Это был страшный сон. Молодой поэт Мэтт Тинрайт декламировал погребальную оду над гробом Баррика — напыщенную чушь о любящих руках Керниоса и нежных объятиях земли. Поэт завывал, то понижая, то возвышая голос, а Бриони замерла от ужаса и наблюдала, как содрогается гроб. Тот, кто находился внутри, пытался вырваться, и старый шут Пазл изо всех сил налегал на крышку, которая ходила ходуном под его костлявыми ладонями.

«Выпустите его!» — хотела крикнуть Бриони, но голоса ее никто не слышал. Траурная вуаль, скрывавшая лицо принцессы, была такой густой, что слова застревали в ней.

«Бедная его рука, бедная покалеченная рука! Как ему больно, бедному мертвому Баррику, как отчаянно он корчится в этом тесном деревянном ящике».

Остальные участники похорон, вельможи, придворные и королевские стражники, заметили, что шут уже не справляется с крышкой, и пришли ему на помощь. Вместе они вынесли гроб из часовни. Бриони поспешила вслед за ними, но вместо зеленого и солнечного кладбища за дверью часовни оказался узкий каменный туннель. Путаясь в длинных юбках своего траурного наряда, Бриони отстала от похоронной процессии, и вскоре траурный кортеж скрылся из виду. Теперь до слуха принцессы доносились лишь приглушенные стоны ее брата-близнеца, любимого мертвого брата, пленника деревянного ящика. Они становились все тише и наконец растаяли в воздухе.

Бриони села, ощущая, как отчаянно колотится сердце; ее окружала темнота, пронизанная далеким и холодным светом звезд. Лодка тихонько покачивалась, весла скрипели в уключинах. Эна, девушка из племени скиммеров, гребла так осторожно, что лодка производила не больше шума, чем скользящая в тихой заводи выдра.

«Это всего лишь сон, — пронеслось в голове у Бриони. — Милосердная Зория, услышь мои молитвы! Баррик жив, я знаю это. Будь он мертв, я бы непременно почувствовала».

Остатки мучительного кошмара рассеялись, как туман, и лишь чье-то хриплое затрудненное дыхание тревожило слух Бриони. Повернувшись, она увидела распростертого на дне лодки Шасо дан-Хеза. Глаза его были закрыты, плотно сжатые зубы поблескивали в свете звезд, на лице лежали тени. Воздух с шумом вырвался из его груди; судя по всему, смерть вплотную приблизилась к старому туанскому воину.

— Шасо, ты меня слышишь? Ты можешь говорить?

Ответа не последовало. Бриони сжала костлявое жесткое плечо девушки-скиммера.

— Ему совсем плохо! Разве ты не слышишь, как он тяжело дышит?

— Разумеется, слышу, миледи. — Голос девушки прозвучал неожиданно жестко. — Или вы думаете, я глухая?

— Тогда сделай что-нибудь! Он умирает!

— Что я могу сделать, принцесса Бриони? Я промыла и перевязала его раны, прежде чем мы покинули дом моего отца, дала ему выпить целебного отвара. Но его по-прежнему терзает лихорадка. Раненому необходимы покой и тепло. А может быть, даже покой и тепло уже не помогут.

— Нам надо как можно скорее пристать к берегу! Далеко до Марринсвока?

— В лучшем случае путь займет половину ночи. Именно поэтому я повернула назад.

— Повернула назад? — словно ушам не веря, выдохнула Бриони. — Ты что, потеряла разум? Или забыла, кто мы такие? Мы беглые преступники! А замок в руках моих врагов.

— Да, миледи, замок захватили ваши враги. И если вы будете так громко кричать, они вас услышат.

Бриони не могла разглядеть лицо девушки, скрытое капюшоном плата, но расслышала ее насмешливый тон. Впрочем, хотя бы в одном дерзкая девица была права.

— Хорошо, я буду говорить тише. А ты будь любезна выражаться яснее. Что ты намерена делать? Мы не можем вернуться в замок, иначе мы наверняка погубим Шасо. Уж лучше сразу бросить его в воду. Меня в замке тоже ожидает лишь одно — смерть.

— Я знаю, миледи. Я не говорила, что собираюсь туда возвращаться. Я сказала только, что повернула назад. Нам необходимо укрытие и огонь, и как можно скорее. Я пристану в уединенной гавани, к востоку от замка. Мой народ зовет эту гавань Скин-Эги-вар — на вашем языке это будет «плечо Эривора».

— Плечо Эривора? Никогда не слышала о такой гавани…

— Однако она существует, и там есть дом. Дом, который принадлежит вашей семье.

— Нет такой гавани!

Мысль о Шасо, умирающем у нее на руках, привела Бриони в такое отчаяние, что она едва не ударила девушку. В следующее мгновение ее пронзила догадка.

— Скала М'Хеланс! Ты говоришь о домике на скале М'Хеланс!

— Да, именно о нем! Мы совсем близко. — Девушка подняла весло и указала на темный силуэт, видневшийся на горизонте. — Хвала богам морских глубин, дом пуст.

— Иначе и быть не могло. Этим летом мы его не использовали. С тех пор, как отец попал в плен и началось все это… Ты можешь пристать к берегу?

— Да, миледи, если вы позволите мне обдумать, как это сделать наилучшим образом. Сейчас, в предутренние часы, течение чрезвычайно сильно.

Бриони погрузилась в напряженное молчание, наблюдая за тем, как Эна, обращавшаяся с веслами так ловко, словно они были продолжением ее рук, томительно медленно гребла вдоль берега, выискивая проход между скалами.

Прежде Бриони приплывала сюда на королевской барке; она стояла у перил и любовалась игрой волн, пока моряки суетились и старались сделать плавание спокойным и приятным. Принцесса и не догадывалась, как сложно причалить к скалистому берегу. Утесы нависали над лодкой, словно злобные великаны, и волны швыряли утлое суденышко, как поплавок. Бриони оцепенела от ужаса, одной, рукой она судорожно вцепилась в борт лодки, другой — в рукав простой грубой рубашки, которую скиммеры надели на Шасо.

Ей казалось, что Эна ошиблась и правит прямо на скалы, что их судно вот-вот налетит прямо на острые выступы и разлетится в щепки. В это самое мгновение весла глубоко ушли в воду, и лодка скользнула в узкий проход, едва не касаясь каменных стен. Бриони пришлось убрать руку с борта, чтобы не ободрать пальцы о скалы. Лодка слегка задела о шероховатую стену, содрогнулась и через несколько мгновений оказалась в относительно спокойной бухте.

— Молодец! — выдохнула Бриони.

Эна кивнула и с непроницаемым лицом направила лодку к плавучей пристани, качавшейся у скалистой стены. Всего в нескольких ярдах отсюда, со стороны океана, волны вздымались и ревели, как разъяренные хищники, но здесь, в бухте, усмиряли свою ярость. Привязав лодку к причалу, Бриони и Эна вытащили на мокрые доски обмякшее тело Шасо.

Эна опустилась на корточки рядом с безжизненно распростертым телом старого воина.

— Мне надо отдохнуть… совсем немного… — прошептала она, и голова ее поникла.

Сила и выносливость девушки достойны восхищения, подумала Бриони. Чтобы доставить их в эту безопасную гавань, Эне пришлось грести без передышки в течение нескольких часов.

— Я груба и неблагодарна, — сказала Бриони вслух. — Прости меня. Если бы не ты, сейчас мы оба были бы мертвы — и я, и Шасо.

Эна в ответ лишь молча кивнула Возможно, ее губы тронула улыбка, но в темноте трудно было разобрать. К тому же лицо девушки скрывал капюшон.

— Ты отдохни, а я поднимусь наверх, посмотрю, что там в доме.

С этими словами Бриони накрыла Шасо своим плащом и двинулась вверх по каменным ступенькам, вырубленным в скалистой стене. Ступеньки были широкие, и, хотя брызги морской воды и испарения ночного тумана сделали их скользкими, Бриони могла подняться по ним с закрытыми глазами. В душе ее впервые шевельнулась надежда. Она хорошо знала этот дом, помнила, какой он уютный и удобный. Совсем недавно она не сомневалась, что первую ночь в изгнании ей придется провести в пещере на побережье Марринсвока или просто под открытым небом, на жесткой каменистой земле. Возможность переночевать в настоящей постели оказалась приятной неожиданностью.

Дом на скале М'Хеланс был построен одним из далеких предков Бриони, королем Адуаном, для его супруги Илги Соломенные Волосы. Одни называли этот дом даром любви, другие — местом заточения. Так или иначе, все участники истории умерли столетия назад, и слабые отголоски случившегося сохранились лишь в семейных преданиях. Когда Бриони была ребенком, Эддоны каждое лето проводили на острове не меньше десяти дней, а иногда и значительно больше. Королю Олину, отцу близнецов, нравились здешняя тишина и уединение. Здесь он мог обходиться без придворной пышности, и обычно его сопровождали лишь лорд-комендант Авин Броун, который был постоянным советником короля, дюжина слуг и отряд стражников. Во время прогулок по острову Бриони и Баррик обнаружили узкую извилистую тропу, ведущую на приморский луг (до них по этой тропе, без сомнения, прошло множество других королевских отпрысков). Здесь, на уютном лугу, они с удовольствием проводили целые дни, предоставленные самим себе, свободные от стражников и прочих взрослых. Для детей, привыкших к постоянному присутствию слуг, солдат и придворных, безмятежная долина казалась настоящим раем, и у Бриони сохранились самые счастливые воспоминания о пребывании на острове.

Странно было в полном одиночестве подниматься по ступенькам, залитым светом звезд. Странно было видеть темные окна знакомого дома — прежде они всегда приветливо светились по вечерам. Темные очертания здания с трудом угадывались на фоне ночного неба. Бриони почувствовала, как у нее защемило сердце. Враги похитили у нее еще одно драгоценное воспоминание, лишили ее еще одной части безмятежной и счастливой прошлой жизни. Впрочем, за последний год, а в особенности за последние несколько недель, она успела к этому привыкнуть.

Вспоминание об издевательской ухмылке на лице Хендона Толли заставило Бриони содрогнуться от ярости. Как его забавляла ее растерянность, ее беспомощность. С каким упоением он рассказывал ей о том, что собирается захватить престол, по праву принадлежавший ее семье.

«Ты не единственный, кто виноват в несчастьях нашей семьи, грязный подонок, — беззвучно прошептала Бриони. — Но ты единственный, кого я знаю лично, единственный, до кого я могу добраться».

В этот миг она была так же тверда и холодна, как окружавшие ее камни.

«Час отмщения еще не настал. Но он настанет, не сомневайся. И тогда я растопчу твое сердце, как ты растоптал мое. Твое жестокое подлое сердце перестанет биться».

Бриони знала, что тяжелая передняя дверь заперта, и не пыталась ее открыть. Не теряя времени, она направилась к черному входу в кухню, который обычно закрывали на разболтанный засов. Как и рассчитывала Бриони, после нескольких сильных толчков дверь подалась. Внутри царила такая непроглядная тьма, что принцесса в замешательстве замерла: никогда прежде ей не доводилось входить в неосвещенное помещение. Погруженная в сумрак кухня напоминала пещеру, и Бриони никак не могла заставить себя переступить порог. Лишь мысль об умирающем Шасо, который лежал внизу на холодных и мокрых досках, придала ей смелости.

«Он несколько месяцев провел в тюремной камере, и все по моей вине. И по вине Баррика, — сказала себе Бриони и сдвинула брови. — Ну и отчасти по вине своего собственного упорства…»

Она добралась до кухонного очага, выбирая дорогу на ощупь и всякий раз вздрагивая, когда ее пальцы касались паутины. В темноте что-то беспрестанно дребезжало и шуршало. Это просто мыши, успокаивала себя девушка. Пошарив в непроглядном сумраке и окончательно вывозившись в паутине, она наконец отыскала завернутый в кожу кремень и каминную решетку, около которой были сложены пропитанные маслом щепки. После нескольких неудачных попыток Бриони удалось высечь искру, и вскоре в камине заплясали робкие язычки пламени. В кухне стало светлее. Осмелевшая принцесса подошла к возвышавшейся в углу поленнице и выхватила несколько поленьев, чтобы подкормить разгоравшееся пламя. Прежде ей доводилось разжигать камин в главном зале, и воспоминание болью отдалось в душе. Отец тоже любил это занятие и редко доверял его кому-то другому. Отец — как давно его нет рядом… Бриони решила, что разводить огонь в той части дома, где окна выходят на замок Южного Предела, будет чистой воды безрассудством. Конечно, разглядеть свет можно лишь с крепостной стены и при помощи бинокля. Но вполне вероятно, что сегодня ночью Хендон Толли и его приспешники расхаживают по стенам, озирая окрестности. Так что разумно ограничиться кухней.

Возвращаясь назад, она оглянулась на дом, по-прежнему темный и неузнаваемый. Но Бриони знала: в кухне горит огонь, и он подарит беглецам тепло, в котором они так нуждаются. Она захватила с собой лампу и теперь шагала увереннее.

«Итак, нам удалось пережить эту ночь. Если только нашу лодку не выследили и враги не нагрянут сюда».

Испуганная этой мыслью, Бриони устремила взгляд на замок. На стенах мелькали огни, но не было никаких признаков того, что готовится погоня. А если враги решат обыскать летний дом, прежде чем они с Шасо покинут это место? Что ж, на острове достаточно укромных мест, и она знает их, как никто другой.

«О чем это я? — в тревоге спрашивала себя принцесса. — Нельзя даже думать об этом, чтобы не искушать богов».

Дождь лил как из ведра, барабанил по скалам и по листьям деревьев, чьи стволы сгибались подобно спинам древних стариков; но юноша не пытался найти укрытие. Он как будто не замечал, что струи воды стекают по его лицу. Наблюдая за ним, Феррас Вансен ощутил собственное одиночество еще острее, чем обычно.

«Что я здесь делаю? Я не должен был возвращаться в это безумное место, даже если все боги этих земель хотели заманить меня сюда».

Но стыд и тайная страсть соединились и обрели силу, превосходящую силу богов. Именно стыд и тайная страсть привели его сюда, за Границу Теней, в нечестивый лес, где растут деревья с листьями в форме полумесяцев, где лианы покрыты огромными черными цветами, источающими ядовитый сок. Мысль о том, что потеря мальчика усугубит горе Эддонов, терзала душу Вансена. Особенно невыносимо было сознавать, какую боль это причинит принцессе Бриони, сестре Баррика.

Темное небо разрезал зигзаг молнии, порыв ледяного ветра принес раскат грома. Вансен угрюмо сдвинул брови. Гроза слишком разошлась, решил он; даже если это может встряхнуть впавшего в оцепенение принца, сегодня они не рискнут ехать дальше. Если их не испепелит молния и не погубит лихорадка, гибели не миновать — обезумевшие от страха кони неминуемо сорвутся со скалы. Темная лошадь Баррика, прежде принадлежавшая волшебному народу, выказывала явные признаки беспокойства, а кобыла Вансена была близка к панике. Продолжать путь по неведомой дороге среди разгула стихии было бы чистым безумием.

Впрочем, состояние Баррика Эддона трудно было назвать иначе, чем безумием. Принц явно не собирался сбавлять скорость, он скакал вперед, оставив своего спутника далеко позади.

— Ваше высочество! — позвал Вансен, стараясь перекричать шум дождевых струй. — Если мы продолжим путь, мы погубим лошадей. А без лошадей мы пропадем.

За Границей Теней трудно было судить о времени, но Вансен не сомневался — они мчались сквозь бесконечные сумерки целые сутки. После ужасающей битвы и бессонной ночи, которую Феррас Вансен провел, спрятавшись в скалах на краю поля боя, силы его были на исходе. Временами он опасался потерять равновесие и свалиться под копыта коня. Меж тем принц не обнаруживал никаких признаков усталости.

— Прошу вас, ваше высочество, остановитесь! — взмолился Вансен. — Не знаю, куда вы направляетесь, но одно могу сказать точно — мы погибнем, если продолжим путь. Давайте найдем укрытие, отдохнем и переждем, пока кончится гроза.

К удивлению Вансена, Баррик внезапно натянул поводья и остановился, дожидаясь своего спутника. Юноша не возражал, когда Вансен подъехал и почти силой снял его с седла. Баррик молча опустился на камень, словно ребенок, привыкший слушаться старших. Он равнодушно наблюдал, как капитан королевских гвардейцев, поминутно чертыхаясь, пытается соорудить навес из мокрых веток. Казалось, душа принца витает где-то далеко или, точнее, спряталась глубоко внутри тела как больной человек в углу огромного дома. Даже когда Вансен нечаянно оцарапал щеку принца сосновой лапой, тот и бровью не повел. В ответ на все извинения капитана Баррик лишь моргнул.

За долгие годы службы в замке Вансен привык считать, что представители королевской семьи и высшей знати живут в ином мире, не имеющем ничего общего с миром людей вроде него самого. Но никогда еще это предположение не казалось ему таким верным, как сейчас.

«Если бы знать, в какие дали устремлен сейчас этот отрешенный взгляд».

Маленький костерок, который Вансен развел под выступом скалы, шипел и дымился под струями дождя. Где-то вдалеке слышались завывания зверя — Вансен молился о том, чтобы это был всего лишь зверь. Вой звучал так пронзительно, что по спине у капитана гвардейцев пробегал холодок.

«Храните нас, боги Тригона, — беззвучно прошептал он. — Неужели мне придется отдать свою жизнь ради спасения этого парня, который, судя по всему, даже не замечает моего присутствия?»

В глубине души Вансен прекрасно сознавал, что рискует жизнью вовсе не рати Баррика. Сестра принца — вот кто владел всеми его помыслами. Если Бриони потеряет брата-близнеца, она будет безутешна и эта мысль разрывала сердце Вансена. Ведь он поклялся принцессе, что позаботится о Баррике, как о собственном сыне. Воистину безрассудная клятва.

Вансен наблюдал за принцем, который жевал один из последних припасенных кусков вяленого мяса. Баррик двигал челюстями с отсутствующим видом, словно пасущаяся на лугу корова. Да, это не простое оцепенение. Капитан гвардейцев никак не мог постичь, что же произошло с принцем. Без сомнения, юноша слышал, о чем ему говорят, иначе он не остановился бы по просьбе Вансена. Судя по всему, Баррик видел своего спутника. Несколько раз с его губ срывались какие-то слова, но Вансен не мог их разобрать. Капитан стражников даже решил, что принц заговорил на языке волшебного народа. По крайней мере, когда тени поглотили разум Коллума Дайера, бедняга издавал похожее бормотание. Но даже в те минуты, когда взгляд принца становился осмысленным, Вансен ясно видел — юноша блуждает где-то далеко. Возможно, Баррик Эддон умирал, медленно, тихо и безболезненно.

Содрогнувшись, капитан вспомнил рассказ одного из солдат — Джерала Келти, пропавшего в тех самых землях, куда занесло теперь Вансена. Он исчез вместе с купцом по имени Реймон Бек и еще несколькими людьми. Келти родился и вырос в Лендсенде, он был сыном рыбака. Как-то раз, когда он вместе с отцом и младшим братом вышел в море, их захватил страшный шторм. Огромная волна перевернула их лодку, и суденышко с ужасающей быстротой пошло ко дну, унося с собой отца-рыбака. Келти и его младший брат вцепились друг в друга и упорно гребли к берегу, борясь с волнами и ветром.

А когда берег был уже близко, младший внезапно сдался и скрылся под водой.

— Он слишком устал, — вздохнул Келти. При воспоминании об этом горестном событии в его глазах отразилась острая боль. — Видимо, его скрутила судорога. Но прежде чем пойти ко дну, он взглянул на меня спокойно, почти радостно. Мне кажется, он улыбался. А потом скользнул под воду, точно под одеяло.

В глазах Келти стояли слезы, но на губах появилась улыбка. Капитан гвардейцев поспешно отвел взгляд. В тот вечер они оба немало выпили, оставив изрядную часть жалованья в «Сапогах барсука» и других тавернах на рыночной площади, пока не наступила ночь. В такой час люди нередко пускаются в откровенности и совершают странные признания. Эти признания остаются в памяти навеки.

Капли дождя проникали сквозь ненадежный навес из веток и попадали Феррасу Вансену за воротник плаща. Морщась и вздрагивая, он упорно возвращался мыслью к рассказу Келти. Наверное, в тот последний миг на лице его младшего брата появилось то же самое выражение, что застыло сейчас на лице принца Баррика. Полная отрешенность от всего, что происходит вокруг. Неужели брат принцессы Бриони тоже на пороге смерти? Неужели он сдался и позволил теням поглотить себя?

«Что же будет со мной, если принц умрет?» — в тревоге спрашивал себя Вансен.

В прошлый раз ему с большим трудом удалось выбраться из страны теней. Если бы не та трогательная девушка, Уиллоу, он бы неминуемо пропал. Рассчитывать на повторное везение не приходится, в этом Феррас Вансен не сомневался.

Ее лицо было холодным и непроницаемым, а кожа бледная и бескровная, как мрамор из Акариса. Но более всего Чета поразили ее глаза — в них полыхал внутренний пламень, подобный лучам заката, проникающим сквозь щели в крыше мира.

«Как смеешь ты вмешиваться в дела богов? — спросила она. — Ты, ничтожнейший из своего народа. Ты даже не человек. Ты предал святилище тайн, не испросив при этом прощения, не сотворив молитвы или ритуала. Когда Урриджаг Тысячеглазый пробудится от сна, как ты объяснишь ему, кто ты такой? Почему он должен принять тебя прежде повелителя Горячего Мокрого Камня, почему он должен приветствовать тебя, как приветствует праведников, проведших дни своей жизни в неустанных трудах? Почему бы ему не бросить тебя в пустоту Бесплотного Пространства, не обречь тебя на вечные муки?»

Он чувствовал, как низвергается в бесконечную пустоту. Он пытался закричать, но с губ его не срывалось ни звука.

Чет сел на постели, тяжело дыша. Несмотря на прохладную ночь, по лбу его струился пот. Опал что-то пробормотала во сне, потянула на себя одеяло и свернулась калачиком, повернувшись спиной к беспокойному мужу.

Почему это лицо проникает в его сны? Почему угрюмая сумеречная воительница, аристократка, для которой Чет был ничтожнее насекомого, осыпает его угрозами? Она ни разу не удостоила его разговора, а лишь предъявляла обвинения, и они вонзались в его сердце, как раскаленные гвозди.

«Я даже не могу защитить свою семью, и ничего тут не изменишь. Моя жена плачет каждый вечер с тех пор, как погрузился в сон Кремень — мальчик, больше не узнающий нас. И это произошло по моей вине, ведь я позволил ему уйти. А когда я нашел его, было слишком поздно. По крайней мере, так думает Опал».

Правда, вслух она ничего не говорила. Супруга Чета хорошо знала, что язык — оружие, способное наносить глубокие раны. С тех пор как миновали жуткие времена десяти ночей, она ни разу не упрекнула своего мужа.

«Я сам не могу себя простить, — вздохнул Чет. — Возможно, именно в этом и состоит смысл сновидения».

Ему хотелось верить, что догадка его верна.

Внимание его привлек едва различимый звук. Чет затаил дыхание, прислушался. Внезапно он осознал, что разбудил его отнюдь не испытанный во сне ужас. Он проснулся, так как почувствовал сквозь пелену кошмара: в комнате происходит нечто необычное. Звук повторился — какое-то приглушенное царапанье, напоминающее мышиную возню. Но дом, как и прочие дома фандерлингов, был возведен из камня, и мыши не могли сюда проникнуть. Впрочем, будь дом деревянным, как непрочные жилища больших людей, лишь самая отчаянная мышь решилась бы попытать счастья во владениях Опал из семейства Голубого Кварца.

«Может, это мальчик? — Сердце Чета бешено заколотилось. — Может, он умирает от тех странных испарений, которые мы вдохнули в подземелье?»

Кремень так и не оправился после того путешествия. По большей части он спал, а если бодрствовал, то хранил упорное молчание. На своих обеспокоенных приемных родителей он смотрел так, как смотрит на своих мучителей пойманное животное, — с тоскливым укором. Его взгляды разрывали сердце Опал.

Стараясь не разбудить жену, Чет встал с постели и осторожно вышел в другую комнату. Его задубевшие пятки едва ощущали холод каменных плит. Мальчик выглядел в точности так, как и всегда. Он крепко спал, приоткрыв рот и широко раскинув руки, словно пловец. Сброшенное одеяло валялось на полу. Чет осторожно приложил руку к его груди, пытаясь понять, ровно ли бьется сердце. Затем он коснулся лба ребенка, чтобы проверить, не вернулась ли лихорадка. Он уже собирался вернуться в спальню, когда вновь услышал звук — тихое приглушенное царапанье. Можно было подумать, что один из древних фандерлингов, который жил до великого пожарища, роет себе путь в настоящее.

Чет огляделся по сторонам, его сердце отчаянно билось. Судя по всему, звук исходил из большого зала. Неужели в дом проник незваный гость? Один из представителей сумеречного народа, существо с горящими глазами? Может быть, беспощадная повелительница пожалела о том, что оставила Чета в живых, и прислала убийцу? Сердце так колотилось, словно готово было разорваться, но судорожный бег мыслей был еще быстрее. После того, что случилось в Канун зимы, в замке царила суматоха. По городу фандерлингов во множестве ходили слухи и сплетни. Возможно, кто-то боялся возвращения странного сына Чета и Опал? Чет был далек от мысли, что в дом пробрался вор — такие преступления совершались в Городе фандерлингов чрезвычайно редко. Все жители хорошо знали друг друга, а двери домов были снабжены надежными и хитроумными замками, в которые поколения мастеров вложили всю свою изобретательность.

Зал был пуст, и Чет не заметил в нем ровным счетом ничего странного, за исключением разве что тарелок, так и не убранных со стола после ужина — еще одно свидетельство апатии, сковавшей Опал. В прошлом месяце ендекамене она сгорела бы со стыда при одной мысли о том, что утренний посетитель может увидеть в зале немытую посуду. Но после того как Кремень исчез и вернулся, не похожий на себя самого, Опал тоже словно подменили. У нее хватало сил лишь на то, чтобы целыми днями просиживать у кровати спящего мальчика и ронять беззвучные слезы.

Слух Чета вновь уловил тихое царапанье. На этот раз он не сомневался — звук доносился из-за входной двери. Кто-то пытался проникнуть в дом. Или что-то.

Вихрь суеверных страхов поднялся в его душе, когда он подошел к стене, на которой висело оружие, и выбрал самое острое копье. Это копье звалось Рыло Землеройки. Чет не боялся, что незваный гость войдет в дверь, прежде чем он сам ее откроет: крепкий мореный дуб, который он выбирал вместе с братом Опал, нельзя проломить, а в надежности петель, выкованных в Железном доме, можно не сомневаться. Чет даже подумал, не лучше ли вернуться в постель. Утром он разберется, что к чему. Скорее всего, незнакомец оставит свои поползновения и отправится к кому-нибудь из соседей. Но тут Чет вспомнил про Жуколова — крышевика, едва не погибшего во время поисков Кремня, — и изменил свое намерение. В замке наверху царил хаос, солдаты Хендона Толли рыскали и выискивали сведения о похищении принцессы Бриони. А вдруг за дверью скребется именно Жуколов, вдруг ему нужна помощь?

Чет Голубой Кварц крепко сжал копье, затаил дыхание и распахнул дверь. Перед ним зияла непроглядная тьма — никогда прежде он не видел такой темноты на улицах Города фандерлингов. Пальцы Чета, сжимавшие древко, напряглись до ломоты в суставах. Этим оружием он когда-то наносил сокрушительные удары, а сейчас оно предательски дрожало.

— Кто здесь? — уставившись в темноту, прошептал Чет. — Покажись!

До слуха его долетел сдавленный стон или, скорее, рычание. Чет с содроганием осознал, что причина открывшейся перед ним непроглядной тьмы вовсе не в исчезновении источников тусклого света, заливавшего Город фандерлингов. Свет загораживал громадный силуэт, нависший над дверью. Чет отступил назад и вскинул копье, намереваясь поразить чудовище. Но меткость изменила ему, и монстр отбросил Чета в сторону, метнулся вперед и застыл в дверном проеме, словно у него не было сил двигаться дальше. Чудовище вновь застонало, и Чет поднял копье для удара. На него смотрело круглое бледное лицо, покрытое пятнами грязи. Несмотря на скудное освещение, Чет без труда узнал ночного гостя.

Чавен, королевский лекарь, вскинул руки. Почерневшие от крови повязки превратили их в подобие мохнатых лап.

— Чет! — с трудом выдохнул он. — Это ты, Чет? Боюсь… боюсь, я испачкал твою дверь кровью.

Утро выдалось холодным, скользкая изморозь покрывала камни мостовой Маркет-сквер. Молчаливая толпа, собравшаяся перед храмом Тригона, казалась единой смерзшейся массой. Плечом к плечу люди стояли у ступеней храма, пронзительный ветер с моря заставлял их зябко кутаться в плащи и одеяла.

Мэтти Тинрайт сосредоточенно наблюдал за аристократами и сановниками, выходившими из-под высоких сводов храма. На всех без исключения лицах застыло торжественно-напыщенное выражение. Мэтти продрог до костей, ему отчаянно хотелось выпить. Стаканчик подогретого вина, а лучше два или три — вот что нужно, чтобы согреть закоченевшие внутренности. На душе сразу потеплеет, и жизнь предстанет в радужном свете. Но разумеется, все таверны были закрыты, кухни замка пустовали. Все лорды и леди, все слуги, вплоть до последнего поваренка, толпились здесь, на пронизывающем ветру, внимая официальному заявлению новых правителей.

Впрочем, не все правители были новыми. Лорд-комендант Авин Броун стоял на ступеньках вместе с остальными. Как всегда, он выделялся огромным ростом и могучим телосложением, а темное одеяние и широкий плащ превращали его в настоящего гиганта. Казалось, хватит одного удара его громадной ручищи, чтобы осажденный замок развалился, как карточный домик. Присутствие Броуна разрешило все сомнения, которые Тинрайт питал относительно событий последних дней. Несомненно, самый преданный друг короля Олина, советник, облеченный особым доверием автарка, не стоял бы рядом с Хендоном Толли, если бы тот замышлял что-то против принцессы Бриони. Люди шепотом передавали друг другу слухи, согласно которым принцесса скрылась, спасаясь от нависшей над ней смертельной опасности. Но теперь Тинрайт окончательно уверился: это пустые выдумки. Столкновение с Броуном он будет помнить до конца жизни. Вряд ли братья Толли из Саммерфильда так глупы, чтобы возбуждать гнев этого человека.

Пронзительные трели, издаваемые флейтами соборных музыкантов, смолкли, ледяной ветер унес дым кадила, посиневшие от холода герольды ударили в барабаны. Авин Броун сделал шаг вперед и окинул взглядом замершую у подножия лестницы толпу.

— В последние дни все вы наслышались разного вздора, — разнесся над площадью его громоподобный голос. — Тревожные времена порождают тревожные слухи, а для большинства из нас не было времени более тревожного. — Броун вскинул громадную ручищу. — Я призываю вас к спокойствию! Сейчас вы узнаете правду! Во-первых, принцесса Бриони Эддон действительно похищена. Без сомнений, это преступление совершил злоумышленник по имени Шасо дан-Хеза. предатель, некогда занимавший высокий пост главного хранителя оружия. Мы без устали искали беглецов, но в стенах Южного Предела не удалось обнаружить ни единого их следа. Все должны молиться о том, чтобы принцесса вернулась в замок целой и невредимой. Однако нам нельзя сидеть сложа руки и уповать лишь на милость богов.

По толпе пронесся гул, постепенно усиливаясь.

— Где принц? — прозвучал чей-то звонкий голос. — Куда пропал Баррик, брат принцессы Бриони?

Броун расправил могучие плечи.

— Прошу тишины! — прогремел он. — Что вы бормочете, как дикари? Слушайте меня, и узнаете все. Принц Баррик вместе с Тайном из Блушо и другими воинами отправился на поле Колкан сражаться с захватчиками. С тех пор мы не получали от Тайна вестей. А те, кто уцелел в битве и вернулся домой, мало что смогли рассказать.

Некоторые обитатели замка бросили взгляд через узкий пролив, за которым возвышался опустевший город. Прежде оттуда слышалось пение, ветер разносил барабанную дробь, а по ночам сияли отблески костров.

— Конечно, надежда всегда будет жить в наших сердцах, — продолжал Броун. — Но ныне нам приходится признать: принц убит или попал в плен. Участь его в руках богов.

Броун помолчал, выжидая, когда затихнет поднявшийся гул. В толпе раздались горестные выкрики и даже проклятия, но вскоре вновь воцарилась напряженная тишина.

Когда Броун заговорил снова, голос его по-прежнему звучал громко, но в нем уже не слышалось прежней уверенности.

— Заклинаю вас, помните о том, что Олин был и остается королем Южного Предела! Да, он в темнице, но он по-прежнему наш король, и род его будет жить и процветать в веках.

Броун указал на пухленькую молодую женщину, стоявшую рядом с Хендоном Толли. То была кормилица со свертком в руках — возможно, с младенцем, а может быть, и с пустым одеялом. Так, по крайней мере, показалось Мэтти Тинрайту.

— Вот он, младший отпрыск короля, — провозгласил Броун. — Сын, родившийся в Канун зимы! Королева Анисса жива, ребенок здоров и крепок. Славный род Эддонов не прервется.

Толпа вновь загудела, Броун вскинул руки, призывая к тишине.

«Как же он переменился, этот человек, некогда напугавший меня до полусмерти!» — поразился Мэтти Тинрайт.

Похоже, внутри у этого гиганта что-то надломилось и залечить надлом нет никакой возможности.

«Хотя чему тут удивляться, — возразил сам себе Тинрайт. — Понятное дело, у Броуна есть повод горевать. И у нас всех. Бриони исчезла, наша красавица-принцесса, а юный Баррик погиб, как пить дать. От этих сумеречных чудовищ пощады не жди».

Поэтическая душа Тинрайта находила, что в одновременной гибели близнецов есть нечто возвышенное. Впрочем, утрата принца и потеря принцессы внушали ему разные чувства. При всем желании он не мог думать о Баррике с теми же печалью и сочувствием, с какими думал о Бриони. Принцесса была не только красива, но и добра, она неизменно вступалась за незадачливого поэта. Что касается ее брата, тот всегда вел себя слишком спесиво и высокомерно.

Броун отступил, давая место Хендону Толли, облаченному в непривычно скромный наряд. Правда, скромным этот наряд — черные штаны, серый кафтан и отороченный мехом плащ, сдержанно украшенный изумрудами, — можно было счесть лишь в сравнении с прежними костюмами Толли, сплошь расшитыми золотом и драгоценными камнями. Хендон пользовался славой одного из первейших щеголей при дворе Тессиса. Тинрайт, не питавший симпатий к этому человеку, почувствовал невольное восхищение. Наряды знати всегда вызывали у него интерес, и по виду Хендона поэт догадался, что новая роль самоотверженного защитника простого народа пришлась тому по душе.

Хендон вскинул руку, почти скрытую пышными рюшами. Его худощавое, обычно столь живое лицо превратилось в застывшую маску скорби.

— Вы все знаете, что в жилах представителей рода Толли и рода Эддонов течет одна и та же кровь, — произнес он. — Король Олин не только мой соверен, но и мой дядя. На нашем фамильном гербе изображен бык, но мы умеем быть свирепыми, как волки. И мы клянемся защищать юного наследника до последней капли крови.

Хендон склонил голову, словно шептал молитву. А может, он просто хотел показать, что смиренно принимает возложенную на него великую миссию.

— Утраты, понесенные нами этой зимой, причинили нам всем невыносимую боль, — продолжал Толли. — Мы, представители рода Толли, пострадали больше всех, ибо потеряли нашего брата герцога Гейлона. Но у вас нет поводов для страха! Другой мой брат, Карадон, новый герцог Саммерфильда, поклялся, что связь между нашими двумя домами станет еще крепче. — Хендон вскинул голову. — Печальные новости с полей сражений у многих рождают тревогу. Близость врага, который пришел с севера и замер в ожидании у самых наших дверей, не может не внушать опасений. До моего слуха не раз долетали разговоры о том, что нас ожидает осада. Но разве это осада, хочу я вас спросить?

Он указал в сторону замершего над проливом города. Широкие черные рукава взметнулись, как крылья ворона.

— Ни единая стрела, ни единый камень не перелетели за наши стены. Я не вижу врагов, и вы их не видите. Возможно, однажды эти жалкие выродки решатся пойти в атаку. Но скорее всего, они уже убедились в неприступности наших стен и отказались от своих намерений. Если это не так, где они?

Толпа ответила нестройным гулом, и на этот раз в нем слышалась не печаль, а надежда Хендон Толли уловил это, и губы его тронула улыбка.

— И даже если враги наберутся смелости и пойдут на замок приступом, разве они в состоянии победить нас, мои отважные земляки? Им не заморить нас голодом, ведь у нас есть гавань, и добрые соседи не оставят нас в беде. Мой брат-герцог уже послал своих солдат на защиту замка и его обитателей. И вы можете не сомневаться — настанет день, когда наследник Олина взойдет на трон своего отца.

В толпе раздалось несколько воинственных криков, хотя на продуваемой ветрами площади они прозвучали не слишком убедительно. И все же заверения Хендона заставили приободриться даже Мэтти Тинрайта.

«Конечно, этот парень не вызывает особого восторга, — думал поэт. — Но надо признать: не окажись здесь Хендона Толли и его солдат, дело могло принять скверный оборот. Начались бы волнения, мятежи, и страна вверглась бы в пучину безумия».

С того самого дня, когда призрачное воинство приблизилось к замку, Мэтт не смыкал по ночам глаз. Сейчас он отметил, что Хендон Толли, несмотря на свою самоуверенность, ни слова не сказал о том, каким образом собирается изгнать сумеречных из покинутого города.

Иерарх Сисел вышел вперед, чтобы благословить толпу и вознести молитву богам Тригона. Пока он провозглашал молитву Перину, прося бога о милости и защите, новый хозяин Южного Предела лорд Толли углубился в беседу с Тирнаном Хавмором, новым смотрителем замка. Найнор, старый советник короля, был отправлен в отставку. То, что его место занял Хавмор, управляющий Авина Броуна, не могло не вызвать удивления. Тинрайт глянул на нового смотрителя с невольной завистью. Как быстро ему удалось подняться до самых вершин власти! Странно только, что при этом Хавмор не выглядел ни гордым, ни довольным. Кто их разберет, эти дворцовые интриги, вздохнул Тинрайт. Впрочем, без них жизнь при дворе невозможна.

«А может, для меня тоже найдется теплое местечко, — внезапно пришло ему в голову. — Даже сейчас, когда моя обожаемая покровительница бесследно исчезла. Возможно, если я сумею привлечь к себе внимание, меня ожидает стремительное возвышение».

Восприняв эту мысль как руководство к действию, Мэтт Тинрайт принялся торопливо продираться сквозь толпу. Он всегда считал себя блистательной личностью и готов был сделать все возможное, чтобы новые правители Южного Предела увидели дивный свет его исключительности.

К чести Опал, она ничуть не испугалась, увидев распростертого на полу окровавленного и обожженного человека, хотя тот был вдвое больше ее супруга.

— О! — воскликнула она, выглядывая из спальни. — Это что еще такое? Я не одета! Ты не ранен, Чет?

— Я — нет, но вот мой друг серьезно ранен. Его необходимо перевязать и…

— Не прикасайся к нему! Я сейчас выйду!

Поначалу Чет решил, что Опал испугалась, как бы ее обожаемый супруг не подхватил от раненого какую-нибудь заразу, и потому решила оставить их ночного гостя умирать без помощи. Но потом он догадался: Опал боялась, что своими неумелыми стараниями Чет лишь ухудшит положение раненого.

— Мальчик по-прежнему спит, — сообщила жена фандерлинга, входя в комнату. Она успела накинуть на плечи шаль. — Но сон у него беспокойный. Кто этот здоровенный детина и почему он явился к нам в такой час?

— Это Чавен, королевский лекарь. Я тебе о нем рассказывал. Он пришел к нам, потому…

— Не пришел, а приполз. — Неожиданный хриплый смех Чавена резал уши. — Полз в темноте от самого замка. И приполз к вам. Мне нужна помощь, иначе… иначе я истеку кровью. Но я здесь не останусь. Не хочу навлекать на вас опасность.

— Судя по вашим ожогам, в опасности прежде всего вы сами, — заметила Опал, разглядывая покрытые жуткой кровавой коркой руки лекаря. — Принеси-ка мне воды и корзинку из ивовых прутьев, старичок, — повернулась она к Чету. — Да смотри не поднимай шума. Будить мальчика вовсе ни к чему.

Чет со всех ног бросился выполнять приказ.

Когда Опал промыла ожоги Чавена слабым соляным раствором, приложила к ним примочки из целебного мха и перевязала чистой тканью, раненый уже погрузился в сон. Подбородок его размеренно прижимался к груди.

Закончив с перевязкой, Опал отошла на шаг и удовлетворенно оглядела дело своих рук.

— Ему можно доверять? — вполголоса спросила она.

— Это лучший из всех больших людей, каких я знаю.

— Ты не ответил на мой вопрос, дурачина.

Губы Чета невольно тронула улыбка.

— Я вижу, горести, выпавшие на нашу долю в последнее время, не лишили тебя способности к состраданию, дорогая. И я очень этому рад. Что до твоего вопроса, на него трудно дать ответ. Особенно сейчас, когда мир наверху перевернулся с ног на голову. Да и не только наверху. Ты знаешь сама, что сын больших людей, ставший нашим сыном, принял участие в войне с волшебным народом. Знаешь, чем это для него кончилось. Мир сошел с ума — и наверху, и здесь.

— Так или иначе, я не оставлю этого человека в доме, пока ты не скажешь, что он достоин доверия. Мое сострадание не безгранично. Прежде всего мы должны думать о мальчике.

— Тогда я скажу так: это один из лучших людей, каких я только знаю, и больших, и маленьких, — со вздохом изрек Чет. — И возможно, он сумеет понять, что произошло с Кремнем.

— Хорошо, — кивнула Опал. — Несколько часов он будет спать. Он выпил полную чашку целебной настойки, а крови у него осталось так мало, что настойка погрузит его в крепкий сон. Самое разумное, что можем сделать мы с тобой, — последовать его примеру и тоже попытаться заснуть.

— Ты настоящее чудо, — прошептал Чет, устраиваясь под одеялом рядом с женой. — Мы вместе столько лет, а я все не могу понять, за что мне такое счастье.

— Чего не знаю, того не знаю, — буркнула Опал, но в голосе ее прозвучали довольные нотки.

Ничего подобного Чет не слышал давным-давно, с тех самых пор, как привел домой Кремня. Сегодня, когда Опал возилась с раненым Чавеном, ее потухший взгляд впервые загорелся. Несомненно, Опал постепенно приходила в себя. А для того, чтобы это произошло, Чет был готов на любой риск.

Как только солнце опустилось за горизонт, на море разыгрался шторм. Холодный дождь не прекращался ни на минуту, и утлую лодочку швыряло из стороны в сторону, так что Бриони отчаянно мутило. Правда, было гораздо теплее, чем во время их первого плавания по заливу Бренна. Тем не менее нынешнее путешествие тоже нельзя было назвать приятным.

«Зима есть зима, — вздохнула про себя Бриони. — Только полная идиотка могла допустить, чтобы ее спихнули с трона и вынудили пуститься в бега в такое суровое время года. Того и гляди, я утону или превращусь в ледышку, тем самым избавив Хендона Толли от труда убивать меня».

Сильнее, чем о себе самой, она волновалась о Шасо: тот мок под ледяным дождем, едва оправившись от жестокой лихорадки. Впрочем, старый воин не изменил своим привычкам и не обращал на бурю внимания. Глядя на него, Бриони с облегчением убедилась, что перед ней прежний Шасо, к которому в полной мере вернулись силы и гордость.

Что до Эны, девушки из племени скиммеров, то она ничуть не страдала от разгула стихии. Нельзя было даже сказать, что она стойко переносит дождь и качку — похоже, Эна их просто не замечала. Сбросив с головы капюшон, она работала веслами легко и беззаботно, словно погожим летним днем каталась на лодке по пруду. Бриони понимала, что своим спасением они обязаны именно девушке-скиммеру. Если бы не Эна, отлично знавшая линию берега и все особенности подводного течения, враги неминуемо нагнали бы их.

«Эту девушку ожидает щедрая награда», — решила Бриони и тут же вздохнула.

Она, дочь короля Южного Предела, сейчас ничем не могла отблагодарить того, кто помог ей.

Постепенно шторм стихал, хотя время от времени набегали громадные волны и вздымали лодку на своих пенных щебнях. Покачиванье судна и размеренное шлепанье дождевых капель по капюшону, прикрывавшему голову Бриони, навевали дрему. На границе между сном и явью девушка мечтала о том дне, когда она торжественно въедет в Южный Предел. Разумеется, ее будет восторженно приветствовать народ. А кто еще встретит спасенную принцессу в радостный день возвращения? Кендрик погиб, Баррик исчез, и неизвестно, увидит ли Бриони когда-нибудь своего брата-близнеца. Она торопливо отогнала прочь мысль о Баррике. Думать о постигшей его участи было так же тяжко, как смотреть на свою кровоточащую рану: это зрелище может лишить последних сил и желания бороться за жизнь. Может ли она надеяться на встречу с кем-то из близких? Отец по-прежнему томится в заточении в далеком Иеросоле. Есть еще Анисса, мачеха Бриони, — возможно, она не враг падчерице. Принцессе хотелось верить, что молодая жена отца не имеет отношения к злодейскому предательству своей служанки. Так или иначе, Бриони не считала Аниссу другом и уж никак не могла считать ее матерью. «Кто еще из близких у меня остался?» — спрашивала себя девушка. Авин Броун, друг и советник отца? Он всегда был слишком суров, слишком замкнут и насторожен. Кто же еще?

Она почему-то подумала о капитане королевских гвардейцев Феррасе Вансене. Впрочем, Бриони тут же мысленно отругала себя за неуместное воспоминание. Кто он такой, этот человек с самым обычным лицом и самыми обычными каштановыми волосами? Он всегда был так безупречно почтителен, что в этом можно было усмотреть проявление скрытой гордыни. Правда, теперь Бриони твердо знала: капитан гвардейцев не виноват в гибели ее старшего брата, как она полагала раньше. Все равно этот человек не значил для нее ровным счетом ничего. Он простой солдат, он видел в жизни лишь казармы и таверны. Можно не сомневаться, что в свободное время он наливается пивом и развлекается с дешевыми шлюхами.

Но в глубине души Бриони не могла не признать: ей было бы приятно увидеть сейчас задумчивое внимательное лицо капитана. Все-таки странно, что она вспомнила о нем в таких обстоятельствах и с такой теплотой.

«Мероланна. Как же я могла забыть о милой старенькой тетушке Ланне!»

На самом деле тетушка Ланна приходилась Бриони двоюродной бабушкой. Конечно, она будет счастлива обнять свою внучатую племянницу. Но каково ей сейчас? Бриони ощутила острый приступ сострадания. Бедная, бедная тетушка! Наверняка с ума сходит от горя и тревоги. Ее обожаемые близнецы исчезли, а от привычной жизни остались лишь воспоминания. Но Бриони не сомневалась, что Мероланна сумеет выдержать любые тяготы. Она будет жить ради других, ради спасения семьи, ради новорожденного сына Олина и Аниссы. Вспомнив о младенце, Бриони ощутила мгновенный укол ревности. Конечно, тетушка Ланна окружит его своими заботами. До последнего вздоха она будет оберегать семью Эддонов.

«Тетя, милая тетя, я непременно вернусь и крепко сожму тебя в объятиях! Я расцелую твои старые щеки, и они покроются румянцем. Представляю, сколько ты прольешь радостных слез. И сколько слез пролью я сама…»

В самом деле, старая герцогиня частенько плакала от радости, а в часы печали глаза ее оставались сухими. Внучатая племянница унаследовала эту привычку.

«Ты будешь гордиться мной, — продолжала свой беззвучный монолог Бриони. — Знаю, ты скажешь: нашей Бриони ума не занимать. И храбрости тоже. Эта девочка поступила в точности так, как сделал бы ее отец…»

Голова Бриони склонялась все ниже, мысли о предстоящем дне кружились у нее в голове и становились все более туманными. Наконец усталость взяла свое, и принцесса погрузилась в сон.

Свобода дарила радость и внушала страх. Замечательно ходить по улицам и чувствовать, что между тобой и кипящей вокруг жизнью нет никаких преград, кроме разве что плаща с капюшоном. Такой свободой Киннитан пользовалась лишь в детстве. Но тогда она почти ничего не понимала и не умела ценить этого счастья.

С другой стороны, свобода предполагала возможность выбора, и это нередко ставило ее в тупик. Как раз сейчас она никак не могла решить, вернуться ли ей на большую дорогу, ведущую через Онир-Сотерос. Это место было недалеко от гавани Калкас, которую вот уже в течение месяца Киннитан называла домом. А может, лучше позволить извилистым улицам увлечь себя в центр большого города и исследовать еще одну неведомую прежде область жизни?

На то и дана свобода, чтобы познавать новые места! Иеросоль оказался огромным городом. Возможно, он был поменьше Ксиса, откуда она убежала, но ненамного. Огромное городское пространство, захватившее холмы и долины, простиралось меж нескольких бухт, одним своим краем касаясь Куллоанского пролива, а другим — Остеанского моря. И все это пространство было почти сплошь застроено зданиями, возведенным в разные века. Старый Ксис располагался на плоской, как мраморный пол, равнине, и со всех его возвышенностей можно было разглядеть пути, ведущие на побережье северного моря и в пески южной пустыни. Здесь, в Иеросоле, Киннитан еще не удалось забраться так высоко, чтобы оглядеть окрестности. Со всех сторон город окружали холмы, и самым высоким из них был Крепостной холм. Он возносился над остальными, как соверен над склонившими головы вассалами, а городские дома плащом покрывали его склоны.

Кварталы Иеросоля были так велики и разнообразны, что каждый из них казался Киннитан отдельным городом, отдельным миром. Фоксгейт-Хилл, квартал богатых купцов, покрытый садами, а за ним — Сэнди-Хэд, где жили солевары и корабелы, работающие в примыкающей к городу гавани Калкас. Перед Киннитан раскинулся не просто незнакомый город — ей предстояло открыть множество новых миров, которые терпеливо ждали, когда она обретет свободу. Для девушки, несколько лет прожившей в замкнутом пространстве храма Улья и обители Уединения, то была воистину головокружительная возможность.

Проснувшись, капитан королевских гвардейцев Вансен обнаружил, что его по-прежнему окружает тоскливый сумрак, неизменно царивший в стране теней. Во сне Вансен сбросил плащ, прикрывавший его голову, и дождь барабанил ему прямо по лицу. С тихим стоном он попытался снова закутаться, но придавил край плаща тяжестью своего тела. После непродолжительной борьбы, сопровождавшейся приглушенными ругательствами, капитан высвободил отсыревший плащ и укрылся.

Вансен уже собирался вновь забыться сном, когда взгляд его уловил какое-то едва заметное движение. Затаив дыхание, он медленно повернул голову, но не увидел ничего, кроме высокой травы, в которой угадывались очертания спящего Баррика. Рядом с принцем лежало отвратительное создание по имени Джаир. Судя по всему, воин сумеречного племени тоже крепко спал.

Вансен зашелся заливистым храпом, надеясь, что неведомый враг сочтет его спящим, покой которого был потревожен лишь на короткое время. Затем он затих и прислушался: тишину нарушали лишь удары его собственного сердца, казавшиеся раскатами грома. Он не сомневался, что тревога его не напрасна. Колебания травы, пригибаемой дождевыми струями, не могли его обмануть.

Через несколько мгновений он вновь заметил движение — на этот раз неподалеку от углей вчерашнего костра. Какое-то круглое существо, подпрыгивая, приближалось к спящему принцу.

Одним стремительным движением Вансен набросил на него плащ. Существо вскрикнуло и попыталось высвободиться, однако это оказалось не так просто. Чрезвычайно быстро передвигаясь на четвереньках, Вансен успел схватить это создание, пока оно не скрылось в темноте. Прижимая к себе толстый шерстяной ком, в котором бился неведомый пленник, капитан стражников поразился его легкости. Пойманное существо испустило испуганный вопль, напоминающий плач ребенка. Ткань ходила ходуном, словно под ней билась большая птица с размахом крыльев не меньше, чем у человеческих рук.

Подтверждая догадку Вансена, из свертка высунулся острый клюв, явно метивший ему в глаза. Вансен пытался увернуться и вдруг понял, что к нему мчится кто-то еще; он так испугался, что выпустил птицу из рук. Повернувшись, капитан гвардейцев увидел, что Джаир, человек из страны теней, выхватил свой короткий нож с зубчатым лезвием и прижал его к горлу птицы, которая отчаянно билась и кричала почти по-человечески. Теперь Феррас Вансен разглядел, что это ворон. Между его угольно-черных перьев изредка попадались белые, словно выкрашенные краской. Впрочем, капитану стражников было не до птицы. Он был неприятно поражен тем, что у Джаира оказался нож, — ведь Вансен собственноручно разоружил его вчера.

«Великий Перин, как он ухитрился спрятать такой ножище? И как я мог его проглядеть? Хорошо еще, что ночью этот парень не прирезал нас обоих».

Но тут Вансену пришлось снова обратить внимание на птицу, поскольку та повела себя самым неожиданным образом — заговорила.

— Не убивай меня, повелитель!

Голос у ворона оказался хриплым и надтреснутым, но слова он произносил четко и ясно.

— Я не замышлял никакого вреда! Меня привел сюда голод!

— Птицы не умеют говорить, — пробормотал Вансен, не веря собственным ушам.

Ворон устремил на него взгляд желтых глаз-бусинок и приоткрыл клюв, словно ему было тяжело дышать.

— Умеют, повелитель. Если в этом есть необходимость. Прошу тебя, не отнимай у меня жизнь!

Принц Баррик проснулся и сел. С опухшими со сна глазами и спутанными волосами, он выглядел как самый обычный мальчишка. Вся его таинственность, сводившая Вансена с ума, сейчас исчезла бесследно.

— Что это вы вдвоем набросились на одну птицу? — зевнув, осведомился принц. — Странная она какая-то, вся в пятнах. Интересно, в пищу она годится?

— Нет, повелитель! — возопил ворон и вновь бессильно забил крыльями. Перья полетели в разные стороны, обнажая серую кожу. — На вкус я отвратителен, уверяю вас! Совершенно несъедобен!

Джаир плотнее схватил птицу за горло, явно собираясь нанести смертельный удар.

— Не надо! — крикнул Вансен. — Не убивай его!

— Но почему? — пожал плечами принц. — Джаир говорит, этот ворон очень стар и все равно скоро умрет. И он хотел похитить наши припасы.

— Он говорит как человек!

— Многие вороны владеют этим искусством.

В отличие от капитана, принц ничуть не был удивлен невероятной способностью птицы.

— Да, я в совершенстве изъясняюсь на языке солнечного мира, — заявил ворон. — Выучился в Северном Пределе. Там я обитал среди вашего народа.

— В Северном Пределе? — Прошли годы с тех пор, как Вансен в последний раз слышал это название. — Но это невозможно! Люди не живут там вот уже два века! Те земли захватили тени.

— О, то была пора моей цветущей юности! — кивнул головой ворон, по-прежнему стиснутый неумолимой рукой Джаира. — Все мои перья были черны как смоль! И силе моих крыльев мог позавидовать любой!

Вансен повернулся к Джаиру, на мгновение забыв, что общаться с лишенным рта человеком труднее, чем с вороном.

— Значит, этой птице больше двух веков от роду? Разве такое возможно?

Воин сумеречного племени сделал в ответ вполне человеческий жест — равнодушно пожал плечами. Смысл жеста был очевиден: конечно, возможно, но разве это имеет значение?

— Да, это имеет значение, — заявил Вансен, отвечая на невысказанные слова своего безмолвного собеседника.

Вероятно, Джаир имел в виду нечто совсем другое, но Вансена это мало заботило — в этой безумной стране, стране безликих людей и говорящих птиц, следовать привычным правилам поведения было невозможно.

— Эта птица разговаривает точно так же, как говорили мой отец и мать! Для тебя это ерунда, а для меня нет. Таких речей я не слышал с тех пор, как был ребенком.

Вансен внезапно осознал, что соскучился по разговору — по самому обычному разговору, не похожему на бессмысленное общение с погруженным в себя принцем Барриком, каждый ответ которого лишь порождал новые вопросы. Одиночество так утомило капитана королевских гвардейцев, что он был готов подружиться хоть с говорящей птицей.

Но он сознавал, что в этой загадочной невероятной стране нельзя доверять никому — даже от птицы можно в любую минуту ожидать подвоха.

— Говоришь, не надо тебя убивать? — произнес Вансен, глядя в желтые глаза ворона. — Но почему? Ты проник в наш лагерь, явно желая что-то выведать. Говори, что именно, или я своими руками перережу тебе глотку.

— О нет! — В хриплом голосе птицы слышалось такое отчаяние, что Вансен почувствовал стыд. — Поверь, повелитель, у меня не было дурных целей! Я лишь хотел добыть пищу.

— Джаир говорит, от птицы пахнет так же, как от тех существ, что напали на него и убили его лошадь, — подал голос Баррик. — Их называют преследователями.

— Я не принадлежу к их числу, молодой господин! — Громадный ворон, сжатый могучими руками Джаира, казался беспомощным и жалким. — Я просто шел по пятам за этими мерзкими преследователями. Крылья мои утратили силу, я могу взлетать в воздух лишь на короткое время.

Ворон вновь попытался высвободить хотя бы одно крыло, и на этот раз Джаир позволил ему сделать это. В борьбе птица потеряла большую часть своих блестящих перьев.

— Мне трудно снискать себе пропитание, и посему мой печальный удел — подбирать жалкие остатки, — пояснил ворон на своем пышном старомодном языке.

— Но почему же ты пропитался запахом этих… преследователей?

— О повелитель, как я уже сказал, мне более не под силу взлетать высоко. Я следовал за ними, перелетая с ветки на ветку. Преследователи испускают сильный запах, и он пропитал все вокруг. — Ворон взъерошил клювом свои поседевшие перья. — Сам я не ощущаю их зловония. Бедный Скарн слишком стар, он теряет обоняние.

— Скарн? Твое имя Скарн?

— Да, именно так меня нарекли в юности. В ту пору, когда я был силен и пригож — Ворон указал клювом на Джаира. — Его народ изгнал из Северного Предела всех тех, кому необходим солнечный свет! О, я помню великую битву, столь благодатную для нас, воронов! Тогда я досыта наедался мертвечиной, ибо землю сплошь покрывали тела убитых. А потом все люди солнечного мира покинули свои прежние земли, и на Северный Предел опустились вечные сумерки.

Ворон раскрыл клюв и издал скорбный вопль, но в глазах-бусинках, неотрывно устремленных на Вансена, светилась надежда. Взгляд птицы напоминал взгляд провинившегося ребенка, который по выражению лица взрослого догадался, что тот готов сменить гнев на милость.

Ворон не ошибся: Вансен понял, что у него никогда не хватит духу лишить жизни это существо.

— Выпусти птицу, — обратился капитан стражников к Джаиру.

Однако тот и бровью не повел. Он даже не посмотрел в сторону Вансена — взгляд его был обращен к Баррику.

Вансен тоже обернулся к принцу.

— Прошу вас, ваше высочество, давайте сохраним птице жизнь. Прикажите ему выпустить ворона.

Баррик нахмурился и тяжко вздохнул.

— Хорошо, будь по-твоему.

Принц взглянул в глаза Джаиру и сделал величественный жест, показавший, что Баррик не потерял царственных манер даже в насквозь промокшем лесу.

— Выпусти птицу.

Джаир беспрекословно повиновался. Освобожденный ворон сделал несколько шагов, разминая затекшие лапы. Для своего преклонного возраста он передвигался достаточно проворно. Затем птица расправила крылья, словно удивлялась и радовалась тому, что они уцелели в опасной схватке.

— О, милостивые господа, благодарность моя поистине безгранична! — заявил ворон. — Можете не сомневаться, Скарн не останется в долгу. Он готов оказать вам множество услуг: привести в укромные места, где вы сумеете скрыться от врагов, отыскать гнездовья птиц и тихие заводи, полные рыбы. Что касается пищи, мне потребна самая малость! Вы и не заметите, что уделили Скарну несколько крох со своего стола.

— О чем он говорит? — в недоумении спросил Вансен.

Он ожидал, что птица немедленно скроется из виду, исчезнет в зарослях или взлетит в воздух. Ворон же вместо этого пустился в многословные изъявления благодарности, и в результате капитан гвардейцев не заметил, куда Джаир спрятал нож. Он видел лишь, что руки воина из страны теней снова пусты.

— Вы спасли ему жизнь, капитан. — Кривая усмешка исказила лицо Баррика, внезапно сделав его старым, точнее, лишенным возраста. — Теперь этот ворон — ваш покорный и преданный слуга. Наконец-то и вы узнаете, какое это удовольствие, когда ты господин и повелитель.

— Господин и повелитель, — эхом повторил ворон, озабоченно очищая перья клювом. — Да, вы стали моим господином и повелителем. И вы об этом не пожалеете.

Стоило Бриони взглянуть на слабый лучик утреннего света, пробивавшийся сквозь высокое оконце, как она сразу поняла, что находится вовсе не в собственной спальне. Ее окружали выбеленные известью стены и темнокожие женщины в свободных длинных одеяниях. Все они не сидели без дела, а убирали постели или занимались починкой одежды. При этом они негромко переговаривались на непонятном Бриони языке, и голоса их сливались в тихую музыку. Несколько мгновений принцесса в замешательстве озиралась по сторонам, пытаясь вспомнить, где она и как сюда попала.

Ее усилия вскоре увенчались успехом. Воспоминания ожили в тот самый момент, когда Бриони отбросила одеяло и уселась среди подушек.

— Доброе утро, Бриони-зисайя, — донесся до нее чей-то мелодичный голос.

Обернувшись, Бриони увидела хрупкую женщину средних лет, стоявшую у кровати. Женщина улыбнулась, обнажив зубы необычного цвета.

— Ты хорошо спала?

Еще бы! Ведь вчера она устала до полусмерти. Шасо привел ее сюда по темным улицам маленького городка, который называется… как же он называется? Какой-то там Ландер. Они нашли приют в доме бывшего соотечественника Шасо, уроженца страны Туан. А эта женщина с золотыми зубами — хозяйка дома.

— Благодарю вас, я замечательно выспалась.

Бриони внезапно смутилась, подумав о том, что все эти красивые, изящные женщины видели ее спящей. А вдруг она храпела?

— Я… я хотела бы поговорить с Шасо, — пробормотала Бриони.

Она вспомнила, с каким благоговением вчера говорила о Шасо темнокожая хозяйка. Судя по всему, здешние обитатели воображали, будто принцесса Бриони — всего лишь служанка их высокого гостя. Это обстоятельство изрядно досаждало девушке, хотя она отказывалась признаться в этом даже себе самой.

— С лордом Шасо, — сочла нужным поправить себя Бриони. — Вы не могли бы отвести меня к нему?

— Мы сообщим ему, что ты проснулась и хочешь с ним поговорить, — улыбаясь, сказала женщина. — А сейчас позволь нам помочь тебе одеться.

Бриони заметила в комнате не менее шести женщин. Насколько она помнила, вчера вечером их было еще больше. Все они двигались плавно и бесшумно, а их негромкое воркованье действовало на Бриони убаюкивающе. Все было так удивительно: эти женщины, их причудливые обычаи, незнакомый язык, диковинное убранство комнат. Казалось, по прихоти неких расшалившихся богов этот дом был поднят с жаркой улицы какого-то южного города, подхвачен в воздух и перенесен сюда, в самое сердце продуваемого ледяными зимними ветрами Эона. А может, на другой континент перенесли саму Бриони?

Пожилая женщина догадалась, что Бриони забыла ее имя, и деликатно напомнила, что ее зовут Идита. Потрепанное грязное платье, в котором принцесса пришла в этот дом, как видно, исчезло навсегда. Вместо него Бриони принесли длинное свободное платье удивительной красоты: светло-розовая ткань была так тонка, что просвечивала. Под прозрачное платье Бриони пришлось надеть сорочку из более плотной ткани, длинные рукава почти закрывали ей пальцы. Туанки зачесали волосы Бриони наверх и закололи их, украсив маленькой жемчужной диадемой. Соломенно-желтый оттенок волос гостьи, как видно, немало их удивил, ибо, причесывая принцессу, некоторые из женщин не могли удержаться от хихиканья. Когда с туалетом Бриони было закончено, Идита принесла ей зеркало — маленькую драгоценную вещицу в форме листа лотоса. Взглянув на себя, Бриони была одновременно приятно удивлена и задета. Она и представить себе не могла, что необычный наряд и несколько драгоценностей способны преобразить ее до неузнаваемости. Из зеркала на нее смотрело прелестное создание, нежное и кроткое (она не могла не отметить собственной миловидности). Скорее всего, именно такой все мужчины Южного Предела желали видеть свою принцессу. Однако самой Бриони это новое обличье было не слишком по душе. Тем не менее она понимала, что женщины изо всех сил старались угодить ей, поэтому улыбнулась и поблагодарила Идиту и ее подруг. Женщины принялись восхвалять ее красоту, быстро и многословно на своем собственном наречии, медленно и с запинками — на родном языке Бриони. Принцессе оставалось лишь кивать и любезно улыбаться.

— Идем, — сказала наконец хозяйка дома. — Сейчас ты предстанешь перед лордом Шасо и моим дорогим супругом.

Вместе с Идитой Бриони сопровождала одна из самых молодых женщин — застенчивое хрупкое создание, по виду немногим старше принцессы. На лице ее застыла такая принужденная улыбка, что больно было смотреть. Женщины повели принцессу по бесконечному коридору. Судя по его многочисленным поворотам, дом был поистине громадным. Но вот женская половина дома осталась позади, и они оказались в гостиной. Распахнутые двери вели во внутренний дворик, по плитам которого барабанил бесконечный дождь. Ожидая принцессу, Шасо стоял около трех кресел, два из которых были пусты. В третьем кресле восседал невысокий, совершенно лысый человек в длинном белом одеянии. Кожа его была несколько светлее, чем у Шасо, и, судя по прорезавшим лицо морщинам, он приходился ровесником отцу Бриони. Короткие толстые его пальцы были сплошь унизаны драгоценными перстнями.

— Благодарю тебя, Идита, цветок мой, — изрек он. В отличие от супруги, говорил он почти без акцента. — Ты можешь идти.

Идита и молодая женщина удалились, поклонившись хозяину дома. Тот, в свою очередь, встал с кресла и почтительно поклонился Бриони.

— Мое имя Эффир дан-Мозан, — представился он. — Добро пожаловать в мой дом, принцесса. Своим посещением вы оказали мне высокую честь.

Бриони кивнула и опустилась на кресло, которое указал ей хозяин дома.

— Благодарю вас за гостеприимство, — произнесла она. — Все очень добры ко мне.

— Простите, что покинул вас так внезапно, ваше высочество, — подал голос Шасо. — Но мне надо было безотлагательно поговорить с Эффиром.

— Я понятия не имела, что в Марринсвоке есть такие дома! — выпалила Бриони и невольно хихикнула, смущенная собственным простодушием.

— Если под «такими домами» вы подразумеваете туанские хадами, жилища выходцев из нашей страны, то их можно найти в самых разных частях света, — откликнулся дан-Мозан. — Полагаю, они есть даже в вашем городе, принцесса.

— В Южном Пределе? Неужели?

— Да, конечно. Но простите мою неучтивость — я затеял с гостьей разговор прежде, чем подать ей угощение. Сейчас я исправлю эту оплошность.

Хозяин дома взял маленький колокольчик, стоявший на подлокотнике кресла, и позвонил. В дверях тут же появился бородатый юнец, который прошлой ночью отпирал им ворота. При свете дня он показался Бриони еще моложе, чем вчера. Возможно, он был лишь на год или на два старше ее.

— Тал, будь любезен, принеси нашим гостям поесть, а также гауа. И мне тоже. Этим утром я встал непривычно рано и нуждаюсь в подкреплении сил.

Молодой человек отвесил поклон и удалился, однако успел бросить на Бриони долгий пристальный взгляд.

— Это мой племянник Талибо, — пояснил дан-Мозан. — Славный юноша. Хотя, на мой взгляд, он излишне восприимчив к северным обычаям и понятиям. Впрочем, возможно, эта восприимчивость пойдет на пользу дому дан-Мозан. Прошу вас, дитя мое, скажите, всем ли вы довольны? Хорошо ли вам служат эти женщины? Лорд Шасо предупредил, что с вами следует обращаться со всей возможной почтительностью, ибо такая знатная гостья еще не вступала под наш кров.

— Благодарю вас, лорд дан-Мозан. Эти милые женщины очень добры ко мне.

— О, принцесса, я вовсе не лорд, — с довольным смешком поправил ее хозяин дома. — Я простой купец. Прошу вас, зовите меня Эффир. Если мое имя произнесут столь прелестные уста, это доставит мне неизъяснимое наслаждение. Я рад, что женщины сумели вам угодить. Гость для нас священен.

В этот момент Талибо распахнул дверь и пропустил вперед пожилого мужчину, судя по виду, слугу. Оба они несли подносы, сплошь уставленные сосудами и чашами. Вне сомнения, завтрак был приготовлен заранее и ожидал прибытия принцессы. Талибо и пожилой слуга бережно расставили угощение на длинном низком столе. На блюдах лежали фрукты, свежий хлеб, холодная копченая рыба, грибы в соусе и еще какие-то яства, неизвестные Бриони. Тал взял сосуд, испускавший пар, и налил в три чашки темную жидкость. Бриони последовала примеру Шасо и хозяина дома — положила себе еды и уселась в кресло, устроив тарелку на коленях. Она глотнула дымящейся жидкости, предполагая, что это чай, к которому ее приучила тетушка Мероланна. Но напиток оказался таким горьким, что Бриони едва его не выплюнула.

— Вам не по вкусу гауа, принцесса? — не скрывая удивления, спросил Эффир. — Наверное, напиток слишком горяч.

— Нет, для меня он… слишком горек.

— Тогда вам надо добавить в него сливок и меду. Я часто так делаю, особенно вечером, после ужина. — Он указал на поднос, где стояли два маленьких кувшинчика. — Прошу, не откажитесь попробовать.

Бриони сильно сомневалась, что сможет проглотить гауа даже с медом и сливками. Но она сочла, что отказ будет нелюбезностью с ее стороны, и кивнула в знак согласия.

— Я и мечтать не мог о том, что мой дом удостоит посещением столь высокая гостья, — сказал хозяин и сделал племяннику знак добавить в чашку Бриони меду и сливок. — Лорд Шасо рассказал мне о злоключениях, выпавших на вашу долю. Мой дом в вашем распоряжении, принцесса, и вы можете не сомневаться, что…

Он бросил многозначительный взгляд на племянника. Тот, подав Бриони чашку, замер в отдалении.

