Впервые я столкнулся с парнишкой по прозвищу Призрак во время игры в кикбол. Пятиклассники средней школы № 29 гоняли в спортзале огромный резиновый пупырчатый, как коврик в ванной, мяч блекло-красного цвета. В 1974 году это называлось физическим воспитанием. От сильного удара мяч улетал высоко в воздух и неизменно поражал цель. Никому не удавалось его поймать. Многие игроки теряли равновесие и беспомощно валялись на «базах». С другой стороны, слабо посланный мяч отлетал назад к подающему, сбивая всех с толку.

На самом деле мальчишку звали Адам Кресснер, однако ему нравилось воображать себя Призраком — задумчивым могучим андроидом из комикса «Мстители», который мог по желанию менять плотность своего тела, то превращаясь в фантом, легко проходя сквозь стены и закрытые двери, то становясь крепким как алмаз, если возникала необходимость остановить пулю. Настоящий супермен! Адам Кресснер не был способен на такие чудеса, однако меня поразило его широкое лицо, обрамленное черными вьющимися локонами и усеянное ярко-красными пятнами. Призрак пользовался известностью в нашей школе, но я никогда раньше не видел его так близко.

— Недурной удар, — проговорил я за спиной Адама Кресснера.

Призрак находился в исходной позиции, стоя одной ногой на очерченной «базе».

— Ультрон-5 на славу сконструировал меня, — ответил он монотонным мрачным голосом синтетического гуманоида.

И прежде чем я успел опять заговорить, мяч взлетел в воздух, а Адам Кресснер уже стремительно мчался вперед по площадке.

Потом Призрак предстал предо мной вполне взрослым молодым человеком в скромном свитере. Он заносил открытую картонную коробку с ком-пакт-дисками в подвальное помещение соседнего кирпичного дома. Мне удалось разглядеть названия некоторых дисков: «Капитан Бифхарт», «Сонни Шаррок», «Юджин Чадборн». Я сразу же узнал его, хотя он уже не был столь краснолиц и не носил зеленой накидки с желтым капюшоном.

— Адам Кресснер? — спросил я ради приличия (разумеется, это был он).

— Мы знакомы?

У Кресснера по-прежнему беспорядочно вились волосы, а глаза сияли голубизной.

— В каком-то смысле. Учились вместе в школе № 29. — Я махнул рукой в сторону Генри-стрит. Мне не хотелось напоминать: «Тогда ты был Призраком, парень!» — Меня зовут Джоэл Поруш.

— Кажется, припоминаю.

Жесткая, продуманная фраза. Точно не знает, но не подает виду.

— Вернулись в старый район?

Кресснер поставил коробку у края покрытого шифером спуска в подвал и вышел за калитку, чтобы пожать мне руку.

— Нам понизили зарплату, и мы долгое время не могли позволить себе жилье в приличной части города, — объяснил он. — Роберте плевать на то, что я здесь вырос. Но однажды она пришла в восторг от описаний района в местной прессе.

— Ваша жена?

— Любовница.

Мне ничего не оставалось, как только пригласить их выпить.

На лице Призрака отразилось удивление.

— Разумеется, после того, как вы здесь окончательно освоитесь.

Я повстречался с Робертой в следующее воскресенье на границе наших садовых участков. Задние садики по всему кварталу разделялись не заборами, а рядами высаженных в горшках растений, что облегчало маршруты кошек и не препятствовало общению между соседями. Такие коммунальные дворики остались нам в наследство от семидесятых годов, и новые владельцы не решались подвергать ревизии установленный порядок вещей. Я поливал цветы, обозначавшие границу, когда на крыльце задней части дома появилась Роберта Джар. Она представилась и объяснила, что они купили дом на пару с Кресснером.

— Да, я встретил Адама несколько дней назад, — сказал я. — Мы знакомы. Он местный.

— В самом деле?

Полагаю, он рассказал ей о нашей встрече, о том, что его узнал бывший однокашник. Стоит ли упоминать о той славе, которой пользовался Кресснер в детстве?

— Мы учились с ним в одной школе на Генри-стрит. Тогда еще наш район не считался модным местом. Он, конечно же, показал вам свою альма-матер.

— Адам не склонен предаваться воспоминаниям, — сдержанно отвечала Роберта.

Мне это показалось странным. Он мог с любовью или неприязнью относиться к старым временам, но, оказывается, прошлое ему совершенно безразлично. Вспомнилось, как неделю назад Кресснер тщетно старался припомнить меня.

— А я только этим и занимаюсь, — сказал я, надеясь произвести благоприятное впечатление.

Роберта Джар даже не улыбнулась, однако в глазах появилась некоторая заинтересованность.

— Это приносит пользу? — спросила она.

— Только когда проявляется связь с фильмами.

— И как часто такое случается?

— Здесь как в лотерее, — ответил я. — Девяносто девять процентов ничего не дают. А потом происходит нечто, и вы получаете свою награду.

Я был сбит с толку тем обстоятельством, что с первой же минуты почувствовал симпатию к Роберте Джар. Меня поразил ее рост. Примерно шесть футов два дюйма. Однако она не выказывает никакого смущения по этому поводу и не сутулится подобно многим высоким и крупным женщинам. Я испытал чувство благоговения. «Величава словно пирамида», — крутилось у меня в голове.

Я напомнил Роберте, что приглашаю обоих выпить со мной. Вечерами я был абсолютно свободен с тех пор, как расстался с Гией Моселли. И вот теперь меня не покидала мысль о том, что нам обязательно нужно выпить вина и поболтать о чем-нибудь возвышенном с повзрослевшим Призраком. Надо же с кем-то поддерживать контакты. Кресснер и его рослая спутница должны регулярно приходить ко мне в гости. Они поймут, что я одинок и страдаю от недостатка общения. Возможно, у Роберты есть симпатичная подруга, с которой она меня познакомит.

— Может быть, — сказала она, не проявив ни малейшего интереса к моему предложению. — Лучше вы сами приходите сегодня вечером. У нас будут гости.

— Вечеринка по случаю новоселья?

— На самом деле мы играем в одну игру. Вам она понравится.

— Типа «бутылочки»?

— Нет, все гораздо интереснее. Игра называется «Мафия». Обязательно приходите. Нам как раз нужен пятнадцатый игрок.

Для игры в бридж или званого ужина может не хватать шестого партнера, а вот Роберте Джар и Адаму Кресснеру недостает пятнадцатого. Надо же. Дело нешуточное.

— Как вы играете в эту «Мафию»?

— Трудно объяснить на словах, но правила усваиваются очень быстро.

Я явился с вином, все еще находясь под влиянием собственных представлений об общении с новыми соседями, однако там все пили пиво. Адам Кресснер проводил меня в гостиную, где только что был сделан ремонт — новый камин с мраморной облицовкой, заново оштукатуренный потолок, светлый полированный пол. Однако мебели пока не наблюдалось, стояли лишь серые металлические откидные стулья, какие можно видеть в церковных помещениях. В комнате расположились друзья Роберты и Адама, они потягивали пиво из бутылок и громко смеялись. Все были настолько увлечены общением между собой, что не обратили внимания на мое появление. Я посчитал гостей и понял, что являюсь пятнадцатым. Хозяйка возглавляла компанию, возвышаясь на своем стуле. Интересно, если она встанет, будет ли она выше ростом, чем Адам? Я ведь впервые вижу их вместе.

Адам как раз объяснял правила игры и при моем появлении прервался, чтобы уточнить детали. Оказалось, что я один из четырех человек, которые никогда не играли в «Мафию». Опытные игроки комментировали объяснения хозяина и давали разного рода указания.

— Я буду рассказчиком, — сообщил Адам. — То есть сам я не участвую, но в некотором смысле руковожу игрой.

— Мы хотим, чтобы ты играл! — крикнул один из присутствующих. — Пусть рассказывает кто-то другой. Мы уже опытные и знаем, что делать.

— Да нет же, вам нужен толковый строгий ведущий, — протестовал Адам. — Вы непослушные ребята и постоянно нарушаете правила.

Мне показалось, что я услышал в его голосе нотки неоспоримого превосходства над несчастным человечеством, свойственные настоящему Призраку.

Согласно правилам игры в «Мафию», группа из четырнадцати человек формировала «деревню». Однако лишь трое игроков являлись членами «мафии»: они только притворялись настоящими крестьянами, а на деле намеревались уничтожить всех поселян. Роли распределялись посредством заранее приготовленных карт — черных для деревенских и красных для членов мафии. Игра развивалась по определенным циклам «дня» и «ночи». Ночью мы закрывали глаза и опускали головы, изображая сельских жителей, погруженных в сон. Адам объяснил, что не спят только трое мафиози. Они не смыкают глаз, обмениваясь взглядами, и намечают следующую жертву среди обитателей деревни. Ведущий сообщает обреченному о его участи утром, и тот выбывает из игры.

В отличие от ночного времени день представлял собой полный разброд и хаос. Сбитые с толку, напуганные и наивные селяне живо обсуждали происшедшее. Среди них, разумеется, находились скрытые мафиози. Каждый день заканчивался тем, что жители путем тайного голосования решали изгнать из деревни очередного подозреваемого. Вслед за суровым ритуалом в духе известного преследователя коммунистов сенатора Маккарти наступала ночь, и мафия вновь наносила коварный удар. Далее события развивались в том же духе. Мафиози побеждали, если удавалось сократить число селян до двух-трех человек, и злоумышленники получали большее число голосов на выборах. Однако деревенские имели возможность к этому времени разоблачить всех бандитов.

Игра показалась мне туповатой. Я потягивал пиво, сказав Роберте, что принесенное мною вино можно убрать в погреб, и присматривался к присутствующим женщинам. А потом незаметно влился в группу игроков. Начался наш первый день в деревне, сопровождаемый резкими замечаниями Адама, напоминавшего о том, что «мертвые не должны открывать ртов». Мне попалась черная карта. Значит, я деревенский житель.

Население деревни составляли молодые, шумные, краснолицые, разгоряченные пивом обитатели, чьи привязанности я не мог определить. Все также оказались весьма кровожадными.

— Не важно, против кого мы станем голосовать в первый день, — заявил один игрок-ветеран. — Пока у нас нет никакой информации.

Меня занимало, каким образом и когда мы сможем получить какие-то нужные сведения, просто оживленно переговариваясь между собой в принципе ни о чем. Одного завзятого игрока по имени Барт вскоре изгнали из наших рядов на том основании, что в прошлой игре он не раз уличался в обмане и никто ему больше не доверял. Роберта, которая благодаря своим незаурядным внешним данным заметно выделялась на фоне остальных обитателей деревни и пользовалась среди них авторитетом, первая выдвинула обвинения против этого человека. Барт громко протестовал, однако ему пришлось сдаться и уступить требованиям односельчан. Пришла «ночь», мы «уснули», а когда опять наступил «день», Адам объявил, что мафия расправилась с женщиной по имени Келли.

Сообщение об убийстве Келли вызвало смех и крики удивления. Почему злодеи выбрали именно ее? Возможно, такая информация должна подвигнуть нас на настоящую расправу и самосуд, вместо того чтобы приносить в жертву смешную фигуру вроде Барта. Игроки вновь разразились ревом обвинений. Я повернулся к грациозной брюнетке с короткой стрижкой, сидевшей рядом со мной. За всю игру она не проронила ни слова.

— Вы в мафии? — спросил я довольно громко.

Она явно удивилась.

— Я деревенская жительница.

— Я тоже.

Представился ей, она сообщила мне свое имя. Девушку звали Дау. В шуме голосов деревенских предводителей, в числе которых находилась Роберта Джар и несколько крутых парней, призывавших к новой чистке, наш разговор оставался неуслышанным.

— Впервые играете? — спросила Дау.

— Да.

— Это вовсе не значит, что вы говорите правду.

— Совершенно верно. И все-таки я не вру. Кого вы подозреваете?

— Пока никого.

Дау смело посмотрела мне в глаза. Я почувствовал укол в области сердца. Она казалась полной противоположностью Роберте Джар — маленькая, уязвимая, хотелось бы верить, что одинокая.

— Давайте работать вместе, — предложил я. — Будьте внимательнее.

Затея начинала мне нравиться. Игра выявляла в нас различные образцы поведения, включая замешательство и самобичевание. Дружеское взаимодействие вдруг перерастало в приступы реальной паранойи, ухода в себя и даже вспышек обид и необоснованного гнева. Игра захватывала, однако в ней чувствовалась пустота, отсутствие подлинного содержания. Несмотря на всю театральность происходящего, мы никак не проявляли свою личность, ничего о себе не рассказывали. А мне бы хотелось развития именно такого сюжета.

Утром третьего дня меня начали подозревать. Обратного хода процесс не предусматривал.

— Я полагаю, мы совершенно зря игнорируем новичков, — заявила Роберта Джар. — Мне уже не раз приходилось видеть, как они вытаскивают карту мафии, а потом сидят тихонько с невинным видом и расправляются с деревенскими жителями, в то время как мы спорим о всякой ерунде. Давай-те присмотримся к Джоэлу, он еще не сказал ни слова.

— Я слышал, как он разговаривал с Дау, — заметил кто-то из игроков. — Они что-то замышляют.

— Значит, оба принадлежат к мафии, — предположил один из лидеров. В его голосе слышалась безапелляционная уверенность в правоте сказанных слов. — Пора гнать их из деревни.

— Я деревенский житель, — протестовал я принятым в игре образом, носящим формальный и бессмысленный характер, ибо по правилам любой может утверждать все что угодно.

Кто-то резко высмеял мою непокорность. Пока я пытался придумать какой-то более эффективный способ защиты, поднялся лес рук. Даже Дау голосовала за мое изгнание.

Затем Адам Кресснер объявил наступление ночи.

— Мертвецы обычно уходят куда-нибудь подальше, чтобы не беспокоить поселян своими разговорами, — прошептал он голосом суфлера на сцене над склоненными головами гостей. Я понял намек и вышел в коридор. Тем временем Адам возобновил повествование: — Мафиози открывают глаза и, не произнося ни слова, выбирают очередную жертву.

Мне так и не удалось выяснить, кто эти заговорщики. Зомби, покинувшие гостиную, собрались у крыльца дома. Курили и болтали. Вскоре они заметили меня, наблюдающего за ними сквозь двойные стекла двери. Я сделал жест, который мог означать: вышел на минутку по нужде. Кто-то в ответ махнул мне рукой. Я спустился вниз.

Полуподвальная комната была обставлена наподобие загородной «берлоги». Там стояли стереопроигрыватель, телевизор с огромным экраном, а на полках у стены в изобилии теснились лазерные диски, книги, дорогие музейные каталоги, подборки фотографий из модных бутиков. На одной из полок мое внимание привлекла яркая книга в мягкой обложке, стоящая среди толстых томов по искусству и античной культуре. Я сразу же узнал переизданный сборник комиксов «Истоки» Стэна Ли, включающий истории различных знаменитых персонажей: «Человек-паук», «Железный человек», «Фантастическая четверка». Продолжение сериала, книга «Сын истоков», стояла на соседней полке. Я пролистал оба издания, однако не нашел в них рассказа о Призраке. Вспомнил, что этот герой не пользовался слишком большой известностью, будучи тем не менее культовой фигурой. Подобно Роде или Фрейзеру, он случайно попал в звезды из когорты второстепенных действующих лиц.

Поп-артовские вставки на белой бумаге выглядели в репринте какими-то ненастоящими в отличие от желтых страниц древних комиксов. Тем не менее я испытал острый приступ ностальгии при виде «Серебристого серфингиста» и «Отчаянного». Эти персонажи чертовски много для меня значили, когда я учился в начальной школе. Потом-то я их начисто забыл. Я открыл для себя комиксы Марвела через пару лет после того, как расстался со средней школой № 29 и Адамом Кресснером. Странность выбора Адама, который идентифицировал себя с Призраком, беспокоила меня. Возникал вопрос из разряда, кто появился раньше — курица или яйцо. Казался ли данный персонаж таким удрученным и неуверенным в себе из-за красного лица Адама? В «Истоках» и «Сынах истоков» не нашлось ответа на этот вопрос.

Я поставил книги на полку и направился в чулан.

— Привет, — раздался голос за моей спиной.

В комнату вошла Дау с бутылкой пива в руке.

— О, это вы, — проговорил я.

— Что вы здесь делаете?

— Ищу кое-что.

— Что именно?

— Маскарадный костюм или плаще накидкой, — ответил я. — Долго рассказывать. — Я вышел из чулана, где хранились лишь шерстяные пальто и лыжи. — Вас тоже изгнали из деревни?

— Сразу же вслед за вами.

— Извините. Я навлек на нас подозрения, втянув вас в шушуканье. Ошибка новичка.

— Все нормально. Они по-своему тоже правы. Я ведь состояла в мафии.

— Теперь я действительно чувствую себя болваном.

— Успокойтесь. Вы проявили храбрость, заговорив со мной. Во время первой игры я слова не могла вымолвить.

У нее идеальный рот. За исключением одного переднего зуба, который как бы для разнообразия немного выступал сбоку и напоминал костяшку домино.

— Откуда вы знаете Адама и Роберту?

— Адам курировал мою диссертацию. В Колумбийском университете. — Дау украдкой, как-то странно-выжидательно посмотрела на меня, возможно, почувствовав, что я ничего не знаю об Адаме. Она одновременно была права и заблуждалась.

— Я всего лишь дружелюбный сосед, — объяснил я. И тотчас подумал, что такое определение не равнозначно понятию «друг» и означает не враждебное отношение к ближнему. — Там наверху все выпускники Колумбийского университета?

Меня интересовало, что мог преподавать человек, бывший некогда Призраком. Может, он учил системе опознания андроидов?

— Только Барт. Тот самый, которого убили. Остальных я сама не знаю. Роберта и Адам знакомятся с людьми из разных частей города.

— Они не любят представлять своих знакомых, не так ли? Похоже, хозяевам нравится окружать людей ореолом таинственности и тем самым влиять на них.

— По-видимому, они считают нас взрослыми людьми, вполне способными позаботиться о себе.

Дау явно демонстрировала свою лояльность хозяевам и одновременно предостерегала. Мне это нравилось.

— Да, разумеется, — согласился я. — Вот мы с вами, например, заботимся друг о друге.

Дау лишь высокомерно прищурилась. Видимо, я задел ее мафиозный статус. Над нашими головами застучали и заскрипели стулья. Деревня сократилась в размерах или окончательно прекратила свое существование. Я шагнул вперед и взял Дау за руку, полагая, что в моем распоряжении всего одна минута. На деле времени оказалось еще меньше. Великанша Роберта Джар появилась в дверях, и ладонь Дау выскользнула из моей руки, словно ящерица, скрывающаяся из виду на лесной тропе.

— Игра закончилась? — спросил я.

— Да, — ответила Роберта с видом кошки, проглотившей канарейку. — Мафия победила.

— Мафия всегда побеждает, — заметила Дау, как мне показалось, с некоторым раздражением в голосе, принимая во внимание то обстоятельство, что она сама принадлежала к криминальной организации.

— Нет, не всегда, — опровергла ее Роберта.

— Прекрасно обошлись и без моей помощи, — задумчиво проговорила Дау.

Вот, оказывается, в чем причина ее недовольства. Она хотела бы стать полезной.

Мы вновь поднялись наверх, чтобы выпить еще пива. Курильщики уже вернулись с крыльца. Теперь мафиози и деревенские жители совместными усилиями анализировали структуру игры. Каждый с пылом защищал свою правоту. С энтузиазмом обсуждалась возможность проведения новой партии. Но тут Вэл и Айрин, семейная пара, у которой дома остался маленький ребенок, сообщили, что им пора уходить. Вслед за ними удалились еще несколько дезертиров. Внезапно обнаружилась нехватка необходимого количества игроков для создания деревни.

— Останьтесь хоть кто-нибудь, — уговаривал Адам гостей, расходящихся один за другим под тем или иным предлогом. — Вечер еще только начался.

Семеро из нас остались. К счастью, в эту семерку входила и Дау. Несколько молодых людей соревновались между собой за право привлечь внимание смуглянки по имени Фло. По всей вероятности, остались в основном одиночки, которым некуда спешить. Мы сидели среди множества пустых бутылок и покинутых стульев. Деревня-призрак. Тем не менее Адам Кресснер и Роберта Джар радовались тому, что хоть кто-то задержался. Адам спустился вниз, и вскоре из колонок, стоящих в углах гостиной, раздался голос Чета Бэйкера. Роберта уменьшила свет.

— Я знаю неплохую игру, — заявил я.

— Интересно, — сказала Роберта.

— Она называется «Я никогда». Только для игры необходим достаточный запас алкогольных напитков.

Адам принес коробку с дюжиной бутылок светлого эля и поставил ее у наших ног. Я объяснил правила: каждый из нас по очереди выступает с правдивым сообщением, начинающимся словами «Я никогда». Те из участвующих, которым приходилось делать то, чего никогда не совершал выступавший, должны сообщить о своем опыте, отхлебнув пива.

Таким образом более опытные среди присутствующих придут в замешательство, опьянеют и выболтают все свои секреты.

— К примеру, начнем с меня, — сказал я. — Я никогда не занимался сексом в самолете.

Адам и Роберта улыбнулись друг другу и чокнулись пивными бутылками. Фло облизнула губы. Так же поступил один из ее ухажеров. Дау и второй поклонник Фло оказались вместе со мной в лагере людей, не имеющих подобного сексуального опыта.

— Отлично, — констатировал я. — Остается лишь придумать хорошие вопросы.

Совершенно неожиданно игра стала казаться мне чрезвычайно притягательной. Хотелось, чтобы Адам с Робертой, да и Дау тоже поняли, насколько фальшив надуманный драматизм игры в мафию по сравнению с реальной жизнью. Разумеется, после моего примера нам пришлось предпринять целый ряд расследований, связанных с сексом в поездах, гардеробах ресторанов, будках киномехаников и так далее. Когда вновь пришла моя очередь, я слегка изменил тему.

— Никогда не занимался сексом ни с кем в этой комнате, — заявил я.

Адам и Роберта стукнулись пивными бутылками, как бы выпивая за полнокровную семейную жизнь.

Дау подняла бутылку и сделала большой глоток с закрытыми глазами.

— Да-а, — протянул один из холостяков.

Все стало предельно ясно. Я внимательно посмотрел на Роберту. Определенно признание Дау не оказалось для нее сюрпризом.

— Я… никогда… — Фло раздумывала, стараясь сказать что-то по делу и нарушить многозначительную тишину. Мы все с нетерпением ждали ее высказывания. — У меня… никогда… не было секса с человеком, состоящим в браке.

— Отлично сказано, — поздравил девушку один из ее кавалеров.

Мне пришлось выпить за утверждение Фло. Так же поступили наши хозяева-сибариты и Дау. Ее глаза с длинными ресницами смотрели в пол. Порой она щурилась, как бы испытывая приступ боли.

Пришла очередь Адама.

— Никогда не убивал никакую тварь, размерами превышающую таракана, — заявил он.

Я тоже. Равно как и Роберта Джар, девушка по имени Фло и два ее похожих друг на друга обожателя. А вот Дау попала в ловушку в результате такого странного признания. Она вновь прижала бутылку к своим тонким губам. Мне показалось, что Дау не сделала ни единого глотка, однако мне не хотелось упрекать ее.

Природа игры «Я никогда» схожа с другими сферами человеческой деятельности: в правилах ничего не сказано об объяснениях, однако люди зачастую чувствуют себя обязанными как-то интерпретировать свои поступки. Наш кружок, безусловно, хотел услышать от Дау толкование ее признания.

— Мне было пять лет, — начала она, и сразу же почувствовалось нечто зловещее в том, что Дау точно назвала свой возраст. Не четыре-пять лет и не пять-шесть. — Дядя подарил мне котенка, и я в одиночестве играла с ним во дворе. — Дау посмотрела на Адама Кесснера так, словно он изменил весь ход игры, задав этот жуткий вопрос. — Во дворе росло дерево, которое и по сей день еще стоит там. — Она говорила словно под гипнозом и, очевидно, видела перед глазами дерево, шумящее зеленой листвой. — Мои родители по-прежнему владеют этим домом. Я часто забиралась на дерево, а тут мне пришло в голову залезть на него вместе с котенком. Я обвязала веревку вокруг его шеи, — Фло тяжело вздохнула, — и стала тянуть его за собой вверх, пробираясь среди ветвей…

Апогей истории в духе Клинта Иствуда был навеян вопросом Адама, и Дау позволили уклониться от описания кульминации.

