Она нетерпеливо покачивалась, поскрипывая деревянными ребрами, потом с досадой ударилась о пирс, чтобы люди не спали. Вот так она коротала время.

Ждала, когда наконец-то сможет отчалить.

Ее нетерпение было оправданно. Чего ждать, если можно плыть?

— Начинается, — сказал Бэйквелл.

Но все осталось по-прежнему. Уже многие часы одно и то же — покачивание в темноте. Не важно, сижу я с открытыми глазами или с закрытыми. Кругом темнее, чем ночью в черной палатке.

Парень, какая вкусная вещь вода!

— На, попей, — сказал он и сунул мне в шкаф бутылку. В дверной щели мелькнуло его покрытое копотью лицо. — Ну что, малыш, все в порядке? Сделай одолжение, когда проголодаешься, не ешь мои резиновые сапоги. Лучше съешь сапоги Маклеода.

— Ха-ха, Бэйквелл, очень смешно. — Я уже припал к бутылке.

— Ну, сейчас точно начнется. Только держись!

По преданию, король Артур однажды переночевал в моей родной деревне, не знаю, правда, где — в шкафу ли, в шатре или на постоялом дворе «У чахлой липы», что стоит у дороги на Миниддислвин. Все равно это было уже очень давно. И Пиллгвенлли, Уэльс, отсюда далеко. Сегодня один из последних дней октября 1914 года, и я покидаю Буэнос-Айрес. Я плыву на британской баркентине «Эндьюранс». Зайцем.

Трое матросов тайком провели меня на судно и спрятали в шкафу для штормовой одежды. «Преступниками» были Бэйквелл, с которым я познакомился на американской шхуне «Джон Лондон», Хау и Маклеод, который уже плавал на паруснике «Терра Нова» с капитаном Скоттом к Южному полюсу. Маклеод имел кличку Сторновэй в честь городка, в котором он родился. А Сторновэй был вряд ли известнее, чем Пиллгвенлли, но Маклеод очень гордился своим происхождением, и если он был уже «хорош», то весь мир узнавал, где находится Сторновэй: «На Гебррридах!»

Маклеод, Хау и Бэйквелл были среди двадцати семи членов Имперской трансантарктической экспедиции во главе с сэром Эрнестом Шеклтоном. «Эндьюранс» — когда наконец отчалит — возьмет курс на Антарктиду, которую экспедиции предстоит пересечь пешком. Впервые в истории.

Я же планирую стать двадцать восьмым ее участником, и мои шансы вовсе не плохи. Как только «Эндьюранс» минует плавучий маяк у Рекалады, мы окажемся в открытом море. За борт Сэр меня не выбросит, и мы еще увидим, закончу ли я свои дни как семидесятая ездовая собака, — такой исход предсказал вчера ночью пьяный Сторновэй.

Жаль, что в шкафу нет иллюминатора, а под ним — кровати. Тогда мне было бы достаточно лишь поднять голову — и я оказался бы под ярким солнцем Ла-Платы. Сверкает чистотой новенький подвесной паром. Множество людей дует в дудки и рожки — идет настоящий концерт, ведь не каждый день национальный герой Британии проплывает под мостом. Сотни портеньос, жителей припортовых кварталов Буэнос-Айреса, вышли сегодня на пирс пожелать удачи посудине Шеклтона.

— Тысяча чертей, ну и воняет же здесь резиной, — фыркнул Бэйквелл.

Шкаф для штормовой одежды матросики предоставили мне, а сами расположились наверху среди тявкающих собак, подставив лица палящему солнцу. Пока, Аргентина! Прощай!

Над крышами яично-желтых конторских зданий Ла-Боки завывают сирены. Со всех сторон доносятся звуки дудок. Еще немного, и буксир отпустит «Эндьюранс». О, он уже дает гудок и отваливает! А я свищу вместе с ним. Эге! Мы плывем ко льдам, белым, белым льдам!

Мы увидим ледник Бирдмора, полюбуемся горами Эребус и Террор — этими двумя Эйфелевыми башнями Антарктики… Если немного повезет, мы откроем пингвинов Блэкборо или станем первыми, кому удастся постоять на краю неизвестного шельфа… мы назовем его Земля Пиллгвенлли.

Хо-хо-хо-хо! Почему бы и нет?

Вот такие дела. Что бы я только не рассказал, будь я не так одинок! Я — парень из захолустного местечка неподалеку от Ньюпорта. Конечно, сын своей матери. Точно! А ведь быть сыном своей матери во время большой войны — это само по себе непростое дело. Мне не довелось побывать ни в одной из воюющих стран, но я повидал русских и немецких матросов. В Великобритании я знаю только Уэльс, а в самом Уэльсе — лишь небольшую часть. Точнее, я знаю Ньюпорт и южные деревушки между Уском и Эббвом. В Уске водятся самые крупные форели во всем Уэльсе. Уверен, что и королю Артуру было об этом известно.

У меня есть старший брат Дэфидд и сестра Реджин, ее муж Герман — управляющий старейшей фабрикой Уэльса, о которой можно без преувеличения утверждать, что она — старейшая в мире. Уэльс был колыбелью промышленной революции, давным-давно. В день объявления всеобщей мобилизации мой шурин Герман и брат Дэфидд пошли на вокзал и отправились в новую казарму летчиков в Мертир-Тидфил.

Хау рассказал, что в тот же самый день баркентина «Эндьюранс» стояла на якоре в устье Темзы и ждала решения короля — состоится ли экспедиция, не помешает ли ей война. Мои будущие соседи по мотосаням с криками «Ура!» скоро водрузят «Юнион Джек» на Белом континенте. А телеграфируй король Георг не просто одно величественное слово «Вперед», а добавь еще два: «на войну», они бы подчинились и отправились на канонерки и в окопы: Сэр и его первый помощник Уайлд, капитан Уорсли, оба врача — Маклин и Мак-Ильрой, ученые, художник и фотограф, плотник Макниш, кок Грин, оба кочегара, боцман Винсент и все его матросы. Лишь Бэйквелл отдал бы честь и сказал: «Это не для меня. Я — янки безродный, а война имеет значение для тех, у кого есть Родина».

Ты прав, Бэйки! И знаешь что? В мире есть более важные вещи, чем убить как можно больше немцев и русских, это знал и король, поэтому ничего другого не имел в виду со своим «Вперед!». Король хочет, чтобы мы сделали что-то важное в жизни. Он хочет, чтобы мы стали первыми, кто пересечет Антарктиду пешком от моря Уэдделла до моря Росса. Мы еще расскажем правнукам, как сделали это. А поскольку все это не вместить в телеграмму, он приказал передать нам лишь это ободряющее «Вперед!».

Вперед, ребята! Поднять все паруса!

Георг V, король Англии, такой же разумный человек, как мой друг Бэйквелл из Джолиета, штат Иллинойс.

Поднять паруса!

Сэр и шкипер мерят шагами палубу. Орд-Лис проверяет крепления саней, которым не нужны ездовые собаки, поскольку они снабжены моторами, изготовленными в Уэльсе. На фальшборте стоит Хёрли и снимает. И высоко наверху на рее Бэйки, Хау и Сторновэй танцуют танго с первым длинноногим шквалом, прилетевшим с мыса Горн.

Вперед, на самый что ни на есть Юг. Всего два с половиной года прошло с тех пор, как Скотт, Уилсон и Боуэрс замерзли насмерть при возвращении с полюса. Каждую фазу трагедии, когда Амундсен опередил их, капитан Скотт фиксировал в своем дневнике. По ночам брат читал мне дневники Скотта вслух, и мы пытались представить себе, как все это происходило под вой долгой, десятидневной пурги.

Антарктика, Антарктика.

Я уже просидел скорчившись ночь и полдня, и во рту у меня не было ничего, кроме шоколада.

Я помню, какое выражение лица было у моей матери Гвендолин, когда она прочитала записку, присланную моим братом и шурином из Мертир-Тидвила: «Мама, нас и в самом деле направили в авиатехники. Это — фантастика. Мы вернемся, когда техническое решение установки пулемета за пропеллером будет найдено».

Мама до той поры не знала в точности, что такое самолет.

Для меня проблема установки пулемета за пропеллером означала, что я должен пойти работать, чтобы помочь семье. Через неделю после объявления всеобщей мобилизации я начал работать на верфи, где мой отец уже сорок лет строил корабли. Он мастер по внутренней отделке; благодаря мастерству, с которым мой отец Эмир Блэкборо делает свою работу, он нарасхват в гаванях Уска и Северна, можно даже сказать, что он очень знаменит. Мой вонючий шкаф он за день мог бы превратить в отличную комнату. Правда, она так и осталась бы неуютной и темной, но я уверен, в ней пахло бы так же, как пахнет после летнего дождя во фруктовом саду нашего старого конторщика Симмса.

На ньюпортских доках «Александра Доке» я выполнял разного рода неквалифицированную работу: был на посылках, делал несложный ремонт и малярничал. После окончания смены я подсаживался к морякам, которые, покуривая трубки, сидели у воды и рассказывали о портах, где им довелось побывать. Матросы не обращали на меня никакого внимания. Сидя там на бухтах канатов, с которыми возился с самого утра, я замечал, как постепенно все глубже ухожу в себя. Я уставал, как Чекер, собака, переплывшая Ла-Манш.

Мои глаза слипались, и уши, как мне казалось, тоже. Вполуха я слышал, как они говорили о домах, которые хотели посетить в Нью-Йорке: их американские друзья обещали быть у пирса в Хобокене, когда старая калоша пришвартуется на Манхэттене, чтобы вместе с рундучками доставить их прямо к Таймс-сквер, где эти важные друзья якобы жили. На «пруд с лягушками» матросам было в высшей степени наплевать. Их ни в малейшей степени не интересовало, что для того, чтобы из Ньюпорта попасть в Нью-Йорк, нужно пересечь Атлантику. Тысячи километров бурного океана, который и так сам по себе опасен (к тому же теперь в нем шныряют подводные лодки германского кайзера), не удостоились даже упоминания.

Казалось, что для большинства матросов, с которыми я познакомился, море ничего не значило. Они вели себя так, как будто его вообще нет. Кто может это понять? Я представляю себе своего отца, который любит все, что сделано из дерева. Что случилось бы, если бы он вел себя так, как будто в древесине нет ничего особенного? Взять хотя бы холодную дощатую стенку у меня за спиной: за ней — ничего, кроме воды. Даже в темноте отец сразу понял бы, из какого дерева она сделана. Он понюхал бы ее, провел бы по ней рукой… «Вяз, мальчик, вяз».

Проведя на пирсе пару вечеров, я перестал понимать, как мне следует относиться к морякам. Мне было ясно только одно: эти люди, многие из которых были старше меня лишь на пару лет, определенно никогда не посещали воскресную школу. Они сквернословили и лгали так, что у меня уши вяли и темнело в глазах. Со временем я понял, что единственной истинной страстью этих желтозубых пустозвонов было хвастовство и бахвальство. Тогда я еще не знал этого, вот и не замечал, что успел от них заразиться и тоже все страшно преувеличивал.

Отец время от времени посылал меня на Скиннер-стрит, чтобы заплатить по счету тамошнему поставщику Малдуну. Так я познакомился с ней, с Эннид.

Мне казалось, что прошло несколько месяцев, прежде чем я заговорил с Эннид Малдун. Сначала, кроме обычных приветствий, мы говорили только о цифрах. Войдя в лавку, я, как полагается, поздоровался. Мистер Малдун оглядел меня с ног до головы. Эннид ответила на мое приветствие. Я представился, и мистер Малдун открыл обернутую красную бумагой книгу и передал ее дочери. Эннид взяла книгу, прихрамывая, подошла ко мне (она страдала хромотой) и сказала: «Девяносто семь». Я открыл кошелек отца и отсчитал сумму: «Девяносто семь». Эннид пересчитала банкноты и монеты: «Девяносто семь!» Через секунду я стоял на улице перед обшитым зелеными жестяными пластинами домом на Скиннер-стрит и не понимал, что со мной случилось.

Шатаясь, бежал я вниз по улице. Но я не видел корабли. Я был так счастлив, что поцеловал бы в губы первого попавшегося матроса. И совершенно точно, что я улыбнулся бы ему так же, как улыбнулась бы мне Эннид Малдун, не будь я таким унылым человеком.

Когда речь заходила о взрослении и о том, что преодоление тяжелых жизненных обстоятельств делает человека более зрелым, мой отец всегда возражал. Старик мой был уверен, что человек лишь приобретает опыт и все лучше отличает счастье от невезухи. Поскольку ничего другого по поводу судьбы мне от него слышать не приходилось и он сам был живым доказательством своей теории, пожалуй, в его словах была доля правды. Да только мне от этого было мало толку, когда я понял, что начавшаяся война меня не изменила, как не изменил меня день мучительной возни с жестким как доска парусом, который мне велели латать. Не изменился я и после встречи с Эннид Малдун, а ведь я узнал свое счастье. Но от этого впал в еще большее смятение, ведь счастье сделало меня еще более несчастным.

Я не понимал, что со мной происходит. У обоих людей, к которым я мог бы обратиться за советом, были другие заботы. Мой брат Дэфидд и шурин Герман устанавливали пулемет за пропеллером самолета летчика-аса Уильяма Бишопа, и мне не хотелось оказаться виноватым, если он вместо того, чтобы сбивать над Парижем ребят Рихтгофена, сам окажется сбитым только потому, что его два валлийских инженера-оружейника отвлекались на посторонние вопросы. Поэтому я решился спросить Реджин об Эннид Малдун, но столкнулся лишь с сестринским непониманием.

Моя мать Гвендолин посоветовала мне обо всем этом забыть, а отца вообще не спрашивать. Отец же потом утверждал, что он сразу понял, что произошло, и мне хочется ему верить, хотя он ничего не говорил, когда мы накануне выходного тащились с ним домой в деревню по берегу речки Уск. Я молчал, и он молчал, либо я молчал, а он насвистывал выдуманную им самим песенку.

Но однажды утром, когда мы подъезжали к конторе дока, он сказал:

— Загляни-ка сегодня в газету. Там все написано. Прочти и поймешь, что с тобой происходит.

Он щелкнул кнутом, и наш пони Альфонсо, который ненавидел утро понедельника так же, как и я, сердито фыркнул и прибавил ходу.

Отец не шутил. Я был влюблен в Эннид Малдун, и знал об этом сам. Я уже влюблялся несколько раз и даже вызвал сочувствие в ледяном сердце моей сестры. И совет отца никогда не будет лишним, его нельзя просто отбросить.

После работы я купил «Саут-Уэлс эхо» и удалился со свернутой в трубку газетой на пахнущий клеем полубак парохода, который только что получил красивое название «Сент-Кристоли».

Я пробежал глазами заголовки:

У каждой посудины есть свой сигнал, который с другим не спутаешь. Этот я знаю. Так радостно на Рио-де-ла-Плате гудит только один гудок. Примечательно, что он последний. После него будет гудеть только ветер. На границе Рио-де-ла-Платы и Атлантики стоит плавучий маяк Рекалада.

Сигнал означает: «Эй, на «Эндьюрансе», спускайте парня, но осторожно. Следующие должны получить от него столько же, сколько вы».

У Рекалады лоцман покидает корабль. Обычно дальше командует шкипер и только шкипер. На «Эндьюрансе» — не так. Здесь последнее слово — за Шеклтоном.

И тихо… внезапно прекращается пыхтение. Машины остановлены. «Эндьюранс» легко скользит вперед по гладкой спокойной воде. Гремят цепи, брошен якорь.

— Шлюпку на воду!

Корабль всегда издает одинаковые звуки, независимо от того, входит он в гавань или отплывает. Неудивительно, ведь корабль совершенно не меняется, он остается одинаковым, пока команда его не «загонит». Корабль не может себя переделать, при этом совершенно не важно, сколько раз его перекрашивали. В одном лишь Ньюпорте я знаю с десяток ребят, чьи шмотки из-за покраски бортов со временем стали пестрыми, как покрытый цветами луг. Сами они были еще молокососами, как и я. Никто из них, качавшихся в люльках над ватерлинией, не мог изменить корабль, красили они его в желтый цвет, яркий как солнце, или же в маскировочный. Старая калоша останется такой же.

А вот кто меняется вместе с окраской, так это сам маляр. Он меняется, потому что у него во время сидения в люльке есть много времени, чтобы думать о разных глупостях. И не только там… не важно, чем ты занимаешься, если это занятие тянется без конца и к тому же настолько монотонно, что руки все делают сами. Даже нельзя себе представить, до чего можно додуматься, когда просто сидишь наверху на канате, смотанном в бухту. Становишься настоящим Буддой. Истины озаряли меня одна за другой. Я узнал правду о моем шурине: Герман воспользовался первой же возможностью, чтобы сбежать от Реджин. Она ему до смерти надоела. Я узнал правду о мистере Малдуне: пренебрежительно обращаясь со мной, он тем самым проявлял пренебрежение к моему отцу, хотя тот уже сорок лет был его клиентом. Отец Эннид заслуживал хорошей взбучки. А мой отец? Он был совсем другим. Он был не только не такой, как мистер Малдун, но и совсем не такой, как я. Всегда одинаковый, всегда трудолюбивый, всегда сосредоточенный на своей работе, всегда уверенный, что я его люблю. Но если я делал что-то не так, как он хотел, тогда он твердо давал это понять. Сам же я и пары дней не бываю одинаковым. На «Джоне Лондоне» мы с Бэйквеллом пережили такие часы, когда нас выворачивало наизнанку, выкручивало, мы распадались на части и снова оживали. Мы вопросительно глядели друг на друга: «Это ты?» Какая-то часть Бэйквелла становилась частью меня, и наоборот: кусок меня становился частью его. Постоянно становишься частью того, кто стоит перед тобой. А перед тобой стоит все время кто-то новый.

А судно — всегда только лишь судно. Оно — ни часть моря, по которому плывет, ни часть суши, где было построено и где его когда-нибудь разрежут на металлолом. Оно — что-то промежуточное. Судно не меняется и от того, как с ним обращается экипаж. Оно хорошо идет против ветра и режет волны, как рубанок слишком мягкое дерево. На судне ничего не меняется. Всякая следующая команда обладает большей сноровкой. Судно же остается всегда одинаковым, потому что даже шумы, которые оно издает, когда входит в порт или уходит в море, всегда одинаковые.

Загремели цепи. Баркентине предстоит пробиваться через льды, поэтому ее носовая часть укреплена древесиной метровой толщины, так что якорь глухо ударился о борт, перед тем как с шумом упасть в воду и полететь на дно. Грохот лебедок, беготня, топот, команды Уорсли, чья-то ругань от нежелания делать тяжелую физическую работу, и десятки других шумов, в том числе и урчание в моем животе, — все это гремело, звенело и стучало, когда судно стопорило ход и становилось на якорь.

— Ии-раз! Ии-два!

Перед тем как я поднялся в Ньюпорте на борт корабля, мать подарила мне эту светло-голубую штормовку. Я люблю ее. С тех пор я снимаю ее, только чтобы постирать и высушить. В капюшоне тепло шее и ушам даже в моем холодном шкафу, благодаря тому, что мать подшила к куртке вторую подкладку.

Зачем мне грустить об отсутствии писем из дому, если я могу погрузиться в прощальное письмо моих родителей?

Кроме того, у меня есть рыбка, которую подарила мне Эннид Малдун. Талисман всегда при мне — во время вахты в сетке утлегаря, когда «Джон Лондон» шел по спокойному морю, я пришил между покладками моей штормовки карман с пуговицей. Там и прячется маленькая деревянная рыбка с запиской в животе, которую я должен прочесть лишь тогда, когда меня покинет мужество.

Но если бы мне даже захотелось, я не смог бы из-за темноты прочитать, что советует мне мудрая рыбка Эннид, похожая на ощупь через ткань на еловую шишку.

Да я этого совсем и не хотел. Я только однажды собирался прочитать записку: когда мы качались на обломках «Джона Лондона» и я рассказывал Бэйквеллу про Эннид. Нас целую неделю носило по штормовому морю, но тем не менее я не ощущал себя совсем уж отчаявшимся. Поэтому рыбка осталась в кармане. И сейчас я не буду ее вынимать.

Поспать, что ли? Есть, сэр, немножко вздремну. Смелее, Мерс! Смело устрою постель из резиновых сапог. До большого свистка еще есть время. Лишь когда толстяк «Эндьюранс» выйдет в открытое море и возьмет курс на Южную Георгию, пути назад для него не будет.

Когда идешь во льды, имеет значение каждый день. Даже Шеклтон не сможет пересечь Антарктиду зимой. И все-таки Бэйквеллу надо дождаться удобного случая, чтобы извлечь меня из шкафа и поставить перед шкипером. Так что рано или поздно я вылезу наружу… эх, вот только проклятая темнота. Не важно, в каком настроении будет капитан Убрели, — в плохом, потому что паруса на ветру вздуваются до самого грот-бом-брам-рея, или хорошем, потому что Сэр, радующийся как ребенок, положит ему руку на плечо, — капитан все равно разорется, когда я встану перед ним в своей светло-голубой штормовке и начну тереть руками глаза, ослепнув на время от хлынувшего света.

Если лечь на бок и подтянуть ноги к животу, то, может быть, я смогу немного поспать. В качестве одеяла можно использовать куртку, висящую на крючке. Из-за усталости, а может, и из-за того, что наступила ночь, я все сильнее мерзну. По всему полу шкафа валяются тряпки, от которых несет нефтью и дегтем. Я складываю их так, чтобы было помягче, и наконец ложусь. Вот если бы можно было вытянуть ноги.

Каждая вахта продолжается четыре часа. Обезьянья вахта с четырех дня до восьми вечера, медвежья вахта — с восьми вечера до полуночи, затем — крысиная вахта до четырех утра, и сразу за ней — собачья. Обезьянья вахта называется так, потому что в это время почти все висят на вантах, как обезьяны. Во время медвежьей вахты на корабле проводится приборка к ночи, а это всегда канитель и суматоха. Крысиная вахта называется крысиной, во-первых, из-за крыс, на которых, если не повезет, натыкаешься по ночам на палубе, а во-вторых, из-за того, что в это время ты сам быстро становишься похожим на крысу, поскольку постоянно настороже и при любом шорохе шарахаешься в угол. Ну а почему вахта собачья? Тут все просто: после всего лишь четырехчасового сна нужно подготовить корабль к светлому времени суток, отправить впередсмотрящего в «воронье гнездо», подготовить утренние вахты и, что самое плохое, разбудить заступающих на утренние вахты так, чтобы не получить чем-нибудь по морде. В конце собачьей вахты обычно спрашиваешь себя: кто больше устал — ты или тот, кого ты будишь. Все устали как собаки. При переходе к собачьей вахте все должны быть обласканы. Но все чувствуют себя избитыми.

Шесть ударов колокола.

Когда «Джон Лондон» выходил из гавани, было точно так же: шесть склянок. Мы покидали Ньюпорт с трехчасовым опозданием, причину которого никто не мог объяснить, а кто и мог — не собирался этого делать. С самого начала все шло так, что настроение постоянно ухудшалось. Начался беспорядок в вахтах, и вскоре часть команды была готова взорваться от злости.

Нет, так я не засну. Где бутылка? Пить хочу.

Почти пустая.

Когда здесь был Бэйквелл? Возможно, после смены вахт, сразу после полуночи. Может быть, мне просто выйти и принести себе воды?

Лучше не надо. Даже теперь, когда эти картины возвращаются и я снова вижу все эти лица перед собой. Как люди стояли на палубе и ждали, что сейчас начнется: тридцать два человека над трюмом, где находились почти восемьсот тонн шпал для строительства железной дороги в Уругвае. И тут же мы с Бэйквеллом.

Мистер Элберт, несмотря ни на что, держал всех недовольных в кулаке, и поначалу казалось, что с дисциплиной на борту проблем не будет. Но что у «Джона Лондона» проблема все же была, я понял достаточно быстро. Все началось с появления слухов о том, что забункерованный уголь — плохого качества. Я еще удивлялся, почему, когда стоишь около трубы, тебя просто обдает дождем из сажи, и получил ответ. Лицо Бэйквелла с каждым днем становилось темнее. В прямом и переносном смысле слова. Когда мы в свободное от вахты время лежали на койках, он объяснил мне, что грязный шлейф, который тащился за кораблем, служил верным признаком того, что котел не развивает достаточной мощности. «Джону Лондону» придется приложить много усилий, чтобы протащить слишком тяжелый для слабого двигателя груз сквозь сильный шторм.

Но я знаю также, каким счастливым я был. Выпадали часы, когда я забывал все свои страхи и до меня доходило, какой свободой я могу наслаждаться. В окружении трех десятков мужчин я мчался под всеми парусами, и на расстоянии сотен километров вокруг не было ничего, кроме воды. Как восхитительно не просто наблюдать за тем, как поднимаются и падают волны, но и собственным телом ощущать эти вдохи и выдохи океана. Иногда, когда все дела на кухне были сделаны и я не был нужен на палубе, я один или вместе с Бэйквеллом стоял у фальшборта и не мог наглядеться на просторы и покой бирюзового океана.

Самое прекрасное заключалось в том, что это спокойствие переносилось на меня самого. Когда я находился во внутренних помещениях корабля, то начинал скучать по ветру. Я чувствовал себя сильным, свободным и здоровым. В такие моменты я страстно желал, чтобы это счастье длилось как можно дольше и чтобы у каждого как можно чаще была возможность быть таким счастливым. Такие моменты доводилось переживать нечасто. Работы было много, в команде постоянно шла борьба за верховенство. От этого быстро впадаешь в апатию, сам того не замечая. Когда же и океан восстает против судна, от счастья не остается и следа. Океан не может говорить и не знает ничего о дипломатии. Его огромные волны захлестывают палубу и молотят как холодные цепи.

После девяти недель плавания в нескольких сотнях миль от южноамериканского побережья мы ощутили первые предвестья сильного урагана и начали догадываться, что на нас надвигается. Поскольку ветер дул в сторону материка, капитан Кун на широте Порту-Алегри приказал взять курс на открытое море. Он надеялся таким образом обойти непогоду. Но едва мы достигли территориальных вод Уругвая, как снова угодили в шторм. И что это был за шторм! Слава тебе, Господи, на небесах! То, что на нас обрушилось, было уже не ураганом. Баркентина взбиралась на вздымающиеся горы воды, замирала на вершине, чтобы затем с сумасшедшей скоростью завалиться на борт; затем успокаивалась на мгновение, как будто оцепенев от ужаса перед пропастью. Подобно локомотиву корабль падал в бездну, и море со всей мощи било его в корму. Нос погружался по самую кран-балку в белую как молоко кипящую пену, которая со всех сторон прорывалась сквозь шпигаты и через релинги. Гигантские волны поднимали «Джон Лондон» так высоко над водой, что его нос просто зависал в воздухе.

Все бешенство моря должно было, наконец, сосредоточиться в одной-единственной волне, и оставалось только ждать, когда этот момент наступит.

Когда эта волна пришла, она ударила в лежащую слишком глубоко в воде центральную часть судна и швырнула его в сторону. Шпалы вылетели из люков, разбивая в щепки все, что попадалось на пути, прежде чем исчезнуть за бортом. Судно с сильным креном рухнуло в пропасть между волнами. Вода поднялась до уровня разбитых грузовых люков и хлынула в трюмы, волна за волной перехлестывали через фальшборт и заливали палубу. Любое движение таило в себе смертельную опасность. Те, кто не успел привязаться, цеплялись руками и ногами за что попало в надежде, что у них хватит сил удержаться и не быть смытыми за борт.

Абсолютно беспомощны были мы все, однако большинство выглядели просто парализованными. Казалось, их единственная цель заключалась в том, чтобы не подчиняться никому. Многие истошно вопили. Некоторые выкрикивали одни лишь проклятия, и за это я их перестал уважать. Когда ни мистер Элберт, которого они обычно все-таки слушались, ни капитан, над которым они откровенно насмехались, не смогли заставить их добраться до помп и убрать паруса, чтобы развернуть судно по ветру, мы опрокинулись в течение часа, и все эти остолопы, хвастуны и лентяи взлетели на борт и повисли на такелаже. В конце концов я тоже добрался туда, это было единственное относительно безопасное место. Когда корпус накренился, мистер Элберт не смог выбраться из носового кубрика и захлебнулся. Я видел моего кока, который вылетел в воду как пробка и утонул в течение нескольких секунд, присоединившись к тем, кто не сумел выбраться из трюмных помещений.

Без мистера Элберта капитан был так же беспомощен, как и мы. Он непрерывно выкрикивал проклятия, в которых не было никакого толка. Бэйквелл и судовой плотник, здоровенный бугай из Ливерпуля по имени Резерфорд, должны были срубить фок- и грот-мачту. В течение двух часов они рубили мачты, в то время как корпус скакал вверх-вниз на волнах, постепенно разваливаясь на куски. Освободившись от мачт, «Джон Лондон» выпрямился, и это счастье, что он был гружен древесиной; любой более тяжелый груз утянул бы нас на глубину. Лишь ночью удалось перерубить ванты, связывавшие грот-мачту с корпусом. Бэйки рубил их, а мачта еще долго колотила по корпусу, как топор.

На следующее утро из воды торчали лишь корма, расщепленная мачта и кривой ряд стоек, где находился релинг юта. Я промок до костей и окоченел от холода. Отдохнуть было негде. Каждая волна перехлестывала через обломки. В каюте Куна вода доходила до колен, но в ней можно было хотя бы укрыться от ветра. Капитану удалось убедить группу матросов, которой заправлял Резерфорд, в том, что мы выживем лишь в том случае, если поочередно будем нести вахту в «вороньем гнезде». Во второй половине дня Бэйквелл крикнул сверху, что видит корабль. Все рванули наверх, карабкаясь на релинг или взбираясь по остаткам такелажа, чтобы взглянуть на крейсер. Но его курс пролегал далеко от нас. После этого никто больше не хотел нести вахту. На третий день Кун, Бэйквелл и я тоже решили, что с нас довольно. С этого момента обломки судна носились по штормовому океану без наблюдателя.

Из тридцати двух членов команды выжили лишь тринадцать. Мы почти окоченели, есть было нечего, оставалось лишь несколько бутылок вина на всех. Все запасы провианта и пресной воды оказались затоплены под палубой и достались рыбам. Воду мы могли позволить себе лишь очень маленькими порциями, для сбора которой приспособили крышку, которая плавала рядом. Но сильных дождей не было. Когда начинался дождь, мы ловили воду рубашками и либо сразу слизывали, либо сливали в крышку и выпивали позднее. Потом погода немного улучшилась, мне удавалось набирать пресную воду на тех местах на палубе, куда не добралась соленая морская вода. Но есть было по-прежнему нечего, и мы не могли добыть даже самого маленького кусочка, хотя в небе летало множество птиц.

Пробило семь склянок. Тому, кто стоит сейчас на темной палубе, осталось лишь еще один раз ударить в судовой колокол, прежде чем он сможет забраться на свою койку и заснуть. Потом начнется собачья вахта, и четыре бесконечных часа корабль будет во власти полусонных людей, которые могут думать лишь об одном: о кофе.

Да, неплохо бы выпить стаканчик кофе, черного, как лакрица, и маслянистого и пахнущего огнем, как эта липкая штука, которой измазаны все тряпки.

Мне пришлось сложить в кучу у стенки не менее десяти пар резиновых сапог, чтобы расчистить себе хоть немного места. Мне все время падает тяжелый сапог на ногу или внезапно попадает между стенкой и моей спиной. Вместе со мной в шкафу находится несметное количество самых разных предметов. Над кучей сапог болтаются куртки, анораки, кожаные, резиновые и меховые рукавицы, все это в диком беспорядке, и везде валяются тряпки, которые воняют, как в машинном отделении «Летучего голландца».

Впрочем, все не так уж плохо. Но предположим, что «Эндьюранс» налетит на риф и внутренности вывернутся наружу, как это произошло с остатками «Джона Лондона», который наскочил на волнорез возле Монтевидео, вылетев в девяноста милях от берега, и оказался на песчаной отмели, и тогда каждый, у кого будет такая возможность, удивится, увидев, сколько всего вылетит из каморки Блэкборо. Рукавица за рукавицей. И столько тряпок, тряпочек и тряпичек, что весь путь через Белый континент можно будет украсить маленькими грязными флажками. В тот день, когда «Джон Лондон» оказался на грунте, море было спокойным, вовсю сияло солнце, а мы сгрудились на палубе как голодные кошки и ждали, пока нас обнаружат. Повсюду в воде между скалами плавали наши пожитки. И еще пять трупов вылетели из еле державшегося на плаву корпуса «Джона Лондона». Среди них не было мистера Элберта. Его труп остался в переднем кубрике, построенном моим отцом, и вместе с ним пошел ко дну.

Теперь я, должно быть, заснул. Что это было? Кто-то возился рядом со шкафом. Что он сказал… Бункерные стойки? Бункерные стойки… должно быть, это кто-то из кочегаров, или нет, это они оба, судя по голосам, это Холнесс и Стивенсон. Если они оба болтаются у шкафа, это значит, что они затушили котел и корабль идет под парусами.

Мы далеко в открытом море, земли не видно.