— Можешь идти, Тал, — холодно произнес Эффир. — Нам многое надо обсудить.

— Женщина тоже останется?

Тал тут же понял, что этот вопрос — недопустимый промах, и смущенно потупился. Однако сказанного не воротишь.

— Да, останется, — ответил Эффир, и в голосе его послышались нотки недовольства. — Эта женщина — спутница лорда Шасо, а что еще более важно, она моя гостья. А теперь иди. Я поговорю с тобой позже.

— Слушаюсь, дядюшка.

Тал поклонился, вновь бросил любопытный взгляд на Бриони и закрыл за собой дверь.

Дан-Мозан развел руки, извиняясь за неотесанность племянника.

— Тал славный парень, поверьте мне. Но на севере он слишком быстро набрался нового, подобно ребенку, который оказался рядом с подносом, полным сластей. В результате он порой забывает, как должен себя держать воспитанный юноша.

— Северные обычаи и нравы — настоящая отрава для юнцов, — изрек Шасо, сосредоточенно накладывая грибов себе на тарелку.

— Не могу не согласиться с вами, лорд Шасо, — расплылся в улыбке дан-Мозан. — Молодые люди излишне впечатлительны и не умеют отличить хорошее от дурного. Ничего, через год Тал вернется в Туан, вступит в брак с достойной девушкой, и все наносное мгновенно слетит с него. А сейчас благословим нашу пищу.

И Эффир забормотал себе под нос слова какой-то молитвы.

— Значит, через год твой племянник вернется в Туан, — угрюмо проговорил Шасо. Несмотря на утренний час, вид у него был утомленный. — Бывали времена, когда мне отчаянно хотелось вернуться на родину. Но я сознавал, что моего Туана более не существует. Сейчас он принадлежит Ксису.

И Шасо поджал губы, словно боролся с желанием сплюнуть на пол. Хозяин дома, как видно, угадал это желание, и во взгляде его мелькнула тень беспокойства за великолепные ковры, устилавшие гостиную. Мгновение спустя губы его вновь тронула улыбка, на этот раз печальная.

— Вы правы, милорд, Многие из нас по-прежнему поддерживают связи с Туаном, ибо того требуют интересы торговли. Однако там заправляет шайка мерзавцев из Ксиса, и мы не можем любить его так же, как прежде. Простите мне крепкое выражение, миледи, я непозволительно забылся. Но настанет время, и все переменится. Все на этой земле меняется, если на то есть воля Великой Матери.

Он молитвенно сложил руки и на мгновение придал своему лицу благочестивое выражение.

— Вам нравится угощение, принцесса? — спросил Эффир. На лице его вновь сияла улыбка радушного хозяина.

— Благодарю вас, все очень вкусно.

Бриони ела медленно и деликатно, опасаясь, что этот хрупкий изящный человек сочтет ее прожорливой свиньей. Изысканные манеры давались ей с трудом, так как она сильно проголодалась, а кушанья, приправленные незнакомыми пряностями, и в самом деле были чрезвычайно вкусны.

— Рад слышать. Что ж, лорд Шасо, вы хотели поговорить со мной я перед вами и весь внимание. Я счастлив видеть, что вы на свободе, я потрясен историей, которую вы мне поведали.

Купец повернулся к Бриони и с улыбкой добавил:

— Стоит ли упоминать о том, что значительная часть рассказа лорда Шасо была посвящена вашему беспримерному мужеству, принцесса.

Бриони понимала, что на такие слова следует ответить какой-то любезностью, но рот ее был набит едой, иона ограничилась по возможности изящным кивком. Уж не смеется ли над ней учтивый и доброжелательный хозяин, спрашивала себя девушка. Ведь именно она отдала приказ о заключении Шасо в тюрьму.

— Мне нужно получить очень важные сведения, — сказал Шасо. — И я хочу, чтобы принцесса присутствовала при нашем разговоре, чтобы мне не пришлось повторять ей то, что я услышу от тебя. Разумеется, она, наследница трона своего отца, вольна находиться там, где пожелает, — добавил он, заметив сердитый взгляд, который метнула на него Бриони.

— Все мы молимся за скорое возвращение короля Олина, да помогут ему боги, — вставил дан-Мозан.

— Мне необходимы важные сведения, — повторил Шасо, и в голосе его послышалось нетерпение. — Твои корабли постоянно плавают вдоль побережья, у тебя на службе немало верных людей, обладающих внимательным взглядом и острым слухом. Скажи, что тебе известно о вторжении сумеречного народа, о намерениях автарка и обо всем, что мне следует знать? Сейчас я подобен чужестранцу, только что прибывшему из далеких краев. Невежество мое поистине безгранично.

— Слово «невежество» неприменимо к вам, лорд Шасо, — возразил дан-Мозан. — Но я понял, что вас интересует, и без утайки сообщу все, что волею Великой Матери стало известно мне самому. На севере царит смятение, вызванное вторжением диковинной армии д'шинна, пришедшей из-за Границы Теней. — Купец важно кивнул, словно давным-давно предсказывал такой поворот событий. — Великая армия Южного Предела разгромлена. Прошу прощения зато, что мне приходится это говорить, принцесса, но такова неоспоримая правда. Воины, выжившие на поле битвы, не смогли вернуться в замок и устремились куда глаза глядят. Некоторые из них подались в Кертуолл, другие — в Сильверсайд. По слухам, на улицах Онсилпиас-Вейл полно солдат, проливающих горькие слезы. Многие воины двинулись в Сеттленд или Бренленд, так как были убеждены, что падение севера неизбежно. Они рассчитывали обрести приют в дальних краях или же найти там корабли, которые доставят их на юг. Но увы, вскоре в северных городах не останется безопасных гаваней, и тогда…

«Баррик, Баррик!» — мысленно возопила Бриони.

Она убеждала себя, что ее брат жив. Возможно, он на свободе и ведет отряд воинов в Сеттленд. Брат-близнец, ее вторая половинка — если бы он погиб, она бы неминуемо это почувствовала. Ведь это все равно что утратить часть собственного существа.

— А какая участь постигла город и замок Южного Предела? — спросила Бриони. — Они выстояли или пали под натиском врагов? И как вам удается узнавать обо всем так быстро?

— У меня есть много кораблей, которые ловят рыбу в заливе Бренна, а также привозят товары с юга, — с той же улыбкой сообщил дан-Мозан. — Когда мои матросы сходят на берег в различных портах, они слушают рассказы торговцев, приплывших по рекам из дальних краев королевств Пределов. Даже в годину войны люди отправляют на рынок шерсть и пиво, ибо нуждаются в средствах к существованию. Замок Южного Предела выстоял, принцесса, но город захвачен врагами. Жители его оставили свои дома, и ныне город полон демонов.

Бриони почувствовала, как свет перед ее глазами померк. Она крепко сжата зубы, пытаясь удержать слезы. Нет, нет, твердила она себе, плакать — это недостойно принцессы. Она должна стойко принимать самые тяжелые известия. Угроза нависла над ее королевством, над королевством ее отца, который томится в заточении в далеком Иеросоле. Южному Пределу нужна сильная и отважная правительница, а не плаксивая девчонка.

— А мой отец, король Олин? — спросила Бриони, прилагая отчаянные усилия, чтобы ее голос не дрожал. — Вы что-нибудь слышали о нем?

— К счастью, ваше высочество, до меня не доходило никаких известий о том, что жизнь короля в опасности, — изрек купец. — Вероятно, его положение остается неизменным. Однако я слышал, что Лудис Дракава укрепился в Иеросоле вовсе не так надежно, как ему хотелось бы. Ходят слухи — за их достоверность я не могу поручиться, — что автарк снаряжает боевую флотилию. Не исключено, что он тоже имеет притязания на Иеросоль.

— Что? — Шасо встрепенулся, едва не расплескав чашку с гауа, которую держал на коленях. Эта новость явно стала для него полной неожиданностью. — Автарк не готов к большому морскому походу, он только что усмирил восстание в Ксанде. Наверняка армия его сейчас стоит в Миане, Мараше и Туане, нашей несчастной стране. Неужели он способен затеять новую войну и двинуть войска к неприступным стенам Иеросоля?

— На этот вопрос я не могу ответить, милорд, — покачал головой Дан-Мозан. — Могу лишь передать вам долетевшие до меня слухи и пересуды. По этим слухам, автарк Сулепис в срочном порядке снаряжает флот, и можно предположить, что некие обстоятельства заставляют поторопиться. — Купец повернулся к Бриони и произнес почти извиняющимся тоном: — Все мы знаем, что правитель Ксиса давно вынашивает планы великих завоеваний. Захватив Иеросоль, автарк окажется полновластным владыкой Остеанского моря и южных морских путей.

— Автарк намеревается захватить Иеросоль? — ушам своим не веря, переспросила Бриони. — Город, где томится в заточении мой отец?

— Как я уже говорил, это не более чем слухи, — ответил дан-Мозан. — Не придавайте им большого значения, принцесса. В тревожные времена у людей разыгрывается воображение. Нередко они передают друг другу известия, не имеющие даже отдаленного отношения к действительности.

— Мы должны отправиться в Иеросоль и освободить отца, — непререкаемым тоном заявила принцесса, повернувшись к Шасо. — Если мы безотлагательно сядем на корабль, мы прибудем туда еще до наступления весны.

— Простите мою дерзость, принцесса, но это чистой воды безумие, — угрюмо процедил Шасо. — Предположим, мы доберемся до Иеросоля. Чем мы поможем королю Олину? Мы попадем в плен вместе с ним, только и всего. Или нас ожидает более печальная участь. Вас силой заставят выйти замуж за Лудиса Дракаву, а меня вздернут. В Иеросоле многие желают мне смерти. Мой бывший ученик Давет стал моим главным врагом.

— Но если автарк захватит Иеросоль, мой отец…

Бриони осеклась, не в силах договорить.

— Если автарк захватит Иеросоль, нас ждут неисчислимые беды, и судьба вашего отца станет лишь одной из них, — отчеканил Шасо.

— Прошу вас, почтенные гости! — Эффир дан-Мозан всплеснул в воздухе руками. — Выпейте еще гауа, отведайте миндального пирога. Принцесса, я совершил ошибку: эти слухи, возможно, не стоят внимания. Приношу свои извинения. Не надо беспокоиться из-за досужих толков.

— Я не беспокоюсь, — отрезала Бриони. — Меня переполняет гнев.

И она погрузилась в угрюмое молчание. Тем временем Талибо подал новое угощение и напитки. Бриони уставилась паевой руки: они предательски подрагивали. Если этот дерзкий юнец вновь осмелится на нее взглянуть, решила принцесса, она не доставит ему удовольствия и не будет смотреть на него.

Шасо, напротив, не сводил с молодого человека оценивающего взгляда.

— Как ты думаешь, у твоего племянника есть лишняя одежда, которую он согласился бы одолжить нам? — спросил он, когда Талибо вышел из комнаты.

— Лишняя одежда? — удивленно вскинул бровь дан-Мозан.

— Да, самая простая. Роскошные наряды нам ни к чему. Нам нужна одежда, удобная для работы.

— Не понимаю, о чем вы? — пожал плечами хозяин дома.

— Я прикинул на глаз — одежда твоего племянника придется почти впору принцессе. Конечно, рукава придется закатать… — Шасо повернулся к Бриони. — Значит, принцесса, вас переполняет гнев? Что ж, возможно, нам удастся найти занятие, которое поможет вам обрести душевное равновесие.

— Ты непременно должен прийти, — заявил Пазл. — Я так тебя расхваливал, Мэтти. Сказал, что ты поэт, не знающий себе равных.

О, как страстно Мэтт Тинрайт мечтал о том, чтобы ему выпала возможность предстать перед правителями Южного Предела во время трапезы и усладить их слух своими творениями! Несомненно, он молился бы об этом на сон грядущий, если бы имел обыкновение молиться. Но сейчас поэт отнюдь не был уверен, что ему следует привлекать к себе внимание членов семейства Толли и их друзей, как старых, так и новых. Слишком многое изменилось в последнее время. Казалось, темная туча, все эти дни висевшая над городом, стала еще громаднее и затянула небо над замком.

«Наверное, я слишком чувствителен, — пенял себе Мэтт. — Вот что значит поэтическая натура. Ведь всякому ясно, что в эти скверные времена братья Толли не сделали ничего, кроме добра».

И все же долетавшие до него обрывки разговоров, которые вели меж собой повара, судомойки и слуги, вместе с ним квартировавшие на задворках замка, заставляли Мэтта насторожиться. Слишком часто в этих разговорах упоминалось о людях, бесследно исчезнувших или понесших жестокое наказание за пустячную провинность. Один из кухонных мальчишек утверждал, что лейтенант Беркан Худ прямо за столом отрезал пальцы юному пажу, расплескавшему кубок с вином. В правдивости истории сомневаться не приходилось: Мэтт собственными глазами видел злополучного пажа, лежавшего в постели с перевязанными култышками.

— Я… я не уверен, что готов выступить, — растерянно пробормотал он. — Но тебе я с удовольствием помогу. Неплохо бы сочинить новую песню.

— Да, было бы отлично, — кивнул Пазл. — Я посвятил бы эту песню лорду Толли.

Пазл умолк — видно, прикидывал, что ему сулит это посвящение. Тинрайт меж тем заметил какое-то движение на стене внутреннего двора. Эта стена находилась на расстоянии полета стрелы от сада, где сидели они с Пазлом, наслаждаясь вином, которое шут похитил из кладовой. Поначалу Мэтт решил, что разыгравшееся под действием винных паров воображение заставляет видеть то, чего не существует в действительности. Но в следующее мгновение он отчетливо разглядел женщину в вуали, в длинной шали, накинутой поверх черного платья, и тут же понял, кто это.

— Поговорим после, хорошо? — обернулся он к Павлу и хлопнул шута по плечу, так что тот едва не слетел со скамьи. — Сейчас у меня срочные дела.

Тинрайт бегом пересек сад, огибая пасущихся там овец и коз, словно участвовал в одной из тех игр, что зачастую устраиваются на деревенских праздниках. Пазл, конечно, подумает, что с головой у меня не все в порядке, вздохнул Мэтт. Впрочем, наплевать. Если он и одержим безумием, это безумие сладчайшего рода, и плен его приятен и сладок.

Около оружейного склада Мэтт остановился, рукавом смахнул пот со лба, застегнул камзол на все пуговицы и подтянул штаны. Странно, но в душе его шевелился червячок стыда, словно он предавал свою покровительницу Бриони Эддон.

«Мне не в чем себя упрекнуть, — говорил себе Мэтт, пытаясь задавить этого червяка, — Да, я не желаю читать свои стихи перед Толли и его приспешниками. Но это отнюдь не означает, что я отказываюсь от всех своих притязаний».

Он подошел к подножию башни Волчий Клык и двинулся вверх по наружной лестнице. Мэтт прекрасно понимал, что ему следует сделать вид, будто он столкнулся с прекрасной незнакомкой случайно. К счастью, та не смотрела в его сторону, существенно облегчая обман. Облокотившись на перила, женщина вглядывалась в даль, и ветер играл ее траурной вуалью.

Мэтт подошел к ней так близко, что, по его предположениям, она должна была расслышать его шаги сквозь завывания ветра. Поэт громко откашлялся и произнес:

— Прошу прощения, миледи. Я не знал, что на стене есть хоть одна живая душа. Я частенько поднимаюсь сюда, чтобы подышать свежим воздухом и предаться раздумьям.

Мэтт не сомневался в том, что все это звучит весьма поэтично. На самом деле он отнюдь не считал, что торчать на открытой всем ветрам стене — приятное времяпрепровождение. Несомненно, он предпочел бы сидеть в комнате у весело потрескивающего огня и попивать горячий грог. Но, увы, встретиться с ней он мог только здесь, в холоде и сырости.

Она повернулась к Мэтту, откинула с лица вуаль и устремила на него взгляд холодных серых глаз. Он знал, что кожа ее отличается несравненной белизной и нежностью, но сейчас лицо женщины почти растворялось в сумерках. Мэтт различал лишь блестящие глаза и воспаленно-красный рот.

— Кто вы такой?

Мэтт едва сдержал ликующий вопль. Она проявила интерес к его персоне! Она пожелала узнать его имя!

— Мэттиас Тинрайт, ваш покорный слуга, госпожа.

Он согнулся в почтительнейшем поклоне и уже приготовился поцеловать ей руку, однако ее рука так и не появилась из складок плаща.

— Скромный стихотворец, прежде служивший бардом принцессы Бриони.

Произнеся последнюю фразу, он тут же спохватился, что поставил под сомнение собственную преданность принцессе. К тому же вряд ли имело смысл подчеркивать, что он остался без работы.

— Точнее сказать, я служил и служу принцессе Бриони, — торопливо поправился Мэтт. — Надеюсь, милостью Зории и Тригона она вернется к нам живой и здоровой, — добавил он с благочестивым видом.

На лице Элан М'Кори мелькнуло выражение, смысл которого остался для поэта загадкой. Она медленно повернулась и вновь устремила, взгляд вдаль. Любопытно, почему она носит траур, пронеслось в голове у Мэтта. Путем осторожных расспросов он точно выяснил, что она никогда не была замужем. Неужели она так глубоко скорбит по Гейлону Толли? Они ведь даже не были помолвлены; по крайней мере, так утверждают слуги. Кстати, многие из этих слуг считали Элан слегка чокнутой, но Мэтта это мало беспокоило. Ему достаточно было увидеть завитки каштаново-медных волос на ее белоснежной шее, чтобы у него сладко защемило сердце. Он не знал ничего пленительнее ее глаз — они оставались печальными даже тогда, когда все покатывались со смеху над выходками Пазла.

Прекрасная Элан хранила молчание, а Мэтт в замешательстве переминался с ноги на ногу, опасаясь, что она сочтет попытку продолжить разговор непозволительной дерзостью с его стороны.

— Вы и правда поэт? — неожиданно спросила она.

Мэтт подавил желание похвастаться, что удивило его самого.

— Я давно называю себя поэтом, — произнес он, сам удивляясь собственной скромности. — Но нередко у меня возникают сомнения в собственных способностях.

Она снова устремила на Мэтта взгляд, в котором на этот раз вспыхнула искорка интереса.

— По-моему, нынешние времена благоприятны для поэтов, как никакие другие, мастер…

— Тинрайт, — поспешно подсказал Мэтт.

— Мастер Тинрайт. В годину тревог и бедствий поэту проще стяжать славу, нежели в дни благоденствия. Нынешние события так и просятся в поэму. Древние легенды оживают. Люди расстаются с жизнью, и никто не знает, за что они гибнут. Призраки выходят на поле битвы. — Леди Элан улыбнулась, но это была невеселая улыбка. — Доводилось ли вам слышать рассказы моряков, недавно вернувшихся домой? — продолжала она. — Они говорят, что на западе, за Дымными островами, расположены неведомые земли, населенные дикарями. Если верить морякам, земли эти скрывают неисчислимые богатства. Подумать только! Где-то есть места, где люди смотрят в будущее с радостью и надеждой.

— Для того чтобы отыскать такое место, необязательно отправляться в дальние страны, леди Элан, — подал голос Мэтт. — Разве мы безвозвратно утратили радость и надежды на будущее?

Она усмехнулась, и ее короткий и резкий смешок напоминал звук лопнувшей струны.

— На что нам надеяться, мастер Тинрайт? Наш мир слишком стар. Он так одряхлел, что даже юноши выглядят немощными стариками. Конец его недалек. Или вы не замечаете этого?

Пока Мэтт прикидывал, как лучше ответить на такое неожиданное утверждение, до слуха его долетел какой-то шум. Обернувшись, он увидел двух молодых женщин: они спешили к стене, то и дело поскальзываясь на каменных плитах. Мэтт узнал в них фрейлин принцессы Бриони и даже вспомнил, что одна из них, светловолосая, носит имя Роза Или какое-то другое цветочное имя. Взобравшись по лестнице, фрейлины подозрительно глянули на Тинрайта. Он пожалел о том, что одет слишком бедно. Как ни странно, во время разговора с Элан М'Кори он ни разу не вспомнил о своем непритязательном костюме.

— Леди Элан! — воскликнула одна из фрейлин, смуглая брюнетка. — Вы не должны приходить сюда в одиночестве! Вспомните, что случилось с принцессой!

— Вы полагаете, некий злоумышленник вскарабкается по стенам и похитит меня? — с невеселым смехом ответила Элан. — Уверяю вас, я вряд ли могу быть желанной добычей для похитителя.

«Ах, как вы ошибаетесь, душа моя», — мысленно возразил Тинрайт.

Бриони Эддон представлялась ему ликующим утренним солнцем, а Элан М'Кори — луной, обворожительной в своей печали.

«Наверное, именно так выглядела богиня Мезия, бледная и таинственная, — решил Мэтт, как и всякий истинный поэт, тяготевший к мифическим образам. — Когда смотришь на Элан, так и видишь богиню, разгуливающую по ночному небу в одеянии из облаков».

Вслед за этим Мэтт вспомнил, что Мезия была супругой Эривора и родоначальницей семейства Эддонов. Именно поэтому на их боевом знамени был изображен волк. Увы, в этом мире политика проникает повсюду и замутняет самые чистые поэтические образы, посетовал он.

— Идемте же с нами, — наперебой уговаривали фрейлины и даже осторожно тянули Элан за край черного одеяния. — Здесь холодно и сыро. Вы подхватите простуду.

— А, вот вы где! — раздался снизу чей-то голос, ленивый и жизнерадостный.

— Похоже, мне действительно угрожает опасность, — произнесла Элан так тихо, что расслышать ее смог только Тинрайт. — Его общество хуже любой простуды.

Хендон Толли стоял у подножия лестницы. Его сопровождал целый отряд стражников, но они держались на почтительном расстоянии.

— Спускайтесь же, моя прекрасная леди! — крикнул он. — Я давно вас ищу.

— Вам нет необходимости выполнять его приказы — прошептала светловолосая Роза. — Не бойтесь, леди Элан, мы не дадим вас в обиду.

— Если мой деверь зовет меня, я не могу его ослушаться, — проронила Элан. — Приятно было побеседовать с вами, господин поэт, — добавила она, повернувшись к Тинрайту. — Помните вопрос, который я вам задала? Я так и не услышала ответа. Между тем мне любопытно узнать, считает ли кто-нибудь еще, что мир неотвратимо катится к концу.

— Я томлюсь в ожидании, миледи! — В глазах Хендона Толли играли веселые огоньки, словно он затеял шутку, понятную лишь ему одному. — У меня есть кое-что для вас. Думаю, вам любопытно будет на это взглянуть.

Элан М'Кори направилась к лестнице, у подножия которой ее ожидал правитель Южного Предела. Когда тот отвернулся, отдавая распоряжения стражникам, она бросила быстрый взгляд на Тинрайта. Поэт думал, что его собеседница хотя бы кивнет на прощание. Но она лишь молча смотрела, и в глазах ее застыло странное выражение. Непостижимым образом взгляд ее напомнил Мэтту тоскливый взгляд собаки, стащившей со стола лакомый кусок и покорно ожидающей неотвратимого наказания.

Он еще не знал, что этот взгляд долго будет сниться ему по ночам.

Бриони неловко поежилась. Грудь ее была плотно перетянута шарфом, одолженным у одной из дочерей Идиты, жесткий узел давил на спину.

— Ну, как вы ощущаете себя в новом обличье, принцесса? — спросил Шасо, окинув Бриони удовлетворенным взглядом.

Штаны, которые принес ей один из слуг, оказались длинны. Бриони пришлось подвернуть их, чтобы они не волочились по полу, вынуждая ее спотыкаться и падать. К счастью, в ворохе домотканой одежды удалось найти рубашку, пришедшуюся почти впору и не стеснявшую движений.

— Лучше некуда, — буркнула Бриони. — Будь любезен, объясни, зачем понадобилось превращать меня в огородное пугало?

— Этот костюм наилучшим образом подходит для того дела, которое вам предстоит, — бросил Шасо.

Сунув под мышку какой-то сверток из промасленной кожи, Шасо зашагал по коридору и вышел во внутренний двор. Бриони едва поспевала за ним. Дождь прекратился, но небо по-прежнему застилали свинцовые тучи, и каменные плиты двора не успели просохнуть. Шасо указал на каменную скамью, стоявшую под единственным во всем дворе деревом. Это была старая айва, на ее голых ветвях болталось несколько сморщенных плодов, не склеванных птицами.

— Сядьте там, принцесса. Скамья, кажется, сухая.

— Какое же занятие мне предстоит?

— Прежде всего, вам, как и всем Эддонам, предстоит научиться терпению, — недовольно сдвинув брови, заявил Шасо. — В этом вы преуспели несколько больше, чем ваш брат, однако до совершенства вам далеко. — Он предостерегающе вскинул руку. — Сейчас не время сокрушаться о принце, я напрасно упомянул о нем. Мы будем молиться о том, чтобы боги сохранили его жизнь.

Бриони кивнула, изо всех сил стараясь сдержать закипавшие на глазах слезы.

«Бедный Баррик! Благословенная Зория, прошу, не оставь моего брата! Где бы он ни был, защити его своим небесным щитом».

— Я не стал бы обучать вас владению мечом, не будь на то вашего желания, принцесса, — продолжал Шасо. — Отец ваш, как известно, потакал всем вашим прихотям. — Шасо вновь вскинул руку. — Не забывайте о терпении, ваше высочество! Я дал вам немало уроков, и вы неплохо владеете мечом — разумеется, для женщины. В конце концов, оружие не предназначено для женских рук.

Бриони хотела возразить, но встретила холодный взгляд старого воина и сочла за благо придержать язык, чтобы не тратить сил на бесполезные споры.

— Я не знаю, какие еще испытания готовит вам судьба, но не сомневаюсь: вам не придется браться за меч, — изрек Шасо. — Он не понадобится вам, пока мы здесь, а если мы уйдем отсюда, громоздкое оружие привлечет к нам излишнее внимание.

Он опустил на землю свой сверток и извлек из него деревянный штырь длиной примерно с руку Бриони от запястья до локтя.

— Я учил вас, как использовать кинжал, по большей части в сочетании с мечом. Сейчас я хочу передать вам навык сражения без меча, каковыми в совершенстве владеют воины страны Туан. Встаньте.

Бриони послушно поднялась на ноги. Шасо сжал штырь в кулаке.

— Представьте себе, что это нож. Защищайтесь.

Он сделал выпад, направив деревянный штырь прямо ей в грудь. Бриони вскинула руки и подалась назад.

— Неправильно, дитя мое. — Шасо вручил ей деревяшку. — Теперь попытайтесь напасть на меня.

Бриони в замешательстве посмотрела на своего учителя, затем шагнула вперед и занесла деревянный кинжал, однако невольно отклонилась в сторону. Шасо вскинул руку.

— Нет, так не пойдет. Бейте по-настоящему. Уверяю вас, вы не причините мне вреда.

Бриони набрала в грудь воздуха и вновь занесла кинжал. В следующее мгновение рука старого воина стремительно взметнулась и сжала руку принцессы у самого запястья, нога Шасо оказалась меж ее ногами, а другая его рука сдавила ей шею. Бриони непременно рухнула бы на землю, если бы туанец не удержал ее за рукав.

— Поняли, как надо защищаться? — усмехнулся он, забирая у нее штырь. — Делайте так же.

Понадобилось не менее дюжины попыток, прежде чем Бриони перестала чувствовать себя совершенно беспомощной. Приемы владения кинжалом отличались от приемов владения мечом, меньший размер оружия требовал большей ловкости и проворства. Наконец старый воин был вполне удовлетворен. Он показал Бриони еще несколько захватов и поворотов, позволявших не только уклониться от удара, но и выбить кинжал из рук противника.

Время близилось к полудню, небо немного прояснилось, сквозь пелену туч начали пробиваться солнечные лучи. С Бриони градом катил пот. Отражая стремительные выпады своего наставника, она несколько раз упала на каменные плиты двора и больно ушибла бедро и коленку. Шасо, напротив, не выказывал ни малейших признаков усталости и выглядел так, словно урок только что начался.

— Отдохните немного, принцесса, а то вы совсем выдохлись, — смилостивился он. — Мы достигли неплохих результатов.

— Почему ты решил научить меня обращаться с кинжалом? — спросила Бриони. — Почему именно сейчас?

— Потому что вы больше не являетесь представительницей королевской семьи, — последовал ответ. — По крайней мере, вы лишились всех королевских привилегий. У вас больше нет стражников, которые охраняют вас от врагов, и жить вам придется не за неприступными стенами замка. Если вы отдохнули, продолжим урок.

Бриони потерла ноющее бедро, спрашивая себя: как отнесется всемогущая Зория к просьбе ниспослать Шасо приступ боли в пояснице? Вряд ли богиня сочтет нужным исполнять подобную просьбу. Скорее всего, Зория просто-напросто не услышит ее — ведь она находится в доме, где почитают Великую Матерь, богиню страны Туан. Бриони оставалось лишь встать и обреченно сказать:

— Я готова.

Они сделали еще один перерыв, чтобы Бриони выпила воды и перекусила сухими фруктами и хлебом — их принес во внутренний двор слуга с огромными темными глазами. Позднее несколько женщин, обитавших в доме, собрались на крытой галерее, чтобы понаблюдать за уроком. Зрелище явно показалось им чрезвычайно забавным, они то и дело хихикали под своими капюшонами. Шасо без устали показывал своей ученице все новые приемы — захваты, повороты, удары. По его словам, с их помощью принцесса могла отразить нападение противника, едва ли не вдвое превосходящего ее размерами, разоружить его и причинить ему боль, лишив возможности продолжать схватку. Когда Шасо решил, что Бриони хорошо усвоила урок, он извлек из своего свертка еще один деревянный штырь и вручил девушке. Им предстояло изучить новые приемы — когда вооружены оба противника.

— Если враг близко к вам, следите за тем, чтоб у него не было шанса нанести удар, — наставлял Шасо. — Даже если он не сумеет размахнуться, удар может быть смертельным. Следите за его рукой, сжимающей кинжал. Выберите момент, когда он готовится к удару, и опередите его! Постарайтесь перерезать ему сухожилие на запястье. Но при этом остерегайтесь, чтобы он не выбил у вас кинжал другой рукой.

Лишь когда солнце начало клониться за крышу дома и женщины, вполне удовлетворив свое любопытство, покинули галерею, старый воин закончил занятие. Руки и ноги Бриони дрожали от усталости.

— На сегодня все, — сказал Шасо, рукавом вытирая пот со лба. — Но мы возобновим уроки завтра и послезавтра — до тех пор, пока я не буду за вас спокоен.

Шасо бережно уложил деревянные штыри в сверток из промасленной кожи. Внутри свертка что-то звякнуло, но Бриони не смогла разглядеть ничего, кроме учебных деревяшек.

— Вам предстоит знакомство с новым неизвестным миром, Бриони Эддон, — изрек старый воин. — Этот мир готовит всем нам неисчислимые испытания. Я не знаю, какой удел вас ожидает. Но я принес клятву верности вашей семье и хочу, чтобы вы с честью выдержали любые удары судьбы.

Бриони пристально посмотрела на своего наставника, пытаясь проникнуть в туманный смысл его слов. Казалось, усталость ему неведома, но принцесса заметила, что руки старого воина дрожат так же сильно, как и у нее. Грудь его тяжело вздымалась, лицо покрывала предательская бледность. Бриони внезапно ощутила острый приступ сострадания.

— Мне так жаль, что по моей вине ты оказался в тюрьме, Шасо, — пробормотала она. — Прости меня.

Взор старого воина, устремленный на нее, казался на удивление далеким и отчужденным.

— Вы поступили так, как вам следовало поступить, — произнес он. В его ровном голосе не слышалось ни малейших признаков обиды или гнева. — Все мы, великие и малые, сильные и слабые, выполняем то, что нам предначертано. Автарк мнит себя сошедшим на землю богом, но на самом деле он лишь глиняная кукла в руках Великой Матери. — Шасо сунул сверток под мышку. — Идемте, принцесса. Сегодня вы славно поработали. Достигли неплохих успехов — конечно, для женщины.

Волна раздражения моментально смыла всю нежность, которую Бриони только что испытывала к своему наставнику.

— Почему ты все время твердишь о том, что я женщина? — запальчиво спросила она. — По-твоему, женщина не способна стать таким же хорошим бойцом, как мужчина?

— Порой женщины не уступают мужчинам ни в ловкости, ни в храбрости, — примирительно произнес старый воин. — Но не забывайте, дитя мое, что мужчины больше и сильнее. Вам доводилось слышать про такого зверя, как лев? Это огромная кошка, обитающая в пустынях неподалеку от моей страны.

— Однажды я видела живого льва.

— Значит, вы имеете представление о его размерах и силе. Львица-самка — превосходная охотница, способная выследить и умертвить любую добычу. В несколько прыжков она догоняет газель, одним ударом лапы убивает шакала, рассчитывающего урвать кусок мяса на ее пиршестве. И все же львица склоняет голову перед львом.

— Но я вовсе не хочу быть ни львом, ни львицей, — усмехнулась Бриони. — У меня другая цель: прогнать прожорливых и наглых шакалов.

Лицо Шасо просветлело, на губах расцвела неожиданно мягкая улыбка.

— Вот я и хочу научить вас сражаться с шакалами, — проронил он. — Идемте в дом, Бриони. Завтра вам снова предстоит тяжелый день.

— Разве я не увижу тебя за ужином?

— В этом доме не принято, чтобы мужчины и женщины разделяли вечернюю трапезу. Таков туанский обычай, — пояснил Шасо, повернулся и, едва заметно прихрамывая, зашагал через двор.

Всякий раз, когда Пиннимону Вэшу приходилось смотреть в блеклые, непроницаемые глаза повелителя, он с трудом верил, что автарк Сулепис тоже принадлежит к человеческому роду.

— Все твои повеления будут исполнены, бесценный, — склонив голову, заверил Вэш.

Он надеялся, что на этом аудиенция будет закончена и автарк соизволит его отпустить. Если ему приходилось находиться рядом с молодым правителем слишком долго, у него начинались приступы тошноты.

— Все будет сделано в точности так, как ты изволил приказать.

— Не теряй времени, старик. Она попыталась сбежать от меня. — Взгляд автарка был устремлен в пустоту, словно он видел нечто недоступное взорам простых смертных. — Кроме того, боги… богам не терпится родиться вновь.

Последние слова повелителя привели Вэша в полное недоумение. Он переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. Ожидает ли автарк ответа, или Вэшу позволено удалиться и приступить к выполнению возложенной на него задачи? Верховный министр великого государства Ксис, опытный придворный, привыкший отражать нападки недругов, Вэш обладал большей властью, чем любой из королей; но то была призрачная власть. Несмотря на свой высокий пост и почтенный возраст, Вэш трепетал перед автарком, как малое дитя. Однако он понимал, что лучше быть бесправным министром, беспрекословно выполняющим прихоти своего повелителя, чем бывшим министром. Кости бывших министров грудой высились на крыше дворца-сада, служившей им гробницей, где их беспрепятственно растаскивали грифы.

— Да, да, боги, разумеется, — забормотал Вэш, стараясь не выдать своего замешательства. — Боги должны родиться, иначе…

— Так пусть это произойдет сейчас, — прервал его лепет автарк. — В противном случае небеса разразятся слезами.

И Сулепис зашелся хриплым смехом, прозвучавшим до крайности неуместно.

Пиннимон Вэш зашагал прочь из ванной комнаты. Он так торопился, что едва не запутался в подоле своего роскошного шелкового одеяния, но все-таки взглянул на евнухов, бреющих длинные, смазанные маслом ноги автарка, и понадеялся, что они нечаянно пощекотали повелителя. Иначе очень тревожно думать, что могущественный правитель, который распоряжается жизнью и смертью целого континента, хохочет без причины, как безумец.

«Он не совсем человек, — сказал себе Вэш. — Но хотя бы отчасти он человек».

Даже если Парнад, отец автарка, и в самом деле был сошедшим на землю богом, мать его, вне всякого сомнения, являлась земной женщиной. Она появилась в обители Уединения в качестве подарка от заморского короля. Смерть Парнада, бесспорная и несомненная, поставила под сомнение его божественную сущность, однако его сын был почти полностью лишен свойств, присущих смертным. Взгляд блестящих глаз юного автарка был столь же непроницаем, как взгляд геральдического сокола на фамильном гербе. Никому и никогда не удалось заметить в его взгляде даже малейшего проблеска чувства, никому и никогда не удалось постичь, что творится у автарка в душе — если таковая имелась. В голове молодого правителя постоянно рождались самые неожиданные, подчас совершенно безумные идеи. К числу подобных идей относился и его последний каприз, который предстояло исполнить Вэшу.

Покинув охраняемую твердыню двора Мандрагоры, Вэш пересек огромный сводчатый зал приемов, расположенный в самом центре Гранатового двора. Мелкий придворный люд разлетался при виде министра, словно стая голубей при виде ястреба. Гнев Вэша был для всех прочих царедворцев так же страшен, как для него самого — гнев автарка. Вэш напомнил себе, что в скором времени ему предстоит принести жертву Нушашу и другим богам. В конце концов, его с полным правом можно назвать любимцем богов — он не только взлетел на самый верх, но и ухитрился в течение многих лет сохранять и жизнь, и высокое положение. Во времена правления отца нынешнего автарка для этого требовалось немало ловкости и ума, а сын, судя по всему, решил перещеголять отца в жестокости. По крайней мере, в первый год своего царствования Сулепис уже успел казнить девять министров, прежде служивших его отцу. Чтобы оценить собственное везение, Вэшу достаточно было вспомнить о судьбе того, с кем он сейчас собирался встретиться, — Хиджама Марука, нового командира когорты гвардейцев, носивших свирепое название «леопардов». Впрочем, судьба предшественника Марука, капитана Джеддина, выходца из простых крестьян, служила более впечатляющим примером.

Даже Пиннимон Вэш, привыкший наблюдать за пытками и казнями, был потрясен зрелищем мук, выпавших на долю бывшего командира когорты «леопардов». По приказу автарка казнь происходила в знаменитой Лефианской библиотеке — таким образом, правитель мог наслаждаться излюбленным зрелищем, не отрываясь от чтения. Вэшу стоило немалых усилий скрыть приступ ужаса, в который повергли его унизанные золотыми напальчниками пальцы автарка, выплясывавшие в ритме предсмертных судорог преступника. Отчаянные крики Джеддина, как видно, были для него услаждающей слух музыкой. Эти остроконечные золотые пальцы не раз преследовали Вэша в кошмарных снах, вопли замученного капитана эхом отдавались у него в ушах. Когда конец был уже близок, Сулепис приказал позвать музыкантов, дабы сопроводить затихающие стоны мелодичным аккомпанементом. Автарк пребывал в столь благостном расположении духа, что даже негромко подпевал.

За время своей двадцатилетней службы при дворе Вэш насмотрелся всякого, но при звуках этого пения по спине у него поползли мурашки.

Впрочем, может ли простой смертный судить о поступках божества? Может ли он постичь, безумно божество или нет?

— Ты думаешь, я так запыхался, потому что я… слишком тучный, — пробормотал Чавен, прислонившись к стене коридора и обмахиваясь перевязанной рукой. — Но дело не в этом. То есть, конечно, жиру во мне много, но…

— Ничего подобного, — перебил его Чет. — Ты никогда не был толстяком, а за последние дни, пока голодал и прятался, и вовсе исхудал. Ты просто выбился из сил и нуждаешься в отдыхе. В этом нет ничего постыдного.

— Да нет, я вовсе не устал! Беда в том, что я… я боюсь этих подземных коридоров.

Даже в свете настенных факелов, придававших всем лицам серо-зеленый оттенок, щеки Чавена поражали своей бледностью.

«Наверное, на придворного лекаря угнетающе действует сумрак», — отметил про себя Чет.

И в самом деле, освещение казалось слишком тусклым даже для привычных к темноте глаз фандерлинга. Они находились на краю города, там, где Нижнюю Рудную улицу пересекали многочисленные безымянные переулки — их когда-то начали застраивать, но бросили после того, как планы гильдии каменотесов изменились.

— Тебя страшит темнота или… что-то другое? — осведомился Чет.

На память ему пришел таинственный человек Джил, который взял его в город, на встречу с народом кваров. Джил тоже все время был настороже, но тревогу ему внушали не туннели, а нечто, скрывавшееся в глубине под ними.

— Или задавать этот вопрос невежливо?

— Нет, нет, — покачал головой Чавен. — Ведь ты мой лучший друг, ты спас мне жизнь. Сейчас я немного отдышусь и… расскажу тебе о том, какова причина моего страха.

Через несколько мгновений дыхание Чавена выровнялось, и он начал рассказ:

— Ты знаешь, я прибыл из страны Улос, что лежит на юге. Но известно ли тебе, что я принадлежал к богатому семейству Макари?

— Мне известно лишь то, что ты сам мне рассказал, — произнес Чет.

Он старался ничем не выдать нетерпения, но мысли об Опал, ожидавшей его дома в обществе погруженного в оцепенение пасынка, не давали Чету покоя. Большая часть утра уже прошла, время летело незаметно, как песок в песочных часах, а цель их похода до сих пор оставалась для Чета тайной.

— Да, это было очень богатое семейство, и, судя по дошедшим до меня слухам, оно и доныне сохранило свои богатства. Я порвал с ними много лет назад, когда они начали служить Парнаду, покойному автарку Ксиса.

Чет мало интересовался автарками, покойными и ныне здравствующими, однако сделал вид, что все понимает.

— Да-да, конечно, — закивал он головой.

— Я вырос в Фалопетрисе. Окна нашего дома выходили на Гесперийский океан. Дом этот стоял на высокой каменной скале, пронизанной многочисленными туннелями. Такими, как этот.

Чет помнил, что цитадель холма Мидлан является не просто наскальным поселением, но колыбелью его народа, и что все фандерлинги в буквальном смысле слова вышли из Соляного пруда, поэтому ощутил легкий приступ раздражения. Он был убежден, что жалкие туннели Фалопетриса не идут ни в какое сравнение со здешними. Однако Чет быстро взял себя в руки — он понимал, что лекарь никоим образом не хотел его уязвить. Чету не терпелось услышать продолжение рассказа и узнать наконец, почему его друг потерял присутствие духа.

— Мне доводилось слышать о тех скалах, — заметил он. — По большей части они состоят из известняка и туфа. Отличный материал для кирпичей и…

На сей раз нетерпеливое выражение мелькнуло на лице Чавена.

— Несомненно, — перебил он. — Так вот, когда я был мальчишкой, мы с братьями часто играли в пещерах. Глубоких пещер мы избегали, так как даже мои братья понимали, что они слишком опасны. Для игр мы обычно выбирали выемки в скале неподалеку от нашего дома. Там мы изображали из себя морских волков и строили крепость, чтобы отразить нападение захватчиков из Ксиса.

Губы Чавена исказила усмешка, он коротко и невесело усмехнулся.

— Эти игры можно считать иронией судьбы, — пробормотал он и продолжил свою историю. — Так вот, как-то раз старшие братья рассердились на меня — уже не помню, по какой причине — и бросили одного в пещере. Мы спустились туда по отвесной тропе, а когда тропа оборвалась, воспользовались веревочной лестницей, которую утащили из нашего сарая. Без лестницы выбраться из пещеры было невозможно. Мои старшие братья и сестра Замира вскарабкались по ней и забрали ее с собой, а меня оставили в одиночестве. Поначалу я думал, что они скоро вернутся. Мне было лет пять-шесть, и я вообразить себе не мог, что старшие поступят со мной так жестоко. Наверное, они собирались хорошенько испугать меня, а потом освободить из плена. Но один из моих братьев, Нирам, упал и сломал ногу. Перелом был такой тяжелый, что из раны торчали обломки кости. После того случая брат навсегда остался хромым. Так вот, братьям пришлось на руках нести Нирама домой. Поднялась суматоха, родители спешно послали в город за хирургом. И в этой суматохе обо мне забыли. Не буду утомлять тебя описанием кошмарных часов, которые я пережил, — сказал Чавен, словно боялся наскучить собеседнику.

Опасения его были напрасны. Прежнее нетерпение Чета исчезло без следа. Фандерлинг с поразительной ясностью представлял себе ужас, охвативший забытого в пещере ребенка, и вспоминал о Кремне, попавшем в такое же положение несколько дней назад.

«Ни мне, ни Опал никогда не узнать, что пережил мальчик там, в глубине, когда рядом не было ни одной живой души», — с содроганием подумал Чет.

— Сначала я слышал визг и крики, доносившиеся сверху, — со вздохом продолжал Чавен. — Братья пытались напугать меня еще сильнее, и им это удалось. А потом все стихло. Тишина потрясла меня больше, чем самые дикие вопли. Я понял, что остался в полном одиночестве. Наверное, братья забыли обо мне, догадался я. А может, они провалились в бездонные расщелины. Или же дикие кошки и медведи разорвали их на части. Я рыдал и вскоре совершенно изнемог от слез.

Чавен помолчал, затем продолжил:

— Я смутно помню, что произошло после. Кажется, я отыскал лаз в задней части пещеры и нырнул туда. Как я отважился на это и на что рассчитывал, я не помню. Смутно припоминаю огни и голоса, множество голосов. Одно могу сказать: после заката обо мне вспомнили, отец и слуги отправились на поиски. Они спустились в пещеру, осветили ее факелами и обнаружили, что я лежу, свернувшись в комок, в маленькой внутренней пещерке — раньше мы с братьями ее не замечали. Впоследствии отец приказал завалить камнями вход в большую пещеру, чтобы положить конец нашим опасным играм. — Чавен провел обеими руками по своей лысеющей голове. — С тех пор я испытываю непреодолимый страх перед темнотой и замкнутым пространством. Чтобы спуститься в Город фандерлингов и отыскать тебя, мне потребовалось собрать все мужество. Я понимал, что, если не найду помощи, я погибну.

«Неужели каменный потолок над головой может кого-то угнетать? — пронеслось в голове у Чета. — По-моему, он дает лишь приятное ощущение защищенности».

Фандерлинг чувствовал себя до крайности неуютно на открытых пространствах, где нельзя укрыться, невозможно спрятаться от неприятелей и разгневанных богов. Тем не менее Чет попытался понять чувства друга.

— Может, ты хочешь вернуться? — спросил он.

— Нет, — ответил Чавен. Руки его по-прежнему мелко дрожали, но во взгляде горела решимость. — Нет, я не могу оставить свой дом на разграбление приспешникам Толли и даже не узнать, что они с ним сделали. Ведь у меня там множество… ценных вещей и…

Королевский лекарь что-то невнятно пробормотал. Чет не разобрал его слов, однако не стал переспрашивать и устремился вперед, отважно пересекая большие участки темноты, царившей между кругами света возле факелов. Он знал, что сердце его спутника томительно замирает во мраке, но ничем не мог ему помочь.

Баррик Эддон проснулся от ужаса. Ему казалось, сердце его вот-вот треснет, словно яичная скорлупа. До него доносился запах дыма, но вокруг царил холод и непроглядная тьма. Несколько томительно долгих мгновений Баррик не мог вспомнить, где он. Не в доме, не под крышей, в этом не было сомнений — со всех сторон слышался шелест и поскрипыванье деревьев, раскачиваемых ветром.

Ах да, вспомнил Баррик, он же за Границей Теней.

Принц чувствовал себя так, будто только что очнулся от долгого причудливого сна. Это ощущение было слишком хорошо знакомо Баррику, однако пробуждение оказалось ничуть не менее странным, чем сам сон. Беспросветные сумерки, царившие в этих краях, закончились. Серая мгла небес сменилась абсолютной тьмой. То была не ночная тьма, которую освещают луна и звезды, но густая кромешная темнота. Словно какой-то рассерженный бог накрыл мир своим плащом. Если бы не угольки, догоравшие в костре, Баррик не смог бы рассмотреть, что творится вокруг. И этот ужасный едкий запах…

«Дым. Джаир сказал, это дым большого пожарища. Дым наполнил небо и уничтожил свет».

Баррик вспомнил, что весь день накануне у него мучительно щипало глаза. Им пришлось сделать привал, потому что ему и Вансену, капитану королевских гвардейцев, было трудно дышать.

Баррик тихо приблизился к кострищу и поворошил палкой угли. Вансен спал с открытым ртом, дыхание его было тяжелым и хриплым. Почему капитан до сих пор не ушел? Любой здравомыслящий человек на его месте давным-давно вернулся бы в Южный Предел. А он лежал здесь, рядом со своим новым другом, старым облезлым вороном, который, судя по всему, тоже спал, сунув голову под крыло. Баррик сам не мог понять, отчего говорящая птица вызывает у него такую неприязнь, но эта неприязнь была чрезвычайно сильна.

Стоило Баррику перевести взгляд на Джаира, как сердце его вновь заныло и все внутренности болезненно сжались. «Клянусь богами, этот демон воистину ужасен!» — пронеслось у него в голове. Он смутно помнил, что прежде считал себя другом и даже родственной душой безликого существа, одного из тех монстров, что захватили земли людей, сея огонь и смерть. Как он мог оказаться во власти этого безумия? Как он мог полностью подчиниться порождению тьмы и вслед за ним безропотно устремиться навстречу ужасной судьбе?

Баррик посмотрел на лошадей, стоявших под деревьями. Кобыла Вансена дремала, понурив голову, а лошадь из страны теней беспокойно переминалась с ноги на ногу. Баррик знал, что лошадь эта принадлежит ему, но не помнил, каким образом она ему досталась.

«Я могу вскочить в седло и ускакать отсюда, никем не замеченный», — решил принц.

Может, стоит разбудить Вансена? Он подумал и отказался от этого намерения. Баррик шарил руками по земле, пока не нащупал эфес своей шпаги. В тот же миг его посетила новая мысль: надо вонзить длинный острый клинок в горло Джаира.

Но едва Баррик успел сжать рукоять, безликий демон открыл глаза и уставился на него. Казалось, воин из страны теней даже во сне сумел прочесть мысли принца. Несколько мгновений Джаир не сводил с Баррика пронзительного взгляда, зрачки его тускло посверкивали в сумраке. Затем он закрыл глаза, словно говорил: делай то, что задумал.

Однако решимость Баррика испарилась. Он уже не испытывал к монстру прежнего отвращения и не ощущал желания лишить его жизни.

«Мои чувства и намерения переменчивы, как ветер!» — с тревогой отметил он.

Нрав принца всегда отличался непредсказуемостью, он всю жизнь боялся сорваться в пучину безумия. Но сейчас его терзал новый страх — страх потерять самого себя.

«Отец говорил, что его болезнь пошла на убыль, когда он покинул замок, — припомнил Баррик. — Поначалу мне казалось, что со мной происходит то же самое. Но теперь недуг стал еще сильнее».

Баррик попытался последовать совету отца и привести в порядок собственные мысли. Он пожалел о том, что не слишком внимательно слушал отцовские наставления и большую часть пропускал мимо ушей. Сейчас всякий просчет может оказаться смертельным, а он пребывает в полной растерянности. Еще вчера принц считал безликого монстра своим союзником, чуть ли не другом. Несколько мгновений назад он видел в нем злейшего врага. Кто же Джаир на самом деле? Чудовище, несущее угрозу, или же воин, преданный своему повелителю?

«Не повелителю, а повелительнице», — поправил себя принц.

Тут же перед его внутренним взором предстал образ женщины-воительницы, и мысли внезапно обрели ясность. Джаир Штормовой Фонарь не был злобным чудовищем, но и считать его другом у Баррика не было ни малейших оснований. Ему не следует доверять — как и никому другому. Женщина народа кваров, леди Ясаммез, околдовала принца своим бездонным взглядом и открыла ему много захватывающих секретов, но он забыл, в чем именно эти секреты состояли. С какой целью она послала его сюда за Границу Теней? Может, она дала ему поручение? Или навела на него заклятие, лишившее его собственной воли?

«Она рассказывала мне о великих землях, где я никогда не был. О землях, где живет великий народ, — вспоминал Баррик. — По ее словам, горы там вздымаются выше облаков, морские волны черны, как уголь, а леса древнее, чем само мироздание. А еще, еще…»

Да, в рассказе леди Ясаммез было что-то еще, ускользавшее из памяти, и он знал, что это «еще» чрезвычайно важно. «Кажется, она сказала, что посылает меня… в качестве подарка». В качестве подарка? Он может быть подарком? Разве что в том случае, если квары поедают людей.

«Она послала меня… к некоему Сакри, — выловил из памяти Баррик. — Да, именно такое имя она назвала. Она сказала, что этот Сакри обладает невероятным могуществом, но пока он погружен в сон. Однако вскоре Сакри проснется и придет в мир, который не в силах будет ему противостоять».

Все это было таинственно и непонятно. Воспоминания Баррика таяли, словно сон. Однако он с поразительной отчетливостью видел глаза женщины-воительницы, ее хищный пронзительный взгляд, как у охотничьего сокола. Этот взгляд обладал невероятной глубиной и силой. Прежде, когда Баррик еще верил в богов и богинь, он считал, что именно так божества взирают на смертных.

«Но если богов не существует и все истории про них выдуманы, как объяснить то, что происходит вокруг? — спрашивал себя принц. — Разве я сам не испытал на себе божественное вмешательство, подобно Ярису, Заккару и другим пророкам? Подобно Сотеросу, вознесенному на вершину горы Ксандос в чертоги Перина, где он увидел богов в их обители?»

Вопросов, мучивших Баррика, было слишком много, и он не находил ответов. Однако его смятение постепенно улеглось. Надо рассуждать здраво, как учил его отец, и тогда можно обрести истину, решил принц. Он вновь поглядел на Джаира Обличье воина сумеречного племени показалось ему отталкивающим, но больше не внушало прежнего ужаса. Перед ним было всего лишь диковинное создание, в чем-то похожее на него самого, в чем-то весьма отличное. Именно сходство позволило им с Джаиром разговаривать без слов, на расстоянии обмениваясь сокровенными мыслями. Когда безликий воин рассказывал ему о своей родине и о войне с людьми, Баррик ощущал его радости и печали как свои собственные. Несомненно, в рассказах Джаира не было ни слова лжи. Но разве можно ощущать почти родственную близость с кем-то и в то же время считать это существо своим злейшим врагом?

Сон, неодолимый сон неожиданно подчинил принца своей власти; веки его опустились сами собой.

«Пусть вокруг меня все смешалось и я не в состоянии отличить друзей от врагов, — промелькнуло в его гаснущем сознании. — До тех пор пока я предан моей повелительнице, Джаир Штормовой Фонарь останется моим союзником. Я должен верить в это, чтобы окончательно не лишиться рассудка».

Феррас Вансен в последний раз провел скребницей по блестящим бокам своей лошади. У этой отвратительной сырой погоды было одно преимущество — колючки не цеплялись за влажную шкуру животного, хотя в хвосте их оказалось великое множество. Вансен помедлил, глядя на диковинного темного скакуна, который вынес принца Баррика с поля боя. Лошадь тоже уставилась на него, ее глаза испускали тусклое молочное сияние. Любопытно, о чем думает эта тварь, пронеслось в голове у капитана гвардейцев. Похоже она спокойна, потому что сознает собственное превосходство над окружающими ее людьми. Вансен фыркнул и поспешно отвернулся, устыдившись того, какую неприязнь возбуждало в нем бессловесное создание.

— Джаир сказал, что имя этой лошади — Стрекоза.

Голос Баррика, раздавшийся за спиной, заставил капитана стражников вздрогнуть. Он и не заметил, как принц подошел к нему почти вплотную.

— Он сам сказал вам об этом?

— Конечно. Ты не способен услышать его слов, но это отнюдь не означает, что он не способен говорить.

В том, что воин из страны теней владеет искусством безмолвной речи, Феррас Вансен не сомневался. Несколько раз он сам почти слышал эту речь. Однако признать такое — все равно что сделать первый шаг на пути к безумию.

— Что ж, Стрекоза так Стрекоза. Имя не хуже любого другого.

— Джаир говорит, прежний ее хозяин звался Четыре Заката. То таким было значение его имени. — Баррик нахмурился, припоминая. Сейчас он выглядел бы самым обычным мальчишкой, если бы не странный разговор, который он затеял с капитаном. — Да, его звали Четыре Заката, и он был убит в битве. В битве… с нашим народом.

Баррик напряженно улыбнулся, довольный тем, что сумел подобрать подходящие слова.

По спине у Вансена пробежали мурашки — от его внимания не ускользнуло, что упоминание о «нашем народе» далось принцу с большим трудом.

«Неужели в глубине души принц Баррик чувствует, что принадлежит к стану наших врагов?» — содрогаясь, спрашивал себя капитан.

Боги загадали Вансену страшную загадку, и оставалось лишь молить, чтобы они послали ему силы разрешить ее.

— Лошадь хороша, спору нет, — произнес он вслух. — По крайней мере, для монстра, выращенного волшебным племенем.

— Я в жизни не встречал более выносливой и быстроногой лошади, — с мальчишеской запальчивостью воскликнул Баррик. — Джаир сказал, в стране теней лошадей выращивают на бескрайних лугах, которые называются долиной Луны.

— Хотел бы я знать, откуда им известно про луну и прочие светила, сияющие на небе, — усмехнулся Вансен. — Ведь в их стране царит вечная мгла. А сейчас, когда небо затянуло дымом, здесь вообще ничего не видно дальше собственного носа.

Прежде Вансен беспрестанно клял вечные сумерки, теперь же, когда кромешная тьма вынуждала путников передвигаться медленным шагом, он вспоминал о них с сожалением. Видно, таков уж мой удел, думал капитан: слишком поздно понимать, что во вред, а что во благо.

Скарн выскочил на дорогу, чтобы разбить улитку о торчавший из грязи камень. Вытащив улитку из раковины, ворон тут же проглотил ее целиком и устремил на Вансена черный блестящий глаз.

— Дозволено ли мне будет сесть на твоего коня, господин? — осведомился он и робко перевел взгляд на Баррика, смотревшего на ворона с привычным отвращением. — Если мои слова не сочтут непозволительной дерзостью… — смутившись, хрипло выговорил ворон.

— Судя по всему, ты в бодром расположении духа, — заметил Вансен, все еще не привыкший вести разговоры с птицей.

— Сегодня я славно позавтракал. Нашел превосходную дохлую лягушку, которая так раздулась…

Вансен досадливо махнул рукой, давая понять, что не нуждается в дальнейших описаниях.

— Но мне казалось, что цель нашего путешествия вызывает у тебя опасения, — вновь обратился он к ворону. — Почему сегодня эти опасения улеглись?

— Потому что сегодня мы удаляемся от тех мест, что внушают мне страх, — затряс головой ворон. — Эта дорога ведет вовсе не во владения Джека Чейна. Так что мне нечего бояться.

Услышав это, Вансен вздохнул с облегчением. Он бы тоже приободрился — если бы не дождь, упорный и надоедливый, если бы не темное небо, если бы не сознание того, что он едет неведомо куда в обществе лишившегося рассудка юнца и демона, словно явившегося из жуткой легенды. Перспектива очередного ночлега на мокрой земле, посреди жестких древесных корней, тоже не способствовала улучшению настроения.

В этот мягкий зимний день небо над Иеросолем было особенно ясным, легкие облака соперничали в белизне со снежными вершинами далеких гор. Бесчисленные паруса, теснившиеся в Нектарийской гавани, казались отражениями этих облаков, точно вся бухта превратилась в огромное зеркало.

Маленькая лодка таможенника покинула крупное торговое судно и теперь двигалась к берегу, гребцы изо всех сил орудовали веслами, торопясь доставить мелкого чиновника в контору его патрона. В огромных зданиях, возвышавшихся над восточной крепостной стеной, помещалось множество судейских контор, где заключались законные и незаконные сделки, связанные с морскими перевозками. Торговое судно прошло обязательный досмотр — как заметил Дайконас Во, он был проведен без особого тщания — и получило разрешение войти в порт.

Дайконас Во догадался, что хозяева порта не слишком озабочены борьбой с контрабандой. Краткий визит таможенника имел явно лишь одну цель — получение взятки, а содержание корабельных трюмов инспектора не волновало. Однако городские укрепления весьма отличались от вольных порядков, царивших в порту, и произвели на путешественника неизгладимое впечатление. Восточный полуостров Иеросоля, где располагался порт, вполне оправдывал свою громкую славу: его окружали каменные стены, десятикратно превышающие человеческий рост. В этих стенах зияли многочисленные бойницы, ощерившиеся дулами пушек. На дальней стороне Куллоанского пролива вытянулся так называемый Палец, узкая полоса земли, где стояла еще одна крепость. В эпоху новой артиллерии военные архитекторы пришли к выводу: если недостаточно мощные укрепления вокруг Пальца будет захвачены неприятелем, враг сможет вести оттуда огонь по самому центру Иеросоля. Поэтому в фортах на западной стороне перешейка, обращенных к городу, разместили орудия мелкого калибра — выпущенные из них ядра могли долететь до середины пролива, чтобы поразить вражеские корабли, но не до городских стен.

Дайконас Во привык ценить все тщательно продуманное, поэтому он восхитился целесообразностью замысла и исполнения. Если слухи верны и автарк Сулепис действительно намерен завоевать Иеросоль, чтобы положить конец давнему соперничеству между этим городом и Ксандом, войскам предстоит трудная работенка.

Но цель этого стоит. В городе армию завоевателей наверняка ожидает щедрая добыча, не говоря уж о том, что после захвата Иеросоля автарк сможет диктовать свою волю могущественному (и богатому) королевству Сиан, да и всему Эону. Не исключено, размышлял Во, что в награду за успешно выполненное поручение автарк приблизит его к себе, введет в круг своих ближайших советников. И тогда он самолично примет участие в составлении плана военных действий, а потом увидит, как неприступные стены Иеросоля треснут подобно ореховой скорлупе, пропустив в город полчища не знающих пощады воинов автарка. Да, это будет на редкость занятно — наблюдать, как бывшие его товарищи, «белые гончие», обагрят свои свирепые морды кровью. Дайконас Во был не слишком высокого мнения об уме и сообразительности наемников из Перикала, но отдавал должное их неоспоримому достоинству — вечному стремлению убивать. «Белые гончие» заслужили свое имя: послушные воле хозяина, они безропотно томились в конурах, а потом, выпущенные на волю, разрывали врага на части.

Дайконас Во так отчетливо представил себе битву, которая разгорится здесь в самом скором времени, что ощутил в соленом морском воздухе привкус крови. Крики чаек уже казались ему криками женщин, извивавшихся в руках победителей. Словно ребенок, ожидающий обещанной поездки на ярмарку, Во дрожал от предвкушения.

Бриони казалось, что невозможно устать сильнее, чем она устала сегодня. Она так испачкалась и взмокла от пота, что менее всего походила на принцессу, да и вообще на знатную девицу.

«Я ведь всегда хотела, чтобы меня воспитывали как мальчика, — напомнила она себе. — Мое желание исполнилось».

Эта мысль посетила Бриони в тот момент, когда она сидела на земле, хватая ртом воздух, и наблюдала за Шасо, который пил разбавленное водой вино прямо из кувшина. После нескольких дней тренировок к старому воину вернулась былая крепость мускулов; когда он поднимал тяжелый кувшин, сухожилия у него на руках напрягались, как готовые к броску змеи.

«Я всегда ненавидела пышные платья и не хотела походить на кисейную барышню, — продолжала утешать себя Бриони. — Теперь меня никто так не назовет. Спасибо за то, что ты так внимательна к моим желаниям, милостивая Зория, — усмехнулась она и тут же спохватилась, что ирония неуместна в разговорах с богами. — Спасибо за то, что даешь мне возможность научиться чему-то новому».

— Отдышались? — спросил Шасо, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Несколько капель вина повисли у него на бороде. На памяти Бриони Шасо всегда аккуратно брился и следил за своей шевелюрой. Однако сейчас, отрастив бороду и волосы, он удивительно походил на древнего пророка из тех, что пересекали моря и океаны на плотах в поисках священных мест. Так было в те времена, когда Иеросоль был простой рыбачьей деревушкой; Бриони знала об этом.

Принцесса подавила стон и поднялась на ноги. Вне всякого сомнения, суровостью нрава ее наставник тоже не уступает этим самым древним пророкам. Они, как известно, не отличались снисходительностью.

— Отдышалась, — кивнула Бриони. — Можем продолжать.

— Вы многому научились, принцесса, — заявил Шасо, окинув свою ученицу удовлетворенным взглядом. — Но сражаться деревянной палкой — совсем не то, что сражаться стальным лезвием. Кроме того, некоторыми приемами вы сможете овладеть, только когда возьмете в руки настоящий кинжал.

С этими словами он развернул кожаный сверток, откуда прежде извлекал деревянные штыри, и достал четыре предмета, завернутые в промасленную кожу.

— В первый же день нашего пребывания здесь наш радушный хозяин, Эффир дан-Мозан, разрешил мне выбрать любое оружие из того, что хранится в его доме, — сообщил Шасо. — Я остановил свой выбор на этих кинжалах, принцесса.

Старый воин бережно развернул промасленную кожу, и взору Бриони открылись четыре кинжала. Одна пара значительно превосходила размерами другую. Рукояти больших кинжалов покрывала затейливая резьба, маленькие были без украшений.

— Они выкованы из санианской стали непревзойденной прочности, — пояснил Шасо.

Рука Бриони, робко потянувшаяся к оружию, замерла на полпути.

— Из санианской стали? — переспросила она, удивленная незнакомым названием.

— Сания это маленькая страна на западе континента Ксанд. Там живут кузнецы Йисти, перенявшие свое мастерство от фандерлингов. Оружие, которое они делают, пользуется заслуженной славой в Ксанде. Эти четыре кинжала стоят дороже, чем пара боевых коней. Кинжалы, выкованные Йисти, обладают особой разящей силой. По крайней мере, такая о них ходит слава. — Шасо взял один из маленьких кинжалов и указал на его простую, но изящную рукоять. — Отполированный панцирь черепахи. Йисти верят, что он священен.

— Ты и правда веришь, что эти кинжалы волшебные?

Во взгляде Шасо, устремленном на принцессу, заплясали насмешливые искорки.

— Нет такого кинжала, который превратил бы неуклюжего увальня в непобедимого бойца, — отчеканил он. — Но в опытных руках хорошее оружие творит чудеса. Оно может спасти жизнь своего владельца и лишить жизни его врага. Если вам угодно, назовите это волшебством.

Бриони, затаив дыхание, пожирала кинжалы глазами, и пышная тирада обычно немногословного Шасо не произвела на нее особого впечатления.

— Какой красивый, — прошептала она, коснувшись пальцем рукояти одного из кинжалов.

— И смертоносный, — заметил Шасо и вынул из ножен два клинка, большой и маленький.

Ножны, сделанные из прочной дубленой кожи, были снабжены перевязью, позволявшей носить оружие на поясе. Шасо полюбовался сверкающими лезвиями, вложил кинжалы обратно в ножны и обмотал перевязью, чтобы они не выскользнули.

— Проделайте то же самое с вашей парой, принцесса, — распорядился он, повернувшись к Бриони. — Нам с вами ни к чему наносить друг другу увечья. Вы сможете овладеть нужными приемами, не вынимая клинков из ножен.

Урок продолжался в течение нескольких часов и закончился, когда солнце скрылось за стенами и тени во внутреннем дворе начали сгущаться. Пока Шасо не достал кинжалы, Бриони казалось, что у нее не осталось сил пошевелить рукой. Однако прекрасные клинки, судя по всему, действительно обладали магическими свойствами — стоило Бриони взять их в руки, как она ощутила прилив бодрости. Шасо показал ей несколько приемов, позволяющих избежать удара и обезоружить противника легким движением запястья, и Бриони овладела ими неожиданно легко. Закрепив это достижение путем многократных повторов, старый воин показал принцессе, как коротким взмахом маленького кинжала нанести сопернику смертельную рану. Бриони и тут проявила себя способной ученицей. Однако, когда зачехленное лезвие ее кинжала коснулось ребер Шасо, принцесса отскочила назад, охваченная внезапной растерянностью. Впервые она поняла: это не игра. Она учится убивать, рассекать человеческую плоть и выпускать кишки, глядя прямо в глаза врагу.

Старый воин устремил на девушку понимающий взгляд.

— Чтобы нанести смертельный удар, вы должны подойти к врагу вплотную, — сказал он. — Так близко, словно хотите его поцеловать. Такой удар называется «умейяна», или «поцелуй смерти». Он требует мужества, вы должны это помнить. Если вы помедлите, противник непременно воспользуется вашим замешательством. И тогда вам несдобровать. Ведь сражаться вам придется с мужчинами, а они значительно превосходят вас и силой, и ростом.

Шасо нахмурился. Опустившись на колени, он принялся заворачивать кинжалы в промасленную кожу.

— На сегодня достаточно, ваше высочество, — бросил он через плечо. — Вы славно потрудились.

Бриони протянула ему свои клинки, но старый воин покачал головой.

— Они ваши, принцесса. И с этого момента вы не должны расставаться с ними ни на мгновение. Осмотрите всю свою одежду и найдите потайные места, где их можно носить и откуда их можно извлечь, не теряя времени. Мне не раз случалось видеть, как солдаты погибали, не успев выхватить из ножен бесполезное оружие.

— Они… они и в самом деле мои? — не веря своим ушам, прошептала Бриони.

— Я же сказал, они принадлежат вам, — кивнул Шасо. Взгляд его был холоден и спокоен, как обычно. — И ответственность за вашу жизнь теперь тоже лежит на вас. Уверяю вас, это тяжкое бремя. Куда приятнее быть беззаботным ребенком, нежным цветком, окруженным всеобщей опекой. Но вы не можете позволить себе такой роскоши, Бриони Эддон. У вас больше нет замка и слуг.

Его слова заставила Бриони вздрогнуть. В первый момент они показались ей неоправданно жестокими. Она даже решила, что Шасо унижает ее намеренно, чтобы всецело подчинить своей воле. Но потом она поняла: наставник был прав, не приукрашивая горькую истину. Бриони Эддон, отпрыск королевского рода, с рождения была окружена слугами и придворными, изо всех сил старавшимися внушить принцессе, что они необходимы ей как воздух. Шасо внушал ей противоположное: необходимо полагаться лишь на себя и не ждать помощи со стороны. Он не хотел, чтобы Бриони зависела от него.

— Нам обоим неплохо бы перекусить, — буркнул Шасо. — Денек выдался не из легких.

Бриони с удивлением заметила, что он избегает ее взгляда.

«Какой он все-таки странный, — подумала она, — упрямый и замкнутый. Боится любого проявления чувств. Готов проявить свою любовь ко мне одним лишь способом — научить меня убивать».

Мысль эта так поразила Бриони, что она невольно замедлила шаг, глядя в спину Шасо.

«И все же он меня любит, я не сомневаюсь, — сказала себе принцесса. — И это после того, как мы с Барриком сурово наказали его за чужое преступление».