— За происходящим следил из окна сосед. Ему показалось, что я проделала все это специально, и он рассказал моим родителям.

— Они поверили тебе? — спросила Роберта Джар, сохраняя полную невозмутимость.

— Не знаю, — ответила Дау, поднимая вверх брови. — Да и не важно. Только с тех пор что-то внутри оборвалось… Всякий раз, когда родители давали мне понять, что котенка нет в живых, я… словно теряла частичку себя.

— Ужасно, — заметил один из почитателей Фло.

— Тем не менее я все еще могу быть счастливой, — сухо отрезала Дау.

Казалось, теперь она хотела защитить от нас свою историю и жалела о том, что рассказала ее.

В полной тишине мы размышляли об услышанном. Кто-то потягивал пиво, теперь уже исключительно ради удовольствия, не повинуясь правилам игры: в перерыве между песнями Чета Бейкера «Я слишком легко влюбляюсь» и другой, опровергающей предыдущую, «Всякое случается со мной», раздавалось характерное бульканье. Мне очень хотелось обнять Дау за плечи или даже увести ее из комнаты. Если бы только она посмотрела мне в глаза… Однако этого не происходило. А вот из глаз Фло вдруг потекли слезы и хлынули по бледным щекам.

Заговорил Адам Кресснер. Сначала его речь казалась не очень искренней попыткой отвлечь наше внимание от откровенного рассказа Дау.

— Во время последней поездки в Германию я посетил музей скульптуры в Мюнхене, — говорил он. — Там много статуй, вывезенных европейцами из разграбленных старинных храмов. Мое внимание привлекла римская копия греческого мраморного изваяния работы Боэция — оригинал находится в Ватикане, — изображающего мальчика с гусем. Птица по размерам практически не уступает малышу, и они борются друг с другом. Ребенок держит гуся за шею. Увидев мой восторг, ко мне подошел служитель музея и прошептал слова, которые я никогда не забуду. «Spielend, doch, mit toedlichem Griff». To есть: «Он думает, что играет, а на самом деле душит гуся». На «хох-дойч» служителя эти слова звучали более выразительно: «Играет, но держит мертвой хваткой».

— Похоже на строку из Рильке, — заметила Роберта Джар.

«Ну конечно, — подумал я со злобой, — о чем же еще говорить после четырех-пяти бутылок пива, как не о Рильке и верхнегерманском наречии. Вы такие замечательные люди». Наконец-то до меня стало доходить: скорее всего Дау писала диссертацию по истории искусства. Я также понял, что Адам Кресснер и Роберта Джар по личному опыту знали, как легко можно заставить Дау вывернуть себя наизнанку в угоду собравшейся в доме публики.

Мне хотелось отомстить за Дау.

— Я никогда… — громко провозгласил я.

Все уставились на меня. Я продолжал:

— Я никогда не прикидывался персонажем комикса. Никогда не наряжался в костюм сверхгероя, даже на Хэллоуин.

Я окинул Адама Кресснера проницательным взглядом. Пусть подавится своим капюшоном.

Однако на мои слова первой отреагировала Роберта Джар, подняв вверх бутылку, как бы намереваясь произнести тост, прежде чем отпить. Все смотрели на хозяйку с таким же напряженным вниманием, как ранее на Дау.

— Как-то раз я повстречалась с одним человеком, — начала свой рассказ Роберта, — он мне очень понравился. Наша встреча произошла восемь лет назад. — Она склонила голову, явно стесняясь говорить о таких интимных вещах, хотя голос ее звучал по-прежнему уверенно и бодро. — Мы начали встречаться, и первое время между ним и мной существовала некая тайна. Он скрывал от меня нечто важное для нас обоих. Этот человек одевался как персонаж комикса, что серьезно затрудняло наши отношения.

Усилиями женщины моя злобная шутка привела к еще одному откровенному признанию. Теперь Дау не была одинока. Мы слушали Роберту с широко открытыми глазами. Я заметил, как пристально смотрит на меня Фло. Девушка, очевидно, не могла понять, каким образом я догадался задать такой интересный вопрос. Точно так же ранее меня удивил вопрос Адама. Что касается его самого, то он сидел тихо и внимательно слушал словоизлияния своей любимой.

— Я поняла, что должна как можно больше узнать о данном персонаже комиксов. В противном случае у нас ничего не получится. Мне же очень хотелось, чтобы все получилось классно. Я выяснила, что упомянутый герой женился на героине другого комикса по прозвищу Ведьма Скарлет. Какое странное совпадение. Свадьба двух сверхгероев. Я восприняла это событие как доброе предзнаменование. Пошла в магазин и купила материю, сшила себе костюм Ведьмы Скарлет — трико, розовые ботинки, розовый головной убор, спрятала под ним волосы. Я на славу потрудилась и осталась весьма довольна. Этот художественный проект оказался самым удачным в моей жизни.

Роберта умолкла, и в наступившей тишине нам было позволено прочувствовать и предугадать результат ее усилий, кульминация которых оказалась в какой-то степени не менее ужасной, чем казнь котенка. Интересно, подумал я, красит ли Адам по-прежнему свое лицо в красный цвет румянами или нашел заменитель получше, который легко удалить, если возникает необходимость предстать простым профессором Колумбийского университета. Я стал вспоминать Ведьму Скарлет из «Чудесных комиксов». Экзотическая красавица, чья власть, весьма приблизительно обозначенная как «колдовство», в основном заключалась в создании розовых силовых полей. Однако ее подлинным достижением являлась бесконечная и нерушимая преданность своему молчаливому и эмоционально напряженному спутнику.

Я посмотрел вновь на Адама Кресснера. Мне все еще хотелось сорвать с него маску и получить заслуженное удовлетворение, однако я абсолютно ничего не увидел в его глазах. Сейчас Адама Кресснера так же мало интересовали мои впечатления от его роли Призрака, как и тогда в спортзале, сто лет назад. Он даже не прикоснулся к пиву, чтобы подтвердить правдивость касающейся его информации.

— Мне пора идти, — вдруг заявила Дау.

Она резко встала, собрала пустые бутылки, отнесла их на кухню и сполоснула в раковине. Интересно, приходилось ли и ей надевать костюм. Возможно, она носила облачение Девушки-Муравья или Тамбелины.

— Вот такая со мной произошла история, — закончила рассказ Роберта.

Голос девушки вновь стал резким и язвительным. Кто-то из мужчин натянуто рассмеялся, что едва ли сняло напряжение, царившее в комнате. Только теперь Адам Кресснер последовал правилам игры и выпил пива. Я получил ответ на свой запрос, хотя и не в таком виде, как мне хотелось бы. Предполагалось, что на него ответит сам хозяин дома. Не знаю, уловили ли Фло и ее поклонники суть случившегося — ведь человек в рассказе Роберты мог быть кем угодно. Странным образом мы как бы заключили с Адамом союз, заставив женщин пойти на признание. С той лишь разницей, что обе дамы не принадлежали мне и могли принадлежать ему.

— Красивая история, — сказал Адам Кресснер. — А теперь мы готовы проводить наших дорогих гостей, если они не возражают.

Никто не возражал. Магия происходящего исчезла. В каком-то смысле игра сломила нас, разбила вдребезги, мы утратили способность наслаждаться обществом друг друга. Может быть, в будущем? Не знаю. Мы вымыли бутылки, расставили стулья по местам, пробормотали какие-то извинения, дали обещания не пропадать, обменялись адресами электронной почты. Однако во всем присутствовала некая фальшь. Через десять минут мы вышли на улицу и стали расходиться по домам. Как и следовало ожидать, Дау ушла одна. Ее миниатюрная фигурка вскоре растворилась в темноте ночи. Перед тем как отправиться домой, я проводил девушку взглядом. Мне даже не представился случай пожелать ей спокойной ночи или запечатлеть на ее щеке двусмысленный поцелуй. Возможно, один из почитателей Фло провожал Дау до дома, однако я в этом сильно сомневаюсь. Тирания Призрака и Ведьмы Скарлет слишком ошеломила нас, несчастных одиноких людей.

Все началось накануне в миле от его дома. Отдаленное, но радостное и возбуждающее звучание моторов и клаксонов, которыми люди заявляли о своем волнении. О блаженство движения! Он провел весь день за рулем неподалеку от своего жилья на Ленте, прислушиваясь к стрекоту вертолетов. Он ждал, когда сигнал к началу старта достигнет центра города. Однако нарастающий рев моторов не доносился до его улицы. В последнее время он не видел ни одной машины в движении, лишь слышал отдаленный гул. Только теперь и этого не случалось. Возможно, старт — всего лишь иллюзия, вызванная паникой, возникшей оттого, что кто-то начал разогревать двигатель и подзаряжать аккумуляторы. А ночью ему снился другой старт. Хотя, возможно, все происходило на самом деле, так как при пробуждении сиял яркий свет, который угас, не успел он стряхнуть с себя остатки сна. И наяву четко виделись ряды машин, в каком-то танце движущиеся по широкой улице. Сон или не сон, какая разница. Он опять задремал. Разбудила его семья в машине, стоящей впереди. Готовили завтрак. Автомобиль был оборудован плитой, и папаша жарил мясо, купленное у разносчика за пару кварталов отсюда. Скорее всего он готовил бифштекс. Пахло замечательно. Все в этой семье раздражало его, заставляло думать о том, чего ему не хватало. Дочь, красавица, работала рекламным агентом в какой-то огромной и совершенно безликой корпорации. Таким образом, она регулярно преодолевала Прозрачный Барьер. Следовательно, вся семья, папа и мама, процветает, купаясь в деньгах. Неудивительно, что уличные торговцы охотятся за ними, предлагая всяческую бакалею. А вот у него в карманах не наберется и двух долларов. По улице, пробираясь среди машин, как раз идет человек с кофе и булочками, но он не может себе позволить даже такой скромный завтрак. Деньги нужны позарез. Прошли слухи, что к югу от Восточной Тысяча сто девяносто четвертой улицы видели вертолеты службы социального обеспечения. Многие люди оставили машины и двинулись в южном направлении в надежде получить денежное пособие. Ему пришло в голову, что непредвиденное обстоятельство стало одной из причин захлебнувшегося старта: слишком много пустых машин. Да к тому же полно тачек, которые больше никогда не смогут принять участие в автопробеге. Скажем, та пожилая дама в изрядно потрепанной «импале», примостившейся неподалеку. Она уже оставила все надежды, сдалась и проводит время, тупо сидя на заднем сиденье. Племянник старухи, живущий в нескольких кварталах отсюда, приходил пару раз и возился с мотором, однако так и не сумел починить колымагу. Еще один потерянный участник автопробега в случае внезапного старта. Вероятно, ему тоже лучше отправиться в центр для получения пособия, которое должно буквально упасть с неба. Давненько, однако, в этот район не залетали муниципальные вертолеты. Зато в воздухе с избытком хватает коммерческих транспортных средств на воздушной подушке. Рекламные вербовщики и роботы обслуживания сопровождали девушку из соседнего семейства, а также других подобных ей агентов в мир по другую сторону Прозрачного Барьера. Мир квартир вполне реален. У него тоже имелась квартирка на Ленте. В ней четыре комнаты и две ванные. Расположена на Восточной Тысяча двести пятнадцатой улице, всего в нескольких кварталах отсюда, но совсем в другом мире, далеком от уличной жизни, отделенном от нее Прозрачным Барьером. Он хотел бы поселиться там еще до того, как привезут мебель. Не терпелось обжить квартирку. Он не обращал внимания на яркий солнечный свет, мешающий смотреть телевизор, вмонтированный в приборную панель. Старался не замечать суету семейства из стоящей впереди машины. Соседи постоянно гремели каким-то барахлом, доставали вещи из багажника, а потом возвращали назад. Им плевать на чужие невзгоды. Он стал просматривать видеокассету с изображением интерьера квартиры. Крикливый голос попугая-риэлтора вызывал раздражение, поэтому он убавил звук и в полной тишине позволил своим мыслям гулять по пустым пространствам. Комнаты медленно раскрывались, как бы предлагая себя камере агента по операциям с недвижимостью. В то время как съемка проходила в ванной, он нащупал под сиденьем бутылку, открыл ее и помочился. Затем камера переместилась в прихожую. Именно тогда он и заметил тень. Всего на мгновение. Он перемотал пленку назад, чтобы как следует рассмотреть детали. На дальней стене прихожей камера идеально зафиксировала момент схватки. Мужчина сжимал руками шею женщины небольшого роста. Он неистово тряс ее, а потом изображение исчезло. Все как в пантомиме, типа шоу Панча и Джуди, место действия — та самая квартира на Ленте. Почему же он раньше ничего не заметил? Сколько уж раз просматривал эту пленку. Он снова перемотал кассету. Краткий эпизод, но тем не менее ошибки быть не может. Ужасная по своему зверству сцена. Хорошо бы просмотреть все медленно, кадр за кадром — движение просто стремительно. Кто же убийца? Хозяин дома? Риэлтор? Но в чем причина? Является ли жертва бывшей жилицей? Вопросы, сплошные вопросы. В голове гудело. Замедленный просмотр ничего не дал, внимание рассеивалось. Обязательно нужно провести расследование, преодолеть кризис, сбросить с себя многодневное оцепенение. Он столько дней проторчал на этом чертовом перекрестке. Почему он не отправился в центр города несколько месяцев назад? Ладно, посмотрим еще раз, чтобы навсегда запомнить тень, силуэт, неясные черты на размытом видеоизображении. Какого черта он этим занимается? Будто составляет полицейские описания своих галлюцинаций. Снова просмотр. С каждым разом восприятие все острее. Прямо дыра образовалась на пленке в этом самом месте от многочисленных перемоток. На данном этапе запись — единственная улика. Он выключил видео и бросил кассету в сумку, где уже лежали записная книжка, очки, новая пара носков. Выйдя на улицу, запер машину, приложил руку к воображаемой шляпе, здороваясь с пожилой дамой, и пешком отправился на восток по Западной Тысяча двести восьмой улице. Пришлось свернуть и пройти пару кварталов задворками, чтобы не столкнуться с флотилией воздушных санитарных грузовиков, моющих сверху пенистой водой застывшие на одном месте автомобили. Они покорно принимали искусственный дождь и, впитывая в себя благодатную влагу, засыпали. Сатураторы. Придурки. Намокали салоны, мягкая прогнившая обивка, потрескавшиеся приборные щитки. Гасли огни на крышах машин, уничтожались садики в багажниках, мыльные пузыри губили слабые побеги. Дети кричали и смеялись. По улицам текли потоки воды, смывая отовсюду дерьмо в водостоки. Больше всего нечистот накопилось под колесами авто в близлежащих бедных кварталах. Люди бранились и поднимали ноги, чтобы не намочить обувь. Он избежал потоков грязи. На следующем перекрестке наткнулся на толпу зевак, глазеющих на двух девчонок-подростков во внутренней части города по другую сторону Барьера. Они выехали из жилого дома на роликовых коньках и отправлялись на экскурсию обозревать трущобы. Запертые в мрачных строениях Прозрачного Тупикового Барьера, они походили на призраков, темные привидения. Проезжая сквозь почтительно умолкнувшую толпу, девчушки хихикали. Пришельцы из внутреннего мира казались, пожалуй, эманацией самого божества. Никто даже не попытался попросить у них мелочи или побеспокоить каким-то иным образом, ибо они принадлежали другой вселенной. Девчушки, разумеется, не обращали ни на кого внимания. Лица прикрывала вуаль сумерек. Они походили на странных ночных существ, проникающих в дневную жизнь. Хотя им самим существа в машинах и на улицах, очевидно, казались темными и недосягаемыми. Он плечами прокладывал себе путь в толпе онемевших от удивления людей. И как только преодолел это препятствие, увидел перед собой того, кого искал. Человек, со всех сторон окруженный транспортными средствами, находился на том же месте, где они в последний раз виделись. Он поддерживал деловые отношения с этим торговцем недвижимостью на Ленте, который теперь сидел в кресле на крыше своего «сентра», принимал солнечные ванны и жевал сандвич. Заднее сиденье завалено риэлторскими видеопленками, домашним порно, а на местах для пассажиров лежали две магнитофонные деки для записи звука. Серебристые лучи утреннего солнца падали на автомобиль, казавшийся крохотным среди огромных, окружающих его башен. Соседи торговца также вылезли на крыши. Одни нежились на солнышке, другие сушили одежду.

— Эй, там, наверху. Приятного аппетита. Помните меня? Собственно, я хотел бы поговорить с вами об одной видеозаписи.

— Никаких субсидий не будет, — сухо заявил дилер, даже не взглянув вниз.

— Дело совсем не в этом. Я увидел кое-что на пленке. Не могли бы мы посмотреть вместе?

— Не вижу никакой необходимости, если речь не идет о выплатах компенсаций. Остальное меня не интересует.

— Послушайте, тут пахнет уголовщиной. Я полагаю…

— Вы из полиции. Так бы сразу и сказали.

Дилер по-прежнему не смотрел вниз.

— Нет-нет. Я занимаюсь частным сыском. Работаю не то чтобы в стороне от закона, а скорее параллельно с представителями власти. Веду свое расследование, а потом передаю полицейским собранные материалы, если только они идут на благо правосудию. Сейчас столько коррупции…

— Вот и передайте им, что там у вас есть, — сказал торговец.

— Мне очень важно узнать ваше мнение. Посмотрите, пожалуйста, видеозапись.

Неясно, стоит ли льстить этому человеку или надо угрожать ему. С самого начала следует придерживаться какой-то одной тактики.

— Сожалею, но сегодня у меня выходной, — сказал делец, не поворачивая головы. Он начал есть сандвич с другого бока. Вдруг что-то вывалилось из него и упало на крышу: кусок сыра или мясо. Может быть, рыба.

— Дело в том, что мне показалось, будто я увидел на пленке момент убийства в квартире.

— Такое вряд ли возможно.

— Знаю. Только я видел.

— Убийство, да? — Казалось, сообщение не произвело на торговца большого впечатления. — Расчлененка. Окровавленные куски тела и все такое?

— Нет. Не говорите глупостей. Я видел лишь тени.

— Гм-м…

— Все промелькнуло так быстро, что можно было и не заметить. Кстати, у вас не найдется еще одного сандвича?

— Нет. Так эта ваша тень, она вдруг появилась и сразу исчезла, что ли? Возможно, какая-то неисправность.

— Ни в коем случае. Все записано на пленке.

— У вас, наверное, монитор шалит.

— Да нет же… — Теперь он не на шутку рассердился. — Я видел человека, то есть тень. Она душила другую тень.

Кусочек сандвича, валяющийся на крыше, сжимался и менял цвет в лучах солнечного света.

— Да уж, — проговорил дилер. — Скорее всего какой-то трюк. Специальные эффекты, действующие на подсознание.

— Что? Ради чего риэлтор станет воспроизводить специальные эффекты на своей рабочей пленке?

— Возможно, они считают, что элемент таинственности и скрытой угрозы придает квартире некую притягательность и делает ее особенной в глазах потенциального покупателя.

— Сомневаюсь…

— Не исключено, что они недавно узнали о существовании черного рынка, где продаются подобные кассеты, и пытаются кое-кого предупредить таким вот образом.

— Тут что-то не так. В любом случае я о такой ерунде никогда не…

— Так, может быть, я веду двойную игру и являюсь убийцей. Рассматривали такой вариант?

— Вы смеетесь надо мной.

— И не думаю. Если вы в состоянии раскрывать преступления по ту сторону Барьера, почему я не могу совершать их? — Смех дельца напоминал лай гиены. — Нет, серьезно, — продолжал он, — если хотите поменять вашу кассету на пленку без момента убийства, я готов предоставить кредит на следующую запись. Вы заплатите ровно половину стоимости…

— Благодарю вас, но я сохраню мою.

Он обескуражен, голоден, однако не может себе позволить злиться. В любом случае какую еще помощь он ожидал получить от дилера? Дело-то крупное и не по зубам простому посреднику.

— Удачи, Шерлок Холмс, — говорит делец. — Кстати, не стесняйтесь повсеместно обсуждать эту тему. Пусть вас ничего не сдерживает. Мой бизнес ничуть не пострадает. Скорее наоборот. Люди любят убийства. Только вот лучше бы мы имели осязаемую плоть, а не промелькнувшие тени. Жалкие обрывки, так сказать.

— Что ж, хорошо. Огромное вам спасибо за помощь. Всего наилучшего.

Торговец помахал рукой в знак прощания. Он ответил тем же и вновь стал пробираться среди автомобилей, изо всех сил игнорируя бурчание в животе. У него есть цель. Убийца все еще на свободе. Он шел мимо подростков, терроризирующих целый квартал автомобилей. Мальчишки играли в какой-то усложненный вариант «догонялок». Орали и носились по всему недавно вымытому району. Под машинами текли грязевые потоки, громко плакали младенцы. Продавцы, торгующие вразнос, то и дело предлагали ему какую-то снедь, купить которую он не мог. Фермер пытался всучить котят. Хочешь, держи их дома, а то — съешь хоть сейчас. А вот жалкая пародия на старт: три авто дергаются взад и вперед в попытках изменить место стоянки. Бессмысленно. Полный идиотизм. Одна из машин даже заехала на тротуар, но никто не обращает на нее никакого внимания. Он подошел к своей машине и, вставляя ключ в замок, увидел девушку из автомобиля соседей. Одетая в красное платье, она стояла на капоте, поджидая вертолет с рекламщиками, которые должны ее подобрать. Кстати, она выглядела на миллион долларов. Братишки поблизости не наблюдалось. Возможно, играет в «догонялки» с другими пацанами. А родители на месте. Занимаются хозяйством. Папаша чистит гриль и выбрасывает всю грязь за окно. Мамаша развешивает выстиранную одежду, упаковывает что-то в узлы. Вдруг его озарило. Он подошел к девушке.

— Вас зовут Маргарет, не так ли? — Она улыбнулась и кивнула. — Очень хорошо. Вы должны меня знать. Я ваш сосед. Мне нужна работа на пару дней. Как вы думаете, рекламщики возьмут меня?

— Трудно сказать наверняка. Это непредсказуемые люди. — Любезно улыбается. Кажется, слегка смущена. Они так долго живут по соседству, но еще ни разу не разговаривали друг с другом.

— Однако вы всегда… — Он махнул рукой.

— Да, с ними можно поговорить.

На мгновение оба испытывают чувство неловкости, умалчивая о том, что им известно. По крайней мере он в курсе. Она — красивая девушка, что во многом предопределило выбор работодателей. Но удастся ли получить работу?

— Если вы не возражаете, я все же попробую обратиться к ним напрямую, — сказал он.

— Нет-нет, — запротестовала она, видимо, испытывая облегчение. — Я замолвлю за вас словечко. Могу предложить…

Теперь он чувствовал себя не в своей тарелке и поспешил рассыпаться в благодарностях.

— О, вы так добры. Большое спасибо. Где мне подождать? Не здесь же, возле вашей машины?

— В чем дело? — Папаша выглянул из двери, но дочь замахала руками.

— Это наш сосед. Успокойся. Ты его знаешь. Он хочет, чтобы мы помогли ему устроиться в рекламное агентство.

— Хорошо, дорогая. Я слежу за тобой.

Она вдруг схватила его за руку.

— Смотрите.

Вертолет, который она поджидала, приземлился на тротуаре за полквартала от них, прямо возле омерзительной гигантской скульптуры у центрального входа в здание, где располагался недавно опечатанный офис.

— За дело, ребята, и ни пуха вам, — напутствовал их папаша.

— Пошли, — сказала девушка.

Такое проявление дружелюбных соседских чувств явилось для него подлинным сюрпризом. Он всегда чувствовал, что семья в автомобиле сторонилась его. Выходит, это лишь плод болезненного воображения. Маргарет окружала такая добрая приятная аура. Неудивительно, что рекламное агентство охотно принимало ее на работу.

— Надо спешить, — проговорила Маргарет, взяла его под руку, и они стали прокладывать себе дорогу среди множества сгрудившихся машин, беспорядочно снующих под ногами детишек, собак и торговцев, пытающихся извлечь для себя выгоду в толпе зевак, которых всегда привлекали подобные вертолеты.

Он крепко сжимал свою сумку с видеопленкой и носками, опасаясь, что в такой толчее кто-нибудь похитит ее. Девушка замахала руками, стараясь обратить на себя внимание. Наконец один из двух роботов, стоящих у входа, заметил ее и подал знак приблизиться. Они поднялись на крыльцо.

