В конце июня 1964 года — вспомнить точную дату уже не представляется возможным — Джозеф Валачи, который, по словам тогдашнего генерального прокурора США Роберта Ф. Кеннеди, обеспечил «невиданный информационный прорыв по организованной преступности и рэкету в США», по настоятельной просьбе Министерства юстиции приступил к работе над историей своей преступной карьеры.

Валачи стал первым человеком, который открыто признал свою принадлежность к огромной, тесно сплоченной тайной преступной организации, действующей на территории США и известной как «мафия». Он также первым поведал о ее делах и открыл ее истинное имя — «Коза ностра». К тому времени Валачи уже допрашивали работники Бюро по борьбе с наркотиками и ФБР, а также специальный сенатский подкомитет под председательством сенатора от штата Арканзас Джона Д. Маклеллана. Учитывая важность его показаний, Валачи попросили изложить свои воспоминания в письменном виде в надежде получить новые, хотя бы и фрагментарные, сведения, упущенные в ходе допросов. Обычно такие собственноручные хроники достаточно сухи и коротки, однако Валачи обладал необычайно цепкой памятью и, кроме того, без тени сомнения воспринял увещевания Министерства юстиции, что только откровенность способна дать ему очищение от преступного прошлого и загладить грехи перед обществом. Исписав бессчетное число шариковых ручек, он на протяжении 13 месяцев старательно излагал свою карьеру в «Коза ностре». В конечном итоге в рукописи насчитывалось более 300000 слов. Постепенно из простого перечня преступных деяний откровения Валачи превратились в уникальное, исчерпывающее жизнеописание мира организованной преступности на протяжении 30 лет. Для человека, так и не закончившего седьмой класс средней школы, это было поистине гигантским трудом, поэтому, чтобы дать Валачи дополнительный стимул, Министерство юстиции пообещало ему содействовать публикации мемуаров, дабы каждый американец мог своими глазами увидеть «лицо врага», как образно выразился один из представителей правоохранительных органов.

Когда я впервые разорвал завесу таинственности над делом Валачи и существованием «Коза ностры» в статье в «Сатердей ивнинг пост», меня особенно волновал вопрос, действительно ли у него есть что рассказать. В конце концов мне своими средствами удалось неофициально заполучить копию его рукописи и лично оценить ее потенциал. Рукопись была отпечатана в Министерстве юстиции и содержала ни много ни мало 1180 страниц. Прочитав ее, я был поражен. До этого тоже появлялись книги о бандах, «мафии», «синдикате», но были они крайне неконкретные и написаны людьми посторонними — социологами, окружными прокурорами, репортерами уголовной хроники, отставными сыщиками и т. д. Валачи же впервые рассказал о мафии от первого лица, рассказал со всей присущей ей жестокостью, а иногда и юмором.

Помимо редактирования — по сложности выражения мысли Фолкнер перед Валачи выглядел просто младенцем — изданию препятствовало еще одно обстоятельство: Бюро тюрем не разрешало заключенным публиковать никакой информации о своих преступлениях. Валачи пришлось ждать несколько месяцев, пока Министерство юстиции сделает исключение из этого правила. В декабре 1965 года генеральный прокурор Николас де В. Катценбах, сменивший к тому времени Роберта Кеннеди, уведомил Валачи о разрешении на публикацию его воспоминаний. По согласованию с Валачи, я был назначен редактором рукописи. Выбор пал на меня, потому что я первым вызвался обрабатывать эти записи. И вот 22 декабря 1965 года поступило официальное подтверждение о моем назначении, подписанное Джеком Розенталем, директором управления общественной информации Министерства юстиции.

В письме подчеркивалось, что данное решение является «исключением» из правил министерства, запрещающих заключенным публиковать свои мемуары, но сделано это по вполне конкретным причинам:

1. Книга написана не по личным или эгоистическим соображениям, а по настоянию Министерства юстиции в целях выявления необходимой правоохранительным органам информации, упущенной в ходе допросов.

2. Печальная известность Валачи объясняется не столько драматическим характером совершенных им преступлений или его «карьерой в преступном мире», а скорее результатами его разоблачений природы организованной преступности — публичных разоблачений, сделанных им по требованию Министерства юстиции и сенатора Маклеллана.

3. Вполне вероятно, что издание книги будет способствовать делу укрепления правопорядка и законности.

Последний пункт отражал прежде всего позицию отдела по борьбе с организованной преступностью и рэкетом Министерства юстиции. Выступления Валачи перед возглавляемым Маклелланом подкомитетом, показанные по телевидению, были не совсем удачными. В то время еще многие не верили в существование такой организации, как «Коза ностра». Поэтому устроители этого мероприятия надеялись, что мощный поток предоставленной Валачи информации поможет поставить все точки над «i» и побороть безразличие общественности к этому вопросу. Кроме того, считалось, что выход в свет его книги будет способствовать появлению других информаторов.

Вскоре после этого были сделаны необходимые приготовления, чтобы я мог работать с Валачи в тюрьме округа Колумбия, где он содержался под усиленной охраной. Мне тогда казалось, что работать мы будем без лишней шумихи, чтобы книга могла выйти в свет без ненужных осложнений. Но я ошибался. К моему удивлению и, наверное, к удивлению Министерства юстиции, 27 декабря известия о наших планах разнеслись по всей стране. Позднее я выяснил, как это произошло. Министерство юстиции получило несколько запросов относительно возможного написания книги по материалам Валачи, и Розенталь, направив мне свое письменное согласие, сообщил затем решение генерального прокурора остальным претендентам. Пришло его письмо и в адрес агентства «Ассошиейтед пресс», которое немедленно предало его огласке.

В тот момент это, правда, не имело решающего значения, и вот 3 января 1966 года (до моего первого свидания с Валачи) я имел встречу с начальником отдела по борьбе с организованной преступностью и рэкетом Вильямом Дж. Хандли и Полом Ф. Макардлом, председателем ассоциации адвокатов округа Колумбия, согласившимся по просьбе Министерства юстиции представлять Валачи в суде. Мы собрались в кабинете Хандли, чтобы подписать подготовленный министерством меморандум о взаимопонимании относительно редактирования и издания рукописи Валачи. В целом в нем содержались основные положения письма Розенталя и, кроме, того, предусматривалось «право на изъятие материалов, которые, по мнению Министерства юстиции, способны нанести ущерб целям поддерживания правопорядка». Ранее мне уже говорили, что это относится прежде всего к обвинениям в коррупции в адрес некоторых работников Бюро тюрем и двусмысленным намекам по поводу деятельности Бюро по борьбе с наркотиками, которые Министерство юстиции не хотело бы видеть в окончательном варианте книги. Настаивая на подписании этого документа, Хандли заверил меня, что информация Валачи проверяется, а потом сказал: «Нику Катценбаху хотелось бы видеть в книге что-нибудь хорошее о Бюро по борьбе с наркотиками и о Александере (Мерил Александр, начальник Бюро тюрем). Да и вам это будет на пользу. Вы получите от министерства официальное разрешение на публикацию». После ухода из Министерства юстиции Хандли говорил мне, что «никогда не мог поверить, что они нарушат свое слово».

Я тоже не мог в такое поверить. Хотя у меня уже был на руках экземпляр рукописи, а Валачи официально назначил меня ее редактором, я совершенно не стремился к изданию какого-нибудь халтурного «боевика». История жизни Валачи давала столь широкую и детальную панораму организованной преступности в США, что я твердо решил подойти к созданию книги со всей ответственностью, если уже вообще за нее браться. По меркам малограмотного человека, каковым и был Валачи, его рукопись представляла собой поистине гигантский труд. При этом рукопись требовала значительных разъяснений, дать которые мог только он сам. Кроме того, некоторые места нуждались в дополнительных деталях, не говоря уже о необходимости переделки и перестановки некоторых эпизодов. Для этого мне была нужна помощь Валачи, получить которую можно было только через Министерство юстиции. Я подписал меморандум.

Затем, 9 января, спустя почти две недели после появления информации «Ассошиейтед пресс», в итало-американской газете «Прогрессо» была опубликована передовая статья, яростно осудившая предстоящее издание «Мемуаров Валачи». Передовица стала первым камнем в массированной кампании, направленной против выхода книги в свет, и во многом определила ее характер. Автор задавал вопрос, не является ли идея распространения этой книги попыткой увековечить «преступный имидж, ассоциируемый с множеством содержащихся в показаниях Валачи итальянских имен», а потом аккуратно давал понять, что «этот имидж давно развеян миллионами добропорядочных американцев итальянского происхождения, их выдающимися достижениями в искусстве, науке, промышленности, профсоюзном движении, профессиональной деятельности, а также на государственном и религиозном поприще».

Сопровожденная соответствующим письмом, статья была разослана всем членам сената и палаты представителей. «Профессионалы» итальянского происхождения — журналисты, юристы и т. д. — сделали все, чтобы раздуть эту кампанию. Точно такой же была реакция на книгу «Итальянцы» Луиджи Барзини, члена итальянского парламента, который нарисовал далеко не идеализированный обобщенный портрет своих соотечественников, или на работу Йельского университета, поставившую под сомнение факт открытия Америки Христофором Колумбом. В случае с Валачи красной нитью проходила мысль о том, что книга очерняет итало-американцев. От имени Ордена сынов Италии в Америке П. Бинсент Ланди заявил, что иметь хороший имидж для итало-американцев это «вопрос обеспечения гражданских прав». Майкл Мусманно, член верховного суда штата Пенсильвания, добавил в общий котел еще один аргумент. По его мнению, книга сделала бы Валачи миллионером. При этом он, однако, не потрудился объяснить, каким образом Валачи мог бы насладиться своим гипотетическим богатством, имея пожизненное заключение и разрешение тратить не более 25 долларов в месяц.

Многие из этих опасений были, безусловно, обоснованны, но, с другой стороны, в некоторой части протестов просматривалась явная заинтересованность. Самыми громкими были голоса тех, кто через некоторое время стоял у истоков создания Америко-итальянского совета по борьбе с диффамацией, исполком которого впоследствии был до краев заполнен родственниками и близкими членов «Коза ностры». Одним из них был председатель профсоюза булочников Дэниел Дж. Мотто, недавно приговоренный к тюремному заключению как активный участник попытки проникновения в административные структуры Нью-Йорка. Лучше всех ответил на все эти выпады сам Валачи, узнавший о развернутой против него кампании. «Чего они разорались? — спросил он меня. — Я пишу не об итальянцах, а о мафиози».

Мои друзья в Министерстве юстиции уверили меня, что беспокоиться не о чем — такие протесты неизменны при возбуждении уголовного дела против лиц итальянского происхождения. Уже в январе мне довелось убедиться, что ситуация может стать угрожающей. Однажды в субботу, когда я работал с Валачи в тюрьме округа Колумбия, мне неожиданно позвонил Розенталь и попросил как можно скорее приехать к нему. При встрече он сказал: «У нас неприятности», и показал мне кипу писем от членов Конгресса США на имя генерального прокурора Катценбаха, причем все они были связаны с публикацией в «Прогрессо». Некоторые письма были агрессивны, другие — нет. Уважаемый всеми сенатор от штата Род-Айленд Джон Пасторе, например, просто просил предоставить ему информацию для составления взвешенных ответов на письма, связанные с этой газетной статьей.

Розенталь попросил ему набросать ответ на все эти послания. Я помог. Мой главный аргумент заключался в том, что рукопись Валачи представляет собой уникальный социальный документ по определенному периоду истории США, что это — не описание быта конкретной этнической группы, а скорее история жизни одного человека. Кроме того, как тонко подметил в своем исследовании «Организованная преступность в Америке» Гэс Тайлер, один из ведущих американских социологов, организованная преступность не является «продуктом итальянцев, евреев или пуэрториканцев, хотя и охватывает представителей и этих, и других этнических групп. Организованная преступность есть продукт нашей национальной культуры».

Розенталь был уверен, что этот ответ поможет утрясти все проблемы. Но, как оказалось, мы опоздали, и 1 февраля 1966 года делегация из 12 итало-американцев встретилась в Вашингтоне с Катценбахом, Хандли и Фредом М. Винсоном, заместителем прокурора по уголовным делам. В состав делегации входили четыре конгрессмена — Питер В. Родино-младший, Джозеф Г. Миниш и Доминик В. Дэниелс (все — от штата Нью-Джерси), а также Фрэнк Аннуцио от штата Иллинойс. Они потребовали остановить издание рукописи и грозили дойти до Белого дома.

Покойный сенатор Роберт Ф. Кеннеди, который прежде занимал пост генерального прокурора, также не смог меня утешить, когда я пришел к нему посоветоваться. «Они собираются к президенту Джонсону, — сказал он. — Тот вполне может с ними спеться. Велит Нику дать отбой затее с книгой, а Ник бороться не станет».

Хотя доподлинно не известно, что именно произошло между Джонсоном и Катценбахом, мне удалось выяснить, что протесты были переданы президенту его специальным помощником Джеком Валенти. Вскоре после этого Министерство юстиции полностью изменило свою позицию в отношении книги Валачи, несмотря на то, что ключевые фигуры Министерства были против этого. До тех пор, пока за дело не взялась администрация, Винсон был категорически против. Хандли, превративший борьбу с организованной преступностью в приоритетное направление деятельности министерства, рассказывал мне потом, что именно это и стало одной из причин его отставки. Заместитель генерального прокурора по вопросам гражданского права Джон Дуглас, в обязанности которого входило обеспечение судебных процессов по запрещению книги, тщетно пытался найти компромиссное решение. Наиболее ясно выразил замешательство министерства известный своей прямотой Дуглас, когда я попытался завести с ним разговор на эту тему. «Питер, — сказал он. — Я даже не собираюсь говорить с вами об этом в неофициальном порядке».

И вот 8 февраля мне позвонил Джек Розенталь. «Боюсь, — сказал он, — нам придется сворачивать дела».

— Что произошло? — спросил я.

— Нас совсем доконали.

Я сказал Розенталю, что не могу понять, как Министерство юстиции, самое независимое из всех министерств, может столь легко поддаваться откровенному политическому давлению.

«Знаете, — сказал он, — нет ни окончательного решения, ни официального распоряжения, но дела наши из рук вон плохи. Надежды у меня почти не осталось».

После того как было решено книгу «зарезать», мне предложили материально компенсировать затраченное время и понесенные расходы, но до конкретной суммы разговор не дошел, потому что я наотрез отказался.

Покойный сенатор Роберт Кеннеди, который был моим другом, рассказал мне, что Катценбах, тоже близкий ему человек, просил его «поговорить» со мной. Кеннеди отказался вмешиваться, поскольку считал предосудительным для Министерства юстиции отказываться от своего слова, коль скоро оно уже дало добро на публикацию рукописи.

Все это только укрепило мою уверенность в необходимости публикации книги, и я нанял адвокатов. (Пол Макардл, назначенный Министерством юстиции представлять Валачи в суде, решил, что дело зашло слишком далеко и, к всеобщему удовлетворению, вышел из игры. По его словам, он не рассчитывал на «борьбу с Белым домом»).

10 мая 1966 года Министерство юстиции обратилось в окружной суд Вашингтона с просьбой запретить мне «распространение или публикацию рукописи», после чего пресс-релиз с этой информацией был доставлен лично каждому из четырех конгрессменов, входивших в делегацию протеста, которая посетила министерство 1 февраля.

Впервые в истории США генеральный прокурор возбудил в суде дело о запрете книги.

Как-то вдруг публикация рукописи, которую Министерство юстиции превозносило как огромный вклад в дело охраны правопорядка, стала вредной для этих же целей акцией. Если у кого и были прежде сомнения относительно политического давления во всей этой истории, то Нью-Йоркский судья Сэмюэль ди Фалько быстро их рассеял. Будучи председателем Итало-американской лиги по борьбе с диффамацией, он направил в различные итало-американские организации по всей стране телеграмму следующего содержания:

РАД СООБЩИТЬ, ЧТО В РЕЗУЛЬТАТЕ НАШЕГО ПРОТЕСТА МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ АННУЛИРОВАЛО РАЗРЕШЕНИЕ НА ИЗДАНИЕ МЕМУАРОВ ВАЛАЧИ.

Тем не менее я получил немало писем, выражающих иную точку зрения. Одно из них пришло от Сэмюэля Дж. Прете, председателя итало-американской торговой палаты в Детройте, который отмечал:

«Сам по себе факт отказа Министерства юстиции разрешить публикацию книги Валачи ложится пятном на всех американцев итальянского происхождения, поскольку такой подход предполагает, что все итальянцы нечестны. Для меня, честного итало-американца, это оскорбительно».

Итало-американская газета «Корьере дель пополо», выходящая на западном побережье США, заняла позицию, отличную от газеты «Прогрессо». «Цензурой ничего добиться нельзя, — подчеркивалось в одной из статей. — Честным итало-американцам нечего бояться откровений Валачи. В США ими завоевано столь прочное социальное и моральное положение, что Валачи никогда его не пошатнуть».

В целом средства массовой информации отнеслись к борьбе за право издания книги с сочувствием. Как ехидно прокомментировал действия Министерства юстиции журнал «Ньюсуик», отличить хороших ребят от плохих очень трудно».

Теперь я получил возможность открыто выразить свои взгляды в зале суда — несмотря на перспективы продолжительной юридической баталии, я твердо решил публиковать воспоминания Валачи. Первый раунд я проиграл, тщетно попытавшись опротестовать предварительное постановление суда о запрете публикации — окружной суд Вашингтона постановил, что Министерству юстиции «будет нанесен непоправимый ущерб», если издание книги не будет запрещено. Апелляционный суд подтвердил правомерность запрета, подчеркнув, что «обычная практика заключается в том, чтобы не отменять запрет суда первой инстанции, за исключением «явно ошибочных решений», и предложил назначить проведение судебного заседания.

Далее я планировал сделать всю историю достоянием гласности и брать при этом быка за рога — в подготовленном Министерством юстиции меморандуме о взаимопонимании ясно говорилось, что уважаемое ведомство не только само предложило издание рукописи Валачи, но и особо подчеркивало ее значение в деле поддержания законности.

В целях выяснения всех подробностей в связи с изменением Министерством своего подхода в суд были вызваны повесткой для дачи письменных показаний Ник Катценбах, ставший к тому времени заместителем госсекретаря, и другие официальные лица, непосредственно связанные с делом. Реакция была мгновенной — министерство обратилось в суд, чтобы заблокировать дачу показаний. В ходе дебатов судья Александр Хольцофф неожиданно обратился к адвокатам министерства со следующими словами:

— Одно дело — иметь право на издание, и совершенно другое — запрещать человеку издавать книгу. Довольно странный подход, не так ли? Хотелось бы просить вас дать ответ на этот вопрос. Сначала они разрешают ему (Питеру Маасу) работать с рукописью. Возможно, это было недальновидно. А теперь они говорят, что издавать нельзя.

В ответ Министерство заявило, что обошлось оно со мной не так уж несправедливо, что мне «была предоставлена возможность беседовать с Валачи и изучать его преступное прошлое», а также что, несмотря на запрет на публикацию самой рукописи, мне дозволяется использовать все материалы для издания книги, написанной от третьего лица. Так была открыта дорога книге «Исповедь Джо Валачи».

«Исповедь Джо Валачи» основана на записях наших бесед, его письменных ответах на мои вопросы, интервью с людьми, связанными с Валачи, на нескольких сотнях страниц протоколов допросов, к которым у меня был доступ, а также на ряде других официальных источников и документов.

Я был единственным собеседником Валачи, помимо сотрудников Бюро по борьбе с наркотиками и ФБР. Я продолжал встречаться с ним и во время затянувшихся переговоров с Министерством юстиции. Я часто задавал ему вопросы, которые он ранее уже освещал в письменном виде или на открытых заседаниях. Во многих случаях я просто проверял его память по таким малозначащим эпизодам, как католический реформаторий, полицейские погони, инциденты на ипподроме. Это был не человек, а магнитофон — все детали совпадали слово в слово.

Единственное, что я себе позволил, — освободить речь Валачи от некоторых жаргонизмов, чтобы текст был легче для чтения.

А в остальном это та самая книга, которую они хотели похоронить.

Около 7.30 утра 22 июня 1962 года в тюрьме Атланты, штат Джорджия, заключенный № 82811 по имени Джозеф Майкл Валачи, отбывавший срок за торговлю героином, схватил лежавший около кучи строительного хлама кусок металлической трубы длиной два фута и, прежде чем окружавшие смогли сообразить, что он задумал, набросился сзади на другого заключенного, буквально за несколько секунд превратив его тело в окровавленное месиво.

Несмотря на исключительную жестокость преступления, сначала оно показалось всем не более чем одним из обычных убийств, которые периодически совершаются за тюремными стенами в результате тягот тамошней жизни. Да и в самом Валачи тоже не было ничего особенного: 58 лет, коренаст и хорошо развит физически, 5 футов 6 дюймов ростом, 184 фунта весом, густая шевелюра с благородной сединой, невыразительные карие глаза и неприятный гортанный голос, одним словом, самый заурядный бандюга, посвятивший всю свою жизнь карьере на ниве преступности.

Однако это, казалось бы, бессмысленное убийство, совершенное столь малоприметным типом, привело к появлению первого в истории разоблачителя «Коза ностры», само существование которой было предметом ожесточенных споров даже в правоохранительных органах. И вот буквально в считанные часы имя Валачи стало известно не менее, чем имена Капоне, Лючиано, Костелло или Дженовезе. Валачи заполонил все газеты, журналы и телеэкраны после того, как люди узнали кое-какие детали быта Вито, Джо Банана или Громилы из Чикаго. Огромнейшую славу принесли ему и комики, которые напропалую принялись шутить на счет раскаявшегося преступника.

Смеяться, правда, было нечему. В США организованная преступность — самый крупный из всех видов бизнеса. По оценкам Министерства юстиции, претендующего на обладание методикой для подобных расчетов, общая сумма доходов этой «отрасли» составляет более 40 миллиардов долларов в год. Даже если эта цифра завышена вдвое, все равно конкурентов у этого конгломерата и в помине быть не может. Преступные картели, конечно, не платят налогов, но зато охотно выделяют средства на подкуп бесчисленных чиновников всех мастей. Помимо незаконных операций, они все глубже проникают в законные виды деловой деятельности и в профсоюзы, привнося в них свои этические нормы. Хотя «Коза ностра» и не охватывает всю организованную преступность, она является ее основным звеном, буквально государством в государстве — «вторым правительством», как метко выразился Валачи. Она обладает прекрасно отработанной структурой. Подобно паутине пронизали всю страну ее преступные группы, связанные между собой мистическим ритуалом, который смотрится как жуткая пародия на ритуалы университетских обществ, в веренице жестокости, измены, судилищ и неожиданных смертей.

Валачи прожил в этом мире более 30 лет, верный кровавому обету молчания. Цепочка событий, в конечном итоге вынудивших его нарушить клятву, началась в Атланте.

На протяжении многих недель Валачи жил в страхе. Бывшие товарищи осудили его на смерть, и он знал, это. Один заключенный, также член «Коза ностры», обвинил его в том, что он выдал все тайны мафии Федеральному бюро по борьбе с наркотиками, после чего Валачи был мгновенно подписан смертный приговор, исполнением которых ему самому не раз приходилось заниматься в прошлом. Хотя он и дал сотрудникам Бюро но борьбе с наркотиками кое-какую информацию о наркобизнесе, что для смягчения наказания дело вполне обычное, по иронии судьбы, о самой «Коза ностре» он даже не обмолвился. Почему он был объявлен «стукачом», так до конца и не выяснено. По одной версии, ход информации дало само следствие, чтобы доконать Валачи, которому, с его точки зрения, было что рассказать о распространении героина по территории США. Согласно другой версии, под которой Валачи был готов поставить личную подпись, его обвинитель, проходивший по тому же делу, сделал это, чтобы отвести подозрение от себя.

В июне 1962 года тучи над Валачи сгустились. К тому времени ему уже удалось пережить три покушения. Сначала ему отравили пищу. Во второй раз его чуть не прижали в душевой. И, наконец, его попытались втянуть в драку во время прогулки, чтобы потихоньку прикончить во время разгона толпы.

Дело осложнялось тем, что жаловаться тоже было некому. «Коза ностра» подразделяется на несколько крупных группировок, называемых «семьями». Валачи входил в одну такую «семью», возглавляемую Вито Дженовезе — наиболее кровожадным «капо» или боссом «Коза ностры». Именно Дженовезе, также отбывавший в Атланте срок за торговлю наркотиками, отдал приказ о казни Валачи. Поначалу отношения между двумя заключенными выглядели вполне дружескими, поэтому Валачи не мог поверить, что Дженовезе, который не только пригласил его переехать в свою камеру и устроил побег, но и был в свое время шафером на его свадьбе, мог повернуться против него. Однако впоследствии информация от друзей и враждебное отношение к нему со стороны любимчиков Дженовезе убедили Валачи, что их дружбе конец. Вот как он сам рассказывает о том, что произошло:

Однажды поздно вечером Вито завел со мной такой разговор: «Знаешь, бывает, что в бочке с яблоками заведется одно гнилое. Если его вовремя не убрать, то сгниют и остальные».

Я попытался его перебить, но он жестом остановил меня. Наконец, я больше не мог этого терпеть. «Если я сделал что-то не так, — сказал я, — то скажи мне и принеси пилюли (я имел в виду яд). Я их выпью у тебя на глазах».

Он ответил: «Кто говорит, что ты сделал что-то не так?»

Крыть мне было нечем.

Потом он говорит, что мы, мол, давно знакомы, и он хотел бы поцеловать меня во имя прошлого. «О'кей, — говорю про себя, — давай поиграемся». Хватаю Вито в охапку и сам целую его.

После этого Вито спрашивает: «Сколько у тебя внуков?»

Я отвечаю: «Трое. А у тебя?» По-моему, он сказал шесть. Тогда я говорю: «Хорошо, буду знать». Другими словами, если он собрался заняться моими внуками, я дал ему понять, что я займусь его наследниками.

Когда я улегся в койку, мой сосед Ральф пробормотал: «Поцелуй смерти». Я притворился, что не слышу, но разве тут заснешь?

Я не очень-то верил в эту ерунду насчет «поцелуя смерти», но знал, что если кого-нибудь собираются кокнуть, то все вокруг начинают проявлять дружеские чувства, чтобы не спугнуть жертву. В старые времена такая традиция, правда, была, но Счастливчик Чарли [1] с этим покончил и заменил поцелуй рукопожатием.

«В конце концов, — сказал Чарли, — если целоваться в ресторанах и вообще на людях, то обязательно засыплемся».

16 июня Валачи отважился на последний шаг — попросился в одиночку. Когда охранник спросил его об основаниях, он ответил: «То ли меня вот-вот пришьют, то ли я кого-нибудь. Тебе этого мало?» В одиночной камере Валачи поведал тюремным властям, что требует свидания с Джорджем Гэффни, заместителем директора Бюро по борьбе с наркотиками и бывшим руководителем его нью-йоркского отделения. Информацию Валачи о готовности к сотрудничеству никто так и не передал. В ходе последовавшего расследования офицер, ответственный за досрочное освобождение заключенных, показал, что поскольку Валачи отказался дать необходимые разъяснения, он воздержался от передачи просьбы Валачи, полагая, что Гэффни без этого в Атланту не поедет. Потом Валачи написал письмо жене в надежде, что она даст знать об этой истории Томасу Люччезе (Трехпалому Брауну) [2], тоже нью-йоркскому боссу, который мог бы поднять среди руководства «Козы ностры» вопрос о нарушении мафиозного кодекса чести.

В полном отчаяния письме Валачи были такие слова:

«Прошу тебя, как только получишь письмо, все брось и приезжай. Денег не жалей. Это важно. Не теряй ни дня. Пойми. Потом я больше не буду тебя беспокоить. Когда приедешь, сразу требуй свидания. Помни, времени терять нельзя».

Валачи планировал затеять с Гэффни игру в кошки-мышки, чтобы Люччезе, с которым он был дружен на протяжении многих лет, мог бы вмешаться в дело на его стороне. Но письмо не ушло из Атланты. Вместо этого, по словам заместителя начальника тюрьмы М. Дж. Эллиота, оно было возвращено Валачи как недостаточно ясное в надежде, что тюремная администрация сможет разобраться, почему он потребовал перевода в одиночку. Валачи не стал его переписывать. Он уже не доверял администрации тюрьмы. С его точки зрения, это было полностью обоснованно — для Валачи власть и влияние Вито Дженовезе были безграничны.

После перевода обратно в общую камеру из-за продолжительного молчания Валачи решил действовать самостоятельно. Он решил унести с собой как можно больше своих убийц. Во главе списка был Джозеф ди Палермо (Джо Бек), ветеран «Коза ностры» и дружок Дженовезе. Интересно, что Валачи даже не помышлял убивать самого Дженовезе. Подобно рассерженному ребенку, Валачи твердил про себя «Вито должен жить», чтобы тот впоследствии предстал перед «Коза нострой» как человек, без суда и следствия приговаривающий к смерти других по ложному обвинению в предательстве.

