрут «дорогой для яков», очевидно, в глаза не видели ледопада Кхумбу.

Перед тем как мы покинули палатки базового лагеря, Роб объяснил, что даже если некоторым из нас не удастся достичь первого лагеря к 10:00 утра, мы должны будем начать спуск, чтобы вернуться в базовый лагерь до того, как полуденное солнце сделает ледопад еще более неустойчивым. В назначенный час до первого лагеря дошли только Роб, Фрэнк Фишбек, Джон Таск, Дуг Хансен и я; Ясуко Намба, Стюарт Хатчисон, Бек Уэзерс и Лу Кейсишк, которых сопровождали проводники Майк Грум и Энди Харрис, находились внизу, в 60 вертикальных метрах от первого лагеря, когда Роб вышел на связь и повернул всех назад.

Так мы впервые увидели друг друга в условиях настоящего восхождения и смогли лучше оценить сильные и слабые стороны своих товарищей, на которых каждый из нас будет полагаться в ближайшие недели. Дуг и Джон (пятидесяти шести лет, самый старший в команде), как и ожидалось, оказались довольно крепкими ребятами. Но кто нас всех удивил, так это Фрэнк — джентльменистый издатель из Гонконга: демонстрируя навыки, приобретенные им в трех предыдущих экспедициях на Эверест, он шел медленно, но четко держал темп; около вершины ледопада он спокойно обогнал почти всех, причем никто бы не сказал, что ему было трудно дышать.

Разительным контрастом на этом фоне выглядел Стюарт, самый младший и по виду самый сильный альпинист в команде; он сразу взял быстрый темп и пошел впереди всей группы, но вскоре выбился из сил и на подходе к вершине ледопада еле живой плелся в хвосте. Лу мешала идти поврежденная нога, которую он поранил в первое утро на переходе к базовому лагерю, шел он медленно, но со знанием дела. А вот Бек, и особенно Ясуко, как выяснилось, были слабо подготовленными.

Не раз казалось, что Бек или Ясуко вот-вот упадут с трапа и провалятся в трещину, а Ясуко вроде бы даже не знала, как пользоваться кошками[25]. Энди, который проявил себя как одаренный, чрезвычайно внимательный учитель и которого, как младшего проводника, определили к самым слабым клиентам, перед выходом целое утро обучал Ясуко основным техникам подъема по льду.

Несмотря на все недостатки, имевшиеся в нашей группе, на вершине ледопада Роб объявил, что он вполне доволен действиями каждого из нас. «Для первого раза вы все сделали замечательно, — возвестил он с отеческой гордостью. — Я считаю, в этом году у нас хорошая и сильная группа». Чтобы спуститься в базовый лагерь, потребовалось чуть больше часа. К тому времени как я снял кошки, чтобы пройти последние сто ярдов к палаткам, солнце палило так сильно, что казалось, оно просверлит в моем темени дыру. Но настоящая головная боль появилась только через несколько минут, когда мы с Хелен и Чхонгбой болтали в палатке-столовой. Я никогда не испытывал ничего подобного: разламывающая боль в височной области — боль такой силы, что к горлу то и дело подкатывала тошнота и мешала мне нормально говорить. Испугавшись, что меня сейчас хватит какой-нибудь апоплексический удар, я прервал беседу на полуслове и, пошатываясь, удалился к себе в палатку, забрался в спальный мешок и натянул на глаза шапку.

По своей ослепительной силе головная боль была похожа на мигрень, но я понятия не имел, что могло ее вызвать. Сомнительно, чтобы она была следствием пребывания на большой высоте, потому что началась она, только когда я вернулся в базовый лагерь. Вероятнее всего, это была реакция на сильное ультрафиолетовое излучение, которое обожгло сетчатку и напекло голову. Что бы это ни было, страдал я немилосердно. Последующие пять часов я лежал в своей палатке, стараясь избежать воздействия любых сенсорных раздражителей. Когда я открывал глаза или просто двигал ими из стороны в сторону, не поднимая век, боль начинала пульсировать мощными толчками. На закате солнца, не в силах больше терпеть, я поковылял в медицинскую палатку за советом к Каролине, нашему экспедиционному врачу.

Она дала мне сильное болеутоляющее и сказала, что надо выпить немного воды, но после нескольких глотков я исторг из себя и пилюлю, и жидкость, и остатки ланча. «Хм-м, — задумалась Каро, глядя на рвотную массу, забрызгавшую мои ботинки. — Думаю, нам следует попробовать что-нибудь другое». Мне было предложено положить под язык крошечную таблетку, которая остановит рвоту, и потом проглотить две пилюли кодеина. Через час боль начала спадать; чуть не плача от благодарности я погрузился в забытье.

Весной 1996 года склоны Эвереста не испытывали недостатка в мечтателях; подготовка многих из тех, что пришли штурмовать его вершину, была такой же слабой, как моя, а то и слабее. Когда пришло время каждому из нас оценить оценить собственные возможности и сопоставить их с теми сложными и грозными задачами, которые ставит перед нами высочайшая гора в мире, то порой казалось, что половина населения базового лагеря глубоко заблуждалась. Хотя, пожалуй, это не было неожиданностью. Эверест всегда, как магнит, притягивал к себе чудаков, искателей славы, безнадежных романтиков и других людей, оторванных от реальности.

В марте 1947 года нищий канадский инженер Эрл Денман прибыл в Дарджилинг и объявил о своем намерении подняться на Эверест, несмотря на незначительный альпинистский опыт и отсутствие официального разрешения на посещение Тибета. Каким-то образом ему удалось уговорить двух шерпов его сопровождать, это были Энг Дэва и Тенцинг Норгей.

Семнадцати лет отроду, Тенцинг — тот самый шерп, который позднее совершит первое восхождение на Эверест вместе Хилари, — в 1933 году иммигрировал в Дарджилинг из Непала в надежде наняться в экспедицию, отправляющуюся на вершину весной 1933 года и возглавляемую замечательным британским альпинистом Эриком Шиптоном. Ретивый молодой шерп в тот раз не попал в экспедицию, но остался в Индии и в 1935 году был нанят Шиптоном в британскую экспедицию на Эверест. К 1947 году, когда Тенцинг согласился идти с Денманом, он уже три раза побывал на великой горе. Позднее он признавался, что понимал насколько безрассудными были планы Денмана, но сам он тоже был не в силах сопротивляться притяжению Эвереста:

Пока эта маленькая экспедиция шествовала через Тибет в направлении Эвереста, оба шерпа прониклись к канадцу большой любовью и уважением. Несмотря на его неопытность, они восхищались его смелостью и физической силой. А Денман, к его чести, в конце концов признал свою несостоятельность, когда они прибыли на склоны Эвереста и столкнулись с реальностью. Истерзанный сильным ураганом на высоте 6700 метров, Денман признал поражение, и трое мужчин повернули обратно и благополучно возвратились в Дарджилинг ровно через пять недель после своего ухода.

Меланхоличный идеалист англичанин Морис Уилсон не был столь удачлив, когда предпринял подобную безрассудную попытку восхождения тринадцатью годами раньше Денмана. Побуждаемый ошибочным желанием помочь своим собратьям, Уилсон пришел к заключению, что восхождение на Эверест будет прекрасным способом пропаганды его убеждения в том, что бесчисленные болезни человечества могут быть излечены путем сочетания поста и веры во всемогущество Бога. Он задумал план полета на Тибет на маленьком аэроплане с приземлением на склонах Эвереста, чтобы оттуда отправиться к вершине. Тот факт, что он абсолютно ничего не знал ни об альпинизме, ни о полетах, не казался ему серьезным препятствием.

Уилсон купил аэроплан с матерчатыми крыльями типа «цыганской ночной бабочки», окрестил его «Изворотливый»[26] и освоил азы пилотирования. Затем он провел пять недель утомительного путешествия по скромным горам Сноудонии[27] и в английском округе Лейк-Дистрикт[28], чтобы изучить все, что, по его представлениям, необходимо знать об альпинизме. После этого, в мае 1933 года, он взлетел на своем крошечном аэроплане и взял курс на Эверест через Каир, Тегеран и Индию.

К этому времени затея Уилсона уже получила значительную огласку в прессе. Он летел в Пертабпор в Индии, но, не получив разрешения от непальского правительства на перелет над Непалом, продал аэроплан за пятьсот фунтов и добирался по земле до Дарджилинга, где узнал, что ему отказано в разрешении на посещение Тибета. Но и это его не остановило: в марте 1934 года он нанял троих шерпов, переоделся буддистским монахом и, игнорируя королевские власти, тайно прошел 300 миль через леса Сиккима и засушливое Тибетское плато. 14 апреля он был у подножия Эвереста. Поднявшись по скалистым ледяным осыпям ледника Восточный Ронгбук, Уилсон вначале значительно продвинулся вперед, но, по незнанию тонкостей перехода по леднику, неоднократно сбивался с пути, что изнурило его и вывело из равновесия. Но Уилсон не сдавался.

К середине мая он достиг вершины ледника Восточный Ронгбук, расположенной на высоте 6400 метров, где поживился кое-какими припасами со склада продовольствия и оборудования, припрятанного неудачной экспедицией Эрика Шиптона 1933 года. Отсюда Уилсон начал подъем по склону, ведущему наверх к Северной седловине, и дошел до отметки 6920 метров, но вертикальный ледяной обрыв оказался для него слишком сложным препятствием, и он был вынужден повернуть назад, к месту тайных складов Шиптона. Но и это его не сломило. 28 мая Уилсон написал в дневнике: «Это будет последняя попытка и, думаю, успешная», — и снова отправился на гору.

Через год, когда Шиптон вернулся на Эверест, его экспедиция прошла мимо замерзшего тела Уилсона, лежащего в снегу у подножия Северной седловины. «Посовещавшись, мы решили похоронить его в трещине, — написал Чарльз Уоррен, один из альпинистов, нашедших труп. — В тот момент мы все сняли шапки, и я думаю, каждый был расстроен похоронами. Я считал, что воспитал в себе невосприимчивость к зрелищу смерти, но так или иначе, в тех обстоятельствах, да и поскольку, в конце концов, Уилсон делал то же дело, что и мы, его трагедия все-таки задела нас за живое».

Перед самым рассветом во вторник 16 апреля, после двухдневного отдыха в базовом лагере, мы двинулись вверх по ледопаду, чтобы начать нашу вторую акклиматизационную вылазку. Напряженно прокладывая себе путь в этом грозно застывшем хаосе, я обратил внимание, что мое дыхание уже не было таким тяжелым, как во время нашего первого путешествия вверх по леднику; мой организм начал адаптироваться к высоте. Однако страх быть раздавленным падающим сераком оставался по меньшей мере таким же, как раньше.

Я надеялся, что гигантская, нависающая под углом башня на высоте 5790 метров, окрещенная каким-то шутником из команды Фишера «Мышеловкой», к этому времени свалилась, но она по-прежнему таила в себе угрозу. Снова я надрывал свою сердечно-сосудистую систему, торопливо поднимаясь на эту махину, и снова повалился на колени, когда добрался до верхушки серака, хватая ртом воздух и дрожа от избытка адреналина разлившегося по моим жилам.

Если во время нашей первой акклиматизационной вылазки мы пробыли в первом лагере меньше часа и сразу вернулись в базовый лагерь, то на этот раз Роб запланировал две ночевки в первом лагере — во вторник и среду — и три во втором, после чего нам предстояло начать движение вниз.

В 9:00 утра, когда я добрался до месторасположения первого лагеря, Энг Дордж[33], наш сирдар[34] среди шерпов-альпинистов, расчищал площадку под палатки на жестком снежном склоне.

В свои двадцать девять лет он был стройным мужчиной с изящными чертами лица, робким, угрюмым характером и с поражающей физической силой. В ожидании прибытия товарищей по команде я подобрал свободную лопату и начал копать, помогая ему. Через минуту я выбился из сил и сел передохнуть, вызвав тем самым смех шерпа. «Тебе нехорошо, Джон? — насмехался он. — Это только первый лагерь, шесть тысяч метров. Воздух здесь еще очень плотный».

Энг Дордж был выходцем из Пангбоче, представлявшем собой нагромождение каменных домов и террас с картофельными полями, лепившимися на прочном склоне горы на высоте 3960 метров. Его отец был уважаемым шерпом-альпинистом, который с малых лет обучал сына основам альпинизма, так что мальчик приобрел ценную квалификацию. Когда Энг Дордж был подростком, его отец ослеп от катаракты, и Энг Дордж ушел из школы, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи.

В 1984 году, работая помощником повара в группе западных туристов, он привлек внимание канадской пары, Марион Бойд и Грэма Нельсона. Впоследствии Бойд рассказывала: «Я скучала по своим детям, и по мере того, как узнавала Энга Дорджа, он начинал все больше напоминать мне моего старшего сына. Энг Дордж был сообразительным, любознательным и чрезвычайно добросовестным. Он тащил тяжелый груз, и каждый день на большой высоте у него начиналось носовое кровотечение. Он меня заинтересовал».

С одобрения матери Энга Дорджа Бойд и Нельсон начали помогать юному шерпу деньгами, так что он смог вернуться в школу.

«Я никогда не забуду его вступительного экзамена (он поступал в региональную начальную школу в Кхумджунге, построенную сэром Эдмундом Хиллари). Энг был очень маленького роста, еще не созревший мальчик. Нас впихнули в тесную комнатку вместе с директором школы и четырьмя учителями. Энг Дордж с трясущимися коленками стоял посреди комнаты и пытался воскресить в памяти нехитрый запас поверхностных знаний, необходимых для этого устного экзамена. Мы все обливались потом… но его приняли с условием, что он будет сидеть с маленькими детьми в первом классе».

Энг Дордж стал способным учеником и получил образование, эквивалентное восьми классам, после чего ушел из школы и вернулся в индустрию туризма и альпинизма. Бойд и Нельсон, которые возвращались в регион Кхумбу несколько раз, были свидетелями его взросления. «Получив доступ к хорошей еде, которого раньше не имел, он вырос высоким и сильным, — рассказывала Бойд. — Он с большим волнением рассказывал нам о том, как учился плавать в бассейне в Катманду. В возрасте двадцати пяти лет, или около того, он научился ездить на велосипеде и увлекся творчеством Мадонны. Мы поняли, что он действительно вырос, когда подарил нам свой первый подарок — тщательно выбранный им тибетский ковер. Он хотел не только брать, но и давать».

Когда слава об Энге Дордже как сильном и находчивом альпинисте, распространилась среди западных покорителей вершин, он был повышен до роли сирдара и в 1992 году работал с Робом Холлом на Эвересте; к началу экспедиции Холла 1996 года Энг Дордж уже трижды побывал на вершине. С уважением и нескрываемой симпатией Холл называл его «мой главный помощник» и упоминал несколько раз, что считает роль Энга Дорджа решающей для успеха нашей экспедиции.

Солнце ярко светило, когда последний из моих товарищей притащился в первый лагерь, но к обеду с юга ветром пригнало пену перистых облаков; к трем часам над ледником нависли густые тучи и снег с яростным шумом валил на палатки. Непогода бушевала всю ночь; к утру, когда я выполз из укрытия, которое делил с Дугом, снежный покров достиг более 30 сантиметров. Множество лавин с грохотом пронеслось вниз с крутой стены над нами, но наш лагерь был в безопасном отдалении от них.

В четверг 18 апреля, на рассвете, когда небо прояснилось, мы собрали наши пожитки и отправились во второй лагерь, расположенный в четырех милях от первого и на 520 метров выше. Маршрут привел нас к основанию Западного цирка — высочайшего на земле каньона, представляющего собой ущелье в форме седла, выдолбленного в сердце массива Эвереста ледником Кхумбу. 7861-метровая громада Наптцзэ образовывала правую стену Западного цирка, массив Юго-западной стены Эвереста формировал левую стену, и обширные промерзшие склоны Лхоцзе напирали сверху, образуя переднюю стену.

Когда мы покидали первый лагерь, температура была очень низкой, и мои руки превратились в одеревеневшие клешни, но с первыми лучами солнца, проникшими на ледник, ледяные отражающие стены цирка собрали и усилили лучистое тепло, подобно громадной солнечной печи. Мне вдруг стало жарко, и я боялся повторения приступа сильнейшей головной боли, как тот, что случился у меня в базовом лагере, поэтому я разделся до нижнего белья и запихнул пригоршню снега себе под бейсбольную шапку. Следующие три часа я упорно и в ровном темпе поднимался вверх по леднику, останавливаясь только для того, чтобы попить воды из бутылки и пополнить запасы снега в шапке, по мере того как он таял на моих волосах.

На высоте 6400 метров, одурев от жары, я подошел к большому, завернутому в голубое пластиковое покрытие предмету, лежавшему рядом с тропой. Расплавленному от жары серому веществу моего мозга потребовалась минута или две для того, чтобы сообразить, что предмет был человеческим телом. Я в ужасе таращился на него несколько минут. Следующей ночью, когда я спросил об этом Роба, он сказал, что не уверен, но скорее всего, это труп шерпа, погибшего три года назад.

Расположенный на высоте 6500 метров, второй лагерь состоял приблизительно из 120 палаток, рассыпанных среди голых камней боковой морены ледника, вдоль его края. Высота здесь проявляла себя как коварная сила, действовавшая таким образом, что я чувствовал себя как с похмелья после хорошей попойки. Слишком несчастный для того, чтобы есть или даже читать, два следующих дня я в основном лежал в палатке, охватив руками голову и стараясь как можно меньше напрягаться. В субботу почувствовав себя чуть лучше, я поднялся на триста метров над лагерем, чтобы немного потренироваться и ускорить акклиматизацию; там, наверху цирка, в пятидесяти ярдах от главной тропы я наткнулся на другое тело в снегу, а точнее сказать — нижнюю половину тела. По типу одежды и кожаным ботинкам можно было предположить, что жертва была европейцем и что труп пролежал на горе по меньшей мере десять-пятнадцать лет.

Первое тело вывело меня из равновесия на несколько часов, шок от столкновения со вторым прошел почти сразу. Мало кто из тяжело шагающих альпинистов удостоил эти трупы даже мимолетным, беглым взглядом. Казалось, здесь, на горе, существует негласное соглашение делать вид, что иссушенные останки не являются реальностью — как будто ни один из нас не осмеливался признать, что здесь поставлено на карту.

В четыре часа утра, когда на моих наручных часах зазвенел будильник, я уже не спал; я не спал почти всю ночь, борясь за каждый вдох в этом скудном воздухе. Теперь наступило время начать жуткий ритуал выползания из теплого пухового кокона на ужасающий холод на высоте 6490 метров. Двумя днями раньше, в пятницу, 26 апреля, мы решили пройти весь путь из базового до второго лагеря за один день, чтобы начать нашу третью и последнюю акклиматизационную вылазку перед штурмом вершины. Этим утром, согласно превосходному плану Роба, мы поднимемся из второго лагеря в третий и проведем там ночь на высоте 7300 метров.

Роб приказал нам быть готовыми к выходу в 4:45 утра, следовательно, у меня было 45 минут, которых едва хватало, чтобы одеться, впихнуть в себя плитку шоколада и немного чая и пристегнуть кошки. Посветив налобным фонарем на дешевенький термометр на моей ветровке, которую я использовал как подушку, я увидел, что температура в тесной двухместной палатке была минус 14 градусов по Цельсию. «Дуг! — прокричал я шевелящемуся кому в спальном мешке рядом со мной. — Время подниматься на горку. Ты там уже проснулся?»

«Проснулся? — проскрипел он усталым голосом. — С чего ты взял, что я вообще засыпал? Знал бы ты, как мне дерьмово. Кажется, у меня что-то не в порядке с горлом. Я слишком стар для такого дрянного дела».

За ночь наши зловонные испарения сконденсировались на ткани палатки, образовав хрупкую внутреннюю оболочку изморози; когда я сел и начал копошиться в темноте, чтобы одеться, невозможно было не задевать низкие нейлоновые стены, и каждый раз, когда я их задевал, внутри палатки начиналась пурга, покрывающая все вокруг кристаллами льда. Не переставая дрожать, я быстро натянул на себя, один за другим, три слоя пушистого полипропиленового нижнего белья, затем верхнюю одежду из непродуваемого нейлона, после этого влез в тяжеленные, неуклюжие ботинки. Каждый раз, затягивая шнурки, я содрогался от боли; за прошедшие две недели состояние моих потрескавшихся, кровоточащих кончиков пальцев неуклонно ухудшалось на холоде.

Я вышел из лагеря, тяжело шагая, освещая себе дорогу налобным фонарем. Впереди меня шли Роб и Фрэнк, пробираясь между ледяными башнями и завалами из валунов, чтобы добраться до основного тела ледника. Следующие два часа мы поднимались по склону, пологому, как горка для начинающих лыжников, и наконец дошли до верхнего края ледника Кхумбу. Сразу за краем ледника поднималась стена Лхоцзе — громадное, наклонное море льда, которое светилось, как темный хром, в косых лучах рассвета. Спадая змейкой вниз из промороженных просторов, словно подвешенная к небесам, одинокая прядь девятимиллиметровой веревки призывно ждала. Я подобрал ее нижний конец, прикрепил свой жумар[39] к слегка потрепанной веревке и начал подъем.

С тех пор как мы покинули лагерь, я постоянно испытывал дискомфорт от холода; утеплившись, как мог, я ожидал эффекта, производимого солнечной радиацией каждое утро, когда солнце нагревало Западный цирк. Но этим утром, благодаря резкому ветру, который дул порывами с вершины горы, температура держалась около сорока градусов ниже нуля. У меня в рюкзаке был целый ворох свитеров, но, чтобы их надеть, мне надо было сначала снять перчатки, рюкзак и ветровку, повиснув на веревке. Опасаясь уронить что-либо, я решил подождать, пока не достигну менее крутой части стены, где смогу стоять уверенно, не болтаясь на веревке. Поэтому я продолжал подъем и замерзал все сильнее и сильнее.

Ветер поднимал громадные вихри снежной пыли, которые волнами спадали с горы, покрывая одежду слоем изморози. Поверх моих защитных очков образовался ледяной панцирь, мешающий видеть. Я начал терять чувствительность в ногах. Пальцы рук стали деревянными. Казалось, становится все опаснее двигаться вверх в таком состоянии. Я добрался до верхнего конца веревки на высоте 7010 метров на пятнадцать минут раньше проводника Майка Грума и решил подождать его и обсудить сложившуюся ситуацию. Но буквально перед тем, как Майк должен был подойти ко мне, его остановил голос Роба, заскрипевший из радио, которое Майк нес за пазухой. Майк прекратил подъем, чтобы ответить на вызов. «Роб приказывает всем идти вниз! — объявил он, пытаясь перекричать ветер. — Уходим отсюда!»