— Входите в помещение, — велел робот.

Уродливые маленькие агрегаты с мозговыми коробками, выставленными напоказ. Притом еше и ужасные кривляки. Он с первого взгляда возненавидел их.

— Я привела новичка, — заговорила девушка, подталкивая его вперед, чтобы он оказался на виду.

Совершено ограбление квартиры. Прибыла полиция. Четверо полицейских и собака. Трое совсем молодые — практически мальчишки. На ремнях висят гудящие и потрескивающие рации. Самый старший командовал, юнцы беспрекословно подчинялись его приказам. Собака тихо сидела на одном месте. Они спросили, какие вещи пропали. Мы отвечали, что толком пока не знаем — точно исчезли телевизор и факс. Один из них записывал показания. У него заметный тик, глаз постоянно дергается.

— Что еще украдено? — спросил старший полицейский.

Мы не знали. Вот тогда они и принесли небольшой контейнер без этикетки и принялись обрызгивать помещение. Правда, сначала натянули что-то вроде респиратора собаке на морду. Сами оставались без масок. Нам тоже не предложили никаких защитных средств. Беспокоились лишь о собаке.

— Отойдите в сторонку, — велели они.

Опрыскивали комнату по кругу, постепенно приближаясь к углам. Брызги попадали как на нас, так и на полицейских.

— Что это такое? — осведомились мы.

— Аэрозоль, — объяснил старший, — он делает пропавшие вещи видимыми.

Аэрозоль повис по всему дому словно затяжной дождь. Вскоре в разных местах проявились, слабо светясь, украденные грабителями вещи. Свечение по цвету напоминало окраску лосося. На столе обнаружился образ шкатулки, где хранились драгоценности, подаренные нам матерью Эдди. Нежно поблескивали образы телевизора и факса. На полках аэрозоль указал на отсутствие украденных плейера, фотоаппарата и пары запонок. От них исходило то же самое свечение. В спальне лежал вибратор Эдди, который светился как урановый стержень. Мы разбрелись по квартире в поисках вещей. Полицейский с тиком записывал появляющиеся предметы. Эдди назвала вибратор массажером. Собака в маске следила за происходящим слезящимися глазами. Я не чувствовал постороннего запаха.

— Как долго продолжается действие препарата? — спросили мы.

— Примерно один день, — ответил полицейский, обрызгивающий комнату. — Вы видите пропавшие вещи, но не можете ими пользоваться. На самом-то деле они исчезли.

— Попробуйте прикоснуться, — сказал старший, указывая на светящуюся шкатулку.

Мы попытались, но там ничего не было. Наши руки прошли через видимые, но отсутствующие объекты.

Они спросили о соседях. Мы ответили, что доверяем всем в доме. Полицейские осмотрели запасной пожарный выход. Собака чихнула. Они сделали несколько снимков. Похоже, грабители проникли через окно. Эдди положила книгу поверх светящегося вибратора на тумбочке возле кровати. Он все равно просвечивался, как бы вырисовываясь на фоне книги. Мы спросили, не хотят ли они осмотреть комнату на предмет отпечатков пальцев. Старший полицейский покачал головой.

— Злоумышленники были в перчатках, — сказал он.

— Откуда вы знаете? — спросили мы.

— Резиновые перчатки оставляют осадок в виде порошка, — ответил он. — Вот почему собака чихает.

— Ах так.

Полицейские продолжали фотографировать.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить?

Старший отказался. Один из юнцов признался, что у него аллергия, такая же, как у собаки. Остальные полицейские рассмеялись. Эдди налила себе мартини. Полицейские пожали нам руки и удалились, оставив дежурный номер телефона. Шкатулка, запонки и прочие похищенные предметы все еще светились. Вдруг Эдди заметила, что полицейские оставили пульверизатор. Она взяла в руки баллончик и сказала:

— Не нравятся мне эти полицейские.

— Ты хочешь сказать, что они слишком молоды?

— Нет. Они всегда выглядят моложаво. Просто на улице это не так заметно. Там ты обращаешь внимание на форму, а в помещении становится ясно, что они едва достигли возраста, когда можно голосовать.

— Что ты собираешься делать с баллончиком? — спросил я.

Она вертела контейнер в руках.

— Ничего. А тебе полицейские не показались странными?

— Ты имеешь в виду того, который шепелявил?

— Он не шепелявил. У него дергался глаз.

— У одного из них тик, а еще один заикается. По-твоему, это странно?

Эдди продолжала рассматривать баллончик.

— Положи на место эту штуковину, — попросил я.

— Не беспокойся. Сама не знаю почему, но в них чувствуется что-то необычное. Как ты считаешь, они сами проявляют фотографии, Арон? Разве в полицейском участке есть специальная лаборатория?

— Вполне возможно.

— Думаешь, пропавшие вещи будут видны на снимках? Ну, те самые, которые выявил аэрозоль.

— Не исключено.

— Пусть спрей останется дома. Посмотрим, придут ли они за ним.

— Положи его на стол.

— Давай лучше спрячем баллончик подальше.

— Может быть, сейчас полицейские занимаются инвентаризацией в участке. Обнаружат пропажу и вернутся за ней.

— Так если мы спрячем…

— В таком случае у нас будет виноватый вид.

— Но мы же ничего не украли. Напротив — к нам залезли воры. Полицейские просто забыли здесь баллончик.

— Лучше все же положить его на стол.

— Интересно, опрыскивают ли они участок, выясняя, что у них пропало?

— И поскольку спрей у нас…

— Они никогда не узнают, что случилось!

Эдди пронзительно захохотала. Я тоже рассмеялся. Мы сидели на диване. Подвинулся к ней поближе, и мы веселились, как обезьяны в зоопарке. Потом я положил руку на баллончик.

— Дай его мне, — сказал я.

— Отпусти. — Она перестала смеяться и прижала к себе контейнер. Я тянул его в свою сторону, она — в свою. Мы боролись за спрей.

— Отдай, — настаивал я, а сам отпустил баллончик и начал щекотать Эдди. — Отдай, отдай, отдай!

Эдди изобразила на лице гримасу и отстранилась от меня.

— Не смешно, — заключила она.

— Полиция потеряла свой спрей! — воскликнул я, продолжая щекотать ее.

— Не смешно, не смешно.

Она шлепнула меня по рукам и встала.

— Ладно. Ты права. Совсем не смешно. Положи эту штуку на стол.

— Давай вернем ее. Ты же сам говорил.

— Я слишком устал. Пока спрячем. Вернем завтра.

— Хорошо. Я сама спрячу. Закрой глаза.

— Не хочу играть в прятки. Закроем спрей в каком-нибудь тайнике.

— К чему такой ажиотаж? Можно просто положить его на стол.

Она положила баллончик на стол рядом со светящейся шкатулкой.

— А вдруг кто-то еще проникнет в нашу квартиру и похитит его? Не исключено, что к нам ворвется полиция.

— Ты все усложняешь.

Я приблизился к столу.

— Просто я устала. — Эдди притворно зевнула. — Какой тяжелый день.

— Мне плевать на похищенные вещи. Даже скучать по ним не буду.

— В самом деле?

— Ненавижу телевизор и факс. Терпеть не могу шкатулку.

— Посмотрим, что ты скажешь завтра, когда их изображение исчезнет навсегда.

— Я люблю только тебя одну.

Я схватил контейнер с аэрозолем. Эдди также уцепилась за него.

— Отпусти, — проговорила она.

— Люблю тебя одну. Ты смысл моей жизни. Мы вновь стали бороться за спрей. Вместе упали на диван.

— Мы поставим его на стол, — предложила Эдди.

— Хорошо.

— Отпусти.

— Сначала ты.

— Нет, давай отпустим вместе. Разом. Мы поставили баллончик на стол.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила она.

— Вполне возможно.

— А о чем ты думаешь?

— О том же, о чем и ты.

— Я ни о чем не думаю.

— И я тоже.

— Обманщик.

— Скорее всего у нас ничего не выйдет, — предположил я. — У полиции нет такой ерундовины.

— Но почему бы не попробовать?

— Не стоит.

— Ты же говоришь, что ничего не получится.

— Прекрати. В баллончике отравляющие вещества. Видела, как они закрывали собаке морду?

— Но сами-то они никак не предохранялись. К тому же я спрашивала у них, когда ты выходил в другую комнату. Полицейские ответили, что делают это для того, чтобы избавить нас от неприятного зрелища. Оказывается, пес ест очень неряшливо. Аэрозоль показывает то, что он проглотил незадолго перед экспериментом. По их словам, картина отвратительная.

— Теперь, по-моему, ты врешь.

— Давай посмотрим.

Я вскочил на ноги.

— Если обрызгаешь меня, получишь сдачи, — крикнул я.

Струя аэрозоля ударила в меня. Мокрый туман окутал все мое тело, словно парашют, опустившийся сверху. Возник образ Лусинды. Вокруг нее распространялось бледно-розовое свечение.

Лусинда стояла абсолютно голая. Короткие волосы, как в те времена, когда мы жили вместе. Голова покоится на моем плече, руки обнимают мою шею. Она прильнула ко мне, к моей рубашке и жилету. Груди прижимаются к телу, однако я не ощущаю прикосновения. Колени упираются в мои ноги. Отступаю назад, но Лусинда следует за мной. Светящаяся и бестелесная. Поворачиваю голову, чтобы увидеть лицо. Оно выражает безмятежное спокойствие. Глаза полуоткрыты.

— Ну вот, — заговорила Эдди, — сработало.

— ДАЙ ЕГО МНЕ!

Я устремился за контейнером. Эдди уклонилась. Я схватил ее за руку и потянул за собой на диван. Теперь вместе с Лусиндой нас стало трое. Причем последняя фигурировала в обнаженном виде. В борьбе за баллончик мы проходили через светящееся тело Лусинды, сквозь ее руки и ноги.

Я крепко ухватился за контейнер. Эдди не отпускала его. Четыре руки на маленьком баллончике. И тут он сработал. Кто-то из нас нажал на форсунку. Не знаю, кто именно. Только не Лусин-да.

Капельки аэрозоля окутали нас, и появился Чарльз. Он нависал над Эдди и тоже был голый, как и Лусинда. Светящиеся плечи, ноги и зад покрывали нежно-розовые волоски, словно ореол вокруг электрической лампочки. Рот открыт. Вместо лица клякса. Словно кто-то изъял его, как картинку из книжки.

— Ладно, — сказал я. — Ты своего добилась.

— Я ничего не добивалась, — возмутилась Эдди.

Мы положили баллончик на стол.

— Как долго продолжается действие жидкости? — спросил я, стараясь не глядеть на Лусинду, которая находилась совсем близко.

— Около суток. Сколько сейчас времени?

— Уже поздно. Я устал. Полицейские сказали, что эффект длится один день.

— Они имели в виду сутки.

— Значит, завтра все нормализуется.

— Не думаю.

Я посмотрел на телевизор, потом на запонки. Взглянул на задницу Чарльза.

— Надеюсь, призраки растают в лучах утреннего солнца, — предположил я.

— Может быть.

— Вероятно, они не видны в темноте. Когда совсем темно. Давай ложиться спать.

Мы пошли в спальню. Все четверо. Я снял туфли и носки.

— Они скорее всего прилипают к одежде. Сейчас я полностью разденусь и отнесу свои вещи в другую комнату…

— Попробуй.

Я снял штаны и куртку. Лусинда льнула ко мне, а не к моей одежде. Голое розовое колено прикасалось к моей ноге. Начал снимать рубашку. Эдди смотрела на меня. Голова Лусинды покоилась на моем обнаженном плече.

— Оденься, — велела Эдди.

Я подчинился. Мы легли в одежде поверх покрывал. Лусинда и Чарльз следовали за нами. Я не знал, куда деть руки. Интересно, что чувствовала Эдди по поводу мутного лица Чарльза и его широко разинутого рта. Радовало то, что у Лусинды все нормально с физиономией.

— Выключи свет, — сказал я. — В темноте они станут невидимыми.

Эдди щелкнула выключателем. Комната погрузилась во мрак. Чарльз и Лусинда светились над нами нежно-розовым светом. Свечение также исходило от вибратора, лежащего на тумбочке, и от циферблата моих часов.

— Закрой глаза, — прошептал я.

— Сначала ты, — ответила она.

Бумажные фонарики со свечками внутри сверкали вдоль всей аллеи. Легкий ветерок колебал пламя. В доме наверху мелькали тени, раздавался смех. Пульсирующие звуки музыки, доносившиеся сквозь туманную дымку, проникали на засаженную эвкалиптами лужайку. Доран, Топ, Айви и Миранда поднялись на крыльцо и смешались с толпой. Поцелуи, сигаретный дым, легкая сутолока у открытой двери. Доран заметил у входа знакомую девушку.

Он подмигнул ей и улыбнулся. Пожалуй, не стоит так откровенно таращить глаза. Надо скрывать свои чувства. Девушка заметила его и узнала. Открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут же плотно сжала губы. Топ, Айви и Миранда протиснулись на кухню, настойчиво прокладывая себе путь к напиткам на стойке бара и в холодильнике. Доран немного задержался. Он подал знак рукой своей знакомой и направился к ней. Девушка отошла от своих друзей.

Фойе освещалось гирляндой красных пластмассовых фонариков в виде перцев. Огоньки волнами спускались с потолка. Яркие световые пятна окрашивали румянцем оживленные лица гостей.

— Откуда-то я вас знаю, — обратился он к девушке.

— Я думаю о том же.

— Вы знакомая Джорна?

— Какого Джорна?

— Ладно, не важно. Мне казалось, что Джорн — хозяин этого дома. Не понимаю, почему я заговорил о нем. Лично я с ним не знаком. А может, это она?

— Меня пригласили друзья, — объяснила девушка. — Даже не знаю, кто устраивает вечеринку. Не уверена, что они сами в курсе.

— Меня тоже затащили сюда приятели, — признался Доран. — Постойте. Вы, случаем, не работаете официанткой в «Элизионе» или «Дунмаркете»?

— Я приезжая. Но мы определенно где-то встречались.

— Наверняка. Ваше лицо мне знакомо.

Приходилось повышать голос из-за шума, царящего в фойе. Со всех сторон их теснили вновь входящие приглашенные. Доран махнул рукой в сторону выхода.

— Поговорим где-нибудь в сторонке?

Они свернули за угол и остановились на поляне рядом с танцплощадкой, где толпилось не меньше праздных гуляк, чем на кухне и в фойе. Они устроились в полумраке на скамейке подальше от яркого света и веселой болтовни гостей. Девушка держала в руках пластмассовый стаканчик с красным вином. Доран остался без выпивки и чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я с ума сойду, если не вспомню, где мы встречались, — заявил он. — Где вы окончили колледж?

— В Сандстроме, — ответила она.

— А я — в Вагари. — Доран смутился, понимая, что сообщил очень интимную информацию. Да, он один из этих типов, обучавшихся в Вагари. — Однако мои знакомые посещали Сандстром. Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Мне — двадцать восемь. Мы учились почти в одно время. — Вряд ли выбран правильный курс. Тем не менее он настаивал: — Имя Джилли Норманн говорит вам о чем-нибудь?

— Похоже, это женское имя.

— Да. Впрочем, не важно. Где вы живете?

Она назвала город, в котором он никогда не был.

— И давно вы туда переехали?

— Сразу после окончания колледжа. Уже пять лет прошло.

— А откуда вы родом?

Она назвала город, с которым его абсолютно ничего не связывало. Никогда даже не доводилось ездить в близком направлении.

— Всю жизнь провели в родном городе? — спросил Доран.

Он напрягал память, однако не мог вспомнить ни одного знакомого из тех мест.

— Да. — Вопрос вызвал защитную реакцию. — А вы где жили?

— Здесь или неподалеку. Нет, это просто смешно. Вы мне точно кого-то напоминаете.

— Вы мне тоже.

В голосе девушки звучала обреченность.

— Кто ваши друзья?

— Бен и Мэлори. Вы их знаете?

— Нет. А вы часто приходите сюда?

— Впервые.

— Вы случайно не бывали в летнем лагере Дрюсмор?

Доран мысленно наблюдал за тем, как меняются его чувства по отношению кдевушке. Словно луч света, прошедший сквозь призму. Изменения нарастали по мере того, как он пытался рассматривать ее образ в каждом из предложенных контекстов. При мысли о летнем лагере ему подумалось, а вдруг она была свидетельницей его позора на поле для игры в мяч? А еще она могла целоваться со старшими мальчишками, тогда как сам он и не знал тогда, что такое поцелуй.

— Нет.

— Туманный Дрюсмор…

— Никогда не была в лагере.

— Ладно, подождите. Забудем о лагерях. Должно быть, мы встречались совсем недавно. Чем вы занимаетесь?

— До последнего времени я работала в группе поддержки конгрессмена Гошена в период избирательной кампании. Мы проиграли. Теперь я между небом и землей. А вы где работаете?

— Я свободный человек. Помогаю одному художнику. Слышали о Лондоне Джеркинсе?

— Нет.

— Основная особенность его творчества — яркие пурпурные зигзаги. Они присутствуют практически во всех картинах, словно подпись автора. А рисую их я.

Он изобразил зигзагообразное движение с завитушкой в конце.

— Сейчас у меня получается гораздо лучше, чем у самого художника. Вам приходилось много разъезжать во время кампании конгрессмена?

— Я вообще никуда не ездила. В основном занималась дизайном брошюр и плакатов.

— Значит, у нас схожие занятия.

— Только теперь у меня нет никакой работы.

Она взмахнула рукой, имитируя его зигзагообразную завитушку.

— Так вот почему вы посещаете вечеринки в отдаленных городах и наконец добрались до наших краев.

— Но вы даже не знали, какого рода Джорн — мужского или женского. Меня-то хозяину по крайней мере представили, хотя я и не запомнила имя.

Доран поднял вверх руки. Вовсе не хотелось проявлять пренебрежительное равнодушие.

— Все-таки откуда я вас знаю? Я не хочу давить на вас, поймите. Но вы ведь тоже пытаетесь вспомнить, не так ли? Вы же меня узнали.

— Когда вы вошли, мне показалось, что мы встречались. Однако теперь у меня уже нет той уверенности.

— Да. Я тоже начал сомневаться, видел ли я вас раньше.

Заглянув через плечо девушки, Доран заметил в роще пару приземистых пушистых комочков бледно-рыжего цвета. Белки? Лисы? Еноты? Он хотел привлечь к ним внимание девушки, но в этот момент из-за дома вышел Топ и направился прямо к скамейке. Доран опустил руку, слова замерли у него на устах. Крошечные создания отчаянно копошились в кустах, словно куда-то торопились. Потом шум затих.

Топ держал в руках наполовину пустой бокал с вином. На щеке следы помады. Доран хотел стереть ее, однако Топ резко уклонился и в упор посмотрел на приятеля.

— Куда ты исчез? — спросил он, кивая в сторону девушки.

— Мы пытаемся вспомнить, откуда знаем друг друга, — ответил Доран. — Мой друг Топ. Извините, как вас зовут?

— Вивьен.

— Прекрасно. А я — Доран.

— Привет, Вивьен. — Топ поднял свой бокал и обратился к Дорану: — Ты идешь в дом?

— Конечно. Через минуту.

Топ недоверчиво посмотрел на него.

— Ну да. В любом случае мы будем тебя ждать. Я, Айви и Миранда. — Он повернулся к Вивьен: — Приятно было познакомиться.

С этими словами Топ покинул их, направляясь к дому.

— Вас ждут друзья? — спросила Вивьен.

— Наверное. Вас тоже?

— У меня совсем другое дело. Мои друзья — семейная пара.

— Они предоставляют вам возможность пообщаться с посторонними?

— А ваши знакомые не связаны семейными узами. Они просто встречаются, не так ли?

— Хороший вопрос. Полной ясности здесь нет. Должен признать, что они, возможно, поддерживают близкие отношения. Однако это всего лишь предположение. Как ваша фамилия?

— Рельф.

— Вивьен Рельф. Совершенно ничего мне не говорит. Я — Доран Клоуз. Может быть, вспомните такое имя?

Доран ощущал неловкость, ему очень хотелось выпить. В то же время разговор крайне заинтересовал его.

— Никаких ассоциаций.

— Мы перебрали все варианты?

— Больше ничего не приходит в голову.

— Нам не довелось жить в одном и том же городе, учиться в одной школе. Короче, быть где-то вместе.

Доран опять испытал неприятное чувство. Словно он встал не с той ноги и попал не на ту вечеринку. Или высадился не на той планете. Теперь стоит сделать один неосторожный шаг, и угодишь в пропасть.

— Полагаю, нет.

— Вы не работали на телевидении?

— Никогда в жизни.

— Где же мы все-таки встречались?

— Ума не приложу. К тому же сейчас вы мне больше не кажетесь таким уж знакомым.

— Вы мне тоже.

У Дорана кружилась голова, будто он стоял на краю скалы. Однако он ничего не имел против самой Вивьен Рельф. Она мучилась не меньше, чем он. Как раз это их и объединяло.

— Пойдете к друзьям? — спросила она.

— Думаю, да.

— Не расстраивайтесь.

— Все нормально, — соврал он.

— Может быть, еще увидимся.

— Отлично, знакомая незнакомка. Буду с нетерпением ждать новой встречи.

Доран нарочито торжественно протянул руку. Его снова охватило чувство неловкости.

Они пожали друг другу руки. В последнюю минуту Вивьен тоже как-то помрачнела.

Доран отыскал Топа, Айви и Миранду в комнате за кухней. Полутемное помещение освещалось лишь гирляндой елочных огоньков. Мебель практически отсутствовала, стояли лишь две огромные колонки, как бы приглашая к танцу. Но никто не пытался пуститься в пляс. В комнате находились лишь трое приятелей Дорана. Они тщетно пытались перекричать громкую музыку.

— Кто твоя новая знакомая? — спросила Миранда.

— Так, никто. Сначала мне показалось, что мы старые друзья.

— И ты вновь воспылал к ней страстью?

— Нет. Я испытал шок. Никак не мог вспомнить, где мы встречались, хотя она казалась мне очень знакомой. Самое странное, что она чувствовала то же самое по отношению ко мне.

Доран не мог описать одолевавших его чувств с помощью плохо пригодного для этой цели, неуклюжего и неповоротливого языка. Приходящие на ум фразы казались безжизненными и пустыми.

— Да, обычно такое переживается обеими сторонами.

— Что ты имеешь в виду?

— Абсолютно ничего.

— Посмотрите на людей вокруг вас. Готовы ли вы поручиться, что никогда не встречались с большинством из них ранее? Возможно, кто-то учился с вами в младших классах, с кем-то еще вы просто пересекались по жизни. Только это недоказуемо. Вот так и у нас получилось. На самом деле скорее всего мы никогда не знали друг друга.

— Возможно, вы встречались в самолете.

На этот вопрос Доран не знал ответа и промолчал.

Позднее тем вечером он вновь увидел Вивьен через дверной проем в соседней комнате. Вечеринка набирала обороты. Девушка разговаривала с каким-то мужчиной из числа гостей. Она все еще казалась ему знакомой, однако чувство узнавания притупилось, отошло на задний план, затвердело, словно янтарь, и повисло в воздухе. Сомнения приняли форму определенности. По всей вероятности, девушка надоела ему.

Прошло два года, и Доран вновь повстречался с Вивьен. Опять на вечеринке где-то в горах. Они почти сразу узнали друг друга.

— Я вас помню, — весело воскликнула она.

— Вы мне тоже знакомы. Где мы пересекались? — Доран напряг память. — Ну конечно. Как я мог забыть? Вы та самая девушка, которую я никак не мог вспомнить.

— Ода.

Вивьен сразу заметно погрустнела.

Оба молча размышляли о странных отношениях, сложившихся между ними. Секрет все еще не разгадан.

— Наши встречи напоминают мне книгу, которую уже читал раньше, — заговорил он. — Ты забыл содержание, однако с каждой новой строчкой восстанавливаешь дальнейший ход событий.

— Хотите сказать, что больше не будет никаких сюрпризов?

Она явно имела в виду себя.

— Странно, как можно…

Он подыскивал подходящее слово. Представить? Предопределить? Превозмочь?

— Похоже на застрявший автомобиль, разом остановивший все движение, — вслух размышляла она, не заинтересовавшись его незаконченной репликой. — Никакой аварии, ничего страшного. Просто полицейский машет рукой, чтобы вы проходили дальше, давая понять, что ничего особенного не произошло.