Развязка наступила утром 22 июня. Изголодавшийся из-за страха быть отравленным и измотанный донельзя постоянным стрессом, Валачи наконец сорвался и напал на человека, которого принял за ди Палермо.

Я был во дворе рядом с бейсбольным полем. Внезапно я обратил внимание на трех парней, которые стояли за трибуной и не сводили с меня глаз. До них было ярдов пятьдесят. Они двинулись в мою сторону. Я стоял спиной к стене. Рядом что-то строили, и я увидел на земле кусок трубы. Как только я нагнулся с единственной мыслью, что если мне конец, то и им тоже, мимо меня прошел какой-то парень и сказал: «Привет, Джо!». Я взглянул ему вслед. Это был вылитый Джо Бек. Я и подумал, что надо захватить его с собой. Я поднял трубу и врезал ему по башке. Он упал. Потом я побежал к троице. У одного был нож. Когда я пробежал ярдов десять, они развернулись и бросились бежать, а я вернулся к лежащему на земле. Он был весь в крови, и я не мог поэтому разобраться, кто это такой. Я дал ему еще пару раз.

Трое из-за трибуны побежали в мою сторону. Когда до меня оставалось ярдов двадцать, выскочил охранник и велел мне отдать трубу. Я отказался [3]. Он не отставал. Я говорю: «Отвяжись, а то и ты получишь». Он отвечает: «Тот парень умирает». Я говорю: «Ну и хорошо. Пусть его умирает». Я все еще был уверен, что прибил Джо Бека.

Вокруг собралось человек двадцать заключенных. Охранник говорит: «Пошли к помощнику надзирателя». Я согласился: «Ладно, но трубу не отдам».

Уже у помощника надзирателя я понял, что убил не того парня. Когда я просидел у него в кабинете минут пятнадцать, он вышел и через секунду вернулся с фотографией, которую бросил мне в лицо. «Узнаешь?» — спросил он. «Нет», — отвечаю. А он мне и выдает: «Вот его-то ты и прикончил».

Я не знал, что и думать. Все было как в тумане.

Жертвой Валачи стал некий Джон Джозэф Сопп, отбывавший в Атланте срок за ограбление почты и подделку документов и не имевший к организованной преступности ни малейшего отношения. Валачи был с ним даже не знаком, но тот, на свою беду, имел внешнее сходство с ди Палермо, которого Валачи приговорил к смерти. По мнению сотрудника ФБР, впоследствии проведшего с Валачи времени больше, чем кто-либо другой, это стало поворотным моментом во всей этой истории. «За исключением этого эпизода, — рассказывал ой, — Валачи не сожалеет ни о чем содеянном за всю свою жизнь. Он буквально раздавлен тем, что убил не того человека. Ему так хотелось посчитаться со своими обидчиками, что и теперь он не может успокоиться. Если бы его план удался, он, наверное, никогда бы не заговорил».

Несмотря на многочисленные трещины в черепной коробке, Сопп, не приходя в сознание, протянул еще 48 часов, а обвиненный в убийстве Валачи на допросах твердил, что «у него помутился разум». При этом один из работников тюрьмы весьма недальновидно заметил: «Похоже, Валачи… никогда не расскажет всей правды».

В свете решения Валачи заговорить, просто бестселлером выглядит заключение психиатров, сделанное в преддверии суда. «Несмотря на внешнюю дружелюбность, — писали, в частности, эксперты, — Валачи находится, по-видимому, в состоянии серьезного стресса. Его настроение характеризуется умеренной тревогой и депрессией. Речь связна и последовательна. При обсуждении настоящей ситуации наблюдаются колебания и эмоциональная прерывистость в выражении мысли».

Далее в заключении говорится.

«Относительно возникших у него проблем субъект утверждает, что… он согласился «пройти в кабинет помощника надзирателя и сдаться». Он был так напуган, что прекратил принимать пищу и мыться. По его словам, в момент перевода в одиночную камеру он «был в плохой форме» и вряд ли кто сможет понять, что значит быть обвиненным в таком грехе. Его крайне мучило «клеймо стукача».

В отношении личности Валачи делается следующий вывод:

«Галлюцинаций и суицидальных тенденций не выявлено. Понимание и память не характеризуются непреодолимыми дефектами. Эксперту не удалось установить, являются ли его идеи относительно «клейма предателя» попыткой ввести власти в заблуждение или имеют реальную основу… В настоящее время его нельзя считать психически ненормальным. Он понимает суть ведущихся против него действий, может давать ясные показания, содействовать защите своих интересов и участвовать в судебном заседании».

Примерно на протяжении трех недель никто в Министерстве юстиции (ни в Вашингтоне, ни в Нью-Йорке, где велось следствие по делу об участии Валачи в наркобизнесе) вообще не знал об этих событиях. А тем временем местный прокурор в Атланте, которому было передано дело об убийстве Соппа, готовился потребовать для Валачи смертного приговора в связи с «жесткостью и бессмысленностью деяния».

В этот критический момент Валачи, наконец, удалось сообщить о своей беде Роберту Моргентау, прокурору южного округа Нью-Йорка, при помощи посредника, имя которого по известным причинам не раскрывается Министерством юстиции. В июле Моргентау была вкратце обрисована ситуация и было сообщено, что «Валачи желает сотрудничать с федеральными властями». После срочных консультаций с нью-йоркским отделением Бюро по борьбе с наркотиками Моргентау связался со своим коллегой в Атланте и сообщил ему о потенциальной ценности Валачи. Развязка наступила 17 июля, когда представляемому двумя адвокатами Валачи было разрешено признать себя виновным в менее тяжком преступлении (убийстве второй степени), после чего он был приговорен к пожизненному заключению. В тот же день в сопровождении Фрэнка Селваджи, сотрудника Бюро по борьбе с наркотиками, он был доставлен в вестчестерскую окружную тюрьму, расположенную в нескольких милях от Нью-Йорка. Там ему было присвоено другое имя — Джозеф ди Марко, и предоставлено отдельное помещение в больничном корпусе тюрьмы.

Однако надежды на то, что он сразу все выложит как на духу, вскоре улетучились. В момент совершения убийства в тюрьме Валачи отбывал два одновременных срока (15 и 20 лет) за торговлю наркотиками. Признавая участие в ряде конкретных преступлений, включая нераскрытые убийства в ходе гангстерских разборок, он продолжал утверждать, что в отношении второго срока, в связи с которым он в конечном итоге получил ярлык предателя, его явно подставили. Поэтому, уйдя из рук Вито Дженовезе, он немедленно обратил всю свою враждебность против Селваджи, который его допрашивал. «Это из-за тебя я попал в беду, — глумился Валачи. — Где ты был, когда мне было плохо?».

Надо отметить, что Валачи был достаточно умен, чтобы все-таки выдавать крупицы интересной информации, чтобы Селваджи не потерял к нему интереса. Поэтому Бюро, остро нуждавшееся в агентурных сведениях о торговле наркотиками, получило даже больше, чем первоначально рассчитывало. Постепенно «торговля» между Селваджи и Валачи привела к появлению на свет темных очертаний национального преступного картеля, объединяющего целый ряд направлений незаконной деятельности. И вот в конце августа комиссар Бюро по борьбе с наркотиками Генри Л. Джордано позвонил Вильяму Хандли, руководителю специального отдела Министерства юстиции, созданного прокурором Кеннеди для межведомственной координации борьбы с организованной преступностью и рэкетом. «Мы тут беседуем с одним парнем, — сказал Джордано. — Это может статься важным. Я направляю вам копии протоколов».

Почти сразу Хандли оказался в эпицентре ожесточенной бюрократической борьбы. Пронюхав в чем дело, с просьбой взглянуть на протоколы обратилось ФБР, после чего, по словам Хандли, интерес ФБР к Валачи стал «безграничным». ФБР официально обратилось с просьбой получить доступ к Валачи на том основании, что его информация «переступает границы» наркобизнеса. В неофициальном порядке Хандли было сказано: «Мы должны его заполучить». Такое давление было крайне неожиданным. «Меня это озадачило, — вспоминает Хандли. — Ни с того ни с сего самое могущественное в мире ведомство по охране закона буквально сбилось с ног из-за одного человека. Обычно они так не заводятся».

Но у ФБР была причина заинтересоваться Валачи. До прихода Кеннеди на пост генерального прокурора ФБР практически не занималось организованной преступностью. Например, в 1959 году на этом участке работало всего четыре сотрудника, причем их функции практически сводились к «ведению учетов», например, местонахождения известных рэкетиров. С другой стороны, около 400 сотрудников работало против американских коммунистов. Хотя формально директор ФБР Эдгар Гувер и подчинялся генеральному прокурору, при целом ряде занимавших эту должность лиц он действовал так, как будто их не существовало вообще. Кеннеди в этом отношении удалось многое изменить, по крайней мере в течение срока исполнения своих обязанностей. Он не только знал о су шествовании оргпреступности и был полон решимости пресечь ее распространение, но и имел еще в Белом доме родного брата. Итак, к 1962 году на участке борьбы с оргпреступностыо в Нью-Йорке было уже примерно 150 сотрудников ФБР, активно занимавшихся расследованием конкретных дел и наводок, наружным наблюдением и т. д. И все же ФБР, застигнутое врасплох требованиями Кеннеди добыть настоящие разведданные о преступном мире, было вынуждено развернуть широкомасштабную кампанию подслушивания и приписывать получаемые сведения источникам типа «тайный информатор Т-3, ранее отличавшийся высокой надежностью». И вот появляется Валачи, первый «живой» источник, информация которого совпадала с данными электронной разведки и обещала заполнить все «белые пятна».

Тем не менее при поддержке Кеннеди Хандли решил дать Бюро по борьбе с наркотиками больше времени для самостоятельной разработки Валачи. Однако две недели спустя, когда отчеты Селваджи перестали вселять надежды на какие-либо результаты из-за враждебности Валачи к Бюро по борьбе с наркотиками, просьба ФБР была удовлетворена и на арене появился Джеймс П. Флинн, специалист из ФБР по «раскалыванию», который подключился якобы для выяснения обстоятельств убийства в Атланте. На протяжении некоторого времени Флинн и Селваджи вместе допрашивали Валачи, который на гребне славы начал беззастенчиво сталкивать двух следователей лбами. К тому времени Валачи еще не назвал «Коза ностру» по имени, поэтому многие считали, что он лжет. Дело в том, что слова «Коза ностра» время от времени звучали на пленках, поэтому по крайней мере уже за год до появления Валачи ФБР имело основание полагать, что они обозначают широко известную «мафию».

Валачи подтвердил эту версию при драматических обстоятельствах. Оставшись 8 сентября на непродолжительное время с ним наедине, Флинн неожиданно сказал: «Джо, кончай валять дурака. Ты ведь знаешь, что я здесь, потому что информация нужна генеральному прокурору. Я хочу говорить о конкретной организации, зная ее название, порядковый номер и все остальное. Как ее называют? Мафия?

— Нет, — сказал Валачи, — это не мафия. Так ее называют только чужаки.

— Настоящее название итальянского происхождения?

— Что вы имеете в виду? — парировал Валачи.

— Мы знаем гораздо больше, чем ты думаешь, — сказал Флинн. — Я скажу первое слово, а ты все остальное. Это — «Коза…»

Валачи побледнел. Почти минуту он сидел молча, потом выпалил: «Коза ностра»! Значит вы о ней знаете ![4] «По мнению Хандли, Флинн был просто незаменимым человеком во всей этой истории. «Без него, — рассказывал Хандли, — у нас ничего бы не вышло. Флинн — это одареннейший работник, обладающий огромным воображением и инициативой. В завоевании доверия Валачи он проявил необычайное мастерство. Он безошибочно угадывал, когда нужно на него давить, а когда умаслить. Например, если Валачи был нездоров, Флинн сам давал ему лекарство. Если Валачи в очередной раз охватывала депрессия, Флинн обязательно находил способ, чтобы вывести его из этого состояния. Он часто приносил Валачи его любимые лакомства — сыры и острые колбасы. Это может показаться мелочами, но именно они делали погоду. На протяжении восьми месяцев Флинн практически делил с ним кров, и в конечном итоге Валачи пришел к мысли, что Флинн — его единственный друг. Честно говоря, Валачи был абсолютно прав».

Успешное проведение допроса — сложное искусство. В некоторой степени отчет офицера по надзору за условно освобожденными, представленный им в 1960 году, когда Валачи ожидал решения суда по делу о его участии в наркобизнесе, дает представление о том, насколько с ним трудно иметь дело. «Мало что можно сказать в его пользу, — говорится в отчете. — Валачи как личности не присущи ни мораль, ни желание жить по законам общества. Он никогда не мог полностью адаптироваться в обществе, в котором жил, причем сейчас, с учетом его возраста, вряд ли можно найти какие-либо основания тому, что ему удастся вообще это сделать».

Главным для Флинна было выделить мотивы решения Валачи сотрудничать с властями и постоянно играть на этом. «Большую роль играла идея мести, — вспоминал позднее Флинн, — но не менее важно было его четко рассчитанное желание выжить. Ни на секунду не сомневаюсь, что он был неисправимым грешником. Это был убийца, способный на крайнюю жестокость. Это был изворотливый противник законно избранной власти, обитавший в мире страха и подозрения. Страх для него имеет особое значение. Страх наказания за то, что натворил за свою жизнь, и страх перед тем, что ему никто не поверит».

К концу сентября Валачи стал безраздельной собственностью ФБР, и вплоть до января следующего года Флинн, которому для подкрепления был придан еще один сотрудник ФБР, допрашивал Валачи в среднем четыре дня в неделю. Как правило, допрос продолжался три часа, после чего Валачи становился раздражителен и малоуправляем. Было установлено, что для прекрасной памяти Валачи оптимальным был режим, в котором ему позволяют говорить в стиле монолога, несмотря на многочисленные ссылки на неких «их», «его», «нас», устанавливать личности которых приходилось уже на следующих допросах.

После первого прорыва Валачи достаточно безболезненно выдал организационную структуру «Коза ностры», в результате чего Министерство юстиции получило довольно ясную картину огромных масштабов ее деятельности. Он поведал, что «Коза ностра» подразделяется на «семьи», контролирующие свой географический регион — Бостон, Буффало, Чикаго, Кливленд, Детройт, Канзас-сити, Лос-Анджелес, Ньюарк, Нью-Орлеан, Нью-Йорк, Филадельфию, Питтсбург и Сан-Франциско. По словам Валачи, курорты типа Майами и Лас-Вегаса (а также докастровская Гавана) считаются «открытыми зонами». Это означает, что любая «семья», независимо от базовой принадлежности, имеет право иметь там своих людей и вести дела.

Во главе «семьи» стоит «капо» или «босс», имеющий заместителя — «субкапо». Затем следует «капорежиме» или «лейтенанты», каждый из которых возглавляет «режиме» или «команду». «Команда», в свою очередь, состоит из «солдат», чей статус в значительной степени зависит от личного опыта, связей и возможностей. Одни «солдаты», например, работают непосредственно на «лейтенантов», а другие имеют свой собственный бизнес. При этом всех членов «Коза ностры», от «солдата» до босса, тесно связывают друг с другом неразрывные узы, ибо все они итальянцы. Это, однако, никоим образом не означает, что «Коза ностра» ограничивает сферу своей деятельности этническим фактором. Она представляет собой закрытое общество в более масштабной системе, где кого только нет — евреи, негры, ирландцы, французы, пуэрториканцы, англичане и так далее.

Примерно треть членов «Коза ностры» сосредоточена в Нью-Йорке, где действуют целых пять «семей». Валачи назвал имена боссов каждой из них. Полиция и ранее считала их крупными рэкетирами, однако их истинное положение в преступном мире было для нее загадкой. Внешне все они выступали в роли респектабельных бизнесменов и были так надежно защищены густой сетью более мелких преступников, что попадали в тюремную камеру лишь в исключительных случаях. Поэтому приговор Вито Дженовезе был настолько неожидан, что «Коза ностра» единодушно решила, что его подставили. Однажды Дженовезе, который внешне напоминает дружелюбного старьевщика, спросили, испытывает ли он угрызения совести из-за убийства человека. Он дал классический для мафиози ответ: «Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, ибо ответ может быть использован против меня».

Вторым боссом Валачи назвал Джозефа Бонанно (Джо Банана). Для получения легального статуса Бонанно поселился в штате Аризона, где представлялся в качестве удачливого торговца недвижимостью, пока ему не пришлось вернуться в Нью-Йорк, чтобы подавить мятеж в своей «семье». Названный третьим Карло Гамбино обычно называл себя «консультантом по трудовым отношениям».

Двое из названных Валачи боссов были к тому времени уже на том свете. Одним из них был Джозеф Профачи, якобы импортер оливкового масла, который возглавлял свою бруклинскую «семью» на протяжении более 30 лет и был похоронен с огромными почестями в лучших мафиозных традициях. Еще один, Томас Люччезе, довольствовался прикрытием процветающего производителя готового платья. Свой последний срок за крупную кражу Люччезе отбывал в 1923 году. Через несколько лет после освобождения жена и мать одной из его жертв опознали в нем убийцу, однако накануне суда они вдруг изменили свои показания. Им можно только посочувствовать: когда в убийстве был обвинен Вито Дженовезе, главный свидетель обвинения был отравлен, даже находясь под охраной.

«Коза ностра» не имеет общенационального главаря, хотя перед тем как попасть в тюрьму, на его роль претендовал Вито Дженовезе. «Межсемейное» регулирование осуществляется в последние годы «комиссией» или «правящим советом», в который входят 9-12 боссов, функционирующих в различных регионах страны. «Комиссия» имеет одну главную задачу — обеспечивать работоспособность «Коза ностры» в целом. Она является последней инстанцией в разрешении споров между «семьями». А когда босс умирает или устраняется другим путем, «комиссия» утверждает в должности его преемника. Так, по словам Валачи, знаменитый съезд «Коза ностры» в 1937 году, проходивший вблизи небольшого городка Апалачин (штат Нью-Йорк), созывался для того, чтобы объявить Карло Гамбино преемником Альберта Анастазия, известного читателям бульварной прессы как «Верховный Палач Корпорации Смерти» и убитого впоследствии в одной манхэттэнской парикмахерской.

Выложив эти сведения, Валачи начал, как водится, пытаться выведать, что именно известно ФБР об обстановке в «Коза ностре». Флинну пришлось затратить огромное количество времени на игру в кошки-мышки. Каждый раз, когда это начиналось снова, он терпеливо увещевал Валачи: «Давай, ты будешь нашим учителем. То, что нам известно, не имеет никакого значения. Рассказывай, не стесняясь».

Флинн твердил Валачи, что он должен говорить только правду, ибо единожды солгав, он дискредитирует все свои показания. Иногда Валачи обижался, а в некоторых случаях даже не мог сдержаться. Однажды он в гневе проорал: «Правду! Правду! Что ты заладил одно и то же. А что я, по-твоему, тебе рассказываю?».

Тем не менее подобная тактика приносила плоды, и Валачи стал давать показания по четкой схеме. Если он давал информацию, известную ему лично, это делалось в форме недвусмысленного заявления. Если данные были вторичными, он обычно замечал: «Это мне рассказывал один парень». Если был он уверен в правдивости информации, он характеризовал источник как «надежный».

Валачи был под жутким прессом, и его настроение часто резко менялось. Не проходило и дня без упоминания о Вито Дженовезе и подписанного им смертного приговора. В состоянии депрессии Валачи обычно жаловался: «Какая сволочь! Ну почему он это сделал?». В приподнятом настроении он горько усмехался и говорил: «Я же не глупее его. Я следил за ним и тоже готовился». Однажды он сказал Флинну: «Я уже покойник и знаю это. Но чем дольше я проживу, тем глубже позор Вито».

В самые плохие моменты Валачи ходил взад-вперед по камере, курил одну сигарету за другой и рассуждал о тщетности борьбы против «Коза ностры». «Какой прок от того, что я вам тут рассказываю? Никто и слушать-то не будет. Вы понимаете, о чем я говорю? Эта «Коза ностра» — второе правительство. Ее не свалишь».

В ответ на это ему неизменно напоминали, что он имеет надежную поддержку в лице Кеннеди и Гувера. Иногда удавалось играть на особенностях его характера, например на привычке валить на других вину за свои несчастья. «Джо, — вспоминает Флинн, — считал, что в ответе все, только не он. Например, преступником он стал только потому, что в детстве другого пути у него не было. Совершенно незнакомого ему человека он убил исключительно по вине тюремной администрации. Предателем по отношению к «Коза ностре» он себя тоже не считает. С его точки зрения, истинный предатель — Вито Дженовезе».

Еще одним моментом, который имел большое значение, были нереализованные амбиции Валачи в рамках преступного синдиката. «Ну почему, — часто жаловался он, — меня должен обходить парень, который вложил гораздо меньше в общее дело?». И, наконец, надо было постоянно льстить его самолюбию. «Ты говоришь, что хочешь свалить нынешних боссов, — говорили ему, — этим ты здорово их трясанешь».

Вот так, получая то кнут, то пряник, Валачи продолжал живописать свою жизнь в таинственном и жестоком мире мафии. При этом он самым чудесным образом преображался физически. «Сначала, — вспоминает один из его охранников, — он выглядел, как бродяга, и был отвратительно толст, весил фунтов на 40 больше нормы. Казалось, он совсем опустился. Жить — вот единственное, чего он хотел. Белье он менял только по приказу и почти совсем не брился. И вот он вдруг сел на диету. Потом попросил спортивные снаряды и по крайней мере час в день занимался на тренажере. Прямо как будто готовился к схватке».

Духовное возрождение Валачи явно отставало от физического. По вероисповеданию он был католик, и ему несколько раз предлагали встречу со священником. Он неизменно отказывался. «На это у меня нет времени», — говорил он. С другой стороны, он совершенно неожиданно проявил себя рыцарем, отказавшись назвать хотя бы одну из женщин, с которыми он был близок. Когда разговор подошел к этой теме, он сказал: «Давайте ограничимся тем, что девушек я никогда не обижал. И больше никаких вопросов. Что мое, то — мое».

В отношениях с Валачи федеральные власти пошли всего на одну уступку — не стали «впутывать в это дело» его семью. Валачи был женат и имел сына. Его жена Милдред — дочь босса по имени Гаэтано Рейна, застреленного в 1930 году. Сын Валачи занимался строительством в Нью-Йорке. Валачи, у которого было несколько совершенно легитимных прикрытий — три ресторана, швейная фабрика и сеть музыкальных автоматов, утверждает, что его сын ничего не знал о преступной деятельности отца. «Мальчик, — однажды сказал он, — абсолютно чист. Я не хотел, чтобы он хоть что-то знал обо мне. Не хотел бы я видеть его приговоренным к пожизненному заключению».

Во время допросов ничто не льстило самолюбию Валачи больше, чем возможность выглядеть примадонной, хотя он и был всегда достаточно осторожен, чтобы не переиграть. Находясь в подобном настроении, он обычно говорил в начале допроса: «Я не хочу сегодня ни о чем говорить. Хочется отдохнуть». Будучи фанатично преданным болельщиком команды «Янки», каждую беседу он начинал бейсбольными новостями. Иногда начинал вспоминать. Однажды он рассказал Флинну о своем первом преступлении. По его словам, у отца не хватало денег, чтобы заплатить за квартиру. И вот, девятилетний Валачи и его брат украли в одной лавке ящик мыла и за полцены продали его в соседней. Обладая просто феноменальной памятью, он вспомнил даже сорт мыла и несказанно расстроился, когда выяснилось, что Флинн о таком никогда не слышал.

Каждое утро ему доставляли его любимую нью-йоркскую газету «Дейли ньюс». Первым делом он изучал результаты скачек. Одно время Валачи был владельцем четырех чистокровных лошадей и с тех пор посвящал скачкам все свободное время. Флинн всегда знал, что день будет особенно продуктивным, если его подопечный с утра хвалился, что угадал несколько победителей. Потом он просматривал колонку некрологов. Иногда это давало ему повод мрачно шутить. Однажды Валачи наткнулся на извещение о смерти одного гангстера, с которым они вместе ходили на дело. Давясь от смеха, он вспоминал, как его покойный друг никак не мог решиться нажать на курок, когда жертва была уже поставлена к стенке.

При любых обстоятельствах Валачи не покидала его природная хитрость. В бытность активным членом «Коза ностры», получив «контракт» на убийство, Валачи никогда не жалел времени, чтобы выяснить, утверждено ли задание «официально», а не мотивируется, как это часто бывало, личной жадностью или местью, что могло бы навлечь на него огонь со стороны различных группировок. В тюрьме Вестчестера он применял такую же тактику — неожиданно начинал жаловаться Флинну, что здесь ему «жутковато». Во-первых, мол, здесь сидит человек, знавший его в «старые времена», а во-вторых, «все знают, что эта тюрьма регулярно используется Бюро по борьбе с наркотиками для бесед с осведомителями, и «Коза ностра» вот-вот на него выйдет. Затем он приводил свой главный довод: «Если ребята узнают, в какой халупе меня содержат, сдохнут от смеха».

Несомненно, истинным мотивом Валачи было желание проверить интерес к себе со стороны генерального прокурора Кеннеди и его реальные возможности, но в то же время это полностью совпадало с планами его перевода из вестчестерской тюрьмы. После нескольких недель поисков по всей стране ФБР, наконец, договорилось с командованием сухопутных войск временно разместить его в центре связи Форт-Монмут (штат Нью-Джерси), выглядевшем идеальным местом благодаря своей прекрасной системе охраны и близости к дому Флинна. Кроме того, перевод в Форт-Монмут был выгоден для обеих сторон еще по одной причине — теперь Бюро по борьбе с наркотиками уже никак не могло до него добраться.

Справедливости ради необходимо отметить, что опасения Валачи по поводу надежности Вестчестера были не такими уж надуманными. По данным ФБР, «Коза востра» сумела разузнать, что он находится где-то в районе Нью-Йорка. Его бывшие товарищи, правда, думали, что его прячут в каком-нибудь отеле Манхэттэна и сосредоточили свои поиски на этом направлении.

После того как Вильям Хандли дал добро на перевод, в январе 1963 года Валачи был под охраной доставлен в Форт-Монмут. Переодетого в обычную одежду, взятую у него дома, сотрудники ФБР везли его в автомобиле. «Он выглядел как головорез из кинобоевика, — рассказывает один из его провожатых, — широкополая шляпа, петлицы во всю грудь и кашемировое пальто с гигантскими отворотами. Было на что посмотреть». В Форт-Монмуте Валачи был помещен на гауптвахту под охраной специально подобранных надзирателей из федеральной тюрьмы в Льюисберге (штат Пенсильвания). Начальнику караула было приказано обеспечить просто максимальный уровень охраны для особо важного заключенного, поэтому он выбрал чисто армейский вариант — крошечную камеру для рядового состава со стенами из металлических прутьев. Увидев ее, Валачи взорвался: «Что это, черт возьми, — буйствовал он, — клетка, что ли?». Успокоить его удалось только на другой день, когда прибывший Флинн устроил для него перевод в более приемлемое помещение в офицерском отделении гауптвахты.

В определенном смысле этот инцидент укрепил доверие Валачи к Флинну и к ФБР в целом, потому что последовавшие допросы протекали без серьезных затруднений. Предполагалось продержать Валачи в Форт-Монмуте три недели, однако пробыл он там до конца зимы, пока не были стерты все «белые пятна», перепроверены основные эпизоды и собрана, по выражению Флинна, «мелочевка», необходимая для того, чтобы подработать показания Валачи и наверняка отделить членов «Коза ностры» от преступников-одиночек. Беседам на эту тему уделялось особое внимание. Например, если Валачи описывал убийство, его заставляли давать все мельчайшие подробности, чтобы впоследствии сличить его показания с делами ФБР или полиции. Что же касается лично указанных им членов мафии, Валачи должен был сначала найти их фотографии, называя по имени или по известному псевдониму.

К тому времени Валачи уже созрел для публичных выступлений. Кеннеди и его сотрудники хотели этого по трем причинам. Во-первых, Валачи ни разу не дал показаний, противоречивших фрагментарной информации, которой уже располагало Министерство юстиции. Во-вторых, его показания могли бы способствовать принятию жесткого законодательства по борьбе с организованной преступностью и, возможно, узаконить подслушивание под контролем федерального суда. И, в-третьих, имелась твердая уверенность в том, что Конгресс и вся страна должны услышать то, что было известно лишь нескольким избранным сотрудникам правоохранительных органов.