— Или ты хочешь, чтобы куча угля при первой же волне оказалась в твоем супе? Я могу тебе сказать, когда есть лишняя тонна брикетов, ей непременно захочется выскочить из бункера прогуляться. Тогда есть только один выход.

— То есть? — Холнесс из них моложе, и так как Стивенсону позволено называться старшим кочегаром, ему причитается ранг младшего.

— Ну дай мне совет, Стиви. Ты знаешь, я не могу жить без твоих советов.

— Посмейся еще, крыса! Смотри-ка… Штаны! Новехонькие, а в них дыра, и какая. Что за дерьмо!

— Ну и что делать, когда уголь пойдет на тебя? Бежать, да? Если остаться стоять, то будет хуже.

— Будет хуже! — Смех Стивенсона звучит как меканье козы.

Он стоит точно перед моим шкафом. Лучше я спрячусь за куртками.

— Так ты действительно думаешь, ты спасешься от тонны угля. Она слишком устала от долгого лежания, а, Холи? Знаешь, что я буду делать, пока ты будешь бегать?

— Нет, скажи-ка мне.

— Я буду думать, какой лопатой отскребать тебя от стены.

— Ага. И где ты будешь находиться, когда будешь думать?

— Ты больно любопытный. Скажи лучше, что мне делать со штанами. Посмотри на них. Я за что-то зацепился.

Стивенсон так выругался, что моя мама, наверное, покраснела бы, если бы это услышала.

И Холнесс мямлит:

— Зашить. Заплатку сверху и зашить.

— Я тоже такой умный. А где я возьму заплатку?

— Глянь в шкафу для штормовой одежды. Там полно чистых тряпок.

Так и случилось. Дверь сейчас откроется. Эй! Здесь совсем нет чистых тряпок. Все в дегте!

— Что же ты сделаешь? — спрашивает Холнесс.

Его зовут Эрнест, как Шеклтона. Он всего лишь на несколько лет старше меня и однажды рассказал мне, что у него двенадцать братьев и сестер. Холи мне бояться нечего. Стивенсона же, напротив, надо опасаться, и не только потому, что он крутится возле боцмана.

— Я сниму штаны, никто не видит?

— Я спрашиваю, что ты будешь делать, если бункер треснет. Если ты не побежишь, что тогда?

— Прыгать, Холи. Подпрыгивай к потолку и покрепче хватайся там за что-нибудь, это твой единственный шанс. Чертов уголь засыплет все пространство и погребет под собой все, точно тебе говорю. Но он ведь внизу. Когда первый раз подходишь к котлам, внимательно осматривай потолок и запоминай, где проходят трубы, за которые ты сможешь схватиться, чтобы не изжарить себе руки. Если ты не сделаешь этого сразу — э… который тут шкаф для штормовой одежды?

— Этот вот.

Дверь открывается. Сразу становится светло как днем. Так светло, что слезы хлынули у меня из глаз, хотя я держу их плотно закрытыми. А я бы охотно посмотрел, как выглядит то место, где я лежу.

— Ну если ты ничего в первый же раз не сделаешь, больше у тебя возможности для этого не будет, потому что… Посмотри-ка на это. Здесь же лежит чистый мусор. А это что?

Холнесс говорит:

— Бутылка. И вся измазанная. Это же не… не-ет, понюхать бы это. Выглядит как деготь. Или шоколад.

— Шоколад, — повторяет Стивенсон. — В шкафу для штормовой одежды. Не ест же здесь кто-то тайно наш… подожди-ка… По-моему… Там кто-то есть!

— Как? Где?

— Ну здесь же! Это ведь ноги, или это не ноги?

Они ощупывают мои ноги, затем раздвигают куртки, и я открываю глаза.

Холнесс и Стивенсон таращатся на меня. Холнесс с облегчением, как будто он ожидал чего-то другого, например, спрятавшегося в шкафчике мертвеца. Стивенсон же, наоборот, совсем не рад, он мрачно смотрит на меня и крепко хватает за руку выше локтя.

— Ой! О-ой!

— Блэкборо! — восклицает Холнесс и помогает выбраться наружу.

Мои колени дрожат, мне тошно, и Стивенсон сжимает мою руку.

— Парень, сколько же ты проторчал внутри? Ты зеленый, как елка.

— Посмотрим, как он будет выглядеть, когда им займется Винсент.

Наконец Стивенсон отпускает меня. Он стоит передо мной и смотрит, как Холнесс усаживает меня на скамейку перед рядами шкафчиков. Он ласково треплет меня по шее и улыбается, этот Холнесс из Халла, Холи-кочегар, который теперь не самый молодой член экипажа.

— Где мы? — спросил я Стивенсона, но он мне не ответил.

— В восьми днях хода до Южной Георгии, — сказал наконец Холнесс, изображая пинок Стивенсону по голени. Он качает головой и смеется. Стивенсону не хватает воображения. Он просто стоит выпучив глаза.

Холи говорит:

— Ты ничего не пропустил, разве что, может быть, того, что мотосани Орд-Лиса вылетели за борт и…

Стивенсон перебивает его:

— Прекрати. Его это совсем не касается. Пробрался на борт. Рожу бы ему отполировать. — Снова надевая рваные штаны, он нагибается ко мне. — Где ты брал жратву, а? Знаешь ведь, задница, что все разделено на порции?

— Успокойся, — говорю я. — Это был мой провиант.

— Мой провиант, мой провиант, — передразнил он меня и снова заблеял как коза: — Сидит скрючившись в шкафу и жрет шоколад, как маленький ребенок, а мы тут день и ночь гребем уголь. Блевать меня от этого тянет. Пойду приведу боцмана.

— Ладно, Стивенсон, так нечестно, — говорю я ему. — Я тебе ничего не сделал. Приведи сюда Бэйквелла.

Как бы не так! Но прежде чем Стивенсон успел открыть рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, Холнесс говорит:

— Так не пойдет, Блэкборо. Мы нормально к тебе относимся, но мы не хотим рисковать. Если Стивенсон не против, ты можешь выбирать между боцманом и шкипером. Как ты смотришь на это, Стиви?

Стивенсон бурчит что-то, но он не против. Я тоже.

— Лучше капитана, — говорю я.

Когда Стивенсон выходит, я пытаюсь встать. Но ноги меня не слушаются.

Я понимаю, что имеет в виду добрый кочегар Холи. Я мало знал о том, с чем связана различная окраска льдов (пока Том Крин не объяснил мне, что в случае с зелеными и красными льдами «виноваты» два вида крохотных водорослей, в то время как голубой лед — это чистый лед глетчеров, почти целиком состоящий из воды, а привычный всем нам белый лед бел потому, что в его состав входит много воздуха), но я точно знаю, что за айсберги я вижу перед собой (я даже не нуждаюсь в пояснениях такого знатока льдов, как Том Крин), когда в дверях появляются Стивенсон, Винсент и кэп Уорсли.

Кожа кочегара имеет зеленоватый оттенок из-за ядовитой угольной пыли, боцман весь красный от высокого давления, а кэп Уорсли такой же синий, как его куртка: он холодный человек. Его дружелюбие такое же холодное, как его уверенность. За те несколько раз, когда я имел возможность наблюдать за шкипером «Эндьюранса», мне постоянно хотелось спросить его об этом. Как бы мне хотелось, чтобы он замечал меня, а не просто мимоходом окидывал взглядом. Мое желание наконец осуществилось, но я не испытываю особой радости от того, что взгляд Уорсли остановился на мне.

— Спасибо, Холнесс, — говорит он, не сводя с меня глаз, и подходит ближе. Холнесс хлопает меня по спине и протискивается между Стивенсоном и Винсентом к двери. — Как ваши дела, мистер Блэкборо?

— Спасибо, сэр, хорошо.

— Вы, должно быть, умираете с голоду. И здесь внизу чертовски холодно. — Он подходит к шкафчику. — Вы сидели в нем.

Это не вопрос, а констатация факта.

Он, согнувшись, заглядывает внутрь:

— Хорошо. Сейчас вы здесь.

Мне тоже ничего другого не приходит на ум. Я говорю:

— Да, сэр.

Винсент, не удостоивший меня взглядом, считает себя обязанным прийти на помощь шкиперу:

— Кто должен убирать свинство в шкафу?

Уорсли поворачивается к нам и говорит:

— Стивенсон…

Тот неправильно его понимает и сразу начинает протестовать: он, мол, меня всего лишь обнаружил. Кто тайком провел меня на борт, он не знает. Почему он должен отвечать за мое дерьмо?

— Стивенсон, — Уорсли спокойно начинает сначала, — вы сейчас не на вахте. Используйте свое время и поспите. Мне нужно поговорить с боцманом и мистером Блэкборо. Вы передали плотнику, что бункер неисправен?

— Да, сэр. Макниш позаботится об этом.

— Ну так идите спать.

Стивенсон представлял себе дело по-другому. Вопреки моей просьбе он рассказал все Винсенту, а сейчас ему не разрешают даже понаблюдать, как тот будет расправляться со мной. Испепелив меня взглядом, Стивенсон уходит.

— Джон, повторите, пожалуйста, ваш вопрос, — говорит шкипер, и Винсент повторяет свои мерзкие слова.

Сейчас, когда он остался наедине с нарушителем и блюстителем закона, каковым является капитан в открытом море, кровь ударяет ему в голову от гнева, потому что я осмелился не подчиниться решению Шеклтона не брать меня на борт.

Но не это было истинной причиной гнева боцмана, который ничего не стоит как разгадать, так и предвидеть, если даже такая простая душа, как Стивенсон, может этим спекулировать. На самом деле Джон Винсент пришел в бешенство из-за того, что его отказ замолвить за меня слово в портовом кабаке ни к чему не привел. И кто он теперь? Шеклтон тут в счет не шел, уже в том трактире он был для Винсента не самым главным лицом.

— Дело совсем не в этом, — говорит он. — Если уж на то пошло, я сам вымою шкаф и позабочусь о том, чтобы со штормовой одеждой было все в порядке. Знаешь, что было бы, — рявкнул он на меня, — если бы в этих широтах одежда для плохой погоды была испорчена из-за такого неразумного молокососа, а? Или ты понятия об этом не имеешь? Что ты лыбишься, как идиот? Когда я тебя выпорю, паренек, и засуну опять в шкаф, ты будешь стоять там прямой, как черенок от швабры!

Когда боцман выдает такое изощренное сравнение, капитан, который все это время расхаживал туда-сюда между мною и Винсентом, издает звук, похожий на смешок. Скорее даже покашливание, но все же это был смех.

— Джон, Джон, — говорит он, — ты просто радуешь меня!

Уорсли останавливается и смотрит на меня:

— Конечно, порядок в шкафу наведет не кто-то, а вы, Блэкборо, это понятно?

— Да, сэр.

— Большей частью штормовая одежда валяется здесь, но это не значит, что она никогда не становится жизненно необходимой. Когда вас осмотрит кто-нибудь из врачей, когда вы поедите и выспитесь, наш боцман покажет вам швабру, о которой он только что упомянул, и вы вычистите шкаф и наведете в нем порядок. Сделаем таким образом, Джон?

— Отлично, Фрэнк, сэр. То есть он переходит под мое начало?

При одной мысли об этом меня бросает в жар, я открываю рот, чтобы высказать протест.

Уорсли говорит:

— Джон, это не мне решать.

Он идет к двери и открывает ее.

— Пойдемте! — зовет он меня и даже делает приглашающий жест. Он почти в хорошем настроении. Мне приходится — не важно, могу я это или нет — встать и на полусогнутых обходить Винсента, который перегораживает мне путь.

— Ну-ка подвинься, упрямый осел! — прикрикивает шкипер на боцмана, и когда тот неохотно подчиняется, Уорсли серьезно спрашивает: — Чего ты хочешь? Что бы я приказал его высечь?

— Я… нет, сэр, — мямлит Винсент.

А Уорсли обращается ко мне так же серьезно:

— Вы англичанин, Блэкборо?

— Валлиец, сэр.

— Валлиец! Еще и это. Вы знаете, откуда я?

— Из Новой Зеландии, сэр?

— Акароа-Крайстчерч, точно. Поскольку мы с вами британцы, Мерс, я не могу обращаться с вами как с военнопленным. Пока мы будем идти до каюты Сэра, я обдумаю, пожалею ли я об этом. Эх, парень, парень! А сейчас все вон отсюда. Из-за неразумного молокососа! Тут все не слишком разумные!

Я следую за капитаном по узкому коридору, идущему вдоль всей нижней палубы и разделяющему ее пополам. Мы идем в сторону носа и минуем один за другим проходы к разным кладовкам. В средней части трюма расположены хранилище для сухих продуктов, где размещены бочонки и ящики с рисом, мукой, сахаром и солью, и хлебная кладовая, которая обита жестью, чтобы мыши и крысы не могли пробраться внутрь. Рядом булькает емкость с пресной водой. В том же помещении хранятся пиво, вино и водка. Мы подходим к парусной каюте, где, как в шкафу, находятся сложенные запасной марсель и более мелкие запасные брамсели. Напротив в малярной кладовой на полках стоят банки с красками и лаками, а под ними лежат тросы, снасти и цепи, которые не используются на палубе.

Все эти помещения настолько крошечные, что в них не повернешься. Грин мне все это уже показывал, поэтому я знаю, где находится рабочее место Винсента, кроме того, дверь в каюту боцмана открыта. В свете свисающей с потолка коптилки можно различить полки, заполненные марлинями, бензелями, шкимушгарами и другими тросами, рассортированными по толщине. Винсент, который шел следом за мной, со всей силы врезал мне по спине и скрылся в своей сумрачной каморке.

От удара у меня захватило дух, и мне пришлось схватиться за стену, чтобы не налететь на капитана, но черта с два я допущу, чтобы это кто-то заметил.

Уорсли ничего и не замечает.

— Идете? — спрашивает он, оказавшись на трапе, ведущем на твиндек.

Или он все же видел, как Винсент меня двинул? Добравшись до верха, он говорит:

— Вы с боцманом еще доставите друг другу много радости.

Трап идет между камбузом и «Ритцем», так что я, едва выйдя из «преисподней», сразу сталкиваюсь с коком. Увидев, перед кем улыбающийся шкипер придерживает дверь, Грин застывает в изумлении.

— Я решил, что тебе понадобится помощник, Чарли, — говорит Уорсли, которого, кажется, ситуация все сильнее забавляет. — Тушеное мясо вчера вечером напоминало по вкусу фарш из собаки.

— Это и был фарш из собаки, — наносит ответный удар Грин, который близко к сердцу принимает любую критику своего поварского искусства. Но удивление от того, что он видит меня на борту, пересиливает даже нападки на подгоревшее блюдо.

— Э-э-э! А ты откуда взялся?

Вводя Грина в курс событий, капитан распахивает раздвижную дверь в «Ритц». Я вижу геолога Уорди и биолога Кларка, драящих кафельный пол, они застыли на коленях со щетками в руках в похожей на ковер мыльной пене, потому что увидели в дверях меня.

— Парень, парень, — тихо насвистывает Грин, а потом кричит: — Вот так это и делается! Плевать на вербовочный лист! Кто хочет на борт, тот приходит. А вы куда запрятали ваших помощников?

Кларк и Уорди смотрят друг на друга.

— У нас нету, — бормочет Кларк. — А то разве мы здесь драили бы?

А Уорди улыбается:

— Но Мерс может продолжить нашу работу.

— Не здесь. Джентльмены, пропустите-ка нас. — Уорсли делает жест в сторону выхода и пропускает меня вперед. — Я заметил, Блэкборо пользуется громадным успехом. Я боюсь лишь, что от него мало что останется после встречи с Сэром. Чарли, приготовь-ка кофе покрепче, чтоб мертвого разбудил, и принеси две чашки в каюту шефа. И мы вдвоем посмотрим, какая складывается обстановка. Ну, давайте, мистер Блэкборо! У меня есть еще чем заняться, кроме того, чтобы показывать шхуну «зайцам». Да еще из Уэльса!

Забрезжил свет. Повеяло свежим воздухом. Я еще не выбрался наверх, но ветер уже веет мне в лицо, как будто хочет поздороваться, и я закрываю глаза и позволяю ему порезвиться в моих волосах… о, как здорово. Воздух словно состоит из воды, холодной, чистой и свежей. Я открываю рот, глотаю полный рот воздуха и ступаю на палубу. Вот праздник! Дождь стучит по обшивке, я сразу промокаю до нитки, и мне кажется, что я никогда не испытывал ничего более приятного.

А где капитан? Он стоит под навесом на юте и разговаривает с первым помощником Гринстритом, почти не разжимая губ. За моим плечом, насколько хватает глаз, раскинулось море, темно-серое и покрытое рябью от западного ветра. «Эндьюранс» идет полным ходом, пробираясь через ливень. Все паруса подняты, бом-брамсель, мунсель, даже топсель раздули на ветру свои груди и похожи на огромных альбатросов, которые уселись на верхушки мачт и расправили крылья.

Маклеод меня заметил, но сделал вид, что продолжает кормить собак. И лишь сейчас я вижу, что на носу зачем-то собралась целая толпа.

Мне хочется закричать:

— Эй! Бэйквелл, смотри сюда! Это я! Смотри же сюда, американский идиот!

И хочется услышать:

— Святая Мария, изнасилованный Гавриил, свиные яйца и козлиные копыта. Черт меня побери, мой Блэкборо здесь и снова сквернословит.

И я хочу видеть его, моего друга, видеть, как он, промокший до нитки, пробирается через ряды клеток, из которых рвутся старающиеся тяпнуть его собаки, широко улыбаясь, но глядя вопросительно, не выдал ли я его… «Ты, мой дорогой!»

Вместо этого в двух шагах у меня за спиной раздается крик Гринстрита «Брасопить реи!», и я вздрагиваю от ужаса.

И я вижу, как толпа на носу моментально распадается, чтобы бежать к вантам. Бэйквелл заметил меня, он радостно машет мне рукой.

Но Гринстрит тихо произносит, так, что слышно только мне:

— Идите к шкиперу, Мерс.

С подносом в руках я делаю три шага и оказываюсь в другой каюте. Я боюсь пролить кофе, это было бы ужасно. Но, как нарочно, корабль несколько раз сильно кренится на левый борт, и я изо всех сил стараюсь удержать кофейник и чашки в горизонтальном положении.

Едва я миную Грина, как он пыхтит позади меня:

— Вот он, сэр!

Я слышу, как закрывается дверь, теперь я наедине с Шеклтоном.

Стены, кровать, стол, стулья и полки — все белое. Свет попадает в каюту через большой иллюминатор над койкой. Шеклтон стоит за конторкой и читает книгу. На нем высокие ботинки на шнуровке, кожаные штаны с помочами поверх толстого зеленого пуловера, он старше, чем я себе представлял, и намного меньше ростом, так что я могу без усилий видеть просвечивающую сквозь редкие волосы кожу на его макушке. Я-то думал, что он — открытый парень, полный энергии и вдохновения, моложавый и спокойный человек, внешность которого говорит о его жизненном опыте. Ничего подобного.

Внезапно мне стало ясно, что я всегда, когда представлял себе Шеклтона, думал о мистере Элберте, боцмане «Джона Лондона». Шеклтон совсем другой, крепко сложенный, коренастый, немного отечный. Передо мной зрелый мужчина, властный, вроде моего отца, тот тоже на первый взгляд кажется медлительным и угрюмым, но на деле совсем наоборот! Шеклтон быстро отходит от конторки, и только я набираю в грудь воздуха и хочу поздороваться, он размахивается и швыряет книгу, которую держит в руках, в мою сторону. «Кирпич» свистит мимо моей головы и ударяется о стену.

— Поставь это сюда! — кричит Шеклтон, бросаясь ко мне с вытаращенными светло-зелеными сверкающими глазами. В первый момент я не понимаю, чего он хочет. Я совсем забыл о подносе, который продолжаю держать в руках. — Поставь сюда, или я выбью эту штуку у тебя из рук!

— Слушаюсь, сэр! Куда, сэр?

Он кричит не переставая. Поднос с дымящимся горячим кофейником бесит его еще сильнее. Он поносит меня, кофейник, кока, дождь, опять меня, мой костюм, мой возраст и мою бесстыдную дерзость, парней, которые осмелились его обмануть, кока, кофейник, меня, мои длинные волосы, мерзость погоды, мое идиотское лицо, идиотов матросов, которые отважились на такое, свою каюту, в которой нет места для кофейника, моих родителей, обоих кочегаров, безграничную наглость и погоду, из-за которой невозможно ничего, эту посудину, меня и кофейник…

— Сэр, если позволите, я поставлю…

— Не перебивай меня! — ревет он и замолкает.

Несколько раз пробегает туда-сюда по маленькой белой каюте. Я отступаю к двери и не могу отвести от него глаза. Вот это спектакль! Сам сэр Эрнест Шеклтон беснуется передо мной, один из известнейших людей Англии, единственный реальный соперник Скотта, в этой качающейся, окруженной со всех сторон водой комнатенке, в которой мы с ним встретились, где-то лежит дарованная ему королевой-матерью, королевой половины мира, Библия с дарственной надписью, и мы все, Шеклтон, команда, Библия королевы-матери Александры и я, плывем к Антарктиде. Пускай он бушет и швыряет мне в голову тома Британской энциклопедии, которые навалены в беспорядке на полу и на полках. Вот это счастье. Я не могу это постичь.

— Что ты так на меня уставился? — кричит он. — Ты идиот? Ты точно идиот! Кто я такой, что я с… Сколько тебе лет?!

— Семнадцать, сэр.

— Что ты изучал?

— Я учился у моего отца, сэр. Он мастер по внутренней отделке корабля в Ньюпорте, Уэльс.

— Ты ходил в море?

— На американском судне «Джон Лондон», сэр. Оно утонуло во время шторма…

— В качестве кого?

— Как это, сэр?

Шеклтон говорит со мной на гэльском языке. Потому что мы оба говорим на гэльском, только он — на ирландском диалекте, а я на валлийском. Поэтому я не знаю, правильно ли я понял, когда он спрашивает: «Nach dtig leat nа ceisteanna is simpli a fhreagairt, a amadain?»

Вроде бы он спросил: «Ты не можешь отвечать даже на простейшие вопросы, дурак?»

— На каждый, сэр.

— На каждый что?

— Я отвечаю на каждый вопрос, сэр.

— Но не на каждый правильно.

— Нет, не на каждый. Но я стараюсь!

— Тот, кто может правильно ответить на каждый вопрос, тот всеведущ! — опять кричит он. — Ты всеведущ?

— Нет, сэр.

— Так в каком качестве ты ушел в море? В качестве дурака? A amadain?

— Может быть, сэр. Возможно, сэр. И в качестве поваренка.

Последнее, в чем он нуждается, говорит Шеклтон, это поваренок, который пренебрегает его приказами. Ему нужны люди с головой и опытом, люди, берущие на себя ответственность, ответственность за свои собственные жизни и за жизни своих товарищей, сильные, мужественные люди с сердцем и разумом, для которых солидарность — не пустой звук, которые готовы служить цели, которая почти не оставляет надежды!

— Надежды. Понимаю, сэр.

Знаю ли я, каков его девиз?

Я этого не знаю.

— Никогда не спускать флаг. Или, если говорить словами Теннисона: бороться и искать, найти и не сдаваться!

Так что я смогу, если повезет, понять, почему он переименовал корабль, на который я тайком пробрался, из «Полариса» в «Эндьюранс», то есть «упорство».

Я говорю: «Да, я смогу понять, сэр», а про себя думаю: это же просто слова, названия, что за чушь он несет? А он снова начинает бушевать.

Сдаваться нельзя, никогда, даже в самом малом. Нельзя сдавать ни себя, ни любого другого человека! В этом и состоит цель, и эта цель неприкосновенна! Можно жить без рук, без ног, без глаз, без веры и без единого пенни в кармане, пока есть цель. Достигая ее, ты воздаешь должное себе и всем остальным. Ха! Цель не должна быть грандиозной, не может каждый стать братьями Райт или Пастером, и, в конце концов, пересечь самый замерзший кусок нашей планеты — это такая же ничтожная цель, как миллионы других, если только подумать, с какой легкостью альбатрос преодолевает это расстояние. Потом он спрашивает, есть ли у меня девушка.

Я медлю, затем киваю.

— Бедняжка! — громко говорит он. — Как ее зовут?

Я говорю.

Так что я здесь ищу? Любовь сама по себе приключение. А я идиот, если думаю, что он безмозглый вожак шайки искателей приключений. Последнее, что ему нужно, это эгоцентричные, одержимые славой ренегаты, а я как раз и есть самый настоящий ренегат. И притом грандиозный дурак!

Что со мной случилось? Я даже не пытаюсь сопротивляться. Лишь чувствую, что вот-вот заплачу.

Продержаться бы секунду. Получается, Мерс? Или нет?

— Сэр, если позволите, я поставлю поднос на вашу койку. Налить вам или мне уйти?

Шеклтон стоит у иллюминатора и смотрит наружу. Он не производит впечатления довольного человека, он ничего не оставил и от моего счастья.

Своему отцу я бы сказал: жаль, папа, жаль, что ты такой упрямый козел.

Жаль, сэр Эрнест, мы бы доставили друг другу много радости.

— Самые большие трудности во льдах, — тихо говорит он, — связаны с холодом. Если нам не повезет, там может быть до семидесяти градусов ниже нуля. Наши палатки и костюмы сделаны из самого лучшего материала, который существует, так что холод едва ли сможет нам повредить. Но только в том случае, пока мы в состоянии сами себя согревать, потому что мы должны нормально питаться. Понимаешь, что я тебе говорю?

— Я знаю, что может натворить голод, сэр. Не во льдах, а на обломках корабля. Через восемь дней некоторые были готовы наброситься на соседей.

На это он не отвечает. Внезапно он в два шага оказывается рядом со мной. Мне больше некуда отступать. Меня выдает тихое позвякивание посуды: я дрожу не от холода или усталости.

— Ты боишься? — спрашивает он и быстро смотрит мне в глаза, затем нагибается и поднимает книгу, внимательно осматривает ее со всех сторон.

— Вот в шкафу я боялся, — говорю я. Он кладет книгу на конторку рядом с пишущей машинкой, на которую падает свет из иллюминатора.

— У тебя есть все основания бояться. — Он возвращается, берет у меня из рук поднос и ставит на свою койку. — Я гарантирую тебе, мой дорогой друг, что ты будешь первым, кого мы убьем и порежем на куски, если у нас кончится провиант. Это достойная цель для тебя?

— Нет, сэр. Но я с этим смирюсь.

— Иди к капитану Уорсли. Он определит тебя в команду.

— Слушаюсь, сэр.

— И сейчас же прекрати улыбаться.

— Я никогда не буду больше улыбаться.

— А сейчас — вон отсюда.

Улыбка мелькает на его губах. Шеклтон улыбается, и в этот момент мне кажется, что дождь прекратился, как будто ни у кого и ни у чего нет причин плакать.

Дождь над морем перешел в снег. Восточный ветер гонит крупные хлопья, но из-за того, что не слишком холодно, снег не задерживается на палубе, а через несколько мгновений тает и покрывает все и всех мокрой и холодной глазурью. Рождественская тишина стоит над темной спокойной водой, в которой бесшумно исчезают снежинки, и если посмотреть вверх на мачты, то кажется, что смотришь на кроны трех заснеженных елей. Корабль уверенно держит курс на это сказочное, по крайней мере для меня, море, и я думаю, что не обманываю себя, когда мне кажется, что команда стала осторожнее и внимательнее, чем пару дней назад, и что все выполняют порученную им работу в приподнятом настроении. Те, кто несет вахту на палубе и заботится о собаках, и, конечно, наши вантовые матросы, которые, взобравшись на несколько метров, исчезают из поля зрения в такелаже, словно проглоченные вьюгой, одеты теперь в штормовки и штаны, которые хранятся в моем недавнем убежище. Ах, мое убежище, его как будто и не было… хотя на некоторых желтых капюшонах, которые мелькают на палубе, я вижу темные пятна, напоминание о шоколаде Бэйквелла, — я не заметил их и не стер тряпкой во время уборки.

Кэп Уорсли выделил мне койку в одном отсеке с Бэйквеллом, Хау и Холнессом. После осмотра у доктора Мак-Ильроя, который признал меня «совершенно здоровым, довольно утомленным и, кроме того, — явно страдающим манией величия», я проспал целый день, а вечером приступил к исполнению обязанностей помощника кока. Кок Грин все еще дулся на меня, но понемногу оттаивал, каждый раз заново удивляясь, с какой радостью приняли меня на борту почти все. Некоторые приходят на камбуз как бы случайно, смотрят на меня как на вкусное жаркое и, по-моему, не колеблясь, ткнули бы меня вилкой, если бы Грин обладал нормальным чувством юмора и не прогонял их назад в «Ритц».

Когда я появляюсь в дверях с моей первой официальной кастрюлей, раздаются громкие ликующие вопли. Кроме Шеклтона и Уорсли, которые, улыбаясь, слушают, и Винсента с его угрюмыми дружками, кричат все. На меня со всех сторон обрушивается град шлепков и толчков, и мне приходится приложить усилия, чтобы ничего не пролить, когда часть команды, раскачиваясь, скандирует:

— Боже, храни нашего Мерса!

Это продолжается до тех пор, пока Уорсли не кладет конец веселью, крикнув:

— Джентльмены, довольно! Давайте попробуем, что там наколдовали Грин и Блэк.

Наконец в дверях возникает Грин собственной персоной и строго смотрит на меня через головы сидящих за столом — пора возвращаться на камбуз.

— Вкусно, сэр? — спрашивает он капитана с недвусмысленными нотками в голосе. Он очень обидчив, поэтому с ним лучше не связываться.

— Великолепно, Чарли. Что это? Явно не филе из собаки.

— Нет, сэр. Это рагу из волка.

Шутливая перебранка между капитаном и коком продолжается еще некоторое время, пока Шеклтон не вмешивается и не просит тишины.

Он встает. Слегка наклонившись и оглядывая всех по очереди, он произносит короткую речь, которую прерывали лишь однажды доктор Мак-Ильрой и другой раз — Миссис Чиппи:

— Церемония встречи закончена! Джентльмены, я благодарю вас за то, что вы хорошо приняли Блэкборо. Он — отличный парень, как мне кажется, и он обещал мне хорошо работать там, где понадобится его участие. А это будет сначала, дорогой мистер Грин, на камбузе. Но из-за того, что я — старый человек…

— Вам сорок лет, сэр. Уже не младенец, — говорит Мак-Ильрой, и я думаю: «Сорок! Он выглядит минимум на десять старше».

— Все-то вы знаете! — бурчит Шеклтон. — Но как бы то ни было: помимо работы на камбузе Блэкборо будет помогать мне лично. Относитесь у нему как положено. Все вместе! Уясните себе, что отныне нас тут двадцать восемь человек, как двадцать восемь дней в феврале, мы одна команда, да к тому же идет снег! Будьте так добры, мистер Хёрли, сфотографируйте эту блестящую компанию, которая здесь собралась.

Мы все одновременно встаем со своих стульев, из-за чего получается такой шум, что кошка фыркает и одним прыжком преодолевает расстояние от стола до двери камбуза. Приподняв очки, Шеклтон смотрит ей вслед.

Мы провозглашаем тост за здоровье короля, выпиваем по стаканчику портвейна и расходимся — кто по койкам, кто на вахту или, как мы с Грином, мыть посуду на камбуз.

С этого момента на корабле воцаряется праздничное настроение. А у кого оно было более праздничным, чем у меня?

Шеклтон объявил: лишь со мной команда укомплектована полностью; и то, что я тут не последний, этот намек, вероятно, понял и оценил даже боцман, на лице которого, впрочем, не отразилось ничего, свидетельствующего о согласии или хотя бы об интересе.

Я — двадцать восьмой член команды, двадцать восьмое февраля. В зависимости от того, как смотреть на это дело, антарктически или неантарктически, я — летний или зимний день, теплый ветерок или пронизывающий холодный встречный ветер.

Мик и Мак прекрасно дополняют друг друга не только как судовые врачи. Доктор Мак-Ильрой высокий, стройный, симпатичный и настоящий циник; доктор Маклин, напротив, ростом невысок, не строен, не красавец, но являет собой воплощение сердечности и искренности. Мик и Мак примерно одного возраста, я думаю, им около тридцати, оба пользуются в команде большим авторитетом, потому что любят свою работу и выполняют ее, не поднимая шума. Есть еще кое-что, что объединяет Мика и Мака, — это Индия: Маклин там родился, а Мак-Ильрой много лет прожил.

За чаем и сигаретами они сидят у стола в «Ритце», кроме них там никого больше нет. Лишь по камбузу время от времени пробегает Грин, но он либо занят чем-то, либо делает вид, что занят.

— Вот идет человек из шкафа, — снова кричит Мак-Ильрой, когда я подхожу ближе. — Червячок в шоколаде!

У него имелись присловья на все случаи жизни, ничто не может заставить Мак-Ильроя замолчать, и его сравнения всегда отличаются язвительностью.

Короткий разговор о моем самочувствии, и мы трое, Мик, Мак и Мерс, сходимся во мнении, что я полностью поправился.

Босс тоже не вывел меня из равновесия. Кстати… а как прошел наш tete-a-tete?