— Меня зовут Доран, — напомнил он ей свое имя.

— Вивьен.

— Да, конечно. Вас опять пригласили друзья?

— Ага. До того, как вы спросили, я и не знала, чья это вечеринка и что я здесь делаю.

— Возможно, вы искали меня?

— У меня есть друг, — сказала Вивьен. Она затронула скользкую тему. И прежде, чем он успел отреагировать на это замечание, добавила: — Шутка.

— Ах так.

— Просто не хочу, чтобы вы думали обо мне как Бен и Мэлори, будто я необходимая принадлежность любой вечеринки. Короче говоря, девушка на всякий случай. Без постоянного партнера.

— Нет, ни в коем случае. Вы та загадочная особа, которую я откуда-то… не знаю.

— Странно повстречаться дважды с человеком, о котором вам ничего не известно, в то время как вокруг тысячи хорошо знакомых людей. Со многими отношения налаживаются после первой же встречи.

— Так и хочется сказать, что мир тесен.

— А может быть, людей слишком много?

— Сейчас мне кажется, что все свидетельствует об обратном. То есть о том, что мир слишком велик.

— И то, и другое недоказуемо, — заключила Вивьен Рельф и пожала ему руку. — Желаю хорошо повеселиться.

В следующий раз он встретился с ней в авиалайнере при перелете на побережье. Доран занимал место в салоне первого класса, а Вивьен спешила мимо, пробираясь в самый хвост и прижимая к груди сумочку. Она не заметила его.

Он подумал, не велеть ли стюардессе отнести ей туда бутылку шампанского, как это практикуется в коктейль-залах. От господина за столиком ЗА. Но экипаж, очевидно, имел веские причины не разрешать делать подобные подарки. Весьма веские. И он оставил в покое Вивьен Рельф, решив посмотреть фильм. Орды варваров были отброшены назад и уничтожены.

Они встретились и разговорились при получении багажа. Вивьен, кажется, не особенно удивило его появление.

— Подобно разнородным предметам багажа, таинственным образом смешивающимся в темном чреве самолета и предстающим перед глазами владельцев при свете дня на гудящем металлическом конвейере, вы время от времени ярким лучом озаряете мое унылое существование, — продекламировал он экспромтом. — Доран Клоуз.

— Вивьен Рельф. — Она пожала его руку. — Полагаю, вы помните, как меня зовут.

— Вы, наверное, считаете, что я помешан на вас.

— Нет. Просто все почему-то легко запоминают мое имя. Оно застревает в мозгу.

— Ах вот оно что.

Она как-то странно посмотрела на Дорана, будто ожидая чего-то. Под рукавом ее платья он заметил больничный браслет из тонкой стали. На нем надпись: Вивьен Рельф, палата 315.

— Я бы хотел прокатиться с вами на такси, но меня встречают друзья.

— Нам все равно не по пути. Не судьба.

— Если я чему-то и научился в жизни, так это пренебрегать судьбой.

Мой дом хорошо защищен. Он окружен прочным, как стена, деревянным забором высотой в шесть футов. С улицы во двор заглянуть невозможно. Нижняя кромка калитки почти соприкасается с тротуаром, но открывается легко, никогда не заедает и не болтается. Несколько дней назад, возвращаясь домой, я по привычке с ходу распахнул калитку. На сей раз она не поддалась. Что-то крепко держало дверь изнутри.

Я разозлился, толкнул сильнее и кое-как протиснулся в открывшийся проем. На дорожке лежал, потирая ушибленную голову, неизвестный мне бродяга. Край калитки прилично задел его череп. После минутного замешательства я понял, что происходит. Он забрел сюда с улицы и прилег отдохнуть на солнышке. Живу я неподалеку от рынка. Скорее всего бедолага решил поспать после сытного обеда на близлежащей помойке. Бродяги порой ночевали там, скрываясь от неодобрительных взглядов.

Мой удар, однако, не причинил ему значительного вреда. Незнакомец издал какие-то нечленораздельные, скрежещущие звуки и перевалился на другой бок.

Вслед за этим между нами произошел весьма странный разговор.

— С тобой все в порядке? — спросил я нарочито сердито, испытывая некоторое чувство вины.

— Да, — отвечал он. Приглядевшись к его лысине, я сразу увидел, что серьезных повреждений нет.

— Нашел место, где спать, — с ходу придумал я, что сказать в свое оправдание.

Бродяга пробормотал что-то вроде: «За все приходится платить».

— Что ты говоришь? — хотел уточнить я.

— Во всяком случае, мы в расчете, — сказал он.

Или что-то типа того. Убедившись, что бродяга не получил никаких повреждений и сам по себе довольно безобиден, я направился к двери.

— Не рискуй так больше, — посоветовал я на прощание.

— Не беспокойся, — ответил он.

Я вошел в дом и на мгновение задумался о происшедшем. Только что по моей вине человек получил удар по голове калиткой. Что-то внутри меня настойчиво говорило, что это событие из ряда вон выходящее, крайность. Инцидент вызывал беспокойство. Я определенно никогда раньше не делал ничего подобного.

Однако потихоньку все пришло в норму. Я просто не мог долго размышлять о таких пустяках.

Собственно, рассказал я об этом эпизоде только потому, что он проливает некий свет на случившееся с Мэтью.

В средней школе мы с Мэтью частенько практиковали одну шутку, которая, по моему мнению, характеризовала наше чувство юмора тех лет. В школе проводился факультатив для музыкально одаренных учеников. По этой причине, а может, и вообще без всякой причины, в центре фойе стоял большой бронзовый бюст Тосканини. Великий дирижер невозмутимо взирал на нас с видом полного превосходства. Слегка окислившиеся густые волосы откинуты назад: по замыслу скульптора, их ласкал нежный ветерок. Его запросто можно было принять за какого-нибудь генерала или знаменитого футболиста, но именная дощечка на подножии пьедестала сообщала, что перед нами не кто иной, как маэстро Тосканини. Мне кажется, только мы с Мэтью обращали внимание на скульптуру. Вряд ли кто-то из других учеников подтвердил бы существование бюста, если бы мы заговорили с ним о Тосканини. Да мы никогда и не заговаривали.

Казалось, между нами и неким невидимым охранником или сторожем сохранялась негласная договоренность относительно традиционного розыгрыша. Каждую неделю в течение всего полугодия мы с Мэтью после уроков водружали вырезанные из бумаги очки с веревочками на сверкающие глаза дирижера. К нашему утреннему приходу в школу очков на месте уже не было. Возможно, их снимали через несколько минут после нашего ухода, но это не играло никакой роли. Бумажные очки довольно смешно смотрелись на бронзе, однако здесь шутка только начиналась.

На самом деле нас прикалывало бесконечное повторение фразы: «Очки Тосканини». Будто они являлись некой вехой, придававшей нам уверенности в непредсказуемом и хаотичном мире. О чем бы мы ни говорили, всегда можно было к месту и не к месту сослаться на очки. «Что тут непонятного, старик? Все ясно. Как очки Тосканини». «Круто, чувак, как очки Тосканини». Или: «Это может подождать, как очки Тосканини». Если один из нас забывал то, что хотел сказать, другой осторожно намекал: «Речь идет об очках Тосканини?»

Невинное развлечение касалось тщетности мирской суеты и в то же время закаляло волю, формируя наши личности. Если очки долго не упоминались в разговоре, нам явно чего-то не хватало. Казалось, весь наш мир держался на этой шутке. Бумажные очки символизировали слабый детский протест против прочного бронзового мира взрослых. Жизнеспособны ли мы? Надо ли нам в чем-то убеждать других или достаточно вселить веру в самих себя?

В школьной жизни эти вопросы играли значительную роль. Пусть мы считали себя умнее учительницы английского языка, тем не менее она могла спокойно провалить нас на экзаменах зато, что мы убегали с уроков и курили травку в парке. Справедливо ли это? Мы бросили вызов, и она его приняла. Когда пришло время поступать в колледж, мы вдруг поняли, чего стоили наши проделки. Вы никогда не попадете в престижное высшее учебное заведение посредством всяких там шуточек.

Однако у меня все получилось. Для написания сочинения при поступлении в Йельский университет я воспользовался десятистраничным комиксом, где героя обуревали духовные поиски. Работа заняла три недели. В течение этого времени я претерпел больше мучений, чем за четыре года обучения в старших классах. В жизни так не горбатился. Помню, всерьез обеспокоенный Мэтью тогда часто заходил проведать меня. Я ничего толком не мог ему объяснить.

Навеянное комиксом эссе привело к необычному диалогу с преподавателем университета. Он с ходу задал вопрос о моей любимой книге. Я назвал «Путешествия по арабской пустыне». Никогда не читал это произведение. Мой ответ огорошил его.

— Я тоже без ума от этой книги, — сказал он. — Не думал, что молодые люди читают нечто подобное.

— Знаете, самообразование — мое хобби.

Я надеялся, конечно, тем самым увеличить свой проходной балл. Не знаю наверняка, помогло ли это, только после собеседования, в ходе которого выявилось такое счастливое совпадение, куратор чуть ли не гладил меня по голове. К счастью, он так и не спросил, чем мне понравились «Путешествия».

Мэтью поступил в колледж Рид. Я помог ему подать заявление в самый последний момент. В этом учебном заведении оценки не ставят, и вы можете специализироваться по таким предметам, как гармония или скульптура из глины. Находится он далеко от Нью-Йорка, на северо-западе тихоокеанского побережья. Приятелю не помешало бы поучиться в такой глубинке, только он туда не поехал. Мэтью удалось убедить своих родителей в том, что ему необходимо годик пожить за границей, а потом он уж сам решит, чем заниматься. Отправка сына в колледж обошлась бы старикам практически в ту же сумму, так что они дали ему денег на путешествие. Откровенно говоря, пристрастившийся к марихуане Мэтью крайне надоел им.

В то время Мэтью много болтал о своем желании стать дзэн-буддистом, поступить в дзэнский монастырь и вечно таскал с собой книгу Алана Уоттса «Опасная мудрость». По всей видимости, парень считал наши проказы формой примитивного дзэна. Например, мы брали с собой большой кусок магнитофонной пленки, несли ее в магазин и требовали сделать ксерокопию. Служащий шел у нас на поводу. В итоге мы получали пустой лист, который Мэтью называл «копией вселенского Ничто». То же самое, что хлопок одной рукой, понимаете ли. Вообще-то ему плевать было на буддизм. Если бы существовали монахи-дадаисты, то он обязательно стал бы одним из них. Однако Мэтью серьезно увлекся дзэном и уехал в Азию.

Он посетил меня однажды, когда я учился на первом или втором курсе в Йеле. Я поселился в общежитии с товарищем по комнате, и приезд школьного друга озадачил меня. Мы с ним стали совсем разными. Он — загорелый, гибкий и крепкий — выглядел старше меня. Одевался он все еще как мальчишка, однако вид имел мужественный. Мы в Йеле, напротив, носили консервативные костюмы, но выглядели как мальчишки. За исключением нескольких студентов, отрастивших пивные животы.

Мэтью тогда только что вернулся из Таиланда и с волнением рассказывал мне, как познакомился там с харизматическим наркобароном, Хан Шахом, обладавшим большей властью, чем законное правительство страны. По словам Мэтью, этот человек из народа пытался узаконить выращивание мака. Мэтью специально учил тайский язык, чтобы переводить манифесты Хан Шаха.

Мне казалось, что вся эта ерунда не имеет никакого отношения к дзэну, о чем я и сообщил товарищу. Он рассмеялся в ответ.

— Ты занимаешься любимым делом? — вдруг спросил он меня.

В то время я еще не мог дать определенный ответ на такой вопрос. Мэтью ужасно раздражал меня.

Я все еще восхищался старым приятелем, однако не хотел иметь с ним ничего общего.

Отговариваясь и прикрываясь нашими старыми шуточками, я кое-как спровадил его обратно в Нью-Йорк, сославшись на отсутствие свободного времени. Якобы мне надо писать сочинение и развлекать свою подружку. Он провел у меня всего одну ночь.

В течение последующих восьми лет я больше не видел Мэтью. Правда, он присылал открытки. Вот одна из них с изображением Элтона Джона в очках, украшенных блестками. На обороте рукой Мэтью написано следующее: «Свободное время. Занятия фармацевтикой». Обратного адреса не было. На марке стоял штамп города Санта-Фе. Штат Нью-Мексико.

Он всего лишь за час предупредил о своем прибытии. Оказывается, узнал мой номер телефона из справочника. Я дал ему свой адрес. Через час он уже стучался в дверь.

— Припарковался в зеленом массиве.

Голос Мэтью дрожал.

— Отлично.

Я с интересом разглядывал его. Такой же высокий и костлявый, только лицо покраснело и отекло. Неужели я тоже выглядел бы так ужасно, претерпев жизненные невзгоды?

— Вот привез тебе подарок, — сказал он.

Камень величиной с кулак, пронизанный белыми жилками. Я взял его в руку.

— Спасибо, — поблагодарил я, стараясь голосом не выдать иронию.

Никак не мог понять: это прикол или глубокая мудрость.

Если бы мы все еще учились в школе, то шутка, по-видимому, имела бы продолжение. Он повел бы меня на улицу и показал множество аналогичных камней в своей машине.

Через десять лет он стал гораздо проще. Весь пафос куда-то исчез. Не иначе, где-то в лесу сдох медведь.

— Входи, — сказал я.

— Неплохо бы выпить пива, — предложил он.

Было два часа дня.

— Хорошо, — согласился я.

Через несколько минут он уже стоял на пороге и шуршал пакетом, из которого извлек полдюжины пива «Сьерра-Невада». Бутылки он засунул в холодильник и тотчас открыл высокую алюминиевую емкость с японским пивом. Мы наполнили два стакана. Я смирился с тем, что день пропадет напрасно.

Мэтью откинулся в кресле и улыбнулся. Однако его взгляд выражал некую обеспокоенность.

— Хорошая квартирка, — заметил он.

— Здесь неплохо работается.

Странным образом мне хотелось защищаться.

— Я читаю твои вещички, — сообщил он с серьезным видом. — Родители вырезают их для меня из разных изданий.

Я нарисовал серию комиксов под названием «Планета Большой Ноль» и опубликовал их в музыкальном журнале, издаваемом сетью магазинов грампластинок. Теперь раз в месяц мои герои, Доктор Фаренгейт, Плакса Тун, а также их маленькая собачка Луи-Луи, появляются на печатных страницах, занимаются всякими глупостями и по ходу рецензируют какой-нибудь новый компакт-диск.

Где-то в подтексте моих комиксов чувствовалась отдаленная связь с очками Тосканини. Я зарабатывал деньги на хлеб насущный. Более того, недавно один кабельный канал купил права на постановку «Планеты» в виде мультипликационного сериала. Они также подрядили меня в качестве сценариста и раскадровщика.

— Не знал, что твои старики интересуются рок-музыкой, — удивился я.

— Они гордятся тобой, — сказал Мэтью, сделав большой глоток из бутылки.

В его тоне не чувствовалось никакой иронии. Весь запал, некогда являвшийся неизменным атрибутом личности моего товарища, куда-то исчез. Он как-то поблек.

Мэтью рассказал о себе. Покинув Санта-Фе, он отправился в Перу, где фотографировал сохранившиеся исторические сооружения и старинные развалины. Он с упоением говорил о «памятных местах обитания древних людей». Этот термин включал в себя и скульптуру, сооруженную из перевернутых старых «кадиллаков», наполовину вросших в бесплодную почву техасской пустыни, и каменные кольца на Тибете, а также круговое кладбище в Париже и небоскребы Уолл-стрит. Он наснимал тысячи километров пленки, которая так и оставалась не проявленной. Теперь мой друг пытался найти спонсоров для выпуска электронной версии. В его рассказах присутствовали призраки, в основном необычные женщины. Одна из них — покинувшая родину англичанка, с которой он жил в Мехико. В итоге она указала ему на дверь. Какая-то журналистка, которая сначала помогала ему, а потом вдруг исчезла, прихватив с собой уникальные фотографии мест погребения древних инков. Наконец, совсем недавно одна стерва из Флорида-Киз украла у него камеру после трехдневной пьянки.

Я живу в Коннектикуте, от города час езды, если только на дороге нет пробок. Мэтью приехал навестить меня на машине своих родителей. Он побывал в Нью-Йорке и пытался убедить стариков отдать ему кругленькую сумму, которые они хранили в банке на случай его женитьбы и покупки дома. Мэтью хотелось вновь посетить Перу.

На мой взгляд, Мэтью перевоплотился то ли в художника, приверженного неопределенному жанру искусства, то ли в путешественника вроде Тура Хейердала, но без лодки «Ра».

Японская емкость опустела. Мэтью прошел на кухню, чтобы взять «Сьерру». Он не пьянствовал ради веселья, просто выпивка являлась необходимостью. Она придавала ему уверенности.

— Если не хочешь возвращаться сегодня вечером, можешь переночевать в гараже, — предложил я. — Там все переоборудовано под комнату для гостей. Писать можно в раковину. Я оставлю тебе ключ от квартиры, чтобы ты мог утром принять душ.

— Отлично! — воскликнул он, окидывая меня застенчивым и проницательным взглядом. — Здорово все-таки вновь встретиться с тобой.

Я вздрогнул.

— Мне тоже очень приятно.

— Удивительно, как мало изменился мир за все эти годы.

У меня сложилось другое мнение на сей счет, но тем не менее я согласно кивнул.

В тот вечер мы резвились на безопасной территории, вволю болтая о золотых школьных деньках. С упоением вспоминали любимые приколы. Фокус в фонтане. Литературное оправдание. Мать коммуникаций ненавидит вас. Падение в парке Иисуса. Очки Тосканини. Затем, разгулявшись после изрядной дозы пива, я рассказал ему кое-что о себе. О коротком периоде семейной жизни, о задуманном неудачном романе, который я так и не смог продать, о годах, проведенных за чтением корректур. Мэтью пил и внимательно слушал меня.

Потом он почему-то предложил написать совместный сценарий.

— Слушай, а кто-нибудь сочинил триллер, действие которого развивается в Антарктиде? — спросил он, сверкая глазами.

— «Ледовая станция Зебра», — ответил я. — В главной роли Рок Хадсон. Плохая картина. Послушай, я устал.

Мэтью переночевал у меня. Я уже несколько часов работал за письменным столом, когда услышал наконец, как он прошел на кухню и поднялся наверх в ванную. Он принимал душ минут двадцать. Не берусь утверждать, но мне показалось, что Мэтью успел покинуть апартаменты, пока я разговаривал по телефону с голливудским агентом.

С возрастом я начинаю понимать, что самая крепкая дружба — это та, в ходе которой вы и ваш товарищ помогаете друг другу заработать хорошие деньги. Тогда у вас завязываются такие близкие и душевные отношения, с которыми не могут сравниться даже трогательные связи, существующие между близнецами или мужем и женой. Мой голливудский агент примерно одного со мной возраста, и, разговаривая с ним, я постоянно чувствую, что он отлично меня понимает. Этот человек помогал мне в становлении. Мы самые что ни наесть надежные союзники.

Не успел я положить трубку, как перед моим взором в дверях кабинета предстал Мэтью.

— Ты разве не слышал, как я обратился к тебе? — спросил он.

— Нет.

Мэтью выглядел неважно: усталый вид, темные круги у глаз. Он молчал.

— На кухне есть кофе, — сказал я. — Еще горячий.

Вернувшись с чашкой кофе в руке, Мэтью прошел через всю комнату и остановился прямо передо мной. Он был чем-то обескуражен.

— Думаю сегодня пойти посмотреть старый литейный заводик. Там осталось древнее оборудование, которое я уже давно хотел сфотографировать.

— У тебя ведь нет камеры, — напомнил я.

— Для начала просто взгляну на окрестности.

Его привлекают руины, размышлял я. Развалины, старый хлам, все маргинальное. Дзэн-дерьмо.

— Отлично. Я останусь дома. У меня много работы. Вечером можно где-нибудь поужинать вместе.

— Лучше сами приготовим, — предложил он.

Похоже, Мэтью собирался о чем-то меня спросить, но никак не мог правильно сформулировать свои мысли.

— Мне хочется сходить с тобой куда-нибудь, — объяснил я.

Проявить великодушие — лучший способ закончить разговор. Я погрузился в размышления о своей работе. Необходимо переключиться с сентиментальных воспоминаний о школьных денечках на суровую реальность продажи компакт-дисков.

Он вернулся в пять часов вечера с пакетом пивных бутылок. Упаковка из шести полных и еще одна с пустыми. Похоже, весь день ползал по всяким развалинам и пил пиво из бумажного пакета, чтобы полицейские не могли придраться. Он поставил пустые бутылки на пол в кухне, а полные — в холодильник, словно послушный пес, приносящий хозяину тапочки в спальную комнату.

Я пригласил на ужин нескольких своих друзей. Писателя-фантаста, пишущего также сценарии для интерактивных видеоигр, и одного профессионального сценариста. Мы познакомились через нашего общего голливудского агента. Я надеялся, что сценарист несколько остудит пыл Мэтью в отношении его планов написания мирового сценария. Мне ни в коем случае не хотелось ужинать вдвоем с Мэтью.

Для начала мы решили выпить все вместе. К тому времени как мы добрались до ресторана, Мэтью так отстал, что метрдотель хотел дать нам столик на троих.

Мой старый друг почти не говорил во время ужина. Поздним вечером мы простились с ним у двери. Я собирался идти спать домой, он — в гараж.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Он стоял на месте.

— Знаешь, у меня все как-то не складывается, — пожаловался он.

— Но у тебя есть масса интересных проектов, — ободрил я его.

— Я тебя ни к чему не принуждаю.

Его глаза засверкали.

— Ну разумеется.

— Мне с тобой как-то не по себе, — сказал он. — Не могу толком объяснить.

Он посмотрел на свои руки, потом поднял их, так что они оказались в лунном свете.

— Просто ты привыкаешь ко мне такому, какой я стал теперь. — Подходящее объяснение. — Я очень изменился.

— Дело во мне самом.

— Ложись спать.

Утром мы не встретились. Я слышал, как он принимал душ в ванной и стучал дверцей холодильника.

Примерно через неделю мне пришла в голову мысль вставить Мэтью в качестве героя в комикс «Планета Большой Ноль». Таким нехитрым образом я хотел избавиться от чувства вины перед товарищем и осмыслить опыт встречи с ним через многие годы. Полагаю, мне также хотелось установить связь между нашим старым, ищущим и открытым образом шутливого поведения и теперешним моим ограниченно-самодовольным существованием. Рисуя Мэтью, я вдруг осознал, что бросаю друга за решетку, делаю из него персонажа мультика. Однако я тотчас счел такое рассуждение крайне глупым. Ему не грозит заточение, и если он уже не свободен, то мультфильмы здесь ни при чем. Мэтью определенно придет в восторг, увидев себя на страницах журнала. Мне не терпелось показать ему рисунок. Потом я понял, что не стану этого делать. Закончив работу, я переслал комиксы редактору.

Ему не понравилось.

— Что этот парень делает в нашем мультике? — спросил он по телефону.

— Новый персонаж, — отвечал я.

— Он меня не прикалывает, — сказал редактор. — Убери его, пожалуйста.

— Ты уверен?

— Он не вписывается ни в один из эпизодов, — заключил редактор. — Просто стоит и глазеет по сторонам.

Все это случилось два месяца назад. Но дело в том, что лишь на днях, ударив калиткой по голове спящего бродягу, я задумался о наших отношениях с Мэтью. Мы часто поступаем автоматически, большая часть нашей жизни протекает подспудно. Она невидима для нас. Например, я покупаю шесть бутылок пива и кладу их в холодильник, однако я не помню, как пью пиво. Пустые бутылки скапливаются на крыльце. Мне всегда лень отнести их к дороге, когда приезжает машина, принимающая тару для переработки. Порой бродяги рыскают здесь в поисках пустых бутылок и выполняют мою работу. Наверное, кто-то где-то дает им пять центов за каждую. Вот вам один из невидимых процессов среди многих других.

Спустя две недели машину родителей Мэтью отбуксировали в полицейский участок. На ветровом стекле было прикреплено десять или пятнадцать штрафных талонов. Власти здесь очень следят за брошенными машинами. Что до Мэтью, то он все еще в гараже. Вот только стал совершенно прозрачным. Увидеть его можно, лишь надев очки Тосканини.