Пока все «за» и «против» оживленно обсуждались в различных инстанциях, вопрос о целесообразности разглашения откровений Валачи превратился в чисто академический. Потеряв возможность контролировать ход допросов, Бюро по борьбе с наркотиками испугалось, что не получит за Валачи вообще никаких очков. Поэтому бюро начало потихоньку подбрасывать кое-какие подробности надежному репортеру, подчеркивая при этом свои заслуги в этом деле.

Это и решило вопрос. После внушительных приготовлений 9 сентября Валачи был доставлен вертолетом в тюрьму округа Колумбия в Вашингтоне для слушаний в подкомитете под председательством Джона Маклеллана, сенатора от штата Арканзас. Сам перелет и принятые меры безопасности произвели на Валачи неизгладимое впечатление. Поскольку к тому времени его пребывание в Форт-Монмуте уже перестало быть секретом, он и его охранники при выезде из гауптвахты были переодеты в форму военной полиции. Гораздо меньшее впечатление произвел на него визит сенатора Маклеллана накануне слушаний. По словам Валачи, сенатор с глазу на глаз попросил его не упоминать Хот-Спрингс, расположенный в его родном штате. И действительно, в отчетах нет ни единого слова о пресловуто известном в то время городе.

Слушания перед оком телекамеры закончились полным провалом, но Валачи никак нельзя в этом обвинить. Имея отличную память, он не был способен быстро переключиться с одной темы на другую, а сенаторы как один бросились задавать ему совершенно не связанные друг с другом вопросы. Более того, несмотря на предупреждения не выходить за рамки компетенции Валачи, как только зажглись юпитеры, он был буквально атакован вопросами, которые мыслились сенаторами как средство завоевания голосов в своих штатах.

Абсурд достиг своего апогея, вероятно, когда сенатор от Небраски Карл Кертис спросил Валачи об уровне организованной преступности в Омахе. После некоторого раздумья Валачи аккуратно прикрыл рот рукой, повернулся к сидевшему рядом сотруднику Министерства юстиции и что-то прошептал. Свидетелей этой сцены можно вполне оправдать, если они решили, что сенатор Кертис затронул очень важный вопрос, и Валачи желает перед ответом что-то уточнить. На самом деле он спрашивал: «Где эта, черт ее побери, Омаха?».

Я впервые встретился с Джозефом Валачи б января 1966 года в тюрьме округа Колумбия, где он содержался на последнем этаже в отделении, номинально отведенном смертникам, хотя казни не совершались там уже много лет. Для того, чтобы попасть к Валачи уже внутри тюрьмы, я должен был пройти проверку у дистанционно управляемых дверей. Затем надо было позвонить по телефону одному из надзирателей, выделенных Бюро тюрем для его круглосуточной охраны. Потом меня проводили по коридору до тяжелой стальной двери с массивным замком и далее вверх на три лестничных пролета еще к одной стальной двери со стеклянным глазком, через который меня внимательно рассмотрели и только после этого впустили в помещение, где он содержался. Такие меры были выбраны не для того, чтобы предотвратить возможный побег, а чтобы сохранить ему жизнь, поскольку «Коза ностра» назначила 100 000 долларов за его голову.

Моей первой реакцией было удивление, как этому маленькому кривоногому человечку удалось наделать столько шума. Вместо обычной тюремной робы он был одет в один из двух составлявших его гардероб тренировочных костюмов, белые носки и спортивные туфли. Уже похудев после Атланты до 145 фунтов, он продолжал истово заниматься изометрическими упражнениями. Его брюшной пресс был тверд как железо, а плечи бугрились мышцами. Несмотря на свои 63 года, он мог без труда отжаться от пола 30 раз. Его единственным недостатком было курение — более 60 сигарет в день. «Я знаю, что лучше бросить, — говорил он мне, — а что я тут еще буду делать?». И все же курение вызывало у него беспокойство, и он сменил «Кэмел» на «Салем», полагая, что последний сорт не так вреден для здоровья. «А вы как считаете? — спрашивал он. — Вы согласны?».

С 6 января по 19 марта 1966 года я виделся с Валачи 22 раза, причем каждая встреча длилась 4–5 часов. После беседы я оставлял ему вопросы, на которые он отвечал письменно. Стиль его отличался простотой, декларативностью и практическим отсутствием пунктуации. Он всегда виновато просил прощения за ошибки. «Вы не должны забывать, — говорил он мне, — что я закончил всего 7 классов. Но, должен сказать, что после того, как все это началось, я стал писать процентов на 65 лучше».

Все наши беседы протекали довольно гладко, за исключением одной. Он очень разволновался, когда я спросил его об использовании физической силы при вышибании денег у должников. Меня на этот вопрос навел один из протоколов ФБР, где упоминалось, что на такие дела он часто отправлялся с бейсбольной битой. «Ну, может, раз или два! — взъярился он. — Зачем мне это было нужно? Я имел дело только с теми, кто наверняка заплатит — букмекеры, игроки и так далее. Я всегда держался подальше от бизнесменов. Что толку было от битья? Главное, чтобы деньги не задерживались».

Не менее непреклонен он был и в отношении своего участия в убийствах. Принимая во внимание его почти полную неподчиняемость, Валачи было бы нелегко вписаться и не в такую крутую организацию, как «Коза ностра». Поэтому в Министерстве юстиции были убеждены, что ему удалось продержаться так долго благодаря высокой квалификации профессионального убийцы и личному участию в не менее, чем 33 акциях. Валачи не отрицает причастности ко многим таким «контрактам» [5], но при этом настаивает, что в молодые годы он использовался, как правило, в качестве водителя для бегства с места преступления и, за исключением считанных случаев, никогда не присутствовал при ликвидации жертвы. На более позднем этапе своей карьеры его роль якобы заключалась в разработке акции, так что если он и присутствовал при ее исполнении, убивал всегда кто-нибудь другой. Мне ни разу не удалось сбить его с этой мысли. «Мне незачем врать, — отвечал он с обезоруживающей логикой, заодно стремясь произвести хорошее впечатление на публику. — Что я выигрываю? С точки зрения закона, я виновен в такой же степени».

Валачи имел разрешение свободно перемещаться по отделению смертников. По коридору можно было пройти мимо помещения охраны к трем камерам и душевой, где он мог воспользоваться своей единственной наградой за сотрудничество — плиткой, на которой он мог готовить себе еду. Продукты, хранившиеся в имевшемся там холодильнике, приносили охранники, редкие посетители из отдела по борьбе с оргпреступностью и рэкетом или сотрудники ФБР, нуждавшиеся в информации о каком-нибудь рэкетире. Валачи так хорошо готовил, что охранники часто просили его записать рецепты для своих жен. Своему самому популярному творению он дал название «Особый рецепт для спагетти с тефтелями Джо Валачи». Все его рецепты сопровождались массой ценных советов. В отношении мясного фарша он рекомендовал «купить фунт говядины и лично проследить, как проворачивают мясо, чтобы не подсунули тухлятину». При приготовлении тефтелей он советовал новичку «капнуть на ладони немного оливкового масла, чтобы мясо не прилипало». Как настоящий педагог, он был против подавления в учениках творческого начала. «Тефтели, — говаривал он, — могут быть любого размера». Большую часть времени Валачи проводил в узкой комнате, находившейся в другом конце коридора. Именно там мы и беседовали. В комнате была армейская койка, два стула, письменный стол, радиоприемник и телевизор. В холодную погоду у Валачи мерзли ноги, и он заклеил клейкой лентой дверные жалюзи в надежде избавиться от сквозняков. К стене над своей койкой он приклеил той же лентой кусок ткани. Однажды, оставшись на короткое время в комнате один, я из любопытства отклеил уголок, чтобы заглянуть под него. Причина оказалась более чем веской — ткань скрывала прямоугольное окошко, через которое был виден электрический стул. Комната прежде использовалась свидетелями для наблюдения за ходом казни. Единственный раз он признал присутствие поблизости этого стула, когда я попросил его попозировать для фотографии на его фоне. «Нет, — наотрез отказался он. — Не буду. Плохая примета».

Изо дня в день Валачи с утра занимался физическими упражнениями, спал после обеда, а потом трепался или играл в карты с охранниками, которые работали посменно, а вечером писал письма или смотрел телевизор. При условии хорошего поведения осужденные имеют право на телевизор, однако Валачи он был предоставлен прежде всего в связи с изолированностью его содержания. По этому телевизору он смотрел и свои выступления перед сенатским подкомитетом. Более других его оскорбила телепередача под названием «Неприкасаемые». «Это все вранье, — говорил он мне. — Как можно такое показывать?».

Валачи никогда не терял чувства собственного достоинства. Несмотря на то, что я был для него наиболее очевидным каналом получения любимых деликатесов, он никогда не просил ничего первым. В конце концов мы пришли к соглашению, что мне как жителю Нью-Йорка, разрешено покупать для него лакомства, которые трудно раздобыть в Вашингтоне. Одним из них была густо приправленная неаполитанская ветчина, а другим — пирожное с кремом под названием «канноли». Как-то раз он упомянул «канноли», и я рассказал ему, что буквально несколько дней назад заходил в первоклассную итальянскую кондитерскую на Грэнд-стрит в Манхэттэне, однако я никак не мог вспомнить ее название. Услышав о Грэнд-стрит, Валачи расплылся в улыбке: «Это кондитерская Феррара. Самая лучшая. Да, с Нью-Йорком не потягаешься».

Один раз Валачи всерьез вспылил из-за того же чувства собственного достоинства. В наших беседах постоянно упоминалось слово «уважение», которое символизирует весь без исключения морально-этический кодекс чести «Коза ностры» как во взаимоотношениях между «семьями», так и между отдельными членами организации. Однажды я приехал в тюрьму беседовать с Валачи без предупреждения. Очень скоро стало ясно, что он не может скрыть своего недовольства. Когда я спросил его, в чем дело, он сказал: «Я не знал что вы едете. Я бы побрился». Я ответил, что мне все равно. «Знаете, — сказал на это Валачи, — мне тоже хочется проявить уважение к людям».

Как и практически всем, с кем ему приходилось общаться, Валачи стал мне очень симпатичен. В начале нашей беседы он неизменно задавал мне вежливые вопросы о моем здоровье, о благополучии моей семьи и подробностях моего перелета из Нью-Йорка. Напротив сидел необычайного кроткого вида старичок, сложивший руки на животе и сдвинувший очки на самый кончик носа. Для полноты картины не хватало только ватаги окруживших его внуков, с нетерпением ожидавших от дедушки очередной увлекательной истории, поэтому я не переставал удивляться, слыша свой собственный вопрос типа «Джо, в прошлый раз вы рассказывали, как Стив Франсе был задушен у вас на кухне. Давайте вернемся к этому эпизоду».

В то время прорабатывались планы заменить Валачи тюремное заключение вывозом из страны, скорее всего на остров Терк в западной части Тихого океана, переданный США Японией после второй мировой войны. Таким образом предполагалось и обеспечить его надежную защиту и вознаградить за сотрудничество. Заинтересованный в получении новых информаторов отдел по борьбе с организованной преступностью более других приветствовал такое решение, поскольку Валачи предоставил ему считавшийся необычайно ценным список своих бывших коллег, которые, по его мнению, могли бы пойти на аналогичное сотрудничество.

Однако все это, конечно, сорвалось, когда под давлением итало-американских организаций Белый Дом решил не допустить публикации воспоминаний Валачи. В результате 22 марта его неожиданно лишили относительного комфорта окружной тюрьмы и перевели в федеральную тюрьму в Милане, штат Мичиган, в сорока милях к юго-западу от Детройта. Его поместили в камеру 18 на 18 футов с бетонными стенами, выкрашенными в голубой цвет. Через три зарешеченные окна были немного видны пропыленные тюремные здания из красного кирпича. Камера делилась пополам перегородкой, выступавшей от стены футов на восемь. По одну сторону были установлены открытый унитаз, раковина и душевая кабина, а по другую — железная койка, стол с радиоприемником, телевизор, два стула, маленький деревянный шкафчик и тренажер, прикрепленный к радиатору.

В этой одиночной камере Валачи было суждено провести остаток жизни [6]. Когда об этом узнал один мой знакомый работник отдела по борьбе с организованной преступностью, он просто в отчаянии врезал кулаком по стене. «Вот как надо разрабатывать информаторов, — сказал он. — Можно себе представить, как я теперь предложу кому-нибудь сотрудничать, да еще с гарантией, что мы обо всем позаботимся».

При крайне маловероятном стечении обстоятельств Валачи мог бы получить право на досрочное условное освобождение только в 1980 году, когда ему стукнуло бы 76 лет. Его карманные расходы были установлены в размере 15 долларов в месяц. Из-за полной изоляции от окружающего мира он не мог, подобно прочим заключенным, зарабатывать в тюремных мастерских, поэтому попал в полную зависимость от различных людей, которые вступили с ним в переписку после его «бегства» из «Козы ностры». В основном это женщины, преклоняющиеся перед его «мужеством» и решением «покончить с прошлым». Беспокоить Валачи могла только еще одна финансовая проблема — нищенские похороны.

Единственным, что объединяло миланскую тюрьму с вашингтонской, были сверхстрогие меры безопасности, призванные сохранить ему жизнь. Почти бесконечная вереница запертых дверей отделяла его не только от внешнего мира, но и от остальных заключенных. Его пища не готовилась специально, а выбиралась наугад в общей столовой. Помимо стандартных стальных прутьев, окна в камере были закрыты тяжелой металлической сеткой. Жизни Валачи существовала еще одна угроза, о которой раньше никто и не думал — он сам. И вот рано утром 11 апреля 1966 года он вырвал электропровод из своего радиоприемника, потом пошел в кабинку якобы принимать душ, привязал провод к распылителю и попытался повеситься.

От смерти его спасла чистая случайность. Плохо обработанный металлический диск распылителя оказался достаточно острым, чтобы надрезать провод под весом тела самоубийцы. Потом охранник начал удивляться, почему это душ включен так долго. Буквально ворвавшись в камеру, он обнаружил самого знаменитого в стране заключенного распростертым на полу без сознания.

До этого происшествия мне было запрещено посещать Валачи в миланской тюрьме, однако теперь власти сделали исключение, надеясь, что мне удастся отговорить его от последующих попыток свести счеты с жизнью. Когда я увидел Валачи, глубокий рубец красного цвета вокруг почти всей шеи еще не сошел. Вывихнутая после падения нога распухла, а оба колена и левое плечо были иссиня-черного цвета от ударов об стенки и пол кабинки.

Почему же такой ценный узник, охраняемый день и ночь от посягательств на его жизнь, решил наложить на себя руки? Причина была столь же неприятна, как и рубец на его шее. Всю свою взрослую жизнь Валачи прожил в убеждении о непобедимости «Коза ностры». Однако он открыто бросил ей вызов, а предстоявшая публикация его воспоминаний стала главным доказательством того, что он был не совсем прав, что в стране есть силы, на которые ее власть не распространяется. И вот, как оказалось, он снова ошибся. 6 апреля, через две недели после перевода из Вашингтона в Милан, ему объявили, что затея с книгой отменяется. Кроме того, его лишили любимой плитки. Это, казалось бы, незначительное обстоятельство стало для него символом конца его благоденствия. Через пять дней он попытался покончить с жизнью.

Во время следующего визита, который стал и последним, я застал совершенно сбитого с толку человека. «Никак не пойму, — говорил он. — Вроде делал все правильно, а теперь оказалось, что все не так».

Способность Валачи полностью восстановить в памяти события давних лет неоспорима. За исключением некоторых деталей, показания на допросах полностью проверялись информацией ФБР. Я могу это подтвердить, потому что лично читал отчеты о допросах в вестчестерской тюрьме и в Форт-Монмуте в том виде, в котором они поступали в Вашингтон для приобщения к делу. В вопросах, не связанных с преступностью, Валачи тоже был предельно точен. Он отлично помнил имена полицейских, арестовывавших его в 20-е годы, заголовки в газетах начала 30-х и ставки на скачках в 40-е годы.

В попытках поймать Валачи на неточностях я был жестоко наказан. Во время одной из бесед Валачи коротко обрисовал картину борьбы между вестчестерскими шайками за музыкальные автоматы. Все сложилось таким образом, что некий Лихтман, друг детства Валачи, который не был членом «Коза ностры», потерпел в этой борьбе поражение и был вынужден отступить. Однако ради старой дружбы Валачи решил попробовать ему помочь, но как оказалось, безуспешно. Поскольку этот эпизод показался мне не особенно интересным, я уже был готов сменить тему, когда Валачи загадочно бросил, что его друг Лихтман «все про него рассказал» сенатору Маклеллану.

Весь вечер я провел за изучением материалов слушаний подкомитета Маклеллана по делу Валачи, но не смог найти ни единого упоминания об этом Лихтмане. Я был уверен, что наконец-то поймал Валачи на вранье, хотя и ничего не значащем. Однако через несколько дней я вспомнил, что ранее Маклеллан возглавлял еще один подкомитет, который занимался расследованием взаимодействия между профсоюзами и преступным миром. И вот в документах этого расследования, к моему несказанному удивлению, среди буквально сотен тысяч имен, фигурировавших в различных показаниях, нашлось и имя Чарльза Лихтмана. Допрашивал его не кто иной, как Роберт Кеннеди, бывший в то время главным советником подкомитета, и произошло это событие 4 декабря 1958 года, задолго до того, как стало известно истинное лицо Валачи. Ниже приводится частичное изложение состоявшегося тогда допроса:

КЕННЕДИ: Значит, вы решили вернуть в свои руки контроль над профсоюзом операторов музыкальных автоматов. Вы снова пошли туда?

ЛИХТМАН: Я ходил туда несколько раз, но оказалось, что мистер Гетлан там прочно обосновался, потому что привлек на свою сторону гангстеров.

КЕННЕДИ: Вы поговорили с человеком по имени Валачи?

ЛИХТМАН: Да, сэр.

КЕННЕДИ: Кто такой Валачи?

ЛИХТМАН: Я знал Валачи по Гарлему. Он считал, что сможет помочь мне поправить дела.

КЕННЕДИ: Он имеет общие интересы с Энтони Стролло (он же Тони Бендер) и с Винсентом Мауро. В 1956 году по обвинению в нарушении федерального законодательства о наркотиках он был осужден сроком на пять лет. На его счету 17 арестов и пять судимостей. И он сказал, что поможет вам поправить дела?

ЛИХТМАН: Да, сэр.

КЕННЕДИ: Что произошло после этого?

ЛИХТМАН: Он велел мне идти в бар на углу 180-й улицы и Южного бульвара. Я пошел в этот бар.

КЕННЕДИ: Кого вы встретили в баре?

ЛИХТМАН: Ну, там я встретил Гетлана и этого Блэки. Потом пришел мистер Валачи, и они вместе пошли в заднюю комнату поговорить.

КЕННЕДИ: Кто был в задней комнате?

ЛИХТМАН: Я не знаю, кто еще там был.

КЕННЕДИ: Вы знали, что там был Голубоглазый Джимми Ало?

ЛИХТМАН: Сам я его не видел. Я видел только Томми Мило.

КЕННЕДИ: Хорошо известный в Нью-Йорке гангстер?

ЛИХТМАН: Можно и так сказать.

КЕННЕДИ: Они совещались о том, кому контролировать профсоюз операторов музыкальных автоматов в Вестчестере?

ЛИХТМАН: Да.

КЕННЕДИ: И что они решил?

ЛИХТМАН: Из того, что они мне сказали и что мне сказал потом Валачи, я понял, что мой партнер Джимми Каджиано принял от них 500 долларов взамен моей доли, поэтому мне больше ничего не причиталось. Если у тебя нет связей с рэкетом, то ты никто. Выбросят на улицу.

КЕННЕДИ: У вас был мистер Валачи, который выглядит вполне достойной опорой…

Спустя 5 лет Кеннеди, уже занимавший пост генерального прокурора, говорил о Валачи: «Впервые в истории владеющий информацией член гангстерской организации нарушил кодекс молчания, принятый в преступном мире. Однако откровения Валачи гораздо более важны по другой причине. При составлении картинки-загадки каждый ее элемент позволяет вам получить частицу информации обо всей картинке и установить дополнительные связи между ними. Аналогичная ситуация и в деле борьбы с организованной преступностью. Предоставленные Валачи сведения добавляют важные детали и делают общую картину гораздо яснее. И картина эта отвратительна. На ней проступает, как было тонко подмечено, правящая структура организованной преступности, которая имеет миллиардные доходы и зиждется на человеческом страдании и моральном разложении».

Сведения, предоставленные Валачи, носили прежде всего разведывательный характер, хотя его свидетельские показания в суде в апреле 1968 года сыграли решающую роль в осуждении Кармине Персико-младшего [7], быстро продвигавшегося вверх бруклинского гангстера. К тому времени, когда Валачи был склонен к сотрудничеству, срок давности истек практически по всем раскрытым им в ходе бесед преступлениям, за исключением убийств. А по законам штата Нью-Йорк, где были совершены убийства с его участием, в отсутствие физических улик необходимо присутствие дополнительного свидетеля. Так вот, по двум делам об убийстве, которые выглядели наиболее перспективными в плане передачи в суд, названный им соучастник таинственным образом исчез и, как представляется, был убит после того, как стало известно, что Валачи «раскололся».

Насколько же важен был Валачи? Вильям Хандли, осуществлявший в Министерстве юстиции оперативный контроль над борьбой с организованной преступностью до, во время и после того, как Валачи начал говорить, высказался следующим образом: «То, что он сделал, не измерить никакой меркой. До появления Валачи у нас не было ни единого свидетельства тому, что подобное явление вообще существует. До того мы просто слышали от кого-нибудь, что мистер X. является человеком синдиката. Вот практически и все. Если говорить честно, я всегда думал, что все это трепотня. Однако Валачи дал имена. Он дал структуру и методы ее работы. Одним словом, он показал нам лицо врага.»

Валачи обладал всем необходимым для того, чтобы нарисованная им картина была достаточно полной. В полувоенной структуре «Коза ностры» он занимал должность старшего сержанта, действовавшего на передовой, и вряд ли можно сейчас найти многих активных «бойцов мафии», способных похвастаться 33-летним стажем преступной деятельности. Кроме того, его служба делу мафии по времени совпала с рождением и становлением «Коза ностры» в ее современном обличии. Как говорится, он был в самой гуще событий, он знает, где погребены все трупы.

Итальянцев нельзя винить ни в том, что они изобрели преступность, ни в том, что они привезли ее в Соединенные Штаты Америки. Когда первая большая волна итальянской эмиграции хлынула в Америку в конце прошлого века, там уже имелся хорошо развитый преступный мир, находившийся в руках ирландцев и евреев, хотя в разное время его активными членами были почти все проживающие в стране этнические группы, включая представителей добропорядочных семей из числа первых переселенцев, например, братья Джеймс. Однако эта небольшая по численности группа итальянцев (в основном из Неаполя, Калабрии и Сицилии) привезла с собой и нечто здесь пока не виданное — традиционную клановость, презрение к законно избранной власти и блестящие организаторские способности, которые в конечном итоге позволили им встать во главе всего американского рэкета.

Первый весомый шаг в этом направлении был сделан в 90-е годы прошлого века, когда шайке сицилийцев удалось взять под свой контроль порт Ныо-Орлеана. Без отчислений в ее пользу грузы оставались в доках без малейшего движения. Вскоре был убит начальник городской полиции, который начал слишком энергично вмешиваться в их дела. Перед судом предстали 19 членов шайки, и, как казалось, возмездие не заставит себя долго ждать. Однако уже тогда прекрасно сработала хорошо известная в наше время схема. Нанятым по всей стране лучшим адвокатам удалось добиться оправдательного приговора шестнадцати обвиняемым, причем не последнюю роль сыграл при этом подкуп присяжных заседателей. Правда, на первый раз такая тактика оказалась не совсем надежной — после оглашения приговора разъяренная толпа линчевала одиннадцать из них, что чуть не привело к разрыву дипломатических отношений между Вашингтоном и Римом.

Однако в те дни столь дерзкое поведение преступного мира было явлением все же исключительным. Первые преступные группы итальянского происхождения в Америке (шайки вымогателей под общим названием «Черная рука») грабили преимущественно своих добропорядочных соотечественников, которые обосновались в Америке и зарабатывали на жизнь тяжелым трудом. Название этой преступной организации происходит от ее обыкновения рисовать черную руку вместо подписи в письмах, требовавших денег от определенной жертвы и обычно угрожавших смертью или увечьем ее детям, если выплаты не последует. Прекрасно помнившие о сицилийской «мафии» и неаполитанской «каморре» родители не заставляли бандитов долго ждать и платили. В Нью-Йорке «Черная рука» превратилась в столь серьезную проблему, что в городе было создано специальное полицейское подразделение во главе с лейтенантом Джозефом Петросино для охоты за шайкой. Разъяренный до нельзя самой мыслью о том, что горстка негодяев чернит честное имя всех итальянцев, он явно перестарался: находясь в 1909 году на Сицилии для обмена информацией с местными властями, он был убит выстрелом в спину.

В год кончины Петросино Валачи было пять лет от роду. Он родился 22 сентября 1904 года в восточной части Гарлема в Манхэттэне, где до сих пор можно обнаружить остатки некогда многочисленной итальянской колонии. Родители Валачи приехали в Америку из Неаполя. У них было 17 детей, выжило из которых только шесть. Валачи был в семье вторым ребенком. Его отец-алкоголик был сначала торговцем овощами, но затем был вынужден стать рабочим на свалке. Вот как вспоминает Валачи о своем детстве:

Мою мать звали Мария Казале. Это была полная женщина ростом 5 футов 7 дюймов, однако с годами она похудела до 120 фунтов. Имя моего отца — Доминик. Ростом он был примерно с меня и весил 160 фунтов. Одевался он всегда очень неопрятно и носил большие усы. Мой брат Джонни был бродягой, и я ничего не мог с ним поделать. Его нашли мертвым на улице, и полиция потом говорила, что это был автомобильный наезд. Я слышал, что они забирали его к себе для допроса и слегка перестарались. Все мои три сестры вышли замуж, и я говорить о них не буду. Старший брат Энтони, говорят, до сих пор в психушке.

Мой отец работал, как вол, но при этом пил сверх меры, поэтому мать постоянно ходила с синяком под глазом. В те дни в Восточном Гарлеме было круто — стреляли почти все время. Помню, отец платил за «охрану» доллар в неделю, чтобы его тележку не разбили.

Торговля овощами давала отцу неплохой доход, но, как я уже говорил, он все пропивал. Маленьким мальчиком я помогал ему торговать. Однажды я катил тележку, у которой было только два колеса спереди, и поскользнулся. Короче говоря, я высыпал все помидоры на дорогу, и отец избил меня как собаку. Позднее, когда он пошел работать на свалку на перекрестке 107-й улицы и Ист-ривер, я тоже ему помогал.

Семьи бедней нашей нельзя было найти. По крайней мере, так мне казалось. Мы часто меняли квартиры, но всегда жили в районе 108-й улицы. Один раз мы снимали квартиру в доме номер 312 по 108-й улице. Могу описать ее: три комнаты, горячей воды и ванны нет. Туалет — в холле. Единственный источник тепла — плита на кухне. Со свалки мы приносили домой дрова и остатки угля и прятали их в комнате, где я спал с братьями. Зимой вся комната была завалена до потолка. Господи, какая там была грязь! Простыни мать сшивала сама из мешков из-под цемента, так что можете себе представить, какие они были мягкие.

О девушках я и подумать не мог. Боялся, что они попросятся в гости. Если бы хоть одна пришла в наш дом, думаю, я бы умер — от позора, конечно. Мне нравилась одна девушка из дома напротив. Она жила на последнем этаже, а мы — на первом. Когда горел свет, ей было видно, что происходит в нашей квартире. Когда она говорила мне, что видела меня поздно вечером в окне, у меня подкашивались ноги, потому что я чувствовал себя виновным за то, как у нас грязно. Часто посреди ночи я уходил из своей комнаты и прокрадывался на конюшню, где было полно фургонов. Почему мне хотелось спать в фургоне, а не дома? По правде говоря, хотелось избавиться от клопов.

Я всеми силами стремился к чистоте, но со всем этим углем, хранившимся в доме, это было нелегко. На углу 109-й улицы и Второй авеню были бани. Ходьбы до них было полтора квартала. Но времени помыться там давали столько, только чтобы раздеться и снова одеться. Поверьте, это не много.

Меня отправили учиться в школу, но, если честно, ходил я туда редко. Однажды меня поймал на улице учитель, но я получил только предупреждение. Когда мне было одиннадцать, я засветил учительнице в глаз камнем. Сделал я это не нарочно, хотел просто попугать. Как бы то ни было, меня отправили в католическую исправительную школу Нью-Йорка, куда суд упекал таких вроде меня или сирот. Находилась она в Бронксе, и порядки там были суровые. Что касается монахов, некоторые были нормальные ребята, но были и порядочные сволочи. Не поверите, что они проделывали с малолетками. Мне просто не хочется об этом говорить.