Был полдень, когда мы вернулись назад, во второй лагерь, чтобы оценить ситуацию и решить, что делать дальше. Я очень устал, но в остальном у меня все было в порядке. Джон Таск, врач из Австралии, слегка обморозил кончики пальцев. А вот Дуг пострадал всерьез. Сняв ботинки, он обнаружил отмороженные места на нескольких пальцах ног. Будучи на Эвересте в 1995 году, он обморозил ноги так сильно, что частично лишился больших пальцев ног и заработал хроническую недостаточность кровообращения, отчего стал крайне восприимчивым к холоду. Теперь это очередное обморожение сделало его еще более уязвимым в жестоких условиях высокогорья.

Однако еще хуже обстояло дело у Дуга с его дыхательными путями. Недели за полторы до отправления в Непал он перенес несложную хирургическую операцию на горле, после которой его трахея стала чрезвычайно чувствительна. Этим утром, задыхаясь на обжигающем, заснеженном воздухе, он, видимо, обморозил свою гортань. «Как мне дерьмово, — едва слышно кряхтел Дуг. — Я даже не могу говорить. Этот подъем выше моих сил».

«Рано тебе списывать себя со счетов, Дуглас, — возразил Роб. — Подожди, еще увидишь, как будешь себя чувствовать через пару дней. Ты у нас парень крепкий. Думаю, у тебя еще будет классная фотография с вершины, когда выздоровеешь». Уверения Роба не подействовали, Дуг уединился в нашей палатке и забрался с головой в спальный мешок. Было тяжело видеть его таким подавленным. Он стал мне хорошим другом, щедро делясь той мудростью, которую он приобрел во время неудавшейся попытки восхождения на вершину в 1995 году. Я носил на шее Кси-камень (священный буддистский амулет, освященный ламой из монастыря Пангбоче), который дал мне Дуг в начале экспедиции. Мне почти так же хотелось, чтобы он дошел до вершины, как хотелось дойти самому. К концу дня в лагере распространилась атмосфера шока и легкой депрессии. Гора, не проявив худшего из того, на что она была способна, послала снегопад, чтобы нас предостеречь. И не только наша команда была предупреждена и полна сомнений. Моральный дух нескольких команд во втором лагере, казалось, был в упадке.

Плохое настроение в большой мере проявилось в ссоре, которая разразилась между Холлом и лидерами команд Тайваня и Южной Африки из-за распределения ответственности за провешивание более мили перил которые были нужны, чтобы обезопасить маршрут на стену Лхоцзе. К концу апреля веревка уже была провешена между верхней оконечностью Западного цирка и третьим лагерем, это была половина пути вверх по стене. Чтобы завершить эту работу, Холл, Фишер, Иэн Вудал, Макалу-Го и Тодд Берлесон (американский руководитель сопровождаемой проводниками экспедиции «Альпийские восхождения») условились о том, что 26 апреля будут выделены по одному-два человека от каждой команды. Они объединят усилия, чтобы протянуть перила наверх по оставшейся части стены, на отрезке между третьим и четвертым лагерем, расположенным на высоте 7930 метров. Но все получилось не так, как планировалось.

Когда Энг Дордж и Лхакпа Чхири из команды Холла, проводник Анатолий Букреев из команды Фишера и шерп из команды Берлесона утром 26 апреля вышли из второго лагеря, шерпы из тайваньской и южноафриканской команд остались в своих спальных мешках и отказались сотрудничать. После обеда, когда Холл прибыл во второй лагерь и узнал об этом, он немедленно вышел на связь по радио, чтобы выяснить, почему этот план сорван. Шерп Ками Дордж, сирдар тайваньской команды, очень извинялся и обещал исправить ситуацию. Но когда Холл вызвал по радио Вудала, самодовольный южноафриканец, руководитель экспедиции, ответил залпом непристойной брани и оскорблений.

«Давай соблюдать приличия, дружище, — увещевал его Холл. — У нас ведь договоренность». На это Вудал ответил, что его шерпы остались в своих палатках только потому, что никто их не разбудил и не сказал, что необходима их помощь. Холл выпалил в ответ, что Энг Дордж несколько раз пытался их поднять, но они игнорировали его просьбы.

Тогда Вудал заявил: «Либо ты, либо твой шерп нагло лжете». Затем он пригрозил послать пару шерпов из своей команды, чтобы те «разобрались» с Энгом Дорджем с помощью кулаков.

Спустя два дня после этого малоприятного обмена мнениями неприязнь между нашей командой и южноафриканцами оставалась на том же уровне. Не прибавляли настроения во втором лагере и отрывочные сведения об ухудшающемся состоянии Нгаванга Топче. Так как ему становилось все хуже и хуже, даже на небольших высотах, врачи сделали предварительное заключение, что его болезнь, возможно, не была просто высокогорным отеком легких, а скорее отеком легких, отягченным туберкулезом или каким-либо другим легочным заболеванием, имевшимся у него ранее. Однако у шерпов был другой диагноз: они полагали, что одна из альпинисток из команды Фишера рассердила Эверест-Сагарматху, богиню небес, и что божество отомстило за это болезнью Нгаванга.

Альпинистка, о которой шла речь, состояла в интимных отношениях с членом экспедиции, совершавшей попытку восхождения на Лхоцзе. Поскольку тайн в пределах похожего на общежитие базового лагеря быть не может, то любовные свидания в одной из женских палаток не ускользнули от внимания других членов команды, особенно шерпов, которые сидели снаружи, указывая на палатку пальцами и тихо посмеиваясь. «Икс и Игрек заняты пикантным делом», — хихикали они и имитировали половой акт, вставляя палец в открытый кулак другой руки.

Но хотя шерпы и смеялись (а их собственные распутные нравы были всем известны), они очень не одобряли секс между неженатыми партнерами на божественных склонах Сагарматхи. Всякий раз, когда погода становилась ненастной, кто-нибудь из шерпов мог указать на тучи, сгустившиеся в поднебесье, и убедительно заявить: «Кто-то занят пикантным делом. Значит, быть беде. Теперь начнется буря».

Сэнди Питтман записала эту примету в своем дневнике еще во время экспедиции 1994 года; в 1996 году она послала такую запись в Интернет:

Буддизм, как он практикуется в регионе Кхумбу, отличается анимистическим подходом: шерпы благоговеют перед множеством божеств и духов, которые, как они говорят, обитают в ущельях, реках и горах региона. И чтобы быть уверенным в безопасности путешествия по этим коварным местам, чрезвычайно важно выразить истинное почтение ко всему сонму этих божеств.

Чтобы ублажить Сагарматху, в этом году, как, впрочем, и в любой другой год, шерпы построили в базовом лагере более дюжины великолепных, тщательно сконструированных каменных чортенов, по одному на каждую экспедицию. Совершенный куб высотой полтора метра, являвшийся алтарем нашего лагеря, был довершен триумвиратом тщательно подобранных остроконечных камней, над которыми поднимался трехметровый деревянный шест, увенчанный изящной веткой можжевельника. Пять длинных полос, составленных из разноцветных молитвенных флажков[40], были затем натянуты радиально от шеста над нашими палатками, чтобы защитить лагерь от напастей. Каждое утро перед рассветом сирдар нашего базового лагеря (доброжелательный, глубокоуважаемый шерп чуть старше сорока лет по имени Энг Тшеринг) должен был зажигать веточку можжевельника и петь молитвы возле чортена.

Те, кто отправлялись к ледопаду, — не важно, были это представители Запада или шерпы, — должны были пройти сквозь нежные облачка дыма и всегда справа от алтаря, чтобы получить благословение от Энга Тшеринга.

Но при всем внимании к таким ритуалам, буддизм, как он практикуется среди шерпов, является гибкой и недогматичной религией. Например, чтобы снискать благосклонность Сагарматхи, каждая команда, прежде чем впервые взойти на ледопад, должна была провести пуджу, или религиозную церемонию. Но если хилый, сморщенный лама, облеченный властью осуществлять контроль за проведением пуджи, был не в состоянии прийти из своей дальней деревушки в назначенный день, то Энг Тшеринг заявлял, что при прохождении через ледопад с нами все будет в порядке, потому что Сагарматха понимает, что мы намерены провести пуджу вскоре после этого.

Казалось, что шерпы точно так же относятся и к внебрачным связям на склонах Эвереста: хотя они и обращали внимание на запрет, но многие шерпы делали исключение, следуя своим собственным привычкам, — в 1996 году настоящий роман расцвел между шерпом и американкой из экспедиции IMAX. Поэтому тем более странным казалось то, что шерпы полагают ответственной за болезнь Нгаванга внебрачную связь, имевшую место в одной из палаток «Горного безумия». Но когда я указал на это несоответствие Лопсангу Джанбу (двадцатитрехлетнему шерпу из команды Фишера, который был сирдаром-альпинистом), он продолжал утверждать, что в действительности проблема состояла не в том, что одна из альпинисток Фишера «занималась пикантным делом» в базовом лагере, а скорее в том, что она спала со своим любовником на склонах горы.

«Гора Эверест — это богиня, для меня, для каждого, — с важным видом излагал Лопсанг через десять недель после экспедиции. — Только если муж и жена спят вместе — это хорошо. Но если Икс и Игрек спят вместе, это приносит неудачу моей команде… Поэтому я говорил Скотту: пожалуйста, Скотт, ты руководитель. Пожалуйста, прикажи Иксу не спать со своим Игреком во втором лагере. Пожалуйста. Но Скотт только смеялся. Сразу после того, как Икс и Игрек в первый раз остались в одной палатке, заболел Нгаванг Топче. И теперь он умер».

Нгаванг был дядей Лопсанга; они очень дружили друг с другом. Лопсанг был в отряде спасателей, который спускал Нгаванга вниз по ледопаду ночью 22 апреля. Затем, когда у Нгаванга в Фериче остановило дыхание и его надо было эвакуировать в Катманду, Лопсанг поспешил вниз из базового лагеря (с разрешения Фишера), чтобы сопровождать своего дядю в перелете на вертолете. Короткая поездка Лопсанга в Катманду и быстрое возвращение в базовый лагерь послужили причиной его сильного переутомления и относительно плохой акклиматизации, что не предвещало ничего хорошего для команды Фишера: Фишер полагался на него, по крайней мере, так же сильно, как Холл полагался на своего сирдара-альпиниста Энга Дорджа.

В 1996 году на Эвересте со стороны Непала находилось много именитых гималайских альпинистов, таких ветеранов, как Холл, Фишер Бришерс, Пит Шенинг, Энг Дордж, Майк Грум и Роберт Шауэр, австриец из команды IMAX. Но четверо альпинистов выделялись своим опытом даже в этой солидной компании — это были альпинисты, которые демонстрировали такую изумительную выносливость выше 7900 метров над уровнем моря, что составляли свою отдельную лигу. Это были: Эд Вистурс — киногерой в фильме компании IMAX; Анатолий Букреев, проводник из Казахстана, работающий на Фишера; шерп Энг Бебу, нанятый южноафриканской экспедицией; и Лопсанг.

Общительный, приятный внешне и чрезвычайно добрый, Лопсанг был очень дерзок и привлекателен. Он вырос в регионе Ролвалинг, был единственным ребенком в семье, не пил и не курил, что было необычно для шерпа. Его легко было рассмешить, и он смеялся, сверкая золотым передним зубом. Несмотря на худощавость Лопсанга и невысокий рост, его грациозные манеры, вкус к тяжелой работе и необычайные атлетические способности сделали его знаменитостью региона Кхумбу. Фишер говорил, что, по его мнению, Лопсанг имел возможность стать «вторым Райнхольдом Месснером». Как известно, Месснер — знаменитый альпинист из Тироля, во всем мире признанный величайшим покорителем Гималаев всех времен.

Лопсанг проявил себя впервые в 1993 году, в двадцатилетнем возрасте, когда его наняли нести грузы для объединенной индийско-непальской экспедиции на Эверест, в значительной степени состоящей из альпинисток и возглавляемой индуской Бечендри Пал. Как самого молодого члена экспедиции, Лопсанга первоначально определили на вспомогательную роль, но его сила была столь впечатляющей, что в последний момент его взяли в группу, штурмующую вершину, и 16 мая он взошел на Эверест без кислородной поддержки.

Через пять месяцев после подъема на Эверест Лопсанг с японской командой поднялся на Чо-Ойю. Весной 1994 года он работал на Фишера в «Экспедиции защитников окружающей среды Сагарматхи» и достиг вершины Эвереста во второй раз, и опять без кислородной поддержки. В сентябре того же года Лопсанг сделал попытку подъема по Западному гребню Эвереста с норвежской командой и был застигнут лавиной; пролетев 60 метров вниз по горе, он как-то умудрился задержать свое падение с помощью ледоруба и тем самым спас жизнь себе и еще двум товарищам, бывшим с ним в одной связке, но его дядя, шерп Мингма Норбу, который не был связан с другими, нашел там свою смерть. Хотя эта потеря сильно потрясла Лопсанга, она не ослабила его рвения к альпинизму.

В мае 1995 года он третий раз взошел на Эверест, не пользуясь кислородом, теперь в качестве работника в экспедиции Холла; а три месяца спустя он поднялся на 8045-метровый Броуд-Пик в Пакистане, работая на Фишера. Ко времени, когда Лопсанг шел на Эверест с Фишером в 1996 году, он имел только три года альпинистского опыта, но за это короткое время он принял участие не меньше чем в десяти экспедициях и заработал репутацию высокогорного альпиниста наивысшей квалификации.

В 1994 году, поднимаясь вместе на Эверест, Фишер и Лопсанг очень восхищались друг другом. Оба они обладали безграничной энергией, неотразимым обаянием и умением покорять женские сердца. Относясь к Фишеру как к наставнику и примеру для подражания, Лопсанг даже начал собирать свои волосы в «конский хвост», как это делал Фишер. «Скотт очень сильный парень, я тоже очень сильный парень, — объяснял мне Лопсанг без ложной скромности. — Мы хорошая команда. Скотт не платит мне так хорошо, как Роб или японцы, но мне не нужны деньги; я смотрю в будущее, и Скотт есть мое будущее. Он сказал мне: „Лопсанг, мой сильный шерп! Я сделаю тебя знаменитым!“ …Я думаю, у Скотта относительно меня большие планы в „Горном безумии“».

Следующий день после нашей первой попытки добраться до третьего лагеря был подпорчен ветром и варварским холодом. Вся команда Холла предприняла вторую попытку, за исключением Дуга (который остался во втором лагере, чтобы подлечить свою больную гортань). Я взбирался по линялой нейлоновой веревке, протянувшейся на триста метров вверх вдоль необъятного склона стены Лхоцзе; казалось, что этому подъему не будет конца, и чем выше я поднимался, тем медленнее двигался. Я подтягивал рукой в перчатке свой жумар вверх по перилам и повисал на нем, чтобы отдохнуть и сделать два обжигающих, тяжелых вдоха; затем я поднимал левую ногу вверх, впечатывал кошку в лед и отчаянно набирал в два приема полные легкие воздуха; потом приставлял правую ногу к левой, делал очень глубокий вдох и выдох, снова глубоко вдыхал и выдыхал и подтягивал жумар вверх по веревке еще один раз. Три последних часа я напрягал себя на полную катушку и предполагал, что буду напрягаться и дальше, по крайней мере еще час, до того как смогу отдохнуть. Таким мучительным способом, продвигаясь шагами, выверенными до дюйма, я поднимался в направлении группы палаток, считая, что они взгромоздились где-то на отвесной стене.

Люди, которые не поднимаются в горы (а это можно сказать о подавляющем большинстве человечества), склонны полагать, что этот спорт является всего лишь безрассудной дионисийской погоней за острыми ощущениями при подъеме. Но мнение об альпинистах как о каких-то адреналиновых наркоманах, охотящихся за дозой наркотика, является заблуждением, по крайней мере в случае с Эверестом. То, чем я занимался здесь наверху, не имело почти ничего общего ни с банджи-джампингом[41] ни со скайдайвингом[42], ни с ездой на мотоцикле со скоростью 200 километров в час.

Выше комфортабельного базового лагеря экспедиция фактически превращалась в этакое кальвинистское мероприятие. Коэффициент соотношения между страданием и удовольствием был здесь на порядок выше, чем в других горах, на которых мне довелось побывать; я быстро пришел к пониманию того, что подъем на Эверест был в первую очередь сопряжен с нескончаемой болью. И подвергая себя неделю за неделей тяжелому труду, скуке и страданиям, я обнаружил, что большинство из нас, пожалуй, искали, помимо всего прочего, чего-то похожего на молитвенный экстаз.

Конечно, для некоторых покорителей Эвереста вступало в действие бесчисленное множество других, менее целомудренных мотиваций, таких, как хоть и небольшая, но известность, профессиональный успех, обычное хвастовство, прозаичная прибыль. Но подобные низкие соблазны присутствовали в гораздо меньшей мере, чем склонны полагать многие критики. И то, что я наблюдал на протяжении нескольких недель, заставило меня существенно изменить представление о некоторых товарищах по команде.

Взять к примеру Бека Уэзерса, который в данный момент казался крошечным красным пятнышком внизу на льду, в 150 метрах от меня, чуть ли не в самом конце длинной цепочки альпинистов. Мои первые впечатления о нем не были благоприятными: шумный и веселый патолог из Далласа с менее чем посредственной альпинистской квалификацией, казалось, шел к горе как богатый республиканец, желающий добавить вершину Эвереста в свой сундук с трофеями. Но чем лучше я его узнавал, тем большее уважение он заслуживал в моих глазах. Не обращая внимания на жесткие новые ботинки, превратившие его ноги в рубленый бифштекс, Бек продолжал день за днем, хромая, подниматься в гору, почти не упоминая о, должно быть, ужасной боли. Он был крепким, энергичным, решительным и выносливым. И то, что я вначале принял за кичливость, все больше и больше становилось похоже на избыток жизненной энергии. Этот мужчина, казалось, никому в мире не желал зла (если не брать во внимание Хиллари Клинтон). Веселый нрав Бека и его безграничный оптимизм были такими всепобеждающими, что я невольно почувствовал к нему большую симпатию.

Сын профессионального офицера военно-воздушных сил, Бек провел свое детство, сменяя одну военную базу на другую, пока не осел в Уичито-Фолс, где поступил в колледж. Он окончил медицинскую школу, женился, обзавелся двумя детьми, обосновался в Далласе и благополучно занялся прибыльной практикой. В 1986 году, в возрасте сорока лет, он провел отпуск в Колорадо, после чего вдруг почувствовал зов вершин и записался на курсы начинающего альпиниста в Скалистых горах Национального заповедника.

У врачей принято заниматься чем-то кроме профессиональной деятельности; Бек не был первым среди врачей, которого чрезмерно увлекло новое хобби. Но альпинизм не похож ни на гольф, ни на теннис, ни на всякие другие игры, которыми увлекались близкие ему люди. Требования, которые предъявлял альпинизм, — физическое и эмоциональное напряжение, совершенно реальный риск — превращали восхождения в горы во что-то большее, чем просто игру. Восхождение было как сама жизнь, только гораздо более острая и рельефная, и ничто другое не притягивало Бека в такой степени. Его жену Пич все меньше устраивало увлечение Бека, ведь альпинизм отнимал его у семьи. И она была более чем недовольна, когда вскоре после начала занятий этим спортом Бек объявил, что он принял решение взойти на Семь вершин.

Эгоистичный и грандиозный замысел, овладевший Беком, мог быть реализован, это не была пустая болтовня. Я обнаружил подобную серьезность устремлений и у Лу Кейсишка, юриста из Блумфилд-Хиллз, и у Ясуко Намбы, тихой японской женщины, которая каждое утро ела лапшу на завтрак, и у Джона Таска, пятидесятишестилетнего анестезиолога из Брисбена, который начал заниматься альпинизмом после увольнения из армии.

«Когда я оставил войска, то обнаружил, что потерялся в этой жизни», — жалуясь, говорил Таск с сильным австралийским акцентом. В армии он был важной фигурой — полковником специальных военно-воздушных сил, австралийского эквивалента «зеленых беретов». Побывав два раза во Вьетнаме в разгар воины, он оказался совершенно неподготовленным к однообразию и скуке жизни без униформы. «Я обнаружил, что фактически не умею даже разговаривать с цивильными, — продолжал он. — Мой брак распался. Единственное, что мне светило, — это длинный темный туннель, в конце которого была дряхлость, старость и смерть. Тогда я начал подниматься в горы, и этот спорт дал мне то, чего так не хватало мне в гражданской жизни, — сложные задачи, дух товарищества, смысл существования».

По мере того как возрастали мои симпатии к Таску, Уэзерсу и некоторым другим товарищам по команде, я чувствовал все больший дискомфорт из-за своей роли журналиста. У меня не было сомнений, что при необходимости я напишу откровенно и о Холле, и о Фишере, и о Сэнди Питтман: каждый из них годами настойчиво искал внимания средств массовой информации. Совсем по-другому стоял вопрос с моими братьями-клиентами. Когда они записывались в экспедицию Холла, никто им не говорил, что среди них будет репортер, писака, без остановки марающий бумагу, тихо записывающий их слова и поступки для того, чтобы обнажить их слабые струнки перед заведомо неблагодарной публикой.

После того как экспедиция завершилась, Уэзерс давал интервью для телепередачи «Поворотный пункт». Во фрагменте интервью, который не попал в отредактированную версию для широкого вещания, представитель «АВС News» Форрест Сойер спросил Бека: «Как вы себя чувствовали рядом с репортером, который был с вами вместе?» Бек ответил:

Минутой позже Сойер спросил: «У вас не было ощущения, что присутствие репортера слишком давит на Роба Холла?» Бек ответил:

Поздним утром я наконец дотащился до третьего лагеря — он представлял собой трио из маленьких желтых палаток на полпути к головокружительной громаде стены Лхоцзе. Палатки прижались одна к другой на платформе, высеченной нашими шерпами в ледяном склоне. Когда я прибыл, Лхакпа Чхири и Арита все еще усердно трудились над платформой для четвертой палатки, поэтому я снял рюкзак и помог им рубить лед. На высоте 7300 метров я смог сделать только семь-восемь ударов ледорубом и должен был пару минут переждать, чтобы восстановить дыхание. Нет нужды объяснять, что мой вклад в общее дело был незначительным и потребовалось еще около часа, чтобы завершить эту работу.