Сумерки сгущались, а Бриони все сидела во дворе, погрузившись в раздумья.

Чашка чая из синего корня немного успокоила Чавена, однако он по-прежнему дрожал с ног до головы, словно его терзала лихорадка.

— Какая муха тебя укусила? — спросил Чет. — Ты вел себя как безумец, когда мы были в твоем доме. Что случилось?

— Я не могу этого сказать, прости, — бормотал Чавен. — Мне очень стыдно.

— А я думал, что мы с Опал можем рассчитывать на твою откровенность, — обиженно произнес Чет. — Ради тебя мы пошли на риск. Не побоялись приютить у себя беглеца. Если люди Хендона Толли найдут тебя здесь, нас ожидает самая печальная участь. Ты, как видно, полагаешь, что наши соседи слепы и глухи? Прискорбное заблуждение. Если ты каждую ночь будешь шастать туда-сюда, они очень скоро тебя заметят.

— Чет, оставь его в покое, — проворчала Опал.

Она испугалась, и это было вполне понятно: Чет и лекарь ворвались в дом, словно за ними гнались голодные волки.

— Мы не можем упрекать человека за то, что он не пожелал стать предателем.

— Зато я могу упрекнуть себя, — вздохнул Чавен и отпил из своей чашки. — Я скверно разбирался в людях и доверился проходимцу, который этого не заслуживал. Но я никак не возьму в толк, откуда мерзкий Окрос все узнал? Ведь я никогда ему это не показывал — ни ему, ни кому-либо другому!

— Да о чем ты говоришь, в конце концов? — возопил Чет.

Он и представить себе не мог, что его друг может вот так дрожать и плакать, словно малое дитя. Даже когда Чавен бежал из покоев королевы Аниссы, ему не изменило присутствие духа.

— Не надо так кричать, — сердито подала голос Опал. — Разбудишь мальчика.

«Правильно говорят, маленьким людям лучше держаться подальше от больших, — горестно думал Чет. — Я принял в свой дом двоих, мальчика и мужчину, и оба они, похоже, лишились рассудка. Попробуй-ка теперь прокорми их. Пожалуй, мы умрем с голоду, прежде чем за нами явятся стражники из замка».

Пропитание было далеко не единственной заботой Чета. Ему приходилось весь день жечь лампы, ибо слабые глаза Чавена не привыкли к царившему под землей сумраку. Фандерлинга раздражал непривычно яркий свет.

— Ты должен объяснить, что происходит, — произнес он непререкаемым тоном. — Ты знаешь, мы твои друзья, нам можно доверять.

— Да, я не сомневаюсь в вас, — кивнул Чавен, сделал еще глоток чая и уставился в пол. — Ради моего спасения вы подвергаете себя опасности. О, как я виноват перед вами, как виноват! Поистине, я приношу одни несчастья!

Чет почувствовал, что теряет остатки терпения. Он готов был выйти из комнаты, не желая больше слушать стенаний и сетований, но Чавен умоляющим жестом вскинул вверх забинтованную руку.

— Прошу, друг, не сердись на меня, — прошептал он. — Я попытаюсь все объяснить. Когда вы все узнаете, я изрядно упаду в ваших глазах. Возможно, вы даже прогоните меня из дома. Что ж, я получу по заслугам…

Чет опустился на стул, переглянувшись с женой. Та молча наполнила опустевшую чашку лекаря.

— Говори же, мы превратились в слух, — сказал Чет.

Несмотря на томительное любопытство, он надеялся, что история лекаря не окажется слишком длинной. Чету отчаянно хотелось спать, его глаза закрывались.

— У меня дома есть… была… одна вещь, — неуверенным голосом начал рассказ Чавен. — Зеркало. Ты слышал, как брат Окрос упоминал о каптромантии. Этим неуклюжим словом называют магическое искусство, неотъемлемой частью которого являются зеркала. Это искусство скрывает множество тайн, оно пришло к нам из тьмы веков, и далеко не всякий способен овладеть им.

— Вы говорите о магических отражениях? — уточнила Опал, подливая чаю себе. — О предсказании судьбы при помощи зеркала?

— Каптромантия это не только предсказание судьбы, — откликнулся Чавен. — Возможности ее поистине безграничны. Есть одна книга, помогающая постичь это искусство. Вы вряд ли слышали, но в определенных кругах о ней ходит много разговоров — Книга Ксимандра, так она называется. Те, кому довелось видеть ее собственными глазами, утверждают, будто это лишь часть грандиозного труда — Книги великих печалей. Книгу эту в древние времена написал волшебный народ, именуемый племенем кваров. Что до Ксимандра, то он был мантиссом и в эпоху иеросольской империи служил жрецом Купиласа Целителя. По слухам, книгу ему передал бездомный бродяга, умерший в храме.

Чет нетерпеливо вздохнул. Все эти разглагольствования о древних книгах, увлекавшие Чавена, нагоняли на фандерлинга скуку.

— Ты нашел эту книгу? — поторопил он рассказчика. — И с ее помощью научился гадать по зеркалам?

— Я никогда не видел ее, — покачал головой Чавен. — Много лет прошло с тех пор, как человеческие глаза видели ее в последний раз. Но моему учителю Каспару Дайлосу в юности довелось прочесть эту книгу или один из списков с нее. Многие знания, переданные мне учителем, он почерпнул из Книги Ксимандра. Там говорится, что боги наделили людей тремя дарами — огнем, шоума и зеркалами…

— А что такое «шоума»? — перебил Чет.

— Напиток. Его называют божественным нектаром. Он дарует дивные видения, но иногда приносит безумие и даже смерть. На протяжении веков шоума использовался при свершении священных церемоний в храмах и дворцах Эона. Его пили лишь те, кто хотел стать ближе к богам. Сведущие люди говорят, что шоума способен опьянить богов, как вино опьяняет смертных. Воздействие этого напитка так велико, что ныне никто не решается его отведать. Во время церемоний жрецы добавляют в священное вино лишь малую толику шоума. Некоторые утверждают, что это уже не тот напиток, что приближал смертных к богам, и секрет приготовления шоума безвозвратно утрачен. В прежние времена многие молодые жрецы, испив шоума во время обряда посвящения, впадали в экстаз и умирали… — Чавен внезапно замолчал. — Простите, я слишком увлекся, — виновато сказал он. — Я всю жизнь изучал подобные вещи и часто забываю о том, что другим они не так интересны.

— Вы собирались рассказать о зеркалах, — напомнила Опал. — О магическом искусстве, в котором используют эти предметы.

— Да, да, конечно. Мысли у меня разбегаются, но о зеркалах я никогда не забуду. Их осколки застряли у меня в сердце. Так вот, третий дар богов, согласно Книге Ксимандра, это зеркала. Точнее, магия зеркал. Каптромантия. Не буду утомлять вас подробностями. Многое тут напоминает сказки, чудесные истории, помогающие неофиту запоминать сложные ритуалы. По крайней мере, я так считаю. Скажу лишь, что искусство каптромантии основано на убеждении, что после соответствующей подготовки зеркала начинают отражать не только видимую реальность. Они становятся окнами, сквозь которые мы можем увидеть иные миры. Или даже дверями, через которые мы можем в эти миры проникнуть.

Чет в замешательстве покачал головой.

— Ничего не понимаю, — заявил он. — Что за иные миры такие? И зачем туда проникать?

— В древние времена люди думали, что боги живут рядом с ними, на земле, — вновь заговорил Чавен. — Вершина горы Ксандос считалась цитаделью Перина. Керниос, согласно старинным верованиям, жил в пещерах на юге. Хотя другие мудрецы полагали, что он обосновался гораздо ближе к нам.

Лекарь устремил на Чета многозначительный взгляд.

«На что он намекает? — с замиранием сердца подумал фандерлинг. — Неужели ему что-то известно о святилище тайн?»

Чет перевел взгляд на Опал, но жена неотрывно смотрела на лекаря, ожидая продолжения рассказа. Сосредоточенное выражение ее лица встревожило Чета. Судя по всему, в голове у Опал бродили опасные мысли. Чет не понимал, почему мистические изыскания Чавена произвели столь сильное впечатление на Опал, обычно чуждую заумным бредням. На ее здравый смысл и практическую сметку он привык полагаться.

— Не так давно нашлись храбрецы, сумевшие поднялись на скрытую тучами вершину Ксандоса, — раздался голос Чавена. — Многие сочли это восхождение святотатством, но открытие неоспоримо — никаких следов цитадели Перина на горе нет. Но где же тогда обитают боги? Пытаясь найти ответ на этот вопрос, люди породили множество идей и теорий. Мудрец Филсас из Иеросоля утверждал, что они живут в своем особом мире, который связан с миром смертных и в то же время отделен от него.

— По-моему, это полная чушь, — заявил Чет. — Какой особый мир? Где он? И как он может быть связан с нашим миром и одновременно отделен от него? Полная бессмыслица.

— Прошу тебя, не перебивай, старый невежда! — вскинулась Опал. — Ты так ничего и не поймешь, если не дашь себе труда слушать.

Чавен Макарос смущенно потупился — он не хотел становиться причиной разлада между супругами. Лекарь провел в доме Чета и Опал несколько дней, но так и не привык к их обычной манере общения — постоянным перепалкам. Особой невоздержанностью на язык отличалась Опал, скрывавшая за насмешками и показной грубостью глубокую и нежную привязанность к мужу. Впрочем, ввести в заблуждение ей удавалось только посторонних: Чет прекрасно знал, какие чувства питает к нему жена.

— Боюсь, я наскучил вам обоим, — пробормотал лекарь. — Уже поздно, и…

— Нет, ты нам вовсе не наскучил, — замахал руками Чет. — Просто Опал любит время от времени напомнить мне, что я редкостный олух. Продолжай, прошу тебя, мы оба готовы слушать хоть до утра. Сказать по правде, в нашем доме впервые говорят о таких диковинных вещах.

— Я сознаю, что понять все это нелегко, — заметил Чавен. — Мы с учителем многие годы пытались постигнуть идею о сосуществовании разных миров, и все-таки она осталась за пределами нашего разумения. Но я убедился, что объяснить происходящее в мире смертных можно, лишь приняв на веру существование другого мира. Последователи Филсаса утверждают, что ошибочно представлять мир богов таким же прочным и незыблемым, как наш, сотворенный из земли и камня. Согласно учению филсасианцев, как они себя называют, иной мир текуч и подвижен, он подобен воде. Точнее, не мир, а миры, ведь их великое множество.

— Бред, да и только! Где, по-твоему… — начал Чет, но Опал бросила на него испепеляющий взгляд, и он осекся. — Прости, я вновь забылся. Прошу тебя, продолжай.

— Слова мои отнюдь не означают, что иные миры сделаны из воды, — пояснил Чавен. — Позволь мне привести пример. На юге, недалеко от берегов Улоса, моей родной страны, в море есть холодное течение. Всякий может ощутить его, если опустит руку в воду, которая, кстати, даже по цвету отличается от вод Гесперийского океана. Это течение возникло где-то у запретных земель к северу от Сеттленда, оно несет свои воды на юг, огибает Перикал, Улозианское побережье и вновь устремляется в море, растворяясь где-то на западе, у берегов далекого Ксанда. Но разве этот поток движется по трубе, как в иеросольском водопроводе? Нет. Вода течет сквозь другую воду, не соединяясь с ней и сохраняя свои свойства — цвет и прохладу.

Чавен перевел дух и заговорил снова:

— Именно такова природа миров, утверждают ученые школы Филсаса. Природа нашего мира, мира богов и всех прочих миров. Они соприкасаются друг с другом, протекают один сквозь другой, но при этом не сливаются, сохраняя свои свойства и качества. Они могут располагаться в одном и том же месте, но при этом существовать независимо и большую часть времени не пересекаться. Можно сказать, большую часть времени миры эти не замечают друг друга.

— Все это ужасно сложно, — покачал головой Чет. — И скажи наконец, какое отношение ко всем этим мирам и течениям имеют зеркала?

Впервые с начала разговора Опал позволила себе согласиться с мужем.

— Да-да, доктор, — подхватила она. — Пожалуйста, расскажите о зеркалах.

Чавен в замешательстве пожал плечами. Он жил в доме фандерлингов уже несколько дней, но хозяева до сих пор не привыкли к такому большому гостю в своем доме. Чет знал, что среди больших людей лекарь отнюдь не считается крупным; тем не менее в их миниатюрной гостиной он возвышался, как гора.

— Вам совершенно ни к чему называть меня «доктор», госпожа Голубой Кварц, — заметил он.

— Опал. Прошу вас, зовите меня Опал.

— Хорошо. Но только если вы будете звать меня Чавеном. — Губы лекаря тронула едва заметная улыбка. — Итак, перейдем к зеркалам. В Книге Ксимандра говорится, что магия зеркал — третий дар богов людям. Благодаря этому дару люди получили возможность заглядывать в иные миры, близкие к нам, как наши собственные тени. Разумеется, обычные зеркала отражают лишь видимую реальность, находящуюся перед ними. Но можно создать особое зеркало, способное отражать… нечто совсем иное.

Чавен умолк, подбирая слова. В тишине раздался голос Опал:

— Значит, другие миры можно увидеть только при помощи особых зеркал?

— Да, лишь особые зеркала обладают магическими свойствами, — Чавен с удивлением взглянул на Опал. — Вам доводилось слышать о них?

— Нет, нет, — покачала головой Опал. — Прошу вас, продолжайте. Нет, простите, погодите чуть-чуть. Я схожу взглянуть, как там мальчик.

В отсутствие хозяйки дома Чет и Чавен молча пили чай из синего корня. Напиток оказывал бодрящее воздействие: Чета меньше клонило в сон и глаза его уже не закрывались.

Как только Опал вернулась, Чавен продолжил прерванный рассказ:

— Как я уже сказал, не буду утомлять вас ненужными подробностями. Учение о зеркалах запутанно и противоречиво. Чтобы вникнуть в суть спора между филсасеанцами и представителями ордена каптрософистов в Тессисе, требуются годы. Разумеется, церковь Тригона объявила науку о зеркалах ересью и наложила на нее проклятие. В суровые времена людей, занимавшихся зеркалами, заживо сжигали на кострах. — Чавен помолчал несколько мгновений. — Возможно, теперь я понимаю почему, — добавил он.

— А чем провинился перед тобой твой друг? Точнее, твой бывший друг, — спросил Чет. — Ты сказал, он что-то у тебя украл. Я так понимаю, зеркало?

— О, ты читаешь мои мысли, — почти благодарно кивнул Чавен. — Да, он похитил зеркало. Старинное зеркало, обладающее сильнейшими магическими свойствами. Оно было сделано в древние времена, чтобы видеть иные миры и, возможно, общаться с ними.

— Где же ты достал эту диковину?

Лицо Чавена стало еще более напряженным. Казалось, его томит стыд и в то же время он не может побороть запретного вожделения.

— Я… я сам не знаю, — пробормотал он. — Совершенно не помню, как оно ко мне попало. Я много путешествовал. Наверное, я привез это зеркало из какой-то поездки. Боги свидетели, мне неизвестно, где и при каких обстоятельствах я его нашел!

— Но если это такая редкая и могущественная вещь… — начал Чет.

— Не надо! — перебил Чавен. — Я догадываюсь, что ты хочешь сказать. Быть может, мое поведение заслуживает упрека, но уже ничего не исправить. Так или иначе, зеркало было в моих руках, и я его использовал. Мне… мне удалось увидеть нечто… потустороннее… и даже прикоснуться к нему.

Не столько слова лекаря, сколько страдальческое выражение его лица так испугали Чета, что по спине у него побежали мурашки. В комнате повисла тревога — даже воздух, казалось, сгустился, а язычки свечей судорожно плясали, словно охваченные нетерпением.

— Вы прикоснулись к чему-то… потустороннему? — с запинкой произнесла Опал. Неподдельный интерес, прежде сиявший в ее глазах, уступил место страху и отвращению.

— Именно так. Но что это было… я не могу сказать. Представьте себе… — Лекарь покачал головой, едва сдерживая слезы. — Нет, нет, я должен молчать, — выдохнул он. — Есть вещи, которые я не могу открыть никому. Скажу лишь, что это было нечто невыразимо прекрасное… и в то же время ужасное! Я нашел его, и оно принадлежит мне, мне одному! — Голос Чавена стал хриплым, взгляд полыхал решимостью, словно он собирался дать отпор всякому, кто посягнет на его достояние. — Вам не понять.

— Но зачем понадобилось это магическое зеркало твоему бывшему помощнику Окросу или его нынешнему хозяину Хендону Толли? — спросил Чет, поскольку длинный рассказ лекаря не развеял таинственную мглу, а даже сгустил ее.

— Понятия не имею, — отрезал Чавен. — Более того, я даже не знаю, что именно мне удалось увидеть с помощью зеркала. Но я… пробудил это. Оно обладает невероятным могуществом. Каждый раз, прикасаясь к нему, я испытывал ощущения… недоступные смертному. — Лекарь судорожно всхлипнул. — Я не сумел уберечь свое открытие! Мерзавец Окрос отнял его у меня! И никогда, никогда больше…

Чавен, не в силах более сдерживаться, разрыдался. Чет в растерянности смотрел на него, не понимая, как вести себя в столь нелепой ситуации. Опал выручила мужа: она подошла к гостю и принялась ласково поглаживать его по плечу, словно это был маленький ребенок, а не мужчина, вдвое превосходящий ее размерами.

— Успокойтесь, прошу вас, — приговаривала она. — Не надо так убиваться. Все будет хорошо, вот увидите.

— Нет, нет, уже ничего не исправить, — всхлипывал Чавен. — Если только… если только…

Новый приступ рыданий заставил его замолчать. Чет, смущенный столь откровенным проявлением слабости, не знал, куда спрятать глаза.

— Может, выпьете еще чаю? — предложила Опал, когда лекарь немного успокоился.

— Нет, нет, благодарю вас. — Чавен попытался улыбнуться, но дрожащие губы не слушались. — От моей печали нет лекарства. Даже ваш превосходный чай тут не поможет. О, как мне стыдно, как стыдно…

— При чем тут стыд? — нахмурилась Опал. — Ваш друг обманул ваше доверие и украл у вас ценную вещь. Стыдно должно быть ему, а вам не в чем себя упрекнуть.

— О, как вы ошибаетесь! — простонал лекарь. — Увы, у меня есть причины для стыда. Я слишком увлекся своим открытием, это моя вина. Оно оплело меня подобно плющу, обвивающему ветви дуба. Нет, я не имею права сравнивать себя с благородным дубом, излюбленным деревом повелителя Небес Перина. — Неожиданно Чавен разразился отрывистым смехом. — Впрочем, это неважно, — бросил он, отсмеявшись. — Важно другое: это зеркало стало моей тайной возлюбленной, оно и то, что скрывалось за его тусклой поверхностью. Когда я приближался к нему, меня охватывал восторг, смешанный со стыдом, и это чувство жгло меня огнем. Я никому ни о чем не рассказывал, я хранил свою тайну, как зеницу ока. И все же я не уберег ее. Зеркало исчезло.

— Может, это к лучшему, — вставил Чет. — Похоже, из-за зеркала ты начал сходить с ума. Теперь, когда ты его потерял, недуг пройдет сам собой.

— Ты ничего не понял! — Чавен резко повернулся к фандерлингу, глаза его сверкали на мертвенно-бледном лице. — Положим, я смирюсь с утратой. Но дело не только во мне. Или ты думаешь, Хендон Толли и негодяй Окрос похитили зеркало лишь потому, что оно попалось им под руку? Им известно, что оно обладает огромной силой, и они хотят использовать его силу в своих низких целях. Только боги знают, каковы эти цели. И только боги могут помочь нам. — Чавен сложил на груди забинтованные руки, склонил голову и тихо зашептал молитву: — О Купилас, всевидящий и всемогущий, огради меня своей бронзовой дланью, спаси меня от последствий моей собственной неосмотрительности. О милостивые боги Тригона, придите к нам на помощь…

Слова молитвы слились в неясное бормотание.

— Доктор… Чавен, — подала голос Опал, когда лекарь вновь поднял голову. — Скажите, может, вам стоит попробовать… использовать другое зеркало?

Чет в недоумении уставился на жену, не понимая, к чему она клонит. Чавен устремил на Опал пустой, ничего не выражающий взгляд.

— Простите, госпожа. Что вы имеете в виду?

— Я подумала, вдруг вы сумеете помочь нашему Кремню? Вернете ему рассудок.

— Опал, ты, похоже, сама потеряла рассудок! — Чет встал, с трудом распрямляя затекшие конечности. — Ты не видишь, что наш гость валится с ног от усталости? И с чего ты взяла, что какое-то зеркало может поправить парню мозги?

— Спору нет, я так устал, что толку от меня мало, — произнес Чавен. — Но я слишком долго злоупотреблял вашим гостеприимством и должен хоть чем-то заплатить за него. Как говорится, попытка не пытка. Но у нас нет зеркала.

— Есть, — возразила Опал и протянула лекарю маленькое зеркальце, которое прятала в ладони. Давным-давно она получила его в подарок от сестры Чета и сейчас, вручая гостю свое сокровище, буквально лучилась от гордости. — Его можно использовать, чтобы помочь нашему мальчику?

Лекарь взглянул на зеркало и вернул его владелице.

— Тот, кто обладает нужными знаниями, способен использовать любое зеркало, госпожа. Утром я посмотрю, каковы его возможности. — В глазах его вспыхнули странные искорки, и он добавил: — Не исключено, что с помощью этого зеркала я сумею не только вернуть рассудок мальчику, но и узнать замыслы Окроса. — Чавен провел рукой по лицу. — Но сейчас я слишком устал…

— Ложитесь скорее, — кивнула Опал. — Вы должны как следует выспаться. Завтра вы попробуете применить ваше искусство. — Она хихикнула, и это встревожило Чета ничуть не меньше, чем рыдания лекаря. — Уверена, ваша попытка увенчается успехом.

Лекарь, не слушая ее, направился к своему тюфяку в углу гостиной. Растянувшись на нем лицом вниз, он мгновенно провалился в сон. Растерянному и сбитому с толку Чету оставалось лишь последовать за супругой в спальню.

Сестра Утта зажгла последнюю свечу и принялась шептать молитву. В этот миг она и заметила девочку.

Большую часть своей жизни сестра Утта провела за ритуалами, посвященными богине Мудрости Зории. Знакомые слова сами собой слетали с ее уст, а девочка терпеливо ожидала Утту в алькове.

«Ты не отдала своей девственности ни одному из мужчин, и я тоже буду хранить целомудрие», — шептала сестра Утта слова молитвы отрешения.

«Любопытно, давно здесь эта девочка?» — спрашивала она себя.

«Ты ни разу не осквернила свой язык ложью, и я тоже буду всегда говорить правду, — шевелились губы жрицы. — Обнаженная, ты проделала долгий путь в темноте, дабы вернуться в дом своего отца. Подобно тебе, я без страха пройду свой жизненный путь, буду без устали прославлять и воспевать тебя».

Тут сестра Утта догадалась: «Я же ее знаю! Это юная Эйлис, служанка герцогини Мероланны. Какая она бледная. Впрочем, зимой мало кто может похвастать румянцем. А до весны еще долго ждать…»

И она завершила молитву: «Ты обрела мир и покой в доме твоего отца, и я уповаю с твоей помощью обрести блаженство в благословенных владениях богов, когда покину земную юдоль».

Она коснулась губами тыльной стороны собственной ладони и устремила взгляд наверх, к окну, сквозь которое проникал тусклый свет пасмурного зимнего дня. Из-под сводов храма на Утту глядел светлый лик ее божественной покровительницы, напоминая о том, что милосердие Зории беспредельно. Но по какой-то неясной причине сестра Утта не ощущала себя достойной этого милосердия.

«Почему молитва не принесла мне покоя? — задала она безмолвный вопрос. — О милостивая Зория, неужели я согрешила, придя в твое святилище в смятении и тревоге?»

Ответа не последовало. Порой, впадая в печаль или сомнение, сестра Утта слышала голос своей небесной покровительницы, столь же отчетливый, как и биение ее собственного сердца. Но сегодня дочь Перина не желала вступать в разговор со своей смиренной служительницей. Даже витраж с ее изображением на окне как-то потускнел, а птицы, окружавшие девственную богиню, не порхали, но сидели, грустно нахохлившись.

Сестра Утта сокрушенно вздохнула и повернулась к девочке, закутанной в толстый шерстяной плащ.

— Ты ждешь меня?

Девочка испуганно кивнула, словно делала что-то недозволенное. Несколько мгновений она пожирала жрицу широко распахнутыми глазами, затем извлекла из-под плаща конверт с печатью вдовствующей герцогини. Утта взяла его, с удивлением и грустью заметив, что девочка тут же спрятала руки, будто боялась заразиться какой-то болезнью.

«В чем дело? — недоумевала монахиня. — Неужели я вновь стала мишенью грязных сплетен?»

Она тихо вздохнула и обратилась к девочке:

— Герцогиня хочет, чтобы я передала ответ с тобой, или я могу отослать его позднее?

— Она… она хочет, чтобы вы прочли письмо и пошли со мной.

Сестра Утта снова вздохнула. У нее накопилось множество дел. Прежде всего, она должна была подмести пол в храме. Затем наполнить большую чашу зернами для птиц, поднявшись по лестнице под самую крышу. К тому же предстояло написать несколько писем. Одна из сестер, старейшая в ордене, тяжко заболела, и не было сомнений, что в ближайшие дни она завершит свой земной путь. Об этом следовало сообщить ее родственникам, хотя вряд ли кто-то из них пожелает проститься с умирающей. Тем не менее отказаться от приглашения герцогини не представлялось возможным, особенно в эти тревожные дни, когда орден Зории лишился своих могущественных защитников. Хендон Толли не скрывал своего презрения к Утте и прочим сестрам: он насмешливо называл их «белыми мухами» и откровенно говорил о том, что помещение, отданное под святилище, принесло бы больше пользы в качестве апартаментов для кого-нибудь из его бесчисленных родственников. Нет, сестра Утта никак не могла рисковать расположением герцогини Мероланны, одной из последних покровительниц ордена.

Быть может, герцогиня тоже захворала, с беспокойством подумала сестра Утта. Несмотря на то что их разделяло общественное положение и несходство характеров, жрица любила Мероланну и чувствовала родственную душу лишь в ней одной из всех обитателей замка — разумеется, не считая остальных служительниц Зории.

— Конечно, я сейчас же приду, — кивнула Утта и развернула письмо.

Там содержалось приглашение последовать за девочкой, уже переданное на словах. Записка заканчивалась странной просьбой: «Если у вас есть очки, захватите их с собой».

Очков у сестры Утты не было, поэтому она сделала девочке знак идти и сама двинулась за ней.

«Любопытно, зачем герцогине понадобилось, чтобы я принесла очки? — гадала жрица. — Может, она попросит меня что-нибудь прочесть или написать? Маловероятно. Мероланна получила прекрасное образование и отлично обходится без посторонней помощи».

Шагая вслед за Эйлис по пустынным залам, сестра Утта невольно отметила, что обстановка замка соответствует унылой зимней погоде, царящей снаружи. Половина факелов не горела, длинные коридоры тонули в сумраке. Голоса, доносившиеся из-за дверей, были словно приглушены густой пеленой тумана. Люди, попадавшиеся им навстречу, по большей части слуги, бледностью и безмолвием напоминали призраков.

«Наверное, всех угнетает близость врага, — предположила сестра Утта. — Вот уже целый месяц воинство сумеречного народа стоит на другом берегу пролива. Они не предпринимают никаких попыток захватить замок, но близость неприятеля тревожит. Да еще близнецы исчезли. А может, причина всеобщего уныния не только в этом? Храни нас всех Белая Дочь, я не понимаю, что творится в этом мире. Никогда прежде замок не был таким мрачным, холодным и пустынным».

Войдя в покои герцогини, Эйлис оставила жрицу в гостиной, в обществе занятых рукоделием молчаливых фрейлин и горничных, и постучала в дверь спальни.

— Сестра Утта здесь, ваша светлость.

— Хорошо, — раздался в ответ негромкий, но твердый голос Мероланны.

Сестра Утта вздохнула с облегчением — судя по голосу, герцогиня была здорова.

— Пригласи ее войти, дитя мое. А сама оставайся в гостиной.

Когда сестра Утта вошла, она с удивлением обнаружила, что герцогиня полностью одета, волосы ее уложены в высокую прическу, а старческие щеки густо напудрены. Создавалось впечатление, что она готовится к какой-то придворной церемонии, однако Мероланна сидела на краешке кровати понурая, как наказанный ребенок. В руке она держала исписанный листок. Герцогиня рассеянно взмахнула им, указывая жрице на кресло, достаточно широкое, чтобы принять даму в пышном придворном платье. Сестра Утта в своем скромном одеянии чувствовала себя в этом кресле горошиной на большой тарелке.

— Чем я могу служить вам, ваша светлость? — осведомилась она.

Мероланна вновь взмахнула листком бумаги, словно пыталась отогнать назойливую муху.

— Мне кажется, сестра, я схожу с ума, — произнесла она. — А может, с ума сошел этот мир.

— Ваша светлость?..

— Вы принесли очки?

— Я не пользуюсь очками, ваша светлость. Пока обхожусь без них. Хотя, конечно, глаза у меня уже не те, что прежде…

— А мне трудно читать без очков. Чавен сделал мне превосходные очки в золотой оправе, но, как ни печально, я их потеряла. А Чавен, что еще печальнее, бесследно исчез.

Герцогиня обвела комнату обиженным взглядом, словно исчезновение придворного лекаря имело одну-единственную цель — сыграть с ней злую шутку, оставив ее полуслепой.

— Вы хотите, чтобы я прочла вам что-то?

— Да, я хочу, чтобы вы кое-что прочли. Только негромко. Хотя я и осталась без очков, мне многое удалось разобрать. Но меня терзают сомнения: вдруг мои старые глаза меня подвели и вы увидите здесь нечто совсем иное. Садитесь сюда, рядом со мной. — Герцогиня похлопала по кровати.

Устав ордена не запрещал сестрам пользоваться духами, но Утта никогда не делала этого. Приторный сладковатый аромат, исходящий от Мероланны, раздражал ее и мешал сосредоточиться. Запах был так силен, что жрица Зории боялась чихнуть. Чинно сложив руки на коленях, она старалась не дышать глубоко.

— Вот! — сказала Мероланна и опять взмахнула листком, не выпуская его из рук. — Как я уже сказала, не знаю, что и думать — то ли я сошла с ума, то ли мир перевернулся с ног на голову. Уверена, конец света уже не за горами.

— Нам остается лишь уповать на милость богов, миледи.

— Кто бы в этом сомневался. Но боги, судя по всему, не торопятся нам на помощь. Вероятно, они заняты более важными делами, а может, погрузились в сон. — Мероланна резко и нервно засмеялась. — Мои слова кажутся вам кощунственными, сестра Утта?

— Ничуть, ваша светлость. В трудные времена люди всегда сетуют на богов и сомневаются в их мудрости и милосердии. Все мы — и вы в первую очередь — потеряли тех, кого любили. Мы стали свидетелями слишком многих печальных событий.

— Что верно, то верно. — Мероланна улыбнулась с видом человека, наконец услышавшего слова, отвечающие его собственным мыслям. — Скажите, сестра, я похожа на безумную?

— Никоим образом, миледи.

— Однако я не нахожу никакого разумного объяснения вот этому.

Герцогиня протянула сестре Утте листок. Это было письмо, написанное аккуратным мелким почерком; буквы так тесно жались друг к другу, словно бумага была для писавшего слишком большой ценностью и он не хотел потратить даром ни клочка.

Сестра Утта, прищурившись, пробежала глазами первые строки.

— Здесь нет ни начала, ни конца, — заметила она. — Где они?

— Понятия не имею. Вот все, что у меня есть. Эта страница написана рукой Олина, нашего короля. Думаю, она из того самого письма, полученного Кендриком за день до смерти. Бедный, бедный мой мальчик…

— И вы хотите, чтобы я это прочла, миледи?

— Именно для того я и позвала вас. Но прежде чем вы начнете читать, я хочу объяснить, почему у меня возникли сомнения в собственном душевном здоровье. Листок появился у меня в комнате сегодня утром.

— Вы хотите сказать, кто-то тайком принес его вам? Подсунул под дверь?

— Нет, под дверь его никто не подсовывал. Не представляю, каким образом письмо… появилось. Я была в гостиной с Эйлис и фрейлинами, мы обсуждали утреннее богослужение в часовне. А когда я вошла в спальню, листок был уже здесь.

— Значит, он появился, когда вы были в часовне?

— Вовсе нет! Он появился, когда я сидела в соседней комнате. Неужели вы думаете, сестра, я усомнилась бы в собственном рассудке только оттого, что кто-то подсунул мне под дверь письмо! Наверное, нужно все рассказать по порядку. Итак, мы с фрейлинами были на богослужении. Кстати сказать, новый священнослужитель мне не понравился. Наружность у него отталкивающая, а нрав, судя по тонким губам, прескверный. Вам, конечно, известно, что братья Толли прогнали моего дорогого отца Тимойда. — В голосе герцогини послышалась откровенная горечь.

— Да, я слышала, что ему пришлось покинуть замок, — осторожно заметила сестра Утта. — Мне очень жаль, что так вышло.

— Мне тоже, хотя в данный момент это не имеет значения. Так вот, когда мы вернулись из часовни, я первым делом вошла в спальню, чтобы переодеться. Никакого письма там не было. Конечно, вы можете подумать, что я всего лишь подслеповатая старуха, не видящая дальше собственного носа. Но богами клянусь, письма здесь не было. Я переоделась и вышла в гостиную, где меня ждали фрейлины. Мы поговорили о богослужении и о предстоящих делах. Пламя в очаге погасло, я зашла в спальню, чтобы взять шаль, и тут увидела письмо. Оно лежало вот тут, на кровати.

— Кроме вас, в комнату никто не входил?

— Никто. Уверяю вас, ни одна из фрейлин и служанок не покидала гостиной.

— Не знаю, что и предположить, — покачала головой сестра Утта. — Так вы позволяете мне прочесть письмо, ваша светлость?

— Я прошу вас об этом. Может, вместе мы поймем, как оно здесь появилось. А то я совсем извелась.

Сестра Утта расправила листок на коленях и принялась негромко читать:

— На этом письмо обрывается, — сказала сестра Утта. — Правда, на самом краю листа есть приписка, сделанная другим почерком.

— Эту приписку я не смогла разобрать. Прочти ее скорее, — потребовала Мероланна.

Жрица Зории прищурилась и вгляделась в неразборчивые строки. Они были нацарапаны чрезвычайно мелким почерком, украшенным старинными завитушками. Чернила, которыми была сделана приписка, выглядели более свежими, чем на письме короля.

Сестра Утта в замешательстве взглянула на герцогиню.

— Понятия не имею, что это может означать, — пробормотала она.

— И я тоже. Просто голова идет кругом, — вздохнула Мероланна. — Но если кто-то меня слышит, я говорю «да»! — Герцогиня обвела комнату глазами. — Похоже, я и в самом деле выжила из ума. Разговариваю с призраками. Уже не в первый раз в этом злосчастном году.

Сестра Утта не слушала сетований герцогини. Она внимательно осматривала комнату, пытаясь обнаружить потайное место, где мог скрываться соглядатай. Окон в спальне не было, покои герцогини располагались на верхнем этаже, над ними была лишь крыша. Быть может, именно там, на крыше, и притаился невидимый шпион? Быть может, он приник к дымовой трубе и слышит каждое слово, произнесенное в спальне? Но если так, до них донесся бы шорох шагов по железной кровле. Да и стражники заметили бы злоумышленника.

Несколько мгновений обе женщины хранили молчание, ожидая, что теперь, когда герцогиня дала согласие на встречу, неизвестные гости незамедлительно дадут о себе знать. Однако ничего не произошло.

— Даже если я безумна, я понимаю, что не могу удерживать вас целый день, сестра Утта, — произнесла наконец Мероланна, поднимаясь с кровати. — Хотя рядом с вами мне гораздо спокойнее. Из моей свиты почти никто не заслуживает доверия. Все только и думают, как бы переметнуться на сторону братьев Толли, этих низких изменников.

— Прошу вас, миледи, не надо говорить так громко. Мы знаем, что стены имеют уши.

— Но чего бояться мне, старухе? — спросила Мероланна и отрывисто рассмеялась. — Ты думаешь, меня бросят в темницу или казнят? Но в мои годы уже не страшатся смерти. И прежде чем топор палача опустится на мою старую шею, я выложу этим мерзавцам все, что накипело у меня на душе. Пусть мои слова обожгут их черные сердца. Я взойду на плаху и во всеуслышание заявлю, что их грязные уловки никого не обманули. Они используют новорожденного младенца как прикрытие и называют себя защитниками трона Олина, хотя всем ясно — они мечтают захватить этот трон. — Вдовствующая герцогиня возбужденно всплеснула руками. — Но хватит об этом. Идемте, сестра, я провожу вас до дверей. Не хочу оставаться одна в этой комнате или, точнее, в обществе призраков, с которыми я сейчас разговаривала.

В гостиной герцогиня попрощалась с монахиней и предложила ей Эйлис в качестве провожатой, однако сестра Утта ответила вежливым отказом. Ей хотелось побыть наедине с собственными мыслями.

Прежде чем она преодолела две дюжины ступенек вниз, дверь покоев герцогини распахнулась, и монахиня услышала дрожащий голос Мероланны:

— Утта! Сестра Утта, идите скорее сюда!

Жрица Зории вернулась и увидела, что герцогиня бледна как смерть, а на кровати лежит еще одно письмо. На крохотном клочке пергамента было выведено уже знакомым Утте старинным мелким почерком:

Кто-то дергал его за волосы.

Феррасу Вансену снились луга, залитые солнцем. Но даже в эти сладостные видения прокралась тревога — он заметил, как в траве мелькнуло что-то темное и опасное. Через несколько мгновений он поднял голову, пытаясь вернуться к реальности.

— Господин! — прокаркал Скарн и, вцепившись клювом в волосы Вансена, вновь что есть силы потянул их. — Проснись, господин! Мы в опасности.

Вансен с горечью подумал о том, что страх преследует его во сне и наяву. Ворон скакал вокруг, неуклюже хлопая крыльями.

— Что случилось? — пробормотал Вансен. — С чего ты взял, что мы в опасности?

— Сердцем чую, — прокаркал ворон. — До меня доносится запах кожи и железа. А еще я слышу какие-то звуки. Сейчас они стихли.

Длинная зловещая тень упала на капитана королевских гвардейцев, закрыв слабый свет затухающего костра. Стряхнув с себя остатки сна, Вансен вцепился в рукоять меча. Но тень замерла.

В следующее мгновение капитан понял, что это тень Джаира. Волн сумеречного племени сделал рукой требовательный жест. Глаза его, неотрывно устремленные на Вансена, почти светились.

«Отдай».

Слово прозвучало в голове Вансена так отчетливо, словно лишенный рта монстр произнес его вслух.

«Отдай».

— Он хочет, чтобы ты вернул ему меч, — пояснил проснувшийся принц Баррик. — Выполни его просьбу.

— И не подумаю!

— Верни ему меч. Он знает этот край. А мы здесь чужаки.

Вансен не двигался с места, переводя взгляд с принца на красноглазого демона. Наконец он сделал шаг вперед и извлек меч из-под плаща. Воин из страны теней вцепился в рукоять и выхватил меч из ножен. Оставив ножны в руках капитана, Джаир, бесшумный и стремительный, как ветер, скрылся в зарослях, окружавших их маленький лагерь.

— Это чистой воды безумие, — пробормотал Вансен. — Ваш безносый приятель убьет нас обоих.

— Не убьет. — Баррик снял сапоги, вытер ноги краем своего грязного потрепанного плаща и вновь обулся. — Он очень зол. Но не на нас.

— Позвольте узнать, с чего это он разозлился?

Скарн, прислушиваясь к разговору, приводил в порядок перья. На груди у него виднелись крошечные осколки яичной скорлупы. Чтобы ни происходило вокруг, ворон больше всего беспокоился о том, как набить свою утробу.

— Эти Высшие безумны, — тихонько заметил он. — Они слишком долго жили в Черных башнях, глазели в зеркала и слушали голоса умерших. Тут любой свихнется.

— О чем ты? Похоже, вы все спятили! — возопил окончательно выведенный из терпения Вансен.

— Джаир сердится, потому что ворон ощутил присутствие врага раньше его самого, — хладнокровно пояснил Баррик. — Он думает, что потерял бдительность.

— Но почему…

Капитан королевских гвардейцев не успел договорить. С дальней стороны холма донесся звук, каких Вансен никогда прежде не слышал. То был пронзительный визг, словно вырвавшийся из громадной трубы чудовищной формы.

— Помоги нам всемогущий Перин, что там такое? — выдохнул капитан гвардейцев.

— О господин, боюсь, это приближаются длинноголовые или кое-кто похуже! — отозвался ворон.

— Джаир найдет тех, кого почуяла эта птица, — сказал принц Баррик.

Он осматривал свои сапоги с таким невозмутимым видом, будто собирался совершить прогулку по внутреннему двору родного замка.

Вансен вскочил на ноги.

— Если он преследует врага, мы должны ему помочь.

Схватка с какими-то неведомыми созданиями отнюдь не привлекала капитана. Он не сомневался, что враг, затаившийся в зарослях, окажется еще отвратительнее Джаира. Ведь Вансен собственными глазами видел, как демоны утащили его товарища Коллума Дайера.

— Тише! — Баррик вскинул руку, прислушиваясь. Этот мальчишка, ставший похожим на оборванного уличного сорванца, по-прежнему излучал властность, присущую отпрыску королевского рода. — Это Джаир. Он зовет нас.

— Зачем? Разве он…

— Он цел и невредим, — ответил Баррик на невысказанный вопрос капитана. — Но он по-прежнему сердится.

— Ваше высочество, а вдруг он хитростью заманит нас в ловушку? Я знаю, вам это волшебное отродье не внушает опасений. Но вспомните, он получил свое оружие. И сейчас самое удобное время, чтобы с нами разделаться. Вокруг темно, в этом лесу ему известны все дороги и тропинки.

— Если бы он хотел нас убить, он мог это сделать в любую из предыдущих ночей, — нахмурившись, возразил Баррик. — Сейчас он не просто сердится. Он тоже испуган. — Принц покачал головой. — Я больше его не слышу. Мы должны поторопиться.

Даже не взяв факел, чтобы осветить себе путь, Баррик двинулся в том направлении, откуда доносился визг. Вансену оставалось лишь выругаться, выхватить из костра горящий прут и поспешить вслед за ним.

Дождь смыл дымовую завесу, затянувшую небо. Но мантия, как называл ее Джаир, оставалась на месте. Даже сейчас, в середине ночи, сквозь тесное переплетение ветвей проникало тусклое свечение, словно вечные сумерки пропитали небо, как масло, и теперь медленно сочились вниз. Под деревьями царил густой мрак, слабый свет факела не мог его разогнать. Догоняя принца, Вансен не раз споткнулся о корни и дважды упал. Баррик протянул руку и помог ему встать.

— Быстрее, — бросил он.

«Не хотелось бы торопиться во время такой приятной прогулки, ваше высочество», — мысленно огрызнулся Вансен.

Над их головами раздалось хлопанье крыльев. Скарн, перелетая с ветки на ветку, передвигался быстрее, чем люди. Как всегда, старый ворон распространял вокруг себя запах влажной земли и гниения. Вансен ощутил этот запах даже прежде, чем услышал скрипучий голос Скарна.

— Нагните голову, господин, — предупредила птица.

И действительно, Вансен едва успел пригнуться, чтобы избежать удара колючей еловой ветви.

«В конце концов, от ворона тоже есть польза, — решил он. — А к мерзкому запаху можно притерпеться».

Джаир появился из-за деревьев так внезапно, что капитан гвардейцев невольно вздрогнул. С клинка, который сжимал в руке воин сумеречного племени, стекала кровь, одежду покрывали темные пятна.

Джаир сделал знак следовать за ним и двинулся в сторону небольшой рощи. Вансен повиновался, по-прежнему готовый к тому, что безликий монстр заманит их в ловушку. Он смотрел только на Джаира, опасаясь вероломного нападения, и потому едва не наступил на первый труп. Дрожащими руками он поднес факел к распростертому на земле телу и отшатнулся, пораженный жутким зрелищем.

Капитан королевских гвардейцев повидал немало трупов, но ничего подобного не встречал. Мертвое тело было так изломано и изогнуто, словно не имело костей. Голова убитого была чрезвычайной вытянутой, а грубая темная кожа делала это существо совсем не похожим на человека. Руки мертвеца оказались невероятно длинными и, судя по всему, имели гораздо больше суставов, чем у людей. Впрочем, толком разглядеть труп в темноте было трудно, поскольку Джаир превратил его в кровавое месиво. Тем не менее длинная голова с выдающимся хрящеватым носом, напоминавшим птичий клюв, осталась целой и вызывала содрогание своим видом. Лоб диковинного создания напоминал человеческий, но глубоко посаженные глаза могли принадлежать ящерице.

Странно было видеть на этом чудовище боевые доспехи и кольчугу, надетую поверх кожаной куртки. То, что монстр был одет по-человечески, показалось Вансену столь отвратительным, что он едва сдержал приступ тошноты.

В нескольких шагах от первого лежал еще один труп. Его длинный череп был срублен почти наполовину, залитые кровью когтистые руки раскинуты, словно монстр пытался отразить смертельный удар.

— Помоги нам всемогущий Перин, что это за твари? — запинаясь, пробормотал капитан гвардейцев. — Они гнались за нами?

— Я вижу их в первый раз, но Джаир утверждает, что это длинноголовые, — откликнулся Баррик. — Их было трое, один скрылся. Поэтому Джаир так сердится. Он говорит, что раны лишили его ловкости и проворства. Иначе он убил бы всех троих.

— Длинноголовые, — прокаркал ворон. — Они не просто бродяги, должен я вам сказать. Они кому-то служат. Об этом говорит их одежда.

Джаир наклонился и острием меча повернул голову одного из убитых, чтобы все могли рассмотреть отметину у мертвеца на щеке: уродливое клеймо, по форме напоминавшее лист терновника.

— Джикуйин, — медленно проговорил Баррик. — Мне кажется, Джаир произнес именно это имя.

Ворон испустил короткий испуганный вопль.

— Джек Чейн? Значит, они служат Джеку Чейну?

Неуклюже хлопая крыльями, ворон взгромоздился на плечо Вансену, и тот едва не потерял равновесие.

— Надо бежать отсюда, господин! — прокаркал ворон. — Бежать как можно быстрее!

— Насколько я понял, нам угрожает неведомый Джек Чейн, о котором было столько разговоров, — процедил капитан гвардейцев, переводя взгляд с принца Баррика на безмолвного Джаира. — Но я думал, что его владения остались в стороне.

Принц ответил не сразу.

— Джаир говорит, нам придется спать по очереди, — произнес он. — Мы должны все время быть начеку. И держать оружие наготове.

Дорогу по-прежнему окружал непроходимый лес, да и сама она так заросла травой и кустарником, что порой становилась неразличима. Лошади то и дело спотыкались о древесные корни, а огромные лужи делали путешествие еще более неприятным. Однако вскоре деревья расступились, и на горизонте появились серые проблески неба, похожие на застиранное ветхое белье, вывешенное для просушки. Даже дождь стих, превратившись в мелкую морось. Но все это ничуть не улучшало настроения принца Баррика.

«Нам что-то угрожает? — спросил он у Джаира. — За нами гонятся жуткие головастики?»

«Будь осторожен», — предостерег воин из страны теней.

Он протянул руку и указал вперед, где на дороге возвышалось поросшее кустарником нагромождение камней. Баррик натянул поводья, заставив свою диковинную лошадь по имени Стрекоза замедлить шаг и объехать препятствие. Джаир вновь уставился вдаль, и взгляд его казался отрешенным, как взгляд статуи на носу корабля.

«Нам что-то угрожает?» — повторил свой вопрос Баррик.

«Нам угрожает смерть, — последовал безмолвный ответ. — Или кое-что похуже. Одному из длинноголовых удалось уйти».

Упоминание о длинноголовых вызвало у Джаира приступ отвращения, который Баррик ощутил так отчетливо, словно на него пахнуло дурным запахом.

«Но ты убил двоих. А нас трое. Вансен — опытный воин, я тоже неплохо владею мечом. Почему мы должны бояться какого-то длинноголового?»

«Запомни, человек солнечного мира, эти твари никогда не охотятся поодиночке».

Разговор о длинноголовых явно приводил Джаира в едва сдерживаемую ярость.

«Они очень хитры. И имеют обыкновение действовать стаями».

«Ты говоришь, они охотятся?»

«Да, они доставляют рабов своему повелителю Джикуйину. Или добывают для него пропитание. В любом случае те трое, что встретились нам, отбились от большого отряда. Наверное, их послали в разведку. Я так же уверен в этом, как в том, что в небе над нами сияет Белый Корень».

Баррик невольно вскинул голову, но не увидел никакого Белого Корня — лишь слабое свечение, проникающее сквозь туман. Джаира он понимал с трудом; охваченный тревогой, воин из страны теней выражался еще более туманно, чем обычно, и не пытался приспособить собственные понятия к понятиям принца.

«Что ты предпочтешь: попасть в рабство или быть съеденным? — прозвучало у него в голове. — Неплохой выбор, не правда ли?»

«Кто такой Джикуйин? — не отвечая на насмешливый вопрос, спросил Баррик. — Ты все время говоришь о нем. А я по-прежнему ничего о нем не знаю».

«Ворон зовет его Джеком Чейном. Джикуйин обладает могуществом, древним могуществом, и теперь, когда Кул-на-Квар утратил так много…»

Баррик вновь не сумел ухватить мысль своего собеседника. В его сознании промелькнул туманный образ, непостижимым образом соединивший понятия «сияние», «музыка» и «язык».

«Разумеется, Джикуйин сознает свою силу, — продолжал Джаир. — Иначе его песнь не звучала бы за пределами его владений, на свободных землях».

Баррик окончательно сбился с толку. К тому же у него отчаянно ныла рука — здешняя сырость не шла ему на пользу — и болело ребро, поврежденное при падении. Но молчаливый Джаир проявлял необычную словоохотливость, и Баррик, не желая упускать возможности узнать хоть что-нибудь, продолжал расспросы.

«Ты говоришь, он обладает могуществом. Но в чем заключается его могущество? Он тоже король, как тот слепец, о котором ты рассказывал?»

«Нет. Древнее могущество не имеет ничего общего с королевской властью. Джикуйин — отпрыск богов, хотя и незаконный. Таких отпрысков было множество, но в годину Великой Крови мы одержали над ними победу. Некоторые из них оказались слишком умны или слишком сильны, они нашли убежище в пещерах или на высоких горах. Джикуйин — один из них».

«Так он потомок богов? И он нас преследует?»

У Баррика внезапно зазвенело в ушах, перед глазами все поплыло, лес вокруг превратился в бесформенную зеленую массу. Принц судорожно вцепился в поводья, чтобы не упасть с седла. Когда головокружение прошло, он почувствовал, что Джаир придерживает его за пояс.

— Все хорошо, все хорошо… — громко произнес Баррик и лишь потом заметил, что Вансен и ворон смотрят на него во все глаза.

Принц думал, что они с Джаиром оставили спутников далеко позади, а те, оказывается, ехали совсем рядом. Казалось, во время приступа дурноты время для Баррика остановилось, дав Вансену возможность нагнать его.

«Если этот… пресловутый Джек Чейн охотится за нами, не лучше ли повернуть назад?» — продолжил безмолвный разговор Баррик, окончательно придя в себя.

«Не думаю, что он охотится именно за нами, — ответил Джаир. — Он не послал бы в погоню простых длинноголовых, если бы знал, что им предстоит встреча с таким противником, как я».

Слова Джаира были исполнены гордости и высокомерия, но в них чувствовалась также и печаль.

«Джикуйин никак не мог узнать, что я получил… тяжкое увечье».

«Но разве ты получил тяжкое увечье?»

Воин сумеречного племени не успел ответить, а Баррик уже почувствовал, что его собеседника охватили горечь и стыд. Принц не видел лица Джаира — впрочем, оно было бесстрастным, как всегда, — но понял, что это неприятная тема.

«Когда преследователи набросились на меня, я упал. Упал и ударился головой о камень. Они нанесли мне несколько сильных ударов. После этого я… ослеп».

Признание Джаира привело Баррика в полное недоумение. Но вскоре он догадался, что в понятие «слепота» собеседник вкладывает какой-то иной, непонятный смысл.

«Почему ты говоришь, что ослеп? Ты же прекрасно видишь?»

«Только глазами».

Пока Баррик ломал голову над новой загадкой, их вновь нагнал Феррас Вансен. Впрочем, приблизиться к ним вплотную капитан не мог, ибо его конь испытывал трепет перед лошадью из страны теней и даже на стоянках старался держаться от нее как можно дальше.

— Ваше высочество, вы здоровы? — с тревогой осведомился капитан гвардейцев. — Я видел, вы едва не упали с седла.

— Оставь меня в покое, — отмахнулся Баррик, не желавший прерывать увлекательный безмолвный разговор ради шумной грубой болтовни с этим… простолюдином.

«Может, он и простолюдин, но он отправился с тобой в опасное путешествие, хотя это вовсе не входило в его обязанности, — напомнил принцу внутренний голос, принадлежавший ему самому, а не Джаиру. — Он прекрасно знал, что в этом проклятом месте добра не жди. Но все же не оставил тебя в одиночестве».

Баррик перевел дыхание.

— Я не хотел… — пробормотал он. — Я прекрасно себя чувствую, капитан Вансен. Вам не о чем волноваться. — Заставить себя извиниться перед капитаном королевских гвардейцев принц никак не мог. — Мы с вами поговорим позднее.

Вансен кивнул и придержал своего коня, позволяя лошади принца снова уйти вперед. Ворон, нахохлившийся на луке седла, проводил юношу сосредоточенным изучающим взглядом — так, бывало, придворный лекарь Чавен смотрел на Баррика, когда юношей овладевала вспышка необузданной ярости. Поймав взгляд птицы, Баррик внезапно ощутил приступ острой тоски по дому, по знакомым вещам и знакомым лицам.

«Ты сказал, что ослеп, — вернулся он к прерванному разговору. — Что ты имеешь в виду? Ведь глаза твои отлично видят».

Джаир не торопился с ответом.

«Меня не случайно зовут Штормовой Фонарь, — наконец прозвучало в голове у принца. — Мне дали это имя, ибо прежде я был наделен способностью проникать взглядом сквозь темноту и свет, а также видеть то, что находится вдали, за пределами обычного зрения. У меня есть третий глаз, внутренний глаз. Если бы он по-прежнему был открыт, я никогда не позволил бы длинноголовым подойти к нам так близко. А сегодня ночью я узнал об их приближении от какого-то старого ворона! Не думал дожить до такого позора. Не думал, что смогу ослепнуть».

В его словах было столько тоски и ярости, что Баррик снова ощутил признаки головокружения. Принц старался прямо держаться в седле, не желая, чтобы Вансен вновь докучал ему расспросами.

«Третий глаз закрылся, потому что ты ударился головой о камень?»

«Да. Я стал почти беспомощным и беззащитным. Вынужден прятаться и дрожать от страха, подобно лесной стихии, когда в солнечном мире ее настигает Белый огонь».

Слова Джаира вновь поставили принца в тупик, но чувства, обуревавшие воина сумеречного племени, были вполне понятны — Баррик слишком хорошо знал, что такое досада и отчаяние.

«Может быть, рана на голове заживет и твои способности вернутся?» — предположил он.

«Не думаю. Рана уже зажила, по крайней мере, заросла плотью. Но третий мой глаз по-прежнему мертв».

Баррик сочувственно вздохнул.

«Значит, такова воля богов, и не надо сетовать на нее, — изрек он, безотчетно повторяя то, что часто твердила ему Бриони. — Возможно, нам стоит найти укромное место, отдохнуть и подождать, пока твои раны полностью заживут? Не слишком ли мы рискуем в этих местах, по твоим же собственным словам, полных опасностей?»

«У нас нет выбора, — последовал ответ. — Мы не можем терять время. Иначе мы опоздаем».

«Опоздаем? Почему?»

«Я… я должен доставить по назначению одну вещь. Моя повелительница поручила мне как можно скорее отвезти эту вещь в Кул-на-Квар. Если я опоздаю или вообще не доеду, это повлечет за собой неисчислимое множество смертей».

«О чем ты говоришь?»

«О том, что прольются реки крови — и моего народа, и твоего, юный житель солнечного мира».

Мрачная уверенность, которую ощутил Баррик, не позволяла усомниться в истинности слов Джаира.

«Погибнут все, кто остался в твоем замке, и еще многие, очень многие. Мне поручено это предотвратить».

— Ничего не понимаю, — морщась от боли в затекших ногах, пробурчал Феррас Вансен. Вот уже несколько часов путешественники ехали без единой остановки. — От кого мы удираем, хотел бы я знать?

— От длинноголовых, — проскрежетал Скарн, Он так низко пригнулся к холке лошади, что походил на уродливый темный нарост. — Ты же видел их собственными глазами, господин. Правда, мертвых. Но можешь не сомневаться, живых осталось больше чем достаточно.

— И почему они за нами гонятся? В чем мы перед ними провинились?

— Ни в чем, господин. Но они должны доставлять рабов и мясо своему повелителю, Джеку Чейну.

— Этот проклятый Джек Чейн не сходит у тебя с языка. Объясни наконец, кто он такой.

— Это не поддается объяснению. Он один из Древних. Лучше не говорить о нем вслух.

— Но где мы, ты можешь сказать? И куда направляемся?

— Мне это неведомо, — ответил ворон, закрыл глаза и опустил голову, всем своим видом показывая, что дальнейшие расспросы бесполезны.

Феррас Вансен прекрасно сознавал, что утратил всякое представление о целях и маршруте путешествия. От его воли и желаний не зависело ровным счетом ничего. Джаир получил назад свое оружие, он отдавал распоряжения, выбирал маршрут, а всем прочим оставалось лишь безропотно ему подчиняться. Восстать против такого положения вещей Вансен не мог, ибо чувствовал себя до крайности неуверенно в этой проклятой стране, где однажды едва не лишился жизни. Он не думал, что когда-либо вернется сюда, но судьба распорядилась иначе. Теперь он скачет по заросшей лесной дороге, не имея понятия, куда она его приведет. Капитан королевских гвардейцев не сомневался лишь в одном: они все дальше углубляются в сумеречные земли. И даже если он решит покинуть принца, повернуть назад нет никакой возможности — в одиночку ему не найти обратного пути в край солнечного света.

«И зачем только я принес клятву верности этим надменным, упрямым, безумным Эддонам?» — с досадой думал капитан.

Ветер разогнал тучи, и дождь прекратился, хотя на небе осталось много клочковатых мелких облаков, то и дело закрывавших солнце. Люди радостно высыпали на улицу, чтобы погулять и отдохнуть от надоевшей мороси.

В сад, окружавший королевскую резиденцию, вышли несколько молодых женщин. Завидев их, Мэтт Тинрайт, предававшийся горьким сожалениям о собственной несчастливой участи и безуспешно подбиравший рифмы к слову «непонимание», встал и одернул куртку. Появление этих юных особ, нарядных и оживленно щебечущих, точно стайка перелетных птиц, заставляло вспомнить о весне, хотя зима уже стояла на пороге. Некоторые из них вытирали кружевными платочками мокрые скамейки и рассаживались на них; другие, встав в круг на лужайке, затеяли игру в мяч. Наблюдая за их веселой суетой, Тинрайт почти поверил, что жизнь в Южном Пределе вскоре войдет в нормальную колею, вопреки всему.

Стихотворец снял свою мягкую шляпу и пригладил пальцами волосы. Он размышлял, стоит ли ему принять участие в игре или лучше остаться в стороне и наблюдать за играющими с приветливой и снисходительной улыбкой. Но в следующую секунду все мысли об игре в мяч вылетели у него из головы.

Медленная поступь дамы, которая шла по дорожке в сопровождении горничной, свидетельствовала об ее почтенном возрасте. Ее можно было принять за вдовствующую тетушку какой-нибудь из девушек. Об этом говорил и ее костюм: в первый погожий день, когда все нарядились в светлые одежды, она была облачена в глубокий траур. Но Тинрайт сразу узнал тонкие длинные пальцы, перебиравшие четки, и бледное печальное лицо с точеным, чуть заостренным подбородком. По крайней мере, сегодня она обошлась без вуали.

Намерения Тинрайта, только что собиравшегося бесцеремонно затесаться в круг девушек с мячом, резко переменились. Он подтянул чулки, смахнул с груди несколько крошек — размышления о несправедливости судьбы не помешали ему умять здоровенный ломоть хлеба с сыром. После чего медленно двинулся по дорожке, сосредоточенно разглядывая растения и всем своим видом показывая, что красота сада поглотила его внимание полностью, а появления стайки юных девиц в непривычно легких нарядах он даже не заметил. Тропинка петляла меж клумб, и Тинрайт следовал за ее изгибами, поскрипывая влажным гравием под ногами. Наконец он приблизился к скамейке, на которой сидела интересующая его особа в обществе своей юной горничной.

Элан М'Кори низко склонила голову над пяльцами; она не подняла глаз, когда Тинрайт поравнялся с ней и замер в ожидании. Поэт чувствовал, что его решимость слабеет с каждой секундой. Он осторожно откашлялся.

— Позвольте пожелать вам доброго дня, леди Элан, — произнес он.

Она наконец соизволила поднять на него взгляд. Но взгляд этот был столь пустым и равнодушным, что Тинрайт, вопреки всем доводам рассудка, на мгновение испугался, что обознался.

«Может быть, у Элан М'Кори есть сестра-близнец, слепая или слабоумная?» — пронеслось у него в голове.

Но в следующую секунду во взоре Элан зажглась слабая искра узнавания, а на губах появилось что-то вроде улыбки.

— А поэт, — проронила она. — Мастер… Тинрайт, если я не ошибаюсь!

Она его вспомнила! В душе Тинрайта ударили победные литавры. Как будто его имя, только что слетевшее с прелестных уст, подхватил хор королевских герольдов.

— К вашим услугам, миледи. Счастлив, что вы помните мое скромное имя.

Элан вновь уставилась на свое вышивание.

— Прекрасный день сегодня, не правда ли, мастер Тинрайт? — произнесла она.

— Ваше общество делает его еще прекраснее, миледи.

В устремленном на поэта равнодушном взгляде мелькнула слабая тень любопытства.

— Почему же, позвольте узнать? — усмехнулась она. — Уж не потому ли, что в этом светлом воздушном наряде я являю собой очаровательное зрелище? Или хорошее настроение витает вокруг меня, как аромат ксандианских духов?

На это замечание поэт ответил осторожным смехом. Его собеседница не была лишена остроумия, и это открытие не слишком обрадовало Тинрайта. Он знал, что с остроумными и ироничными женщинами приходится все время быть настороже. Даже когда они осыпают тебя комплиментами, нельзя быть уверенным, что слова их искренни и не таят в себе насмешки. Похоже, его собеседница была из тех красавиц, чьи нежные, как роза, уста способны источать яд. Тинрайт частенько использовал этот образ в своих творениях, но никогда не задумывался, что он означает в действительности. Всем поэтам надо на собственной шкуре проверить любимые метафоры, вздохнул он. Возможно, после этого они не будут ими злоупотреблять.

— О, мастер Тинрайт, вижу, вы в замешательстве, — донесся до него мелодичный голос. — Объяснить, в чем секрет моего скромного обаяния, оказалось весьма затруднительно.

Стихотворец выругал себя за неуместную робость. Молчать в такой ситуации — большей глупости нельзя было придумать. Надо было срочно исправлять положение.

— Напротив, это чрезвычайно легко, леди Элан, — заявил он. — Вы красивы и печальны, и в этом секрет вашего очарования.

Тинрайт помедлил, прикидывая, не переступил ли он границы дозволенного, затем набрался смелости и добавил:

— О, я готов сделать все, чтобы одно из этих ваших качеств немного уменьшилось!

— Вы хотели бы, чтобы я стала менее красивой? — осведомилась она, недоуменно подняв бровь.

Слова ее по-прежнему звучали насмешливо, однако в них слышалась горькая нотка, ранившая поэта в самое сердце.

— Миледи, я сознаю, что мои косноязычные речи смешны, и вы вполне справедливо указали мне на это, — пробормотал Тинрайт. — Позвольте мне удалиться и более не докучать вам своим обществом, — добавил он с поклоном.

— Вы мне ничуть не докучаете, — произнесла дама в ответ. — К тому же, если вы уйдете, мне придется заняться вышиванием, а я ненавижу вышивать. Мои рукоделия доказывают это со всей прискорбной очевидностью.

Поэт понял, что она не желает его отпускать, и возликовал.

— Уверен, вы себя недооцениваете, миледи. — Он старался, чтобы голос не выдал его радости.

— Я ценю общество людей, которые предпочитают говорить правду, мастер Тинрайт, — произнесла Элан, смерив его пристальным взглядом. — Присуща ли вам эта похвальная привычка? Если нет, я вас более не задерживаю.

Не слишком понимая, чего именно она от него хочет, Тинрайт судорожно сглотнул и выпалил:

— Клянусь, миледи, отныне я буду говорить правду и только правду!

— Клянетесь?

— Да, клянусь Зосимом, моим небесным покровителем.

— А также покровителем пьяниц и воров, насколько мне известно, — с едва заметной усмешкой подхватила она. — Впрочем, клятва есть клятва, какому бы божеству она ни была принесена. Так что теперь вам следует обуздать поэтическое красноречие. Ты можешь идти, Лида, — обернулась она к юной горничной, которая, разинув рот, прислушивалась к разговору. — Поиграй с другими девочками.

— Но, миледи, я…

— За меня не волнуйся. Я посижу здесь, а мастер Тинрайт, вне всякого сомнения, защитит меня от любой опасности. Он поэт, а представители этого ремесла, как известно, отличаются особым бесстрашием. Ведь так, мастер Мэттиас?

— Чистая правда, но боюсь, стоящий перед вами поэт является досадным исключением, — с улыбкой откликнулся Тинрайт. — Но ты напрасно тревожишься, дитя мое, — повернулся он к горничной. — Уверен, твоей хозяйке не угрожает ни малейшей опасности.

Лида — девочка лет восьми-девяти — нахмурилась, когда ее назвали «дитя мое». Придав своему личику выражение высокомерного достоинства, она подобрала юбки и неторопливо поднялась со скамьи. К лужайке, где играли в мяч, она тоже направилась медленно и с большим достоинством. Важная поступь давалась девочке с трудом, так как она заметно прихрамывала на одну ногу.

— Хорошая девочка, — проронила ей вслед Элан. — Она приехала вместе со мной из дома.

— Вы имеете в виду, из Саммерфильда?

— Нет. Моя семья живет далеко от города. Наше поместье называется Уиллоуберн.

— О, так вы крестьянка? — не без игривости осведомился поэт.

Она вскинула голову на своего собеседника, но взгляд ее внезапно стал еще более непроницаемым.

— Не пытайтесь флиртовать со мной, мастер Тинрайт, — изрекла Элан. — Я как раз собиралась предложить вам присесть рядом. Надеюсь, вы не заставите меня пожалеть о своем решении?

— Я не хотел вас обидеть, — виновато пробормотал Тинрайт. — Я всего лишь хотел узнать, что это значит — провести детство в деревне. Сам я вырос в городе и даже не представляю, каков на вкус деревенский воздух.

— Вот как? Что ж, иногда этот воздух упоителен, а иногда — так же мерзок, как тот, что витает над городскими сточными канавами. Поверьте мне на слово, свиньи, которых в деревне множество, отнюдь не благоухают.

Тинрайт расхохотался. Быть может, остроумие и ирония не слишком пристали знатной даме, но Элан умела говорить забавно, в отличие от всех прочих его знакомых дам, а если честно, то и мужчин.

— В городе свиней тоже хватает, хотя, в отличие от деревенских, они нередко распространяют вокруг себя аромат изысканных духов, — заметил Мэтт. — Так или иначе, миледи, впредь я воздержусь от шуток относительно деревенской жизни.

— И поступите чрезвычайно мудро. Но оставим деревню. Вы, значит, выросли в городе? В каком же?

— В этом. То есть, разумеется, не здесь, в замке, а за проливом. В местечке под названием Вофсайд. Местечко, скажу откровенно, не слишком приглядное.

— Вот как. Насколько я понимаю, семья ваша жила небогато?

Тинрайт замешкался. Ему хотелось ответить утвердительно и тем самым произвести, как ему казалось, наиболее выгодное впечатление. Претендовать на знатность он никак не мог и потому частенько подчеркивал, что выбился из беспросветной нищеты благодаря собственным незаурядным дарованиям.

— Вы поклялись говорить только правду, — напомнила Элан.

— Богатых людей в Вофсайде не было, но мы жили куда лучше, чем большинство тамошних обитателей, — признался Тинрайт. — Мой отец был домашним учителем, обучал детей богатых купцов. Платили ему неплохо, но… деньги текли у него между пальцами.

«Точнее, они утекали вместе с вином, до которого покойник был весьма охоч», — мысленно добавил поэт.

Помимо страсти к выпивке отец отличался излишним упрямством в спорах — прискорбное качество, не изменявшее старшему Тинрайту даже тогда, когда противником выступал кто-либо из вышестоящих. Это воспоминание больно кольнуло Тинрайта.

— Так или иначе, голодными мы никогда не сидели. Я за многое благодарен отцу. В свое время он окончил университет в Восточном Пределе. Это он научил меня любить слова.

Про себя Мэтт невольно отметил, что это признание не было чистой правдой. Точнее, оно было неполной правдой. На самом деле отец внушил сыну, что слова достойны любви, ибо с их помощью можно выпутаться из любой затруднительной ситуации.

— Да, слова, — задумчиво протянула Элан М'Кори. — Раньше я верила словам. Но больше не верю.

Тинрайт не понял, о чем она говорит.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Ничего, — покачала головой Элан. — Я не имею в виду ровным счетом ничего.

Она вновь покачала головой, и тень горечи на мгновение омрачила ее непроницаемое лицо. Потупившись, молодая женщина пристально разглядывала свое вышиванье.

— Боюсь, я злоупотребляю вашим временем, — наконец произнесла она. — Наверняка вас ждут дела. А мне следует заняться злополучным рукоделием.

Поэт понял, что настало время удалиться. Он был так благодарен Элан за беседу, что не хотел злоупотреблять ее снисходительностью.

— Разговор с вами доставил мне неизъяснимое удовольствие, миледи, — изрек он на прощание. — Могу я льстить себя надеждой, что это удовольствие будет даровано мне и в будущем?

Элан не торопилась с ответом. Тишину нарушали только звонкие голоса девушек, игравших в мяч на лужайке. Элан смотрела на поэта, но ее взгляд казался таким отстраненным, словно она взирала на него с высокой крепостной стены.