Самым жестоким был брат Эйбл. Он был главным в портняжной мастерской и бил нас как собак своим деревянным метром. Причем совсем не обязательно было быть виновным в чем-нибудь. От него просто надо было держаться подальше, если не хочешь напроситься на мордобой. И вот однажды брат Эйбл умер. Его тело выставили в церкви. Никогда не забуду этого. Все воспитанники школы были построены перед гробом, чтобы почтить его память. Было нас, по-моему, человек триста. Я был в конце очереди, и когда подошла моя очередь, я чуть не потерял сознание. Вся грудь брата Эйбла была покрыта слюной. Ну что мне было делать? Я тоже плюнул.

Я вышел из исправительной школы в возрасте 14 лет и некоторое время еще ходил в обычную. Когда мне стукнуло пятнадцать, я выправил разрешение на работу и стал помогать отцу на свалке. В конце недели отец забирал и мою получку, и тогда вечером дома была драка. Меня это никак не устраивало, поэтому с парой соседских ребят я начал поворовывать, чтобы иметь собственные деньги.

К 18 годам из мелкого воришки Валачи уже превратился в полноправного члена банды грабителей-взломщиков, базировавшейся на 107-й улице и получившей название «минитмены» из-за стремительности их налетов. Валачи с ранних лет проявлял огромный интерес к автомобилям, поэтому в банде ему главным образом отводилась роль водителя. За период 1919-23 гг. банде удалось совершить буквально сотни ограблений. Методы были достаточно просты. Окна магазинов обычно разбивались мусорным ящиком, потом вся добыча (как правило, меха или драгоценности) сбывалась скупщику краденого. Поскольку в то время было еще крайне мало радиофицированных полицейских автомобилей, у взломщиков всегда оставалось несколько минут, пока полицейские из ближайшего участка прибудут на место преступления. Некоторые владельцы магазинов возлагали надежды на систему сигнализации фирмы «Холмс электрик протектив компани», но и она не давала блюстителям закона существенного выигрыша во времени. В деле Валачи указывается, что в течение этого периода времени он задерживался целых пять раз по подозрению во взломе или краже, однако в тюрьму он попал впервые только весной 1923 года:

В преступном мире «минитмены» были у всех на языке, и я совсем не преувеличиваю. Мы были настоящими ковбоями, лихими ребятами, и когда мы встречались с другими шайками в разных городских кабаре, все спрашивали, кто у нас за рулем. Ребята показывали на меня, а другие наливали мне выпить и говорили: «Удачи тебе, парень». Мне это здорово нравилось, ведь годков-то мне было всего девятнадцать. Так было и когда мы пошли в заведение Сэди Чинк на Манхэттэн-авеню. У нее всегда было наготове пять-шесть девочек, и от легавых она всегда откупалась, так что было у нее всегда тихо. И вот одна девица говорит: «Уууух, я про тебя слыхала». Тут у меня совсем крыша поехала. Брали в заведении пять долларов, но мы всегда платили по десять. На других девиц я даже не смотрел, потому что такая перелетная жизнь вполне меня устраивала. На любовь и семью времени совсем не было.

Должен объяснить, что нас прозвали «минитмены», потому что в течение минуты или около того нам всегда удавалось смыться. Больше времени даже и не нужно было. Даже если магазин и был оснащен сигнализацией «Холмс протектив», раньше чем через пять-семь минут к магазину все равно никто прибыть не мог. Я точно знаю, потому что проверял: бросил камень в витрину магазина на 125-й улице и засек время. Проблемы могли возникнуть только в том случае, если легавые были уже где-нибудь поблизости.

Так и случилось, когда брали магазин на углу Тремонт-авеню и 177-й улицы в Бронксе. Там было полно шелка. Мы пасли его пару недель, и все казалось в норме. Сигнализации там и в помине не было. Я поставил наш «паккард» перед магазином со стороны Тремонт-авеню. Не помню точно, чем били витрину, вроде молочной канистрой. Один парень забрался внутрь и стал передавать нам рулоны шелка. Двое сносили их в машину. Четвертый стоял на стреме на углу, чтобы просматривать 177-ю улицу. Вдруг этот малый с угла бежит ко мне и говорит, что по боковой улице едет автомобиль. Слушаю, а сам вижу, что по Тремонт-авеню к нам медленно приближается еще одна машина. Тут я жму на клаксон, чтобы ребята убрались из магазина. Только все собрались в «паккарде», прямо на нас сзади идет еще один автомобиль. Вот черт, думаю, кто-то нас сдал легавым. И тут чувствую, что к голове приставили пистолет. Это был легавый. Позже я узнал, что это был капитан Стеттер, который давно нас ловил. Он и говорит: «Не прошло и трех лет, как я вас застукал».

Двигатель у меня, конечно, работал, и вот тут-то и надо было показать все, чему я научился. Когда капитан Стеттер велел отключить двигатель, я говорю: «О'кей» и притворяюсь, как будто вылезаю из машины. А в это время я выкрутил руль, чтобы сразу выскочить с обочины на дорогу. Неожиданно для всех я нырнул под приборный щиток и нажал правой рукой на газ, держа руль при этом левой рукой. Вы понимаете, конечно, что проделано это было за пару секунд. Я надавил на педаль что было сил, и машина тронулась. Легавые сразу подняли пальбу, а наши все пригнулись. Ветровое стекло вышибли полностью. Ни обломочка не осталось.

Когда я поднял глаза, то увидел, что мы в самой середине Тремонт-авеню. Была только одна мысль — поскорее смыться. Полиция начала тогда получать новые «кадиллаки», и один из них мчался за нами, отставая квартала на два. А что, вы думаете, случилось потом? Перед самым перекрестком посреди улицы останавливается троллейбус. Не знаю, что делать. Если он снова пойдет вперед — нам хана, потому что скорость у меня большая и повернуть вправо я не успею. Если он будет стоять на месте, я смогу сделать левый поворот. Но для этого нужно переехать через тротуар и прыгнуть через обочину. Троллейбус остался на месте, а больше мне ничего не нужно было, так что все вышло как надо.

Делаю 80 миль в час, а по тем временам это бешеная скорость. Легавые далеко отстали, потому что им пришлось притормозить, увидев троллейбус. В первый раз замечаю, что по запястью у меня стекает струйка крови. Я понял, что меня ранили в руку, но останавливаться было нельзя. Я свернул на Грэнд-конкурс и помчался снова по направлению к Гарлему. По этой улице тогда стояли полицейские будки, так что только они нас увидели, сразу стали палить из всех стволов. Не забывайте, что машина у нас была с брезентовым верхом, так что на скорости он весь задрался и висел на задней раме. Около моста на въезде в Манхэттэн я снова разогнался как надо, и легавые снова отстали. С рукой я провалялся всего несколько дней, потому что пуля прошла навылет, не задев кость. Но легавые нашли машину, хоть мы и сбили номер. До сих пор помню: 719864. Тут меня и повязали [8].

Примерно шесть недель меня продержали в окружной тюрьме Бронкса. Потом я предстал перед судом и признал себя виновным по обвинению в попытке взлома. При объявлении приговора присутствовал владелец магазина. Когда вызвали меня и огласили обвинение, он вскочил и начал орать на судью, что хочет знать, что это за «попытка взлома», если у него пропало шелку на 10 000 долларов. В его словах была доля истины. Но, вы знаете, я тогда уже начал изучать закон, и, поверьте, учить там надо было немало. Если признаешь себя виновным, то можно делать это по не самому серьезному обвинению. Но владелец магазина на это не пошел. Он сказал, что так не честно, что где, мол, его шелк. Мой адвокат Дэйв Голдстайн велел мне отвечать.

Я и говорю: «Выбросил на пустой стоянке».

Дело послали на доследование, а пока решали, следует ли мне отказаться от признания себя виновным и назначать ли новый суд. Было решено вынести мне приговор, исходя из результатов уже прошедшего заседания. Поскольку мне не было 21 года, судья мог бы приговорить меня к 18 месяцам в исправительном заведении «Эльмира». Но адвокат посоветовал мне при оглашении приговора выйти к судье наглой походкой, чтобы он подумал, что я крутой парень, и отправил меня в тюрьму Синг-Синг, где мне придется отбывать всего девять месяцев.

Такая была система. В исправительном заведении за хорошее поведение мне бы ничего не скостили, а в тюрьме мне бы пришлось сидеть от одного года и трех месяцев до двух с половиной лет. При условии хорошего поведения я имел право на условное досрочное освобождение после 11 месяцев и 20 дней заключения. При этом в зачет шел и отбытый срок в окружной тюрьме Бронкса, так что если вести себя аккуратно, я мог бы выйти оттуда даже раньше, чем через девять месяцев.

Выслушав все это, я, конечно, предстал перед судьей самым настоящим блатнягой и сразу увидел, что судье это не понравилось. Как сейчас помню его слова: «Хочешь меня подурачить своим крутым видом? Вот что я тебе скажу. Я тебя отправлю туда, куда ты напрашиваешься. Знаешь, почему? Потому что чем скорее ты выйдешь, тем скорее снова туда попадешь».

Но мне было совершенно наплевать, что он там говорил.

Через несколько дней Валачи доставили в тюрьму Синг-Синг. Поначалу план спасения от более длительного заключения показался ему ужасной ошибкой. Его поместили в крошечную холодную камеру, где единственным удобством была параша. Правда, к своему облегчению он узнал, что сидеть ему в ней всего 10 дней, пока он не пройдет карантин. А на деле оказалось, что он почувствовал себя как дома даже до истечения этого десятидневного карантина. После благотворительного показа в тюрьме бродвейского мюзикла «На плантации» он «так повеселился, что даже не мог представить себе, что сидит в тюрьме».

Затем его включили в рабочую бригаду, занятую на строительстве нового тюремного блока. Обрадованный возможностью выбраться из своей темницы, Валачи даже не заметил, как пролетел срок его заключения. А потом дела пошли совсем хорошо. Освободившись условно через девять месяцев, он вернулся в Нью-Йорк и через несколько дней уже снова занялся грабежом магазинов, как в прежние времена.

Во время его отсутствия произошли некоторые изменения. Его старая банда теперь околачивалась в районе 116-й улицы, где «было по-настоящему весело». Валачи был просто опьянен новой жизнью, особенно ночными развлечениями в ресторане «Венеция»:

Там собирались ребята со всего города. Кроме нас, итальянцев, туда ходили братья Даймонд — Нога и его брат Эдди. Были и другие еврейские парни, и ирландцы из Йорквилла. Заходили Лепке, Гурра и даже Малыш Ауджи из Ист-сайда [9]. Но бугром на 116-й улице был Чиро Терранова, Король Артишоков, получивший свое прозвище из-за того, что ему удалось взять под свой контроль торговлю артишоками во всем городе. Как я себе это понимаю, он скупал все поступающие в Нью-Йорк артишоки. Не знаю, откуда их привозили, скупал он все до единого. А артишоки ведь долго не портятся. Потом Чиро назначал свою цену, а итальянцы, как вам известно, без артишоков обойтись не могут.

К ужасу Валачи, новая шайка на 116-й улице во время его отсутствия обзавелась другим водителем, так что его место было занято. Он сколотил собственную небольшую шайку и совершил с ней несколько мелких краж, а на добытые деньги купил под чужим именем «паккард» выпуска 1921 года. Машина помогла Валачи переключиться на более прибыльные и технически сложные операции, заключавшиеся во взломе дверей в торговые помещения при помощи самодельных инструментов, чтобы не рисковать больше битьем витрин.

Успехи на этом новом поприще чуть было не обернулись для Валачи полным крахом. Взламывая дверь в набитый мехами склад в Бронксе, он сломал фомку. Другой член шайки предложил вернуться в Восточный Гарлем за новой. «Конечно, — сказал Валачи. — Почему бы и нет? Все в машину». Только они собрались отъехать, их заметил патрульный полицейский и открыл огонь. Пуля вошла Валачи в самое основание черепа. «Я слышал только один выстрел, — рассказывает он сам. — Потом слышу, кто-то кричит: «Он убит! Что с ним делать?» Потом Валачи потерял сознание. Товарищи выкинули его тело на 114-й улице вблизи Ист-ривер, шесть раз выстрелили в воздух в надежде, что полиция сочтет труп результатом разборки, не имеющий к попытке ограбления никакого отношения. Когда через час они снова проехали мимо того места, Валачи так и лежал на мостовой. В конце концов они заметили, что он еще дышит и отвезли его к знакомому доктору, готовому помочь в решении подобных проблем. В качестве обезболивающего при удалении пули служила бутылка виски. Валачи помнит, как он пришел в себя и ему предложили выпить, но его звездный час наступил тогда, когда сквозь пелену боли он услышал слова доктора: «Этот парень не умрет. Здоров как бык». «Меня спасло то, — вспоминает Валачи, — что в Синг-Синг мне пришлось здорово поработать с кувалдой. Я был просто в отличной форме».

Однако эта почти смертельная рана стала лишь первым эпизодом в полосе его злоключений. Вскоре после того, как Валачи прочно встал на путь грабежа, на его пути встретился человек, который впоследствии оказал огромное влияние на его судьбу — Доминик Петрилли (Редкозубый). Редкозубый предложил вместе взять одно складское помещение в Манхэттэне, забитое до краев шелком и не оснащенное сигнализацией. Валачи сразу согласился, но его «паккард» был недостаточно вместителен для добычи. Поэтому пришлось подключить еще одного типа, Джозефа Гальяно (Слепого Пипа), у которого тоже был автомобиль. Кроме того, в шайку вошли еще двое. Все шло как по маслу, большую часть шелка уже перегрузили в машины, когда они заметили в углу сжавшегося в комок человека прямо рядом с телефонным аппаратом. Это оказался ночной сторож. Разъяренные столь неожиданным открытием, двое из шайки набросились на него с железными трубами. Увертываясь от ударов, сторож крикнул им, что он успел вызвать полицию. А когда они выбежали на улицу, Валачи обнаружил, что его «паккард» не заводится. «Тогда в другую», — сказал Валачи, прыгнув в «линкольн» Слепого Пипа, на котором им всем едва удалось уйти от погони. На следующий день один из членов шайки пришел к Валачи домой и попросил у него ключи, чтобы забрать «паккард», потому что терять его, мол, глупо. Не подумав, Валачи согласился выполнить его просьбу. «Нельзя забывать, что я только начал поправляться после ранения в голову, — рассказывает Валачи. — Соображал я тогда плохо». Хуже того, тот самый приятель взял младшую сестру Валачи покататься на машине. Полиция, конечно, взяла «паккард» под наблюдение, проводила парочку до дому, и Валачи в мгновение ока оказался под арестом.

Валачи был выпущен под залог, но неприятности продолжали окружать его со всех сторон. Во время ночных развлечений в ресторане «Венеция» он близко сошелся с ирландскими гангстерами, и вот однажды, когда он возвращался домой от приятеля, жившего на другом конце города, его внезапно остановила группа разгневанных итальянских юнцов, с которыми вместе рос. «В чем дело, черт побери?» — потребовал ответа Валачи.

«Ты знаешь, что произошло на 116-й улице? — зло сказал Винсент Рао. — Эти ирландцы сегодня утром затеяли у нас здесь пальбу, а за рулем был ты».

В конце концов Валачи удалось убедить Рао, что его поблизости в это время не было и не могло быть. Тогда Рао объяснил, что тем утром по их улице на большой скорости промчался автомобиль, из которого кто-то открыл бешеную стрельбу. Как оказалось, в машине сидели ирландские друзья Валачи, которых опознали оказавшиеся в это время на улице жители квартала. Извиняясь за свою ошибку, Рао отвел Валачи в сторону и сказал: «Как бы то ни было, эти ирландцы тебя любят. Я хочу, чтобы ты их подставил. Сделаешь?»

— Подумаю, — сказал Валачи.

С характерной для него осторожностью на следующий день он решил поговорить с одним из своих ирландских приятелей, которого он знал как Майка, и выяснить, нет ли в этой истории и другой правды. Не успев задать Майку первый вопрос, он увидел перед собой дуло пистолета и услышал приказ идти вперед, чтобы встретиться с остальными ребятами.

Попав под точно такое же подозрение, Валачи узнал от ирландцев, что стрельбу начали не они. «О'кей, — сказал он, — для меня этого достаточно. Вам нет выгоды врать. Я хочу работать с вами, ребята. Мне нравится ваш стиль. Вы — ребята отчаянные».

— Даже не знаю, — ответил один из ирландцев. — Ты ведь вырос с теми ребятами.

— Ты прав, — ответил Валачи. — Но я вас не заложу. Не заложу из-за своих принципов. Меня подговаривали вас подставить, но вы ведь мне ничего не сделали. Зачем же я буду вас подставлять?

Тем же вечером, доказав, что он может быть не только осторожен, но и строптив, Валачи позвонил Рао: «После этого, когда вы меня встретите, можете в меня палить, потому что иначе палить буду я сам.»

— В чем дело? — спросил Рао.

— Как это, в чем дело? Во-первых, у меня и без вас хлопот полон рот. Я выпущен под залог, и ты это прекрасно знаешь. И вот все, кому не лень, захотели меня пристрелить. И начал все ты, заставляя меня поступить как последняя сука. Почему ты хочешь, чтобы я подставлял этих парней? Мне это не нравится. Так что, берегись!»

— Господи, боже мой, — сказал Рао. — Мне надо с тобой поговорить.

— Пошел на…! — заорал Валачи и повесил трубку.

На деле ирландская шайка оказалась вполне интернациональной — кроме еще двух евреев, в нее входили и два итальянца. На протяжении примерно трех месяцев они время от времени затевали перестрелки с бандой со 116-й улицы. Пострадали при этом, правда, только двое неповинных прохожих, попавших под шальные пули. «Бедняги», — отзывался о них Валачи. Со временем Валачи начал горько сожалеть, что связался с такими «отчаянными» ребятами, которые так ему глянулись из-за своей дерзости. Они специализировались не на привычном ему взломе, а на вооруженном грабеже где попало — от станции метро до инкассаторов. «Выдержка у них была хоть куда, — вспоминает Валачи, — но здравого смысла — ни на цент. Я понял, что с ними долго не протянешь». Он пытался убедить их переключиться на складские помещения и магазины и работать только по ночам. И наконец они согласились под его руководством отправиться в магазин готовой одежды. Взломав замок, Валачи взял внутрь большую часть банды, поставив двух оставшихся на стреме. Однако когда он вышел оттуда с охапкой костюмов, то увидел, что его часовые поставили лицом к стене с полдюжины прохожих и чистят их бумажники. Валачи немедленно прекратил всю операцию и срочно увел шайку. «Боже, — сказал он постовым, — что вы делаете с этими людьми? Так не играют. Это уже не грабеж со взломом, а вооруженное ограбление. Они ведь могут нас опознать».

— Знаешь, — услышал он в ответ, — нам такая работа не нравится.

Поняв, что ему их не переделать, Валачи стал подумывать о том, как ему от них отстать. Его последние сомнения исчезли после того, как во время ограбления один из членов шайки был ранен. «Когда мы привезли его к доктору, — вспоминает он, — он был уже плох. Как я понял, его ранили в легкое. Ему еще повезло, что дело было зимой. Было так холодно, что кровь застыла у него в жилах. Если бы не застыла, он бы истек кровью».

Все трудности Валачи были решены после того, как под патронажем Короля Артишоков — Чиро Терранова — между ирландцами и его бывшими сотоварищами со 116-й улицы был заключен мир. Само собой, в результате Валачи «соскочил с крюка», но через несколько дней он предстал перед судом по делу об ограблении, в котором полиция выследила его машину. Он был осужден и отправлен назад в тюрьму Синг-Синг отбывать не только новый срок, но и остаток прежнего — всего три года и восемь месяцев.

Прибытие Валачи в тюрьму стало чем-то вроде воссоединения со старыми товарищами после долгой разлуки. «Это был мой второй срок, — рассказывает Валачи. — Я был знаком с большинством заключенных, и прежде всего они хотели знать, на сколько я загремел. Вы должны понять, что все мои друзья в Синг-Синг были итальянцами, поэтому я очень удивился, что они рады меня видеть и не держат на меня зла из-за ирландцев». Но, как оказалось, эта идиллия была недолгой.

Сижу я в тюрьме Синг-Синг, все, вроде, в порядке, и тут читаю в газете, что шлепнули Фрэнка ла Плюма, итальянца, который был в ирландской шайке. Его пристрелили с утра пораньше, когда он спокойно сидел на крылечке. Как я ни прикидывал, ничего не мог понять. Так что оставалось только удивляться. И тут привезли одного из наших ребят, Голландца Хоги, которого засадили на двадцать лет. Он ранил полицейского, и его самого ранили — так оно всегда и бывает, если лезть везде со стволами. Я пошел навестить его в тюремную больницу и поговорить о былых временах. Я говорю: «Надо было тебе меня слушать. Пит Хесслер уже в отделении смертников».

«Знаю, — говорит он, — ты прав, Джо». И тут Голландец говорит мне такое, что я даже поверить не могу. «Они тебя продали, — рассказывает он. — Заключили мир на том условии, что ты и Фрэнк должны умереть. Все устроил Чиро Терранова». Голландец велел мне быть начеку. Если уж они кокнули одного, говорит, то и второго должны, то есть меня. Но я думал, что в тюрьме буду в безопасности.

Сразу после этого мою я пол в спальном помещении с Куколкой. Его настоящее имя Кармине Клементи, но звали его Куколкой, потому что был он очень симпатичный парень, голубоглазый со светло-каштановыми волосами. В те дни были две певицы — сестры Долли (Куколки), крупные такие девицы, и нас в тюрьме тоже так звали, потому что мы все время ходили вместе. Ну вот, Куколка на минутку отлучился, а еще один парень, который помогал нам мыть пол — звали его Анджело, — был в туалете.

Слышу, стучат в дверь, и заходит парнишка по имени Пит ля Темпа и говорит, что ему надо кое-что достать из-под кровати. Я даже и в голову это не взял. Этого ля Темпа я знал. Он попал в тюрьму после меня, но мы с ним особо не общались, но я его впустил, а сам продолжаю орудовать тряпкой.

И тут чувствую, что меня как бы кто-то ужалил — точнее это не могу описать — под левую руку. Оборачиваюсь и вижу этого ля Темпа с ножом в руке. Анджело уже вышел из туалета, стоит и глаза у него чуть ли не выкатились. Он пытался мне сказать, что меня порезали, но так заикался, что я ничего не мог разобрать. Я приложил руку туда, где он показывал, и почувствовал, что рука вроде уходит внутрь. Потом я увидел лужу крови. Я, конечно, пошел на ля Темпа, а он заорал, что я сильно порезан, думая, что я от него отстану и займусь своей раной. Но я не остановился, а шел и шел, а потом врезал ему пару раз по морде. Он был меньше меня, и я бы задавил его голыми руками, но тут колени у меня подкосились, и он убежал.

Может, через минуту пришел Куколка. Приди он пораньше, ля Темпа бы не уйти. Я лежу на полу, а кровища все течет. Меня спасло тогда то, что больница была этажом выше. Куколка отнес меня туда на руках. Он сказал: «Не волнуйся, я этого гада достану». В больнице меня все спрашивали: «Кто тебя порезал, Джо? Кто тебя порезал?»

Я сказал, что не знаю.

Когда меня кончили зашивать, у меня было 38 швов, начиная от области сердца и до середины спины. Рубец остался до сих пор.

Через несколько дней после этого происшествия ля Темпа, явно опасаясь мести Валачи, обратился к администрации тюрьмы с просьбой перевести его в другое исправительное учреждение, и просьба его была удовлетворена. До конца срока больше покушений на жизнь Валачи не было. В тюремной школе он наконец закончил седьмой класс, научился читать, и хоть и коряво, но писать.

Однако ничто в тюрьме не впечатлило Валачи больше, чем несколько бесед с ветераном преступного мира Аллессандро Воллеро, который был одним из первопроходцев итальянской мафии в Бруклине, а теперь отбывал пожизненное заключение за убийство. Особенно привлекало Валачи в нем то, что его жертвой был родной брат Чиро Терранова. От Воллеро Валачи получил некоторое представление о неистребимой ненависти, существовавшей в те годы в итальянском преступном мире между сицилийцами и неаполитанцами [10]. Воллеро сказал Валачи: «Есть одна вещь, о которой мы, неаполитанцы, не должны забывать. Если ты дружишь на протяжении двадцати лет с сицилийцем, и повздоришь с другим сицилийцем, твой друг-сицилиец повернется против тебя. Другими словами, верить им никогда нельзя. Перед выходом на свободу заходи поговорить, и я направлю тебя к одному неаполитанцу. Его зовут Капоне. Он вообще из Бруклина, но теперь живет в Чикаго».

От Воллеро Валачи также услышал намеки на существование некоего тайного преступного сообщества, которое однажды предстанет перед ним как «Коза ностра». Однако когда Валачи попробовал узнать подробности, Воллеро просто сказал: «Не спеши, парень. В свое время узнаешь все, что тебе полагается. Я не имею права тебе рассказывать».

Второй срок Валачи в тюрьме Синг-Синг истек 15 июня 1928 года. По его мнению, он провел там время совсем не даром. «Я вернулся домой, — говорил он, — грамотным человеком. В школе я особенно не напрягался, но по крайней мере мог слегка читать и даже понимал, что читаю. До того, как я во второй раз попал в Синг-Синг, я с трудом разбирал уличные вывески. Но самое главное, что я научился там жизни. Что это такое, можно объяснять целый день. Это всего навсего изучение человеческой натуры в другом мире, а Синг-Синг, поверьте мне, это и есть другой мир».

Немедленно после освобождения у Валачи снова возникли проблемы. Вернуться к ирландцам он не мог, даже если бы захотел. Материализовались все его опасения по поводу их зверских методов работы: из семи членов шайки один повесился в тюрьме, другой просто исчез, третий попал на электрический стул за убийство полицейского, четвертый, Фрэнк Ла Плюма, был убит по приказу Терранова, а двое оставшихся поубивали друг друга в пьяной драке. В живых остались только сидевший в тюрьме Синг-Синг Голландец Хоги и сам Валачи.

Он мог бы отправиться в Чикаго, как ему предлагал Воллеро, и работать на Капоне, но ему не улыбалось покидать хорошо знакомый Восточный Гарлем. Однако в этом случае жизненно важным для него вопросом было утрясти все дела с Чиро Терранова, Винсентом Рао и остальными членами шайки со 116-й улицы. Определенные надежды на это у него были. Вскоре после покушения на его жизнь в Синг-Синг попал его друг Редкозубый, осужденный за грабеж, и Валачи обратился к нему за советом. «По-моему, тебе не стоит беспокоиться, — сказал Редкозубый. — Как ты знаешь, время лечит. Прикинься дурачком и какое-то время не высовывайся. Многие считают, что ты пострадал ни за что».

Помня об этом, Валачи вышел на Фрэнка Ливорси, шофера и телохранителя Терранова. Валачи передал ему слова Редкозубого и добавил: «Я только что вышел. Попробуй узнать, какой у меня расклад».

Через несколько дней Ливорси докладывал: «Не лезь в чужие дела, и тебя никто не тронет. На тебя никто зла не держит. Что было, то прошло».

Однако это было далеко не приглашение присоединиться к его бывшим дружкам со 116-й улицы, многие из которых занялись рэкетом [11]. «Иными словами, — отмечает Валачи, — они бросили воровство. Организовались в группы. Но меня к себе не брали, поэтому я точно не знал, чем они занимаются. Я был вынужден выбираться сам по себе. Ну, я и подумал, чему быть, того не миновать».

Оставленный на произвол судьбы Валачи вернулся к хорошо знакомому ему делу — грабежу и сколотил для этого шайку из шести итальянцев. Они работали две-три ночи в неделю, и их общий «навар» составлял примерно 1500 долларов в неделю. «После дележа оставалось немного, — говорит Валачи, — но мы оставались на плаву, а большего мне и не надо было».

В начале 1929 года из тюрьмы вернулся Редкозубый. «Редкозубый, — рассказывает Валачи, — был для меня вроде школьного учителя по предмету «уголовщина». Валачи в нем нравилось все — дорогие костюмы, внешний вид, «крутость», поэтому он и попросил Редкозубого помочь ему поправить дела. «Я знал, что Редкозубый в команде, — говорит Валачи. — Когда я спросил его, как мне тоже туда попасть, он велел подождать. Велел сидеть тихо и не пропадать, а со временем все, мол, образуется».