Наш крошечный лагерь, расположенный на незащищенном карнизе на тридцать метров выше палаток других экспедиций, являл собой захватывающее зрелище. В течение нескольких недель мы трудились в каньоне; теперь, впервые за всю экспедицию, открывающаяся взгляду перспектива состояла большей частью из неба. Стаи невесомых кучевых облаков быстро двигались под солнцем, окружающий ландшафт покрывался то их переменчивыми тенями, то ослепительным светом. Ожидая прихода своих товарищей по команде, я сидел, свесив ноги над пропастью, изумленно глядя на облака, обозревая стоявшие внизу вершины высотой 6700 метров и выше, которые месяц назад возвышались у нас над головой. Наконец-то я ощутил, что действительно нахожусь рядом с крышей мира.

Вершина, однако же, по-прежнему была наверху, на расстоянии вертикальной мили, увенчанная нимбом из конденсата, сдуваемого штормовым ветром. Но даже притом, что верх горы обдувался ветром, несущимся со скоростью в добрую сотню миль в час, воздух в третьем лагере едва колыхался, и с течением дня я стал чувствовать, что все больше и больше пьянею от бешеной солнечной радиации, — во всяком случае, я надеялся, что меня развезло от жары, а не от начинающегося отека мозга.

Высокогорный отек мозга (ВОМ) случается не так часто, как высокогорный отек легких (ВОЛ), но он представляет большую опасность для жизни. Высокогорный отек мозга является тяжелым заболеванием, он случается, когда пораженные кислородным голоданием кровяные сосуды головного мозга начинают пропускать жидкость, приводя к серьезному опуханию мозга, которое происходит почти при полном отсутствии симптомов болезни. Когда повышается внутричерепное давление, двигательные и умственные реакции ухудшаются с ужасающей скоростью — как правило, обычно в течение нескольких часов, а то и меньше, и часто жертва даже не замечает изменений. Следующей ступенью является кома, а затем, если срочно не эвакуировать больного на меньшую высоту, наступает смерть.

Мысль о высокогорном отеке мозга засела у меня в тот день в голове, потому что два дня назад клиент Фишера по имени Дейл Круз, сорокачетырехлетний дантист из Колорадо, был спущен вниз с серьезными симптомами этого заболевания прямо отсюда, из третьего лагеря. Давний друг Фишера, Круз был сильным и очень опытным альпинистом. 26 апреля он поднялся из второго лагеря в третий, заварил чай себе и своим товарищам по команде, а затем прилег в палатке подремать. «Меня свалил сон, — рассказывает Круз, — и я проспал почти двадцать четыре часа, до двух часов следующего дня. Когда наконец меня кто-то разбудил, окружающим сразу же стало очевидным, что мои мозги не работают, хотя мне так не казалось. Скотт сказал мне: „Мы должны сейчас же спустить тебя вниз“».

Крузу было невероятно трудно даже попытаться одеться. Он надел свою альпинистскую «упряжь» наизнанку, так, что мог из нее вылететь, и не застегнул пряжку; к счастью, Фишер и Нил Бейдлман заметили это до того, как Круз начал спуск. «Если бы он попытался спускаться вниз на веревке в таком виде, — говорит Бейдлман, — то немедленно вылетел бы из своей упряжи и свалился бы к подножию стены Лхоцзе».

«Было такое ощущение, как будто я очень пьян, — вспоминает Круз. — Я не мог идти, не спотыкаясь, и совершенно потерял способность думать или говорить. Да, это очень странное чувство. У меня в голове было несколько слов, но я никак не мог сообразить, как мне их произнести. Поэтому Скотт и Нил должны были одеть меня и убедиться в том, что альпинистская упряжь на мне в порядке, затем Скотт спустил меня вниз по перилам». Когда Круз наконец прибыл в базовый лагерь, то, по его словам, потребовалось еще три-четыре дня, чтобы он смог пройти путь от своей палатки до палатки-столовой, не спотыкаясь на каждом шагу.

Мы вышли из базового лагеря 6 мая в 4:30 утра, чтобы предпринять попытку восхождения на вершину. Верхушка Эвереста находилась в двух вертикальных милях от нас и казалась такой невероятно далекой, что я попробовал ограничить свои мысли вторым лагерем, нашим пунктом назначения на сегодняшний день. Когда первые лучи солнца упали на ледник, я был на высоте 6100 метров, в утробе Западного цирка, счастливый тем, что ледопад остался внизу и что мне придется проходить по нему лишь еще один раз, в финальном спуске с горы.

Всякий раз как я оказывался в Западном цирке, мне досаждала жара, и этот переход не был исключением. Поднимаясь с Энди Харрисом впереди группы, я постоянно напихивал снег под шапку и шел так быстро, как только позволяли мне ноги и легкие, в надежде, что попаду в тень от палаток раньше, чем умру от солнечной радиации. По мере того как прибывал день и распалялось солнце, у меня начинала раскалываться голова. Язык так распух, что было тяжело дышать ртом, и я заметил, что мысли становятся все менее ясными.

Мы с Энди притащились во второй лагерь в 10:30 утра. После того как я выпил два литра жидкости, ко мне вернулось равновесие. «Так хорошо, что мы наконец на пути к вершине, правда?» — спросил Энди. Почти все время с начала экспедиции он страдал разными кишечными недугами, а под конец к нему вернулись силы. Это был талантливый тренер, одаренный удивительным терпением, обычно его назначали пасти самых медленных клиентов, тянувшихся в хвосте нашей группы, и он чуть не прыгал от радости, когда этим утром Роб дал ему свободу при подъеме на вершину горы. Как младший проводник в команде Холла и единственный среди проводников, еще не побывавший на Эвересте, Энди стремился хорошо зарекомендовать себя среди закаленных коллег. «Я думаю, мы скоро одолеем эту ублюдочную громадину», — доверительно сообщил мне Энди, широко улыбаясь и пристально глядя на вершину.

Чуть позднее Геран Кропп, двадцатидевятилетний шведский альпинист-одиночка, выглядевший крайне утомленным, проследовал через второй лагерь вниз, в базовый лагерь. 16 октября 1995 года он покинул Стокгольм на сделанном на заказ велосипеде, который вез 110 килограммов снаряжения. Геран Кропп намеревался совершить путешествие с уровня моря в Швеции до вершины Эвереста, полагаясь только на свои силы, без поддержки шерпов и баллонов с кислородом. Это была чрезвычайно амбициозная цель, но Кропп имел все основания ее добиваться: он побывал раньше в шести гималайских экспедициях и проделал сольные восхождения на Броуд-Пик, Чо-Ойю и К-2.

Пока он добирался на велосипеде до Катманду — а это 29 000 километров, — его ограбили румынские школьники и атаковала толпа в Пакистане. В Иране разгневанный мотоциклист бросил бейсбольную биту Кроппу в голову (к счастью, тот был в шлеме). Тем не менее в начале апреля он прибыл целым и невредимым к подножию Эвереста и тут же начал делать акклиматизационные вылазки вверх по горе. А в среду, 1 мая он вышел из базового лагеря и отправился на вершину.

Кропп достиг своего последнего лагеря, располагавшегося на высоте 7900 метров, на Южной седловине, в четверг после полудня и ушел из него к вершине на следующий день, сразу после полуночи. В базовом лагере никто в этот день не расставался со своим радиоприемником, с волнением ожидая сообщении о его продвижении. Хелен Уилтон повесила в нашей палатке-столовой плакат с надписью «Иди, Геран, иди!».

Впервые за месяц ветер почти не обдувал вершину, но снега на вершине горы было почти по пояс, что замедляло продвижение и выматывало все силы. Кропп неустанно прокладывал себе дорогу наверх сквозь заносы, однако к двум часам пополудни, в пятницу, он достиг только высоты 8748 метров и оказался прямо под Южной вершиной. Несмотря на то, что до вершины оставалось 60 минут подъема, Кропп решил повернуть обратно, полагая, что он слишком устал и если продолжит подъем, то не сможет благополучно спуститься назад.

«Быть так близко от вершины — и повернуть назад… — качая головой, говорил Холл 6 мая, когда Кропп тащился мимо второго лагеря, спускаясь с горы. — Это невероятно хороший показатель рассудительности молодого Герана. Я впечатлен — и впечатлен гораздо больше, чем если бы он продолжал подъем и одолел вершину». За предыдущий месяц Роб не один раз прочитал нам нотацию о большом значении времени возвращения в день штурма вершины — в нашем случае это могло быть, вероятно, 13:00 или, самое позднее, 14:00, и назначенное время возвращения не должно было зависеть от того, как близко от вершины мы будем. «При достаточной решимости любой идиот может подняться на эту гору, — заметил Холл. — Но вся хитрость в том, чтобы спуститься назад живым».

За добродушно-веселым видом Холла скрывалось ревностное желание иметь успех, который для него определялся довольно просто: привести на вершину по возможности больше клиентов. Чтобы быть уверенным в успехе, он уделял пристальное внимание деталям: здоровью шерпов, эффективности работы солнечной электростанции; он проверял, достаточно ли острые кошки у его клиентов. Холлу нравилось быть проводником, и ему причиняло боль, когда некоторые прославленные альпинисты (и не только сэр Эдмунд Хиллари) не могли оценить, насколько трудно быть проводником, а он чувствовал, что чем профессиональнее делает свое дело, тем большего уважения заслуживает.

Роб назначил вторник 7 мая днем отдыха, поэтому мы встали позднее и, расположившись возле второго лагеря, сидели и болтали в нервном ожидании близкого штурма вершины. Я привел в порядок свои кошки, некоторые другие принадлежности, затем попытался читать книгу Карла Йаасена, но был так сосредоточен на восхождении, что пробегал глазами фразу за фразой, не вникая в их смысл.

В конце концов я отложил книгу в сторону, сделал несколько фотоснимков Дуга, позирующего с флагом, который школьники из Кента попросили его установить на вершине, а затем выудил из него подробную информацию о трудностях восхождения на пирамиду Эвереста, которые он хорошо помнил по прошлому году. «К тому времени, когда мы доберемся до вершины, — нахмурил он брови, — я гарантирую, что ты не будешь чувствовать ничего, кроме боли». Дуг безрассудно присоединился к штурму вершины, даже несмотря на то, что его все еще беспокоило горло и силы его, казалось, были на исходе. Как он выразился, «я слишком много отдал этой горе, чтобы уйти сейчас ни с чем».

Ближе к вечеру через наш лагерь проследовал Фишер; он непривычно медленно, стиснув зубы, тащился в направлении своей палатки. Обычно он шел во главе, неизменно бодро и оптимистично настроенный; однако в тот момент Скотт не производил привычного легкого впечатления, напротив, он выглядел озабоченным и слишком уставшим.

Поскольку он поддерживал своих клиентов во время акклиматизационного периода, независимо от того, двигались они вверх или вниз по горе, то в итоге Скотт проделал множество торопливых внеплановых переходов между базовым лагерем и верхними лагерями, когда несколько клиентов испытывали трудности и нуждались в сопровождении при спуске вниз. Он уже проделал быстрые переходы с Тимом Мэдсеном, Питом Шенингом и Дейлом Крузом. И теперь, несмотря на то, что Фишер уже второй день сильно нуждался в отдыхе, он был вынужден совершить поспешный переход из второго лагеря в базовый и обратно, чтобы помочь своему другу Крузу, у которого, похоже, начался рецидив высокогорного отека мозга.

Фишер пришел во второй лагерь около полудня предыдущего дня, сразу после Энди и меня, поднявшись из базового лагеря, значительно опередив своих клиентов. Он дал указание проводнику Анатолию Букрееву присмотреть за оставшимися клиентами, не отходить от группы и не спускать с них глаз при подъеме. Но Букреев проигнорировал указание Фишера: вместо того чтобы подниматься с группой, он проспал допоздна, принял душ и покинул базовый лагерь пять часов спустя после того, как ушли последние клиенты. Таким образом, когда Круз изнемогал от сильнейшей головной боли на высоте 6100 метров, Букреева поблизости не было; как только альпинисты, поднявшиеся из Западного цирка, принесли известие о состоянии Круза, Фишер и Бейдлман были вынуждены направиться вниз из второго лагеря, чтобы уладить критическую ситуацию.

Вскоре после того, как Фишер добрался до Круза и начал тревожный спуск к базовому лагерю, они столкнулись на вершине ледопада с Букреевым, который поднимался в одиночку, и Фишер как следует отчитал проводника за увиливание от ответственности. «Да, — вспоминает Круз, — Скотт очень сильно полагался на Толю. Он хотел знать, почему Анатолий так отстал от всех, почему он не поднимался вместе с группой».

По словам Круза и других клиентов Фишера, во время экспедиции в отношениях между Фишером и Букреевым возникла напряженность. Фишер уплатил Букрееву 25 тысяч долларов — необычайно щедрая плата за работу проводника на Эвересте (большинству других проводников на горе платили от 10 до 15 тысяч долларов; квалифицированные шерпы получали всего от 1400 до 2500 долларов), — и действия Букреева не оправдали ожиданий Фишера. «Толя был очень сильным и высокотехничным альпинистом, — объясняет Круз, — но он не умел работать в коллективе. Его не интересовали другие люди. Он просто не был командным игроком. Раньше я говорил Скотту, что не хочу подниматься вместе с Толей высоко на гору, потому что сомневаюсь в том, смогу ли рассчитывать на него, когда это действительно понадобится».

Корнем зла было то, что мнение Букреева о его обязанностях существенно отличалось от мнения Фишера. Будучи русским, он пришел из жесткой, горделивой и суровой культуры альпинизма, в которой не полагаются на изнеженных слабаков. В Восточной Европе проводников обучали действовать в большей мере как шерпов: переносить грузы, закреплять веревки на горе, прокладывать маршрут, и в меньшей мере — как опекунов клиентов. Высокий и светловолосый, с красивым славянским лицом, Букреев был одним из лучших высокогорных альпинистов мира, с двадцатилетним[43] гималайским опытом, включающим два восхождения на Эверест без кислородной поддержки. Имея за плечами столь значительные достижения, он сформулировал множество оригинальных заключений о том, как следует восходить на вершины, и очень строго их придерживался. Он был совершенно откровенен в своем убеждении, что ошибкой со стороны проводников было баловать клиентов. «Если клиент не может подняться на Эверест без помощи проводника, — говорил мне Букреев, — то ему нечего делать на Эвересте. Иначе могут возникнуть большие проблемы при подъеме на вершину».

Но отказ или неспособность Букреева выполнять обусловленные договором функции проводника в соответствии с западными традициями, выводили Фишера из себя. Также это вынудило Скотта и Бейдлмана взять на свои плечи несоразмерную долю обязанностей по опекунству над группой, и в первую неделю мая эти усилия, без сомнений, сказались на здоровье Фишера. После прибытия вечером 6 мая в базовый лагерь с больным Крузом, Фишер сделал два звонка по спутниковому телефону в Сиэтл и горько жаловался своей партнерше по бизнесу Карен Дикинсон и своему агенту по рекламе Джен Бромет[44] на непримиримость Букреева. Ни Джен, ни Карен не подозревали тогда, что этот разговор станет их последним разговором с Фишером.

Проснувшись вялым и неуверенным в себе после бессонной ночи в третьем лагере, я медленно оделся, растопил лед и вышел из палатки. Это было в четверг 9 мая. К тому времени, как я упаковал рюкзак и пристегнул кошки, большинство клиентов из группы Холла уже поднимались по перилам к четвертому лагерю. Что удивительно, Лу Кейсишк и Фрэнк Фишбек были среди них. Поскольку вчера вечером они были в совершенно разбитом состоянии, я полагал, что они оба примут решение прекратить попытку восхождения. «Вот те на!» — воскликнул я, пораженный, что мои товарищи все-таки решились штурмовать вершину.

Я поспешил присоединиться к своей команде и, посмотрев вниз, увидел очередь приблизительно из пятидесяти альпинистов из других экспедиций, двигающихся вверх вдоль перил, — это было слишком; первые из них были сейчас непосредственно подо мной. Мне не хотелось попасть в давку — она могла продлить мое пребывание под обстрелом камней, падающих сверху, и подвергнуть другим опасностям. Я прибавил шагу, решив продвинуться к началу очереди. Однако, поскольку только одна веревка тянулась вверх по стене Лхоцзе, было довольно сложно обойти медленных альпинистов.

Столкновение Энди с падающим камнем приходило мне на ум всякий раз, как я отстегивался от перил, чтобы кого-то обогнать: даже маленького камешка было бы достаточно, чтобы столкнуть меня к подножию стены Лхоцзе, если бы он упал на меня в тот момент, когда я не был пристегнут к перилам. Обгонять других было не только беспокойным, но и очень изнуряющим делом. Чтобы обойти кого-либо, я должен был, не сбавляя скорости, без передышки карабкаться, прижавшись к склону, из-за чего дыхание мое становилось таким тяжелым, что я боялся, как бы меня не вырвало прямо в маску.

Я поднимался в гору, пользуясь кислородом впервые в жизни, и мне потребовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Хотя была несомненная польза от использования кислорода на этой высоте (7300 метров), я понял это не сразу. Когда я попытался восстановить дыхание после обгона трех альпинистов, мне показалось, что маска вызывает удушье, поэтому я сорвал ее с лица — только для того, чтобы понять, что без нее дышать было еще труднее.

К моменту, когда я преодолел крутой обрыв из хрупкого, сыпучего известняка цвета охры, известного как Желтая Лента, мне удалось пробраться к началу очереди, и теперь я мог позволить себе более комфортную скорость. Двигаясь медленно и размеренно, я проделал подъем слева по траверсу через верхушку стены Лхоцзе, затем поднялся на насыпь из черного сланца, именуемую Коготь Джина. В конце концов я освоил дыхание с помощью кислородного снаряжения и более часа шел впереди моих ближайших спутников. Уединенность была редкой роскошью на Эвересте, и я принимал как приятный подарок уединение в этот день, в такой замечательной обстановке.

На высоте 7900 метров я остановился на верхушке Когтя Джина, чтобы выпить немного воды и осмотреться. Разреженный воздух мерцал подобно хрусталю, так что даже удаленные пики казались такими близкими, что казалось, до них можно дотянуться. Обильно залитая полуденным солнцем, пирамида вершины Эвереста просвечивала сквозь застывшую дымку облаков. Взглянув через объектив видео-фотокамеры в сторону верхушки Юго-восточного гребня, я с удивлением увидел четыре фигурки, размером с муравьев, едва заметно продвигавшихся в сторону Южной вершины. Я сделал вывод, что это могут быть альпинисты из команды Черногории; если им будет сопутствовать успех, то они будут первой экспедицией, достигшей вершины в этом году. Это также означало, что слухи о невыносимо глубоком снеге были необоснованны; если им удастся подняться на вершину, может быть, и у нас будет шанс сделать то же самое. Но струйки снега, сдуваемые с гребня вершины, были плохим признаком: черногорцы пробивались наверх сквозь свирепый ветер.

До Южной седловины, нашей стартовой площадки для штурма вершины, я добрался в 13:00. Это было забытое Богом плато из бронебойного льда и обдуваемых ветром валунов на высоте 7900 метров над уровнем моря, которое занимало широкую впадину между громадами вершин Лхоцзе и Эвереста. Имеющая форму неправильного четырехугольника, около четырех футбольных полей в длину и, наверное, двух в поперечнике, седловина своим восточным краем спадала на 2100 метров вниз по стене Кангчунг в Тибет; с другой стороны был спуск на 1200 метров к Западному цирку. Невдалеке от края этой пропасти, на самом западном краю седловины, примостились на клочке бесплодной земли палатки четвертого лагеря, окруженные более чем тысячей брошенных кислородных баллонов[46]. Если имеется более заброшенное, негостеприимное место где-либо на планете, то я надеюсь никогда его не увидеть.

Когда потоки воздуха сталкиваются с горным массивом Эвереста и уплотняются благодаря V-образному контуру Южной седловины, ветер разгоняется до невообразимой скорости; не редкость, когда ветер на седловине бывает даже сильнее, чем на вершине. Почти постоянные ураганы, дующие вдоль седловины ранней весной, являются причиной того, что скалы и лед остаются совершенно голыми, даже когда глубокий снег покрывает соседние склоны, — все, что не успело оледенеть, сдувается на Тибет.

Когда я дошел до четвертого лагеря, шестеро шерпов пытались поставить палатки для группы Холла, несмотря на штормовой ветер в 50 узлов в час. Помогая им установить свою палатку, я использовал вместо колышков несколько выброшенных кислородных канистр, которые затолкал под самые большие камни, какие только смог поднять; затем я нырнул внутрь палатки, чтобы дождаться своих товарищей по команде отогреть заледеневшие руки.

После обеда погода испортилась. Пришел сирдар Фишера Лопсанг Джангбу, навьюченный грузом в 36 килограммов, 14 из которых составлял спутниковый телефон с сопутствующим периферийным оборудованием: Сэнди Питтман была намерена посылать сообщения в Интернет с высоты 7900 метров. Последние из моих товарищей по команде пришли к 16:30, а из группы Фишера — еще позже. К этому времени разыгрался сильный ураган. Когда стемнело, на седловину вернулись черногорцы чтобы доложить, что им не удалось достичь вершины — они повернули обратно, не дойдя до ступени Хиллари.

Погода и поражение черногорцев не предвещали ничего хорошего для нашего штурма вершины, который должен был в соответствии с планом начаться менее чем через шесть часов. Каждый из нас, добравшись до седловины, прятался в свое убежище и старался поспать, но грохот трепыхающихся на ветру палаток и состояние тревожного ожидания не давали уснуть большинству из нас.

Стюарт Хатчисон (молодой канадский кардиолог) и я были определены в одну палатку; Роб, Фрэнк, Майк Грум, Джон Таск и Ясуко Намба — в другую; Лу, Бек Уэзерс, Энди Харрис и Дуг Хансен заняли третью. Лу и его соседи по палатке дремали в своем убежище, когда незнакомый голос, перекрывая штормовой ветер, позвал: «Впустите его внутрь побыстрее, иначе он умрет прямо здесь!» Лу расстегнул вход и через секунду бородатый мужчина ввалился в палатку, упав на колени. Это был Брюс Херрод, дружелюбный тридцатисемилетний представитель руководства южноафриканской команды и единственный настоящий альпинист среди оставшихся членов этой экспедиции.

Лу вспоминает: «Брюс действительно был в бедственном состоянии, его била неудержимая дрожь, действия его были отрывочны и безотчетны, сам он был не в состоянии помочь себе. Брюс был настолько переохлажден, что едва мог говорить. Остальные члены его группы пребывали, по-видимому, где-то на седловине или на пути к ней. Но он не знал, где они, и не имел понятия, как найти свою палатку, поэтому мы дали ему попить и попытались его отогреть».