Так мало-помалу я приобретаю опыт в сочинении рассказа о моей знаменательной беседе с Сэром. И то, что каждый, кому я по его просьбе рассказываю мою маленькую историю, добавляет к ней что-то свое, меня больше не удивляло.

Мак-Ильрой вернулся в Лондон из Индии с малярией и зашел к Шеклтону. Тот удивился, почему стоящий перед ним молодой врач не переставая дрожит, и в итоге смог помочь лишь тем, что вызвал еще одного врача.

Молодым врачом, прибывшим на помощь Мак-Ильрою, оказался Маклин. Он, по-видимому, пробудил в Шеклтоне симпатию, когда ответил на его вопрос, почему он носит очки:

— Многие умные лица без очков выглядели бы глупо.

Когда доктор Мак-Ильрой выздоровел, Шеклтон предложил ему контракт с условием, что он убедит доктора Маклина присоединиться к экспедиции. И Мик уговорил Мака, пообещав ему поехать вместе в Индию, когда оба вернутся с полюса.

На том же самом месте через пару часов Уайлд впутывает меня в разговор. Я накрываю в «Ритце» стол для свободных от вахты, а заместитель Шеклтона сидит над картой, на которую он, как он мне объясняет, наносит изменения погоды и промеры глубин.

— Нет, никаких льдов в поле зрения, — отвечает он на мой вопрос и добавляет, что приказано тем не менее проявлять осторожность, поскольку метель и полосы тумана затрудняют определение местоположения корабля. Уайлд интересуется, понимаю ли я что-нибудь в опеределении долготы.

— Нет, сэр, к сожалению, нет. Но Уорди дал мне почитать книгу по навигации «Лаг, лот и долгота».

— Ну-ну, «Лаг, лот и долгота», — бормочет он и ухмыляется. — Действительно хорошая книга. Если тебе будет что-то неясно, можешь смело подойти ко мне и спросить. Здесь… — он показывает циркулем на несколько расположенных вплотную друг к другу крошечных точек на карте, — это рифы Шег-Рокс, которые мы должны скоро пройти. Шесть рифов среди моря, некоторые высотой до семидесяти метров. Похожи на группу черных айсбергов. Когда мы их пройдем, сможем спать спокойнее.

Не всем нравится этот постоянно язвительный, может быть, даже действительно хитрый живчик. Некоторые думают, что Уайлд страдает от того, что является всего лишь заместителем Шеклтона, и прежде всего по той причине, что у него, в противоположность Шеклтону, который, в конце концов, был всего лишь третьим человеком в команде Скотта, не хватало мужества для осуществления собственных планов, не говоря уж об упорстве в достижении цели. Даже с Бэйквеллом, который терпим в высшей степени, Уайлд поладить не может. Его поведение он считает подхалимским и властным одновременно. И оттого, что Уайлд едва ли выше, чем маленький Узберд Хуссей, матросы прозвали его «Карлик Босс». Шутка, которая дошла до ушей Уорсли и была запрещена боцманом, звучала так: «Знаешь, почему мистера Уайлда только слышно, но не видно, когда Сэр поднимается в «воронье гнездо»? Потому что он тоже наверху. Он прячется в задний карман штанов Шеклтона и кричит: «Я самый большой!»

Причем «задний карман» фигурировал лишь в самых безобидных вариантах шутки.

Мне Фрэнк Уайлд нравится. Не только потому, что иногда своей меланхолией напоминал мне моего брата, а прежде всего тем, что за исключением Тома Крина был единственным человеком, кто, говоря о Шеклтоне, не рассказывал разных бредней.

И если Том Крин не смеет подвергать сомнению взгляды Шеклтона, то Уайлд делает это, не опасаясь, что его критику могут принять за зависть. Никто не знает Шеклтона лучше. Никто не любит его сильнее. Никто из тех, в общем-то хороших парней, которые превращаются в насмешников и завистников, когда речь заходит о втором человеке на борту, казалось, не задавался вопросом, почему Шеклтон сделал своим заместителем задумчивого, лишенного фантазии и сдержанного Уайлда.

Я долго стою близко к Уайлду и ощущаю исходящий от него запах пота. Его циркуль блуждает по карте. На ней изображено огромное белое чудовище с вытянутым, заостряющимся к концу рогом: это Антарктида и ее имеющий форму широкой дуги полуостров, устремленный к северо-западу. Выемка между задней частью рога и лбом чудовища на карте разделена на сотни крошечных полей, напоминающих формой черепки и осколки; она представляет собой водную поверхность, покрытую множеством льдин, «такую же большую, как Франция», поясняет Уайлд и откладывает циркуль в сторону.

— Первым, кому удалось пробиться туда, — он стучит по бухте коричневым ногтем, — был Уэдделл, и было это лишь в тысяча восемьсот двадцать третьем году. Мы плывем туда, в море Уэдделла.

— Мерс, стаканы и бутылки! Хоп-хоп! — кричит из камбуза Грин.

Уайлд спокойно продолжает:

— Смотри-ка: на южном побережье есть маленькая бухта, вот она. Это залив Вакселя. По свободному ото льда морю мы пройдем там до шельфового льда и сможем отшвартовать корабль на краю оледенения. Мы выгрузим все барахло прямо на лед. Что ты на это скажешь?

На меня это производит впечатление, но я не могу себе это представить и предпочитаю промолчать, чем сказать какую-нибудь глупость. Кроме того, тут входит Хадсон, штурман, и сообщает, что последний промер показал глубину восемьдесят саженей; лот вытащил на поверхность черный песок и гальку.

Уайлд снова обращается к карте и циркулю.

— Рифы Шег-Рокс, — бормочет он, — вот видишь.

И я убегаю к Грину, который противным тоном угрожает дать мне пинок по заднице.

После того как банда подвахтенных наелась и в царстве Грина установилось спокойствие, я нахожу удобное местечко около иллюминатора и то вглядываюсь во вьюгу, то смотрю в книгу Уорди о лаге, лоте и долготе. Под стол заходит кошка — полосатый серо-черно-белый хаос о четырех лапах, с громким урчанием она трется о мои ноги. Я поднимаю ее на колени, Миссис Чиппи устраивается поудобнее и смотрит так же бессмысленно и зачарованно на буквы, как и я, после чего засыпает, поскольку то, что автор, Роберт Фицрой, капитан корвета «Бигл», на котором плавал Чарльз Дарвин, собрал в своем своде морских знаний, сухо, как опилки летом. На седьмой странице я достигаю границы шельфовых льдов и выбрасываю барахло в виде квадрантов, секстантов, хронометров и лунных таблиц за борт. Моя страсть к цифрам имеет свои пределы. По Фицрою, расстояние между кончиками пальцев вытянутых в стороны рук у мужчины среднего роста составляет морскую сажень — 6 футов или 1,829 метра. Сажень Уайлда, должно быть, немного короче.

Восемьдесят морских саженей составляет глубина моря, в которое падает этот снег безостановочно и неудержимо. Сто сорок шесть метров, в самом деле не очень глубоко, если подумать, что мы находимся в открытом море.

Я тихо закрываю книгу, чтобы не разбудить Миссис Чиппи, и выглядываю наружу. Все можно выразить в цифрах: глубину моря, размеры корабля, количество осадков. Дневной рацион людей, с которыми Шеклтон пытался добраться до Южного полюса пять лет назад, был уменьшен до четырех сухарей, нескольких граммов сухофруктов и куска мяса пони. За сотню километров до цели они повернули назад, чтобы не умереть с голоду на обратном пути. И когда силы покинули Уайлда, Шеклтон тайком сунул ему один из своих последних сухарей.

После того как поели члены второй вахты, капитан снова вызвал меня к себе. Над морем повисла темнота, но когда я пробираюсь по засыпанной снегом палубе, снегопад уже ослабел. В обеих каютах кормовой рубки горит свет. Уорсли интересуется, освоился ли я и доволен ли я койкой, временем дежурства и так далее. Я доволен всем.

— Прекрасно! И, как мы все могли слышать, Сэр тоже доволен вами. И все мы довольны также.

Секунду он смотрит на меня сияющими глазами.

Я воспользовался моментом:

— Сэр! Я хотел бы попросить прощения! Мне не следовало бы делать это замечание, даже если бы я действительно думал, что…

— Вы распыляетесь, — прерывает он меня. — Довольно, Блэкборо. В вашем маленьком замечании было что-то героическое.

— Нет, оно глупое.

— Одно другому не мешает. У каждого из нас есть печальный опыт общения с шефом. Ведь кто-нибудь наверняка рассказывал вам что-нибудь на эту тему. Верно?

— Да, сэр.

— Вы разговаривали с Крином о Шеклтоне?

— Нет, сэр.

— Ну так поговорите. Конечно, при нем вам следует держать при себе свои геройские взгляды. Он ведь действительно герой. Мне очень жаль, что я должен вам сказать это, Мерс, но вы окружены героями. Думаете, справитесь?

— Я постараюсь, сэр.

— Великолепно. Знаете, как я познакомился с Сэром? Он мне приснился. Точнее сказать, мне приснилось, что я должен провести корабль через перекрытую льдами Берлингтон-стрит. Вы знаете Берлингтон-стрит? Она находится в лондонском Вест-Энде. Маленькая симпатичная улица, никаких паковых льдов там нет и быть не может. Следующим утром я отправился туда и нашел на доме номер четыре табличку: «Имперская трансарктическая экспедиция». Я загипнотизировал Шеклтона, так что у него не было выбора, и он сделал меня своим шкипером. Все так и было, или почти так. Вы не должны верить всему, что вам рассказывают эти моряки, Мерс!

Я обещаю не верить. И я уже бегу — крикнули, что видна земля — впереди по правому борту. По кораблю разносится топот людей, которые несутся на палубу, чтобы занять позиции у релингов: Шеклтон, Уайлд, Уорсли, Гринстрит и все остальные. От носа до кормы всполошился заснеженный белый «Эндьюранс», даже собаки воют, как будто радуются, когда мы, чуть не задевая их, смотрим на торчащие из воды черные и совершенно безопасные на таком расстоянии шесть рифов Шег-Рокс.

— Хей-хо! — кричит кто-то из матросов на средней палубе, среди них стою и я. — Бакланы, хей-хо!

Все остальные, выстроившись у поручней, безмолвно смотрят на рифы, туда, где птичье облако тянется к темно-синему небу, на качурок, бакланов, которым принадлежит риф и из-за которых мореплаватели прошлого дали ему это название[5].

Я смотрю на Бэйквелла. Горящими от изумления и восторга глазами пожирает он скалы, на которые еще не ступала нога человека. Неужели он тоже отправится туда? Я прижимаюсь к спине моего друга и держу его изо всех сил, чтобы он не прыгнул со мной за борт. Попробуйте кто-нибудь нас разделить. Между нами не просунешь даже листок бумаги, даже если его подпишет сам король. Лишь одна вещь оказалась между нами — мой талисман.

Черные горы, белая земля и прозрачная до самого дна вода фьорда, через который мы шли, напоминают мне один старый сон. Был период, несколько лет назад, когда он снился мне каждую ночь, возможно, из-за того, что тогда моя сестра спала со мной в одной кровати.

Я вспоминаю, что дело было глубокой зимой. На старом заводишке по переработке рыбы в Пиллгвенлли произошел несчастный случай, в результате которого заготовщик Алек Гаррард лишился обеих рук. Для ухода за ним из Кардиффа прибыл молодой человек. А поскольку мои родители дружили с семьей несчастного рабочего, они предложили молодому человеку временно пожить в комнате Реджин. И вот однажды днем появился Герман, закутанный в пальто, в теплой шапке и шарфе, с сосульками на бровях и бороде. Он незамеченным пересек сад и прошел в комнату своей будущей жены.

Я не спал с Реджин под одним одеялом с тех пор, как мы оба были детьми и мало думали на эту тему, купались нагишом в Уске около Миниддислвина и ныряли, чтобы наловить раков. Я лежал в темноте, с широко раскрытыми, как у вампира, глазами, ощущая тепло тела Реджин и испытывая страх перед ним. Моя сестра спокойно и равномерно дышала, и я долго задавался вопросом, действительно ли она спит. Я сам чувствовал каждый шаг и каждый шум, который издавал чужой человек, ходивший туда-сюда за стеной, и не мог поверить, что с Реджин дело обстояло по-другому.

Странность сна, который в ту ночь я видел впервые, заключалась в том, что он не просто состоял из картин и звуков, а в том, что эти картинки и звуки казались мне частями некоего единого, похожего на орган механизма, которым я управлял, едва двигая телом. Поэтому я еще помню, как под грохот собственных шагов взбежал вверх по белой каменной винтовой лестнице и там наверху, где не было ничего, кроме глухой стены, проснулся и обнаружил, что изогнулся за спиной Реджин, как винтовая лестница в моем сне.

Герман прожил в комнате Реджин целую неделю, и каждую из шести или семи ночей, пока мы делили с ней мою кровать, мне снился один и тот же сон: я — телесный орган. Сон не имел сюжета как такового. В нем участвовала группа гномов — десяток слепых, абсолютно одинаково выглядевших, одетых в плащи с капюшонами человечков, которых я наблюдал в тот момент, когда они с трудом пробирались друг за другом вдоль реки на фоне снежно-белого, окруженного черными безлесыми горными вершинами ландшафта. И кроме меня и гномов, не было ничего: земля была такой белой, а горы такими черными, что гномы казались надписью, которую невозможно было ни прочитать, ни понять. В реке не было воды. Она попросту представляла собой пустое русло. Я был неразрывно связан с гномами. Они двигались, когда двигался я. Они стояли, когда я не шевелился. Я управлял человечками с помощью то резких, то глухих звуков, тихими, но пронзительными возгласами и перекрывающим все рыком, направляя их, как мне постепенно становилось понятно, в мою сторону. Не могу припомнить, понимал ли я это тогда, но сейчас я уверен, что каждый из гномов был одним из моих членов: один — рукой, другой — ногой, ступней или пальцем.

Ландшафт не менялся, он был абсолютно пуст, горы с белыми вершинами и черными голыми склонами уходили к пустым безграничным берегам. Лишь когда гномы по широкой дуге доходили до меня и останавливались, я убегал и рвался вверх по лестнице, на самом верху которой просыпался. Я отодвигался от Реджин, поворачивался к стене и прислушивался. Иногда я слышал, как Герман храпел. В последнюю ночь, когда Реджин легла спать у меня в комнате, я проснулся и обнаружил, что я в кровати один. Как и моя сестра, сон исчез и больше не вернулся.

Я никогда не думал, что такое возможно — когда-нибудь увидеть землю, словно пришедшую из моего сна.

Мы прошли рифы Шег-Рокс полтора дня назад. Погода постоянно менялась, но становилось все холоднее. Утром наблюдатель в «вороньем гнезде» увидел землю. Мы миновали маленькие островки Уиллис и Бёрд и под зарифленными марселями подошли на подобающее расстояние к все время исчезающему в снежной буре северному берегу.

Черные горы, белая земля и прозрачная до самого дна вода фьорда, по которому мы пришли… земля, которую я уже знаю, это остров Южная Георгия.

Нам предстоит разделиться. Якобсен настоятельно советовал Сэру войти в зону льдов до начала декабря, и Шеклтон в конце концов с ним согласился. Мы, видимо, пробудем на острове целый месяц, поэтому надо перевести собак с борта на землю. Двенадцать человек во главе с Уайлдом уже занимаются строительством клеток на окраине селения, там собаки будут постоянно находиться под присмотром, а поскольку этих зверюг нужно наконец начать дрессировать, люди, которых Шеклтон назначил проводниками собак, тоже должны перебраться на остров. Один туманный день уходит на сооружение клеток и оград, погрузку и перевозку животных и наведение чистоты в собачьих клетках на палубе. Тем временем норвежцы с быстротой молнии освободили перевезенную из Стрёммена пожарную каланчу и поставили там походные кровати для своих гостей из экспедиции. «Боже, брани короля!»[6] — нацарапал кто-то мелом над входом. Сквозь туман доносилось их пение: Бэйквелл рассказывал, что они стоят, широко расставив ноги, привязавшись для страховки ремнями, на огромных тушах китов, которые приволокли на буксире в бухту, и прямыми, длиннющими ножами отрезают куски мяса.

Для нас — шестнадцати полярников, оставшихся на борту, начались более или менее спокойные недели. Сэр и шкипер проводят время в своих каютах за изучением навигационных карт и карт погоды. Ученые и художники уже ранним утром покидают судно и путешествуют по острову, исследуя его. Они измеряют скорость нисходящих ветров и температуру воды в горячих источниках, собирают образцы камней, мхов и лишайников. Марстон зарисовывает морских слонов, пучки травы и глетчеры. Хёрли втаскивает на горы, окружающие бухту, свою камеру, которая двигается у него на спине как огромный трехногий паук. Специалист по мотосаням Орд-Лис, которому за капризный нрав и высокопарность дали прозвище «Тетя Томас», сумел уговорить Шеклтона спустить на сушу трое мотосаней, которые были построены в Уэльсе и все это время простояли без дела. Орд-Лис решил проверить их на снежном поле над Гритвикеном. Когда он начинает на палубе извлекать их из деревянных ящиков, я подхожу к нему. Я не успеваю выговорить ни слова, как Тетя Томас разъясняет мне чудо, представшее моим глазам.

— Самые большие почти пять метров длиной и метр шириной. Двигатели шестьдесят лошадиных сил и авиационный пропеллер, кстати, двигатели Анзани. Это тебе что-нибудь говорит?

— Блерио летает с двигателями Анзани.

— Умненький парнишка. Этот мотор позволяет развивать скорость пятьдесят километров в час и тащить груз весом до тонны. — Он показывает на похожую на ящик надстройку в центре саней. — Сюда выходят выхлопные газы, получается своего рода теплый шкаф, — говорит он. — В случае необходимости внутри можно сушить спальные мешки и одежду.

Орд-Лис убежден, что его валлийские мотосани произведут революцию в полярных исследованиях. И он не одинок в своих взглядах. Я много раз слышал, как Шеклтон говорил, что собачьи упряжки в Антарктиде уйдут в прошлое так же скоро, как и пони, которые привели к гибели Скотта.

— Кстати, в девятьсот седьмом году, — говорит Орд-Лис, — сэр Эрнест стал первым, кто привез в Антарктику автомобиль.

Я не осмеливаюсь спросить его, знает ли он, что стало с этим автомобилем, но не сомневаюсь, что его пришлось бросить сразу в начале голодного перехода через ледник Бирд-мора и что он где-то стоит на глубине трех метров под снегом и льдом и ждет, когда его наконец вытащат. Тетя Томас гордо улыбается.

Я говорю:

— Вот бы прокатиться на этих санях.

И он:

— О чем речь! Берись за дело, чтобы они побыстрее оказались у меня в шлюпке.

— Н-да, а как же еда? Я ведь должен всех позвать в «Ритц».

И я удалился.

Я должен сказать судовому плотнику Чиппи Макнишу, который сколачивает в трюме дополнительный бункер для угля, и механику Рикенсону, занятому в недрах «Эндьюранса» обстукиванием и продуванием внутренностей паровой машины, что Грин и Блэк опять что-то наколдовали. Из тех, кто сейчас на борту, только эти двое работают целый день, не считая меня, вынужденного постоянно мотаться туда-сюда по кораблю. Не удивительно, что они захотят знать, что в меню. Согласно пожеланиям Шеклтона, сегодня приготовили ирландский броун[7]. Ни Макниш, ни Рикерсон не могли себе представить, что это такое.

Я объяснил, что это похоже на хлеб, но на самом деле это свиная голова в желе.

— Откуда свинья? — спрашивает кэп за столом. Никто не отвечает, поэтому Шеклтон дает пояснения лично:

— Боцман, Сонгстер и еще пара собак сбежали сегодня утром из клетки и загрызли одну из хрюшек Якобсена. Приятного аппетита, джентльмены.

В некоторые дни нам с Грином приходилось кормить не больше десяти голодных ртов, потому что остальные разбредались кто куда. Мы используем это время, чтобы навести порядок в старых запасах и заложить новые. Засаливается пингвинье и тюленье мясо, я закладываю в хлебную кладовую новые сухари. Тем временем Боцман, Сонгстер, Сью и Рой убивают еще трех норвежских свиней. Не проходит и трех часов, как они уже засолены. В охотничьих угодьях Миссис Чиппи — кладовых на нижней палубе — так же прохладно, как в семь утра зимой в спальне моих родителей, когда я спускался вниз, чтобы позавтракать и идти в школу. При этом на ящике со стеариновыми свечами от Белмонта написано «Специально для жаркого климата»; на упаковке красуется вождь племени, который готовит на костре на заросшем пальмами пляже какие-то яства. При взгляде на стоящие на полках банки и ящики меня охватывает ностальгия. Я вырос с оранжево-синими банками печенья «Хантли и Палмер», золотисто-зелеными банками сиропа «Лайлс» и бутылочками кетчупа «Хайнц». Моя мать знает про дрожжи с солнцем на упаковке: «Они всегда хорошо подходят».

Это знает и Грин, хотя он и не владеет магическими внутренними часами Гвендолин Блэкборо. Но он помогает себе по-другому. В своем деле Грин фантастически изобретателен. Он кладет на дрожжи маленький металлический кружочек. Когда тесто поднимается, насколько нужно, кружок соприкасается с другим куском металла, из-за чего замыкается электрическая цепь, и звенит колокольчик, укрепленный в камбузе, где Грин дремлет или читает прошлогодний выпуск «Иллюстрейтед Лондон ньюс».

Когда я выскакиваю на палубу, над Камберлендской бухтой светит солнце. Блестит лед на молчащих уже несколько дней глетчерах, воздух вдалеке колеблется и мерцает, словно от зноя. По воде пробегают маленькие серебристые волны, в которых плавают причудливые обломки льда.

Кругом так тихо, что я слышу, как шумит кровь у меня в голове, и чувствую, что погружаюсь в другой мир, словно при нырянии. Но что это за мир? Я несколько раз громко топаю по настилу палубы, чтобы прогнать ощущение, что я уже в нем. Это безмолвие и покой для меня воплощают всю историю Антарктиды намного лучше, чем микроорганизмы Кларка, историю, где одно столетие одиночества сменялось другим. Над склонами Дьюс-Фелл парит альбатрос, он находится слишком далеко, чтобы можно было услышать его крики. Над верхушками мачт плавучей фабрики по переработке китов, пришвартованной к причалу Якобсена, носится стая крачек, так же отчаянно и безмолвно, как по ночам носятся летучие мыши над Липовым шоссе возле Уска. У фалрепа стоит Фрэнк Хёрли со своей фотокамерой-пауком на спине и знаками призывает меня поторопиться.

— Живее, господин старший стюард!

Две шлюпки уже спущены на воду. В одной сидят викинги, пощипывая свои бороды, в другой ждет Шеклтон. Я спускаюсь вниз по веревочной лестнице. Едва я усаживаюсь перед ним на банку, Сэр безмолвно поднимает палец и указывает им в направлении Гритвикена:

— На юг, хоу!

Я гребу. Это занятие не принадлежит к числу моих любимых. Есть гребцы, способные загнать напарника, и есть гребцы, которые загоняют самих себя. Я — один из них. Когда я гребу, всегда побеждает вода.

Рядом норвежцы везут к причалу Хёрли. Их всего двое. Они сидят на веслах перед Принцем и гребут, и двигаются они вдвое быстрее, чем я на своем ялике.

Между их и нашей лодками появляется разделочная платформа. Толпа раздельщиков в свисающих до самых щиколоток кожаных фартуках режет на куски двух небольших китообразных и приветствует нас, когда мы проплываем мимо.

— Не смотри туда, — спокойно говорит Шеклтон.

Но его предупреждение запаздывает. Не бывает полутораметровых и белоснежных нарвалов. То, что разделывают люди на платформе, — это вполне сформировавшиеся, но неродившиеся детеныши-нарвалы, и хотя я тут же отвернулся и перевел взгляд на Шеклтона, который смотрел на меня озабоченно, меня едва не стошнило.

— Все в порядке?

— Спасибо, сэр.

— Смотрите, Мерс. «Сэр Джеймс Кларк Росс»[8] нанес визит в старый Гритвикен. То, что обычно перерабатывают за месяц, на этом судне успевают сделать в один день. Но это прогресс… иначе он не был бы прогрессом.

Шеклтон внимательно рассматривает отвратительную плавучую фабрику с носа до кормы; он похож на мальчишку, который в первый раз видит оживленную гавань.

— Странно, что мы всегда даем этим новым монстрам имена наших пионеров. Если бы Росс знал, что такую посудину назовут в его честь… Известна вам фамилия Росс?

Я не знаю сэра Джеймса Кларка Росса, но высказываю предположение, что речь может идти о том же Россе, в честь которого названы море Росса и шельф Росса.

— Браво, — одобряет Шеклтон, — вы действительно не дурак. Вы, несомненно, сможете мне сказать, как называются высочайшие вершины, расположенные около моря Росса.

— Вынужден сдаться, сэр.

— Гора Эребус и гора Террор. И почему они так называются?

— Вероятно, потому что кто-то их так окрестил. Неужели Росс, сэр?

— Черт побери, Мерс, верно! «Эребус» и «Террор» — так назывались корабли Росса. — Он хмурится: — А это что такое?

Мы проплываем под кормой. В нее вставлена огромная стальная пластина с щелью. В ней время от времени появляется голова матроса. Из щели вылетают отбросы и шлепаются в отвратительно вонючую воду бухты прямо рядом с нашей лодкой.

— Эй! — кричит Шеклтон, сложив руки рупором. — Погоди, я доберусь до тебя! Тогда я тебе уши-то отрежу!

Пока я, высунув язык, стараюсь как можно плавнее подвести ялик к причалу, Сэр дает волю своему негодованию. То, что он не смог бы сделать перед Якобсеном и его гарпунером Ларсеном, он делает передо мной: он ругает китобоев, которые не имеют права так называться, поскольку нанимаются на такое судно, как «Росс». Охотники на тюленей, говорит он, все же честнее, позволяя называть себя забойщиками тюленей, потому что они убивают этих зверей сотнями тысяч.

Всего со второй попытки я подплываю к причалу и выпрыгиваю на него.

— Какое название этой профессии предлагаете вы, сэр?

— Китозабойщик, — говорит он так серьезно, что я сожалею о своей идиотской иронии.

Мы идем к домам наверху. В небе над разделочной площадкой мечутся сотни птиц. Поморники, буревестники и капские голубки вырывают друг у друга куски мяса и описывают круги над платформой, куда как раз затаскивают тушу кита-горбача, у которой уже отсутствуют хвостовые плавники.

— Белолобые буревестники, — говорит на ходу Шеклтон. — Здесь их нечасто увидишь. — И, не дождавшись моей реакции, добавляет: — У них действительно белый лоб, поверьте мне.

За «Сэром Джеймсом Кларком Россом» появляется китобойное судно, на котором плывет Хёрли. Он стоит на палубе рядом с гарпунером Ларсеном. Корабль называется «Стар Икс». Ревет гудок, и мы слышим гул машин и видим, как забурлила взбитая винтами вода. Белолобые буревестники кричат недовольно и оставляют бухту уходящему кораблю.

Корабль, на котором ушел Хёрли, еще не вернулся, но вдали уже слышна его сирена. На причале Уайлд, Крин и Читхэм прощаются и вместе с Холнессом исчезают в темноте. Немного погодя приходит сообщение, что собаки пойманы. Шеклтон отдает распоряжение немедленно поправить могилы.

— Имперская трансантарктическая экспедиция оставляет следы, — язвительно, но без злости говорит Якобсен, а Шеклтон улыбкой дает понять, что готов прекратить обмен ударами. Он, конечно, настаивает на том, чтобы оплатить стоимость обеих свиней, а Якобсен настаивает, чтобы мы забрали их себе. Пошел снег. Почти сразу из белесой темноты выныривают четверо, они несут туши свиней и сразу укладывают их в наш ялик.

Шеклтон произносит слова благодарности. Он целует руку Стине Якобсен. Я тем временем снова становлюсь невидимым.

— Сэр Эрнест, — кричит Якобсен с причала, когда мы уже сидим в лодке, — вы знаете, что сказал — или якобы сказал — Амундсен, когда узнал о смерти Скотта? Он сказал: этим он выиграл!

— Мы будем ждать до пятого декабря, — кричит Шеклтон в сторону причала. — Если почтовый пароход до этого времени не придет, мы отправимся в путь.

— Вы должны обязательно дождаться почтового парохода. На нем будет пастор Гюнвальд, и без его благословения я вас не отпущу!

— Спокойной ночи, капитан Якобсен.

— Спокойной ночи, сэр Эрнест.

Я опускаю весла в воду. До пятого декабря остается еще целая неделя, очень мало времени, если надо обучить целую свору собак, запасти тонны угля и посетить шурина Амундсена.

Я начинаю грести. Я гребу к шхуне в темноту с национальным героем и двумя дохлыми свиньями в лодке… не мой мир.

Пока гарпунная шлюпка, на которой Хёрли находился вместе с норвежцами, приближалась к судну, ему бросились в глаза необычные очертания «Сэра Джеймся Кларка Росса», на корме которого находился откидной люк. Когда шлюпка проплывала под кормой, приоткрытая стальная крышка показалась ему вратами ада. Со шпигатов плавучей скотобойни в загаженную маслом и жиром воду текла кровь. Хёрли стало так противно, что он даже не подумал сделать фотографию.

Конечно, контакта с судном было не избежать, потому что норвежцы гребли вплотную к борту, и ему пришлось тащить свое оборудование через заваленную полосками жира и кусками мяса разделочную палубу. Вплотную между «Россом» и причалом по левому борту был пришвартован небольшой китобоец «Стар Икс», на который перешел Хёрли и где у лееров его приветствовал главный гарпунер флотилии старшина Аре Ларсен.

Едва Хёрли с фотокамерой поднялся на борт, как длиннобородые матросы, которые привезли его на лодке, отдали швартовы, застучала машина, и «Стар Икс» начал осторожно двигаться между китовых туш, болтавшихся в воде как наполовину сдувшиеся воздушные шары. Скорость китобойца едва превышала двенадцать узлов.

Хёрли раньше плавал в этих водах с Моусоном и знал Карла Ларсена, знаменитого отца старшины, который основал китобойную базу на Южной Георгии и плавал на «Антарктике» с Отто Норденшельдом. Поэтому у них нашлось о чем поговорить после того, как сын Ларсена показал ему судно и отвел к установленной на носу гарпунной пушке, где объяснил ее устройство и рассказал, как она работает.

Скоро Хёрли познакомился с пушкой поближе. Судно миновало Бэрфф-Пойнт и банку Нансена и лавировало, не сбавляя хода, по покрытой первыми льдинами воде. Они выглядели как разбитые на части гигантские плавучие белые каменные плиты. Тут из «вороньего гнезда» раздался крик:

— Кит, вижу фонтан! Кит впереди по левому борту!

Они повернули, и охота началась. На горизонту поднялся фонтан пены, едва различимый невооруженным глазом. Увидев его, матросы быстро пришли в возбуждение. Они орали и смеялись, некоторые напевали постоянно повторяющуюся жуткую и красивую мелодию.

Ларсен, напротив, был совершенно спокоен.

— Кашалот, — сказал он. — Он нам не нужен. Но мы подойдем ближе, чтобы ребята получили удовольствие, а вы смогли поснимать.

С некоторого времени охота на кашалотов была прекращена, потому что добываемое из них масло не смешивалось с маслами других видов. «Стар Икс» искал только финвалов и синих китов.

Вскоре в спокойном океане уже можно было различить контуры кита. Он плыл в голубой воде так медленно и спокойно, как будто спал. Лишь хвост ежеминутно поднимался и опускался под водой, толкая гигантскую тушу вперед. Не спеша Хёрли сделал серию снимков. Казалось, кашалот наблюдает за ним одним глазом. Он был почти такой же длинный, как «Стар Икс». Одну треть туши составляла угловатая голова, на которой виднелись глубокие блестящие шрамы, оставшиеся после схваток с кальмарами и косатками.

Несколько раз рулевому удалось толкнуть уже, без сомнения, «пожилого» гиганта форштевнем. После этого скорее усталый, чем испуганный кит исчез в глубине. Над океанской поверхностью взметнулся хвост, и из-под плавников брызнули в стороны гигантские потоки воды. При каждом толчке раздавались радостные крики матросов, сгрудившихся вокруг гарпунной пушки.

Синие киты обнаружились ранним вечером, когда китобои были уже на траверзе Хаунд-Бэй, направляясь домой. На севере, на расстоянии почти восемь километров, из воды поднялось множество серебристых столбов пара.

— Синие киты на кормежке, — сказал Ларсен. — Нам везет.

Когда корабль приблизился к китам километра на три, Хёрли услышал их шумное дыхание. Оно было похоже на шипение клапанов для сброса давления пара.

Покуда хватало глаз, океан приобрел розовую окраску от криля, пропитания для стаи китов различных размеров, которых было больше десятка. Они плавали поодиночке или в различных сочетаниях, зачерпывая «крилевый суп» широко раскрытой пастью, вода просачивалась сквозь китовый ус и стекала обратно в море. Как раз перед тем, как «Стар Икс» оказался на расстоянии выстрела, киты почувствовали опасность и нырнули.