Ряды оправ лежали на полках. Сверкающие линзы отражали серый свет Бруклин-авеню. На улице шел дождь. У дверей стояла картонная коробка, предназначенная для зонтиков. Пол покрывал розово-желтый ковер. Плотно прижатые друг к другу, стояли футляры для очков. Пустой магазин походил на мастерскую художника-мультипликатора. Сотни набросков остро нуждались в обретении телесной оболочки и голосов. Им явно недоставало экспрессии. Да и всему магазину тоже. Радио отсутствовало. Специалисты по коррекции зрения в белых халатах, стоя у стеклянного прилавка, грезили о прекрасных женщинах, готовых срочно заказать очки. Один из них прошел в подсобку магазина и позвонил по телефону.

Другой повернулся, услышав, как хлопнула дверь. С улицы доносился шум дождя.

— Вы вернулись.

— Да, черт возьми!

Чернокожий посетитель в бейсболке и очках вытер обувь о коврик у порога, затем легкой походкой прошел в магазин.

Оптик замер на месте.

— Совсем не обязательно ругаться, — заметил он. Вчера они продали очки этому клиенту. За сто долларов. Он заплатил наличными.

Покупатель переминается с ноги на ногу, словно боксер перед боем. Редкая поросль на лице скрывает тяжелую нижнюю челюсть. Подбородок выдается вперед, руки прижаты к бокам.

— Посмотрите. Все тоже самое, черт побери! Оптик проворчал что-то вполголоса и подошел взглянуть на очки. Он был также высок ростом, как и покупатель, только гораздо толще.

— Грязное пятно, — предположил он.

Он все еще мучился бездельем и вовсе не ожидал, что приход покупателя станет событием дня.

— Царапина, — поправил его мужчина. — Как и на прошлой паре. Если не можете устранить дефект, зачем продаете эти чертовы очки?

— Просто пятно, — протестовал оптик. — Надо удалить его. Только и дел. Дайте мне.

Посетитель отпрянул назад.

— Не подходите. Со мной шутки плохи. Пятно не оттирается. Оно уже въелось. Все ваши пятна на очках въедаются намертво.

— Позвольте посмотреть, — попросил оптик.

— Где доктор Бакит? Хочу поговорить с ним.

— Буркхардт. И он не доктор. Дайте взглянуть. Оптик втянул живот, поправил свои очки.

— Ты тоже не врач, приятель.

Не поддаваясь на уговоры, покупатель отступал назад танцующей походкой.

— Между нами нет разницы, — устало проговорил оптик. — Мы оба подбираем очки. Разрешите посмотреть.

В тот же миг появился второй оптик. Он пригладил волосы и спросил:

— В чем дело?

— Бакит!

Второй специалист по очкам посмотрел на первого, затем повернулся к клиенту.

— Что-то не так с очками?

— Такая же ерунда, как и вчера. И на том же месте. Вот убедитесь.

С трудом сдерживаясь, он снял очки правой рукой и протянул их второму оптику.

— Прежде всего вы должны снимать очки обеими руками, как я вас учил, — сделал замечание специалист и взялся за обе дужки, демонстрируя, как это нужно делать. Потом перевернул очки и поднес их к лицу. На внутренней части линз, ближе к носу, виднелись пятна. — Вы прикасались к ним. Вот в чем проблема.

— Нет.

— Не спорьте. Заметны отпечатки ваших пальцев.

— Черт побери, Бакит. Ну ты даешь. Показать, что ли, тебе старые очки? Неужели трудно устранить дефекты?

— Проблема в том, что вы прикасались к линзам. Вот здесь.

Второй оптик подошел к прилавку, опустил очки в ванночку с моющим средством, а потом вытер замшевой тряпочкой. Сгорая от нетерпения, клиент бросился вперед, чтобы увидеть результат.

— Вы что, постоянно чешете глаз? — с улыбкой спросил первый оптик. Кажется, инцидент исчерпан.

— Заткнись, — рявкнул покупатель, тыча в него пальцем. — Помолчи. Ты не мой доктор.

— Тебе не нужен доктор, — парировал продавец. — Просто держи руки подальше от глаз.

— Заткнись.

Второй оптик многозначительно посмотрел на первого. Затем отдал очки покупателю.

— Давайте посмотрим, как вы их надеваете.

Мужчина согнул голову и нацепил окуляры.

— Одну минуту, я не заметил…

— Дело в размере.

— Тебе мешал козырек кепки, — заметил первый оптик.

— Наденьте их еще раз, — попросил второй.

— Ничего не изменилось, — покачал головой клиент и снова снял очки одной рукой. — Смотрите. Вот они, царапинки.

Первый специалист приблизился к покупателю.

— Ну конечно. Ты же опять к ним прикасался незаметно от меня. Ты неправильно их надеваешь.

— Он пользуется большими пальцами, — добавил второй и фыркнул.

— Царапинки, чувак. Я заплатил за окуляры сто долларов. И опять эти царапины. Зачем я только связался с вами?

Он протянул очки первому специалисту.

— Это вовсе не царапины, — упорствовал тот. — Просто грязь. У тебя грязные руки.

У клиента раздулись ноздри, задергалась щека, поднялись вверх брови.

— Слабовато, Бакит. Я приношу сюда поцарапанные и потертые старые очки и прошу вас помочь. А вы советуете мне приобрести новые. Только и с новыми та же проблема. И теперь вы нагло заявляете, что у меня грязные руки. Именно эти очки ты мне продал, дорогой человек.

Второй оптик медленно выпустил струю воздуха через плотно сжатые губы.

— Старые очки, конечно, были поцарапаны. Когда ты приобрел их? Лет десять назад. Они плохо держались у тебя на носу. Дужки спадали, держатели отсутствовали. Стекла касались щек. — Он замолк, чтобы до мужчины дошел смысл его высказываний. — Те очки, которые я продал тебе, безупречны. Они отлично сидят. Просто ты должен изменить свои привычки и все делать правильно.

— Привычки, черт побери!

— Да он просто шут гороховый, — проговорил первый оптик, опираясь на прилавок и выставляя вперед живот. — Надо было вчера вышвырнуть его из магазина.

— Вместо этого вы взяли у меня деньги, — прошипел покупатель. — Хватит болтать о вчерашнем дне. Из-за зелени вы не увидели моей черноты. А сегодня прозрели и выставляете меня клоуном.

— Ты думаешь, нам нужны твои сто долларов?

Первый оптик деланно рассмеялся.

— Вовсе нет, — сказал второй, обращаясь к клиенту и игнорируя своего коллегу. — Сейчас мы во всем разберемся. Садись. Дай я посмотрю, впору ли они тебе.

— Черт! Твой напарник должен заткнуться.

— Ладно, присядь.

Второй оптик вытащил из-за прилавка стул. Обивка была розового цвета, как и ковер.

Коллеги почти инстинктивно разыгрывали привычную комбинацию «плохой оптик — хороший оптик». Возможно, покупатель почувствовал, что у него нет выбора. Он как-то притих и опустился на стул.

Очки, доказательство его правоты, оказались в руках врагов. Второй продавец вновь промывал стекла.

— Черт возьми, Бакит, — начал покупатель раздраженно. — Что ты знаешь о моих привычках?

— Хорошо, — сказал второй оптик спокойно, не обращая внимания на задиристый вопрос. — Просто хочу посмотреть, как ты будешь их надевать. Осторожно, не торопись. Они не упадут. Прикинь их, а я проверю размер.

Он протянул очки и тут же, как только покупатель хотел их взять, отдернул руку.

— Сними шапку, — предостерег он.

Клиент снял головной убор. В волосах образовалось небольшое углубление в районе переднего края кепки. Первый оптик, наблюдавший за происходящим со своего места у прилавка, рефлектор-но поправил прическу.

— Давай начинай. Спокойно, не спеша.

Второй передал очки мужчине.

Покупатель засунул бейсболку в задний карман штанов, затем обеими руками поднял очки, осторожно держа их за дужки. Его руки дрожали.

— Вот так, — проговорил второй оптик. — Проверим, как они сидят.

Покупатель опустил руки на колени. Второй склонился к нему. На мгновение они замерли, дыша в унисон и моргая глазами. Такая близость несколько успокоила клиента. В каком-то смысле ему оказывали услугу, за которую он заплатил накануне. Он чувствовал дыхание оптика на своей щеке.

В этот миг специалист увидел дефекты.

— Подожди-ка, — сказал он, выпрямляясь. — Царапины на месте.

— Я же говорил вам! — крикнул покупатель.

— Он опять к ним прикасался, — протестовал оптик, стоящий за прилавком. — Не надо трогать стекла большими пальцами.

— Ты опять до них дотронулся, — сказал второй.

— Ты же наблюдал за мной и все видел! Я не прикасался к ним!

Второй специалист уныло покачал головой.

— Не понимаю, что происходит.

— Да он просто испачкал очки, вот и все дела, — настаивал на своем первый.

— Врешь! — крикнул покупатель. — Ты наблюдал за мной.

— Послушай, — начал второй продавец, пытаясь взять себя в руки. — Это абсурд. Они сами поцарапались, что ли? Ты трогал их!

— Верни мои деньги, Бакит.

— Послушай, я могу вернуть тебе деньги. Только какая от этого польза? Ты сам портишь свои очки. И будешь делать это дальше.

— Все дело в подгонке.

— Что ты хочешь этим сказать? — вмешался первый оптик.

— Ты считаешь, что они касаются твоей щеки?

— Вот именно.

— Покажи, где конкретно, — настаивал первый, наклоняясь вперед.

— Ради Бога, не заставляй его подносить руки к лицу, — предостерег второй.

Теперь оптики как бы поменялись местами: первый стал терпеливым, а второй — несдержанным. И лишь покупатель оставался все таким же невозмутимым и верным себе. Медленно и торжественно, словно волшебник, он поднял руку и указал на свое лицо. Вздыхая, оптики приблизились вплотную.

Дождь на улице прекратился. Слышался шум машин и плеск воды в лужах.

— Щека моя, — напомнил покупатель.

— Может быть, твои старые очки прикасались вот здесь, — предположил второй оптик. — Держатели на носу все износились. Новые сидят идеально.

— Чувствую.

— Похоже, нет. Ты привык трогать очки пальцами, — говорил второй. — Это вошло у тебя в привычку.

— Откуда ты все знаешь? — спокойно парировал клиент, сохраняя буддистское спокойствие. — Придется вернуть мои деньги.

— Посмотрим, — сурово протянул второй и снял очки с лица мужчины.

— Какой-то идиотизм, — не выдержал первый. — Надоело уже. Отдай ему деньги, и пусть убирается отсюда к чертовой матери.

— Если потребуется, он просидит у нас всю ночь, — возражал второй. — Не будет впредь трогать стекла пальцами.

— У меня времени навалом, — безмятежно заявил покупатель.

— Сиди спокойно. — Второй вновь протер очки замшевой тряпочкой и водрузил их на лицо покупателя. — Не поднимай руки.

Покупатель сидел, держа руки на коленях. Спокойствие давалось ему нелегко. Второй склонился к лицу клиента, чтобы проверить место соединения дужек.

— Как долго ты собираешься держать его здесь? — спросил первый с мольбой в голосе. Он чертовски устал от этой дурацкой процедуры.

— Сколько потребуется.

— Ты шутишь.

— Помоги мне наблюдать за ним. Смотри на руки.

Покупатель довольно улыбнулся. Он может оказаться победителем в этой игре. Они видели, как царапины появляются вновь и вновь. Всеобщее внимание сосредоточилось на его руках, которые он по-прежнему держал на коленях.

— Надо по крайней мере убрать его с дороги, чтобы не мешал другим покупателям, — предложил первый.

— Давай посадим его за прилавком, — сказал второй.

Решимость подсказывала ему ответы на все вопросы.

— Действуй, Бакит, — одобрил специалиста мужчина.

— Держи руки внизу! — крикнул второй. — Сейчас переставлю стул. Джо, следи за его руками.

Покупателя пристроили за прилавком. Руки на коленях, подбородок приподнят вверх, весь — ожидание. Из заднего кармана штанов торчит козырек кепки.

Оптики, прислонившись к стене и прилавку, тщательно осматривали клиента, словно он был беговой лошадью, на которую сделали ставку, а они сами — игроками, ищущими в животном какие-то недостатки, например, не дрожат ли у нее бока.

— Он хочет ухватиться за линзы, — предостерег первый.

— Несомненно, — подтвердил второй. — Однако он знает, что мы внимательно следим за ним.

— Вот увидите, — не унимался покупатель.

— Посмотри, как у него руки чешутся, — заметил первый. — Так и тянутся вверх. Прямо тик вроде синдрома, как его, ах да, Тюрета.

— Иди к черту, козел, — добродушно промолвил мужчина.

— Ничего, время у нас есть, — спокойно отозвался второй. К нему наконец вернулось самообладание. — Подождем.

Стукнула дверь. Все обернулись. Вошел новый посетитель. Молодой человек, лет под тридцать. По сравнению с присутствующими мужчинами он казался совсем юным. Мальчишка в свитере. Он подошел к стеклянным полкам у стены.

— Вам помочь? — спросил второй специалист, подходя к посетителю. Потом, повернувшись к напарнику, шепнул: — Следи за его руками.

— Спасибо, я просто посмотрю, — ответил новый клиент и с опаской покосился на чернокожего клиента за прилавком.

— Вы раньше носили очки? — спросил второй оптик.

— Да, но не постоянно.

— Если выберете какие-то экземпляры, скажите мне.

— Хорошо.

Новый покупатель двигался вдоль полок, уставленных очками, рассматривая дорогие японские оправы из титанового сплава.

Почти непроизвольно он вдруг оглянулся и увидел, что чернокожий выпучил на него глаза. Может быть, просит о помощи?

Взлохмаченные оптики в белых халатах и позолоченных очках напоминали ему нацистских врачей, работающих в концлагере. Или мафиози. Он слышал много плохого об этом районе. На поверхности все вроде блестит и сверкает, однако подспудно творятся всякие темные противозаконные делишки.

Но стоит ли вмешиваться не в свои дела?

Он отошел к дальней стене. Чернокожий сидел, положив руки на колени. Он определенно проявлял беспокойство. Оба сторожа поглядывали то на него, то на нового покупателя. Что там сказал один из них другому, когда он вошел? Следи за его руками?

— С вами все в порядке? — не выдержал молодой человек.

— А ты как считаешь, черт возьми? Что ты на меня уставился? Думаешь, я ненормальный?

Чернокожий принялся недвусмысленно жестикулировать, посылая нового покупателя подальше. Второй торговец повторил свою фразу:

— Смотри за руками.

— Что с его руками? — спросил молодой человек, испуганно озираясь.

— Занимайтесь своим делом, — посоветовал ему первый специалист.

— Блин. Он думает, что я магазинный вор, Бакит. Чертов расист. Козел.

— Извините.

— Скажи ему, Бакит, что я состоятельный покупатель.

— Все хорошо, — проговорил молодой человек, поспешно направляясь к двери.

Через мгновение он уже оказался на улице, где день тихо клонился к вечеру. Солнце появилось лишь на короткое время, чтобы тотчас исчезнуть, отбросив на прощание длинные тени.

Вся троица наблюдала за тем, как новый покупатель исчезает из поля зрения, проходя мимо витрины.

— Ты отпугиваешь наших клиентов, — проговорил второй продавец без всякой злобы.

— Да пошел он, — махнул в сторону двери первый. — Парень просто заскочил поглазеть на товар. Сам сказал, что хочет только посмотреть. Ты же слышал.

— Этот козел к тому же еще и тупой расист, выдумывающий черт знает что, — заключил покупатель, постукивая пальцами по коленям.

— Покажи руки, — сказал первый.

— Ты что, не видишь?

— Переверни ладонями вверх. Хочу взглянуть.

Посетитель нахмурил брови. Первый специалист взял левую руку мужчины в свою и осторожно перевернул ее.

— У тебя очень грубые руки, — заключил он после осмотра. — Обрати внимание на пальцы. Уж очень они шершавые.

Второй оптик нагнулся, чтобы получше рассмотреть руки клиента. Головы продавцов почти соприкасались.

— Видишь? — спросил первый. — Думаю, такими пальцами можно запросто поцарапать стекла.

— Гм… — протянул второй. — Такие же синтетические линзы, как и на старых очках. Это не стекло. А пятна остались.

— Но я тут ни при чем.

— Хорошо, — сказал первый оптик, все еще держа руку покупателя. — Не будем спешить с выводами. Надо все хорошенько проверить.

— Вы, видно, не такие уж плохие ребята, раз хотите установить истину.

— Да, мы к этому стремимся, — согласился первый. — Потому и задержались здесь, не считаясь со временем.

— А ты как считаешь, черт возьми? Что ты на меня уставился? Думаешь, я ненормальный?

Чернокожий принялся недвусмысленно жестикулировать, посылая нового покупателя подальше. Второй торговец повторил свою фразу:

— Смотри за руками.

— Что с его руками? — спросил молодой человек, испуганно озираясь.

— Занимайтесь своим делом, — посоветовал ему первый специалист.

— Блин. Он думает, что я магазинный вор, Бакит. Чертов расист. Козел.

— Извините.

— Скажи ему, Бакит, что я состоятельный покупатель.

— Все хорошо, — проговорил молодой человек, поспешно направляясь к двери.

Через мгновение он уже оказался на улице, где день тихо клонился к вечеру. Солнце появилось лишь на короткое время, чтобы тотчас исчезнуть, отбросив на прощание длинные тени.

Вся троица наблюдала за тем, как новый покупатель исчезает из поля зрения, проходя мимо витрины.

— Ты отпугиваешь наших клиентов, — проговорил второй продавец без всякой злобы.

— Да пошел он, — махнул в сторону двери первый. — Парень просто заскочил поглазеть на товар. Сам сказал, что хочет только посмотреть. Ты же слышал.

— Этот козел к тому же еще и тупой расист, выдумывающий черт знает что, — заключил покупатель, постукивая пальцами по коленям.

— Покажи руки, — сказал первый.

— Ты что, не видишь?

— Переверни ладонями вверх. Хочу взглянуть.

Посетитель нахмурил брови. Первый специалист взял левую руку мужчины в свою и осторожно перевернул ее.

— У тебя очень грубые руки, — заключил он после осмотра. — Обрати внимание на пальцы. Уж очень они шершавые.

Второй оптик нагнулся, чтобы получше рассмотреть руки клиента. Головы продавцов почти соприкасались.

— Видишь? — спросил первый. — Думаю, такими пальцами можно запросто поцарапать стекла.

— Гм… — протянул второй. — Такие же синтетические линзы, как и на старых очках. Это не стекло. А пятна остались.

— Но я тут ни при чем.

— Хорошо, — сказал первый оптик, все еще держа руку покупателя. — Не будем спешить с выводами. Надо все хорошенько проверить.

— Вы, видно, не такие уж плохие ребята, раз хотите установить истину.

— Да, мы к этому стремимся, — согласился первый. — Потому и задержались здесь, не считаясь со временем.

— Не хочу делать скоропалительные выводы.

— И правильно.

— Еще бы, черт побери!

Первый оптик подошел к прилавку и вынул из-под него пачку сигарет. Второй вздохнул.

— Итак, продолжим.

— С тобой здесь работает нормальный парень, Бакит, — размышлял вслух покупатель. — Я был несправедлив к нему.

— Следи за руками, — предостерег второй оптик.

— Сам следи за ними, Бакит. Это твоя работа.

Солнце село. Соседние магазины закрывались.

Разносчики еды из ресторанов на зеленых велосипедах заполнили улицу. Люди несли домой молоко, цветы и закрытые зонты.

Первый специалист зажег еще одну сигарету и вставил ее в рот покупателя — так, чтобы он не убирал рук с колен.

Второй оптик прошел в глубь магазина позвонить жене и сообщить, чтобы она не ждала его к ужину.

Еще не успев позвонить кому-либо по телефону или проверить почту и даже не позавтракав, Мизантроп уже успел разрушить целый мир при помощи обыкновенной капусты. Небрежным почерком он набрасывал на бумаге главные линии сюжета — некий благонамеренный генетик с взъерошенными волосами выводит новый вид капусты, используемый как средство страховки, своего рода растительную пневмоподушку. В основе открытия — декоративная капуста наподобие той, которую сажают вдоль дорог, выкладывая из нее названия городов или, подбирая по цвету — красный, белый и такой странный капустный радужный индиго, — создают американский флаг. Изобретение ученого походило на обыкновенную капусту, однако под землей скрывалась обширная сеть надувных корней, наполненных сжатым воздухом. Итак, при малейшем ударе… хотя нет, при значительном, иначе вандалы стали бы забавляться с ними от нечего делать, да-да, при сильном ударе, который может произвести только автомобиль на скорости тридцать миль в час, аэростаты-кочаны моментально надуваются, получая воздух из системы корней, чтобы предотвратить крушение и спасти жизни людей, а также ценную собственность. Только…

Мизантроп встал из-за письменного стола и посмотрел в щель между шторами на залитую солнцем улицу. Школьные автобусы каждое утро выстраивались вдоль квартала, словно большие картонные коробки апельсинового сока с отверстиями, из которых выливались человеческие витамины. Безалаберные голосистые мальчишки и девчонки отбрасывали в тусклом утреннем свете танцующие и переплетающиеся тени. Мизантропу захотелось перекусить. Пока он еще не догадывался, как неуправляемые кочаны безопасности могут принести вред миру. Не совсем ясно было, почему безобидные генетические эксперименты вызвали цепь мрачных событий, приведших к появлению еще одного тоталитарного режима. Ученый не знал, каким образом кочаны пробудили тягу к смерти внутри человеческого сообщества. Однако он разберется. Такая у него работа. В первый понедельник каждого месяца Мизантроп рожал новую зловещую идею. Зеленый отравляющий туман или антигуманный код, заложенный в компьютерную программу, а то и фантастическое архитектурное сооружение. Все это могло открыть путь к иной репрессивной или враждебной реальности. По вторникам он занимался экстраполяцией идей, а затем весь месяц посвящал тщательной их обработке. Сегодня понедельник, так что необходимо ограничиться кочанами капусты.

Мизантроп вышел на кухню, налил себе вторую чашку кофе и положил в тостер несколько кусочков хлеба. В разделе криминальной хроники «Тайме» сообщалось о поимке отъявленного и прославленного негодяя, наркомана и убийцы, который только что проломил какому-то прохожему череп булыжником. Мизантроп читал газету, намазывая тосты мармеладом. Он с большим удовольствием прочитал весь отчет до самого конца.

Мизантроп ненавидел хулиганов и бандитов. Он попытался представить себя за темным стеклом на процедуре опознания преступника и не смог. Тогда попробовал вообразить себя на месте злоумышленника. Вот он стоит в лучах яркого света с опущенной головой и ждет, когда на него укажут пальцем. Однако и такой образ не удался. Писатель посмотрел на фото арестованного человека и неожиданно понял, что с раздражением думает о своем сопернике.

Когда-то Мизантроп царил на мрачном рынке антиутопий. Конкуренцию ему составляли лишь утописты. Мизантроп любил читать утопические сочинения не совсем ясного содержания, но неизменно оптимистические по сути. Они печатались в журналах «Экспектант» и «Энкареджинг». Мизантроп привычно покупал новые номера в киоске и на следующий день уже использовал светлые утопические рассказы в своих темных целях. Даже яркие обложки служили ему горючим. Он отрывал их и прикалывал над своим письменным столом. Затем поднимал авторучку, словно Смерть свою косу, и превращал в руины эти выдуманные нежизнеспособные миры.

Утописты были пожилыми людьми, учеными или академиками. Профессор такой-то. Мизантроп появлялся среди них, как крыса, вылезающая из норы и гадящяя на их несбыточные мечты. Ему нравилась такая роль. Порой он даже соглашался появиться на публике рядом с утопистами где-нибудь в университете или на конференции. Эти недоумки любили собираться в хорошо освещенных залах за столами, на которых стояли запотевшие графины с охлажденными напитками. Он выступал исключительно для посетителей, пришедших послушать его и посмеяться над утопистами. Мизантроп неизменно распознавал своих читателей по черным длинным пальто в стиле «милитари», прыщам на лице, сальным волосам и наушникам, подсоединенным к плейерам в карманах.

Действительно опасным соперником Мизантроп считал единственного не похожего на других Утописта.