— Надежда всегда остается с человеком, — медленно произнесла Элан. — Но я не советовала бы вам слишком упиваться надеждами. К тому же несколько минут в моем обществе — не слишком радужная перспектива, чтобы на это надеяться.

— На этот раз вы погрешили против правды, миледи, — незамедлительно ответил стихотворец.

Элан сдвинула брови — скорее задумчиво, чем сердито.

— Что ж, вполне вероятно, что в какой-нибудь погожий денек вы найдете меня здесь, в саду, — сказала она.

Тинрайт поднялся со скамьи и отвесил низкий поклон.

— Отныне я буду жить ожиданием новой встречи с вами.

— О, не отказывайтесь и от других радостей жизни, — ответила она, и губы ее вновь тронула печальная улыбка. — Идите, Мэтт Тинрайт. Возможно, ваши надежды не будут обмануты.

Вновь поклонившись, поэт пошел прочь. Он собрал в кулак всю свою волю, чтобы не оглядываться или хотя бы не делать этого слишком быстро. Когда он все-таки разрешил себе обернуться туда, где только что сидела Элан, скамья уже была пуста.

Как только дверь со скрипом захлопнулась за их спинами, герцогиня Мероланна в нерешительности замерла на ступенях башни.

— Я окончательно лишилась рассудка, — пробормотала она.

Налетевший неведомо откуда легкий ветер заставил мигать факелы, укрепленные на стенах.

— О чем вы, ваша светлость?

— Нам не следовало идти без охраны. Что, если в башне нас поджидают убийцы?

— Но вы хотели сохранить тайну, герцогиня. Уверяю вас, вам не стоит беспокоиться. Я достаточно сильна и в случае опасности сумею защитить вас с помощью одного из этих факелов. — Сестра Утта протянула руку и вытащила факел из консоли. — Думаю, самый жестокий убийца отступит, если хорошенько подпалить ему физиономию.

Мероланна невольно рассмеялась.

— О себе я ничуть не беспокоюсь, — ответила она. — Если я о ком и тревожусь, милая сестра Утта, так это о вас. Мне вовсе не хочется, чтобы вы пострадали из-за того, что я втянула вас в какие-то таинственные игры. Что до собственной участи, она мало меня заботит. Я слишком стара, и все, кого я любила, умерли или пропали без вести…

Стоило герцогине произнести это, как губы ее задрожали, а глаза увлажнились слезами.

— Но хватит о грустном.

Герцогиня несколько раз вздохнула и выпрямилась, решительно выставив вперед внушительных размеров бюст. Она напоминала небольшой, но грозный военный корабль.

— Нам не пристало стоять здесь и шептаться, как испуганные девчонки, — заявила она. — Идем, сестра Утта. Освещайте нам путь своим факелом.

Они осторожно поднялись по винтовой лестнице. Второй этаж башни был нежилым. Здесь находилась одна-единственная большая комната, уставленная столами, где красовались гипсовые модели замка. Некоторые из них в точности повторяли оригинал, другие отражали различные усовершенствования, которые намеревался произвести король Олин. Ныне эти модели пылились, забытые и никому не нужные, как высохшая дохлая мышь у порога.

Мероланна с отвращением взглянула на крошечный серый комок.

— Каждый должен выполнять свои обязанности, — пробормотала она. — Что толку от кошек, если они не желают поедать мышей и оставляют их гнить на полу?

— Кошки редко поедают свою добычу, ваша светлость, — заметила сестра Утта. — Как правило, они предпочитают играть с мышами и убивают их ради забавы.

— Отвратительные создания. Терпеть не могу кошек. Собаки куда приятнее. В большинстве своем они безнадежно глупы, зато не отличаются ни подлостью, ни вероломством.

Мероланна огляделась по сторонам, словно проверяла, не коснулись ли ее слова чужих ушей. В необитаемой комнате такая предосторожность была совершенно излишней. И все же герцогиня понизила голос почти до шепота.

— По моему разумению, глупость — более простительный порок, чем подлость. Именно поэтому я предпочитала Гейлона Толли всем его братьям. Он напоминал мне собаку. А вот его брат Хендон — настоящая кошка. Он упивается собственной жестокостью и демонстрирует ее с гордостью, как драгоценное украшение.

Сестра Утта в ответ лишь молча кивнула. Женщины вновь вышли на лестницу и двинулись выше.

«Даже благословенная Зория, при всем ее милосердии, вряд ли прониклась бы добрыми чувствами к Хендону Толли», — вздохнула жрица.

Низкие двери, ведущие в помещения третьего и четвертого этажей, оказались заперты. Сестра Утта догадалась, что знаменитая библиотека короля Олина находится на самом верху. Здесь, в башне, король долгие часы проводил в уединении. Никто не смел входить сюда без королевского разрешения, и даже теперь, когда король Олин давным-давно томился в плену, сестра Утта чувствовала себя преступницей, самовольно переступившей порог святилища.

«Но ведь я пришла сюда с герцогиней Мероланной, родной тетушкой короля, — успокоила она себя. — Герцогиня имеет полное право находиться здесь, а значит, я тоже».

Дверь в комнату, занимавшую весь верхний этаж башни, была широко распахнута. Однако сестра Утта не сомневалась, что эту дверь всегда закрывали так же плотно, как и двери нижних этажей. В комнате стояла кромешная тьма Женщины замерли на лестничной площадке. Свет факела в руке сестры Утты разгонял сумрак лишь у самого порога. Жрица Зории сделала несколько шагов вперед, и по комнате заметались причудливые длинные тени. У сестры Ухты перехватило дыхание.

«Всемилостивая Зория, убереги меня от всех опасностей, ведомых мне и неведомых, — взмолилась она. — Прошу, сохрани в неприкосновенности мое тело и мою душу».

— Ваша светлость? — прошептала она одними губами.

Мероланна, по-прежнему стоявшая на лестничной площадке, нахмурилась, словно сердилась на себя за нерешительность.

— Иду, — откликнулась она, переступила порог и подошла к сестре Утте, почти касаясь ее рукавом.

Обе женщины сдерживали дыхание, стараясь не производить ни малейшего шума. Сестра Утта подняла факел.

В комнате царило такое же пыльное запустение, как и в той, где хранились гипсовые модели. Повсюду здесь были книги — они стояли на бесчисленных полках, громоздились кособокими башнями на полу, кипами лежали на двух длинных столах. Многие были открыты, и страницы покрывал густой слой пыли — вне всякого сомнения, никто не прикасался к ним со времени отъезда короля. Некоторые страницы выпали, и обрывки пергамента покрывали пол, как опавшие листья. Утта в сестринской общине привыкла к строгой бережливости и считала книги величайшей ценностью; читать их можно было только с разрешения адельфы, верховной жрицы общины. Такое небрежное отношение к книгам поразило сестру Утту и одновременно пробудило в ее душе чувство, похожее на восхищение.

— Ну и беспорядок! — сердито пробормотала Мероланна. — К тому же здесь страшно холодно. Меня уже бьет дрожь. Сестра Утта, прошу вас, посмотрите, не осталось ли в очаге поленьев. Надо попробовать развести огонь.

— Никакого огня не надо, милые дамы! — раздался в тишине негромкий голос. — Если вы разведете огонь, он может обжечь мою дорогую госпожу!

От неожиданности сестра Утта вздрогнула и уронила факел. К счастью, он упал на голый пол, не покрытый сухими пергаментными страницами. Жрица Зории возблагодарила небеса за то, что они уберегли их от пожарища, и торопливо подняла факел.

— Кто это? — выдохнула она.

Мероланна, при первых словах незнакомца испустившая сдавленный вскрик, так крепко сжала плечо Утты, что сестра едва не закричала тоже.

— Он здесь! В этой самой комнате! — прошептала герцогиня и сделала знак Тригона.

— Кто говорит с нами? — громко спросила она, и голос ее предательски дрогнул. — Ты привидение? Или злой дух?

— Нет, милые дамы, я не привидение и вскоре докажу это вам.

Голос был таким тонким и слабым, что мог бы принадлежать дохлой мыши, которую они видели внизу. Мгновение спустя сестра Утта увидела, как над одним из столов закрутилось облако пыли. В расщелине между двумя книжными горами мелькнуло какое-то крошечное существо, передвигавшееся на четвереньках. Но вот оно распрямилось и оказалось человечком, ростом примерно с мизинец Утты. Жрица Зории едва не уронила факел снова.

— О, милосердная дочь Перина, это же человек, — пробормотала она.

— Не просто человек, а представитель славного народа крышевиков по имени Жуколов, — с поклоном поправил незнакомец. — К вашим услугам, милые дамы. Прошу прощения за то, что испугал вас.

— Вы тоже видите его, сестра Утта? — едва ворочая языком, произнесла герцогиня и так вцепилась в плечо своей спутницы, что та невольно ойкнула. — Или я сошла с ума?

— Вижу, — только и могла ответить жрица.

В этот момент она отнюдь не была уверена, что пребывает в здравом рассудке.

— Кто вы? — обратилась она к крошечному человечку. — Я имею в виду, чем вы занимаетесь и что вам от нас надо?

— Он назвал себя крышевиком, — сказала Мероланна. — Это прозвище говорит само за себя.

— Но… что оно означает?

— Вы никогда не слышали старые легенды? Ах да, вы же с Вуттских островов.

Мероланна несколько мгновений пристально смотрела на сестру Утту, потом, словно вспомнив о том, что привело их сюда, повернулась к крошечному созданию, которое с невозмутимым видом прохаживаюсь по столу.

— Что нам угодно? Это вы… подбросили письмо в мою спальню?

Крышевик по имени Жуколов молча поклонился. Он был так мал, что разглядеть выражение его лица не представлялось возможным, и все же сестре Утте показалось, что человечек несколько смутился.

— Это сделали люди моего народа, милостивая госпожа, — откликнулся он. — И признаюсь, ваш покорный слуга Жуколов тоже приложил к этому руку. Да, мы взяли письмо и доставили его вам. Сказать больше я не имею права. Вам придется подождать.

— Подождать? — повторила Мероланна и залилась дребезжащим смехом.

Сестра Утта начала всерьез опасаться, что со старой герцогиней случится обморок или истерический припадок. Но Мероланна быстро взяла себя в руки.

— И чего же нам ждать? — осведомилась она нарочито спокойным голосом. — Появления гоблинов, которые сыграют нам на дудках? Или же сюда явится повелитель Эльфов и поведет нас в свой золотой чертог? Клянусь святым Тригоном, вот не ожидала увидеть, как сказки станут явью!

— Я ничего не могу вам сказать, милостивая госпожа, — раздался едва слышный голос. — Но ждать осталось совсем немного. Я слышу, она приближается.

И он указал рукой на огромный камин, давным-давно стоявший без употребления. Из-за книг, валявшихся рядом с очагом, стали появляться маленькие человечки, подобные самому Жуколову. Все они были облачены в доспехи, сделанные из ореховой скорлупы и костей мелких грызунов, а в руках сжимали крошечные мечи и копья. Маленькое войско в молчании выстроилось на полу (при этом воины бросали на Мероланну и сестру Утту исполненные ужаса взгляды). Из дымохода медленно спустилась небольшая дощечка, укрепленная на длинных нитях, едва слышно скрипевших. На расстоянии около полфута от покрытой пеплом подставки для дров дощечка остановилась, тихонько покачиваясь. Теперь можно было рассмотреть, что на ней стоит трон из позолоченных сосновых шишек. На троне восседала женщина ростом с палец. Ее рыжие волосы были распущены, на голове красовалась миниатюрная корона из золотой проволоки. Взгляд ее, устремленный на герцогиню и жрицу Зории — по сравнению с ней обе дамы казались великаншами, — был полон спокойного любопытства. Наконец губы королевы тронула едва заметная улыбка.

— Величайшее из всех величеств, королева Башенная Летучая Мышь, — торжественно провозгласил Жуколов, и в его голосе послышалась благоговейная дрожь.

— Мы должны дать вам необходимые разъяснения, герцогиня Мероланна и сестра Утта, — изрекла крошечная королева. Свод очага, как пространство театрального зала или храма, делал ее голос более звучным и внушительным. — Мы располагаем сведениями, по нашему разумению, весьма ценными для вас. Мы готовы сообщить вам эти сведения, однако рассчитываем, что в качестве благодарности вы окажете нам помощь в разрешении некоего затруднения, с которым нам довелось столкнуться.

— Вы рассчитываете на нашу помощь? — переспросила Мероланна.

Маска недоумения и растерянности, застывшая на лице герцогини, делала ее старше своих лет.

— Клянусь богами, я ровным счетом ничего не понимаю. Скажу откровенно: когда попадаешь в ожившую сказку, становится как-то не по себе. Каким образом мы можем вам помочь? И о каких сведениях, якобы столь важных для нас, вы говорите?

— В свое время вы все узнаете, герцогиня, — произнесла королева так снисходительно, словно говорила с ребенком, а не с женщиной, многократно превосходящей ее размерами. — Полагаю, вам будет любопытно узнать, какая участь постигла вашего сына.

— Вы уверены? — переспросила Опал. — Возможно, вы еще не до конца оправились или слишком устали…

Чет отметил, что супруга его стала излишне недоверчива.

— Нет, нет, сударыня, — поспешно перебил Чавен. — Я совершенно здоров. И признаюсь, мне очень стыдно, что вчера я позволил себе непозволительным образом распуститься. — Щеки лекаря и в самом деле покраснели от смущения. — Мне остается лишь просить прощения, снова уповая на вашу снисходительность.

— Но вы и самом деле?..

Опал осеклась, переводя испытующий взгляд с лекаря на мужа. Она словно призывала Чета вмешаться, но тот не внял ее призыву и хранил упорное молчание. В конце концов, идея с зеркалами принадлежала Опал, а не ему.

— Вы и в самом деле можете это сделать? Здесь, в нашем доме?

— Уверяю вас, то, о чем вы говорите, мне вполне по силам, госпожа Опал, — с улыбкой заверил Чавен. — Речь идет не о грандиозном и опасном эксперименте, а лишь о небольшом опыте каптромантии. И уж конечно, никакого вреда вашему сыну этот опыт не принесет.

Чет не был уверен, что действительно считает Кремня своим сыном, однако предпочитал молчать. За несколько месяцев в доме фандерлингов Кремень вырос на целую ладонь и уже возвышался над приемным отцом, как башня. Как Чет мог считать своим сыном мальчика, чьи родители, вполне вероятно, пребывали в добром здравии и жили поблизости? Мальчика, который через несколько лет будет вдвое выше фандерлинга?

«Впрочем, дело тут не в росте, совсем не в росте», — вздохнул Чет и перевел взгляд на мальчика.

Тот сидел в дальнем углу комнаты, закутавшись в одеяло. Взгляд у Кремня был сонный и безучастный, но он все-таки дал себе труд подняться с постели. Последнее время Кремень жил словно древний старец: большую часть дня дремал, говорил вяло и неохотно. Мальчик никогда не отличался особой разговорчивостью, но прежде, до того злополучного приключения, он буквально излучал жизнерадостность и бодрость.

— И что же тебе потребуется для твоей… зеркальной магии? — Несмотря на показное равнодушие, Чет почувствовал, что предстоящий опыт возбуждает его любопытство. — Какие-нибудь растения и травы? Опал может купить их на рынке.

— Если понадобится, ты сам сбегаешь на рынок, старый бездельник, — тут же возразила Опал, однако в ее голосе не слышалось привычного раздражения.

— Нет, нет, никаких трав не нужно, — вскинул руки придворный лекарь.

Сон освежил и подкрепил его, но Чет достаточно хорошо знал старого друга, чтобы понять — пережитое потрясение оставило в душе Чавена глубочайший след. Фандерлинг понимал, что лекарь не относится к числу людей, с легкостью переживающих любые жизненные неурядицы, и это обостряло его тревогу.

— Все, что мне нужно, это зеркало, свеча и… — Чавен слегка нахмурился. — Нельзя ли сделать так, чтобы в комнате было совершенно темно?

— А вот это проще простого, — с невеселым смехом ответил Чет. — Ты, видно, позабыл, что находишься в Городе фандерлингов. Привычное для нас освещение кажется вам, большим людям, кромешной тьмой. А от света, который вы считаете слабым и тусклым, у меня болит голова.

— Неужели? — растерянно пробормотал Чавен. — Так вам пришлось страдать по моей милости?

— Ну, страдать — это слишком сильно сказано, — покачал головой Чет. — Так или иначе, если нужно для твоего опыта, в комнате будет совершенно темно.

С этими словами фандерлинг взобрался на стул, чтобы погасить светильник, горевший в нише над очагом. Опал тем временем вышла из комнаты и вернулась с одной-единственной свечой, которую поставила перед лекарем. Смена освещения превратила утро в подобие бесконечных странных сумерек, и Чету невольно пришел на память Южный Предел, мрак, окутавший город, мерное капанье воды и облаченных в доспехи… существ, внезапно выступивших из тени. До этого мгновения он не разделял опасений Опал, полагая, что супругу волнует лишь беспорядок, которым грозило проведение опыта. Но сейчас Чет осознал, что Опал обеспокоена не только участью своих безупречно чистых полов: стоило зажечь обычную свечу, и немудрящее действие показалось исполненным зловещего смысла. Мерцающий огонек преобразил их дом, замерший в ожидании неведомых событий.

— Нужен какой-нибудь предмет, чтобы подпереть зеркало, — раздался в напряженной тишине голос Чавена. — А, вот чашка она подойдет наилучшим образом. Свечу поставим сюда, сбоку от зеркала, но так, чтобы она в нем отражалась. Как зовут мальчика? Кремень? Кремень, иди сюда и сядь за стол. На эту скамью.

Светловолосый мальчик послушно поднялся и подошел к столу. Отрешенное выражение, застывшее на его лице, сменилось растерянностью. Любой на его месте растерялся бы, пронеслось в голове у Чета. Как бы там ни было, они считают себя родителями Кремня, а разве не сумасбродство со стороны родителей, пусть даже приемных, доверить свое дитя столь странному субъекту в очках? Несмотря на свой малый для человека рост, лекарь казался таким громоздким по сравнению с миниатюрной мебелью. И этот одуревший от собственной учености человек, обладающий какой-то загадочной мудростью, намерен сотворить с мальчиком неизвестно что.

— Все будет хорошо, сынок, — неожиданно для самого себя сказал Чет.

Кремень скользнул по нему равнодушным взглядом и опустился на скамью.

— Дитя мое, подвинься немного, чтобы ты видел только свечу, — распорядился лекарь.

Мальчик беспрекословно выполнил приказ. Чавен встал у него за спиной.

— Встаньте так, чтобы он не мог вас видеть, — повернулся лекарь к Чету и Опал, замершим поодаль. — Отойдите вон туда, в сторону.

— Вы не причините ему вреда? — дрожащим голосом спросила Опал.

При звуке ее голоса мальчик вздрогнул.

— Я же сказал, нет никакой опасности для мальчика, — нетерпеливо произнес Чавен. — Он не почувствует ни малейшей боли. Ему всего лишь придется немного… поговорить. Ответить на несколько вопросов.

Опал встала рядом с Четом и сжала его руку; он уже забыл, когда в последний раз жена так крепко сжимала его руку.

— А теперь посмотри в зеркало, дитя мое, — раздался тихий голос Чавена.

Странно было вспоминать о том, что этот человек, ныне удивительно спокойный, всего несколько часов назад рыдал и метался как одержимый.

— Ты видишь пламя свечи? — продолжал Чавен. — Видишь, я знаю. Он горит прямо перед тобой, этот ясный огонек. Смотри на него. Смотри на него не отрываясь. Ты видишь, как он движется? Видишь, как он сияет? Огонь окружен тьмой, но он горит все ярче.

Чет не видел лица Кремня — зеркало было расположено под таким углом, что он не мог его разглядеть. Но он заметил, что мальчик, поначалу застывший в напряженной позе, немного расслабился. Несколько минут назад он горбился, словно пытался защититься от порывов ледяного ветра, а сейчас его худые плечи расправились. Кремень всем телом подался вперед, к зеркалу, где сверкало невидимое для Чета отражение свечи.

Голос Чавена, негромкий, размеренный, продолжал звучать в тишине. Лекарь говорил только о свече, о ее пламени, горящем во тьме; наконец Чет ощутил себя во власти каких-то неведомых чар. Стол, свеча, мальчик, зеркало — все это казалось ему смутными видениями, готовыми вот-вот раствориться в сумраке. Голос лекаря становился все тише и наконец смолк. В комнате воцарилась полная тишина.

— Теперь мы вместе совершим путешествие, дитя, — после долгой паузы вновь заговорил Чавен. — Ничего не бойся, дитя мое, ведь я буду с тобой. Ты будешь видеть и при этом останешься невидимым. То, что ты увидишь, не причинит тебе вреда. Ничего не бойся.

Опал так крепко стиснула руку Чета, что он невольно дернулся, пытаясь отцепиться от ее хватки. Свободной рукой он погладил жену по плечу, надеясь, что этот ласковый жест немного успокоит ее и она перестанет сжимать его многострадальные пальцы.

— Ты снова стал маленьким, совсем маленьким, — донесся до него слабый голос Чавена. — Ты младенец, ты едва умеешь ходить и лежишь в колыбели. Где ты? Что ты видишь вокруг себя?

В комнате повисло безмолвие, которое внезапно нарушил странный звук. Чет с трудом понял, что это говорит Кремень, — так удивительно звучат голос приемного сына. Голос этот ничуть не напоминал хриплый басок диковатого мальчишки, которого они некогда привели в свой лом, или угрюмое бормотание пребывающего в вечной дреме лежебоки, в которого Кремень превратился после своего злополучного путешествия. То был нежный лепет маленького ребенка. Судя по всему, Кремень в точности выполнил приказ Чавена.

— Я вижу деревья. Вижу маму.

Она вновь вцепилась в пальцы Чета. В ее жесте было столько отчаяния, что он оставил попытки освободиться.

— А где твой отец? Ты его видишь?

— Нет. У меня нет отца.

— Понятно. Как тебя зовут?

Кремень долго молчал, прежде чем заговорить вновь.

— Мальчик, — ответил он наконец — Мама называет меня мальчиком.

— Замечательно. А как ее зовут?

— Мама. Ма-ма.

Последовала пауза. Чавен что-то прикидывал.

— Сейчас ты стал немного старше, — заявил он. — Где ты живешь?

— В нашем доме. Он стоит у самого леса.

— Ты знаешь, как называется этот лес?

— Нет. Я знаю только, что мне нельзя туда ходить.

— Когда другие люди говорят с твоей матерью, как они ее называют?

— Никто не говорит с ней. Тут нет других людей. Только один человек. Он приходит из города. Приносит деньги. Каждый раз приносит четыре серебряные монеты. Когда он приходит, мама радуется.

Чавен на мгновение повернулся и бросил на Опал и Чета многозначительный взгляд. Смысл этого взгляда ускользнул от них.

— И как этот человек называет твою маму?

— Госпожа или сударыня. Один раз он назвал ее «госпожа кормилица».

— Понятно, — со вздохом изрек Чавен. — Что ж, продолжим. Сейчас ты…

— Моя мама больна, — внезапно раздался дрожащий голос Кремня. — Она приказала мне никуда не выходить, и я не выхожу. Но она уже давно спит и никак не может проснуться. А тучи спускаются все ниже…

— Он испуган! — воскликнула Опал и подалась вперед.

Чет вновь положил ей руку на плечо, пытаясь удержать. Впрочем, в глубине души он вовсе не был уверен, что странный опыт стоит продолжать.

— Пусти меня, старый дурак! — взвизгнула Опал. — Ты не видишь, что с ним творится? Кремень! Кремень, сынок, я здесь!

— Уверяю вас, милая госпожа Опал, мальчик ничего не слышит, — заверил Чавен, и в его голосе послышались жесткие нотки. Никогда прежде Чет не слышал, чтобы лекарь разговаривал подобным тоном. — Мой наставник Каспар Дайлос передал мне все свои знания, и я хорошо усвоил его уроки. Все, что слышит сейчас Кремень, это мой голос.

— Но мальчик испуган!

— Как бы то ни было, вы должны отказаться от любых попыток вмешательства и позволить мне продолжать разговор с ним, — изрек Чавен. — Ты слышишь меня, дитя мое?

— Деревья! — возвысил голос Кремень. — Они начали… двигаться. И у них появились пальцы. Они окружили наш дом со всех сторон. А тучи уже совсем низко.

— Ты в полной безопасности, — успокаивающим голосом произнес лекарь. — Тебе ничего не угрожает. Ты видишь все, но остаешься невидимым. И то, что ты видишь, не может причинить тебе вреда.

— Я не хочу выходить из дома. Мама запретила мне выходить. Но дверь открылась, и тучи вползли в дом!

— Мальчик мой…

Кремень с трудом выговаривал слова и тяжело дышал, словно после быстрого бега.

— Нет… нет… я не хочу! — жалобно хныкал он, раскачиваясь на скамье.

Тело его словно лишилось костей, стало мягким, как у тряпичной куклы, голова моталась из стороны в сторону, словно кто-то тряс его за плечи.

— Столько глаз вокруг, и все уставились на меня! — пробормотал он, и его слова прервались рыданием. — Где моя мама? Где небо? Где мой дом?

— Прекратите! — возопила Опал. — Своим отвратительным колдовством вы окончательно погубите нашего сына!

— Уверяю вас, сударыня, опасности нет, — с трудом переводя дух, ответил Чавен. — Страшные события, о которых он вспоминает, остались в прошлом и не могут…

Неожиданно Кремень перестал раскачиваться и замер на скамье.

— В камне его больше нет! — произнес он хриплым шепотом. Казалось, чьи-то мощные руки сжимают его горло. — Его больше нет в камне… Он… он во мне!

Мальчик смолк и затих, словно окаменел. Тишина, воцарившаяся в комнате, давила на уши.

— Мы сделали все, что хотели, мой мальчик, — судорожно сглотнув, выговорил Чавен. — Возвращайся в свой дом. Возвращайся в комнату, где стоит зеркало и горит свеча, возвращайся к своим родителям, Опал и Чету!

Кремень поднялся так резко, что перевернул тяжелую скамью. Она упала на ногу Чавену, и дородный лекарь, отпустив несколько крепких словечек, неуклюже отскочил в сторону, потерял равновесие и упал.

— Нет! Нет! — кричал Кремень, и голос его громом наполнял маленькую комнату. — Сердце королевы! Сердце королевы! Там дыра, и он пробрался сквозь нее!

С этими словами он рухнул на пол, словно марионетка, у которой подрезали веревочки.

После многих столетий жизни в сумраке леди Ясаммез было трудно вновь привыкнуть к дневному свету. Даже тусклое, едва проникавшее сквозь завесу туч зимнее солнце резало ей глаза, и она с нетерпением ждала, когда же оно скроется за холмами. Солнечный свет вызывал у нее отвращение, и она с недоумением спрашивала себя: неужели в прошлом она разгуливала по южным землям, под солнцем столь ярким, что оно заставляло все предметы отбрасывать темные тени? О тех временах у нее остались лишь смутные воспоминания.

Она захватила город, принадлежавший смертным, но победа была не полной, пока замок оставался в руках неприятеля. Точнее сказать, то была вовсе не победа, ибо время работало против нее. Ясаммез была готова к огню и крови, к торжеству и поражению, даже к собственной преждевременной смерти. Она не подготовилась лишь к ожиданию. К томительному ожиданию, которое, казалось, продлится до той поры, когда солнце остынет и мир погрузится во тьму. Теперь ей оставалось лишь проклинать Стеклянный договор и собственную недальновидность, из-за которой она сама позволила связать себе руки. Позволила, дабы выгадать всего несколько месяцев жизни для того, кого любила, и в итоге сделать еще более мучительной неизбежную утрату.

Как обычно, изменник ожидал ее на крыльце огромного здания, где она поселилась. Прежде в этом здании располагался не то рынок, не то театр, где смертные устраивали представления, разыгрывая бессмысленные события своего короткого существования. Завидев ее, тот, кого в солнечном мире звали Джил, слуга из таверны, поднял голову и улыбнулся печальной улыбкой. Лицо его обрело столь сильное сходство с лицами смертных, что она с трудом узнала его. Ныне это лицо казалось непроницаемым и спокойным, как маска.

— Доброе утро, госпожа, — произнес он. — Вы намерены убить меня сегодня?

— А у тебя иные планы, Кайин?

То, что совершил над ним король, не давало ей возможности общаться с ним безмолвно, и они изъяснялись на придворном языке Кул-на-Квар. Это наречие использовали сотни различных племен. Леди Ясаммез, не привыкшая даром терять даже безмолвные слова, не могла отделаться от ощущения, что слепой Иннир каким-то тайным способом расстроил ее планы и обвел ее вокруг пальца.

Кайин, спрятав руки под длинное одеяние, поднялся, чтобы последовать за ней внутрь здания. Двое стражников у дверей устремили на госпожу вопросительные взгляды, ожидая, что она прикажет преградить путь диковинному созданию. Но она едва заметно кивнула, и Кайин беспрепятственно вошел.

— Сегодня я не желаю тратить время на разговоры, — предупредила она.

— Тогда я буду молчать, госпожа.

Шаги их гулко отдавались под высокими сводами. В огромном, обшитом деревом зале не было ни души, за исключением нескольких безмолвных слуг в темных одеяниях, наблюдавших за ними с галереи. Ясаммез предпочитала одиночество. В распоряжении ее воинов был целый город, где они могли располагаться по своему усмотрению. Громадный дом всецело принадлежат ей, и это обстоятельство делало присутствие изменника еще более неуместным.

Ясаммез, леди Дикобраз, опустилась в жесткое деревянное кресло с высокой спинкой. Нежеланный гость устроился у ее ног, свернувшись калачиком. Один из слуг выступил из темноты, ожидая приказаний. Госпожа щелкнула пальцами, приказывая ему удалиться. Ей ничего не было нужно. Она осталась ни с чем. Она позволила себя перехитрить и сейчас расплачивалась за свою глупость.

— Я не буду убивать тебя сегодня, Кайин, — изрекла она наконец. — Ты ненавистен мне, но сегодня я не стану тебя убивать. Ступай прочь.

— Какое… странное чувство, — пробормотал тот, словно пропустив мимо ушей ее приказ. — Имя, которое я носил веками, кажется мне чужим. Пока я жил среди смертных, я успел привыкнуть к другому имени — меня звали Джил. Быть может, те годы были сном, но стряхнуть власть этого сна не так легко.

— Значит, сначала ты предал меня, а ныне отказываешься от собственного имени и вместе с ним от собственного народа? — спросила Ясаммез.

Он слегка улыбнулся, явно довольный тем, что ему удалось втянуть ее в разговор. Даже в ту пору, когда Ясаммез приблизила его к себе, как не приближала никого другого, он не отказывал себе в удовольствии преодолеть ее обычную молчаливость. Из всех живущих на свете лишь он один позволял себе подобные вольности. Именно по этой причине его лицо, ныне изменившееся до неузнаваемости, тревожило ее.

— Я никого не предал, госпожа, и вам это прекрасно известно, — произнес он. — Я был слепым орудием — сначала в ваших руках, потом в руках короля. Никто не может упрекнуть меня в измене. Я не в состоянии вспомнить, кем я был месяц назад. Неужели на этом основании вы считаете меня предателем?

— Ты и есть предатель. Ты обманул мое доверие.

— Так, значит, вы доверяли мне? О госпожа, я вижу: в отличие от меня, ваша жестокость вам не изменила. — На губах его появилась язвительная улыбка, однако за насмешкой скрывалась неподдельная печаль. — Король оказался мудрее, чем вы предполагали. Сильнее. Он сделал меня своим слугой. Он послал меня жить среди смертных. И это принесло плоды. С того самого дня никто не умер.

— Никто, кроме жителей солнечного мира. Мы одержали победу.

— И что же дала эта победа нашему народу? Возможность умереть славной смертью? У короля, насколько я понимаю, другие намерения.

— Твой король — глупец.

Кайин предостерегающе вскинул руку.

— У меня нет желания становиться судьей в схватках сильных мира сего, — заявил он. — Вам было угодно возвысить меня, но все же недостаточно высоко, чтобы я взял на себя эту роль.

Он поглядел на нее, возможно ожидая, что его реплика заставит леди Ясаммез устыдиться. Но лицо ее было исполнено ледяного спокойствия. Она уже была стара, когда отец Кайина сражался вместе с ней против незаконного наследника Умади Сва. Получив множество ожогов, он умер в мучениях у нее на руках. Умей она оплакивать чью-то смерть, она плакала бы тогда. Но сейчас она не испытывала ни малейшего стыда, слова Кайина оставили ее равнодушной.

После долгого молчания изменник внезапно рассмеялся.

— Знали бы вы, госпожа, как это странно — жить среди людей солнечного мира. Они вовсе не так отличаются от нас, как вы полагаете.

Леди Ясаммез не удостоила ответом это бессмысленное замечание.

— С тех пор как я вернулся к вам, госпожа, я много размышлял, — продолжал Кайин. — Льщу себя надеждой, что хотя бы отчасти мне удалось постичь намерения короля. В отличие от вас, он не горит желанием уничтожить смертных от мала до велика. Возможно, он считает, что их вина не столь уж велика.

Она пристально посмотрела на него.

— Не исключено, что наш король со всей его непостижимой мудростью, укрепляемой голосами его предков — которые являются и вашими предками, госпожа, — убедился, что мы можем использовать сложившуюся печальную ситуацию к собственной выгоде, — заявил Кайин.

Леди Ясаммез, охваченная яростью, поднялась с кресла. Она приняла устрашающее обличье: иглы ее сверкали, взор метал молнии. В это мгновение Кайин был близок к смерти, как никогда. Однако Ясаммез всего лишь указала ему на дверь трясущимся пальцем, холодным как лед.

Он поднялся и отвесил низкий поклон.

— Я ухожу, госпожа. Вы несете слишком тяжкое бремя, и, чтобы отдохнуть от забот, вам необходимо одиночество. Я буду с нетерпением ждать следующей беседы с вами.

С этими словами он вышел, и комната наполнилась пришедшими в движение тенями.

Феррас Вансен и его спутники были не единственными пленниками длинноголовых. Они обнаружили это после томительно долгого пути через темные лесные заросли, когда добрались наконец до вражеского лагеря. Несмотря на то что Вансен с товарищами убили не менее дюжины собратьев этих существ — особенно отличился в битве Джаир Штормовой Фонарь, — длинноголовые не проявляли к ним особого интереса. Если кому-либо из пленников случалось выйти за проведенную на земле черту, носатые стражники издавали предостерегающие вопли и даже тыкали нарушителя острыми палками; но в остальном узники были предоставлены самим себе.

«Ныне я должен считать Джаира союзником, однако он проявил куда больше враждебности по отношению ко мне и прочим смертным, нежели эти диковинные создания, — рассуждал про себя Вансен. — Зачем они захватили нас в плен, если теперь не обращают на нас внимания?»

Этот вопрос капитан гвардейцев шепотом задал Баррику. Принц безмолвно обратился за разъяснением к Джаиру и передал Вансену ответ воина из страны теней:

«Длинноголовые более напоминают животных, чем людей, и у нас еще будет немало случаев в этом убедиться. Они делают лишь то, к чему их приучили. Если мы раним одного из них или причиним ему какой-нибудь вред, они могут причинить вред нам. Но если мы будем покорны, они просто доставят нас к своему повелителю, как им приказано».

Вансен прекрасно помнил, что повелителем длинноголовых является таинственный Джикуйин, или Джек Чейн, как называл его старый ворон. В нынешних обстоятельствах это странное имя казалось еще более зловещим.

— И как же поступит с нами этот Джек Чейн? — осведомился капитан.

Баррик молчал, прислушиваясь к безмолвной речи безликого воина. Глаза Джаира превратились в красные щелки.

— Он сказал, мы не узнаем этого, пока нас не приведут к Джеку Чейну, — сообщил принц. — Но то, что нас ожидает, вряд ли нас обрадует.

Лагерь длинноголовых походил на одно из изображений, что встречаются в древних иеросольских храмах, — именно так Вансен представлял себе задворки иного мира или подсобные помещения в чертогах богов. На этих задворках нашлось место самым омерзительным созданиям, каких только может представить себе воображение смертного. Среди пленников попадались и косоглазые гоблины с торчащими изо рта устрашающе острыми зубами, и подобные обезьянам преследователи, и даже крошечные уродливые человечки, напоминавшие наспех сделанных фандерлингов. Особенно отталкивающими казались Вансену твари с человеческими телами и головами животных. Они могли передвигаться и на четырех, и на двух конечностях, обладали способностью петь грустные протяжные песни и при этом заливаться слезами. При заунывных звуках их песен капитана королевских гвардейцев невольно пробирала дрожь; он не мог отделаться от мысли, что всем этим монстрам он и его спутники тоже представляются чудовищами. У одних арестантов были скованы руки и ноги, у других крылья грубо связаны за спиной, у третьих — кожаный мешок на голове.

— Клянусь молотом Перина, такого я еще не видел! — потрясение выдохнул капитан гвардейцев. — Что за ужас здесь творится?

— Жители страны теней, — коротко пояснил Баррик, предварительно обменявшись с Джаиром несколькими безмолвными репликами. — Рабы.

— И кому же служат эти рабы? Джеку Чейну, будь он трижды неладен? Но кто он такой, этот молодчик?

Джаир прекрасно понимал речь Вансена, хотя и не мог общаться с ним напрямую. Он широко раскинул свои длиннопалые руки, показывая, что речь идет о некоем огромном и могущественном существе. Затем уронил руки и покачал головой.

— Джаир говорит, Джек Чейн это бог, — пояснил принц. — Нет, незаконнорожденный сын бога. Божество-бастард. — Баррик пожал плечами. — Не знаю, что он имеет в виду. Я понимаю далеко не все, что он говорит. И вообще, я устал.

Их разместили в центре лагеря, чему Вансен был рад — если в таких обстоятельствах уместно говорить о радости. Вместе с другими пленниками они сгрудились под открытым небом, серым, как мокрый камень. Вансен и Баррик сидели на покрытой влажными листьями земле; они тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться и — по крайней мере, этого хотел капитан — ощутить близость другого человеческого существа. Вокруг них сидели, лежали и сновали туда-сюда другие узники, на удивление молчаливые; лишь изредка тишину нарушали лающие звуки чужой речи или блеющий крик. Вансен подумал, что его товарищи по несчастью ведут себя в точности как животные, ожидающие у бойни своего смертного часа.

— Мы должны убежать, ваше высочество, — прошептал он, наклонившись к уху принца. — Как только мы окажемся на свободе, надо отыскать путь в солнечный мир. Если мы надолго застрянем в этом проклятом краю вечных сумерек, в окружении этих жутких тварей, мы скоро лишимся рассудка.

— Может быть, капитан, тебе и в самом деле угрожает эта опасность, — со вздохом изрек Баррик. — А я лишился рассудка давным-давно.

— Прошу вас, ваше высочество, не надо так говорить…

— Я тоже тебя прошу! — Принц на миг вышел из привычного состояния апатии и резко повернулся к Вансену. — Давай обойдемся без разговоров о том, что мне надо и чего не надо делать! Неужели ты искренне веришь, что я способен что-то изменить по собственной воле? Посмотри на меня, Вансен! Как ты думаешь, почему я здесь? Почему я отправился в поход с армией? Я тебе отвечу. Потому что в мозгу у меня язва, и она пожирает меня заживо!

— Что… что вы имеете в виду?

— Ничего, — отрезал принц. — Забудь о том, что я сказал. И по возможности не слишком досаждай мне своими заботами.

С этими словами Баррик сжался в комок, обхватив руками колени и уткнувшись в них подбородком.

— А вам известно, почему я последовал за вами, ваше высочество? — не унимался капитан стражников.

Ему казалось, царящие вокруг сумерки входят в его жилы и отравляют кровь. Вансен не сомневался — еще несколько дней, и он тоже впадет в безысходную апатию.

— Потому что об этом меня просила — точнее, умоляла — ваша сестра. Она умоляла меня спасти вас.

— Она что, считает меня беспомощным младенцем? — вскинул голову Баррик, и в глазах его вновь сверкнули молнии. — Я могу сам о себе позаботиться!

— Принцессе это прекрасно известно, — примирительно отозвался капитан королевских гвардейцев. — Но она любит вас, и ей нет дела до того, как вы относитесь к самому себе. Ведь кроме вас у нее никого не осталось.

— Кто дал тебе право рассуждать об этом! — процедил Баррик. — Ты простой солдат, и никто больше.

Судя по злобному взгляду принца, он едва сдерживал желание ударить капитана. Джаир, сидевший чуть поодаль, повернулся и наблюдал за ними.

— Вы правы, ваше высочество, я всего лишь простой солдат. Я не представляю, каково это — быть принцем и страдать от своего высокого положения. Но я знаю, что значит потерять отца и других близких родственников. Мои отец и мать давно в могиле, из их пятерых детей в живых остались только я и две мои сестры. Увы, мне не раз случалось терять друзей. Одного из них проглотил демон, и это случилось, когда я впервые попал в этот проклятый край. Иными словами, я видел смерть достаточно часто, чтобы понять: тот, кто не думает о собственной жизни, является законченным эгоистом.

Баррик внимал его тираде, раскрыв рот. Злобное выражение на его лице сменилось удивлением.

— Ты считаешь меня законченным эгоистом? — мрачно буркнул он.

— Вы находитесь в таком возрасте, ваше высочество, когда эгоизм неизбежен, — пожал плечами Вансен. — Но прежде чем отправиться в путь, я разговаривал с вашей сестрой. Я видел ее лицо, когда она молила спасти вас и повторяла, что не вынесет новой утраты. Да, я простой солдат, как вы справедливо изволили заметить, ваше высочество. Но будь я даже нераскаявшимся злодеем, сердце мое дрогнуло бы при виде отчаяния принцессы Бриони. Она дала мне поручение, которое я считаю высокой честью. И я сделаю все для вашего спасения, даже если вы вознамерились погубить себя.

Баррик погрузился в молчание. Лицо его уже не было ни гневным, ни удивленным; принц надел свою обычную непроницаемую маску бесстрастия.

— Ты влюбился в мою сестру, — внезапно произнес он. — Я угадал? Признайся, Вансен.

Феррас Вансен почувствовал, что щеки его предательски зарделись, и порадовался тому, что принц не заметит этого в сумерках.

— Разумеется, я люблю и почитаю принцессу Бриони, ваше высочество, — отчеканил он. — Она моя повелительница, так же как и вы. Как все подданные, я питаю к ней…

— Не пытайся заморочить мне голову, Вансен, — перебил принц. — Не забывай, я действительно твой повелитель и по возвращении домой могу наказать тебя за обман. И откуда у тебя взялась эта манера играть словами? Если я спрошу тебя, не вторглись ли в нашу страну враги, ты, судя по всему, ответишь: «Нет, ваше высочество, просто нас посетило значительное количество гостей».

Последняя реплика принца невольно рассмешила Вансена. Он так давно не смеялся, что забыл, как это делается, и испытал почти болезненное ощущение.

— Но, ваше высочество, какие бы чувства я не питал к вашей сестре, как я могу говорить о них? — произнес он едва слышно. — Это было бы с моей стороны непозволительной дерзостью. Одно могу сказать: если понадобится отдать жизнь за принцессу Бриони, я сделаю это без малейшего колебания.

— Вот как, — равнодушно бросил Баррик. — Похоже, нас собираются кормить, — заметил он после недолгого молчания.

— Кормить?

— Ну да, — махнул рукой принц. — Видишь, они тащат какие-то корзины? Уверен, угощение будет щедрым и изысканным.

Принц состроил забавную гримасу и на мгновение снова превратился в мальчишку четырнадцати-пятнадцати лет.

— Разумеется, ты сознаешь, что твои шансы слишком ничтожны, — изрек он совсем другим тоном.

— О чем вы, ваше высочество?

— Не надо притворяться дурачком, капитан. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю, — вздохнул Вансен.

— Но ты любишь упущенные возможности. Любишь оказывать услуги, за которые не получишь благодарности. Я видел, как ты помог спастись той мерзкой птице. — Баррик сказал это с улыбкой, на вид почти добродушной. — Я догадываюсь, что не мне одному пришлось научиться жить без надежды на лучшее. Это не слишком приятно, но ко всему можно привыкнуть. Со временем ты забываешь, что это такое — надеяться и верить в радостный поворот судьбы. — Принц опустил голову, пристально глядя на свои согнутые колени. — Кстати о поворотах судьбы. Сюда идут наши хозяева. Наверняка хотят нас порадовать.

Двое длинноголовых, приблизившихся к пленникам, показались Вансену похожими на гигантских кузнечиков. Впрочем, при этом в их наружности было что-то собачье. Ноги этих созданий мало отличались от человеческих, но пятки не касались земли, и чудовища балансировали на пальцах, словно крысы, которых заставили встать на задние лапы. Взгляд глубоко посаженных глаз никоим образом не обнаруживал присутствия человеческого разума, но все-таки свидетельствовал о том, что длинноголовые — не просто диковинные животные. Один из них издал протяжный звук, зачерпнул что-то ковшом из корзинки, которую держал второй, и протянул ковш Вансену.

«Я попал в мир оживших сказок, — подумал капитан королевских гвардейцев, вспомнив, как отец по вечерам развлекал детей историями о морских приключениях и как мать рассказывала о ведьмах и эльфах, обитающих среди высоких холмов. — Точнее, я попал в ночной кошмар, ставший явью».

Взглядом он указал длинноголовым на свои руки в кандалах и громко произнес:

— Я не могу есть со скованными руками.

Тюремщик не обратил на его слова ни малейшего внимания. Он опрокинул ковш, и в ладонях капитана оказалось несколько холодных картофелин. Оделив таким же образом Баррика, длинноголовые направились к другим пленникам.

После нескольких неудачных попыток отправить картофель в рот Вансен понял, что может есть одним лишь способом — если встанет на четвереньки и, опустив руки на землю, будет хватать безвкусный картофель ртом, подобно собаке.

Когда все пленники получили скудную пишу, длинноголовые вернулись к костру и тоже принялись за еду. Вскоре с едой было покончено. Тюремщики приказали арестантам подняться на ноги и продолжать путь. Весен заметил, что длинноголовые отнесли на повозку, где лежали пожитки рабов, несколько пар кандалов. Это навело его на грустные догадки о происхождении мяса, которым тюремщики только что утоляли голод.

Баррик и раньше замечал, что страна теней действует на него угнетающе Теперь же, когда он стал пленником, каждый сделанный по принуждению шаг все глубже погружал его в пучину уныния. Дело было не только в том, что завеса тумана сгустилась вновь, затрудняла дыхание и превращала вечные сумерки в непроглядную ночную тьму. И даже не в тягостных предчувствиях, не оставлявших пленников. Помимо всех этих печальных обстоятельств принца терзало что-то еще, и он не мог определить, что именно. После того как они вышли на старую дорогу, идти стало легче, но уныние Баррика ничуть не развеялось.

Не в силах понять, что с ним происходит, принц спросил об этом Джаира. Воин сумеречного племени был подавлен почти так же, как и его спутник.

«Да, меня тоже что-то гнет, — признался он. — Я испытываю небывалый упадок духа, но не могу сказать, каковы его причины. Джикуйин, с которым нам предстоит встретиться, — лишь одна из этих причин. Более я ничего не могу сказать, ведь, как ты знаешь, рана сделала меня слепым».

«Но быть может, к тебе вернется прежняя прозорливость? — спросил юноша. — Ты сумеешь излечиться от этой слепоты, как ты ее называешь?»

«Не знаю, — последовал ответ. — Никогда прежде я не страдал от такого недуга и не могу сказать, проходит ли он со временем».

Джаир сделал своими длинными изящными пальцами непонятный знак.

«В любом случае, вряд ли мы проживем достаточно долго, чтобы это выяснить», — добавил безликий воин.

«Но почему нас захватили в плен? — не унимался принц. — Разве этот Джикуйин воюет с твоим королем?»

«Нет, никакой войны нет, равно как нет и повода для нее, — беззвучно ответил Джаир. — Джикуйин очень стар и очень жесток, и наш король не может сравниться с ним в жестокости. Чтобы брать пленников, Джикуйину не нужно войны. Мы сдались врагам, и потому нас захватили в плен. Но невозможно было сопротивляться такой орде…»

И он указал на длинноголовых, бредущих справа и слева от арестантов. Толпа их была так велика, что простиралась вдаль, насколько у принца хватало взгляда.

«Пленники вроде нас здесь большая редкость, — продолжал Джаир. — Что касается прочих чудовищ, их в этих краях не меньше, чем камней и деревьев. Всех нас ведут в одно и то же место, но лишь потому, что длинноголовые не в состоянии понять, какая диковинная добыча им попалась. — Джаир широко раскрыл глаза. Это означало, что собеседник Баррика предался тяжелым раздумьям. — Но можешь не сомневаться, как только их повелитель увидит нас, он удостоит нас особого внимания. И прежде всего пожелает узнать, с какой целью смертные снова явились в его земли».

«Почему снова? — удивился принц. — Я никогда прежде не видел этого Джикуйина и не бывал в его землях».

«Джикуйин объявил эти земли своей собственностью задолго до того, как смертные пришли в эти края и построили Северный Предел, — пояснил воин страны теней. — В великой битве Джикуйин был ранен, и, когда миновала година Великой Крови, он на много лет погрузился в целительный сон. Имя его было предано забвению и упоминалось лишь в древних легендах. Прежде чем он пробудился, мы прогнали смертных из Северного Предела. По нашему счету, это было совсем недавно. Когда смертные покинули наши земли, мы призвали мантию, дабы люди солнечного мира никогда более не проникали в эти края и держались от них как можно дальше».

«Но почему вы так не хотите, чтобы смертные проникали за Границу Теней?»

«Почему? Да потому что, дай вам только волю, вы заполните наши земли, как саранча! — Джаир презрительно сощурился, и глаза его превратились в багровые щелки. — Вы уже принесли нам немало бед в прошлом! Уничтожили огромную часть нашего народа и захватили наши владения!»

«Я тут ни при чем, — попытался оправдаться Баррик. — Все это сделали люди моего племени. Но не я».

Джаир вперил в принца долгий взгляд, потом резко отвернулся.

«Прошу прощения, — беззвучно произнес он. — Я забыл, с кем разговариваю».

Между тем процессия миновала узкий перешеек между двумя холмами и вышла в каменистую долину. Над дорогой возвышалась груда камней — руины исполинских древних ворот.

«Во имя святого Тригона это что за развалины?» — выдохнул Баррик.

«Не божись. По крайней мере, здесь», — предостерег принца Джаир.

«Но что это такое?»

Колонна пленников остановилась. Те, у кого еще оставались силы, глазели на две огромные колонны из серого с прожилками камня, стоявшие по обеим сторонам от дороги. Несмотря на то что верхушки колонн были отломаны, они возвышались над самыми высокими деревьями. Полуразрушенные, поросшие кустарником каменные стены раскинулись крыльями гигантской птицы.

«Это даже хуже, чем я опасался».

Мысли воина сумеречного племени внезапно стали тихими, как потрясенный шепот, и принцу стоило большого труда их уловить.

«Джикуйин покинул свое пристанище в Северном Пределе и переселился в новое жилище… в Великой Пропасти. Перед нами — внешние ворота его обители».

— Бьюсь об заклад, здесь нас подстерегают новые напасти, — раздался голос Ферраса Вансена.

Капитан королевских гвардейцев тоже чувствовал, что от этого места исходит нечто зловещее, и дело вовсе не в исполинских размерах и древности представшего перед ними сооружения. Он с тревогой взглянул на Баррика, словно боялся, что неведомая враждебная сила проникнет в поврежденное сознание принца.

— Джаир говорит, это место называется Великая Пропасть, — сообщил Баррик. — Точнее, перед нами ворота, ведущие туда.

— Великая Пропасть? — Вансен нахмурился. — Кажется, мне доводилось слышать это название. Еще в те времена, когда я был ребенком…

Длинноголовые, сердито шипя, прошли вдоль колонны пленников. На ходу они раздавали тычки и удары палками, и в конце концов даже самые упрямые арестанты поняли, что сопротивление бесполезно, и покорно вступили под каменный свод ворот. Он был сплошь покрыт причудливой резьбой с изображением лиц, лишь отдаленно напоминавших человеческие. У некоторых было множество глаз, у других — по одному, и все эти глаза мрачно взирали на путников.

Зрелище, открывшееся пленникам за воротами, усилило их беспокойство. Широкая, вымощенная булыжником дорога вела в долину, почти скрытую завесой густого дымного тумана. С обеих сторон вдоль дороги тянулись ряды огромных каменных скульптур. В большинстве своем они изображали самые обычные вещи увеличенного размера: наковальни размером с дом, исполинские молоты и прочие инструменты, огромные и неподъемные. Другие скульптуры представляли собой странные приспособления — Баррик никогда прежде не видел таких и об их назначении не имел ни малейшего понятия. Статуи, несомненно, были очень древними, дождь и ветер покрыли их глубокими трещинами, ползучие растения опутали густой сетью. Некоторые изваяния упали со своих постаментов, их обломки выглядывали из грязи и сухих листьев. Создавалось впечатление, что неведомые жители этих краев однажды ночью собрали пожитки и ушли прочь, оставив дорогу разрушаться от времени и непогоды.

Хотя вокруг не было ни одной живой души, а может быть, именно по этой причине чувство тревоги, томившее Баррика, стало еще более острым. Даже длинноголовые притихли и подгоняли пленных не пронзительными выкриками, а нечленораздельным бормотанием.

«Где мы? — беззвучно обратился принц к Джаиру. — Это и есть Великая Пропасть, о которой ты говорил?»

«Именно здесь боги впервые разбили поверхность земли в поисках…»

Всего десять дней назад Баррик не верил в богов. Но в этом жутком и таинственном месте любое воспоминание о богах заставляло его сердце болезненно сжиматься.

«В поисках чего?» — нетерпеливо спросил он.

Джаир покачал головой. Баррик чувствовал, что на душе у его спутника тоже лежит свинцовая тяжесть, пожалуй, еще более гнетущая, чем та, что томила его самого. Воин из страны теней понурил взгляд, спина его согнулась. Сейчас он походил на осужденного, понуро бредущего к виселице. Казалось, ему стоит больших усилий вдыхать и выдыхать тяжелый дымный воздух. Мысли его тоже отяжелели, как камни, и Баррик чувствовал усталость, когда пытался понять их.

«Сейчас я не могу… говорить с тобой… — прозвучал у него в голове прерывистый голос безликого воина. — Я должен понять, что все это означает… Я должен подумать…»

Баррик повернулся к Феррасу Вансену.

— Капитан, ты сказал, тебе знакомо это название. И что же ты слышал о Великой Пропасти?

— Увы, ваше высочество, у меня остались лишь смутные воспоминания. В детстве мы с братьями и сестрами любили пугать друг друга страшными историями. В одной из них говорилось о Великой Пропасти. Но что именно, я давно забыл… — Вансен сдвинул брови. — А что рассказал ваш приятель?

Баррик бросил быстрый взгляд на воина сумеречного племени, потом вновь повернулся к Вансену.

— Он говорит недомолвками. По его словам, боги разбили здесь поверхность земли. Но я так и не понял, когда и с какой целью. Больше он ничего не сообщил. — Принц протер глаза, словно надеялся, что гнетущее зрелище развеется, как мираж. — Скверное место, я это чувствую. А ты?

— Мне тоже не по себе, — кивнул капитан гвардейцев. — Дышать так тяжело, словно воздух отравлен, и не только дымом. Нет, даже не отравлен, а просто омерзителен. Честно признаюсь, ваше высочество, у меня душа уходит в пятки.

— Что ж, приятно слышать, что не на меня одного эти места нагнали страху, — невесело усмехнулся Баррик. — Как ты думаешь, что нас ожидает? Куда нас ведут?

— Боюсь, мы узнаем это скорее, чем нам того хотелось бы, ваше высочество. И сейчас нам лучше подумать о том, как устроить побег.

Баррик потряс кандалами, которые казались особенно громоздкими на его тонких мальчишеских запястьях.

— У тебя что, припрятан напильник? Если нет, о побеге нечего и мечтать.

— Благодарение богам, ваше высочество, они не связали нам ноги, — ответил капитан. — Значит, мы можем бежать. А когда окажемся на свободе, придумаем, как избавиться от кандалов.

— Ты полагаешь, эти уроды позволят нам убежать? — Баррик указал на ближайшую пару длинноголовых, шагавших вдоль колонны пленников странной прыгающей походкой. — Хоть на ногах у меня нет кандалов, я вряд ли выиграю у них состязание в беге.

— Принц Баррик, Книга Тригона учит нас никогда не расставаться с надеждой, — изрек капитан торжественно, что показалось принцу до крайности нелепым. — Будем молить милостивых пророков замолвить за нас словечко на небесах. Быть может, боги снизойдут к нам и найдут способ нам помочь.

— По правде говоря, именно богов я сейчас боюсь больше всего, — едва слышно признался Баррик.

Принц все чаще становился таким, каким был прежде, и это обстоятельство пробуждало в сердце Вансена надежду, разгоняя мрак угрюмого дня. Возможно, подумал капитан гвардейцев, на Баррика благотворно действует то, что Джаир Штормовой Фонарь погрузился в молчание, отказавшись от безмолвных бесед.

«Не исключено, что принц окончательно оправится от наваждения, когда его поведут на казнь, — с мрачной иронией подумал Вансен. — Утешает лишь то, что я разделю его судьбу, какой бы она ни была. Лучше погибнуть, чем сообщить принцессе Бриони, что мне не удалось уберечь ее брата. Но где же сейчас принцесса? — с тревогой спрашивал он себя. — Скорее всего, в осажденном замке. Вряд ли воины народа кваров, как называет их Джаир, разгромили нашу армию с такой легкостью и остановились за пределами города…»

Мысль о том, что принцесса Бриони стала пленницей злобных чудовищ, пронзила капитана королевских гвардейцев невыносимым ужасом. Тревога о собственной участи не шла ни в какое сравнение с этим. Вансен хотел прогнать кошмарные предположения, но это было выше его сил.

«Возможно, принцессе удалось бежать вместе с придворными и советниками, — попытался успокоить себя Вансен. — Где бы она ни была, всемогущий Перин не оставит ее своим покровительством. Перин и милостивая Зория, его непорочная дочь, чьим именем всегда клялась принцесса».

Никогда прежде капитан гвардейцев не молился богине-девственнице, но сейчас он попытался вызвать в воображении ее прекрасный лик, исполненный доброты и снисхождения.

— Защити ее своей дланью, милостивая Зория, огради от всех бед и напастей, — прошептал он одними губами.

«Любопытно, думает ли о пас Бриони, — пришло ему в голову мгновение спустя. — Разумеется, она постоянно тревожится о брате. Но подумала ли она обо мне хотя бы раз? Помнит ли она мое имя?»

Капитан тряхнул головой, отгоняя грустные рассуждения. Что может быть глупее, чем вздыхать о принцессе, сказал он себе. Ведь их разделяет непреодолимая пропасть. Впрочем, сетовать на горький удел, забросивший его в эту проклятую сумеречную страну, ничуть не менее глупо.

«Ты слишком много думаешь, Феррас Вансен, — одернул себя капитан. — Солдату это не пристало. Так частенько говорил старый Донал Маррой, и он был совершенно прав».

Казалось, ряд разбитых статуй и древних камней будет тянуться бесконечно. В большинстве своем стоявшие вдоль дороги постаменты были пусты, на многих сохранились лишь жалкие обломки самой причудливой и загадочной формы. В долине почти не было деревьев, ее сплошь покрывали поросшие кустарником кочки, делавшие ее похожей на небритый подбородок покойника.

Вансен все острее ощущал, что к запаху дыма, пропитавшему все вокруг, примешивается какой-то другой, новый, чрезвычайно едкий запах. Казалось, что он исходил из отверстий в земле, зиявших по обеим сторонам дороги.

«Что же скрывается там, под землей? — невольно задавался вопросом капитан. — Благоуханными эти края никак не назовешь».

— Там шахты, — ответил Баррик, когда Вансен задал вслух занимавший его вопрос. — Джаир говорит, это первые шахты, построенные его народом. Это было давно, очень давно. Впрочем, копать здесь они начали еще раньше. На многие мили вокруг земля изрыта.

— И что же они искали?

— Не знаю, — пожал плечами Баррик. — А Джаир ничего не говорит. — Принц махнул здоровой рукой в сторону безликого воина, как будто дремавшего на ходу. — Он по-прежнему погружен в свои думы.

Дорога, как полагал Вансен, в древние времена была руслом пересохшего потока. Она вела вверх, в холмы. На высоте туман оставался таким же густым, и благодаря его плотной завесе пейзаж, усеянный гнилыми пнями и искрошившимися от времени валунами, казался еще более безрадостным. Дорога устремлялась все выше, однако капитан понял, что она вряд ли приведет их к зубчатой скалистой гряде, возвышавшейся над долиной, — разве только вскоре перед ними предстанет лестница высотой в полмили.

Баррик с испугом взглянул на острые голые вершины.

— На такие скалы нам никогда не забраться, — пробормотал он. — Они привели нас в тупик. Вероятно, рабы им не нужны. Похоже, они собираются убить нас в этом веселеньком местечке.

— Чтобы нас убить, нет нужды проделывать такой длинный путь, ваше высочество, — успокоительно заметил Вансен. — Думаю, впереди есть какая-то потайная тропа через скалы.

Однако сам капитан отнюдь не был в этом уверен, хотя старался убедить принца. Он чувствовал, как страх проникает ему в кровь, заставляя сердце бешено биться. Вскоре они окажутся перед глухой скалистой стеной, длинноголовые наставят на них острые копья, и все будет кончено…

Дорога поднималась вверх ступенями, на которых Вансен то и дело спотыкался, с трудом удерживая равновесие. Если ступени были особенно высокими, он поворачивался к принцу и, не обращая внимания на сердитые взгляды Баррика, помогал ему вскарабкаться наверх. Подъем становился все круче, у пленников перехватывало дыхание.

— До чего надоела… эта проклятая лестница… — с трудом произнес запыхавшийся Баррик.

Они шли без отдыха уже несколько часов, и каждая новая ступень становилась все более мучительным препятствием.

— Похожа на ту, что ведет в главный храм у нас дома, — сказал юноша. — Только во много раз больше.

Принц замолчал, отдуваясь. Прочим пленникам подъем тоже стоил отчаянных усилий: некоторые из них были слишком малы ростом и не могли преодолеть ступени без посторонней помощи. Длинноголовые беспрестанно сновали туда-сюда, подталкивая отстающих палками и издавая раздраженные звуки.

— Джаир сказал, это она и есть, — неожиданно сообщил Баррик.

— Что значит «она»?

— Великая Пропасть. Вход в древнюю шахту. — Баррик на мгновение закрыл глаза, прислушиваясь к беззвучному голосу своего собеседника. — Джаир сказал, нам следует держать друг друга за руки. Если нас разлучат, это хуже смерти.

— Судя по всему, здесь нас ожидает немало развлечений, — с деланым легкомыслием бросил Вансен, стараясь не выдать охватившей его тревоги.

Они продолжали подъем по гигантской лестнице. Ступени ее были шире, чем на улице Фонарей в Тессисе. На самой вершине зиял огромный проем, куда мог бы поместиться дом в несколько этажей. Там царила непроглядная тьма, по сравнению с которой стоявшие среди скал сумерки казались ярким солнечным светом.

— Помяните мои слова, без драки не обойдется, — шепнул Вансен на ухо Баррику.

Он крепко сжал хрупкую мальчишескую ладонь, и на мгновение ему почудилось, что время повернулось вспять и он держит за руку одного из своих младших братьев.

— Ни одно из живых созданий, даже не обладающих человеческим разумом, не позволит безропотно втащить себя в эту дыру.

Однако никакой драки не случилось: пленники были не в состоянии дать отпор своим тюремщикам. Сбившись в кучу у жуткого проема, они оглашали воздух жалобными стенаниями. Некоторые садились на землю, всем своим видом показывая, что дальше не пойдут, другие поворачивались к пропасти спиной. Но длинноголовые были готовы к этому. Они набросились на свое стадо, раздавая тычки, пинки и удары. Самых упрямых они даже кусали. Вскоре слабое сопротивление было сломлено, и пленники покорно побрели к зияющему проему. При этом многих затоптали ногами, и они, стеная и обливаясь кровью, остались лежать на земле.

«Возможно, этим бедолагам повезло больше, чем остальным», — отметил про себя Вансен.

— Может, попробуем убежать сейчас? — прошептал Баррик. — Пока нас не затолкали в эту кромешную темноту?

— Не думаю, что сейчас подходящий момент, — покачал головой Вансен. — Конечно, мы не знаем, что нас ждет внутри. Но я уверен, у нас еще будет шанс для побега.

Капитану гвардейцев отчаянно хотелось верить в собственные слова, но это было выше его сил.

Увлекаемые потоком дрожащих от страха странных существ, они миновали проем и оказались в бесконечно длинном туннеле, тускло освещенном факелами. Петляя, туннель устремлялся вниз, в самое сердце горы.

Пелайя сама не могла объяснить, почему она стала проводить в саду гораздо больше времени, чем прежде. Она приходила туда даже в такие ненастные дни, как сегодняшний, не обращая внимания на хмурое серое небо и пронзительный ветер с моря. Бесспорно, одна из причин состояла в том, что ее отец граф Перивос был в последнее время очень занят. Дела отнимали у коменданта крепости все время, так что Пелайя и другие дети графа редко видели отца. Иногда осмотр городских укреплений затягивался допоздна, и Перивосу приходилось ночевать в Архивной палате. Домой он заглядывал лишь для того, чтобы переодеться. Но в сад Пелайю увлекало любопытство, которое возбуждал в ней знатный узник — Олин, король Олин, ныне упоминавший свой высокий титул с горькой насмешкой. Беседы с королем неизменно доставляли девочке удовольствие, хотя уже не волновали так, как это было в первый раз. Тогда она понятия не имела, что за человек сидит на скамейке в саду, а ее подруги с замиранием сердца наблюдали, как она подошла к незнакомцу и представилась ему. Судя по ужасу, застывшему тогда на лицах девочек, они были так потрясены, словно Пелайя спрыгнула с крепостной стены и поплыла в сторону Ксанда.

Рядом с королем Олином Пелайя чувствовала себя взрослой, и потому встречи с ним были особенно приятны. Короля разговоры с новой знакомой тоже радовали, хотя он не смог скрыть некоторого разочарования, когда девочка не смогла сообщить ему новостей о его родной стране. Пелайя знала, что в стране Олина идет война, что один из его сыновей погиб, а другой сын и дочь бесследно исчезли. Вспоминая о детях, король пытался не давать воли чувствам, но иногда Пелайя замечала, что он с трудом сдерживает слезы. Правда, к нему мгновенно возвращалось самообладание, и, глядя в его непроницаемое лицо, девочка начинала сомневаться в том, что этот человек был недавно близок к слезам. Несомненно, он был необычным человеком, необычным даже для короля. Его настроение часто менялось, и, хотя он всегда был изысканно вежлив, порой в присутствии Олина Пелайя терялась. Она признавалась себе, что ее отец, отличавшийся выдающимся умом, по сравнению с королем был человеком самым заурядным. Иногда ей казалось, что истинные чувства Олина Эддона пребывают в плену — таком же суровом, как его собственное заточение.

Узнику не часто разрешали выходить в сад, прогулка позволялась ему лишь несколько раз в десятницу. Пелайя полагала, что со стороны лорда-протектора Иеросоля это до крайности жестоко. Она обещала себе набраться смелости и поговорить с отцом — ведь именно он заправлял всеми делами в крепости. Однако ей не хотелось сообщать отцу о своем новом знакомстве, хотя в дружеских чувствах, которые она питала к иноземному королю, не было ничего предосудительного. Граф Перивос заслуженно считался человеком весьма практического склада: он полагал, что людям следует совершать лишь те поступки, какие приносят им пользу. Пелайя очень сомневалась, что отец сочтет беседы с пленным королем полезными для нее. Впрочем, слухи об этой странной дружбе, вне всякого сомнения, дошли до графа. Но он воздержался от каких-либо замечаний — возможно, из-за уверений Телони, что в невинной прихоти Пелайи нет ничего опасного. Так или иначе, Пелайя предпочитала не искушать судьбу и оставить все как есть.

Бриони прекрасно понимала: если она хочет выжить, надо уйти как можно дальше от Ландерс-Порта. Тем не менее на протяжении двух дней она бродила поблизости от городских стен, ночевала где придется и прислушивалась к разговорам путешественников, только что покинувших город. Надежда выяснить что-нибудь об участи Шасо не оставляла принцессу. Прохожие только и говорили, что об опустошительном пожаре, унесшем жизнь одного из самых богатых городских купцов. Никто не сомневался в том, что все домочадцы Эффира дан-Мозана тоже погибли в огне — за исключением женщин и старого слуги, которого Бриони видела на пепелище.

Наконец последние надежды растаяли. Бриони не сомневалась — люди барона Йомера знают, что она осталась в живых, и ищут ее повсюду. Мужской наряд вряд ли мог служить ей надежной защитой, особенно если учесть, что это был наряд молодого уроженца Туана, а Бриони, утратившая поддельную смуглость, ничуть не походила на темнокожих туанцев. Принцесса старательно терла лицо и волосы грязью, чтобы их природный цвет не слишком бросался в глаза. Но она понимала, что стоит ей встретить по-настоящему въедливый взгляд, и обман мгновенно будет раскрыт. Иного выхода, кроме как уйти из Ландерс-Порта, не оставалось. Если враги ее схватят, значит, Шасо умер напрасно, говорила себе Бриони. Мысль эта причинила ей невыносимую боль и в то же время заставила стряхнуть оцепенение, в котором она пребывала после катастрофы. Потеряв Шасо, принцесса чувствовала себя беспредельно одинокой. Если бы мерзкий предатель Талибо ожил и появился перед ней, с каким наслаждением она убила бы его во второй раз!

Сестра Утта невероятно долго возилась, убирая с единственного кресла книги и свитки пергамента. Наконец она закончила, и Мероланна обессиленно рухнула в кресло. Утта убедилась, что у старой герцогини всего лишь легкое головокружение, и стала искать место для себя; голова у жрицы тоже шла кругом. Задача оказалась не из легких, ибо к взводу крошечных солдат, застывших на полу в карауле, присоединился целый выволок столь же миниатюрных придворных. В результате сестра Утта не могла шагу ступить без риска раздавить кого-то из крошечных человечков. Кабинет короля Олина словно превратился в площадку для самой грандиозной игры в куклы, какая только могла возникнуть в богатом воображении маленькой девочки. Все взоры были устремлены к камину, где на своем висячем помосте восседала королева Башенная Летучая Мышь. Облик королевы крышевиков дышал сдержанным достоинством и изяществом. Казалось, она обладает нормальными человеческими размерами и с легким недоумением взирает на представших перед ней гигантов — герцогиню и жрицу Зории.

— Что вы можете сообщить о моем сыне? — дрожащим голосом спросила Мероланна, обмахиваясь свитком пергамента. — Откуда вы вообще о нем знаете?