Масляно блестевший пенный след показывал китобоям, куда они движутся. Аре Ларсен поднялся на платформу, где была установлена гарпунная пушка, и наблюдал за постоянно меняющей направление линией. Вдруг из воды поднялся столб пара, доставший до носа корабля, за ним стала видна увеличивающаяся в размерах туша кита. Ларсен прицелился, пушка с грохотом выстрелила. Сквозь дым просвистел гарпун на длинном лине и вонзился в кровавую пену, из которой вскоре послышался глухой удар — это в теле кита взорвался укрепленный на наконечнике гарпуна взрывной заряд. «Ура!» — закричали матросы, и Хёрли вместе с ними. Все эти минуты он был как в лихорадке и даже забыл все сфотографировать.

Кит начал тянуть корабль. Сначала он потащил «Стар Икс» на юг, туда, куда уплыла его стая. Кит плыл со скоростью добрых восемь узлов. Ларсен снова всадил в него заряд взрывчатки. Матросы оценили длину кита в двадцать шесть метров. Он плыл все медленнее и час спустя всплыл. Вокруг дыхала поднимался кровавый туман. Он больше не шевелился. Перед тем как исчезнуть в глубине, он закрыл глаза. Хёрли, который снимал каждую стадию агонии, показалось, что это глаза великана из сказки, который веками мог раскалывать кокосовые орехи.

Через полый гарпун в тело кита закачали воздух. Туша раздулась и снова всплыла на поверхность воды. Норвежцы подтянули ее к корпусу корабля, затем двое молодых бородачей надели подбитые гвоздями сапоги, перелезли на нее и отрубили бесполезные хвостовые плавники.

Когда китобоец вошел в Камберлендскую бухту и пришвартовался к разделочной платфоме, уже стемнело и шел снег. Там кита спустили на воду и привязали. Затем «Стар Икс» пошел к причалу.

Хёрли забрал свою фотокамеру и другие вещи, попрощался с Ларсеном и его командой и отправился в дом на холме. Большинство наших людей уже спали, и когда Фрэнк Уайлд рассказал ему, что собаки снова сбежали и натворили бед, Хёрли решил не беспокоить Крина и других, а найти в гавани лодку и сразу плыть на «Эндьюранс». Он оставил фотокамеры в доме, взял штормовой фонарь и отправился в путь.

Чтобы развеяться, Хёрли пошел вдоль берега. Когда он приблизился к разделочной площадке, глазам его открылась ужасная картина. Повсюду лежали сложенные одна на другую распиленные и разрезанные на небольшие куски части китов и тюленей. Замерзшая кровь блестела на плавниках, челюстях, языках и глазах, в проходах между кучами мертвого мяса и скелетами свистел ветер и мела сильная метель.

Неразделанная туша кита-горбача лежала на каменной рампе и перекрывала ему путь. В слабом свете фонаря Хёрли попытался обойти голову горбача, но оказалось, что он лежит наполовину в воде, поэтому Хёрли пришлось вернуться. Он попробовал пройти со стороны хвоста. Тот был завален горой отходов, перейти через которую Хёрли не смог.

Он нашел лестницу, которой пользовались раздельщики, и хотел с ее помощью перелезть через тушу. Наверх удалось залезть без происшествий. Когда Хёрли тащил наверх лестницу, то оступился и упал, пролетев в полной темноте несколько метров и свалившись во что-то мягкое и клейкое.

Никогда в жизни ему не было так противно. Он пошевелился, послышалось противное чмоканье, по волосам и лицу побежали маслянистые нити, которые не могли быть ничем иным, кроме как кровью. Куда задевался фонарь? Хёрли различал только контуры туши, в которую упал, так же как перед этим он видел несущиеся в темноте снежинки. Он не выдержал и закричал.

Услышавший крики рабочий осветил внутренности кита. Увидев лежащего внутри туши человека, изрыгавшего проклятия на английском языке, он, со своей стороны, выругался по-норвежски и убежал. Вскоре на место происшествия сбежалась половина персонала фабрики. Хёрли вытащили из брюха кита, завернули в одеяло и отнесли в дом Якобсена. Там фотограф настоял, чтобы его немедленно доставили на «Эндьюранс», что капитан Якобсен сразу же распорядился сделать.

Орден Хёрли передал один из тех молчаливых бородачей, с которыми он провел этот день на «Стар Икс». Как белый медведь, обнюхивающий и оценивающий, что можно стянуть и что нет, беззаботный, довольный и радостный, как солнечные лучи по утрам, он на прощание ущипнул Хёрли за щеку и, не говоря ни слова, повесил ему на шею кожаный орден.

Шеклтон назначил наше отплытие на полдень через трое суток. С позавчерашнего дня он находился в Стромнессе с Читхэмом, Крином и Уайлдом, где собирался поговорить с капитаном Сёрлле. Почти вся команда была на суше и проводила оставшееся время в пожарной каланче за письмами домой, их должен был забрать почтовый пароход и перевезти на Фолкленды. Я остался на борту и вместе с Бэйквеллом, который работал на мачте, Холнессом, поддерживавшим огонь в котлах, и со шкипером, у которого на каждый день припасена история об «Эндьюрансе», плыл в Лит-Харбор, чтобы забрать последнюю часть провианта и забункеровать уголь. Никто не мог мне сказать, почему русская китобойная база у подножия Коронда-Пик называется точно так же, как порт в Эдинбурге. Но тут было важно то, что Сэр сторговался с русскими по выгодной цене. Строевой лес, муку, сгущенное молоко и сорок один ящик картошки перенесут на борт «Эндьюранса» китобои, которыми руководил Уорсли, и тогда своенравный бункер, построенный Чиппи Макнишем между рубкой и грот-мачтой, будет проверен на годность. И пока черные с головы до ног русские час за часом сгребают лопатами уголь, я стою перед сверкающими чистотой пустыми полками в каюте Шеклтона и размышляю, куда поставить какую книгу, роюсь в ящике, ковыряю в носу и читаю.

Как мне сортировать библиотеку, которая, может быть, не очень большая, но из всех ее книг мне не известна ни одна, за исключением Библии и дневников Скотта. Можно расставить книги по алфавиту. Но по такому простому пути я идти не хочу, тем более что это совсем не то, чего ожидает от меня Сэр.

А чего же он ожидает? Некоторое время я обдумываю, не расставить ли тома по размеру или по цвету обложек, как стоят в отцовском складе на полках банки, ящики с гвоздями, винтами, болтами и инструментами и деревом, из-за чего их можно быстро отыскать… а в магазинчике Малдуна, например, все товары расставлены по цветам: в одном углу — все красное: красные канаты, красные веревки, красная парусина. Так что просто теряешься, если одетая в красное Эннид, хромая, переходит из красной зоны в синюю. Шеклтону, который станет искать определенную книгу, это вряд ли поможет. Расставить книги по цвету или размеру означало бы, что ему придется запомнить, какого цвета каждая книга, например, вот этот талмуд под названием «Путешествие вокруг света» некоего Луи-Антуана де Бугенвилля — грязно-черный. Точно так же он должен будет взять на заметку, что самая тонкая книга в его библиотеке принадлежит перу Фритьофа Нансена и называется «На лыжах через горы. Из Бергена в Христианию». И это означало бы, что мне придется отделить Нансена от Нансена, потому что другая его книга, «Ночь и лед. Норвежская полярная экспедиция, 1893–1896 годы», однозначно одна из самых толстых и должна поэтому стоять на другом конце полки. Есть ли в этом смысл?

Когда стихает устрашающий грохот, издаваемый падающим в новый бункер углем, можно услышать крики птиц, описывающих круги над бухтой. Русские, которые завозят уголь на корабль в тачках по узкой доске, все время смеются. В какой-то момент мне даже кажется, что было бы неплохо поменяться местами с кем-нибудь из них. Но потом я говорю себе, что если для меня самый трудный шаг — первый, то для этих ребят на палубе все шаги одинаково тяжелы. Я встаю в поток света, бьющий через иллюминатор, и открываю тонкий томик Нансена.

Там говорится: «Наконец-то я преодолел самое худшее. Ух, было жарко! Я не мог пошелевить ни руками, ни ногами, солнце пекло. Я испытывал страшную жажду, и снег немного подтаял. От радости, что я зашел так далеко, я достал спрятанные специально для такого повода апельсины. Они замерзли и были твердые, как кокосовые орехи. Я ел их целиком, с мякотью и кожурой; смешанные со снегом, они очень освежали».

Я достал все книги из ящиков и коробок и сложил их стопками перед конторкой Шеклтона, и тогда же решил подойти к делу с другой стороны. Я буду, сказал я сам себе, расставлять книги по времени их появления или, еще лучше, по времени, о котором идет речь в отдельных томах. Ведь сразу бросается в глаза, что на почти каждом корешке после названия стоят два числа, обозначающих годы, одно — год начала, другое — год окончания путешествия, о котором рассказывается в книге.

Мерс, а вот это ты должен еще раз отсортировать. Книги с указанием годов пойдут в одну стопку, без указания — в другую. В первую я кладу толстый том Нансена, во вторую — тонкий. В первую идет книжка Ф.А. Кука «Первая полярная ночь в Антарктиде: 1898–1899 годы. Рассказ о плавании на «Бельгике» в южных полярных широтах», во вторую — «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима из Нантакета» Эдгара Аллана По, а также «Летающие люди, или Замечательные истории Питера Уилкинса, в том числе о кораблекрушении на Южном полюсе», книга, которую написал в 1784 году Роберт Пэлток, о чем свидетельствует надпись на первой странице. Это натолкнуло меня на еще одну идею. Я беру книгу из тех, на которых не указаны годы, и смотрю, стоит ли на ней год издания: Александр Далримпл, «Собрание описаний путешествий в Южные моря и сделанных там открытий». Прямо на первой странице мне везет: Лондон, 1770 год. Чтобы быть совсем уверенным, что книги можно расставить по году издания, я еще раз беру Эдгара По — «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Спереди я не вижу никах чисел. Но сзади, на последней странице видна крошечная надпись «Нью-Йорк, 1838».

В ящике Шеклтона лежат книги его бывшего босса, ставшего потом его же противником: «Роберт Фалкон Скотт. Плавание на «Дискавери». 1901–1904 годы» и «Последнее путешествие. Дневники Скотта. 1910–1912 годы». Это та самая книга, которая есть у моего брата и которую он читал мне вечерами. Я знаю, где искать, потому что абзац, в котором Скотт описывает смерть Титуса Оатса, один из последних, перед тем как он сам распрощался с этим миром: «Если мой дневник найдут, то я прошу, чтобы был опубликован следующий факт: перед смертью Оатс думал о своей матери; непосредственно перед смертью он с гордостью говорил о том, что в его полку будут рады узнать, что он мужественно встретил смерть. Мы трое можем засвидетельствовать его мужество. В течение многих недель он безропотно переносил страшную боль и был активен и деятелен до самого последнего мгновения. До самого конца он не оставлял надежду — не хотел оставлять. Он был мужественный человек, и умер он так: в предпоследнюю ночь он заснул в надежде больше не проснуться, но наутро, то есть вчера, он проснулся! Снаружи бесновался ураган. «Я хочу выйти, — сказал он, — и побыть некоторое время снаружи». Затем он вышел из палатки, и больше мы его не видели. Мы знали, что бедный Оатс вышел, чтобы умереть, мы пытались его отговорить, но он вел себя как герой и настоящий английский джентльмен. Мы — трое оставшихся, надеемся встретить нашу смерть так же мужественно, и этот момент уже скоро настанет».

Эти строки я впервые читаю сам, но как и тогда, когда я, лежа в кровати, слушал Дэфидда, у меня холодок пробегает по спине. Я снова вижу крошечную палатку, в которой в промерзших спальных мешках съежились трое изможденных мужчин, то и дело впадающих в забытье от голода и жажды и неспособных выдавить хоть одно понятное слово, потому что опухший язык уже не помещается во рту. Скотт, Бауэре и Уилсон не слышат ничего, кроме бесконечного оглушительного завывания снежной бури, которая раз за разом обрушивается на единственное препятствие на своем пути на сотни километров вокруг, почти срывая палатку. У капитана Скотта остался единственный огрызок карандаша. И он написал: «Вел себя как герой и английский джентльмен». Непостижимо. Как будто ты завязываешь галстук, стоя перед ревущей пастью чудовища, которое вот-вот тебя проглотит. Дэфидд всегда считал, что такое презрение к смерти не выше, чем мужество. Для меня — наоборот, и из-за этого у меня бежали мурашки по спине: ведь это написал мертвец, один из тех, для которого все кончилось, в том числе и смелость.

Я кладу дневник в стопку. Получилось всего четыре башни из книг: одна — из двадцати томов Британской энциклопедии, одна — из книг с указанием годов в названии, одна — из книг с указанием только года издания и, наконец, стопка из пяти книг, в которых не указано ни то ни другое и которые, насколько я могу судить, являются трудами по истории, в них говорится о том, как себе представляли Антарктиду Птолемей и прочие древние греки и римляне. Я все время думаю о Скотте. Пока я расчищаю ящики Шеклтона и раскладываю тут и там книги, мне вдруг приходит в голову высказывание, которое, когда Дэфидд читал его вслух, ужасно меня трогало, и я рыдал, как только мы гасили свет и я оставался один под одеялом: «Ну прекрасно, мое жизненное пространство — прощай», — написал Скотт утром перед возвращением с полюса. Нет, высказывание звучит по-другому. Я еще раз просматриваю книгу. Вот оно: «Вперед! Мечта моих дней — прощай!»

Среди последних книг, извлеченных мною из деревянного ящика, есть и та, которую упоминал Шеклтон. Она зеленого цвета и довольно зачитанная, в названии указаны годы: «Путешествие в Южные полярные моря в 1839–1843 годах». Автор — сэр Джеймс Кларк Росс. Остальные книжки — обернутые в тонкую белую бумагу три экземпляра книги самого Шеклтона «Сердце Антарктики. Двадцать одна миля от Южного полюса. История британской экспедиции к Южному полюсу. 1907–1909 годы». Внутри многочисленные иллюстрации и рисунки, одновременно мягкие и мрачные, такие же, как их творец Джордж Марстон, с которым я завтракал сегодня утром! Есть в ней портреты Шеклтона в свитере на фоне ледяной равнины, под одним из них надпись: «Нимрод» пришвартовался к столообразному айсбергу», на другом изображен стоящий на снегу граммофон, вокруг которого сгрудились вытягивающие от любопытства шеи пингвины. Есть и автопортрет: «Находчивый Марстон за чтением», — художник читает, лежа на койке, на виске стоит горящая свеча в фарфоровом подсвечнике.

На этом я почти закончил. Остались лишь мелочи. Я еще раз заглядываю в пустые ящики и вдруг замечаю, что стало совсем тихо. Русские не смеются, Бэйквелл не сквернословит, и, стоя у входа в каюту, я не слышу за дверью шагов шкипера. В каюте Шеклтона видны плоды моей работы: четыре стопки книг, ни за что не подумаешь, что я потратил на них столько сил. Так что я заработал паузу. Я запираю каюту ключом, который дал мне Сэр. Я еще не дошел до палубы, когда мне пришло в голову, о чем я совсем забыл: куда, черт побери, делась Библия королевы-матери?

Зрелище, ожидавшее меня в «Ритце», было бы невозможно во времена Скотта. Он придавал большое значение тому, чтобы офицеры жили отдельно от других членов команды и чтобы штаб и «цивильные» ели не вместе, а по очереди.

В отличие от своего бывшего третьего помощника Шеклтона, пришедшего из торгового флота, Скотт был морским офицером. При всей сердечности, с которой он, к примеру, писал о маленьком Бёрди Бауэрсе, что у него не было более храброго, деятельного и неукротимого человека, его девизом была дисциплина. Я не уверен, пользовался бы я симпатией у великого Скотта. В «Ритце» за картофельным пюре со шницелем, которые я вообще-то должен был подогреть, сидят мой сонный капитан, мой массажист-кочегар и мой любимый друг, и рядом с тарелками Уорсли, Холнесса и Бэйквелла стоит пустая тарелка. Она ждет судового юнгу, то есть меня.

Конечно, они не могут сдержаться и поддразнивают меня, что я всего за несколько недель прошел путь от шкафа для штормовой одежды до каюты Шеклтона. Но шутят они не просто так. Я замечаю, что Бэйквелл относится к этому довольно серьезно, потому что он несколько раз странно смотрит на меня, как будто я за всеобщим зубоскальством не понимаю чего-то важного.

Перед уходом в свою каюту, чтобы, как он сказал, написать письма в Новую Зеландию, капитан объявляет распорядок на оставшиеся дни. Как только загруженный провиант будет пересчитан, а оставшийся уголь — забункерован, мы отчалим и на небольшой скорости пойдем в Стромнесс, чтобы забрать Сэра и остальных.

— Проверку провианта возьмет на себя мистер Бэйквелл. Холи, вы возращаетесь к котлам.

— Есть, сэр.

— А вы должны вернуться к вашему особому заданию, как я полагаю, — говорит Уорсли мне с легкой гримасой.

Я отвечаю, что почти закончил, и прошу его разрешения помочь Бэйквеллу. Он не возражает.

Втроем мы выходим на нижнюю палубу. Холнесс провожает нас до кладовой и дальше идет один через освещенный тусклым желтым светом проход, ведущий к спуску в кочегарку. Он бледен: бросать уголь — тяжелая работа, он похудел и напоминает тощую селедку. Он смотрит на меня своими огромными блестящими глазами, бросает: «Пока», — и уходит как на ходулях.

Мы оказываемся наедине с Бэйквеллом впервые после Буэнос-Айреса. Я вижу, что он избегает моего взгляда. Но я предпочитаю этого не замечать. Это поручение дано ему, я пропускаю его вперед и жду, какую работу он мне предложит.

Сначала мы принимаемся за овощи. Он берет из штабеля первый ящик с картошкой, засовывает туда руку до дна, трясет его и отставляет в сторону. Затем хватает следующий. Он вне себя, но не говорит ни слова. Он не был бы Бэйквеллом, если бы сказал, в чем дело. И поэтому я, по крайней мере в том, что касается меня, ни в чем себя не виню, оставляю его наедине с русской картошкой и иду вниз в кладовую для консервов считать банки со сгущенкой.

Он, конечно, проверит сорок один ящик. Пот заливает его глаза, когда он, кипя от злости, появляется в дверях кладовой и стоит, словно палку проглотил. Что ж, сам виноват.

— Двадцать упаковок, — как ни в чем не бывало сообщаю я, — двадцать умножить на сорок. Получается восемьсот банок молока. У тебя есть куда записать?

— Запиши в своих книжках.

Он, тяжело дыша, спускается и начинает пересчитывать мои банки с молоком, хотя у него достаточно своей работы.

Ну, ладно. Я все равно люблю его. У него есть обаяние, не безграничное, но есть. Кроме того, он сильный. При желании Бэйквелл может забить гвоздь локтем. Меня очень интересует, бывает ли ему при этом больно. Он опускается на колени и пробегает пальцами по упаковкам. Сам он никогда ничего не скажет.

Ну тогда я скажу ему в лицо, что дело совсем не в книгах, если он устраивает здесь театр. За исключением нескольких придурков, он — единственный, кто за все время, прошедшее с тех пор, как я вылез из шкафа, не спросил, как получилось, что босс так на мне помешался. И я знаю, скажу я ему, почему так получается. Потому что он мне завидует. Потому что мерзкая зависть съедает его. От кое-кого на борту я такого ожидал, от него — никогда в жизни.

Бэйквелл выпрямляется и говорит:

— Правильно. Восемьсот.

После этого он поворачивается к другим упаковкам.

Я уже думаю, не прыгнуть ли мне ему на спину и не укусить ли за плечо, как я некогда прыгал на Дэфидца, которого это всегда приводило в чувство, но он говорит, обращаясь скорее к банкам, чем ко мне:

— Я просто спрашиваю себя, что из тебя получится, Мерс. Знаешь, по мне, ты можешь чистить Шеклтону сапоги. Корми его, мой, а затем почитай ему на ночь сказочку. Можешь делать что хочешь. И почему ты здесь унижаешься, почему ты разбираешь его книжки и как ты сделал так, что, кроме своих героев-полярников, он взял только тебя на званый ужин с Якобсеном и его женой, я считаю, что меня это не касается, это твое личное дело, господин старший стюард. — Он поднимает указательный палец так, что тот оказывается между нашими носами, и тихо добавляет: — Но дай мне все же кое-что сказать. Никто на этом корабле не знает тебя лучше меня. Никто из них не знает, что ты нормальный парень. Но подумай-ка, откуда ребята могут знать, что ты не всегда был таким?

Русские снова принялись грести уголь. Когда они закатывают свои тачки на судно, слышно, как стучит доска о фальшборт и как с каждой лопатой угля по всему корпусу пробегает дрожь.

— О ком ты говоришь? — спрашиваю я. — И каким это я не был?

— Держи карман шире! Буду я сплетничать! — отвечает он. — Раз ты сам не замечаешь, что приобрел врагов, тебе должно быть достаточно и предупреждения, ты так не считаешь? С такими типчиками шутки плохи. Вспомни Резерфорда. Только повернись к ним спиной, тут же получишь по голове.

Он поворачивается ко мне спиной. Опустившись на корточки, чтобы продолжить счет, он спрашивает:

— Знаешь, кто ты? Хочешь это знать?

— Говори.

— Подлиза.

Орган умолк. Пастор Гюнвальд кладет руки на край кафедры и оглядывает лица китобоев. Он ждет, когда среди людей Якобсена воцарится тишина, только после этого он начинает: — Радостно видеть всех вас в добром здравии! Возблагодарим за это Господа нашего молитвой «Отче наш» на языке нашей родины. Затем я хочу продолжить на английском языке.

Когда смолкает бормотание норвежцев, пастор обращается к нам. Никаких приветствий. Без предисловий он зачитывает отрывок из Библии. Евангелие от Луки на родном языке очень сильно подействовало на нас. Бэйквелл, Холнесс и Хау опустили глаза и сложили руки. Только я не могу оторвать взгляд от рыжей бороды, сквозь которую до нас доходят слова об усмирении бури Христом.

На озере поднялся бурный ветер, и заливало их волнами, и они были в опасности. И, подойдя, разбудили Его и сказали: Наставник! Наставник! погибаем. Но Он, встав, запретил ветру и волнению воды; и перестали, и сделалась тишина. Тогда Он сказал им: где вера ваша?[10]

— Исследователи Антарктики, — говорит Гюнвальд, — несколько недель назад вы совершили такое же плавание, как и я в прошедшие дни. Но насколько различны были наши путешествия. Вы ничего не знали о буре, которая уже гналась за вами и первыми вестниками которой я был застигнут, бессильный и переполненный страхом, подобно рыбакам из Капернаума, с которыми Христос переплыл Генисаретское озеро. Я хочу поговорить с вами об этой буре, открыть вам, что ждет на противоположном берегу того, кто не думает о власти Господа!

— Аминь! — прокатилось по рядам китобоев. На нашей стороне слышались только шепот, шарканье сапог и поскрипывание деревянных лавок.

Пастор поглаживает бороду в вырезе куртки:

— С того момента как я покинул Фолклендские острова, у меня не идет из памяти вопрос рыбаков: «Учитель! Неужели тебе нужды нет, что мы погибаем?»[11] Как так может быть, что Спаситель молчит, когда грозит погибель?

В двух рядах от меня сидит капитан Уорсли в белом свитере, окруженный своими офицерами. С моего места виден лишь выбритый затылок Шеклтона. Сэр неподвижно сидит рядом с четой Якобсенов, которые присоединились к нам. Довольно долго все протекает спокойно, мы внимательно слушаем пастора Гюнвальда, а за окнами кружатся снежные вихри.

Но в воздухе висит что-то, чему я не могу дать определения: то ли это связано с фанатиком, стоящим за кафедрой, или с напряженным молчанием моряков, которые кажутся мне совершенно чужими в этой церкви, как будто меня занесло сюда случайной бурей. Я трогаю пальцами рыбку Эннид, когда Бэйквелл пихает меня локтем и кивает в сторону Уорсли.

Шкипер, кажется, уснул.

— Спит, — шепчу я. Бэйквелл смотрит туда и качает головой.

В это мгновение все и начинается. Следующую фразу пастор произносит ровным голосом, но прежнего покоя как не бывало. Все, что он говорил пару минут назад, оказалось прелюдией, как тогда, когда китобоец Ларсена толкал форштевнем кашалота. Сейчас в ход пущены гарпуны.

— Тридцать три дня тому назад, то есть первого ноября, во время сражения при Коронеле, что в Чили, была потоплена большая часть британского флота. Победители — немецкая эскадра под командованием адмирала графа фон Шпее — не понесли достойных упоминания потерь и находились на тот момент, когда я покинул Фолклендские острова, менее чем в ста милях от них. Они шли к Фолклендам, чтобы захватить их. Ураган войны достиг Южных морей. И я говорю вам, исследователи Антарктики, что это буря, каких еще не знала история.

Никто из нас не смог усидеть на месте, все рванулись вперед, ошалело переглядываясь. Норвежцы спокойно смотрят по сторонам, а рыжебородый за кафедрой отпил полстакана воды.

— Тихо! Парни! — раздаются друг за другом бас Крина и скрипучий голос боцмана.

Шеклтон оборачивается и поднимает руки.

— Черт побери! — говорит Бэйквелл рядом со мной. От его голоса я немного успокаиваюсь.

— Тысячи ваших земляков лежат на дне океана у Коронеля. Буря увлекла их в морские глубины, и никакой Спаситель не смог усмирить ее. Господь спит, думается мне. Нет никого, кто спросил бы Его, есть ли Ему нужда, что они погибают. Ничто в мире не усмирит эту бурю. Нет никого, кто верит, что Спящему есть нужда в этом!

— Заканчивай! — кричит кто-то совсем рядом.

Винсент вскакивает и угрожающе оглядывается.

— Кто это был? — шепчу я Бэйквеллу.

Винсент снова оборачивается.

— Мы все плывем в лодке с крепко спящим Иисусом на борту, мы все. Может быть, вас утешит то, что я хочу сказать — в сердце Европы эта буря унесла с собой не тысячи жизней! Только в сражении при фламандском Ипре за пару сотен метров территории были перемолоты сотни тысяч человек. Нет! — ревет Гюнвальд, перегнувшись через кафедру. — Я не должен заканчивать. Я уже сделал это! И вы тоже!

— Подождите!

Тот же голос. Винсент тут же на ногах. Ничего не поделаешь. Китобои опять пророкотали: «Аминь».

Пастор Гюнвальд снова обращается к ним. Длиннобородые кивают после каждой фразы, а сидящие рядом с Шеклтоном Якобсен и прекрасная Стина опускают глаза.

Тем временем Имперская трансантарктическая экспедиция играет в «телефон». Холи шепчет мне в ухо: «Категорический приказ босса: никаких выкриков!» Я наклоняюсь в Бэйквеллу.

Гюнвальд снова перешел на английский и изложил то, о чем он только что горячо говорил своим соотечественникам: он советовал им вспомнить о короле Сверрире, который, как засвидетельствовал аббат Карл Йонссон, семьсот лет тому назад под ударами могущественных врагов вместе со своими сторонниками биркебейнерами[12] был вынужден отступить в Раумталь:

— Там король Сверрир выбрал пятерых проводников, которые лучше всех знали дорогу. И это было необходимо, потому что погода сделалась на редкость плохой. Так они лишились ста двадцати лошадей с золотыми седлами и уздечками, плащей, оружия и других ценностей. Восемь дней подряд они ели снег. Но накануне Дня Всех Святых снежная буря была такой силы, что один биркебейнер нашел свою смерть, когда ветер ударил его оземь с такой силой, что сломал ему хребет в трех местах. Лишь щиты остались у дружины короля Сверрира. Они накрылись ими и зарылись в снег. И только щиты биркебейнеров вернулись из Раумталя домой… Так записано в истории нашей страны, которая знает лед многие тысячи лет и знает, что такое смерть во льдах. Мы знали лед дольше, чем мы знаем Бога. Вопреки льду мы нашли путь к Богу. Аминь!

— И все!

Теперь вскочил Гринстрит:

— Кто это был? Немедленно встать!

Но никто не встает. Лайонел Гринстрит грозно возвышается между лавками в своей форме старшего помощника капитана, а наверху за кафедрой невозмутимо молчит пастор Гюнвальд.

Сапог, в которых ходят раздельщики туш, пролетев по воздуху, с грохотом падает между Миком и Маком.

— Мимо!

— Промазал! — успевает крикнуть Бэйквелл, прежде чем я толкаю его в бок локтем.

Кто-то кричит:

— Биркебейнер!

По-моему, это был Орд-Лис.

Шеклтон встает, делает Гринстриту знак сесть, идет по проходу назад и садится на первую свободную лавку позади меня.

Среди китобоев раздаются еще несколько насмешливых возгласов, потом опять становится тихо; слышен лишь свист ветра. До того как пастор возобновил проповедь, я быстро оглядываюсь: Шеклтон смотрит на меня, его глаза налились кровью, как будто в них отражаются борода и вихры рыжего пастора.

— Я говорю вам: не бросайте вызов ледяной буре Божьей! Не несите бурю безбожия в Божью бурю! Не несите войну во льды! Поверните вспять, если не хотите, чтобы с вами случилось то же, что с королем Сверриром! Поверните обратно и вспомните об уроках, что преподали вам льды. В течение всего лишь трех лет Господь забрал у вас вашего величайшего героя и ваш самый большой корабль. Подумайте о Скотте, замерзшем на Южном полюсе, и о «Титанике», который затонул в Северном море.

Пастор Гюнвальд скрестил руки, потом оперся ими на край кафедры и закрыл глаза. Кажется, будто он молится. Я-то, во всяком случае, молюсь, чтобы все это закончилось.

Но конца еще не видно.

Гюнвальд медленно поднимает на кафедрой Библию в зеленом кожаном переплете.

— Что же ожидает рыбаков из Капернаума на том берегу? Одержимый! Вышедший из гробов, что сказал Иисусу: «Легион имя мне, потому что нас много». И просили Его, чтобы не высылал их вон из страны той. Паслось же там при горе большое стадо свиней. И просили Его все бесы, говоря: пошли нас в свиней, чтобы нам войти в них. Иисус тотчас позволил им. И нечистые духи, выйдя, вошли в свиней; и устремилось стадо с крутизны в море[13].

Пастор Гюнвальд громко захлопывает Библию. В помещении ни звука. Гюнвальд тихо говорит:

— Отправляйтесь спокойно в пристанище веры в Иисуса Христа, потому что он покоряет бури и кладет конец безумству.

— Аминь! — грохочут китобои.

— Еще ни одна экспедиция, как бы хорошо ни была она снаряжена…

— Довольно уже! — кричит кто-то, Читхэм или даже Уайлд, крик раздается где-то спереди. И тут как прорвало. Бэйквелл пронзительно свистит, сунув два пальца в рот. А капитан Уорсли кричит в рупор:

— Когда же наконец будет музыка?

Гюнвальд еще говорит про знамя одержимости, которое Шеклтон не должен нести во льды, но его голос заглушают свист и топот. Половина китобоев встала и мрачно смотрит в нашу сторону. Но Якобсен и Ларсен лучше умеют держать своих людей под контролем. Встав в начале и конце спереди и сзади в проходе, Якобсен и Ларсон внимательно следят, чтобы никто из китобоев не полез в драку.

Проповедь закончена. Пастор вышел из-за кафедры с Библией в руках. Он бережно кладет ее на скамью в первом ряду, где сидел Шеклтон перед тем, как уйти в задние ряды. Когда шум утих и с нашей стороны и со стороны длиннобородых послышались первые смешки, я пошел искать его. Но Шеклтон уже ушел.

Истошные, достающие до самых печенок команды Гринстрита перекрывают оглушительный вой лебедки и громыхание ходового винта. Метр за метром втягиваются на борт зеленые цепи. Наконец с левого и правого бортов раздается двойной удар — это из воды показались оба чудовища и ударились о борта.

— Якори подняты! Очистить якори!

На палубе находятся все, кроме кочегаров и рулевого, когда мы под вой сирен на берегу и вырывающийся из семидесяти собачьих глоток лай в последний раз скользим мимо разделочной платформы и медленно выходим из Камберлендской бухты. Мы взяли курс на Южные Сандвичевы острова, за которыми начинается море Уэдделла. Сегодня пятое декабря, безоблачный день субантарктического лета, температура пять градусов выше нуля. Холнесс отдал мне сиреневый свитер, не очень тонкий, так что я одет достаточно тепло, но и не очень толстый, поэтому я смог надеть мамину куртку.

Небольшая группа викингов-китобоев появилась на причале и машет нам, сумасшедшим:

— Эй вы, биркебейнеры! Счастливо!

Мы проходим мимо скал Хобарт-Клиф и оказываемся в самой бухте. Я лишь разок спустился вниз, чтобы удостовериться, что Грин не разыскивает меня. С левого борта уже показался мыс Сафо-Пойнт, а утлегарь уже смотрит прямо в открытое море. Сторновэй, Хау, Бэйквелл и другие бегают по вантам, расправляют парусину, заставляя разглаженные паруса хлопать на ветру.