Мизантроп знал своего конкурента, которого про себя называл Великим и Ужасным, с самого детства, когда они походили вот на этих ребят, заполняющих школьный двор внизу. Дети громко скандировали считалочку «Ини мини мо!», и каждый дрожал от страха, боясь проиграть. Они дружили, однако обоим еще как доставалось от старших мальчиков, законченных идиотов. Он до сих пор помнил чувство незаслуженной обиды. Покорно смиряясь перед лицом грубой силы, они отдавали старшим наклейки «Вэки пэкидж», пластинки жевательной резинки «Джуси фрут», решали задачки по алгебре.

Друзья расстались, окончив младшие классы, и Мизантроп забыл своего беспокойного однокашника.

И вот уже почти год как Великий и Ужасный Утопист публикует в печати свои произведения. Однажды Мизантроп притащил домой последний номер журнала «Хартенинг», ожидая увидеть там обычную смешную чепуху, и был поражен первым рассказом Великого и Ужасного. Мизантроп, конечно, не припомнил имени школьного товарища, однако сразу же почувствовал в нем врага и соперника.

Беспроигрышный прием Великого и Ужасного состоял в том, что формально он писал в ортодоксальной утопической манере. Фантазии отличались верностью правде жизни, однако окружались неким ореолом потустороннего присутствия. Автор сознательно выдавал желаемое за действительное. Сочинения других утопистов по сравнению с его выдумками казались грубыми муляжами. Рассказы Ужасного отличались легкостью и отсутствием идеологической подоплеки. Он изобрел новую эстетику утопизма.

Справедливости ради надо сказать, что если бы Ужасный Утопист удовлетворился лишь этим достижением и выдавал на-гора свою гладкую прилизанную продукцию на тему мечтаний человечества об идеальной жизни, он перестал бы представлять опасность. Почему бы, черт возьми, утопистам не иметь своего гения? Пусть себе тешатся и поднимают планку хоть до небес. Мизантропа вдохновляла и восхищала великолепная графомания Ужасного. Вот если бы он мог внимательней присмотреться к жизни и писать более реалистично!

Однако Ужасный играл не по правилам. Он не ограничился одним лишь утопизмом. О нет. Негодяй незаконно вторгся на территорию Мизантропа и посягнул на его права. Умело изображая измененный мир, легким прикосновением пера превращенный в идеальный, Ужасный в своих вымышленных творениях на самом деле имел дело с реальностью. Его произведения показывали ущербность современного общества и внушали людям отчаяние. Действительность казалась беспросветно мрачной. Перевернув последнюю страницу очередного рассказа Ужасного Утописта, читатель испытывал смертельный страх перед повседневной жизнью, которая теперь представлялась ему омерзительной, несостоявшейся и глупой.

Ужасный создавал безжалостное искусство. Его утопии рисовали реальность в самом мрачном свете. В моменты слабости Мизантроп признавал, что его собственные рассказы по сравнению с творениями Ужасного надуманны и просто высосаны из пальца. Он искусственно нагнетал мрачную атмосферу.

Шесть недель назад журнал «Вивифайинг» опубликовал фотографию Ужасного, и Мизантроп узнал своего друга детства.

Ужасный Утопист никогда не появлялся на людях. Да и ради чего? Как ни странно, утописты его не особенно ценили, что весьма раздражало Мизантропа. Казалось, Ужасному плевать на то, что его гениальные творения погибают в недрах скучных утопических журналов. Похоже, он не стремился получить признание, не говоря уже о том, чтобы добиваться статуса оппозиционера, чего так жаждал Мизантроп. Создавалось впечатление, будто рассказы Ужасного, становясь достоянием читающей общественности, были на самом деле критическими посланиями, адресованными близким по духу людям. Иногда Мизантропу казалось, что он единственный читатель Ужасного, который пишет исключительно для него.

Мизантроп наконец понял, что рассказ про капусту никуда не годится.

Глядя в окно на гудящие, как пчелиные улья, яркие школьные автобусы поверх все еще дымящейся чашки кофе, он вдруг понял всю неправдоподобность описываемой ситуации: мгновенно надуваемый кочан капусты никогда не сможет остановить или изменить траекторию несущегося автобуса, заполненного детьми. Кочан может задержать «хонду» или даже «вольво», но только не школьный автобус. Нет, капуста не призвана спасать человечество. Идея слишком примитивна и ущербна. Он разозлился на самого себя и одним глотком допил оставшийся кофе.

Надо копать глубже и отыскать нечто резонирующее, проникающее сквозь поверхностный слой реальности и извлекающее из бездны все безобразное. Он подошел к раковине и стал мыть кофейную кружку. На дне образовался небольшой осадок, и теперь мельчайшие частички хаотично танцевали в струях холодной воды. Мизантроп размышлял о своем герое: благонамеренный, во всем сомневающийся генетик. Отлично. Ему по ходу дела должно повезти.

Когда-то Мизантроп и Ужасный Утопист учились в одном классе средней школы № 293. Они дружили и часто прятались в укромном уголке школьного двора, избегая занятий спортом, драк и девчонок. Общей страстью приятелей и тихой, хорошо защищенной гаванью средь бурного житейского моря стали комиксы. Они увлекались книжками Марвела, который, как знает любой читатель, сочинял вовсе не комиксы, а вполне серьезные, захватывающие дух истории. Он создавал великолепные сложные миры, населенные отъявленными ужасающими негодяями и мужественными страдающими героями. Рассказы будили воображение. Когда приятели однажды затаились во дворе неподалеку от девчонок, игравших в классики во время большой перемены, Мизантроп объявил своим любимым героем Доктора Дума, сражавшегося против «Фантастической четверки». Он носил зеленый, как листва деревьев, плащ и капюшон поверх металлической маски с прорезями для глаз. Он был королем, правящим из своего труднодоступного замка городом несчастных рабов. Царствующий монстр. Ужасный Утопист пробормотал, что согласен. Действительно Доктор Дум был страшной личностью. Выбор сделан. Теперь Мизантроп ждал, кого объявит Ужасный своим любимым героем.

— Черная Стрела, — в конце концов заявил приятель.

Мизантроп растерялся. Черная Стрела не был ни героем, ни злодеем. Он входил в банду персонажей мутантов, известных как Нелюди, и был самым благородным среди них. На правах лидера он молчал как рыба. Собственную мощь он демонстрировал только полетами, однако весь смысл его существования сводился к тому, что он умел держать язык за зубами. В этом персонаж был очень силен. Звук его голоса являлся посему как бы тайным и не задействованным до поры оружием огромной разрушительной силы. Вроде атомной бомбы. Казалось, произнеси Черная Стрела хотя бы один звук, и весь мир развалится пополам. Однако этот лидер по большей части скрывался где-то в горах и медитировал… На какую тему? Возможно, он размышлял о природе своего проклятия и прикидывал, что бы такое произнести и никому не причинить при этом вреда.

Странный выбор приятеля беспокоил Мизантропа. Рядом во дворе дико кричали школьники. Он быстренько сменил тему и никогда больше не заговаривал с Ужасным о комиксах Марвела. А дома, закрывшись в спальне, он принялся изучать поведение Черной Стрелы, пытаясь понять, чем этот молчаливый персонаж так привлек к себе его товарища. Возможно, ответ таился на просторах необъятной вселенной, созданной воображением автора, в том месте, где Черная Стрела прекращает медитировать и ведет себя как ничем не сдерживаемый герой или злодей. К сожалению, Мизантроп так никогда и не нашел комикса с подобным сюжетом.

Самоубийство, заключил Мизантроп. Генетик должен изучать феномен суицида, пытаясь выделить его в качестве отдельного фактора человеческого генома. «Код Сильвии Плат» — так можно назвать рассказ. Генетик пытается репродуцировать феномен в экспериментах на животных. Правильно. Очень хорошо. Пусть развивает тягу к смерти у животных до появления какой-нибудь особи, страстно желающей покончить с собой. Именно к такой сути дела стремился Мизантроп. Только вот какое животное подойдет для подобного опыта? Нужно взять какую-то трогательную и вызывающую умиление чистую скотинку. Овечку. Да, именно. А название будет такое: «Овца Сильвии Плат».

Для исследования феномена самоубийства ученые выводят особую породу овец. За овцой Сильвии Плат ведется особое наблюдение, как за преступником, у которого отнимают потенциально опасные предметы — шнурки и ремень. Затем овца Сильвии убегает. Да, точно. Создания типа Франкенштейна всегда убегают, только тут трюк в том, что овца несет угрозу не одной лишь себе. Что же дальше? У Мизантропа чесались руки написать что-нибудь поскорей. Он горел желанием создать шедевр. Овца Сильвии Плат обладает особым даром сообщать другим о своем несчастье. Как обезьяны на одном острове научились друг у дружки намывать морских моллюсков и вскрывать их при помощи кокосов, так и наша овца вызывает в других животных тягу к смерти. У всех, кто встречается на ее пути, кроме, разумеется, людей. У кошек, собак, коров, жуков, моллюсков. И каждое зараженное существо передает свою болезнь другим пяти-шести тварям, перед тем как покончить с собой. Люди не в силах предотвратить это безумие. Возникает эпидемия самоубийств среди всех представителей животного мира на планете.

Отлично! Все верно! Пусть несостоявшийся герой Черная Стрела поет трогательную арию — ему не остановить овцу в ее стремлении к смерти!

В своем воображении Мизантроп вдруг увидел овцу, бредущую по одному из рассказов Ужасного. Сначала ее никто не замечает, так как принимают за частичку пасторального ландшафта. Однако уникальный дар овечки, следствием которого является гибель всего живого во вселенском масштабе, постепенно становится очевидным для окружающих. Так сам Ужасный исподволь протаскивает золотые слитки отчаяния в свои утопии. Овца Плат явится чистым и разрушительным продуктом черной мизантропии. Сочинитель нанесет смертельный удар этим творением по Ужасному Утописту. Возможно, он пошлет новый рассказ в журнал «Энкареджинг».

Еще лучше подослать овцу домой Ужасному, чтобы она легла прямо на его письменный стол. Вот тебе, трагический немой. Получи, негодяй! Прикоснись к унылой мордочке овцы, утри слезливые выпуклые глаза. Попробуй отговорить ее кончать жизнь самоубийством, если только у тебя хватит мужества привести свои оптимистические доводы. Объясни бедной овечке, что жизнь — стоящая штука. А если не удастся, следуй за скотинкой на край обрыва и бросайся в бездну. Падай вместе с ней, парень.

В этот момент раздался стук в дверь.

Мизантроп пошел открывать. На пороге стояла овца. Писатель посмотрел на часы — девять сорок пять. Он не мог ответить на вопрос, зачем ему понадобилось уточнить время. Просто так он чувствовал себя уверенней. Весь день впереди. Успеет еще продолжить работу после встречи с нежданным гостем. За окном слышались детские голоса. Теперь прибыли опоздавшие школьники. Каждый день сотни учеников опаздывали на занятия. Интересно, ждала ли овца вместе с ними сигнала постового, разрешавшего перейти дорогу? Или, может быть, она отчаянно бросилась в транспортный поток, рискуя погибнуть под колесами?

Он уверял себя, что животное лишено голоса. Но овца вдруг заговорила.

— Можно войти? — спросила она.

— Да, конечно, — промямлил Мизантроп.

Предложить ей сесть на диван и налить чего-нибудь выпить? Овца не прошла внутрь, но, закрыв за собой дверь, осталась тихонько стоять в прихожей, двигая туда-сюда аккуратными челюстями и без конца моргая. Кстати, глаза у нее совсем не слезятся.

— Итак, — начала овца, кивая головой в сторону письменного стола, где лежали желтые блокноты, остро заточенные карандаши и стояла пишущая машинка. — Вот где творится волшебство.

Она говорила усталым голосом, в котором звучали иронические нотки.

— Ну, не такое уж волшебство, — опроверг ее Мизантроп и тут же пожалел о сказанном.

— Не скромничайте, — невозмутимо продолжала овца. — Вы написали несколько весьма достойных вещей.

— Так вот в чем дело, — сказал Мизантроп. — Вы ведете подсчет?

— Подсчет? — Овца недоуменно заморгала. — Я имела в виду нечто другое.

— Ладно, не важно.

Мизантропу вовсе не хотелось вкладывать свои слова в уста животного. Не сейчас. Пусть она говорит за себя, а ему надо набраться терпения.

Однако овца умолкла и начала мелкими шажками не спеша продвигаться по ковру в глубь комнаты. У сочинителя возникла мысль, не подыскивает ли она мебель с острыми углами, чтобы удариться о них с разбега.

— Вы чем-то расстроены? — спросил он.

Овца около минуты обдумывала вопрос.

— Я знавала лучшие деньки.

Сделав такое высказывание, она уставилась на него абсолютно сухими глазами. Мизантроп встретился с ней взглядом и тотчас отвернулся. В голову пришла ужасная мысль: возможно, овца надеется, что он поможет ей покончить с собой.

Тишина становилась угнетающей. Мизантроп начал рассматривать еще один вариант происходящего. Не посетил ли его соперник, переодетый в овечку?

Он откашлялся и заговорил:

— Вы случайно не Великий и Ужасный Утопист?

Мизантроп почувствовал бы себя крайне неловко, если бы овца не поняла, о чем идет речь.

Овца тяжело и многозначительно вздохнула. Затем проговорила:

— Я, разумеется, ужасная, только не я одна такая.

— Кто же еще? — пробормотал Мизантроп.

— Посмотри на себя в зеркало, друг.

— Что вы хотите этим сказать?

Писатель начал сердится. Не думает ли овца довести его до самоубийства? Если так, то у нее ничего не получится.

— У меня один вопрос: сколько невинных овечек погибло, чтобы смягчить твое детское чувство обиды?

Теперь тон овцы стал фальшивым, словно грубовато-сердечные заклинания городского попрошайки: «Они смеялись надо мной, когда я взялся за шарманку! Но стоило сыграть разок…»

— Забавно.

— Стараемся. Послушай, не найдется у тебя чего-нибудь попить? Я с таким трудом добиралась сюда вверх по лестнице — не смогла дотянуться до кнопки лифта.

Мизантроп сразу же замолк и побежал на кухню, где наполнил большую посудину водой из-под крана. Затем передумал, вылил содержимое чашки в раковину и наполнил ее минералкой из бутылки, стоявшей в холодильнике. Когда он поставил напиток перед овцой, та начала с благодарностью жадно лакать питье. Только сейчас Мизантроп впервые почувствовал, что перед ним животное.

— Хорошо. — Она облизнулась. — Вот и все, Доктор Дум. Я ухожу. Прости за вторжение. В следующий раз предварительно позвоню. Просто хотелось взглянуть на тебя.

Мизантроп не смог удержаться от вопроса:

— Разве ты не хочешь умереть?

— Только не сегодня, — просто ответила овца.

Мизантроп осторожно обошел ее, чтобы отворить дверь, и животное поспешило покинуть квартиру. Мизантроп последовал за ней в коридор и вызвал лифт. Когда прибыла кабинка, он нажал кнопку первого этажа.

— Спасибо, — поблагодарила овца. — Мелочь, а приятно.

Мизантроп задумался, что бы такого хорошего сказать на прощание, но не успел. Дверцы закрылись. Овца, которой, по-видимому, было наплевать на всякий этикет, стояла к нему задом.

Однако такое вот посещение овцы явилось не самым худшим вариантом из тех, что воображал себе Мизантроп. Она могла бы напасть на него или попробовать зарезаться кухонным ножом. Мизантроп все еще гордился овцой Сильвии Плат и радовался этой встрече, пусть даже сама скотинка не ставила его ни в грош. Кроме того, весь эпизод занял у Мизантропа лишь около часа его драгоценного времени. Он вернулся к своей работе и принялся строчить очередные импликации, экстраполяции и тому подобную многозначительную ерунду, еще до того момента, как орущая детвора вывалилась в школьный двор на большую перемену.

Когда Сверхкозел поселился на нашей улице, мне было всего десять лет. Я обожал великих героев комиксов, но с этим суперменом еще не успел познакомиться. Впрочем, его прибытие не произвело особенного впечатления ни на меня, ни на других ребят нашего района. Для нас, пробегавших с громкими криками мимо него по тротуару и игравших в свои тайные игры, он оставался всего лишь одним из обывателей, сидящих жаркими летними деньками в рубашках с короткими рукавами на ступенях веранд и созерцающих ленивый ход событий в жилом квартале. Даже два массивных рога на лбу не делали его в наших глазах выдающимся персонажем. Нас также оставили равнодушными растущие пучками волосы у него на шее и за ушами. Не поразило и то обстоятельство, что он был повержен с Олимпа славных героев комиксов, среди которых в лучшем случае проходил по категории звезд второй величины, и приземлился на Гоббл-Хилл, в Бруклине, в однокомнатной квартирке. Дом в основном служил общежитием для бросивших колледж студентов и местом обитания всяких хиппи. В те дни мы увлекались лишь Человеком-пауком или Бэтманом, супергероями, присутствующими в нескольких измерениях — на коробках со школьными завтраками, в телевизионных шоу и в популярных песнях. Сверхкозел не попадал ни в одну из категорий.

Волновал он лишь наших отцов. Их неизменно притягивала странная фигура новосела, похоже, он олицетворял то, чего они сами не добились в жизни. Мой отец, кажется, особенно восхищался Сверхкозлом, однако скрывал свой интерес к этому типу, представляя дело так, будто он заботится обо мне. Однажды в конце лета мы с ним отправились на Монтэгю-стрит с целью посетить магазин комиксов. В сущности, это была небольшая лавка, заставленная белыми длинными коробками и деревянными ящиками, в которых хранились тщательно подобранные по годам комиксы, защищенные от повреждений пластиковыми пакетами и картонными прокладками. Здесь архивировались как старые, хорошо известные мне книжки, так и тысячи таких, о которых я никогда не слышал. Магазином заправлял нервный молодой педант с длинными волосами и бородой, коллекционирующий раритеты. В душе он был стариком и не доверял детям, заходившим в его владения. Продавец помог моему отцу найти нужный комикс — сборник из пяти частей под названием «Замечательный Сверхкозел» издательства «Электрик комикс». Только здесь и появлялся этот герой. Вышло всего пять номеров, а потом серия прекратила существование. Отец, казалось, был доволен находкой. Мы заплатили за книжки и покинули магазин.

Я не знал, как мне объяснить отцу, что «Электрик» не относится к числу лучших издательств. Истории, которые мы читали вместе, оказались нелепыми и скучными. На протяжении всех пяти частей Сверхкозел спасал женщин из летящих под откос грузовиков и котят, сидящих на деревьях под ударами молний. Он также сражался с тупыми негодяями вроде Человека в жилете или Обманщика Дэйва. Рисунки к комиксам не отличались профессионализмом, качеством и новизной. Тогда я, разумеется, не мог связно выразить все мои претензии. Мне просто не нравились эти комиксы. Я считал их неинтересными и непонятными. Стыдно было за себя, за отца и за Сверхкозла. Книжки долго мозолили глаза в моей комнате, пока наконец мама не убрала, то есть не выкинула их.

В течение последующих нескольких лет Сверхкозел мало интересовал меня. Я о нем практически не думал. Люди, живущие в нашем районе, принимали его как нечто само собой разумеющееся. Мы, мальчишки, часто видели супермена в их компании. Он помогал заносить в дома мебель, которую местные жители находили на свалке: выброшенные шкафы, диваны, торшеры. Разносил плакаты с объявлениями об антиядерных демонстрациях, появлялся в центрах защиты неимущих, пропалывал жалкий дворик, который по идее должен был служить огородом, но зарос сорняками и находился в крайнем запустении. Здесь в изобилии валялись обертки от мороженого и пустые бутылки из-под содовой. Детвора считала это место районной свалкой. Мне и в голову не приходило тогда, что Сверхкозел гораздо старше других обитателей здешних мест, которые, в сущности, были молодыми людьми. Вели эти хиппи себя по-детски, однако мне казались такими же скучными и чуждыми, как все взрослые.

В то лето мне исполнилось тринадцать, и родители взяли меня с собой на праздничный ужин, устраиваемый всей общиной. Шумные и веселые спорадические торжества вызывали большой интерес у подростков. Я знал, что родители уже не раз посещали вечеринки. Обитатели квартала постоянно пытались сбить с пути своих соседей и вовлечь их в какие-то сомнительные мероприятия. К тому же мои родители любили время от времени поразвлечься. Правда, им в этом смысле не очень везло. Они часто шутили на тему скуки, царящей на подобных сборищах. Как-то вечером в самый разгар лета они привели меня на званый ужин, чтобы я мог изнутри увидеть жизнь этого скандального и ненормального дома.

Когда мы пришли, в доме уже было полно народу. По большей части бородатые неопрятные мужчины и принаряженные женщины, неприятно пахнущие дешевой парфюмерией. Многие, включая моих родителей, носили хипповые выцветшие рубашки и просторные блузки. На шеях у них висели массивные бусы, руки украшали браслеты. Угощение в основном состояло из запеченных цыплят с фасолью, баклажанов, тофу и еще каких-то блюд, названия которых я не знал. Еда стояла на длинном столе, но к ней мало кто прикасался. Все это смахивало на коктейль-вечеринку, где люди пьют пиво прямо из бутылок и курят самокрутки с марихуаной. Не заметил, правда, баловались ли мои предки травкой. Мама получила от хозяев стакан апельсинового сока с джином. Я решил не обращать на них внимания и направился к лестнице. На нижней площадке я увидел участников вечеринки, стоящих у перил. Из комнат наверху доносилась музыка. Очевидно, бродить разрешалось по всему дому.

Комната на втором этаже, с окном в сад, была открыта. Внутри находились три человека. Они небрежно развалились на матрасе с подушками, валявшимися прямо на полу. Молодая пара и Сверхкозел. По его голым волосатым ногам я заключил, что комната принадлежит ему. Стены совсем пустые, за исключением небольшой полки, на которой я заметил книгу Нормана Мейлера «Армии ночи», работу Сергея Эйзенштейна «Фильм как форма, фильм как чувство» и роман Томаса Пинчона «V». Все три заголовка надолго застряли в моей голове. Позднее, учась в колледже, я пытался читать эти книги и смог осилить лишь Мейлера. Возле полки стоял письменный стол, на котором лежали кипы бумаги. Несколько черно-белых открыток приклеены к стене. Скорее всего владелец стола вовсе не собирался украшать комнату, а просто импульсивно прилепил их туда. На одной из открыток я узнал Чарли Паркера, сжимающего в мясистых руках саксофон. Этот джазмен был идолом моего отца, являлся для него, возможно, символом ушедшей юности.

Молодой человек на матрасе держал книгу Карла Юнга «Воспоминания, сновидения, размышления». Сверхкозел, очевидно, только что вручил книгу ему и, должно быть, превозносил эту работу философа до небес, когда я вошел в комнату.

— Привет, — тепло поздоровалась со мной девушка.

Я замер в середине комнаты, уставившись на них.

— Ты Эверет, не так ли? — спросил Сверхкозел, прежде чем я успел заговорить.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Ты живешь в нашем квартале, — объяснил он, — я не раз видел тебя на улице.

— Думаю, пора спуститься вниз, Сверхкозел, — внезапно заговорил молодой человек, засовывая книгу под мышку и вставая с матраса. — Надо перекусить, пока еще не все доели.

— Мне хочется потанцевать, — заявила девушка.

— Значит, увидимся внизу, — сказал Сверхкозел, и молодая пара удалилась.

— Осматриваешь дом? — спросил у меня Сверхкозел, как только мы остались одни.

— Разыскиваю кое-кого, — соврал я.

— Мне кажется, какие-то ребята ошиваются на заднем дворике.

— Нет, она поднялась наверх.

Я хотел, чтобы он думал, будто у меня есть подружка.

— Ладно, расслабься, — улыбнулся Сверхкозел.

Полагаю, он ждал, когда я покину его комнату, однако не показывал виду, что я надоедаю ему своим присутствием.

— Почему вы живете здесь? — спросил я.

— Благодаря друзьям, — ответил он. — Они помогли мне, когда я потерял работу.

— Вы больше не супергерой?

Сверхкозел пожал плечами.

— Некоторые люди сочли, что я слишком откровенно высказываюсь по поводу войны во Вьетнаме. В любом случае мне хотелось добиться успеха где-то в глубинке.

— Почему вы не засекречены?

— Я не такого уж высокого ранга.

— Но как вас звали раньше?

— Ральф Герстен.

— А чем занимался Ральф Герстен?

— Он пару лет преподавал в колледже.