Состояние Дуга тоже было неважное. «Дуг плохо выглядел, — рассказывает Бек. — Он сетовал на то, что не спал пару дней и ничего не ел. Но Дуг решил для себя, что, когда придет время, он наденет свое снаряжение и пойдет наверх. Хорошо зная историю Дуга, я был обеспокоен, потому что понимал: весь прошлый год он мучился оттого, что был за сотню метров до вершины и вынужден был повернуть назад.

Думаю, это не давало ему покоя каждый божий день. Было совершенно ясно, что он не намерен отступать во второй раз. Дуг был настроен продолжать восхождение во что бы то ни стало».

В эту ночь более пятидесяти человек стояли лагерем в седловине, загнанные в свои беспорядочно разбросанные укрытия, и странное чувство изолированности повисло в воздухе. Из-за рева ветра было невозможно обменяться сообщениями между соседними палатками. В этом Богом забытом месте я чувствовал разобщенность с другими альпинистами, находившимися поблизости (и эмоциональную, и духовную, и физическую); ни в одной из предыдущих экспедиций я не испытывал этих чувств с такой силой. Я вдруг осознал, что мы только назывались командой. И хотя, спустя несколько часов, мы уйдем из лагеря как одна группа, но будем подниматься отдельно друг от друга, не соединенные ни веревкой, ни каким-либо чувством глубокой преданности. Каждый клиент был здесь, по большей части, ради себя самого или себя самой. И я не отличался от других: к примеру, я искренне надеялся, что Дуг дойдет до вершины, и все же, если он повернет обратно, я буду делать все, что в моих силах, чтобы продолжать восхождение.

В иной ситуации понимание этих обстоятельств действовало бы угнетающе, но я был слишком поглощен мыслями о погоде и о том, как выжить в такую погоду. Если в ближайшее время ветер не ослабнет, то для всех нас вопрос восхождения на вершину отпадет сам собой. За прошедшую неделю шерпы Холла сделали на седловине запас из 165 килограммов баллонного кислорода — это 55 канистр. Хоть это звучит внушительно, на самом деле такого количества кислорода было достаточно лишь на одну попытку восхождения для трех проводников, восьми клиентов и четырех шерпов. И счетчик расхода кислорода уже включился: даже когда мы отдыхали в своих палатках, то использовали драгоценный газ. Если бы случилась такая необходимость, мы могли бы отключиться от кислорода и находиться здесь в безопасности, возможно, двадцать четыре часа, но все же после этого мы должны были бы или идти вверх, или спускаться вниз.

Но, к нашей радости, в 19:30 штормовой ветер внезапно прекратился. Херрод выполз из палатки Лу и ушел, спотыкаясь, в поисках своей команды. Температура упала намного ниже нуля, но ветер почти утих: это были превосходные условия для восхождения на вершину. Инстинкт Холла был поразительным: оказалось, что он прекрасно выбрал время для нашей попытки. «Джонни, Стюарт! — кричал он из соседней палатки. — Похоже, нам повезло, ребята. Будьте готовы повеселиться к половине двенадцатого!»

Когда мы попили чаю и приготовили снаряжение для восхождения, воцарилось молчание. Каждый из нас много выстрадал ради этого момента. Так же как и Дуг, я почти не ел и совсем не спал с тех пор, как покинул второй лагерь, это было два дня назад. Каждый раз, когда я кашлял, истерзанные хрящи моей грудной клетки так болели, что мне казалось, будто кто-то вонзает нож мне под ребра, и у меня выступали слезы из глаз. Но я знал, что если хочу одолеть вершину, то у меня нет иного выбора, кроме как игнорировать свою слабость и подниматься в гору.

За двадцать пять минут до полуночи я застегнул свою кислородную маску, включил налобный фонарь и вышел в темноту. Нас было пятнадцать человек в группе Холла: три проводника, полный комплект из восьми клиентов и шерпы Энг Дордж, Лхакпа Чхири, Нгаванг Норбу и Ками. Холл приказал двум другим шерпам (Арите и Чулдуму) оставаться в палатках в качестве группы поддержки и быть наготове в случае неприятностей.

Команда «Горного безумия» состояла из проводников — Фишера, Бейдлмана и Букреева, шести шерпов и клиентов — Шарлотты Фокс, Тима Мэдсена, Клева Шенинга, Сэнди Питтман, Лин Гаммельгард и Мартина Адамса. Они ушли с Южной седловины через полчаса после нас[47].

Лопсанг намеревался отправить только пятерых шерпов из команды Фишера для сопровождения клиентов на вершину, а двоих оставить в группе поддержки на седловине, но, как он рассказывает, «Скотт открыл свое сердце и сказал моим шерпам: „Можете все идти на вершину“»[48]. В конце концов Лопсанг без ведома Фишера приказал одному из шерпов, своему двоюродному брату, «большому» Пембе, оставаться в лагере. Лопсанг признавался: «Пемба разозлился на меня, но я сказал ему, что он должен остаться, иначе потом я не возьму его на работу. Поэтому он остался в четвертом лагере».

Сразу за командой Фишера стартовал Макалу-Го с двумя шерпами, бессовестно проигнорировав свое обещание, что тайваньцы не будут совершать восхождение на вершину в один день с нами. Южноафриканцы также намеревались идти на вершину, но изнурительный подъем из третьего лагеря к седловине отнял у них так много сил, что они даже не показались из своих палаток. В общей сложности, тридцать три альпиниста отправились на вершину той ночью. Несмотря на то, что мы ушли с седловины как три отдельные экспедиции, наши судьбы уже переплелись, и с каждым метром продвижения вверх они сплетались все туже и туже.

За Южной седловиной, в Зоне Смерти, выживание в немалой степени зависит от скорости передвижения. 10 мая каждый клиент нес из четвертого лагеря два трехкилограммовых кислородных баллона и мог прихватить третий баллон на Южной вершине из потайного склада, организованного шерпами. При умеренной скорости потребления, составляющей два литра в минуту, одного баллона могло хватить на пять-шесть часов. То есть у нас был запас кислорода до 16:00 или 17:00. Окажись мы после этого выше Южной седловины, и в зависимости от акклиматизации и физического состояния каждого из нас, мы были бы еще дееспособны, но ненадолго. Сразу бы возросла угроза высокогорного отека мозга или легких, гипотермии, заторможенного мышления и обморожений. Риск погибнуть стал бы намного выше.

Холл, который уже четыре раза поднимался на Эверест, как никто другой понимал необходимость быстрого подъема и спуска. Выяснив, что альпинистская квалификация некоторых его клиентов была слишком сомнительной, Холл намеревался использовать провешенные перила для безопасности и удобства нашей группы и группы Фишера на наиболее сложных участках. Тот факт, что еще ни одна экспедиция в этом году не добралась до вершины, беспокоил его, поскольку это означало, что в самых сложных местах веревки не были провешены.

Геран Кропп, швед-одиночка, не дошел 3 мая до вершины 107 вертикальных метров, но он даже не побеспокоился провесить хотя бы одну веревку. Черногорцы, которые дошли еще выше, закрепили несколько веревок, но по неопытности они исчерпали весь запас веревок на первых 430 метрах после Южной седловины, растратив их на относительно пологих склонах, где на самом деле веревки были не нужны. Таким образом, когда в то утро мы предприняли попытку достичь вершины, единственными веревками, натянутыми вдоль острых зубьев на верхушке Юго-восточного гребня были несколько старых, потрепанных перил, появлявшихся иногда на ледяной поверхности. Это были остатки от прошлых экспедиций.

Предполагая такую возможность, перед тем, как уйти из базового лагеря, Холл и Фишер созвали собрание проводников двух команд, во время которого договорились, что каждая экспедиция направит из четвертого лагеря двух шерпов, в том числе и альпинистов-сирдаров Энга Дорджа и Лопсанга, на полтора часа раньше впереди основной группы Это дало бы шерпам время закрепить веревки на наиболее незащищенных участках на верхушке горы до того, как туда придут клиенты. «Роб очень хорошо разъяснил, насколько это было важно, — вспоминает Бейдлман. — Он хотел любой ценой избежать потерь времени из-за заторов в узких местах».

Однако, по каким-то неизвестным причинам, ни один шерп не ушел с Южной седловины раньше нас ночью 9 мая. Возможно, сильный ураган, который не утихал до 19:30 вечера, помешал им собраться пораньше, как они рассчитывали. После экспедиции Лопсанг утверждал, что в последний момент Холл и Фишер отбросили мысль провешивать перила, опережая клиентов, поскольку получили ошибочную информацию о том, что черногорцы уже проделали эту работу вплоть до Южной вершины.

Можно допустить, что Лопсанг говорил правду, но ни Бейдлман, ни Грум, ни Букреев — все три уцелевших проводника — ничего не говорят об изменениях в планах. И если бы план по провешиванию перил был намеренно отменен, то не было бы никакой причины для Лопсанга и Энга Дорджа, уходя из четвертого лагеря, тащить по 100 метров веревки, которую каждый из них взял, начиная штурм вершины.

В любом случае, выше 8350 метров ни одна веревка не была закреплена заранее. Когда мы с Энгом Дорджем в 5:30 утра первыми дошли до Балкона, мы больше чем на час опережали группу Холла. С этого места мы могли бы легко уйти вперед, чтобы провесить перила. Но Роб совершенно однозначно запретил мне идти дальше, а Лопсанг был все еще далеко внизу, он тащил Питтман в короткой связке, поэтому здесь не было никого, кто бы мог поработать на пару с Энгом Дорджем.

Тихий и угрюмый по характеру, Энг Дордж казался особенно мрачным, когда мы сидели вместе, любуясь восходом солнца. Мои попытки завязать с ним разговор оканчивались ничем. Я предположил, что его тяжелое настроение было, возможно, следствием зубной боли, которой он мучился последние две недели. Или, быть может, он был задумчив из-за тревожного видения, которое посетило его четыре дня назад: в последний вечер в базовом лагере Энг и несколько других шерпов, в радостном ожидании штурма вершины, выпили большое количество чанга — густого, сладкого пива, сваренного из риса и проса. На следующее утро, с крепкого похмелья, Энг был крайне взбудоражен; перед подъемом на ледопад он признался друзьям, что этой ночью видел призраков. Энг Дордж, весьма впечатлительный молодой человек, был не из тех, кто мог легко отнестись к такому чуду.

А может, он просто был зол на Лопсанга, к которому относился как к клоуну. В 1995 году Холл нанял и Лопсанга, и Энга Дорджа для работы в своей экспедиции на Эвересте, и эти два шерпа не сработались вместе.

В том году, в день штурма, когда команда Холла достаточно поздно, около 13:30, дошла до Южной вершины, то обнаружила там глубокий неустойчивый снежный покров на заключительной части гребня, ведущего к вершине. Холл, чтобы определить возможность дальнейшего восхождения, послал вперед новозеландского проводника Гая Готтера и Лопсанга (предпочтя его Энгу Дорджу), и Энг Дордж, бывший тогда сирдаром шерпов-альпинистов, воспринял это как личное оскорбление. Немного позже, когда Лопсанг поднялся к основанию ступени Хиллари, Холл решил прекратить попытку восхождения и дал сигнал Готтеру и Лопсангу возвращаться обратно. Но Лопсанг проигнорировал приказ, отвязался от Готтера и продолжил восхождение к вершине самостоятельно. Холл был зол на Лопсанга за нарушение субординации, и Энг Дордж разделял это чувство со своим работодателем.

В этом году, даже несмотря на то, что они были в разных командах, Энга Дорджа вновь попросили поработать вместе с Лопсангом в день штурма вершины — и снова Лопсанг проявил себя не с лучшей стороны. В течение шести долгих недель Энг Дордж хорошо потрудился, выполняя больше работы, чем от него требовалось. Теперь, по-видимому, он был слишком измотан для того, чтобы делать больше положенного. Угрюмо глядя прямо перед собой, он сидел рядом со мной в снегу, ожидая прихода Лопсанга, а веревки так и оставались незакрепленными.

Вследствие этого, через полтора часа продвижения наверх от Балкона, на высоте 8534 метра, я попал прямо в первый затор, где восходители из разных команд столкнулись с цепью массивных скалистых уступов, для безопасного прохождения которых были нужны перила. Клиенты около часа беспокойно толпились у основания скалы, пока Бейдлман, взяв на себя обязанности отсутствующего Лопсанга, с трудом провешивал перила.

Здесь нетерпение и техническая неопытность клиентки Холла Ясуко Намбы чуть не стали причиной несчастья. Изысканная бизнес-леди, работающая в токийском отделении государственной курьерской службы, явно не вписывалась в стереотип смиренной, почтительной японской женщины средних лет. Она рассказала мне со смехом, что дома приготовлением пищи и уборкой занимался исключительно ее муж. В Японии ее притязания на покорение Эвереста считались делом второстепенной важности. Раньше во время экспедиции она была медленной, неуверенной в себе альпинисткой, но сегодня, в день штурма вершины, Ясуко кипела энергией как никогда. «С тех пор как мы прибыли на Южную седловину, — говорит Джон Таск, который делил с ней одну палатку в четвертом лагере, — Ясуко всецело сосредоточилась на вершине — она была словно в трансе». С момента, когда она ушла с седловины, Ясуко продвигалась чрезвычайно мощно, стремясь оказаться в начале вереницы альпинистов.

Сейчас, когда Бейдлман опасно прислонился к скале на высоте 30 метров над клиентами, чрезмерно нетерпеливая Ясуко пристегнула свой жумар к болтающемуся концу веревки до того, как проводник успел закрепить второй ее конец. Когда Ясуко уже была готова нагрузить веревку всем своим весом, чтобы подтянуться (что свалило бы Бейдлмана со скалы), в этот момент рядом оказался Майк Грум, он мягко отчитал ее за такую поспешность.

Толчея при продвижении по веревке возрастала с каждым вновь прибывающим альпинистом, поэтому те, кто не смог пробиться вперед, отставали все больше и больше. Поздним утром три клиента Холла — Стюарт Хатчисон, Джон Таск и Лу Кейсишк, поднимавшиеся почти в самом хвосте вместе с Холлом, — были сильно обеспокоены замедлением скорости продвижения. Прямо перед ними шла команда тайваньцев, двигавшаяся особенно медленно. «Это был подъем в странном стиле, они были очень близко друг к другу, — рассказывает Хатчисон, — почти как куски хлеба в нарезанной буханке, один за другим, что практически не давало возможности их обогнать. Мы потеряли много времени, ожидая, пока они поднимутся по перилам».

В базовом лагере, в преддверии штурма вершины, Холл размышлял о двух возможных вариантах времени возвращения — в 13:00 или в 14:00. Однако с учетом того, как он много говорил о необходимости определить четкие границы времени и следовать им во что бы то ни стало, очень странным кажется, что он так и не объявил, какое же время будет началом нашего возвращения. Мы просто поняли, хотя это и не было сказано вслух, что Холл будет оттягивать принятие такого решения до дня штурма вершины, чтобы определиться с погодой и другими факторами, а затем взять на себя персональную ответственность за возвращение каждого в назначенный час.

Утром 10 мая Холл еще не объявил, какое же на самом деле будет время возвращения. Хатчисон, консервативный по характеру, действовал в предположении, что это будет 13:00. Около 11:00 Холл сказал Хатчисону и Таску, что вершина оставалась все еще в трех часах ходу, и тогда Хатчисон напряг все свои силы, чтобы попытаться обойти тайваньцев. Он рассказывает: «Казалось все менее правдоподобным, что у нас есть шанс дойти до вершины до часу дня, назначенного временем возвращения». Последовала короткая дискуссия. Кейсишк сначала отказывался признать поражение, но Таск и Хатчисон были убедительны. В 11:30 трое мужчин развернулись и направились вниз, а Холл послал с ними вниз шерпов Ками и Лхакпу Чхири.

Решиться на спуск было крайне тяжело для этих троих клиентов, так же как и для Фрэнка Фишбека, повернувшего назад на час раньше. Занятия альпинизмом приучают мужчин и женщин упорно достигать своих целей. На этой завершающей стадии экспедиции мы все были подвержены таким страданиям и риску, под влиянием которых наиболее уравновешенные члены команды отправились назад, к давно забытому дому. Чтобы дойти так далеко, необходимо было быть очень упрямым человеком.

К сожалению, те индивидуумы, которые склонны игнорировать личные нужды и недомогания и продолжать двигаться к вершине, часто проявляют также склонность пренебрегать признаками надвигающейся опасности. Эта проблема составляет суть вопроса, который встает в конечном счете перед каждым альпинистом на Эвересте: для того чтобы добиться успеха, ты должен быть чрезвычайно устремленным к цели, но если ты слишком устремлен, то имеешь вероятность погибнуть. Кроме того, выше 7900 метров грань между соответствующим усердием и безрассудной вершинной лихорадкой становится исчезающе тонкой. Поэтому склоны Эвереста и усеяны трупами.

Таск, Хатчисон, Кейсишк и Фишбек уплатили каждый ни много ни мало по 70 тысяч долларов и выдержали несколько недель сильнейших страданий, чтобы получить в награду снимок на вершине. Все они были амбициозными людьми, не привыкшими к потерям, и еще меньше — к отступлению. И все же, столкнувшись с необходимостью принять тяжелое решение, они оказались среди тех немногих, кто сделал в тот день правильный выбор.

Выше скалистого уступа, у которого Джон, Стюарт и Лу повернули обратно, провешенные перила закончились. С этого места маршрут пролегал круто вверх по спрессованному ветром снежному покрову, который достигал Южной вершины, куда я и прибыл в 11:00, чтобы обнаружить там второй, еще худший затор. Немного выше, на расстоянии брошенного камня, находился вертикальный разлом ступени Хиллари, а сразу за ней и сама вершина. Онемев от благоговения и усталости, я сделал несколько снимков, потом сел с проводниками Энди Харрисом, Нилом Бейдлманом и Анатолием Букреевым ожидать, пока шерпы закрепят веревку вдоль эффектно нависавшего карниза на гребне, ведущем к вершине.

Я обратил внимание, что Букреев, так же как и Лопсанг, не пользовался кислородом. Несмотря на то что русский ранее дважды поднимался на Эверест без кислорода, а Лопсанг трижды, для меня было неожиданностью, что Фишер позволил им сопровождать клиентов к вершине без кислорода, что, как мне казалось, было не в интересах клиентов. И еще меня удивило, что у Букреева нет рюкзака, — обычно проводник нес рюкзак с веревками, аптечкой первой помощи, снаряжением для спасательных работ в ледниковых трещинах, дополнительную одежду и другие предметы, необходимые для оказания помощи клиентам в случае непредвиденных событий. Никогда раньше, до Букреева, ни на одной горе я не видел проводника, игнорирующего эти соглашения.

Оказалось, что он ушел из четвертого лагеря и с рюкзаком, и с кислородным баллоном; позже Букреев рассказал мне, что хоть он и не собирался использовать кислород, но хотел иметь с собой баллон на случай, если «не хватит сил» и ближе к вершине ему понадобится кислород. Однако, дойдя до Балкона, он оставил там свой рюкзак, а канистру с кислородом, маску и регулятор дал нести Бейдлману. Из-за того, что Букреев не пользовался кислородной поддержкой, он, очевидно, решил избавиться от груза, оставив при себе самое необходимое, чтобы максимально облегчить подъем в ужасающе разреженном воздухе.

Легкий ветерок со скоростью 20 узлов в час обдувал гребень, унося струйки перистых облаков далеко за стену Кангчунг, но над головой небо сверкало голубизной. Находясь на солнце, на высоте 8748 метров, одетый под курткой в толстое нижнее белье, одурев от кислородного голодания и совершенно потеряв чувство времени, я пристально вглядывался в перспективу, открывшуюся по ту сторону крыши мира. Никто из нас не обратил особого внимания на тот факт, что Энг Дордж и Нгаванг Норбу (другой шерп из команды Холла), сидящие позади нас, пили чай из термоса и, казалось, не спешили идти выше. В конце концов, около 11:40 утра, Бейдлман спросил: «Эй, Энг Дордж, ты собираешься закреплять веревки или нет?» Энг Дордж ответил коротко и недвусмысленно: «Нет». Возможно, он ответил так потому, что ни одного из шерпов Фишера не было здесь, чтобы разделить эту работу.

Тревога в толпе, собравшейся наверху у Южной вершины, возрастала, и тогда Бейдлман обратился к Харрису и Букрееву с предложением взяться самим за провешивание веревок; услышав это, я быстро вызвался помочь им. Бейдлман вытащил 45-метровую бухту веревки из своего рюкзака, я забрал другую бухту у Энга Дорджа, и вместе с Букреевым и Харрисом мы принялись в полдень закреплять веревки на гребне, ведущем к вершине. Но к тому времени было потеряно уже два часа времени.

В моем рюкзаке было знамя журнала «Outside», маленький вымпел, украшенный причудливой ящерицей, которую вышила моя жена Линда, и несколько других сувениров, с которыми я был намерен позировать для серии триумфальных фотоснимков. Однако, памятуя о том, что мой запас кислорода на исходе, я оставил все лежать в рюкзаке и пробыл на крыше мира ровно столько, чтобы успеть наскоро сделать четыре снимка Энди Харриса и Анатолия Букреева, позирующих перед топографическим маркером вершины. Затем я начал спускаться. Приблизительно на расстоянии восемнадцати метров от вершины я разминулся с Нилом Бейдлманом и клиентом Фишера Мартином Адамсом, они были на пути к вершине. Обменявшись в честь победы рукопожатием с Нилом, я ухватил полную пригоршню мелких камешков с вычесанного ветром, открытого сланцевого пятна, спрятал эти сувениры в карман нижнего белья и поспешил вниз по гребню.

Минутой позже я заметил, что тонкие облака заполнили долины на юге, закрыв все, кроме высочайших пиков. Адамс, маленький задиристый техасец, разбогатевший на распродаже акций во время нашумевших восьмидесятых, был опытным пилотом самолета и провел много часов, оглядывая сверху верхушки облаков. Позже Адамс рассказал мне, что сразу после того, как дошел до вершины, он понял, что эти невинные на вид, клубящиеся водные испарения предваряли мощный грозовой фронт. «Когда ты видишь грозовой фронт с самолета, — объяснял он, — то первое, что хочется сделать — это убраться подальше от этого дерьма. Я так и сделал».

В отличие от Адамса, я не привык вглядываться вниз на кучевые облака с высоты почти 9000 метров и поэтому оставался в неведении относительно того, что внизу уже зародилась буря. Вместо этого, я был озабочен ослабевающей кислородной поддержкой из моего баллона.