Сестра Утта никак не могла взять в толк, что происходит. Она прожила в замке двадцать лет, и ей было хорошо известно, что вдовствующая герцогиня бездетна.

— Вы хорошо себя чувствуете, ваша светлость? — осторожно осведомилась она.

— Хорошо, если не считать помешательство признаком дурного самочувствия, — махнув рукой в сторону монахини, заявила Мероланна. — И поскольку я боюсь за свой бедный рассудок, я особенно рада вашему обществу, сестра Утта. Вы ведь видите и слышите то же самое, что и я.

— Вы имеете в виду крошечных человечков, ваша светлость? Да, как ни странно, я их вижу.

Королева Башенная Летучая Мышь воздела изящные ручки, призывая своих собеседниц успокоиться и, возможно, извиняясь перед ними за то, какое потрясение им пришлось пережить.

— Простите, если я заставила вас усомниться в здравости вашего рассудка, герцогиня Мероланна, — молвила она. — Я не могу объяснить, откуда к нам попали сведения о судьбе вашего сына. Но заверяю вас, мы никоим образом не имели намерения нарушить неприкосновенность вашей личной жизни — Королева улыбнулась, показав крохотные жемчужины зубов. — Но более ничего я не могу вам сообщить. Мы предлагаем вам сделку, и ваше право — принять наши условия или отказаться.

— И какого рода эта сделка? — подала голос сестра Утта.

— Не надо тратить лишних слов, — не дожидаясь ответа королевы, заявила Мероланна. — Скажите мне просто, что вам от меня надо. В деньгах вы вряд ли нуждаетесь, так, может, вам нужны съестные припасы? Если верить старым сказкам, народ крышевиков живет в темных мрачных норах и наверняка страдает от голода…

— Стол наш куда богаче и разнообразнее, чем вы полагаете, герцогиня, — с улыбкой изрекла королева Башенная Летучая Мышь. — В таком огромном замке, как этот, множество припасов пропадает зря, и нам не составит труда добыть себе пропитание, даже если численность нашего народа увеличится втрое. То, что мы хотим от вас получить, не имеет отношения к материальным благам. И мы заботимся не о себе…

— Умоляю, не надо лишних слов, — повторила Мероланна, и в голосе ее зазвучало откровенное раздражение. — Не пытайтесь затевать со мной игры, сударыня. Если вам известно о существовании моего сына, значит, вы должны понимать: я пойду на все, чтобы получить сведения о его судьбе. Говорите без обиняков, что вы от меня хотите.

— Но я не могу этого сделать. Мы сами этого не знаем.

— Что? — возвысила голос старая герцогиня, приподнялась с кресла и тут же упала назад, яростно обмахиваясь пергаментным свитком. — Вы что, морочите мне голову? Но это слишком жестоко и бессмысленно…

— Прошу, ваша светлость, выслушайте меня. — Королева крышевиков говорила спокойно и мягко, но в голосе ее слышались властные нотки. — Мы не пытаемся морочить вам голову и не затеваем жестоких игр. Повелитель Вершины, которому все мы обязаны своим существованием, приказал нам встретиться с вами и передать вам его слова.

— Значит, у вас есть не только королева, но и король?

Сестра Утта, примостившаяся на стуле, поднялась, подошла к Мероланне, положила руку на ее плечо и ощутила, что герцогиню сотрясает дрожь.

— Не в том смысле, который придаете слову «король» вы, люди, — покачала головой Башенная Летучая Мышь. — Здесь, в мире живых, народом крышевиков правлю я. Но все мы верные слуги повелителя Вершины, которому подвластно все сущее.

— Так, значит, это ваш бог?

— Вы можете называть его так, — кивнула головой маленькая королева. — Но мы зовем его просто — повелитель.

— Скажите наконец, чего вы хотите от меня? — тяжело вздохнув, спросила герцогиня.

Сестра Утта почувствовала, что ее дрожь усилилась.

— Вы должны пойти с нами. И своими ушами услышать то, что скажет вам повелитель Вершины.

— Вы отведете нас… к своему богу?

Несколько мгновений назад сестра Утта полагала, что ее уже ничем не удивишь. Однако действительность превзошла самые смелые ожидания жрицы Зории.

— Некоторым образом, — кивнула королева крышевиков. — Не беспокойтесь, никто не причинит вам ни малейшего вреда.

Герцогиня Мероланна повернулась к сестре Утте. На ее лице застыло странное выражение — смесь отчаяния и решимости. Те же самые чувства звучали в ее голосе, когда она произнесла:

— Ведите нас, куда хотите. На крышу, на небеса, куда угодно. Я на все согласна.

Маленькая королева изящным жестом указала на дверь в дальней стене библиотеки, наполовину скрытую полками и грудами книг.

— Прошу вас, помните о том, что вам оказана великая честь, — молвила она. — С тех пор как мы в последний раз приглашали в свое святилище представителей вашего племени, миновали века.

— Мы должны пройти через дверь? Но она заперта, — пожала плечами Мероланна. — Олин часто говорил, что эта дверь не отпиралась со времен его дедушки. Ключ давно потерян, а взламывать дверь ему не хотелось.

— Мы и не собираемся этого делать, — успокоительно заметила королева. — Дверь крепко-накрепко заклинило, и ключ действительно потерян. По крайней мере, для вашего народа. Но сейчас, когда повелитель Вершины призвал вас к себе, мои подданные не пожалели усилий. В течение двух дней они трудились над дверью, и теперь она открывается без помех.

Королева махнула рукой, и три крошечных солдата, стоявших в карауле у камина, выступили вперед. Они поднесли к губам трубы, судя по виду, сделанные из морских раковин, и сыграли тревожную протяжную мелодию. В ответ раздалось тихое звяканье, словно миниатюрный молот бил по такой же миниатюрной наковальне.

— Чтобы выполнить волю нашего повелителя, мои подданные готовы преодолеть любые преграды, — изрекла маленькая королева. — Но тут оказалось достаточно лишь хорошенько смазать металлические петли маслом. Прошу вас, откройте дверь, но сделайте это с предельной осторожностью.

— Окажите милость, сестра Утта, откройте дверь, — прошептала Мероланна. — Уж если мы решили идти с этими невероятными созданиями, значит, надо их слушаться.

Сестра Утта оттащила в сторону книги, преграждавшие подход к двери, и боязливо потянула за ручку. Дверь подалась не сразу; жрица Зории даже подумала, что крышевики пожалели масла и плохо смазали петли. Но тут раздался пронзительный скрип, и дверь распахнулась.

— Осторожнее! — донесся до сестры Утты взволнованный голос королевы.

Но в предостережениях не было нужды. Жрица Зории в ужасе отступила назад, увидев не меньше дюжины пауков, висевших в дверном проеме. Лишь через секунду она разглядела, что это крошечные человечки, болтавшиеся на веревках, подобно верхолазам. Некоторые из них уже успели добраться до верхней перекладины дверной рамы.

Человечки глядели на сестру Утту с таким же страхом, с каким она сама взирала на них. Тут не было ничего удивительного; жрица в десятки раз превосходила их размерами и наверняка казалась им громадной, как соборная колокольня. Лишь один из маленьких верхолазов, по виду совсем юнец, бросил на нее смелый взгляд и, прежде чем исчезнуть в темноте над дверью, отдал приветственный салют.

— Вот это да, — только и могла выдохнуть сестра Утта.

Она смотрела, как последние верхолазы добираются до верхней перекладины, а потом повернулась к маленькой королеве, по-прежнему стоявшей на своем помосте. В этот миг Башенная Летучая Мышь показалась жрице удивительно похожей на изображение богини Зории, украшавшее святилище.

«Любопытно, это сходство — совпадение или часть хитроумного плана?» — спросила себя сестра Утта.

— Ваши подданные отличаются редкой храбростью, — произнесла она вслух, обращаясь к королеве.

— Иначе нельзя, — последовал ответ. — Ведь у крышевиков множество врагов — кошки, крысы, птицы, а также пауки и сороконожки. Только храбрость помогает нам выжить. Теперь вы можете войти.

Сестра Утта наклонилась вперед, вглядываясь в царившую за дверным проемом темноту.

— Что… что вы видите? — Голос Мероланны слегка дрожал, однако герцогиня, всю жизнь проведшая при дворе, старалась не выдать своих чувств. — Хоть что-нибудь можно различить?

— Здесь слишком темно. Мне нужен факел.

— Мы можем дать вам только свечу, сестра Утта, — предложила королева. — И если вы будете настолько добры, что позволите моему славному Жуколову устроиться у вас на плече, он покажет вам путь.

Маленький человечек, до сих пор молча стоявший у очага, отвесил церемонный поклон. Сестра Утта взяла свечу в подсвечнике (в библиотеке их было множество, ибо король Олин за работой расходовал свечи дюжинами), затем наклонилась и протянула Жуколову ладонь.

Герцогиня Мероланна, тяжело дыша, вскочила с кресла.

— Я пойду с вами, — заявила она. — Что бы там нас ни ожидало, я должна увидеть это собственными глазами.

— А я присоединюсь к вам, когда вы будете уже у цели, — сказала Башенная Летучая Мышь.

Маленькая королева вскинула руку, и помост, на котором она стояла, начал медленно подниматься и вскоре исчез в дымоходе.

— Смотрите себе под ноги, а то и упасть недолго, — предупредил Жуколов.

Его голос, раздавшийся около самого уха сестры Утты, заставил жрицу Зории вздрогнуть. Она подняла свечу и двинулась вперед, освещая путь Мероланне.

Комната, где они оказались, по размеру значительно уступала королевской библиотеке, однако потолки здесь были невероятно высокими. Подняв свечу, сестра Утта увидела стропила, словно паутиной опутанные плотной сетью канатов и веревочных лестниц.

— Прошу вас, смотрите под ноги! — вновь предостерег Жуколов.

Сестра Утта последовала его совету, опустила глаза и увидела, что чуть не наступила на трап, ведущий с пола к сундуку красного дерева, едва достававшему ей до колен. Крышка сундука была откинута, проржавевшие петли поломаны. Сестра Утта с изумлением заметила, что внутри вытянулся целый ряд крошечных домиков — простых, но изящных трехэтажных строений.

— Милосердная Зория, — прошептала жрица. — Здесь и живут ваши соплеменники?

— Нет, — откликнулся Жуколов. — Здесь живут лишь те из них, кто заботится о скважинах.

— Заботится о скважинах? — в полном недоумении переспросила жрица. — О каких еще скважинах?

— Ступайте осторожнее, — раздалось в ответ. — И берегите голову.

И действительно, сестра Утта чуть не задела головой один из веревочных мостов. Приглядевшись, она заметила, что он выполнен с большим искусством — каждый узелок завязан на редкость тщательно, деревянные планки отполированы. Жрица Зории замедлила шаг. Ей не хотелось нечаянно повредить какое-нибудь из этих приспособлений.

— Кто бы мог подумать, что здесь скрываются такие чудеса? — обернулась сестра Утта к своей спутнице.

— Этот замок всегда быт полон тайн, — ответила герцогиня, и в ее голосе послышалась печаль.

Они медленно двинулись в глубь помещения. Бывшая кладовая превратилась в магическое место, где на каждом шагу подстерегали маленькие чудеса.

— Где же ваш народ? — спросила сестра Утта.

— Здесь живут лишь личные слуги повелителя Вершины, — пояснил Жуколов. — Их не так много. Сейчас они спрятались в своих домах, ибо боятся, что великанши раздавят их. — Жуколов смущенно откашлялся, произведя звук, напоминающий птичье чириканье. — Прошу прощения, сударыня.

— Вам не за что извиняться, — улыбнулась сестра Утта. — На месте ваших соплеменников я бы тоже опасалась. А давно вы поселились здесь, в обители великанов, которые могут забрести сюда в любое время?

— Мы живем здесь с начала времен, сударыня. Повелитель Вершины создал нас и поселил здесь. Хотя, сказав «с начала времен», я несколько погрешил против истины. Этот замок стал нам прибежищем лишь со времен моего прадедушки. Но ваши земли, ваши дома, ваши крыши — они испокон веков были нашими владениями.

— Но почему тогда ваш бог зовется повелителем Вершины? — осведомилась сестра Утта. — Если вы обитаете в заброшенных кладовых, что вы знаете о вершинах и высотах?

— Он носит это имя, ибо живет на вершине, — с благоговейным трепетом пояснил Жуколов. — На самом высоком в мире шпиле. Ваш народ зовет эту вершину Волчьим Клыком.

Похоже, крышевик очень удивился тому, что сестра Утта не знает этого общеизвестного факта.

Жрица Зории покачала головой — очень осторожно, чтобы не столкнуть маленького человечка, стоявшего на ее плече. Подумать только, шпиль Волчий Клык, самая высокая башня замка, был чем-то вроде столицы народа крышевиков! Именно там, никем не замечаемый, обитал их бог. Каких только диковин нет в этом мире, вздохнула про себя Утта. Не хватает сил удивляться.

В это мгновение в дальнем конце комнаты распахнулась потайная дверь, пропуская колесницу, запряженную шестеркой белых мышей, в сопровождении караула солдат. На колеснице стояла королева, приветствуя гостей исполненным величия жестом. Затем она сделала знак, приглашая их пройти чуть дальше. Они оказались между двумя рядами сундуков и прочей мебели — сестра Утта не сомневалась, что в каждом из них скрываются миниатюрные дома и храмы, в которых славят бога, живущего на вершине башни.

Колесница королевы остановилась в глубине ниши. Мыши тут же сели и бесцеремонно принялись чистить свою белую шерстку. Сестра Утта заметила, что у стены в нише стоит высокий туалетный столик — из тех, что используют богатые дамы. Все его ящики были выдвинуты и соединены между собой сложной системой веревочных лестниц. На лестницах суетилось множество крошечных верхолазов, но сестра Утта не сразу поняла, чем именно они занимаются. Лишь мгновение спустя она заметила, что человечки спускают с верхнего ящика какой-то длинный сверток, опутанный веревками, как жертва паука в паутине.

— Не могли бы вы опуститься на колени, сударыни, — раздался в тишине спокойный голос королевы. — Нам предстоит трудная работа, и мои подданные будут чувствовать себя спокойнее, если вы сядете или опуститесь на колени.

— А без этого никак нельзя обойтись? — проворчала Мероланна. — Мое платье не предназначено для коленопреклонений. Если бы меня предупредили, что нам придется ползать по полу, я выбрала бы наряд поскромнее.

Сестра Утта отметила, что недовольство герцогини вполне оправдано. Она сама была значительно крепче и здоровее Мероланны, а ее простое монашеское одеяние, в отличие от пышных юбок герцогини, не затрудняло движений. Тем не менее пора ее юности тоже давно миновала, и, когда жрица опустилась на пол, ее суставы хрустнули.

Когда обе дамы уселись на полу, несколько солдат и три крошечных бритоголовых существа (судя по тонким чертам лица, женщины) вынесли мягкую кушетку, прежде, несомненно, служившую шкатулкой для драгоценностей. Сверток на веревках опустили на кушетку, осторожно развернули, и взорам собравшихся предстала крошечная женщина с темными волосами и матово-бледной кожей. Она была мертва или погружена в глубокий сон.

— Позвольте представить вам знаменитую и истинную прорицательницу, чья семья на протяжении веков нерасторжимо связана с повелителем Вершины, — изрекла королева крышевиков. — Сегодня она впервые донесет слова повелителя до представителей вашего народа.

Три бритоголовые женщины — судя по всему, жрицы — подошли к кушетке. Одна из них встала в изголовье, две другие — по обеим сторонам. В руках они держали чаши с каким-то веществом. В следующее мгновение жрицы подожгли это вещество, и, когда клубы дыма окутали лежавшую прорицательницу, жрицы нараспев забормотали какие-то заклинания. Голоса крошечных женщин были такими тихими, что сестра Утта, как ни напрягала слух, не смогла разобрать ни единого слова. Пение продолжалось несколько томительно долгих минут; сестра Утта ощущала, что сидевшая рядом с ней герцогиня ерзает от нетерпения. В напряженной тишине шуршание шелкового платья Мероланны звучало как раскат грома.

Наконец жрицы смолкли и замерли, склонив головы. Ничто не нарушало тишину. Может, надо задать прорицательнице какой-то вопрос, в замешательстве думала сестра Утта. Но вот женщина на кушетке зашевелилась. Сначала она заметалась, словно охваченная тревожным сном, потом повернулась и села. Глаза ее были широко раскрыты, но взгляд устремлен в пустоту. Казалось, она не замечала ничего, что происходит вокруг, не замечала даже двух исполинских посетительниц, сидевших на полу. Потом она заговорила на каком-то непонятном языке. Голос ее оказался удивительно низким, как жужжание пчелы. Жрицы внимали прорицательнице, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Что она сказала? — спросила Мероланна, как только прорицательница смолкла.

— Она не говорит ничего, — поправила герцогиню королева Башенная Летучая Мышь. — Ее устами вещает повелитель Вершины. Вот что он изволил сообщить нам: «Конец этих дней будет принесен на белых крыльях, однако он неотделим от темноты, подобной яйцу. Древняя Ночь ожидает часа своего рождения, и, пока океан не поглотит все сущее без остатка, звезды будут изливаться дождем, как горящие стрелы». Таковы слова нашего повелителя.

Это смутное косноязычное пророчество явно разочаровало герцогиню — она ожидала услышать совсем другое.

— Спросите ее о моем сыне, — хрипло прошептала она.

Сестра Утта не сомневалась, что сделка, о которой говорила королева крышевиков, уже совершилась, хотя предмет этой сделки до сих пор оставался для нее загадкой. Да и с кем они заключили сделку — с королевой, с неведомым богом, обитающим на вершине башни, или с погруженной в транс прорицательницей?

— О повелитель Вершины! Нам сказали, тебе известно, какая участь постигла сына этой женщины, — медленно и отчетливо произнесла сестра Утта, надеясь, что бог поймет язык больших людей, на котором свободно изъясняются его крошечные подданные. — Не можешь ли ты сообщить нам, что тебе известно?

По телу прорицательницы пробежала сильная дрожь, и она едва не упала с кушетки. Две бритоголовые жрицы подскочили, чтобы поддержать ее. Устремив взгляд в пустоту, пророчица вновь забормотала что-то нечленораздельное.

— Сумеречное племя похитило этого человека пятьдесят зим назад, — перевела королева. — Он скрыло его за пеленой, которую смертные в невежестве своем называют Границей Теней. Но этот человек до сих пор жив.

Мероланна тихо вскрикнула и покачнулась. К счастью, сестра Утта успела ее поддержать — если бы герцогиня упала, она придавила бы и прорицательницу, и жриц.

— Мы благодарны вам за новость, — с трудом переведя дух, выдавила сестра Утта. — Эта женщина слишком потрясена, чтобы поблагодарить вас лично. Скажите, больше ваш бог ничего нам не сообщит? — спросила она, нагнувшись к королеве. — Может быть, он знает, как отыскать сына герцогини?

В течение нескольких мгновений прорицательница не подавала признаков жизни — в точности, как и сама Мероланна. Затем крошечная женщина заговорила, но так тихо, что сестра Утта ничего не слышала, а лишь видела ее шевелящиеся губы. Королева Башенная Летучая Мышь подалась вперед на своей колеснице, стараясь разобрать слова прорицательницы.

— Повелитель Вершины изрек следующее, — наконец произнесла Королева. — Мир замер в великом ожидании. Древняя Ночь долбит его скорлупу, желая вдохнуть воздух Времени, Осколок дома Луны прежде принадлежал жрецу света и звезд, живущему в замке. Но ныне жрец утратил свое сокровище. Отыщи, где спрятан похищенный осколок, полный древнего могущества, и в награду небеса сообщат тебе больше о сыне этой смертной женщины.

Когда королева закончила говорить, прорицательница уже погрузилась в сон, похожий на смертное оцепенение. После того как стало очевидно, что бог не намерен более вещать ее устами, жрицы вновь завернули прорицательницу в кусок ткани, а солдаты подхватили кушетку и скрылись с драгоценной ношей во мраке.

Сестра Утта поддерживала Мероланну, которая стонала, словно ей снился кошмарный сон. Жрице Зории оставалось лишь гадать, какие еще испытания и потрясения готовит им нынешний день.

Феррас Вансен лежал лицом вниз, по-прежнему содрогаясь всем телом. Ноги отказывались его держать, и он был не уверен, что хочет подняться. Ужасающий голос, громом прогремевший в его голове, раздался вновь, и на этот раз Вансен не мог понять, звучит этот голос внутри его черепа или вовне.

— Мои слова причинили тебе боль? — спросил голос. — Или тебе не нравится, как я говорю?

Не в силах сдержаться, капитан гвардейцев тихонько заскулил. Он чувствовал себя так, словно мощная океанская волна подхватила его и несет прямо на скалы. Громовой голос в мозгу причинял ему такие муки, что Вансен был готов разбить голову о каменные плиты, лишь бы избавиться от этой пытки.

Голос, заполнивший все его существо, умолк на несколько мгновений. Потом он раздался вновь, уже не так оглушительно. Теперь в нем слышалась откровенная насмешка, и капитану больше не казалось, что голова его вот-вот разлетится на части.

— Что ж, ради дорогих гостей я готов говорить потише. Иногда я забываю, что смертным трудно вынести голос бога…

— Полубога, — поправил другой голос.

Вансен не слышал его никогда прежде, однако он казался до странности знакомым. Второй голос тоже звучал прямо в его голове, но, в отличие от рева одноглазого монстра, не причинял страданий.

— Ты наполовину бог, наполовину чудовище.

— А разве между богом и чудовищем есть разница?

— Зачем мы тебе понадобились, Древний? — оставив вопрос без ответа, спросил второй голос. — У нас много неотложных дел.

— А я хочу, чтобы вы помогли мне в неотложных делах, — прогремел одноглазый монстр. — Но прежде скажи, какая надобность привела одного из племени Изначальных к границам моих владений? Те самые неотложные дела, о которых ты говорил?

— Мы возвращались домой, когда твои слуги напали на нас. Ты так и не сказал, зачем мы тебе понадобились.

Голос Джека Чейна более не разрывал ему мозг, и Феррас Вансен медленно поднимался с пола. Все его тело болело, как после жестоких побоев. Но если его ожидала неминуемая смерть, он хотел встретить ее стоя, как положено солдату. Заметив на каменных плитах красные пятна, он поднес руку к лицу — из носа у него шла кровь.

— Зачем вы мне понадобились? — издевательски переспросил Джек Чейн. — Ты сам знаешь, презренный гоблин, что вы незаконно проникли в мои владения. И после этого ты смеешь возмущаться тем, что мои люди вас схватили?

Одноглазое чудовище качнулось на своем троне. Его гигантские ноги напоминали колонны, голова не уступала размерами соборному колоколу. Джикуйин насмешливо уставился на маленькую фигурку, стоявшую у подножия трона. По сравнению с ним Джаир Штормовой Фонарь казался букашкой. Тем не менее голос его звучал спокойно и уверенно.

— Я выполнял поручение короля, — произнес Джаир.

«Клянусь Тригоном, я начинаю понимать нашего безносого приятеля! — поразился Вансен. Пожалуй, это потрясло его больше, чем все случившееся. — Я слышу его голос так же отчетливо, как прежде его слышал принц!»

Капитан гвардейцев повернулся к Баррику и собирался сообщить ему новость, как вдруг с ужасом увидел, что юноша лежит ничком, а из его носа и ушей хлещет кровь. Сделав отчаянное усилие, Вансен подполз к нему поближе и с облегчением убедился, что грудь принца вздымается.

— Ему совсем плохо! — крикнул капитан во всю глотку. — Эй ты, бог или кто ты там, помоги ему! Ты чуть не убил его своим ревом!

Джикуйин в ответ засмеялся заливистым смехом, который отдавался в голове капитана, как грохот бочек, раскатившихся по трюму корабля в шторм.

— Ты мне нравишься, маленький смертный червячок! — заявил он. — С тобой, я вижу, не соскучишься. Разве не забавно, что ты решил мне приказывать — как муха, которая сидит на загривке у лошади и воображает, будто правит ею. Все вы, смертные, слишком много о себе воображаете, в этом главная ваша беда. — Монстр устремил свой единственный глаз на Джаира. — Что до тебя, раб Огненного Цветка, я никак не могу взять в толк, как один из племени Изначальных позволил захватить себя в плен, да еще каким-то жалким длинноголовым!

Исполин пренебрежительно фыркнул, и несколько пленников, находившихся в комнате, принужденно засмеялись, как видно, желая угодить грозному хозяину.

— Но каковы бы ни были причины твоей трусости, они меня не занимают! — продолжал Джикуйин. — Ты и твои спутники здесь, и вы сослужите мне службу.

Монстр вновь осклабился, обнажив кошмарные обломки зубов. Когда он шевелился, висевшие у него на груди цепи приходили в движение и отрубленные головы покачивались.

— А если вы не поможете мне в осуществлении моих намерений, я украшу себя вашими головами! — заключил Джикуйин.

С этими словами он поднялся. Увидев великана в полный рост, Феррас Вансен, уже вдоволь насмотревшийся на всякие диковины, невольно зажмурился. Джикуйин был так огромен, что его голова парила в сумраке, как ущербная луна.

— Уведите их прочь, — приказал монстр.

Незамедлительно из темных углов огромной пещеры выскользнули какие-то тени. То были стражники-преследователи. Размерами они значительно превосходили длинноголовых — каждый достигал человеческого роста. Из свалявшихся шкур торчали острые кости, маленькие свинячьи глазки посверкивали, как горящие угольки.

— Отведите их к сероликому и скажите, чтоб сберег их в целости и сохранности, — распорядился Джикуйин. — Вскоре они мне понадобятся.

Джаир сосредоточенно наблюдал, как красноглазые существа окружают его, и явно готовился дать им отпор. Но одно из обезьяноподобных созданий предвосхитило намерения воина сумеречного племени, незаметно подкралось к нему сзади и нанесло сокрушительный удар по затылку. Джаир Штормовой Фонарь упал навзничь, и стражники уволокли его прочь.

Вансен был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Все, что он мог сделать, — крепко вцепиться в руку Баррика, который по-прежнему лежал без сознания. Отвратительно смердящие стражники вытащили их из пещеры и понесли по бесконечным темным туннелям. Закованные в кандалы руки плохо слушались капитана, но он прилагал отчаянные усилия, чтобы не выпустить руку принца. Так мать, подхваченная бурным речным потоком, крепко прижимает к себе ребенка даже после того, как оба они захлебнутся.

Даже в своем собственном жилище — неприступной крепости, дарованной его семье самим богом, — слепой король Иннир дин'ат-сен Кин, повелитель Огненных Цветов, господин ветров и мыслей, не мог просто так отправиться в обитель обреченных на смерть. Прежде хранители стихий испрашивали позволения исполнить свои воинственные ритуалы в его честь и в честь тех, кого они оберегали, и отказать хранителям было нельзя. Ритуалы неизменно включали в себя Приветствие костяного ножа, Песню совиного глаза (к счастью, она стала значительно короче благодаря указу, изданному дедом Иннира, но прежде длилась целый день) и Подсчет стрел. Лишь после того, как все обряды были исполнены, командир стражи поднимал шлем в знак приветствия — слепой король безошибочно угадывал, когда наступал этот долгожданный момент, — и процессия приходила в движение.

Служители Матери Ночи не совершали торжественных ритуалов, однако им было дозволено разбить лагерь скорби около обители обреченных на смерть. Воздух здесь содрогался от стонов и сочился болью, вдыхать его было мучительно, как отравленный воздух пожарища. Даже Бледная Дева не испытывала таких страданий, когда покидала дом своего возлюбленного с ребенком в утробе.

Король чувствовал облегчение, когда оставлял эти покои позади и оказывался в тишине последнего коридора. Здесь его встречал Зан-сан-сис, древний вождь потомков Изумрудного Огня. Зан-сан-сис только что поднялся из подземного водоема, где проводил все больше времени, поскольку достиг преклонного возраста. Лишь обрушившаяся на королевство череда бедствий вынудила его стать главным охранником обители обреченных на смерть. Он поставил в карауле у Зеркального зала одного из своих юных племянников.

— Лунное сияние и солнечный свет, — изрек король.

— Пусть дни великого поражения перейдут в глубокий сон времени, — откликнулся главный охранник, завершая церемониальное приветствие. — Добро пожаловать, ваше величество.

Зан-сан-сис говорил отрывисто и резко. Свечение, исходившее из-под его церемониального одеяния, сегодня было совсем тусклым, а маска почти полностью скрылась под низко опущенным капюшоном. Королю никогда не удавалось понять, в каком расположении духа пребывает Зан-сан-сис, — этому препятствовали слепота Иннира и серебряная маска, под которой вождь потомков Изумрудного Огня прятал лицо. Потомки Изумрудного огня долго поддерживали сторону королевы, хотя их старый предводитель стремился к всеобщему примирению. В прошлом Иннир нередко задавался вопросом: какие причины вынудили Зан-сан-сиса погрузиться на дно водоема и не появляться на поверхности даже в тот день, когда он один мог повести за собой свое племя? Но это уже не имело значения.

— Как она сегодня? — осведомился король.

— Я не заходил к ней, ваше величество. Я едва чувствую ее — лишь слабое дыхание, как шепот, долетевший с холма Безмолвия.

Слова и мысли главного охранника — для короля неотделимые друг от друга — были затуманены печалью и покорностью судьбе.

— Даже если мы одержим победу, ваше величество, она не сможет отправиться в путь, — сообщил он. — Она умрет раньше, чем мы покинем наши земли.

Иннир широко растопырил пальцы и прижал ладонь к груди. На языке жестов это означало, что он намерен сказать нечто важное.

— О Старейший, нам остается одно: запастись терпением и ждать, хотя это трудное занятие, — проговорил король. — Многие нити до сих пор не порваны.

— Да, нам остается лишь ждать и терпеть, — склонив голову, произнес Зан-сан-сис. — Но надо собирать разбитое вдребезги, это неблагодарная задача. А сознание того, что потомки моих потомков окончат свои дни в омуте, лишенные света, порой кажется невыносимым.

— Все мы делаем то, что в наших силах, — покачал головой король. — И ты, Старейший, сделал гораздо больше, чем все остальные. Године поражений настанет конец, когда настанет время — но этот час не известен никому из нас.

— Кто может сказать с уверенностью, какие испытания готовит нам будущее?

— Я не могу, — мягко произнес Иннир, и голос его был полон надежды на весну и обновление, возможные даже после смерти. — Тебе это тоже неизвестно, Старейший. Делай то, что делал всегда, и жди. Мы смело встретим предстоящие испытания, и как знать? Возможно, наше терпение будет вознаграждено.

Свечение, исходившее от Зан-сан-сиса, на мгновение потускнело, а потом вдруг вспыхнуло с новой силой.

— Ты мудрее, чем твой отец и отец твоего отца, — произнес он.

— Я сам свой отец и отец своего отца, — ответил король. — Но все равно, благодарю тебя.

Иннир не стал пожимать руку старого вождя — прикасаться к потомку Изумрудного Огня было бы крайне опрометчиво даже для короля. Он лишь кивнул, но так медленно, что кивок походил на поклон. Оставив главного охранника, застывшего в изумленной позе, король вошел в обитель обреченных на смерть.

Стоило ему войти, как сидевшие на стенах жуки загудели и пришли в движение; от колебаний их радужных крыльев по стенам пробежали переливы цвета. Несколько мгновений спустя жуки успокоились, вспышки голубого и зеленого слились в ровную зеркальную поверхность, прекрасно отражавшую неяркие отблески заката за открытым окном. Иннир, потерявший зрение много столетий назад, обладал необычайно тонким обаянием. Он ощущал запах моря так отчетливо, словно плыл по его волнам, и надеялся, что сестра-супруга тоже чувствует этот аромат и он служит ей утешением в сгущавшемся мраке.

Он подошел к постели и посмотрел на нее, бледную и недвижную. С тех пор как она в последний раз восседала в Зеркальном зале, прошло много времени. Король почти радовался тому, что прежняя томительная пора миновала и королева глубоко погрузилась в себя.

Молча созерцая ее, король не замечал ни малейших признаков жизни. Охваченный тревогой, он устремил незрячий взор на губы королевы — бледные, почти белые. Сердце слепого короля сжалось от тревожного предчувствия. Прежде, даже в самую худшую пору, она приветствовала его раньше, чем он начинал говорить. Но не сегодня…

— Моя королева, — позвал он громко и отчетливо. Собственные слова казались ему камнями, падающими в бездонный омут и исчезающими бесследно. — Ты слышишь меня, моя супруга? Моя единоутробная сестра?

Они пережили немало плохого и немало хорошего, но, несмотря на все это, сердце короля Иннира едва не выскочило из груди, когда он услышал ее голос — такой тихий, словно он доносился из-под толщи воды.

— Мой супруг?

— Я здесь, рядом с тобой. Как ты чувствуешь себя сегодня?

— Еще слабее, чем прежде. Я… едва слышу тебя. Я… вступила в разговор с Ясаммез.

Мысленно она произнесла не одно имя, но целый букет имен и званий — прекрасная сестра Праматери Огня, повелительница Окровавленного Терновника, обладательница Пламенного Взора.

— Мне не следовало этого делать, — продолжала королева, словно извинялась. — Я слишком… слаба… И все же я попыталась…

Король боялся, что она растратит последние силы, и поспешил закончить ее мысль:

— Ты хотела узнать, добилась ли она успеха. И она ответила тебе, что добилась.

— Да. Она преуспела… в выполнении твоего плана. Выполнила Стеклянный договор. Но это вовсе не то… чего желала я.

— Исполнение твоего желания не принесло бы тебе ни малейшей пользы. Прошу тебя, верь мне, моя супруга, моя сестра. Многое произошло между нами за эти годы, но мы с тобой никогда не лгали друг другу. Возможно, мой рискованный план осуществится и принесет плоды, как иссохшее дерево, оживающее неожиданно для всех.

— Но какое это имеет значение? — услышал он в ответ. — Уже ничего не изменить. Все, что мы любим, неминуемо должно погибнуть.

Ее мысли были так тяжелы, что пригибали его к земле. Иннир невольно встряхнул головой, пытаясь избавиться от их власти, — так человек, бредущий по горной тропе в окружении туч, пытается развести их руками.

— Ты не права. — Король выпрямится, вновь обретая самообладание. — Надежда, вот единственное, что нам осталось. И я не собираюсь терять надежду.

— На что мне надеяться? Ты сам знаешь, что не на что. А у тебя есть надежда? — В ее словах король почувствовал насмешку — странный горьковатый привкус, столетиями проникавший в его кровь, как медленная отрава. — На что ты надеешься, Иннир?

— Надеюсь, судьба не готовит мне непосильных испытаний, — ответил король. — Мне известно, что Ясаммез доверила стекло самому верному и храброму из своих служителей, Джаиру.

— Воину из племени Изначальных? Но он так молод.

— Это не помешает ему доставить стекло. Он знает, как это важно, и его не остановят никакие препятствия. Не отчаивайся, моя королева. Не позволяй сумраку завладеть твоими помыслами. Все еще может измениться.

— Да, все еще может измениться, — откликнулась она. — Такова природа вещей.

Мысли королевы становились все более слабыми и размытыми, ее вновь влекла темнота беспробудного сна. Напрягая все силы, король уловил последний всплеск ее сознания.

— В этом мире все меняется к худшему. И мы ничего не можем с этим поделать.

Потом мысли ее растворились в темноте. Перед слепым королем вновь была лишь ее оболочка, безмолвная и недвижимая. Жуки, сидевшие на стенах, снова пришли в движение, переливы радужных крыльев окрасили комнату в разные цвета. Несколько мгновений спустя жуки тоже замерли и погрузились в сон.

Они вернулись.

Темные люди, безликие люди, которые гнались за ним по бесконечным коридорам, бесшумно скользя меж колеблющихся теней, словно сами были всего лишь тенями. Может, ему привиделся ночной кошмар? Тяжкое видение, порожденное лихорадкой? Но почему тогда никак не удается проснуться?

«Где я?»

Висевшие на стенах гобелены почернели и обуглились. Южный Предел.

Коридоры и залы замка были так же хорошо знакомы, как вид своей собственной ладони. Значит, сном было все остальное? Томительно долгие дни, проведенные в промозглом лесу за Границей Теней? Джаир — безликий воин сумеречного племени, и капитан королевских гвардейцев Феррас Вансен, и одноглазый исполин, от голоса которого раскалывалась голова. Неужели все это — лишь игра его воображения?

Он бежал, запыхавшийся и неуклюжий, и безликие люди в черном следовали за ним по пятам, перетекали из коридора в коридор, теряя четкие очертания, огибая углы и струясь вдоль стен. Потом они вновь приобретали человеческое обличье, простирали к нему длинные руки, едва не касаясь его пальцами. А он бежал и бежал между горящими гобеленами, а мысли его путались, как хлопья пепла, кружившиеся в раскаленном воздухе.

«Кто я такой? Кто я такой?»

Он чувствовал, что распадается на части, подобно кукле «кори», брошенной в костер во время празднества в ночь Эрила. Конечности его беспомощно мотались, голова походила на мешок с соломой, готовый вспыхнуть и запылать от первой же искры.

«Кто я такой? Кто я такой?»

Ему нужна опора, прочная и холодная, как камень, способная удержать от распада на пылающие куски. Он бежал, и ему казалось, что с каждым шагом он становится все меньше. Он терял себя и чувствовал, что вскоре исчезнет без остатка. Безликие люди, прежде передвигавшиеся бесшумно, громко топотали у него за спиной, и этот топот эхом отдавался у него в голове, сливаясь с шумом крови — его дурной, отравленной крови.

«Я похож на отца, но я хуже, гораздо хуже. Сейчас я вспыхну изнутри и сгорю, превращусь в горсть пепла».

Он испытывал боль, невыносимую боль. Он и не знал, что бывает такая боль. Как будто тысячи игл вонзались в его кожу, раскаленный добела металл входил в мозг, а в голове разрывались пушечные снаряды. Он хотел одного: избавиться от этой боли, но не знал, как. Разве человек может убежать от своей собственной крови?

Где же Бриони? Южный Предел уже не походил на родной дом, коридоры замка наполнились огнем и злобными тенями, с обуглившихся гобеленов и картин взирали враждебные лица. Но сестра не могла измениться столь разительно. Она непременно придет ему на выручку. Она удержит его от распада, она поможет ему вспомнить, кто он такой. Она назовет его по имени — о, как бы он хотел услышать собственное имя! — и положит прохладную ладонь на пылающий лоб. Тогда он забудется сном, благодатным, целительным сном. О, если бы он сумел отыскать Бриони, безликие преследователи остались бы ни с чем — он ускользнул бы от них, и они растеклись бы по стенам и коридорам, слившись с тенями. Бриони. Его сестра-близнец. Неужели он больше никогда не увидит ее?

— Бриони! — закричал он во всю глотку. — Бриони! — повторил он, и голос его сорвался на визг. — Помоги мне!

В следующее мгновение он споткнулся и упал; волна боли накрыла его с головой, когда он ударил свою покалеченную руку о каменный пол. Нет, это никак не может быть ночным кошмаром — боль слишком реальна. Сделав над собой отчаянное усилие, он поднялся и вновь пустился бегом. Он не мог остановиться, не мог дать себе ни малейшей передышки до тех пор, пока не найдет сестру. Остановиться означало умереть, в этом у него не было ни малейших сомнений. Люди-тени незамедлительно набросятся на него и разорвут на части.

На бегу он покачивал горящую от боли руку — свою несчастную руку, которую он пестовал всю жизнь, как больное дитя; уродливую руку, которую он так ненавидел. Оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что находится в огромной пустой комнате. Дальние углы тонули в сумраке, но сквозь высокие окна в помещение проникали наклонные снопы света. Он сразу узнал Портретный зал. Кроме него, тут не было ни души, он это чувствовал. Безликие преследователи, как видно, потеряли его из виду. Но он слышал их бормотание и понимал, что вскоре они будут здесь. Останавливаться нельзя.

Прямо перед ним висела картина; прежде он часто скользил по ней взглядом, но не обращал на нее особого внимания. То был портрет какой-то старинной королевы, чьего имени он, разумеется, не помнил. Бриони наверняка знала, кто здесь изображен. Она, его любимая сестра, всегда интересовалась всякими древними королевами и обожала пускать пыль в глаза. А ему не было никакого дела до предков. Но теперь, глядя в обрамленное темными волосами лицо женщины, он чувствовал, что ее взгляд обладает неодолимой притягательностью.

Топот преследователей становился все громче. Они были уже близко, у самых дверей Портретного зала. А он замер, точно прирос к полу, ибо осознал: перед ним не давным-давно умершая королева Южного Предела, а его собственное лицо, искаженное ужасом и страданием.

«Это зеркало, — догадался он. — Здесь всегда висело зеркало».

Как часто он проходил мимо длинного ряда изображений покойных представителей династии Эддонов и думать не думал, что меж картинами висит зеркало.

«А может, это не зеркало, а мой портрет?» — в смятении спрашивал он себя, глядя прямо в испуганные глаза рыжеволосого юноши, чей лоб был усеян бисеринками пота.

Юноша ответил ему таким же пристальным взором. Внезапно изображение затуманилось, словно он замутил зеркало своим тяжелым прерывистым дыханием.

Туман, закрывавший отражение, сгустился, а потом развеялся. Из зеркала на него смотрела Бриони. На ней было длинное белое платье с капюшоном — одеяние, более подходящее жрице из ордена Зории, чем принцессе. Но это была Бриони, ее лицо — он знал его куда лучше, чем свое собственное. Взгляд сестры был преисполнен печали, тихой и глубокой. Такой печальной он не видел Бриони с того самого дня, когда они получили известие о том, что их отец стал жертвой предательства и попал в плен.

— Бриони! — закричал он. — Я здесь!

Он был не в состоянии прикоснуться к ней, он слишком хорошо знал, что она его не слышит, и мог надеяться лишь на то, что она ощутит его присутствие. Тем не менее возможность смотреть на сестру доставляла ему огромное наслаждение, и на несколько мгновений он позабыл про боль и страх. Она ничего не сказала ему, но, глядя на ее лицо, такое родное, такое прекрасное, он вспомнил свое имя: Баррик. Да, его зовут Баррик Эддон, и это имя останется с ним всегда, пройдет через все превратности судьбы. Даже если отражение сестры видится ему в предсмертном сне, который боги посылают умирающему, он переступит границы иного мира, зная, кто он такой.

— Бриони, — произнес он, немного успокоившись.

На поверхности зеркала вновь сгущались тучи. Прежде чем отражение растворилось. Баррику показалось, что в зеркале мелькнуло еще одно лицо: незнакомая девушка, в темных локонах которой пламенела яркая прядь, такая же рыжая, как его собственные волосы. Он не мог понять, почему это произошло, почему самое родное на свете лицо сменилось совершенно неизвестным.

— Почему ты проник в мои сны? — удивленно спросила незнакомка, и слова ее прошелестели в его сознании прохладным дождем.

Потом она тоже исчезла, а вслед за ней и все остальное — безликие преследователи, Портретный зал, охваченный беспощадным огнем замок…

Он уже не испытывал прежнего ужаса, однако в его душе царило смятение, и воспоминание о появившейся в зеркале незнакомке не отпускало его ни на миг. При виде девушки Баррик почувствовал себя так, словно его пересохших губ коснулась благословенная влага. Сделав над собой усилие, он прогнал манящий образ прочь, чтобы полностью отдастся во власть мысли, которая представлялась ему особенно важной. Бриони пришла к нему на помощь, каким-то непостижимым способом преодолела разделявшее их расстояние, и благодаря этому чуду он остался на этом свете, хотя уже собирался его покинуть. Он был измучен кошмаром и все же сделал выбор: несмотря на все муки и лишения этого мира, он предпочел в нем остаться.

Как утопающий, сумевший вынырнуть на поверхность темной воды, Баррик Эддон напрягал все силы в борьбе за жизнь, сулившую ему новые испытания.

Феррас Вансен расстелил на полу свой видавший виды шерстяной плащ и осторожно уложил на него принца. Баррик, беспрестанно бормотавший в бреду, затих; его тело, прежде напряженное, как натянутая стрела, внезапно обмякло. Вансен похолодел от ужаса.

«Я потерял принца! — пронзила его отчаянная мысль. — Я позволил ему умереть!»

Юноша открыл мутные глаза. Несколько мгновений взгляд его рассеянно блуждал, словно пытался проникнуть сквозь каменные стены пещеры и найти путь к спасению. Затем Баррик пристально посмотрел на Ферраса Вансена. Капитан королевских гвардейцев думал, что принц собирается что-то сказать ему — поблагодарить за заботу и защиту или отругать за то же самое, а может, просто спросить, долго ли он пролежал в забытьи. Вместо этого принц неожиданно разразился слезами.

Всхлипывая и сморкаясь, Баррик сполз с расстеленного плаща, увернулся от Вансена, пытавшегося его обнять, забился в дальний угол, закрыв лицо руками, и дал волю рыданиям. Остальные пленники уставились на плачущего юношу. Их лица, весьма отдаленно напоминавшие человеческие, выражали целую гамму чувств — от равнодушного любопытства до полного непонимания. Вансен, прихрамывая, подошел к принцу.

«Полагаю, сейчас он не нуждается в твоих утешениях», — раздался в голове у капитана беззвучный голос Джаира.

Возможность слышать слова воина из страны теней оставалась для Вансена новостью, и не слишком приятной. Порой он чувствовал себя как человек, в доме которого поселился незваный гость.

«Не мешай мальчику предаваться печали».

— А зачем так убиваться? Хвала богам, мы живы. И у нас остается надежда, — вслух произнес Вансен.

Общаться беззвучно капитан гвардейцев не умел и не желал учиться. В этом проклятом месте, в этой стране теней нетрудно было забыть, кто ты такой. Но Вансен собирался сделать все, чтобы это произошло как можно позднее.

«У него есть причины для печали. Он понял, как много он теряет. Теряет представление о том, кем был раньше. И эта потеря страшит его — так же, как и тебя».

— Откуда ты… — растерянно пробормотал Вансен. — Убирайся прочь из моей головы, безносое чудовище!

«У меня нет ни малейшего желания копаться в твоих мыслях, житель солнечного мира!»

В беззвучном голосе воина сумеречного племени слышалось явное раздражение. Пожалуй, даже гнев. Каждое слово жужжало, как рассерженная оса. При этом лицо, лишенное черт, оставалось совершенно непроницаемым.

«Я лишился многих своих способностей, но мне по-прежнему открыты твои чувства и помыслы, и я ничего не могу с этим поделать, — продолжал Джаир. — Я ощущаю их так же, как вы, смертные, ощущаете запах чужого пота. — Воин сумеречного племени не считал нужным скрывать свое презрение к людям. — И точно так же, как вам неприятен этот запах, мне неприятен запах чужих мыслей. Все помыслы жителей солнечного мира пахнут смертью и разложением».

Вансена охватило такое любопытство, что он пропустил оскорбление мимо ушей.

— Скажи, почему я тебя слышу? — спросил он. — Раньше я не мог этого делать.

«На этот вопрос у меня нет ответа. В других, менее опасных обстоятельствах было бы интересно поломать голову над этой загадкой».

Вансен вновь устремил взгляд в дальний угол, где сжался в комочек Баррик. Всхлипывания юноши стали тише. Несколько узников — маленькие пугливые существа, разбежавшиеся прочь от рыдающего Баррика, — снова приблизились к принцу, с опаской поглядывая на него.

— Эти создания не причинят ему вреда? — обратился Вансен к воину сумеречного племени.

«Думаю, нет, — покачал головой Джаир, оглядев обитателей пещеры своими красными глазами. — Все они боятся меня, и правильно делают. Хотя сейчас я, конечно, не тот, что прежде».

В том, что безликий воин говорит правду, у капитана не было никаких сомнений. Подземная пещера была до отказа набита пленниками, поражавшими разнообразием размеров и обличий, и все они старались держаться на почтительном расстоянии от Джаира и его спутников.

— Возможно, они тебя и правда боятся. Только от этого нам мало проку — ведь эти твари не помогут нам убежать, — заметил капитан гвардейцев.

Воин сумеречного племени посмотрел на Вансена так внимательно, словно в первый раз заметил его существование.

«Ты тоже можешь говорить со мной, не раскрывая рта, Феррас Вансен».

Капитан невольно содрогнулся. Сознание того, что собеседник читает его мысли, как книгу, было для него мучительно.

— Прекрати! — возвысил он голос. — Я не желаю иметь ничего общего с этой вашей… черной магией.

«Не понимаю, почему тебе так нравится шуметь? — беззвучно откликнулся Джаир. — Цепляясь за привычку говорить вслух, ты подвергаешь опасности жизнь твоего драгоценного принца. Если наши разговоры будут долетать до чужих ушей, мы никогда не сумеем убежать отсюда. Среди обитателей страны теней достаточно тех, кто понимает твой язык. Вспомни старого ворона. Не сомневаюсь, рабы Джикуйина не замедлят доложить своему повелителю о наших планах».

Феррас Вансен задумался, затем кивнул, хотя сама мысль о том, что ему придется безмолвно обмениваться мыслями с безликим монстром, вызывала отвращение.

— Хорошо. Научи меня, как говорить… неслышно.

«Это чрезвычайно просто, уроженец холмов. Все, что от тебя требуется, — произнести все необходимые слова про себя, не разжимая губ. Уверен, у тебя получится».

Воин из страны теней оказался прав — беззвучное общение далось Вансену легко. Как только он мысленно обратился к Джаиру, тот услышал его совершенно ясно, словно капитан говорил вслух.

«Неужели во мне дремали скрытые способности, которые разбудил громовой голос Джикуйина? — с недоумением спрашивал себя капитан гвардейцев. — Но почему Баррик Эддон, такой же смертный, как и я, обладал подобными способностями с самого начала?»

«Теперь, когда я научился говорить по-твоему, скажи, как нам отсюда выбраться», — обратился он к Джаиру.

«Если бы я знал, я не стал бы тратить времени на пустую болтовню. — В словах Джаира вновь послышалось презрение, на этот раз — презрение к собственной беспомощности. — Я не стал бы рассуждать о том, почему мальчишке пришла охота проливать слезы и по какой причине ты овладел искусством безмолвного общения. Я бы разработал план побега и без лишних слов начал действовать».

Вансен так же остро ощущал досаду, охватившую безликого воина, как и свою собственную.

«Так или иначе, я не собираюсь гнить в плену, — заявил Джаир. — Позднее мы еще вернемся к разговору о побеге. Надеюсь, я сумею что-нибудь придумать».

Усилием воли, которое Вансен ощутил как дуновение холодного ветра, воин сумеречного племени прогнал досаду.

«Прежде всего нам надо понять, почему нас здесь держат, — заметил он, словно ничто и никогда не нарушало его душевного равновесия. — Это наш первый шаг. Совершив его, мы поймем, в каком направлении двигаться».

Безликий воин погрузился в молчание, и в голове у Вансена зазвенела гулкая тишина.

«А вот почему ты начал понимать меня — это действительно очень интересно, — снова заговорил Джаир. — Отыскав причину, мы сумели бы ответить на вопрос, над которым долго бьются мои соплеменники. По крайней мере, те из них, на кого возложено его решение».

Речь воина из страны теней показалась капитану слишком туманной. Смысл слов ускользнул от него.

«Какой вопрос занимает твоих соплеменников? Я так и не понял», — признался он и перевел взгляд на Баррика.

Принц явно пришел в себя. Щеки его были мокры от слез, но он поднял голову и с интересом прислушивался к разговору Джаира и Вансена.

«Я ничего не понял», — повторил капитан.

«Ты все прекрасно понял, и в этом суть, — возразил Джаир и привалился к шершавой каменной стене. — Погляди вокруг. Видишь этих жалких тварей? Гоблинов, гномов и прочих существ, еще менее привлекательных? Все они простолюдины, обитатели наших земель. Некоторые принадлежат к моему племени, но не имеют отношения к народу избранной крови. — Последнее слово Джаир подчеркнул, словно оно обладало особым смыслом и могуществом. — Еще важнее то, что они не принадлежат к разряду высших, — продолжал воин-эльф. — У сумеречного народа только высшие наделены искусством общаться без голоса, как мы это делаем сейчас. Мы называем это „истинной речью“, ибо она не позволяет лгать».

«Почему же я вдруг овладел этой самой истинной речью?» — озадаченно спросил капитан.

Говоря откровенно, он боялся услышать ответ, боялся узнать о том, что семья его скрывала какую-то позорную тайну и в жилах его течет кровь ведьм и колдунов, смешанная с кровью работящих и богобоязненных предков.

«Некоторые представители моего племени полагают, что все без исключения жители солнечного мира способны к мысленному общению, — пояснил Джаир. — А может быть, даром истинной речи тебя наделил Джикуйин, сам того не желая. Ведь он принадлежит к Старейшим и обладает многими способностями, неизвестными нам. Вполне вероятно, что мощь его голоса открыла каналы твоего сознания, как стремительный поток прочищает речное русло, заросшее илом. Тогда он лишь вернул то, что принадлежало тебе с рождения».

«Но… как же тогда принц Баррик?» — пробормотал Вансен.

Повернувшись, он увидел, что принц буравит его взглядом и глаза его полыхают огнем, весьма похожим на огонь ненависти. Капитан гвардейцев невольно содрогнулся, с трудом припоминая, что собирался сказать.

«Ведь принц Баррик общался с тобой мысленно еще до встречи с Джикуйином. Для того чтобы разбудить его дар, не понадобился громовой голос одноглазого монстра».

Упомянув имя чудовища, захватившего их в плен, Вансен не сумел воспроизвести сложного букета идей, который связывал с этим именем Джаир. Он лишь увидел перед собой жуткое и прекрасное лицо, одна половина которого была разрушена.

«Принц Баррик не походит на других жителей солнечного мира, — ответил Джаир. — Будь он таким, как все вы, он бы давным-давно умер, и тебе не пришлось бы следовать за ним в наши края. Это все, что я могу сказать».

— Не смейте говорить обо мне! — раздался сердитый голос Баррика. — Не смейте! — повторил принц и вытер покрасневшие глаза.

«А почему с ним, Барриком, я не могу общаться мысленно?» — осведомился Вансен.

«Со временем сможешь, — пообещал Джаир. — Но не исключено, что получится так, что вы оба сможете безмолвно общаться лишь через меня».

Капитан гвардейцев хотел подойти к принцу, поднять его на руки и отнести туда, где сидели они с Джаиром. Но, вглядевшись в лицо Баррика, он счел за благо отказаться от своего намерения.

«Почему мы здесь, в этой подземной тюрьме? — снова обратился он к Джаиру. — Почему одноглазый монстр по имени Джикуйин не убил нас сразу же? Что ты знаешь о нем? Есть ли у нас шанс победить его? Ты сказал, он один из Старейших, и назвал его богом. Точнее, богом-бастардом».

Прежде чем ответить, безликий воин внимательно вгляделся в капитана гвардейцев.

«Я не знаю, почему мы до сих пор живы, Феррас Вансен, — прозвучал в голове у капитана его спокойный голос. — Одно могу сказать: Джикуйину нужнее рабы, чем трупы. — Джаир утомленно прикрыл глаза, словно впал в дрему. — Для каких целей ему нужны рабы, я тоже не знаю, — продолжал он. — Но место, куда мы попали, пользуется дурной славой. Что до происхождения Джикуйина, могу лишь повторить: он один из потомков Хаоса».

«Для меня это пустой звук, — заметил капитан. — Я никогда не слышал о таком божестве».

«Уверяю тебя, ты о нем слышал, но среди твоего народа его истинное имя предано забвению. Даже здесь, в землях сумеречного племени, многие считают истории о богах детскими сказками. Ты помнишь легенду, которую рассказал ворон, о Горбуне и его прабабушке Пустоте? Под мусором лжи там скрываются жемчужные зерна истины. И эта истина заключается в том, что Хаос породил Пустоту и Свет, а они породили богов и чудовищ. Тот, кто захватил нас в плен, — всего лишь монстр, не бог, но полубог. Но он обладает великой силой».

— И все же никогда прежде я не слышал ни о нем, ни о его предках, — заявил Вансен. Голова его, уставшая пропускать сквозь себя чужие мысли, начала болеть и кружиться.

— Похоже, от страха у тебя отшибло память, капитан! — раздался голос Баррика, сердитый и неприязненный. — Ты что, забыл про Сва, великую Пустоту, и ее супруга Зо, Немеркнущий Свет? Священники и жрецы вечно надоедали нам со всей этой белибердой… которая оказалась правдой.

Лицо Баррика выражало такое отчаяние, что казалось, он вот-вот разрыдается вновь.

— Да, все это оказалось правдой, на нашу беду! — выпалил он. — Боги это не выдумка, и они жестоко покарают нас за то, что мы в них не верили. Скоро всех нас уничтожат. Больше нельзя притворяться, что мы считаем истории о богах детскими сказками.

«Боги не собираются нас уничтожать, — беззвучно возразил Джаир. — Возможно, наши народы уничтожат друг друга, но это произойдет не по вине богов».

Вансен отметил, что слова безликого воина звучат далеко не так уверенно, как прежде, и усомнился в том, что истинная речь лишает собеседников возможности лгать.

«Боги покинули эту землю давно, очень давно, — вымолвил Джаир. — Здесь остались лишь самые жалкие их потомки, подобные искалеченному полубогу, в чьих владениях мы находимся».

У Вансена перехватило дыхание — его покоробило столь откровенное кощунство, к тому же произнесенное не человеком, а монстром.

«Я по-прежнему ничего не понимаю, — заявил капитан. — Конечно, мне доводилось слышать о Сва и Зо, и что из этого? Как насчет Перина и его братьев, входящих в Тригон? А все великие боги, которым мы поклоняемся, в честь которых мы возвели храмы?»

«Все они принадлежат к одной семье, — сообщил Джаир. — В их жилах течет одна кровь. И кровь эту они пролили задолго до того, как наши народы решили пойти войной друг на друга».

— Такие разговоры не имеют ни малейшего смысла! — воскликнул Баррик и закрыл уши руками, тщетно пытаясь не дать безмолвной речи проникнуть в его сознание. — Зачем болтать впустую, ведь это ничего не меняет!

Лицо принца побагровело и сморщилось, на глазах вновь выступили слезы.

— Я думал, священники нас обманывают, — пробормотал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — И теперь я буду наказан, жестоко наказан! Боги не простят мне моей гордыни!

— Ваше высочество, вы напрасно терзаетесь, — поспешно возразил Вансен, поднимаясь и направляясь к принцу. — Все не так ужасно, как вам кажется, и…

— Оставь меня в покое! — завизжал мальчишка. — И не смей рассуждать о том, о чем ты не имеешь понятия! Что ты можешь знать о моем проклятии!

Вне себя от отчаяния, Баррик упал навзничь и стал биться головой о каменный пол, как усердный богомолец.

— Принц Баррик… Прошу вас, перестаньте.

Вансен обхватил юношу руками и попытался поднять его, но тот вывернулся и при этом заехал локтем в лицо капитану.

— Не смей меня трогать! — взревел принц, даже не заметив того, что причинил Вансену боль. — Я проклят, проклят от рождения! И мне предстоит гореть в огне!

Капитан с ужасом увидел, что на губах юноши выступила пена.

— Надо мной тяготеет проклятие! — захлебываясь, вопил Баррик. — Боги избрали меня, чтобы я страдал за весь род людской!

После недолгого колебания Вансен залепил принцу звонкую оплеуху. От неожиданности Баррик покачнулся, упал на колени и затих. Он осторожно коснулся пальцами щеки, отдернул руку и уставился на нее, словно ожидал увидеть кровь.

— Ты… ты ударил меня! — потрясенно пробормотал он.

— Прошу меня простить, ваше высочество, — церемонно изрек капитан королевских гвардейцев. — Уверяю вас, я сделал это для вашей же пользы. Если бы вы не успокоились, сюда ворвались бы стражники, а это нам вовсе ни к чему. Как и стычка с другими пленниками, которую мог бы повлечь за собой ваш приступ ярости. Когда мы вернемся домой, в Южный Предел, я готов понести наказание за свою дерзость. Если вам угодно, можете приговорить меня к смерти…

— К смерти? — переспросил Баррик.

Плачущий ребенок исчез. Глаза принца полыхали ледяной злобой. Казалось невероятным, что несколько мгновений назад он дал волю беспомощному отчаянию.

— С твоей стороны крайне опрометчиво полагать, что ты отделаешься столь легкой карой, — процедил он. — Если произойдет невозможное и мы вернемся в Южный Предел живыми, я непременно расскажу сестре, что ты имел глупость влюбиться в нее по уши. А потом я назначу тебя телохранителем принцессы Бриони, и ты получишь возможность любоваться ею каждый день и при этом знать, что она взирает на тебя с глубоким презрением и потешается над тобой вместе с другими дамами. Ты станешь всеобщим посмешищем — удел, достойный такого безнадежного идиота.

С этими словами принц резко отвернулся. Джаир, погруженный в размышления, как будто ничего не заметил. Феррасу Вансену оставалось лишь молча опуститься на каменный пол. В груди у него болело так, словно принц ударил его.

— Мне твое намерение не по душе, — заявила Опал. — Помяни мое слово, если кому-то все рассказать, добра не жди.

— Боюсь, здесь я с тобой не соглашусь, — заявил Чет, окидывая взглядом комнату. Повсюду царили следы запустения, мебель покрывал толстый слой пыли, на столе теснились немытые тарелки и чашки. — Увы, моя обожаемая старушка, твой муж далеко не герой. И он исчерпал весь свой запас храбрости.

— Вот уж не думала, что ты считаешь себя трусом. Прежде ты действовал так, словно этот твой запас храбрости неисчерпаем.

— Меня вынуждали обстоятельства. Но мы с тобой хорошо знаем, что рисковать мне не свойственно.

— Пойду лучше поставлю чайник, — пренебрежительно фыркнула Опал. — Тебе известно, что наш дымоход забит сажей? Мы рискуем задохнуться от дыма.

Чет испустил тяжкий вздох и откинулся на спинку кресла.

— Я займусь дымоходом попозже. Сейчас мне не до этого.

Он так устал, что не сразу сообразил, что происходит, когда услышал звон. В полудреме он вообразил, что это звонят колокола ратуши, а само огромное здание уносится прочь по подземной реке и пропадает в кромешной тьме за пределами города фандерлингов.

— Это наш дверной колокольчик звонит? — донесся из другой комнаты голос Опал. — Мне некогда открывать! Я готовлю чай!

— Прости, моя дорогая!

Чет проворно вскочил на ноги, не обращая внимания на протестующий хруст суставов. Без сомнения, у него не было ни малейших оснований считать себя героем.

«Мне бы сидеть у огня, наблюдать за возней внуков, мастерить для них игрушки. Но ни детей, ни внуков у нас с Опал нет. — Он подумал о Кремне, странном мальчике. — Точнее, раньше не было».

В дверях маячила могучая фигура фандерлинга по имени Киноварь.

— Приветствую вас, господин Голубой Кварц. Я обещал заглянуть к вам на обратном пути из каменоломни. И вот я здесь.

— Проходите, магистр. Очень любезно с вашей стороны посетить нас.

Киноварь опустился в кресло, и Опал тут же поставила перед ним чашку чая из синего корня.

— Право, мне очень стыдно принимать гостей, когда в доме царит беспорядок, — ласково проговорила она. — Особенно такого почетного гостя, как вы, магистр. Ваш визит — большая честь для нас.

Киноварь протестующе махнул рукой.

— Это для меня большая честь — я в гостях у самых знаменитых жителей Города фандерлингов, — заявил он, подул в чашку и отхлебнул чаю.

— Знаменитых? — нахмурившись, переспросил Чет.

К числу несомненных достоинств магистра относилось чувство юмора, однако его серьезный тон не позволял думать, что он шутит.

— Конечно, знаменитых, — с улыбкой заверил Киноварь. — О ваших удивительных приключениях ходит молва. Сначала вы нашли заблудившегося мальчика, потом, когда он убежал, вернули его домой, причем один из метаморфных братьев помогал вам нести носилки. А кого еще из фандерлингов так часто навещают большие люди? Я слышал, что к вам заходят даже крышевики, крохотные создания, о которых ходит немало легенд. Поверьте мне, Чет, о вас не говорит только немой.

— Ох, только этого нам не хватало, — сокрушенно вздохнула Опал, однако в голосе ее звучала тщательно скрываемая гордость. — Хотите еще чаю, магистр?

— Нет, благодарю вас, госпожа Опал. Дома меня ждет ужин. Жена моя целые дни занимается стряпней, и если я приду к ужину без аппетита, то навлеку на свою голову серьезные неприятности. Не хочу вас торопить, но скажите, что вы намеревались мне сообщить?

Один из братьев Голубого Кварца тоже был магистром, и сейчас Чет с улыбкой подумал, что тот разительно отличается от Киновари. Хотя Нарост Голубой Кварц не обладал и малой толикой влияния, каким пользовался в Городе фандерлингов магистр Киноварь, брат Чета был воплощением спесивого высокомерия. Киноварь, напротив, держался до крайности просто, словно не помнил о своем высоком положении. Поэтому Чету было особенно неприятно приступать к осуществлению своего плана.

— Не буду злоупотреблять вашим терпением, магистр, — изрек он. — Дело касается нашего гостя. Мне необходима ваша помощь.

— С мальчиком возникли затруднения? — участливо осведомился Киноварь.

— Нет. То есть с мальчиком, конечно, трудностей немало, но сейчас я говорю не о нем. Ты можешь войти, Чавен! — позвал Чет, повысив голос.

Лекарю пришлось согнуться вдвое, чтобы пройти через низкую дверь спальни, где он сидел у постели Кремня, в гостиную. Даже склонившись, он был почти вдвое выше Киновари.

— Добрый вечер, магистр, — сказал он. — Мы ведь с вами знакомы.

— Клянусь древними глубинами, это Чавен Макарос, королевский лекарь, — потрясенно пробормотал Киноварь. — Но ведь вас считают погибшим, доктор.

— Многие предпочли бы, чтобы слухи о моей смерти подтвердились, — с грустной улыбкой заметил Чавен. — Но, увы, желание моих недругов пока не сбылось.

— Я потрясен до глубины души, — сказал Киноварь, повернувшись к хозяевам. — Но что заставило вас обратиться ко мне?

— Как я уже сказал, магистр, мне необходима ваша помощь, — вымолвил Чет. — В последнее время мне довелось узнать много тайн, и бремя их чрезмерно велико для меня одного.

Киноварь Серебряная Ртуть пристально посмотрел на Чавена, потом перевел взгляд на хозяина дома.

— Я всегда считал вас добрым и благородным человеком, мастер Голубой Кварц. Вы можете мне открыться, я готов вас внимательно выслушать. Пока это все, что я могу вам обещать.

Когда Лудис Дракава увидел, что пленник прибыл, он велел своим военачальникам удалиться. Офицеры, облаченные в черные плащи, свернули карты защитных сооружений Иеросоля и, поклонившись лорду-протектору, направились к дверям. Мало кто из них удержался от того, чтобы бросить на высокопоставленного узника любопытный взгляд.

Впрочем, Лудис Дракава не остался с узником наедине: караул из двух десятков солдат, не покидавших лорда-протектора даже во время сна, по-прежнему стоял вдоль стен тронного зала. У лорда-протектора были еще личные охранники — пара дюжих красианских борцов, которые с непроницаемыми лицами замерли по обеим сторонам Зеленого кресла. Этот громадный трон из нефрита, на котором издревле восседали правители Иеросоля, по легенде, прежде принадлежал великому Гилиомету. И в самом деле, трон отличался исполинскими размерами и вполне мог подойти полубогу. В последние столетия трон служил императорам вполне заурядного человеческого роста, и массивный нижний постамент пришлось убрать. Иначе правителям Иеросоля пришлось бы сидеть на Зеленом кресле, болтая в воздухе ногами, что не очень-то соответствовало их царственному величию.

Лудис Дракава, в прошлом наемник, был достаточно высок ростом, широк в плечах и груди, чтобы не выглядеть на гигантском кресле ребенком. В прежние времена он был так поджар и мускулист, что мог служить моделью для каменного изваяния героя. Ныне лорд-протектор изрядно оброс жирком, и даже легкие доспехи — он носил их постоянно, словно стремился напомнить недоброжелателям, что захватил престол силой и не отдаст без боя, — не могли спрятать выступающий живот, а окладистая борода не могла скрыть второй подбородок.

Лорд-протектор Иеросоля сделал узнику знак приблизиться.

— Добрый день, король Олин, — произнес он громовым голосом воина, привыкшего отдавать приказы посреди шума битвы. — Рад видеть вас. Мы с вами не чужие друг другу.

— А кто же мы друг другу? — спокойным и ровным голосом осведомился узник.

— Полагаю, нам следует относиться друг к другу с пониманием. Мы оба — правители и знаем, как тяжел этот удел. И лишь волею обстоятельств вы оказались моим пленником.

— Вы хотите сказать, я не должен питать к вам неприязни за то, что вы держите меня в плену?

— Я держу вас в плену, ибо намерен получить за вас выкуп. Так на моем месте поступил бы любой. Правила политической игры установлены не нами.

Лудис хлопнул в ладоши, и в тронный зал вошел слуга в одежде дома Дракава — короткой тунике, украшенной стилизованным изображением красноглазого барана. В отличие от прочих фамильных гербов, висевших на стенах геральдического зала с незапамятных времен, этот появился лишь недавно.

«Императором можно стать за один день, но, чтобы войти в историю, потребуется пять веков», — гласила старая иеросольская пословица.

— Принеси вина, — приказал слуге Лудис Дракава. — Вы будете пить вино, король Олин?

— Почему нет? — пожал плечами узник. — Я абсолютно уверен, что вы не имеете намерения меня отравить.

Лудис расхохотался.

— Вы правы, — изрек он, поглаживая бороду. — Я поступил бы до крайности опрометчиво, если бы отравил вас. Тогда я бы уже не получил никакого выкупа. Принеси два бокала, — махнул он рукой слуге, ожидавшему поодаль. — Ступай.

Лорд-протектор поерзал на жестком каменном сиденье и плотнее запахнулся в меховую мантию.

— До чего надоел этот холод, — посетовал он. — Проклятый морской ветер пробирает до костей. Нам, жителям долин, трудно к нему привыкнуть. Надеюсь, в ваших покоях достаточно тепло?

— Достаточно. У меня нет оснований жаловаться. Мне предоставили удобное и уютное жилище, если только может быть уютным помещение, где на окнах решетки, а двери запираются снаружи.

— Я всегда рад видеть вас за своим столом. На окнах в трапезном зале нет никаких решеток.

— Зато там полно вооруженных стражников, — с улыбкой заметил король Олин. — Простите, но у меня нет ни малейшего желания преломлять хлеб с человеком, который держит меня в плену, когда моя страна переживает годину бедствий.

В зал вошел слуга с подносом. Лудис Дракава протянул руку, чтобы взять бокал.