— Все наверх! — ревет Гринстрит, имея в виду своих людей.

— Все вниз! — пронзительно орет боцман. Он имеет в виду паруса. Потому что если Винсент обращается к матросам, звучит это так: «Маккарти, подними свою задницу на мачту! Бэйквелл, не ищи свои мозги, у тебя их все равно нет, освободи лучше тали! Блэкборо, вон с дороги, иди почитай».

Под всеми парусами мы идем, держась вплотную к изрезанной береговой линии покрытого снегом острова. Там, где волны прибоя не разбиваются с ужасным грохотом об утесы, лежат пустынные бухты, которым когда-то дал названия Кук. По их черному песку ползут глетчеры, от которых время от времени отрываются чудовищные глыбы льда, падают в воду и становятся айсбергами. Битый час я стою у релингов, дрожа от холода, несмотря на мой свитер, и не могу насмотреться на этот форпост цивилизации, край мира, куда меня забросила судьба. Каким он мне представляется? «Мысом разочарований» назвал Джеймс Кук южную оконечность Южной Георгии, когда понял, что перед ним — остров, а не овеянный легендами Южный континент, в поиске которого заключался смысл данного ему секретного приказа. Когда читаешь об огромных усилиях, которые предпринял старина Кук, чтобы стать первым человеком, пробившимся на самый южный край земного шара, понимаешь его разочарование. Там, где остров сливается с морем, он выглядит как бесплодная голая блеклая пустыня, настоящий конец света, каким его обычно представляют: он становится меньше и меньше, а воды кругом — все больше. И вскоре кругом нет ничего, кроме океана. Сам-то я, однако, не разочарован — возможно, из-за того, что целый месяц на Южной Георгии даже не думал, что попаду на неизведанную землю. Мне казалось, что мне дали возможность добраться до берега моей мечты. И это было превосходно. Но в отличие от Кука, я точно знал, что гигантский Южный континент существует на самом деле, что он — не мечта, а такая же реальность, как Южная Георгия.

Винсент был по-своему прав, когда отпускал в мой адрес свою мерзкую насмешку, потому что в мое свободное время — между трапезами — меня редко можно было видеть без книги. Ну а что я могу сделать, скажите, пожалуйста, если Шеклтон не позволяет мне сидеть на корточках и штопать старый вымпел, а требует, чтобы я читал книги с той же добросовестностью, с какой их разобрал?! Когда Шеклтон вернулся на корабль после прощания с Якобсенами, он молча ткнул Библию мне в грудь. И едва я успел поставить ее на место в его каюте, как он вошел, хлопнув дверью, и начал брюзжать. Он был в очень плохом настроении и снова назвал меня дураком.

— Возьмите себе книгу и прочитайте. Через три дня я вас спрошу.

— Да, сэр, охотно. Вы имеете в виду что-нибудь определенное?

Именно так. В конце концов, в следующие три дня мы пройдем по курсу, по которому плыл в январе 1775 года Кук на «Резолюшн».

Пока мы держим курс зюйд-ост на Южные Сандвичевы острова и нас постоянно сопровождают стайки птиц, напряжение Шеклтона и остальных участников экспедиции понемногу ослабевает. Разговоры в «Ритце» все реже крутятся вокруг намеков пастора Гюнвальда на кровопролитную войну, бушующую в Европе. Команда забывает и о разочаровании по поводу так и не пришедшего почтового парохода. С выходом в открытый океан интересы опять сосредоточились вокруг прогноза ледовой обстановки, но из-за того, что корабль оказался неожиданно хорошо сбалансирован и мы быстро идем по столь же неожиданно спокойным водам между пятьдесят пятым и пятьдесят шестым градусами южной широты без малейших намеков на льды, на «Эндьюранс» вернулось спокойствие, и каждый углубился в свою работу, как я — в изучение вахтенных журналов экспедиций Кука, которые он совершил с 1768-го по 1779 год. На полпути между мысом Разочарования и островом Завадовского, самым северным в архипелаге Южных Сандвичевых островов, пасмурным утром, когда горизонт едва угадывается в тумане, мы увидели, что в небе больше не видно птиц, сопровождавших нас от Южной Георгии и отдыхавших на реях «Эндьюранса». Исчезновение птиц было для нас знаком окончательного прощания с Южной Георгией. Я читаю слова Кука: «Земли, приговоренные природой к вечному холоду, на которые никогда не падают солнечные лучи и устрашающий и дикий вид которых я не могу описать словами; таковы земли, которые мы обнаружили. Как же тогда могут выглядеть земли, лежащие дальше к югу? Тому, кто обладает достаточной решимостью и упорством, чтобы узнать это, пройдя дальше на юг, чем удалось мне, я не стану завидовать, не стану оспаривать его заслуги первопроходца, но все же имею смелость сказать, что человечество не извлечет из этого никакой пользы». Мне становится совсем грустно, и слезы наворачиваются на глаза.

Полдня мы идем на юг с задросселированными машинами вдоль границы льдов. Она пролегает точно посередине пролива Форстера, поэтому при хорошей видимости кажется, что вершины на острове Южный Туле и на крошечном острове Кука, лежащих по ходу, находятся на том же расстоянии, что и горы на острове Бристоль, который мы оставили позади. Между скалистыми островами курсируют гигантские буревестники, но судно, пересекающее их маршрут, интереса у этих птиц почти не вызывает. Чего не скажешь о поморниках, которые обрели в выкидывающем через фальшборт кухонные отходы Грине собственного церемониймейстера — серо-голубые великаны проносятся над самой водной поверхностью, проскакивают сквозь такелаж и улетают прочь, не замечая нас, втягивающих головы в плечи. В некоторых местах море и край льда отсвечивают розовым — значит, там находится скопление криля. Эти скопления плывущих в одном направлении рачков могут весить сотни тысяч тонн. Они служат пищей гигантским буревестникам. Можно не сомневаться, говорит мне Боб Кларк своим противным голосом, что если сверху в скопление криля пикируют птицы, то снизу рачками с наслаждением лакомятся киты.

Во многих местах льды расступаются, образуя проходы, достаточно широкие, чтобы там смог пройти корабль, некоторые широки настолько, что судно может развернуться, если идти вперед будет нельзя. Но здесь граница льдов поворачивает на юг, а Шеклтон приказал не заходить во льды. Он и Уайлд попеременно находятся в «вороньем гнезде» и до самого наступления темноты, которая длится едва ли дольше часа, высматривают, не изменится ли направление дрейфа льдов. Но и в ночном полумраке, когда я каждые два часа просыпался и прислушивался, слышен ровный и спокойный шум машин. «Эндьюранс» идет тихим ходом, совсем как рыболовецкие суденышки, возвращающиеся по утрам в Ньюпорт, поднимаясь вверх по Северну.

Наутро все продолжалось в том же духе. Граница льдов поворачивает по широкой дуге на северо-запад. Мы идем вдоль нее до полудня, чтобы проверить, не меняет ли она направление еще раз, но затем Уорсли приказал повернуть назад, и мы принялись искать подходящий проход. Трещина, которую наконец обнаружил стоявший в «вороньем гнезде» Фрэнк Уайлд, в три раза шире нашей баркентины, а коль скоро она, насколько хватает глаз, сужается незначительно, мы предполагаем, что это проход между двумя целыми льдинами. Тянущееся на десятки километров гигантское ледяное поле, напоминающее белый лунный ландшафт, дрейфовало в течение долгих лет, а может быть, даже десятилетий, и когда-то разломилось вдоль этой линии, уходящей на юг. В тот момент, когда Сэр и шкипер дают команду старшему помощнику Гринстриту идти средним ходом, вся команда вплоть до кочегаров собралась на передней палубе. Все смотрят вперед на простирающийся за бушпритом сине-черный клин, который уходит вдаль по белой равнине, превращается в едва заметную нить и затем исчезает за горизонтом.

Только я оглядываюсь и смотрю через плечо Бэйквелла назад, за корму, на открытое и свободное ото льда море. Через минуту, за которую я успеваю добежать до кормы, воду уже не видно. Она исчезла, как изчезли шум ветра и грохот прибоя, бившегося о ледяную кромку. Кругом — только льды, и ничего кроме льдов. Я стою, вцепившись в релинг, и мне кажется, что я нахожусь не на корме нашего судна, а на границе вечности.

Его светло-голубые глаза, довольно близко посаженные, блестят, как только что отчеканенные монеты. Можно даже подумать, что он только что плакал. Во время редких бесед с Фрэнком Уайлдом я заметил, что он вдруг проникся ко мне доверием — он так радовался, когда мог дружески пообщаться с кем-нибудь наедине. Его роль рупора Шеклтона часто заставляла всех нас и его самого забывать, что на самом деле он — веселый и любезный человек. Может быть, поэтому Уайлд казался недовольным, когда обращался ко всему экипажу. Ему было бы гораздо приятнее и проще отдать несколько веселых приказов, а остальное выразить взглядом.

Почему до залива Вакселя нельзя добраться по льду ни на мотосанях, ни на собаках?

На этот вопрос взглядом не ответишь. Фрэнк Уайлд находится здесь, чтобы оценить состояние ледяной равнины между нами и материком, вовремя заметить скрытые под снегом смертельно опасные ловушки, когда мощный толчок сотрясает судно, закованное во льды уже четыре недели.

После глухого удара последовал устрашающий визг, затем еще один, резче и пронзительнее.

Моя первая мысль — «Эндьюранс» обстреливают, немецкий броненосец, который больше его раза в три, скрипя и завывая, прорывается сквозь льды, чтобы протаранить его.

— Все наверх! — заорали Шеклтон, Гринстрит и Винсент. Обед закончился. Никто не доел рулет из тюленьего мяса с картофелем, мы бросили вилки и выскочили на палубу.

Картина, которая нам открылась, радикально отличалась от той, что мы ожидали, и почти все, и я в том числе, закричали от радости. Прямо перед носом «Эндьюранса» разломилась льдина. Образовался проход, и лишь двести пятьдесят метров отделяли шхуну от свободной воды, по которой мы могли идти дальше на юг.

Никому не надо было говорить, что делать. Вооруженные лопатами, кирками и пилами, мы прыгаем через борт. Я бью по белому полю до тех пор, пока не немеет все тело, от пальцев ног до шеи. С трудом переводя дыхание, падаю на лед, и постепенно до меня доходит, почему наши начальники столь спокойны.

Я замечаю это краем глаза. Вода кажется густой, покрывается ледяной пленкой и на глазах замерзает. Да, похоже на то, что проход нам не сохранить. Холод быстрее нас.

А ведь осень еще не началась.

«Ты — очень важный день, двадцать пятое февраля девятьсот пятнадцатого года, — думаю я, лежа в снегу перед заиндевевшим кораблем. — Сегодня не стало не только воды, сегодня пришел конец всей экспедиции. Можешь гордиться этим».

Спустя неделю после того, как Сэр был вынужден объявить непреодолимой дрейфующую льдину между нами и медленно удаляющимся берегом, нам волей-неволей пришлось смириться с тем, что мы не сможем добраться до открытого моря своими силами. Мы крепко засели в мальстреме моря Уэдделла, который вращается по часовой стрелке в северном направлении и, как предсказывал капитан Якобсен, все, что он увлекает за собой, в том числе и нас, он тащит в противоположную сторону от залива Вакселя и от маршрута к Южному полюсу.

— Мы сидим плотно, как миндаль в шоколаде, — говорит за ужином Орд-Лис.

Хотя ни у кого нет настроения смеяться, Сэр поощряет эту попытку подбодрить всех, попросив Тетю Томас взять на себя снабжение мясом вместо присмотра за мотосанями.

— Спасибо, сэр, большая честь для меня, сэр, спасибо, спасибо, — последовал ответ. И все смеются.

«Эндьюранс» перестал быть судном, кроме того, нам предстоит пережить здесь осень и зиму, восемь месяцев темноты и холода, на этот период корабельные порядки официально отменяются. Из средства передвижения по воде мы превращаемся в плавучую научную станцию, самую южную на планете. Не только Орд-Лис — все мы получаем новые задачи. Мы будем нести в алфавитном порядке двенадцатичасовые ночные вахты, отвечая за безопасность корабля и поддержание жара в печах и ведя метеорологические наблюдения. Самая неблагодарная первая вахта выпадала Бэйквеллу. Преисполненные сочувствия к нему, все расползлись по койкам и закутывались в одеяла, а он остался торчать на ночном ветру на палубе. Никому не хочется оказаться на его месте, ну а я должен это сделать. Уже утром настанет очередь второго Б. Ох и почему моя фамилия не Якборо?

Когда в 1902 году судно «Антарктик» экспедиции Отто Норденшельда было раздавлено льдами, шведские геологи нашли убежище на самой северной точке Антарктического полуострова — крошечном островке Паулет. Шведы построили хижину, которая, должно быть, цела до сих пор, и долгие месяцы терпеливо ждали на голых скалах, пока их спасут. Однажды во время охоты на тюленей они нашли в скалах топ гафеля, на котором висели клочья британского флага. Это была верхушка мачты «Лайвли" — траулера из экспедиции Джона Биско, затонувшего семьюдесятью годами раньше в проливе Дрейка. Дрейфовое течение моря Уэдделла унесло гафель за пять тысяч километров, и никто не сможет сказать, сколько кругов он при этом проделал.

Капитан Скотт тоже сделал такую же якобы случайную находку. Устраивая склад для похода к Южному полюсу на бескрайней снежной равнине, его люди наткнулись на трехметровой глубине на металлический предмет и вскоре откопали сани. Это были такие же моторные сани, какие я видел на рисунке Джорджа Марстона в книге Шеклтона. Со времени его эспедиции на «Нимроде» сани пролежали четыре года подо льдом на шельфе Росса. Они и сейчас там. До Шеклтона Скотту не было никакого дела, поэтому он приказал их снова закопать в снег.

При упоминании о мотосанях Орд-Лис не может отказать себе в удовольствии и рассказывает, что, по его мнению, никто не привозил в Антарктику более нелепых вещей и не оставлял их там, чем Скотт. За исключением его самого, разумеется! И усмехается. Между нами стоит велосипед, который он только что вывел. В ярком свете отражающегося от снега солнца я вижу, что от черного лака остались лишь крапинки. Первый антарктический велосипед затянут темно-коричневой коркой ржавчины.

— В хижине Росса, например, стоит пианино, — говорит он и проверяет спицы. Несмотря на долгое пребывание драндулета в кладовой для якоря, они кажутся целыми. — На нем никто никогда не играл, так как ни Скотт, ни другие из его команды не умели играть на пианино. — Тетя Томас наклоняет свою лошадиную голову и скалит зубы. — Зачем он его приволок, как ты думаешь?

Откуда мне знать? Может быть, чтобы учиться играть на пианино.

— Подержи-ка руль. — Он наклоняется и ищет вентиль.

— Думаю, это шины из превосходной резины, — говорю я.

— Хм. — Он выпрямляется. — Верно.

Он одного роста с Крином и почти такой же широкий. Мне кажется, что он сам не доверяет своим мускулам и костям и ходит как на ходулях. Он с некоторым трудом садится на велосипед. Любому другому человеку его габаритов было бы понятно, что этот велосипед слишком стар и мал для него и что ездить на нем по льду, во-первых, рискованно, а во-вторых, смешно. Но не Орд-Лису. То, что никому другому не пришло бы в голову, у него пробуждает азарт.

— Отлично. Можешь отпускать. — Он надевает солнцезащитные очки. — Поглядим, как эти штуки крутятся.

С этими словами он жмет на педали. Заднее колесо проворачивается, он нажимает сильнее и трогается с места. В костюме из барберри[14], высоких сапогах и темных очках Орд-Лис похож на авиамеханика, который несется по заснеженному аэродрому. Те двое, что с трудом ступали по глубокому снегу и повстречавшихся ему на дороге к пилону, аплодируют, когда он проезжает мимо.

Меня зовет мой господин и повелитель, поэтому я возвращаюсь на переднюю палубу, где Грин как раз занят тем, что запихивает в холодный ящик разрезанные на полоски скудные остатки мяса последнего тюленя, оставшееся с вчерашнего дня.

— Еще льда, — коротко говорит он. Это значит, что я должен пойти и отколоть еще кусок льда для охлаждения мяса. При двадцатиградусном морозе Грин говорит так, будто только что вышел от зубного врача, а его лицо бело, как тюленье мясо. Ну, снова вниз, на лед, посмотрим, как там Орд-Лис на своем велосипеде.

Как раз в воскресенье, когда с неба сыпались крупные хлопья снега, мы в последний раз видим солнце. Некоторое время надо льдом висит густой полумрак, в котором на фоне горизонта можно различить застывший силуэт корабля. Но оценить расстояние сейчас почти невозможно, и даже лед перед лыжами видишь настолько расплывчато, что прогулка вокруг вышек становится опасной. Боб Кларк пробурил перед носом баркентины дыру во льду и с помощью укосины, закрепленной на утлегаре, вытягивает наверх всевозможных морских животных. Он уже несколько раз падал в ямы и спотыкался о гряду торосов — думал, что они находятся на расстоянии в несколько метров. Но это не уменьшало его страсти к собирательству. В десятках горшочков из-под меда, стоящих вдоль плинтуса в «Ритце» и испускающих при свете заправленных ворванью ламп синее и зеленое свечение, плавают странные зверюшки и растения, организмы, на которые никогда не падал свет и которые всегда жили в полной темноте. И мы жили бы сейчас в такой же темноте, не научись наши далекие предки извлекать огонь.

Мы не оплакиваем уходящее солнце. Оно придет снова всего лишь через полгода, но это не имеет никакого значения. Ведь это нельзя изменить. Макниш говорит, что в случае необходимости он готов построить солнце из дерева, а для Альфа Читхэма пришло время выдать свою ежемесячную шутку: в тот самый момент, когда лед поглощает последние следы солнечного света, Читхэм заказывает Макнишу купальные трусы из каштана.

Среди тех, кто как-то вечером собрался в «Ритце», не только я заметил, что с тех пор, как судно было подготовлено к зимовке точно к началу полярной ночи, Шеклтон больше не выглядит таким грустным и угрюмым. А его хорошее настроение улучшило настроение всех остальных. Он сам знает лучше всех, что является образцом для всех нас. Но его никто не упрекнет, если он когда-нибудь проявит слабость. Привычные вспышки гнева лишь доказывают, что он близко к сердцу принимает наше положение, а не погружается в уныние и горечь, к чему имеет склонность и для чего у него есть множество причин.

Том Крин никогда не подвергает сомнению принятые Шеклтоном решения. Том сидит лишь на два места дальше от меня. Я никогда не решился бы ему возразить, потому что его профиль, который я вижу перед собой, много лет висел в рамке на стене в комнате моего брата. Но все же у меня другое мнение. Я думаю, что способность Шеклтона поддерживать в нас интерес к нашему делу на самом деле основывается на глубоком сомнении. И когда он уверяет всех, будто не может отказаться от задуманного плана и от достижения намеченной цели, это не соответствует действительности.

Я думаю, что у него нет ни твердого плана, ни определенной цели. Шеклтон сомневается. Он сомневался с самого начала и сомневается сейчас, когда уже близок к цели. Крин, Читхэм, все приближенные к нему думают об открытиях, преодолении трудностей, о триумфе. Шеклтон думает о счастье. Это он искатель приключений, а не я. Для него желанны и приятны короткая, но ожесточенная борьба с самим собой, и даже печаль и скорбь. Большие неприятности, избежать которых Уайлд старается с энергией человека, одержимого идеей порядка, и пускает для этого в ход все возможные средства, лишь подстегивают сэра Эрнеста, придают ему уверенность в том, что он должен разделить их с нами, которые могут этому лишь поражаться, к его полному удовлетворению. Как только все это заканчивается, сомнения возвращаются снова.

После обычного тоста за женщин, любимых и всех тех, с кем мы можем никогда не встретиться, который произносит Уорсли, Сэр берет слово и несколькими фразами ставит нас в неловкое положение. Он без обиняков просит прощения за провал экспедиции. Он даже допускает, что совершил ошибку, приняв решение идти дальше на юг вместо того, чтобы по достижении Берега Кэрда лечь в дрейф и высадиться там.

— Я надеялся, что будет еще лучше. Что за глупое решение! Я бы хотел сегодня услышать тосты за шкипера и за вас, Фрэнк, Том, Альфред!

Он твердо смотрит в глаза каждому из этих четверых, и я могу себе представить, что значит для него говорить все это в том же самом помещении, где ровно пять месяцев назад проходило совещание, на котором он противопоставил себя этой четверке.

— Меня бросает то в жар, то в холод, когда я думаю, что мы могли бы сидеть в нашей палатке, ученые занимались бы своими исследованиями, а остальные готовились бы к походу. Я не могу себе даже представить, какие трудности выдержали Макинтош и его люди в море Росса, чтобы подготовить для нас склады с припасами, которыми, возможно, мы никогда не воспользуемся. Я не могу переоценить всю работу, которую вы проделали. Можете быть уверены в том, что я сделаю все возможное, чтобы всех вас вернуть к вашим женам и детям живыми и здоровыми. Или к вашим любовницам. — Смех. — Благодарю вас. Несмотря на обидную ошибку, мне очень приятно находиться здесь с вами. Я хочу видеть всех вас.

— За Сэра! — кричит верный Альф Читхэм и поднимает свой стакан. — За сэра Эрнеста, — тихо повторяет он, и у меня ком подступает к горлу и слезы наворачиваются на глаза.

Шеклтон встает. Тех, кто хочет встать, подражая ему, он просит сидеть и стоит один. Ретроспективная часть его выступления остается позади, теперь он смотрит вперед. Я откидываюсь назад. Может быть, еще стаканчик портвейна?..

Но то, что он говорит, поражает меня до глубины души, обрушивается на меня как топор Грина на лед, и от моего спокойствия и хладнокровия не остается и следа. Он хочет, чтобы я тоже встал.

И когда я встаю и нерешительно обвожу глазами собравшихся за столом и улыбающихся мне, он велит, чтобы я рассказал что-нибудь о полярной ночи. Здесь и сейчас. Он садится. У меня становится черно перед глазами.

— Сэр, полярная ночь, я ничего не знаю о полярной ночи, я еще никогда не испытывал, что это такое… — лепечу я. — А та, что сейчас начинается, кажется мне… мне слишком короткой, чтобы я… что-нибудь… действительно важное для всех… значительное…

— Браво, — говорит Мик. — Великолепно. Отличное начало.

Все хохочут.

— Успокойтесь, джентльмены, прошу вас. — Шеклтон улыбается, но без ехидства. Он воспринимает это серьезно. — Спокойно, Мерс. Никто здесь не хочет вас выставлять на посмешище. Я просто подумал, что вы расскажете нам, что вы прочитали о полярной ночи. Ведь важно, чтобы кто-то из нас читал книги и рассказывал другим, что там написано… Но вы не обязаны это делать, если вы сами этого не хотите.

Конечно, я не обязан, это я и сам знаю. Я говорю, что хочу сесть. И сажусь.

— Ну ладно.

Шеклтон кивает остриженной наголо головой. Он представлял себе это по-другому. Он скрещивает руки на груди. Воцаряется неловкое молчание.

Я знаю, что я мог бы это сделать. И спрашиваю себя, почему не делаю. И слышу, что уже говорю. И все остальные молчат.

— В полярную ночь мне в первую очередь приходит в голову слово, которому научил меня Хёрли. Это слово из языка эскимосов, и я не знаю, верно ли я его выговариваю: Perler-orneq. — Я смотрю на Хёрли, Принц кивает. — Оно выражает печаль долгой полярной ночи и означает не что иное, как «ощущать важность жизни». Да, точно, недавно я прочитал два доклада членов экспедиции на «Бельгике», которые зимовали здесь шестнадцать лет тому назад. Я действительно не могу рассказать много. Это слово довольно точно описывает то, что я прочитал. Эти люди были первыми, пережившими зиму во льдах, и один из них, Фредерик Кук, написал в своем дневнике о черном занавесе, который опускается между одиночеством во льдах и остальным миром, и о том, как быстро он накрывает душу. Становится жутко, как в романе про вампиров, когда он, к примеру, пишет, что полярная ночь с каждой неделей высасывает все больше цвета из крови. И еще он, то есть Фредерик Кук, где-то написал, что не смог бы представить ничего более вызывающего уныние и уничтожающего для своих товарищей и для себя самого. Ну как? Достаточно?

— А у тебя нет ничего про красоты полярной ночи? — крикнул кто-то. — О девушках?

— Боже мой, кончай! — Нижняя челюсть Сторновэя почти касается груди. — У меня же сразу встает.

— А вот этим мы рисковать не намерены, мистер Маклеод, — говорит Шеклтон. — Продолжайте, Мерс. Возможно, в конце вы дойдете и до заманчивых сторон.

— Да, ну хорошо. Другая книга из вашей библиотеки, сэр, о плавании на «Бельгике» в море Уэдделла, написана неким Т.Х. Боэмом и называется «Пока не пришли герои»… честно, капитан, она называется именно так! То, что я там прочитал, не имеет ничего общего с романтикой в духе Дракулы. После трех недель жизни в темноте экипаж впал в депрессию и меланхолию. Люди не могли ни на чем сосредоточиться, и даже еда превратилась в мучение.

— Почему? На борту был Грин?

— Иди к черту!

— Тихо! Заткнитесь!

— Чтобы побороть признаки сумасшествия, которые они замечали друг у друга, они начали бегать по кругу вокруг корабля. Они называли это «прогулкой умалишенных». Один человек умер от сердечного страха, другого истерические припадки привели к глухоте и немоте, третий забился в крошечную нишу, потому что думал, что остальные посягают на его жизнь. На борту были люди семи национальностей. Боэм пишет, что это был кошмар на семи языках. В конце концов каждый сделал себе логово в каком-нибудь закутке судна, где ел и лежал в полузабытьи. Никто ни с кем не разговаривал, они перестали быть командой.

Тут Маклеод снова вспомнил о девушках, а Шеклтон не стал его останавливать. Маклеод желал знать, бывали ли они когда-нибудь во льдах, когда, сколько их было и, прежде всего, сколько им было лет.

Я объяснил, что ни в одной книге мне не попадалось ничего о женщинах в этих краях. Но Сторновэй не был бы Сторновэем, если бы не смешивал потеху с серьезными вещами. Сначала он притворился разочарованным, потом вдруг сердито и обиженно сказал:

— Ну тогда вынь рыбку и прочти записку твоей…

— Заткнись, Маклеод, — говорит через стол Бэйквелл.

Тут же вылезает Винсент:

— Тише, тише, мистер Янки Дудл.

Настроение в «Ритце» сразу испортилось. Я не думаю, что это входило в намерения Шеклтона. Он не комментирует мои слова, хочет, чтобы они подействовали на людей, и лишь когда компания постепенно начинает распадаться, Шеклтон отводит меня в сторону и извиняется за выходку Маклеода.

— Все в порядке, сэр.

Он очень серьезен и говорит почти шепотом:

— Мерс, вы знаете, может случиться так, что мы потеряем корабль. Тогда мы не возьмем с собой ни одной книги. В этом случае вы и я будем единственными, кто их прочитал.

— Да, сэр.

— Когда вы прочитаете их все?

На этот вопрос я ответить не мог. Есть книги, которые мне следовало бы прочитать еще раз, а есть и такие, которые я засунул бы подальше, потому что знаю, как мрачно они заканчиваются. Между прочим, на «Эндьюрансе» достаточно людей, с которыми я бы сделал то же самое.

— Исходите из того, что у вас есть еще полгода, — говорит он.

Его взгляд дает мне понять, что он, кажется, в этом не сомневается. Я иду вместе с ним на палубу. В небе стоит полярное сияние, свет двух штормовых фонарей освещает полукруг расположенных по левому борту собачьих иглу. Там возятся Маклин и Хёрли — они кормят собак на ночь.

— Вы знаете, кто был этот человек в нише, — говорит Шеклтон, когда мы идем по палубе, — тот, который боялся, что остальные члены экспедиции на «Бельгике» хотят его убить?

— Да, сэр, это был Амундсен, сэр.

— Очень разумно, что вы не упомянули об этом. Спокойной ночи!

Этой ночью Шеклтон не сразу отошел ко сну. В переделанной в четырехместную каюту кают-компании, которую квартирующие там Уайлд, Крин, Марстон и Уорсли окрестили «конюшня», пьяный до бесчувствия Гринстрит демонстрировал свои вокальные способности, для упрощения в одиночку исполняя дуэт с участием лорда Эффингема (с бородкой) и мистера Чаркота (с бородкой и при монокле). В качестве зрителей присутствовала группа пестро одетых забияк. Хуссей нарисовал себе сливовым пюре фонарь под глазом. Он таскал по кругу противного хнычущего маленького мальчика, очень похожего на Фрэнка Уайлда. Впрочем, это и был Фрэнк Уайлд. По кругу ходит бутылка солодового виски. Когда она пустеет и вылетает через открытый иллюминатор на лед, большинство решает переместиться в каюту сэра Эрнеста, где предполагается наличие запасов спиртного. Шеклтону поют серенаду, которую он встречает аплодисментами, но не выражает готовности выдать выпивку. Вместо этого он предлагает шоколад и выгоняет нас с угрозами рассказать наизусть сонет.

При температурах ниже минус тридцати — сорока градусов происходят невообразимые вещи. Как-то я вылил на улицу стакан кипятка, и он замерз, не долетев до палубы. Если слишком долго держать глаза зажмуренными, веки смерзаются, и в первый момент от этого всегда испытываешь ужасный шок. После долгого пребывания на улице мы жмемся к печке, как кошки. Если после этого лизнуть одежду, которую ты снял, и прижать ее этим местом к стене каюты, то куртка или пуловер чудесным образом остаются висеть на стене. Просто не верится, что при таком холоде не важно, какова температура воздуха — минус двадцать или минус тридцать семь. Здесь разница как между поздней весной и серединой лета — все зависит от ощущений. Ведь здесь нет времен года.

В конце мая и середине июня, между сто двадцать пятым и сто сорок пятым днем нашего заточения во льдах, мы устроили соревнования, в которых, несмотря на страшный холод, принимает участие вся команда. Целый день у относительно безветренного правого борта мы расчищаем поле и направляем на него шесть имеющихся на палубе штормовых фонарей.

Наконец утром раздается свисток Сэра, который не разрешает называть себя судьей, и начинается девяностоминутная игра: «Ваксель Бэй Уондерерс» в белых фуфайках, натянутых прямо на белые комбинезоны, сражаются против «Уэдделл Си Юнайтед», которые считаются безоговорочными фаворитами — у них на одни защитные очки больше.

Мало-помалу мне становится понятно, как и почему от членов команды «Бельгики» остались, так сказать, одни тени. Вероятно, причиной стала цинга, из-за которой они поверили в то, что являются вампирами и смогут выжить только в том случае, если доконают друг друга. А что же стало причиной цинги? На борту было достаточно свежих продуктов, которые могли предотвратить вспышку этой болезни. Команду «Бельгики» это не заботило. Овощи сгнили в бочках. Вместо того чтобы охотиться и подкрепляться свежим мясом, его держали в кладовых, где оно вымерзало.

Когда живешь в условиях долгой полярной ночи, то с тобой происходят всевозможные странности. Я убежден в том, что не что иное, как бессонница стала причиной того, что Амундсен и остальные участники экспедиции полностью обессилели. Я собственными глазами вижу, как полярная ночь постепенно превращает нас в привидения. Бледные, замерзшие, угрюмые типы — так выглядит большинство из нас, и если бы не наши одинаковые бороды, нас можно было бы легко принять за отколовшихся от своего племени кровососов, когда мы лежим, вытянувшись как палки, с открытыми глазами на своих койках. Хорошо хоть, что Хёрли прочитал где-то, что, во-первых, у вампиров не растет борода и, во-вторых, они боятся света, потому что свет сжигает их дотла. Так что мы — не вампиры, потому что ждем с нетерпением возвращения светлых дней. Однако уже несколько недель мы не можем сомкнуть глаз.

Прежде всего, сейчас слишком холодно. Последние дни перед появлением солнца почти все мы волей-неволей проводим, не поднимаясь на палубу. В конце июня начинается ужасный ураган, который никак не прекращается, и под его завывание мороз достигает пятидесяти семи градусов. Лишь семь человек, в чьи обязанности входит кормежка собак, время от времени покидают судно. Шеклтон настаивает, чтобы они привязывались веревками, ведь иначе их может унести, они ползают к собачьим иглу вчетвером. Снег, который гоняет ураган, похож на сухую пыль, — он проникает сквозь все слои одежды и обжигает кожу подобно кипятку. Грудная клетка Крина красная как омар, когда он рассказывает, что на наветренной стороне баркентины образовались гигантские сугробы. На подветренной стороне, напротив, ветер полностью унес снег, обнажив лед. Марстон рассказывает, что, насколько он смог разглядеть в свете штормового фонаря, все вокруг напоминает замерзшее море из темно-зеленого стекла. Собранный Джимми Джеймсом прибор для измерения скорости ветра, похожий на крошечный зонт и укрепленный на крыше мостика, однажды утром показал скорость ветра триста двадцать километров в час, после чего его сорвало, и он исчез в завывающей темноте.