— Так почему же вы перестали быть Ральфом Герстеном?

— Примерно в то время, когда застрелили президента Кеннеди, я вдруг понял, что я не Ральф Герстен. Он остался частью моей старой жизни, от которой я стремился избавиться. Вот почему я стал Сверхкозлом. Я превратился в него, хорошо это или плохо.

Я не совсем понимал, что он хотел этим сказать, и поспешил сменить тему разговора.

— Вы курите траву?

— Иногда.

— Расстроились ли мистер и миссис Герстен после того, как вы отказались от своего имени?

— Кто они такие?

— Ваши родители.

Сверхкозел улыбнулся.

— Они не настоящие мои родители. Меня усыновили.

Мне вдруг надоел этот разговор.

— Пойду вниз, Сверхкозел.

— Хорошо, Эверет. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я спустился по лестнице, вышел в плохо освещенный грязный дворик и сразу смешался с другими подростками, к которым уже присоединялись веселящиеся взрослые, покидавшие дом. Теперь мы, пацаны, могли пить пиво, оставленное на стойке бара, и устраивать нашу собственную вечеринку, пробуя флиртовать с девочками. Я тогда еще не обзавелся подружкой, но мне удалось поиграть в «бутылочку» с другими ребятами, сидя на корточках под фиговым деревом.

Около полуночи я вернулся в дом. В гостиной яблоку негде упасть. Гости танцевали на паркете, который оказался под плетеным ковром, когда его свернули и положили возле камина. В углу висела гирлянда елочных лампочек. Некоторые из них мигали, создавая мягкий и странный стробоскопический свет. Пахло потом и сигаретным дымом. Находясь в приподнятом состоянии духа после поцелуев с девочками под деревом, я решил погрузиться в пучину порока и влился в гущу веселящихся людей.

Среди них находился и Сверхкозел. Он танцевал с моей мамой. Такой я ее еще никогда не видел. Она воздела вверх руки, на которых сверкали браслеты, и мирно покачивалась в такт рэгги. Кажется, вещь называлась «Чем круче, тем лучше». Сверхкозел приоделся и выглядел нарядно. Не то что тогда, в своей комнате. Надел парчовый жилет и полосатые штаны. Он танцевал, совершая при этом короткие шажки, будто теряя равновесие и вновь обретая его. Руки свободно свисали вдоль туловища. Он то и дело прищелкивал пальцами. Супермен картинно поводил плечами, временами откидывался назад и произносил: «Нет-нет, нет-нет, нет-нет». Время от времени покачивал головой, глядя на мою мать, будто не одобрял ее манеру танцевать. Однако не мог оторвать от нее глаз.

Что до отца, то он сидел на скатанном ковре, прислонившись спиной к каминной полке и уперевшись локтями в колени. В руках он сжимал почти пустой бумажный стаканчик с красным вином. Подобно мне, он наблюдал за тем, как мама танцует со Сверхкозлом. Похоже, его это совсем не волновало.

Когда я учился на первом курсе колледжа в Коркоране, штат Нью-Хэмпшир, Сверхкозел начал преподавать там литературу на кафедре гуманитарных наук. Шел 1981 год, начало эры Рейгана. Сверхкозла взяли читать курс лекций в течение года. Тема — диссидентство, маргинальные герои в жизни Америки 1955–1975 годов. В лекциях речь шла среди прочих о Франце Фаноне, Ролане Барте и Тимоти Лири. Консервативное учебное заведение, каковым являлся коркоранский колледж, не случайно выбрало время для того, чтобы с помощью человека, который ассоциировался с протестом шестидесятых, вписать в безобидный академический пантеон некогда центральных персонажей и лидеров бунтующей контркультуры. Сверхкозел впервые снова преподавал после того, как его отстранили от такой работы в пятидесятых годах. Общинная жизнь на нашей улице тогда как-то замерла, и я не имел никаких сведений о супергерое. Да и не вспоминал о нем после отъезда в колледж.

Он явно прибавил в весе, но в целом мало изменился. Я впервые заметил знакомую фигуру, когда однажды сентябрьским днем шел по лужайке кампуса, где пахло перезревшими яблоками, которые ветер срывал с деревьев и бросал на землю. Стоял один из тех редких славных деньков в преддверии долгой нью-хэмпширской зимы, когда учебный год еще только начался и вы еще не успели устать от занятий. И до мрачного декабря довольно далеко. Сверхкозел был одет в зеленый вельветовый костюм с широким галстуком бледно-розового цвета, но почему-то вышагивал босиком. Рядом семенили две студентки. В руках он держал открытую книгу и, возможно, читал вслух какое-то стихотворение.

Колледж выделил Сверхкозлу квартиру в общежитии — несколько комнат в Суини-Хаус, где жили студенты. Другими словами, он жил в кампусе, и мы, студенты, ощущали его присутствие здесь точно так же, как в детстве я чувствовал супермена на Гоблл-Хилл. Я не посещал лекций Сверхкозла, куда ходили многие первокурсники и те ренегаты в области истории и риторики, которых он соблазнил французской философией и теорией новейшей литературы. В то время мне хотелось стать классическим ученым. Вскоре я стал специализироваться по истории. Меня мало интересовала современная философия и политика, и я не стал бы посещать лекции своего бывшего соседа, если бы даже он был блестящим преподавателем, каковым он, увы, не являлся. Возможно, он что-то давал студентам коркоранского колледжа, однако вряд ли соответствовал курсу, который вел.

Однажды я принял участие в одном из литературных вечеров, проходящих в гостиной Суини-Хаус, которые регулярно посещал Сверхкозел. Он появлялся, когда уже несколько студентов сидели на диване, зажигал камин или открывал бутылку красного вина. Его присутствия ждали; вскоре его появления стали само собой разумеющимся делом и превратились в традицию. Хотя коркоранский колледж тогда славился вечеринками с выпивкой в гламурном духе восьмидесятых и в наше отдаленное убежище в нью-хэмпширских лесах стал проникать кокаин, словно все мы превратились в обитателей фабрики Энди Уорхола, литературные посиделки в Суини-Хаус оставались отголоском иной, более ранней студенческой эпохи. Бородатые студенты художественного факультета, презиравшие танцы, и обожающие корриду девушки в античных длинных платьях, а также гомосексуальные одинокие девственники обоих полов — вот кто приходил в Суини, чтобы припасть к стопам Сверхкозла. Я успел заметить, что среди них нашлись несколько тихих поклонников супергероев из комиксов, которые благоговели перед Сверхкозлом в нынешней его ипостаси и считали за счастье погреться в лучах его славы. Только они стыдились задать ему те вопросы, которые задавал я в коммунальном доме тысячу лет назад.

В тот вечер Сверхкозел притащил из своей квартиры граммофон и поставил его в гостиной, чтобы проиграть личным приверженцам пластинки с записями выступлений Пенни Брюса — пять или шесть дисков. Время от времени он начинал говорить, неспешно и раздумчиво, объясняя подоплеку ареста знаменитого комика и суть схваток в зале суда, а потом ставил иглу на определенную запись. Спустя некоторое время присутствующие заговорили на другие темы. Причем несколько человек могли одновременно высказывать свои мнения. Однако как только Сверхкозел начинал говорить о чем-то в своей сдержанной манере, все почтительно умолкали. А потом он сходил в свою квартиру и принес диск Орнетта Коулмана.

— Ты ведь немного разбираешься в джазе, Эверет?

Супермен впервые за все время напрямую обратился ко мне. До тех пор я и не догадывался, что он узнал меня.

— Весьма поверхностно.

— Отец Эверета познакомил меня с творчеством Раасана Роланда Керка, — обратился Сверхкозел к юному второкурснику, который, к всеобщему удивлению, напросился на его семинар, предназначавшийся для старшекурсников. — Мне эта музыка казалась слишком сложной, и я мало ее слушал.

Я пытался представить себе тот период, когда Сверхкозел и папа проводили много времени вместе. Вообразить такое было практически невозможно, тем не менее у Сверхкозла не имелось никаких оснований врать по этому поводу. Впервые за все время мне пришло в голову, что мои родители, возможно, вели какую-то светскую жизнь. Общались с людьми и все такое.

— Твой старик писал о джазе? — спросил у меня второкурсник, широко открыв глаза.

Полагаю, он неправильно понял замечание Сверхкозла. В коркоранском колледже немало известных — или по крайней мере интересных — отцов, только мой не принадлежал к их числу.

— Мой отец работал в отделе строительства и городского развития штата Нью-Йорк. Совсем недавно он потерял работу.

— Этот человек также неплохо играет в карты, — улыбнулся Сверхкозел. — Не скрою, он вчистую обыграл меня несколько раз.

— О да, отец — настоящий злодей, — сказал я, стараясь вложить в свои слова максимум иронии.

Мне не хотелось думать о том, как папа заискивал перед Сверхкозлом, что определенно имело место в ходе вечеров, которые они проводили вместе.

Потом заиграл резкий, скрипучий и визгливый джаз. Сверхкозел, сидя в жалком казенном кресле, закрыл глаза и начал покачивать головой, как бы мысленно переносясь в прошлое, на танцевальную площадку вечеринки нашего района, а возможно, и в более далекие времена. Я изучал его лицо. Густые пучки волос вокруг ушей и на шее стали совсем седыми. Интересно, сколько ему сейчас? Провел ли он несколько десятков лет в ледяном кубе, как Капитан Америка? Если Ральф Герстен преподавал в пятидесятые, то, выходит, он старше моего отца.

Восемь месяцев спустя кампус вновь зазеленел. Семестр подходил к концу. Студенты с нетерпением ожидали наступления летних каникул. Именно тогда и случилось происшествие у башни Кэмпанайл. Нежной и благоуханной субботней ночью на лужайке собралось множество праздных гуляк, которые небольшими группками переходили из одного общежития в другое. По всему кампусу шли веселые вечеринки. Хотя многим из нас еще предстояли экзамены и занятия в понедельник, все уже хотели расслабиться после напряженного учебного года. Примерно в три часа утра Руди Крюгерранд и Сет Браммел, самые богатые и безалаберные парни в колледже, поднялись на Кэмпанайл и начали дико кричать.

Я проснулся от шума и присоединился к небольшой толпе, собравшейся у основания башни. Поднял голову вверх и пришел в замешательство. У часов под колоколами стояли четыре фигуры. А куда же смотрят власти? Похоже, они официально разрешили вакханалию в эту ночь.

Весной один студент-скульптор художественного факультета в ходе своей курсовой работы украсил лужайку кампуса стэплером размером с лимузин, цветными карандашами и скрепками, каждая величиной в человеческий рост. Изготовлены они были из пластиковых труб, раскрашенных в серебристый цвет. Полагаю, скульптор находился под влиянием работ Клауса Олденбурга, тем не менее результат весьма впечатлял. И вот эти оболтусы, Руди и Сет, прикрепили к себе два изваяния в виде скрепок для бумаг ремнями, словно они были манекенами или партнерами по танцам, и поднялись с ними на край часовой башни. Там шутники и стояли теперь на высоте шести этажей от земли на фоне циферблата. Освещенные ярким светом прожекторов парни походили на актеров немого кино в самом апогее душещипательной драмы. Вот только ребята не обладали достаточным воображением, чтобы понимать это. Они были всего лишь шалопаями-студентами, которые выпили лишнего и решили повеселиться. Сет сжимал в руке литровую бутылку виски «Джек Дэниеле». Сначала невозможно было разобрать, что они орали. А мы, стоящие на земле, время от времени кричали: «Прыгайте вниз!», зная, что они слишком любят себя, чтобы даже подумать о таком варианте. Потом в шуме стал различим голос Руди Крюгерранда. Кажется, это я первым разобрал слова.

— Вызываем Сверхкозла! Вызываем Сверхкозла! — орал он до хрипоты. — Найдется работенка для Сверхкозла! Выходи, где бы ты ни скрывался!

— Что происходит? — спросил я студента, стоявшего рядом со мной.

Он пожал плечами.

— Мне кажется, они зовут Сверхкозла. Хотят убедиться, сможет ли он снять их с башни.

— Что ты имеешь в виду?

— Требуют, чтобы он продемонстрировал свои сверхчеловеческие возможности.

А Сет Браммел визжал с башни девичьим фальцетом:

— О Сверхкозел, где же ты?

По толпе, которая теперь насчитывала более сот-ни человек, пробежал ропот. Везде звучало имя Сверхкозла. В притворной заботе о Руди и Сете, а наделе предвкушая нежданное удовольствие, некоторые зеваки стали предлагать отправиться на поиски супермена в Суини-Хаус. Раздавались и гневные возгласы: почему наш герой до сих пор не явился сюда? Его превосходство ставилось под сомнение.

Наконец группа из пятнадцати — двадцати человек побежала вниз по холму в направлении Суини-Хаус. Другие, включая меня, потянулись за ними. Прячась в толпе, я чувствовал себя наблюдателем, хотя на самом деле просто участвовал в событиях, как и все остальные. Другой вопрос, любопытствовал ли я или уже стал частью толпы, руководимой Руди и Сетом?

— Правильно, ребята, только Сверхкозел может спасти нас! — кричал Руди.

Бегущие во главе группы уже несколько минут барабанили в дверь квартиры Сверхкозла. Разбудить его у них храбрости хватило, а вот как только он появился на пороге, одетый лишь в цветастое кимоно, и взглянул спросонья в лица потревоживших его нахалов, сразу отпрянули назад. Потом кто-то вышел из толпы и указал рукой в сторону часовой башни. Слышалось шушуканье да звук сирены полицейской машины, с запозданием прибывшей к Кэмпанайл. Сверхкозел грустно покачал головой, однако направился вверх по холму к злополучной башне. Мы шли неподалеку, воодушевленные тем, что идем в ногу с супергероем, чувствуя себя игроками сценария, который вот-вот будет реализован на деле, игнорируя то обстоятельство, что он написан Руди, Сетом и «Джеком Дэниелсом». Пусть развевающееся кимоно не слишком походило на накидку с капюшоном, полагающуюся этому персонажу, Сверхкозел туго затянул пояс и уверенно шагал вперед, протирая глаза сжатыми в кулаки руками.

Удачный исход дела, казалось, только еще больше раздраконил Руди и Сета, которые неистовствовали и глумились, как хотели, пребывая на недосягаемой высоте.

— Ба-ба-ба, Сверхкозел! — ревели они. — Тебя подводит звериное чутье? Обкурился сегодня травкой, да? Пошел ты, супергерой!

Сет поднял над головой огромную скрепку и размахивал ею, словно силач гирей.

Полиция уже отводила студентов от основания башни, однако при нашем появлении все ринулись назад. В наступившей суматохе молодые полицейские растерялись и просто не знали, что делать. Поднимаясь на цыпочки, чтобы видеть происходящее, я следовал за вереницей ребят, шедших за Сверхкозлом. А наверху Сет держал скрепку так, будто у него в руках гитара и на ней можно бренчать. Потом стал потряхивать скрепкой над нашими головами, словно огромным фаллосом.

— Поцелуй меня в зад, Сверхкозел!

Толпа затаила дыхание, когда Сверхкозел, скинув громоздкое кимоно, начал стремительно взбираться вверх по отвесной башне. Его кожа лоснилась в лунном свете, над ягодицами виднелись заросли седых волос. Сверхкозел старел. На минуту он исчез за обширной веткой дерева, растущего рядом с Кэмпанайл, затем появился вновь. Совершал ли он свои действия под давлением толпы, еще окончательно не проснувшись, или действительно хотел проявить героизм, надеясь принести пользу людям, — в любом случае супермен проглотил наживку. Он поднимался вверх, изумительно работая руками и ногами, но студенты с ужасом ждали момента, когда герой окажется на башне, где эти идиоты приходили в полное бешенство. Руди, так же как и его друг, поднял над головой скрепку.

И вдруг случилось несчастье. Вмиг воцарилась мертвая тишина. Мы все онемели, даже кричать не могли. Шесть этажей — все-таки приличная высота. Взмахнув скрепкой, Руди потерял равновесие. Сверхкозел, продолжая держаться руками, вытянул в сторону ногу — некоторые из нас видели, другие только рассказывали впоследствии, — но не поймал налету Руди, а лишь подхватил изделие скульптора. В тот момент Сверхкозел находился на высоте третьего этажа. Впоследствии мы много спорили о том, мог ли он удержать на лету человеческое тело. Руди с грохотом упал на землю прямо у ног полицейских. Теперь обнаженному волосатому человеку-козлу оставалось лишь не спеша, осторожно спускаться вниз, держа под мышкой злополучную скрепку. Сет Браммел умолк и замер у циферблата, крепко держась за стойку. Вскоре охранники открыли маленькую дверцу за его спиной и, негодуя, потащили в безопасное место.

Руди Крюгерранд выжил после падения. Он получил перелом позвоночника и не мог ходить. Нижняя часть тела полностью онемела. В сентябре он мужественно прибыл на занятия в инвалидном кресле. Руди учился и по-прежнему пьянствовал, хотя стал более сдержанным, мягким и склонным к размышлениям. Его часто можно было видеть на вечеринках дремлющим где-нибудь в уголке. После увечья он пьянел от небольших доз алкоголя. Если бы Руди умер, это событие, очевидно, стало бы предметом бурных дискуссий и превратилось в легенду. Вместо этого о нем предпочитали помалкивать.

Сосуществование в небольшой коммуне таких личностей, как Руди и Сверхкозел, которому предложили преподавать на кафедре общественных наук, представлялось странной и неразрешимой проблемой-загадкой. Потерпел ли супергерой поражение в критический момент? Спровоцировал ли он происшествие сам? Или трагическое событие было вызвано глупостью двух оболтусов, один из которых поплатился за проделку своим здоровьем?

Я размышлял над этим дзэнским коаном-ребусом в течение целого года, продолжая обучение на последнем курсе в Калифорнийском университете, находящемся, слава Богу, на расстоянии трех тысяч миль от Коркорана, который стал теперь местом обитания Сверхкозла. В последующие десять лет я не видел его и не думал о нем.

Самой замечательной студенткой, какую я когда-либо встречал в жизни, была итальянка по имени Анжела Веруччи. Высокая, с бронзовой от загара кожей, с насмешливым выражением лица, одетая вне зависимости от погоды в аккуратный брючный костюм или юбку с гольфами. На глазах очки в черепаховой оправе, светлые волосы завязаны в тугой, как носят японцы, пучок. Необычная аура, серьезность и средиземноморское великолепие выделяли девушку на фоне вежливых, вечно жующих попкорн и одетых в футболки американских студентов, в чей среде она материализовалась каким-то чудесным образом. Анжела Веруччи была старше своих сокурсников, уже успела поучиться в Оксфорде и приехала в США, получив стипендию Ривса. Она говорила на безупречном английском и, несмотря на проблемы с аккредитацией, считалась таким же сильным специалистом по истории средних веков, как и я. События происходили в университете штата Орегон в городке Корваллис, где я в течение двух лет работал над докторской диссертацией, окончив шесть курсов в Ирвине. Штат Орегон стал шестой остановкой в ходе турне, совершаемого Анжелой Веруччи по Америке. Она также проучилась год в Колумбийском университете и по чистой случайности — один семестр в Коркоране.

Как поступает тридцатилетний профессор с самой милой студенткой, какую он когда-либо встречал? Он ждет окончания семестра, подает прошение на кафедру факультета о предоставлении краткосрочного отпуска и ранней весной предлагает девушке отправиться к самой высокой точке графства под названием Саттер-Парло, возвышающейся над всей горной грядой. Анжела Веруччи прибыла на встречу в туфлях на высоких каблуках, очевидно, не вполне понимая, куда ее, собственно, приглашают. Таким образом, мы отказались от восхождения на гору, решив вместо этого выпить по бокалу вина «Орегон пино нуар» в ресторане, стилизованном под патио на высоком берегу реки Уилламет. Отличное место встречи для уроженца Бруклина и сицилийки.

Через два года мы поженились на острове в Италии. Церемония свадьбы проходила в строгом католическом духе. Я не возражал. Широкий круг моих знакомых узнал о счастливом событии исключительно из сообщений по электронной почте. Потом мы с Анжелой вернулись в наше тихое уединенное бунгало, которое мы арендовали в городке Нью-Брансуик, штат Нью-Джерси. Я тогда защищал вторую докторскую в Редгерсе и мечтал получить должность преподавателя. Не то чтобы собеседования проходили без всякого успеха: мне не давали от ворот поворот, приглашая для второго и третьего разговора, неизменно предлагали прочитать курс пробных лекций. После этого кандидат и комитет по приему на работу обменивались вежливыми посланиями, уверяя друг друга в полезности встречи. Однако постоянной работы я так и не получал.

Так что к тому времени, когда меня пригласили на собеседование по поводу преподавания в Коркоране, просторы Новой Англии, моей альма-матер, не казались такой уж плохой перспективой. Шла неделя празднования Хэллоуина, стояла великолепная погода, так что в любом случае приятно было совершить путешествие в знакомые края, вне зависимости от результата собеседования. Мы отправились рано утром, прокатились по проселочным дорогам Нью-Хэмпшира, устроили пикник возле пруда Коркоран, и только потом я записался на прием в колледже.

В учебном заведении происходили какие-то финансовые передряги, разразился скандал, связанный с должностными нарушениями. В администрации шли чистки. Однако сады, яблони и белые заборы оставались все теми же. Пока Анжела совершала ностальгический осмотр кампуса и общежитий, я отправился на запланированное судилище, где меня допрашивали досточтимые пэры, некоторые из них уступали мне в возрасте. В комнате царила весьма напряженная атмосфера: кое-кто одобрял мою кандидатуру, иные ставили на другого претендента. Никто не испытывал сентиментальных чувств по поводу того, что я являлся питомцем этого колледжа, припасая всяческие трогательные излияния для ужина в мою честь, который должен был состояться вечером. После серии дружеских рукопожатий меня отвели в кабинет ректора. Она хотела поговорить со мной наедине, что я счел за добрый знак.

Ректор спросила, как мне понравилось собеседование, и мы поболтали о всяких пустяках. Она интересовалась временами, проведенными мной в колледже, и я рисовал все исключительно в розовых тонах. А потом она спросила:

— В таком случае вам, наверное, знаком Сверхкозел?

— Конечно, — ответил я. — Однако я не посещал его лекции.

— К моему удивлению, он попросил меня пригласить его на ужин сегодня вечером. Обычно этот человек не участвует в общественных мероприятиях.

— Он все еще здесь? — удивился я.

Столько знакомых уже куда-то исчезло, а вот Сверхкозел то и дело появляется на моем пути.

— Да, хотя его присутствие уже носит чисто символический характер и обусловлено неоспоримыми заслугами этой личности. Он больше не преподает, но пользуется всеобщей любовью. Студенты шутят, что его можно увидеть в кампусе пару раз в семестр. А если вам захочется поговорить с ним, можно составить ему компанию во время традиционной прогулки.

— Он узнал меня по имени?

— Похоже на то. Вам следует приготовиться к встрече. Он очень слаб теперь.

— Сколько ему лет?

— Точно не знаю. Тем не менее процесс старения налицо. Да вы сами увидите.

Возможно, супергероизм — это своего рода токсин типа стероида, который оказывает губительное действие на здоровье. Я размышлял на эту тему, покинув кабинет ректора. Пройдя через лужайку кампуса, я миновал стоянку автомобилей и спустился вниз по холму. Там, возле коркоранской бухты, стояла наша любимая скамейка, где меня поджидала Анжела. Я первым заметил жену. Она сидела, поджав под себя ноги. Снятые туфли валялись на земле. Анжела читала толстенную, в твердом переплете, биографию Руссо. В отдалении умирающее октябрьское солнце отбрасывало плавные тени на Белую гору. Внезапно я представил нас сидящими здесь целую вечность и испытал прилив самых радостных чувств.

— Как прошло собеседование? — спросила она, заметив меня.

— Друзья и враги разделились поровну. Кое-кто дремал.

— А ректор?

— Очень мила, но держалась скрытно.

Я обнял ее за плечи. Она закрыла книгу.

— Ты где-то далеко от меня, — проговорила Анжела. — Вспоминаешь былое?

— Да.

Я размышлял о Сверхкозле. Никогда раньше не задумывался о той жертве, которую он принес, провозгласив в далеком прошлом свои диссидентские политические взгляды. По моему мнению, совершенно напрасно. Чего он этим добился? Достигли Сверхкозел чего-то за пределами формата комиксов? Пусть это и пустячная работа, но все-таки котят тоже нужно снимать с деревьев. Человека в жилете также необходимо порой побеждать. А вот зачем надо было отказываться от имени Ральф Герстен, если в итоге жизненной деятельности ты просто становишься талисманом кампуса?