— Возможно, вы предпочтете выбрать бокал первым? — осведомился он.

— Как я уже сказал, я не боюсь быть отравленным, — покачал головой Олин, взял второй бокал и отхлебнул из него. — Славное вино. Ксандианское?

— Из Миана. В моих погребах остался последний бочонок. Теперь такого не достанешь, придется довольствоваться приторным сладким пойлом. — Лудис Дракава несколькими глотками осушил бокал и вытер губы. — Возможно, вы пренебрегаете моим приглашением, потому что вы представитель королевской династии, а я всего лишь узурпатор, простолюдин, за спиной которого стоит армия. — Лорд-протектор по-прежнему говорил любезно и мягко, однако в глазах его посверкивали злобные огоньки. — Требовать выкуп за короля имеет право лишь другой король.

Прежде чем ответить, Олин Эддон посмотрел на собеседника долгим взглядом.

— То, что вы требуете за меня выкуп, Дракава, это не самое страшное. Хотя такое намерение не свидетельствует о вашем душевном благородстве. Но вы хотите получить мою дочь, и с этим я никак не могу смириться.

— Уверяю вас, я не самая плохая партия для принцессы Бриони. Впрочем, как мне сообщили, ваша дочь исчезла. Никто не знает, где она сейчас. С наследниками у вас дела обстоят неважно, король Олин. Правда, я слышал, что ваша молодая жена счастливо разрешилась от бремени. Но какая участь ожидает беззащитного младенца, оказавшегося в руках этих… как их там… братьев Толли?

— Если до сих пор у меня не было причин нанести вам удар мечом, то сейчас вы подарили мне множество поводов, — хладнокровно изрек король Олин. — Запомните, Дракава, вы никогда не получите моей дочери. Да простят меня боги, для нее лучше умереть, чем стать вашей рабыней. Если бы я раньше знал о вас то, что знаю сейчас, я предпочел бы повеситься, лишь бы не позволить вам сделать это предложение.

— Что же такого ужасного вы обо мне узнали? — вскинув бровь, осведомился лорд-протектор.

— Узнал, как вы поступаете с женщинами, которых приводят в ваши покои. Впрочем, это даже не женщины, а юные девушки. Девочки.

— Вот как? — усмехнулся Лудис Дракава. — Не вам осуждать мои пристрастия, Олин, король Южного Предела. Насколько я понимаю, вы тоже неравнодушны к девочкам. Иначе не воспылали бы нежной дружбой к дочери графа Перивоса.

Олин Эддон, по-прежнему стоявший перед лордом-протектором, резко нагнулся и опустил свой бокал на пол, забрызгав вином каменные плиты.

— Я хочу вернуться к себе, — отчеканил он. — В комнаты с решетками на окнах.

— Судя по тому, как сильно вас задели мои слова, они близки к истине? — издевательски осведомился лорд-протектор.

— Боги покарают вас за ваши гнусные измышления, Лудис Дракава. Пелайя Акуанис — прелестное дитя, она напоминает мне о моей собственной дочери. Иногда мы разговариваем с ней в саду. В присутствии стражников, а также ее подруг и служанок. Лишь самое грязное воображение способно увидеть в этом нечто непристойное.

— Значит, малютка Пелайя напоминает вам дочь. А кого напоминает юная особа из Ксиса?

— Что? — Король Олин слегка подался назад, как человек, застигнутый врасплох. Он задел ногой бокал, и остатки вина пролились на пол.

— Неужели вы имели легкомыслие полагать, что о вашем свидании с горничной, или прачкой, или кем там служит эта девица, я ничего не узнаю? Если бы мои соглядатаи пропустили такое, я отравил бы их всех, как крыс. Я не так глуп, как вы думаете, король Олин! — добавил Лудис с отрывистым смехом.

Олин набрал в грудь побольше воздуха. Когда он заговорил вновь, его голос звучал ровно и невозмутимо, как обычно.

— Да, я действительно беседовал с той девушкой. Вы правы, мне показалось, что она напоминает мне кое-кого. Но вблизи я понял, что ошибся. Никакого сходства нет.

— Возможно.

Лудис Дракава вновь хлопнул в ладоши, призывая слугу. Тот явился на зов с кувшином вина и наполнил бокал лорда-протектора. Заметив на полу бокал Олина, слуга бросил на короля укоряющий взгляд, однако не стал поднимать бокал.

— Скажи стражникам, чтобы привели посланника, — распорядился Дракава и вновь повернулся к королю.

— Возможно, все именно так, как вы сказали, — проронил он. — Возможно. В любом случае, я уверен — то, что вы сейчас услышите, вызовет у вас интерес.

В сопровождении десятка стражников из гвардии лорда-протектора в зал вошел очень тучный человек. Его невероятную толщину не могло скрыть даже просторное шелковое одеяние. Массивные бедра терлись друг о друга, и при ходьбе он покачивался, как навьюченный осел. Волосы на его голове и брови были сбриты, на груди красовался золотой медальон в форме глаза. Толстяк приблизился к подножию трона и замер, подозрительно поглядывая на короля Олина. Этот взгляд выдавал настороженность поднаторевшего в придворных интригах вельможи, привыкшего видеть опасность в каждом новом человеке.

— Не обращайте внимания на моего… советника, — изрек Лудис Дракава, кивнув толстяку. — Будьте любезны, прочтите мне еще раз письмо, которое вы доставили.

Толстяк склонил в почтительном поклоне свою огромную блестящую голову, развернул свиток тонкого пергамента и принялся читать высоким, почти детским голосом:

— Письмо подписано священной рукой бесценного и запечатано великой печатью Потомка Солнца, — сообщил евнух, благоговейно сворачивая пергамент. — У вас готов ответ моему бессмертному повелителю, лорд-протектор?

— Не беспокойтесь, я дам ответ утром, — изрек Лудис Дракава. — А теперь ступайте.

Посланник бросил на лорда-протектора недовольный взгляд, однако безропотно удалился в сопровождении стражников.

— Я полагаю, вы намерены исполнить желание бесценного? — безучастным тоном осведомился Олин, когда дверь за евнухом закрылась.

В ответ Лудис Дракава расхохотался. Он смеялся так долго, что щеки его побагровели, а глаза готовы были выскочить из орбит. Судя по всему, сегодня он осушил не один бокал вина.

— Он снаряжает военную флотилию, этот автарк, развратный мальчишка, любитель евнухов, — сообщил он, отсмеявшись. — Вскоре он двинется на Иеросоль. И я никак не могу взять в толк, зачем вы ему понадобились.

— Мне это тоже неизвестно, — пожал плечами король Олин. — Желания безумца не подчиняются логике. А если верить слухам, автарк Сулепис еще более безумен, чем его отец Парнад.

— Да, но почему ему взбрело в голову заполучить и удостоить беседы именно вас? И откуда он узнал, что вы… гостите у меня?

— Подобное обстоятельство трудно сохранить в тайне, — невесело усмехнулся король Олин. — Можете не сомневаться, весь Эон знает, что вы держите меня в плену.

— Возможно. Но меня занимает, почему послание пришло вскоре после вашей невинной встречи с девушкой, недавно прибывшей из Ксиса. Может, беседа с ней послужила для вас предлогом… передать письмо автарку?

— Боюсь, вы не менее безумны, чем Сулепис, — бросил король Олин и сделал шаг по направлению к трону.

Дюжие телохранители, стоявшие у трона, угрожающе уставились на него. Король остановился и в отчаянии сжал кулаки.

— По-вашему, я хочу оказаться во власти сумасшедшего автарка Сулеписа? — спросил он. — Да будет вам известно, в течение многих лет я сражался с его отцом, а сейчас воевал бы с ним самим, если бы вы и проклятый Геспер не вступили в сговор, в результате чего я оказался в заточении.

Король простер руки, не в силах справиться с захлестнувшими его чувствами.

— Кроме того, я разговаривал с той девушкой несколько дней назад, — добавил он после недолгого молчания. — За это время мое письмо никак не могло дойти до Ксиса. И уж конечно автарк не успел бы прислать ответ.

— Ваши доводы представляются мне весьма разумными, — склонив голову, произнес лорд-протектор.

Казалось, он был доволен тем, что царственный узник тоже способен потерять самообладание.

— Но это вовсе не означает, что вы говорите правду, — продолжал Лудис Дракава. — Мы живем в безумное время, когда голос разума должен умолкнуть. На вашу страну напало волшебное племя, полчища гоблинов и монстров осаждают ваш замок — разве это постижимо разумом?

Лорд-протектор вскинул голову, сверля Олина Эддона взглядом своих красных глаз.

— Позвольте напомнить вам, король Олин, что в данный момент вы являетесь моей собственностью. Я, Лудис Дракава, с полным правом считаю вас военным трофеем, и, если я вас продам, мне, и никому другому, достанутся все барыши. Если случится невероятное и стены цитадели падут под напором войск автарка, я успею сделать так, чтобы Сулепис не получил вас. По крайней мере, живым. — Завершив свою тираду, правитель Иеросоля взмахнул рукой. — Олин Эддон, вы можете вернуться в свои покои и на досуге предаваться воспоминаниям, а также чтению и флирту с горничными.

Лорд-протектор хлопнул в ладоши.

— Уведите его, — приказал он появившимся в дверях стражникам.

Покрытый искусной резьбой свод пещеры, где располагался Город фандерлингов, славился на весь Эон. В прежние мирные времена люди приезжали издалека, из Перикала или с острова Девон, исключительно для того, чтобы полюбоваться причудливым каменным лесом — шедевром нескольких поколений мастеров.

Потолок палаты гильдии каменотесов был не столь знаменит и, разумеется, значительно уступал своду пещеры размерами. Но он тоже мог поразить воображение, даже избалованное разнообразными впечатлениями. Естественная впадина, образовавшаяся под фундаментом замка Южного Предела, была облицована плитами из дымчатого кварца, известняка и прочих камней. Их украшала столь затейливая резьба, что творению подземных мастеров могли бы позавидовать боги.

Чет нередко любовался этой красотой — его дедушка был одним из резчиков, превративших потолок в произведение искусства, — но всякий раз при виде изумительной резной картины у него захватывало дух от восторга. Особенно ему нравилось смотреть на потолок, стоя в отдалении от всех в церемониальном зале. Отсюда каменный свод представлялся окном, сквозь которое проглядывали иные миры. Когда глаза привыкали к темноте, Чет различал вырезанные на каменных плитах фигуры в длинных одеяниях и масках, в ниспадающих до пят покрывалах. А потом потрясенный зритель сознавал, что не только он смотрит на искусно сделанные изображения, но и таинственные фигуры взирают из-под свода, только их взоры устремлены не на него, а в священные глубины, в пропасть Дж'еж'крал, обитель повелителя Горячего Мокрого Камня — бога Керниоса, как зовут его большие люди.

В устройстве большого зала была некая хитрость, и теперь Чет по достоинству оценил ее. Он стоял на судном месте и ожидал, пока смолкнет эхо, многократно повторявшее каждое слово. Скамьи и четыре кресла, предназначенные для магистров и смотрителей, располагались вокруг врезанного в пол огромного зеркала из серебристой слюды, в котором полностью отражался покрытый резьбой потолок. Таким образом, Чет и остальные фандерлинги сидели у края великой бездны, заглядывая в глаза бога.

В прежние спокойные времена впечатляющее зрелище порой отвлекало Чета от насущных проблем. Сегодня, когда вся гильдия каменотесов собралась, дабы обсудить его странные деяния, отражение в зеркале внушало ему благоговейный страх.

— Ты и в самом деле это сделал?

Главным обвинителем Чета, как нетрудно было предугадать, стал его собственный брат Нарост.

— Ты не можешь себе представить, какой жгучий стыд я ощущаю при мысли, что один из нашей семьи…

— Прошу вас, магистр, не спешите с выводами, — перебил его Киноварь. — Никто из нас пока не уверен в том, что мастер Чет совершил нечто неблаговидное. И говорить о позоре, который он навлек на семейство Голубого Кварца, явно преждевременно.

— Он навлек позор не только на свое семейство, но на весь клан Кварца! — рявкнул Гелиотроп, магистр ветви Дымчатого Кварца.

Невероятно толстый и пучеглазый, он предпочитал во всем соглашаться с Наростом и спешил выразить полную солидарность с ним. Единомышленников у него хватало — судя по неприязненным взглядам, которые бросали на Чета магистры ветвей Черного, Молочного и Розового Кварца, они тоже считали, что он достоин самого сурового осуждения.

«Приятно видеть единодушие в лоне благородного семейства», — с горькой иронией подумал Чет. Ему оставалось лишь надеяться, что прочие члены огромного клана Кварца, до сей поры хранившие молчание, проявят большую широту взглядов.

— Чужаки проникли в святилище тайн? — Гелиотроп покачал головой, словно не верил в это святотатство. — Большие люди скрываются от своих законных правителей здесь, в Городе фандерлингов? Ты лишился рассудка, Чет, если допустил такое.

— Мы учтем ваше мнение, магистр, — произнес Киноварь, всем своим видом показывая, что он это мнение не разделяет.

Будучи магистром клана Быстрой Ртути и одним из самых влиятельных представителей всего дома Металла (многие полагали, что в самом скором времени он сменит на посту старика Олово Негашеная Известь и станет одним из четырех великих смотрителей, достигнув, таким образом, самого почетного положения в Городе фандерлингов), Киноварь мог оказать Чету немалую поддержку. К тому же суждения его неизменно оставались разумными и справедливыми.

— Полагаю, прежде чем сокрушаться о попранных традициях и вздыхать о том, что нас запятнали позором, нам необходимо выслушать других магистров или достопочтенных смотрителей, — изрек он.

Со скамьи поднялся Окалина, ставший магистром семейства Гнейс после того, как отец его был возведен в ранг великого смотрителя. Взгляд его, полыхавший злобой, не предвещал ничего хорошего.

— Я хотел бы знать, Чет Голубой Кварц, какие причины побудили тебя дать приют в своем доме большому человеку, — отчеканил он. — Твой поступок находится за пределами моего понимания, однако его печальные последствия очевидны для всех нас. Этот человек — преступник, за ним охотятся шпионы нынешнего правителя королевства. Если его найдут здесь, в Городе фандерлингов, нас ожидает жестокая кара.

— Вы просите меня объяснить причины, магистр, — повторил Чет, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я охотно сделаю это. С придворным лекарем Чавеном Макаросом я знаком много лет, он достойный и благородный человек. Он был одним из самых уважаемых советников короля Олина. Чавен утверждает, что братья Толли пролили немало крови, силой захватили трон и вознамерились его убить, дабы навсегда заткнуть рот свидетелю своих злодеяний. Я не вижу причины, чтобы не доверять словам моего давнего друга. В конце концов, я простой труженик, привык работать резцом и плохо разбираюсь в политике. Но даже я понимаю, что называть Чавена преступником до крайности несправедливо.

— Преступник он или нет, ты помогаешь ему скрываться от властей и навлекаешь опасность на всех нас, — подала голос Гиацинт Малахит, одна из немногих женщин-фандерлингов, удостоенных звания магистра. — Чет, все мы знаем тебя, ты добрый отзывчивый человек, всегда готовый прийти на помощь. Но поступать по велениям собственной совести — это одно, а подвергать риску родной город — совсем другое. Подумай только, по твоей милости гнев правителей замка может обрушиться на всех нас, и тогда…

Звук, напоминающий скрежет камней, увлекаемых прибоем, не дал ей договорить. Это откашливался один из великих смотрителей, Сард Смарагд из клана Дымчатого Хрусталя. В отличие от магистров, смотрители не должны были вставать во время своей речи. Древний Сард остался сидеть в кресле, подобный ветхому мешку с костями. Высоко над его головой висела великая Астион, печать Города фандерлингов, сверкающая, как вправленная в камень звезда.

— Когда решаешь такое запутанное дело, возникает слишком много вопросов, — проскрежетал Сард. — И прежде всего надо понять, какой из этих вопросов самый важный. На него мы и будем искать ответ прежде всего. А потом двинемся дальше и постепенно доберемся до самой сути дела. — Он взмахнул тощей, как щепка, рукой. — Что обо всем этом думают метаморфные братья? Как Старейшие отнеслись к вторжению в святилище тайн?

Чет посмотрел по сторонам. Судя по всему, никто из участников поспешно созванного собрания гильдии каменотесов не получил каких-либо секретных приказов и распоряжений.

— Им было известно, что я отправился в святилище тайн в поисках своего… в поисках мальчика. Они знали также, что я увел его домой, — пробормотал Чет.

Разумеется, метаморфные братья знали далеко не все, и Чет не собирался здесь, на собрании гильдии, рассказывать о случившемся во всех подробностях. Опал часто повторяла, что излишняя доверчивость его погубит, и сегодня он готов был с ней согласиться.

— Они также знали, что один из представителей народа крышевиков прошел со мной часть пути. И их обеспокоило только одно: совпадение случившегося с тем, что привиделось во сне старому брату Сере.

— Брату Сере открыто много, очень много, — пробормотал Известковый Туф, еще один великий смотритель, такой же древний, как и Сард. — За свою жизнь он успел забыть больше, чем все мы когда-либо знали.

— Вы правы, брат смотритель, — кивнул головой Сард. — Позвольте нам продолжить. Чет Голубой Кварц, потрудись объяснить, почему ты принял в свою семью мальчика, рожденного наверху? Это противоречит нашим традициям.

— Видите ли, мы нашли этого мальчика при весьма загадочных обстоятельствах, — произнес Чет. — Но если говорить откровенно, главная причина — моя супруга Опал. Она захотела принять ребенка в дом, и я счел за благо не противиться ее желанию.

По комнате пробежала легкая волна смеха, правда быстро стихшая: вопрос был слишком серьезный и опасный.

— Как вам всем известно, у нас нет детей, — печально добавил Чет.

Сард вновь громко откашлялся.

— Как ты считаешь. Чет Голубой Кварц, есть ли связь между этим странным мальчиком и событиями, разыгравшимися в замке наверху? — спросил он.

Чет задумался.

— Кремень нашел камень, посредством которого, по словам лекаря Чавена, был убит принц Кендрик, — припомнил он. — Возможно, это простое совпадение. Но если учесть, что мальчику удалось отыскать путь в пристанище крышевиков, а этих крошечных людей никто давным-давно не видел и уж конечно не разговаривал с ними…

— Я понял, что ты имеешь в виду, — важно кивнул старый смотритель.

Он вновь взмахнул рукой, темной и шершавой, как панцирь черепахи.

— Быть может, кто-то из почтенных участников собрания желает задать вопрос или высказать свое мнение? — молвил он, обводя подслеповатыми глазами магистров Огненного Камня и Водяного Камня.

Те в ответ лишь покачали головами. Но старик Олово, великий смотритель дома Негашеной Извести, вытянул морщинистую шею, явно желая что-то сказать.

— Этот лекарь, он сейчас здесь, братья? — раздался его дребезжащий голос. — Мы не можем вынести решение, не выслушав его самого.

Один из молодых магистров распахнул дверь и сделал Чавену знак войти. Лекарь переступил порог, сложив на груди забинтованные руки, наклонив голову и опустив плечи, хотя дверь в палату собраний была одной из немногих в городе, куда большой человек мог войти в полный рост. Чавен сделал несколько шагов и замер, пораженный размерами помещения. К его изумлению добавился испуг, когда он увидел бездну, разверзшуюся у его ног.

— Не пугайся, это всего лишь зеркало, — ободрил друга Чет, по-прежнему стоявший на судном месте.

— Я никогда не видел такого огромного зеркала, — пробормотал Чавен себе под нос. — Оно просто восхитительно! Восхитительно!

— Вы можете сесть, Чет Голубой Кварц, — проскрежетал Сард. — Чавен из Улоса, поднимитесь на судное место. У нас есть вопросы, и мы желаем задать их вам.

Лекарь был так заворожен слюдяным зеркалом, лежащим у его ног, что, казалось, не слышал слов великого смотрителя. Наконец, словно стряхнув с себя оцепенение, он побрел к каменному возвышению и поднялся на него.

Слушая, как Чавен повторяет историю, уже известную всем собравшимся, Чет ощутил легкий укол вины — ведь он скрыл от своего друга некоторые важные обстоятельства. Поскольку лекарь, судя по всему, помешался на зеркалах, Чет счел за благо держать при себе подробности, связанные с зеркалом Кремня. С членами гильдии он тоже не был до конца откровенен и скрыл от них, что пересек залив Бренна и встретился в захваченном городе с представителями победоносного сумеречного народа. Чет по-прежнему не понимал, какие последствия может иметь эта встреча, однако интуиция подсказывала ему, что лучше держать ее в тайне. Если Киноварь и остальные фандерлинги узнают, что он передал сумеречному народу некую вещь, принесенную мальчиком из-за Границы Теней, они наверняка сочтут пребывание Кремня в Городе фандерлингов слишком опасным для всех и недопустимым.

«А если мальчика решат изгнать из города, мне конец, — уныло подумал Чет. — Опал меня со свету сживет. Без своего ненаглядного Кремня она изведется от тоски. Да и я тоже».

— Понимаете ли вы, Чавен Макарос, что навлекаете на наш город гнев правителей Южного Предела? — спросил Известковый Туф, смотритель клана Водяного Камня. — У нас говорят: не все, что приходит сверху, послано богами. — Он смотрел на лекаря сурово. — Ваше вторжение в Город фандерлингов лишний раз подтверждает справедливость этой пословицы.

Даже склонив голову, Чавен возвышался над собравшимися, как храмовая колокольня.

— Милостивые господа, прошу вас учесть, что я был ранен и охвачен лихорадкой, — произнес он. — Отчаяние заставило меня позабыть все политические соображения и искать убежища в доме моего старинного друга Чета Голубой Кварц. Я прошу вас простить мне столь опрометчивое поведение.

— Опрометчивость не является оправданием! — выкрикнул брат Чета Нарост, и некоторые магистры одобрительно загудели.

— Но в тяжелый час человеку свойственно искать помощи у друзей, — изрек Киноварь, и другие магистры закивали в знак согласия.

За время своего недолгого пребывания у власти Хендон Толли уже успел отнять у фандерлингов все дома, расположенные около замка. При этом он держал свои планы в строжайшем секрете и для осуществления их использовал доверенных людей, привезенных из Саммерфильда. Многие жители Города фандерлингов начали опасаться, что останутся без средств к существованию, которыми в последние годы обеспечивала их работа в замке Южного Предела. Вследствие всех этих обстоятельств они относились к нынешним властям без особой симпатии и радовались любой возможности насолить им.

— Кто-нибудь еще желает высказаться? — спросил великий смотритель Сард, когда Галька, магистр дома Известковой Глины, завершил наконец свою длинную речь: он ратовал за осторожность и осмотрительность. — Или мы уже готовы принять решение?

— Великий смотритель, мне кажется, нам предстоит принять не одно, а целых три решения, — подал голос магистр Киноварь. — Во-первых, мы должны решить, заслуживает ли наказания Чет Голубой Кварц, отправившийся в святилище тайн в сопровождении чужака. Во-вторых, заслуживает ли наказания юный Кремень, посетивший святилище тайн без разрешения (хотя, насколько я понимаю, мальчик много дней не встает с одра болезни и тем самым уже сурово наказан). И в-третьих, нам необходимо определить, как поступить с этим джентльменом, лекарем Чавеном Макаросом, который ныне стоит перед нами. А для этого мы должны понять, соответствует ли истине его рассказ о злодеяниях братьев Толли, вознамерившихся уничтожить королевскую семью.

— Благодарим вас, магистр дома Быстрой Ртути, — изрек великий смотритель дома Гнейс. — Вы весьма точно подвели итог всему, что мы здесь услышали. Поскольку вы наиболее осведомлены в обстоятельствах дела, вы можете остаться и наравне с нами, четырьмя смотрителями, принять участие в обсуждении.

Чет немного воспрянул духом. Один из магистров неизменно участвовал в заседаниях смотрителей, дабы помочь им преодолеть разногласия, нередко грозившие завести обсуждение в тупик. На сей раз эта честь выпала Киновари, что позволяло надеяться на благоприятный для Чета вердикт.

Пятеро избранных поднялись — Сард тяжело опирался на руку Киновари — и удалились в палату великих смотрителей. Чету никогда не доводилось там бывать, однако он слышал, что палата поражает роскошью убранства и помимо мягких кушеток там есть даже маленький водопад. Об этом рассказывал Нарост, не упускавший случая подчеркнуть, насколько его положение выше положения брата. Один-единственный раз смотрители позволили Наросту быть пятым участником обсуждения, и вот уже несколько лет это великое событие было у него излюбленной темой для разговоров.

В отсутствие смотрителей все поднялись с мест, чтобы размять ноги и обменяться мнениями. Многие предполагали, что обсуждение будет долгим, и направились в ближайшую таверну пропустить пару стаканчиков. Чет слишком хорошо понимал, что все разговоры вертятся вокруг его драгоценной персоны, и счел за благо держаться от магистров подальше. Он подошел к Чавену, который с угрюмым выражением лица сгорбился на скамье.

— Боюсь, дружище Чет, я приношу тебе одни неприятности, — тяжело вздохнув, сказал лекарь.

— Ерунда, — возразил Чет и попробовал изобразить бодрую улыбку. — В нашей жизни неприятности неизбежны, и искать виноватого — самое бессмысленное занятие. Окажись я в твоем положении, я бы тоже обратился к тебе за помощью и, уверен, не получил бы отказа.

— Уверен? — Чавен покачал головой и подпер подбородок руками. — Увы, мой добрый друг, я не разделяю твоей уверенности. С тех пор как у меня появилось это зеркало, многое изменилось. Порой мне кажется, я стал совершенно другим человеком. Это трудно объяснить. — Лекарь вновь сокрушенно вздохнул. — Но мне хочется верить, что ты прав. В мою жизнь вторглось неведомое, но в глубине души я остался прежним.

— Не сомневаюсь, так оно и есть, — поспешно ответил Чет и дружески похлопал Чавена по плечу.

Однако рассуждения лекаря усугубили его тревогу. Какой же силой обладает загадочное зеркало, если по его милости такой ученый человек, как Чавен, стал сам на себя не похож?

— Думаю, ты зря волнуешься, — произнес Чет вслух. — Может, будет лучше, если ты выбросишь из головы это несчастное зеркало? Я имею в виду то, что похитил брат Окрос.

— Выбросить зеркало из головы?

Чавен изменился в лице, и Чету показалось, что рядом с ним сидит другой, незнакомый человек, полыхающий ледяной злобой, совсем не похожий на разумного и уравновешенного лекаря.

— Да будет тебе известно, это зеркало может служить орудием зла, могущественным орудием! И сейчас оно находится в руках Хендона Толли, человека, чья жестокость поистине беспредельна! Он не должен владеть этим зеркалом… иначе…

Чавен огляделся по сторонам, словно искал человека, чей голос так громко зазвучал в гулком зале, и смущенно потупился — ведь этим человеком был он сам.

— Прости, Чет, я погорячился, — пробормотал он. — Возможно, ты прав. Откровенно говоря, я совсем… запутался.

— Вы… вы говорите так… словно сами там были, — растерянно пробормотала Бриони.

Она вовсе не хотела обижать свою хозяйку (особенно перед тем, как старая карга приступит к дележу скудной пищи), но уязвленная гордость оказалась сильнее голода и усталости. Принцесса терпеть не могла, когда ее дразнили, и никак не могла позволить подобную дерзость какой-то выжившей из ума старухе.

— Но вы никак не могли видеть войну богов собственными глазами, — заявила она.

— И все же я видела эту заварушку, — равнодушно пожала плечами старая карга. — Смотри, я положила в горшок несколько корешков бархатца. Если их хорошенько проварить, из них выйдет вся отрава, и они станут такими вкусными, что пальчики оближешь. Да, живу я так давно, что многое успела позабыть, но эту войну не так просто выкинуть из памяти. Сколько тогда пролили крови, вспомнить страшно! До сих пор не могу понять, с чего им взбрело в голову устроить такую бойню?

— О ком вы говорите? Погодите, что вы сказали про отраву?

Бриони пыталась сохранять спокойствие и не делать резких движений. До нее только что дошло, что отшельница, живущая в дебрях Уайтвуда, скорее всего, выжила из ума от старости и одиночества. Принцесса, конечно, очень ослабела от голода и лихорадки, но все же надеялась, что сумеет дать отпор этому жалкому существу, у которого, судя по виду, сил было не больше, чем у бродячей кошки. Но если она забудется сном, как она сможет защититься от обезумевшей ведьмы, с содроганием спрашивала себя девушка. Она уже не надеялась пережить эту ненастную ночь в глухом лесу.

— О ком я говорю? — переспросила старуха. — О ком же еще, как не об этих свирепых созданиях, охочих до кровавых жертв.

Эта загадочная фраза лишь усугубила замешательство Бриони.

— Прежде в этой части леса их было полным-полно. Они вырубали деревья, охотились на оленей и изрядно мне досаждали. Хотя, должна признать, некоторые из них были хороши собой.

Старуха улыбнулась, и углубившиеся морщины сделали ее лицо похожим на уродливый древесный нарост.

— Порой я позволяла кому-то из них оставаться со мной на ночь, и мне было наплевать, что руки у них по локоть в крови. Тогда, в далекие дни юности, я была не слишком разборчива.

Бриони оставила все попытки увидеть хоть какой-то смысл в бормотании сумасшедшей старухи. Она подвинулась поближе к костру, дрожа всем телом, но никак не могла согреться. Старуха между тем добавила еще несколько корешков в глиняный горшок, стоявший на камнях над костром, и принялась заворачивать в листья дикие яблоки. Покончив с этим занятием, она подвинулась к Бриони и протянула к ней руку. Принцесса испуганно подалась назад.

— Не дури, дочка, — проворчала старуха. — Я вижу, ты нездорова. Дай-ка я потрогаю твой лоб. — С этими словами старуха приложила ко лбу принцессы руку, шершавую, как куриная лапа. — У тебя лихорадка. Чувствую, ты очень заболела. — Старуха покачала головой. — Посмотрим, чем тебе можно помочь. Сиди тихо.

Неожиданно старуха сжала ладонями виски Бриони. Испуганная принцесса потянулась к голенищу, где был спрятан нож. Но старая ведьма не причинила ей никакого вреда — она принялась поглаживать виски Бриони, совершая руками плавные круговые движения.

— Уходи прочь, хвороба, — произнесла старуха и тихонько запела слабым надтреснутым голосом.

Бриони не могла разобрать ни единого слова, но она чувствовала, как к голове приливает жар, что-то гудит и дрожит. Ей вдруг показалось, что на плечах у нее оказался раскаленный солнцем пчелиный улей. Ощущение было столь неприятным, что она хотела стряхнуть руки старухи, однако тело отказывалось ей повиноваться. Даже сердце как будто зажило собственной жизнью, не имеющей отношения к Бриони. Вместо того чтобы бешено колотиться от испуга, оно билось спокойно, ровно и уверенно, словно у девушки, оказавшейся в полной власти сумасшедшей старухи, не было повода тревожиться.

Жар от головы постепенно спустился вниз, в спинной хребет, и разлился по всему телу принцессы. Ей казалось, что она размякла, словно кости ее растаяли. Когда старуха наконец выпустила ее, Бриони не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Теперь ты сама выздоровеешь, — заявила старуха. — Ох, ну и устала же я! Давно мне не приходилось так напрягаться. — Она звонко хлопнула в ладоши. — Ну что, тебе полегчало? Думаю, ты не прочь поесть.

Бриони еще не оправилась от потрясения и медлила с ответом.

— Бриони Эддон, дочь Мериэль, внучка Крисанты, разве тебя не учили хорошим манерам? — недовольно осведомилась старая карга. — Когда старшие задают вопрос, ты не должна молчать.

Бриони уставилась на нее, не веря ушам. Пальцы у нее онемели, волосы на шее встали дыбом. Трясущейся рукой она потянулась к голенищу и вытащила нож.

— Кто вы такая? — прерывающимся от страха голосом пролепетала она. — Откуда вы знаете мое имя? И что вы только что сделали со мной?

— Всякий раз одно и то же, — сокрушенно качая головой, вздохнула старуха. — Честно говоря, мне это порядком надоело. Что я с тобой сделала, спрашиваешь ты? Всего лишь избавила тебя от болезни, маленький неблагодарный зверек. Откуда я знаю твое имя? Оттуда же, откуда я знаю все остальное. Да будет тебе известно, я — Лисийя Мелана по прозванию Серебряная Просека, одна из девятерых дочерей Биргийи, и я покровительница этого леса. А мои сестры — покровительницы других лесов Эона. Отец мой носил имя Волиос Крепкая Хватка. Он, как тебе наверняка доводилось слышать, бог. Так что я, к твоему сведению, богиня. Но ты можешь звать меня просто — Лисийя.

— Вы… вы…

— Что ты мямлишь? Хорошо, если быть точной, я полубогиня. Когда отец мой был молод, он наплодил кучу детей с моей матерью, которая, кстати, была не кем-нибудь, а духом лесов. Да, история у них вышла весьма романтичная, только отец обладал ветреным нравом и не любил возиться с детьми. Вскоре, как это бывает, любовь остыла, и он нас оставил. Так что в детстве я, в отличие от тебя, не сидела у папочки на коленях и не дергала его за усы. Боги, знаешь ли, редко бывают хорошими родителями. Честно говоря, по части похоти они не уступают котам. И в большинстве своем так же равнодушны к своим отродьям.

Старуха засмеялась, словно это была удачная шутка.

— Да и богини немногим лучше, — с ухмылкой добавила она.

Бриони опустила нож на колени, однако не стала прятать его в голенище. Даже если старуха выжила из ума, она искусная целительница, это невозможно отрицать. Сейчас принцесса чувствовала себя намного лучше. Желудок по-прежнему сводило от голода, но боль в груди и лихорадка исчезли.

— Я… я не знаю… — пробормотала Бриони.

— Не знаешь, что сказать. Понятное дело, дочка. Ты уверена, что я свихнулась, но боишься заявить это мне в глаза. Тебе приходится быть осторожной, ведь ты устала, проголодалась и тебе не от кого ждать помощи. Осторожность это великое благо, дитя мое. Тот, кто не боится рассердить богов, навлечет немало бед на свою голову. В былые дни, если смертный наносил одному из нас обиду, пусть даже пустячную, он дорого платил за свою дерзость. Как правило, мы превращали его в куст или камень. — Старуха тяжело вздохнула и взглянула на свои морщинистые ладони. — На такое впечатляющее превращение у меня уже не хватит сил, но не сомневайся, в моей власти вернуть тебе болезнь. И наградить жесточайшей желудочной коликой в придачу.

— Вы говорите, вы богиня?

В это Бриони никак не могла поверить. Старуха очень походила на лесную ведьму, но богини, по мнению девушки, выглядели совершенно по-другому.

— Я же сказала, что могу считаться богиней лишь наполовину, — сердито пробурчала старуха. — И будь любезна, не заставляй меня повторять это лишний раз. Сейчас, когда настоящих богинь не осталось, я вполне сойду за одну из них. Не ожидала, что ты окажешься такой тупицей. — Лисийя нахмурилась. — Я читаю твои мысли и вижу, что в голове у тебя полный сумбур. Видно, придется прибегнуть к крайнему средству. Не очень-то мне хочется его использовать, особенно сейчас, когда я потратила уйму сил на твое исцеление. Завтра у меня будет болеть голова, но что делать…

Старуха с усилием поднялась и раскинула костистые руки. В такой позе она походила на изможденную ворону, пытающуюся взлететь.

— Будет лучше, дочка, если ты прикроешь глаза, — предупредила она.

Прежде чем Бриони успела последовать ее совету, костер запылал разноцветными огнями, языки пламени взметнулись в темное небо, которое устремилось им навстречу, как прогнувшаяся крыша палатки. Старуха начала расти на глазах, лохмотья ее стали прозрачными, как дым, а глаза разгорелись ослепительно ярким огнем.

Бриони, охваченная ужасом, сжалась в комок. Она вспомнила, что вот так же преобразилась девица по имени Селия — темнота поглотила ее, превратив в чудовище с когтистыми лапами и острыми иглами на спине. Бриони с содроганием решила, что ей уготована та же участь. Готовая к самому худшему, она подняла глаза и увидела лицо такой дивной красоты, что ее страхи моментально развеялись.

Богиня, стоявшая перед ней, была высокого роста, на голову выше самого высокого мужчины. Широкое переливчатое одеяние оставляло неприкрытыми лишь ее лицо и руки, испускавшие золотистое свечение. Голову венчала корона из серебряных листьев, которые тихонько шевелились, послушные неощутимым дуновениям ветра. Лишь черные глаза напоминали о жалком создании, с которым Бриони беседовала несколько минут назад. Правда, сейчас эти глаза сияли ослепительным, воистину божественным светом. Бриони подумала: о, как страшны бывают эти глаза, когда они пылают гневом! Не хотелось бы ей увидеть такое.

Красота божественного лица была столь совершенна, что оно казалось застывшей маской. Однако Бриони увидела, как губы богини изогнулись в мягкой и одновременно самодовольной улыбке.

— Ты достаточно налюбовалась мною, дочка?

— Достаточно, — простонала Бриони.

Смотреть на богиню было больно, как на яркое солнце.

— Прошу вас, хватит.

Дивное видение сжалось, как охваченный огнем кусок пергамента, и через несколько мгновений перед Бриони вновь предстала старая карга — морщинистая и скрюченная. Лисийя несколько раз моргнула и утерла глаза узловатым кулаком.

— Ах, как это досадно — на время вернуть себе прежнюю красоту, — пожаловалась она, — и вновь утратить ее.

— Вы… вы и в самом деле богиня.

— Я твержу тебе об этом битый час. Клянусь священной весной, вы, смертные, ныне до мозга костей пропитаны ядом неверия. Поклоняетесь старым статуям, бормочете слова молитв, утративших всякий смысл, и при этом считаете богов выдумкой, детскими сказками. Я так устала, что просто с ног валюсь. Тебе придется самой приглядеть за похлебкой.

С этими словами старуха в полном изнеможении опустилась на землю.

— С каждым годом мне все труднее обретать мою прежнюю наружность, — посетовала она. — Превращение с каждым разом отнимает все больше сил. Недалек час, когда мне придется довольствоваться только этим неприглядным обличьем. Тогда я спою свою последнюю песню и до конца света погружусь в сон.

— Спасибо за то, что помогли мне избавиться от болезни, — пробормотала Бриони.

Кашель, досаждавший принцессе уже много дней, не потревожил ее ни разу с тех пор, как руки старой женщины коснулись ее головы. Бриони и забыла, какое это удовольствие — дышать свободно и не чувствовать, как в груди перекатываются мелкие камни.

— И все равно, я ничего не понимаю, — призналась принцесса. — Ровным счетом ничего.

— Я и сама понимаю не больше твоего, — усмехнулась старуха. — В голове у меня звучит музыка, и она открыла мне, что я должна встретить тебя в лесу, накормить и, возможно, помочь тебе советом. Правда, по части советов я не много могу тебе предложить. Этот мир давно уже не принадлежит мне, и я не знаю, какие законы в нем действуют.

Бриони не сводила с нее глаз, стараясь разглядеть невыразимо прекрасный облик богини, сокрытый под уродливой оболочкой.

— Вы сказали, вас зовут… Лисийя? — уточнила она.

— Да, именно этим именем меня звали всю мою жизнь. Но истинное имя, данное мне при рождении, известно лишь моей матери. Оно записано в великую книгу, детка, и не проси меня назвать его.

— Записано в великую книгу? Вы имеете в виду Книгу Тригона?

Богиня расхохоталась так громко, что Бриони невольно вздрогнула.

— Ну ты и сказала! — выдохнула Лисийя сквозь приступы хохота. — Шутить надо мной вздумала, что ли? Это же надо — назвать великой книгой собрание пустейших баек, насквозь пропитанных ложью! Я-то думала, что даже самые невежественные представители рода людского знают истинную цену этой ерунде. Нет, дочка, я говорила совсем о другой книге — о Книге Огня, Сияющего в Пустоте. Именно оттуда исходит музыка, которой внимают боги.

Бриони была так поражена, что на несколько мгновений лишилась дара речи.

— Вы… называете Книгу Тригона собранием пустейших баек? — спросила она наконец, и голос ее дрогнул от такого святотатства.

— А как ее иначе назвать, дочка? — ободрительно хлопнула ее по руке Лисийя. — Мало того, что все эти выдумки нелепы, они еще и совершенно бессмысленны, потому что в большинстве своем не служат никакой цели. Крупицы правды в ней тоже встречаются, надо отдать ей должное, но они перемешаны с таким количеством чуши, что извлекать их — неблагодарное занятие. — Она бросила взгляд на горшок с похлебкой. — Сними его с огня, пока вода окончательно не выкипела, и продолжим разговор.

Ночь вступала в свои права, и Бриони, несмотря на пережитые волнения, отчаянно хотелось спать. Увидев Лисийю в истинном обличье, она испытала настоящее потрясение, но после прониклась к ней доверием. Теперь принцесса не сомневалась: здесь, в пристанище лесной богини, с ней не случится ничего плохого. Что до самой Лисийи, то она вроде бы питала к принцессе искреннее расположение и не собиралась причинять ей вред.

— Пахнет вкусно, — заметила Бриони, снимая с огня исходивший паром горшок.

— Это розмарин, — пояснила Лисийя. — Он придает похлебке приятный запах. Сейчас мне на память пришла песня, которую ты распевала в лесу. Ничего не скажешь, отличный образец современной галиматьи. Ловкач-поэт отовсюду крадет по кусочку — кое-что из стихотворений других рифмоплетов, кое-что из твоей драгоценной Книги Тригона — и из всего этого лепит новое творение. Это ж надо такое придумать — заявить, что Зории помогал Зосим. Бред, да и только! Уж кто-то, а Зосим Хитрец ни разу в жизни палец о палец не ударил, чтобы кому-нибудь помочь. Уж я-то его знаю, как облупленного. К твоему сведению, он приходится мне кузеном.

Бриони, поглощенная едой, молча кивнула. Принцессе было так приятно вновь чувствовать себя здоровой, что она решила не думать ни о каких возможных опасностях и бороться с ними по мере поступления.

— Насчет Зории твой обожаемый поэт тоже насочинял немало вздора, — продолжала старуха. — Разумеется, никто и не думал ее похищать, что бы там ни говорили потомки Суразем. Красотка убежала с Хорсом по собственной воле. Втрескалась в него по уши, как часто бывает с девчонками.

— Втрескалась по уши? — одними губами прошептала Бриони.

— Об этом тебе никогда не говорили? Тебе вбивали в голову бредни о героизме богов клана Суразем и подлости потомков Онейны. А на самом деле война вспыхнула по милости Перина Громовержца. Слишком уж он был хвастлив и надменен, не мог допустить ни малейшего соперничества. Кстати, Громовержцем его прозвали потому, что он при малейшей вспышке гнева принимался орать, а голос у него был оглушительный. Впрочем, обо всем надо рассказывать по порядку. Вот только с чего начать?

— С самого начала… — неуверенно предложила Бриони.

Она только что проглотила последний корень бархатца, оставшийся на дне горшка, и ее глаза закрывались. Лисийя рассуждала о материях, непостижимых для Бриони, а обволакивающая дрема не позволяла девушке следить за рассказом богини. Быть может, ее собеседница не обидится, если она ненадолго прикроет глаза, решила уставшая от борьбы со сном принцесса.

— Клянусь моей священной рощей, начать сначала невозможно, — заявила Лисийя. — Кстати, про рощу это не пустые слова. Мы с тобой сидим на поляне, где прежде была моя священная роща. — Старуха взмахнула костлявыми руками, похожими на птичьи лапы. — Можешь себе представить? Камни, на которых я ныне варю похлебку, раньше были моим алтарем. Люди приходили сюда и отдавали мне дань. Но, увы, все пришло в упадок с тех самых пор, как молния подпалила мой лес и пожар погубил лучшие деревья. Больше ста лет назад. Ничего не скажешь, Громовержец славно поработал. Никогда не поверю, что это вышло случайно. Как говорится, даже спящая собака временами рычит. Ох, видела бы ты, какие красивые березы здесь росли! Стволы белые как снег, и в лунном свете казалось, что они сияют. — Лисийя закашлялась. — Ох, до чего тяжко вспоминать минувшее. А что мне еще остается делать? Я ведь так стара.

Бриони в ответ лишь тихонько рыгнула. Она слишком быстро проглотила свою порцию еды.

— Хорошие манеры у нынешних принцесс, ничего не скажешь, — нахмурилась богиня. — Так о чем мы говорили? Ах да, ты просила начать рассказ с самого начала. Боюсь, прорехи в твоих знаниях слишком велики, детка, и я вряд ли сумею их заштопать. Откровенно говоря, я уже позабыла, какие нелепицы Перин и его братья внушили своим жрецам, а те — остальным людям. Но я попытаюсь рассказать тебе правду, которую тебе необходимо знать. Зо-Солнце взял себе в супруги Сва — Пустоту. У них было четверо детей, и старший, Руд Полуденное Небо, погиб в битве с демонами Древнего Мрака. Эта история известна всем, даже смертным. Сверос, которого мы зовем повелителем Сумерек, взял в жены свою племянницу Мади Онейну, вдову Руда. У них родилось двое сыновей, Змеос Белый Огонь и Хорс, повелитель Луны. Потом сестра Мади Онейны, Суразем, с которой они вышли из одного золотого яйца, соблазнила Свероса. Она принесла ему трех сыновей — Перина, Эривора и Керниоса. Так что от двух жен у Свероса, повелителя Сумерек, было пятеро сыновей и множество дочерей, да только стоит ли о них вспоминать. От этих сыновей ведут свой род великие боги и их извечные соперники. Но все это ты уже знаешь.

Бриони из последних сил старалась сидеть прямо и не склонять отяжелевшую голову.

— Более или менее, — пробормотала она.

— Наверное, тебе известно и то, что Перин и его братья восстали на своего отца Свероса, изгнали его из мира и обрекли на скитания в пространстве меж мирами. Но после этого три брата вовсе не стали правителями богов, чтобы там ни говорили ваши жрецы. Белый Огонь, которого вы зовете Змеосом, был старшим из всех детей Свероса, и он решил, что власть по праву принадлежит ему.

— Змеос Рогатый? — уточнила Бриони и слегка вздрогнула, причем не только от ночного холода, пробиравшего ее сквозь влажную одежду. С раннего детства она боялась рассказов о Змеосе, древнем змее, который похищает непослушных или лживых детей и поедает их в своей пещере.

— Так его называют жрецы Перина, — поджав губы, проронила Лисийя. — У меня никогда не было жрецов, хоть я и богиня, и я очень этому рада. Честно говоря, я не слишком жалую их братию. В благословенные дни, когда люди еще приносили мне жертвы, я была счастлива получить медовые соты или охапку цветов. Что до кровавого мяса, на него я и смотреть не хочу! Мясо животных нужно жрецам, думающим только о том, как насытить свои прожорливые утробы. А мне, богине, это ни к чему. И я не желаю, чтобы мои статуи стояли в холодных каменных храмах. Но хватит об этом, ведь мы говорим о другом. — Старуха, прищурившись, внимательно поглядела на Бриони. — Да ты спишь, девочка моя, — недовольно изрекла она. — Я пытаюсь рассеять мрак твоего невежества, а ты не даешь себе труда держать глаза открытыми.

— Простите, — смущенно пробормотала Бриони. — Но я так устала…

— Если хочешь спать, спи, — смилостивилась Лисийя. — Я ждала тебя целый день. Точнее сказать, много лет, потому что сюда давно не забредала ни одна живая душа. Так и быть, подожду еще несколько часов.

— Спасибо — Бриони с наслаждением растянулась на земле, положив под голову руку. — Вы очень добры… госпожа.

Если богиня и ответила что-нибудь, Бриони этого не слышала. Как только ее голова коснулась ладони, сон поглотил принцессу, как океан поглощает ослабевшего пловца, ставшего жертвой кораблекрушения.

— По-моему, это не слишком удачная идея, — прошептала сестра Утта. — Чего он от нас хочет? Мне он не внушает доверия.

Мероланна покачала головой.

— Доверяйте мне, а не ему. Конечно, я мало знаю. Но я чувствую, мне следует поступить именно так, потому что…

Герцогиня не успела договорить, ибо в этот момент в комнату вошел новый управляющий замком Тирнан Хавмор. В руках он держал книгу, а паж, следовавший за ним, нес еще несколько томов. На самой вершине кипы балансировал, каждую секунду угрожая упасть, поднос с письменными принадлежностями. Хавмор был коротко подстрижен, как того требовал сианский стиль, в последнее время вошедший в моду при дворе. Поскольку новый кастелян начал лысеть, короткая стрижка делала его похожим на жреца, и сестра Утта отметила, что Хавмор старается всячески подчеркнуть это сходство. Занимая скромную должность управляющего Авина Броуна, он мнил себя философом, чья мудрость не знает себе равных. У сестры Утты он неизменно возбуждал неприязнь, и она не знала ни одного человека — за пределами ближнего круга братьев Толли, — кто испытывал бы к Хавмору иные чувства.

Хавмор резко остановился, словно только сейчас заметил обеих женщин.

— О, герцогиня, вы оказали мне великую честь, — пропел он, уставившись на Мероланну из-под очков, блестевших на тонком носу. — Счастлив видеть вас, сестра Утта. Как это ни печально, обязанности управляющего поглощают все мое время и не дают возможности повидаться со старыми друзьями. Тем большую радость мне дарит ваш нынешний визит. Вы не откажетесь выпить вина? Или, может быть, чаю?

Сестра Утта почувствовала, как герцогиня содрогнулась при мысли о том, что наглый выскочка претендует на звание ее старого друга.

— Благодарю вас, лорд Хавмор, но я не испытываю жажды, — ответила жрица Зории, успокоительно коснувшись руки Мероланны.

— Я тоже не хочу ни вина, ни чаю, сэр, — молвила герцогиня любезным тоном, неожиданно для сестры Утты. — Мы были бы рады поговорить с вами, но знаем, что вас ждут важные дела. Не сомневайтесь, мы не отнимем много вашего драгоценного времени.

— Все мое время в вашем распоряжении, — осклабился Хавмор. Он хлопнул в ладоши и приказал пажу: — Принеси вина.

Юноша опустил книги и поднос на длинный узкий письменный стол, который в течение многих лет служил Стеффансу Найнору, а теперь перешел во владение нового управляющего, и поспешно направился к дверям.

— Все мое время в вашем распоряжении, сударыни, — повторил Хавмор. — Если вы не возражаете, я выпью вина, ибо нынешнее утро выдалось чрезвычайно хлопотливым. Грядущий визит герцога Карадона изрядно прибавил мне забот. Наверное, вы слышали о том, что герцог собирается посетить замок?

Сестра Утта покачала головой. Это известие стало для нее полной неожиданностью.

«Значит, старший брат Хендона, новый герцог Саммерфильда, решил пожаловать в Южный Предел, — отметила она. — Несомненно, он явится с огромной свитой. Число сторонников Толли в замке, таким образом, многократно возрастет. Наверняка герцог и его люди останутся здесь и во время праздника Кернейи».

Сердце у сестры Утты защемило: она представила себе, во что превратится замок, наполненный разнузданными вельможами и пьяными солдатами.

— Итак, чем я могу служить вам, милостивые государыни? — спросил Хавмор.

Сестра Утта не сомневалась, что обо всех просьбах и пожеланиях Хавмор незамедлительно доложит Хендону Толли, и потому предпочитала держать рот на замке. Обратиться к управляющему решила вдовствующая герцогиня, и сестра Утта не смогла отговорить ее от этого шага.

«Благословенная Зория, не оставь нас без защиты в стане наших врагов!» — беззвучно взмолилась жрица.

Даже если Хендон и его приверженцы еще не узнали о последних поразительных событиях, которые произошли с ней и Мероланной, ничего хорошего ждать от них не стоило. У герцогини, а тем более у скромной жрицы Зории не было ничего, что вызывало уважение у Хендона Толли, — ни власти, ни земель, ни денег. А это означало, что в лучшем случае они обречены на снисходительное презрение.

«Впрочем, в отличие от меня, Мероланну нельзя назвать пустым местом, — поправилась сестра Утта. — Она принадлежит к королевской семье и является ближайшей родственницей короля Олина. Полагаю, Хендон и его братья поостерегутся наживать врага в ее лице — по крайней мере, до тех пор, пока их положение в Южном Пределе не упрочится».

— Уверена, лорд Хавмор, вы лучше нас знаете, чем можете нам услужить, — с улыбкой изрекла Мероланна. — Ведь это вы пригласили нас сюда. Сами мы никогда не взяли бы на себя смелость отвлечь вас от дел, столь важных для Южного Предела и в особенности для графа Хендона, неустанно пекущегося о благе королевства.

«Такая учтивость граничит с грубостью, — ужаснулась сестра Утта. — А переступать границы никак нельзя. Разумеется, Хавмор понимает, что мы не питаем к нему симпатии. Но он не желает, чтобы мы открыто выражали свою ненависть».

К сожалению, герцогиня отошла на несколько шагов, и сестра Утта не могла предостерегающе сжать ей руку.

— Воистину, Хендон Толли — великий человек. — Хавмор ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и лицо его стало хищным. — Все мы признательны ему за то, что он сохраняет трон короля Олина для законного наследника.

Вернулся паж с подносом, на котором стоял кувшин с вином и несколько бокалов. Сестра Утта и Мероланна покачали головами, отказываясь от угощения. Паж наполнил вином бокал, подал его кастеляну, а затем отошел к стене и замер, как неживой. Хавмор опустился на стул, вопреки всем правилам этикета, в то время как вдовствующая герцогиня и монахиня остались стоять. Конечно, он не пропустил мимо ушей замаскированный выпад Мероланны.

— Вероятно, вы хотели сказать, что граф Хендон охраняет престол для самого короля Олина, — произнесла герцогиня, всем своим видом показывая, что дурные манеры кастеляна ничуть ее не уязвили. — Все мы желаем наследнику здоровья и процветания, но даже во время своего отсутствия мой зять Олин остается королем. Придет время, и он вернется на трон.

— Разумеется, ваша светлость, вы совершенно правы. Я неточно выразился. Но сейчас наш обожаемый король находится в далекой стране, в заточении, а его наследники, за исключением грудного младенца, исчезли. Возможно, их уже нет в живых. В такой ситуации нельзя не понимать, как важно для королевства сберечь это малое дитя.

— Согласна с вами, — кивнула Мероланна. — Однако оставим прения о праве наследования. Уверена, они не представляют интереса для такого занятого человека, как вы. Прошу, сообщите нам, чем мы заслужили честь получить ваше приглашение?

— Я полагал, ваша светлость, что вы сами догадаетесь. Вы выразили желание поговорить с Авином Броуном, однако вам, вне всякого сомнения, известно, что он… удалился от дел. Обязанности, которые прежде исполнял он, ныне возложены на меня и лорда Худа, нового констебля. Наш дорогой Броун немало потрудился во благо Южного Предела, он заслужил отдых. И чтобы он мог отдохнуть, я вместо него займусь вашим делом, милостивые государыни. В чем бы это дело ни заключалось.

Улыбка, скользнувшая по тонким губам Хавмора, походила на росчерк острого пера.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, лорд Хавмор, — вымолвила Мероланна. — Но мы вовсе не собирались — точнее, я не собиралась — обременять лорда Броуна грузом новых дел. Он мой старый друг, и я всего лишь хотела вспомнить прежние времена. Осмелюсь заметить, мы с Авином Броуном знаем друг друга дольше, чем вы живете на этом свете.

— Понятно, — процедил Хавмор.

Как многие честолюбивые молодые люди, он терпеть не мог напоминаний о союзах, не имеющих отношения к его драгоценной персоне.

— Значит, я ничего не могу для вас сделать? — пожал он плечами.

— Вы были к нам очень добры, — изрекла герцогиня, и во взгляде ее мелькнула откровенная насмешка. — Такой ученый и воспитанный человек, как вы, не должен лишать своего общества остальных обитателей замка.

Хавмор прищурился, явно не зная, как воспринимать это замечание.

— О да, — кивнул он наконец. — Но я все же позволю себе задать один вопрос, ваша светлость. Ваше желание встретиться со старым другом, чтобы предаться воспоминаниям, вполне понятно. Но почему на вашу встречу вы пригласили сестру Утту? Неужели и она — старый друг лорда Броуна? Мне никогда не доводилось слышать о том, что граф Авин религиозен. Насколько я знаю, он исполнял лишь самые необходимые ритуалы, и то из опасения, что его сочтут безбожником.

Хавмор довольно улыбнулся, словно ему удалось удачно пошутить в теплой компании. Сердце сестры Утты сжалось. Неуемные амбиции делали этого человека до крайности опасным.

— Тем не менее я считаю лорда Броуна своим другом, — неожиданно выпалила жрица Зории, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Мероланны. — Он неизменно был добр ко мне. Спору нет, он не часто заглядывал в святилище. Но я всегда знала, что он чист сердцем и помыслами.

— Рад слышать, что вы оценили его по достоинству. — Тирнан Хавмор всмотрелся в лицо сестры Утты. — Я много лет работал с лордом Броуном, и порой мне казалось, что лучшие его качества остаются… незамеченными.

Мероланна сделала шаг вперед, всем своим видом показывая, что не даст разговору сделать опасный поворот.

— Я попросила сестру Утту сопровождать меня, ибо в последние дни чувствую себя не лучшим образом, — сообщила она. — Все мои горничные слишком молоды и легкомысленны, и мне спокойнее, когда рядом находится столь благоразумная и чуткая женщина.

— Разумеется, — улыбнувшись еще шире, закивал головой Хавмор. — Вы должны простить мое любопытство, ваша светлость. Бодрость вашего духа и обворожительность ваших манер заставляют забыть о вашем почтенном возрасте. Но конечно, вам трудно обойтись без компаньонки.

Грань между приторной любезностью и откровенной грубостью, на которой балансировал Хавмор, становилась все более тонкой.

«К чему он клонит?» — спрашивала себя сестра Утта.

Затянувшаяся беседа становилась для нее невыносимой.

— В любом случае, не смею больше вас задерживать. Вы можете увидеться с графом Авином, когда пожелаете, сударыни. К сожалению, ему пришлось покинуть прежние покои — комнаты понадобились мне для государственных нужд. Ныне он живет в своем доме в Лендсенде. Но сейчас вы найдете лорда Броуна в бывшей конторе счетовода, той, что недалеко от караульной. Он по-прежнему приходит в замок каждый день, хотя, по правде говоря, ему здесь нечем заняться.

Улыбка Хамвора превратилась во враждебный оскал, который, однако же, мгновенно исчез.

— Льщу себя надеждой, что вы еще не раз удостоите визитом вашего покорного слугу, милостивые государыни, — пропел он. — Разговор с вами доставил мне редкостное удовольствие.

— Удовольствие было взаимным, — заверила его Мероланна. — Две немолодые дамы могут гордиться тем, что человек выдающейся учености и беспримерных заслуг удостоил их своим вниманием.

«Он меня ударил».

Ярость, полыхавшая в груди Баррика, угасла, но не исчезла. Она превратилась в ледяной камень. Это его даже радовало — лучше ощущать тяжесть камня, чем пустоту. Баррик вперил взгляд в Ферраса Вансена, который жевал черствый хлеб. Остальные узники, ныне разделившиеся на победителей и побежденных — произошло это после того, как стражники поставили посреди камеры котел с жидкой похлебкой, — были заняты едой или синяками и ссадинами, полученными во время схватки. Тем, кто не отличался ни ростом, ни силой, пришлось смириться с тем, что их ожидает голодная смерть, ибо в борьбе за пропитание они обречены на поражение. Участь этих жалких созданий ничуть не волновала Баррика.

«Он не имел права поднимать на меня руку!»

«Прекрати, — безмолвно произнес Джаир и протянул Баррику кусок хлеба. — Ешь. Он добыл для тебя еду».

«Но он меня ударил!» — не раскрывая рта, воскликнул Баррик.

«Я бы сам это сделал, окажись я ближе, — проронил воин сумеречного племени. — Ты вел себя как мальчишка. Нет, даже хуже. Я не ожидал, что ты так неразумен. Запомни, всем нам грозит опасность, и мы даже не сознаем, насколько она велика. И мы не можем тратить время на такие выходки».

Внезапно пол в камере содрогнулся от мощного удара, словно где-то глубоко в земных недрах исполинский молот опустился на каменную твердь. С тех пор как Баррик оказался здесь, он уже не в первый раз слышал этот звук. Других узников грохот, похоже, ничуть не беспокоил.

Джаир отломил кусок от краюшки, которую держал в руках (ему удалось захватить хлеба больше, чем всем прочим пленникам), а остаток спрятал под плащ.

«Если не хочешь есть сейчас, прибереги его, — обратился он к принцу. — Еда пригодится нам позднее».

«Зачем? — спросил Баррик, стараясь даже про себя говорить так, чтобы внутренний голос передал обуревавшую его горечь. — Ты, судя по всему, вообще не нуждаешься в пище, а у меня нет никакого желания есть. Мы в плену у могущественного бога и вряд ли сумеем отсюда выбраться. Стоит ли поддерживать свою жизнь?»

«Ты напрасно величаешь Джикуйина богом, он всего лишь полубог, — возразил Джаир. — Поверь мне на слово, бог и полубог — это далеко не одно и то же. Не позволяй отчаянию одержать над тобой верх. Жди, наблюдай, а главное, думай. Они забрали у нас оружие, но, к счастью, пока не вышибли нам мозги».

Джаир помолчал, словно собирался добавить что-то еще. Потом, к великому изумлению Баррика, лицо воина из страны теней словно сползло с костей — кожа между подбородком и глазами внезапно исчезла.

Нет, кожа никуда не делась, осознал принц, слегка оправившись от потрясения. Она лишь поднялась наверх подобно лошадиной губе, обнажив бледную влажную плоть, на которой зияло круглое отверстие рта. Пораженный Вансен тоже во все глаза уставился на воина сумеречного племени. Джаир, не обращая на обоих ни малейшего внимания, отправил в свою зубастую пасть кусок хлеба. Под тонким слоем плоти заходили кости и мускулы — челюсти у кваров были устроены иначе, чем у обычного человека Джаир разжевал и проглотил хлеб, а потом с усмешкой поглядел на ошеломленных товарищей.

«Как видите, я способен принимать пищу, — беззвучно произнес он. — Так едят все люди моего племени. Зрелище, быть может, не слишком изысканное», — добавил он с неожиданной досадой.

«Но как ты ухитряешься дышать? — спросил Баррик. — Носа у тебя нет, а рот… почти все время закрыт кожей».

Джаир откинул назад свои длинные темные волосы.

«За ушами у меня есть щели, как жабры у рыб, — сообщил он. — Я могу открывать и закрывать их по собственному усмотрению».

Вслед за этой фразой в беззвучной речи воина из страны теней мелькнул сгусток эмоций, смысл которого Баррик уловил не сразу.

«Благодаря им я даже во время сильного ливня не боюсь наглотаться воды», — добавил Джаир.

Баррик догадался, что бессловесный сгусток эмоций — это смех, хотя и невеселый.

Джаир доел хлеб, и рот его вновь исчез под верхним слоем кожи, натянутым туго, как на барабане. На безупречно гладкой поверхности посверкивали лишь красные глаза.

«Я удовлетворил твое любопытство, — обратился он к принцу. — Теперь ты знаешь, что это означает — быть безликим. А сейчас нам стоит поразмыслить над вещами куда более важными».

С этими словами Джаир встал и потянулся. Несколько узников в испуге бросились врассыпную, но воин сумеречного племени не удостоил их взглядом.

«Я чувствую, что у меня прибыло сил, — сообщил Джаир. — Громовой голос нашего врага оказал на меня благотворное воздействие. Хотя, должен признаться, даже в лучшие свои дни я не рискнул бы напрямую сразиться с Джикуйином. Но если он так же беспечен, как прежде, это сыграет нам на руку».

— Что ты имеешь в виду? — вслух осведомился Вансен.

«Не надо говорить громко, — предостерег его Джаир. — Ты овладел искусством безмолвного общения, и поднимать шум нет ни малейшей нужды».

Баррик недовольно нахмурился. Еще вчера он один понимал речь воина из страны теней и мог отвечать ему, а сегодня это стало доступно грубому солдафону, капитану королевских гвардейцев. Значит, все страдания, перенесенные принцем, не дали ему никаких преимуществ.

«У бессмертных, несмотря на их могущество, есть одна слабость, — продолжал Джаир. — Они не умеют извлекать уроки из пережитого и, следовательно, не умеют изменяться. Джикуйин способен нагнать страху, но он никогда не отличался умом и всегда переоценивал собственные силы».

Воин из страны теней протянул вперед руку и растопырил пальцы. И принц, и Вансен впервые видели этот странный, по всей вероятности, ритуальный жест.

«Во время величайшей войны богов, монстров и людей Джикуйин принял сторону потомков Онейны, — вновь заговорил Джаир. — Можно сказать, нашу сторону, ибо мой народ тоже сражался за клан Онейны. Но Джикуйин отказался выступить в бой, когда должен был это сделать. Вероятно, он думал, что противники уничтожат друг друга к его выгоде. Уже в ту пору он обладал непомерным тщеславием. Когда он вышел на поле брани во главе легиона Смертобоев, было слишком поздно. Потомки Онейны и их сторонники потерпели поражение, а потомки Суразем, Перин и его братья, торжествовали победу. Джикуйин понял, что пути к отступлению отрезаны. Охваченный глупой гордыней, он напал на великого Керниоса и убил одного из отпрысков повелителя Земли, полубога по имени Эннон. Но Керниос, одержимый яростью, был во много раз сильнее Джикуйина. Одним взмахом своего непобедимого копья, именуемого Земной Звездой, он вдребезги разбил щит Джикуйина, сбросил с него шлем и изуродовал ему лицо. Джикуйина ожидала неминуемая смерть, но один из воинов-смертобоев увидел, что его повелитель повержен, и вынес его с поля битвы. После этого многие считали Джикуйина мертвым, но люди народа кваров всегда сомневались в том, что предателя больше нет. Как видите, наши опасения оправдались».

«Но чего он хочет сейчас?» — спросил Баррик.

История, рассказанная воином сумеречного племени, не произвела на него сильного впечатления, ибо оказалась перевернутой с ног на голову версией того, что принц не раз слышал на уроках отца Тимойда.

«Зачем ему столько пленников? И как он намерен поступить с нами?»

Джаир вскинул руку. В глазах его внезапно засверкал огонек тревоги.

«Ни слова более, — беззвучно бросил он. — Сюда кто-то идет!»

По огромному лабиринту пещер, в котором располагалась тюрьма, беспрестанно сновали самые причудливые создания: стражники водили заключенных по коридорам, неуклюжие гоблины разносили котлы с похлебкой и корзины с хлебом. Несколько раз появлялись даже длинноголовые с новыми пленниками, но Джаира все это ничуть не волновало. Впервые чье-то приближение заставило воина сумеречного племени насторожиться. Сердце Баррика забилось быстрее.

Тяжелая металлическая дверь камеры распахнулась, и внутрь ввалился целый отряд косматых обезьяноподобных стражников, вооруженных дубинками. При их появлении заключенные бросились кто куда. Даже те, кто еще не покончил с едой, оторвались от своего занятия и поспешно прижались к стенам. В воздухе повисло напряженное молчание.

«Неужели сюда пожалует сам исполинский полубог?» — в испуге спрашивал себя Баррик.

Внезапно он ощутил, что у него перехватило дыхание. Принц устремил недоумевающий взгляд на дверь. Она была слишком мала, гигант мог пройти в нее, лишь опустившись на четвереньки.

Однако в камеру вошло существо самого заурядного человеческого роста, одетое в длинный плащ с капюшоном. Этот плащ был таким черным, что казалось, он поглощает свет факелов. Из широких рукавов выглядывали невероятно худые руки — кожа, кости да сухожилия. Вошедший откинул капюшон, открыв бритую голову и изможденное лицо, напоминавшее лицо ксандианской мумии. Под серой кожей, топкой, как дамский шелковый чулок, просвечивали кости черепа. Более всего незнакомец походил на труп, уже начавший разлагаться. Лишь сверкающие глаза в глубоких глазницах, как два зеленых полумесяца, не соответствовали этому впечатлению.

— Мой повелитель приказал мне удостовериться, что вы ни в чем не испытываете нужды, — изрек незнакомец.

Голос его оказался таким же безжизненным, как и лицо. Немигающий взгляд был устремлен в пустоту. Баррик заметил, что глаза этого создания лишены век и неподвижны, как у рыбы.

— Я вижу, у вас есть все необходимое и вам не угрожает опасность. Полагаю, однако, что Джаир Штормовой Фонарь и его спутники могут рассчитывать на более удобное помещение. Следуйте за мной, — приказал он, взмахнув костлявой рукой.

Обезьяноподобные стражники так грозно нахмурились, что глаза их почти исчезли под мохнатыми бровями, и подняли дубинки. Баррик попытался встать, но дрожащие ноги подвели его и ему пришлось воспользоваться помощью Вансена. Сделав несколько неуверенных шагов, он оттолкнул руку капитана и присоединился к Джаиру, который покорно следовал за незнакомцем в глубь длинной камеры с высоким потолком. Бритоголовый двигался на удивление плавно, словно его ноги не касались пола.

«Кто этот человек? — беззвучно обратился принц к воину сумеречного племени. — Что он собирается с нами сделать?»

«Не надо сейчас говорить, ни вслух, ни мысленно, — не поворачивая головы, отрезал Джаир. — Не пытайся сопротивляться. Это Уени'ссох, один из Бессонных. Он не бог, но он очень стар и наделен большим могуществом. Молчи!»

Баррик, понурившись, поплелся за ним. Косматые преследователи окружали его с обеих сторон. От их грязных шкур исходил такой тошнотворный запах, что пустой желудок принца болезненно сжался. Троих узников отвели в крошечное помещение, выдолбленное в скале, располагавшейся в глубине огромной камеры. Этот каменный мешок был снабжен тяжелой дверью с зарешеченным оконцем. Тесная камера была совершенно пуста, лишь в углу зияла вонючая дыра отхожего места. Если бы не слабый свет факела, проникающий сквозь зарешеченное оконце, здесь царила бы кромешная тьма. Баррик почувствовал, что с его губ вот-вот сорвется отчаянный визг. Пытаясь сдержаться, юноша дышал как можно чаще и глубже.

Прежде чем исчезнуть за дверью, бритоголовый замер и устремил на узников свой жуткий немигающий взгляд.

«Низко же ты пал, Уени'ссох, — беззвучно произнес Джаир. — Некогда ты жил среди собственного народа и обладал могуществом и влиянием. А теперь стал прислужником ничтожного повелителя».

Если воин сумеречного племени раскатывал уязвить бритоголового, он не достиг своей цели. Тот заговорил вслух, и голос его звучат так же ровно и бесстрастно, как и прежде.