Запасы ворвани и жира постепенно заканчиваются, поэтому Уорсли распоряжается снизить до минимума использование их в печках для отопления кают. Так что по меньшей мере двадцать человек сидят друг на друге в натопленном сверх всякой меры «Ритце» и убивают время до тех пор, пока не придет время идти дрожать, другими словами — заползать в койку. Когда мы идем спать, то не снимаем ничего. Напротив, мы надеваем все, что у нас есть — пуловеры, куртки, пальто, шапки, сапоги, и кутаемся в шарфы. И минимум один раз за ночь, дрожа, несмотря на три слоя одежды, идем на негнущихся ногах к печке в «Ритц», где на колени прыгает кошка, и получаем награду, полагающуюся каждому привидению: каждому ночному посетителю вахтенный должен выдавать стакан горячего чая и печенье.

К тому же в одну из таких ночей мой сон прервался сухим кашлем. Чтобы не докучать Бэйквеллу и Холнессу, я, хрипя и скрипя, сел, встал на ноги и, шаркая, целую вечность ковылял по коридору.

«Что это здесь за дым?» — думаю я и лишь потом понимаю, что это то, что я накашлял.

Я сам отстоял уже шесть вахт. Сейчас очередь буквы Р, поэтому вахту несет Рикенсон. Его друг и напарник Керр, сидя у печки, составляет ему компанию. Вахта механиков. Оба пьют чай, по-братски делятся с Миссис Чиппи, которая с мурлыканьем переходит от одного к другому. Выпито уже по пять стаканов чаю, до конца вахты еще час. А снаружи завывает ураган. Пока я постепенно «оттаиваю», мы прислушиваемся к двум его голосам. Снежная буря бушует вокруг шхуны уже несколько недель, но бьет ли она по корпусу или завывает в высоко в вантах, она звучит всегда одинаково, то немного ниже тоном, то выше, ниже и снова выше. Иногда я ее даже жалею, потому что нельзя быть в этом мире такой одинокой и бездушной, даже буре, которая, кажется, прилетела прямо со звезд.

Тем временем кашель мой приутих. Я прихлебываю чай, заваренный мне Рикенсоном, и макаю в него выданный бисквит.

От тепла и восхитительного вкуса печенья мне становится хорошо. Так хорошо, что мой наряд подсказывает Рикенсону и Керру новую тему для обсуждения: стирка. Стирка на пятидесятиградусном морозе — возможно ли такое?

Пока Керр тратит время на бесполезные раздумья о том, как высушить выстиранную одежду, прежде чем она превратится в замерзшую доску, Рикенсон высказывается в пользу сухой стирки:

— Раз в две недели выворачиваешь шмотки наизнанку, и готово.

Керр непонимающе смотрит на него. То, что предлагает Рикенсон, серьезно он говорит или шутит, кажется Керру надругательством над профессиональной этикой механика. Избавляться от пятен масла и смазки является для него такой же частью профессии, как проверка клапана или шатуна. Но ведь Рикенсон тоже механик, и к тому же отличный. Керр устало размышляет над словами своего друга, не понимая, серьезно ли говорит тот или хочет его разыграть.

— Ты свихнулся, — говорит он на всякий случай весело.

Рикенсон:

— Не-е, ничуть. Но я-то говорю о последнем шаге, после того как вся грязь уже на меху, тогда уже ничего нельзя изменить.

— Понятно. Но ведь у нас пока еще полно одежды, запасы большие.

— Будем надеяться.

Рикенсон глотнул чаю. Поглаживая кошку, он задерживает на мне взгляд, и до меня доходит, что он вовсе не шутит. Он знает это на собственном опыте. Вдруг корпус баркентины вздрагивает. Это по ней ударил очередной порыв ураганного ветра. После этого шквал ослаб и умчался дальше.

Снаружи опять послышалось протяжное завывание, и Рикенсон сказал:

— Ты сам должен решить, как это делать. Я, например, грязные вещи снимаю и прячу и ношу другие до тех пор, пока они не станут еще грязнее, тогда первые выглядят совсем чистыми, и я снова с удовольствием их надеваю.

Так это совет или признание? Мы с Керром не понимаем. Керр грызет ноготь на большом пальце и дает возможность высказаться мне, и поскольку я молчу, спрашивает:

— Хмм. Ну и что ты думаешь, Мерс?

Сложная ситуация. Все равно, что бы я ни сказал, они подумают, что я сам так отношусь к смене одежды. То, что у нас нет для этого никакой возможности, всем троим ясно. Как ясно и то, что этот разговор выведет к определенной теме. Так что хватит об этом! Керр и Рикенсон смотрят на меня.

Я признаю, что Рикенсон очень изобретателен, и они оба кивают. Я говорю, что пальто, штаны, куртки и даже носки не представляют в этом смысле никакой проблемы. Опять кивают.

— Вот где действительно я вижу проблему, и ее надо как-то решать, в общем, поправьте меня, если я не прав, но это нижнее белье.

Керр:

— Совершенно верно.

И Рикенсон:

— Хорошо. Поговорим об этом.

И я… кашляю, потому что ночь все равно пропала.

— Отлично. Кто начинает?

Не успели мы пережить холода, как началось торошение льдов, которое не давало заснуть почти всем. С окончанием урагана в начале августа температура стала по-весеннему теплой минус двадцать градусов. Те, кто еще сохранил силы, без шапок, с лицами, защищенными лишь бородами и отросшими длинными шевелюрами, целую неделю счищают с палуб снег. Его так много, что лишь через пару дней стало казаться, что его уже меньше. Когда наконец снова показались мостик и собачьи клетки, освобожденная от многотонного груза шхуна поднялась над льдом на целый метр.

В небе мерцает бледно-зеленая пелена. Она уходит вдаль до самого горизонта, пульсирует, время от времени набухает и тает в темноте. Сверкающие зеленоватые лучи тянутся от звезды к звезде, и над верхушками мачт, так низко, что кажется, до них можно дотронуться, мерцают темно-красные огни, от которых иногда тянутся языки в безоблачное небо. По лицу Бэйквелла скользнул оранжевый отсвет: небо на востоке приобрело апельсиновый цвет. Мы оборачиваемся и видим над краем льда на западе не одно солнце, а целых три — одно настоящее и два ложных — оптический обман.

Даже присущее Бэйквеллу искусство витиеватой ругани сейчас пропало всуе. Он втянул щеки и вытаращил глаза. Кожа вокруг них стала сухой и натянулась. Он не смог подавить зевоту, но был действительно потрясен.

— Черт подери! — произнес он и не добавил ничего покрепче.

Все это было невообразимо красиво, в то же время этих нескольких часов господства призрачного света от невидимого солнца было достаточно, чтобы увидеть и понять, в какое тяжелое положение мы попали из-за снежного урагана. Прежде лед представлял собой сплошную твердую массу. Сейчас судно окружают бесчисленные хаотичные торосы, образованные гигантскими усилиями ветра и морского течения, сдвигавшими толстенные льдины. Польщенный тем, что его область знаний вышла на первый план, Хуссей заявил, что для корабля никакой опасности пока нет, потому что он находится в центре толстой и крепкой льдины. Но как долго это продлится, маленькому Узберду неизвестно. Он пожимает плечами и берет свое банджо. И сквозь убаюкивающую и ласкающую слух мелодию мы слышим, как кругом все трещит и грохочет.

Чем светлее становится день, тем отчетливее видны масштабы разрушений, которые наделали пришедшие в движение льды. Тропинки вокруг вышек более не существует. По левому борту на ее месте громоздятся отроги ледяной горы, по правому борту, там, где она упиралась в футбольное поле, появился местами сероватый, местами белый пролив, в зависимости от того, где он уже замерз. Черный флажок из тряпья, валявшегося в шкафу, в котором я прятался, раньше торчавший на верхушке ледяного конуса и указывавший дорогу к судну во время метели, теперь валяется переломанный в нескольких сотнях метров на торосе, куда его отнесли отливающие зеленым и синим цветом льдины.

По ночам, которые еще длятся по шестнадцать беспросветно темных часов, мы слышим, как льдины со стонами и скрипом пробивают себе путь через старый лед. Иногда они начинают выть громче, чем собаки, которые все еще сидят в своих иглу, но уже чувствуют, что их скоро вернут на борт. Потом вдруг воцаряется мертвая тишина. И длится до тех пор, пока в полусон не врывается грохот от образования новой трещины и приятную тишину каюты не нарушает оглушительный шум.

Бэйквелл вскакивает и кричит:

— Что это? Черт!

И пока мы вслушиваемся в темноту, я слышу, как стучат зубы Холи.

Бывают ночи, наполненные оглушительным стуком колес бесконечного поезда с пищащими осями, с одновременным ревом корабельного гудка и грохотом близкого прибоя. Однажды мне показалось, что где-то недалеко на льдине кричит какая-то старуха и все время слышится глухая барабанная дробь, — там, где вообще ничего не может быть — с другой стороны дощатой переборки, глубоко во льдах, рядом с моим ухом.

Как-то долгожданной ночью, когда можно было лежать на койке уже без меховых рукавиц, при свете свечи я перелистываю шеклтоновский экземпляр отчета об экспедиции «Бельгики» и перечитываю, что написал Амундсен о зимовке: «Парализованный ужасом, я отыскал в самом носу закуток и забаррикадировал его вонючими мешками с картофелем. Это не помогло. Я сбежал от остальных, но шум, звуки ударов, мой ужас и безмерная усталость остались. Они составили мне компанию в моей дыре».

Вот оно: безмерная усталость. Когда я прочитал это место впервые, то предположил, что звуки и удары, пугавшие Амундсена, были шумом драк. Сейчас я знаю, на самом деле это было торошение льдов, которое донимало его в его закуте и внушало ужас, из-за которого он не мог спать.

Взволнованный этим открытием, я беру книгу и свечку и выползаю наружу. В проходе еще можно услышать отдаленный треск льда, лишь в «Ритце» его обычно заглушают бормотание вахтенного и его посетителя и потрескивание печки.

Но бедняга, который сидит там на корточках, один. Только я собрался сказать то, что говорят все привидения: «Ну, что поделываешь? Чайку, нет?» — как вижу, насколько продвинулся список вахтенных. Скоро моя очередь. Проклятие!

Впервые дни октября стрелка наших антарктических часов в «Ритце» миновала девятичасовую отметку. Снаружи, на льду, мы видим все более отчетливые признаки весны: сначала ежедневные пробы воды, которые берет Бобби Кларк, показывают увеличение количества планктона, затем Уорди замечает первого одинокого королевского пингвина. Он выманивает любопытную птицу из небольшой полыньи, где она спокойно плещется, на нашу льдину и убивает ее ножом. Точно так же пару дней спустя Уайлд убивает первого тюленя-крабоеда, который осмелился подплыть слишком близко, чтобы отведать отходов из камбуза. Животные вернулись. Полгода провели они на Южных Оркнейских островах, на Южной Георгии или в Патагонии. Пока мы описывали круги во льдах, играли в театр и отстреливали наших собак.

Подавленность, не отпускавшая всех нас со времени июльского урагана, прошла с появлением первых признаков тепла и весны. Мы подняли на борт собак, в живых их осталось всего двадцать девять, при этом минимум десяток из них исхудали до костей. И как-то ранним утром, когда корабль внезапно без нашей помощи освободился из льда и оказался в центре окруженного льдинами озера, нам не удалось запустить двигатели, потому что из-за попавшего внутрь льда лопнули водоводы. Часы ушли на то, чтобы поднять замерзшие паруса. Мы прошли всего сотню метров, когда едва заметные волны превратились в ледяную кашу и снова заперли нас.

Торошение не прекращается, наоборот, из-за появления свободной ото льда воды места для дрейфа льдин стало больше, поэтому оно лишь усиливается. Сэр, шкипер и наши бывалые покорители льдов твердо убеждены в том, что мы выкарабкаемся, несмотря ни на что, и не упускают случая подбодрить тех, кто не верит в успех. Но самые упрямые среди нас, те, которые имеют свою голову на плечах — веселый Хуссей, стойкий и упорный Бэйквелл, Тетя Томас, Марстон, — лишь качают головой на вопрос о шансах корабля; они дремлют целыми днями, зевают во время вахт и колеблются между безразличием и желанием сдаться. Горько, но похоже, что если все окружающие рисуют всякие ужасы, почти невозможно заставить себя поверить в перемены к лучшему.

Что делать с надеждой, если никто не хотел даже слушать об этом? Я никогда не сомневался в том, что «Эндьюранс» выскользнет из льдов целым и невредимым, а теперь — нет, потому что той ночью в «Ритце» Винсент поведал мне, сколько шансов он дает нашему кораблю, — нисколько! С Бэйквеллом, Холнессом или Хау, с друзьями-товарищами я отмахнулся бы от таких речей как пессимистических. А с Винсентом я мог быть уверен в том, что он знает, когда враг сильнее.

Так что давай, ребята, давай! Нельзя оставлять надежду!

Десятого октября, на двести пятьдесят девятый день нашего заточения во льдах, корабль сотрясают два удара и показывают, что нам предстоит. Первый удар — это первое сжатие, которое пришлось непосредственно на корпус. Льдин, способных смягчить удар, нет, и в течение нескольких секунд лед поднимает в воздух нос корабля и одновременно с треском сжимает осевший на корму корпус. Слышно, как под палубой скрипят стойки и шпангоут, после чего ломаются с громкими и резкими хлопками. На мостике собралась небольшая группа людей, чтобы защитить Шеклтона или искать у него защиты. Я вцепился в руль и смотрю, как гнется фок-мачта, сгибаясь, будто деревце на ветру. Гринстрит в остатках своей формы первого помощника стоит совсем рядом. Он схватился за шпиль и не может отвести глаз от разыгрывающегося спектакля, пока Том Крин не спрыгивает к нему и не оттаскивает в сторону.

Но мачта не сломалась. Давление ослабевает, и «Эндьюранс» замирает с носом, задравшимся выше изрезанной и неровной линии горизонта, и кормой, вдавленной глубоко в лед. С наступлением темноты мирно пошел снег.

Второй удар за этот день едва ли слабее первого. Но лед здесь ни при чем. В нем виноваты мы сами. Вооружившись оставшимися лампами, мы рассыпались по судну, чтобы оценить ущерб. Мы с Грином разбираемся в полуразрушенном камбузе. Мы выбрасываем обломки лопнувших шкафов, стеллажей и всего того, что было внутри. Полки покрыты кашей из муки и залитых соусами осколков стекла. Куча, которую мы с Грином набросали при мигающем свете камбузной лампы, приобрела розовый цвет и быстро начала вонять.

Как обычно, за работой мы молчим. Но меня разбирало любопытство, и я как бы между прочим задаю Грину вопрос, не имеющий ничего общего с приготовлением еды и уборкой.

— Винсент рассказал мне, что его дед утонул у полюса. Известно ли вам что-нибудь об этом, мистер Грин?

Грин что-то бурчит себе под нос.

Я делаю еще одну попытку:

— В восемьсот тридцать девятом, говорит Винсент. Интересно, плавал ли его дед с Россом или…

Грин молча уходит. Когда он возвращается, все идет как обычно: за работой мы не произносим ни слова.

Появляются Стивенсон и Маккарти. Они уныло изучают состояние бортов и, не снимая лыжи, шаркают прямо по соусу к переборкам, чтобы найти трещины и перекосы.

— Слыхали уже? — говорит Стивенсон, когда они заканчивают. — Говорят, Сёрлле в Стромнессе изо всех сил отговаривал старика от плавания во льды на этой чертовой посудине. Я думал, вам это интересно.

Маккарти уже выбрался на трап, ведущий вниз, а кочегар Стивенсон, которому больше нечего кочегарить, набивает себе трубку. Он улыбается с издевкой. И так понятно, о чем он думает. Он, мол, всегда это знал.

— Ага. — На Грина его слова не произвели сильного впечатления. — И тебя, болтуна, это забавляет, да? Иди отсюда.

— Я только говорю, что посудина не годилась для плавания во льдах, если даже норвежец это видел. Начальники не сказали нам всю правду, и теперь мы в дураках.

— Э-эх. — Руки Грина красные от соуса. — Ну что за свинство! Не хочешь нам помочь? Ну так расскажи свою историю другим нытикам.

Стивенсон растягивает рот в мерзкой улыбке, пару раз шлепает по деревянной переборке и, не говоря больше ни слова, уходит.

— Ты что улыбаешься, а? — спрашивает меня Грин. — Видел яблочный мусс?

Я киваю:

— Один ящик уцелел.

— Так. На ужин сегодня яблочный мусс. Вот говнюк, а? Стоит тут и поливает босса. Я подложу ему крыс сегодня ночью! — Грин вытирает руки полотенцем в пятнах от соуса и тюленьей крови, которое висит у него поясе. — Ничего собой не представляют, а несут всякий вздор. Это они все могут. Винсент и его дед. Да, о нем он все время болтает в море. А вот плавал ли он с Россом, я не знаю. Спроси его сам.

Кто виноват в разрушении нашего корабля, известно уже давно. Мы стали суеверны, как бывают суеверны люди в открытом море, и нам всем сразу бросилось в глаза, что самое сильное сжатие льдов всегда происходило тогда, когда кто-нибудь включал граммофон Орд-Лиса, чтобы убедиться, что он еще работает, либо от скуки. Я сам это испытал, когда Джок Уорди рассказал мне, что у него в чемодане есть пластинка с ариями из оперы Перселла о короле Артуре. Едва мы ее включили, началось такое ужасное сдавливание, что мы с Уорди без слов признали справедливым то, что совершенно исцарапанная пластинка Перселла пала жертвой этого сдавливания вместе со многими другими предметами. Из-за того, что никто не осмеливался сказать громко о том, о чем думали и перешептывались все, граммофон остался стоять там, где стоял, — в «Ритце». Им не пользовались, но он и молча все равно распространял свое влияние. Едва начиналось сжатие, кто-нибудь обязательно спрашивал, не играет ли внизу музыка.

Уорсли положил конец этому кошмару. Как капитан он последним покинул обломки своего тонущего корабля и взобрался на сани, на которых нам предстояло отправиться во льды. Прежде чем караван тронулся, шкипер во весь голос выкрикнул:

— Кто-нибудь хочет захватить с собой эту волынку? Она плавает наверху в люке. Ну как?

Он не получает ответа, молчит даже Орд-Лис. Уорсли потерял целый корабль, поэтому Орд-Лис не станет лезть к нему со своим граммофоном. Хотя его взгляд говорит, что он расстроен не меньше, чем капитан. Каждый должен проститься почти со всем, что у него было. В двухстах метрах от обломков мы ставим палатки и проводим на льду первую ужасную ночь. Маты пропускают воду, а материал, из которого сделаны палатки, такой тонкий, что сквозь него виден лунный свет. Льдина ломается трижды в непосредственной близости от лагеря, и каждый раз мы вынуждены разбирать палатки и снова ставить их на новом месте. Утром сэр Эрнест будит нас, принеся в каждую палатку стаканы с теплым молоком. Уорсли и Уайлд на рассвете вернулись к обломкам шхуны, выловили канистру с бензином и соорудили временный камбуз. Большинству это благодеяние представляется естественным, и они даже не находят нужным высказать благодарность.

Уайлд вымотан до предела и теряет терпение:

— Если кто-нибудь из господ желает почистить обувь, то может оставить ее у входа в палатку!

Он уходит в смешанную с дождем метель красный от гнева.

Шеклтон предлагает нам встать в круг, сам проходит в центр и начинает опустошать свои карманы. Золотой футляр, золотые карманные часы, несколько золотых монет, все, что он смог забрать со шхуны, чтобы как можно драматичнее организовать свое выступление, все это летит на лед. Я стою совсем рядом, прямой как палка — не от усталости и холода, а оттого, что боюсь пошевелиться из-за Библии, которую держу в руках. Пока я жду, что Шеклтон подаст мне знак, чтобы я ее ему передал, он с серьезным выражением лица объявляет, что совершенно необходимо снизить до минимума вес груза, который повезут сани, и вес каждого отдельного человека.

— Так и только так мы сможем тянуть шлюпки. И чтобы собакам было легче, мы должны сделать сани как можно легче. Я не могу сказать, сколько мы должны будем пройти до тех пор, пока сможем пересесть в лодки, но… — Шеклтон подает знак, чтобы я подошел к нему, и незаметно подмигивает мне, продолжая свою речь: — Но после того, как мы с Блэкборо ознакомились с уроками пеших экспедиций, я пришел к заключению, что тем, кто запаслись оборудованием и приборами на все случаи жизни, было намного труднее, чем тем, кто пожертвовал всевозможным балластом в пользу скорости передвижения. Поэтому пусть каждый спросит себя, что ему действительно нужно! Остальное — выбрасывайте! С собой вы можете взять только то, без чего не сможете обойтись, плюс две пары рукавиц, шесть пар носков, две пары сапог, спальный мешок и фунт табаку. Кроме того, на два фунта снаряжения! Когда будете выбирать, не обращайте внимания на денежную стоимость вещей. Когда речь идет о выживании, все остальное не имеет значения. Мерс, откройте-ка Библию и прочтите, что написала нам королева-мать на прощание.

Я делаю только то, что мне приказано, и читаю, что написано. Хотя это был удобный случай, чтобы и с моей стороны вставить маленькую ложь.

Кругом, хей-хо, и снова кругом! Носки его сапог касаются моих, мы держим друг друга то за руки, то за плечи: мы кружимся вместе с другими грязными и закопченными парами по «Лагерю на море» — Хау и Холнесс, Хёрли и Уорди, Читхэм и Крин, Бэйки и Блэки: кругом, хей-хо, и снова кругом! Поет узбердовское банджо, и Уорсли и Гринстрит громко распевают матросскую песню в честь косатки, которая несколько дней назад вынырнула из трещины во льду и утащила двух собак. Все более теплые ноябрьские дни мы провели в ожидании того, когда затонет «Эндьюранс». Сани с собачьей упряжкой курсировали между обломками судна и лагерем, чтобы спасти то, что можно использовать для укрепления нашего тающего приюта. И палатки, под которые мы подложили деревянные полы. И новую печку, сделанную из частей бывшего камбуза, у которой теперь есть даже крыша. Хей-хо! Всеобщее ликование вызвано тем, что удалось спасти последнюю шлюпку буквально перед тем, как льды сомкнулись над ней. Мы танцуем вокруг. Добро пожаловать, шлюпка! Мы сможем теперь плыть в трех шлюпках и взять с собой на треть больше запасов. Мы танцуем вокруг Сэра, который смотрит серьезно, но хлопает в ладоши. Шлюпки получили названия в соответствии с размерами и в честь людей, которые дали денег на экспедицию: китобойная шлюпка отныне зовется «Джеймс Кэрд», шлюпка поменьше — «Дадли Докер» и самая маленькая — «Стэнкомб Уиллз». Вон стоит Макниш. Берите плотника под руку. Но он не хочет. Ему есть чем заняться! Подготовить лодки к плаванию в море, увеличить фальшборт, изготовить и подогнать мачты и плавучие якоря… нет, Чиппи, один ты не сможешь, ты прав, старый ворчун!

— Ну и пляшите себе! Вам бы только отплясывать.

— Еще бы! Это день Гая Фокса! Давай, Чиппи, брось все, сейчас чучело загорится!

Сброшенный с бушприта утлегарь слишком велик, чтобы его можно было как-то применить в шлюпке. Тем не менее Сэр велел притащить его в лагерь, и Чиппи смастерил из него наблюдательную вышку, которую закрепили на льдине. С тех пор, как она появилась, возобновились вахты в «вороньем гнезде». Наблюдатели должны высматривать трещины в льдах и косаток. Два движения — и двух собак как не бывало. Даже Сэйлор и Шекспир не заглатывают тушки пингвинят с такой скоростью. Девятиметровое чудовище наверняка приняло нас за странных: не королевских и даже не императорских, а каких-нибудь чертовых пингвинов.

Ну а за кого еще мог принять нас до смерти голодный после долгого плавания через Атлантику кит-убийца, который пробил лед своей пятнистой, словно коровья шкура, мордой и увидел, как мы повесили на деревянный крест куклу из остатков одежды и подожгли ее? Он ничего не знает о дне Гая Фокса, понятия не имеет о том, что такое музыка и почему эти странные птицы схватили друг друга под руки и с криками прыгают вокруг горящего костра:

Любой, кто поскальзывается на льдине и падает в воду с температурой три градуса, знает, что такое время, потому что на своей собственной шкуре ощущает, как медленно оно течет. На полное высыхание одежды уходит четырнадцать дней.

Изо дня в день я лежу в палатке на постепенно разваливающемся мате, вцепившись в книгу. Они сидят полукругом — Кларк, Хуссей, Бэйквелл, черные, исхудалые, длинноволосые, страдающие от зубной боли и обморожений. Они рассказывают анекдоты, выдумывают песни и изобретают кулинарные рецепты, и эти мифические яства, из-за которых наша палатка превращается в аттракцион, так что все в нее заглядывают и отведывают их, с каждым днем становятся жирнее и слаще.

Если заходит Винсент, это значит, что нужно скорее прикрыть корешок книги, чтобы он не увидел, что я читаю. Тогда я пользуюсь случаем, чтобы размять ноги, запихиваю книгу за пояс и выхожу из палатки. Был ли его дед в составе экспедиции, когда капитан Джон Баллени, сам того не подозревая, открыл проход в море Росса и тем самым единственно возможный путь к Южному полюсу? Или ты все же наврал, боцман? Я сажусь на ящик с кормом рядом с собачьим иглу и читаю дальше, пока меня не прогоняет доктор Маклин.

— Спас книгу, Мерс? Прости, но ребятишки хотят есть.

Кроме упряжки Мака у нас больше нет собак. После того как мы сняли «Лагерь на море» и прошли еще пятнадцать километров дальше на северо-восток, Уайлд как-то вечером пристрелил сначала своих собак, а затем собак Крина, Марстона и Мак-Ильроя. И когда оставшиеся семь собак Хёрли приволокли из «Лагеря на море» в новый «Лагерь терпения» последние вещи, Уайлду пришлось отвести за ледяной холм и их тоже. Тридцать пять собак, для которых у нас не было еды и которые теперь стали едой для нас. Шестеро худых, косматых, со свалявшейся шерстью псин Маклина вопросительно уставились на меня.

Винсент выходит из палатки. Сытый воображаемым паштетом, он тащит свое брюхо в сторону нашей маленькой верфи. Там его друг и утешитель Чиппи Макниш с трубкой в углу рта конопатит шлюпку. Там же его подручный и козел отпущения Стивенсон прислонился к установленному на козлы «Дадли Докеру» и ведет свои речи, которые слушает лишь наша худая как щепка корабельная тигрица. Но Миссис Чиппи все равно, кто перед нею крутится, пока у него есть кусок тюленьего мяса для нее. Я жду, пока Винсент окажется среди своих, проскальзываю в палатку и устраиваюсь поудобнее на своем хлюпающем, вконец отсыревшем мате.

Бэйквелл:

— Кто-нибудь из вас помнит пончики?

Хуссей:

— Ну ты спросишь! Конечно!

Бэйквелл:

— Их готовить очень просто. Больше всего я люблю их холодными с клубничным мармеладом.

Уорди:

— Нет, не с клубничным мармеладом. Я бы ел их после омлета.

Это обычное утро в «Лагере терпения», этим утром я в первый раз читаю фамилию юнги на корабле Баллени. И фамилия его вовсе не Винсент, а Смит, но это еще ничего не значит.

— Что за трагедия, если мы не откроем море? Ну-ка, расскажи.

Он не понимает, в чем моя проблема. Конечно, он не возражал бы, чтобы в его честь назвали море, море Бэйквелла, ну а если нет?

— Ну и что? Переживу как-нибудь.

Мы сунули пешни в карманы штанов и взяли по блоку льда, которые мы вырубили из торосов. Мы возвращаемся в лагерь.

— Слушай внимательно и не прерывай меня, — говорю я Бэйквеллу, — и я тебе все объясню.

Я начинаю с самого начала: если предположить, что Кук обнаружил сам дом — Антарктику, то Росс нашел его дверь, то есть море Росса, через которую Скотт, Шеклтон и Амундсен вошли внутрь. А кто отыскал замочную скважину? Это был старый и очень набожный охотник на тюленей по имени Джон Баллени.

С борта своей шхуны «Элиза Скотт», рассказываю я Бэйквеллу, первого февраля 1839 года Баллени направил секстант на солнце. Он рассчитал, что находится на четыреста сорок километров южнее, чем все люди до него. Скрытый за горизонтом, в двух днях пути по чистой воде, лежал вход в море, о чем Баллени не подозревал. Ныне оно называется морем Росса.

Паковый лед и туман вынудили «Элизу Скотт» и небольшую «Сабрину» направиться дальше на северо-запад. Через десять дней плавания Баллени обнаружил группу вулканических островов. Капитан «Сабрины» решил подойти к одному из унылых островков, чтобы взять пробы горных пород. Томас Фримен стал первым человеком, ступившим на твердую почву южнее Южного полярного круга.

Я рассказываю Бэйквеллу о тех двух днях, когда была решена судьба деда Винсента — о тринадцатом и двадцать четвертом марта 1839 года. Тринадцатого марта Баллени записал в судовом журнале: «Сегодня утром на борт поднялся капитан Фримен, он привез юнгу Смита и забрал с собой юнгу Джаггинса». Спустя одиннадцать дней после этого необъяснимого обмена юнгами оба корабля угодили в штормовой фронт. Ночью на «Сабрине» зажгли факел, обозначающий сигнал бедствия. Однако Баллени не смог прийти на помощь капитану Фримену и его людям. Голубой свет был последним следом «Сабрины». Она затонула, и вместе с ней утонули капитан Фримен и юнга по прозвищу Джаггинс.

«Элиза Скотт» вернулась в Лондон как раз вовремя, чтобы некто другой смог переписать ее бортовые журналы и взять их в свою собственную экспедицию: корабли Росса «Эребус» и «Террор» следовали курсом Баллени, и им удалось войти в море, о котором так и не узнал охотник за тюленями.

— Вот. Это вся история, — говорю я.

Бэйквелл бросает лед у входа в палатку. Во все стороны брызгает полужидкая каша из мокрого снега.

— Не повезло! Но они все же вернулись домой живыми и здоровыми. И ты уверен, что Джаггинс — это дедушка Винсента? Сколько же ему было лет? Ведь он уже был отцом.

Согласно вербовочному листу Джейкобу Джаггинсу Винсенту было столько же лет, сколько мне, когда я познакомился с Винсентом, то есть семнадцать. И он был из Бирмингема, как и наш боцман. Знал ли Баллени, что его юнга уже стал отцом, и знал ли об этом сам Джаггинс, в судовых журналах не написано.

С каждым днем становится все яснее, что наша льдина тает, а мы находимся на грани голода, я же между тем еще и еще раз перечитываю рассказ Баллени, чтобы важнейшие детали отложились у меня в памяти. При этом я задаю себе вопрос, зачем я, собственно говоря, это делаю. С лица Винсента исчезла гладкость, пропало и его высокомерие. Оно приобрело такое же выражение сонной печали, как и лица остальных. Ну и что я ему скажу? Что я проверял его слова и прочитал, как погиб его дед? Я должен сказать, я, мол, сожалею, Винсент, но страшная правда заключается в том, что Джаггинс утонул из-за трагической случайности семьдесят пять лет назад?

И разве теперь нам не приходится копаться в отбросах, которых чураются даже собаки и кошка, и ждать день и ночь, что льдина, на которой стоит лагерь, расколется и мы рухнем в море, а лед сомкнётся над нашими головами? Вот если бы мы сидели за коньяком с сигарами в хижине в бухте Вакселя и ждали возвращения триумфаторов после завершения пешего перехода через Антарктику… вот тогда было бы возможно поговорить с Джоном Винсентом и убедить его в ценности этой книжонки.

Желто-красная книжка в моих руках похожа на апельсин. Несколько недель она пролежала во льду, и еще столько же я носил ее у сердца рядом с рыбкой, чтобы она оттаяла и просохла. Кем был он, Джаггинс, корабельный юнга Джона Баллени, известно лишь его внуку, мне, моему другу Бэйки и этой книге. Я бросаю ее в воду, и она тонет в мгновение ока.

Бэйквелл прав: почему я должен заботиться о мертвых — самим бы остаться в живых. Мы можем замерзнуть насмерть, умереть с голоду или утонуть — с каждым днем смерть все ближе. Мы верили изо всех сил, что сможем выжить, со временем приходится признать, что уже много месяцев мы попросту оттягиваем смерть. Уже начало апреля. Вот-вот наступит следующая зима. Мы еще видим пролетающих качурок и поморников — верный знак, что чистая вода недалеко. По ночам мы слышим, как проламывают льдины киты, чтобы вдохнуть воздуха. Но тюлени уже уплыли на север, в другие широты. Наши запасы почти иссякли. Почти не осталось жира, из-за этого мы не можем топить печки и вынуждены есть остатки тюленьего и пингвиньего мяса сырыми, частью испорченными, частью замерзшими. У них такой противный вкус! От этого чувствуешь унижение: голод только усиливается, и еще сильнее усиливается страх обессилеть и не суметь забраться в шлюпку, если льдина начнет ломаться. Мы были в жутком отчаянии из-за страха и голода, мы не выдумывали больше рецептов, не было больше игр у сэра Эрнеста Шеклтона. За все эти месяцы, за все время на корабле и в обоих лагерях из ящика с припасами не пропало ни кусочка шоколада. Но когда раскололась льдина и мы все оказались на крошечном обломке льда, у нас уже не было сил, чтобы играть на нем в футбол, вот тогда однажды утром из ящика, где Грин хранил еду, исчез последний кусок мяса. Крики и ругань Уайлда не помогли узнать, кто вор, — мы все выглядели одинаково — грустные, испуганные и голодные.