Вдохновленный обещанием Редкозубого вовлечь его в рэкет, Валачи продолжал свои налеты, а тем временем денежные затруднения усилились. Он снял отдельную квартиру рядом с родительской. Для родителей Валачи был единственным источником существования, потому что его старший брат, патологический одиночка, был к тому времени приговорен к пожизненному заключению за участие в четырех вооруженных грабежах.

Потом умер отец. Однажды среди бела дня он обнаружил его в своей квартире в подавленном состоянии и щедро выделил 10 долларов на вино. К тому времени, когда Редкозубый зашел за Валачи, чтобы вместе отправиться в город развлекаться, старик уже отключился на полу. Приятели, смеясь, переложили его на кровать и ушли. Вернувшись вечером домой, Валачи увидел отца лежащим в точно таком же положении, только вокруг рта застыла какая-то подозрительная пена. Перепугавшись до смерти, он сделал немыслимое — побежал к участковому полицейскому и попросил его вызвать скорую помощь. Но было поздно. Отец не смог выйти из алкогольной комы и скончался в возрасте 52 лет.

Появилась у Валачи и его первая любовница, официантка, которую он называл просто Мэй — «Какого черта, она ведь замужем». Она работала в дансинг-холле на 125-й улице под названием «Радужные сады». «Это была моя первая постоянная девушка, — говорит Валачи. — Она была еврейкой, но мне на это было наплевать. Она была прехорошенькая, да и подругой была что надо. Как сейчас помню, она носила двенадцатый размер, поэтому когда мы залезали в швейные мастерские, я всегда оставлял для нее несколько платьев.»

Совсем неожиданно они стали вести совместное хозяйство. Молодой Валачи гулял с Мэй месяца полтора, когда она вдруг сообщила ему, что подобрала для них квартирку в Бронксе и уже заказала мебель. Он предпринял слабую попытку уклониться, заявив, что не имеет постоянного дохода, однако Мэй на это по всем правилам возразила, что с работы она уходить не будет. «Ну, я и согласился, — вспоминает Валачи. — Я подумал, что если у нас не сладится, она всегда может вернуться к матери».

Близость с Мэй и смерть отца в совокупности помогли Валачи сгладить натянутые отношения с итальянскими гангстерами, которые образовались в результате сотрудничества с ирландцами. Лучшей подругой Мэй была любовница Фрэнка Ливорси, поспособствовавшего Валачи утрясти конфликт после освобождения. А когда эти две парочки начали регулярно проводить вместе вечера на квартире в Бронксе, Ливорси даже повел разговор о том, чтобы полностью уладить отношения с Чиро Терранова. По поводу этой перспективы у Валачи был целый ряд сомнений, прежде всего потому что он ненавидел Чиро больше всех на свете.

Смерть отца также помогла Валачи восстановить дружбу со старыми приятелями. Некоторые из них пришли на похороны отдать дань уважения покойному, а после похорон уже многие начали его сердечно приветствовать на улице. И вот вскоре после этого произошла судьбоносная встреча.

Через какого-нибудь одного парня, как это бывает, всегда знакомишься еще с кем-нибудь. И вот Редкозубый представляет меня Бобби Дойлу. Его настоящее имя было Джироламо Сантуччи. Был он когда-то боксером и выступал под именем Бобби Дойл. В те времена многие боксеры-итальянцы выступали под ирландскими именами, наверное, потому что их легче произносить. То, что Бобби Дойл бывший боксер, было видно по его разбитому носу. Он был очень вежлив, говорил медленно, к делу подходил издалека. Один раз он меня спрашивает: «Как твои ребята, с которыми ты воруешь?» и все такое прочее. Потом спрашивает, могу ли я срочно собрать шесть-семь надежных парней. Я отвечаю: «Могу собрать дюжину». Потом он спрашивает, какие у меня отношения с Фрэнком, имея в виду Фрэнка Ливорси. Я отвечаю: «Самые наилучшие. Это ведь он помог мне утрясти дела, когда я вышел на свободу. Меня тогда никто не тронул. А что?»

«Да, ничего, — говорит он. — Просто хотел узнать». Но по тому, как он говорил, я понял, что он о Фрэнке не слишком высокого мнения.

Я, конечно, иду к Редкозубому и говорю, что расклад мне не нравится. А сам все время думаю о том, что мне рассказывал в тюрьме Алессандро Воллеро о сицилийцах и неаполитанцах, а Бобби Дойл — сицилиец. Но Редкозубый говорит: «Ты спятил. Теперь все по-другому. Вся эта вражда в прошлом!» Другими словами, он говорит, что все теперь заодно.

Вообще-то, Алессандро был по-своему прав, но я тогда этого не знал. В душе они по-прежнему враги, только не показывали этого. Они, как и раньше, «любили» друг друга, но в отличие от времен Воллеро скрывали. Я говорю Редкозубому: «Не знаю, куда я лезу. Похоже, только я встану на чью-нибудь сторону, как сразу становлюсь лишним. Помнишь ирландцев?» Редкозубый говорит: «Если бы я был тогда рядом, у тебя не было бы неприятностей. Бобби Дойл и я за тебя ручаемся. Больше тебе ничего знать не надо».

Черт его знает, что происходит. Проходит еще время, и неожиданно Бобби велит мне повидать Тома Гальяно. Я знаю, что это бугор, но не знаю, где и у кого. Такой здоровый высокий парень, немного лысоват. Выглядел он как бизнесмен, да еще и занимался строительством. Впервые я встретил его здесь на 116-й улице через одного вышибалу. Мы с Ники Падовано, который был в моей шайке, однажды отделали пару профсоюзников, потому что те вставляли ему палки в колеса. Я ему понравился за то, что отказался от денег. Я не взял, потому что хотел, чтобы меня считали другом. Искал тогда людей, которые помогут бросить воровство, а за деньги друзей не найдешь. Надо, чтобы тебя считали достойным человеком.

Встречаюсь я с Томом Гальяно, а он говорит: «Пахнет дракой, и я уверен, что замешаны здесь те, кого ты не любишь», Спрашиваю: «Кто замешан?» А он и отвечает, что ребята вроде Чиро Терранова. Больше мне ничего не надо, и я говорю: «Записываюсь.» Он говорит, что один к миллиону, что у нас ничего не выйдет, но если выйдет, то дела пойдут, как по маслу. Потом прямо спрашивает, буду ли я стрелять, если меня попросят. «А вы для меня такое сделаете?» — спрашиваю. Он говорит, да. И я говорю, да. Вот и весь разговор.

Я так и не понимаю, куда впутался. Но с воровством пора завязывать. Дела-то все хуже. Пошел разговор о радиосвязи для полицейских автомобилей. Светофоры теперь работают всю ночь, а это тоже против меня. Например, гонится за мной легавый, проезжаю на красный, сразу меня замечает, а там еще легавые. Жуть!

Понятное дело, если я против Чиро Терранова, то и против своего друга Фрэнка Ливорси. А через пару дней получаю от Бобби Дойла первый «контракт» на убийство Фрэнка. Я говорю: «Не буду». Бегу к Редкозубому, рассказываю, какие мы с Фрэнком кореша. Редкозубый говорит, что утрясет все с Бобби. Встречаемся втроем в «Радужных садах», и Редкозубый объясняет расклад насчет Фрэнка Ливорси и что я не хочу этого делать. Через некоторое время Бобби Дойл говорит, что все понимает, но отводит Редкозубого в сторону, чтобы я не слышал, о чем они толкуют. Мне это не нравится, и когда Редкозубый вернулся, я ему так и сказал. Редкозубый говорит: «Не волнуйся. Бобби просто боится, что ты все выложишь Фрэнку. Я за тебя поручился».

Но Фрэнку я просто должен был дать знать. Поэтому говорю ему, что если я когда-нибудь съеду с квартиры в Бронксе, значит, на меня вышли. Он знал, что это такое, так что когда Редкозубый нацелился на Фрэнка, я сменил квартиру. Если нам доводилось потом встречаться на улице во время всей этой заварухи, мы махали друг другу рукой и расходились.

Я не собирался продавать друзей.

Вся «нависшая опасность», как впоследствии осознал Балачи, заключалась в необычайной активности преступного мира Италии в 1930 году, получившей название Кастелламмарской войны. В то время как блюстители Закона понимали ее историческую значимость, они ни в коей мере не владели полной картиной того, что в действительности происходило. Валачи долго воспроизводил подробности. Это был увлекательный экскурс в мир варварства, алчности и предательского обмана, которые все еще и сегодня характерны для деятельности «Коза ностры», несмотря на ее возрастающие изощренность и восхваляемую сплоченность.

Организованный преступный мир Италии в действительности не стал национальной силой до 1920 года. Естественно, что введение сухого закона в США явилось катализатором. В дополнение к таким древним и испытанным видам бизнеса, как проституция и спекуляция, теперь появился новый нелегальный продукт, за которым охотились миллионы американцев, — спиртное. А оно приносило преступникам богатство и уважение сверх всякой меры, в результате большинство американцев стало участвовать в этом деле. Весь преступный мир, монополизованный в те времена ирландцами, евреями и, в меньшей степени, поляками, получал барыши на запретной зоне. Однако, в первую очередь, для итальянских преступников это стало шансом наконец-то развернуться по-настоящему. Контрабанда спиртными напитками явилась тем самым делом, в котором они разбирались. В течение многих лет, вне зависимости от отсутствия или наличия запретов, тысячи самогонщиков-надомников занимались своим ремеслом в похожих на гетто городских квартирах, которые итальянцы-иммигранты, как до них и другие этнические группы, создавали после появления в этой стране. Таким образом, у них было бурное начало на безграничном желающем утолить жажду рынке, который открылся перед ними и который с этого момента они не уступили никому.

В конце десятилетия, несмотря на поднятую в последнее время шумиху вокруг Альфонсо (Меченый Эл) Капоне, ничем не приметный, коренастый, небольшого роста человек по имени Джузеппе (Джо Хозяин) Массерия проявил себя как самая влиятельная фигура в итальянском преступном мире. К его окружению, помимо Капоне, принадлежала внушающая трепетное благоговение группа имевших большое будущее участников криминального объединения, включая Чарли (Счастливчик) Лючиано, Вито (Дон Вито) Дженовезе, Вильяма (Вилли Мур) Моретти, Джозефа (Джо Красавчик) Дото и Франческо (Фрэнк Костелло) Кастилья.

Однако таким же могущественным, каким являлся Массерия, был целый ряд враждующих группировок, которые впоследствии превратились в «Коза ностру», а высшим проявлением традиционных разногласий, существовавших между сицилийцами и неаполитанцами, явилось то, что организация была раздроблена теми, кто объединялся по признаку принадлежности к определенной местности или региону на Сицилии или в Южной Италии, оттуда они иммигрировали. Ни одна из них не была столь представительной, столь обособленной, как кастелламмарская, группа людей из сицилийского города Кастелламмаре дель Гольфо и его окрестностей, которая обосновалась в Америке в Чикаго. Даже будучи столь разбросанными, они остались прочно связанными со своим шефом Сальваторе Маранзано в Нью-Йорке.

В 1930 году, стремясь к абсолютному превосходству в итальянском преступном мире, Джо Хозяин собирался устранить Маранзано, как и другие силы кастелламмарцев, также как Джозеф (Джо Банан) Бонанно и Джозеф Профачи в Бруклине, Стефано Магаддино в Буффало и Джозеф Айелло в Чикаго. И, по всей вероятности, ему бы это удалось, если бы он не совершил роковую тактическую ошибку.

Но в то же самое время, когда он действовал против кастелламмарцев, Массерия пытался оказать давление на одного из своих собственных руководителей преступной группы, Гаэтано Рейна, на дочери которого намеревался жениться Валачи и который впоследствии контролировал большую часть снабжения Нью-Йорка льдом, что было сверхприбыльным делом во времена, пока не появились электрические холодильники. Когда Рейна отказался подчиниться, Массерия убил его.

(В документах полиции Нью-Йорка содержится запись о том, что 26 февраля 1930 года в 8 часов 10 минут вечера Гаэтано (Том) Рейна, мужского пола, белый, сорока лет, проживавший в Бронксе на Рошамбо авеню, 3183, при выходе из дома номер 1522 на Шеридан авеню был обстрелян и убит неизвестным мужчиной, который стрелял в Рейна из двух стволов своего обреза, что явилось причиной смерти).

Убийца Рейна, видимо, объединил свою группу с силами Маранзано для борьбы против Джо Хозяина Массерия. Это также непосредственно способствовало вступлению Валачи в ряды «Коза Ностры». Массерия заменил Рейна напрямую подчиненным себе человеком по имени Джозеф Пинцоло. В то время как старые «лейтенанты» Рейна, среди которых были Том Гальяно, Томас Люччезе и Доминик (Редкозубый) Петрилли, внешне признав назначение Пинцолло, в тайне же они замышляли его устранение.

— В этот период, — говорит Валачи, — мне ничего не было об этом известно, однако идея заключалась в том, чтобы ввести в группу новых подобных мне членов, на содействие которых они могли бы рассчитывать. Все, что мне известно, так это то, что однажды ко мне подошел Редкозубый и сказал, что я должен встретиться с этим Джо Пинцоло, который является новым руководителем группы. Редкозубый сообщил, что он хочет со мной познакомиться.

Валачи испытывал постоянную антипатию к Пинцолло. Он характеризовал его как уродливого «грязнулю» — обычное определение «Коза Ностры» для пожилых членов, родившихся не в Соединенных Штатах, с густыми, спутанными, свисающими, закрученными на концах усами и распространяемым вокруг себя неприятным запахом. Ситуация не предвещала ничего особенного, когда Пинцоло сказал ему: «Привет, я слышал, тебе известны все девчонки в ресторане «Рэйнбой Гарденс». Пригласи нескольких из них».

Валачи, взбешенный тем, что ему была предложена роль, как он ее называл, сводни, направился к телефонной будке, намереваясь позвонить. Приблизительно через минуту подошел Редкозубый и спросил: «Заказываешь девиц?» «Ты что, сошел с ума? — отпарировал Валачи. — Взбесился, что ли? Я уважаю этих девиц. Если они прибудут сюда и увидят этого выродка, они упадут в обморок. Если это тот сорт людей, с которыми мы имеем дела, то я немедленно выхожу из игры».

«Заткнись, — прошептал Редкозубый. — Этот парень должен умереть. Он из той же категории многих других парней, от которых мы собираемся отделаться». Валачи возвратился к Пинцоло и объяснил ему, что в «Рейнбой Гарденс» все очень заняты, и ни одна из девиц не может покинуть ресторан. Тогда Пинцоло попросил Валачи отвезти его в гостиницу в центральной части города. Это было в последний раз, когда Валачи видел его.

(Согласно документам полиции Нью-Йорка, около 9 часов вечера 9 сентября 1930 года тело Джозефа Пинцоло найдено на полу в помещении номер 1007 в здании Брокко по адресу: Бродвей, 1487, Нью-Йорк. Помещение номер 1007 принадлежало компании по импорту сухофруктов из Калифорнии и было арендовано неким Томасом Люччезе. Причина смерти: раны от огнестрельного оружия в левой стороне груди и в затылке).

Хотя Лючеззе подозревался в этом убийстве, обвинение фактически было отклонено. Настоящим убийцей, по словам Валачи, был Бобби Доил. «Мне крупно повезло, — привел он слова Дойла, сказавшего: — Он был в помещении один».

Сальваторе Маранзано и его кастелламмарцы должны были нанести ответный удар Массерия. В качестве своей цели они избрали безжалостного исполнителя поручений Маразано Питера Морелло по прозвищу Клешня. Его убийцей, как впоследствии стало известно Валачи, был проживающий в Чикаго «стрелок», которого Валачи знал исключительно в качестве «Палача из Чикаго»: он выглядел как студент колледжа и традиционно носил свой автомат в футляре из-под скрипки. «Палач поведал мне, — вспоминал Валачи, — что этот Морелло был очень живучий. Он сказал, что он стал метаться по офису, и «Палачу» пришлось выстрелить несколько раз, прежде чем он упал. Он рассказал также, что в здании находился еще какой-то парень, так что пришлось убирать заодно и его».

(В деле номер 1226 полицейского участка 23 Нью-Йорка зафиксировано, что около 3 часов 30 минут пополудни 15 августа 1930 года Пьетро Морелло, проживающий в Нью-Джерси, Палисейде, Аркэдиан Вэй, 1115, 50 лет, был обстрелян и убит в своем офисе в восточной части Нью-Йорка на 116-й улице, 362, неизвестным лицом. Причина смерти: множественные огнестрельные раны. Убит был также посетитель оффиса, некто Джузеппе Париано).

Два предательских убийства — людьми Маранзано и приверженцами Рейна, возглавляемыми ныне Томом Гальяно, были осуществлены независимо друг от друга. «Они объяснили мне это, — сказал Валачи, — так: когда Морелло получил свое, люди Гальяно знали, что это не их рук дело. Потому, естественно, они вычислили кого-то еще, кто причастен к делу Джо Хозяина. Впоследствии они решили, что это явилось деянием Сальваторе Маранзано». Данное обстоятельство свело обе соперничающие группировки воедино под общий патронаж Маранзано. Для скрепления своего союза против Массерия, еще не подозревавшего об объединении, они договорились вместе убрать ближайшее окружение Массерия. Впервые Валачи был вовлечен в дело, и он живо вспомнил подробности:

«В то время я был только «предложен», что означало, что я был на пути приобретения членства, но пока еще не являлся таковым. Другими словами, они присматривались ко мне, с тем, чтобы узнать, что я собой представляю. Они предложили мне снять квартиру на Пелхэм Парквэй, поскольку выяснили, что это был адрес одного из парней Массерия. Его имя было трудно произносимым — Ферриньо. Они хотели, чтобы я снял квартиру, поскольку те, другие парни, не догадывались о том, кем я был на самом деле. Теперь мне самому прежде всего хотелось узнать, собираются ли они застрелить этого Ферриньо из квартиры. Они сказали мне, что нет, это необходимо для того, чтобы засечь его, и что они хотят стрелять в него из автомобиля, а я буду за рулем.

Итак, я покинул жилье, которое делил с Мэй. Я взял с собой мебель, за исключением одного из спальных гарнитуров, а у нас было здесь две спальни, одну из которых я оставил Мэй, поскольку знал, что ей не нравится обстановка в спальне ее матери.

Я поселился в квартире на Пелхэм Парквэй. Она находилась на третьем этаже. Окна выходили во двор, а на другом конце двора расположен вход в квартиру Ферриньо. Таким образом, мы могли видеть его входящим в квартиру и выходящим из нее. Одного из парней, который время от времени появлялся в моей квартире, звали Джо Профачи, и он рассказывал довольно много о той истории, которая происходила. Он сообщил мне, как Маранзано и Гальяно вложили по 150 тысяч долларов каждый в войну против Джо Хозяина. Кроме того, он сказал, что нам причиталось по 5 тысяч долларов в неделю от Стива Магаддино из Буффало и 5 тысяч долларов от Джо Айелло в Чикаго и кое-что еще, о чем я уже забыл. Однажды он пришел ко мне с кислым лицом и известил: «У нас нет больше денег из Чикаго. Капоне убрал Айелло».

(Запись в документах полиции Чикаго от 23 октября 1930 года гласит, что Джозеф Айелло, 39 лет; итальянец, женат, руководитель гангстерской группировки, был убит из автомата перед зданием номер 205 по кличке Престо с тем, чтобы сесть в такси. Огонь по нему был открыт из автоматического «гнезда», находившегося на противоположной стороне улицы по адресу Колмар авеню, 202, а когда он попытался скрыться за углом дома Престо, он был скошен огнем из второго «гнезда» в окне дома номер 4518 по Вестэнд авеню).

Мы находились в этой квартире уже около месяца, а Ферриньо все не появлялся. Я начал было ломать голову, где его черт носит, но мне объяснили, что это лишь один из его адресов, и нам остается только ждать. Приблизительно неделю спустя, получив столь «определенные» разъяснения, я сидел в своей квартире вместе с Палачом из Чикаго. Влетели двое парней и сообщили, что Ферриньо находится перед домом и сидит на скамейке в скверике, который проходит вдоль улицы. Они сказали, что настал тот час, и мне нужно вести автомашину. Мы все поднялись и сели в автомашину. Но мне не понравился план действий. Нам нужно было проследовать вплотную мимо портье, который меня знал, поскольку я постоянно входил в здание и покидал его. «Хорошо, — сказал я Палачу. — Я поведу машину, но если вы увидите, что портье приветствует меня, уберите свое оружие. А если этого не произойдет, я быстро проскочу мимо. Я не хотел бы оказаться в тюрьме из-за этого».

— Какая муха тебя укусила? — спросил Палач. — Ты не в своем уме?

— Меня не волнует, как меня накажут, — ответил я. — Я излагаю свои ощущения.

Палач, который был настоящим снайпером, использовал на этот раз ружье. Он только взялся за ствол, как вдруг портье помахал мне рукой и я в ответ приветствовал его. Да, Палач был прекрасным малым, он опустил ружье. Теперь я мог нажить кучу неприятностей. Однако когда Палач пошел проведать старика Маранзано, и сообщил ему, что произошло, я только тогда осознал, что я сделал. Палач возвратился и сообщил всем, что старик на моей стороне, и нечего морочить голову.

Это случилось несколькими днями позже, когда я был где-то вместе с Палачом и он высадил меня из машины на углу Пелхэм Парквэй перед домом, где была расположена квартира. Палач уехал, но подкатил другой автомобиль и остановился рядом со мной. В то время у нас были все возможные фотографии Массерия с тем, чтобы опознать его даже на случай, если его ни разу не видели. Итак, к моему изумлению, я увидел, как Массерия выходит из машины, и сразу узнал его. Тот самый Ферриньо был с ним. Они оглядели меня, как мне показалось, весьма подозрительно. Следует учесть, что по соседству проживают только евреи, им должно было броситься в глаза, что я не еврей. Я пошел к зданию, они последовали за мной. Во дворе я повернул направо, чтобы попасть в свою квартиру, причем я знал, что они должны пойти налево к квартире Ферриньо. Однако они двинулись вслед за мной к моему подъезду. Я вошел в лифт, они сели вместе со мной. Тогда я спросил, на каком этаже они хотели бы выйти. В ответ послышалось: «Нажимайте на свою кнопку».

Так как я проживал на третьем этаже, то я нажал на кнопку шестого этажа с тем, чтобы попытаться отделаться от них. Поднимаясь на лифте, мы находились в кабине лицом к лицу. Я стоял, прислонившись спиной к одной стенке лифта, а они — прислонившись к противоположной. Никто не произнес ни слова. Когда мы поднялись на шестой этаж, я вышел из лифта, своим видом демонстрируя безразличие ко всему на свете. Как только двери лифта закрылись, а они остались внутри в кабине, я стремглав спустился на третий этаж, восклицая: «Джо Хозяин, Джо Хозяин! Я только что видел его».

Они сказали, что это невозможно, чтобы я видел обоих. Во время нашего разговора один из парней, который смотрел в окно, заметил Массерия, пересекающего двор из одного конца в другой. Он воскликнул: «Бог ты мой, он прав! Это он вместе с Ферриньо. Они идут на квартиру».

В этот вечер я пожалел, что сказал о том, что видел Массерия. Они все единодушно решили стрелять в него из моей квартиры. Раньше они не собирались этого делать. Я разложил свои вещи по всей квартире, фотографии и все остальное. По плану мы намеревались убить его на улице, а не стрелять из квартиры. Теперь я убеждал Палача в необходимости сделать вид, что они его не видят. Я не помню, что я ему еще говорил. Он сказал: «Все это очень важно, Джо. Послушай, если сегодня он не выйдет, завтра мы снимем новую квартиру».

Я был настолько взволнован, что они решили дать мне поручение следить за лифтом. Я надеялся и молил о том, чтобы он не покидал квартиры в этот вечер. И он не сделал этого. Но значительное число его людей, возможно человек двадцать, входило в дом. Видимо, у них проходила какая-то важная встреча. Ох, как я был счастлив.

На следующий день по просьбе Валачи была арендована квартира на первом этаже. Новый план заключался в том, чтобы дождаться появления Массерия во дворе, и когда он будет проходить перед окнами новой квартиры, убить его выстрелами из ружей. В полдень встреча в квартире Ферриньо была завершена, участники покидали дом по двое. Но даже после того, как большая часть участников встречи разъехалась, Массерия все еще не показывал своего носа; впоследствии удалось понять, что Массерия дожидался момента, когда мог покинуть это место последним. В тот момент, когда нужная цель — Ферриньо — появился во дворе вместе с другим «лейтенантом» Массерия, замаскировавшиеся убийцы решили, что это была возможность, которую нельзя было упустить. Как рассказал Валачи, стреляли Палач из Чикаго, Джироламо (Бобби Дойл) Сантуччи и Ник (Ник Ворюга) Капуцци. Все трое стреляли из двенадцатизарядных ружей. Затем они исчезли в разные стороны. Валачи вспомнил, что после этого Палач был остановлен полицейским через квартал от места происшествия. Палач ему сказал, что стрельба произошла ниже по улице. Полицейский направился в ту сторону, а Палач, естественно, в другую.

(В документах полиции Нью-Йорка зафиксировано, что 5 ноября 1930 года в 14 часов 45 минут Стивен Ферриньо, известный также как Самуэль Ферриньо, и Алфред Минео, выходя из квартиры Ферриньо по адресу Пелхэм Парквей, 759, были застрелены в восточной части двора неизвестными лицами, занимавшими квартиру С-1 по адресу Пелхэм Парквей, 760. Стрельба велась из квартиры на первом этаже через закрытые окна. Было обнаружено три ружья).

Через день после убийства Валачи решил, что настало время наконец-то посетить своего брата Энтони в тюрьме Даннемора в северной части Нью-Йорка. Валачи хотел взять с собой Мэй, которую за последние несколько недель почти не видел. Но она лежала в постели из-за сильной простуды, и ему пришлось поехать одному. То короткое время, которое он провел с братом, было не слишком приятным. «Уже было заметно, что у него не все в порядке с головой, — сказал Валачи. — Я ни слова не сказал ему о том, чем я занимался. Он бы ничего не понял. Единственное, о чем он говорил, так это о том, насколько я виноват во всех его неприятностях. Я даже не знаю, почему. Естественно, я чувствовал себя прескверно, но что я мог поделать? Единственное, что мне оставалось, так это возвратиться в Нью-Йорк».

Вернувшись с некоторой тоской в дом на Пелхэм Парквэй, он узнал от портье, что в его отсутствие «кое-что» произошло. Когда Валачи «с естественным любопытством» спросил, что же случилось, портье рассказал в подробностях об убийстве Ферриньо и Минео и сообщил, что полиция обследовала весь дом. «Я им сказал, что вы — новый жилец и находитесь в отъезде. Они попросили меня поставить вас в известность, когда вы возвратитесь, что вам необходимо зайти в полицейский участок. Вы знаете, господин Валачи, все это ужасно. Многие жильцы съехали из-за того, что произошло».

— Да-а-а, — произнес Валачи, — могу себе представить. Я тоже полагаю, что мне следовало бы уехать отсюда. Такие дела создают плохую славу этому месту. Ладно, не надо терять голову. Я схожу в полицию, только вряд ли я смогу им чем-нибудь помочь.

Валачи сразу же позвонил в транспортную компанию и сделал заказ на перевозку своего имущества в хранилище. Затем он побродил по Лексингтон авеню в Гарлеме, надеясь встретить кого-нибудь из друзей. Но никто не попадался. Неожиданно рядом с ним раздался визг тормозов автомобиля. За рулем сидел человек Гальяно — Фрэнк (Чик-99) Кэллас, который интенсивно жестикулировал, приглашая его сесть в машину.

— Христос, с тобой, — сказал Кэллас. — Ты с ума сошел, прогуливаясь подобным образом? Мы на прицеле. Джо Хозяин охотится за нами после этого дела на Пелхэм Парквэй. Я удивляюсь, как тебе удалось остаться в живых до сих пор.

— Бог ты мой, — пробормотал Валачи, — а я тут болтаюсь как ни в чем не бывало. Я ничего не знал об этом. Я навещал своего брата в Даннемора.

— Да, — сказал Кэллас, — поставь свечку. Ты оказался счастливчиком.

Кэллас затем отвез Валачи на квартиру в Бронксе, где находились два парня из его бывшей воровской шайки образца 1929 года — Ник Падовано и Сальваторе (Сэлли Шилдс) Шиллитани, которых он рекомендовал Гальяно для участия в борьбе против Массерия.

— Не дергайся, — сказал Кэллас. — В надежном месте ты должен встретиться с остальными нашими парнями. Я сообщу тебе, когда это будет.

Наступил момент принятия Валачи в «Коза Ностру». Через два дня за ними приехал Кэллас.

Я настолько волновался, ожидая его, что даже не пытался позвонить Мэй, чтобы узнать, как она себя чувствует.