— Мой господин предупредил меня, что здесь собралась странная компания, и, как всегда, не ошибся. Ваше присутствие здесь кажется мне совершенно бессмысленным. Кое-что мне не нравится. Ты, самый молодой. Иди сюда. Джаир Штормовой Фонарь, если ты попытаешься вмешаться, стражники тебя убьют.

«Ничего им не говори! — Беззвучные слова Джаира впились в голову Баррика, как стрелы. — Думай о посторонних вещах! Они ничего не должны узнать!»

Пиннимон Вэш, верховный министр Ксиса и других владений великой империи, окинул свою гардеробную недовольным взором. Трое нагих юношей с золотыми ожерельями на шеях и браслетами на лодыжках распростерлись на ковре. Рабы слишком хорошо знали, что дурное настроение господина может иметь для них самые печальные последствия.

— Я не вижу своей шелковой тоги с вышитым соловьем, нашим фамильным гербом, — процедил Вэш. — Ее здесь нет. Эта тога стоит дороже, чем все вы вместе с вашими семьями. Где она?

— Вы приказали отдать ее в стирку, господин, — осмелился напомнить один из рабов.

— Я приказал отдать ее в стирку и принести назад. Однако никто из вас не потрудился этого сделать. Я собираюсь в путешествие. Тога с гербом мне необходима.

Вэш раздумывал, кого из рабов избить первым и хватит ли у него времени избить всех троих, когда прибыл посыльный — наемник из когорты «леопардов», облаченный в боевые доспехи. Судя по его воинственному виду, «леопард» уже предвкушал грядущие дни кровавых сражении. Остановившись у дверей, солдат вытянулся, как стрела, коснулся ладонью лба в знак приветствия и провозгласил:

— Наш повелитель Сулепис, повелитель Поднебесья, властелин Всего Сущего, требует, чтобы вы незамедлительно явились к нему.

Пиннимон Ваш подавил приступ раздражения. Весьма неосмотрительно было бы показывать кому-то, даже простому солдату, что визит к автарку не вызывает у него радости. Тем не менее верховный министр не мог не испытывать досады, поскольку был вынужден оставить безнаказанным непозволительное разгильдяйство рабов. Разумеется, автарк не станет ждать, пока он воздаст негодяям по заслугам. Что ж, делать нечего. Сегодня рабам повезло.

— Иду, — кратко бросил Вэш.

«Леопард» резко повернулся на каблуках и вышел прочь. Министр помедлил в дверях.

— Я скоро вернусь, — грозно изрек он, переводя взгляд с одного раба на другого. — И если к тому времени тога не будет висеть в гардеробе, пеняйте на себя. Если она не будет безупречно чистой, в путешествие со мной отправятся другие рабы. А вы вернетесь к вашим родителям в таком виде, что им придется оплакивать вас. Конечно, если они узнают свои отродья в изуродованных трупах, что произойдет далеко не сразу.

Страх на лицах рабов несколько вознаградил Вэша, с тоской предвкушавшего томительные часы в обществе безумного, властного и требовательного повелителя. Как все старики, верховный министр привык ценить маленькие удовольствия, выпадавшие на его долю.

Она снова одна. Она снова не знает, куда идти. И снова вокруг — ни единой живой души.

Бриони смахнула ладонью слезы, струившиеся по щекам.

«Хватить скулить. Вставай, глупая девчонка! — приказала она себе. — Жалеть себя и оплакивать свою несчастливую судьбу — самое бесполезное занятие, какое только можно придумать. Пока ты будешь хныкать, чего доброго, настанет ночь, и сюда явятся волки. От них ты вряд ли дождешься утешения!»

Бриони встала, ощущая предательскую слабость в коленях. Быть может, все лишь привиделось ей во сне — древняя старушка Лисийя, величающая себя полубогиней, истории о богах, с которыми та якобы накоротке? Может быть, и то, что обитательница лесной чащи накормила принцессу, тоже приснилось изголодавшейся девушке? Усталые измученные путники часто видят такие сны.

Нет, напомнила себе Бриони, Лисийя кое-что оставила на память о себе. Где же амулет, что она подарила принцессе? Бриони пошарила в кармане своей длинной грязной рубахи. Эта рубаха принадлежала юноше, которого она убила; темные пятна запекшейся крови еще виднелись на грязной ткани.

— Я не могла поступить иначе, — одними губами прошептала Бриони, с содроганием вспоминая события той жуткой ночи. — Я защищала себя от насилия. И мерзавец получил по заслугам.

Бриони напрасно обшаривала карманы — подарок богини исчез бесследно. Сердце принцессы упало подобно камню, брошенному в колодец. С ужасом она осознала, что перестала различать сон и явь.

Неужели она сходит с ума? Она, Бриони Эддон, которая несколько месяцев правила страной, хотя и не была королевой? Принцесса Бриони просыпалась каждое утро и сознавала, что на ней лежит груз ответственности за благоденствие подданных. Та прежняя Бриони, окруженная льстивыми советниками и тайными врагами, привыкла доверять только себе. Она в полной мере унаследовала от своих предков силу духа и привычку не сдаваться в любых обстоятельствах. Значит, она будет бороться и сейчас — одинокая, усталая, несчастная. Бриони решила вернуться назад, и сердце ее вновь болезненно сжалось, когда она увидела на покрытой прелыми листьями земле лишь отпечатки собственных ног. И все же девушка не потеряла надежды отыскать хоть какие-то свидетельства того, что ее загадочная спутница действительно существовала.

Вскоре надежды оправдались: Бриони увидела свой амулет. Зацепившись за ветку, он болтался на длинной белой нити, как крошечная луна. Принцесса осторожно сняла с ветки побелевший от времени череп маленькой птички и вознесла благодарственную молитву Зории. Затем она мысленно обратилась к Лисийи и поблагодарила ее за то, что все оказалось явью. Бриони поднесла амулет к носу и вдохнула причудливый запах сухих цветов, напомнивший ей о горшках со специями, что стояли на полках в кухне замка. Белая нить казалась слишком тонкой и ненадежной, и девушка не стала вешать амулет на шею, но спрятала его в карман.

Сама Лисийя ей не приснилась, но ее рассказы, ее удивительные истории — не было ли это игрой воображения?

Неприятная мысль заставила Бриони содрогнуться. Если Лисийя действительно существовала и вывела ее на опушку, значит, она считала, что дальнейшее пребывание в лесу опасно для принцессы.

Спотыкаясь и скользя на покрытой влажными листьями тропинке, Бриони поспешила назад. Меж тем сумерки сгущались, свет, проникавший сквозь голые ветви деревьев, становился все более слабым и рассеянным.

Наконец деревья расступились, и девушка оказалась на краю тонувшей в полумраке долины. В первые мгновения она ничего не могла рассмотреть. Принцесса так запыхалась, что ей отчаянно хотелось упасть прямо на влажную пожухлую траву и немного отдохнуть. Но прежде чем уступить этому желанию, Бриони окинула долину взором и увидела слева огонек. Качаясь и подпрыгивая, он перемещался в темноте. По всей видимости, это был фонарь, укрепленный на повозке, которая двигалась на юг, по направлению к Сиану, а может быть, и в Иеросоль. Кем бы ни была Лисийя, богиней или лесной ведьмой, она не зря привела Бриони именно сюда. Принцесса побежала за удалявшимся огоньком, молясь, чтобы путешественники не оказались разбойниками. Как объяснить, зачем она бродит в такой глуши в полном одиночестве, девушка даже не думала.

Поначалу Вансен никак не мог заставить себя сесть. Воспоминание об огромной яме, наполненной трупами, давило его, как могильная плита.

«Вставай, Феррас Вансен. Ты должен быть сильным».

Вансен не только услышал собственное имя, прозвучавшее у него в голове, но увидел себя со стороны, хотя собственная наружность показалось ему непривычной: кожа слишком темная, черты лица грубые, как у тех уроженцев долин, которых он в детстве часто встречал на городском базаре. Возможно, именно таким капитан королевских гвардейцев представлялся Джаиру.

«Чего ты хочешь от меня? — безмолвно ответил Вансен. — Я устал. Позволь мне уснуть».

«Не время спать, житель солнечного мира. У нас много дел. Прежде всего мы должны осознать смысл того, что видели».

Вансен застонал и открыл глаза, с усилием сел и прислонился спиной к шершавой стене камеры. Баррик по-прежнему спал, подергиваясь и постанывая, словно его мучил кошмар.

«Не будем его будить, — сказал Джаир. — Я хочу кое-что обсудить с тобой».

Перед внутренним взором Вансена упорно возникали мертвые тела, огромное множество мертвых тел. Он боялся, что жуткое видение будет преследовать его до конца жизни.

«Во имя богов, чем они занимаются там, внизу? — обратился он к Джаиру. — Зачем они заморили до смерти всех этих несчастных?»

«Значит, ты тоже заметил, что на трупах нет никаких следов насилия, — кивнул воин из страны теней. — Возможно, причиной их смерти стала непосильная работа».

Джаир внимательно посмотрел на свои руки и коснулся одной ладони тыльной стороной другой.

«Что бы там ни случилось, в Книге великих печалей открылась новая страница», — добавил он.

Вансен внимал его беззвучной речи, и в его сознании возник образ, не имеющий ничего общего с обычной книгой. То было некое собрание застывших идей, слишком сложных для того, чтобы их можно было постигнуть рассудком смертного.

«Да, скорее всего, их заморили работой, — согласился капитан гвардейцев. — По крайней мере, вид у всех до крайности изможденный. Никаких смертельных ран я не заметил».

Вансену приходилось видеть трупы гораздо чаще, чем ему того хотелось бы. Капитан участвовал во многих сражениях, каждое из которых тоже могло бы стать новой страницей в Книге великих печалей. И он слишком хорошо знал, какая рана смертельна, а какая нет.

«Однако мы ничего не можем утверждать с уверенностью, — продолжал Джаир. — Не исключено, что арестантов погубила вода, ведь на большой глубине она часто бывает ядовита. Или скосила какая-то болезнь, например чума. Причин может быть сколько угодно».

При мысли о том, что в громадном каменном мешке, где он заперт со множеством диковинных созданий, свирепствует чума, Вансена пробрала дрожь. При этом он невольно отметил, что безносый монстр, которого он считал нелепой игрой природы, рассуждает логично и основательно, как поднаторевший в диспутах ученый.

«Что еще приходит тебе на ум?» — осведомился капитан.

«Пока ничего. Но я полагаю, причины эти более страшны, чем тяжкий труд, чума или отрава. — Джаир бросил взгляд на Баррика, который по-прежнему бормотал и метался во сне. — Нам не стоит обсуждать с мальчиком то, что мы видели. Он и так на грани безумия, и я не могу уяснить, что тому виной — просто страх или гнет иных обстоятельств. Пора его разбудить. Мне надо сообщить вам обоим нечто важное».

«Более важное, чем горы зачумленных мертвецов?»

Джаир оставил вопрос капитана без ответа, склонился над Барриком и коснулся его плеча. Принц немедленно прекратил метаться и мгновение спустя открыл глаза. Воин сумеречного племени сунул руку в карман куртки и извлек припасенный ранее кусок хлеба. Затем он подошел к зарешеченному оконцу, просунул руку сквозь прутья и, к немалому удивлению Вансена, бросил кусок на середину большой камеры.

После секундного замешательства узники налетели на хлеб, как стая голодных птиц. Сильные отталкивали слабых, мелкие пытались взять проворством, оставив ни с чем больших и неповоротливых. Тишина, еще недавно царившая в камере, сменилась оглушительной какофонией взвизгов, стонов и воплей.

«Теперь мы можем поговорить, не опасаясь, что нас подслушают, — заявил Джаир, возвращаясь к товарищам. — Я чувствую, что кто-то пытается проникнуть в наше мысленное общение. Возможно, Уени'ссох или кто-нибудь из его приспешников. Но эта волна злобы и страха послужит шпиону преградой, а нам — надежной защитой».

«Ты хочешь сказать, кто-то из здешних обитателей способен понимать безмолвную речь?» — морщась от шума, спросил Вансен.

«Разве ты не убедился на собственном опыте, что для этого не надо никаких особых способностей? — пожал плечами Джаир. — Искусством мысленного общения может овладеть каждый. Тебе самому хватило внезапного поворота судьбы. Уени'ссох, как и все бессонные, способен проникать в чужие мысли только с близкого расстояния. Но не будем терять драгоценное время. Слушайте меня внимательно».

Безликий воин повернулся к Баррику, который по-прежнему выглядел вялым и рассеянным.

«Тебя это тоже касается, мой мальчик».

Джаир извлек из кармана куртки некий предмет, но не разжал кулака.

«Я не стану показывать вам то, что держу в руке, — заявил он. — Даже сейчас я не рискну выставить это на всеобщее обозрение. Но вы должны составить представление о размерах этой вещи — быть может, впоследствии вам представится случай завладеть ею».

Вансен в полном недоумении уставился на воина сумеречного племени. Загадочный предмет, который Джаир сжимал в своей длиннопалой руке, по размеру был не больше яйца.

«Но что это такое?» — спросил капитан.

«Я могу открыть вам только одно: это поистине драгоценная вещь, — ответил безликий воин. — Вы не можете представить, как велика ее ценность. Моя госпожа передала ее мне, приказав доставить в Обитель народа кваров. Если я не выполню поручение, между моим народом и жителями солнечного мира вновь вспыхнет война, которая породит неисчислимые бедствия. Поэтому я должен непременно доставить то, что мне доверено. В противном случае Стеклянный договор будет расторгнут и моя госпожа, леди Ясаммез, уничтожит ваш замок и всех его обитателей. Тогда грохот битвы разбудит богов. Мир потрясут страшные перемены. Мой народ умрет, а ваши люди станут рабами».

Вансен бросил взгляд на принца и не заметил на его лице ни ошеломления, ни потрясения. Судя по всему, слова Джаира не достигли сознания юноши.

«Ты… рассказываешь все это мне одному? — догадался Вансен. — Принц ничего не слышит?»

«Да, Феррас Вансен, я хочу, чтобы ты знал о возложенном на меня поручении, потому что у принца есть своя задача, и она потребует от него огромных усилий. Леди Ясаммез удостоила величайшего доверия не только меня, но и этого юношу. Не знаю, с какой целью, но она послала сына смертного племени туда же, куда и меня, — в Обитель народа кваров. Стеклянный договор должен быть выполнен во что бы то ни стало. Я рассказал тебе об этом, потому что знаю: даже если ты не поверишь мне, ты последуешь за принцем повсюду, куда бы он ни направился. Слушай же!»

Джаир вперил в капитана гвардейцев взгляд, одновременно требовательный и исполненный мольбы. Вансен ощущал, что беззвучные слова собеседника скользят в потоке страха, подобно рыбам, плывущим в ледяной воде.

«Запомни. Если меня ждет смерть, ты должен забрать у меня эту вещь и доставить в Обитель народа кваров, — медленно произнес воин сумеречного племени. — Иного выхода нет. Если ты этого не сделаешь, разразится катастрофа. Оба народа, и твой, и мой, потонут в крови и мраке. Конец наступит очень быстро, и он будет поистине ужасен».

Вансен не сводил глаз с непроницаемого лица сумеречного воина.

«Ты хочешь, чтобы я взял на себя поручение, данное тебе? — спросил он. — То есть выполнил волю твоей госпожи, как ты ее называешь… той самой ведьмы, что навела порчу на принца? Хочешь, чтобы я спас твой народ, который развязал бойню и погубил столько моих солдат, сжег наши города, убил множество ни в чем не повинных людей?»

Дрожа от гнева, капитан королевских гвардейцев повернулся к принцу, но тот смотрел на него безучастно, словно видел в первый раз.

«Ты требуешь невозможного», — отрезал Вансен.

«Я не могу ничего от тебя требовать и не могу ни к чему тебя принудить, Феррас Вансен, — изрек безликий воин. — Я могу лишь просить и надеяться, что ты внемлешь голосу разума. Ты ненавидишь мои народ, и я прекрасно понимаю твои чувства, ибо сам питаю ненависть к твоему народу… — Джаир вскинул голову и прислушался. — Мы не можем больше разговаривать. Но запомни мои слова и, когда настанет время, не дай ненависти одержать над тобой верх».

«Я не смог бы забыть твоих слов, даже если бы захотел, — откликнулся Вансен. — Не каждый день враг, причинивший моему народу столько горя, просит меня о помощи. И мне придется выполнить твою просьбу. Да помогут мне боги».

Когда Джаир и Вансен завершили свой странный разговор, не вызвавший у Баррика особого интереса, на принца вновь навалилась дремота. Едва он смежил веки, им овладели кошмары вроде тех, что мучили его в прежней жизни. Баррик опять оказался в неведомом злом мире, населенном врагами и грозившем бесчисленными опасностями. Но теперь жуткие видения стали еще более яркими и осязаемыми, чем раньше. И в каждом сне неизменно появлялась девушка с темными волосами и темными глазами. Она словно стала его сестрой-близнецом, как Бриони. Баррик не знал, кто она такая, ее появление не подчинялось причудливой логике сна, она не играла никакой роли в его лихорадочных фантазиях. Однако во всех сновидениях ощущалось присутствие незнакомки, словно она наблюдала за тем, что происходит в кошмарах Баррика, стоя на далеком холме, спокойная, невозмутимая и сочувствующая.

Ночь от ночи сны ее становились все более причудливыми, их населяли диковинные тени, отблески огня, тревоги, погони и преследования. Но все эти события казались ей до странности далекими, словно она наблюдала за ними сквозь густой туман или с вершины холма. Такие сны должны были ужасать, и она боялась, но не за себя. «Они его схватили!» — мысль эта пронизывала ее видения, заставляла замирать от горя. При этом она не знала, кто он — незнакомец, о котором она так сокрушается, и кто его неведомые враги. Быть может, добычей теней стал тот самый бледный юноша с рыжими волосами? Но почему он так часто приходит к ней во сне, ведь наяву они ни разу не встречались?

Мэтт Тинрайт долго стоял на грязной улице под моросящим дождем, удивляясь собственной робости. Причиной тягостной растерянности была отнюдь не перспектива визита в «Квиллер Минт» и даже не то, что придется иметь дело с Бриджит, которая в последний раз обошлась с поэтом весьма пренебрежительно. Нет, Тинрайта страшило другое: он понимал, что перешел границы дозволенного для человека, занимающего такое скромное положение. Навязывать свое общество Элан М'Кори, родной сестре супруги герцога Саммерфильда, было с его стороны непозволительной дерзостью. А то, что он решил содействовать Элан в осуществлении отчаянного плана, это чистой воды безумие.

«Смелее, дружище, — подбадривал себя Тинрайт. — Вспомни о Зосиме. Он рисковал не меньше твоего, дабы спасти Зорию, дочь повелителя Небес!»

Покровитель поэтов и пьяниц часто приходил на ум Тинрайту. Мэтт даже решил сделать его героем поэмы, заказанной Хендоном Толли. Зосим не относился к числу наиболее значительных богов, но всегда действовал решительно и отважно.

«Да, Зосиму нетрудно было геройствовать, — грустно усмехнулся Тинрайт, пока холодные дождевые капли стекали у него по шее и проникали под одежду. — Он не обладал большим могуществом, но все же он бог. А меня и человеком-то трудно назвать. Многие считают, что поэт не заслуживает этого гордого звания… Ладно, хватит ныть. — Тинрайт тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли. — Как говаривал мой покойный папаша, пока руку не протянешь, ничего не достанешь».

Правда, старик Тинрайт любил так говорить, когда протягивал руку за выпивкой.

Он падал так давно, что успел забыть, каково это — не падать. Он не помнил, куда летит — вверх или вниз. Он уже не помнил, что означают эти слова. В его памяти сохранились только исполинские ворота, откуда внезапно вырвался черный ветер. Ветер подхватил его и увлек с собой, и теперь он летел в темноте, беспомощный, как подхваченный бурей воробей.

— Сестра! — звал или пытался позвать он. — Я падаю! Помоги мне…

Но она не спешила на помощь, и память его более не рождала спасительных призраков. Пропасть, разделившая их, была так широка, что даже узы крови не могли перекинуть через нее мост.

— Сестра! Я умираю…

Он никогда не думал, что умрет и не успеет проститься с сестрой. Но она должна знать, как сильно он любил ее. В этом безумном мире она одна служила ему поддержкой и опорой. Он всегда чувствовал ее любовь и в ней находил утешение…

— Кто… ты… такой?

Едва слышный шепот коснулся его слуха. Нет, это был даже не шепот, а шелест цветов, распускающихся под лучами солнца. Сладостный звук, неуместный посреди беспросветного мрака.

— Кто здесь? Это ты, Штормовой Фонарь?

Он знал, что воин сумеречного племени тут ни при чем — слова его никогда не звучали нежной мелодией, они были холодны и прозрачны, как капли, падающие с ветвей после дождя. А сейчас с ним говорила женщина, он это чувствовал. Голос ее ласкал измученную душу. И он знал, как она выглядит: юная девушка с темными глазами и черными волосами, та самая, что часто являлась ему во сне.

— Кто ты? — упорно вопрошал он, вглядываясь в темноту.

Падение не останавливалось, но то было не просто низвержение в бездну — нет, он летел к неведомой цели.

— Я знаю тебя? — допытывался он.

— Кто я? — Она замолчала, словно вопрос привел ее в недоумение. — Я не знаю. А кто ты?

Какой глупый вопрос, пронеслось у него в голове. Однако ответить на него оказалось непросто.

— У меня есть имя, — сообщил он. — Но я позабыл его и сейчас не могу вспомнить.

— Со мной произошло то же самое, — откликнулась она. Голос ее по-прежнему был тихим, но упоительно мелодичным. — Я позабыла свое имя. Как странно…

— Тебе известно, где мы?

Он узнал ответ прежде, чем голос ее вновь зазвучал в его сознании.

— Нет. Мы потерялись. Потеряли себя.

Он ощутил в голосе незнакомки печаль и понял, что страх и отчаяние ведомы не только ему. Больше всего на свете он хотел бы помочь ей или хотя бы утешить. Сам он уже обрел утешение в сознании того, что его одиночество не беспредельно и еще одна живая душа разделяет его участь.

— Я хочу тебя увидеть, — сказал он. — Я уже видел тебя прежде.

— Ты видел меня?

— Да, ты наблюдала за мной. Это ведь была ты? Кто-то гнался за мной по пятам, и холмы были охвачены пламенем…

— Так это был ты! — В голосе ее зазвучала радость узнавания и обретения. — Я боялась за тебя.

— Я хочу тебя увидеть.

— Но кто ты? — повторила она.

— Я не знаю, — раздраженно бросил он и тут же спохватился, ибо осознал, что своим раздражением отгоняет ее прочь.

То, что он до сих пор способен раздражаться и досадовать, явилось неожиданностью для него самого. Ему казалось, что темнота, окружавшая его со всех сторон, поглотила все чувства.

— Я знаю только, что я это я, — попытался он объяснить. — Знаю, что видел тебя прежде. Знаю, что ты…

Он запнулся, ибо в этом мире, лишенном четких представлений и очертаний, слова утрачивали смысл.

— Ты проникла в мое сердце, — признался он наконец. — Прежде этого никому не удавалось… с тех пор, как я расстался с ней…

Он говорил о своей сестре, о второй половинке своей души, пытался вспомнить ее имя и не мог этого сделать. В ответ последовало долгое молчание.

— Ты ее любишь, — донесся до него нежный шелест.

— Люблю, — отозвался он и тут же ощутил, как связь их ослабела.

Облако непонимания разделило их, и девушка с темными глазами вновь начала отдаляться.

— Не уходи! — взмолился он. — Я должен тебя увидеть! Я хочу…

Он вновь запнулся, не в состоянии подобрать слово, способное выразить суть его желания. В голове его царило смятение, и все же он понимал: ему необходима причина, чтобы цепляться за жизнь. Ему хотелось обрести убежище, дарующее покой, встретить родственную душу, откликающуюся на самые сокровенные помыслы. Но его окружала беспросветная тьма, и лишь нежный шепот разгонял ее, подобно лучу надежды.

— Я начинаю кое-что различать вокруг, — внезапно произнесла она. — В какое странное место мы попали!

— Что ты имеешь в виду?

— Посмотри! Здесь стены, высокие стены. А это, кажется… дорога?

Теперь он тоже видел в темноте какие-то размытые очертания. Сумрак, сквозь который они неслись, поредел, в нем брезжил свет и угадывались неясные контуры. В самом центре можно было различить подобие дороги — точнее, то были мостки через пустоту. Эта опасная пустота стремилась поглотить все. Она существовала, но в то же время являлась угрозой всему сущему. То был сгусток небытия, готовый поглотить бытие.

— Нет, это не дорога, — произнес он, вглядываясь в контуры, становившиеся все более отчетливыми. — Это мост.

Через мгновение они встретились на этом мосту — юноша и девушка, которые видели друг друга смутно, как сквозь толщу воды. Они уже не были детьми, но еще не стали взрослыми, и смысл невероятных и пугающих событий, происходящих в мире, оставался для них тайной.

Темные глаза незнакомки неодолимо притягивали его, хотя он не мог долго смотреть в них — ее лицо начинало расплываться, словно зрение, утомленное созерцанием пустоты, отказывалось воспринимать живую человеческую плоть.

Ее глаза завораживали не только потому, что были большими и темными, как глаза неведомых животных, взирающие на путника из лесных дебрей. Его поразило, что незнакомка не просто смотрит на него, но, без сомнений, видит его. Если она его видит, значит, он не призрак, не плод собственного воображения. Эта мысль помогла ему вынырнуть из пучины безумия. Он ощущал себе путником, долго бродившим в заснеженной равнине и внезапно увидевшим приветливый огонек костра. Взгляд ее давал шанс на спасение.

— Кто ты? — вновь задал он важнейший вопрос.

— Я уже говорила тебе, что не знаю.

Девушка ответила так же, как прежде, но слегка улыбнулась, и улыбка неузнаваемо преобразила ее печальное лицо.

— Я не могу понять, вижу я сон или сама кому-то снюсь, — задумчиво произнесла она. — Один из нас снится другому, согласен? А может, мы оба — всего лишь чужие сны?

Он знал, что это шутка. Девушка не была порождением его фантазии, она была явью, заставившей его поверить в реальность собственного существования.

— Кто ты? — обратилась она к нему.

— Узник, — сказал он, ощущая, как из мрака забвения всплывают воспоминания о пережитом. — Изгнанник. Жертва.

— Многие из живущих в этом мире могут назвать себя жертвами, — вымолвила она, и в голосе ее послышалось не только сожаление, но и горечь. — Я спрашиваю о том, кто ты такой, а не о том, что с тобой случилось.

Он пребывал в замешательстве, не зная, что сказать. Жалобы и сетования не находили у нее сочувственного отклика, а ему так хотелось поплакаться на свою горькую участь и бесчисленные невзгоды, ниспосланные богами. К кому еще боги были так неоправданно жестоки?

— Ты не понимаешь. Со мной что-то не так, — начал он и тут же осознал, что на узком мостике над бездной небытия многословные объяснения невозможны. — Я безумец. Я калека.

— Если ты хочешь пробудить во мне сострадание, ты выбрал для этого не лучший способ, — откликнулась девушка, и в ее голосе послышалась легкая насмешка. — Попробуй что-то другое.

Он хотел заговорить о другом, хотел развеселить ее, но это было выше его сил. Размышления о собственных несчастьях давно стали сутью его существования, и он не мог отречься от них. Он бы не выдержал этих бесчисленных бед, если бы не сознавал, что ниспосланные ему страдания — знак некоей избранности.

— Но я не хотел становиться таким! — воскликнул он, и отчаяние, звучавшее в его голосе, переросло в ярость. — Не хотел, чтобы все это случилось! У меня больше нет сил.

— О чем ты?

Насмешка исчезла без остатка, она смотрела на него пристально и печально, более того — она его видела. Образ ее был так смутен, что он не мог различить ее черты, но этот взгляд, этот неповторимый взгляд он узнал бы из тысячи.

— Это слишком… Один ужас за другим. Даже сами боги… — Он запнулся, чувствуя, что случившееся с ним невозможно выразить словами. — Надо мной тяготеет проклятие. Я старался справиться с этим, но, увы, не сумел. Я не могу больше так жить.

— Уверена, ты вовсе так не думаешь. Ты просто… рисуешься.

— Нет! Когда я говорю, что предпочел бы смерть такой жизни, я ничуть не кривлю душой.

При слове «смерть» он представил себе, что никогда больше не увидит ни любимую сестру, ни эту таинственную новую подругу, найденную во тьме. Но даже осознание этого горестного обстоятельства ничего не изменило. У него осталось лишь одно желание — избавиться от тяжкого бремени, которое взвалили на него боги.

— Ты не должен так говорить. — Жалость, которую она испытывала к нему, сменилась досадой. — Смерть не минует никого из нас. Как можно пренебречь краткими мгновениями жизни?

— Но если жизнь полна боли и ничего больше в ней нет?

— Измени свою жизнь. Сделай ее другой.

— Легко сказать, — пожал он плечами.

Утратив сочувствие своей неизвестной собеседницы, он ощущал себя обиженным и разочарованным. Но сильнее обиды был страх. Он боялся, что она исчезнет, оставив его в одиночестве на этом узком мостике, перекинутом через бездну небытия.

— Ты ошибаешься, — донесся до него беззвучный голос темноглазой девушки. — Сказать это мне было нелегко. А сделать еще труднее, я знаю. Но иного пути у тебя нет.

— И каков он, мой путь?

— Терпение. Упорство. Борьба.

— Если я… если я не сдамся, ты придешь ко мне опять?

— Не знаю.

Ее улыбка, нежная, как птичья песнь на рассвете, на миг разогнала тьму.

— Я не знаю, удастся ли мне найти тебя. Но я буду тебя искать, потому что ты мне нужен. Но кто ты?

— Не могу сказать, я сам не знаю. Молю тебя, возвращайся.

— Я постараюсь. Помни, ты должен жить. Должен жить во что бы то ни стало…

В следующее мгновение все исчезло — бездна, мостки, девушка с темными глазами. Баррика Эддона вновь окружила непроглядная тьма.

Феррас Вансен не сводил глаз со спящего принца, пока не убедился, что юноше стало легче. Баррик, растянувшийся на каменных плитах пола, уже не стонал и не метался, кошмары отпустили его. Вансен больше не боялся, что жизни принца угрожает опасность. Правда, капитан гвардейцев по-прежнему не понимал, что так подействовало на юношу.

«Скажи, что мы видели… там? — безмолвно обратился он к Джаиру. — Какие-то странные ворота. Ты до сих пор ничего не объяснил. Велел только придержать ноги мальчику, когда тот начал метаться по полу. Почему ты отмалчиваешься?»

«Потому что сам ничего не понимаю».

Мысли воина из страны теней текли медленно, как облака в летнем небе.

«У того, что мы видели, есть только одно объяснение. Хотя я могу ошибаться, и не стоит отдаваться во власть наваждения. Однако, размышляя об этих диковинных видениях, я неизменно прихожу к одному и тому же выводу».

«К какому выводу? — Вансен бросил взгляд на принца; тот во сне свернулся калачиком, словно маленький ребенок, у которого болит живот. — Прошу тебя, выражайся яснее. Я простой солдат, я плохо разбираюсь в богах, демонах и всяких магических штуковинах. Скажи откровенно, что означало это видение?»

«Ты видел сосну и сову, — последовал ответ. — Возможно, тебе известно, что это символы Черной Земли. А значит, перед нами предстали ужасные ворота, которые охраняет страж по имени Иммон — так, по-моему, вы его называете. Ворота, ведущие в подземные чертоги повелителя Иммона, сурового Керниоса».

Когда Вансен услышал это, перед его мысленным взором предстало вовсе не изображение одного из богов Тригона, не статуя и не фреска на церковной стене. Нет, в душе его ожили детские воспоминания: образ кошмарного существа, рассказами о котором старшие братья пугали его в сумерках. Лицо этого существа скрыто маской, его руки в перчатках, оно хватает непослушных детей (а порой и послушных, особенно если застанет их в одиночестве) и тащит под землю.

«Керниоса… бога мертвых? — с запинкой произнес капитан гвардейцев. — Ты хочешь сказать, что мы стояли у входа в его дворец?»

Вансен невольно содрогнулся. Потрясение от встречи с исполинским полубогом Джикуйином меркло в сравнении с этим поразительным известием. Неужели здесь, в глубине, под их ногами находится обитель всемогущего бога, одного из трех братьев, чей суровый взгляд преследовал Ферраса Вансена с первых дней жизни, чья мрачная тень проникала в его детские сны и превращала их в кошмары?

«Но это… невозможно, — пробормотал капитан. — Почему дворец Керниоса оказался именно здесь?»

«А почему бы ему здесь не быть? — пожал плечами воин сумеречного племени. — Место не хуже любого другого. Мы видели вход во дворец — точнее, один из многочисленных входов. Никому не известно, где находятся остальные».

«Что ты имеешь в виду? Если ворота здесь, то и дворец должен быть здесь. Но почему мы его не видели? Он скрыт под толщей камня?»

Джаир в ответ покачал головой. На его гладком лбу залегла едва заметная складка — единственное свидетельство тревоги, охватившей невозмутимого сумеречного воина.

«Обычаи богов, их быт и устройство их жилищ не имеют ничего общего с нашими, — ответил он. — Они ходят неведомыми путями, живут в неведомых пространствах. Дверь, которую мы видели, может открыться в ином мире или в ином времени».

Безликий воин поднял обе руки вверх и попытался пояснить свои слова загадочным жестом: сначала соединил их, потом развел.

«Да, это слишком трудно для понимания», — признал он.

Феррас Вансен вспомнил, как сложно ему было в прошлый раз найти выход из страны теней. Затем он попытался представить себе нечто еще более сложное, сбивающее с толку даже Джаира, выросшего в здешнем туманном обманчивом краю.

«Скажи, а зачем там копаются полчища рабов? Зачем этот Джикуйин и его сероликий прислужник посылают узников к воротам? — Капитана гвардейцев пронзила догадка столь ужасная, что у него перехватило дыхание. — Там… с другой стороны… ждет сам Керниос?»

«Нет, не ждет, — покачал головой Джаир. — Боги давно оставили землю. По крайней мере, известные мне боги — Перин Громовержец, Керниос и Иммон Черный Кабан. Все они погрузились в беспробудный сон».

— Что же тогда они ищут? Сокровище? — Взволнованный Феррас Вансен незаметно для себя заговорил вслух. Звук собственного голоса, охрипшего после долгого молчания, неприятно резанул слух.

— Джикуйин и его приспешники посылают туда пленников, потому что потеряли рассудок, — тоже вслух отчеканил Баррик, усаживаясь и открывая глаза. — Народ кваров — это племя безумцев, но боги и полубоги сумели превзойти их в безумии. Они ниспослали на землю смерть и разрушение.

Принц изо всех сил пытался преодолеть свою немощь и держать голову прямо. Вансен невольно восхитился силой его характера.

Должно быть, Джаир что-то безмолвно ответил принцу. Последовала пауза, после чего Баррик снова заговорил вслух:

— Не могу. От этих беззвучных разговоров у меня голова раскалывается. Не волнуйся, я не сболтну лишнего. И было бы гораздо лучше, если бы ты говорил с нами обоими одновременно.

«Попробую, — откликнулся Джаир. — Значит, дитя человеческое, ты полагаешь, что люди моего племени утратили рассудок? Жаль, что слова твои далеки от истины. Будь мы всего лишь безумны, наши беды были бы не столь велики. Твоими устами говорят боль и обида, ибо боги, покинувшие этот мир, обрекли тебя на страдания. Ты во многом похож на меня. Мы оба чувствуем силу этого места, но чувствуем ее по-разному».

— Сделай милость, выражайся яснее, — попросил Баррик. — Я ничего не понимаю.

«Ты наделен такой же восприимчивостью, как и мы, безликие. Именно поэтому голос Джикуйина едва не убил тебя, а при виде ворот Иммона ты погрузился в тяжкий сон, от которого с трудом пробудился. Все это весьма странно. Можно подумать, что ты… что ты…»

Безликий воин на мгновение опустил веки, погрузившись в задумчивость.

«Впрочем, все это не имеет никакого значения, — заявил он, вновь открывая глаза. — Важно совсем другое. То, что я хочу вам сейчас рассказать».

Воин сумеречного племени поудобнее устроился на каменном полу и снова прикрыл свои красные глаза, собираясь с мыслями.

«Когда Керниос был изгнан из этого мира, он оставил здесь все материальное, все, что состояло из плоти», — изрек он наконец.

Вансен в замешательстве взглянул на Джаира, не уверенный в том, что правильно постиг смысл его беззвучных слов.

— Керниос был изгнан? — переспросил он. — Но кем и за что?

— Выражайся яснее, — вновь попросил Баррик. — Я устал от загадок и недомолвок.

«Да, Керниос был изгнан, — повторил воин из страны теней. — Он и прочие боги были вынуждены покинуть этот мир и скрыться в обители сна и забвения».

— Но кто вынудил их сделать это?

«Я объясню вам все, если только вы оба не будете без конца прерывать меня неуместными вопросами, — откликнулся Джаир. — В особенности это касается тебя, нетерпеливый юный принц, которому взбрело в голову говорить вслух и привлекать всеобщее внимание».

Гнев воина сумеречного племени сверкнул в сознании обоих его собеседников, как вспышка молнии.

«Нам повезло, ибо рядом с нами нет ни единого существа, способного слышать безмолвную речь или понимать язык смертных. Но не будем испытывать нашу удачу. Нам угрожает страшная опасность, сверх самых худших моих ожиданий. — Джаир потер пальцами виски, словно его мучила головная боль. — Прошу, позвольте мне рассказывать так, как я считаю нужным».

Даже Вансен, еще не привыкший к безмолвному общению, ощутил, что мысли Джаира проникнуты беспредельным отчаянием.

Принц Баррик поднял руки, признавая свою неправоту.

«Прежде всего, я должен кое-что сообщить вам о себе, — продолжал Джаир. — Я не просто воин и, откровенно говоря, от рождения не был к этому предназначен. Среди кваров есть те, кто похож на вас, и их называют племенем Высших — не оттого, что наружность людей солнечного мира кажется нам прекрасной, но она свидетельствует о древнем происхождении. Но даже Высшие так сильно отличаются от вас, людей солнечного мира, что спутать их со смертными невозможно. В большинстве своем все они наделены способностью изменять внешность по собственному усмотрению. Некоторые давно выбрали себе образы, на протяжении тысячелетий наводящие ужас на смертных. Другие же, подобно богам, принимают земное обличье лишь тогда, когда это им необходимо. Есть и такие, как я, — они происходят из знатных семей, обладающих властью и могуществом, однако отличаются необычной наружностью. Даже соплеменники считают нас диковинными созданиями. Я — один из безликих, как нас называют. Многим это кажется уродством. От рождения наши лица закрывает плотный слой кожи, который мы носим на протяжении всей жизни. Как будто в награду за это „уродство“ нам дарованы разнообразные способности: чувства наши особенно остры, мы воспринимаем то, что ускользает от других. Благодаря умению проникать в потаенную суть вещей мы способны отыскать правильный путь даже там, где самые могущественные из наших соплеменников блуждают в потемках. Мы, безликие, зачастую становимся первопроходцами, исследующими неведомые пути. Некоторые из нас служат в Подземной библиотеке, что находится в Обители народа кваров — это величайший город, наша столица. В древнем книгохранилище мы вступаем в общение с духами тех, кто оставил свою бренную плоть, а также с теми, кто никогда не носил телесной оболочки. Служба в библиотеке — высокий удел, дарованный избранным. Я мог бы попасть туда, ибо я с младых лет ощущал призвание к этому. Но, к несчастью, у моего отца были при дворе могущественные недруги, и он пал от их рук. Моя мать была изгнана из Обители народа кваров недоброжелателями, имевшими большое влияние на короля Иннира. Они вертели королем, как хотели, при этом убеждали его в своей верности и преданности. Долгие годы мы с матерью скитались, не зная приюта, пока нас не взяла под покровительство Ясаммез — леди Дикобраз, великая бунтарка, женщина. Она не принадлежит никому, кроме самой себя. В ее доме я вырос и возмужал. Когда мать моя, уставшая от бесчисленных разочарований и поражений, сдалась смерти, я был уже достаточно взрослым, дабы выбрать себе военное поприще. Все мои способности и дарования пригодились не для науки и созерцания, но для битв и сражений во славу женщины, приютившей и вырастившей меня. Да будет вам известно, Джикуйин — не первый полубог, с кем мне довелось иметь дело. Едва мои руки достаточно окрепли для того, чтобы удержать меч, я вместе со своей госпожой отправился в Даунвуд, где принял участие в битве с Барумбаногатиром, побочным сыном старого повелителя Сумерек, — вы, люди солнечного света, зовете его Сверос Вечернее Небо. Гигант Барумбаногатир умертвил три сотни воинов моей повелительницы, прежде чем ей удалось низвергнуть его наземь, разбить его щит и пронзить ему горло копьем. Вместе со своей повелительницей я сражался против племени бессонных, против вероломных горных гномов. Я был готов отдать жизнь во имя народа кваров, хотя нас, безликих, все считали изгоями и относились к нам как к вьючным животным, которых привязывают на краю лагеря, в отдалении от костров и палаток. Лишь королеве Сагри по прозванию Древняя Песня было открыто истинное предназначение безликих. Она знала, что мы — разящий меч. Даже когда этот меч вложен в ножны, он наводит страх на врагов и заставляет их умерить свои притязания. Леди Ясаммез происходила из семейства королевы, и Сагри почитала ее как одну из самых древних и чистокровных Высших. Королева знала, что моей повелительнице дарована долгая жизнь и отвага — то, что король, королева и их предки утратили безвозвратно, получив взамен Огненный Цветок. Царственное семейство получило его от последнего бога. Впоследствии это обернулось проклятием…»

Внимая беззвучному рассказу воина из страны теней, Феррас Вансен словно окунался в темные воды истории и чувствовал кипение таинственных и устрашающих событий. Он хотел спросить, что такое Огненный Цветок, однако счел за благо промолчать: он не хотел прерывать Джаира, впервые заговорившего так откровенно.

«Леди Ясаммез, моя повелительница, сражалась во имя нашего народа на протяжении веков, предшествующих моему рождению, — вновь заговорил безликий воин. — В кровопролитной бесславной битве, разыгравшейся в Серебряной Равнине во время войны богов, моя повелительница уничтожила земное воплощение Уреха — не божественного бастарда, но истинного бога, чьи неуязвимые доспехи покрывала шкура магического волка За один этот подвиг она достойна восхваления и прославления до тех пор, пока свечи времени не догорят дотла. Но не только это великое событие заставило меня вспомнить о давней битве. Она состоялась в тот самый день, о котором я уже говорил вам, — в день, когда Джикуйин намеренно не спешил на поле сражения, надеясь дождаться его исхода и использовать победу для собственной выгоды. Однако его расчетам не суждено было оправдаться, ибо в схватку с Джикуйином вступил сам Керниос. Он ослепил гиганта и едва не убил».

Вансен прекрасно помнил историю о том, как Джикуйин и его воины-смертобои вознамерились отсидеться в стороне, не вступая в бой, однако хитрость полубога обернулась против него самого.

«Так ты говоришь, увечье Джикуйину нанес сам Керниос?» — спросил капитан.

«Именно он. Джикуйин был так тяжело ранен, что долго не мог излечиться. Но теперь по каким-то неведомым причинам, ускользающим от моего понимания, Джикуйин задался целью прорыть себе путь в чертог повелителя Черной Земли. Люди твоего племени называют его Керниосом».

«И у тебя нет никаких предположений о том, какие цели преследует Джикуйин?» — спросил Вансен.

«Возможно, он желает отомстить обидчику. Не исключено, что он намерен завладеть непобедимым копьем Земная Звезда или каким-либо еще достоянием повелителя Черной Земли. В одном я не сомневаюсь: если Джикуйину удастся войти в подземную обитель Керниоса, могущество его возрастет неимоверно. Поражение, которое он потерпел много веков назад, повергло его в уныние. То, что вы видели перед собой, это лишь тень прежнего Джикуйина. Но из всех побочных детей богов в живых остался он один. И если он сумеет вернуть себе прежнюю силу, он получит полную власть над миром».

«Как бы то ни было, мы не можем ему помешать», — сказал Вансен.

«Ты ошибаешься», — откликнулся Джаир.

«Ты хочешь сказать, мы способны защитить мир от этого чудовища?» — недоверчиво уточнил капитан гвардейцев и повернулся к Баррику — посмотреть, дошел ли до принца смысл невероятного утверждения безликого воина.

Но мальчик, который по-прежнему тяжело дышал, лишь бросил в ответ злобный взгляд.

«Да, мы можем защитить мир, и прежде всего — защитить самих себя, — вновь раздался беззвучный голос Джаира. — Иначе мы против воли станем участниками древнего магического ритуала, для которого нужны кровь и сущность всего живого. Вы, смертные, зовете эту сущность душой. Такие ритуалы невозможны без жертвоприношений».

Слова Джаира напоминали удары отточенного кинжала — безболезненные, но смертельные.

«И в жертву приносят тех, кто обладает силой и могуществом».

«О чем ты?» — спросит Вансен, смутно догадываясь, каким будет ответ.

«Как ты думаешь, почему до сих пор нас троих, в отличие от остальных узников, не изнуряют непосильной работой до смерти? Именно потому, что один из нас нужен Джикуйину. Скорее всего, это я, ибо я принадлежу к племени безликих. А может, ему нужны все трое, так как с нашей помощью он надеется открыть себе путь в подземный чертог Керниоса. Ему нужна наша кровь. Ему нужны наши души».

Баррик понял, что про Ферраса Вансена можно точно сказать одно: он не привык сдаваться. Иными словами, в самой безнадежной ситуации Вансен всегда будет искать выход. Его неколебимый здравый смысл и несокрушимое телесное здоровье зачастую вызывали у принца досаду и раздражение, однако он не мог отрицать упорства и настойчивости капитана. Впрочем, оптимизм казался Баррику обратной стороной глупости.

«А вот девушке с темными глазами наверняка понравился бы этот неунывающий солдафон», — подумал Баррик и ощутил болезненный укол в сердце.

— Что же нам делать теперь?

Вансен намеренно задал свой вопрос вслух, чтобы принц смог его услышать. Однако Баррику вовсе не хотелось пускаться в обсуждение плана действий. У него было другое желание — ударить капитана чем-нибудь тяжелым.

— Уж конечно, мы не можем сидеть сложа руки и ждать, пока эти мерзавцы потащат нас на свой жертвенный алтарь, — продолжал Вансен.

— Ты что, намерен вступить в бой с безумным полубогом, а также со всеми его демонами и чудовищами? — насмешливо спросил Баррик. — Думаю, они с превеликим удовольствием разорвут нас на мелкие части.

Когда Баррик произнес эту фразу, он неожиданно почувствовал удовольствие, вопреки смыслу слов. Юноше хотелось поддразнить не только капитана, но и Джаира, задумавшего нечто неосуществимое. Правда, принц понимал, что эта самонадеянность рождена не только непроходимой глупостью его товарищей по несчастью. И Вансен и сумеречный воин не могли почувствовать всю силу этого места так, как чувствовал ее Баррик. Эта сила давила на него страшной тяжестью даже сейчас, когда полубога не было поблизости — если только Джикуйин не присутствовал незримо в каждом уголке своих подземных владений. Мудрость Баррика была результатом его восприимчивости: он слишком хорошо предвидел исход предстоящей схватки, чтобы обсуждать ее детали.

«А если она, девушка из моего сна, вовсе не считает обреченную схватку бессмысленной? — вдруг пришло ему на ум. — Разумеется, не считает. Ведь она, подобно этим двум тупицам, уверена, что человек не должен сдаваться в любых обстоятельствах».

Баррик внезапно почувствовал стыд.

«Позор или смерть — вот выбор, который мне предстоит, — вздохнул он. — Отличный выбор, ничего не скажешь».

«Спору нет, наши шансы на победу ничтожны. Не понимать этого было бы чистой воды безумием, — раздался в голове у принца спокойный голос Джаира. — Но иного выхода у нас нет. Как я уже сказал, на меня возложено важное поручение, и я не могу провалить его в угоду Джикуйину и его приспешникам».

— Все понятно, — пробурчал Баррик. — Но что ты предлагаешь? Наброситься на этих чудищ с кулаками?

«Прежде всего, я предлагаю тебе перестать говорить вслух, — заявил воин из страны теней. — Даже если беззвучная речь причиняет тебе боль, она должна стать для нас единственным способом общения. Я буду говорить с вами обоими и передавать каждому из вас то, что ответил мне другой. Конечно, это изрядно замедлит беседу. Но раз мы намерены обсуждать важные вещи, между нами тремя должно быть полное понимание».

«Если вам приятно помечтать о том, как вы победите Джикуйина, не буду вам мешать, — беззвучно произнес принц. — Что до меня, я не вижу толку в пустой болтовне. Нас захватил в плен не просто гигант, а полубог. И нам отсюда не выбраться».

«Да, выбраться отсюда почти невозможно, — кивнул Джаир. — Попытка побега грозит нам гибелью, но этот будет гибель в бою и по собственному выбору. Такая смерть представляется мне желанным уделом по сравнению с тем, на что мы обречем себя, если будем безропотно ждать, пока нас поведут на заклание. Мы ничего не теряем, но можем многое приобрести. Но сначала я должен найти огненный песок и придумать, как завладеть им».

«Что?» — растерянно переспросил Баррик.

Этот образ казался слишком загадочным — принц представил себе нечто вроде огненной дорожки.

Джаир несколько мгновений помолчал, словно прислушивался.

«Я уже говорил вам о горящем черном песке, огне Купиласа, — ответил он наконец. — Феррас Вансен только что напомнил мне, что вы, жители солнечного мира, называете его порохом».

«Даже если в этом подземелье есть порох, как мы сможем найти его, сидя в камере? — возразил Баррик. — С таким же успехом можно помечтать о том, что нам на подмогу подоспеет вооруженное войско или батарея пушек. Эти бредни ни к чему не приведут».

«Они используют огненный песок каждый день, чтобы ускорить раскопки, — пояснил Джаир. — Закладывают его в расщелины между камнями и поджигают. После взрыва отламываются огромные куски породы. Это происходит где-то здесь, в глубине. Нам остается лишь выяснить, где именно, и похитить порох».

«Сделать это чрезвычайно просто: надо превратиться в летучих мышей и проскользнуть меж прутьями решетки, — усмехнулся Баррик. — Мы заперты в клетке, и нам отсюда не выйти, неужели ты не понимаешь? Мы пленники, и тут ничего не изменишь!»

«Ты ошибаешься, мальчик мой, — покачал головой Джаир. — Мы станем пленниками только тогда, когда смиримся со своей участью».

Странно все-таки, что путешествие в обществе бродячих актеров и вояж в сопровождении кортежа придворных мало чем отличаются друг от друга, размышляла Бриони. Комедиант ты или член королевской семьи, в каждом городе приходится делать остановку и развлекать его обитателей, заверяя их в том, что тебе еще никогда не приходилось бывать в таком чудном месте. А потом, наедине со своими близкими, ты начинаешь сетовать на скверные дороги, отвратительную еду и обилие клопов.

Впрочем, были и различия. Когда Бриони сопровождала отца в его поездках по королевствам Пределов, она могла не опасаться, что местным жителям не понравится, как принцесса и ее спутники выглядят и ведут себя, и они начнут бросать в королевский кортеж тухлые яйца и гнилые овощи. Даже если бы эта дикая идея и пришла в чью-то безумную голову, вооруженные стражники быстро пресекли бы это.

Нынешним вечером принцесса особенно остро сожалела о прежних временах, об утраченном покое и безопасности. Уже перевалило далеко за полночь, но члены бродячей труппы, вместо того чтобы завалиться спать на постоялом дворе или хотя бы на уютном сеновале, уныло брели под моросящим дождем по ухабистой дороге. На их беду оказалось, что хозяин самого большого постоялого двора в Халлия-Фер — городе, который они только что покинули, — доводится родным братом главе магистрата. Этот самый хозяин заявил, что актеры надули его, не выдав заранее оговоренную долю выручки от последнего представления. Хотя Эстир, сестра Педдира Мейквелла, утверждала, что расчет был произведен своевременно и справедливо, магистр вступился за своего жуликоватого братца и выслал ему на подмогу солдат городского гарнизона. Актерам не только пришлось выложить сумму, изрядно превышающую первоначальные требования алчного трактирщика, но поспешно убраться из города. Ночная тьма сгущалась, когда актеры, голодные и усталые после вечернего спектакля, двинулись в путь в надежде найти город, где к служителям искусства относятся с большим уважением.

Бриони тоже пришлось идти пешком. Великан Доуэн Бирч совсем расхворался, и она уступила ему свое место в фургоне. Девушка сделала это с готовностью — Бирч был добрый малый, а длинные пешие переходы давались ему тяжело, даже когда он был здоров, ибо ноги его буквально подкашивались под тяжестью мощного тела. Принцесса жалела лишь о том, что погода не благоприятствовала прогулкам на свежем воздухе. Летом, в гептамене или октамене, когда ночи теплы и благоуханны, путешествие доставило бы ей куда больше удовольствия.

— Милостивая Зория, укрепи и поддержи меня, — бормотала Бриони себе под нос.

Финн Теодорос поднял ставень и высунул голову в крошечное оконце фургона.

— Что, юный Тим, утомился? — осведомился он.

Поэту доставляло удовольствие называть Бриони мальчишеским именем, и он старался делать это как можно чаще.

— Еще как, — откликнулся поддельный Тим. — Чертовски утомился и насквозь промок.

— Ничего страшного. Всем приходится платить за дары, которыми нас наградили боги.

— Какие дары, позвольте узнать?

— Свобода. Творчество. Мужское достоинство. И все такое прочее.

И толстый поэт, довольный собой, опустил ставень. Он явно собирался улечься на свою узкую постель и всласть поразмышлять о собственных выдающихся душевных качествах.

Дым затянул Куллоанский пролив, подобно густому туману, и лишь порывы ветра немного рассеивали густые черные клубы. Военные корабли, посланные автарком Ксиса, разрезали морскую гладь у самых стен Иеросоля. Их спущенные на воду длинные весла казались лапами гигантских насекомых, а пушки на палубах извергали огонь. Защитники цитадели не оставались в долгу: белые облака дыма вздымались над артиллерийскими орудиями, бившими по неприятелю. Многие корабли получили пробоины, на некоторых вспыхнули пожары, но ни один пока не был потоплен. Пелайя утешалась лишь тем, что пушечные ядра, долетавшие до стен Иеросоля, не причинили крепости почти никакого ущерба.

— Посмотри, папуля! — воскликнула Пелайя, сжимая руку отца. — Ядра отскакивают от стен, как горох.

— Стены цитадели чрезвычайно прочны, — с невеселой улыбкой ответил граф Перивос. — Но это не означает, что тебе можно здесь оставаться. Это зрелище не для юных девиц. Я очень благодарен тебе за то, что ты передала мне обед и записку от мамы. Но теперь ты должна вернуться домой.

Комендант крепости повернулся к стоявшему поодаль вооруженному слуге — высокому парню со страдальческим выражением лица.

— Прошу тебя, Эрил, проводи молодую госпожу домой. И передай моей жене, что ни ей, ни детям не следует больше приходить во дворец, пока я сам не позову их.

— Хорошо, граф Перивос, — с поклоном ответил слуга. — Я в точности передам ваши слова графине.

Пелайя поднялась на цыпочки и обхватила шею отца руками, не обращая внимания на неодобрительный взгляд Эрила. Граф, погруженный в свои мысли, в ответ лишь рассеянно погладил дочь по голове.

— Вам не следует так вести себя, графиня, — изрек слуга, когда они с Пелайей вышли на лестницу. Когда-то давно он, к великому удовольствию Пелайи, называл ее «маленькая хозяйка», но те времена остались в прошлом. — Перед посторонними вы должны быть сдержанной.

— Какими посторонними, Эрил?

Замечание слуги задело девочку за живое, потому что она очень старалась не уронить честь семьи. О том, что она принадлежит к одной из самых знатных фамилий Иеросоля, Пелайя помнила с пеленок. В жилах Акуанисов текла кровь Девонов — королевской династии, правившей Иеросолем всего несколько веков назад. Погребальные маски Девонов украшали парадный зал родового особняка в Сирисе. Пелайе они всегда казались ликами мирных, обретших покой привидений. В отличие от своей сестры Телони, Пелайя никогда не робела перед чужими людьми, но и не позволяла себе хихикать или бегать вприпрыжку, как неразумное дитя. Она была уверена, что всегда производит впечатление серьезной и благовоспитанной молодой девицы.

— Разве вы не заметили, что рядом стояли солдаты? — спросил слуга.

— Ты имеешь в виду Тео и Дамиана? И Спиридона? — удивилась Пелайя. — Как я могу считать их посторонними? Все они много раз были у нас дома. Я отношусь к ним так… словно они мои дядюшки.

Тут Пелайя немножко покривила душой, особенно в отношении красавца Дамиана.

— Ну, очень-очень молодые дядюшки, — поправилась она. — И уж конечно, нет ничего зазорного в том, что я позволила себе обнять папу у них на глазах и…

Девочка не договорила, потому что за стенами раздался такой мощный грохот, что статуя Перина, стоявшая в нише над лестницей, покачнулась и едва не упала. Пелайя невольно завизжала и бросилась к окну.

— Что вы делаете, графиня! — Слуга, позабыв обо всех правилах приличия, бесцеремонно схватил ее за руку. — Скорее отойдите прочь! Вы хотите, чтобы вам снесло голову ядром?

— Не болтай глупостей, Эрил! — отрезала Пелайя, в любых обстоятельствах остававшаяся дочерью своего отца. — Пушечным ядрам ни за что сюда не долететь — по крайней мере, пока враги не ворвутся в цитадель. Ох, клянусь милосердной матерью Сиведой, ты только посмотри!

Над древними стенами поднимался черный дымовой столб — одно из зданий, расположенных на набережной в Нектарийской гавани, было охвачено огнем.

— Похоже, снаряд попал в пороховой склад! — воскликнула Пелайя. — Ужас как полыхает!

Пелайя не знала, что ее предусмотрительный отец заблаговременно приказал перенести большую часть пороха из склада на набережной в более безопасные места. Не сделай он этого, город лишился бы половины своего стратегического запаса, а грандиозный взрыв стал бы поистине разрушительным.

— Я должна сообщить папе, — заявила Пелайя и побежала вверх по лестнице, оставив позади растерянного Эрила.

— Зачем ты вернулась? — сердито спросил отец, обернувшись к ней.

Взгляд его был исполнен смятения, и Пелайя впервые поняла, что город может пасть, а все его жители — погибнуть. Ужасная догадка так поразила девочку, что на несколько мгновений она лишилась дара речи.

— Склад… — пролепетала она наконец. — Пороховой склад в Нектарийской гавани… В него попал снаряд, и он… он взорвался…

Лицо графа Перивоса немного смягчилось.

— Я знаю, — ответил он. — Не забывай, здесь тоже есть окна. Возвращайся скорее к маме. Она с ума сходит от беспокойства.

«На нем лежит ответственность за целый город», — подумала Пелайя, с гордостью глядя на отца.

Граф уже отвернулся от нее и склонился над картами, разложенными на столе. Его большие руки, придерживавшие края пергамента, походили на корни большого дерева. Пелайя почувствовала, что задыхается от любви и тревоги.

Пиннимон Вэш, верховный министр Сулеписа, драгоценного автарка Ксиса, отнюдь не был любителем морских путешествий. По мнению Вэша, морской воздух, ради которого его предки покинули пустыни Ксанда и обосновались на побережье, веял запахом разложения. Плавное покачивание корабля на волнах заставляло Вэша вспомнить ощущения из далекого детства, когда он схватил желтую лихорадку и несколько недель пробыл на грани смерти, измученный тошнотой, выворачивавшей его наизнанку. Никто уже не ждал, что мальчик выздоровеет, поэтому в благодарность за его исцеление отец принес лучшего барана в жертву богине Савамат (об этом случае Вэш никогда не упоминал в присутствии автарка, признававшего только одного бога — Нушаша).

Сойдя по шатким сходням на твердую землю, верховный министр был так счастлив, что молча вознес благодарственную молитву милостивой Савамат и Эфиалу, повелителю Морей.

Корабль пристал в самой южной части полуострова под названием Палец, тянувшегося вдоль западного побережья Иеросоля. Вонючие клубы желтого и серого дыма, вздымавшиеся над землей, не позволяли рассмотреть полуостров целиком. Создавалось впечатление, что защитные сооружения парят над дымными облаками, как чертоги богов. Военные действия, начавшиеся в полночь с высадки моряков на двух противоположных концах полуострова, почти завершились. Защитники фортов проявили подлинное мужество, но численное превосходство неприятеля было слишком значительным. Лудис Дракава, вопреки советам своих министров, отозвал значительную часть солдат из береговых гарнизонов, и это обстоятельство оказалось воистину роковым. Береговые укрепления не выстояли под градом снарядов с горящей серой, низвергавшихся на них катапультами автарка. Когда утреннее солнце показалось над горизонтом, неприступные стены превратились в пылающие развалины. Защитники фортов задыхались, ядовитый дым разъедал глаза и легкие. Солдат автарка заблаговременно снабдили масками из пропитанной специальным составом плотной ткани, и дым не причинял им особого вреда. Почти не встречая сопротивления, они вскарабкались на стены по веревочным лестницам. Солдаты Иеросоля, ослабевшие, ослепшие, измученные удушьем, не могли противостоять их натиску, как стайка детей, вступивших в сражение со взрослыми мужчинами.

«Если бы можно было применить такую же тактику при захвате самого города, война закончилась бы через несколько дней», — подумал Вэш.

Но чтобы запалить цитадель, серы и катапульт потребовалось бы слишком много. Даже всесильный автарк не смог бы снабдить армию таким количеством снарядов. Тем не менее Вэш оценил военное искусство полемарка Икелиса Джохара и остальных военачальников, предпринявших атаку в полном соответствии с планами. Орудия, установленные на стенах форта, не могли поразить цели в Иеросоле, однако захват Пальца значительно укрепил позиции нападавших.

Шатер автарка уже раскинулся на одном из склонов, недалеко от головного корабля флотилии — четырехмачтового военного фрегата «Пламя Нушаша». Несмотря на то что местонахождение божественного пассажира предполагалось держать в тайне, борта судна покрывали ослепительно яркие полосы золотистого и пурпурного цвета, отличавшие его от всех прочих кораблей. По обеим сторонам были изображены огромные, наводящие ужас глаза бога, на носу раскинула могучие крылья позолоченная фигура имперского сокола. Полосатый шатер, украшенный десятками флагов с изображением сокола, тоже поражал великолепием. Именно туда направился Пиннимон Вэш, заметно прихрамывая и отмахиваясь от стражников, предлагавших ему помощь. Сулепис, властелин Всего Сущего, ясно дал понять, что лояльность верховного министра вызывает у него сомнения. Вэшу очень не хотелось предстать перед повелителем дряхлым стариком, опирающимся на руку солдата Автарк был молод, а молодые склонны видеть в телесных немощах проявление умственного бессилия.

Сулепис в золотых доспехах и усыпанной рубинами боевой короне восседал на походном троне, установленном на возвышении в центре шатра. Рядом почтительно замер главнокомандующий, что-то докладывавший автарку. В некотором отдалении толпились многочисленные жрецы и рабы, а также гвардейцы из когорты «леопардов» в латах, с мушкетами в руках. Глаза их, подобно взору грозного хищника, чье имя они носили, горели безжалостным огнем.

— Добро пожаловать, Вэш! — воскликнул автарк. Он вытянул пальцы, напоминавшие птичьи когти, и почесал себе подбородок краешком золотой рукавицы. — Тебе следовало остаться на корабле и как следует отдохнуть. К тому же сейчас нам всем предстоит вернуться к тому месту, где мы высадились на сушу.

— Прости, бесценный, но я не понял зачем, — смиренно изрек Вэш.

Автарк улыбнулся и посмотрел на Икелиса Джохара. Военачальник кивнул. Лицо его оставалось непроницаемым, как всегда.

— Чтобы полюбоваться, как на берег высадятся императорские крокодилы, — пояснил автарк.

Несколько мгновений Вэш пребывал в полном замешательстве. В голове его проносились самые невероятные догадки относительно намерений Сулеписа. Неужели автарк приказал выловить в каналах Ксиса несколько громадных рептилий, чтобы выпустить их на перешеек или в каналы, окружавшие цитадель? Конечно, огромные свирепые животные нагонят страх на кого угодно. Но крокодилы не различают своих и чужих, поэтому вполне способны наброситься на воинов автарка.

Верховный министр давно привык, что его непредсказуемый повелитель может увлечься самой дикой идеей, и не выдал своего удивления. Он шел к кораблям рядом с носилками Сулеписа вместе с полемарком Икелисом Джохаром, а также целой толпой слуг и придворных, и ломал голову над тем, какой толк от крокодилов на войне. Лишь увидев огромное орудие, стоявшее на борту одного из шести грузовых судов, Вэш понял, что напрасно опасался встречи со свирепыми рептилиями.

— Ах, бесценный, вот что ты имел в виду! — воскликнул он. — Пушки!

— Самые большие и мощные пушки в истории человечества, — сияя от гордости, сообщил автарк. — Каждая стоит дороже, чем шкатулка с драгоценностями! О, какой рев они поднимут, мои возлюбленные крокодилы! От их рева сердца врагов уйдут в пятки!

Бронзовое жерло каждого орудия по длине раз в шесть-семь превышало человеческий рост. Чтобы сдвинуть тяжелые пушки с места, понадобилось несколько десятков солдат; обливаясь потом, они тянули толстые канаты. Мастера, отливавшие пушки, придали им сходство с беспощадными речными хищниками: на каждом орудии были изображены глаза из топазов, а жерла покрывали бронзовые пластины, напоминавшие крокодиловую кожу. Вес одного ядра в десяток раз превосходил рост человека. По расчетам оружейников автарка (их предупредили, что, если расчеты окажутся неверными, их ожидает мучительная смерть), снаряды могли долететь до самой отдаленной части перешейка.

— Прекрасное зрелище, — сказал автарк, когда мокрые от пота солдаты водрузили одну из пушек на гигантскую повозку. — Императоры Иеросоля очень удачно приказали построить эту широкую мощеную дорогу. Если бы они не позаботились о наших удобствах, пушки пришлось бы тащить волоком по песку, что продлило бы ожидание. Но теперь сладостный момент недалек. После утренней трапезы мы услышим громовые голоса моих крокодилов. Идем, Вэш. Поговорим о делах, пока я буду завтракать.

Автарк не выразил ни малейшего намерения разделить трапезу с верховным министром. После нескольких часов на твердой земле измученный желудок Вэша успокоился, и он не отказался бы утолить голод. Верховный министр понял, что на приглашение Сулеписа рассчитывать не приходится, и не выказал разочарования. Как все приближенные автарка, он в совершенстве овладел искусством скрывать свои истинные чувства.

— Я всегда к твоим услугам, бесценный, — с поклоном изрек Вэш.

— Простите, что я позволил себе побеспокоить вас, король Олин, — сказал граф Перивос.

Бородатый узник улыбнулся.

— К сожалению, сэр, я не могу принять вас со всеми почестями, как сделал бы у себя в замке. Но я рад вашему визиту. Прошу вас, входите.

Он махнул рукой пажу, который с благоговейным трепетом взирал на гостя: Олин был всего лишь чужеземным королем, а граф Перивос — представителем одного из самых древних и влиятельных семейств Иеросоля.

— Будь добр, мальчик мой, принеси нам вина, — обратился Олин к пажу. — Думаю, лучше всего торвианского.

Перивос Акуанис окинул глазами комнату пленника — не слишком большую, обставленную простой, хотя и удобной мебелью.

— Я сожалею о том, что вам приходится жить в такой убогой обстановке, ваше величество, — заметил он. — Но, увы, это зависит не от меня.

— Отсутствие роскоши не доставляет мне никаких страданий, — пожал плечами король. — Если у меня и есть основания для недовольства, они не относятся к помещению, предоставленному мне лордом-протектором. Впрочем, у Лудиса Дракавы наверняка есть скрытые достоинства. Иначе ему не стал бы служить такой выдающийся человек, как вы.

Граф Перивос хотел что-то ответить, но взгляд его упал на стражников, стоявших у двери.

— Выйдите отсюда, — распорядился он. — Здесь мне ничто не угрожает.

Стражники повиновались. Граф Перивос откашлялся.

— Олин Эддон, я не сомневаюсь, что вы честный и благородный человек, — произнес он. — И потому буду говорить с вами откровенно. На службе меня удерживает отнюдь не верность Лудису Дракаве, хотя я должен отдать этому человеку должное — во время его правления в стране, раздираемой гражданской войной, воцарились мир и спокойствие. Но я предан не ему, а своему городу и своему народу. Ради процветания Иеросоля я готов на все.

— Но ваше происхождение дает вам право претендовать на трон, — заметил пленный король. — А если ваши амбиции не простираются так далеко, вы могли бы оказать поддержку правителю, более близкому вам по духу и убеждениям.

— Я не хочу ничего менять, ибо уверен, что в нынешнем моем положении я принесу городу больше пользы, чем в любом другом, — возразил граф Перивос. — Да, я не король и даже не королевский советник Я солдат. Смею надеяться, я достиг определенных высот в военном искусстве. Моим учителем был Перис Копалис, лучший военачальник нашего времени. И теперь у меня осталось лишь одно желание: использовать все мои знания, дабы защитить город и его жителей от кровожадного чудовища, автарка Ксиса.

— Я хорошо помню Копалиса, — заметил король. — Нам доводилось встречаться на поле сражения. С тех пор прошло лет двадцать, не меньше. Клянусь богами, он был человек редкого ума! — Олин едва заметно улыбнулся. — И судя по тому, что мне доводилось слышать о вас, граф Перивос, вы его достойный преемник. Насколько я понял, вы не питаете к Лудису неприязни и он не питает неприязни к вам?

— За чувства Лудиса Дракавы я не могу поручиться, — нахмурившись, ответил граф Перивос. — Лорд-протектор обладает весьма переменчивым нравом, и некоторые особенности его душевного склада вызывают у меня беспокойство. Но никто не упрекнул бы его в недостатке ума. Он стремится использовать всякого, кто способен принести ему пользу, вне зависимости от того, как этот человек к нему относится. Именно поэтому ему служат представители самых разных наций, религий и политических лагерей. Двое из его советников сражались против него во время гражданской войны. Во дворец их доставили прямо из тюремных камер, где они ожидали смерти. Один из послов Дракавы — темнокожий уроженец Туана.

— Необычный выбор, — вскинув бровь, проронил король. — Впрочем, такое случается.

— Да, я помню, вам тоже служил знатный уроженец Туана. Но насколько мне известно, этот человек предал ваше доверие.

Лицо короля Южного Предела исказила гримаса боли, неожиданная для человека, привыкшего держать в узде свои чувства.