Покинув вершину, через пятнадцать минут я достиг верхушки ступени Хиллари, где столкнулся с альпинистами, столпившимися у единственной веревки, по которой они могли подняться вверх. Последовала вынужденная остановка в моем спуске. Когда я ожидал, пока пройдет эта толпа, подошел Энди — он тоже спускался вниз. «Джон, — попросил он, — похоже, я не получаю достаточно воздуха. Можешь посмотреть, не обледенел ли впускной клапан в моей маске?»

Быстрая проверка обнаружила небольшой обледеневший кусочек заблокировавший резиновый клапан, подающий в маску воздух из окружающей атмосферы. Я отколол его кончиком своего ледоруба, а затем попросил Энди не остаться в долгу и выключить мой регулятор для того, чтобы сэкономить кислород, пока не освободится ступень. Однако Энди по ошибке открыл его на полную мощность, вместо того чтобы закрыть, и через десять минут весь мой кислород вышел. Мои возможности восприятия окружающего, которые уже и так были на пределе, тотчас же резко снизились. Я чувствовал себя так, будто по ошибке принял слишком большую дозу успокоительного.

Я смутно помню Сэнди Питтман, прошагавшую мимо меня к манящей вершине, затем через неопределенное время проследовали Шарлотта Фокс и Лопсанг Джангбу. Следующей материализовалась Ясуко, чуть ниже того опасного места, где я сидел в ожидании. Ей не давалась последняя, самая крутая часть ступени. Пятнадцать минут я беспомощно наблюдал, как она старалась вскарабкаться на верхний край скалы, но была слишком обессилена для этого. Наконец Тим Мэдсен, который нетерпеливо ожидал прямо под Ясуко, подставил руки ей под ягодицы и вытолкнул ее наверх.

Вскоре появился Роб Холл. Скрывая свою нарастающую панику, я поблагодарил его за то, что он привел меня к вершине Эвереста. «Да, похоже, это будет удачная экспедиция», — ответил он, потом упомянул, что Фрэнк Фишбек, Бек Уэзерс, Лу Кейсишк, Стюарт Хатчисон и Джон Таск вернулись обратно. Даже в моем тупом состоянии, спровоцированном кислородным голоданием, можно было понять, что Холл был глубоко разочарован тем, что пятерым из его восьми клиентов не хватило времени, чтобы дойти до вершины. Я подозревал, что такое настроение усиливал тот факт, что команда Фишера показалась на финишной прямой в полном составе. «Мне только хотелось, чтобы мы привели к вершине больше клиентов», — пожаловался Роб перед тем, как продолжить свой путь.

Вскоре после этого подошли Адамс и Букреев. Они тоже направлялись вниз и остановились чуть выше меня, чтобы подождать, пока можно будет двигаться дальше. Через минуту к толпящимся на верхушке ступени Хиллари альпинистам добавились поднявшиеся по веревке Макалу-Го, Энг Дордж, несколько других шерпов, а за ними следом Дуг Хансен и Скотт Фишер. И тогда наконец ступень Хиллари освободилась — но к этому времени я провел более часа на высоте 8810 метров без кислородной поддержки.

За время ожидания целые сегменты коры моего головного мозга, казалось, отключились полностью. С сильным головокружением, напуганный тем, что могу потерять сознание, я лихорадочно стремился к Южной вершине, где меня ожидал третий кислородный баллон. Преодолевая усталость и деревенея от страха, я начал спускаться вниз по закрепленной веревке. Чуть ниже уступа Анатолий и Мартин обошли меня и заторопились вниз. Я продолжал с предельной осторожностью спускаться по перилам, закрепленным вдоль гребня, но в пятнадцати метрах от тайного склада с кислородными баллонами веревка закончилась, и я не решился идти дальше без кислорода.

Находясь все еще выше Южной вершины, я увидел Энди Харриса, перебирающего множество оранжевых кислородных баллонов. «Эй, Гарольд! — завопил я. — Не мог бы ты принести мне свежий баллон?»

«Здесь нет кислорода! — прокричал мне в ответ проводник. — Все эти баллоны пусты!» Это была тревожная новость. Мой мозг изнемогал без кислорода. Я не знал, что делать. Как раз в это время меня нагнал Майк Грум, шагавший вниз по дороге с вершины. Майк поднимался на Эверест в 1993 году без кислорода, поэтому его не сильно заботил этот вопрос. Он отдал мне свой кислородный баллон, и мы быстро спустились к Южной вершине.

Когда мы туда пришли, проверка кислородного склада моментально выявила, что там по крайней мере шесть полных баллонов. Однако Энди отказывался в это поверить. Он продолжал настаивать на том, что все баллоны пусты; и что бы мы с Майком ни говорили, мы не могли убедить его в ином.

Единственным способом узнать, сколько газа содержит канистра, является подсоединение ее к вашему регулятору, имеющему измерительный прибор; возможно, Энди проверял баллоны на Южной вершине, считывая показания с этого прибора. После экспедиции Нил Бейдлман предположил, что регулятор Энди забился льдом, тогда измерительный прибор мог показывать отсутствие газа, даже если бы баллон был полным; это объяснило бы странное упрямство Энди. И если его регулятор был забит и не поставлял кислород в маску, то это также объясняет и его явно заторможенное понимание происходящего.

Однако мысль о такой возможности, которая теперь кажется столь очевидной, не пришла в голову ни мне, ни Майку в тот момент. Возвращаясь к этому событию, я теперь понимаю, что Энди действовал безотчетно и изрядно заблуждался из-за обычного кислородного голодания, но я был так заторможен умственно, что просто этого не заметил.

Моя неспособность узреть очевидное в некоторой степени объясняется еще и протоколом взаимоотношений между клиентом и проводником. Мы с Энди были приблизительно одинаковых физических возможностей и технической компетентности; окажись мы вместе в обычной альпинистской экспедиции как равные партнеры, для меня было бы немыслимо не обратить внимание на его состояние. Но в этой экспедиции Энди досталась роль несокрушимого проводника, заботящегося обо мне и других клиентах; нас особо старательно обучали не обсуждать решения наших проводников. Мысль о том, что Энди мог на самом деле быть в ужасно тяжелом состоянии, что проводник мог срочно нуждаться в моей помощи, такая мысль не посетила мой поврежденный мозг.

Поскольку Энди продолжал утверждать, что на Южной вершине нет наполненных баллонов, Майк посмотрел на меня вопросительно. Я пожал плечами ему в ответ. Повернувшись к Энди, я сказал ему: «Не такое большое дело, Гарольд. Не из-за чего беспокоиться». Затем я ухватил новую кислородную канистру, прикрутил к ней регулятор и направился вниз с горы. Учитывая события, развернувшиеся в последующие часы, легкость, с которой я отрекся от ответственности (эта моя неспособность сообразить, что Энди, возможно, в большой беде), была ошибкой, которая вероятно, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Около 15:30 я ушел с Южной вершины, опередив Майка, Ясуко и Энди, и почти сразу же опустился в плотный слой облаков. Начал падать легкий снег. Я едва мог различить, где заканчивается гора и начинается небо в этом ровном, рассеянном свете; очень легко было оступиться на краю гребня и навсегда пропасть без вести на этой горе. По мере моего продвижения вниз условия только ухудшались.

У верхушки скалистых уступов Юго-восточного гребня я остановился вместе с Майком, чтобы подождать Ясуко, у которой были сложности при использовании провешенных перил. Майк попытался вызвать по радио Роба, но его передатчик работал только время от времени и Майк не смог ни с кем связаться. Майк заботился о Ясуко, а Роб и Энди сопровождали Дуга Хансена — единственного клиента, который находился выше нас на горе, поэтому я предполагал, что ситуация была полностью под контролем. Итак, когда Ясуко нагнала нас, я попросил Майка, чтобы тот разрешил мне спускаться одному. «Прекрасно, — ответил он, — только не свались с карнизов».

К 16:45, дойдя до Балкона — выступа на высоте 8413 метров на Юго-восточном гребне, где мы сидели с Энгом Дорджем, ожидая рассвета, я был шокирован встречей с Беком Уэзерсом, стоящим одиноко в снегу и очень сильно дрожащим. Я считал, что он давно уже спустился в четвертый лагерь. «Бек, — воскликнул я, — какого черта ты все еще здесь?»

Много лет назад Бек перенес операцию радиальной кератомии[52] с целью коррекции зрения. В начале подъема на Эверест Бек обнаружил, что побочным эффектом этой операции было ухудшение зрения вследствие низкого атмосферного давления, присущего большим высотам. Чем выше он поднимался, тем ниже падало атмосферное давление и тем хуже становилось его зрение.

Как позже Бек признался мне, днем раньше, когда он поднимался из третьего лагеря в четвертый, «мое зрение стало таким плохим что я ничего не видел дальше полутора метров. Поэтому я просто пробирался вслед за Джоном Таском, и когда он поднимал ногу, я ставил свою прямо в его след».

Бек и раньше не скрывал своих проблем со зрением, но, стремясь к вершине, он предпочитал не говорить о своем ухудшающемся положении Робу или кому бы то ни было другому. Несмотря на его плохое зрение, Бек хорошо шел в гору и чувствовал себя сильнее, чем в начале экспедиции, и, как он объяснял, «я не торопился выходить из игры».

Поднимаясь этой ночью вверх от Южной седловины, Бек умудрялся оставаться вместе с группой, применяя ту же стратегию, что и в предыдущий день, — ступая след в след за тем, кто был впереди него. Но ко времени, когда он достиг Балкона и взошло солнце, Бек понял, что его зрение еще ухудшилось. К тому же из-за его невнимательности несколько кристалликов льда попало ему в глаза, раздражая обе роговицы.

К этому моменту, по словам Бека, «один глаз был полностью закрыт пеленой, я едва мог видеть вторым и потерял всякое восприятие глубины. Я чувствовал, что не смогу идти дальше вверх, не подвергая опасности себя и других, поэтому я сказал Робу о происходящем».

«Сожалею, дружище, — немедленно объявил Роб, — но ты пойдешь вниз. Я пошлю с тобой одного из шерпов». Но Бек совершенно не был готов оставить свои надежды на восхождение: «Я объяснил Робу, что, по моему мнению, существует большой шанс на улучшение зрения, когда солнце поднимется выше и зрачки сузятся. Я сказал, что хочу немного подождать, потом пристроиться к кому-нибудь и идти на вершину, если начну видеть лучше».

Роб обдумал предложение Бека, затем принял решение: «О’кей, имеет смысл попробовать. Я дам тебе полчаса, чтобы сориентироваться. Но я не могу позволить тебе идти вниз, в четвертый лагерь, одному. Если твое зрение не станет лучше через тридцать минут, то я хотел бы, чтобы ты оставался здесь, тогда я буду точно знать, где тебя искать на обратном пути с вершины, и мы сможем идти вниз вместе. Это очень важно: или ты идешь вниз прямо сейчас, или обещаешь мне сидеть именно здесь, пока я не вернусь».

«Поэтому я перекрестился и приготовился к худшему, — рассказывал мне Бек весьма убедительно, когда мы стояли, обдуваемые снегом, в тусклом свете. — И я сдержал свое слово. Вот почему я все еще торчу здесь».

Вскоре после полудня прошли мимо по пути вниз Стюарт Хатчисон, Джон Таск и Лу Кейсишк, а с ними Лхакпа и Ками, но Уэзерс предпочел не присоединяться к ним. «Погода все еще была хорошая, — объяснил он — и я не видел в то время причины нарушать данное Робу обещание».

Однако теперь становилось темно, и условия зловеще ухудшались. «Пойдем вместе со мной, — уговаривал я его. — Роб покажется здесь по меньшей мере через два или три часа. Я буду твоими глазами. Я отведу тебя вниз, нет проблем». Я почти уговорил Бека спуститься со мной, но потом допустил ошибку, упомянув, что с разницей в несколько минут за мной следует Майк Грум вместе с Ясуко. В тот день было допущено много ошибок, но эта оказалась одной из роковых.

«Я, конечно, благодарен, — сказал Бек. — Но думаю, что все-таки дождусь Майка. Он несет веревку; он сможет спуститься со мной на короткой страховке».

«О’кей, Бек, — ответил я. — Это твое право. Полагаю, мы увидимся позже в лагере». Втайне я испытал облегчение из-за того, что мне не придется иметь дело со спуском Бека вниз по предстоящим проблематичным склонам, большинство из которых не были оснащены перилами. Наступали сумерки, погода ухудшалась, резервы моих сил были на исходе. Я все еще не чувствовал, что беда была совсем близко. В самом деле, после разговора с Беком я даже потратил какое-то время, чтобы найти использованную кислородную канистру, которую я припрятал в снегу по пути вверх; это было около десяти часов назад. Желая унести весь свой хлам с горы, я запихнул канистру в рюкзак, где уже находились два других баллона (один пустой, другой частично наполненный), и затем поторопился в сторону Южной седловины, находящейся на 500 метров ниже.

Нил Бейдлман достиг вершины в 13:25, вместе с клиентом Мартином Адамсом. Когда они пришли туда, на вершине уже были Энди Харрис и Анатолий Букреев; я покинул вершину на восемь минут раньше. Предполагая, что остальная его команда вскоре появится, Бейдлман сделал несколько фотоснимков, подшучивая над Букреевым, и сел ожидать. В 13:45 клиент Клев Шенинг завершил подъем, достал фото своей жены и ребенка и расплакался, празднуя свое прибытие на крышу мира. С вершины, выступающей над массивом гребня, хорошо просматривается последняя часть маршрута, но к 14:00 (это время было назначено для возвращения обратно) все еще не показались ни Фишер, ни кто-либо из клиентов. Время было позднее, и Бейдлман начал беспокоиться.

Тридцатишестилетний аэрокосмический инженер, он был тихим, внимательным, чрезвычайно добросовестным проводником, которого любили большинство членов его команды и команды Холла. Бейдлман был также одним из самых сильных альпинистов на горе. Два года назад он и Букреев, которого Бейдлман считал своим другом, поднялись вместе на гору Макалу (8480 метров) почти в рекордное время, без кислородной поддержки и без помощи шерпов. Впервые Бейдлман встретил Фишера и Холла на склонах К-2, в 1992 году, и его компетенция и добродушный веселый нрав произвели благоприятное впечатление и на Фишера, и на Холла. Но поскольку высокогорный опыт Бейдлмана был относительно небольшим (Макалу была его главной гималайской вершиной), он был третьим по старшинству в команде «Горного безумия», после Фишера и Букреева. Соответственно жалованье Бейдлмана отражало его статус младшего проводника: он согласился быть проводником на Эверест за 10 000 долларов, тогда как Букрееву Фишер платил 25 000 долларов.

Бейдлман, будучи человеком деликатным, прекрасно знал свое место в экспедиции. «Вполне определенно я был третьим проводником, рассказывал он после экспедиции, — поэтому я старался не быть слишком настырным и не всегда высказывал свое мнение, быть может, даже тогда, когда это было нужно. Теперь я жалею об этом».

Бейдлман говорил, что, в соответствии с планом Фишера, в день штурма вершины предполагалось, что впереди группы пойдет Лопсанг Джангбу и что он понесет радио и две бухты веревки, чтобы закрепить ее до прихода клиентов; Букрееву и Бейдлману, ни у одного из которых не было радио, предполагалось быть, как говорит Бейдлман, «в середине или почти впереди, в зависимости от того, как будут двигаться клиенты; а Скотт, несущий второе радио, собирался идти в хвосте. По предложению Роба мы решили, что два часа дня будет принудительным временем возвращения: всякий, кто не преодолеет дистанцию до вершины к двум часам дня, должен будет повернуть обратно и спускаться».

«Предполагалось, что возвращение клиентов назад будет заботой Фишера, — объяснял Бейдлман. — Мы договорились об этом. Я сказал им, что, будучи третьим по старшинству проводником, не считаю удобным говорить клиентам, которые уплатили по шестьдесят пять тысяч долларов, что они должны идти вниз. Фишер согласился взять на себя эту ответственность. Но по какой-то причине этого не произошло». Фактически, к 14:00 до вершины дошли только Букреев, Харрис, Бейдлман, Адамс, Шенинг и я; если бы Фишер и Холл действительно придерживались заранее оговоренных ими правил, то все остальные должны были бы повернуть обратно, не поднявшись на вершину.

Хоть беспокойство Бейдлмана в связи с наступлением времени возвращения и возрастало, он не имел возможности обсудить ситуации с Фишером, так как у него не было радио. Лопсанг, который нес радио, был все еще где-то внизу. Рано утром, когда Бейдлман увидел на Балконе Лопсанга, страдающего от рвоты, он забрал у шерпа две бухты веревки, чтобы закрепить ее выше, на крутой скале. Однако, как он теперь сожалеет, «мне даже не пришло в голову забрать у него и радио».

В результате, рассказывает Бейдлман, «я просидел на вершине очень долго, поглядывая на часы и ожидая, когда покажется Скотт, думая о том, что пора идти вниз, но каждый раз, когда я поднимался, чтобы уйти, кто-либо из наших клиентов переваливал через верхушку гребня, и я садился снова, чтобы дожидаться его».

Сэнди Питтман появилась на финальном отрезке подъема около 14:10, чуть впереди Шарлотты Фокс, Лопсанга Джангбу, Тима Мэдсена и Лин Гаммельгард. Но Питтман двигалась очень медленно, а немного ниже вершины она вдруг упала на колени в снег. Когда Лопсанг подошел к ней, чтобы помочь, то обнаружил, что кислород в ее третьей канистре закончился. Рано утром, когда он начал тянуть ее на короткой страховке, он настроил ей подачу кислорода с максимальной скоростью (четыре литра в минуту), вследствие этого Питтман израсходовала свой запас кислорода относительно быстро. К счастью, хоть Лопсанг и не пользовался сам кислородной поддержкой, но нес в рюкзаке запасную канистру. Он подключил маску и регулятор Питтман к свежему баллону, и потом они прошли несколько последних метров к вершине и присоединились к праздновавшим восхождение альпинистам.

Роб Холл, Майк Грум и Ясуко Намба пришли на вершину почти в это же самое время, и Холл связался по радио с Хелен Уилтон в базовом лагере, чтобы сообщить ей радостную новость. «Роб сказал, что там было холодно и ветрено, — вспоминает Уилтон, — но говорил он бодро. Он сказал: „Дуг вот-вот появится из-за горизонта, и я сразу же двинусь вниз… Если от меня не будет сообщений, значит, все в порядке“». Уилтон передала известие в офис «Консультантов по приключениям» в Новую Зеландию и поспешила отправить факсы друзьям и семьям по всему миру, объявив о триумфальной кульминации экспедиции.

Надежды Холла на скорый приход Дуга Хансена не оправдались, Фишер тоже запаздывал. На самом деле, Фишер дошел до вершины к 15:40, а Хансен появился там только после 16:00.

В день, предшествующий восхождению, 9 мая, в четверг, когда мы уже поднялись из третьего лагеря в четвертый, Фишера еще не было с нами, он дошел до палаток на Южной седловине только после 17:00, был заметно уставшим, когда наконец-то добрался до четвертого лагеря, хотя и пытался всячески скрыть свою усталость от клиентов. Шарлотта Фокс, которая была в одной палатке с Фишером, вспоминала: «Я не сказала бы, что в тот вечер Фишер выглядел больным. Он был очень активным, психологически поддерживая каждого, как футбольный тренер перед ответственной игрой».

На самом деле, напряжение последних недель изнурило Фишера физически и психологически. Хоть он и обладал экстраординарными резервами энергии, но расходовал их слишком расточительно, и к моменту его прихода в четвертый лагерь силы его были на исходе. «Скотт был сильной личностью, — подтверждал после экспедиции Букреев, — но накануне восхождения он был переутомлен, его одолевали проблемы, он израсходовал слишком много сил. Бесконечные тревоги, бесконечные беспокойства. Скотт нервничал, но держал все в себе».

Кроме того, Фишер скрывал от всех тот факт, что он может серьезно заболеть во время штурма вершины. В 1984 году, участвуя в экспедиции в районе непальской горы Аннапурна, он подцепил желудочно-кишечных паразитов, от которых не мог полностью избавиться в последующие годы. Эти паразиты непредсказуемо переходили от состояния бездействия к активности, вызывая приступы сильного физического недомогания и поражая печень. Фишер говорил о своем недуге кое-кому в базовом лагере, но утверждал, что об этом не стоит беспокоиться.

По словам Джен Бромет, когда болезнь была в активной фазе (весной 1996 года, по-видимому, был именно такой случай), Фишер интенсивно потел и его нещадно трясло. Эти приступы буквально валили его с ног, но они были непродолжительны и проходили через десять-пятнадцать минут. В Сиэтле такое случалось с ним, может быть, раз в неделю или около того, но в состоянии стресса приступы бывали намного чаще. В базовом лагере они часто настигали его — через день, а иногда и каждый день.

Если Фишер и страдал от подобных приступов в четвертом лагере или выше, то он никому об этом не говорил. Фокс рассказывала, что вскоре после того, как Скотт притащился в свою палатку в четверг вечером, он укутался и проспал около двух часов. Проснувшись в 10 вечера, он медленно собрался, готовясь к восхождению, и ушел из лагеря намного позже последнего из своих клиентов, проводников и шерпов.

Остается неясным, когда на самом деле Фишер ушел из четвертого лагеря; возможно, только к часу ночи пятницы 10 мая. Почти все время в тот день он тащился далеко позади всех остальных и прибыл на Южную вершину только к часу дня. Я увидел его первый раз около 14:45, когда во время спуска с вершины мы с Энди Харрисом ожидали на ступени Хиллари, пока рассеется толпа. Фишер был последним альпинистом, поднявшимся вверх по веревке, и выглядел он чрезвычайно измотанным. Когда мы обменялись шутками, он быстро переговорил с Мартином Адамсом и Анатолием Букреевым, стоявшими сразу за нами с Харрисом в ожидании спуска по ступени Хиллари. «Эй, Мартин, — подшучивал Фишер через свою кислородную маску, стараясь поддержать игривый тон. — Думаешь, сможешь покорить вершину Эвереста?»

«Эй, Скотт, — отвечал Адамс, досадуя на то, что от Фишера не последовало поздравлений, — я только что это сделал».

Потом Фишер сказал несколько слов Букрееву. Насколько Адамс помнит тот разговор, Букреев сказал Фишеру: «Я иду вниз с Мартином». Потом Фишер тяжелой поступью двинулся в направлении вершины, а Харрис, Букреев, Адамс и я устремились вниз. Никто не обратил внимания на изнуренный внешний вид Фишера. Никому из нас не пришло в голову, что он нуждается в помощи.

Стюарт Хатчисон в конце концов смог растрясти и поднять меня в шесть утра 11 мая. «Энди нет в его палатке, — мрачно сообщил он, — и непохоже, что он находится в какой-нибудь другой. Я думаю, что он не вернулся».