Чик сказал: «Готовься. Мы должны поехать в одно место в девяноста милях отсюда». Дорогу он знал и все время вел машину сам. Вместе со мной были Сэлли и Никки. Мы несколько нервничали, а потому в основном молчали. Мы приблизительно представляли себе, что должно было произойти.

Я не знал, куда мы попали, дом, однако, был построен в так называемом колониальном стиле. Во всяком случае, это был двухэтажный дом, выкрашенный в белый цвет, и находился он в пригородной местности. Мне не было известно, кому принадлежал этот дом. Чего не знаю, того не знаю. Был вечер, и я не обнаружил поблизости других домов. Помню, что когда мы вошли внутрь, Чик провел нас в небольшое помещение справа. Вошли «Доктор» — это все, что мне известно о нем, — он был с нами некоторое время в квартире на Пелхэм Парквэй, — и Громила из Чикаго и начали с нами болтать о том, о сем. Затем я, Сэлли и Никки остались одни. Через некоторое время какой-то парень, я забыл, кто именно, появился в дверях. Он помахал мне рукой и сказал: «Джо, пошли».

Я последовал за ним в другую комнату, которая оказалась весьма просторной. В ней почти не было мебели, кроме стола посередине, вокруг которого стояли стулья. Размеры стола составляли приблизительно пять футов в ширину и тридцать футов в длину. Сегодня я уже не могу сказать, был ли это один монолитный стол или несколько столов были составлены вместе, поскольку он был накрыт белым полотном. Стол был приготовлен для трапезы, стояли тарелки, бокалы и все прочее.

Около сорока человек сидели за столом, и, когда я вошел, все встали. Кастелламмарцы и люди Тома Гальяно находились здесь все вместе, так как представляли собой единое целое. Всех их я не помню. Здесь присутствовал Томми Браун, настоящее имя которого Томми Люччезе, я ни разу не слышал, чтобы кто-то называл его в глаза «Трехпалый» Браун. Здесь были Джо Профачи и Джо Бонанно, и Джо Палисадес, настоящее имя которого Розато, и Ник Капуцци, и Бобби Дойл, и Редкозубый, и Стив Руннелли, и много-много других.

Меня привели к другому концу стола мимо них, и тот парень, который меня сопровождал, сказал: «Джо, познакомься с Доном Сальваторе Маранзано. Он будет боссом для всех нас во всех делах, которые нам предстоит совершить». Впервые я увидел его. Ну и ну, он выглядел просто как банкир. Ни за что нельзя было догадаться, что это преступник.

После этого мистер Маранзано представил меня всем сидящим за столом: «Это Джо Каго» — по имени, под которым я был известен большинству парней [12]. Затем он предложил занять мне пустовавший стул справа от себя. Когда я сел, вслед сели все остальные. Кто-то положил на стол передо мной ружье и нож. Помню, что ружье было 38 калибра, а нож походил на кинжал. После этого Маранзано предложил всем снова встать, все мы подняли руки, и он сказал какие-то слова по-итальянски. Затем мы вновь сели, и он обратился ко мне все еще на итальянском и дал объяснения по поводу ружья и ножа. «Это означает, что твоя жизнь связана с ружьем и ножом». В следующий момент он спросил меня: «Каким пальцем ты стреляешь?» Я ответил: «Этим», — и поднял указательный палец правой руки.

Я все пытался понять, что он при этом имел в виду, когда он сказал мне сложить ладони пригоршней. Тут он положил в них комок бумаги и поджег его спичкой, а мне приказал повторять за ним, пока я перекатывал горящую бумагу в руках: «Я буду сожжен таким же образом, если предам тайны нашей «Коза Ностры». Все это совершалось на итальянском языке. На английском «Коза Ностра» означает «Наше дело». Она превыше всего — нашей кровной семьи, нашей религии, нашей страны.

После этого мистер Маранзано сказал: «Нынешнее время — время войны, а потому я буду краток. Существуют две наиболее важные вещи, которые ты должен запомнить. Вбей это себе в голову. Первая заключается в том, что предательство тайн «Коза Ностры» означает смерть без суда и следствия. Вторая, — насилие над чьей-либо женой из членов означает смерть без суда и следствия. Посмотри на них, восхищайся ими и действуй с ними».

Впоследствии я понял, что это делалось из-за того, что иногда в прошлом, если босс позарился на жену «солдата», он должен был убить несчастного мужа, независимо от того, хотелось ей этого или нет. Теперь мне разъяснили, что это не является обычным делом, и одного раза достаточно. Верно?

Мистер Маранзано затем скомандовал: «Всем встать. Выбросить пальцы от нуля до пяти». Все парни вокруг стола одновременно выбросили свою правую руку. У некоторых все пальцы были зажаты, у других выброшено по два или три пальца, максимум, естественно, пять. Когда все пальцы были выброшены, он начал их считать. Я забыл, сколько их оказалось. Допустим, сорок восемь. Тогда мистер Маранзано, начиная слева с первого от него человека, стал считать находящихся вокруг стола и, когда он дошел до цифры сорок восемь, она выпала на Джо Бонанно, известного также как Джо Банан. Когда Маранзано увидел, на кого выпал номер, он заулыбался и сказал мне: «Итак, Джо, это твой гомба», это означало, что он был своего рода моим крестным отцом и был за меня в ответе.

Тут Джо Банан тоже заулыбался, подошел ко мне и сказал: «Протяни мне тот палец, которым ты стреляешь». Я протянул ему палец, и он уколол кончик пальца иглой и давил до тех пор, пока не пошла кровь.

Когда это произошло, мистер Маранзано объявил: «Эта кровь означает, что теперь все мы — одна «семья». Другими словами, мы все повязаны друг с другом. Затем он мне объяснил, каким образом один член способен распознать другого. Если я где-то нахожусь вместе с другом, который является членом, и я встречаю другого друга, который является членом, но оба они не знакомы друг с другом, я говорю: «Хэлло, Джим, познакомься с Джоном. Он наш друг.» Однако в другой ситуации, когда третий парень просто друг, но не член, я говорю: «Джим, познакомься с Джоном. Он мой друг».

Наконец, церемония завершилась, и все заулыбались. Я думаю, она заняла около десяти минут. Я отхожу и освобождаю стул следующему, которым оказался Никки, и вся процедура повторяется заново. Затем приходит очередь Сэлли.

После этого ружье и нож были убраны со стола, и мистер Маранзано приказал внести еду. Я не заметил ни одной женщины в доме.

Я решил, что не время совать свой нос повсюду. Мужчины вокруг стола, являвшиеся членами, принесли еду на больших подносах. Сначала подали спагетти. Затем принесли цыплят, всевозможные мясные блюда, в том числе телятину. Было много виски и бутылей вина в плетеных корзинах, но никто чрезмерно не пил. Во время еды Сэлли, Никки и я, став новыми членами, разговаривали между собой в основном о том, как это здорово быть в организации и как мы будем отдавать все силы общему делу.

После кофе мистер Маранзано поднялся и объявил: «Мы собрались здесь все вместе потому, что Джо Массерия приговорил к смерти всех кастелламмарцев. В то же время вы, ребята, ввязались в это дело, потому что он несправедливо убил Рейна. Теперь мы все, как один. Нас мало здесь, но через месяц нас будет четыреста-пятьсот человек. Нам придется напряженно потрудиться. Реальность — против нас. У наших противников много денег, и пока они развлекаются, мы будем питаться скромно. Вы все будете проживать в разных квартирах по всему городу. У нас будут наблюдатели на улицах. Эти наблюдатели получат номер телефона нашей основной штаб-квартиры. Штаб-квартира будет иметь все ваши телефонные номера. Если звонок последует из Бронкса, например, о том, что кто-то появился в поле зрения, то в квартире, которую мы имеем в Бронксе, должен раздаться звонок. И когда вы получаете такой звонок, вы должны действовать без промедления. Каждый из новых членов будет проживать с тем, который знает врага в лицо. Естественно, вас снабдят фотографией Массерия. Он — самый главный. Я хочу сообщить вам, что дело на Пелхэм Парквэй привело их в замешательство. Они недоумевают, каким образом нам удалось узнать об их сходке, и это наше преимущество. Они уже не знают, кому могут доверять. Мы должны сосредоточить наши усилия на том, чтобы добраться до их главных боссов и взять самого Массерия. Ни о каких сделках с Массерия не может быть и речи. Война будет продолжаться и десять лет, если мы не сумеем достать его».

После завершения нашей встречи Громила взял меня и Сэлли на квартиру, которая была подобрана и обставлена для нас на Ривер Парквэй в Бронксе.

Убийство Маранзано явилось частью запутанной, непостижимой цепочки из числа убийств, вдохновлявшихся тем самым франтоватым, вкрадчивым, с холодными глазами Чарли Счастливчиком Лючиано, который так тонко организовал устранение Массерия всего несколько месяцев тому назад. В день смерти Маранзано около сорока руководителей «Коза Ностры», являвшихся его приближенными, были умерщвлены по всей стране. Практически все они принадлежали к числу старых, родившихся в Италии функционеров, уничтоженных молодым поколением, стремившимся к власти.

Валачи тут же ушел в подполье, как только узнал о том, что трое парней, которых он завербовал для Маранзано, — Стефан (Щеголь Джонс) Казертано, Питер (Пити Маггинз) Мионе и Джон (Джонни Ди) Де Беллис, — едва избежали смерти, когда по ним был открыт огонь во время их прогулки по Лексингтон авеню. Валачи подумал: «Если они хотят устранить их, то мне остается предположить, что они будут охотиться и за мной». Первым, к кому он обратился, был Ник Падоваво, с которым его принимали в члены «Коза Ностры». Падовано без особого желания разрешил ему переночевать у себя, но слезно просил его уйти рано утром. «Я обязан поставить их в известность, если увижу тебя, — сказал Падовано. — А потому, ради Христа, не говори никому, что ты был здесь».

В отчаянии Валачи позвонил сыну Гаэтано Рейна и напомнил ему, как он боролся, чтобы отомстить за смерть его отца от рук Массерия. Молодой Рейна, будучи сам членом «семьи» Гальяно, согласился, что он многим обязан Валачи, вновь используя свои прошлые заслуги, позвонил Томасу Люччезе. «Оставайся на месте, — сказал ему Люччезе. — Ты в безопасности там, где находишься. Я подумаю, что можно для тебя сделать».

Через два дня Люччезе позвонил и сообщил, что он сам и Гальяно хотели бы встретиться с ним. Когда Валачи приехал, то, по его утверждению, говорил в основном Люччезе. Люччезе начал с того, что спросил Валачи о том, было ли ему известно, что Маранзано угонял принадлежащие Люччезе грузовики со спиртным. «Томми, — сказал Валачи, — мне ничего не известно об этом, да поможет мне Бог».

Люччезе продолжал давить на него. Видел ли он большие суммы денег, которые делили в конторе Маранзано? «Да, — ответил Валачи, — но я не задавал никаких вопросов. Ты знаешь, как к этому относился старик». Был ли ему известен тот факт, что Маранзано тайно содержал внештатного убийцу вне структуры «Коза Ностры» — Винсента (Бешеный Пес) Колла, чтобы уничтожить Лючиано и Вито Дженовезе? «Нет, — отрицал Валачи, — я не знал об этом, поверь мне! Я ни разу ничего не слышал об этих делах. К чему вы все это клоните?»

— Джо, — обратился к нему Лючеззе, — я думаю, ты все понимаешь, но необходимо проверить тебя. Я должен сообщить тебе, что старик сошел с ума и собирался развязать новую войну. Он не мог спокойно переносить одиночество.

В этот момент Валачи совершенно отчетливо все вспомнил. Тем временем Люччезе продолжал: «Теперь Том Гальяно хочет, чтобы ты снова был вместе с нами, но при условии, что ты скажешь всю правду. Однако мы заинтересованы только в тебе, а не в Бобби Дойле или этих трех парнях, которых ты привел к старику. Обдумай все в течение нескольких дней, пока мы разберемся с твоей историей. До истечения этого времени тебе не стоит ни о чем беспокоиться».

Имея, как минимум, возможность попасть на чердак Рейна, Валачи возвратился в квартиру в Восточном Гарлеме, которую он содержал для своей матери, младшего брата и сестер. Однако почти сразу же возникли новые осложнения, когда Громила из Чикаго, который исчез после убийства Маранзано, однажды ночью нанес ему визит. «Что будем делать? — спросил Громила. — Будем бороться? Если нет, то они в любом случае перебьют нас одного за другим».

— Не знаю, что и подумать, — сказал Валачи. — Возможно, ты прав. Давай дождемся Бобби Дойла. Не попадайся никому на глаза и ни с кем не вступай в разговоры.

Громила, однако, не прислушался к совету. Через неделю, по утверждению Валачи, он был убит в восточной части Манхэттена по приказу Лючиано и Дженовезе. Куда делось его тело, остается загадкой; как отметил Валачи, гангстеры могут организовать убийство так, что в полиции никогда не появится никаких свидетельств. Между тем Дойл был, наконец, освобожден из-под стражи после убийства Маранзано.

Бизнес Валачи с игровыми автоматами, столь мило защищенный Фрэнком Костелло с помощью наклеек, рухнул вскоре после его женитьбы. Обвинения в коррумпированности муниципальных властей вынудили мэра Джимми Вокера уйти в отставку, и кандидат-реформатор Фиорелло ла Гардия клятвенно пообещал очистить город от игровых автоматов. Даже когда ла Гардия стал мэром Нью-Йорка, Костелло настойчиво боролся за продолжение незаконной деятельности. Его политического влияния оказалось достаточно для получения судебного решения, оградившего бизнес с игровыми автоматами от вмешательства со стороны ла Гардия. Но последний просто проигнорировал это решение и направил во все районы города специальные подразделения полиции для уничтожения автоматов, где бы их не обнаружили. Несколько обескураженный такими «противоправными» действиями, Костелло в итоге сдался и, по предложению губернатора штата Луизиана Хью Лонга, переместил основную часть своего бизнеса в Новый Орлеан.

Валачи стал заниматься автоматами для игры в китайский биллиард, но это было временным решением проблемы. Самое большое, что он мог на них заработать, было двести долларов. Свои автоматы он приобрел у оптового торговца, который предложил создать ассоциацию для контроля за местами их установки на Манхэттэне. Это показалось Валачи заманчивым, но он все еще не был уверен относительно своего положения в «Коза Ностре» после убийства Джо Хозяина и других его парней. Во время одной из наших бесед он с горечью вспоминал: «Я не должен был высовываться, так как старик обезумел, пытаясь контролировать все и вся».

В конце концов Валачи и Бобби Дойл обратились к Вито Дженовезе за разрешением подключиться к уже отлаженной «лотерее» или «страховке», как еще называли. «Лотерея» является, возможно, одной из самых примитивных массовых азартных игр. Название образовалось от дешевых страховых полисов, которые оформлялись в конце двадцатых — начале тридцатых годов, потому что игра в «лотерею» походила на получение такой страховки. Единственное, что нужно сделать играющему, это выбрать сочетание из трех цифр от 000 до 999, которые образуют выигрышную комбинацию в каждый конкретный день. С точки зрения математики, шансы на выигрыш равны естественно, 1000:1, однако реально это соотношение равно 600:1, а чаще и того меньше.

Выигрышная комбинация определяется в различных районах страны по-разному: вращением колеса, количеством долларов на товарной бирже в день тиража, результатами заранее условленного забега на ипподроме и так далее. Когда Валачи включился в это дело, в Нью-Йорке действовала своя собственная система, в основу которой была положена игра на скачках. Выигрыш, место и порядковые номера первых трех скачек суммировались, и первая цифра левее точки, отделяющей десятичную дробь от целого числа, становилась первой цифрой выигрышной комбинации; так, если результат равнялся 189.40 доллара, то «9» являлась первой цифрой. Такой же порядок применялся в отношении четвертого и пятого забегов для определения второй цифры, а на основе шестого и седьмого выявлялась последняя цифра.

Эта многоступенчатая система подбора выигрышной комбинации в Нью-Йорке предусматривает возможность различных вариантов «лотерей». Один из них называется «одинарной» игрой, когда игрок может делать ставку на отдельные цифры вместо всех трех сразу. Выигрыш выплачивается в соотношении 1:7. Для банкира «лотереи», такого, как Валачи, этот вариант имел особые преимущества. Если, например, первые две цифры выигрышной комбинации равнялись 58, то он быстро просматривал все записи, зафиксированные мелом на доске для данной конкретной игры. «Я принимал во внимание только ставки в двадцать пять центов и выше, — рассказывает он, — и не морочил себе голову десятицентовыми. Я выбирал из списка все записи, начинающиеся на 58. Мне везло, если таких записей не находилось. Мог быть вариант, когда на доске я обнаруживал цифру 580, но она не часто встречалась, и тогда я еще шел на риск. Однако были возможны ситуации, когда многократно указывалась цифра 589, и я бы разорился, совпади она с выигрышной комбинацией. Поэтому, чтобы подстраховаться, я выставлял пару сотен, или сколько там было нужно, на цифру 9 в банке для одинарной игры. Другими словами, я уходил от невыгодного мне варианта. Я все-таки рассчитывал, что девятка не выпадет, а если это и случится, то одинарной игрой хотя бы возмещу свой проигрыш.

В течение многих лет «лотерея» была наиболее популярной игрой у людей с низким уровнем доходов. Однако, к большому неудовольствию итальянского преступного мира, Голландец Шульц, знаменитый пивной король времен «сухого закона», первый сообразил, какое состояние можно было бы заработать, если объединить этот рэкет в один гигантский бизнес. И тогда, и сейчас, нигде эта игра не была столь популярной, как в Гарлеме. Когда там объявился Шульц, в этом районе существовало более тридцати соперничающих друг с другом банков «лотереи». Он объединил их в одно целое. Методы Шульца были просты. Прежде всего он терроризировал независимых банкиров, вынуждая их платить ему за «охрану». Затем, когда они были основательно запуганы, Голландец прибирал их бизнес к рукам. «Для поддержания мира», как это назвал Валачи, Шульц взял к себе Чиро Терранова, который все еще являлся главным гарлемским мафиози. Он как бы стал младшим партнером Шульца. В городе работали еще два крупных «лотерейных» банка, созданных Вилли Моретти и двумя братьями из «семьи» Гальяно — Стефано и Вито ла Салле, но организация, созданная Шульцем, была намного могущественнее.

Валачи потребовалось благословение Вито Дженовезе, прежде чем его допустили в организованные структуры «лотереи». И хотя некоторые независимые или, как их охарактеризовал Валачи, «незаконные» банки продолжали существовать, они не только не могли участвовать в определении выигрышной комбинации, но и часто выплачивали деньги за использование этих комбинаций. Более того, они в отличие от организации, были не в состоянии оградить себя от потенциального риска крупных проигрышей и не могли позволить себе создать систему общей безопасности.

Даже в условиях «организованной лотереи» начальный период не был особенно простым для Валачи. Он слишком поздно пришел в «Коза ностру», чтобы, подобно многим другим мафиози, иметь возможность получать деньги от незаконной торговли спиртным, которые впоследствии использовались для создания преступных структур в промышленности и профсоюзах, а также для приобретения недвижимости и развития игорного бизнеса после снятия на него запрета. Хотя при длительной игре владелец «лотереи» имеет фантастическое преимущество над своими клиентами, все же время от времени ему приходится нести убытки. Валачи постигал это через собственный горький опыт.

После того, как Лючиано и Дженовезе сошли со сцены, Фрэнк Костелло стал во главе «семьи» Лючиано. А это грозило Валачи скорыми и весьма серьезными последствиями. Но не потому, что у него не сложились личные отношения с Костелло. «Фрэнк, — отмечает он, — был миролюбивым парнем; дипломатом, можно сказать». Дело в том, что он не был очень близок с Костелло, и поэтому уязвим для придирок своего «лейтенанта», Тони Бендера, которого он невзлюбил с первого взгляда.

Более того, Костелло не очень-то заботился о делах «семьи», сосредоточив внимание на благополучии своего быстро растущего бизнеса. Он расставлял свои игорные автоматы уже по всей стране: создал широкую систему букмекерских контор, имел свой интерес в игорном бизнесе и казино, в частности, владея известным клубом «Беверли» в окрестностях Нового Орлеана. Еще с тех пор, когда он занимался нелегальной торговлей спиртным, он принимал живое, но непременно тайное, участие в деятельности фирмы по оптовой продаже алкогольных напитков, которая имела ежемесячный оборот в 35000 долларов, являясь монопольным поставщиком на рынок США шотландского виски «Кингс Рэнсом».

В своих интервью Костелло любил подчеркивать, что у него вполне легальные интересы в торговле недвижимостью, добыче нефти и других подобных сферах и, собственно говоря, он является одним из немногих руководителей «Коза ностры», которые смогли достичь большого успеха в легальном бизнесе. Ему было не чуждо чувство юмора. Когда его однажды загнали в угол вопросами о его роли в игорном бизнесе, он заметил:

— Есть обычные игроки, я игрок необычный [19].

Однако, когда ему этого хотелось, Костелло, не колеблясь, прибегал к силовому давлению. У него была привычка ходить в парную баню в один из отелей Манхэттэна, как только у него выпадала свободная минута. Однажды в бане к нему подошел распорядитель и сообщил, что другие посетители выражают недовольство его присутствием.

— Ты имеешь в виду, что мне больше не стоит сюда ходить? — спросил Костелло.

— Если бы это зависело от меня, — ответил банщик, — приходите, когда вам заблагорассудится. Но это уже не первая жалоба. Ну, вы знаете, есть люди, которым вы не по душе…

На следующее утро ни один из работников гостиницы не вышел на работу: горничные, официанты, лифтеры, ремонтники, кухонные рабочие и так далее. В конце концов, генеральный директор, потрясенный случившимся, узнал, что именно произошло, и немедленно позвонил Костелло.

— А для чего вы мне обо всем этом рассказываете? — осведомился тот. — Я никоим образом не связан с профсоюзами.

— Я знаю, мистер Костелло. Собственно, я звоню вам, чтобы извиниться за досадное недоразумение, которое произошло вчера вечером.

— Вы имеете в виду, что я могу приходить в баню?

— В любое время, сэр.

Через несколько часов все служащие гостиницы прибыли на свои рабочие места.

Для увеличения своего богатства Костелло предпочитал использовать политические рычаги, нежели действовать грубой силой. Но послушать его, так у него влияние было не больше, чем у любого другого жителя округи, прожившего там много лет. Это тот самый Костелло, о ком руководитель «Таммани-Хол» сказал:

— Если я понадоблюсь Костелло, он пришлет за мной.

Вскоре после того, как губернатор Хью-Лонг предложил Костелло установить свои игровые автоматы в Новом Орлеане, мистер Лонг был убит; однако это совсем не обеспокоило Костелло — он просто стал делиться частью прибыли с политическими наследниками Лонга. Иногда политическая власть Костелло приводила к конфузам. Один из таких казусов случился, когда Костелло поддерживал назначение Томаса Аурелио в состав Верховного суда Нью-Йорка. В это время телефон Костелло прослушивался полицией. Помимо других звонков, подслушивающая аппаратура зафиксировала звонок от Аурелио, который тепло благодарил «дона Франческо» за поддержку и уверял его в своей преданности. Относительно своей сверхъестественной способности убеждать политических деятелей в своей правоте Костелло говорил так:

— Я их знаю, очень хорошо знаю, и, возможно, они мне тоже немного доверяют.

Бывший мэр города Вильям О'Дуайер предложил более прозаическое объяснение. Когда у него спросили, как он может объяснить причины такого влияния Костелло на политиков, О'Дуайер сказал:

— Не имеет значения, кто он — банкир, бизнесмен или гангстер, его бумажник всегда выглядит привлекательно.

Столь высокий уровень закулисных махинаций не оставлял ему времени для занятий текущими делами «Коза ностры», даже если он действительно хотел ими заниматься. Из-за этого небрежения делами мафии многие «лейтенанты» семейства Лючиано, среди них Вилли Мур, Энтони (Малыш Ауджи Пизано) Карфано, Джо Адонис, Курок Майк Коппола, Доминик (Моряк Дом) де Кватро и Энтони (Тони Бендер) Стролло, набирали силу. Для Валачи ситуация усугублялась еще и тем, что помимо его непосредственного подчинения Бендеру, стали ухудшаться его взаимоотношения с партнером по «лотерейному» рэкету Бобби Дойлом.

Конец тридцатых годов для организованной преступности в целом сложился крайне неудачно. Лючиано и Дженовезе были не единственными, кто пал в борьбе или бежал с поля брани во время крестового похода, который объявил Дьюи преступному миру. Следующим в его списке стоял один еврейский гангстер, которого в те времена боялись больше всего, Луис (Лепке) Бухальтер. Его судьба, а он окончил жизнь на электрическом стуле, тем более примечательна, что ни один из главарей «Коза ностры» одинакового с ним положения ни разу не был осужден судом. И в самом деле, как только они добирались до вершины преступной пирамиды, они весьма редко попадали за решетку.

Бухальтер получил свою кличку из-за безумно любившей его матери, которой доставляло удовольствие называть его Лепкела, или Маленький Луис. Он был хрупкого телосложения, сдержанный, с грустными глазами, и выглядел скорее как чистильщик обуви, а не как глава огромной организации по сбыту наркотиков, абсолютный правитель профсоюзов и администрации грузовых перевозок, ресторанов, кинотеатров, а также хлебобулочной, легкой и пушной промышленности.

Но, как бы он ни был велик, чтобы выжить в этой борьбе, Бухальтер просто-напросто не располагал возможностями и мистической силой «Коза ностры». В 1937 году он разыскивался за убийство, был осужден за распространение наркотиков и вымогательство. Он решил уйти в подполье и методично направлял работу по устранению различных людей, которые могли дать показания против него. Затем кто-то Из его «солдат» допустил серьезный промах, застрелив некоего несчастного гражданина, который на свою беду был похож на одного из возможных свидетелей обвинения. Взрыв общественного негодования, последовавший вслед за этим, привел к началу широкомасштабных розысков Бухальтера, живого или мертвого. Стратегия поиска была такова, чтобы настолько затруднить жизнь его коллегам из «Коза ностры», чтобы у них возникли определенные подозрения на тот предмет, что он слишком уж долго находится на свободе. Прием сработал. Даже самому близкому его союзнику в «Коза ностре», Альберту Анастазия, не удалось помочь ему. В итоге через два года пребывания на нелегальном положении собратья Бухальтера по преступному миру решили «сдать» его в расчете на то, что таким образом им удастся договориться с федеральными властями. Если он предает себя в руки правосудия по обвинению в распространении наркотиков, то ему позволят отбыть в места не столь отдаленные до того, как штат Нью-Йорк предъявит ему обвинение в убийстве. Бесспорно, это был привлекательный план: кто знает, какие неприятности могут случиться со свидетелями обвинения, пока он будет сидеть в тюрьме. Но скоро Бухальтер понял, что его надули. В течение семнадцати месяцев слушалось дело, ему грозила высшая мера, и когда один из его подручных дал против него свидетельские показания, Бухальтера приговорили к смертной казни.

Вслед за этим событием откровения Абе (Кид Твист) Релеса вновь привлекли внимание общественности к проблемам организованной преступности. Релес был приятелем Бухальтера и членом бруклинской банды, которую многие называли «Корпорацией смерти». Банда имела тесные связи с некоторыми людьми из «Коза ностры», в частности, с Анастазия. Информация, которую предоставил Релес, привела к раскрытию полудюжины кровавых убийств, ранее совершенных в этом бандитском районе. С тех пор эту банду, «Корпорацию смерти», рисовали не иначе, как контору, специализирующуюся на заказных убийствах в интересах всего преступного мира США. По словам Валачи, это не соответствует действительности, во всяком случае, по отношению к убийствам, совершавшимся по решению «Коза ностры». Он говорил, что такие задания организация поручала только своим членам.

Карьера информатора окончилась для Релеса 12 ноября 1941 года, когда он выбросился из окна шестого этажа отеля «Хаф Мун» в Кони-Айленд, где он находился под охраной в целях обеспечения личной безопасности. Наибольшую выгоду из этого события, как это ни странно, извлек Альберт Анастазия: как сказал окружной прокурор Бруклина Вильям О'Дуайер, вместе с Релесом «из окна вылетел «верный» смертный приговор» для Анастазия — за совершение умышленного убийства. В течение нескольких лет не смолкали ожесточенные споры о том, как мог Релес вывалиться из окна, когда его охраняли шестеро полицейских. Однако для Валачи дело было абсолютно ясным:

— Я не встречал ни единого человека, который бы поверил, что Але выпрыгнул из окна по своей воле.