Мне хотелось поделиться своими размышлениями с Анжелой, однако я не знал, как начать.

— Когда ты училась здесь… — начал я и умолк.

— Да?

— Ты знала Сверхкозла?

Я почувствовал, как она напряглась.

— Ну конечно. Все знали его.

— Он до сих пор здесь.

Я наблюдал за Анжелой и видел, как она опустила глаза.

— Ты встречался с ним?

— Нет, но он придет на ужин вечером.

— Как… неожиданно.

Анжела задумалась.

— Ты училась у него?

— Прослушала несколько лекций.

— Мне казалось, тебе они не нравились.

Она пожала плечами.

— Было любопытно.

Я пытался понять. В траве начали трещать сверчки. Солнце исчезло за горизонтом. Нам уже пора идти в дешевую гостиницу, где мы остановились, чтобы переодеться для вечеринки. Обычно такие мероприятия носили довольно нескладный характер. Собиравшиеся на них преподаватели отлично знали друг друга и неизменно в ходе разговора высказывали давние обиды. Что-то во мне противилось перспективе присутствовать на ужине. Откровенно говоря, я с ужасом ждал его начала.

— Эверет.

Анжела хотела мне что-то сказать.

Нужно опередить ее.

— У тебя что-нибудь было со Сверхкозлом?

Вот так грубо мы спрашивали друг у друга о наших былых амурных делах. Я сел поближе к ней, чтобы видеть ее глаза.

— Да ничего особенного.

— А точнее?

Она пожала плечами и щелкнула пальцами, словно пытаясь разогнать собиравшийся туман.

— Так, дурачились несколько раз. Глупости.

Я почувствовал, как горький яд ревности проникает в мою кровь.

— Не знаю почему, но мне это кажется отвратительным.

— О Эверет.

Анжела подняла вверх руки, успокаивая меня, зная, как болезненно я переживаю ее измены, пусть и совершенные в прошлом, когда мы еще не были знакомы. Разумеется, она не понимала, какие отношения связывали меня со Сверхкозлом. Да я и сам толком не понимал. А ей я вообще про него никогда не говорил.

— Я была глупая девчонка, — мурлыкала она нежным голосом. — И с тобой еще не познакомилась.

Неудовлетворенный таким объяснением, я хотел услышать из уст жены, что Сверхкозел принудил ее к сексу. Вот только оснований для этого у меня не имелось. А она, будучи итальянкой, легко относилась ко всяким там романчикам.

— Может быть, тебе лучше не идти на ужин?

Она нахмурилась.

— Глупости. Он давно уже забыл меня. Да мне и наплевать. Пустяки все это, дорогой. Ты — моя любовь.

Сверхкозел явился последним в дом ректора, так что на время мне показалось, что пронесло и супергерой сжалился надо мной. Его вид, когда он наконец вошел, поразил меня. Он не просто состарился, но как-то весь съежился. Сомневаюсь, что в нем осталось пять футов роста. Как всегда, он не носил обуви и был одет в муслиновую пижаму с пурпурной окантовкой. На коленях пижамных штанов виднелась грязь. Наблюдая его, медленно передвигающегося среди гостей, я понял причину появления пятен на его одежде. Когда ноги подводили его, он опускался на четвереньки. Стоя так на земле, он отряхивался, будто мокрая собака, а затем вновь поднимался на дрожащие от слабости ноги.

Из вежливости никто не обращал на него внимания. Гости пили коктейли и вели себя так, как принято на подобных вечеринках. Спотыкаясь, Сверхкозел проследовал мимо нас в гостиную. По всей вероятности, он уже не мог общаться с людьми и даже разговаривать. Он уселся за длинным столом. Сморщенное лицо, прищуренные глаза и потертые рога пришлись практически на уровне верхней части стола. Только тогда мы оставили наши коктейли и, ощущая даже какое-то смутное чувство вины, потянулись в столовую. Муж ректора указал нам места, строго закрепленные за каждым из приглашенных. И лишь Сверхкозел мог садиться там, где ему хотелось. Я сидел по правую руку от ректора и слева от председателя комитета по найму персонала. Вновь добрый знак. Анжела расположилась напротив. Сверхкозел пристроился на другом конце стола.

Во время ужиная почти забыл о нем. Насколько я мог судить, он не проронил ни слова, а женщины, сидящие рядом, беседовали с соседями. В завершение трапезы подали коньяк и десерт, а муж ректора раздал сигары, хвастая тем, что они настоящие кубинские. Некоторые дамы тотчас покинули свои места, чтобы не дышать сигарным дымом; другие гости продолжили общение в различных уголках комнаты. Именно во время перемещений Сверхкозел покинул свой стул и занял место, только что освобожденное ректором. По дороге он лишь однажды опустился на четвереньки, нисколько при этом не теряя чувства собственного достоинства.

Анжела осталась сидеть за столом. В отличие от большинства американок она не отказалась от сигары и теперь прикуривала от огня зажигалки, учтиво предложенной ей пожилым профессором, которого она развлекала разговорами в ходе ужина. Когда Сверхкозел приблизился ко мне, она встретилась со мной взглядом. Лицо ее выражало любопытство и симпатию.

Сверхкозел прикоснулся пальцем к моей руке. Я повернулся к нему. Из-под густых бровей сверкали черные зрачки. Великолепные пучки волос поредели, шерсть на лице походила на марлю, покрывающую увядшие черты.

— Я… знавал… вашего… отца.

Он говорил замогильным голосом.

— Да, — ответил я просто, стараясь не повышать голос.

Пока никто еще не обращал на нас внимания. Разве что Анжела.

— Вы… помните?

— Конечно.

— Мы… любим… джаз.

Я не знал, имел ли он в виду отца или меня самого. В сущности, с годами я тоже полюбил эту музыку, хотя мои предпочтения отличались от отцовских. Он уважал Орнетта Коулмана и Раасана Керка, а я — Дюка Эллингтона и Флетчера Хендерсона.

— Покер…

— Он обыграл вас вчистую, — напомнил я.

— Да-а… хорошее было время… красивые женщины… — Он пытался взять себя в руки, сглотнул слюну, заморгал. — Вся эта полемика… ничего не стоит…

— Мой отец не участвовал ни в какой полемике, — услышал я свой собственный голос, хотя прекрасно понимал, что Сверхкозел говорит лишь о себе и о своей неудавшейся карьере.

— Истинная правда… он знал, как надо жить…

Анжела откинулась назад и плотно сжала губы, наслаждаясь своей сигарой. Разговоры в комнате как будто стали умолкать.

— Так… много… горьких воспоминаний…

— У нас с вами есть нечто общее, кроме моего отца, — сообщил я Сверхкозлу.

— Да-а… да-а?

— Ну конечно.

Теперь я уже понимал, что мы привлекли к себе внимание присутствующих и все хотят послушать сладкие воспоминания Сверхкозла, но я не мог закончить беседу, не высказав прежде то, что думаю. Более того, заручившись вниманием гостей, я возвысил голос, и мои слова готовы были зажурчать, как бурный ручей. Теперь я стал звездой вечеринки. И еще не успев договорить, высказать все, что долгие годы копилось в душе, я уже знал, что не видать мне работы в колледже. Однако я в ней больше не нуждался. О других последствиях своего выступления я мог только догадываться. Жена не отводила от меня взгляда, попыхивая сигарой. Позже отвечу на все ее вопросы, если только она предоставит мне такой шанс.

Я хотел наговорить ему столько всяких гадостей. Ревность закипала в моей груди. Однако прежде чем мои уста успели произнести все это, я понял, что моя ненависть имеет более глубокую подоплеку и, возможно, восходит к детским переживаниям по поводу весьма чувствительной темы — болезненному отношению к героизму родного отца.

В итоге я сказал лишь следующие слова:

— Однажды я видел, как вы спасли скрепку для бумаг.

1.12.03

Дорогой М.

Мне приятно обмениваться с тобой пространными посланиями, хотя письма идут сюда крайне медленно. Привыкая к специфике электронной почты, я пренебрег бумажной корреспонденцией. Однако мне дорога и наша прежняя связь посредством телефонных разговоров и личных встреч. Все-таки я хотел бы писать традиционные послания, пусть их доставка и занимает много времени. Полагаю, что трехмесячные перерывы ничего не стоят для нас, ибо мы старые верные друзья.

Ты спрашиваешь об А. Мы наконец-то окончательно разорвали наши отношения. Завершился период продолжительностью в три года, полный тайн и загадок. Интересно, чти я рассказывал о нашей связи лишь тебе, нашедшему приют в далекой Японии. Она по-прежнему в браке, и мне показалось бы довольно нелепым, если бы в самом начале нашего романа некий путешественник во времени шепнул мне на ухо такую информацию. Мы стремились к разрыву — это был обоюдный порыв, — но я не знаю, кто больше пострадал в результате. Друзьями мы тоже не будем, да у нас никогда и не было такого желания. Прекратить тайный роман — дело нехитрое. Стоит всего-навсего перестать лгать друг другу, да и остальным тоже.

Я говорил тебе про «Национальный гимн»? Кажется, нет. Это случилось в ту ночь, когда мы тайком от ее мужа впервые встретились в дешевом мотеле неподалеку от Портленда, штат Мэн. Наше первое свидание. Я всегда брал с собой в путешествие плейер и сумку с компакт-дисками. В ту ночь, когда мы лежали в обнимку на миленьком канапе, она настойчиво предложила включить одну песню. Разумеется, мы не могли слушать ее вместе. Она просто наблюдала за мной, пожирая меня глазами, пока звучал этот мотив. А я робко смотрел на нее, выражая всем своим видом полное подчинение. Джеймс Карр пел «Темную сторону улицы». Я знал эту песню, хотя никогда раньше не прислушивался к ней. Там поется о супружеской неверности, безнадежном чувстве и обреченной уверенности в том, что у любовников ничего хорошего не выйдет. Счастье невозможно.

— Один мой приятель называет эту песню «Национальный гимн», — сказала она.

Я слабо и кисло улыбнулся в ответ, хотя тогда мне казалось, будто я демонстрирую хладнокровие.

Она не стала продолжать тему, а я так и не расспросил ее о приятеле. Мы ничего тогда не уточняли, и это казалось таким же естественным делом, как взять машину напрокат, съесть корзинку печенья или молча с удовольствием заниматься любовью, переживая порознь свои оргазмы. Пребывая в эйфории, мы не хотели возвращаться в мир конкретных вещей и знакомых имен, связанных с прошлой жизнью. Мы, словно в саван, закутались в нашу страсть. Теперь-то я понимаю всю болезненность таких отношений.

— Есть еще песня Боба Дилана, — заговорил я потом. — Называется «Девяносто миль в час по улице, ведущей в тупик». Думаю, что на самом деле это кавер-версия. Та же вещь. Римейк. Мы мчимся на стареньком мотоцикле с дьяволом на заднем сиденье вдоль по улице, ведущей в тупик…

— Да, только эта песня — «Национальный гимн».

Отказавшись сравнивать две версии, А. дала мне понять, что не собирается вступать в диалог и обсуждать детали. Выступив с непререкаемым заявлением, она, очевидно, предвидела плачевный финал наших отношений и заранее проявляла беспокойство по этому поводу. Надо отдать ей должное: именно умение повелевать более всего и влекло меня к ней.

Ты, конечно, знаешь, М., по моим рассказам, как мы с ней мчались на стареньком мотоцикле по улице, ведущей в тупик. Нет, беззаботной жизнью такое существование никак не назовешь. Пагубность нашего романа заключалась в том, что, вырвавшись из тисков опостылевших семейных отношений, А. начала устраивать свою жизнь со мной на супружеский лад. Увиливая от брачных уз, мы лишь доказывали их незыблемость. Сколь ни огорчительны были ее отношения с Р. и сомнительны их перспективы, они не шли ни в какое сравнение с нашей презренной тайной связью. Ведь только этим можно объяснить тот странный факт, что при наличии множества мотелей в округе и моей квартиры в нашем полном распоряжении мы предпочитали заниматься любовью у нее дома — у них дома. Я пытался изобразить равнодушие всякий раз, когда она начинала предсказывать полный крах наших отношений, но в душе мне страстно хотелось разрушить их брак. Определенно, Р. интересовал меня гораздо больше, чем я позволял себе думать.

Однако я не хочу писать лишь об А. Ты наконец-то поведал о своих сомнениях относительно собственной семейной жизни. Едкий тон твоего письма вдруг стал нарочито несерьезным, из чего я заключил, что ты щадишь мои чувства. Однако легкомысленность содержит в себе изрядную долю иронии. Твои добродушные шутки по поводу праздных вожделений, о которых ты пишешь вполне откровенно, создают весьма осязаемый образ. Я никогда не посещал Японии, не встречался с твоей женой и ребенком, и ваш союз представлялся мне абсолютной идиллией. Мне ошибочно казалось, что, переехав из Нью-Йорка в Токио и вступив в традиционный японский брак, ты удалился из сложного современного мира в элегантный и тихий анклав, изображенный на японских ширмах восемнадцатого века. Наверное, не я один грешу тем, что представляю жизнь своих друзей в идеальном свете. Вполне возможно, начав письмо рассказом об А., я хотел дискредитировать себя в качестве советчика по вопросам любви. Мне хотелось сообщить тебе о своем печальном опыте. Возможно, я просто одержим идеей фикс.

Буду полностью откровенен. Я вовсе не так часто думаю о Японии. Мы постоянно обсуждаем то, что происходит с нами в настоящее время, однако я до сих пор представляю тебя все тем же восемнадцатилетним парнем. Мы были неразлучны в первые три года обучения. Нас связывали музыка и искусство. На последнем курсе мы отдалились друг от друга, а потом ты исчез. Теперь ты для меня стал чем-то вроде призрака цифровых технологий. Что нужно сделать для того, чтобы воскресить дух наших юношеских лет? Каким возвышенным слогом можно передать ощущения того незабываемого времени? Пытаясь думать о твоей супружеской жизни, я вместо этого начинаю вспоминать нашу дружбу и вязну в трясине бесконечных вопросов, на которые нет ответов. Не хочу сказать, что никто не теряется, пытаясь осознать свой юношеский опыт, когда мы после окончания школы вступаем в неведомый мир. Тем не менее предо мной постоянно возникает твой светлый образ. Ты как бы бросаешь вызов в своих последних письмах и требуешь, чтобы я все понял.

Ты помнишь, как я сходил с ума по Бесс Херш? А ты играл роль посредника между нами. Это происходило на первом курсе, еще задолго до того, как в наших отношениях наметилась брешь. Бесс только что поступила в колледж. А мы с тобой вели себя как ловеласы, полагая, что можем казаться неотразимыми в обществе молоденьких девушек. Никогда не забуду выражения твоего лица, когда мы встретились в условленном месте в небольшом парке возле школы и ты передал мне слова нового дружка Бесс о том, что я ей тоже нравлюсь.

Бесс Херш видела меня насквозь. Я просто не знал, что делать, и все портил в те минуты, когда мы оставались наедине. Портил своим глупым хихиканьем и тем, что пялился на нее, как идиот. Я пытался шутить с ней по-мальчишески в духе Стива Мартина, однако такое не проходит с молоденькими студентками. С ними нужно заикаться под Джеймса Дина и скромно опускать глаза долу. Невинный взгляд кавалера весьма нравится юным созданиям. Ты быстро освоил такую тактику, а вот мне для этого потребовалось время.

Вскоре, чертовски быстро, не успел я и глазом моргнуть, Бесс пребывала в объятиях Шина Химана. Кажется, я сам обратил внимание дешевого хиппаря Шина на ее лучезарный облик. И все же я до сих пор храню в памяти то мгновение, когда она, еще до того как я успел открыть рот, ошибочно приняла меня за крутого парня. Потом ты передавал записочки, которыми мы обменивались с ней. Бесс постепенно создавала в своем воображении мой образ. Для меня она по-прежнему остается секс-идолом моей молодости, утраченным навсегда. Отлично помню ее карие глаза, сутуловатую длинноногую фигуру и быструю походку, поношенные джинсы в обтяжку и этот невозможный изгиб от узкой талии к бедрам. Интересно, какой женщиной она стала? Взглянуть бы на Бесс сейчас. Когда-то она доводила меня до экстаза. Даже сейчас, печатая эти строки, я испытываю эротическое удовольствие.

Забавно, но я совсем не помню, о чем мы с ней говорили. Помню, что болтали о девушке с тобой. Надо сказать, подсмеивались над ней, строили всякие планы, вожделели ее. А однажды в Центральном парке, когда поблизости никого не было, начали громко выкрикивать ее имя, обращаясь к огромному пустому небу. Впрочем, таким же образом мы с тобой трепались о Лиз Кессел, Маргарет Энодин и о других девчонках. Отлично помню глупые эротические стишки, которые мы сочиняли вместе и никогда не показывали девушкам. О, мы были умными и достаточно образованными ребятами. Мы читали журнал «Мэд», слушали Франка Заппу, «То-кингхедс» и Дево. Мы с иронией относились к своим похотливым чувствам и забавлялись бурлящей в нас сексуальностью.

Когда же шесть месяцев спустя ты начал по-иному причесываться, слушать группы, играющие в стиле нового романтизма, и встречаться с Ту-Лин, я разочаровался в тебе. Да, ты обманул мои ожидания. Мне казалось, что ты совершаешь предательство и слушаешь вместо умной сложной музыки претенциозную и легкомысленную ерунду. Я чувствовал, что ты изменил себе, и пытался исправить положение. Встречаясь с тобой и твоей вьетнамской подругой, я старался напомнить о нашем тайном языке, о наших заветных шутках. Пусть они не сработали в случае с Бесс, но для тебя они что-то да значили. Однако все мои труды оказались напрасны, ты стоял на своем.

Но чем больше ты упорствовал, тем сильнее я настаивал. В течение какого-то времени по крайней мере. Потом мы вообще поссорились. Я вроде бы здорово рассердился на тебя. Разумеется, все мои претензии, носившие тогда эстетический характер — я упрекал тебя за плохую прическу, за приверженность к неправильной музыке, за общение с азиаткой, — теперь ретроспективно кажутся слишком эмоциональными. Я ревновал тебя к девушкам. Кроме того, я вложил в тебя все детские интимные переживания, от которых мне приходилось избавляться с возрастом. Затем я начинал испытывать к ним отвращение, но они более не пугали меня.

О, мы взрослели очень по-разному! Я с болью вспоминаю об этом.

Пару страниц назад я хотел перейти от воспоминаний к размышлениям о затруднительном положении, в котором ты оказался, и о том двойственном чувстве по отношению к своему долгу, которое ты испытал, обременив себя семейными узами. (Чуть было не написал, что ты поторопился, однако это всего лишь инерция моего мышления.) Чувствую, что все дальше удаляюсь в прошлое. В возрасте семи или восьми лет, еще до нашей встречи, мои родители дружили с молодой супружеской четой с необычными именами — Август и Вера. Полагаю, так их прозвали друзья-хиппи. По крайней мере в отношении Веры это точно. Август протестовал против войны и не хотел служить в армии. В итоге он устроил в помещении местного призывного пункта сумасшедшую вечеринку по случаю своего дня рождения (ему исполнилось тогда восемнадцать). Вся веселая компания занималась на призывном пункте антивоенной агитацией, что и явилось причиной судебного преследования. Вера увлекалась керамикой. На заднем дворике у них стояли заляпанный грязью гончарный круг и печь из красного кирпича для обжига глины. Она была флегматичной блондинкой без всяких претензий. Теперь такие женщины кажутся мне мужеподобными лесбиянками. С ними можно скорее дружить, чем заниматься любовью. Тогда она казалась мне вполне солидной дамой, хотя ей не исполнилось и двадцати лет.

Мы часто навещали Веру в течение тех шести или восьми месяцев, что Август провел в тюрьме. Мы проводили вечера во дворике, и она угощала нас холодным чаем, наливая его в чашки перепачканными глиной руками. Именно тогда я и влюбился в нее. Мои чувства, лишенные по причине возраста всякой сексуальности, носили чистый и романтический характер. В подобных историях принято считать, что дети находятся в замешательстве, а взрослые останавливают их и заставляют ждать, пока они немного подрастут. Что до меня, то я вовсе не испытывал никакой растерянности и все понимал очень четко. Мне стало ясно, что чувство к Вере указывает на то, какому типу женщин я буду отдавать предпочтение, когда стану мужчиной. Я пообещал себе, что моя первая любовь будет походить на Веру и, встретив свой идеал, я полюблю его твердо и окончательно. А относиться к любимой буду лучше, чем к кому-либо в жизни.

Возвращение Августа из тюрьмы никак не повлияло на мое увлечение. (Кстати, он весь срок отсидел в камере предварительного заключения в Бруклине на Атлантик-авеню.) Меня не беспокоило и то обстоятельство, что женщина принадлежала ему. Этот факт я приписывал порочным особенностям взрослой сексуальной жизни. В моих глазах Август не являлся достойным соперником, и я с детским идеализмом продолжал любить Веру, идиотски полагая, что умею это делать гораздо лучше взрослых. Теперь-то я понимаю, что Август для меня тогда был заменой Р. — то есть человеком, которого я пытался игнорировать как неуместного соперника, стараясь занять его место.

Тогда я дал себе слово упорствовать в том, М., против чего я гневно протестовал, когда ты стал отдаляться от меня, не сумев понять сути разительных перемен в собственной жизни. О, как расстроился бы и устыдился непримиримый юноша, узнай он из уст гипотетического путешественника во времени, каким бессмысленным и катастрофичным окажется его роман с А. В наши юные годы мы даем себе обещания строить взрослую жизнь по определенному проекту, однако впоследствии все планы обычно рушатся. За исключением одного: судить себя по тем же детским стандартам, не терпящим компромиссов.

Если бы я ребенком смог прочитать сегодняшнее письмо, то ужаснулся бы тому, насколько мы отравлены знаниями о мире. Однако следует признаться — именно сохраненная в моей душе детская невинность послужила причиной безрассудного разрыва с А. И она же вселяет в меня надежду, заставляя сердце биться чаще. Мне кажется, я еще смогу полюбить. Ребяческое простодушие не смогло уберечь меня от А. и ее от меня. Воображая, что могу спасти женщину от опостылевших уз брака, я, преисполненный наивного оптимизма, которым защищался от собственного отчаяния, принуждал ее мучиться за двоих. В сущности, я и заставил ее вспомнить ту песню, ухмыляясь как идиот. Точно так же я усмехался в присутствии Бесс Херш. Моей любовнице А. ничего не оставалось, как только затаиться и стать скрытной в присутствии глупенького ребенка, который считал, что погибшую любовь можно заменить другой. Нет, мотоцикл, упавший со скалы, нельзя исправить.

Конечно же, в итоге у нас ничего не получилось. Но хватит об А. Я уже и так посвятил ей все письмо. Ты задаешься вопросом, удастся ли тебе изведать трепетную радость новой любви, а я изо всех сил пытаюсь умолчать о том немногом, что мне известно: ничто не может сравниться с таким блаженством, только длится оно одно лишь мгновение. Что касается твоей жены и ребенка, то в вопросах семейной жизни я абсолютно не компетентен. Однако все твое изощренное лукавство не поможет, начни ты вести игру на два фронта. Ты более невинен, чем предполагаешь. Я разговариваю с тобой, находясь на темной стороне улицы, и мой плачевный опыт содержит очень мало полезной информации. Я могу лишь сформулировать для тебя вопрос, который давно уже задаю себе: куда направить мчащийся мотоцикл своей невинности? Как превратить его в дар вместо проклятия?

Думаю, нам нужен новый национальный гимн.

Заканчивая письмо, вспомнил, что никак не прокомментировал твой невероятный рассказ о человеке, мастурбирующем в метро. Ну вот, я и упомянул его. Я также благодарен тебе за информацию о Годзилле. Теперь я знаю, что это всего лишь посредственный игрок с запоминающимся прозвищем. Порадуюсь, если бейсбольная команда «Янки» получит по всей программе в Японии. Мало того что они обыгрывают все американские команды, так теперь они хотят еще надрать задницу всему миру. Это невыносимо. Но ты можешь быть уверен, что мы с Джузеппе, как обычно, проведем этот май в Ши. В наших сердцах всегда царит весна и 1969 год.

Твой навеки, И.