Уайлд пристрелил последнюю собаку. После долгих колебаний Макниш выдал, где он прячет кошку. Уайлд пристрелил и ее тоже. С этого момента наш дневной рацион состоит из двухсот граммов вяленого собачьего мяса, трех кусочков сахара, одного печенья и полустакана растворенного в воде сухого молока. Больше воды не полагалось. Ее берегли для плавания на шлюпках, поэтому она находилась под охраной. Кто хочет пить, набирает в банку из-под табака лед и берет ее с собой на ночь в спальный мешок, где лед тает под действием тепла тела. За ночь получается столовая ложка воды.

Время легких перепалок прошло. Теперь ссорятся в открытую, зло и непримиримо. Джимми Джеймса обвиняют в неблагодарности, Орд-Лиса — в скупости. Однажды вечером он упал, обессилев, потому что отложил половину своего ежедневного рациона на вечер. Винсент, Стивенсон и Макниш оставили его лежать на снегу. В тот же день Шеклтон лишил Винсента ранга боцмана и понизил его до простого матроса.

— Они обзывают меня жидом, — говорит по вечерам Орд-Лис, — и Уайлд этому потакает.

Утром после дождливой ночи шлюпки наполовину просели в размокшей льдине. Макниш отказывается помочь вытянуть «Джеймса Кэрда» на твердый лед.

— Что там случилось? — кричит Шеклтон с «Дадли Докера». Через несколько секунд он уже около нашей главной шлюпки.

Уорсли докладывает:

— Макниш думает…

Шеклтон перебивает его, что происходит впервые:

— Прикажите вашим людям приступить к работе, капитан. И побыстрее, это приказ!

Макниш не двигается с места. Единственное светлое пятно на его лице — это белки глаз, которые не отрываясь смотрят на Сэра.

Он говорит:

— Вы не имеете на это полномочий.

Шеклтон:

— Не говорите со мной о моих полномочиях! Кто уполномочил вас оставлять здесь замерзать двадцать человек? Вы имеете полномочия рисковать жизнями этих людей или все-таки соизволите сообщить нам, что вы думаете?

Макниш:

— Я думаю, что лодка разломится.

Снова Шеклтон:

— Какое мне дело до этой чертовой лодки! Я должен думать об этих чертовых людях и том, как сохранить им жизнь! Я несу ответственность за это.

— Ха, я сам за себя несу ответственность, — говорит Макниш, — и это значит, что мне наплевать, если какой-то ублюдок, который втыкает флажки в снег, хочет диктовать, что мне делать.

Винсент обходит лодку и, утопая в рыхлом льду, встает рядом с плотником.

— Нет корабля — нет договора о найме команды. Что вы приказываете — нас не волнует.

Шеклтон подходит к обоим. Он останавливается, лишь когда они расступаются, и набрасывается на них:

— Я начальник этой экспедиции! Ваш договор заключен не с чертовым кораблем, а со мной. Делайте, что вам говорят, и я позабочусь, чтобы вы остались живы. Если же вы будете и впредь ставить под угрозу жизни людей, я пристрелю вас на месте.

Но бывало и по-другому. В палатке поругались сначала Ма-клин и Кларк, затем к ним присоединились Орд-Лис и Уорсли, в результате падает стакан с молоком, принадлежащий Гринстриту. Тот взвивается и обвиняет Кларка, Кларк протестует, высокий Гринстрит орет на него.

Мы стоим там, лохматые и бородатые, и смотрим на пятно, которое оставило на снегу молоко. Кларк первым отливает немного молока из своего стакана в стакан Гринстрита, мы молча следуем его примеру.

Принц пытается воспользоваться тем, что атмосфера разрядилась. Он хочет взять в лодку как можно больше своих фотонегативов.

Сэр Эрнест хочет знать точно, сколько снимков Хёрли смог забрать с «Эндьюранса».

— Пятьсот, сэр, пять ящиков.

— Отлично, может быть, мы возьмем с собой сто, — говорит Шеклтон.

Хёрли:

— Этого не хватит, сэр. Двести. И вы выбираете.

Шеклтон ловит стаканом снежинки.

— Будет не меньше, вот увидите, — говорит он. Затем заглядывает в стакан, пригубливает молоко. — Скажем, сто пятьдесят, мы выбираем вместе, и я пишу официальную бумагу о том, что в случае моей смерти все права переходят к вам.

Хёрли, улыбаясь, соглашается.

Шеклтон говорит:

— Но вы кое-чего не заметили. У меня нет ни малейших намерений умирать.

Утром девятого апреля, то есть на четыреста сорок первый день после того, как наш корабль был зажат льдами, и через шестнадцать месяцев после отплытия с острова Южная Георгия, наблюдатель на вышке увидел землю. На северо-западе, примерно в ста километрах мы отчетливо видим торчащие из льда и воды серые вершины. Нас несет прямо на них.

Под проливным дождем, стоя на коленях прямо на льду, поддерживаемый двумя помощниками с вытаращенными глазами, Уорсли направляет секстант на солнце. Его расчеты показывают, что есть две возможности: вершины могут находиться либо на острове Жуанвиль, самом северном острове антарктического континента, либо то, что мы видим на горизонте, — это лежащие уже в открытом море острова Кларенс и Элефант. Общее для этих трех форпостов Антарктики то, что между ними, как через своеобразные ворота, океан катит свои волны. Мы все понимаем: если нам не удастся высадиться на один из островов, нас вынесет на льдине в ревущие от частых ураганов воды пролива Дрейка.

Шеклтон не теряет ни минуты. После съеденного в спешке завтрака сняты палатки, а шлюпки подготовлены к спуску на воду. Действуют те же правила, что и при эвакуации с корабля: капитан берет навигационные приборы, врачи — медицинские инструменты, Хёрли — фотокамеру и оговоренное количество негативов, Хуссею разрешено захватить банджо, всем остальным — только то, без чего нельзя обойтись.

Распределяются места в шлюпках. В самой большой («Джеймс Кэрд») поплывут Сэр, Уайлд и еще одиннадцать человек. Уорсли и еще девять человек составят команду «Дадли Докера», Крин возглавит экипаж самой маленькой шлюпки «Стэнкомб Уиллз». Четверо, которые поплывут с ним, это Винсент, Холнесс, Бэйквелл и я.

К началу вечера все готово. Шлюпки лежат килями вверх на безопасном расстоянии от края льдины. Мы ждем, пока ливень хотя бы немного утихнет, затем ставим шлюпки одну за другой, тащим к краю и спускаем на воду. По команде сэра Эрнеста последними в шлюпки забираются Уорсли, Крин и он сам. Море кажется совсем черным, дождь снова усиливается. Мы бросаем последний взгляд на льдину и отваливаем.

— Как-то я бродяжничал по Аляске, — говорит Бэйквелл, сидя рядом со мной на веслах. — Глянь-ка туда. Брошенные золотоискателями участки выглядели точно так же.

У меня нет настроения разговаривать. Из-за того, что наша шлюпка — самая маленькая, нам нужно держаться между двумя другими, а они задают порядочный темп. Гребля! Не люблю я это. Но все лучше, чем дальше торчать на льдине и ждать, пока она под тобой растает. Под конец толщина нашей льдины не превышала тридцати сантиметров. Через плечи Крина я всматриваюсь в клочковатую туманную завесу, сквозь которую льет дождь и хлещет меня по лицу. Где льдина? Исчезла. А вместе с ней — лагерь, наш «Лагерь терпения».

— Спокойно, — вдруг говорит Том Крин. — Вы плывете с Шеклтоном, а не со Скоттом. Не бойся, Мерс.

Это первый раз, когда я слышу из его уст фамилию «Скотт», и успокаиваюсь.

Как же хорошо лететь по чистой воде вдоль границы льдов! Нас сопровождают морские птицы, а на проплывающих мимо льдинах покачиваются спящие одиночные тюлени и небольшие группы пингвинов. Наконец-то мы можем сами решать, с какой скоростью плыть!

Мачты на всех трех шлюпках выдерживают морские ветры. Как только мы швартуемся около какого-нибудь айсберга, чтобы перекусить и позаботиться о ногах Холи, Чиппи Макниш карабкается с одной шлюпки на другую, осматривает все пристальным взглядом и ощупывает все крепления мачт, проверяя подвеску рангоута, ходкость руля, ход шпиля и так далее. Широко расставив ноги и ворча, Чиппи стоит в качающейся шлюпке, по меньшей мере двое всегда держат его за ноги и подхватывают под руки, как почтенного старца, когда он готовится сесть, а он тем временем неразборчиво бормочет: «Еще подержится». Плотник Макниш, наш шкипер и гений штурманского дела Уорсли и Сэр — вот те трое, в чьих руках наши жизни. Мы следим за их благополучием недреманным оком, и когда, прижавшись друг к другу, дрожим от холода и сырости и не можем заснуть, то все наши разговоры в палатках крутятся исключительно вокруг этой тройки и чудесного сочетания их способностей и умения.

Со времени убийства его кошки и ссоры с сэром Эрнестом на льдине Макниш совсем ушел в себя; он говорит только самое необходимое, если к нему обращаются с вопросами. Шеклтон следит за каждым из его приемов, пренебрегая субординацией, он постоянно благодарит Макниша за его поистине гениальные придумки, и все же отношения между ними безнадежно испорчены, так же как и отношения Шеклтона с разжалованным боцманом. Ничто не может поэтому скрыть тот факт, что экипаж «Эндьюранса» теперь совсем не тот, что раньше. Наша общая цель, выживание, расколола нас и сделала чужими. И даже если большинство этого не замечает, Шеклтон тратит немало сил и терпения, чтобы поддерживать в нас нормальное расположение духа.

И четвертую апрельскую ночь после оставления лагеря мы проводим в шлюпках: за сорок морских миль до желанных островов мы видим в море лишь отдельные полузатопленные льдины, тот самый айсберг, к которому мы пришвартовались, показался Крину и Уайлду, которые его самым тщательным образом обследовали, не слишком надежным убежищем.

С наступлением темноты температура понижается до двадцати градусов ниже нуля. О сне думать не приходится. Шлюпки связаны между собой и пришвартованы к ледяной стене айсберга. Дождь сменяется снегом и градом, потом снег с дождем и град идут одновременно; мимо нас проплывают еще айсберги, за ними возникает череда волн, которые накатываются на наши шлюпки, вода заливает их, не спасают ни парусина, ни брезент. Мы промокаем до костей.

Вместо бедного Холнесса Шеклтон переводит к нам в «Стэнкомб Уиллз» совершенно запуганного и вымотанного Хау. Он, Бэйквелл и я неподвижно лежим, скорчившись и прижавшись друг к другу, под несколькими слоями брезента и парусины и не двигаемся, стараясь сохранить как можно больше тепла от наших тел. Я плотно обнимаю Бэйки; между нами на голом дне шлюпки скорчился Хау, которого мы согреваем и час за часом шепотом утешаем, пока его не одолевают холод, голод, усталость и ужасная бессонница. Весь дрожа, Хау погружается в обморочную дремоту.

Сначала Крин каждый час спрашивает, живы ли мы еще.

— Да! — отвечает кто-нибудь, и мы прислушиваемся, раздастся ли снова бас Тома Крина.

— Отлично! — кричит он немного погодя.

Я спрашиваю Крина, жив ли Винсент, с которым он прячется от холода.

— Не беспокойся обо мне, Блэкборо, — вскоре приходит ответ.

Во второй половине ночи мы замолкаем, даже капитаны шлюпок перестают окликать нас. До меня доносятся лишь шорох дождя и снега и грохот прибоя. Я сижу неподвижно как во сне целую вечность, прижимаюсь к другу, и его дрожь передается мне.

Я не хочу закрывать глаза. Дурной сон, который меня ожидает, — это бездна, она завывает моим голосом. Горячая голова Хау, зажатая между моими бедрами, обжигает мне кожу. Но отстранять ее я тоже не хочу. Но даже если и захотел бы, то не смог. Я не могу пошевелить и пальцем.

Рот Бэйки рядом с моим ухом. Он храпит, потом я понимаю, что это просто его тяжелое дыхание. Оно почти не отличается от негромкого воя ветра.

Лишь однажды мне кажется, что я различаю какие-то слова.

— Рыба! — тихо шепчет Бэйки. Ему что-то снится? Или это все же завывает ветер?

Рыба! Да, мелькает у меня в мозгу, надо вынуть рыбку Эннид. Когда же еще, если не сейчас?

Прочти ее послание, и останется только мужество, а отчаяние уйдет.

Я представляю себе, как я лезу за рыбкой. Пальцами, на которых исчезли все царапины и волдыри. Мгновенно открываю карман, и вот уже рыбка у меня в руках. На покрытое яркой краской дерево падает свет. Сердце выскакивает у меня из груди, когда я открываю крышку. В брюшке рыбки лежит не записка, а красная книжечка. По крошечной копии конторской книги мистера Малдуна я понимаю, что мне снится кошмарный сон. Но все же я ясно вижу семь страниц — больше книжечка не вместила — и читаю:

Нигде ни деревца, ни кустика, ни какой-либо самой захудалой растительности, вроде желтых пучков травы, которая растет на Южной Георгии и тихо шелестит на ветру между скалами. На острове Элефант отсутствует растительная жизнь, по крайней мере такая, которая была бы заметна глазу людей, потерпевших кораблекрушение. Боб Кларк, упав от усталости, нашел проросшие сквозь гальку лишайник и мох. Широко раскинув тощие ноги, он сидит на берегу и скребет ногтем камни, которые сложил в кучу перед собой. Они такие же темные и так же блестят, как его глаза за очками. Несколько месяцев в году, рассказывает он, на острове Элефант живут огромные колонии субарктических и ослиных пингвинов. Но и свое название[16] остров получил не без причины. Здесь зимуют такие гигантсткие колонии морских слонов, что даже промысловым судам не удалось их истребить. Но морских слонов не видно нигде. Разведывательная партия в составе Крина, Хуссея и Бэйквелла вернулась в лагерь, никого не обнаружив. Даже поморники покинули нас в тумане над морем, поняв, что с нас взять нечего. Винсент даже пошутил, что, пока мы находились в изоляции от всего мира, он так изменился, что война и прогресс все-таки прикончили морских слонов. Да, вполне может быть. Кроме нас, которые болтаются по берегу и наслаждаются ощущением снова иметь под ногами твердую землю, спокойствие острова не нарушает никто и ничто. Над пустынными горами и ущельями проносятся тени облаков. Кругом ничего, кроме камней, а на них толстенные шапки из льда и снега.

Заходит солнце. Кажется, что на фоне темнеющего неба в золотом полукруге на море неровный огненный круг скоро станет шире, чем весь остров. Если бы здесь было топливо, мы могли бы сидеть на берегу вокруг костра. Но единственный кусок дерева на острове, не имеющий отношения к шлюпкам, по крайней мере к нашим, — это доска, которую занесло через рифы в бухту, где ее и выловил из воды Фрэнк Уайлд. Доска настолько легкая, что Фрэнк смог схватить ее одной, здоровой рукой, затащить наверх и бросить перед палаткой. Она позеленела, должно быть, ее носило по волнам несколько месяцев, но сразу понятно, что изготовлена она из древесины вишни.

Уайлд, тяжело ступая, снова спускается к воде.

— Фрэнк, не уходи далеко от лагеря! — кричит ему вдогонку Читхэм и тихо сообщает то, что нам всем и так известно — скоро будет буря, а может быть, и ураган.

— Он этого не переживет, — говорит Орд-Лис, оглядываясь, нет ли поблизости Шеклтона и не услышит ли он его.

Шеклтон с Чиппи Макнишем стоят около шлюпок и, вероятно, обсуждают неотложные меры по устранению повреждений.

Фрэнк Уайлд, стоящий внизу у самой воды, вдруг навевает мне мысли о самом дорогом. С рукой в черной шерстяной рукавице Шеклтона, заложенной за спину, он выглядит как Наполеон с картины, висящей в конторе моего отца.

— Чего это он, по-твоему, не переживет? — вопрошает Хёрли. При этом он не спускает взгляда от заходящего солнца; в руках у него готовая к съемке фотокамера.

— Почем я знаю что? — Орд-Лис, как обычно, сразу обижается. Он берет камень и сжимает его в руке.

Хёрли не фотографирует. После того, как он снимал высадку, у него осталось пленки на десяток снимков. Он говорит Орд-Лису:

— Фрэнк точно знает, на что он идет. Или он сказал тебе что-нибудь еще?

Орд-Лис мрачно смотрит на Хёрли, но не возражает.

Хёрли откладывает фотокамеру.

— Так что перестань разыгрывать тут оракула.

Почти стемнело, когда Шеклтон и плотник идут в лагерь. На полпути они разделились, и Шеклтон спустился к Уайлду, стоящему у воды.

— Чиппи, садись к нам, — кричит Винсент, не выпуская изо рта папиросу. — Тут у нас весело!

Но Макниш лишь останавливается, кивает и ныряет в свою палатку. Хотелось бы мне поприсутствовать при его разговоре с сэром Эрнестом. Я уверен, что на самом деле весь разговор шел только об одном — о кошке. Но каждого, кто приближался к шлюпкам, Гринстрит либо сам Шеклтон гнали прочь.

Орд-Лис надулся. В первый раз он терпит нравоучения не от Шеклтона или Уайлда. Винсент, даже как матрос, не существует для него с тех пор, как оставил его лежать на снегу. Хёрли же стоит в иерархии всегда ниже Орд-Лиса, считающего себя либо инженером, либо провиантмейстером. Нам же трудно уважать человека, задачи и функции которого одна за другой перестали существовать. Потому что больше нет машин, ожидающих Тетю Томаса, и нет провианта, который он должен был проверять и делить по справедливости.

Он перебрасывает камень из одной руки в другую. Непонятно, прислушивается ли он к тому, как Винсент насмехается над очередной жертвой.

На очереди Марстон.

— Что такое искусство, собственно говоря? — вопрошает Винсент, толкая Марстона в плечо.

Тот отвечает:

— Много работы, Джон, чертовски много работы.

Снова Винсент:

— И всегда твердые яйца, да? И для чего? В конце концов все мрут как собаки. И тебя забудут, как вонючую собачонку.

Читхэм спешит на помощь Марстону. Мертвых следует оставить в покое, говорит он Винсенту.

Тот усмехнулся:

— Знаешь, почему мы забываем мертвых, господин умник? Потому что они нам не нужны.

Лишь когда снова стало тихо, вероятно, из-за того, что мы все смотрели, как солнце сжалось до размера полумесяца на поверхности моря, Орд-Лис перешел к действиям. Он так неожиданно наскакивает на Хёрли, что тот наклоняется и, защищаясь, поднимает руку.

— На то есть свои причины, если я считаю нужным привлечь ваше внимание к чему-либо, мистер Хёрли! — кричит Орд-Лис, вскакивая на свои длинные ноги. — Я запрещаю вам в будущем допускать подобные нарушения субординации. Вы — судовой фотограф, поэтому в соответствии с вашим статусом либо не высовывайтесь, либо, если ваше тщеславие не позволяет этого, разевайте, пожалуйста, рот тогда, когда находитесь среди таких же, как вы!

Готовый подавить ответную реплику Хёрли, Орд-Лис уже широко открыл рот. Он один из тех, кто лишился большинства зубов. Клыков и резцов у него больше нет. Принц же, напротив, по сравнению с ним сохранился вполне неплохо. Его лицо почти не пострадало от обморожений. Однако на той стороне головы, которая обращена в мою сторону, выпали почти все волосы.

У Хёрли нет сил, чтобы дать отпор Орд-Лису. Он молчит и сжимает лежащую на коленях камеру негнущимися руками.

Из темноты появляются силуэты Шеклтона и Уайлда; они услышали шум у палаток и поднимаются к нам. Все встают. Некоторые, и в том числе, к моему удивлению, Винсент, потихоньку исчезают с линии огня.

— Неприятности, Альфред? — обращается Шеклтон к Читхэму, останавливаясь вместе с Уайлдом перед нашей компанией.

— Ерунда. Не о чем говорить. Просто недоразумение, но, насколько я понимаю, оно уже устранено.

— Это так, мистер Орд-Лис?

— Сэр, это вы должны спросить у Хёрли, сэр.

— Я спрашиваю вас обоих. Это вас устраивает?

Участок берега, обнаруженный поисковой командой Фрэнка Уайлда, лежит в пятнадцати километрах северо-западнее в хорошо защищенной от ветра бухте. Оценка Боба Кларка оказалась верной: недалеко от пляжа живет колония ослиных пингвинов. Но птицы с двумя большими белыми пятнами над глазами и длинным розовым клювом, кажется, не очень щепетильны при выборе места своего гнездования. Потому что даже уединенный и тихий пляж у подножия голых гладких скал кажется клоакой — под снегом лежит сплошной пингвиний помет. Не помогают даже лопаты — везде кучи желтого помета. Из всех впадин, ям и ямок, где можно было бы установить палатки, идет такой ужасный запах, что находиться там дольше пары минут и работать лопатой невозможно.

Люди с лопатами изрыгают проклятия, а от остальных Фрэнк Уайлд слышит язвительные замечания. Но во всем этом есть и положительная сторона — первый раз за долгое время Карлик Босс показывает зубы и огрызается, вместо того чтобы просто дуться.

Шеклтон благосклонно принимает первый десяток добытых пингвинов.

— Согласен, — говорит он и берет под руку Уайлда, — воняет сильно. Но, джентльмены, зато ослиный пингвин — самый мясистый представитель своей породы. Так что радуйтесь!

— Заткнуть нос и радоваться. Понятно, — кашляя, буркнул Грин, и даже Уайлд не может удержаться от смеха. Ни он, ни Сэр, кажется, не замечают, что шутки Грина — это не черный юмор. Он часто срывал на мне свое раздражение. Но я сам замечаю только сейчас, что Грин перенес все тяготы нашего перехода на шлюпках тяжелее всех остальных членов экспедиции. Я замечаю это по тому, что он несколько раз опирается на мою руку, когда мы вдвоем строим в скалах камбуз.

— Ладно, все в порядке, — кашляет он. — Отпусти-ка меня.

Площадка, на которой мы устанавливаем палатки, представляет собой каменистый и обледенелый участок берега в форме серпа длиной около двухсот и шириной тридцать метров между подножием скал и срезом воды. Хотя в лагере должны разместиться на шесть человек меньше, следует команда перевернуть вверх килем две меньшие шлюпки, закрепить их с помощью валунов и камней на случай шторма. Около десятка оставшихся шкур тюленей и ненужные теперь паруса идут на то, чтобы сделать шлюпки непроницаемыми. К наступлению темноты ранним вечером лагерь уже готов, и люди, которые должны выживать на острове, ищут себе места для ночлега и приема пищи на ближайшие две недели. Они делают это безропотно, почти равнодушно.

Что такое две недели! Две недели прошли с того момента, как мы покинули льдину. Шел четыреста пятьдесят четвертый день во льдах, была Страстная пятница 1916 года. Чиппи Макниш рассчитывает, что ему нужно два дня, чтобы подготовить к плаванию «Джеймса Кэрда». Он должен уйти в море на второй день Пасхи, в пасхальный понедельник. Я стараюсь не думать об этом и нахожусь как во сне, почти так же, как тогда, — перед отплытием «Джона Лондона» из Ньюпорта. Бэйквелл прав: наверное, я ничему не научился. Когда я его спрашиваю, чего он больше боится — оставить товарищей или плыть в неизвестность на латаной-перелатаной лодчонке, он просто качает головой и говорит:

— Ни того ни другого. Я боюсь лишь того, что не выдержу до конца. Что из-за этого шлюпка не доплывет. И что из-за этого у Уайлда и других не будет шанса когда-либо вернуться.

Его голос звучит жестко и ровно, он нервничает и держится напряженно; я мешаю ему подготовиться психологически. Скоро он совсем ничего не будет говорить. Он будет готов к плаванию, и от его опасений ничего не останется.

Но пока еще он мог общаться. Он взглянул мне в глаза.

— Послушай-ка, малыш: мы вшестером держим это дело в руках. Лучше сделать так, чем сидеть здесь на пингвиньем дерьме и замерзать, с нетерпением ожидая следующего дня, который, скорее всего, не наступит. Не говори никому, но я наслаждаюсь каждым чертовым мгновением на пляже Фрэнка Уайлда, хотя скоро с ума сойду от тоски.

Во время раздачи утреннего молока в главной палатке Шеклтон начинает. Он распределяет посты и должности для остающихся на острове и уплывающих на шлюпке. Я выполняю задание и слежу за реакцией Винсента. Новость, что Сэр назначил боцманом не его, а Бэйквелла, застает его врасплох, потрясает его так сильно, что от морального удовлетворения от того, что он включен в состав шестерки, не остается и следа. Уорсли — штурман, Крин — рулевой, Бэйквелл — боцман и даже я — провиантмейстер, а Винсент плывет как простой матрос.

Как матрос, он должен выполнять приказы каждого из нас пятерых, и это ему известно. Когда строй распался, в его глазах сверкает гнев оттого, что его обошли, и если я не ошибаюсь, грусть, грусть корабельного дурачка.

От Шеклтона не укрывается состояние Винсента, он требовательно смотрит на меня и кивает в сторону Винсента.

— Мистер Винсент, — говорю я дрожащим голосом, потому что впервые в жизни должен отдавать приказ, — идите к плотнику, чтобы быть у него под рукой. Скажите мне, когда можно будет начать заготовку провианта на шлюпке.

Выходя из палатки, Винсент лишь скалит зубы, но не позволяет себе огрызаться. Крин ворчит, что Винсент должен подтвердить мой приказ. Винсент подтверждает. Едва он выходит, Крин мне подмигивает.

Когда я открываю глаза, то вижу тянущиеся по небу облака. Они быстрее нашей шлюпки, потому что им не надо карабкаться на водяные горы, пересекать долины и у них нет камней в животе.

Я лежу на крыше нашей «каюты», и солнце сушит мои влажные пожитки, слова извергаются из меня потоком, как вода из водопада. Книга, в которой я читал о сэре Фрэнсисе Дрейке, говорю я, она стала такой же серой, как окружающий нас океан. Ее страницы пожелтели и пропечатались одна на другую. «Эндьюранс» шел через пролив Форстера вдоль границы льдов, когда я прополз на свою койку и с выпрыгивающим из груди сердцем читал об этом сварливом мореплавателе, который на самом деле был пиратом.

— В каком году это было, я теперь не вспомню, но приблизительно в конце шестнадцатого столетия, когда Дрейк достиг южной оконечности Огненной Земли и там, где, как предполагалось, тянется дальше на юг бесконечная суша, оказался пролив. Мы так себе это представляли. Там находилось безымянное море. До него никто это море не видел. Должно быть, Дрейк это чувствовал, когда он также отделил один от другого два континента. Согласитесь, Винсент, что вас это не волнует.

Кажется, Винсент не слушает; с тех пор как мы вышли в море, он не удостоил меня ни единым взглядом.

— Считайте, что мистер Винсент в состоянии оценить достижения Дрейка, — сухо говорит Крин. Он кивает мне.

Я продолжаю:

— Это обширная и свободная область, писал Дрейк в своем судовом журнале. Он писал, что лежит на одинокой скале на животе, раскинув руки над бездной. Знает кто-нибудь, как сегодня называется эта скала? Она называется мыс Горн, а море, открытое Дрейком, отделяет Америку от Антарктиды. Это пролив Дрейка.

— Правда? — говорит Винсент. — А я думал, Карибское море.

За трое суток плавания «Кэрд» оставил за собой добрых двести миль. С тех пор как мы прошли на веслах пояс дрейфующего льда перед островом Элефант и, выйдя в открытый океан, поставили паруса, над проливом Дрейка светит солнце, а я лежу на «крыше» «каюты», дремлю и вспоминаю виденное — оно как картинки проносится в голове быстрее облаков в небе, летящих на восток. Мы можем находиться на свежем воздухе, можем разделиться. Из-за тесноты в «каюте» это большое облегчение.

Крин, напевая вполголоса, сидит у штурвала. Уорсли читает ряды чисел в морском справочнике. Винсент зашивает дыру на кливере. Трое несут вахту, трое отдыхают. Три спальных мешка заняты, три сохнут на ветру. Так продолжается смена за сменой, волна за волной, которые бьют в корму. Шлюпка забирается все выше по гребню волны, чтобы ринуться вниз в долину. Так угрожающе выглядят гигантские волны на первый взгляд, но нам они давно не внушают страх. Я протягиваю руку за борт шлюпки. Вокруг одни серые волны, серые, как книга о Дрейке. Он назвал их «волны мыса Горн», и они называются так же для Джона Винсента — без моего рассказа.

— Первым, кто сумел их преодолеть, стал Кук, который прошел там через двести лет после Дрейка. Полторы тысячи морских миль в северо-восточном направлении его «Эдвенчер» прошел за три недели. Штормы, с которыми пришлось столкнуться за это время, Кук назвал «впечатляющими». Кто знает язык Кука, понимает, что он имел в виду.

Уорсли смотрит поверх справочника.

— Впечатляющими, — говорит он. — Замечательно. А что сказал бы старый живодер о нашем замысле?

Выражение лица Винсента не меняется. Но во взгляде, который он переводит со шкипера на рулевого и обратно, читается полное непонимание. Что Крин и Уорсли задумали, что они находят в моих словесных изысках, остается для него загадкой. Он вытирает рукой лицо. Он не понимает, в чем дело.

Такая погода не может продолжаться долго. Всем нам ясно, что погода скоро поменяется. На четвертый день ветер меняется. Теперь он дует с юга и несет холодные шквалы, срывающие сонм ледяных брызг. Теперь под пронизывающим моросящим дождем достаточно долго находится только тот, кто, закутанный как мумия, должен сидеть у руля. По прошествии восьмидесяти минут двое, не лежашие в спальных мешках, стащат его вниз через лаз, после чего один из них вытрет его насухо, сделает ему массаж и кормит, а второй вылезет на палубу, проберется к румпелю и привяжется страховочным тросом, чтобы его не смыло за борт. Сутки складываются из восемнадцати вахт, то есть каждый должен отсидеть у румпеля три раза в день. Он должен удерживать «Кэрд» на курсе. Больше от него требовать не приходится. Ему нечего делать кроме того, чтобы всеми силами защищаться от ветра, который норовит сдуть его в море, и сражаться с волнами, без устали бьющими в перо руля, чтобы оторвать его от кормы.

Примерно на шестые сутки похолодало настолько, что дождь перешел в снег. Скоро он стал напоминать бесконечную стену высотой до неба. Целый день и целую ночь мы пробираемся вслепую сквозь непроницаемую белизну, оглушенные шелестом падающих в море снежных хлопьев, преследуемые страхом налететь на льдину или айсберг и лишенные возможности определить свое местонахождение и сделать замеры глубины. Из-за снегопада вахту наверху нужно нести вдвоем. Один вахтенный по-прежнему мерзнет у руля, второй, привязавшись канатом и ползая по летящему вперед судну, должен непрерывно сметать снег с «крыши», паруса и снастей, в то время как третий вахтенный внизу все время ему мешает: он выбрасывает снег из лаза и все время попадает либо в лицо второму, либо на только что освобожденный от снега участок. И едва сбросишь все это месиво в воду и, обхватив одной рукой мачту, распластаешься на «крыше», чтобы передохнуть несколько минут, как вся шлюпка и ты сам снова оказываешься под толстым слоем снега, который давит своим весом на нее, подвергая опасности жизни шести членов экипажа, от которых зависит жизнь еще двадцати двух человек на острове Элефант. Тогда у снеговика не остается времени, чтобы хотя бы бросить взгляд на человека у руля. Где он? Лаз представляет собой сугроб. Чей это рукав? Полдюжины раз меня заносило тут снегом. Так же часто я видел, как рулевой на корме тонул в снегу. И поскольку я знаю, что он ощущает, я ползу к нему как снеговик, проделываю дырку в снегу напротив его рта, чтобы он мог дышать, и облегченно вздыхаю, как будто сам сижу на его месте.