«Гарольд не вернулся? — спросил я. — Не может быть. Я своими глазами видел, как он подошел к лагерю». Шокированный и сбитый с толку, я натянул ботинки и поспешил на поиски Харриса. Ветер дул все так же сильно — даже несколько раз сбил меня с ног, — но рассвет был ясным и прозрачным, видимость — великолепной. Чуть больше чем за час я обыскал всю западную половину седловины, заглядывая за валуны, ощупывая искромсанные, давно заброшенные палатки, но не нашел никаких следов Харриса. Адреналин хлынул мне в кровь. Слезы застилали глаза, тут же замерзая и слепляя веки. Куда мог пропасть Энди? Просто невероятно.

Я пошел к тому месту над самой седловиной, откуда Харрис соскользнул вниз по льду, и потом стал методично восстанавливать в памяти маршрут, по которому он следовал в направлении лагеря. Маршрут пролегал по широкой, почти ровной ледяной ложбине. С того места, где я последний раз видел Харриса перед тем, как сгустились облака, ему оставалось повернуть налево и пройти к палаткам десять-пятнадцать метров вверх по камням.

Однако я понимал, что если Харрис не повернул налево, а продолжал двигаться прямо вниз по ложбине, что легко было сделать в такой метели, даже не будучи изможденным и отупевшим от горной болезни, то он быстро мог дойти до западного края седловины. Седловина заканчивалась там отвесной серой ледяной стеной Лхоцзе, которая обрушивалась вниз на 1200 метров по вертикали на днище Западного цирка. Стоя там, боясь подойти чуть ближе к краю, я заметил одинокие слабые следы от кошек, которые шли мимо меня в направлении бездны. Я боялся подумать, что это были следы Энди Харриса.

Когда прошлым вечером я пришел в лагерь, то рассказал Хатчисону что видел, как Харрис благополучно добрался до палаток. Хатчисон передал по радиосвязи эту новость в базовый лагерь, а оттуда ее по спутниковому телефону передали в Новую Зеландию, Фионе Макферсон, которая была спутницей жизни Харриса. Она облегченно вздохнула, когда узнала, что Харрис невредим и находится в четвертом лагере. Однако теперь необходимо было сделать невообразимое: снова позвонить Макферсон и сообщить ей, что произошла ужасная ошибка и на самом деле Энди не вернулся и, по всей вероятности, погиб. Представляя этот телефонный разговор и свою роль в происшедшем, я ощутил подступающую тошноту, упал на колени и меня тошнило снова и снова, в то время как ледяной ветер дул порывами мне в спину.

Проведя час в напрасных поисках Энди, я вернулся в свою палатку как раз во время разговора по радио между базовым лагерем и Робом Холлом; я узнал, что он был наверху, на гребне вершины, и просил помощи. Затем Хатчисон рассказал мне, что Бек и Ясуко погибли и что Скотт Фишер потерялся где-то наверху на горе. Вскоре после этого батареи нашего радио разрядились, отрезав нас от остальных. Обеспокоенные тем, что потеряли с нами контакт, члены команды IMAX, находящиеся во втором лагере, позвонили в южноафриканскую команду, чьи палатки на седловине стояли всего в нескольких ярдах от наших.

Дэвид Бришерс — лидер команды IMAX и альпинист, которого я знаю двадцать лет, — рассказывает: «Мы знали, что у южноафриканцев был мощный радиопередатчик в рабочем состоянии, поэтому и попросили одного из членов их команды, находящегося во втором лагере, позвонить к Вудалу на Южную седловину и передать ему следующее: „Послушай, случилось непредвиденное. Там, наверху, умирают люди. Нам необходимо иметь связь с оставшимися в живых из команды Холла, чтобы скоординировать спасательную операцию. Пожалуйста, дай попользоваться вашим радиопередатчиком Джону Кракауэру“. И Вудал ответил нет. Было совершенно ясно, какова цена этого отказа, но они не дали своего радиопередатчика».

Сразу после экспедиции, когда я готовил статью для журнала «Outside», я опросил всех, кого только смог, из команд Холла и Фишера, со многими из них я говорил по нескольку раз. Но Мартин Адамс, относящийся с недоверием к репортерам, не желал обсуждать последствия трагедии и, несмотря на мои многократные попытки, всячески избегал разговора со мной, пока статья не появилась в печати.

Когда наконец в середине июля я дозвонился до Адамса, чтобы поговорить с ним, я попросил его рассказать все, что он помнит о штурме вершины. Один из наиболее сильных клиентов, в тот день он был в числе первых, в течение всего восхождения то немного обгоняя меня, то отставая. Поскольку он производил впечатление человека с крепкой памятью, которому можно было доверять, мне было очень интересно узнать, совпадет ли его версия с моей собственной.

По его рассказу, значительно позже полудня, когда Адамс направился вниз с Балкона, с высоты 8413 метров, он еще видел меня, я был впереди, минутах в пятнадцати от него. Но я спускался быстрее Адамса и вскоре пропал из его поля зрения. Он рассказывает: «Когда я увидел тебя в следующий раз, было почти темно; ты пересекал Южную седловину в тридцати метрах от палаток. Я узнал тебя по твоему яркому красному пуховому костюму».

Вскоре после этого Адамс спустился на плоский выступ над крутым ледовым склоном, стоившим мне стольких неприятностей, и провалился в небольшую трещину. Он смог выбраться из нее без посторонней помощи, затем упал в другую, более глубокую трещину. «Лежа в этой трещине, я думал, что пришел конец, — вспоминает он. — Это продолжалось недолго, а затем мне удалось выбраться и из этой трещины. Когда я вылез наверх, все лицо мое было в снегу, который быстро превращался в лед. Потом слева от себя я увидел сидящего на льду человека. У него на лбу светился фонарь, и я пошел в его направлении. Ночь еще не наступила, но было так темно, что я не мог разглядеть палатки.

Итак, я подошел к этому парню и сказал: „Эй, где находятся палатки?“ — и этот парень, кто бы он ни был, указал мне направление. Тогда я сказал, что и сам так думал. Потом этот парень проговорил что-то вроде: „Будь осторожен. Склон здесь скользкий и круче, чем кажется. Нам следует сходить вниз и принести веревку и несколько шурупов для льда“. Я подумал: „Пропади все пропадом. Я ухожу отсюда“. Как только я сделал два или три шага, то упал и заскользил на животе вниз по льду, головой вперед. Во время скольжения мой ледоруб зацепился за что-то, меня развернуло, и я смог остановиться у подножия этого склона. Я поднялся и побрел к палатке. Это все, что я могу сообщить».

Когда Адамс описывал, как встретился с неизвестным альпинистом, а потом скользил вниз по льду, у меня пересохло во рту, а волосы на затылке встали дыбом. Когда он закончил свой рассказ, я спросил его: «Мартин, ты не думаешь, что тем парнем, которого ты там встретил, мог быть я?»

«Нет, — засмеялся он. — Я не знаю, кто это был, но определенно это был не ты». И тогда я рассказал ему о своей встрече с Энди Харрисом и об ужасном ряде совпадений: я столкнулся с Харрисом приблизительно в то же время, что и Адамс с тем парнем, и приблизительно в том же месте. Многое из диалога, который состоялся между мною и Харрисом, ужасно похоже на диалог между Адамсом и тем неизвестным. И затем Адамс скользил по льду вниз головой точно так же, как Харрис.

После нескольких минут разговора Адамс был убежден: «Так, значит, там, на ледяном склоне я говорил с тобой». Адамс изумленно признал, что он, должно быть, ошибался, считая, что видел, как я пересекал Южную седловину еще до наступления темноты. «Так это с тобой я говорил. И это означает, что Энди Харриса там вовсе не было. Ну и ну! Слушай, дружище, мне кажется, это дает какое-то объяснение твоему обману».

Я был ошеломлен. Два месяца я рассказывал людям, что Харрис сорвался с края Южной седловины и там нашел свою смерть, но оказалось, что все было не так. Моя ошибка доставила лишние страдания Фионе Макферсон, а также родителям Энди — Рону и Мэри Харрисам, его брату Дэвиду Харрису и многим друзьям Энди.

Энди был крупным мужчиной, ростом выше ста восьмидесяти сантиметров и весом около девяноста килограммов, он говорил отчетливо, с легким новозеландским акцентом; Мартин был по крайней мере на пятнадцать сантиметров ниже Энди, весил около шестидесяти килограммов и говорил по-техасски тягуче и гнусаво. Как я мог так жестоко ошибиться? Неужели я был так ослаблен, что, глядя в лицо стоящего поблизости незнакомца, мог перепутать его с другом, с которым провел шесть предыдущих недель? И если Энди на самом деле не вернулся в четвертый лагерь после того, как достиг вершины, что же с ним все-таки случилось?

Скотт Фишер поднялся на вершину 10 мая около 15:40 и обнаружил там своего преданного друга и сирдара Лопсанга Джанбу, который его ожидал. Шерп достал свой радиопередатчик из пуховой куртки, вышел на связь с Ингрид Хант в базовом лагере, затем передал переговорное устройство Фишеру. «Мы все поднялись на вершину, — передал Фишер для Хант в базовый лагерь. — Боже, как я устал». Через несколько минут на вершину прибыл Макалу с двумя шерпами. Роб Холл тоже был там, нетерпеливо ожидая появления Дуга Хансена, в то время как поднимающиеся облака зловеще окутывали гребень вершины.

По утверждению Лопсанга, Фишер провел на вершине пятнадцать-двадцать минут, неоднократно жалуясь на плохое самочувствие, чего он, прирожденный стоик и проводник, не делал почти никогда. «Скотт сказал мне, что он слишком устал и к тому же болен и нуждается в лекарстве для желудка, — вспоминает шерп. — Я дал ему чаю, но он выпил лишь чуток, только полчашки. Тогда я сказал ему: „Скотт, прошу, идем скорее вниз“. И мы пошли».

Фишер отправился вниз первым, около 15:55. Лопсанг объяснял, что хотя Скотт пользовался кислородной поддержкой во время всего восхождения, его третья канистра была наполнена больше чем на три четверти когда он уходил с вершины, но по какой-то причине он снял маску и перестал пользоваться кислородом.

Вскоре после того, как Фишер оставил вершину, ушел также и Го со своими шерпами, за ними отправился вниз и Лопсанг, оставив на вершине Холла, в одиночестве ожидавшего Хансена. Чуть позже, после того как Лопсанг начал спускаться, где-то около 16:00 наконец появился Хансен, мучительно и медленно перебираясь через последний выступ на гребне. Увидев Хансена, Холл поторопился вниз, чтобы его встретить.

Самое позднее время возвращения, назначенное Холлом, истекло два часа назад. Характеризуя этого проводника как консервативного, чрезвычайно методичного по натуре человека, многие его коллеги были поражены загадкой этой нехарактерной для Холла оплошности. Почему, удивлялись они, Роб не повернул Хансена назад раньше, сразу, как только стало ясно, что этот американский альпинист не успевал подняться на вершину до назначенного времени?

Ровно год назад Холл повернул Хансена назад на Южной вершине, в 14:30, и, оказавшись в числе не допущенных на вершину, когда она была так близко, Хансен пережил тяжелое разочарование. Он говорил мне несколько раз, что его возвращение на Эверест в 1996 году было по большей части результатом уговоров Холла; Хансен рассказывал, что Роб сделал ему «добрую дюжину» звонков из Новой Зеландии, побуждая сделать вторую попытку, и в этот раз Дуг был решительно настроен взять вершину. «Я хочу сделать это и оставить горы, — говорил он мне тремя днями раньше во втором лагере. — Я не хочу больше возвращаться сюда. Я слишком стар для такого дерьмового занятия».

Именно потому, что Холл уговорил Хансена вернуться на Эверест, ему было особенно тяжело второй раз не допустить Дуга на вершину. «Очень тяжело повернуть кого-то обратно, когда находишься высоко на горе», — объясняет Гай Коттер, новозеландский проводник, поднимавшийся на Эверест с Холлом в 1992 году; он же был проводником к вершине в команде Холла в 1995 году, когда Хансен делал свою первую попытку. «Когда клиент видит, что вершина близко, а его выводят из игры, он смеется вам в лицо и продолжает подниматься». Как высказался американский проводник-ветеран Питер Лев в журнале «Climbing» после трагических событий на Эвересте: «Мы думали, что люди платят нам за то, чтобы мы принимали правильные решения, на самом же деле люди платят за то, чтобы их привели на вершину».

Как бы там ни было, Холл не повернул Хансена обратно ни в 14:00, ни в 16:00, когда он встретил своего клиента немного ниже вершины. Вместо этого, по словам Лопсанга, Холл подставил Хансену плечо, чтобы тот смог на него опереться, и так сопровождал измученного клиента последние тринадцать метров к вершине. Они постояли на вершине минуту или две, а затем развернулись и начали долгий спуск.

Когда Лопсанг увидел, что Хансен спускается очень неуверенно, постоянно спотыкаясь, он задержался на спуске, чтобы удостовериться, что Дуг с Робом благополучно пройдут опасный карниз чуть ниже вершины. Потом, поспешив догнать Фишера, который к тому времени опережал его более чем на тридцать минут пути, шерп продолжил спуск по гребню, оставив Хансена и Холла на верхушке ступени Хиллари.

Сразу после того, как Лопсанг скрылся внизу за ступенью, у Хансена, очевидно, закончился кислород, и он окончательно выбился из сил. Он растратил последний запас своих сил, чтобы достичь вершины, а для спуска сил не осталось. «Достаточно похожая ситуация сложилась с Дугом в 1995 году, — рассказывал Эд Вистурс, который вместе с Коттером был проводником к вершине в команде Холла в том году. — Он был в порядке, пока поднимался, но как только начал спускаться, то сразу потух и умственно, и физически, он превратился в зомби, словно израсходовал все свои силы».

В 16:30, а затем в 16:41 Холл снова выходил на радиосвязь, чтобы сообщить, что они с Хансеном терпят бедствие высоко на гребне вершины и срочно нуждаются в кислороде. Две полные канистры с кислородом ожидали их на Южной вершине; если бы Холл знал об этом, он мог бы достаточно быстро туда добраться, а затем подняться назад, чтобы дать Хансену новую канистру. Но Энди Харрис, все еще находящийся у потайного склада кислородных канистр на Южной вершине и пребывающий в состоянии помешательства из-за кислородного голодания, перехватил этот радиовызов и прервал его, чтобы сказать Холлу — как он сказал Майку Груму и мне, — что все канистры на Южной вершине были пустыми.

Грум слышал разговор по радио между Харрисом и Холлом, он спускался в это время по Юго-восточному гребню с Ясуко Намбой и находился чуть выше Балкона. Он попытался связаться с Холлом, чтобы исправить ситуацию и дать знать Холлу, что это была дезинформация и что на самом деле на Южной вершине их ожидают полные канистры с кислородом, но, как объяснял Грум, «мой радиопередатчик был неисправен. Я мог принимать большинство вызовов, но на мои попытки установить связь чаще всего никто не отвечал. Пару раз, когда мне удалось связаться с Робом и я попытался сказать ему, где находятся полные канистры, меня немедленно прерывал Энди, чтобы сказать, что на Южной вершине нет кислорода».

Не будучи уверен в том, что канистры с кислородом ожидают его там, Холл решил, что будет лучше, если он останется с Хансеном и попытается спустить почти беспомощного клиента вниз без кислорода. Но когда они добрались до верхушки ступени Хиллари, Холл понял, что не сможет спустить Хансена по обрывающейся на 12 метров вниз стене, и их продвижение остановилось. «Я могу спускаться вниз, — сообщал Холл по радио, тяжело и громко дыша, — только я, черт возьми, не знаю, как мне без кислорода спустить вниз по ступени Хиллари этого мужика».

Незадолго до 17:00 Грум смог наконец связаться с Холлом и передать ему, что на самом деле кислород на Южной вершине есть. Через пятнадцать минут после этого, спускаясь к Южной вершине, пришел Лопсанг и столкнулся там с Харрисом[54]. К этому времени, по словам Лопсанга, Харрис, должно быть, уже понял, что по крайней мере две кислородные канистры, припасенные там, полны газа, потому что он обратился к Лопсангу с просьбой помочь ему поднять жизненно необходимый кислород для Холла и Хансена на верхушку ступени Хиллари. «Энди сказал, что заплатит мне пятьсот долларов, если я принесу кислород Робу и Дугу, — вспоминал Лопсанг, — но я полагал, что должен беспокоиться только о своей группе. Мне надо было позаботиться о Скотте. Поэтому я сказал Энди: нет, я тороплюсь вниз».

В 17:30, когда Лопсанг уходил с Южной вершины, чтобы продолжить спуск, он обернулся и увидел Харриса, медленно бредущего вверх по гребню вершины, чтобы помочь Холлу и Хансену. Харрис был очень ослаблен, если судить по состоянию, в котором я видел его два часа назад на Южной вершине. Это был героический поступок, который стоил ему жизни.

В это время на несколько сотен метров ниже Скотт Фишер вел изнурительную борьбу за спуск на Юго-восточном гребне, эта борьба ослабляла его все больше и больше. Спустившись на высоту 8530 метров к верхушке скалистых выступов, он оказался перед цепочкой низких, но сложных для прохождения зубьев, торчащих вдоль гребня. Слишком изнуренный, чтобы справиться со спуском по провешенным перилам, Фишер соскользнул на пятой точке прямо вниз по примыкающему снежному склону. Это было легче, чем спускаться по перилам, но после такого спуска он оказался ниже уровня скалистых выступов, а это значило, что ему предстояло проделать трудный подъем по траверсу, по колено в снегу, чтобы вернуться на маршрут.

Тим Мэдсен, спускавшийся с группой Бейдлмана, случайно взглянул наверх с Балкона, это было около 17:20, и увидел, как Фишер начал подниматься по траверсу. «Он выглядел чрезвычайно уставшим, — вспоминает Мэдсен. — Он делал десять шагов, потом садился и отдыхал, шагал еще немного и отдыхал снова. Он двигался очень медленно. Но выше Фишера я разглядел Лопсанга, спускающегося по гребню, и я предполагал, что вскоре Лопсанг догонит Фишера, позаботится о нем и все будет о’кей».

По словам Лопсанга, шерп догнал Фишера около 18:00, чуть выше Балкона: «Скотт не пользовался кислородом, поэтому я надел на него маску. Он сказал: „Я очень устал, слишком устал, чтобы идти вниз. Я собираюсь прыгнуть“. Он говорил это много раз, действуя, словно сумасшедший. Поэтому я связался с ним веревкой, иначе бы он спрыгнул вниз, в Тибет».

Связавшись с Фишером веревкой длиной в 20 метров, Лопсанг уговорил своего друга не прыгать, а затем позволил ему медленно двигаться в направлении Южной седловины. «Тогда был очень сильный ураган, — рассказывает Лопсанг. — Бум! Бум! Два раза словно выстрелили из пистолета — это прогремел гром. Два раза молния ударила очень близко от нас со Скоттом, очень громко и очень страшно».

Внизу, на сотню метров ниже Балкона пролегал мягкий заснеженный овраг, по которому они осторожно спускались; овраг сменялся крутым склоном из оголенного, сыпучего сланца, и Фишер был не в состоянии справиться с этим сложным участком спуска, так как чувствовал себя очень неуверенно. «Скотт теперь не мог идти, у меня была большая проблема, — говорит Лопсанг. — Я попробовал нести его, но я тоже был очень уставшим. Скотт большой, а я очень маленький; я не мог его нести. Он говорил мне: „Лопсанг, иди вниз. Ты иди вниз“. Я сказал ему: „Нет, я остаюсь здесь с тобой“».

Около 20:00 Лопсанг с Фишером, не имея возможности продолжать спуск, сидели на заснеженном выступе, как вдруг из-за пелены воющего урагана перед ними появились Макалу-Го и два его шерпа. Го был обессилен почти так же, как и Фишер, и тоже не мог спускаться по трудной сланцевой породе, поэтому шерпы посадили его возле Лопсанга и Фишера и продолжили спуск без него.

«Я пробыл со Скоттом и Макалу час или чуть больше, — рассказывает Лопсанг. — Я сильно замерз и очень устал. Скотт сказал мне: „Иди вниз. Пришли сюда Анатолия“. Тогда я сказал: „О’кей, я иду вниз, я пришлю быстрых шерпов и Анатолия“. Тогда я усадил Скотта поудобнее и пошел вниз».

Лопсанг оставил Фишера и Го на выступе, на 370 метров выше Южной седловины, и, сражаясь с ураганом, начал спускаться. Из-за отсутствия видимости он отклонился от маршрута далеко на запад и спустился ниже уровня седловины, потом понял свою ошибку и стал подниматься назад, вверх по северному краю стены Лхоцзе[55], чтобы попасть в четвертый лагерь. Около полуночи, преодолев все трудности, он благополучно справился со своей задачей. «Я пришел к палатке Анатолия, — сообщил Лопсанг. — Я сказал Анатолию: „Пожалуйста, иди вверх, Скотт очень болен, он не может двигаться сам“. Потом я пошел в свою палатку, упал, засыпая на ходу, и уснул мертвым сном».

10 мая в 16:00, примерно в то же время, когда обессиленный Дут Хансен, опираясь на плечо Роба Холла, достиг вершины, три альпиниста из северной индийской провинции Ладакх передали по радио вниз, руководителю своей экспедиции, что они находятся на вершине Эвереста. Эти трое входили в состав экспедиции из тридцати девяти человек, организованной индо-тибетской пограничной службой. Их имена: Тшевонг Сманла, Тшевонг Пелджор и Дордж Морап; они поднялись на вершину с тибетской стороны, по Северо-восточному гребню — по тому знаменитому маршруту, на котором Джорж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин исчезли в 1924 году.

Уходя на штурм вершины группой в шесть человек из своего последнего лагеря, расположенного на высоте 8300 метров, ладакхцы оставили палатки только в 5:45 утра[57].

К полудню, находясь больше чем на триста вертикальных метров ниже вершины, они попали в те же штормовые облака, с которыми столкнулись и мы по другую сторону горы. Три члена этой команды поняли, что проиграли, и около 14:00 повернули вниз, но Сманла, Пелджор и Морап продолжали продвижение вверх, несмотря на ухудшающуюся погоду «Они были охвачены вершинной лихорадкой», — объяснял Харбхаджан Сингх, один из тех, кто повернул назад.