Таким образом, помимо его разочарования в «гангстерской жизни», вызванного его постоянными стычками с Тони Бен-дером, для Валачи действительно настало время «лечь на дно». Он получал неплохие доходы с «лотереи», ссудной практики, пошивочного цеха, ресторана. В это время он решил заняться лошадьми. Наверное, это — единственное, что он делал ради удовольствия. Во время наших бесед он мог абсолютно бесстрастно рассказывать об исполнении приговора «Коза ностры», о своих любовницах, даже о своих стычках с Бендером. Но когда он начинал говорить о лошадях, он становился совсем другим человеком: вскакивал со стула, взволнованно шагал по камере, разыгрывал в лицах каждый эпизод, как будто пытался вновь прожить пережитое.

Наверное, в глазах Валачи этические нормы преступного мира были поколебимы, когда дело коснулось одной из его лошадей. Найтс Дачес, которая была одним из фаворитов в предстоящих скачках. Лишь одна лошадь, внесенная в заявку, вызывала у него опасения; ее владельцем был его друг Джозеф Бруно. Накануне скачки в Рокингэм-Парк, Штат Нью-Гемпшир, Бруно обратился к нему с предложением. Если Валачи соглашается пропустить вперед лошадь Бруно по кличке Хай Касл, то в следующий раз, когда обе лошади будут заявлены в одной скачке, он вернет должок. Если они сговорятся, толковал Бруно, они смогут получить неплохие деньги, потому что обе лошади находятся в прекрасной форме, но поскольку ни одна из них фаворитом не является, вряд ли игроки будут ставить на них в тотализаторе.

— Я сказал ему, — вспоминал Валачи, — что мне наплевать на деньги. Единственное, чего я хотел, — выиграть свою первую скачку. Я сильно нервничал и точно знал, что в ту ночь мне уснуть не придется. Только тренер или владелец лошади сможет понять мое состояние.

Детали этой скачки навечно врезались мне в память.

Можно ли забыть такое? Сначала я расскажу вам о Найтс Дачес. Мне очень нравилась эта кличка. Ее привезли из Ирландии, и она была настоящей гнедой кобылой. Она родилась от Найт оф Гартер и Диомедии. Настоящий класс! Когда я ее купил, по документам ей было два года, но на самом деле ей было всего полтора. Я объясню, почему. Вне зависимости от того, в каком месяце родилась лошадь, первого января следующего года она автоматически становится на год старше. Таковы правила. Поскольку Найтс Дачес родилась в Ирландии, она привыкла бегать не так, как принято у нас. Там лошадей приучают бегать по часовой стрелке, сам не знаю, почему. Естественно, нам пришлось ее переучивать. Все это заняло какое-то время, и к трехлетнему возрасту она была готова к соревнованиям. Пока шли тренировки, выяснились кое-какие особенности этой кобылы. Мы обнаружили, что она лучше бежит длинные дистанции, чем короткие. Однажды утром мы засекли время: на дистанции в одну милю она показала резвость одну минуту сорок три секунды, причем на последнем отрезке дистанции резвость была выше, чем вначале. Тренер заявил, что лошадь готова и нам следует выставить ее на скачках в Эмпайр-Стейт. И тут выяснилась еще одна подробность. «А почему именно в Эмпайр?» — поинтересовался я. Он объяснил, что на этом ипподроме очень твердая дорожка, а поскольку у Найтс Дачес небольшие копыта, она должна хорошо пройти эти скачки. Иначе говоря, если покрытие дорожки мягкое, то копыта будут проваливаться, и она быстро устанет. Боже мой, подумал я, как же много надо всего знать, чтобы заниматься скаковыми лошадьми.

Ну, пока суд да дело, ипподром Эмпайр-Стейт продают, дорожку приспосабливают для рысистых испытаний. Поэтому мы перевезли кобылу в Рокингэм. Там тоже была твердая дорожка, не такая, как в Эмпайр-Стейт, но достаточно твердая для того, чтобы лошадь могла нормально оттолкнуться ногой во время скачки. На Найтс Дачес почти никто не ставил, потому что после первого старта в Рокингэме она осталась далеко за чертой призеров. Меня там в то время не было, но мне позвонил тренер и сказал, что ему не понравилось, как ехал жокей. По его мнению, он придержал лошадь. Поэтому я поехал туда сам и нанял нового жокея, Тедди Аткинсона, должно быть, вы слышали о нем. Мне хотелось, чтобы в следующий раз на ней ехал хороший жокей. Я-то знал, что она готова к скачкам, и поставил на нее тысячу долларов в одинаре и тысячу долларов в экспрессе. Вначале на нее ставили 40 к 1, но к закрытию касс ставки повысились: 11 к 1. В таких делах никогда не угадаешь, но мне казалось, что ее основным соперником будет Хай Касл. Найтс Дачес значилась у букмекеров на седьмой позиции, Хай Касл — на пятой. Я думал, меня удар хватит.

Я вам расскажу про эту скачку. Распахнулись ворота, и они пошли. Сразу же вперед вырвалась одна лошадь, не помню, как ее звали, кажется, Брейн Экшн, за ней — еще одна, Хай Касл шла на третьей позиции, Найтс Дачес — на четвертой. Прошли первый поворот: Брейн Экшн на четыре корпуса впереди второй лошади, Хай Касл отстает от нее на три корпуса, моя идет следом. На дальней прямой: Брейв Экшн впереди на полкорпуса, Хай Касл достала вторую лошадь, Найтс Дачес отстает от них на четыре корпуса. Проходят поворот: Хайл Касл впереди, две первые отстают, полем их обходит Найтс Дачес.

На финишной прямой — Хай Касл впереди на голову, Найтс Дачес сокращает разрыв, начинает обходить лидера. И вдруг жокей на Хай Касл поворачивается и бьет мою кобылу кнутом по морде. Когда я увидел все это, вскочил, заорал как бешеный. Все зрители видели, что произошло — крик стоял оглушительный, ведь все это было прямо перед трибуной. Найтс Дачес опять начинает настигать лидера, но поздно — на финиш она приходит второй. Объявляют: победитель заезда — Хай Касл, номер пять. Интересно, думаю я, что же теперь будет с этим жокеем, даже если он и под крылом Джо Бруно. Тем временем Тедди Аткинсон пошел в судейскую и заявил протест. Пока шло совещание, я и дышать боялся. И вот новое объявление: победа в скачке присуждается лошади под номером семь — Найтс Дачес, а это значит, что я выиграл!

Боже, как я радовался! Насчет денег мне было все равно, но выдача было неплохая. В экспрессе я выиграл 10400 долларов, да в одинаре мне выплатили, кажется, около двух тысяч. На ипподроме я ставок не делал, чтобы не сбивать цену; я сделал это в букмекерских конторах в Нью-Йорке. А теперь надо кое-что пояснить. Когда я делал ставки, я их застраховал. Сумма страховки — десять процентов от ставки. Если этого не сделать, то букмекер выплатит вам максимально 20 к 1, даже если лошадь принесла больший выигрыш. А застраховав свою ставку, вы гарантированно получаете столько, сколько выплачивает тотализатор на ипподроме. Конечно, перед закрытием касс Найтс Дачес шла уже меньше, чем 20 к 1, но этот уровень установился в самую последнюю минуту. Другими словами, когда играешь на явного фаворита, лучше не рисковать.

Сразу же после скачек я заплатил Тедди Аткинсону 200 или 300 долларов (это помимо его жокейской ставки в 25 долларов за скачку). Тренеру дал 500 долларов и велел ему оставить себе деньги, что-то около 800 долларов, оставшиеся от расходов на ковку, ветеринарное обслуживание и прочие дела. Не забыл и конюхов — много я им давать не стал — так, чтобы они поняли, что я их не забыл. Важно, чтобы люди остались не в обиде на тебя. А неприятностей они могут доставить изрядно. При желании они вам наплетут с три короба, чтобы вы точно поняли, почему это ваша лошадь всю дорогу проигрывает. Я помню, у одной дамы был прекрасный жеребец, но он не выиграл ни одной скачки. Почему? Потому что тренер заставлял жокея придерживать его: дама убедится, что толку от этого жеребца нет, и продаст его тренеру за бесценок.

— Знаете, — говорил ей тренер, — сегодня ему почему-то совсем не хотелось бежать. Даже не знаю, что это с ним случилось.

Именно из-за таких вот подонков и идет о конных соревнованиях бурная молва. За этими парнями все время нужен глаз да глаз.

Да, пока не забыл, — самое интересное во всей этой истории с Найтс Дачес. Я приехал обратно, и ребята в букмекерской конторе рассказали мне, что Бобби Дойл поставил кучу денег на Хай Касл, а когда ее дисквалифицировали, он чуть не лопнул от злости и стал орать: «Это все Джо подстроил!» Ну и посмеялся же я! Тем не менее именно таков был ход мыслей этого шакала.

Обстоятельства, при которых возвратился в США Вито Дженовезе, были столь же странными, сколь и причина их возникновения — убийство Фердинандо Боччия в 1934 году. Как помнит читатель, это убийство сопровождалось неумелой попыткой Эрнста (Ястреба) Руполо убрать одного из друзей Боччия, Вильяма Галло. В последний раз Руполо появлялся на страницах этой книги, когда за участие в этом деле его отправили за решетку. Его выпустили под залог в 1944 году, но он, по-видимому, родился под несчастливой звездой: ему вечно не везло.

Через несколько недель он опять ввязался в перестрелку, и снова его жертва осталась в живых и могла опознать его. Вполне понятно, что он был весьма удручен реальной перспективой вновь очутиться за решеткой, и Руполо решил рассказать об истинной роли Дженовезе в убийстве Боччия в надежде, что это поможет ему избежать еще одного срока. При отсутствии прямых улик законодательство штата Нью-Йорк требует свидетельских показаний человека, который лично не участвовал ни в планировании, ни в совершении конкретного преступления. Это означало, что показаний одного Руполо было недостаточно. Но поскольку речь шла о его освобождении, Ястреб нашел-таки свидетеля, который присутствовал при убийстве Боччия. Это был мелкий воришка по имени Питер ля Темпа, по странному стечению обстоятельств тот самый человек, который много лет назад пырнул Валачи ножом, когда тот находился в тюрьме Синг-Синг.

Под давлением, весьма неохотно ля Темпа подтвердил показания Руполо, и Дженовезе был признан виновным в убийстве Боччия. В то время этот вердикт имел лишь чисто теоретическое значение, потому что никто даже и не подозревал, где столь долго мог скрываться Дженовезе. Именно этот факт в значительной степени стимулировал признание Руполо и ля Темпа. Даже представить невозможно, что могло бы случиться, сколько человеческих жизней, в том числе и жизнь самого Валачи, могли бы закончиться совершенно по-иному, если бы не один бывший полицейский из студенческого городка колледжа штата Пенсильвания. Во время войны он служил в Следственном управлении армии США в Италии.

Этот сотрудник Следственного управления, сержант Орандж К. Дикки, занимался расследованием деятельности черного рынка в тылу союзных войск в южной части Италии. В начале 1944 года, во время обычного допроса один подозреваемый-итальянец стал похваляться, что ничего не боится, потому что находится под защитой «дона Вито Дженовезе». Он описал его как человека, имеющего мощные связи в военной Администрации союзных войск. Дикки это имя ни о чем не говорило, но он запомнил его, потому что в голосе подозреваемого звучали нотки явного уважения к этому человеку. Затем, в мае того же года, Дикки раскрыл преступную группу, состоявшую из итальянских гражданских лиц и канадских дезертиров, которые по-хозяйски распоряжались огромными продовольственными запасами американской армии и переправляли их на черный рынок. Один из канадцев указал на Дженовезе, как главаря этой группы. Во фронтовой неразберихе было крайне сложно вести розыск, но наконец, 27 августа 1944 года по наводке одного из агентов Дикки поймал «дона Вито» и упрятал его за решетку.

Квартира Дженовезе в Неаполе привела Дикки в состояние полного изумления. Как он писал впоследствии, никогда в жизни он не видел такой роскошной обстановки, столь огромного гардероба, принадлежавших одному человеку. Еще более удивительными были пачка особо ценных пропусков, позволявших Дженовезе беспрепятственно передвигаться по оккупированным районам Италии, а также рекомендательные письма от американских офицеров, превозносивших его добродетели. Что характерно, в одном из них говорилось, что Дженовезе «абсолютно честен; оказал содействие в раскрытии нескольких случаев взяточничества и махинаций на черном рынке, в которых были замешаны так называемые доверенные гражданские лица». Там же были, в частности, отзывы о его работе в качестве переводчика в военных судах союзных войск, когда был взят Неаполь; в действительности, эту возможность Дженовезе использовал для того, чтобы подавить всякую конкуренцию на черном рынке.

В ту пору Дикки даже не подозревал, кем же является его подследственный в действительности. Очевидно, дон Вито все-таки нажил себе врагов, пока находился в фаворе у Муссолини. Через два дня после ареста еще один агент Дикки подсунул ему трактат по проблемам преступности в США, написанный в 30-х годах; в книге была фотография Дженовезе, он фигурировал в ней как известный гангстер-убийца. Когда Дикки предъявил ему фотографию, Дженовезе не стал отрицать очевидного и проворчал: «Да, это я. Ну, и что из этого?» Он еще не знал, что всего лишь две недели назад в бруклинском суде он был признан виновным в убийстве Боччия.

Менее ретивый чиновник оставил бы все, как есть, но Дикки направил уведомление о задержании Дженовезе в вашингтонскую штаб-квартиру ФБР, просто чтобы проверить, есть ли на Дженовезе какие-либо серьезные материалы. И лишь в конце ноября он получил подтверждение, что дон Вито разыскивается по обвинению в убийстве. Тем временем в Италии была организована мощная кампания в защиту Дженовезе. Его не только не отдали под суд за махинации на черном рынке, более того — Дикки было приказано выпустить Дженовезе из военной тюрьмы; либо направить его в тюрьму для гражданских лиц, либо вовсе отпустить, взяв с него подписку о невыезде. Поскольку Дикки был полон решимости содержать Дженовезе под стражей до тех пор, пока он не получит каких-либо распоряжений из Вашингтона, следователь перевел Дженовезе в самый надежный изолятор, какой он только смог найти в Италии, и внимательно присматривал за своим пленником.

Наконец, в декабре пришла информация из Бруклина, что ордера на арест и этапирование Дженовезе выписаны и скоро будут доставлены в Италию. Однако эти документы так и не поступили, и было похоже, что никто из военной администрации союзных войск ввязываться в эту историю не хотел. От Дикки все шарахались, как от прокаженного. Он даже съездил в Рим к главе американского сектора союзной администрации, подполковнику Чарльзу Полетти, который до призыва в армию был вице-губернатором штата Нью-Йорк и работал под руководством Томаса Е. Дьюи, но тот даже не пожелал обсуждать с ним этот вопрос. Дикки попытался было привлечь к этому делу внимание бригадного генерала Вильяма О'Дуайера, который, временно покинув свой пост окружного прокурора Бруклина, находился тогда в Италии. Безуспешно. О'Дуайер заявил, что дело Дженовезе его совершенно «не касается». Сержант Дикки вернулся в Неаполь, и тут его начальство объявило, что оно тоже «умывает руки». «Мне сказали, — признался Дикки, — чтобы я занимался этим на свой страх и риск и делал все, что считаю нужным».

Он решил доставить Дженовезе в Соединенные Штаты и передать его в руки правосудия. Когда Дженовезе узнал об этом, он предложил Дикки, который получал армейское содержание в размере 210 долларов в месяц, дать ему 250 тысяч долларов наличными, лишь бы он «забыл» о нем.

— Послушай, ты молод, — увещевал двадцатичетырехлетнего следователя Дженовезе, — есть вещи, которых ты просто не понимаешь. Именно так все дела и делаются. Забирай деньги, тебе их хватит на всю жизнь. Всем наплевать на то, что ты делаешь. Чего ради ты надрываешься?

Зимой 1945 года, когда Дженовезе понял, что Дикки на сделку не пойдет, он резко переменил тон. Он заявил Дикки, что тот еще «пожалеет» о том, что говорит. Затем, по мере того, как Дикки заканчивал приготовления к этапированию своего пленника на борту военного транспортного судна, настроение Дженовезе опять переменилось:

— Мальчик мой, — сказал он Дикки, — ты окажешь мне такую услугу, какую я еще ни от кого не получал. Ты отвезешь меня домой, в Соединенные Штаты.

Причина столь резкого изменения его настроения была весьма простой. Поскольку предотвратить его приезд в США не удалось, «Коза ностра» предприняла новые энергичные действия. Главный свидетель обвинения, Питер ля Темпа, узнав об аресте дона Дженовезе, в целях собственной безопасности попросил заключить его под стражу. Однако это ему не помогло. Находясь в бруклинской тюрьме, ля Темпа страдал расстройством желудка и принимал болеутоляющие средства. Вечером 15 января 1945 года в своей камере ля Темпа принял лекарство, лег спать. И не проснулся. Как показало вскрытие, в его организме находилось количество яда, способное «умертвить восемь лошадей».

Каким образом попал яд в коробочку с лекарством, так и осталось тайной, однако это событие однозначно закрыло вопрос об обвинении Дженовезе. Дикки привез-таки его в Бруклин, и помощник окружного прокурора Джулиус Гельфанд почти целый год пытался найти новые доказательства его вины. В конце концов, 10 июня 1946 года ему пришлось прийти в суд и признать, что доказательств, достаточных для обвинительного заключения, он не имеет.

— Других свидетелей (помимо ля Темпы), — заявил он, — которые могли бы дать соответствующие показания, обнаружить не удалось. Они либо исчезли, либо отказались рассказать то, что они знали об этом преступлении — из боязни мести со стороны Дженовезе или других главарей преступного мира. Они прекрасно понимают, что заговорить — значит умереть.

Судья, вынеся решение о недостаточности показаний Руполо для обоснования обвинения, заявил Дженовезе:

— Я не могу предсказать решения суда присяжных, но считаю, что если бы у обвинения имелись хоть какие-нибудь другие свидетельские показания, вам бы не избежать электрического стула.

Все присутствовавшие в зале суда заметили, что Дженовезе, которого явно раздражали все формальности, оттягивавшие его освобождение, встретил слова судьи снисходительной улыбкой, а на речь прокурора Гельфанда отреагировал «нескрываемой зевотой».

(В качестве вознаграждения за предоставленную информацию, в этой ситуации совершенно бесполезную, Руполо был выпущен на свободу. Однако его предупредили, что его решение покинуть тюрьму равносильно самоубийству. «Я использую свой шанс», — отвечал Ястреб. В течение нескольких лет его жизнь была заполнена всепроникающим страхом; он жил в постоянном ожидании смерти. В конечном итоге, 27 августа 1964 года его труп, крепко связанный веревками, оторвался от бетонных болванок, привязанных к его ногам, и всплыл на поверхность залива Джамайка-Бэй в Нью-Йорке. С момента его исчезновения прошло около трех недель. На его обезображенном теле обнаружены множественные раны груди и живота, нанесенные металлическим предметом типа пешни, затылочная часть головы отсутствовала. В 1967 году перед судом по обвинению в убийстве Руполо предстали четверо членов «Коза ностры»; мотив убийства — месть за его «стукачество». Все четверо были оправданы).

Одним из наиболее могущественных людей в «семье» Лючиано, который оказывал поддержку Фрэнку Костелло, был Вильям Моретти, он же Вилли Мур. Костелло и Моретти родились в соседних кварталах восточной части Гарлема и все эти годы поддерживали друг с другом близкие отношения. В тридцатые годы Моретти, став «лейтенантом», уехал из Нью-Йорка и устроил себе штаб-квартиру в северной части Нью-Джерси. Оттуда он руководил целым рядом дел, которые выросли из первоначального успеха Моретти в качестве незаконного торговца спиртным и короля «лотереи». «У Вилли было много людей, — рассказывает Валачи, — где-то пятьдесят-шестьдесят человек в Джерси, которых можно было найти по всему штату. Имелся у него кое-кто и в Нью-Йорке, но настоящим оплотом был Джерси. Большинство людей Моретти считалось членами его команды, но не все (слишком уж разветвленным был его бизнес). Так или иначе, все они работали с Вилли. Моретти как бы ни от кого не зависел. У него была своя небольшая армия. В нашей среде это служило способом самоутверждения. Такой уж у нас был образ мысли».

У Моретти, однако, имелась одна личная проблема, которая стала постепенно вызывать озабоченность у его коллег в руководстве «Коза ностры». Вилли страдал запущенной формой сифилиса, как Аль Капоне, причем болезнь уже начала поражать его мозг. Сифилис еще не полностью сломил Моретти, временами он сохранял полную ясность мысли. Но случались периоды, когда Вилли начинал болтать, как сумасшедший о том, о чем следовало держать язык за зубами. Во время таких приступов Костелло помещал его под медицинское наблюдение. Из-за рыщущего поблизости Дженовезе Фрэнк нуждался в поддержке Моретти, хотя бы символической. Эта опека Моретти достигла своего апофеоза во время слушаний о преступности, которые проводились сенатором Эстесом Кефаувером. Вызванный в суд Моретти был в неважной форме, и Костелло переправил его в сопровождении врача и санитара через сеть «Коза ностры» на западное побережье. И лишь после того, как Фрэнк убедился, что приступ позади, он позволил Моретти вернуться и отвечать на вопросы. И хотя Вилли не сказал ничего особенного, что могло бы нанести вред, он был на грани этого, когда давал свои несвязные показания у свидетельского барьера. Ситуация стала еще более серьезной во время его последующего выступления перед большим судом присяжных Нью-Джерси. Все это усугублялось возрастающей болтливостью Вилли с репортерами, так как Моретти, по-видимому, получал большое удовольствие от проявляемого к нему внимания и появившейся возможности повспоминать о «старых денечках».

Это, если верить Валачи, было хитроумно использовано Дженовезе, чтобы свалить Костелло.

«Коза ностра» и торговля наркотиками, особенно героином, почти синонимы. Но, как и с остальной деятельностью мафий, характер этого бизнеса был не совсем таким, каким он представляется с первого взгляда. В 1948 году Фрэнк Костелло, будучи боссом «семьи» Лючиано, запретил своим людям заниматься наркотиками. По мнению Валачи, у осмотрительного Костелло на это было две причины. Во-первых, он ясно осознавал, что «рэкет рэкету рознь». Так, широкая публика относилась к незаконной торговле спиртным и организации азартных игр в общем-то с сочувствием или, в худшем случае, нейтрально. Что касается героина, то он не только вредил репутации мафии, но и побуждал правоохранительные органы активизировать свою борьбу с «Коза нострой» во всех сферах, где она присутствовала.

Более важным, однако, являлось упорное преследование со стороны Бюро по борьбе с наркотиками. «Коза ностра» презирала и в то же время побаивалась этой организации. По признанию ее сотрудников, первое чувство было, впрочем, взаимным. Валачи жаловался, что Бюро «играет не по правилам». Действительно, не подлежит сомнению тот факт, что время от времени Бюро по борьбе с наркотиками применяет весьма сомнительные методы. Это в значительной степени объясняется тем, что Бюро, в отличие от других ведомств, сталкивалось с «Коза нострой» непосредственно, хорошо знало ее сущность и видело так много, что не считало себя связанным в отношении мафии какими-либо ограничениями морального характера. В отличие от ФБР, относящегося, кстати, к Бюро по борьбе с наркотиками несколько свысока, последнее черпает сведения о мафии не столько через информаторов, сколько через своих штатных сотрудников, внедрившихся в преступную организацию и ведущих в ней весьма опасную работу под каким-либо прикрытием. Это, конечно, оказывает влияние на людей, служащих в Бюро и, по сравнению со своими коллегами из других организаций, они более бесшабашны, отважны и изобретательны, менее дисциплинированны, нередко имеют личные счеты к мафии. Встречаются среди них и предатели. Кроме всего прочего, Бюро по борьбе с наркотиками первым признало существование «Коза ностры» как организации и вкладывало в свои операции провокационные элементы чаще, чем любой другой правоохранительный орган.

Решение Костелло относительно героина было встречено в «Коза ностре» по-разному. «Семья» Люччезе, вовсю занимавшаяся наркобизнесом, попросту его игнорировала. «Семья» Магаддино из Буффало, выразив на словах свое одобрение, продолжала торговать героином. Чикагская мафия, возглавляемая Тони Аккардо, пошла еще дальше, чем Костелло. Насколько известно Валачи, каждый член «семьи», отказавшийся от торговли наркотиками, получал двести долларов в неделю из «общака» в качестве компенсации за понесенные убытки.

Но даже в «семье» Аккардо введение запрета на наркобизнес привел к серьезному падению внутренней дисциплины. Соблазн быстрого заработка был слишком велик, и мафиози, особенно испытывающие серьезные финансовые трудности, настойчиво продолжали торговлю. Даже Вито Дженовезе, когда он в конце концов заменил Костелло и на словах подтвердил действительность запрета, смотрел на операции с героином сквозь пальцы, если ему давали снять сливки с каждой сделки.

(В «семьях», где наркобизнес был запрещен, включая и «семью» Дженовезе, попавшийся на героине мафиози не получал никакой поддержки. Рядовые члены «Коза ностры» делали регулярные взносы в так называемый «общак» — когда Валачи был в «семье» Дженовезе, они составили 25 долларов в месяц. Теоретически эти деньги предназначались для найма адвокатов или поддержки жены и детей мафиози, если он получал срок. Учитывая, что в «семье» Дженовезе насчитывалось 450 человек, за год в «общаке» накапливалась кругленькая сумма. Этими деньгами распоряжался босс, причем безотчетно. Но взятый на героине член мафии знал заранее, что финансовую помощь от своей «семьи» он не получит).

Бюро по борьбе с наркотиками заинтересовалось Валачи в середине сороковых годов. Впервые он попал в архивы как подозреваемый в 1944 году, затем в 1948. «Все думали, что я работаю с наркотой, — протестует Валачи, — но этого тогда не было. Это все из-за ребят, с которыми я общался. На самом деле в те годы я ни цента не сделал на героине».

В начале 1956 года Валачи был осужден на пять лет лишения свободы за незаконную торговлю наркотиками. Вместе с ним по делу проходил брат его жены Джиакома Рейна (Джек). По иронии судьбы это была все та же партия героина, переправку которой пытался организовать Еугенио Джианнини, когда его убили. Валачи впервые попал за решетку после своей первой отсидки в Синг-Синге в двадцатые годы. Однако скоро его выпустили под залог. В конце концов дело было пересмотрено, и приговор отменен, так как выяснилось, что вменяемое Валачи участие в преступлении не тянет на статью, по которой его судили. Это уголовное дело было очень запутанным, но надо признать, что роль Валачи в нем действительно не соответствовала обвинительному заключению и была весьма незначительна. По его собственному выражению, ему просто «пришили дело».

Есть веские основания полагать, что Валачи прав, настаивая, что его вина была ассоциативной. На допросе в ФБР и во время интервью с автором этой книги Валачи заявил, что он, а также проходившие с ним по делу Пэт Пагано и Пэт Моччио участвовали еще в одной сделке с героином, которая, видимо, не попала в поле зрения Бюро по борьбе с наркотиками. Она имела место примерно в 1952 году, и по словам Валачи, это был его первый опыт в наркобизнесе. Указанная сделка также наглядно демонстрирует, как «Коза ностра» придерживается своих этических норм в отношении членов мафии. «Это была грязная история, и я до сих пор жалею, что в нее ввязался. Но я хочу, чтобы ребята, которые пока еще не порвали с мафией, знали, как жадность боссов вредит нашему делу».

Сальваторе Шиллитани (Сэлли Шилдс), принятый в «Коза ностру» вместе с Валачи, дал ему имя и адрес поставщика героина во Франции. Там героин в то время стоил 2500 долларов за килограмм, а оптовая цена на американском рынке составляла одиннадцать тысяч. Валачи решил, что эта вторая цифра слишком привлекательна, чтобы ее игнорировать, и, получив навод от Шиллитани, послал Пэта Пагано в Марсель. Там он должен был вступить в контакт с поставщиком по имени Доминик (фамилию Валачи не помнит) [22]. В качестве пароля служила разорванная надвое долларовая купюра. Одна половина была отправлена Доминику по почте, другую взял с собой Пагано. Его вояж во Францию оказался удачным. Вернувшись, Пагано сообщил Валачи, что скоро их должны уведомить об отправке героина в Штаты. Известия не заставили себя долго ждать.

Если 1957 год был плохим годом для «Коза ностры», то для Валачи тем более. Единственным светлым пятном в его жизни тогда стала отмена приговора по делу о наркотиках. Но даже это явилось символом его горькой судьбы.