Тому, кто сидит внизу, нисколько не лучше. Через лазы снег проникает в каждый уголок «каюты». Из тепла тел тех троих, которые спят и которых нельзя будить еще в течение полутора часов, снег сразу тает, и образовавшаяся вода собирается между камней балласта и переливается из стороны в сторону с каждым движением шлюпки. Вода холодна как лед, просушить ее можно, лишь переложив камни. Во время коротких пауз, которые случаются между пятым и седьмым днями снегопада, мы несколько раз пытаемся перетащить черные камни размером с голову из середины шлюпки, где они лежат, наполовину погрузившись в воду со снегом, на нос и корму, не нарушив при этом балансировку шлюпки. Но это не удается ни Бэйквеллу и Винсенту и ни Шеклтону с Крином. «Кэрд» то хочет неожиданно лечь на борт, то задирает нос, и те двое, которые в тесноте пытаются добраться до скользких камней, падают друг на друга, разбивая в кровь ноги и руки об их острые края. Шеклтон изнывает от ишиаса и бессонницы, его лицо покрыто глубокими морщинами, и он с каждым днем все больше походит на старика. Но наверное, мы все выглядим одинаково, как говорит Винсент: как будто ютимся многие месяцы в портовом складе с дырявой крышей. Наконец Крин говорит вместо Шеклтона решающее слово — вода остается в шлюпке. На следующий день снегопад прекращается, и три запасных спальных мешка, которые мы кладем на камни вместо матрацев, впитывают воду и щедро делятся с нами ее холодом.

В «каюте» так тесно, что два человека не могут одновременно забраться в свои спальные мешки. Один даже должен координировать движения другого, который хочет освободиться от промокшей одежды, чтобы хотя бы частично переодеться в сухое нижнее белье. Чаще всего это Шеклтон или Уорсли, которые сидят на корточках в лазе и командуют:

— Теперь ногу налево, Том, и вы, Бэйквелл, подтяните ноги ко лбу. Держитесь!

Сверху слышен удар и крик:

— Волна ударила шлюпку в левый борт!

А внизу кричит Уорсли:

— Мистер Винсент лежит, мистер Блэкборо — рядом. Эрнест, черт, держись, или ты хочешь?..

Несколько раз все, что не привязано или не уложено в ящики или бочонки, разлетается по «каюте». Примусы, навигационные таблицы, носки, письма, свечи — все валяется в жиже среди камней, где давно плещется не только вода. Там растворяется сухое молоко, там плавают размокшие и превратившиеся в кашу сухари, нам не всегда удается донести до лаза и вынести наружу содержимое голубой эмалированной кастрюли «мамы» Грина, в которую мы облегчаемся. Запах, который распространяет трюмная вода, отличается от запаха на острове Элефант. Тут воняет не пометом, тут пахнет гниением. Вонь нельзя уничтожить даже тогда, когда мы вычерпываем всю грязь и нечистоты из воды. Воняет все равно, и с каждым днем все сильнее.

Начиная с седьмого дня плавания Шеклтон все чаще извиняется за то, что его расчеты добраться до Южной Георгии за семь дней, очевидно, не оправдываются. Пролив Дрейка не предоставляет никакой отправной точки, чтобы определить наше местоположение. Не видно ни рифа, ни островка, ни торчащих из воды скал. Даже через восемь дней мы не видим ни водорослей, ни морских птиц, ничего, что указывало бы на сушу, находящуюся в двух-трех днях плавания. Лишь серое море, бесконечное штормовое море, катящее ледяные волны под холодным пасмурным небом. Однажды, когда мы сидим с Крином на «палубе» и говорим о моем брате, Шеклтон спрашивает меня, могу ли я себе представить, что когда-нибудь самолеты смогут преодолевать такие расстояния. У меня полный рот волос, которых полным-полно в «каюте» и происхождение которых никто не может объяснить, и из-за того, что я полностью поглощен тем, чтобы их вытащить и выплюнуть на перчатку, я говорю, не раздумывая, «да». Это внезапно вспыхнувшая тоска, меньше по самолетам, больше по Дэфидду, Реджин и по родителям. Но сейчас это — одно и то же, и Шеклтон, которому тоже надо сражаться с волосами во рту, говорит сдавленно:

— Да. По-другому и быть не может.

А Том Крин продолжает петь свою вечную непонятную песенку.

На девятый день Уорсли пользуется тем, что в облаках появляется просвет, и направляет секстант на солнце. Потом он безмолвно залезает обратно в «каюту», потом ползет с промокшим навигационным справочником и сложенной навигационной картой размером с ладонь в сторону носа, стараясь протиснуться как можно дальше. Там расположено единственное мало-мальски сухое место на борту, единственный уголок, где он может без помех произвести расчеты. Мы с Винсентом лежим в своих спальных мешках у его ног так тесно, что слышим дыхание друг друга, несмотря на сильное волнение. Каждый держит ногу шкипера, чтобы дать тому опору, когда нос «Кэрда» поднимается, затем переваливает через гребень волны и с шумом ныряет в волну, мы шушукаемся и ждем команду Уорсли, чтобы вытянуть его из ниши. Как и все мы, шкипер одет в шерстяные рейтузы, сверху суконные штаны и поверх их — комбинезон из ткани барберри. Поверх двух пар носков мы надеваем фетровые боты по щиколотку и еще finneskoes, сапоги из оленьей кожи с высокими голенищами, мехом наружу. Сапоги Уорсли, болтающиеся вверх-вниз и постоянно попадающие нам с Винсентом по лицу, стали дряблыми, пропитались водой и почти лишились меха, как и у всех нас. Прежде они были покрыты тонкими серебристыми волосками. Но волосков этих, которые приклеиваются ко всему, слишком много, столько шесть пар сапог дать не могут. Волоски покрывают шлюпку изнутри, поблескивают в воде между камнями и плавают в молоке.

Лодка слегка качается налево, а мне вспоминается высказывание моего отца: нужно хватать случай за волосы, прежде чем он полысеет. Во внезапно установившейся тишине я громко говорю то, о чем я подумал, глядя на сапоги Уорсли, я спрашиваю Винсента, который смотрит прямо перед собой, чтобы не смотреть на меня, читал ли он «Робинзона Крузо».

— Да, — говорит он. — Еще мальчиком. — Он смотрит на меня. — Это тебя удивило.

Тут он, возможно, прав. «Впечатляюще», — сказал бы Кук.

Накатывает следующая волна, разбивается о нос и поднимает его. Мы снова хватаем ноги Уорсли.

— Сейчас! — кричит Уорсли. — Господи Боже мой, что за…

— Я должен подумать о том, — говорю я Винсенту, — что, когда его корабль тонул, Робинзон не мог спасти никого из своих товаришей, а лишь три шляпы, одну шапку и двое сапог… двое — от разных пар. Всего семь предметов от шести матросов.

— И нас столько же, — говорит Винсент. Это звучит скептически, он говорит, как бы обороняясь, но без пренебрежения.

— Точно.

Шкипер беспокойно вертится.

— Вытягивайте же меня, — кричит он, — это невозможно выдержать!

Пока мы тянем Уорсли за ноги, Винсент говорит:

— Сейчас я вот что думаю: это не только сапоги. Это прежде всего чертов олений мех этих трижды проклятых скандинавов.

— Там внизу дикий шум. — Уорсли с трудом переводит дыхание, усаживаясь между мной и Винсентом. — Со всех сторон гремит, как будто ударяют в гонг. Черт, у меня голова гудит. Но у меня есть цифры! И знаете, что…

— Минутку, сэр, пожалуйста! — говорю я смущенно. — Винсент был только что… Он кое-что обнаружил.

Уорсли нисколько не оскорблен, он сильно озадачен.

— Запах, Фрэнк, сэр, — говорит Винсент быстро, и его здоровенное лицо краснеет, — он идет от твоих сапог из оленьего меха и от спальных мешков!

Чтобы быть уверенным до конца, Уорсли повторил расчеты дважды, а мы с Винсентом держали его и заключали между собой мир. Еще несколько часов после того, как мы вытащили его, шкипер не слышал одним ухом, которое он не смог зажать, и не понимал, что мы говорим, но по нему заметно, что он удивлен тем, что я и Винсент разговариваем друг с другом.

Подозрение Винсента подтверждается, когда мы с ним проверяем один из спальных мешков, используемых в качестве матрацев: снаружи он почти сухой и целый. Но внутри мех почти совсем вытерся, и оставшаяся голая кожа сгнила и превратилась в кашу, которая теперь издает кисло-сладкий запах протухшего мяса. Очень трудно убедить Бэйквелла и Крина, которые спят мертвецким сном как камни, на которых они лежат, в необходимости подвинуться и дать вытащить из-под них протухшие спальные мешки. Слова не помогают, поэтому мы просто выдергиваем их и выбрасываем за борт. Через несколько часов запах почти полностью пропадает.

Расчеты Уорсли показывают, что за десять дней плавания мы прошли почти тысячу двести пятьдесят миль. И, что еще важнее, мы с небольшим отклонением в двадцать пять миль держим курс на северо-восток в направлении на Южную Георгию. Если сохранится западный ветер, то «Кэрд» за сорок восемь часов может достигнуть цели, при условии, что он не проплывет мимо острова, потому что мы плывем мимо северной оконечности острова, мимо острова Уиллиса и острова Бёрда и всех других крошечных скал, за которыми лежит затерянная в океане Южная Георгия. Наша скорлупка не сможет повернуть назад, а до Австралии суши больше не будет. Новозеландцу Уорсли это совершенно ясно. Шеклтон и Крин совещаются, они решают сразу исключить подобный риск. План обойти остров с севера и завести шлюпку своими силами в залив Стромнесса, чтобы зайти в Лит-Харбор или на китобойную базу капитана Сёрлле, отпадает. Новая цель — южное побережье Южной Георгии, достаточно широкое, чтобы не проскочить мимо него в случае, если отклонение от курса будет таким, что визуально его не определишь. Там есть множество защищенных от ветра бухт, ледников и ручьев со свежей чистой водой. Но там есть еще кое-что. Там лежит горная цепь, которая не позволяет китобоям пройти на северное побережье острова и строить там свои поселки. Горная цепь не имеет названия, потому что еще ни одному человеку не удавалось ее пересечь.

— Скоро это изменится, джентльмены! — говорит Шеклтон, в его глазах уже отражается снег, лежащий на горных вершинах Южной Георгии. Кругом по-прежнему катит свои валы бесконечный океан, из которого торчат числа, которые Уорсли привязал к острову.

Пятьдесят четыре градуса тридцать восемь минут южной широты и тридцать девять градусов тридцать шесть минут западной долготы, сто десять миль от побережья Южной Георгии — так выглядит наше местоположение в понедельник восьмого мая. Для нас это пятнадцатые сутки в океане, для тех, кто остался на острове Элефант, — четыреста семидесятые сутки во льдах.

Море снова бушует, «волны мыса Горн» возвращаются. Опять появляются гигантские валы, между которыми устанавливается даже свой собственный микроклимат с таким влажным воздухом, что там идет настоящий дождь, в то время как наверху, над гребнями валит снег. Час за часом «Кэрд» ныряет в дождь и снова поднимается в снег. Хотя над нами все то же грязно-серое небо, по которому несутся облака, мне уже два дня кажется, что там спорят осень и зима, зима и осень и что это не времена года, а два королевства, которые воюют друг с другом, потому что одно холоднее другого. Холод и сырость пробирают до костей. У всех на запястьях, щиколотках и коленях образовались язвы от соленой воды, а у Винсента к тому же разыгрался ревматизм, а все, что имеется против этого в подготовленной Мак-Ильроем аптечке, — это одна бутылочка настойки гамамелиса, которая вызывает у бывшего боцмана лишь усталую улыбку. Передернувшись от озноба, он затаскивает свое исхудавшее тело в спальный мешок. Некоторое время он дрожит, потом успокаивается и засыпает и спит до тех пор, пока из-за метаний шлюпки вверх-вниз не оказывается на камнях. Через лаз летит снег, за ним «каюту» начинает заливать дождь.

Отдохнув положенное время от вахты, Винсент снова на посту. Шеклтон ошибался. Так же как и все мы, Джон Винсент, как может, выполняет свой долг. Поскольку он не может двинуться без боли, то, пробравшись к мачте, накрепко привязывается к ней и обращает покрытые соляной коркой глаза к горизонту. Именно он в полдень на шестнадцатые сутки нашего плавания заметил в волнах охапку водорослей не больше метра в диаметре. Это был первый признак приближающейся суши.

С этого момента мы не отрываясь ищем в небе птиц. И они появляются. В те несколько секунд, пока шлюпка замирает на гребне волны, перед тем как ухнуть в очередную бездну, мы видим их стаи, летящие над морем на юго-востоке. Что это за птицы? Мы заключаем пари. Бэйквелл обнаруживает дрейфующие связанные между собой куски рангоута, вид которых заставляет нас заорать и замахать руками. Но где же остров? Ведь горы-то такие высокие! Почему же мы их не видим? Облака летят слишком низко, из-за них небо кажется темным.

— Следите за птицами! — кричит Уорсли. Они тем временем уже так близко, что мы можем различить глупышей, голубых буревестников и крачек. Крин, не отходящий от румпеля, следует курсом, по которому летят птицы, и его монотонное пение становится тем громче, чем громче птицы извещают о своем появлении.

— Там! — кричит Шеклтон. — Там появятся разрывы в облаках, сейчас там посветлеет, и мы увидим вершины!

С запада идет расширяющаяся светлая полоса, и погода меняется.

И в эту самую секунду раздается рев Крина.

В первый раз я слышу, чтобы он так кричал, потому что это сумасшедший рев, мы думаем, что это слова песни, которые никто не понимает.

— Она идет! — кричит он. — Держитесь крепче!

Это не разрыв в облаках, быстро приближающийся к нам со стороны кормы. Это белый пенный гребень волны, высота которой превосходит все, что я могу себе представить. Ее грохот поглощает все шумы, и пару мгновений, за которые «Кэрд» перескакивает впадину перед ней, океан не слышно совсем.

Времени на спасение паруса не остается. В оставшиеся секунды нет ничего важнее, чем найти какую-нибудь опору и вцепиться в нее изо всех сил. Крин набрасывает на себя штуртрос. Он накрепко привязывается к румпелю. Человек у мачты падает на крышу «каюты», это Уорсли; он обхватывает мачту руками и ногами. Через передний лаз вниз прыгает Винсент, через задний головой вперед ныряю я, за мной — только Шеклтон.

— Три человека внизу! — кричит он, и я вижу, как его лоб краснеет. С палубы никто не отвечает.

— Том! — опять орет Шеклтон. — Том! Сколько?

И я ору:

— Где Бэйквелл?

Тут «Кэрд» начинает скакать, он скачет, как блоха, вверх-вниз. Мы с Шеклтоном падаем друг на друга. По шлюпке летают камни, по нам катаются бочонки с водой. Я вижу, как в закутке на носу сидит Винсент и как его голова с такой силой бьет снизу по банке, что та ломается пополам. В этот момент начинается дикая тряска, и шлюпка бесшумно задирает нос с такой быстротой и легкостью, что кажется, будто у нее появились крылья и она вот-вот вылетит из воды. Я молниеносно понимаю, где мы — на гребне волны, и нам сейчас предстоит падение.

Когда нос опускается, в шлюпку начинает хлестать вода. В мгновение ока «Кэрд» оказывается полностью затопленным. Вода совершенно ледяная и обладает такой силой, что Винсент и все, что еще находилось в носовой части шлюпки, тут же оказывается на корме. «Кэрд» летит вниз. Вода устремляется обратно и собирается в носу. Шеклтон, Винсент и я в середине шлюпки пытаемся удержаться, цепляясь друг за друга, и жадно глотаем воздух в ожидании удара.

Это длится долго, так долго, что я успеваю с десяток раз прохрипеть:

— Бэйквелл! О Боже, Бэйквелл!

Удар вбивает шлюпку под воду. Все шумы замирают, и цвет воды, сейчас, когда не хватает света, меняется — серая вода пролива Дрейка приобретает цвет бутылочного стекла.

Я сразу понимаю: мы идем ко дну.

— Мы тонем, — стонет Винсент у меня на руках.

Но Шеклтон со своим испачканным кровью лицом знает лучше.

— Этого не может быть, — хрипит он, — этого не должно быть. Я это запрещаю.

Через полтора дня мы впятером затаскиваем полуразрушенную шлюпку на маленький каменистый откос. Он находится далеко в глубине залива короля Хокона на южном берегу Южной Георгии.

Уже много часов никто из нас не произносит ни слова, и даже достигнув цели, мы не издаем никаких звуков за исключением коротких глубоких неприятных стонов. Тридцать шесть часов мы не пили, с тех пор как волна разбила оба бочонка с питьевой водой, и нам с Шеклтоном и Винсентом пришлось наблюдать, как наша вода утекает во вторгнувшийся внутрь «Кэрда» океан. Мой язык распух и стал размером с кулак. Я хрипел, когда из волн прибоя передо мной вынырнули скалы мыса Демидова, я выл от счастья, как покойный Шекспир из упряжки Хёрли, и даже на безопасном берегу, слушая журчание ледниковой воды, я не могу прекратить думать о мучениях и боли, о которых писал Скотт и которые пережил я сам, — о смертельном страхе задохнуться от жажды.

Лишь при виде ручейка, который плещет из-под сугроба, мы падаем друг другу в объятья. Мы выживаем благодаря воде. Уорсли и шатающийся от бессилия Винсент сразу посылают Шеклтона за водой. Он, Крин и я возвращаемся к шлюпке, чтобы вытащить Бэйквелла и дотащить его до ручейка.

За частоколом из сосулек высотой в два человеческих роста в нескольких шагах от линии прилива Уорсли в скалах находит грот, размеры которого достаточны для размещения трех спальных мешков, единственного неповрежденного примуса и остатков провианта. Туда мы возвращаемся после того, как пришвартовываем «Джеймса Кэрда» и разгружаем его. Я готовлю густой суп из вяленого тюленьего мяса, и каждый получает столько молока со свежей водой, сколько хочет. Шеклтон определяет порядок сна: Винсент, который от ревматических болей едва реагирует на вопросы, получает один спальный мешок, второй мешок делят Крин и Уорсли, третий получаю я и наш раненый. Сэр Эрнест первый несет двухчасовую вахту, он курсирует между шлюпкой и гротом. За частоколом сосулек становится совсем темно, и в нашем убежище быстро воцаряются тишина и спокойствие.

Внизу в конце спального мешка стоят наши сапоги. Я обнимаю Бэйквелла.

— Шшш! Спокойно… тихо… — говорю я, наклонившись к его уху, и вытираю ему вспотевший лоб, когда новая волна боли пробегает по его телу. — Хорошо, — шепчу я, — все хорошо. Ты смог, любимый Бэйки, и здесь нет никакой воды.

Он дрожит и бормочет что-то. Рука, спасшая ему жизнь, под комбинезоном тверда, как кусок древесины, и в том месте, где ее зажал утлегарь, она очень сильно распухла. При каждом прикосновении Бэйквелл глухо стонет, пока я не убираю руку.

— Эй, Бэйки, мне нужно спать, — с трудом бормочу я. — Я умираю от усталости. И ты должен спать, слышишь? Ты спишь? Все позади, мы все выдержали, и тебе теперь нечего делать. Ты можешь просто лежать здесь и отдыхать. Завтра твои вещи просохнут. Мы охладим тебе руку и поставим шину. Я не уйду, просто посплю немного!

Время от времени я просыпаюсь из-за того, что он дрожит или особенно громко стонет, а я сплю так глубоко, как никогда не спал за всю свою юную жизнь, но совсем не обделенную сном жизнь. Когда Уорсли будит меня, еще не совсем рассвело. Идет дождь. У входа в грот со свода упало несколько сосулек, и через образовавшиеся дыры свистит ветер. Крин, который стоял вахту вторым, спит, он храпит в объятиях Шеклтона.

— Вы в форме? — спрашивает Уорсли, дружелюбно глядя на меня, и когда я киваю, мы осматриваем Бэйквелла. Он бледен, но он спит, и его лоб прохладен и сух.

Мы скользим вниз все быстрее сквозь туман по обледеневшему склону. Мы держимся друг за друга — я обхватил грудь Шеклтона, я чувствую на моем плече голову Крина. Мы летим вниз по льду на наших тарелках и канатах, его осколки с шуршанием и шелестом разлетаются в разные стороны, осыпая нас с головы до ног. Шеклтон первым начинает кричать из-за нарастающего шума и скорости. Сначала он просто кричит, как будто воздух проходит сквозь него, я чувствую, как его грудная клетка сжимается и снова раздувается. Потом из его груди вырывается радостный ликующий вопль, переходящий в смех, затем он умолкает, потому что мы прыгаем на ледяных кочках и у него перехватывает дыхание. Я чувствую, что его смех передается мне, я спрашиваю себя, почему я не смеюсь, почему я только вцепляюсь в него, вдруг я слышу свой собственный смех, я не знаю, сколько я уже смеюсь, и внезапно понимаю, что хочу, чтобы этот спуск по шуршащему льду никогда не заканчивался.

Крин поет. Он поет мне прямо в ухо, и я узнаю мелодию, которую он напевает уже много месяцев. Наконец мне кажется, что я даже начинаю разбирать слова:

В один из тех дней, когда мир облетела новость о том, что Шеклтону с четвертой попытки удалось спасти всех, оставшихся на острове Элефант, я сижу с миссис Симмс на веранде ее домика у Эббва и пью чай. Я должен рассказать миссис Симмс все, чтобы разогнать ей тоску, но мыслями я совсем далеко. Я думаю о корабле, который никогда не увижу и знаю только по названию.

Безветренно, на речном берегу шумит золотистой осенней листвой вяз. Какая-то большая птица, наверное сорока или грач, перелетает с ветки на ветку. Рядом с деревом виден диск заходящего солнца, кажется, что он такой же огромный, как крона. Он уже не слепит глаза.

Я смотрю на небо, до захода остается час. Скоро мне уходить. Моя сестра Реджин, такая же грустная, как миссис Симмс, нуждается во мне, она и малыш ждут меня.

— На моем велосипеде нет фары, — говорю я, не глядя на миссис Симмс. — Скоро совсем стемнеет.

— Почему этот капитан… как его звали? — спрашивает она с виноватой улыбкой, прежде чем взять чайник. — Выпей еще чашку, Мерс, ладно? Чай из листьев ежевики очищает почки.

В знак согласия я дотрагиваюсь до чашки.

— Спасибо. Но потом мне действительно надо ехать.

Широкое, как луна, отражение моего лица появляется на боку чайника. Когда миссис Симмс поднимает чайник, чтобы налить мне чаю, мой взгляд падает на ее загорелую руку. На среднем пальце она носит сразу два обручальных кольца, и ее кожа сморщена, она покрыта глубокими складками, совсем как исхудавшие ноги Тома Крина, о котором я только что рассказал.

— Сёрлле, — говорю я с чашкой у рта. — Капитан Сёрлле.

— Не выговоришь имена у этих норвежцев.

Я киваю, и миссис Симмс, которая была моей учительницей с первого по шестой класс по всем предметам, кроме спорта, подмигивает, показывая, что приняла это к сведению.

— Последнее печенье, Мерс, ты должен его съесть, я настаиваю на этом. Посмотри на себя: когда ты вернулся из этой ужасной дыры, где были только норвежцы и русские?

— Почти три месяца назад, мадам.

— И ты все равно пока кожа да кости. Ты тощ, как фонарный столб! Мистер Симмс этого не потерпел бы. Кроме того, он настоял бы, чтобы ты остался на ужин. И он бы сказал твоей матери, что пока ее сын худой как щепка, она должна давать ему двойные порции, и так восемь недель подряд. Ешь, мальчик, сделай мне одолжение. Вот это печенье. А потом еще кусочек, вот этот.

Из грушевого сада октябрьский бриз несет запах испортившихся в траве плодов. На покатом берегу Эббва крякают утки. Речушка протекает на расстоянии броска камнем от дома, а дальше уходит под мост из кирпича на старой дороге на Пиллгвенлли и исчезает там.

«Йельхо». Это слово не выходит у меня из головы уже несколько дней. Это название маленького чилийского и, как можно прочитать везде, совершенно непригодного для плавания во льдах буксира, на котором Шеклтону удалось пробиться к острову Элефант после четырехмесячных неудач и провалов. Я все время должен думать о названии «Йельхо», но не могу представить себе, как он выглядит, и от этого нервничаю. Я понимаю, что этого не может быть и у меня галлюцинации, но одновременное журчание и плеск реки и птичья трескотня в ветвях вяза звучат у меня в ушах как «Джеллко».

«Джеллко, джеллко!»

Пока миссис Симмс рассказывает истории обо мне и моих школьных товарищах, я думаю о сообщении, обнаруженном моим отцом в «Саут-Уэлс эхо», где говорилось, что предстоит возвращение Шеклтона в Лондон и… господи, как мучит меня мой наполненный до отказа мочевой пузырь, мне даже больно, когда я откусываю ореховое печенье.

Шум, издаваемый моими зубами, похож на трескотню сороки.

— А, вы спрашивали меня о капитане Сёрлле, мадам.

— Да, верно: почему зять Амундсена, этот капитан Сорли, заплакал? У тебя есть объяснение этому? Мне кажется, это не похоже на слезы радости.

— Нас считали мертвыми, — говорю я с некоторым напряжением и сразу жалею о сказанном: в прошлом ноябре, почти тогда, когда утонул «Эндьюранс», скончался старый мистер Симмс, и вдова нашего конторщика все еще носит траур.

Я спешу добавить:

— Дело не только в том, что он увидел нас живыми. Я думаю, капитан Сёрлле вдруг понял, что мы трое не имеем представления о том, как изменился мир с тех пор, как мы исчезли из него.

— Ты имеешь в виду эту ужасную войну.

— Мы понятия не имели, что война еще идет. «Когда закончилась война?» — спросил Шеклтон, увидев, что Сёрлле плачет, и капитан сказал: «Она не закончилась. Миллионы пали на полях сражений в Европе, и до сих пор там ежедневно погибают десятки тысяч». Китобои показали нам старые газеты и перевели то, что в них написано. Так мы узнали о том, что утонула «Лузитания», об отравляющих газах, огнеметах и битве у Галлиполи. Мы не могли в это поверить. Вечером в день нашего прихода в Стромнесс начался ураган, мы не могли выйти из барака и ели, сколько могли, мылись, нас брили, и мы снова должны были рассказывать о том, что пришлось пережить. Но, оказавшись одни, мы не могли говорить ни о чем, кроме войны. О том, что над полем боя веет горячий ветер, который несет горчичный газ. И снежная буря не прекращается. Это было, как будто…

— В этом году здесь тоже было много снега, — говорит миссис Симмс.

Я киваю:

— Да, мама мне рассказывала.

— Надгробие было совсем белым. Очень мирная картина.

— Это красивое надгробие, мадам.

— Да, красивое, не правда ли? Но я тебя перебила.

— Прошло два дня, и Том Крин смог наконец отправиться в путь, чтобы забрать троих оставшихся на южном берегу. Но о войне он им рассказал… ну, не всю правду. Исход войны, мол, предрешен, идут переговоры о мире. Он не стал их огорчать. Мадам, боюсь, сейчас я действительно должен…

— Эти трое наверняка были такими слабыми, так что он правильно сделал, — быстро говорит миссис Симмс и так же быстро протягивает через стол обе руки. — Они узнали все достаточно рано. Так же, как мы все узнали об этом достаточно рано! Бери, Мерс. Ты ешь мало, слишком мало. — С этими словами она протягивает мне серебряный поднос, на котором лежит неуменьшающаяся куча печенья. — Маленьким ты очень любил поесть, помнишь? Ты был настоящий маленький толстячок.

— Боюсь, я довольно сильно изменился, мадам. Помочь вам убрать со стола?

— Да, темнеет, — говорит она, повернувшись и глядя в грушевый сад, как будто темно только там. Она и не думает меня отпускать, моя старая учительница, миссис Оливия Симмс.

Вместо этого она говорит, не глядя на меня:

— Один из тех троих, которые не пошли с вами через эти горы… как бишь звали этих людей?

Я называю ей три имени.

— Я думаю, что это был Винсент. В газете написали, что он оторвал себе верхнюю губу чашкой замороженного молока?

Она смотрит на меня. Ее взгляд полон страха и печали. Ее отчаяние не имеет ничего общего с Джоном Винсентом.

— Да, мадам. К сожалению, это правда.

— И что стало с этим человеком?

С громким «Джеллко» птица взмывает в воздух и улетает.

— Этого я не знаю. Он попал в больницу в Вальпараисо. Там я видел Винсента в последний раз. Его вернут в Англию.

Она делает ничего не значащее движение рукой, разве что она хочет прогнать что-то — туман, плохой сон наяву или этот страх.

— Подожди. Я сейчас приду, — смущенно бормочет она, не собираясь вставать.

Я встаю. Низ живота разрывается от боли, я не могу думать ни о чем, кроме как о моменте облегчения, когда в темноте прислонюсь к отцовскому велосипеду и буду слушать, как вода журчит в траве.

— Бобби Купер, тренер по регби, ты его не знаешь. Он лишился руки во время сражения на Сомме. Миссис Купер вчера рассказала мне, что осколок снаряда был большой и черный, как летучая мышь, только намного быстрее, он просто пролетел сквозь руку и оторвал ее. И Хатчинсоны, которые живут через несколько домов. За полгода они получили три телеграммы. Все их сыновья, я учила всех троих, — павшие герои. Убитые есть на каждой улице, Мерс, у вас в деревне также. Твой шурин Герман, никто не знает, что с ним произошло. Горчичный газ, говорил мой муж, они применили горчичный газ, который в десятки раз смертоноснее хлора. А он кричал: если бы я только мог, я бы сам надел военную форму. Я бы показал этим немецким чертям. И однажды утром, Мерс, он умер прямо в кровати.

Миссис Симмс остается сидеть, не обращая внимания на того, кто сидит напротив, как было всегда, когда она сидела вытянувшись за кафедрой и ее зеленые глаза выбирали кого-нибудь из нас.

На безоблачном осеннем небе со стороны лежащих на севере гор доносится треск — это прилетели три самолета — бело-зеленый «Сопвич Кэмел» Уильяма Бишопа, светло-голубой «Ньюпорт Скаут» Альберта Болла и оранжево-красный триплан Эдварда Мэннока. Мы с родителями и сестрой в воскресных нарядах сидим под шерстяными одеялами в нашей новой бричке. Альфонсо-второй не спеша тащит ее вдоль берега Уска, так что я могу без труда наблюдать за тремя самолетами, которые приближаются к границе города и начинают крутить «мертвые петли» между башней собора Святого Вулоса и окаймляющими поляну для празднеств тополями, с которых свисают ветки омелы.

Крутящийся в воздухе Эдвард Мэннок едва ли старше меня, но уже кумир — его почитают больше, чем в свое время Тома Крина. Он один из самых метких и известных пилотов Королевских военно-воздушных сил. Я не знаю, как она с ним познакомилась. Дэфидд говорит, что он симпатичный парень, сильно стесняющийся своего закрытого белым бельмом глаза.

Праздник, на котором Эннид влюбилась в Мэннока, совсем не напоминал сегодняшний, куда собирается пол Южного Уэльса. Но как мне рассказали, это было все же настоящее авиашоу с не меньшим количеством знаменитостей и военных и танцами. Оно состоялось теплым августовским днем на лугу у Кэлдона на другом, таком же зеленом конце города. Точнее, это было пятнадцатого августа 1915 года, как я выяснил. Эннид выглядела обворожительно, она надела белый чепчик с вуалью и длинное платье в цветочек, такое длинное, что полностью скрывало шину у нее на ноге. Мои мать и сестра разговаривали с Эннид, которая рассказала, что собирается поехать в Мертир-Тидфил, как Дэфидд. Зачем? Ну, сказала она, у нее хандра, и все трое стали говорить обо мне.

Ну а где был я в этот день, где был ты, Мерс Блэкборо, пятнадцатого августа четырнадцать месяцев назад, а? Уже давно я спрашиваю себя, должен ли сожалеть о том, что не вел во льдах дневник.

Нет, я не жалею. В Уске отражаются красные и желтые верхушки деревьев, на которых отдыхают глаза моего отца, погоняющего пони прищелкиванием языка. Время от времени между деревьев видна поверхность реки, по которой пробегает рябь. Там ищут добычу щуки. Имеет ли значение, что в тот день, когда Эннид повстречала Эдварда Мэннока, Боб Кларк рассказывал о золотоволосых пингвинах, или читал ли я вечером записки Биско о плавании в Южном полярном океане, когда мисс Малдун поднялась в поезд, идущий в Мертир-Тидфил, чтобы навсегда оставить позади свою скучную жизнь в отцовском магазине.

Пятнадцатого августа 1915 года, насколько я могу посчитать, был двести третий день нашего заточения во льдах. Это было воскресенье, мы дрейфовали в море Уэдделла, и двадцать часов в сутки было совсем темно.

Папа направляет бричку на улицу, огибающую город кольцом. Мы объезжаем центр, потому что и не в праздничные дни ездить на конных повозках по его переулкам просто опасно. Автомобили, которые носятся там во все стороны, дико гудя, огромны, а их водители проносятся мимо, с глазами, полными панического страха. Отец называет автомобильный транспорт в городе «деревяшками в реке». Даже на шоссе, ведущем через восточное предместье к лугу для праздников, еще можно услышать рев и треск, доносящиеся с улиц между собором и гаванью. Мне снова приходят в голову слова Дэфидда о том, что он думает открыть после войны авторемонтную мастерскую. Если у меня есть желание и это не ниже моего достоинства, то я могу стать его компаньоном.