В 16:00 эта троица достигла точки, которую они приняли за вершину, что не удивительно, ведь к тому времени облака так сгустились, что видимость упала до тридцати метров, а то и меньше. Они передали по радио в свой базовый лагерь, расположенный на леднике Ронгбук, что достигли вершины, и лидер их экспедиции, Мохиндор Сингх, связался по спутниковому телефону с Нью-Дели и с гордостью сообщил о триумфе премьер-министру Нарасиме Рао. Празднуя свой успех, эти трое оставили — как они считали, на вершине — жертвенные молитвенные флаги, церемониальные шарфы «ката» и начали спуск при быстро усиливающемся урагане.

На самом деле, прежде чем повернуть обратно, ладакхцы дошли до высоты 8700 метров. До настоящей вершины оставалось еще около двух часов ходу, и к тому времени она не была еще укрыта облаками. Тот факт, что они ошибочно остановились, не дойдя 150 метров до своей цели, объясняет, почему они не видели Хансена, Холла или Лопсанга на вершине.

Позже, вскоре после того, как стемнело, альпинисты, находившиеся ниже, на Северо-восточном гребне, видели два светящихся налобных фонаря на высоте приблизительно 8600 метров, прямо над хорошо известным крутым обрывом, который именуют Второй ступенью, но ни один из троих ладакхцев не вернулся в свою палатку в ту ночь, на радиосвязь они тоже не выходили.

11 мая, в 1 час 45 минут ночи, приблизительно в то же время, когда Анатолий Букреев лихорадочно обыскивал Южную седловину в поисках Сэнди Питтман, Шарлотты Фокс и Тима Мэдсена, два японских альпиниста в сопровождении трех шерпов вышли на штурм вершины. Они начали штурм из того же высотного лагеря на Северо-восточном гребне, что и ладакхцы; ураганный ветер не изменил их планов. В 6 часов утра, когда японцы оказались у крутого скального выступа, именуемого Первой ступенью, двадцатиоднолетний Иисуке Сигекава и тридцатишестилетний Хироси Ханада, обернувшись назад, увидели одного из ладакхцев-альпинистов, возможно Пелджора, лежащего в снегу, ужасно обмороженного, но все еще живого, после ночи, проведенной без укрытия и кислородной поддержки. Он едва слышно стонал. Посчитав, что остановка и оказание помощи подвергнут опасности их восхождение, японцы продолжили свое продвижение к вершине.

В 7:15 утра они дошли до подножия Второй ступени, головокружительно-крутого утеса из крошащегося сланца, который обычно преодолевают по алюминиевому трапу, закрепленному на утесе китайской командой еще в 1975 году. Однако японские альпинисты с ужасом обнаружили, что этот трап развалился на части и оказался местами отстающим от скалы, поэтому им понадобилось полтора часа напряженного подъема, чтобы преодолеть этот шестиметровый утес.

Прямо наверху Второй ступени они наткнулись на двух других ладакхцев, Сманлу и Морапа. Позже, сразу после восхождения японцев, британский журналист Ричард Коупер взял интервью у Ханады и Сигекавы на высоте 6400 метров. Согласно статье, опубликованной им в «Financial Times», один из ладакхцев был «явно близок к смерти, второй сидел на корточках в снегу. Не было сказано ни слова. Не было предложено ни воды, ни еды, ни кислорода. Японцы пошли дальше и через 50 метров остановились, чтобы отдохнуть и сменить кислородные баллоны».

Ханада сказал Коуперу: «Мы их не знали. Нет, мы не дали им воды. Мы не говорили с ними. Они были сильно поражены горной болезнью. Было видно, что их жизнь в опасности».

Сигекава объяснял: «Мы были слишком уставшими, чтобы помогать. Высота больше 8000 метров — это не то место, где люди могут позволить себе этичные поступки».

Отвернувшись от Сманлы и Морапа, японцы возобновили свое восхождение, миновали молитвенные флаги, оставленные ладакхцами на высоте 8700 метров, и, продемонстрировав изумительное упорство, в 11:45 утра достигли вершины при ураганном ветре. Роб Холл находился в это время на Южной вершине, сражаясь за свою жизнь, всего в получасе хода вниз от японцев по Юго-восточному гребню.

Возвращаясь по Северо-восточному гребню назад, в их высотный лагерь, японцы прошли снова мимо Сманлы и Морапа на верхушке Второй ступени. В этот раз Морап, казалось, был мертв; Сманла хоть и был все еще жив, но безнадежно запутался в веревке перил. Шерп из японской команды, Пасанг Ками, освободил Сманлу от веревки и продолжил спуск вниз по гребню. Когда японцы миновали Первую ступень — то самое место, где они прошли мимо Пелджора, лежащего в снегу в бредовом состоянии, то в этот раз японцы даже не взглянули на третьего ладакхца.

Через семь дней экспедиция индо-тибетской пограничной службы предприняла вторую попытку штурма вершины. Выйдя из своего высотного лагеря 17 мая в 1:15, два ладакхца и три шерпа вскоре дошли до замерзших тел своих товарищей по команде. Они сообщили, что один из них, в предсмертных муках, снял с себя почти всю одежду перед тем, как окончательно уступить стихии. Сманла, Морап и Пелджор были оставлены на горе, там, где они погибли, а пятеро альпинистов продолжили восхождение и достигли вершины в 7:40 утра.

Когда в воскресенье 11 мая, около 7:30 утра, я приплелся назад в четвертый лагерь, то был просто подавлен фактами уже случившихся и еще только назревавших событий. Я чувствовал себя совершенно разбитым физически и эмоционально после того, как в течение часа прочесывал Южную седловину в поисках Энди Харриса; эти поиски убедили меня в том, что он мертв. Радиопереговоры с Робом Холлом, находящимся на Южной вершине, были перехвачены моим товарищем по команде Стюартом Хатчисоном, и нам стало ясно, что наш руководитель попал в очень тяжелую ситуацию и что Дуг Хансен погиб. Члены команды Фишера, которые, заблудившись, провели почти всю ночь на седловине, сообщили, что Ясуко Намба и Бек Уэзерс были мертвы. А Скотт Фишер и Макалу-Го, по всей видимости, погибли, или были близки к гибели, находясь на 360 метров выше палаток.

Столкнувшись с этими фактами, мой мозг погрузился в странное состояние отстраненности от происходящего, когда ты действуешь как автомат. Одновременно с четким осознанием действительности во мне возникла эмоциональная нечувствительность, словно я спрятался в бункере глубоко внутри своего черепа и смотрел на трагедию, происходившую вокруг меня, сквозь узкую щель. Когда я отупело всматривался в небо, мне казалось, что оно превратилось в неестественно тусклую тень слабо-голубого цвета, словно его отбелили. Зубчатый горизонт пылал похожим на корону заревом, которое мерцало и пульсировало перед моими глазами. С удивлением я понял, что круговерть спуска начинала затягивать меня в кошмарные владения безумия.

После ночи, проведенной на высоте 7900 метров без кислородной поддержки, я был обессилен и изнурен даже больше, чем в предыдущий вечер, после возвращения вниз с вершины. Я знал, что пока мы не получим хоть немного кислорода или пока не спустимся в нижний лагерь, состояние моих товарищей, так же как и мое, будет быстро ухудшаться.

Программа быстрой акклиматизации, которой следовали Холл и большинство других современных покорителей Эвереста, является очень эффективной: она позволяет альпинистам приступить к штурму вершины после относительно короткого четырехнедельного периода пребывания на высоте больше 5200 метров — включая только одну акклиматизационную вылазку с ночевкой на высоте 7300 метров[58]. Кроме того, эта стратегия строится на предположении, что каждый будет иметь постоянную кислородную поддержку выше 7300 метров. Если же по какой-либо причине кислородная поддержка прекращается, то никто не поручится за безопасность альпинистов.

Разыскивая остатки нашей команды, я обнаружил Фрэнка Фишбека и Лу Кейсишка лежащими в соседней палатке. Лу бредил, кроме того, у него была снежная слепота, он ничего не видел и был не в состоянии хоть как-то себе помочь, только бормотал что-то несвязное. Фрэнк выглядел так, словно он был в состоянии сильнейшего шока, но все же заботился о Лу. Джон Таск и Майк Грум были в другой палатке; казалось, что оба они спали или были в бессознательном состоянии. Хоть я и чувствовал себя разбитым и слабым, но было совершенно очевидно, что все остальные, за исключением Стюарта Хатчисона, находились в еще более плохом состоянии.

Переходя от палатки к палатке, я пытался найти хоть немного кислорода, но все попадающиеся мне канистры были пусты. Надвигающаяся гипоксия вместе с тяжелой усталостью обострили ощущение хаоса и отчаяния. Из-за непрестанного шороха болтающегося на ветру нейлона было невозможно переговариваться из палатки в палатку. Батареи в нашем единственном оставшемся радиопередатчике были почти разряжены. Атмосфера предельного запустения и распада заполнила лагерь, усиленная тем фактом, что наша команда, последние шесть недель полностью полагавшаяся на своих проводников, вдруг осталась без лидеров: Роба и Энди не было с нами, а Грум хоть и присутствовал, но прошедшей ночью он прошел через ужасное испытание. Сильно обмороженный, он лежал бесчувственный в своей палатке и даже не мог говорить.

Поскольку все наши проводники вышли из строя, Хатчисон принял на себя роль лидера. Подтянутый, серьезный молодой человек из высших слоев англоязычного общества Монреаля, он был блестящим врачом-исследователем, принимавшим участие в больших альпинистских экспедициях раз в два или в три года, поскольку имел мало времени для занятий альпинизмом. Во время кризиса в четвертом лагере он проявил себя с наилучшей стороны.

Пока я пытался восстановиться после бесплодных поисков Харриса, Хатчисон организовал команду из четырех шерпов, чтобы найти тела Уэзерса и Намбы, которые остались лежать на дальнем краю седловины, там, откуда Анатолий Букреев привел Шарлотту Фокс, Сэнди Питтман и Тима Мэдсена. Поисковая группа шерпов, возглавляемая Лхакпой Чхири, отправилась впереди Хатчисона, который был так изнурен и одурманен гипоксией, что забыл обуть свои ботинки и чуть было не ушел из лагеря в легких вкладышах с гладкой подошвой. Только когда Лхакпа обратил внимание на его грубую ошибку, Хатчисон вернулся, чтобы обуть ботинки. Следуя в направлении, указанном Букреевым, шерпы быстро обнаружили два тела на сером ледяном склоне, усыпанном валунами, у самого края стены Кангчунг. Чрезвычайно суеверные в отношении умерших, что характерно для всех шерпов, они остановились в стороне, приблизительно в двадцати метрах, и ожидали Хатчисона.

«Оба тела были частично занесены снегом, — рассказывает Хатчисон. — Рюкзаки валялись в стороне, метрах в тридцати выше по склону. Лица и торсы были покрыты снегом; наружу торчали только руки и ноги. Ветер просто ревел над седловиной». Первое тело, к которому он подошел, было телом Намбы, но Хатчисон не мог различить, кто это был, пока, опустившись на колени и не обращая внимания на ураганный ветер, он не освободил ее лицо от трехдюймового панциря льда. Ошеломленный Хатчисон обнаружил, что она еще дышала. Обе ее перчатки были потеряны, и обнаженные руки были похожи на ледышки. Глаза были широко открыты. Кожа на лице была цвета белого фарфора. «Это было ужасно, — вспоминает Хатчисон. — Я был сокрушен. Она умирала. Я не знал, что делать».

Потом он подошел к Беку, который лежал метрах в шести от Намбы. Голова Бека была тоже покрыта толстой броней изморози. Шарики льда размером с виноградину покрывали его волосы и ресницы. Отчистив ото льда лицо Бека, Хатчисон обнаружил, что техасец тоже был все еще жив: «Бек что-то бормотал, но я не мог понять, что он пытается сказать. Его правая перчатка отсутствовала, и рука была страшно обморожена. Я попытался посадить его, но это было бесполезно. Он был едва жив, но все еще дышал».

Хатчисона страшно трясло, он пошел к шерпам и попросил совета у Лхакпы. Лхакпа, ветеран Эвереста, одинаково уважаемый как шерпами, так и сагибами, настаивал на том, чтобы оставить Бека и Ясуко там, где они лежали. Даже если удастся дотащить их живыми до четвертого лагеря, то все равно они умрут до того, как их смогут доставить в базовый лагерь, и попытка спасти этих двоих только подвергнет напрасному риску других альпинистов на седловине, большинство из которых сами были едва ли в состоянии благополучно спуститься вниз.

Хатчисон решил, что Лхакпа был прав — выбора не было, однако это было очень тяжелое решение: смириться с неизбежным концом Бека и Ясуко и сохранить ресурс группы для тех, кого реально можно было спасти. Это был классический акт отбора. Когда Хатчисон вернулся в лагерь, он с трудом сдерживал слезы и выглядел как привидение. По его настоянию мы растормошили Таска и Грума, а затем собрались в их палатке, чтобы обсудить, что делать с Ясуко и Беком. Последовавший разговор был мучительным и нескладным. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Все же через пять минут все четверо согласились с тем, что решение Хатчисона оставить Бека и Ясуко там, где они лежали, было правильным.

Кроме того, мы обсуждали вопрос о спуске в этот же день во второй лагерь, но Таск настаивал на том, чтобы мы не уходили с седловины, пока Холл оставался на Южной вершине. «Я не хочу даже обсуждать наш спуск без Холла», — объявил он. Нельзя было также не считаться с тем, что Кейсишк и Грум были в таком плохом состоянии, что, вне всяких сомнений, не смогли бы никуда идти.

«В тот момент меня беспокоило, чтобы с нами не повторилась история, случившаяся на К-2 в 1986 году», — говорит Хатчисон. 4 июля 1986 года семеро ветеранов Гималаев, в том числе и легендарный австриец Курт Димбергер, вышли на штурм вершины, второй по высоте после Эвереста. Шестеро из них взошли на вершину, но во время спуска на верхних склонах К-2 их застал сильный ураган, вынудивший альпинистов остаться в палатках в штурмовом лагере на высоте 8000 метров. Пока ураган бушевал без остановки в течение пяти дней, они становились все слабее и слабее.

Когда ураган, наконец, утих, только Димбергер и еще один человек смогли спуститься вниз живыми.

Спустившись утром 13 мая к подножию ледопада Кхумбу, я прошел по склону последний отрезок пути и на краю ледника встретил ожидавших меня Энга Тшеринга, Гая Коттера и Каролину Маккензи. Гай предложил мне пиво, Каролина крепко обняла меня, а из дальнейшего я помню только то, что сидел на льду, закрыв лицо руками, слезы катились по моим щекам, и я плакал так, как не плакал с тех пор, когда был ребенком. Оказавшись наконец в безопасности, освободившись от гнетущего напряжения предыдущих дней, я плакал о своих погибших товарищах; я плакал от счастья, что остался жив; я плакал, потому что чувствовал, как ужасно выжить, когда другие погибли.

Во вторник после полудня Нил Бейдлман заказал заупокойную службу в лагере «Горного безумия». Нгаванг Сая Кая — отец Лопсанга Джангбу и посвященный лама — жег можжевеловые благовония и распевал буддийские молитвы под серым, как сталь, небом. Нил сказал несколько слов, потом говорил Гай, оплакивал гибель Скотта Фишера Анатолий Букреев. Я, запинаясь, произнес несколько слов в память о Дуге Хансене. Пит Шенинг попытался поднять дух собравшихся, призывая всех смотреть только вперед. Но когда закончилась служба и мы разошлись по своим палаткам, над базовым лагерем повисло похоронное уныние.

Рано утром следующего дня прилетел вертолет, чтобы эвакуировать Шарлотту Фокс и Майка Грума — у них были обморожены ноги, и двигаться дальше своим ходом для них было рискованно. Врач Джон Таск улетел с ними, чтобы оказывать им помощь в пути. Потом, ближе к полудню, когда Хелен Уилтон и Гай Коттер остались наблюдать за демонтажом и погрузкой имущества «Консультантов по приключениям», Лу Кейсишк, Стюарт Хатчисон, Фрэнк Фишбек, Каролина Маккензи и я вышли из базового лагеря и начали наш путь домой.

В четверг 16 мая вертолет переправил нас из Фериче в селение Сянгбоче, раскинувшееся над самым Намче-Базаром. Когда мы шли к грунтовой взлетной полосе, где должны были дождаться второго рейса в Катманду, к нам со Стюартом и Каролиной обратились трое японских мужчин с суровыми серыми лицами. Первый из них сообщил, что его зовут Мунио Нукита, он был высококвалифицированным гималайским альпинистом, дважды поднимавшимся на вершину Эвереста. Нукита вежливо объяснил нам, что является проводником и переводчиком двух других мужчин, один из которых — Кеничи Намба — муж Ясуко Намбы, а второй — ее брат. В течение сорока пяти минут они задавали нам множество разных вопросов, но я смог ответить далеко не на все.

К тому времени весть о гибели Ясуко Намбы облетела всю Японию. Уже 12 мая — меньше, чем через двадцать четыре часа после ее смерти на Южной седловине, — в самом центре базового лагеря приземлился вертолет, и из него выпрыгнули два японских журналиста в кислородных масках. Обратившись к первому, кого они там встретили — а это был американский альпинист Скотт Дарсни, — журналисты потребовали информацию о Ясуко. Теперь, спустя четыре дня, Нукита предупредил нас о том, что толпа таких же агрессивно настроенных журналистов и телерепортеров ожидает нас в Катманду.

Ближе к вечеру того же дня мы погрузились на борт огромного вертолета Ми-17 и поднялись в воздух сквозь брешь в облаках. Через час вертолет приземлился в международном аэропорту Трибхуван; спустившись на землю, мы сразу же попали в чащу микрофонов и телекамер. Мне, как журналисту, было весьма поучительно оказаться по другую сторону барьера. Множество репортеров, в основном японских, желали услышать от нас подробный рассказ о бедствии, изобилующий злодеями и героями. Но хаос и страдания, свидетелем которых мне довелось стать, нелегко было передать словами. Через двадцать минут допроса на солнцепеке мне на помощь пришел Дэвид Скенстед, консул из американского посольства. Он доставил меня в отель «Гаруда».

Затем последовали более тяжелые интервью с другими репортерами, а потом — прогон сквозь строй суровых представителей министерства по туризму. В пятницу вечером, в Катманду, блуждая по аллеям Тамела, я нашел спасение от глубочайшей депрессии. Подав тощему непальскому мальчишке пригоршню рупий, я получил взамен крошечный, завернутый в бумагу пакетик с изображением свирепого тигра. Вскрыв пакетик в своем гостиничном номере, я высыпал его содержимое на лист папиросной бумаги. Бледно-зеленая трава была покрыта клейкой смолой и пахла гнилыми фруктами. Я свернул самокрутку, выкурил ее до конца, свернул вторую, потолще, выкурил до половины, и тут комната начала вращаться.

Я лежал голый поперек кровати и слышал звуки ночи, доносящиеся сквозь открытое окно. Звонки рикш смешивались с гудками автомобилей, призывными криками мелких торговцев, женским смехом и музыкой из соседнего бара. Распластавшись на спине, слишком одурманенный, чтобы двигаться, я закрыл глаза, предоставив липкому предмуссонному зною бальзамом разливаться по моему телу; мне казалось, что я плавлюсь, лежа на матрасе. Череда причудливых цевочных колес и большеносых персонажей комиксов проплывала в неоновом свете перед моим внутренним взором.

Повернув голову, я уткнулся ухом в мокрое пятно; оказалось, что по моему лицу текли слезы и капали на простыню. Я чувствовал, как во мне кипели и клокотали обида и стыд, поднимаясь по позвоночнику откуда-то изнутри. Извергаясь изо рта и из носа потоками слез и соплей, за первыми рыданиями последовали еще более сильные, а потом еще, еще и еще.

19 мая я вернулся в Штаты и привез с собой две вещи из оснастки Дуга Хансена, чтобы вернуть их тем людям, которые его любили. В аэропорту Сиэтла меня встретили его дети Энджи и Джейм, его подруга Карен-Мари, а также его друзья и родственники. При виде их слез я почувствовал себя глупым, ни на что не способным идиотом.

Вдыхая густой морской воздух, напоенный ароматами приливов и отливов, я восхищался буйной весной в Сиэтле, ощущая очарование влажной зелени, как никогда раньше. Медленно и терпеливо мы с Линдой начали процесс восстановления наших отношений. Одиннадцать с лишним килограммов, потерянных мною в Непале, я набрал быстрее, чем можно было ожидать. Простые удовольствия домашней жизни — завтрак с женой, любование заходом солнца, возможность подняться посреди ночи и пошлепать босиком в теплую ванную комнату — порождали вспышки радости, граничащей с восторгом. Но эти мгновения светлой радости омрачала длинная полутень Эвереста, чей образ с течением времени слегка потускнел.

Изнывая от чувства вины, я откладывал звонок подруге Энди Харриса Фионе Макферсон и жене Роба Холла Джен Арнольд, пока они сами не позвонили мне из Новой Зеландии. Когда они позвонили, я был не в состоянии найти те слова, которые успокоили бы гнев и возмущение Фионы. Джен Арнольд во время разговора по большей части утешала меня.

Я всегда понимал, что восхождение на горные вершины — дело очень рискованное. Я признавал, что опасность является важной составляющей игры: без нее альпинизм мало чем отличался бы от сотен других пустяковых увлечений. Ведь это же так щекочет нервы — прикоснуться к тайне смерти, украдкой заглянуть за ее запретную границу. Я был твердо убежден, что альпинизм — замечательное занятие, и не вопреки, а как раз благодаря присущим ему опасностям.

Однако, пока я не побывал в Гималаях, я практически никогда не видел смерть так близко. Черт побери, ведь до отправки на Эверест я даже ни разу не был на похоронах! Смерть оставалась для меня преимущественно гипотетическим понятием, пищей для абстрактных размышлений. Так или иначе, утрата подобной наивности неизбежна, но, когда это наконец произошло, шок был усилен откровенным переизбытком смертей: в общей сложности весной 1996 года Эверест унес жизни двенадцати человек — такого количества смертей за один сезон не было с тех пор, как семьдесят пять лет назад на эту гору ступила нога первого альпиниста.

Шесть альпинистов из экспедиции Холла достигли вершины, но только двое из них — Майк Грум и я — смогли вернуться назад; четыре члена команды, с которыми я вместе смеялся, страдал от горной болезни и вел долгие задушевные беседы, лишились жизни. Мои действия, или недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса. А в те минуты, когда Ясуко Намба умирала на Южной седловине, я находился всего в трехстах с небольшим метрах от нее; я прятался в палатке, безучастный к ее страданиям, и беспокоился только о том, как спастись самому. Пятно позора, оставшееся у меня на душе, было не из тех, что смываются за несколько месяцев переживаний и угрызений совести.