Еще в 1954 году Тони Бендер сообщил Валачи, что Бюро по борьбе с наркотиками оказывает нажим на комитет по контролю за торговлей спиртными напитками штата Нью-Йорк с тем, чтобы он аннулировал лицензию на продажу алкоголя в ресторане «Лидо», все еще оформленную на сына Фрэнка Лючиано. По словам Валачи, у Бендера были связи в этом комитете, которые блокировали принятие такого решения. Но однажды там произошли крупные кадровые перестановки, и это в корне изменило всю ситуацию. Молодого Лючиано вызвали для дачи показаний, а лицензия «Лидо» была аннулирована в связи с «попыткой скрыть имя истинного владельца». Будучи уверенным, что его никогда не осудят за торговлю наркотиками, Валачи продолжал содержать «Лидо» в качестве пиццерии и вложил все имевшиеся у него деньги в строительство еще одного ресторана в районе Йонкерса. Затем, когда Валачи все же получил срок, ему пришлось отказаться от нового проекта и продать «Лидо», чтобы финансировать свою апелляцию. «Все равно, — с горечью вспоминает Валачи, — без лицензии от «Лидо» не было никакого проку».

К тому времени он уже получал барыши со своих ссудных операций и планировал пустить их на строительство ресторана в Йонкерсе. «Я подумывал о том, чтобы завязать с мафией и сосредоточиться на чисто ресторанных делах». Затем умер Мэтти, его партнер по одежной фабрике, и у Валачи закрылся еще один источник твердых доходов. Мысль о приобретении нового компаньона моментально улетучилась, как только стало известно, что все оборудование фабрики пойдет с молотка в пользу государства, так как Мэтти не выплачивал в казну подоходные налоги, вычтенные им из зарплаты рабочих. «Мне еще повезло, что там не нашлось ни одной бумажки с моим именем, — вспоминает Валачи. — Нас называют рэкетирами, а посмотрите, что позволял себе Мэтти, занимаясь законным бизнесом».

Сев на мель, Валачи последовал примеру других «солдат» мафии, оказавшихся в затруднительном положении. В погоне за быстрой наживой он занялся торговлей наркотиками. На этот раз, однако, ни с какими партнерами он связываться не стал. Он был знаком с несколькими мафиози, которые все еще торговали героином, получали свою долю с ввозимого в Штаты груза и заключали собственные сделки на перепродажу наркотика с «парой каких-то цветных парней». Для доставки героина Валачи использовал «парнишку» по имени Ральф Вагнер. «Он был родом откуда-то из Нью-Джерси. Из Форта Ли, кажется, — рассказывает Валачи. — Тот, кто ко мне его прислал, уже не помню, кто именно, сказал, что он хороший парень. Он мне и самому понравился. Ральф пришелся очень кстати: он помог с покраской моего дома. Этому парню до смерти хотелось заняться наркотой, поэтому я взял его к себе в дело. Еще Ральф хотел вступить в мафию, но это, конечно, было невозможно — ведь он был полукровка, наполовину итальянец и наполовину немец».

Валачи неохотно рассказывает о том периоде, когда он торговал героином. По его утверждению, он имел дело с «небольшими партиями для того, чтобы снова встать на ноги». Валачи снабжал наркотиками одного из «цветных парней», Джона Фримэна-старшего, являвшегося, по данным Бюро, крупным чернокожим розничным торговцем в Гарлеме. Скоро Валачи смог возобновить свои занятия ростовщичеством, а также посвятить себя налаживанию бизнеса с музыкальными автоматами, обещавшего стать весьма прибыльным делом.

В то время Джозеф Галло, «солдат» из «семьи» Профачи, возглавивший позже кровавый мятеж против своего босса, предпринимал попытки силой поставить под свой контроль музыкальные и торговые автоматы в Нью-Йорке. Методы Галло были примитивны. Требовалось вступить в его «союз» и принять Галло в качестве своего компаньона. Иначе владелец автоматов рисковал быть жестоко взбитым — в лучшем случае. Это, конечно, не относилось к членам «Коза ностры». Валачи вступил в «союз» по своей собственной воле. Взносы были минимальными — 79 долларов в квартал. Взамен он получил гарантированные «союзом» новые «точки» в дополнение к уже имевшимся. Выгода для Галло заключалась в том, что членство Валачи способствовало объединению в сеть независимых владельцев автоматов в восточной части Гарлема и Бронкса.

Валачи сам использовал свой ссудный бизнес для установки музыкальных автоматов в различных барах и ресторанах. «Я давал человеку кредит, рассказывает Валачи, — но не торопился получать с него деньги. Короче говоря, пока мой автомат стоит в его заведении, долг он не возвращает. Джо Галло был помешан на таком крутом рэкете. Поэтому его и прозвали Психом. Ну, это Джо и погубило».

(21 декабря 1961 года Галло получил от семи до четырнадцати лет тюрьмы за попытку вымогательства).

Валачи настолько был занят поправкой своего финансового положения, что не обратил должного внимания на арест Вито Дженовезе и его осуждение за незаконную торговлю наркотиками. Он узнал об этом еще до объявления обвинительного заключения от Томаса Эболи (Томми Райан), быстро набирающего влияние в качестве фаворита Дженовезе. «Там один испанец дает показания против нашего старика, — сообщил Эболи. — Надо его найти. Зовут Канталупесом. Если услышишь о нем что-нибудь, позвони».

«Конечно, я пообещал Томми, что так и сделаю, — вспоминает Валачи, — но на самом деле я не собирался бегать по городу и искать этого парня. Вообще-то, мне хотелось сказать Томми, что я не припомню, заплакал ли кто-нибудь, когда меня самого арестовали. Короче, я решил на все это наплевать. Пусть Вито сам решает свои проблемы. У меня без него забот хватало».

(Эболи немного напутал с именем «испанца», главного свидетеля по делу Дженовезе. На самом деле его звали Нельсон Кантеллопс. После длительного пребывания в тюремной камере, где он скрывался от мести мафии, Кантеллопса выпустили по его собственной просьбе. В 1965 году он погиб при странных обстоятельствах во время потасовки в баре).

Валачи, тем не менее, сильно расстроило убийство его старого друга Джона Робилотто (Джонни Робертс), которое произошло 7 декабря 1958 года. По его словам, это убийство было следствием захвата Карло Гамбино власти в «семье» Анастазия:

С тех пор как Валачи порвал с «Коза нострой», умерли два члена правящего совета — Томас Люччезе (Трехпалый Браун) и Джозеф Профачи. Они скончались от естественных причин. Обычно правящий совет, или «комиссионе», состоит из 9-12 боссов «семей». На момент написания этой книги, по оценкам Министерства юстиции, ими являются: Вито Дженовезе, находящийся в левенвортской тюрьме (он по-прежнему внушает такой страх, что никто не решается заменить его на посту босса); Карло Гамбино, Джозеф Бонанно (Джо Банан) и Джозеф Коломбо, преемник Профачи — все трое из Нью-Йорка; Джон Скэлиш из Кливленда; Джозеф Зерилли из Детройта; Сальваторе (Сэм) Джианкана из Чикаго; Стефано Магаддино из Буффало; Анджело Бруно из Филадельфии; Карло Марчелло из Нового Орлеана — столь же могущественный, как и любой другой босс в совете, и присутствующий время от времени на его совещаниях, он предпочитает, похоже, лишь выполнять уже готовые решения. Рэймонд Патриарха, который до недавнего времени также являлся членом совета, полностью лишился своего авторитета, позволив себя арестовать и осудить по делу об убийстве.

В самое ближайшее время в составе «комиссионе» произойдут неминуемые изменения. Магаддино семьдесят пять лет; Гамбино каждый раз оправдывает свои неявки в зал суда сердечными приступами. Это продолжается так долго, что, говорят, он и сам начал беспокоиться по этому поводу. Джозеф Зерилли, которому нравится считать себя опорой населения привилегированного детройтского района Грос-пойнт, также становится слишком стар. Джианкана из Чикаго затравлен ФБР до такой степени, что его эффективность в роли босса «семьи» в настоящее время практически равна нулю.

Кроме этих, в общем-то нормальных, перемен, вызванных естественными причинами, а также действиями правоохранительных органов, в «Коза ностре» отмечаются и более неожиданные изменения. Даже после того, как Дженовезе отправился за решетку, никто не спешил оспаривать его лидирующую роль в мафии из опасений, что он мог добиться пересмотра своего приговора по делу о наркотиках.

(Его попытки сделать это не увенчались успехом. Дженовезе выйдет на свободу не раньше, чем б февраля 1970 года, и сразу же ему будет предъявлено решение о депортации. Это не значит, что он обязательно уедет из страны. Пол де Лючия, он же Пол Рикка, он же Официант, заменил Фрэнка Нитти и пробыл какое-то время на посту босса старой «семьи» Каноне. Решение о депортации было ему объявлено в 1957 году, но он до сих пор в Штатах и борется за его отмену. У Дженовезе, однако, возникнут неизмеримо более серьезные проблемы с самой «Коза нострой». Ведь это в его «семье» оказался человек, который публично заговорил о делах мафии и окончательно подтвердил существование в стране преступного картеля. Откровения Валачи не только сфокусировали внимание общественности на «Коза ностре», но и подстегнули общенациональную кампанию по борьбе с преступностью, которая направлена против мафии; она продолжается по сей день. Положение Дженовезе осложняется тем, что его необоснованные обвинения в стукачестве, направленные против Валачи, и подтолкнули последнего к раскрытию правды о мафии. Теперь Дженовезе все это предстоит объяснить своим коллегам-боссам из правящего совета).

Когда стало очевидным, что Дженовезе не выпустят раньше срока, Джозеф Бонанно решил пойти по его стопам. Он уже вышел за пределы своей бруклинской базы и, укрепив свои позиции в Фениксе, штат Аризона, начал претендовать на порядочную часть юго-западных районов США. Потом он решил пойти ва-банк и отдал распоряжение убрать по крайней мере троих боссов: Фрэнка де Симоне из Лос-Анджелеса, уважаемого всеми Магаддино из Буффало и его бруклинского коллегу Карло Гамбино. Правящий совет проходил уже через все это с Дженовезе, поэтому его ответная реакция последовала незамедлительно. Сразу после полуночи 15 октября 1964 года Бонанно был похищен под дулом пистолета с одной из манхэттэнских улиц двумя членами «семьи» Магаддино. Бонанно, однако, удалось откупиться: он пообещал за свою свободу целый пакет имевшихся у него рэкетов, отставку с поста босса и уход на мирную пенсионную жизнь в Фениксе. Два года о Бонанно ничего не было слышно, затем он вернулся и возобновил борьбу. В настоящее время он пытается отвоевать интересы Магаддино в Канаде. К великому сожалению «Коза ностры», его имя регулярно появляется в заголовках нью-йоркских газет: Магаддино усеивает улицы города трупами, пытаясь подавить бунт в своей собственной «семье», начатый теми ее членами, которые решили, что Бонанно и впрямь ушел в отставку.

Вообще-то известность такого рода несовместима с деятельностью нынешней «Коза ностры». Мафия склонна теперь заниматься более солидными делами и рассматривает подобные эксцессы как нежелательные отголоски из своего прошлого. Нельзя, конечно, это понимать так, что молодое поколение, сдерживаемое цепляющимися за власть стариками, не предпримет каких-нибудь резких шагов. Или что оно не будет подражать повадкам своих предшественников. Представители филадельфийской «семьи» Анджело Бруно практически разорили город Ридинг, называемый его жителями «столицей соленых крендельков» и расположенный в живописном центре штата Пенсильвания. Большинство членов муниципалитета, начиная с мэра и ниже, было коррумпированно мафией и действовало в сговоре с лидером местного преступного мира. Результатом этого стало сооружение мощнейшего со времен «сухого закона» подпольного цеха по производству виски, который был подключен к городской системе водоснабжения; открытие самого большого количества публичных домов на всем восточном побережье и создание крупнейшего игорного притона к востоку от Миссисипи, легко досягаемого на автомобиле как жителями Нью-Йорка, так и Филадельфии. Для города же ничего не делалось. Промышленные предприятия стали закрываться, центр выражаться слишком громко, на муниципальную сцену незамедлительно вышли так называемые «реформаторы», также полностью контролируемые мафией.

Работавшее в Ридинге подразделение Министерства юстиции обратило внимание на то, что единственным признаком прогресса в увядающем на глазах городе были новенькие счетчики на парковках. Выяснилось, что установившая их компания имеет богатый опыт получения муниципальных подрядов путем подкупа властей. Потянув за эту ниточку, следователям, наконец, удалось скинуть покрывало с того бардака, который творился в Ридинге, однако город так и не мог постоять за себя, пока не пришла помощь со стороны.

Коррупция муниципальных властей всегда была краеугольным камнем деятельности «Коза ностры». Самым свежим примером тому является Нью-Йорк. Антонио Коралло (Тони Дакс), «лейтенанту» из старой «семьи» Люччезе, специализирующемуся на профсоюзном и ростовщическом рэкете, удалось вонзить свои когти в одного из приближенных нью-йоркского мэра. Коралло выручил его наличностью после того, как тот запутался в своих махинациях на Уоллстрит. Мафии это открывало путь к неисчерпаемому кладезю спекулятивных контрактов по благоустройству города и сомнительных сделок с недвижимостью. Однако осуществление планов «Коза ностры» фактически даже и не успело начаться — одна из ролей во всем этом деле была отведена человеку, оказавшемуся информатором ФБР. Сколько в США есть еще городов, где творятся такие же вещи, но где не оказалось осведомителей, сказать трудно.

Виды рэкета, которыми теперь занимается «Коза ностра», не являются поводом для газетных сенсаций, зато они служат надежным источником доходов. В результате деятельности Бюро по борьбе с наркотиками мафия несколько сдала свои позиции на рынке героина. Хотя «Коза ностра» по-прежнему контролирует основную часть импорта этого наркотика, она продолжает все больше уступать оптовую торговлю в США чернокожим и пуэрториканским преступникам. Мафия, однако, все так же получает огромные доходы от незаконного игорного бизнеса в «снятия сливок» — утаивания от налогообложения части прибыли заведений с большим оборотом наличных денег — «точек», где установлены торговые и музыкальные автоматы и лицензированных казино — наверное, самых доходных таких мест.

Современной тенденцией в «Коза ностре» является проникновение в легальный бизнес. Ее рычагом являются новые и более утонченные формы ростовщичества, уступающие по своей прибыльности только игорному рэкету. Жертвой ростовщического кредита по-прежнему оказываются те, кто, казалось бы, менее всего могут себе его позволить — люди небольшого достатка. Ростовщики ищут быстрой наживы и среди таких старых и надежных источников, как букмекеры и содержатели притонов.

Сегодня главная идея заключается в отмывании мафиозных денег. Сначала использовались довольно очевидные способы. Если кто-то брал кредит для приобретения концессии и не успевал вовремя выплачивать проценты, он попросту внезапно обнаруживал, что у него появился новый партнер по бизнесу. Вместо того, чтобы тратить время, выколачивая деньги из владельца салуна, не выполняющего финансовых обязательств перед мафией, его вынуждали разместить в своем заведении принадлежащие «Коза ностре» музыкальные и торговые автоматы. В наше время границы преступной деятельности значительно расширились. Все средства хороши в эпоху стремительного развития экономики, прерываемого периодами острой нехватки средств, во время которых самый что ни на есть законопослушный бизнесмен может пойти на отчаянный шаг, чтобы достать деньги. Фирма на Уолл-стрит, специализирующаяся на операциях с ценными бумагами и застигнутая врасплох внезапным изменением конъюнктуры рынка. Строитель, попавшийся в ловушку кредиторов. Производитель одежды, не угадавший, что будет модным в текущем году. Давая деньги, «Коза ностра» чаще всего требует взамен право на участие в бизнесе.

Попав в действующую на законных основаниях фирму, мафиози обычно не отказываются от своих рэкетирских повадок. Чтобы дела шли как надо, они применяют террористическую тактику для устранения конкуренции или заключения выгодных трудовых договоров с помощью купленных ими профсоюзных лидеров. Иногда мафия решает попросту ограбить попавшую ей в лапы компанию. Классическим примером тому может служить история с участием Джозефа Пагано, старинного протеже Валачи. Администрация крупной нью-йоркской фирмы, занимавшейся оптовой торговлей мясной продукцией, имела неосторожность взять кредит у «Коза ностры». Под предлогом обеспечения возврата полученных средств фирму попросили назначить Пагано на должность ее нового президента. Как только это случилось, коллеги Пагано по мафии принялись за работу. В течение десяти дней они заработали 1300000 долларов, закупая по кредиту огромные партии мяса и птицы и тут же продавая их за наличные по ценам ниже рыночных. Когда все было кончено, мафия с полной беспечностью отдала распоряжение запуганной насмерть администрации объявить свою фирму банкротом.

Хотя «Коза ностра» любит оставаться в тени (и ей это часто удается), ее деятельность затрагивает каждого, независимо от того, догадывается он об этом или нет. Когда мафии удается монополизировать какую-то отрасль или проникнуть в порт, фирму, занимающуюся автоперевозками, в такой крупный грузотранспортный центр, как международный аэропорт Кеннеди, в городские службы (отвечающие, например, за уборку мусора), неизбежно происходит одно: стоимость услуг повышается и первыми от этого страдают простые граждане. Но больше всего за деятельность мафии приходится расплачиваться профсоюзам, когда рэкетиры вынуждают их лидеров подписывать невыгодные контракты или, как это особенно ярко проявилось в истории с профсоюзом водителей грузового транспорта, используют пенсионные фонды для финансирования сомнительных строительных проектов.

«Коза ностра» наносит такой гигантский ущерб американской экономике, что, если бы мафия декларировала вдруг все свои незаконные доходы, страна могла бы позволить себе десятипроцентное снижение налогов (вместо такого же повышения) — и при этом выполнить все бюджетные обязательства. И нигде деятельность «Коза ностры» не сказывается так пагубно, как в нищих городских гетто, где люди играют в «лотерею» не забавы ради, а отчаянно пытаясь заработать себе на жизнь. Только в одном Нью-Йорке «лотерейный» рэкет приносит мафии примерно 250 миллионов долларов в год. Вся эта сумма выкачивается «Коза нострой» из трущоб, и лишь ничтожная ее часть возвращается назад в виде выигрышей.

«Коза ностра» и сегодня остается преуспевающим концерном. Но кое-что в ней изменилось, и изменилось навсегда. Ее сила в значительной степени основывалась на неуловимой, таинственной природе мафии. Мистицизм секретности, продержавшийся столько лет, заставлял ее членов считать «Коза ностру» всемогущей организацией. Отдельные личности могли погибать, но мафия была неистребима, она всегда была рядом — реальная и молчаливая, как ночь. Благодаря Джозефу Валачи этот мистицизм был навсегда рассеян. С тех пор как он раскрыл секреты «Коза ностры» — и остался в живых, — впервые удалось разговорить и других мафиози, хотя их рассказы не могут сравниться с той информацией, которую предоставил Валачи.

(Самый свежий пример — Паскуале Калабрезе, «солдат» из «семьи» Магаддино, базирующейся в Буффало. Он переехал в другую часть страны, где и живет под вымышленным именем вместе со своей женой и детьми. Калабрезе подтвердил сведения о структуре «Коза ностры», полученные ранее от Валачи. Его информация, кроме того, привела к осуждению нескольких членов «семьи» Магаддино и срыву ряда ее операций).

Почему Валачи решился на свою исповедь? Об этом он написал мне в одном из своих писем:

Покойный Сальваторе Лукания, также известный как Счастливчик Лючиано, один из создателей современной «Коза ностры».

В обиходе «Козы ностры» клички являются общепринятой нормой. Ныне покойный Люччезе получил свою в 1915 году, когда в результате несчастного случая потерял палец правой руки. В то время в США был популярен бейсболист, прозванный болельщиками Трехпалым Брауном.

В отличие от стрелков на вышках по периметру тюрьмы охранники, находящиеся в пределах досягаемости заключенных, не вооружены, так как их оружие может быть захвачено силой.

Можно возразить, что «Коза ностра» (в переводе с итальянского «наше дело») не имя собственное, а общее понятие. В США используются и другие названия. Например, несмотря на структурную идентичность «семей» в Нью-Йорке и Буффало, в последнем распространен термин «рука». В принципе этот вопрос носит чисто академический характер, поскольку суть остается неизменной.

Общепринятый блатной термин, обозначающий убийство заранее намеченной жертвы.

Две мичиганские зимы самым неблагоприятным образом сказались на здоровье Валачи, и в июле 1968 года он был переведен в федеральную тюрьму в местечке Ла-Туна (штат Техас) вблизи границы: со штатом Нью-Мексико.

В определенном смысле суд над Персико был одновременно и судом над Валачи. Его показания относительно причастности Персико к похищению 50000 долларов продолжались в течение 15 минут, в то время как целая вереница адвокатов потом в течение нескольких дней пыталась поставить под сомнение его компетентность в качестве свидетеля. Когда такая тактика потеряла всякий смысл, они продолжали терзать Валачи в попытке поймать его на противоречиях относительно его собственного прошлого, чтобы скомпрометировать его способность воспроизвести столь давние события. Затем они постарались доказать, что показания были вложены в его уста Министерством юстиции. После провала и этой затеи его пытались представить алкоголиком и растлителем малолетних, но и это было обречено на провал. Суду присяжных потребовалось всего пять часов, чтобы признать Персико и его подельщиков виновными. В настоящее время по этому делу подана апелляция.

В начале 20-х годов, когда на улицах ночью оставалось немного автомобилей, Валачи редко использовал краденые. Полиция могла запросто остановить любого водителя его возраста для проверки документов.

Луис (Лепке) Бухальтер, Джейкоб (Гурра) Шапиро и Джейкоб (Малыш Ауджи) Орген принадлежали к наиболее зловещим представителям еврейской мафии того времени.

Воллеро был членом «каморры» — неаполитанского варианта сицилийской «мафии». Состоявшийся в 1918 году суд над ним стал сенсацией того времени. Во время процесса выяснилось, что в его банде существовал традиционный тост: «За здоровье неаполитанцев, за смерть и падение сицилийцев!».

Слово «рэкет» применяется к целому ряду видов криминальной деятельности, объединенных общим понятием вымогательства того или иного рода. Его происхождение не совсем понятно. Согласно наиболее популярной теории, оно берет начало от вечеринок, устраиваемых в Нью-Йорке в конце 19 века по инициативе местных политических организаций. На английском языке одним из значений этого слова является «попойка, гулянка», а эти мероприятия как раз отличались буйным характером. Вскоре местные преступные группы стали проводить свои собственные «рэкеты», вынуждая коммерсантов покупать на них входные билеты. В случае отказа коммерсантов ждали неприятности.

Когда Валачи был ребенком, он выделялся в своем окружении тем, что умел мастерить самокаты из деревянных тарных дощечек. За это он получил прозвище Джо Карго, которое впоследствии в его уголовной карьере было преобразовано в Каго.

Похороны Катания были самыми пышными из всех, какие проходили в Бронксе до этого и, возможно, после. Его гроб из чистой бронзы стоил 15 тысяч долларов. Согласно одному из отчетов, это был самый прекрасный гроб, когда-либо предназначавшийся для преступника в Нью-Йорке. Пять бюро похоронных услуг участвовали в ритуале. Более 10 тысяч человек оказались созерцателями процессии. Сорок автомашин потребовалось только для перевозки цветов. Наиболее впечатляющее убранство из цветов принадлежало Чиро Терранова и самым близким соратникам: оно было тринадцати футов в высоту, сложено из красных и белых роз, а также имело надпись «Нашему другу».

Воллеро, согласно документам тюрьмы Синг-Синг, был освобожден 28 апреля 1933 года.

«Шестерка» также традиционно получал долю от выигрышей одного из своих клиентов. Если игрок, например, выигрывал 600 долларов при ставке в один доллар, то «шестерка» забирал 100 долларов себе.

Валачи имеет в виду Отто Бермана (Аббадабба), математического гения, которого Шульц использовал для организации так называемых контрактов на контролируемых мафией ипподромах. Берман, кроме того, путем манипуляций с тотализатором обеспечивал выигрыш наименьших ставок, сводя тем самым потери Шульца к минимуму.

21 августа 1934 года в Бруклине вооруженные бандиты, чьи лица были скрыты масками, остановили и ограбили вблизи завода «Рубел айс» инкассаторский броневик. Гангстерам удалось скрыться вместе с 427950 долларами. В то время это было рекордной суммой, похищенной преступниками за всю историю США.

Под предлогом того, что Шульц не мог рассчитывать на непредвзятое судебное разбирательство в Нью-Йорке, процесс состоялся в крошечном городке Мэлоун, находящемся на севере штата. Крупнейшей акцией Шульца по оказанию выгодного ему влияния на присяжных явилась раздача цветов и конфет детям в местной больнице.

Несколько лет назад мне пришлось писать о нем статью для одного журнала. Мы встретились с Костелло, даже пообедали вместе. Во время обеда к нему подошел лакей и подал вечернюю газету. На первой полосе была напечатана большая статья о Костелло. Я спросил, узнает ли он из таких статей что-нибудь новое о себе, или газетчики все время мусолят старые сплетни. «Знаете, — ответил он своим скрипучим голосом, который стал столь известен во время судебных слушаний по делу Кефаувера, — в это трудно поверить, но то, что я вам скажу, сущая правда, ей Богу. Я никогда не читаю материалов, где упоминается мое имя. Знаете, почему? У меня от этого случается расстройство желудка».

Ресторан Дьюка располагался в Клифсайд-Парке, штат Нью-Джерси. Он закрылся в 1950 году, а до этого был любимым местом сбора главарей «Коза ностры», которые переехали на жительство в пригороды Нью-Йорка. Среди них Вилли Моретти, Вито Дженовезе, Альберт Анастазия, Джо Адонис.

Никакого отношения к партнеру Валачи, Фрэнку Лючиано, не имеет.

Вероятно, Доминик Рейсан, проживавший в Марселе корсиканец. В соответствии с информацией Бюро по борьбе с наркотиками, он занимался импортом во Францию морфиновой основы для переработки в героин и его последующего распространения в США.

Тюрьма предварительного заключения на улице Вест-Стрит, 427, г. Нью-Йорк.

Квитанции казино, конечно, не были бы обнаружены, воздержись Костелло от посещения госпиталя. Во время интервью для одного из журналов я спросил Костелло, зачем он это сделал, если пуля всего лишь оцарапала его голову. «Ну, я пощупал рану и увидел, что вся моя рука в крови, — был ответ. — Я решил, что пуля осталась в голове».

Среди тех, кто был принят в мафию по рекомендации Валачи, оказались его племянник Фиоре Сиано, братья Валачи и Винсент Мауро. Мауро был его любимчиком. «Он часто приходил в бильярдную на углу 108-й улицы и Первой авеню, — вспоминает Валачи. — Мы все там собирались. Винсент показался мне приятным малым, тихим таким. Так что я подружился с Мауро и брал его с собой в центр города — в «Виллидж Инн» и «Голливуд». Тони Бендеру он тоже понравился. Как-то вечером Тони позвонил мне и сказал: «не пудри парню мозги». Но я все равно пытался образумить Винсента, говорил, что у нас паршивая обстановка и ему следует работать в какой-нибудь другой команде. Он меня не послушал, конечно. Винсент так ничего и не получил от Тони. Сейчас он отсиживает пятнадцать лет за наркоту».

Если «Коза ностра» что-нибудь и любит, так это хорошо покушать. Недавно в одном из манхэттэнских ресторанов я обратил внимание на значительное количество новых посетителей, которые не появлялись здесь раньше. Когда я указал на этот факт владельцу ресторана, он сказал: «О, у меня теперь работает их любимый шеф-повар. Он ушел было на пенсию, но теперь вот снова вернулся. Сразу появились и эти посетители, на днях у них здесь была большая вечеринка». Я поинтересовался, какие блюда они предпочитают, и владелец ответил: «Эти люди не делали заказа, а просто просили передать шефу, что они уже здесь, и чтобы еда поступала без перебоев до тех пор, пока ему не скажут, что хватит». Владелец ресторана был в восторге от своих новых и воспитанных клиентов. С оплатой счетов проблем не возникало: они платили новенькими стодолларовыми купюрами.

Этот бар находился в доме 715 на Лексингтон-авеню, рядом с 57-й улицей. Его уже не существует.

Валачи намеревался отказаться от сделанного им признания своей вины и, тем самым, добиться нового суда.

Я однажды посетил тюрьму в Атланте, работая над другой книгой. Я стоял на вышке, возвышающейся над площадкой для «боччи», когда находившийся рядом караульный показал на Дженовезе и произнес: «Ребятам очень трудно с ним играть». «Как так?» — удивился я. «Дело в том, — пояснил караульный, — что он очень плохо играет, и остальным приходится стараться изо всех сил, чтобы он смог выиграть».

В интересах поддержания нормальной психологической атмосферы в американских тюрьмах заключенным разрешают, если тому нет каких-либо препятствий, самим выбирать своих соседей по камере.

На суде они признали себя виновными.