— Прошу вас, не напоминайте мне об этом, — пробормотал он. — Мне сообщили, что он убил моего сына, но я не мог в это поверить. А теперь до меня дошли слухи, что он… похитил мою дочь. Нет муки страшнее, чем знать о горькой участи своих детей и не иметь возможности им помочь. Вы тоже отец, граф Перивос, и вы понимаете, каково мне. Словами этого не выразить.

Король Олин поднялся и прошелся по комнате взад-вперед, потом взял со стола бокал с вином и сделал большой глоток. Когда он поставил бокал на стол, лицо его вновь обрело выражение непроницаемого спокойствия.

— Полагаю, мы уже смогли составить представление друг о друге, граф Перивос, — произнес он. — Впрочем, даже если бы вы не произвели на меня самого благоприятного впечатления, я с готовностью оказал бы вам любую помощь — в благодарность за доброту вашей милой дочери. Так что я всецело к вашим услугам.

— Я хотел поговорить с вами о Сулеписе, — кивнул граф Перивос. — Вам доводилось сражаться с одним из автарков Ксиса, и вы давно предупреждали меня об угрозе, которую представляет для нас эта империя. Ваши предположения оправдались, а значит, в вашем лице я могу найти опытного и дальновидного советчика. Скажу без ложной скромности: я достаточно умен, чтобы не считать зазорным обращаться за советом и помощью к тем, кто наделен большей прозорливостью. Скажите, как нам спасти город? Вы знаете, что военные корабли автарка стоят у наших берегов и его солдаты уже высадились на землю Иеросоля, причем в двух разных местах.

— В двух разных местах? — озадаченно переспросил Олин Эддон. — Я слышал лишь о том, что они атаковали полуостров Палец. Сегодня утром стражники только об этом и говорили. Но где произошло второе вторжение?

Граф Перивос многозначительно посмотрел на дверь, потом перевел взгляд на короля Олина. Лицо коменданта крепости, покрытое двухдневной щетиной, было бледным и взволнованным.

— Вы не должны говорить об этом никому, король Олин, — вполголоса сказал он. — Одни боги знают, каким образом войскам автарка удалось высадиться у северного устья пролива, около озера Стривотос. Энандер, король Сиана, послал несколько сотен солдат под началом своего сына Энеаса, чтобы укрепить гарнизон форта на острове Темпль, к северу от города. По пути солдаты столкнулись с войсками автарка, которые открыли по ним огонь. К счастью для воинов Сиана, у захватчиков не было пушек и они палили только из мушкетов. Так что сианцам удалось бежать, и они сообщили нам эту ошеломляющую новость.

— Не только ошеломляющую, но и весьма удручающую, — ответил Олин Эддон. — Но как войска автарка там оказались? Неужели военным кораблям удалось незаметно пройти через пролив?

— Будь я проклят, если понимаю, как это могло случиться, — вздохнул граф Перивос. — Скажу откровенно, известие привело меня в отчаяние. Поскольку неприятели захватили наши форты на полуострове Палец, мы не можем помешать их судам продвигаться на запад, в сторону великого озера. Таким образом, мы будем отрезаны от союзников. Во время осады нам никто не поможет.

— Вы просите совета, граф Перивос, но как я могу советовать что-то такому опытному человеку? — покачал головой Олин. — Слава о вашем военном искусстве перешагнула пределы Иеросоля. Ваше имя я узнал задолго до того, как… стал гостем вашего славного города. Что касается нынешнего автарка, с ним я никогда не сражался и имею весьма слабое представление о его тактике. Двадцать лет назад, когда я вступил в войну с южанами, их армия была весьма разношерстной и плохо организованной. Но с тех пор многое изменилось…

— Тем не менее вы лучше меня знаете, чего ждать от Сулеписа. Буду вам весьма признателен, если вы сообщите о каких-то его тайных слабостях, ускользнувших от внимания моих осведомителей. Быть может, мы сумеем использовать его уязвимые места в собственных интересах. Полагаю, не стоит упоминать о том, что в благодарность за полученные сведения я попытаюсь узнать как можно больше о нынешнем положении вашей страны и вашей семьи.

— А, вы намекаете на то, что я предложил вам сделку. Я пошел на это, потому что не знал вас и сомневался, поверите ли вы мне. Теперь я готов сообщить все, что вас интересует, не прося ничего взамен. Но вряд ли я знаю больше, чем вы. У вас наверняка есть опытные осведомители, не упускающие ничего, достойного внимания…

Тем не менее король Олин проговорил целый час, пока не припомнил все, что знал о молодом автарке Сулеписе и о его армии.

Когда король закончил, граф Перивос некоторое время хранил молчание. Затем он со стуком поставил стакан на стол и в расстройстве хлопнул себя по коленям.

— Ваши слова не утешили меня, король Олин, но известие о вторжении вражеских войск в Крейс тревожит сильнее всего. Неприятель в десять, а то и в двадцать раз превосходит нас числом. В сложившейся ситуации мы не можем рассчитывать на подкрепление. Надо смотреть правде в глаза — Иеросоль не выдержит осады. Если нас не сломят вражеские силы, нас победит голод.

— Осада продлится несколько месяцев, — заметил Олин Эддон. — За это время многое может измениться. Возможно, вам в голову придут спасительные идеи. Возможно, у вас появятся новые союзники. — Король вперил в своего собеседника проницательный взгляд. — Будь я свободен, я стал бы первым из этих союзников и возглавил бы армию северян, чтобы прорвать осаду.

Перивос Акуанис невесело рассмеялся.

— Не стоит говорить о том, чему не суждено сбыться. Если бы я мог переубедить Лудиса Дракаву, я был бы богом. А будь я богом, я спас бы мой город без посторонней помощи. — Граф снова взял стакан и осушил его одним глотком. — Не обессудьте, если мои слова показались вам резкими, король Олин. Но вы понимаете не хуже моего: сейчас, когда мы окружены врагами, лорд-протектор не оставляет надежды использовать вас в качестве козырной карты в политической игре. Даже если он отказался от намерения получить в жены вашу дочь, да хранят ее боги, он рассчитывает на что-то другое. Впрочем, вряд ли Сулепис предложит Дракаве приемлемые условия сделки. Однако наш лорд-протектор ни за что не выпустит из рук добычу, то есть вас. Простите, я слишком долго докучал вам, ваше величество. Не смею более злоупотреблять вашим временем.

С этими словами граф Перивос поклонился и направился к двери. Но Олин тут же нагнал его и схватил за руку.

— Постойте! Постойте, заклинаю вас!

Ловким движением Акуанис выхватил из-за пояса нож и приставил его к горлу пленного короля.

— Я не буду звать стражников, ибо по-прежнему вижу в вас благородного человека. И меня удивляет, что вы ведете себя столь неподобающим образом.

— Простите… я… не хотел вас оскорбить…

Король Олин выпустил руку графа и отступил на шаг.

— Вы упомянули о какой-то сделке… между автарком и лордом-протектором. Неужели Сулепис хочет получить меня?

— Так вы ничего не слышали? — спросил граф Перивос, пристально глядя на узника. — Я полагал, что у вас более надежные источники. Да, Сулепис пожелал получить вас, но взамен не предложил Дракаве ничего заслуживающего внимания. Поэтому сделка не состоялась.

— Но зачем я ему понадобился? — Олин Эддон сжал кулаки, словно в поисках опоры цеплялся за воздух. — Какой прок автарку от короля маленькой северной страны, которого он ни разу в жизни не видел? Я не представляю для него никакой угрозы!

Граф Перивос, по-прежнему не сводя с короля глаз, спрятал нож в ножны.

— Возможно, автарк придерживается иного мнения, — сказал он. — Так или иначе, вы должны знать об этом больше, чем кто-либо другой. Может быть, настоятельное желание автарка видеть вас своим… гостем связано с какими-то обстоятельствами, ускользнувшими из вашей памяти. И если вы вспомните эти обстоятельства, вы поможете не только себе, но и мне. Точнее, не мне, а городу, который я надеюсь спасти от голода, пожара и разграбления, — добавил граф, и его невозмутимое лицо на мгновение стало встревоженным и усталым.

Король Олин устало опустился на скамью.

— Еще раз прошу меня извинить, — пробормотал он. — Но сегодняшний день слишком богат на потрясения. Я в полной растерянности. Ни память, ни здравый смысл ничего мне не подсказывают.

— Все же я надеюсь, что со временем у вас появятся предположения и вы не откажетесь поделиться ими со мной, — ответил граф Перивос. — А я обещаю сообщить вам все, что смогу узнать о вашей семье. Насколько мне известно, несмотря на вторжение сумеречного воинства, опасность для вашего королевства не слишком велика. Ваши родственники, братья Толли, защищают интересы вашего новорожденного сына, объявленного принцем-регентом. — Граф Перивос внезапно запнулся. — Вам ведь известно, что у вас недавно родился сын? — торопливо спросил он.

— Да. — Король Олин кивнул головой с отсутствующим видом предельно измотанного человека. — Я получил письмо от жены. Ребенка назвали Олин Алессандрос. Жена сообщает, что он здоров и благополучен.

— Уверен, эта новость послужит вам утешением, — кивнул граф Перивос. — До свидания, король Олин. Надеюсь, боги будут милосердны и позволят нам встретиться еще раз.

— Вы уповаете на милосердие богов? — с горькой усмешкой отозвался Олин. — Значит, вы все-таки опасаетесь, что Дракава выдаст меня Сулепису?

— Нет. Я опасаюсь, что автарк ворвется в город и перебьет нас всех, — мрачно проговорил Перивос и сделал знак Тригона. — Тогда нам останется лишь молиться, чтобы боги даровали нам достойную смерть.

— Я предпочитаю молиться о том, чтобы боги сохранили вас и вашу семью, — покачал головой узник. — И мою семью тоже.

Пленный король и его гость пожали друг другу руки, и граф Перивос вышел прочь.

Солнце уже достигло зенита, когда первая из мощных пушек была собрана, водружена на гигантскую повозку и доставлена к стенам осажденной крепости. В воздухе по-прежнему стоял острый запах серы, вызывавший у Пиннимона Вэша мучительные приступы тошноты. Хорошо еще, что желудок верховного министра был почти пуст, ибо ему удалось перехватить на ходу лишь кусок хлеба, несколько оливок и мандарин.

— Впечатляющее зрелище, да, Икелис? — спросил автарк.

На губах его играла гордая улыбка отца, взирающего на свое чадо.

— Ни одна армия мира еще не имела таких пушек, — ответил главнокомандующий и бросил на Вэша суровый взгляд, словно верховный министр позволил себе усомниться в этом. — Они превратят цитадель в груду камней, а жалкий пес Лудис Дракава будет с воем просить пощады.

— Метать камни в Дракаву — слишком ничтожная цель, не для этих прекрасных орудий, — возразил автарк. — Мой богоподобный отец удостоил Лудиса Дракаву своего покровительства, и я вовсе не желаю этому человеку смерти. Если он погибнет, наше предприятие доставит мне куда меньше удовольствия.

— Боюсь, смысл твоих слов ускользнул от моего понимания, бесценный, — пробормотал Джохар и вновь взглянул на Вэша, на этот раз с откровенной растерянностью. В отличие от верховного министра, главнокомандующий еще не привык к резкой, подчас совершенно необъяснимой перемене планов автарка. — Мне казалось, что твое главное желание — падение Иеросоля.

— О да, я буду на вершине блаженства, когда эти стены, бывшие неприступными, превратятся в груду камней, — изрек Сулепис. — Я счастлив, что благодаря нашим восхитительным пушкам нам не придется тратить время на долгую осаду.

— Но, бесценный, стены Иеросоля не пробить даже такими снарядами. — Джохар указал на огромный камень, который катили к пушке два десятка взмокших от пота рабов. — Толщина этих стен составляет несколько десятков ярдов, и о прочности кладки ходят легенды.

Довольная улыбка, игравшая на губах автарка, погасла.

— Ты думаешь, я об этом не знаю, верховный полемарк? — процедил он.

Как человек, сделавший неверный шаг и одной ногой зависший над пропастью, Икелис поспешно отступил назад.

— Я не сомневаюсь в том, что тебе известно куда больше моего, бесценный. Ты живой бог, а я всего лишь смертный, мой разум слаб и ограничен. Мой удел — смиренно ждать твоих приказов.

— Рад, что ты это сознаешь. Так вот, мы поступим следующим образом. Установим пушки под крепостными стенами, выберем цель и будем палить в одно и то же место, пока там не образуется пробоина. Когда это произойдет, войскам останется лишь ринуться в пролом и захватить город.

— Но… хватит ли одной пробоины, ведь протяженность этих стен так велика… — в замешательстве пробормотал полемарк. — К тому же защитники крепости не будут сидеть сложа руки — у них есть свои пушки. На головы наших солдат обрушатся потоки кипящего масла и град стрел. Мы потеряем тысячи, нет, десятки тысяч солдат.

Безумное предложение автарка так поразило Икелиса, что он забыл об осторожности.

— Десятки, а то и сотни тысяч! — взволнованно повторил он.

— Когда речь идет о моей неувядающей славе, разговоры о потерях неуместны! — отрезал автарк.

В его бесцветных глазах сверкали огни бешенства.

— Уверен, мои солдаты счастливы отдать жизнь за своего повелителя. Впрочем, хотят они того или нет, им придется приобщиться к вечности, став частью немеркнущего сияния моего божественного отца — Нушаша.

Автарк рассмеялся, и его смех прозвучал в воцарившейся тишине пронзительной резкой мелодией. Даже Икелис, привыкший посылать солдат на смерть, с невольным ужасом взирал на своего повелителя, спокойно рассуждавшего о гибели тысяч людей.

— Думаю, имперские крокодилы проголодались и не прочь поужинать, — продолжал автарк. — Настало время услышать их голоса. Пусть они покажут, на что способны.

Смуглое лицо Икелиса Джохара оставалось непроницаемым, однако на нем проступила предательская бледность. Полемарк несколько раз поклонился Сулепису и, пятясь, отошел от его кресла, спустился с позолоченного помоста и взмахнул рукой, подзывая подчиненных. Распоряжения главнокомандующего были быстро переданы по цепи и через несколько мгновений дошли до стоящего у пушки артиллериста. Выслушав приказ, тот поклонился и несколькими поворотами колеса привел в боевую готовность свирепо оскалившееся орудие. Потом солдат замер, вытянув руки по швам и не решаясь вытереть струившийся со лба пот.

— Готов служить повелителю Поднебесья и властелину Всего Сущего! — отрапортовал артиллерист. — Да пребудет милость небес с великим городом Ксисом!

Живой бог поднял бледную руку.

— Пусть твой питомец покажет себя, укротитель крокодилов.

— Огонь! — скомандовал артиллерист.

Полуобнаженный солдат поднес к жерлу пушки пылающий факел.

На мгновение в воздухе повисла звенящая тишина. Казалось, огромное дуло орудия втянуло в себя все звуки мира. Взглянув в сторону пролива, Пиннимон Вэш с удивлением убедился, что волны по-прежнему набегают на берег, а чайки носятся над пенными гребнями.

В следующее мгновение верховный министр Ксиса рухнул на колени, зажимая уши руками. Ему казалось, что голова его превратилась в улей, где жужжит неисчислимое множество пчел. Когда ветер отнес в сторону облако дыма, повисшее над пушкой, все увидели, что орудие откатилось на несколько ярдов назад и раздавило двух злополучных солдат. Главный артиллерист, хмурясь, разглядывал кровавое месиво под колесами пушки.

— Следует приковать ее цепями или насыпать под колеса побольше песку, — пробормотал он. — Иначе она будет отъезжать после каждого выстрела, и мы потеряем уйму времени.

Вэш удивился тому, что не утратил слух. Он слышал голос артиллериста, звучавший как сквозь толстую пелену.

— Все это ерунда, — разобрал он так же приглушенный голос автарка. — Имперский крокодил не обманул наших ожиданий. Посмотрите на это! — И Сулепис взмахнул рукой, унизанной золотыми напальчниками.

В крепостной стене на дальнем краю пролива зияла, подобно открытой ране, внушительных размеров пробоина. На стене суетились солдаты, казавшиеся отсюда крохотными, как муравьи. Судя по всему, они пребывали в смятении и никак не могли поверить, что враг обладает таким могущественным и неумолимым оружием.

— Что ж, мы только постучали в их двери, а они уже переполошились, — изрек автарк, довольно потирая руки. Сухой хруст его суставов неожиданно показался Вэшу оглушительным. — Они чувствуют, что скоро мы войдем в их дома!

Через несколько мгновений воздух наполнился тревожным перезвоном — колокола храмов Иеросоля вновь зазвонили.

Загадочная девушка с темными волосами не приходила к нему во сне вот уже несколько дней. Дни и часы в камере тянулись томительно долго. Баррик по-прежнему сердился на Вансена и Джаира, все еще не придумавших убедительный план побега (воин сумеречного племени погрузился в странную апатию и целыми днями сидел неподвижно, ни единым словом не нарушая глухого молчания). Принцу хотелось отвлечься от тяжелых мыслей и опасений, терзавших его днем и ночью. Он тосковал по незнакомке, оставившей его наедине с горькими раздумьями.

Порой юноше казалось, что темноволосая девушка явилась к нему вестницей смерти и, несмотря на все разговоры о стойкости и мужестве, ее появление означает одно: жизнь его близится к концу. Возможно, незнакомка — дочь Керниоса, пробужденная ото сна близостью чудовищных ворот. Баррик не был уверен, что у Керниоса есть дочь, — на уроках у отца Тимойда он всегда пропускал мимо ушей бесконечные родословные богов. Но раз у других богов имелись дочери, почему бы ей не быть и у Керниоса.

Но если темноволосая девушка действительно является посланницей небытия, то смерть не так страшна, как он полагал прежде. Лик смерти вовсе не отвратителен — он прекрасен, исполнен доброты и сострадания. И кто бы мог подумать, что смерть так молода! Она выглядит моложе самого принца. Впрочем, если она богиня, ее наружность не имеет значения. Ведь всем известно, что боги способны принимать любое обличье, они могут прикинуться не только людьми, но животными, деревьями и даже звездами.

Но стоит ли гадать о том, когда и при каких обстоятельствах оборвется его жизнь? Наяву голова Баррика раскалывалась от боли и назойливых мыслей, во сне ему досаждали кошмарные видения, и он почти не отличал сон от реальности.

«Чем я заслужил такие мучения? — беспрестанно спрашивал себя принц. — Это несправедливо. Несправедливо».

«Жалеть себя — самое пустое занятие. — Баррик вновь услышал нежный голос незнакомки, но то было лишь воспоминание — Гони эти мысли прочь».

«Как там говорил Джаир? — силился припомнить Баррик. — Мы станем пленниками лишь после того, как смиримся со своей участью».

Даже молчаливый и спокойный Вансен явно осуждал принца за слабость и безволие. Достаточно было взглянуть на капитана королевских гвардейцев, чтобы понять: он уверен, что страдания Баррика не стоят выеденного яйца.

Баррик открыл глаза и покосился на капитана, дремавшего рядом с ним. Отросшая в заточении борода несколько смягчила резкие черты Вансена, но не скрыла глубокие впадины щек. Арестанты до последней капли съедали похлебку, которую приносили им стражники, но скудная пища не могла утолить терзавшего их голода, и они таяли на глазах. Баррик никогда не отличался упитанностью, и теперь сквозь его тонкую кожу проглядывали кости, а искривленные сухожилия на покалеченной руке можно было рассмотреть во всех подробностях.

Баррик вновь закрыл глаза, и перед внутренним его взором возникло лицо отца, короля Олина.

«Надеюсь, отец, у тебя все хорошо, — беззвучно прошептал принц. — Ты стыдился того, что сделал со мной, и избегал любых разговоров об этом. Скоро я умру и больше не буду досаждать тебе своим видом».

Но разве отец виноват в случившемся? Виной всему тяготеющее над ними проклятие, отравленная кровь Эддонов. Кровь отца была здоровее, чем кровь Баррика. Когда Олин покинул замок, бремя проклятия ослабело — об этом свидетельствовали письма короля. С Барриком, увы, произошло иначе. Когда он покинул родной дом, железные тиски безумия сжались еще крепче.

Баррик плотнее сжал веки, призывая сон, который никак не приходил. Тихое шарканье ног, долетевшее до его слуха, заставило его открыть глаза. Последняя партия заключенных только что вернулась с работы. Один из обезьяноподобных стражников направлялся прямиком к маленькой камере, где сидели принц и его товарищи по несчастью. Джаир, скрючившийся в дальнем углу, медленно поднял голову.

«Что понадобилось этому страшилищу?» — спросил себя Баррик, и сердце его сжалось от тревожного предчувствия. Быть может, настало время кровавой жертвы, предсказанной Джаиром.

Стражник подошел к решетке, загородив косматым телом свет из большой камеры. Джаир встал и сделал несколько шагов по направлению к нему. Легкость и плавность его движений несколько успокоили Баррика. Он уже научился различать скрытый смысл жестов безликого воина и теперь понял, что Джаир не предупреждает об опасности, но лишь советует соблюдать осторожность.

Странное создание застыло, прижав лицо к прутьям решетки. С его губ не слетало ни звука. Баррик так и не понял, что произошло между стражником и Джаиром. Они обменялись долгими пристальными взглядами, потом чудовище затрясло лохматой башкой и попятилось назад. Его лицо, похожее на звериную морду, было растерянным и почти испуганным.

Сестра Утта внимательно разглядывала свое отражение. Видеть себя в зеркале ей доводилось до крайности редко, ибо жрицы Зории не пользовались предметами роскоши и не имели ни желания, ни возможности изучать собственную наружность.

— Ужас, — буркнула себе под нос сестра Утта. — Я похожа на одного из тех лицедеев, что дают представления на улицах в дни праздников.

— Вовсе нет, — возразила Мероланна.

Жрица не могла разглядеть ее из-за целого облака пудры. Юная горничная Эйлис явно переусердствовала в своем желании сделать лицо Утты как можно белее.

— Вы выглядите на редкость привлекательно, — заверила герцогиня. — Настоящий благородный господин.

— Но мне вовсе ни к чему походить на благородного господина, — проворчала сестра Утта. — Насколько я понимаю, цель нашего нелепого маскарада — выдать меня за простого слугу. Впрочем, и за слугу, и за господина меня может принять только слепец. Я пожилая женщина, ваша светлость. И как я согласилась на такую безумную затею?

— Вы должны мне доверять, сестра Утта, — заметила герцогиня, щеточкой стряхивая с лица жрицы Зории излишек пудры.

Юная горничная закашлялась, и Мероланна жестом приказала ей выйти из комнаты.

— Увы, сама я не могу отправиться туда, — продолжала герцогиня, когда они остались в спальне одни. — Я обязана присутствовать на церемонии благословения, которая, судя по всему, будет чрезвычайно пышной. В Южный Предел прибыл сам герцог Карадон. Братья Толли стремятся укрепить свое положение всеми возможными способами и хотят, чтобы мы, Эддоны, содействовали им. Если я откажусь участвовать в церемонии, пусть даже под благовидным предлогом, они не простят мне этого. Вам, моя дорогая, выпала самая ответственная роль.

«Роль, которую я вряд ли сумею сыграть», — про себя добавила сестра Утта.

Вслух она сочла за благо не возражать, лишь взглянула на Мероланну как можно строже. Жрицу Зории все сильнее пугало безрассудство герцогини, проявлявшееся во всем, что касалось ее потерянного сына Мероланна совершенно забыла об осторожности. Ее планы становились все более смелыми и причудливыми, как будто действовать предстояло не в изобилующей опасностями реальности, а в некоей авантюрной пьесе, где клинки сделаны из картона, а вместо крови проливаются потоки краски. Сестре Утте в этой пьесе досталась роль солдата, беспрекословно выполняющего приказы командира.

— Боюсь, ваша светлость, я не вполне понимаю, на что вы рассчитываете… — нерешительно начала жрица.

— Конечно, вы не можете меня понять, — перебила ее герцогиня. — Понять чувства матери, потерявшей свое дитя, может только другая мать. Поэтому делайте то, о чем я прошу, ведь каждый шаг мне подсказывает сердце.

Сестра Утта тяжело вздохнула в ответ.

Наконец переодевание было закончено, все узлы и пряжки непривычного мужского костюма завязаны и застегнуты. Сестра Утта в последний раз бросила сокрушенный взгляд на несуразное создание, в которое она превратилась по милости Мероланны. Из зеркала на нее глянул пожилой невысокий слуга, одетый в длинный коричневый кафтан и бесформенную шляпу. Сестра Утта с содроганием поглядела на свои ноги, обтянутые узкими штанами и выставленные на всеобщее обозрение. Что ж, придется смириться с бесстыдством, сказала она себе, ведь мужчины не видят в этом ничего зазорного.

— Думаю, ни один костюм на свете не может сделать женщину по-настоящему похожей на мужчину, — заметила она, покосившись на герцогиню. — Различия в строении лица слишком бросаются в глаза.

Сестра Утта провела пальцем по своему подбородку, слишком круглому и мягко очерченному.

— Ничего, это можно исправить, — заявила Мероланна, обматывая вокруг шеи жрицы Зории длинный шарф, скрывший половину лица. — Сейчас холодно, и никого не удивит, что вы так закутались. Особенно сегодня.

— Вы уверены, что мы поступаем разумно?

Сама Утта дала на этот вопрос отрицательный ответ и теперь разрывалась между здравым смыслом и преданностью Мероланне.

— Честно говоря, сестра Утта, меня совершенно не волнует, разумно мы поступаем или нет, — призналась герцогиня.

Она хлопнула в ладоши, и в спальню вошла маленькая горничная.

— Помоги мне надеть драгоценности, Эйлис, — обратилась к ней герцогиня. — Вам лучше не терять времени, — добавила она, повернувшись к сестре Утте. — Сейчас зима, темнеет рано. У нас есть всего лишь несколько часов.

Сестра Утта сомневалась, надо ли так спешить, но говорить об этом не стала. Мероланна сама признала свой замысел неразумным, и спор о его деталях не имел ни малейшего смысла. К тому же за долгие годы знакомства с герцогиней жрица Зории убедилась в том, что переспорить Мероланну — трудная задача, требующая тщательной подготовки и немалых усилий.

— Хорошо, — кивнула она. — Когда я вернусь, незамедлительно явлюсь к вам, как мы условились.

— Я так признательна вам, моя дорогая, — изрекла Мероланна, не поворачивая головы, ибо горничная застегивала у нее на шее ожерелье, громоздкое, как якорная цепь. — Не представляю, что бы я без вас делала.

Мэтт Тинрайт позволял себе взглянуть на нее лишь изредка и тут же поспешно отводил глаза. Он боялся, что вожделение и сознание собственной вины сияют в его взоре так же ярко, как свечи, горящие в алтаре.

Только один раз Элан М'Кори повернулась в его сторону, и глаза их встретились в пронизанном светом пространстве храма Тригона. Не менее полусотни шагов отделяло Тинрайта от предмета его страсти, но он почти физически ощутил взгляд Элан и едва сдержал блаженный вздох. Несмотря на торжественную церемонию, на ней было черное платье и вдовья вуаль, правда не такая густая, как обычно. Казалось, из всех жителей Южного Предела она одна по-прежнему скорбит о Гейлоне Толли. Возможно, так и было в действительности. Тинрайт до сих пор не понимал, что привязывало Элан к Гейлону — надежда на удачное замужество или любовь. Но Мэтт давно уяснил, что женское сердце — непостижимая загадка для мужчины, и оставил всякие попытки эту загадку разгадать.

Хендон, младший брат погибшего герцога, стоял рядом с Элан. Его серо-голубой костюм с черной отделкой можно было бы назвать воплощением элегантности, если бы не слишком пышные рукава: в них руки Хендона выглядели слишком толстыми, толще ног. Если взоры Мэтта Тинрайта неодолимо приковывала Элан, то у правителя Южного Предела она не вызвала никакого интереса. Хендон Толли не удостоил ее ни единым взглядом или словом и все время шептался с королевой Аниссой, расположившейся по другую сторону от него. Королева впервые после рождения ребенка вышла из своих покоев. Она была бледна, но выглядела довольной и счастливой. Внимание и любезность правителя Южного Предела, несомненно, находили у нее самый радостный отклик.

Рядом с королевой стояла няня, державшая на руках новорожденного принца. Посмотрев на крошечное розовое личико под кружевной оборкой чепчика, Мэтт Тинрайт невольно задумался о том, какая странная судьба у этого малютки. Если бы Олин Алессандрос появился на свет несколько месяцев назад, он стал бы младшим ребенком в большой семье, счастливым отпрыском могущественного и мудрого монарха, в чьем королевстве парят мир и благоденствие. Будущее не сулило бы ему никаких забот и тревог, за исключением тех, что неизменно выпадают на долю сильных мира сего. А сейчас младенец остался на свете почти без защиты: один его брат погиб, другой бесследно исчез, та же участь постигла сестру. Отец, ни разу не видевший сына, томился в плену. Прежде Мэтт Тинрайт и не думал, что можно сочувствовать грудному младенцу, не способному осознать всей тяжести своего положения, но маленький принц Олин пробудил в его душе чувство, весьма похожее на жалость. Воистину это было удивительно. Особенно если учесть, что младенец с рождения обладал всеми благами, о каких Тинрайт страстно мечтал.

Точнее сказать, принц Олин обладал почти всеми благами. Даже отпрыску королевской семьи не дано владеть тем… тем, чего Тинрайт желал сильнее всего. Мысль о том, что его желание никогда не исполнится, пронзила сердце поэта, и он пошатнулся. Сегодня ночью он лишится последней надежды.

Тинрайт украдкой взглянул на Элан. Щеки ее по-прежнему были бледны, глаза потуплены. О, если бы она могла ответить на его чувство! Но, увы, любовь поэта не вызвала в ее душе никакого отклика. Элан М'Кори впустила в свое сердце смерть, а для любви там не осталось места.

Иерарх Сисел завершил молитву, обращенную к Мади Суразем, поблагодарил богиню за то, что она оберегала младенца и его мать во время родов. Тинрайт отметил, что иерарх выглядит усталым и встревоженным, — впрочем, кто из жителей Южного Предела сейчас выглядел иначе? Тень грядущего нашествия сумеречного племени висела над замком подобно грозовой туче, внушая страх даже тем, кто считал своим долгом изображать беззаботность и веселье. Мрачные предчувствия были не единственной причиной царившего в замке уныния. Многие жители уже начали ощущать нехватку съестных припасов, поскольку корабли заходили в гавань чрезвычайно редко, а беженцы, хлынувшие под защиту крепостных стен из окрестных городов и деревень, изрядно увеличили количество голодных ртов. Тинрайт, как положено поэту, мало беспокоился о хлебе насущном, но даже он сознавал, что весной в Южном Пределе может начаться настоящий голод.

Иерарх Сисел подошел к маленькому алтарю, возведенному специально для церемонии благословения. На большом каменном престоле горел священный огонь. Языки пламени вздымались вверх, от них под сводами храма вились струйки дыма.

— Кто принес этого ребенка, дабы вверить его милости богов? — задал вопрос иерарх.

— Я, — едва слышно ответила Анисса.

Иерарх кивнул.

— Неси его сюда, женщина.

К немалому удивлению Тинрайта, королева не понесла сама младенца к алтарю, а сделала знак няне следовать за собой. Когда они встали перед алтарем, Сисел раскрыл одеяльце, в которое был завернут новорожденный принц.

— Да пребудет с тобой плодородная земля Керниоса! — произнес он и помазал пятки младенца землей, стоявшей на маленьком алтаре в золотом сосуде.

— Да пребудет с тобой могучая рука Перина! — С этими словами иерарх поднял с алтаря большой крест, называемый Молотом, и коснулся им головы ребенка.

— Да пребудут с тобой глубокие воды Эривора, покровителя твоих предков, хранителя твоей семьи!

Сисел окунул пальцы в чашу с водой и окропил макушку ребенка. Младенец нашел это не слишком приятным и разразился плачем. На лице Сисела мелькнула едва заметная гримаса недовольства, но тут же исчезла, сменившись обычным непроницаемым выражением.

— Живи во славу всемогущих братьев и всех прочих богов, обитающих на небесах! — провозгласил он, сотворив знак Тригона. — Уповаю на то, что милость богов пребудет с тобой от первого до последнего вздоха, и нарекаю тебя именем Олин Алессандрос Бенедиктос Эддон.

Иерарх обвел глазами собравшихся.

— Кто заменит отсутствующего отца ребенка?

— Я, ваше преосвященство, — откликнулся Хендон Толли.

Анисса устремила на него сияющий взгляд, полный признательности. Глядя на нее, можно было подумать, что Хендон действительно является отцом младенца. В этот момент Тинрайт отчетливо осознал, что Элан — слишком мелкая добыча для Хендона Толли. Его притязания простираются гораздо дальше. Если король Олин не вернется в родной дом, его молодой жене понадобится покровитель и защитник. А кто подходит для этой роли лучше, чем молодой красивый лорд, уже взваливший на себя тяжкое бремя управления королевством?

Хендон Толли взял младенца из рук няньки и медленно обошел вокруг алтаря, словно представляя юного принца его будущим подданным, собравшимся в храме. Остальные семьи, даже самые богатые, проводили церемонию благословения у себя дома. До нынешнего дня всех детей, родившихся в семье Эддонов, вверяли милости богов в маленькой часовне Эривора. Огромный храм Тригона использовали для церемонии впервые. Любопытно, кому пришла в голову мысль провести ритуал с такой помпой, размышлял Тинрайт. Прежде он полагал, что обряд назначили, не дожидаясь приезда герцога Карадона, потому что близилась Кернейя, а давать ребенку имя в первые дни празднеств в честь повелителя Земли считалось дурной приметой. Теперь поэт не сомневался — Хендон Толли не стал ждать старшего брата, ибо хотел, чтобы все внимание было обращено на него одного.

Хендон Толли вторично обошел вокруг алтаря, подняв младенца над головой. Толпа, наблюдавшая за обрядом в благоговейном молчании, разразилась приветственными возгласами и аплодисментами. Особенно усердствовали Дарстин Кроуэл и прочие приспешники Толли. Правда, оглядываясь по сторонам, Тинрайт заметил на некоторых лицах — весьма немногочисленных — выражение с трудом скрываемого отвращения. Авина Броуна и кое-кого из старых придворных в храме не было; как видно, они сумели придумать благовидные предлоги для своего отсутствия. Тинрайт подивился их смелости; будь он знатным вельможей, он не стал бы сердить Хендона Толли.

Несколько мгновений спустя, когда иерарх Сисел произносил заключительную молитву, Тинрайт понял нелепость своих рассуждений. Он думает о том, как опрометчиво пропускать церемонию благословения, а сам при этом снабжает ядом любовницу Хендона Толли!

«Верно говорят, любовь это болезнь, лишающая человека рассудка», — вздохнул поэт, наблюдая за пришедшей в движение толпой.

Одни направились к выходу из храма, другие стремились подойти к королеве Аниссе и представителям высшей знати. Так бывало множество раз в конце разных обрядов и церемоний, однако сейчас все собравшиеся в храме знали, что за проливом в жутком безмолвии притаился могущественный и беспощадный враг.

«Нынешний праздник — настоящий пир во время чумы, — сказал себе Тинрайт. — Удивительно, как ловко эти люди умеют скрывать свои истинные чувства. Впрочем, это к лучшему. Дай мы себе волю, замок превратится в сумасшедший дом».

На всех рынках Сиана во множестве продавались черепа, и выпеченные из покрытого глазурью хлеба, и вырезанные из сосны. Черепа, сделанные из прекрасного гладкого мрамора, встречались гораздо реже — их приобретали для семейных усыпальниц лишь богатые купцы и вельможи. Повсюду мелькали цветочницы с корзинами белых асфоделей, которые во время празднеств надлежало прикалывать к воротнику или корсажу. Приближение Кернейи чувствовалось во всем.

Когда Бриони осознала, что ее путешествие с труппой бродячих актеров длится уже целый месяц, она очень удивилась. Время летело до странности быстро. Нынешнее занятие принцессы тоже было странным: каждый вечер ей приходилось выходить на подмостки и изображать богиню Зорию, дочь Перина. Положа руку на сердце, ничего более странного и вообразить нельзя. В пьесе Финна Теодороса богиня, юная девственница, выдавала себя за юношу, а играла ее девушка, выдававшая себя за мальчика, — от всей этой путаницы кружилась голова. Бриони старалась не думать об этом и безропотно выполнять указания товарищей по труппе.

Новый вариант трагедии о похищении Зории еще ни разу не был сыгран целиком, но актеры уже отрепетировали большинство главных сцен и представили их перед жителями сел и деревень на севере Сиана. Выходя на сцену перед публикой, собравшейся во дворе какой-нибудь захолустной харчевни, Бриони неизменно испытывала трепет — ведь она говорила от лица великой богини (хотя всего лишь произносила слова, сочиненные Финном Теодоросом). Перемещаясь с места на место, труппа двигалась на юг вдоль реки Эстериан. Города, встречавшиеся по пути, становились все больше, число зрителей на спектаклях тоже увеличивалось.

— У меня скоро голова лопнет! Так много слов мне приходится запоминать, — как-то раз пожаловалась Бриони. — Каждый день повторяю текст, а выучила только половину. Боюсь, всю роль мне не одолеть.

— Ничего, одолеешь, — заверил ее Финн Теодорос. — Ты на редкость смышленое создание, ты просто создана для актерского ремесла. И заучить тебе осталось не слишком много. Большую часть монологов ты знаешь назубок.

— Они очень длинные… А если я забуду текст прямо на сцене? Однажды так и случилось. Хорошо, Фейвал подсказал мне слова.

— Если эта неприятность повторится, он вновь придет тебе на помощь. Ни о чем не волнуйся, моя девочка… я хотел сказать, мой мальчик, — с ухмылкой изрек драматург. — Кстати, если слова вдруг вылетят у тебя из головы, а подсказать будет некому, ты вполне можешь придумать что-нибудь сама. Даже если понесешь полную околесицу, зрители этого не заметят. Хьюни, Мейквелл и прочие привыкли к подобным неожиданностям. Они выручат тебя и выведут на верную дорогу.

Бриони припомнила, что нечто вроде этого Стеффанс Найнор говорил ей по поводу дворцовых церемоний. Принцессе всегда казалось, что ее роль очень сложна, что бы ни думал лорд-кастелян. Вот и теперь, несмотря на все старания Теодороса, Бриони одолевало беспокойство.

Пока Мэтт Тинрайт вытирал пот со лба и переводил дыхание, Пазл сыграл на флейте несколько тактов. На взгляд Тинрайта, мелодия была слишком веселой и не соответствовала трагическим событиям, о которых шла речь в стихах. Но он закончил поэму слишком поздно, и для того, чтобы подобрать подходящую музыку, времени не оставалось.

Мэтт кивнул старому шуту, давая понять, что готов продолжить. Многие придворные — правда, далеко не все — учтиво понизили голоса.

— Наконец Суразем взошла на родильное ложе, — провозгласил Тинрайт.

Слова он произносил нараспев, на сианский манер, что вошло в моду при дворе.

В какое-то мгновение Тинрайт почти забыл о том, что в этом многолюдном зале ни единая живая душа не вслушивается в его слова. Если бы кто-то вдруг пожелал понять, о чем идет речь в поэме, шум голосов и взрывы пьяного смеха помешали бы ему. Тем не менее тягостные предчувствия, угнетавшие душу поэта в последние дни, внезапно растворились. Гордое сознание того, что он читает свое творение перед королевским двором Южного Предела, пьянило его, как крепкое вино. Он настал, звездный час Мэтта Тинрайта!

Одним из немногих, кто действительно внимал поэме, был ее заказчик — Хендон Толли. Когда Тинрайт заметил это, по спине у него пробежали мурашки. Другой слушательницей оказалась Элан М'Кори, предмет несчастливой страсти поэта, женщина, которая предпочла его любви смерть.

Все остальные остались равнодушны и к Тинрайту, и к его творению. Особенно откровенно пренебрегал поэмой брат Хендона, герцог Саммерфильда. Карадон Толли куда больше походил на покойного Гейлона, чем на нынешнего правителя Южного Предела. Выступающая вперед челюсть свидетельствовала о суровом характере, а широкие плечи — о незаурядной физической силе. Квадратное лицо герцога не выдавало ни малейшего проблеска чувства и казалось лицом статуи. Однако Тинрайт знал, что невозмутимость Карадона обманчива — молва утверждала, что он подвержен вспышкам ярости и скор на расправу, хотя, в отличие от брата, быстро остывает и не склонен упиваться собственной жестокостью. Герцог Карадон бесцеремонно разглядывал придворных, толпившихся в огромном банкетном зале, словно прикидывал, будут ли они верно служить братьям Толли. Всякий, кто ощущал на себе его тяжелый взгляд, приходил в замешательство и не мог скрыть беспокойства.

Глядя на этого человека, сильного и могущественного, Мэтт Тинрайт ощутил, как сердце его болезненно сжалось.

«Видно, я совсем спятил, если решил вмешаться в дела братьев Толли! — вздохнул он про себя. — Я для них лишь жалкая букашка. Они раздавят меня и не заметят».

Он вспомнил, как несколько дней назад понуро тащился в замок, уверенный, что идет на казнь. Эти воспоминания ожили в его душе, вытесняя строки поэмы. Тинрайт судорожно сглотнул подступивший к горлу ком, усилием воли заставил себя сосредоточиться, раскинул руки и возвысил голос:

Тинрайт заметил, что шум в зале усилился — некоторые придворные, уставшие слушать, ерзали на стульях и явно выражали нетерпение. Душу поэта раздирали два одинаково сильных чувства: он страшился гнева всемогущего Хендона и боялся насмешек над своим сочинением. В тревоге Мэтт спрашивал себя, не слишком ли затянутым получилось вступление. Ведь любой ребенок, воспитанный в истинной вере, с пеленок знает историю о трех братьях, на которых восстали другие три брата, дети того же отца. Но теперь этой истории надлежало придать особое звучание — ведь Хендон Толли пожелал провести параллель между войной богов, разгоревшейся в начале мира, и недавними событиями в Южном Пределе. Поэтому в поэме необходимо было всячески подчеркивать чистоту и самоотверженность отпрысков Мади Суразем и вероломство старого Свероса, повелителя Сумерек. Нетрудно было догадаться, что таким образом Хендон рассчитывал приписать себе чужие добродетели.

Тинрайту было немного стыдно, что он поставил свой талант на службу подлинному воплощению зла, каким, без сомнений, являлся Хендон. Но поэт утешал себя тем, что ни одна живая душа не поверит в эту невразумительную чушь. Олин Эддон пользовался всеобщей любовью, в юности стяжал славу бесстрашного воина, в зрелые годы — мудрого и справедливого правителя. Ни у кого и мысли не возникнет, что в образе низкого и подлого Свероса выведен король-изгнанник. Ведь возвращения Олина ждут все жители Южного Предела.

К тому же Тинрайт был поэтом, а поэтам не пристало сражаться с сильными мира сего. Так он часто говорил себе. Наставлять земных властителей на путь истинный — неблагодарная задача, на нее не стоит растрачивать поэтическое вдохновение. Долг поэта — оберегать свой талант, а значит, и свою драгоценную особу.

«Мы, жрецы Гармонии, слишком уязвимы, — повторял себе Тинрайт. — Лишь после гибели поэта осиротевшее человечество осознает тяжесть утраты и впадает в неутешную скорбь. Но, увы, от этой скорби нам уже ни холодно ни жарко».

Обведя глазами зал, Тинрайт вновь убедился в том, что лишь Хендон Толли вслушивается в слова поэмы с неподдельным интересом. Его брат Карадон перестал ощупывать толпу глазами и обратил равнодушный взор на гобелены, украшавшие стены банкетного зала. Придворные перешептывались, украдкой бросая на герцога любопытные взгляды. Нынешним утром большинству из них пришлось, невзирая на холод и пронизывающий ветер, участвовать в торжественной встрече Карадона. Герцог Саммерфильда высадился на берег и прошествовал в замок в сопровождении своей свиты, а также целого эскадрона солдат в полном боевом вооружении. На их щитах красовался герб семейства Толли — дикий вепрь на фоне скрещенных копий. Лица солдат были так суровы и угрюмы, что даже самые беспечные горожане поняли: братья Толли не просто устроили эффектное зрелище, они демонстрируют свою силу.

Пока Тинрайт декламировал строфы о победе великих братьев, богов Тригона, над их жестоким отцом Сверосом, Карадон по-прежнему смотрел в пустоту, поглаживая собственные пальцы. Его брат Хендон подался вперед, глаза его сверкали довольным блеском, на губах играла улыбка. Элан М'Кори, напротив, все глубже и глубже уходила в себя. Ее взгляд стал таким же холодным и безжизненным, как взоры давно почивших вельмож на полотнах в портретном зале. Мэтту всегда казалось, что эти высокородные особы взирают на него надменно и неодобрительно. Возможно, лишь душевное смятение заставило поэта различить те же чувства в рассеянном взгляде Элан. К тому же он отваживался взглянуть в ее сторону только мельком.

Мэтт знал на опыте, что привести к счастливому концу сюжет о бессмертных богах чрезвычайно трудно. Но сделать это было необходимо — в поэме, сочиненной по случаю церемонии благословения принца, нельзя живописать кровавую вражду, вспыхнувшую между отпрысками Мади Суразем и отпрысками Онейны. Тинрайт не мог допустить, что Хендон Толли, каким бы он ни был жестоким и кровожадным, желает прославить день благословения новорожденного принца поэмой о том, как царственные братья уничтожили потомство другой супруги своего отца. Если король Олин или кто-то из его детей вернет себе трон, наверняка найдутся доброжелатели, которые сообщат о странных поэтических пристрастиях правителя. Тогда Хендону не избежать обвинения в государственной измене. Как и прославлявшему его поэту.

Государственная измена. Когда Тинрайт приступил к последним строфам, на лбу у него выступили бисеринки пота.

«Не оставь меня своими милостями, Зосим, покровитель поэтов!» — взмолился он.

Глупо страшиться обвинений в будущем, если сегодня ночью он намерен совершить преступление, грозящее смертью.

Прежде чем перейти к финальной строфе, где Перин низвергал своего жестокого пьяного отца, Тинрайт сделал многозначительную паузу. В обычной жизни он мало задумывался о том, существуют ли боги и способны ли они вмешиваться в людские дела. Легенды и мифы служили для него неисчерпаемым кладезем сюжетов, и не более того. Но бывали редкие моменты, когда в душе поэта оживало чувство благоговейного страха перед богами, как в детстве. В такие моменты он чувствовал их присутствие так же осязаемо, как человек чувствует упавшую на его лицо холодную тень. Сознание того, что ему придется ответить за содеянное перед судом богов, пронзило Тинрайта ледяной иглой.

Ноги у поэта дрожали — то ли от дурных предчувствий, то ли от усталости, ведь стоять ему пришлось долго. Наконец он прочитал заключительные строки, Пазл поднес к губам флейту и сыграл нечто бравурное. Тинрайт низко поклонился. Хендон Толли первым несколько раз хлопнул в ладоши. Придворные, следуя его примеру, разразились жидкими аплодисментами и одобрительными возгласами. Элан М'Кори поднялась со своего места и направилась к выходу. Тинрайт заметил, как глаза ее сверкнули под вуалью. Хендон Толли протянул руку и бесцеремонно схватил Элан за рукав:

— Куда вы так спешите, дражайшая невестка? Наш милый поэт немало потрудился, дабы доставить нам удовольствие. Он жаждет услышать похвалу из ваших прекрасных уст.

— Отпусти ее, — пробурчал Карадон Толли. — Пусть все убираются восвояси. Нам с тобой есть о чем поговорить, брат.

— Но как же наш бедный стихотворец? — с ухмылкой настаивал Хендон. — Неужели прекрасные дамы не наградят его ни единым словом одобрения?

Элан покачнулась, и Тинрайту показалось, что она вот-вот упадет без чувств. Если бы это случилось, тщательно разработанный план поэта пошел бы прахом: вокруг Элан собрались бы обеспокоенные фрейлины и горничные, к ней пригласили бы лекаря, и в этот вечер она ни на мгновение не осталась бы в одиночестве. Однако Элан взяла себя в руки.

— Разумеется, любезный деверь, я очень благодарна поэту за доставленное удовольствие, — произнесла она усталым ровным голосом. — Его поэма произвела на меня сильное впечатление. Произведения, посвященные деяниям богов, всегда чрезвычайно поучительны. Мы внимаем им и осознаем, как построить собственную жизнь согласно требованиям разума и справедливости.

С этими словами она сделала реверанс, оперлась на руку своей горничной и медленно вышла из зала. Шум голосов, стихший во время речи Элан, поднялся вновь.

— Благодарю богов за то, что моя жена не похожа на эту надменную особу, — поджав губы, изрек Карадон. — С такими нежными цветами чересчур много возни. Маленькая Элан всегда была слишком меланхолична.

Хендон Толли сделал поэту знак подойти и, когда тот почтительно приблизился, сунул ему в руку звякнувший кошелек.

— Благодарю вас, лорд Толли, — пролепетал Тинрайт и сунул кошелек в карман так поспешно, что не успел понять, туго ли он набит. Это уже большая удача — получить от Хендона награду, а не оплеуху или оскорбление.

— Вы очень добры, милорд. Я счастлив, что мое скромное творение…

— Ваше скромное творение изрядно меня позабавило, а в последние дни мне редко случалось забавляться. Кстати, вы заметили, как сморщился старый хрен Броун, когда вы читали о том, что кровь властителя-тирана удобрит почву нашей родной страны? Я чуть не расхохотался, глядя на него.

— Я… я ничего не заметил, милорд.

— Откровенно говоря, среди придворных нашлось не много ценителей поэтического слова, — продолжал Хендон. — Во время чтения все ерзали, как караси на сковородке. Нет, здешний двор не идет ни в какое сравнение с двором Сиана. Тамошние вельможи образованны, остроумны, способны оценить хорошую шутку и понять смысл философской метафоры. А эти невежи и тупицы нагоняют на меня скуку. Их общество кажется мне пресным, как овсяная каша без соли.

— Довольно, Хендон, — резко бросил Карадон. — Отпусти наконец писаку. Нам предстоит серьезный разговор, и ты изрядно утомил меня своими дурацкими забавами.

Тинрайт заметил, как Хендон метнул на герцога странный взгляд, в котором насмешка соединилась с отвращением.

— Слушаюсь и повинуюсь, старший брат, — отчеканил он. — Вы можете идти, поэт.

Тинрайт поспешил воспользоваться разрешением. Он был готов дать руку на отсечение, что Хендон замыслил убить собственного брата. Карадон явно знал о его намерениях и, возможно, собирался нанести упреждающий удар. Братья так сильно ненавидели друг друга, что не давали себе труда скрывать это даже в присутствии постороннего. Прекрасное семейство, ничего не скажешь. Неудивительно, что Элан хочет спастись от них любой ценой и предпочитает смерть такой жизни.

— Благодарю вас, лорды, — бормотал Тинрайт, пятясь задом к двери. — Вы были очень добры ко мне.

Заметив, что Эрлон Мигер — придворный поэт, слишком много о себе воображавший, — стал свидетелем его разговора с братьями Толли, Тинрайт испытал миг истинного блаженства. По лицу Мигера было видно, что он отчаянно завидует, и Мэтт почувствовал себя избранником судьбы.

— Купи себе вина, Тинрайт, — крикнул ему вслед Хендон Толли. — Наверняка у тебя пересохла глотка. По-моему, читать вслух нескладные вирши — такая же утомительная работа, как и убивать. Но не такая приятная.

Никогда в жизни Пелайя не видела ничего подобного. Даже в самых страшных ночных кошмарах, когда оживали кровожадные чудовища из няниных сказок, девочка не испытывала такого ужаса и безысходности.

Небо над Иеросолем почернело, словно на город надвигалась сильнейшая гроза. Но то были не грозовые облака, а завеса дыма: она скрыла солнце и не давала ему выглянуть вот уже три дня. Большая часть квартала Фонтанов и гавани Краба была охвачена пожарами. Из окон фамильного особняка, расположенного недалеко от Сухопутного рынка, Пелайя видела багровое зарево. Это жуткое завораживающее зрелище притягивало девочку, языки пламени казались ей лепестками дивных цветов, распустившихся по всему городу. В кварталах около дамбы ядовитый желтый туман, испускаемый горящей серой, проникал в дома и выгонял оттуда жителей. Пелайя слышала, как отец сказал одному из слуг, что выдумка с серой оказалась на редкость удачной для автарка и несчастливой для города. Из-за удушливых испарений окрестности Нектарийской гавани совершенно опустели, и большая часть улицы Фонарей погрузилась в мертвое молчание, нарушаемое лишь топотом солдат — они перебегали от укрепления к укреплению, в зависимости от целей вражеской атаки. Несомненно, близился конец света, который постоянно возвещали так называемые пророки, проповедовавшие на площадях перед маленькими церквями. Но кто мог подумать, что эти оборванные завшивевшие безумцы говорят правду?

— Немедленно закрой окно, Пелайя! — раздался у нее за спиной голос сестры. — Ты напустишь ядовитого дыма и погубишь нас всех!

Испуганная Пелайя поспешно опустила раму, едва не прищемив пальцы. Затем она повернулась к сестре, чтобы резко ответить, но сердитые слова застыли у нее на губах. Телони выглядела растерянной и несчастной, лицо ее было бледным, как гипсовая маска.

— Зря ты так боишься, — проронила Пелайя. — Ядовитый дым сюда не долетит. Он стоит над дамбой, а ветер дует с другой стороны. Нам ничего не угрожает.

— А что ты там высматриваешь? Зачем вообще смотреть… на это?

Лицо Телони исказила гримаса отвращения. Можно было подумать, что на улице за окном бродил какой-нибудь уродливый нищий, и Телони поражалась бестактности сестры, которая беззастенчиво глазела на обиженное природой создание.

— Зачем смотреть, спрашиваешь? — возмутилась Пелайя. — Затем, что идет война, и я хочу знать, что происходит!

Пелайя никак не могла объяснить поведение матери и старшей сестры. Обе старательно делали вид, будто никакой войны не существует. Маленький Кирил отказывался следовать их примеру — мальчуган не выпускал из рук деревянный меч, сражаясь с воображаемыми полчищами врагов.

— Тебя это совсем не волнует?

— Конечно волнует. — Глаза Телони наполнились слезами. — Но мы ничего не можем изменить. И совершенно ни к чему растравлять себя попусту.

Пелайя, не слушая сестру, вновь подошла к окну, подняла раму и высунулась так далеко, что чуть не упала. Сердце девочки испуганно замерло, когда она представила, как упадет вниз, на булыжники внутреннего двора.

Телони тихо охнула и схватила сестру за руку, пытаясь оттащить от окна.

— Не мешай, Тели. Лучше посмотри сама. Я покажу тебе, чем сейчас занят наш папуля.

— Не хочу я ничего видеть. И тебе не дам. Все равно ты ничего не понимаешь в сражениях. Ты всего лишь девочка, к тому же младше меня.

— Я все прекрасно понимаю. В отличие от тебя, я не пропускаю мимо ушей то, что говорит папуля и другие взрослые.

Пелайя подняла раму как можно выше и подперла ее деревянной палкой, чтобы освободить руки.

— Вон, смотри туда, на Фонтанные ворота! В этом месте пушки автарка пытаются пробить в стене брешь. Но папуля не позволит им это сделать. Как только он понял, что задумали враги, он приказал за первой стеной возвести еще одну.

— Еще одну стену? Но если пушки сумеют разрушить первую стену, они разрушат и вторую.

— Возможно, так и будет. Но к тому времени солдаты построят третью стену… потом четвертую… и так далее. Автарк останется ни с чем.

— Правда? — Во взгляде Телони мелькнуло облегчение. — А если враги сделают подкоп под стеной? Кирил говорит, воины автарка копают быстро, как кроты, и, если захотят, мигом пророют туннель от гавани до нашего сада.

— Нашла кого слушать! — презрительно округлив глаза, воскликнула Пелайя. — Кирил болтает что в голову придет. Со страху ты забыла, что ему всего семь лет.

— Но разве это неправда?

— Погляди лучше сюда. — Пелайя указала на диковинное сооружение, стоявшее на ближайшей к ним крепостной стене. — Знаешь, что это такое? Машина для метания камней. Она может бросать здоровенные камни — такие же большие, как снаряды автарка. Когда папа и его помощники заметят, что враги роют туннель, они метнут в них парочку камней, и от тех останется мокрое место.

— Они будут метать камни… прямо в людей?

Пелайя насмешливо фыркнула. Кажется, эта дурочка собралась проливать слезы по неприятельским солдатам.

— А как же иначе? Какой прок от камней, если они летят мимо цели?

— Очень хорошо, — кивнула Телони. Она и не думала плакать, напротив, в ее глазах появился довольный блеск. — Но откуда ты все это знаешь, Пелайя?

— Я же сказала — надо слушать, о чем говорят взрослые. Кстати, из их разговоров я поняла, что солдатам автарка не удастся прорыть туннели незаметно. Папуля их перехитрит. При помощи гороха.

— Какого еще гороха?

— Самого обычного сушеного гороха. Папа приказал своим людям врыть в землю вдоль стен барабаны и насыпать на них сушеного гороха. Если кто-то начнет копать около этих барабанов, горошины будут подпрыгивать. Поднимется шум, мы сразу все поймем и угостим врагов каменюками и кипящим маслом.

— Но у автарка так много солдат!

— Это ему не поможет. Наша цитадель неприступна, разве ты не знаешь? Никогда и никому не удавалось взять Иеросоль, так говорит папа. Будь у старого императора наследник, Лудис Дракава ни за что не вошел бы в цитадель. Это любому дураку известно. Совет двадцати семи боялся автарка, поэтому принял решение распахнуть ворота перед Дракавой.

— А вдруг сейчас этот самый совет примет решение распахнуть ворота перед автарком? Вдруг он предложит им выгодную сделку?

Пелайя покачала головой.

— Жадности членам совета не занимать, об этом все знают. И жестокости тоже. Но из ума они пока не выжили. Автарк славится тем, что никогда не выполняет своих обещаний. Как только он окажется в городе, он вздернет их на виселицы и оставит на съедение воронам.

Когда Пелайя думала о грозном и неведомом автарке, она вспоминала героя детских сказок — гиганта по имени Каменный Башмак, злобное создание, способное проглотить человека заживо и выплюнуть кости. Девочка очень хотела успокоить сестру, скрывая собственные страхи под маской невозмутимого спокойствия, и при этом понимала: конец света стремительно приближается. Пелайя вытащила палку, подпиравшую окно, и опустила раму.

— Идем, поможем маме. Мне надоело здесь торчать!

— Нет, нет, давай еще посмотрим! — горячо попросила Телони. — Я хочу своими глазами увидеть, как солдат автарка будут забрасывать камнями и поливать кипящим маслом.

Долго, бесконечно долго человек без имени бродил по лесу, среди черных тополей и высоких кипарисов, колеблемых ветром, дуновения которого были неслышны и неощутимы. Темная река протекала возле его тропы, но потом свернула в сторону и исчезла в туманной мгле. Плакучие ивы вздрагивали, как охваченные горем женщины, и склоняли ветви над безмолвными водами.

Человеком овладела такая огромная усталость, что его уже не волновало, где он находится и как оказался в этом краю теней и туманов. Он шел и шел, а в душе и мыслях его царила полная пустота. Солнце ни разу не проглянуло на небе, откуда лилось тусклое сияние — ни тьма ни свет. Человек помнил, что уже бывал в обители вечных сумерек, но в эту угрюмую страну он попал впервые. Все его чувства умерли. Он сознавал лишь одно: надо продолжать движение, чтобы не превратиться в нечто безжизненное, как окружавшие его черные тополя. Если он остановится, вязкая почва поглотит его и он обернется травой или деревом.

Больше всего на свете человек желал избавиться от этого беспредельного одиночества. О, если бы рядом зазвучал чей-нибудь голос, способный сказать несколько слов, пропеть песню или заплакать. Но странника со всех сторон обволакивала бесконечная тишина. Он пытался говорить сам с собой, но не смог — он не только утратил собственное имя, но и разучился произносить слова. Ничто не могло нарушить эту тишину. Темные птицы сидели на ветвях над головой странника, такие же безмолвные, как деревья, вода и ветер.

Человек продолжал идти.

Похититель Киннитан потратил немало сил, прежде чем сумел открыть проржавевший замок. На его непроницаемом лице выступили бисеринки пота, когда он ковырялся в замке железным штырем, извлеченным из рукава рубашки. Киннитан стояла поодаль, стараясь не смотреть на солдат, которые таскали тяжелые камни и складывали их у основания стены всего в сотне ярдов отсюда. Она понимала, что солдаты не видят ни ее, ни Голубя, ни страшного человека, захватившего их в плен, потому что они скрыты тенью акведука.

— Наверное, ты сейчас прикидываешь, стоит ли позвать на помощь этих солдат, — произнес незнакомец на превосходном ксисском языке. Он словно прочитал мысли Киннитан, хотя даже не взглянул в ее сторону. — Да будет тебе известно, я вырос в Парусных рядах, около доков. Тамошние рыбаки любили проделывать такой фокус: извлекали устрицу из раковины, подбрасывали в воздух и ловили на острие ножа. И все это одной рукой. — Он махнул свободной рукой, показав ей зажатый между пальцев нож. — Если сделаешь хотя бы одно движение, я покажу тебе этот фокус — только вместо устрицы будет глаз мальчишки.

Голубь теснее прижался к Киннитан.

— Так вы выросли в Ксисе? — любезно осведомилась Киннитан. Она решила, что ей нужно по возможности поддерживать хорошие отношения с незнакомцем. — Никогда бы не подумала. Вы похожи на северянина.

Он не удостоил ее ответа, продолжая сосредоточенно терзать замок отмычкой. Наконец ворота со скрежетом распахнулись. Они прошли под каменной аркой и, увлекаемые незнакомцем, спустились по обшарпанной лестнице с одного из склонов Крепостного холма. Киннитан было до крайности неудобно идти со связанными лодыжками, несколько раз она чуть не упала. Воздух над гаванью был густым и темным. Киннитан сначала приняла это за туман, но потом поняла, что это дым. Издалека доносился грохот пушек, который казался безопасным, как отзвуки бури, что разразилась над чужой страной.

Рыбацкое судно, только что прибывшее из Джела, принесло в Южный Предел новость: автарк направил грозную военную флотилию к берегам Иеросоля. Моряки узнали это от своих товарищей, недавно побывавших в Девонисе. Корабль покинул южные воды, не дождавшись новых известий, однако никто из обитателей замка не сомневался, что Иеросоль, древний священный город, ожидает длительная осада.

События, происходящие наверху, редко волновали жителей Города фандерлингов, но этот год принес слишком много плохих новостей: король Олин попал в плен, старший принц пал жертвой убийц, близнецы пропали без вести и, возможно, тоже погибли. Многие фандерлинги были убеждены, что конец света не за горами. Недалек тот день, когда повелитель Горячего Мокрого Камня потеряет терпение и разрушит все, что успели создать смертные. Работу в Городе фандерлингов найти было трудно, еды и питья почти не осталось, и благочестивые горожане целыми днями молились, уповая на милосердие и снисходительность богов.

Парочка метаморфных братьев не придумала ничего лучше, чем каждый день выходить к городским воротам и обрушиваться с упреками на каждого, кто покидал город и отправлялся к погрязшим в грехах жителям земной поверхности. Чет отвернулся и сделал вид, что не слышит обращенных к нему увещеваний. Однако слова метаморфных братьев задели его за живое.

«Если бы у меня был выбор», — вздохнул про себя Чет.

— Вскоре тебе за все придется ответить, брат Голубой Кварц! — крикнул ему вслед один из братьев. — Будь уверен, Старейшие не похвалят тебя! Но еще есть время одуматься! Покайся, порви с теми, кто толкает тебя на путь погибели, и ты обретешь спасение!

Чет собирался дать назойливым святошам достойный отпор, но резкие слова застряли у него в горле. Возможно, метаморфные братья правы, сокрушенно подумал он. Спору нет, времена сейчас тяжелые, а он явно имел несчастье навлечь на себя немилость богов.

«Не оставь меня без твоей защиты, о повелитель Горячего Мокрого Камня! — взмолился Чет. — Спаси и сохрани твоего покорного слугу. Я старался действовать во благо моим родным и друзьям!»

Бог, как и следовало ожидать, не удостоил его ответом, предоставив и дальше терзаться сомнениями. Провожаемый пронзительными криками метаморфных братьев, сожалеющих о заблудшей душе, Чет покинул город.

После спектакля Бриони успела снять костюм Зории и переодеться в мужскую одежду, но этот маскарад не обманул солдат, которые обыскали ее самым бесцеремонным образом. Фейвал Улиан, напротив, не успел переодеться и отправился в тюрьму в наряде Зуриал, супруги мятежного бога Змеоса. Обоим, и девочке в мужском костюме, и юноше в женском платье, пришлось выдержать град насмешек и непристойных замечаний.

Бриони поместили вместе с Эстир Мейквелл. Комната, где они оказались, не была тюремной камерой, однако ничем не напоминала спальню для желанных гостей. Воздух в этой сырой каморке без окон пропах плесенью, мочой и потом, а из мебели здесь имелась лишь грубая деревянная скамья. Лязг засовов на тяжелой двери, захлопнувшейся за спинами узниц, прозвучал последним аккордом похоронного марша.

— Почему же я сразу не догадалась, что ты встретилась нам не случайно! — злобно прошипела Эстир. — Опять паршивый козел Теодорос, его обычные фокусы. Наверняка хотел подложить тебя кому-нибудь в постель и выведать какие-нибудь тайны. Из-за тебя и этого старого олуха наши бедные головы окажутся на плахе.

— Что вы несете! — возмутилась Бриони. — Я не шпионка.

— Так я тебе и поверила, — пробурчала Эстир, с надменным видом скрестив руки.

Бриони видела в глазах соседки ужас, и гнев принцессы сменился подобием жалости.

— Честное слово, я не выведывала никаких тайн, — пробормотала она. — Я просто… убежала из дома и наткнулась на вашу труппу.

Эстир в ответ недоверчиво фыркнула.

— А почему вы сказали, что Теодорос опять принялся за свои фокусы? — осмелилась спросить Бриони. — Он что, уже занимался… шпионажем?

Эстир обожгла ее взглядом.

— Не пытайся провести меня, милочка. Я своими глазами видела, как ты болтала с темнокожим парнем из Ксиса, как со старым другом. Если ты не заодно с Финном, откуда тебе знать этого малого?

Бриони покачала головой. Она была рада, что Давету удалось сбежать, но ее собственную участь это не облегчало.

— Я встречалась с ним в Южном Пределе, но к Финну это не имеет никакого отношения. Если два человека знакомы, один из них непременно должен быть шпионом? Клянусь… клянусь Зорией, я никогда не выведывала никаких секретов.

Бриони ударила себя кулаком в грудь и испытала странное чувство: за время спектакля она так сроднилась с Зорией, что теперь как будто клялась собственным именем. Ее внимание привлек какой-то шорох за дверью.

— Как вы думаете, нас подслушивают? — спросила она, понизив голос.

— Если тебе нечего скрывать, какая разница, подслушивают нас или нет? — проворчала Эстир, однако в голосе ее уже не слышалось прежней злобы. — Может быть, ты права, лучше не болтать лишнего. Одно могу сказать: твой жирный приятель, будь он неладен, не в первый раз попадается. Меня бы это не волновало, если бы он не навлек беду на всех нас.

Бриони окинула взглядом сырые стены — на них выступала влага, словно пот. Принцесса понятия не имела, куда она попала. Чтобы добраться сюда, арестантам потребовался почти час. Можно было предположить, что их привели в королевский дворец, точнее, в глубокое подземелье под ним.

«Моя жизнь может оборваться здесь, и никто не догадается, кем я была на самом деле, — подумала она. — Принцессу Бриони Эддон казнят как чужеземную шпионку. Король Энандер, сам того не зная, окажет великую услугу Хендону Толли. А может быть, король в сговоре с Толли и мой арест — вовсе не досадная случайность?»

Это предположение казалось невероятным. Такое маленькое государство, как Южный Предел, никогда не представляло угрозы для могущественного Сиана. Какими обещаниями Хендон Толли мог склонить правителя огромного королевства к пособничеству? Ведь династический переворот в Южном Пределе не сулил Сиану никаких выгод, и у здешнего монарха не было ни малейших причин поддерживать узурпатора.

Если бы знать, в какую сеть интриг впутан Финн Теодорос! И почему Давет оказался на постоялом дворе?

Бриони погрузилась в мрачное молчание, пытаясь понять, насколько серьезно ее положение и как его можно исправить.

«Мне нельзя сдаваться, ни в коем случае нельзя, — беззвучно твердила она. — Это слишком позорный конец».

Проведя в тягостных раздумьях около часа, она поднялась, подошла к двери и принялась молотить в нее кулаками.

— Скажи своему капитану, или кто там у вас главный, что мне нужно срочно с ним поговорить. Я хочу сделать признание.

— Что это ты задумала, негодница? — всполошилась Эстир, но Бриони даже не взглянула в ее сторону.

Через несколько мгновений дверь со скрежетом распахнулась. На пороге стояли два стражника, вид у них был усталый и скучающий.

— Что шумишь? — бросил один из них. — Говори быстро, что тебе надо.

— Я хочу предложить твоему командиру соглашение. Передай ему: если он приведет в мою камеру человека по имени Финн Теодорос и позволит мне поговорить с ним, я сделаю признание, которое заинтересует самого короля Сиана.

Эстир наблюдала за происходящим, открыв рот.

— Ах ты, маленькая шлюха! — процедила она наконец. — А еще клялась, что не шпионка! Навлекла на нас беду, а сама хочешь выйти сухой из воды!

— И уведите отсюда эту женщину, — хладнокровно добавила Бриони. — Она ничего не знает. Отпустите ее или поместите в другую камеру. Мне все равно.

На лицах солдат отразилось любопытство. Они обменялись быстрыми взглядами и захлопнули дверь. По коридору прогремели их тяжелые шаги.

— Дрянь! — завопила Эстир Мейквелл и подскочила к Бриони. Девушке оставалось лишь надеяться, что она не пустит в ход кулаки и не вынудит ее защищаться. — Какая наглость! Подумать только, она приказывает солдатам увести меня!

Бриони крепко схватила Эстир за руку повыше локтя, прервав поток обвинений.

— Помолчите, — отрезала она. — Я пытаюсь вам помочь.

Эстир уставилась на девушку, злобное выражение ее лица изменилось и стало испуганным. Бриони поняла, что выдала себя, из комедиантки превратившись в принцессу королевского дома Эддонов.

— Если сумеете держать рот на замке, все выйдут из этой переделки целыми и невредимыми, — произнесла Бриони, и в ее голосе зазвучали властные нотки. — В противном случае я ничего не обещаю.

Преображение Бриони так поразило Эстир, что она лишилась дара речи. Не сказав ни слова, женщина забилась в дальний угол камеры и оставалась там, пока за ней не пришли стражники.