В конце концов я поведал о своей затянувшейся депрессии Клеву Шенингу, который жил недалеко от меня. Клев сказал, что ему тоже очень тяжело из-за потерь стольких жизней, но, в отличие от меня, у него не было «комплекса вины оставшегося в живых». «В ту ночь на седловине, — объяснил он, — я сделал все, что мог, чтобы спасти себя и людей, которые были рядом. К тому времени, когда мы вернулись к палаткам, я был абсолютно опустошен. Я обморозил роговицу в одном глазу и практически ослеп. Я страдал от переохлаждения, бредил и безудержно дрожал. Потеря Ясуко была для меня жутким горем, но я не взял на себя вину за ее смерть, потому что в душе я знал, что сделал все возможное, чтобы ее спасти. Тебе не стоит взваливать на себя такую ношу. Тогда была страшная буря. Что ты мог сделать в тех условиях, чтобы помочь ей?»

Наверное, ничего, согласился я. Но в отличие от Шенинга, у меня никогда не будет уверенности в этом. И то завидное спокойствие, с которым он рассуждал, остается для меня недостижимым.

Многие полагают, что при таких толпах неквалифицированных альпинистов, осаждавших в тот день Эверест, вероятность трагедии подобного масштаба была довольно велика. Но никто не мог представить, что экспедиция, возглавляемая Робом Холлом, окажется в центре этих событий. Холл всегда действовал жестко и с максимальной осторожностью, не делая никаких исключений. Как у всякого обязательного и методичного человека, у него имелась надежная и хорошо отлаженная система, которая, по идее, должна была уберечь от подобной катастрофы. Так что же произошло? Как можно все это объяснить — и не только родным и друзьям погибших, но и придирчивой публике?

Возможно, тут сыграло роль и самомнение Роба. Он стал таким докой в сопровождении альпинистов самого разного уровня, что, наверное, слегка зазнался. Холл не раз хвастливо заявлял, что мог бы довести до вершины чуть ли не любого мало-мальски подготовленного здорового человека, и, казалось бы, его успехи подтверждали это. Кроме того, он продемонстрировал замечательную способность преодолевать трудности.

Например, в 1995 году Холл и его проводники не только справились на горе с проблемами Хансена, но и спасли знаменитую французскую альпинистку Шанталь Модюи, у которой во время ее седьмого восхождения на Эверест без кислородной поддержки сильно упало давление. Модюи дошла до отметки 8750 метров, и весь путь вниз, с Южной вершины до Южной седловины, ее, по выражению Гая Коттера, пришлось тащить, «как мешок с картошкой». И когда после этой попытки взойти на вершину все вернулись живыми, Холл мог с полным правом считать, что для него практически не существовало непосильных задач на горе.

Однако до нынешнего года Холлу удивительно везло с погодой, и это могло повлиять на его бдительность. Дэвид Бришерс, совершивший более десятка гималайских экспедиций и трижды поднимавшийся на Эверест, подтверждает: «Из сезона в сезон в день восхождения Роба погода всегда стояла прекрасная. На большой высоте его ни разу не застал ураган». В действительности не было ничего необычного в том, что 10 мая начался штормовой ветер, это был вполне обычный ураган для Эвереста. Если бы он налетел двумя часами позже, то нельзя исключать, что все бы остались живы. Напротив, если бы этот ураган начался всего на час раньше, он мог бы легко погубить восемнадцать-двадцать альпинистов, и меня в том числе.

Время, несомненно, сыграло в этой трагедии такую же большую роль, как и погода, и пренебрежение фактором времени не могло пройти даром. Задержки возле провешенных перил можно было предвидеть, и не так сложно было их предотвратить. Игнорировать заранее назначенное время возвращения было непозволительно.

На задержку с возвращением в какой-то степени могло повлиять соперничество между Фишером и Холлом. Фишер до этого никогда не водил группы на Эверест. Как бизнесмен, он был вынужден стремиться к успеху. У него была чрезвычайно важная причина довести клиентов до вершины, особенно таких знаменитостей, как Сэнди Хилл Питтман.

Аналогичным образом, бизнесу Холла очень повредило бы, если бы он потерпел неудачу в 1996 году, после того, как в 1995 году ему не удалось поднять на вершину ни одного человека из группы. Вероятный успех Фишера на горе только обострял ситуацию. Скотт был обаятельным человеком, и Джейн Бромет усиленно этим спекулировала. Фишер изо всех сил старался урвать кусок пирога у Холла, и тот понимал это. При этих обстоятельствах перспектива повернуть своих клиентов назад, тогда как клиенты его соперника продолжали двигаться к вершине, была для Холла достаточно неприятной.

Учитывая, что Холл, Фишер и все остальные были вынуждены принимать решение, находясь в заторможенном состоянии кислородного голодания, об их действиях нельзя судить слишком строго. Размышляя, как могла случиться эта трагедия, необходимо помнить, что сохранить ясность мышления на высоте 8800 метров совершенно невозможно.

Легко быть мудрым задним числом. Шокированные количеством жертв, критики сразу же предложили принять ряд мер, позволяющих избежать подобных катастроф в будущем. Было предложено, например, ввести на Эвересте стандартное соотношение числа проводников и клиентов «один к одному». То есть каждый клиент поднимался бы в сопровождении персонального проводника и шел бы все время в связке с ним.

Возможно, простейшим способом уменьшения потерь в будущем стал бы запрет на использование баллонов с кислородом, за исключением случаев экстренной медицинской помощи. Небольшое число безрассудных смельчаков имело бы шанс погибнуть, поднимаясь на вершину без кислорода, но огромная масса низкоквалифицированных альпинистов была бы вынуждена из-за своих ограниченных физических возможностей поворачивать назад, чтобы избежать серьезных проблем на большой высоте. Результатом такого кислородного регулирования стало бы выгодное уменьшение захламленности и толчеи на горе, так как значительно меньше людей предпринимало бы попытки восхождения на Эверест, зная, что кислородная поддержка отсутствует.

Но работа проводника на Эвересте является слабо регулируемым бизнесом, которым управляют бюрократы, неспособные оценить ни квалификацию проводника, ни способности клиента. Кроме того, оба государства, контролирующие доступ к вершине, — Непал и Китай — ошеломляюще бедны. Отчаянно нуждаясь в твердой валюте, правительства этих стран заинтересованы в выдаче как можно большего количества дорогих разрешений на восхождение, поэтому маловероятно, чтобы эти правительства пожелали принимать меры, значительно ограничивающие их доходы.

Анализ случившегося на Эвересте — занятие весьма полезное, такой анализ мог бы в определенных случаях предотвратить гибель альпинистов при спуске с вершины. Хочется верить, что детальное обсуждение трагических событий 1996 года действительно поможет в дальнейшем сократить количество жертв.

Однако побуждение составить перечень многочисленных грубых промахов, с тем чтобы потом «учиться на ошибках», является по большей части упражнением в самообмане. Если вы сможете убедить себя в том, что Роб Холл погиб потому, что совершил ряд глупых ошибок, и что вы слишком умны, чтобы повторить те же ошибки, то тем легче будет вам предпринять попытку восхождения на Эверест, отбросив неоспоримые доказательства того, что так поступать неразумно.

В действительности, смертельный исход экспедиции 1996 года был во многих отношениях делом обычным, это случалось и прежде. И хотя в тот весенний альпинистский сезон на Эвересте погибло рекордное число людей, все же 12 погибших — это только 3 процента от общего числа альпинистов (398), которые поднимались в тот год выше базового лагеря. Фактически, это даже немного ниже среднего показателя (3,3 процента), учитывающего все годы покорения Эвереста. А можно посмотреть на это еще и с такой точки зрения: с 1921 года по май 1996 погибло 144 человека, а на вершину поднимались 630 раз — отношение один к четырем. Последней весной 12 альпинистов погибло и 84 достигли вершины — отношение один к семи. Если сравнить эти цифры, то окажется, что на самом деле 1996 год был менее опасным, чем среднестатистический год на Эвересте.

По правде говоря, восхождение на Эверест всегда было чрезвычайно опасным предприятием и, несомненно, будет таким всегда, независимо от того, будут ли в нем участвовать неофиты Гималаев, ведомые проводниками, или альпинисты мирового уровня. Стоит напомнить, что до того, как гора потребовала жизни Холла и Фишера, она уничтожила целый корпус альпинистской элиты, включая Питера Бордмена, Джо Таскера, Марти Хои, Джейка Бритенбаха, Мика Берка, Мишеля Парментье, Роджера Маршалла, Рея Дженета, а также Джорджа Ли Мэллори.

Находясь в 1996 году под присмотром проводников, я быстро понял, что лишь некоторые клиенты на горе (включая меня) верно оценивали степень риска, с которым мы столкнулись: выше 7600 метров жизнь человека висит на тонком волоске. Поэтому необходимо всегда помнить, что когда что-то непредвиденное происходит на большой высоте в Зоне смерти, а рано или поздно такое случается, то даже самые сильные проводники на свете не всегда могут спасти жизнь клиента. Да и события 1996 года показали, что сильнейшие в мире проводники порой бессильны спасти даже собственную жизнь. Четверо моих товарищей по команде погибли не потому, что система Роба Холла была ошибочной, — на самом деле ни у кого не было лучшей системы, просто Эверест имеет свою систему — уничтожать с невиданным размахом.

Занимаясь подробным разбором происшедшего, легко упустить из виду тот факт, что альпинизм не был и никогда не будет безопасным, предсказуемым, укладывающимся в рамки строгих правил занятием. В альпинизме рискованные действия идеализируются: это спорт, самыми знаменитыми представителями которого всегда становились те, кто попадал в очень сложные переделки и умудрялся выходить из них победителем. Альпинисты как класс не отличаются избытком благоразумия. И необходимо понимать, что на Эвересте альпинисты попадают в особую ситуацию: как показывает история, когда предоставляется шанс достичь наивысшей точки планеты, люди удивительно быстро прекращают здраво мыслить. Спустя тридцать три года после своего восхождения на гору по Западному гребню Том Хорнбейн предостерегает: «В конечном счете то, что случилось на Эвересте в этом сезоне, несомненно случится снова».

Не надо далеко ходить, чтобы убедиться, что урок, который Эверест преподал нам 10 мая, не пошел впрок — достаточно только взглянуть, как развивались события на горе в последующие две-три недели.

17 мая, через два дня после того, как команда Холла покинула базовый лагерь, двое альпинистов — австриец Рейнхард Власич и его товарищ по команде из Венгрии, без кислородной поддержки поднимаясь на гору со стороны Тибета, достигли высотного лагеря, расположенного на Северо-восточном гребне, на высоте 8300 метров. Там они разместились в палатке, покинутой неудавшейся ладакхской экспедицией. На следующее утро Власич пожаловался, что чувствует себя плохо, и тут же потерял сознание. Врач из Норвегии, который оказался поблизости, определил, что австриец пострадал одновременно от отека легких и мозга. Несмотря на то, что доктор использовал при лечении кислород и необходимые медикаменты, к полуночи Власич скончался.

Тем временем на непальской стороне Эвереста экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, перегруппировалась, учитывая вновь сложившиеся обстоятельства. С тех пор как в проект фильма об Эвересте было инвестировано пять с половиной миллионов долларов, у членов команды появилось огромное желание остаться на горе и предпринять попытку восхождения. С Бришерсом, Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром они, вне всякого сомнения, были сильнейшей и наиболее компетентной командой на горе. И несмотря на то, что эта команда отдала половину своих кислородных баллонов спасателям и терпящим бедствие альпинистам, они смогли раздобыть достаточное количество кислорода у экспедиций, покидающих гору, и тем самым восполнили большую часть того, что потеряли.

10 мая, когда стряслась беда, Пола Бартон Вистурс, жена Эда и одновременно менеджер команды IMAX в базовом лагере, дежурила у радио. Она была в дружеских отношениях и с Холлом, и с Фишером, и случившееся потрясло ее. Пола считала, что после такой ужасающей трагедии для команды IMAX было бы естественно свернуть палатки и уехать домой. Потом она перехватила радиоразговор между Бришерсом и еще одним альпинистом. В этом разговоре лидер команды IMAX спокойно заявил, что его команда намерена немного передохнуть в базовом лагере и двинуться на штурм вершины.

«После всего, что случилось, я не могла поверить, что они на самом деле решили идти на вершину, — признается Пола. — Когда я услышала по радио этот разговор, я даже растерялась». Она была так расстроена, что ушла на пять дней из базового лагеря вниз, в Тхъянгбоче, чтобы прийти в себя.

В среду, 22 мая, команда IMAX достигла Южной седловины и ночью того же дня двинулась к вершине. Погода стояла прекрасная. Эд Вистурс, у которого была главная роль в фильме, достиг вершины в четверг утром, в 11:00, не пользуясь кислородной поддержкой[60].

Через двадцать минут на вершину поднялся Бришерс, за ним последовали Арасельи Сегарра, Роберт Шауэр и шерп Джемлинг Норгей, сын первопроходца Эвереста Тенцинга Норгея; Джемлинг был девятым из семейства Норгеев, поднявшимся на вершину Эвереста. Говорят, что в тот день вершины достигли шестнадцать альпинистов, и среди них швед Геран Кропп, приехавший из Стокгольма в Непал на своем велосипеде, а также шерп Энг Рита, для которого это был десятый подъем на вершину Эвереста.

Совершая восхождение, Вистурс миновал застывшие тела Фишера и Холла. «И жена Фишера — Джин, и жена Холла — Джен, попросили меня принести для них что-нибудь из личных вещей погибших, — рассказывает, смущаясь, Вистурс. — Я знал, что у Скотта на шее висело его обручальное кольцо, и мне хотелось принести его Джинни, но я не мог себя заставить приблизиться к его телу. У меня просто не нашлось для этого сил». Вместо того чтобы снимать с него какие-то вещи на память, Вистурс, уже спускаясь вниз, посидел несколько минут в одиночестве рядом с Фишером. «Эй, Скотт, как ты там? — грустно спрашивал Эд своего товарища. — Что случилось, старик?»

В пятницу после обеда, 24 мая, когда команда IMAX спускалась из четвертого лагеря во второй, она столкнулась на Желтой Ленте с остатками южноафриканской команды — Иэном Вудалом, Кэти О’Доуд, Брюсом Херродом и четырьмя шерпами. Эта группа двигалась на Южную седловину, чтобы оттуда попытаться штурмовать вершину. Бришерс вспоминает: «Брюс был полон сил и выглядел хорошо. Он крепко пожал мне руку, поздравил нас, сказал, что чувствует себя замечательно. Через полчаса после встречи с Брюсом мы встретились с Иэном и Кети, в изнеможении повисших на своих ледорубах. Они выглядели ужасно».

«Я притормозил, чтобы побыть немного с ними, — продолжает Бришерс. — Я знал, что они были совсем неопытны, поэтому сказал им: „Пожалуйста, будьте осторожны. Вы видели, что произошло наверху в начале этого месяца. Учтите, подъем на вершину — это легкая часть задачи, самое трудное — спуститься вниз“».

Южноафриканцы отправились на вершину той же ночью. О’Доуд и Вудал ушли из палаток через двадцать минут после полуночи в сопровождении шерпов Пембы Тенди, Энга Дорджа и Джангбу, которые несли для них кислород.

Херрод, по всей видимости, покинул палатку через несколько минут после основной группы, но разрыв между ним и остальными увеличивался на протяжении всего подъема. В субботу, 25 мая, в 9:50 утра Вудал позвонил Патрику Конрою, оператору, дежурившему у радио в базовом лагере, чтобы сообщить, что он находится на вершине вместе с Пембой и что О’Доуд с Энгом Дорджем и Джангбу должны прибыть на вершину через пятнадцать минут. Вудал сообщил, что Херрод, который шел без радио, был где-то внизу, но где именно, Вудал не знал.

Херрод, которого я несколько раз встречал на горе, был нескладным, но дружелюбным тридцатисемилетним мужчиной. Несмотря на то, что раньше он не имел опыта восхождений на большие высоты, Херрод был компетентным альпинистом, он восемнадцать месяцев отработал в студеных пустынях Антарктики в должности геофизика и был наиболее подготовленным альпинистом в команде южноафриканцев. С 1988 года Херрод очень много трудился, чтобы попасть на Эверест в качестве нештатного фотографа. Он лелеял надежду, что восхождение на вершину станет хорошей рекламой и поспособствует его карьере.

Так получилось, что, когда Вудал и О’Доуд были на вершине, Херрод все еще находился далеко внизу, с трудом, чрезвычайно медленно продвигаясь вверх в полном одиночестве по Юго-восточному гребню. Около 12:30 пополудни он разминулся с Вудалом, О’Доуд и тремя шерпами, которые спускались с вершины. Энг Дордж отдал Херроду радио и объяснил ему, где припрятаны запасные кислородные баллоны. Затем Херрод в одиночку продолжил свой путь наверх. Он дошел до вершины, когда уже было чуть больше 17:00, на семь часов позже своих товарищей по команде. Вудал и О’Доуд к тому времени уже вернулись в свои палатки на Южной седловине.

Совершенно случайно, в то самое время, когда Херрод связался по радио с базовым лагерем, чтобы сообщить, что он находится на вершине, его подружка, Сью Томпсон, позвонила из своей лондонской квартиры Патрику Конрою, дежурившему у спутникового телефона, установленного в базовом лагере. «Когда Патрик сказал мне, что Брюс находится на вершине, — вспоминает Томпсон, — я сказала: „Черт, он не должен быть на вершине так поздно, уже пятнадцать минут шестого! Мне это не нравится“».

Минутой позже Конрой установил соединение между Томпсон и Херродом, находящимся на вершине Эвереста. «По разговору было понятно, что Брюс мыслил вполне разумно, — продолжает вспоминать Томпсон. — Он осознавал, что подъем занял у него слишком много времени, но говорил он настолько нормально, насколько можно говорить на такой высоте, сдвинув для разговора кислородную маску. Он даже не казался особенно запыхавшимся».

Тем не менее Херроду понадобилось семнадцать часов, чтобы подняться с Южной седловины на вершину. И хотя ветер был не сильный, вершина горы была затянута облаками, а темнота надвигалась очень быстро. Херрод находился на крыше мира в полном одиночестве, он был чрезмерно изнурен, а к тому же у него закончился или должен был вот-вот закончиться кислород. «Это было безумием — находиться на вершине так поздно, да еще и в одиночестве, — говорит его бывший товарищ по команде Энди де Клерк. — Это просто невозможно себе представить».

Херрод находился на Южной седловине с вечера 9 мая до 12 мая. Он испытал на себе свирепость того урагана, слышал по радио отчаянные призывы о помощи, видел Бека Уэзерса, искалеченного ужасными обморожениями. 25 мая, начав свой подъем на вершину, Херрод прошел мимо трупа Скотта Фишера, а несколько часов спустя, на Южной вершине, он должен был переступить через безжизненные останки Роба Холла. Наверное, вид этих тел не произвел сильного впечатления на Херрода — несмотря на очень медленный темп восхождения и вопреки позднему времени, он упорно шел к вершине.

После его сообщения с вершины в 17:15 Херрод больше не выходил на связь. «Мы сидели в четвертом лагере у включенного радио, ожидая Херрода, — объясняла О’Доуд в интервью, опубликованном в Йоханнесбургском «Mail & Guardian». — Мы ужасно устали, и в конце концов сон свалил нас с ног. Когда я проснулась на следующий день около пяти утра, а Херрод так и не вышел на связь, я поняла, что мы его потеряли».

Брюс Херрод был двенадцатым в списке погибших в этом сезоне.

Несколько человек из тех, что были на Эвересте в прошлом мае, рассказали мне, что смогли прийти в норму после трагедии. В середине ноября я получил письмо от Лу Кейсишка, в котором он писал:

Лу только что вернулся с уик-энда, который провел вместе с Беком Уэзерсом в Далласе. После эвакуации с Западного цирка Беку ампутировали правую руку ниже локтя. Все пальцы на левой руке были удалены. Нос тоже был ампутирован, а потом его реконструировали из тканей уха и лба. Лу размышляет:

То, что Бек, Лу и другие оказались в состоянии увидеть положительную сторону во всем происшедшем, ободрило меня и в то же время вызвало зависть. Может быть, когда пройдет больше времени, я тоже смогу увидеть в тех событиях что-то хорошее, а не только непосильные страдания, но сейчас я не в состоянии это сделать.

Я пишу эти слова по прошествии шести месяцев с момента моего возвращения из Непала, и каждый божий день я не мог не вспоминать об Эвересте, лишь два-три часа в день он не заполонял мои мысли. Передышки не было даже во сне: образы сцен восхождения и последовавших событий продолжали проникать в мои сновидения.

После того как моя статья об экспедиции была опубликована в сентябрьском номере журнала «Outside», издательство получило необычайно много писем, комментировавших эту статью. Многие респонденты выражали поддержку и симпатию тем из нас, кто вернулся, но было также и множество колких и критических слов в наш адрес. Например, юрист из Флориды заявил:

Самые сердитые письма, и читать их было тяжелее всего, пришли от родственников погибших. Сестра Скотта Фишера, Лиза Фишер-Лукенбах, написала:

Это официальное письмо особенно сильно расстроило меня: я получил его вскоре после того, как узнал, что к списку жертв добавился Лопсанг Джангбу. В августе, после окончания сезона дождей в Гималаях, Лопсанг вернулся на Эверест, чтобы повести наверх через Южную седловину и Юго-восточный гребень клиентов из Японии. 25 сентября, когда они поднимались из третьего в четвертый лагерь, чтобы начать штурм вершины, Лопсанга, еще одного шерпа и французского альпиниста накрыла лавина и смела их вниз со стены Лхоцзе. Все трое погибли. У Лопсанга остались в Катманду молодая жена и двухмесячный ребенок.

Кроме этой печальной новости были и другие. 17 мая, отдохнув всего два дня в базовом лагере после спуска с Эвереста, Анатолий Букреев совершил одиночное восхождение на вершину Лхоцзе. «Я устал, — признался он мне, — но пойду ради Скотта». Продолжая свою эпопею по покорению всех четырнадцати восьмитысячников, в сентябре того же года Букреев отправился на Тибет и поднялся на вершину Чо-Ойю, а потом на вершину Шиша-Пангма[61]. А в середине ноября, во время своей поездки домой в Казахстан, Анатолий попал в автокатастрофу. Водитель автобуса, потерпевшего аварию, погиб, а Анатолий получил серьезную травму головы и опасное повреждение одного глаза[62].

14 октября 1996 года, когда южноафриканцы проводили в Интернете дискуссию об Эвересте, там появилось следующее послание: