Гэмпшир, Англия

За восемь месяцев до этого.

Харвест Мун[4] принёс сухую ясную погоду, а арендаторы и работники Рэмси пожинали самые богатые урожаи на их памяти. Как и все, Беатрис была занята сбором урожая и организацией праздника, который последовал за ним. На территории поместья был накрыт огромный стол на свежем воздухе и устроены танцы для более чем тысячи гостей — арендаторов, слуг и горожан.

К огорчению Беатрис, Одри Фелан не смогла посетить праздник — её мужа Джона преследовал сильный кашель. Она осталась дома, чтобы позаботиться о нём. «Доктор оставил нам лекарство, которое уже очень помогло Джону, — написала Одри, — но  предупредил, что для полного выздоровления очень важен постоянный постельный режим».

В конце ноября Беатрис отправилась к дому Феланов, следуя по прямой тропинке через лес, заросший корявыми дубами и раскидистыми буками. Тёмные ветви деревьев, казалось, окунули в сахар. Как только солнце пробивалось сквозь облака, они ярко вспыхивали на морозе сверкающими и переливающимися блёстками. Беатрис подошвами крепких ботинок топала по замороженному месиву опавших листьев и мха.

Она подошла к дому Феланов, в прошлом — королевскому охотничьему домику: большому, увитому плющом зданию, расположенному посреди десяти акров леса. Выйдя на очаровательную мощёную дорожку, огибающую дом, она направилась к передней двери.

— Беатрис.

Услышав тихий голос, девушка повернулась и увидела Одри Фелан, одиноко сидящую на каменной скамье.

— О, привет, — бодрым тоном отозвалась Беатрис. — Я не видела тебя несколько дней и подумала, что…— её голос замер, когда она внимательней присмотрелась к подруге.

На Одри было серое дневное платье, сливающееся по цвету с лесом позади неё. Она сидела настолько неподвижно, что Беатрис сама её и не заметила бы.

Они дружили уже на протяжении трёх лет, с тех пор как Одри вышла замуж за Джона и переехала жить в Стоуни-Кросс. Существовали разные подруги: с одними общаешься, когда нет проблем, такой, например, была Пруденс. К другим обращаешься во времена бед или неприятностей — такой была Одри.

Беатрис нахмурилась, увидев, что лицо Одри гораздо бледнее, чем обычно, а нос и глаза покраснели.

Беатрис заметила с беспокойством:

— Ты не накинула ни плаща, ни платка.

— Все нормально, — пробормотала Одри, не обращая внимания на свои дрожащие плечи. Она отрицательно покачала головой и жестом остановила Беатрис, которая сняла свой тяжелый шерстяной плащ и подошла, чтобы укутать её хрупкие плечи. — Нет, Беа, не надо…

— Мне жарко после прогулки, — настояла на своём Беатрис.

Она села рядом с подругой на холодную, как лёд, скамью. Наступило молчание, и только у Одри судорожно дёргалось горло. Случилось что-то очень плохое. Беатрис терпеливо ждала, а у самой тревожно сжалось сердце.

Наконец, она спросила:

— Одри, что-то случилось с капитаном Феланом?

Одри недоумённо посмотрела на неё, как будто услышала иностранную речь.

— Капитан Фелан, — повторила она и встряхнула головой. — Нет, насколько известно, с Кристофером всё в порядке. Вообще-то только вчера от него пришла стопка писем. Одно из них для Пруденс.

Беатрис вздохнула с облегчением.

— Я отнесу ей письмо, если хочешь, — вызвалась она, пытаясь изобразить застенчивость.

— Да, это было бы кстати.

Руки Одри нервно сжимались и разжимались на коленях.

Медленно потянувшись, Беатрис накрыла своей рукой бледные пальцы Одри.

— Кашель твоего мужа усилился?

— Доктор недавно уехал, — глубоко вздохнув, ответила Одри. И с изумлением добавила: — У Джона чахотка.

Рука Беатрис напряглась.

Установившуюся между ними тишину нарушал только шум сгибающихся под порывами ветра деревьев.

Чудовищность такой несправедливости судьбы было трудно осознать. Джон Фелан был порядочным человеком, всегда первым подававшим руку помощи, когда слышал о нуждающихся. Он заплатил за лечение жены крестьянина, чего эта семейная пара не могла себе позволить, и поставил в своей гостиной фортепьяно для местных ребятишек, чтобы они учились играть, и вложил немалые средства на восстановление сгоревшей до основания кондитерской лавки в Стоуни-Кросс. Он не выставлял свои деяния напоказ и смущался, когда его добрые поступки становились известны. Почему такой человек, как Джон, должен был заболеть?

— Это не смертный приговор, — наконец сказала Беатрис. — Некоторые выздоравливают.

— Да, каждый пятый, — обреченно согласилась Одри.

— Твой муж молод и силён. Кто-то же должен быть этим пятым. И это будет Джон.

Одри кивнула, но ничего не сказала.

Обе знали, что чахотка — опасное заболевание, разрушающее лёгкие и вызывающее потерю веса и апатию. Хуже всего, когда кашель становился постоянным, с кровью, , и это длилось до тех пор, пока лёгкие совсем не отказывали.

— Мой шурин, Кэм, может помочь — он очень сведущ в травах и лечении, — предложила помощь Беатрис. — Его бабушка была целительницей в таборе.

— Цыганское лечение? — с сомнением спросила Одри.

— Вы должны перепробовать все возможные лечения, — настаивала Беатрис. — Включая и цыганское. Цыгане живут среди природы и знают её силу. Я попрошу Кэма сделать отвар, который поможет лёгким мистера Фелана и…

— Джон наверняка не захочет его принимать, — сказала Одри, — его мать тоже будет против. Феланы — очень консервативные люди. Если не будет рецепта от врача или лекарства из аптеки, они этого не одобрят.

— Я всё равно попрошу Кэма.

Одри слегка наклонилась и на мгновение прижалась лицом к плечу Беатрис.

— Ты хороший друг, Беа. Мне будет очень нужна твоя поддержка в ближайшие месяцы.

— Можешь рассчитывать на меня, — просто сказала Беатрис.

Налетевший порыв ветра пронзил холодом руки Беатрис сквозь рукава. Одри словно очнулась, почувствовав дрожь подруги, встала и вернула плащ.

— Пойдём в дом, я поищу то письмо для Прю.

В доме было уютно и тепло, просторные комнаты с низкими деревянными потолками освещал скудный зимний свет, льющийся через окна с толстыми стёклами. Казалось, каждый камин был разожжён, и горячий воздух проникал во все комнаты. Всё в доме Феланов было неброско и со вкусом оформлено, обставлено величественной мебелью, достигшей достойного почтения возраста.

Выглядящая подавленной горничная подошла, чтобы взять у Беатрис плащ.

— Где твоя свекровь? — спросила Беатрис, поднимаясь следом за Одри по лестнице.

— Она отдыхает в своей комнате. Эти новости очень тяжелы для неё, — и добавила после едва заметной паузы: — Джон всегда был её любимчиком.

Беатрис знала об этом, как, впрочем, и большинство в Стоуни-Кросс. Леди Фелан обожала обоих сыновей — единственных, кто выжил после смерти двух других детей, тоже мальчиков, и рождения мертвой девочки. Но Джон был особенным, в него леди Фелан вложила всю свою гордость и честолюбие. К сожалению, ни одна женщина не была хороша для Джона в глазах его матери. Одри пережила немало критики в свой адрес за последние три года, особенно из-за отсутствия детей.

Беатрис и Одри поднялись по лестнице, вдоль которой в ряд висели семейные портреты в тяжелых золотых рамах. Большинство из них носили фамилию Бошампс — аристократической ветви семьи. Невозможно было не заметить, что на протяжении поколений представители рода были необыкновенно красивыми людьми: с выразительными глазами, прямым носом и роскошными густыми шевелюрами.

Когда девушки достигли последней ступени, то услышали приглушённый кашель из комнаты в конце коридора. Беатрис вздрогнула от этого надрывного звука.

— Беа, ты не против подождать немного? — спросила с беспокойством Одри. — Я должна пойти к Джону — сейчас время приёма лекарства.

— Нет, конечно, не против.

— Комната Кристофера, где он останавливается во время своих приездов, — там. Я положила письмо на комод.

— Я возьму его.

Одри пошла к мужу, а Беатрис осторожно вошла в комнату Кристофера, задержавшись, чтобы осмотреться, в дверях.

В комнате было темно. Беатрис приоткрыла одну из тяжёлых занавесок, позволяя угасающему дневному свету отбросить на покрытый ковром пол блестящий прямоугольник. Письмо лежало на комоде. Беатрис нетерпеливо схватила его, испытывая в пальцах зуд распечатать послание.

Однако она вовремя вспомнила, что письмо адресовано Пруденс.

С нетерпеливым вздохом она положила нераскрытое письмо в карман платья. Задержавшись взглядом на комоде, она увидела вещи, аккуратно сложенные на деревянном подносе.

Маленькая кисточка для бритья с серебряной ручкой… лезвие для бритья… пустая мыльница… фарфоровая пиала, закрытая крышкой с серебряным наконечником. Не в силах преодолеть любопытство, девушка открыла крышку и заглянула во внутрь. Она обнаружила три пары запонок, две из серебра, одну — из золота, цепочку для часов и медную пуговицу. Закрыв крышку, Беатрис взяла кисточку для бритья и дотронулась ею до своей щеки. Волоски были мягкими и шелковистыми. От движения мягких волокон кисточки пошёл приятный аромат. Пряный запах крема для бритья.

Поднеся кисточку поближе к носу, Беатрис стала различать ароматы… мужского тела… кедра, лаванды, лаврового листа. Она представила себе Кристофера, намыливающего пену на лицо, оттягивающего кожу около рта и все мужские выверты, которые, как она видела, её отец и брат использовали в процессе удаления щетины.

— Беатрис?

Она виновато положила кисточку и вышла в коридор.

— Я нашла письмо, — сказала она, — и открыла занавески, сейчас задвину их обратно…

— О, не волнуйся об этом. Я ненавижу тёмные комнаты, — Одри натужно улыбнулась. — Джон принял лекарство. От него он становится сонным. Пока он отдыхает, я хочу побеседовать с поваром. Джон думает, что сможет съесть немного белого пудинга.

Девушки стали вместе спускаться по лестнице.

— Спасибо, что передашь письмо Пруденс, — поблагодарила Одри.

— Это очень мило с твоей стороны, что ты содействуешь переписке между ними.

— О, это не стоит беспокойства. Я согласилась ради Кристофера. Хотя признаюсь, была удивлена, что Пруденс выбрала время, чтобы ответить ему.

— Почему ты так говоришь?

— Не думаю, что она заинтересована в нём. Я предупреждала Кристофера перед отъездом, кстати. Но он был так пленён её внешностью и задорным характером, что сам себя убедил, будто между ними вспыхнуло настоящее чувство.

— Я думала, тебе нравится Пруденс.

— Нравится. Или, по крайней мере… я пытаюсь, чтобы так было. Из-за тебя, — Одри слегка улыбнулась, увидев выражение лица Беатрис. — Я решила быть похожей на тебя, Беа.

— На меня? О, я бы не стала этого делать. Разве ты не заметила, насколько я странная?

Усмешка Одри переросла в улыбку, и на мгновение она стала похожа на ту беззаботную молодою женщину, которой была до болезни Джона.

— Ты принимаешь людей такими, какие они есть. Думаю, ты оцениваешь их так же, как воспринимаешь своих животных — ты терпелива, ты наблюдаешь их повадки, и ты не осуждаешь их.

— Я сурово осуждала твоего шурина, — заметила Беатрис, чувствуя себя виноватой.

— Если бы больше людей относилось к Кристоферу сурово, — с угасающей улыбкой сказала Одри, — это могло бы улучшить его характер.

После обеда Беатрис отправилась к Феланам. Она взяла с собой приличных размеров корзину, в которой лежали бренди, бланманже, круг мягкого белого сыра и маленький постный кекс, суховатый, слегка сладкий и без сахарной глазури. Нуждались ли Феланы в подобных гостинцах или нет — значение имел лишь сам жест вежливости.

Амелия убеждала Беатрис поехать в коляске или экипаже, поскольку корзина оказалась достаточно тяжёлой. Но Беатрис хотела прогуляться в надежде успокоить душевное смятение. Размеренно вышагивая, она втягивала в лёгкие воздух начинающегося лета. Это был аромат июня, о котором она хотела бы написать Кристоферу… жимолость, свежескошенное сено, влажные простыни, развешенные для просушки…

К тому времени, как она достигла своей цели, её руки ныли от того, что пришлось нести корзину так долго.

Дом, обвитый густым плющом, походил на человека, накинувшего пальто. Когда Беатрис подошла к передней двери и постучалась, по ней пробежал холодок мрачного предчувствия. Дворецкий с хмурой гримасой провёл её внутрь, забрал корзину и сопроводил в переднюю гостиную.

Казалось, что в доме было чересчур жарко, особенно после прогулки. Беатрис почувствовала, как под слоями прогулочного платья и внутри прочных высоких ботинок скапливается пот.

В комнату вошла Одри, похудевшая и растрёпанная. Часть её волос была закреплена в причёске, часть — падала на плечи. Вокруг талии был повязан передник, усеянный темно-бурыми пятнами.

Пятнами крови.

Встретившись глазами с встревоженным взглядом Беатрис, Одри попыталась выдавить из себя слабую улыбку.

— Как видишь, я не готовилась встречать гостей. Но ты одна из тех немногих людей, ради которых я не должна прихорашиваться. — Поняв, что всё ещё в переднике, Одри развязала его и сложила в маленький квадратик. — Спасибо за корзину. Я приказала дворецкому налить стаканчик сливянки и отнести его миссис Фелан. Она собирается прилечь.

— Она заболела? — спросила Беатрис, когда Одри села возле неё.

В ответ Одри только покачала головой.

— Просто обезумела от горя.

— А… твой муж?

— Он умирает, — ровным голосом произнесла Одри. — Ему осталось уже совсем немного. Несколько дней, как сказал доктор.

Желая обнять, Беатрис потянулась к ней, словно та была одной из раненых зверушек. Но Одри напряглась и в защитном жесте подняла руки.

— Нет, не нужно. Прикосновений я не выдержу. Рассыплюсь на куски. А ради Джона я должна быть сильной. Давай просто немножко поболтаем. У меня есть пара минут.

Беатрис тут же сложила руки на коленях.

— Разреши мне что-нибудь сделать, — тихим голосом попросила девушка. — Давай я посижу с ним, пока ты отдохнёшь. Хотя бы часок.

Одри слабо улыбнулась.

— Спасибо тебе, милая. Но я не могу позволить, чтобы с ним сидел кто-нибудь ещё. Это должна быть только я.

— Тогда, может, мне пойти к его матери?

Одри потерла глаза.

— Ты очень добра. Но не думаю, что она захочет дружески побеседовать. — Она вздохнула. — Если бы выбор был за ней, она предпочла бы умереть вместе с Джоном, нежели продолжать жить без него.

— Но у неё остаётся ещё один сын.

— Она не испытывает привязанности к Кристоферу. Только к Джону.

Беатрис пыталась осмыслить эти слова под тиканье высоких напольных часов. Их маятник ходил туда-сюда, словно неодобрительно качая головой.  

— Такого просто не может быть, — в конце концов выдавила она.

— Конечно же, может, — с лёгкой и грустной улыбкой ответила Одри. — Некоторые люди обладают неиссякаемым источником любви. Например, твоя семья. А у других есть только ограниченный запас. Любовь миссис Фелан вычерпана до дна. Хватило только на её мужа и Джона. — Одри устало пожала плечами. — Да это и не важно, любит она Кристофера или нет. Кажется, сейчас ничто не важно.

Беатрис достала из кармана письмо.

— Я принесла для него вот это, — пояснила она. — Для капитана Фелана. От Прю.

Одри приняла послание с непонятным выражением лица.

— Спасибо тебе. Я отправлю его вместе с письмом о состоянии Джона. Он захочет знать. Бедный Кристофер… и так далеко.

Беатрис на мгновение задумалась, а не забрать ли письмо назад. Возможно это наихудший момент, чтобы отдалиться от Кристофера. С другой стороны, это время может стать и самым лучшим. Большая рана затмит боль от малой.

Одри проследила за игрой эмоций на лице гостьи.

— Ты собираешься когда-нибудь рассказать ему? — мягко спросила она.

Беатрис моргнула.

— Рассказать о чём?

Чем заработала сердитое фырканье.

— Беа, я не глупа. В настоящий момент Пруденс в Лондоне. Посещает балы, суаре и прочие глупые банальные мероприятия сезона. Она не могла бы написать это письмо.

Беатрис почувствовала, как её лицо сначала стало багровым, а потом побледнело.

— Она отдала мне его до того, как уехала.

— Из-за своей преданности Кристоферу? — у Одри дрогнули губы. — В последний раз, когда я её видела, она даже не спросила о нём. И почему именно ты всегда доставляешь и уносишь письма? — Она одарила Беатрис любящим, но укоризненным взглядом. — Судя по тем письмам, которые Кристофер посылает нам с Джоном, он совершенно очарован Пруденс. Из-за того, что она пишет ему. И если эта дурочка станет моей невесткой, Беа, то это будет твоей ошибкой.

Заметив, как у Беатрис задрожал подбородок и заблестели глаза, Одри взяла девушку за руку и пожала её.

— Зная тебя, я не сомневаюсь, что твои намерения были самыми благими. Но я совсем не уверена, что таковым будет и результат. — Она вздохнула. — Я должна вернуться к Джону.

Когда Беатрис вышла вместе с Одри в холл, её потрясло осознание того, что совсем скоро её подруга должна будет пережить смерть мужа.

— Одри, — дрогнувшим голосом позвала она, — я хотела бы вынести эту ношу за тебя.

Одри, залившись румянцем от нахлынувших эмоций, долгую минуту смотрела на девушку.  

— И именно это, Беатрис, делает тебя настоящим другом.

Скутари[14], Крым

За десять месяцев, прошедших со времени написания последнего письма, Беатрис не получила от Кристофера Фелана ни весточки. Он писал Одри, но та, скорбя по Джону, очень неохотно говорила с кем-либо, даже с Беатрис.

Она лишь сообщила, что Кристофер был ранен, но после лечения в госпитале вернулся в строй. Непрестанно охотясь за любым упоминанием о Кристофере в газетах, Беатрис прочитала множество сообщений о его храбрости. За время многомесячной осады Севастополя Кристофер Фелан стал военнослужащим с самым большим количеством наград. Он был награждён орденом Бани[16] и медалью за Крымскую кампанию с планками[17] за Альму[18], Инкерман[19], Балаклаву[20] и Севастополь. Кроме того, он был удостоен французского ордена Почетного легиона, а также ордена Меджидие[21] от турков.

К огорчению Беатрис дружеские отношения с Пруденс стали более прохладными с того дня, как она сказала подруге, что больше не сможет писать Кристоферу. 

— Но почему? — возразила Пруденс. — Я полагала, тебе нравится переписываться с ним.

— Больше нет, — подавленно ответила Беатрис.

Подруга смерила её недоверчивым взглядом.

— Я едва могу поверить в то, что ты способна так с ним поступить. Что он подумает, когда письма перестанут приходить?

Этот вопрос заставил желудок Беатрис сжаться от чувства вины и желания. С трудом она произнесла:

— Я больше не могу продолжать писать ему, не открыв всей правды. Эта переписка стала слишком личной. Я … мои чувства затронуты. Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

— Всё, что я понимаю, — так это то, что ты слишком эгоистична. Ты устроила так, что я не смогу сама писать ему, потому что он сразу заметит разницу между твоим почерком и моим. Самое меньшее, что ты могла бы сделать, — это держать его на крючке для меня до тех пор, пока он не вернётся.

— Зачем он тебе нужен? — хмуро спросила Беатрис. Ей не понравилась фраза «держать его на крючке», словно Кристофер был чем-то вроде мёртвой рыбины. Одним из многих. — У тебя и так много поклонников.

— Да, но теперь капитан Фелан — герой войны. По возвращении его даже могут пригласить на обед к королеве. И сейчас, после смерти брата, он унаследует поместье Ривертон. Всё это делает его почти столь же выгодной партией, как какого-нибудь лорда.

Прежде Беатрис забавляла такая мелочность Пруденс, но теперь она ощутила вспышку раздражения. Кристофер заслуживал намного большего, нежели, чтобы его ценили по таким поверхностным причинам.

— А тебе не приходило на ум, что война изменит его? — тихо спросила Беатрис.

— Ну, его, конечно же, могут ещё ранить, но надеюсь, этого не произойдёт.

— Я подразумевала изменения в характере.

— Потому что он участвовал в сражениях? — пожала плечами Пруденс. — Полагаю, это оказало на него некоторое воздействие.

— Ты читала какие-нибудь официальные сообщения о нём?

— Я была очень занята, — защищаясь, произнесла Пруденс.

— Капитан Фелан был награждён орденом Меджидие за спасение раненного турецкого офицера. А несколькими неделями позже капитан пробрался в только что разрушенный бомбардировкой пороховой погреб, в котором оказалось десять убитых французских солдат и пять выведенных из строя орудий. Он встал у единственного оставшегося орудия и в одиночку удерживал эту позицию в течение восьми часов. В другом случае…

— Мне нет необходимости всё это выслушивать, — перебила Пруденс, — что ты хочешь этим сказать, Беа?

— То, что он может вернуться совсем другим человеком. И если он тебе нужен, то ты должна попытаться понять, через что он прошёл. — Беатрис передала Пруденс пачку писем, перевязанных узкой голубой лентой. — Начни с прочтения этих писем. Мне бы следовало снять копии и с тех, что я писала ему, чтобы ты смогла прочитать и их. Но, к сожалению, я не подумала об этом раньше.

Пруденс с неохотой взяла письма.

— Ладно, я прочту их. Но уверена, что Кристофер, когда вернётся, не захочет разговаривать о письмах — ведь я буду рядом с ним.

— Ты должна попытаться лучше узнать его, — повторила Беатрис, — мне кажется, ты желаешь заполучить его по неверным причинам… тогда как для этого существует так много истинных. Он заслуживает этого. Не за свою военную храбрость или за все те сверкающие медали… В сущности это наименьшая часть того, кем он является. — Умолкнув на мгновение, Беатрис с сожалением  подумала, что ей действительно следовало бы избегать общения с людьми и как прежде проводить время с животными. — Капитан Фелан написал, что когда вы познакомились друг с другом, ни один из вас не заглядывал дальше поверхности. 

— Поверхности чего?

Беатрис окинула подругу холодным взглядом, размышляя о том, что единственной вещью дальше поверхности у Пруденс была еще большая поверхностность.

— Он думает, что ты можешь оказаться его единственным шансом вновь стать частью мирной жизни.

Пруденс странно посмотрела на Беатрис.

— В конце концов, возможно, это и к лучшему, что ты перестала ему писать. Кажется, ты слишком увлеклась им. Надеюсь, ты не думаешь, что Кристофер когда-нибудь может… — она деликатно замолчала. — Не имеет значения.

— Я знаю, что ты собиралась сказать, — сухо произнесла Беатрис. — Разумеется я не питаю иллюзий на этот счёт. Я не забыла, как он однажды сравнил меня с лошадью.

— Он не сравнивал тебя с лошадью, — возразила Пруденс,  — он всего лишь сказал, что ты комфортнее ощущаешь себя в конюшнях. Тем не менее он — весьма утончённый мужчина. И никогда не будет счастлив с девушкой, которая большую часть своего времени проводит с животными.

— Я предпочитаю компанию животных обществу любого знакомого мне человека, — парировала Беатрис. Она тотчас же пожалела о своем бестактном заявлении, особенно заметив, что Пруденс восприняла это как личное оскорбление. — Прости. Я не имела в виду…

— Возможно, тогда тебе и впрямь лучше уйти и отправиться к своим животным, — ледяным тоном произнесла Пруденс, — ты будешь счастливее, ведя беседу с кем-то, кто не сможет тебе ответить.

Пристыженная и раздосадованная, Беатрис покинула Мерсер-Хаус. Но прежде чем это произошло, Пруденс успела заявить:

— Для нашей пользы, Беа, ты должна пообещать мне, что никогда не скажешь капитану Фелану о том, что эти письма писала ты. В этом нет никакого смысла. Даже если бы ты сказала ему, он всё равно бы не захотел тебя. Это было бы просто весьма неловко и стало бы источником негодования. Такой человек, как он, никогда бы не простил подобного обмана.

После того дня, девушки нечасто виделись друг с другом, разве что мимоходом. Писем больше не приходило.

Это совершенно измучило Беатрис, не перестававшую думать о Кристофере. Оставался ли Альберт спутником капитана? Лечили ли раны Кристофера должным образом? Но у Беатрис больше не было права спрашивать о нём.

Впрочем, его никогда у нее не было.

После часа весёлой и шумной игры, проходившей вдоль живой изгороди и фруктовом саду, Беатрис отвела Рая обратно в дом на занятия.

— Мне не нравится учиться, — со вздохом произнёс Рай, когда они подошли к французским дверям с торца здания. — Я бы лучше ещё поиграл.

— Знаю, но тебя ждёт урок математики.

— Он мне не нужен, правда-правда. Я уже умею считать до ста. И уверен, что мне никогда не понадобится считать что-либо более ста.

Беатрис усмехнулась.

— Ну, тогда учи буквы. И ты сможешь прочитать много разных рассказов о приключениях.

— Но если я буду читать истории о чужих приключениях, то у меня не останется времени на свои.

Беатрис покачала головой и рассмеялась.

— С тобой бессмысленно спорить, Рай. Ты так же смышлен,  как и тележка, полная обезьянок.

Быстро забравшись вверх по лестнице, Рай обернулся и взглянул на Беатрис.

— Разве ты не пойдешь вместе со мной в классную комнату, тётя?

— Пока нет, — рассеяно ответила Беатрис, устремив свой взгляд на лес позади Рэмси-Хауса. –Пойду прогуляюсь.

— А можно я пойду с тобой?

— Спасибо, но нет. Сейчас мне хочется пройтись в одиночестве.

— Ты собираешься искать ту собаку? — догадался Рай.

Беатрис улыбнулась.

— Возможно.

Рай задумчиво посмотрел на неё.

— Тётя?

— Да?

— Ты собираешься когда-нибудь выйти замуж?

— Надеюсь, что да, Рай. Но сначала мне необходимо найти подходящего джентльмена.

— Если никого не найдётся, то я сам женюсь на тебе, когда вырасту. Но только если стану выше тебя ростом, потому как мне бы не хотелось смотреть на тебя снизу вверх.

— Благодарю тебя, — подавляя улыбку, серьёзным тоном произнесла Беатрис, а затем повернулась и зашагала в сторону леса.

Эта прогулка ничем не отличалась от тех, что она сотни раз совершала до этого. Местность была хорошо знакома, солнечные лучи, проникая сквозь ветви деревьев, образовывали причудливые тени. Бледно-зелёный мох покрывал кору деревьев, за исключением тёмных поражённых участков, где древесина превратилась в труху. Тонкий слой листьев, папоротников и ореховых сережёк делал почву под ногами мягкой. Звуки также были знакомыми: пение птиц, шелест листьев и шебуршание множества маленьких существ.

И всё же, несмотря на давнее знакомство с этими лесами, Беатрис испытывала тревогу из-за какого-то нового ощущения. Ощущения, что ей следует быть осторожной. Воздух был наполнен обещанием… чего-то. Это чувство только усилилось, когда она углубилась в лес. Её сердце учащённо билось. Кровь бешено пульсировала в запястьях, горле и даже коленях. Что-то двигалось впереди — какая-то невысокая фигура скользила между деревьями и колыхавшимися зарослями папоротника-орляка. Но это не была фигура человека.

Подняв упавшую ветвь, Беатрис ловко отломила от неё палку размером с прогулочную трость.

Существо замерло, и в лесу стало тихо.

— Иди сюда, — позвала Беатрис.

Собака вприпрыжку кинулась к ней навстречу, с шумом продираясь сквозь кусты и шурша листьями. И залилась характерным лаем терьера. Остановившись в нескольких ярдах[25] от Беатрис,  собака зарычала, обнажив длинные белые клыки.

Сохраняя спокойствие, Беатрис невозмутимо рассматривала пса. Тощий, с короткой жёсткой шерстью, за исключением забавных метёлок на морде, ушах и возле глаз. Выразительные, блестящие, круглые, как шиллинги, глаза.

Беатрис сразу же узнала эту характерную мордочку. Она уже видела её раньше.

— Альберт? —  с удивлением произнесла она.

Уши пса дёрнулись, услышав имя. Припав к земле, он зарычал в сердитом смятении.

— Значит, он всё-таки взял тебя с собой, — проговорила Беатрис, отбрасывая палку. Её глаза пощипывало от подступивших слёз. У девушки вырвался слабый смешок. — Я так рада, что ты благополучно пережил войну. Давай, Альберт, будем друзьями.

Беатрис оставалась неподвижной, позволив псу осторожно приблизиться к ней. Медленно обходя вокруг Беатрис, Альберт обнюхивал её юбки. Через минуту холодный влажный нос ткнулся в ладонь Беатрис. Она не стала пытаться приласкать пса, а просто позволила ему получше изучить её запах. Увидев, что выражение глаз у собаки изменилось, мышцы челюсти расслабились, а пасть приоткрылась, Беатрис решительно произнесла:

— Сидеть, Альберт.

Пёс опустил зад на землю и жалобно завыл. Протянув руку, Беатрис погладила его по голове и почесала за ушами. Альберт часто и тяжело задышал, его глаза полузакрылись от наслаждения.

— Значит, ты убежал от него? — спросила Беатрис, поглаживая жёсткую шерсть на голове пса. — Непослушный мальчик. Полагаю, что в добрые старые времена ты гонялся за кроликами и белками. А тут ещё и неприятные слухи о пропавшей курице. Тебе бы лучше держаться подальше от птичьих дворов, или тебе не поздоровится в Стоуни-Кросс. Давай, я отведу тебя домой, мальчик? Он, наверное, ищет тебя. Он…

Беатрис затихла, услышав звук, издаваемый чем-то… кем-то… пробирающимся сквозь заросли. Повернув голову, Альберт весело залаял и рванул навстречу приближавшемуся мужчине.

Беатрис не спешила поднимать голову, пытаясь успокоить своё дыхание и неистовое биение сердца. Она услышала, что собака весело побежала обратно к ней, высунув язык. Альберт посмотрел на своего хозяина, как бы говоря: « Взгляни, что я нашёл!».

Медленно вдохнув, Беатрис взглянула на мужчину, остановившегося приблизительно в трёх ярдах от неё.

Кристофер.

Казалось, весь мир замер.

Беатрис попыталась сравнить стоявшего перед нею мужчину с тем надменным повесой, которым он был прежде. Невероятно, что это тот же самый человек. Не было больше бога, спустившегося с Олимпа… теперь перед ней предстал закалённый горьким опытом воин.

Его лицо было цвета золота и меди, словно он насквозь пропитался солнцем. Тёмно-золотистые пряди волос коротко острижены. Выражение лица совершенно бесстрастное, но было в этом спокойствии что-то неуловимое.

Каким безрадостным он выглядел. Каким одиноким.

Беатрис захотелось подбежать к нему. Прикоснуться. Необходимость оставаться неподвижной заставляла её мышцы протестующе содрогаться.

Беатрис услышала свой спокойный голос:

— Добро пожаловать домой, капитан Фелан.

Кристофер молчал, разглядывая её без видимого узнавания. О Боже, эти глаза… лёд и пламя… Казалось, его взгляд прожигал её насквозь.

— Я — Беатрис Хатауэй, — ухитрилась промолвить Беа. — Моя семья…

— Я помню вас.

Суровая бархатистость его голоса прозвучала сладкой музыкой для её ушей. Испытывая одновременно замешательство и восторг, Беатрис пристально вглядывалась в это непроницаемое лицо.

Для Кристофера Фелана она оставалась незнакомкой. Но воспоминания о его письмах служили связующей нитью для них, даже несмотря на то, что ему об этом было неизвестно.

Его рука нежно коснулась жёсткой шерсти Альберта.

— Ваше отсутствие наделало много шума в Лондоне, — сказала Беатрис.

— Я не был к этому готов.

Так много всего прозвучало в этой скупой фразе. Конечно же, он не был готов. Контраст между пропитанными кровью ужасами войны и парадными шествиями под звуки труб и фанфар, должно быть, был слишком разительным.

— Я не могу представить ни одного человека в здравом уме, который был бы готов к такому, — заметила Беатрис. — Вся эта шумиха. Ваши портреты в витринах магазинов. Различные вещи, названные в вашу честь.

— Вещи? — настороженно переспросил Кристофер.

— Да. Например, шляпа «Фелан».

Он нахмурил брови.

— Этого не может быть.       

— О нет, может. С закруглённым верхом, узкими полями, серого или чёрного цвета. Одна такая есть у модистки в Стоуни-Кросс.

Нахмурившись, Кристофер что-то пробормотал себе под нос.

Беатрис осторожно почесала Альберта за ушами.

— Я… знаю об Альберте от Пруденс. Замечательно, что вы привезли его с собой.

— Это оказалось ошибкой, — решительно произнёс Кристофер. — С тех пор как мы высадились в Дувре, пёс ведет себя так, словно сошёл с ума. Он пытался укусить двух человек, включая одного из моих слуг. Лает, не переставая. Прошлой ночью мне пришлось запереть его в садовом сарае, и он сбежал оттуда.

— Он напуган, — сказала Беатрис, — думает, что если будет вести себя подобным образом, то никто не сможет причинить ему вред.

Пёс нетерпеливо встал на задние лапы, положив передние на Беатрис. Та тихонько подтолкнула его коленом в грудь.

— Ко мне, — приказал Кристофер тоном, исполненным такой приглушённой угрозы, что по спине Беатрис пробежал холодок.

Поджав хвост, пёс поковылял к нему. Кристофер достал из кармана сюртука скрученный кожаный поводок и обернул его вокруг шеи собаки. А затем пропутешествовал по Беатрис взглядом, начиная от двух грязных пятен на её юбке и заканчивая нежным изгибом груди.

— Мои извинения, — отрывисто произнёс он.

— Ничего страшного. Меня это не беспокоит. Но пса всё-таки следует приучить не прыгать на людей.

— Он привык к обществу солдат. Светские манеры ему неведомы.

— Он вполне может им обучиться. Уверена, что Альберт станет прекрасным псом, как только привыкнет к новой обстановке. — Беатрис замолчала, а потом предложила: — Я могла бы позаниматься с ним в следующий раз, когда приду с визитом к Одри. Я хорошо лажу с собаками.

Кристофер окинул её задумчивым взглядом.

— Я и забыл, что вы были дружны с моей невесткой.

— Да, — Беатрис  немного помедлила. — Мне следовало раньше сказать, что я очень сожалею о смерти вашего…

Он вскинул руку в останавливающем жесте. Когда Кристофер вновь опустил её, его пальцы были крепко сжаты в кулак.

Беатрис поняла. Боль от утраты брата всё ещё была слишком сильной. Это территория, которую он ещё не смог пройти.

— Вы пока ещё не в состоянии горевать, не так ли? — тихо спросила Беатрис. — Полагаю, смерть не казалась вам реальной до тех пор, пока вы не вернулись в Стоуни-Кросс.

Кристофер одарил её предупреждающим взглядом.

Беатрис видела такой взгляд у пойманных животных — выражение беспомощной враждебности к любому, кто приблизится. Она научилась с уважением относиться к такому взгляду, понимая, что дикие создания становились весьма опасными, когда находились в беззащитном положении. Беатрис вновь сосредоточила свое внимание на собаке, поглаживая её шерсть.

— Как поживает Пруденс? — услышала она вопрос Кристофера. Ей было больно слышать нотки осторожного желания в его голосе.

— Достаточно хорошо, полагаю. Она проводит сезон в Лондоне. — Беатрис помолчала в нерешительности, прежде чем осторожно добавить: — Мы всё ещё подруги, но, вероятно, уже не такие близкие, как прежде.

— Почему?

 Его взгляд вновь стал настороженным. Очевидно, любое упоминание о Пруденс заслуживало его самого пристального внимания.

«И ответственна за это я сама», — подумала Беатрис, выдавив слабую кривую улыбку.

— Видимо, наши интересы стали разными.

Меня интересуете вы, а её — ваши регалии.

— Вы с ней явно сделаны из разного теста.

Услышав сардонические нотки в голосе Кристофера, Беатрис подняла голову и с любопытством посмотрела на него.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

Кристофер немного помедлил с ответом:

— Я всего лишь имею в виду, что мисс Мерсер — обычная девушка. А вы… нет. — Его тон был немного снисходительным … в этом не приходится сомневаться.

И внезапно всё участие и доброта испарились, когда Беатрис осознала, что Кристофер Фелан совершенно не изменился в одном отношении: он относится к ней всё так же неприязненно.

— Мне никогда не хотелось быть такой, как все, — отметила Беа. — Такие люди обычно скучны и поверхностны.

Видимо, Кристофер воспринял это заявление как выпад против Пруденс.

— По сравнению с теми, кто приносит садовых вредителей на пикники? Никто не посмеет назвать вас скучной, мисс Хатауэй.

Беатрис почувствовала, как кровь отлила от её лица. Он оскорбил её. Осознание этого заставило девушку оцепенеть.

— Вы сколько угодно можете оскорблять меня, — бросила она, немного изумленная тем, что всё ещё может говорить, — но оставьте моего ежа в покое.

Резко развернувшись, Беатрис быстро зашагала прочь. Альберт заскулил и рванулся было следом за ней, поэтому Кристоферу пришлось позвать его обратно.

Беатрис не оглянулась, а лишь ускорила шаг. Достаточно плохо влюбиться в мужчину, который не любит тебя. Но гораздо хуже влюбиться в мужчину, который испытывает к тебе явную неприязнь.

Это казалось нелепым, но ей очень хотелось написать своему Кристоферу о том незнакомце, которого она только что встретила.

Она бы написала о том, каким высокомерным он был. О том, что он обошёлся с ней так, словно она не заслуживала ни малейшего уважения. Очевидно, он счёл её дикаркой и даже немного сумасшедшей. И самое худшее — возможно, он прав.

Ей пришло на ум, что, наверное, поэтому она предпочитала компанию животных общению с людьми. В животных не было неискренности, притворства. И от животного никто не ждал изменения характера.

На следующее утро Кристофер пешком отправился в Рэмси-Хаус. Не потому, что ему действительно этого хотелось. Однако планов на день у него не имелось, и если он не желал сталкиваться с суровым взглядом матери или, что ещё хуже, молчаливым стоицизмом Одри, нужно было куда-то уйти. Тишина комнат, воспоминания, гнездившиеся в каждом уголке и в каждой тени, — это больше, чем он мог вынести.

Ему ещё предстоит спросить Одри, какими были последние дни жизни Джона… его последние слова.

Беатрис Хатауэй оказалась права, когда предположила, что он, Кристофер, до возвращения домой по-настоящему не осознавал, что Джон умер.

Кристофер в компании Альберта шёл через лес; Альберт носился туда-сюда, продираясь сквозь папоротник. Капитан пребывал в мрачном и тревожном настроении, представляя, как его встретят — или не встретят — в Рэмси-Хаусе. Без сомнения, Беатрис рассказала семье о его неджентльменском поведении. Они будут злиться на него, и совершенно справедливо. Известно, что члены семьи Хатауэй очень близки, по-настоящему сплочены и яростно защищают друг друга. Иначе и быть не могло, ведь у них два зятя-цыгана, не говоря уже о том, что самим Хатауэйям не достало ни благородной крови, ни приличного воспитания.

Лишь титул, унаследованный Лео, лордом Рэмси, обеспечил семье хоть какое-то положение в обществе. К счастью для них, им покровительствовал лорд Уэстклифф, один из наиболее влиятельных и уважаемых пэров страны. Эта связь предоставила Хатауэйям возможность войти в такие круги общества, из которых их исключили бы в любом другом случае. Однако — и это раздражало аристократию — положение на социальной лестнице, казалось, совсем не заботило семью Хатауэй.

Приближаясь к Рэмси-Хаусу, Кристофер спрашивал себя, какого чёрта он делает, являясь к Хатауэйям незваным гостем. Возможно, у них не приёмный день, и уж конечно, сейчас неподходящее время для визита. Но в то же время он сомневался, что они обратят на это внимание.

Поместье Рэмси было небольшим, но прибыльным. Оно насчитывало три тысячи акров пахотной земли и двести процветающих ферм арендаторов. Вдобавок к поместью примыкал огромный лес, который ежегодно давал много приносящей прибыль древесины.

Показался красивый и необычный скат крыши главного особняка, в центре — мансарда в духе средневековья, по краям — стены с островерхими зубцами; конёк крыши, выполненный в стиле эпохи короля Якова, ажурная отделка и опрятная квадратная пристройка слева, напоминавшая о временах короля Георга. Смешение архитектурных деталей было привычным явлением. Множество старых домов имели пристройки в самых разнообразных архитектурных формах. Но поскольку здесь речь шла о семействе Хатауэй, дом лишь подчеркивал их странность.

Кристофер взял Альберта за поводок и проследовал к входу в дом, испытав лёгкий укол страха.

Если повезёт, его не смогут принять.

Привязав поводок к тонкой колонне крыльца, Кристофер постучал в дверь и  стал напряжённо ждать.

Он отпрянул, когда экономка с перекошенным лицом распахнула дверь.

— Прошу прощения, сэр, мы тут… — она умолкла, когда где-то в глубине дома раздался звук бьющегося фарфора. — Боже милостивый, — простонала женщина и указала в сторону гостиной. — Пожалуйста, подождите здесь и…

— Я её поймал! — послышался мужской голос, и затем: — Чёрт, упустил. Она бежит к лестнице.

— Не позволяй ей забраться наверх! — закричала женщина. Ребёнок разразился плачем. — О, это проклятое создание разбудило малыша. Где же горничные?

— Полагаю, прячутся.

Кристофер помедлил в дверях и недоуменно моргнул, услышав блеяние.

— Они что, держат здесь скот? — тупо спросил он экономку.

— Нет, разумеется, — поспешно откликнулась она, пытаясь оттеснить его в гостиную.  — Это… плачет ребёнок. Да. Это ребёнок.

— А не похоже, — заметил Кристофер.

Он услышал, как на крыльце залаял Альберт. Трёхногая кошка пробежала по коридору, за ней по пятам нёсся ощетинившийся ёж, причём нёсся гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Экономка устремилась вслед за странной парочкой.

— Пандора, ну-ка вернись! — раздался новый голос — голос Беатрис Хатауэй — и по нервам Кристофера пробежал заряд, когда он узнал его. Он беспокойно дёрнулся на звук суматохи, рефлексы побуждали его что-то предпринять, хотя он до сих пор не знал, что же, чёрт побери, происходит.

Большая белая коза вприпрыжку проскакала по коридору, петляя на ходу.

А затем из-за угла появилась и Беатрис Хатауэй. Её занесло на повороте, и она остановилась.

— Надо было попытаться её остановить, — воскликнула она, затем подняла глаза, и на её лице появилось сердитое выражение. — О, это вы.

— Мисс Хатауэй… — начал Кристофер.

— Подержите.

У него в руках оказалось что-то тёплое и извивающееся, а Беатрис сорвалась с места и устремилась за козой.

Ошеломлённый, Кристофер посмотрел на существо в своих руках. Козлёнок кремового цвета, с коричневой шёрсткой на голове. Капитан неловко держал козлёнка, стараясь не выронить, глядя на удаляющуюся Беатрис, и только тут осознал, что на ней бриджи и сапоги.

Кристоферу доводилось видеть женщин в разной степени одетых и раздетых. Но он никогда не видел женщин, одевающихся, как конюхи.

— Я, должно быть, сплю, — сказал он ёрзающему козлёнку. — Очень странный сон о Беатрис Хатауэй и козах…

— Поймал! — раздался мужской голос. — Беатрис, я же говорил, что загон надо делать выше.

— Она ведь не перепрыгнула через заграждение, — запротестовала Беатрис, — а прогрызла в нём дыру.

— Кто запустил её в дом?

— Никто. Она сама открыла одну из боковых дверей.

Далее последовал неслышный диалог.

Пока Кристофер ждал, темноволосый мальчик четырёх-пяти лет неслышно скользнул в переднюю дверь. Он держал в руках деревянный меч и повязал голову платком так, что стал похож на миниатюрного пирата.

— Они поймали козу? — без предисловий спросил он Кристофера.

— Полагаю, да.

— Гром и молния! Я пропустил всё веселье, — вздохнул мальчик и посмотрел на Кристофера. — А вы кто?

— Капитан Фелан.

В глазах ребёнка блеснул интерес.

— Где же ваша форма?

— Я не ношу её, ведь война закончилась.

— Вы пришли повидать отца?

— Нет, я… пришёл к мисс Хатауэй.

— Вы один из её поклонников?

Кристофер решительно отрицательно покачал головой.

— Вы один из них, — со знанием дела сказал мальчик, — просто ещё не знаете об этом.

Кристофер почувствовал, как улыбка — первая настоящая улыбка за очень долгое время — коснулась его губ.

— У мисс Хатауэй много поклонников?

— О да. Но никто не хочет жениться на ней.

— А почему, ты не знаешь?

— Не хотят, чтобы их подстрелили, — ответило дитя, пожав плечами.

— Прошу прощения? — Кристофер поднял брови.

— Прежде чем жениться, надо, чтобы в тебя попала стрела, и ты влюбился, — объяснил мальчик. Затем задумчиво помолчал. — Не думаю, чтобы потом было так же больно, как в начале.

Кристофер не смог скрыть ухмылку. В этот момент Беатрис вернулась в холл, таща за собой на верёвке козу.

Девушка внимательно посмотрела на Кристофера.

Его улыбка погасла, и он обнаружил, что смотрит в её голубые-преголубые глаза. Их взгляд был поразительно открытым и ясным… глаза скитающегося ангела. Такое чувство, что какие бы грехи этого мира она ни увидела, глаза её не угаснут. Она напомнила ему о том, что вещи, которые он видел и делал, нельзя стереть, как пятнышко с фамильного серебра.

Беатрис отвела взгляд  и посмотрела вниз.

— Рай, — произнесла она, протягивая мальчику верёвку, — не отведёшь Пандору в сарай? И козлёнка тоже. — Протянув руки, она забрала у Кристофера его подопечного.

Прикосновение её рук к его рубашке вызвало лишающий воли отклик и приятную тяжесть внизу живота.

— Да, тётя. — Мальчик вышел через переднюю дверь, каким-то образом ухитряясь удерживать козу, козлёнка и свой деревянный меч.

Кристофер стоял, глядя на Беатрис и пытаясь не открыть рот в изумлении. И потерпел неудачу. Она с тем же успехом могла стоять перед ним в одном белье. По правде говоря, это было бы даже лучше, потому что в этом случае она хотя бы не выглядела столь подчёркнуто эротично. Он видел женственный контур её бёдер, затянутых в мужские бриджи. И она отнюдь не казалась смущённой. Проклятье, что же она за женщина?

Он боролся со своей реакцией на неё, смесью раздражения, очарования и возбуждения. С волосами, угрожающими вырваться из причёски, и щеками, порозовевшими от приложенных к поимке усилий, она являла собой пример цветущей здоровьем девушки.

— Зачем вы здесь? — спросила она.

— Я пришёл извиниться, — ответил Кристофер. — Я был… невежлив вчера.

— Нет, вы были грубы.

— Вы правы. Я действительно сожалею. — Не получив ответа, Кристофер попытался подобрать нужные слова. Он, который в своё время так бойко общался с женщинами. — Я слишком много времени провёл в грубом окружении. Вернувшись из Крыма, я обнаружил, что раздражаюсь даже без причины. Я… слова слишком важны для меня, чтобы относиться к ним небрежно.

Возможно, ему показалось, но он решил, что лицо Беатрис немного смягчилось.

— Не надо извиняться за то, что я вам не нравлюсь, — сказала она, — только за то, что вы были невежливы.

— Груб, — поправил Кристофер. — И это вовсе не так.

— Что именно? — нахмурившись, спросила Беатрис.

— Что вы мне не нравитесь. То есть… Я знаю вас недостаточно хорошо, чтобы вы мне нравились или не нравились.

— Я абсолютно уверена, капитан, — проговорила девушка, — что чем больше вы узнаете меня, тем меньше я буду вам нравиться. Следовательно, давайте покончим с этим и признаем, что мы друг другу не нравимся. Меньше беспокойства.

Она была так чертовски прямолинейна почти во всём, что это против воли позабавило Кристофера.

— Боюсь, не смогу оказать вам такую услугу.

— Почему?

— Потому что, как только вы это сказали, я понял, что вы начинаете мне нравиться.

— Вы придёте в себя, — бросила Беатрис.

От её решительного тона ему захотелось улыбнуться.

— Стало даже хуже, — сказал он, — теперь я абсолютно убеждён, что вы мне нравитесь.

Беатрис послала ему откровенно скептический взгляд.

— Как насчёт моей ежихи? Вам и она нравится?

Кристофер обдумал вопрос.

— Привязанности к грызунам нельзя добиться так же быстро.

— Медуза не грызун, она иглокожая.

Кристофер не смог удержаться от вопроса:

— Зачем вы взяли её на пикник?

— Потому что посчитала, что её компания будет предпочтительнее компании тех людей, которых я там встречу. — В уголках её рта заиграла улыбка. — Я оказалась права. — Она помолчала. — Мы собираемся пить чай. Вы не присоединитесь?

Кристофер покачал головой прежде, чем она закончила фразу. Они станут задавать вопросы, и ему придется давать осторожные ответы; одна мысль о продолжительной беседе утомляла и беспокоила его.

— Благодарю, но нет. Я…

— Только на этом условии я прощу вас, — сказала Беатрис. Тёмно-голубые глаза с дерзким вызовом смотрели прямо в его.

Удивлённый и сбитый с толку, Кристофер спрашивал себя, как у неискушённой молодой девушки едва старше двадцати лет хватает дерзости отдавать ему приказы.

Однако день воистину оказался удивительно занимательным. Почему бы не задержаться? Его нигде не ждут. Неважно, как всё сложится, всё равно это лучше, чем возвращаться в мрачные комнаты родного дома.

— В таком случае… — он осёкся, вздрогнув, когда Беатрис подалась к нему.

— О, дьявол. — Девушка пристально разглядывала лацканы его сюртука. — Вы весь в козьей шерсти. — Она принялась решительно стряхивать волоски.

Кристоферу потребовалось полных пять секунд, чтобы вспомнить, как дышать.

— Мисс Хатауэй…

В стремлении смахнуть отдельные шерстинки она подошла совсем близко. А он хотел, чтобы ещё ближе. Каково это — обнять её и прижаться щекой к блестящим тёмным волосам?

— Не двигайтесь, — сказала Беатрис, продолжая похлопывать по сюртуку. — Я их почти стряхнула.

— Нет, я не… это не… — Выдержка Кристофера рухнула. Он перехватил тонкие запястья девушки, удерживая её руки на расстоянии. Боже, чувствовать её… гладкую кожу… кончиками пальцев ощущать как сильно бьётся жилка. Едва различимая дрожь прошла по телу девушки. Он хотел проследить её путь руками, погладить все изящные изгибы фигуры. Хотел, чтобы Беатрис обвила его своими ногами, руками, волосами.

Но, несмотря на её несомненную привлекательность, он никогда бы не стал ухаживать за женщиной, подобной Беатрис Хатауэй, даже если бы уже не был влюблен в Пруденс. Чего ему хотелось по-настоящему, в чём он так отчаянно нуждался — это вернуться к нормальной жизни. К той жизни, которая снова восстановит его мир.

Беатрис медленно высвободила руки. Она настороженно и пристально смотрела на Кристофера.

 Оба вздрогнули при звуке приближающихся шагов.

 — Добрый день, — раздался приятный женский голос.

Это оказалась старшая из сестёр Хатауэй — Амелия. Она была ниже ростом и обладала более пышными формами, нежели её младшая сестра. Вокруг неё витал тёплый дух материнства, словно она была готова по первому же зову поделиться сочувствием и поддержкой.

— Миссис Роан, — пробормотал Кристофер и поклонился.

— Сэр, — ответила она с вопросительной ноткой в голосе. Хотя они встречались прежде, она его не узнала.

— Амелия, это капитан Фелан, — напомнила Беатрис.

Голубые глаза Амелии расширились.

— Какой приятный сюрприз, — воскликнула она, протягивая Кристоферу руку.

— Мы с капитаном Феланом не нравимся друг другу, — поведала ей Беатрис, — по правде говоря, мы заклятые враги.

Кристофер быстро взглянул на неё.

— Когда это мы успели ими стать?

Проигнорировав его, Беатрис сказала Амелии:

— Несмотря на это, он останется на чай.

— Чудесно, — спокойно ответила Амелия. — Почему вы стали врагами, дорогая?

— Я встретила его вчера на прогулке, — объяснила Беатрис. — И он назвал Медузу «садовым паразитом» и обвинил меня в том, что я принесла её на пикник.

Амелия улыбнулась Кристоферу:

— Медузу здесь называли словами и похуже, в том числе «больной подушечкой для булавок» и «ходячим кактусом».

— Никогда не могла понять, — заметила Беатрис, — почему у людей такая необъяснимая антипатия к ежам.

— Они роются в саду, — объяснила Амелия, — и отнюдь не милашки. Капитан Фелан прав, дорогая, — тебе следовало бы взять на пикник кошку.

— Не будь глупой. Кошки и вполовину так не любят пикники, как ежи.

Разговор вёлся так быстро, что у Кристофера практически не было возможности вставить слово. Каким-то чудом ему это удалось.

— Я извинился перед мисс Хатауэй за свои замечания, — смущённо сказал он.

Последовал одобрительный взгляд.

— Прекрасно. Мужчина, который не боится принести извинения. Но, признаться, извинения в нашей семье — дело пустое: нам обычно нравятся вещи, которые другие сочли бы оскорблением, и наоборот. Входите, капитан, вы среди друзей.

Кристофера ввели в светлый оживлённый дом со множеством окон и стопками книг повсюду.

— Беатрис, — бросила Амелия через плечо, пока они шли по коридору. — Возможно, тебе стоит переодеться. Бедный капитан Фелан может найти твой наряд шокирующим.

— Он ведь меня уже видел в нём, — ответила Беатрис за спиной у Кристофера, — и я уже успела его шокировать. Какой смысл переодеваться. Капитан, вам будет спокойнее, если я сниму бриджи?

— Нет, — поспешно ответил он.

— Хорошо, тогда не буду. Правда, не понимаю, почему женщины всё время не могут так одеваться. Можно свободно ходить и даже прыгать. Как в юбках гнаться за козой?

— Над этим стоит подумать портным, — сказала Амелия. — Хотя мои заботы лежат больше в области погонь за детьми, чем за козами.

Они вошли в комнату, полукруглый ряд высоких окон которой выходил на весенний сад. Комната была удобная, с мягкой мебелью и вышитыми подушками. Горничная суетилась, расставляя на чайном столике фарфоровые тарелки. Кристофер поневоле сравнил эту милую сценку со вчерашним чопорным чаепитием в безукоризненно-официальной гостиной Феланов.

— Тилли, пожалуйста, поставь ещё один прибор, — сказала Амелия, — у нас гость.

— Да, мэм. — Горничная была заметно взволнована. — Коза ушла?

— Насовсем, — последовал утешительный ответ. — Принеси чай, когда будет готов. — Амелия насмешливо сдвинула брови. — От этой козы сплошные неприятности. И ладно бы проклятое животное выглядело хотя бы живописно. Но козы больше всего напоминают облезлых овец.

— Это несправедливо, — не согласилась Беатрис, — у коз гораздо больше темперамента и ума, чем у овец, которые только идут, куда им скажешь. Сколько я таких видела в Лондоне.

— Овец? — тупо переспросил Кристофер.

— Сестра говорит образно, капитан Фелан, — вмешалась Амелия.

— Ну, я и обычных овец в Лондоне видела, — заметила Беатрис, — но да, я в основном имела в виду людей. Они пересказывают одни и те же сплетни, это так утомительно. Придерживаются моды и популярных в обществе взглядов, какими бы глупыми они ни были. В таком обществе нельзя стать лучше. Остаётся только встать в рядок и блеять.

У дверей послышался тихий смех, и в комнату вошёл Кэм Роан.

— Совершенно точно, что Хатауэйи — не овцы. Я годами пытался вас пасти — и безуспешно.

Из того, что Кристофер помнил о Роане, тот некоторое время работал в лондонском игорном доме, а затем сколотил состояние на вложениях в промышленность. Хотя преданность Кэма Роана жене и семье была хорошо известна в Стоуни-Кросс, у него едва ли был вид степенного и уважаемого главы семейства. В длинных тёмных волосах, экзотических янтарных глазах и бриллиантовой серьге в ухе явно читалось цыганское наследие.

Подойдя к Кристоферу, Роан обменялся с ним поклонами и дружелюбно посмотрел на гостя.

— Капитан Фелан. Рад видеть вас. Мы надеялись на ваше благополучное возвращение.

— Благодарю. Надеюсь, моё присутствие не создаст неудобств.

— Ни в коем случае. Лорд Рэмси с супругой всё ещё в Лондоне, а мой брат Меррипен с семьёй уехал с визитом в Ирландию, так что здесь в последнее время стало слишком спокойно. — Он помолчал, в глазах появилась смешинка. — Несмотря на беглых коз.

Дамы уселись за стол. Принесли чаши для омовения пальцев и салфетки, затем — тяжело нагруженный чайный поднос. Пока Амелия разливала чай, Кристофер заметил, что она добавила несколько толчёных зелёных листьев в чашку Беатрис.

 — Сестра предпочитает чай с мятой, — объяснила Амелия, заметив его интерес. — Не хотите ли и вы?

— Нет, спасибо, я… — Он умолк, глядя, как она размешивает в чашке ложку меда.

«Каждое утро и в обед я пью свежий чай с мятой, подслащенный мёдом …»

Напоминание о Пруденс всколыхнуло знакомое желание, но Кристофер поборол его. Он заставил себя сосредоточиться на окружающем, этих людях.

В последовавшей паузе он услышал, как снаружи лает Альберт. С отчаянным нетерпением Кристофер размышлял, умолкнет когда-нибудь проклятая собака или нет.

— Он хочет защитить вас, — сказала Беатрис. — Ему интересно, куда я вас увела.

Кристофер напряженно вздохнул.

— Возможно, мне не стоило оставаться. Он будет лаять часами.

— Чепуха. Альберт должен научиться приспосабливаться к вашим планам. Я приведу его.

Её властная манера вести себя раздражала Кристофера, и не важно, что Беатрис права.

— Он может что-нибудь испортить, — сказал он, поднимаясь на ноги.

— Хуже, чем коза, он не может себя вести, — ответила Беатрис, вставая лицом к лицу с ним.

Из вежливости Роан тоже поднялся, глядя на них.

— Мисс Хатауэй… -  продолжил спорить Кристофер, но умолк, недоумённо моргнув, когда она протянула руку и коснулась его груди. Кончики её пальцев на один удар сердца задержались там, где оно билось.

— Позвольте, я попробую, — мягко попросила она.

Кристофер отступил на шаг, дыхание у него перехватило. Тело отреагировало на её прикосновение с ошеломляющей силой. Леди никогда не дотрагивались ни до какого места на торсе мужчины, если только обстоятельства не были настолько чрезвычайными, что… нет, он даже не мог представить, что могло оправдать такой поступок.

Возможно, если бы на нём загорелся жилет, а она попыталась бы сбить пламя. Кроме этого, ему в голову не приходило ни одной веской причины.

И всё же, если уж говорить о брешах в этикете, делать замечание девушке было таким же проявлением невоспитанности. Взволнованный и возбуждённый, Кристофер только кивнул.

Когда Беатрис вышла из комнаты, мужчины снова сели на свои места.

— Простите нас, капитан Фелан, — пробормотала Амелия. — Вижу, моя сестра вас удивила. Мы правда старались привить ей лучшие манеры, но все мы мещане. И пока Беатрис не слышит, хочу вас заверить, что она не всё время одевается так странно. Однако она часто занимается тем, для чего длинные юбки не предназначены. Возвращает птиц в гнезда, тренирует лошадь и так далее.

— Более традиционное решение, — осторожно заметил Кристофер, — это запретить занятия, требующие ношения мужской одежды.

Роан ухмыльнулся:

— Одно из моих личных правил, связанных с Хатауэйями, — заметил он, — не запрещать им ничего. Ибо запрет не гарантирует, что они всё равно не будут делать то, что хотят.

— Боже, мы вовсе не так плохи, — запротестовала Амелия.

Роан выразительно посмотрел на жену, по-прежнему улыбаясь.

— Хатауэйям нужна свобода, — обратился он к Кристоферу, — в особенности Беатрис. Обычная жизнь — салоны и гостиные — стала бы для неё тюрьмой. Она связана с миром нитями, гораздо более живыми и естественными, чем любая из гаджи, которых я когда-либо знал. — Видя недоумение Кристофера, он добавил: — этим словом цыгане называют ваших женщин.

— Из-за Беатрис, — в свою очередь сказала Амелия, — у нас здесь настоящий зверинец из брошенных созданий: коза, с выступающей вперед нижней челюстью, трёхногая кошка, толстый ёж, мул, страдающий отсутствием равновесия и так далее.

— Мул? — Кристофер пристально посмотрел на неё, но прежде, чем успел задать вопрос, вернулась Беатрис, ведя на поводке Альберта.

Кристофер поднялся и хотел забрать собаку, но Беатрис покачала головой:

— Благодарю вас, капитан, но я с ним управлюсь.

 При виде Кристофера Альберт бешено завертел хвостом и с лаем рванулся к нему.

— Нет, — строго сказала Беатрис, потянув пса назад и слегка коснувшись его морды. — Твой хозяин в безопасности. Не надо шуметь. Идём. — Она подхватила подушку с канапе с низкой спинкой и положила её в углу.

Кристофер смотрел, как она подводит пса к подушке и снимает поводок. Альберт заскулил и отказался лечь на подушку, но послушно остался в углу.

— Стой здесь, — приказала ему девушка.

К удивлению Кристофера, Альберт не пошевелился. Пёс, которому ничего не стоило пробежать под артиллерийским огнём, буквально ел из рук Беатрис Хатауэй.

 — Думаю, он будет хорошо вести себя, — сказала Беатрис, вернувшись к столу, — но лучше, если мы не станем обращать на него внимания. — Она села, положила на колени салфетку и потянулась за чашкой. Затем улыбнулась, заметив выражение лица Кристофера.

 — Вольно, капитан,  — мягко сказала она. — Чем больше вы расслабитесь, тем спокойнее будет и Альберт.

 В последовавший за этим час Кристофер выпил несколько чашек горячего сладкого чая и принял участие в оживлённой беседе. Постепенно тугие холодные узлы в его груди начали ослабевать. Перед ним стояла тарелка сандвичей и пирожков. Он изредка бросал взгляд на Альберта, который устроился в углу, положив голову на лапы.

Хатауэйи предстали перед Кристофером в новом свете. Они оказались умными, забавными, их беседа текла, поворачиваясь в совершенно неожиданных направлениях. Ему стало ясно, что сёстры слишком умны для высшего общества. Единственным предметом разговора, которого не касались, был Крым, и за это Кристофер был искренне благодарен. Они, казалось, поняли, что тема войны — последнее, о чём бы ему хотелось говорить. Ещё и по этой причине, не считая остальных, они ему понравились.

Но Беатрис озадачивала его.

Кристофер не знал, как её понимать. Его смущала и раздражала дерзость, с которой она разговаривала с ним. И её вид в этих бриджах, со скрещёнными по-мужски ногами беспокоил его. Она была странной. Не такой, как все, не укрощённой.

Когда чаепитие закончилось, Кристофер поблагодарил всех за приятный день.

— Надеюсь, вы скоро опять навестите нас, — предположила Амелия.

— Да, — ответил Кристофер, вовсе не имея этого в виду. Он был абсолютно уверен, что Хатауэйев, пусть они и приятные люди, необходимо принимать редко и в небольших дозах.

— Я прогуляюсь с вами до опушки леса, — объявила Беатрис, собираясь забрать Альберта.

Кристофер подавил приступ гнева.

— Это необязательно, мисс Хатауэй.

— Знаю, — ответила она, — но я так хочу.

Кристофер сжал зубы и потянулся за поводком Альберта.

— Я поведу его, — сказала Беатрис, не отдавая поводка.

Поймав удивлённый взгляд Роана, Кристофер проглотил резкий ответ и вслед за Беатрис вышел из дома.

Спустя неделю после возвращения Кристофера в Гэмпшир разлад между ним и его матерью стал настолько очевидным, что им было трудно находиться в одной комнате больше нескольких минут. Бедная Одри прилагала все усилия, выступая в роли миротворца, однако без особого успеха.

У миссис Фелан появилась привычка — постоянно выражать своё недовольство. Она не могла пройти по комнате без того, чтобы не отпустить едкие замечания, словно цветочница, разбрасывающая полные пригоршни лепестков на свадьбе. Её нервы стали особенно чувствительными, вынуждая каждый день тихо лежать в тёмной комнате в середине дня. Целый букет болезней удерживал её от того, чтобы зорко наблюдать за всем, что творилось в доме, и в результате ничто из происходившего вокруг не заслуживало её одобрения.

Во время ежедневного отдыха миссис Фелан реагировала на позвякивание тарелок в кухне так, словно в её тело впивались невидимые ножи. Приглушённые голоса или тяжёлая поступь шагов на верхних этажах были мукой для её нервов. Всем домашним приходилось действовать весьма осмотрительно, чтобы не потревожить её.

— Я видел мужчин, только что потерявших руки и ноги, — они жаловались намного меньше моей матери, — как-то сказал Кристофер Одри, чем вызвал у нее унылую усмешку.

Она рассудительно ответила:

— В последнее время матушка так привыкла к своей ритуальной скорби... словно её печаль в той или иной степени удерживает Джона рядом с ней. Я рада, что твой дядя завтра приедет за ней. Необходимо разорвать цепочку однообразных дней.

По крайней мере, четыре дня в неделю по утрам миссис Фелан ходила к фамильному склепу на кладбище возле церкви в Стоуни-Кросс и проводила целый час у могилы Джона. Так как она не желала выходить одна, обычно она просила Одри сопровождать её. Однако вчера миссис Фелан настояла на том, чтобы её проводил Кристофер. В течение часа он ждал её в мрачной тишине, пока она стояла на коленях у могильного камня и, не стесняясь, роняла скупые слёзы.

Когда же миссис Фелан, наконец, подала знак, что хочет подняться, и Кристофер подошёл, чтобы помочь ей встать, она заявила, что и он тоже должен преклонить колени и помолиться, как до этого делала она.

Кристофер просто не мог выполнить её пожелание даже для того, чтобы доставить матери удовольствие.

— Я буду скорбеть своим собственным способом, — сказал ей Кристофер, — и в то время, которое выберу сам.

— Это непристойно, — гневно заявила миссис Фелан, — такое неуважение к Джону. Твой брат заслуживает того, чтобы его оплакивал или, по меньшей мере, делал вид, что оплакивает, человек, который так много выиграл от смерти брата.

Кристофер уставился на мать, не веря своим ушам.

— Я выиграл? — повторил он тихо. — Вы знаете, что мне всегда было наплевать, кто унаследует Ривертон. Я бы отдал всё, что имею, если бы это помогло вернуть мне брата. Если бы я мог пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти его, я бы так и поступил.

— Как бы я хотела, чтобы это было возможно, — колко бросила миссис Фелан, и обратную дорогу до дома они молчали.

И всё это время Кристофер задавался вопросом, сколько часов она провела, сидя у могилы Джона и всем сердцем желая, чтобы один сын оказался на месте другого.

Джон был идеальным сыном, ответственным и надёжным. В то время как Кристофер — необузданным и грубым, чересчур эмоциональным, безрассудным, и беспечным. Как и его отец, Уильям. Каждый раз, когда Уильям оказывался замешан в очередном лондонском скандале, часто связанном с чьей-либо женой, миссис Фелан вела себя с Кристофером холодно и сдержанно, словно его объявили преемником её неверного мужа. Когда Уильям Фелан умер в результате падения с лошади, в Лондоне шептались, что удивительно, как его до этого не застрелил негодующий муж или отец одной из женщин, которых он обольстил.

В тот момент Кристоферу было двенадцать. В отсутствие отца он постепенно вжился в свою роль — роль сумасбродного шалопая. Казалось, от него ждали именно этого. Правда заключалась в том, что Кристофер действительно наслаждался всеми городскими развлечениями, независимо от того, что подобное времяпровождение было скоротечным и пустым. Служба в армии в чине офицера стала для Кристофера отличным занятием... она доставляла ему удовольствие во всех отношениях. До тех пор, пока его на самом деле не отправили на войну, подумал Кристофер и мрачно, еле заметно улыбнулся.

Кристофер сражался намного лучше, чем он сам или кто-либо другой от него ожидал. И чем более искусным он становился в убийстве других людей, тем более мёртвым ощущал себя внутри.

Но у него была Пруденс. Единственная оставшаяся порядочная часть Кристофера, часть его самого, которая любила её. При мысли о поездке к ней Кристофером овладевало сильное волнение.

Он всё ещё испытывал трудности со сном, часто резко просыпался посреди кошмара, вытягиваясь в струнку на кровати. А днём у Кристофера бывали моменты, когда он вздрагивал от внезапного звука и пытался нащупать винтовку, которой не оказывалось под рукой. Но Кристофер не сомневался, что всё это пройдёт со временем.

Должно пройти.

Очевидно, что не было причины надеяться на что-то, если дело касалось Кристофера Фелана. Беатрис постоянно напоминала себе об этом. Его привлекала Пруденс Мерсер. Прелестная, золотоволосая, благопристойная Пруденс.

Впервые в жизни Беатрис пожалела о том, что не может стать кем-то другим, не тем, кем являлась на самом деле.

«Думаю, вы можете оказаться моим единственным шансом вновь стать частью мирной жизни....»

Возможно, Пруденс самый подходящий человек, который мог помочь Кристоферу. Она свободно держалась в обществе, как никогда не сможет вести себя Беатрис. Ну и отлично. Если так лучше для него, то в сердце Беатрис не может быть места для упрёков. Этот мужчина испытал достаточно боли и лишений — девушка не хотела, чтобы у него из-за неё возникли ещё какие-либо затруднения.

Кроме одного... она не могла перестать думать о Кристофере. Это походило на болезнь. Ей было невыносимо трудно вести себя как обычно. Беатрис всё время хотелось плакать. Она чувствовала себя беспокойной, уставшей и совсем не хотела есть. На самом деле Беатрис стала такой печальной, что Амелия настояла на том, чтобы заварить для нее укрепляющий настой из щавеля.

— Ты сама не своя, — заметила Амелия, — обычно ты такая жизнерадостная.

— Почему я должна радоваться жизни, если для этого нет причины? — угрюмо спросила Беатрис.

— А разве есть причина быть несчастной?

Беатрис отчаянно хотелось признаться во всём сестре, но она ничего не ответила. Амелия никак не могла помочь ей в этой ситуации. И, кроме того, даже если бы она рассказала обо всём сотне, тысяче человек, от этого ей не стало бы легче. Она тосковала по мужчине, который никогда не станет её, и Беатрис не хотелось, чтобы все говорили о том, как это нелепо. Беа даже не желала прекращать тосковать по нему. Отчаянная сила её желания служила единственной хрупкой связью с Кристофером.

Она была настолько одержима им, что серьёзно размышляла о том, чтобы поехать в Лондон и оставаться там до конца сезона. Тогда она могла бы навещать Одри и получить возможность видеть Кристофера. Но в этом случае ей придется наблюдать, как он везде появляется с Пруденс... танцует, флиртует, оказывает знаки внимания... и Беатрис была уверена, что не сможет этого вынести.

Нет, она останется в Гэмпшире, где ей самое место.

Одри сказала, что это мудрое решение.

— Он изменился, Беа, и не скажу, что к лучшему. Когда Кристофер только вернулся с Крымского полуострова, меня так и подмывало рассказать ему всю правду об этих письмах. Что это ты писала ему, а не Пруденс. Но теперь я рада, что не сделала этого. Мне бы не хотелось поощрять привязанность, возникшую между тобой и Кристофером. Он сам на себя не похож. Он пьёт больше, чем следовало бы. Вздрагивает от малейшего шума. Иногда ему мерещится что-то, чего на самом деле нет. Ещё я знаю, что он почти не спит — я часто слышу, как он бродит по ночам по дому. Но когда я пытаюсь поговорить с ним, Кристофер отмахивается от меня, словно я какая-нибудь глупышка. А иногда простой вопрос — особенно касающийся войны — приводит его в ярость, которую он с трудом подавляет. Хотела бы я знать...

— Что? — прошептала Беатрис, не находя себе места от беспокойства.

Одри посмотрела на неё откровенным взглядом.

— Хотела бы я знать, удастся ли Пруденс справиться с ним. Он так решительно настроен быть с нею... но Кристофер не тот мужчина, каким был раньше. А у Пруденс не хватит здравого смысла, чтобы понять это. Я даже иногда думаю, а не опасен ли он для неё.

Обдумывая мрачные слова Одри, Беатрис направлялась в дом Феланов с определённой миссией. Хотя она ничем не могла помочь Кристоферу, но могла многое сделать для Альберта. Вполне вероятно, что злобный пёс кого-нибудь покусает, и его лишат так необходимых ему любви и заботы. Собаки по своей сути общительные животные, поэтому пса следовало научить, как ладить с другими живыми существами.

Экономка семьи Фелан, миссис Клокер, поприветствовала Беатрис на входе и сказала, что Одри нет дома, но скоро она должна вернуться из поездки в деревню.

— Вы не хотите дождаться её, мисс Хатауэй?

— Собственно говоря, я бы хотела обсудить с капитаном Феланом особое дело, — Беатрис еле заметно улыбнулась, увидев вопросительный взгляд экономки. — Я хочу предложить свою помощь и заботиться об Альберте, пока капитан будет находиться в Лондоне.

Экономка широко открыла глаза от удивления.

— Хозяин собирается оставить пса здесь, чтобы слуги присматривали за ним, — наклонившись к Беа, миссис Клокер прошептала: — Это адское создание, мисс. Сам дьявол не захотел бы иметь такую собаку.

Беатрис сочувственно улыбнулась.

— Я надеюсь, что смогу изменить Альберта в лучшую сторону. Если капитан Фелан позволит, я сегодня же заберу Альберта к себе и избавлю вас от обязанностей по присмотру за ним.

Миссис Клокер явно испытала облегчение.

— О, это так мило с вашей стороны, мисс Хатауэй! Я немедленно сообщу капитану Фелану, — экономка поспешно удалилась, словно боялась, что Беатрис может передумать и уйти.

Когда высокая фигура Кристофера появилась в комнате для приёма гостей, Беатрис тотчас покрылась румянцем с ног до головы. «Прекрати сейчас же, Беатрис Хатауэй! — строго приказала она себе. — Если ты продолжишь вести себя как идиотка, тебе придётся пойти домой и выпить целую бутылку укрепляющего настоя из щавеля».

— Мисс Хатауэй, — произнёс Кристофер, кланяясь ей с формальной вежливостью.

Тёмные круги под глазами от недосыпа делали Кристофера ещё более привлекательным, если такое вообще возможно, придавая человечность резким чертам его лица.

Беатрис умудрилась легкомысленно улыбнуться.

— Доброе утро, капитан Фелан.

— Сейчас день.

— О, неужели? — она взглянула через плечо Кристофера на часы, стоявшие на камине. Половина первого. — В таком случае, добрый день.

Одна из бровей капитана Фелана поползла вверх.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Надеюсь, что наоборот. Я хотела бы взять Альберта к себе, в Рэмси-Хаус, на то время, пока вы будете находиться в Лондоне.

Кристофер сузил глаза.

— Зачем?

— Я очень хочу помочь ему привыкнуть к новой жизни. Альберту будет обеспечен лучший уход, а я стану заниматься с ним, тренировать его... — голос Беатрис становился всё тише и тише по мере того, как на лице Кристофера появлялось выражение непринятия. Беа не приходило в голову, что он может отказаться от её предложения.

— Спасибо, мисс Хатауэй. Но думаю, для Альберта будет лучше всего, если он останется здесь, со слугами.

— Вы... вы сомневаетесь, что я могу ему помочь? — сумела задать вопрос Беатрис.

— Пса легко взволновать. Ему нужны абсолютная тишина и покой. Я вовсе не хочу обидеть вас, говоря, что обстановка в Рэмси-Хаус слишком шумная для Альберта.

Брови Беа взметнулись вверх.

— Прошу прощения, капитан, но вы глубоко ошибаетесь. Это как раз та обстановка, которая нужна Альберту. Понимаете, с точки зрения пса…

— Я не нуждаюсь в ваших советах.

— Нет, нуждаетесь, — импульсивно возразила Беатрис. — Как вы можете быть так уверены в своей правоте? По меньшей мере, вы могли бы послушать меня хоть немного — осмелюсь сказать, что знаю о собаках больше, чем вы.

Кристофер сверлил девушку тяжёлым пристальным взглядом человека, не привыкшего, чтобы его решения обсуждались.

— Вне всякого сомнения. Но об Альберте я знаю больше вас.

— Да, но…

— Вам пора уходить, мисс Хатауэй.

Беатрис захлестнула волна горького разочарования.

— Как вы думаете, что с ним будут делать слуги в ваше отсутствие? — спросила она и сразу же продолжила, прежде чем Кристофер смог ответить: — Они запрут Альберта в сарае или в комнате, потому что боятся его, а это приведёт к тому, что пёс станет ещё более опасным. Он зол, обеспокоен и одинок. Альберт не знает, чего от него ожидают. Ему нужны постоянное внимание и забота, а я единственный человек, у которого есть время и желание заниматься этим.

— Альберт был моим товарищем два года, — отрезал Кристофер, — последнее место, куда бы я его отправил, — это в семейный бедлам. Псу не нужен беспорядок. Он не нуждается в шуме и неразберихе…

Речь Кристофера была неожиданно прервана диким лаем, сопровождаемым оглушительным грохотом падающего металла. Альберт мчался через холл и столкнулся с горничной, которая несла поднос с отполированным столовым серебром.

Беатрис заметила блеск от вилок и ложек, рассыпавшихся у дверного проёма, как раз перед тем, как её толкнули и она упала на пол гостиной. От удара у Беа перехватило дыхание.

Она испытала потрясение, когда поняла, что прижата к ковру тяжёлым мужским телом.

В изумлении Беатрис попыталась разобраться в происходящем. Кристофер прыгнул на неё. Своими руками он прикрывал её голову... действуя инстинктивно, защищая Беатрис собственным телом. Они лежали на полу, их руки и ноги переплелись, одежда пришла в беспорядок, а дыхание сбилось.

Подняв голову, Кристофер осторожно осмотрелся по сторонам. На мгновение неприкрытая свирепость на его лице испугала Беатрис. Так, поняла она, капитан Фелан выглядел во время битвы. Именно таким видели его враги перед тем, как он убивал их.

Альберт бросился к ним, бешено лая.

— Нет, — тихим голосом приказала Беатрис, вытягивая руку, чтобы указать псу на место. — Сидеть.

Собачий лай перешёл в недовольное рычание, и Альберт медленно опустился на пол. Пёс не отрывал глаз от хозяина.

Беатрис снова направила своё внимание на Кристофера. Он с трудом дышал и сглатывал, отчаянно пытаясь обрести прежнее самообладание.

— Кристофер, — осторожно позвала Беатрис, но он, казалось, не слышал её. В этот момент ни одно слово не дошло бы до его сознания.

Беа обняла его, положив одну руку на плечо, а другую — на талию. Он был крупным, великолепно сложенным мужчиной, его мощное тело дрожало. Чувство нестерпимой нежности охватило Беатрис, и она позволила себе пальцами погладить затылок Кристофера.

Альберт тихо и жалобно заскулил, глядя на них двоих.

Над плечом Кристофера Беатрис заметила горничную, нерешительно стоявшую у двери с охапкой поднятых с пола вилок в руке.

Хотя Беатрис совершенно не заботило, как вся эта ситуация выглядит со стороны и не приведёт ли это к скандалу, девушку очень беспокоил вопрос, как ей защитить Кристофера, пребывавшего в таком уязвимом состоянии. Капитан Фелан не захотел бы, чтобы кто-нибудь увидел его, когда он был не в силах держать себя в руках.

— Оставьте нас, — тихо приказала Беа.

— Да, мисс, — благодарная служанка поспешно убежала, закрыв за собой дверь.

Беатрис вновь посмотрела на Кристофера, который, казалось, не заметил этого короткого диалога. Она бережно опустила его голову себе на грудь и прижалась щекой к его блестящим светлым волосам. И стала ждать, позволив Кристоферу чувствовать ровный ритм её дыхания.

От Кристофера пахло чистотой и летом, горячим солнцем и шафраном. Беатрис закрыла глаза, ощущая, как его тело давит на её с интригующей настойчивостью, а колени запутались в ворохе юбок.

Прошла минута, ещё одна. До конца жизни Беатрис не забыла бы, как лежала с Кристофером наедине в ярком квадрате солнечного света, проникавшего в комнату через окно... его приятный вес на её теле, сокровенное тепло его дыхания у её шеи. Беатрис жила бы в этой минуте вечно, если бы это было возможно. «Я люблю тебя, — подумала она, –  безумно, отчаянно, навечно — я люблю тебя».

Кристофер поднял голову, взгляд недоумевающих серых глаз опустился на Беа.

— Беатрис, — его прерывистый шёпот привёл девушку в трепет. Кристофер обхватил её лицо ладонями, его длинные пальцы нежно зарылись в её спутанные тёмные локоны. — Я не причинил вам боль?

Желудок Беа сжался. Она покачала головой, не в силах говорить. О, то, как он смотрел на неё, именно на неё... это был Кристофер из её грёз. Мужчина, писавший ей. Такой заботливый, настоящий и великолепный, что ей захотелось заплакать.

— Я думал... — Кристофер остановился на полуслове и провёл большим пальцем по горячей щеке Беатрис.

— Я знаю, — прошептала она, от его прикосновения её нервы натянулись, словно струны.

— Я не хотел этого делать.

— Я знаю.

Пристальный взгляд Кристофера опустился на полуоткрытые губы Беатрис и надолго задержался там, пока она не ощутила, как он ласкает её взглядом. Сердце Беа сильно забилось, разгоняя кровь к онемевшим конечностям. Каждый вздох заставлял её тело прижиматься к телу Кристофера, чувствовать дразнящее трение твёрдой плоти и тёплой льняной одежды.

Беатрис оцепенела, заметив неуловимые изменения в выражении его лица, потемневшие серые глаза. Возможное развитие событий проникло в тишину, как солнце пробивается сквозь листву деревьев в лесу.

Девушка гадала, поцелует её Кристофер или нет.

И одно-единственное слово промелькнуло в её сознании.

Пожалуйста.

Кристофер напряг дрожащие мышцы. Сердцебиение отдавалось в ушах. Изо всех сил он старался понять, как произошло, что он совсем растерялся в этой ситуации. Громкий звук напугал его, и он действовал, не раздумывая. И ничего не осознавал, пока не обнаружил, что лежит на Беатрис, пытаясь защитить её… защитить их обоих. А когда в ушах затих шум, пришло понимание того, что он натворил.    

Сбил беззащитную леди с ног! Бросился на неё, как ненормальный! Господи! Кристофер чувствовал себя потерянным, слегка помешанным. Возможно, он даже ушиб её.  

Следовало бы помочь леди встать и принести ей искренние извинения. Вместо этого кончики его пальцев легли на её шею, лаская пульсирующую жилку. Боже, что он делает?

Прошло много времени с тех пор, как его обнимала женщина. Это было так приятно, что Кристофер никак не мог заставить себя освободить её. Мягкое тело баюкало женской силой, тонкие нежные пальчики продолжали поглаживать его по затылку. Ему никогда не приходилось видеть таких голубых глаз — прозрачных и тёмных, как бристольское стекло[27].

Кристофер старательно вспоминал причины, почему не следовало хотеть эту женщину. Он даже попытался вызвать образ Пруденс, но не преуспел. Закрыв глаза, он ощутил на своем подбородке дыхание Беатрис. Он чувствовал её всем телом: её запах проник в нос и горло, тепло просачивалось сквозь кожу.

Казалось, за все долгие месяцы и годы желание копилось для этой секунды, для этого прижатого им стройного тела. Он боялся того, что мог бы сделать с нею. Нужно было откатиться подальше, чтобы между ними появилось расстояние, но всё, что он мог, это продолжать накапливать ощущения соблазнительно поднимающейся и опадающей груди, разведённых ног под тяжелыми юбками. Её поглаживания пальцами по его шее одновременно вызывали приятную прохладу и заставляли гореть жаркой потребностью его плоть.

Он с отчаянием нащупал нежные руки и прижал над её головой.

Стало лучше.

И хуже. 

Её взгляд бросал вызов, приглашал к ещё большей близости. Кристофер чувствовал силу и жар её желания, и всё в нём отвечало на этот призыв. Как зачарованный, он следил за расползавшимся по атласной коже румянцем и хотел бы последовать за ним пальцами и губами.  

Но вместо этого он встряхнул головой, чтобы прояснить мысли.

— Простите, — сказал он с глубоким вздохом. — Простите, ради бога, — повторил он. Из горла рвался невесёлый смех. — Мне все время приходится перед вами извиняться.   

Она расслабила руки.

— Это не ваша вина.

Кристофер не мог понять, как, дьявол, ей удавалось оставаться такой невозмутимой. Кроме румянца на щеках, ничто не указывало на её смущение. Появилось раздражающее чувство, что им умело манипулируют.

— Я толкнул вас на пол.  

— Не специально.

Попытки девушки успокоить Кристофера вызвали обратное действие.

— Причины не имеют значения, когда на вас падает некто вдвое тяжелее.

— Причины всегда имеют значение, — не согласилась Беатрис. — Кроме того, я привыкла, что меня сбивают с ног.

— И часто с вами это случается? — язвительно уточнил он, освобождая её руки. 

— Да, часто. Собаки, дети... все на меня прыгают.

Это Кристофер мог понять. Прыгнуть на неё оказалось самым приятным из того, что он делал за многие годы.

— Не будучи ни ребёнком, ни собакой, у меня нет оправдания.

— Служанка уронила поднос. Ваши действия вполне объяснимы.

— В самом деле? — скатываясь с неё, с горечью спросил Кристофер. — Будь я проклят, если понимаю.

— Конечно, объяснимы, — продолжила Беатрис, поднимаясь с пола. — Долгое время вы учились падать ради спасения жизни при каждом выстреле и взрыве снаряда. Возвращение домой не означает, что вы легко забудете о многолетних привычках.   

Кристофер не мог не задуматься над тем, смогла бы Пруденс так же быстро его простить и повести себя с подобным самообладанием.

Когда Кристофер осознал новое направление мыслей, его лицо помрачнело. Имеет ли он право отправиться к Пруденс, если ведёт себя настолько непредсказуемо? Не опасно ли это для неё? Сначала надо бы взять себя в руки. Но как? Привычки глубоко укоренились, и ответные действия были слишком стремительными.   

Пока Кристофер молчал, Беатрис подошла к Альберту и наклонилась, чтобы погладить. Собака перевернулась на спину, подставляя живот. Мужчина поправил одежду и сунул руки в карманы брюк.

— Вы не пересмотрели свое решение насчёт того, чтобы отдать мне Альберта? — спросила Беатрис.

— Нет, — резко ответил Кристофер.

— Нет? — повторила она, как будто отказ был немыслимым делом.

— Не стоит о нём беспокоиться. Я дал особые распоряжения слугам. О псе хорошо позаботятся, — хмуро заверил он.

— Уверена, вы в это верите. — Лицо Беатрис напряглось от негодования. 

— Очень сожалею, мисс Хатауэй, что не испытываю такого же удовольствия, выслушивая ваше мнение, как вы, высказывая его, — съязвил Кристофер.

— Я остаюсь при своём мнении, когда знаю, что права, капитан Фелан, тогда как вы остаётесь при своём из чистого упрямства. 

— Я вас провожу, — с каменным видом предложил Кристофер.

— Не стоит беспокоиться. Я знаю дорогу.

Расправив плечи, Беатрис направилась к двери. Альберт увязался за ней, пока хозяин не скомандовал псу вернуться. У порога девушка остановилась, обернулась и окинула Кристофера странным настойчивым взглядом.  

— Пожалуйста, передайте заверения в моей искренней привязанности Одри. Удачной вам обоим поездки в Лондон, — она заколебалась, но продолжила: — Если у вас нет возражений, при встрече передайте Пруденс мои наилучшие пожелания и несколько слов.

— Что вы хотите передать?

— Скажите ей, что я не нарушила обещания, — тихо попросила Беатрис.     

— Какого обещания?

— Она поймёт.

Кристофер благополучно доставил Одри в Лондон, где семья Келси бурно приветствовала её возвращение. Внушительная группа отпрысков Келси была вне себя от радости, что сестра снова с ними. По непонятной причине Одри не разрешила ни одному родственнику остаться с ней в Гэмпшире после смерти Джона. Она настояла на том, что будет переживать утрату вдвоём с миссис Фелан и больше ни с кем.  

— Твоя мать — единственный человек, который чувствует потерю Джона так же остро, как я, — объяснила Одри Кристоферу по дороге в Лондон. — Я нахожу в этом утешение. Мои родные постарались бы сделать всё, чтобы я чувствовала себя лучше, окружили бы меня любовью и заботой, которые бы только помешали мне горевать. Всё бы только затянулось. Нет, правильнее переживать потерю столько, сколько понадобится. Теперь настало время прийти в себя.   

— Ты всегда так организована во всём, что касается твоих чувств? — сухо спросил Кристофер.

— Полагаю, да. Хотела бы я привести в порядок твои. Сейчас они мне напоминают опрокинутый ящик с шейными платками.  

— Не с шейными платками, — возразил он, — а с ножами и вилками.

Одри усмехнулась:

— Мне жалко людей, которые испытывают такие же чувства, как ты. — Она помолчала, рассматривая Кристофера с привязанностью и беспокойством. — Как тяжело на тебя смотреть, — заметила Одри, поразив его. — Ты очень похож на Джона. Конечно, ты красивее, но мне больше нравилось лицо мужа. Прекрасное обычное лицо, которым я никогда не уставала любоваться. На мой вкус, твоя красота слегка пугает. Знаешь, ты выглядишь гораздо аристократичнее, чем Джон.  

Взгляд Кристофера помрачнел, когда он вспомнил тех, с кем воевал бок о бок, кому посчастливилось выжить, но чья внешность сильно пострадала. Они очень переживали, как их встретят дома. Не отвернутся ли от них в ужасе жёны и возлюбленные.

— Не важно, как ты выглядишь, — ответил он, — важнее другое — каков ты внутри.

— Рада от тебя это слышать.

— К чему ты ведёшь? — с любопытством посмотрел на неё Кристофер.

— Ни к чему. Почти… Я хочу тебя кое о чём спросить. Если бы внешность Пруденс Мерсер оказалась бы у другой девушки — предположим, Беатрис Хатауэй, — и если бы все качества Пруденс, которые ты так высоко ценишь, оказались бы у Беатрис… ты бы захотел Беатрис?

— Боже, конечно, нет.

— Почему нет? — возмутилась Одри.

— Потому что я знаю Беатрис Хатауэй, и она совсем не похожа на Прю.

— Ты не знаешь Беатрис. Для этого ты провел с ней недостаточно времени.

— Я знаю, что она несдержанна, самоуверенна и более жизнерадостна, чем должен быть любой разумный человек. Носит бриджи, лазает по деревьям и бродит везде, где ей вздумается, без сопровождения компаньонки. Я так же слышал, что она наводнила Рэмси-Хаус белками, ежами и козами. Несчастный, который на ней женится, вскоре окажется на грани разорения из-за счетов от ветеринара. Желаешь опровергнуть хоть один из этих пунктов?  

Одри скрестила руки и посмотрела на него с кислым видом.

— Да. Белок у неё нет.

Сунув руку в карман сюртука, Кристофер достал письмо от Прю. То самое, которое всегда носил с собой. Оно стало талисманом, символом всего того, за что он воевал и ради чего выжил. Кристофер посмотрел на немного помятую бумагу, но письмо разворачивать не стал. Зачем? Слова были выжжены в его сердце.

«Пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня...» 

В прошлом он сомневался, способен ли вообще любить. Ни одно из его увлечений не длилось больше месяца, и хотя тела горели жарким пламенем, этот огонь никогда не перерастал в нечто большее. В конечном счёте он решил, что женщины мало чем отличаются друг от друга.    

До этих писем. Его со всех сторон обступили слова настолько безыскусной и восхитительной души, что он немедленно в них влюбился. Влюбился в неё.    

Кристофер провел по бумаге подушечкой большого пальца, словно по чувствительной женской коже.

— Запомни мои слова, Одри. Я собираюсь жениться на написавшей это письмо девушке. 

— Непременно запомню, — заверила она его. — Посмотрим, сдержишь ли ты своё обещание.  

В последовавшие после встречи на балу недели Кристофер часто вспоминал фразу Одри о том, что под маской неискренности внутри у Пруденс ничего больше нет. Но что-то должно было быть. Он ведь не выдумал эти письма. Кто-то их написал.

Крис почти сразу же спросил у Пруденс о последнем написанном ею письме... «Я не та, за кого вы меня принимаете»... о том, что она имела в виду и почему перестала ему писать.

Пруденс покраснела — было видно, что она чувствует себя неловко, — и это так отличалось от её обычного привлекательного румянца. Это был первый признак настоящих эмоций, которые Кристофер увидел в поведении Прю.

— Я... Я полагаю, что написала так, потому что... понимаете, я была в растерянности.

— Почему? — нежно спросил Крис, увлекая её за собой в затенённый уголок балкона. Он дотронулся до плеч Пруденс руками в перчатках, борясь с сильнейшим искушением притянуть её ближе к себе. — Я обожал всё то, о чём вы писали. — Сердце его сжалось от страстного желания, а пульс стал неровным. — Когда вы перестали мне писать... я бы сошёл с ума, если бы... если бы вы не попросили меня найти вас.

— О, да, я именно это и попросила. Думаю... я беспокоилась оттого, как поступала, когда писала вам такие глупые вещи...

Кристофер медленно притянул Пруденс к себе — так осторожно, словно она была очень хрупкой –  и прижался губами к тонкой, нежной коже её виска.

— Прю... Я мечтал о том, чтобы держать вас вот так в своих объятиях... все те ночи...

Её руки обвились вокруг его шеи, и Пруденс легко откинула голову. Крис поцеловал её, нежно и ищуще. Она сразу же ответила, мягко приоткрыв рот. Это был восхитительный поцелуй. Но он не смог удовлетворить Кристофера, облегчить его болезненное желание. Казалось, что его мечты о том, чтобы поцеловать Прю, каким-то образом превзошли реальность.

С мечтами иногда так случалось.

Со смущённым смешком Пруденс склонила голову.

— Вы очень нетерпеливы.

— Простите меня, — Кристофер тотчас же отстранился. Она стояла близко от него, и цветочный аромат её духов тяжёлым облачком обволакивал их. Но руки Крис не убрал, оставив ладони покоиться на плечах Пруденс. Он всё ещё ждал, что что-нибудь почувствует... но сердце его, казалось, было сковано льдом.

Так или иначе, Кристофер подумал... но нет, это было неразумно. Ни одна женщина на земле не смогла бы оправдать такие ожидания.

— Какого дьявола вы там едите? — Лео, лорд Рэмси, стоял в семейной гостиной в Рэмси-Хаус, наблюдая за своими детьми — темноволосыми близнецами Эдвардом и Эммелин, игравшими на ковре.

Его жена, Кэтрин, помогавшая малышам строить башни из кубиков, посмотрела на него с улыбкой.

— Они едят печенье.

— Вот это? — Лео взглянул на тарелку с маленьким коричневым печеньем, стоявшую на столе. — Оно выглядит до отвращения похожим на то, которым Беатрис кормит собаку.

— Потому что это оно и есть.

— Оно и... Чёрт побери, Кэт! О чём ты только думаешь? — присев на корточки, Лео попытался вытащить влажное печенье у Эдварда изо рта.

Попытка Лео была встречена негодующим воплем.

— Моё! — закричал Эдвард, вцепившись в печенье ещё сильнее.

— Оставь, пусть грызёт, — заявила Кэтрин. — У близнецов прорезываются зубки, а это печенье очень твёрдое. В нём нет никакого вреда.

— Откуда ты это знаешь?

— Его испекла Беатрис.

— Она не умеет готовить. Насколько я знаю, Беатрис едва ли может намазать хлеб маслом.

— Я не готовлю для людей, — весело подтвердила Беатрис, входя в гостиную, следом за ней вбежал Альберт. — А для собак готовлю.

— Этого и следовало ожидать, — Лео взял один из коричневых комочков из тарелки, чтобы внимательно его рассмотреть. — Не могла бы ты рассказать, из чего приготовила это отвратительное печенье?

— Овёс, мёд, яйца... оно очень питательное.

Словно для того, чтобы подчеркнуть сказанное Беатрис, ручной хорёк Кэтрин, Доджер, стремглав бросился к Лео, выхватил у него из руки печенье и скользнул под ближайшее кресло.

Кэтрин рассмеялась грудным смехом, увидев выражение лица Лео:

— Это печенье сделано из тех же продуктов, что и печенье для прорезывания зубов, милорд.

— Ну, хорошо, — угрюмо сказал Лео. — Но если близнецы начнут лаять и закапывать свои игрушки, я знаю, кто будет в этом виноват. — Он опустился на пол рядом с дочкой.

Эммелин улыбнулась ему перепачканным ртом и поднесла к его рту своё собственное промокшее от слюны печенье.

— На, папа.

— Нет, спасибо, дорогая. — Почувствовав, как Альберт тычется ему в плечо, Лео обернулся, чтобы приласкать пса. — Это собака или уличная метла?

— Это Альберт, — ответила Беатрис.

Пёс тотчас же сел, шумно и часто стуча хвостом по полу.

Беатрис улыбнулась. Ещё каких-то три месяца назад такую картину было даже трудно представить. Альберт был так враждебно настроен и вселял в окружающих такой ужас, что она бы не осмелилась показать его детям.

Но терпение, любовь и дисциплина — не говоря уже о неоценимой помощи Рая — помогли сделать из Альберта абсолютно другого пса. Постепенно он привык к постоянной суете в доме, включая присутствие других животных. Теперь Альберт встречал всё новое с любопытством, а не со страхом и враждебностью.

Пёс, помимо прочего, набрал так необходимый ему вес и теперь выглядел холёным и здоровым. Беатрис старательно ухаживала за его шерстью, регулярно подстригая её и приводя в порядок, но оставляя при этом очаровательные метёлочки, которые придавали мордочке Альберта такое необычное выражение. Когда Беатрис брала пса с собой в деревню, вокруг него собирались ребятишки, и Альберт покорно принимал все их ласки. Ему нравилось играть, ловить и приносить разные предметы. Он утаскивал туфли и пытался закопать их, когда никто этого не видел. Одним словом, Альберт был совершенно нормальным псом.

И хотя Беатрис всё ещё тосковала по Кристоферу, всё ещё отчаянно любила его, она сделала открытие, что лучшее лекарство от душевной боли — это попытаться стать полезной для других. Всегда находились люди, которые нуждались в помощи, включая арендаторов и тех, кто жил в коттеджах на землях лорда Рэмси. И, так как её сестра Уин находилась в Ирландии, а Амелия занималась хозяйством, Беатрис осталась единственной из сестёр, у кого были время и возможность для участия в благотворительных делах. Она приносила еду больным и бедным в деревню, читала книги старушке с плохим зрением и участвовала в общественной работе местной церкви. Беатрис обнаружила, что такая работа сама по себе являлась наградой: меньше вероятности, что впадёшь в уныние, если ты постоянно занята.

Теперь же, глядя на Альберта и Лео, она задавалась вопросом, как поведёт себя Кристофер, когда увидит, как изменился его пёс.

— Это новый член семьи? — спросил Лео.

— Нет, всего лишь гость, — ответила Беатрис. — Он принадлежит капитану Фелану.

— Мы иногда сталкивались с Феланом в течение сезона, — заметил Лео. И улыбнулся. — Я сказал ему, что, если он настаивает на том, чтобы выигрывать в карты каждый раз, как мы садимся играть, мне придётся избегать его в будущем.

— А как себя чувствовал капитан Фелан, когда вы с ним виделись? — спросила Беатрис, стремясь казаться застенчивой. — Он был в хорошей форме? У него было хорошее настроение?

Кэтрин задумчиво ответила:

— Мне показалось, что он здоров и, несомненно, весьма обаятелен. Его часто видели в компании Пруденс Мерсер.

Беатрис почувствовала болезненный приступ ревности. Она отвернулась.

— Как мило, — отозвалась она приглушённым голосом, — уверена, они будут красивой парой.

— Ходят слухи об их помолвке, — продолжила Кэтрин. Она послала мужу дразнящую улыбку. — Может быть, капитан Фелан, наконец, сдастся ради любви к достойной женщине.

— Определённо, он достаточно поддавался любви иного рода, — ответил Лео таким самодовольным тоном, от которого Кэтрин разразилась смехом.

— Горшок над котелком смеётся, а оба черны, — заявила она, лукаво глядя на мужа.

— Это всё дело прошлого, — заверил её Лео.

— А что, грешные женщины более интересны? — спросила его Беатрис.

— Нет, милая. Но они нужны для сравнения.

Беатрис была подавлена весь вечер, становясь несчастной при мысли о том, что Кристофер и Пруденс вместе. Помолвлены. Женаты. Носят одну фамилию.

Делят одну постель.

Прежде она никогда не испытывала ревности, и чувство это оказалось таким мучительным. Это походило на медленную смерть от яда. За Пруденс всё лето ухаживал красивый солдат, герой войны, тогда как Беатрис провела лето с его псом.

И вскоре капитан Фелан вернётся, чтобы забрать Альберта, и у неё не останется даже его собаки.

Никто не произнёс ни слова, пока Беатрис с Кристофером шли по направлению к конюшням. Луна, спрятавшись за тучи, низко висела в небе, словно едва заметное колечко табачного дыма во мраке ночи.

Беатрис до абсурда остро ощущала всё — собственное дыхание, колкий, даже сквозь её туфли, гравий, покрывавший землю, а также роковое присутствие мужчины рядом с ней.

Молоденький конюх кивнул им в знак приветствия, как только они вошли в тепло и сумрак конюшни. Привыкнув к частым визитам Беатрис, здешние работники уже научились не вмешиваться в её дела.

Острый запах конюшни: сена, лошадей, корма, навоза, — был знакомым и вселял уверенность в Беатрис. Она молча вела Кристофера всё дальше и дальше, вглубь здания, мимо английских чистокровных скакунов и упряжных лошадей, предназначенных для парных экипажей. Благородные животные поворачивали морды в их сторону и провожали громким ржанием.

Беатрис остановилась у стойла, куда поместили мула.

— Вот и Гектор, — сказала она.

Маленький мул вышел вперёд, чтобы поприветствовать их. Перед этим мулом было невозможно устоять несмотря на все его недостатки, а может быть, и благодаря им. У него было неправильное телосложение, кривые уши, но при этом его мордочка излучала радость и жизнелюбие.

Кристофер потянулся, чтобы приласкать Гектора, который ткнулся носом в его ладонь. Нежность Кристофера по отношению к мулу внушала оптимизм. Возможно, понадеялась Беатрис, он совсем не так сильно разозлился, как ей показалось.

Глубоко вздохнув, она сказала:

— Я назвала его Гектором, потому что…

— Ну, нет, — в мгновение ока Кристофер прижал её к стойлу, и его низкий голос прозвучал очень резко, — давайте-ка начнем с другого: вы помогали Пруденс писать все эти письма?

Беатрис широко раскрыла глаза, вглядываясь в его лицо, едва различимое в полумраке конюшни. Её обдало жаром, и она покраснела с головы до пят.

— Нет, — сумела она произнести, — я ей не помогала.

— Тогда кто?

— Ей никто не помогал.

И она не солгала. Она просто не сказала всей правды.

— Но вы что-то знаете об этом, — настаивал он. — И вы мне сейчас всё расскажете.

Беатрис физически ощущала его ярость. Воздух вокруг был пропитан ею. Сердце Беа билось как у пойманной птицы. Девушка изо всех сил пыталась выдержать эту бурю эмоций, однако такой натиск был выше её сил.

— Позвольте мне уйти, — проговорила она на удивление спокойно. — Ваше поведение не доведёт до добра ни одного из нас.

Его глаза превратились в узкие щёлки, что не предвещало ничего хорошего.

— Прекратите разговаривать со мной этим чёртовым тоном, будто дрессируете пса.

— Я не дрессирую собак таким тоном. А если вы намерены докопаться до правды, почему бы вам не расспросить Пруденс?

— Я уже спрашивал Пруденс. Она солгала. Так же как и вы сейчас.

— Вы всегда хотели Пруденс, — выпалила Беатрис. — Сейчас вы можете её добиться. Так причём тут несколько писем?

— Притом, что меня обманули. И я хочу выяснить, каким образом и почему.

— Гордость, — горько отозвалась Беатрис, — это всё, что вас волнует… Была задета ваша гордость.

Его рука запуталась в её волосах, нежно, но непреклонно сжимая волнистые пряди. Девушка задохнулась, когда он притянул её голову к себе.

— Не пытайтесь уйти от ответа. Вы о чём-то не договариваете.

Его свободная рука легла на её горло. На какой-то момент ей показалось, что он может её задушить. Вместо этого он обращался с ней очень осторожно, его большой палец нежно кружился в основании её шеи. Беатрис была поражена силой собственного отклика на его ласку.

Девушка прикрыла глаза.

— Хватит, — едва слышно произнесла она.

Приняв её дрожь за проявление отвращения или страха, Кристофер наклонил голову, и его дыхание опалило ей щёку.

— Я не прекращу, пока вы не расскажите мне всё.

Никогда. Если бы она ему призналась, он бы её возненавидел. Возненавидел за то, что она обманула его и прекратила ему писать. Есть ошибки, которые не прощают.

— Катитесь к чёрту, прямиком в преисподнюю, — неуверенно сказала Беатрис. До этого ей ни разу в жизни не приходилось использовать это ругательство.

— Я уже там.

Она была у него в плену, она чувствовала, как его бёдра прижимаются к ней через юбки.

Опьянённая чувством вины, страхом, страстью, Беатрис попыталась сбросить его руку, ласкающую её горло. Его пальцы так сильно сжали ей волосы, что это стало почти болезненным. Его губы были в опасной близости от её рта. Она чувствовала себя его пленницей, беспомощной перед его силой, напором и мужественностью. Девушка закрыла глаза и погрузилась в темноту бессильного ожидания.

— Я заставлю вас рассказать, — услышала она его невнятный голос.

И он поцеловал её.

Беатрис смутно сознавала, что поцелуй Кристофера был продиктован его желанием вырвать у неё признание. Ему казалось, что Беатрис будет шокирована и расскажет всё, чтобы его остановить. Она  не могла понять, каким образом он пришёл к этой мысли. На самом деле, она совершенно не могла ни о чем думать.

Фелан так и эдак обцеловывал её губы — мягко, интимно, пока его рот не нашёл того идеального положения, от которого Беатрис почувствовала слабость во всём теле. Она обвила руками его шею, пытаясь удержаться на ослабевших ногах. Поддерживая, Кристофер прижал Беа теснее к своему крепкому телу и начал медленно исследовать её рот, поглаживая и пробуя на вкус языком.

Беатрис уже почти лежала в его объятиях, от испытываемого удовольствия её руки и ноги налились тяжестью. Она безошибочно определила, когда страсть пришла на смену его ярости, а желание перешло в дикую жажду. Её пальцы купались в его густых, красивых волосах, перебирая короткие упругие пряди, а от его кожи исходил жар, обдающий её ладони. С каждым вздохом она всё более пьянела от его аромата, запаха сандала и тёплой мужской кожи.

Его губы скользили по её губам и, крепко прижимаясь,  ласкали её шею, отыскивая особо чувствительные места, прикосновение к которым заставляло её мучиться от неудовлетворённого желания. Вслепую она повернула голову и потёрлась губами о его ухо. Кристофер сделал резкий вдох и отшатнулся. Его рука схватила её за подбородок, не позволяя вырваться.

— Скажи мне, что ты знаешь, — выдохнул он ей прямо в губы, — или всё, что мы сделали, покажется тебе цветочками. Я возьму тебя прямо здесь и сейчас. Ты этого хочешь?

Он был недалёк от истины…

Однако, не забывая, что всё происшедшее должно было стать её наказанием, принуждением к близости, Беатрис едва сумела вымолвить:

— Нет. Прекратите.

Его рот снова набросился на неё. Вздохнув, она растаяла в его объятиях.

Поцелуй стал более яростным, Кристофер прижал девушку к перекладине стойла, и совершенно неприлично начал шарить по её телу. Беатрис была словно в коконе, сжатая и надежно прикрытая многочисленными предметами женского гардероба, которые препятствовали его попыткам приласкать девушку.

Однако его собственная одежда была гораздо меньшим препятствием. Руки Беа скользнули под сюртук Кристофера в неуклюжей попытке прикоснуться к его телу, запутавшись в складках жилета и рубашки. Добравшись до застёжки пояса на его брюках, она смогла высвободить часть рубашки, которая сохранила тепло его тела.

Оба задохнулись, когда прохладные пальчики девушки прикоснулись к горячей коже его спины. Очарованная, Беатрис изучала рельеф его сильных мышц, тугие переплетения и изгибы, чувствуя поразительную мощь, скрытую внутри мужского тела. Она обнаружила рубцы шрамов, следы испытанной Кристофером боли и борьбы за выживание. Она погладила зарубцевавшуюся рану и нежно накрыла её своей ладонью.

Дрожь прокатилась по его телу. Кристофер застонал и смял губы Беатрис своим ртом, ещё теснее прижимая её к себе, пока их тела не слились в единое целое, не задвигались в унисон. Инстинктивно Беатрис старалась вобрать его в себя, впиваясь губами в его губы, и в эротическом танце сплетаясь своим языком с его.

Внезапно Кристофер прервал поцелуй, он задыхался. Обхватив её голову, он прижался к ней своим лбом.

— Это ты? — хрипло спросил он. — Ты?

Беатрис почувствовала, как слезинки скатываются по её щекам, несмотря на все усилия сдержаться. Её сердце готово было выскочить из груди. Казалась, всю свою жизнь она искала этого человека в ожидании любви, которую не выразить словами.

Однако она не могла произнести ни слова, боясь его презрения, стыдясь своего поведения.

Кончиками пальцев Кристофер повторил путь её слез по влажной коже. Его губы слегка коснулись её дрожащих губ, задержались в уголке, заскользили по солоноватой щеке.

Освободив её, Кристофер сделал шаг назад, его взгляд, направленный на Беатрис,  выражал недоумение и ярость. Страсть опалила их с такой силой, что девушка недоумевала, как ему удалось установить между ними даже такое небольшое расстояние.

Воздух с шумом вырывался у него из груди. Он тщательно расправил свою одежду, контролируя каждое своё движение, как будто боролся с опьянением.

— Чёрт бы тебя побрал, — его голос звучал низко и напряжённо.

Кристофер вышел из конюшни.

Альберт, который до этого сидел у стойла, затрусил за ним. Заметив, что Беатрис не идёт за ними, терьер бросился к ней и заскулил.

Беатрис наклонилась, чтобы его погладить.

— Беги, малыш, — прошептала она.

Альберт колебался всего одну минуту и побежал за хозяином.

Беатрис в отчаянии проводила их взглядом.

— Беатрис, взгляни-ка, кто здесь! — Рай подошёл к загону для лошадей, рядом с ним трусил Альберт.

Беатрис занималась с новоприобретённым жеребцом, который, будучи жеребёнком, не был объезжен, и продан разгневанным владельцем. Жеребец имел потенциально пагубную привычку вставать на дыбы, и однажды чуть не растоптал наездника, который пытался тренировать его. Увидев мальчика и собаку, он тревожно забил копытами, но Беатрис успокоила его и пустила в медленный галоп по паддоку.

Она взглянула на Рая, который вскарабкался на изгородь, и уселся на верхнюю перекладину. Альберт сел и положил морду на нижнюю рейку, глядя на девушку настороженным взглядом.

— Он пришёл один? — спросила Беатрис, растерянно.

— Да. И на нём не было поводка. Он, должно быть, убежал из дома.

Прежде чем Беатрис смогла ответить, жеребец остановился и в возбуждении стал подыматься на дыбы. Она сразу же отпустила поводья и наклонилась вперёд, обхватив правой рукой его шею. И как только конь начал успокаиваться, Беатрис подстегнула его двигаться вперёд. Она пустила жеребца с удвоенной скоростью по небольшому полукругу, сначала направо, затем налево, и  после снова вперед.

 — Почему ты заставляешь его так бегать? — спросил Рай.

— Вообще-то этому научил меня твой отец. Это внушает ему, что мы с ним работаем вместе, — она похлопала коня по шее и пустила его спокойным шагом. — Никогда нельзя натягивать поводья, когда лошадь становится на дыбы, это может стать причиной её падения. Когда я чувствую, что он начинает подниматься, я заставляю его ехать немного быстрее. И он не может вставать на дыбы, пока двигается.

— А как ты узнаёшь, что он успокоился?

— Сложно определить точный момент, — ответила Беатрис. — Я лишь продолжаю заниматься с ним, и он понемногу совершенствуется.

Она спешилась и подвела жеребца к изгороди, Рай погладил его блестящую шелковистую шею.

— Альберт, — заговорила Беатрис, наклонившись к собаке,  — что ты здесь делаешь? Ты убежал от своего хозяина?

Пёс восторженно завилял хвостом.

— Я дал ему воды, — сказал Рай. — Можно он останется у нас до завтра?

— Боюсь, что нет. Капитан Фелан, возможно, беспокоится о нём. Думаю, мне стоит отвести его обратно прямо сейчас.

Мальчик тяжело вздохнул.

— Я бы хотел пойти с тобой, — сказал он, — но мне нужно сделать уроки. Жду не дождусь того дня, когда буду знать всё. Тогда мне не придётся больше читать книги и решать задачи.

Беатрис улыбнулась:

— Не хочу разочаровывать тебя, Рай, но невозможно знать всё.

— Мама знает всё, — он помедлил задумавшись, — ну, по крайней мере, папа говорит что мы должны так думать, потому что это делает её счастливой.

— Твой отец, — рассмеялась Беатрис, — один из  самых умных мужчин, которых я когда-либо знала.

Она отправилась в Фелан-Хаус верхом, с Альбертом, который бежал рядом с ней. И лишь на полпути вспомнила, что на ней были всё ещё ботинки и бриджи. Несомненно, этот нелепый наряд будет раздражать Кристофера.

После бала в Стоуни-Кросс Мэнор прошла ровно неделя, но от Фелана не было никаких вестей. Конечно, она вовсе не ждала, что он нанесёт ей визит. Но это было бы очень мило с его стороны. Они соседи, в конце концов. Каждый день она отправлялась гулять в надежде встретить его во время долгой прогулки, но не находила никаких следов его присутствия.

Было более чем очевидно, что она никоим образом не интересовала Кристофера. И Беатрис пришла к заключению, что довериться ему было серьёзной ошибкой. Она слишком самонадеянно полагала, что их проблемы схожи.

— Я только что поняла, что больше не люблю его, — сказала она Альберту, когда они приблизились к Фелан-Хаусу. — Это такое облегчение. Теперь я совершенно не волнуюсь о том, что встречусь с ним. И полагаю, это и есть доказательство того, что моё чувство к нему было лишь увлечением. Потому что оно полностью прошло. И меня не волнует больше, что он делает, или на ком он женится. Как здорово почувствовать себя совершенно свободной.

Девушка взглянула на пса, которого, судя по всему, совершенно не убедили её аргументы, и  тяжело вздохнула.

Подъехав ко входу, Беатрис спешилась и передала поводья лакею. Она спрятала застенчивую улыбку, увидев, как тот глазеет на неё.

— Держите мою лошадь наготове, пожалуйста. Я на минутку. Идём, Альберт.

У парадного входа её встретила миссис Клокер, которая была явно поражена одеянием девушки.

— Мисс Хатауэй, почему... — экономка запнулась. — На вас надеты...

— Да, знаю, я прошу прощения за свой непрезентабельный вид, но я выехала в спешке. Альберт появился сегодня в Рэмси-Хаусе, и я привела его обратно.

— Спасибо, — сказала экономка рассеяно. — Я даже не заметила, что он пропал, собственно, как не заметил и его хозяин...

— Как и его хозяин? — тут же забеспокоилась Беатрис. — Миссис Клокер, что вы имеете в виду?

— Мне не следует говорить об этом.

— Нет, вы должны. Вы можете мне полностью доверять. Я умею держать язык за зубами, а сплетничаю только с животными. Капитан Фелан болен? Что-нибудь случилось?

Голос экономки понизился до шёпота:

— Три дня назад, ночью мы почувствовали запах дыма, идущий из спальни хозяина. Он был мертвецки пьян, бросил свой мундир в камин, и все свои медали в придачу. Нам удалось спасти медали, хотя одежда вся сгорела. После этого хозяин закрылся в своей комнате и начал пить без остановки. Мы разбавляли его бренди, насколько могли осмелиться, но … — она беспомощно пожала плечами, — он ни с кем не хочет разговаривать. Он не притронулся к ужину, который я послала ему наверх. Мы послали за доктором, но он не пожелал его видеть, и когда мы вчера привели к нему пастора, капитан пригрозил, что убьёт его. Мы подумываем о том, чтобы послать за миссис Фелан.

— Его матерью?

— Батюшки, нет! За юной миссис Фелан. Я не думаю, что его мать как-то поможет.

— Да, Одри будет как раз кстати. Она уравновешенная и хорошо его знает.

— Вот только, — продолжала экономка, — она прибудет не раньше, чем через пару дней... и я боюсь...

— Чего?

— Сегодня утром он попросил бритву и горячую ванну. Мы испугались, но не посмели отказать. Я немного волнуюсь, не причинит ли он себе вреда.

Беатрис сразу же поняла две вещи. Первая — экономка ни за что не стала бы так откровенничать с ней, если бы не была  доведена до отчаяния. И вторая — Кристофер испытывал ужасные муки.

Она почувствовала ответную боль, пронзившую её насквозь. Всё, что она говорила себе о своей вновь обретённой свободе, об окончании её увлечения им, оказалось полнейшей глупостью. Она страстно любила и сделала бы всё для него. Беатрис беспокойно задавалась вопросом, что же ему нужно, какие слова смогут утешить его. Но она была не в состоянии решить эту задачу, не могла думать о чём-либо спокойно или рассудительно. Всё что она знала, это то, что хочет быть с ним.

— Миссис Клокер, — сказала она осторожно, — я подумала, возможно ли… чтобы вы не заметили как я поднимаюсь наверх?

Глаза экономки округлились:

— Я... Мисс Хатауэй... Я думаю, что это будет не безопасно. Да и к тому же не разумно.

— Миссис Клокер, моя семья всегда полагала, когда мы встречаемся с большой и явно неразрешимой проблемой, самые лучшие решения находятся безрассудными людьми, а не разумными.

Глядя на девушку в растерянности, экономка открыла было рот чтобы возразить, но тут же закрыла его.

— Если вы закричите, — осмелилась сказать она немного погодя, — мы придём к вам на помощь.

— Спасибо, я уверена в этом не будет необходимости.

Беатрис зашла в дом и зашагала вверх по ступенькам. Так как Альберт последовал за ней, она обернулась:

— Нет, мальчик. Оставайся здесь, внизу.

— Идём, Альберт, — отозвалась экономка, — посмотрим, что там на кухне можно для тебя найти поесть.

Пёс без колебаний изменил направление, с довольным видом побежав за миссис Клокер.

Предоставленная сама себе, Беатрис пошла наверх. Девушка с горечью думала о том, как часто она стремилась понять раненое дикое животное. Но совершенно другое дело — пытаться постичь тайны человеческой души.

Подойдя к двери Кристофера, она тихонько постучалась, и не услышав ответа, вошла внутрь.

К её удивлению комнату заливал дневной свет. Позднее августовское солнце подсвечивало крошечные частички пыли у окна. Воздух был пропитан запахами алкоголя, дыма и банного мыла. Переносная ванна стояла в углу, и от неё через весь ковёр тянулись мокрые следы.

Кристофер сидел на смятой постели, откинувшись на беспорядочно наваленную груду подушек, и небрежно держал в руке бутылку бренди. Его пустой взгляд прошёлся по Беатрис, задержался на ней, и в глазах его появилась настороженность.

На нём были бежевые брюки, застегнутые не до конца, и … больше ничего. Его худое и мускулистое тело на кровати изогнулось подобно длинной золотой дуге. Шрамы местами покрывали загорелую кожу... неровный треугольный след от штыка, случайно разбросанные отметины от шрапнели, небольшая круглая впадина на боку, должно быть оставленная пулей.

Кристофер медленно поднялся и поставил бутылку на столик у кровати, коснулся пола босыми ногами, наполовину свесив их с края матраса. Он смотрел на Беатрис без всякого выражения. Его волосы, всё ещё влажные, были тёмно-золотого цвета. И какими широкими и сильными были его плечи, переходящие в мощные линии рук.

— Что ты здесь делаешь? — зазвучал хриплый от долгого молчания голос.

Кое-как Беатрис удалось отвести заворожённый взгляд от блестящих волос на его груди.

— Я привела Альберта, — сказала она. — Он появился сегодня в Рэмси-Хаусе и сказал, что вы пренебрегаете им и совсем не берёте с собой на прогулки.

— В самом деле? Не знал, что у меня такой болтливый пёс.

— Может, вы хотите одеть... больше одежды... и пойти прогуляться со мной? Чтобы проветрить голову.

— Этот бренди отлично проветривает мне голову. Ну, или мог бы это делать, если бы мои чёртовы слуги перестали разбавлять его.

— Прогуляйтесь со мной, — попросила девушка, — или мне придется применить к вам свой командный голос, которым я дрессирую собак.

Кристофер мрачно посмотрел на неё.

— Я уже выдрессирован. Её Величеством Королевской армией.

Несмотря на то, что комната была озарена солнечным светом, Беатрис показалось, что в углах затаились чудовища из ночных кошмаров. Всё её нутро настойчиво рвалось на улицу, на свежий воздух, прочь из этой тюрьмы.

— В чём дело? — спросила она. — Что происходит?

Он недовольно взмахнул рукой, словно отгоняя насекомое.

Беатрис осторожно шагнула в его сторону.

— Не делай этого! — последовал его резкий окрик. — Не подходи ближе. Ничего не говори. Просто уходи.

— Почему?

Он нетерпеливо встряхнул головой.

— Какие слова мне нужно сказать, чтобы ты ушла? Считай, что я их уже сказал.

— А что, если я не уйду?

Его глаза сверкнули дьявольским блеском, а лицо приобрело жёсткое выражение:

— Тогда я затащу тебя в эту постель и наброшусь на тебя.

Беатрис не верила своим ушам. Но это открыло ей всю глубину его страданий, раз уж он мог угрожать подобным образом. Послав ему исполненный скептицизма взгляд, она произнесла:

— Вы слишком много выпили, чтобы поймать меня, — и невольно вздрогнула от его резкого движения.

Кристофер настиг её со скоростью леопарда и хлопнул ладонями о дверь по обе стороны от её головы. Голосом грубым и низким он ответил:

— Я не так уж и пьян, как это может показаться.

Беатрис непроизвольно подняла руки, закрывая лицо. Ей пришлось заставить себя снова дышать. Однако проблема состояла в том, что стоило ей вновь сделать вдох, и она уже не могла управлять своим дыханием: лёгкие работали так, словно она пробежала не одну милю. Она почти чувствовала жар его тела, стоя вплотную с этой крепкой стеной мужской плоти.

— Теперь ты боишься меня? — спросил он.

Она слегка покачала головой, глядя на него огромными глазами.

— А стоило бы.

Беатрис вздрогнула, почувствовав, как его рука, дерзко лаская, скользнула по её талии к рёбрам. Его дыхание стало глубже когда он обнаружил, что на ней нет корсета. Мужская ладонь медленно исследовала её тело.

Ресницы Кристофера слегка опустились, а румянец на лице стал ещё ярче, когда он пристально посмотрел на неё. Его рука опустилась ей на грудь, повторяя её округлую форму. Беатрис почувствовала, что ел держится на ногах. Большим и указательным пальцами он слегка сжал вершину её груди.

— Это последний шанс, — сказал он гортанным голосом. — Убирайся прочь или забирайся ко мне в постель.

— А есть третий вариант? — слабым голосом спросила Беатрис, в то время как её грудь трепетала от его прикосновений.

Вместо ответа Кристофер поднял её с удивительной легкостью, отнёс к кровати и бросил на матрас. И прежде чем она смогла пошевелиться, сел на неё, обхватив ногами, так что его стройное золотистое тело нависло над ней.        

— Погодите, — запротестовала Беатрис. — Прежде чем вы наброситесь на меня, давайте спокойно поговорим, всего пять минут. Не больше. Я ведь не так много прошу.

Его взгляд был беспощадным.

— Если ты хотела просто спокойно поговорить, тебе следовало обратиться к другому мужчине. К своему мистеру Читерингу.

— Чикерингу, — поправила Беатрис, извиваясь под ним. — И он не мой, и... — она шлёпнула Кристофера по руке, когда он снова коснулся её груди. — Прекратите это. Я всего лишь хочу... — его это явно не остановило, и он принялся расстёгивать пуговки на её рубашке.

Беатрис сердито посмотрела на него.

— Ну что ж, хорошо, — огрызнулась она. — Поступайте, как вам будет угодно. Возможно, после этого мы сможем связно поговорить, — извернувшись под ним, она перевернулась на живот.

Кристофер застыл. Она услышала как после небольшого колебания, он спросил уже более спокойным голосом:

— Что ты делаешь?

— Облегчаю вам задачу, — последовал дерзкий ответ. — Давайте, набрасывайтесь.

В комнате снова повисла тишина.

— А зачем ты легла лицом вниз?

— Потому что так этим занимаются, — Беатрис повернулась, чтобы посмотреть на него через плечо. И, почувствовав неуверенность, спросила: — Так ведь?

Краска сбежала с его лица.

— Никто не рассказывал тебе об этом?

— Нет, но я знаю об этом из книг.

Кристофер скатился с неё, освободив от тяжести своего тела, и со  странным выражением на лице спросил:

— Из каких книг?

— Из учебников по ветеринарии. И, конечно же, я наблюдала за белками весной, и животными на ферме, и...

Поток объяснений был прерван, когда Кристофер несколько раз громко прочистил горло. Метнув на него смущённый взгляд, она поняла, что он пытается подавить смех.

Беатрис почувствовала, как в ней растёт возмущение. Она впервые в постели с мужчиной, а он смеётся над ней.

— Послушайте, — сказал она деловым тоном. — Я прочитала про особенности спаривания более двух дюжин видов животных и за исключением улиток, чьи половые органы находятся у них на шее, все они... — она замолчала и нахмурилась. — Почему вы смеётесь надо мной?

Кристофер не мог больше сдерживать своё веселье. Когда он поднял голову и увидел её обиженное лицо, то мужественно поборол новый приступ смеха.

— Беатрис, я... Я вовсе не смеюсь над тобой.

— Нет смеётесь!

— Нет, не смеюсь. Я всего лишь... — он вытер слезу в углу глаза, и у него вырвалась ещё пара смешков. — Белки...

— Что ж, это, может, и забавно для вас, но для белок это очень серьёзное дело.

Эта фраза вызвала у него новый приступ. Выказывая явную бесчувственность к репродуктивным правам мелких млекопитающих, Кристофер зарылся лицом в подушки, сотрясаясь от смеха.

— И что такого смешного в совокуплении белок? — спросила раздражённо Беатрис.

К этому времени он близок к тому, чтобы его хватил удар.

— Не надо больше, — задыхался он. — Пожалуйста.

— Я так понимаю, у людей всё иначе, — подытожила Беатрис с достоинством, чувствуя себя обиженной. — Люди делают это не так, как животные.

Отчаянно пытаясь взять себя в руки, Кристофер развернулся, чтобы посмотреть ей в лицо. В его глазах искрился смех.

— Да. Нет. Так, но...

— Но вам не нравится этот способ?

Размышляя как бы ответить на вопрос, Кристофер потянулся, чтобы пригладить её растрёпанные пряди волос, выбившиеся из причёски.

— Нравится. По правде говоря, я полон энтузиазма на этот счёт. Но для твоего первого раза это будет не совсем правильно.

— Почему нет?

Кристофер посмотрел на неё, его губы медленно расплылись в улыбке.

— Хочешь, чтобы я показал тебе?

Беатрис замерла.

Приняв её молчание как согласие, Кристофер уложил Беатрис на спину и медленно опустился на неё. Бережно касаясь, он развёл её ноги, развернув их, чтобы она могла принять его. Она отрывисто вздохнула, когда почувствовала, как его бёдра коснулись её. Он был возбуждён, толстое напряжённое мужское естество тесно прижималось к ней. Немного перенеся вес своего тела на руки, он посмотрел в её залитое краской лицо.

— Этот способ, — сказал он, сделав лёгкий толчок бедрами, — обычно более приятен для леди.

От этого слабого движения по ней прокатилась волна удовольствия. Беатрис не могла говорить, все её чувства были заполнены им, она беспомощно обхватила его бёдрами и посмотрела вверх, на его мощную мускулистую грудь, покрытую волнующими бронзово-золотистыми волосками.

Кристофер опустился ещё ниже, и его губы застыли близко-близко над её.

— Лицом к лицу... Я могу беспрерывно целовать тебя. Ощущать мягкость твоего тела, так сладко... прямо как сейчас... — Его губы коснулись её губ, ласково уговаривая раскрыться, вызывая жар и наслаждение в её податливом теле. Беатрис затрепетала, обняв руками его плечи. Каждой клеточкой своего тела она ощущала его тепло и тяжесть, обрушившиеся на неё.

Нашёптывая нежности и целуя горло девушки, Кристофер расстегнул пуговицы и развёл в стороны полы её рубашки. Под ней была только короткая сорочка, которую обычно одевали поверх корсета. Спустив кружевную бретельку, он обнажил белую округлую грудь с тугой розовой вершинкой. Он наклонил голову и принялся ласкать грудь губами и языком. Его зубы слегка покусывали её, задевая тем самым чувствительные нервы. И всё это время он не прекращал ритмичные толчки снизу... он дразнил её, обладал ею, вызывая в ней непреодолимое стремление к высшей, завершающей точке.

Руки Криса бережно обхватили её голову, и он снова поцеловал Беатрис, жадно и глубоко, словно пытался вынуть душу из её тела. Беатрис страстно отвечала ему, обнимая руками и ногами. Но он оторвался от неё с хриплым возгласом и отодвинулся.

— Нет, — услышала она собственный стон. — Пожалуйста...

Он коснулся пальцами её губ, нежно заставляя молчать.

Они лежали рядом лицом друг к другу, стараясь восстановить дыхание.

— Боже, как же я хочу тебя, — казалось, Кристофера совершенно это не радовало. Он провёл большим пальцем по её распухшим от поцелуев губам.

— Даже несмотря на то, что я такая раздражающая особа.

— Ты не раздражаешь меня, — он осторожно застегнул её рубашку. — Я думал, что это так, поначалу. Но теперь я понимаю, что это чувство было похоже на то, когда у тебя затекают ноги после сна. И когда ты начинаешь двигаться, кровь возвращается в них, и ты испытываешь дискомфорт… но в то же время это хорошо. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да. Я вызываю покалывание в ногах.

Его губы растянулись в улыбке:

— Кроме всего прочего.

Они продолжали лежать рядом, глядя друг на друга.

Беатрис думала о том, что у него очень запоминающееся лицо. Волевое, совершенное... и в то же время это была не холодная красота, благодаря маленьким чёрточкам в уголках глаз, выдающих чувство юмора, и налёту чувственности в линиях  губ. Едва заметные морщины на его лице придавали ему вид... искушённого мужчины. Это было лицо, которое заставляло сердца женщин биться быстрее.

Беатрис робко потянулась, чтобы коснуться шрама на его плече, оставленного штыком. Его кожа напоминала гладкий атлас, на котором выделялась тёмная неровная впадинка от зажившей раны.

— Представляю как это было больно, — прошептала она. — И раны всё ещё болят?

Кристофер слегка покачал головой.

— Тогда... что заставляет вас так мучиться?

Он молчал, в то время как его рука лежала на её бедре. Пока он думал над ответом, его пальцы, проскользнув под незаправленный край её рубашки, костяшками поглаживали кожу на её животе.

— Я не могу снова стать тем, кем был до войны, — сказал он наконец. — И я не могу быть тем, кем был во время войны. И если я не могу быть ни одним из этих людей, я не знаю, что ещё остается? Я знаю лишь то, что убил людей больше, чем могу сосчитать, — он пристальным взглядом уставился вдаль, как будто увидел кошмар. — Первым делом убивал офицеров — это дезорганизовывает противника. Затем убивал остальных, когда они рассыпались. Они падали, словно игрушечные солдатики, опрокинутые ребёнком.

— Но это долг воина. Они были врагами.

— Плевать мне на это. Они были людьми. И их кто-то любил. Я никогда не смогу заставить себя забыть об этом. Ты не знаешь каково это — стрелять в человека. Ты никогда не слышала стонов раненых на поле боя, умоляющих дать им воды или чтобы кто-нибудь убил их, избавив от мучений...

Откатившись, он сел и опустил голову.

— Я схожу с ума, — послышался его приглушённый голос. — Я напал на одного из своих слуг вчера, они рассказали тебе об этом? Господи, я ничем не лучше Альберта. Я никогда не смогу разделить постель с женщиной снова — я могу убить её, пока она спит, не осознавая, что я делаю.

Беатрис тоже поднялась и села.

— Вы не способны на это.

— Ты не можешь этого знать. Ты такая наивная, — Кристофер замолчал, сделав резкий глубокий вдох. — Боже. Я не могу избавиться от этого. И я не могу с этим жить.

— С чем именно? — мягко спросила Беатрис, понимая, что его мучило что-то конкретное, какое-то невыносимое воспоминание.

Кристофер не ответил ей. Его мысли бродили в другом месте, он видел призраки прошлого. Когда она двинулась в его сторону, он поднял руку, с ладонью, развёрнутой в её сторону, будто защищаясь. Короткий жест, сделанный такой сильной рукой, резанул Беатрис прямо по сердцу.

Она почувствовала сокрушительную потребность быть ближе к нему, коснуться его, словно желая спасти его от падения с обрыва. Но вместо этого её руки продолжали лежать на коленях, а сама она уставилась на то место, где кончики его волос лежали на загорелой шее. На его спине выступали мышцы. Если бы она только могла разгладить своей ладонью эту напряжённую спину. Если бы она только могла утешить его. Но он должен найти свой собственный выход.

— Мой друг погиб под Инкерманом, — сказал наконец Кристофер, запинающимся и хриплым голосом. — Один из моих лейтенантов. Его звали Марк Беннет. Он был лучшим солдатом в моём полку. Он всегда был честен. Умел пошутить, когда наступали тяжёлые времена. Если его просили что-то сделать, неважно насколько это было трудно или опасно, он делал это. Марк рискнул бы своей жизнью ради любого из нас.

— Русские установили огневые точки в пещерах и старых каменных домишках, стоящих на холмах. Они стреляли точно по нашим осадным батареям. Генерал решил, что позиции русских должны быть непременно взяты. Для этой цели были выбраны три стрелковые роты.

Гусарскому полку отдали приказ прикрывать нас, на случай если противник попытается атаковать с фланга. Этим полком командовал человек, которого я ненавидел. Подполковник Фенвик. Его все ненавидели. Он возглавлял кавалерийский полк, в котором я начинал служить, когда получил своё первое офицерское звание. 

Кристофер замолчал, погрузившись в воспоминания. Его полуопущенные ресницы отбрасывали на щёки тонкие тени.

— За что его так ненавидели? — спросила в конце концов Беатрис.

— Фенвик бывал часто жесток безо всякой на то причины. Наказывал просто ради собственного удовольствия. Он подвергал порке и лишениям за самые незначительные проступки. И когда он придумывал предлоги, чтобы наказать солдат, я вступался. Он обвинил меня в неподчинении и меня почти привлекли к военному суду. — Кристофер сделал медленный, неровный выдох. — Фенвик был главной причиной, по которой я согласился на перевод в стрелковую бригаду. И затем, в Инкермане, я узнал, что мне придётся зависеть от помощи его кавалерии.

Прежде чем добраться до окопов, мы остановились в ущелье, позволяющем укрыться от редких выстрелов. Наступала ночь. Мы разделились на три группы и открыли огонь. Русские ответили, и мы точно определили позиции, которые нам нужно занять. Мы продвигались вперёд, стреляя из ружей... уничтожая столько противников, сколько могли... затем перешли в рукопашный бой. Мы с Беннетом разделились во время боя, и я потерял его из виду. Русские оттеснили нас назад, когда прибыло их подкрепление... и затем на нас обрушился град артиллерийского огня. Он не прекращался. Рядом со мной падали солдаты... их тела покрывали рваные раны. Мои руки и спину обожгло шрапнелью. Я никак не мог найти Беннета. К этому времени уже стемнело, и нам пришлось отступить.

Альберт остался ждать меня в овраге. Я позвал его и он прибежал. Прямо через весь этот адский огонь, вопреки всем природным инстинктам. Альберт пошёл со мной, чтобы найти раненых в темноте. Он привёл меня к двум солдатам, лежащим у подножья холма. Один из них был Беннет.

Беатрис болезненно закрыла глаза, придя к верному заключению.

— А вторым был подполковник Фенвик, — сказала она.

Кристофер мрачно кивнул.

— Фенвик был выбит из седла. Его лошадь убежала. У него была сломана одна нога... и было пулевое ранение в бок... у него были неплохие шансы выжить. Но Беннет... на его груди зияла огромная рваная рана. Он лежал почти без сознания, медленно умирая. Я хотел быть на его месте. Я всегда играл с судьбой, рисковал жизнью. А Беннет был осторожен. Он хотел вернуться к своей семье и к женщине, которую он любил. Не знаю, почему на его месте не оказался я. В этом и заключается суть битвы — всё это дело случая, никогда не знаешь, будешь ли ты следующим. Ты можешь попытаться спрятаться, но пуля найдет тебя. И ты можешь идти прямо на врага, а ружье заклинит, но ты уцелеешь. Это как повезёт.

Он стиснул зубы, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Я хотел забрать и спасти их обоих, но не было никого, кто бы мне помог. И я не имел права оставить там Фенвика. Если бы его взяли в плен, противник мог бы получить от него ключевые сведения. Он имел доступ ко всем главным депешам, он знал всё о планах действий и военном оснащении... всё.

Беатрис не сводила глаз с его профиля, слегка повёрнутого от неё в сторону.

— Ты был вынужден спасти Фенвика первым, — прошептала она, её грудь сдавило от жалости и сострадания, когда она наконец всё поняла. — Прежде чем смог бы спасти своего друга.

— Я говорил Марку: «Я вернусь за тобой. Я вернусь, клянусь тебе. Я оставляю Альберта с тобой». Его рот был полон крови. Я знал, что он пытался сказать что-то, но не мог. Альберт остался сидеть рядом с ним, а я поднял Фенвика, погрузил его себе на плечо и отнёс обратно в ущелье.

— Когда я вернулся за Беннетом, небо было в огне, из-за дыма невозможно было рассмотреть что-либо дальше нескольких шагов. Выстрелы орудий вспыхивали словно молнии. Беннет пропал. Его и в самом деле не было там. Они забрали его. Альберт был ранен, кто-то пырнул его штыком. Одно его ухо было наполовину оторвано. У него остался небольшой шрам после того, как его пришили должным образом, уже позже. Я остался возле Альберта со своей винтовкой, и мы сидели там, пока пехота не стала снова наступать. И, в конце концов, мы заняли позиции русских, и всё было кончено.

— Лейтенанта Беннета так и не нашли? — тихо спросила Беатрис.

Кристофер покачал головой.

— Его не вернули при обмене военнопленными. Он не смог бы выжить после того, как был взят в плен. Но, возможно, я мог спасти его. Я никогда не узнаю этого. Боже, — вытерев рукавом свои влажные глаза, он замолчал.

Казалось он ждал чего-то... сочувствия, которое он не примет; осуждения, которого он не заслужил. Беатрис гадала, что мог бы сказать человек более умный или опытный, чем она. Она не знала. Всё, что она могла ему предложить, было правда.

— Вы должны послушать меня, — сказала она. — У вас не было выбора. И лейтенант Беннет... Марк... не винит вас.

— Я виню себя, — устало отозвался он.

 «Как, должно быть, он пресытился смертью», — думала она сочувственно, — «и как он устал от горя и вины». Но она лишь сказала:

— На это нет никаких причин. Я знаю, вас мучает мысль, что он умер в одиночестве, или, ещё хуже, от рук врага. Но не важно то, как мы умираем, важно то, как мы живем. Пока Марк был жив, он знал, что его любят. У него были семья и друзья. А это самое главное.

Кристофер покачал головой. Бесполезно. Никакие слова не помогут ему.

Тогда Беатрис потянулась к нему, не в состоянии больше сдерживать себя. Она нежно скользнула рукой по тёплой золотой коже его плеч.

— Я не думаю, что здесь надо винить себя, — сказала она. — Но не важно, во что верю я. Каждый самостоятельно должен прийти к этому заключению. Нельзя винить себя в том, что пришлось столкнуться с убийственным выбором. Нужно дать себе время, чтобы пережить это.

— И сколько времени это займет? — спросил он горько.

— Я не знаю, — призналась она. — Но впереди целая жизнь.

У Кристофера вырвался язвительный смешок.

— Это чертовски долго.

— Я понимаю, что вы чувствуете себя ответственным за то, что случилось с Марком. Но вы уже были прощены, за всё, в чём бы не чувствовали себя виновным. Вы прощены, — настаивала она, когда он покачал головой. — Любовь прощает всё. И так много людей... — она замолчала, когда почувствовала, как вздрогнуло его тело.

— Что ты сказала? — услышала она его шепот.

Беатрис поняла, какую ошибку она только что совершила. Она быстро отдёрнула от него свои руки.

Кровь застучала у неё в ушах, и сердце забилось так бешено, что она почувствовала дурноту. Не думая ни о чём, она бросилась от него, вскочив с кровати, в центр комнаты.

Сделав резкий вдох, Беатрис повернулась к нему лицом.

Кристофер не сводил с неё взгляда, его глаза светились странным безумным светом.

— Я знал это, — прошептал он.

Беатрис гадала, может ли он попытаться убить её.

И решила, что выяснять не стоит.

Беатрис бросилась бежать со скоростью испуганного зайца. Она удрала раньше, чем он смог поймать её, распахнув дверь,  выскочив в неё и сбежав по парадной лестнице. Её ботинки до нелепости громко стучали по ступенькам, как будто она прыгала по ним вниз.

Кристофер кинулся за ней до порога своей спальни, прокричав её имя.

Беатрис ни на секунду не остановилась, зная, что он погонится за ней, как только оденется.

Миссис Клокер стояла в холле, выглядя обеспокоенной и удивленной.

— Мисс Хатауэй? Что...

— Я думаю, что теперь он выйдет из своей комнаты, — бросила на ходу Беатрис, спрыгивая с последней ступеньки. — А мне пора.

— Он сделал... Вы...

— Если он попросит оседлать ему лошадь, — сказала девушка, задыхаясь, — пожалуйста, пусть это сделают медленно.

— Да, но...

— До свидания.

И Беатрис выскочила из дома, так словно за ней гнался сам дьявол.

Беатрис бежала туда, где, она знала, он не найдёт её.

Какая ирония — прятаться от Кристофера в том самом месте, которое ей больше всего хотелось с ним разделить. И она прекрасно понимала, что не сможет прятаться от него вечно. Час расплаты придёт.

Но увидев его лицо в тот момент, когда он понял, что именно она его обманывала, Беатрис желала отложить этот час настолько, насколько только возможно.

Она сломя голову верхом летела к тайному дому в поместье лорда Уэстклифа и, прискакав на место, привязала лошадь и поднялась наверх, в башню. Мебели в комнате почти не было — пара потрёпанных кресел, древний диванчик с низкой спинкой, ветхий столик, и остов кровати, прислонённый к стене. Беатрис содержала комнату в чистоте, подметала полы и вытирала пыль, а стены украсила не заправленными в рамки зарисовками пейзажей и животных.

На подоконнике стояло блюдо с остатками фитилей сгоревших свечей.

Впустив в комнату свежий воздух, Беатрис нервно зашагала из угла в угол, лихорадочно бормоча себе под нос:

— Он, наверное, меня просто убьёт. Ну и хорошо, это лучше, чем если он будет меня ненавидеть.  Придушит быстренько, и дело с концом. Да когда б я могла,  придушила бы себя сама и избавила его от хлопот! Может быть, мне стоит выброситься из окна. О, если б только я никогда не писала этих писем! Если бы я была честна! О, а вдруг он поедет в Рэмси-Хаус и будет ждать меня там? Что, если...

Она резко остановилась, услышав шум снаружи. Лай. Подкравшись к окну, она обнаружила  мохнатую фигуру Альберта, бойко бегущего вокруг здания. И Кристофера, привязывающего свою лошадь рядом с её.

Он её нашёл.

— О боже, — бледнея, прошептала Беатрис. Она отвернулась от окна и прислонилась спиной к стене, чувствуя себя, как узник перед казнью. Это был худший момент в её жизни... и, учитывая, с чем Хатауэям приходилось сталкиваться в прошлом, это кое о чём говорило.

Всего через несколько секунд в комнате появился Альберт и подбежал к ней.

— Это ты привёл его сюда, да? — яростным шёпотом обвинила Беатрис. — Предатель!

Альберт, приняв извиняющийся вид, отошёл к креслу, запрыгнул в него и, положив морду на лапы, задёргал ушами при звуках размеренных шагов по лестнице.

Кристофер вошёл в комнату — ему пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о низкую средневековую притолоку. Выпрямившись, он быстро огляделся вокруг, прежде чем вперить пронзительный взгляд в Беатрис. Он воззрился на неё, едва сдерживая гнев, с видом человека, которому слишком много пришлось вытерпеть.

Беатрис пожалела, что она не из тех девиц, кто падает в обмороки. Потеря чувств казалась единственным подходящим ответом в её положении.

К сожалению, как бы она ни надеялась упасть в обморок, её сознание оставалось невыносимо ясным.

— Мне так жаль, — прохрипела она.

Ответа не последовало.

Кристофер приближался медленно, будто опасался, что она попытается снова сбежать.  Подойдя, он крепко схватил её за плечи, так, что вырваться было невозможно.

— Скажите мне, почему вы сделали это? — спросил он голосом низким и подрагивающим от... ненависти? Ярости? — Да не плачьте, чёрт бы вас побрал. Это было игрой? Или всё только для того, чтобы помочь Пруденс?

— Нет, это не было игрой... –  жалко всхлипнув, Беатрис отвернулась. — Прю показала мне ваше письмо, и сказала, что не собирается отвечать. А я ... не могла не ответить. Казалось, будто оно написано для меня. Предполагалось, что так будет только однажды. Но потом вы написали ещё, и я не удержалась, ответила ещё раз...  а потом ещё раз, и ещё...

— И сколько в них было правды?

— Всё, — выпалила Беатрис. — Кроме подписи Прю. Всё остальное было настоящим. Пожалуйста, поверьте этому, даже если вы не верите ничему больше.

Кристофер долго молчал. Дыхание его стало тяжёлым.

— Почему вы перестали писать?

Она почувствовала, как трудно ему было спросить. Но, помоги ей боже, отвечать казалось неизмеримо тяжелее.

— Потому что было слишком больно. Слова слишком много значили. — Она заставила себя продолжить сквозь слёзы: — Я влюбилась в вас, и знала, что вы никогда не будете моим. Я больше не могла притворяться Прю. Я слишком сильно любила вас, и не могла...

Ей не дали договорить.

Он целует её, поняла Беатрис как в полусне. Что же это значит? Чего он хочет? Что... но мысли разбегались, и она перестала пытаться понять что-либо.

Руки Кристофера обхватили её, одна из ладоней легла сзади на шею. Потрясённая до глубины души, девушка прислонилась к нему. Ловя её всхлипы своим ртом, он целовал её глубоко, сильно, необузданно. Она, наверное, видит сон... но все органы чувств настойчиво твердили о том, что это наяву: его запах, его тепло, его сила окружали её. Он притянул её ещё ближе, так, что стало трудно дышать. Беатрис это не заботило. Удовольствие от поцелуя накрыло её, опьяняя, и, когда он поднял голову, она изумлённо застонала, протестуя.

Кристофер заставил девушку снова посмотреть на него.

— Любила? — хрипло спросил он. — Прошедшее время?

— Настоящее время, — кое-как выговорила она.

— Ты просила меня отыскать тебя.

— Я не собиралась отправлять ту записку.

— Но отправила. Ты хотела меня.

— Да.

Снова полились слёзы, и у неё защипало глаза. Наклонившись, он прижался к ним ртом, пробуя соль печали. А потом в её глаза заглянули серые его — уже не обжигающие леденящим адским холодом, а мягкие, будто подёрнутые дымкой:

— Я люблю тебя, Беатрис.

Может быть, ей всё-таки дано было падать в обмороки.

Во всяком случае, ощущения были сходные. Колени её подогнулись, а когда он опустил их обоих на вытертый ковёр, её голова скатилась на его плечо. Придерживая её за шею, Кристофер снова накрыл её рот своим. Беатрис беспомощно ответила, не в силах ничего удержать в себе. Ноги их переплелись, его бедро пристроилось меж её бёдер.

— Я д-думала, ты возненавидишь меня... –  её  растерянный голос, казалось,  доносится откуда-то издалека.

— Никогда. Даже если бы ты убежала на самый край земли. Нет места, куда ты могла бы скрыться,  чтобы я не любил тебя. Что бы ты ни предприняла, я бы нашёл тебя.

Она задрожала, почувствовав, что он делает, его руки расстёгивали её одежду и проскользнули внутрь. Грудь её горела, соски напряглись, когда он прикоснулся к ним.

— Я думала, ты готов убить меня, — едва выговорила она.

— Нет, — на его губах показалась едва заметная улыбка, — я хотел сделать кое-что другое, — и он накрыл её рот своим, целуя с грубоватым, голодным пылом. Расстегнув её бриджи, он добрался до упругой поверхности её живота. Его рука прокралась дальше внутрь одежды и обхватила её голое бедро. Пальцы исследовали её с нежным, но настойчивым любопытством, заставляя её поёживаться, покрываться гусиной кожей.

— Кристофер, — прерывисто выдохнула Беа, пытаясь справиться с застёжкой его брюк, но он поймал её за запястье и отвёл руку.

— Я слишком долго воздерживался, и не доверяю себе сейчас.

Прижавшись горящим лицом к его шее, там, где рубашка была распахнута, Беатрис почувствовала, как комок прокатился под её губами — он сглотнул.

— Я хочу быть твоей.

— Ты моя, помоги тебе Боже.

— Тогда люби меня, — она горячечно поцеловала его горло, — люби меня...

— Шшш… — прошептал Кристофер. — Я и так еле сдерживаюсь. Я не могу заниматься с тобой любовью здесь. Это будет неправильно, — он поцеловал её спутанные волосы, продолжая ласкать её, поглаживая по бедру. — Поговори со мной. Неужели ты бы позволила мне жениться на Пруденс?

— Если бы казалось, что ты счастлив с ней. Если бы она была той, кого ты желаешь.

— Я желал тебя, — он поцеловал её, сильно, будто наказывая.  — Я чуть не сошёл с ума, пытаясь найти в ней то, что я полюбил, и не находя. А позже стал находить всё это в тебе.

— Извини.

— Тебе нужно было сказать мне.

— Да. Но я знала, что ты рассердишься. И я думала, что ты хочешь такую, как она. Хорошенькую, весёлую....

— И ума меньше, чем у пичужки.

— Почему же тогда ты стал ей писать?

— Мне было одиноко. Я почти не знал её, но мне нужен был... кто-нибудь.  Когда я получил тот ответ, про осла Модсли и запах октября, и про всё остальное... Я сразу же начал влюбляться. Я подумал, что это другая сторона Прю, та, которую я не видел до того. Мне никогда не приходило в голову, что письма писал кто-то совсем другой. — Он мрачно посмотрел на неё.

— Я знала, что ты бы не захотел получать письма от меня, — сокрушённо ответила Беатрис. — Знала, что была не из тех девушек, которых ты желал.

— Разве похоже на то, что я не желаю тебя? — перекатив Беатрис на бок, Кристофер прижал её к своему возбуждённому телу.

Твёрдость его, жар его тела одурманивали её... она будто опьянела... опьянела от звёздного света. Закрыв глаза, она прижалась лицом к его плечу.

— Ты думал, что я не такая, как все, чуднáя, — сказала она приглушённо.

Его губы скользнули по краешку её уха и остановились на впадинке внизу. Она почувствовала, что он улыбается.

— Милая моя... ты не такая, как все, ты чýдная.

В ответ её губы изогнулись в улыбке. Беатрис вздрогнула, когда Кристофер, переместившись, оказался над ней, снова повернув её на спину и раздвигая своим бедром ей ноги. Он завладел её ртом, целуя беспрерывно, глубоко и нетерпеливо, разжигая огонь в её крови. Сильные, мозолистые руки, руки солдата, начали ласкать её. Бриджи Беа соскользнули с бледных ног.

Они оба прерывисто задышали, когда его ладонь накрыла её тайное местечко. Он поглаживал её, тёплую, влажную, раскрывая и раздвигая, и его палец ласкал вход в её тело.

Она лежала, не сопротивляясь, тихо, только бешеный стук сердца отдавался во всём теле. Он трогал её внутри, мягко проталкивая палец к преграде невинности. Опустив голову, он прижался ртом к нежным изгибам её груди. Она не сдержала стона, ощутив, как его губы обхватили твёрдый бутон. Он начал посасывать её грудь,  ритмично лаская языком. Палец внутри двинулся глубже, а основание ладони  касалось невыразимо чувствительного местечка.

Беатрис начала извиваться, ничего не видя вокруг, отчаянное напряжение всё усиливалось и усиливалось, туго стягиваясь где-то внизу. Она невольно застонала, когда волна невообразимого наслаждения накрыла её, а он вёл её всё дальше. Она ухитрилась потрясённо выговорить пересохшими губами:

— Кристофер... я не могу...

— Не сопротивляйся, — прошептал он, дыхание овевало её разгорячённую кожу, — позволь мне.

Он поглаживал её в чувственном, порочном ритме, увлекая всё выше. Сначала её мышцы сопротивлялись пугающему потоку ощущений, а потом тело само начало двигаться, кровь быстрее побежала по венам, обдавая плоть нарастающим жаром. Нащупав его голову, Беатрис запустила пальцы в волосы и потянула его рот к своему. Он тут же подчинился, ловя её стоны и вздохи,  ловкие руки искусно успокаивали сотрясающие её судороги.

Восторг постепенно схлынул, волны его становились всё тише, оставляя её слабой и дрожащей.  Беатрис пошевелились и, открыв глаза, обнаружила, что лежит на полу, полураздетая, в объятиях любимого мужчины. Чýдное, восхитительное, хрупкое мгновение. Она повернула голову, лежавшую на сгибе его руки, и увидела Альберта, заснувшего в кресле, совершенно равнодушного к  их занятиям.

Кристофер ласкал её медленными движениями, пальцы гладили ложбинку меж грудей.

Отклонив голову назад, Беатрис взглянула на него. Выступивший пот придал его коже блеск полированного металла,  строгие мужественные черты были будто отлиты из бронзы. Он смотрел на неё с таким поглощённым видом, словно её тело завораживало его, словно она была сделана из чего-то драгоценного, никогда прежде не виданного им. Беатрис почувствовала мягкую волну его горячего дыхания, когда он наклонился, чтобы поцеловать внутреннюю часть её запястья. Кончик его языка задержался там, где бился пульс. Чувство близости с Кристофером было таким новым, и в то же время таким же необходимым, как биение её собственного сердца.

Она не хотела покидать его рук. Ей хотелось быть с ним всегда.

— Когда мы поженимся? — спросила она томным голосом.

Кристофер провёл губами по её щеке. Прижал её к себе чуть крепче.

И промолчал.

Беатрис удивлённо моргнула. Его колебания были ровно ушат холодной воды на голову.

— Разве мы не собираемся пожениться?

— Сложно сказать, — Кристофер поглядел в её раскрасневшееся лицо.

— Вовсе нет. Это очень просто сказать: да или нет.

— Я не могу жениться на тебе, — тихо проговорил он, — пока не буду уверен, что этот брак будет хорош для тебя.

— А почему ты в этом не уверен?

— Сама знаешь.

— Нет, не знаю!

— Приступы ярости, кошмары, странные видения, злоупотребление спиртным... — его рот скривился, — ну как, похоже я на человека, пригодного в мужья?

— Ты собирался жениться на Пруденс, — вознегодовала Беатрис.

— Нет, не собирался. Я не стал бы подвергать таким испытаниям ни одну женщину. Тем более ту, которую люблю больше жизни.

Беатрис откатилась и села, натягивая одежду.

— И как долго ты собираешься заставлять нас ждать? Разумеется, ты не без изъяна, но...

— «Не без изъяна» тот, у кого лысина или оспины. Мои проблемы посерьёзнее будут.

— В нашей семье все с недостатками, и их супруги тоже все с недостатками, — запальчиво возразила Беатрис. — Но, полюбив, каждый из нас не побоялся рискнуть.

— Я слишком сильно тебя люблю, чтобы рисковать твоей безопасностью.

— Тогда люби меня ещё сильнее, — взмолилась она. — Так сильно, чтобы жениться на мне, невзирая ни на какие препятствия.

— Ты не думаешь,  что мне было бы легче взять, что я хочу, и наплевать на последствия? — рассердился Кристофер. — Я хочу быть с тобой каждую минуту днём, я хочу обнимать тебя каждую ночь. Я так хочу близости с тобой, что едва могу дышать. Но я не позволю, чтобы тебе был причинён вред — особенно моими руками.

— Ты не причинишь мне вреда. Твои инстинкты не дадут тебе.

— У меня инстинкты сумасшедшего.

— Ты готов разделить мои проблемы, — уныло сказала Беатрис, обхватив себя за согнутые колени, — но  ты не готов позволить мне разделить твои.  — Опустив голову, она спрятала лицо в ладонях. — Ты мне не доверяешь.

— Ты знаешь, что дело не в этом. Я не доверяю себе.

Она была так взвинчена, что не заплакать было трудно. Это было так несправедливо. До безумия.

— Беатрис, — Кристофер, опустившись на колени рядом, привлёк её к себе. Она замерла. — Позволь мне обнять тебя, — прошептал он ей в ухо.

— Если мы не поженимся, как же мы будем видеться? — жалобно спросила она. –  Ходить в гости — обязательно с кем-нибудь третьим для приличия? Кататься в открытых экипажах? Тайком, короткие мгновения?

— До сих пор у нас  не было и этого, — Кристофер погладил её по волосам и посмотрел в полные слёз глаза.

— Этого мало, — руки Беатрис обвились вокруг него. — Я не боюсь тебя. — Схватив его сзади за рубашку, она встряхнула его, как бы для того, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я хочу тебя, а ты говоришь, что хочешь меня, и единственное препятствие между нами — ты. И не говори мне, что ты выжил во всех этих битвах и столько перетерпел только для того, чтобы вернуться домой для этого…

— Тихо. Дай мне подумать, — он прижал палец к её губам.

— Что тут...

— Беатрис, — в голосе звучало предупреждение.

Она замолчала, не отводя взгляда от его сурового лица.

Кристофер хмурился, взвешивая возможности, споря сам  с собой и, казалось, не в силах прийти к удовлетворительному решению.

Беатрис тихонько опустила голову ему на плечо. Ей было тепло и уютно, сильное мускулистое тело будто специально было создано для её удобства. Она поёрзала, чтобы прижаться теснее, пока не ощутила приятную твёрдость его груди под своей. Потом чуть изменила положение, чтобы чувствовать его давление и ниже. Её тело изнывало, желая стать ещё ближе. Украдкой она легко провела губами по солоноватой коже шеи.

— Перестань крутиться, — рука Криса крепко схватила её за бедро, а в его голосе прозвучали смешинки. — Мужчина не в состоянии думать, когда ты так себя ведёшь.

— А ты ещё не додумал?

— Нет, — но она чувствовала, что он улыбается, когда он поцеловал её в лоб. — Если мы с тобой поженимся, — в конце концов произнёс он, — я окажусь в положении человека, пытающегося защитить жену от самого себя. А твоё благополучие, твоё счастье — всё для меня.

Если... Сердце Беатрис, казалось, билось где-то в горле. Она хотела было заговорить, но Кристофер, тихонько приподняв костяшками пальцев её подбородок, осторожно прикрыл её рот.

— К тому же, каких бы замечательных идей не было у твоей семьи по поводу супружеских отношений, — продолжил он, — я придерживаюсь традиционных взглядов. Муж — хозяин в доме.

— О, разумеется,  — быстро сказала Беатрис, даже чересчур быстро. — Моя семья тоже в это верит.

Он скептически прищурился.

Пожалуй, она чуть-чуть перестаралась. Надеясь отвлечь его, Беатрис прислонилась щекой к его ладони:

— Я могу взять с собой зверюшек?

— Конечно, — голос его смягчился. — Я бы никогда не лишил тебя чего-нибудь столь важного для тебя. Хотя, не могу не спросить... как насчёт ёжика?

— Медузы? Ох, нет, она сама не выживет. Её совсем крохой бросила мать, и с тех о ней забочусь я. Наверное, я могу попробовать найти ей новых хозяев, но почему-то люди предубеждены против ежей как домашних питомцев.

— И с чего бы это они? — улыбнулся Кристофер. — Хорошо, Медуза остаётся.

— Так ты делаешь мне предложение? — воспрянула духом Беатрис.

— Нет, — закрыв глаза, Кристофер тихонько вздохнул. — Но думаю об этом, хотя и знаю, что не стоило бы.

Они поехали прямиком в Рэмси-Хаус, Альберт радостно бежал следом. Времени до ужина оставалось совсем немного, поэтому, скорее всего, и Лео, и Кэм уже закончили работать. Беатрис хотелось бы, чтобы у неё было время подготовить семью. Её несказанно радовало, что Меррипен всё ещё в Ирландии, потому что он с подозрением относился ко всем посторонним, и тогда Кристоферу было бы ещё труднее. И Лео может возражать. Лучший вариант — обратиться к Кэму, несомненно, самому разумному в семье мужчине.

Однако, когда Беатрис попыталась посоветовать Кристоферу, к кому подойти и что сказать, он прервал её поцелуем и заявил, что справится сам.

— Ладно, — неохотно сдалась Беатрис. — Но предупреждаю, они могут быть против нашего брака.

— Я тоже против, — сообщил Кристофер. — По крайней мере, в этом мы сходимся.

Войдя в дом, они прошли в общую гостиную, где Кэм с Лео были заняты разговором, а Кэтрин сидела за небольшим письменным столом.

— Фелан, — подняв голову, с улыбкой приветствовал Кэм, — уж не лесопилку ли вы пришли посмотреть?

— Благодарю, но причина моего визита в другом.

Лео, стоявший около окна, перевёл взгляд с помятой одежды Кристофера на взъерошенную Беатрис:

— Беатрис, дорогая, ты теперь и за пределы поместья выезжаешь в таком виде?

— Только в этот раз, — извинилась она. — Я спешила.

— Спешила к капитану Фелану? — пронизывающий взгляд Лео переместился на Кристофера. — Так что за причина?

— Личная, — тихо ответил Кристофер. — И она касается вашей сестры. — Он переводил взгляд с Кэма на Лео и обратно. В нормальной семье не возникло бы вопроса, к кому из них обращаться — естественно, к Лео,  владельцу поместья. Однако, похоже, у Хатауэйев роли были распределены нетрадиционным образом.

— С кем из вас я должен разговаривать? — спросил Кристофер.

Они ответили одновременно,  дружно показывая друг на друга:

— С ним.

— Ты — виконт, — заявил Кэм.

— С такими делами обычно разбираешься ты, — запротестовал Лео.

— Да. Но тебе не понравится моё мнение по этому поводу.

— Уж не собираешься ли ты и в самом деле дать своё согласие?

— Из всех сестёр Хатауэй, — ровно произнёс Кэм, — Беатрис больше, чем кто-либо, способна выбрать себе мужа. Я доверяю её мнению.

— Спасибо, Кэм, — Беатрис одарила его сияющей улыбкой.

— Ты в своём уме? — вознегодовал Лео. — Ты не можешь доверять суждению Беатрис.

— Почему?

— Она слишком молода, — заявил Лео.

— Мне двадцать три, — возразила Беатрис. — Будь я собакой, я бы уже умерла.

— И ты женщина, — настаивал Лео.

— Прошу прощения? — прервала Кэтрин. — Ты имеешь в виду, что женщины неспособны думать?

— В этих делах — да, — Лео махнул рукой в сторону Кристофера.  — Только посмотри на этого типа, стоит там, как чёртов греческий бог. Ты думаешь, она выбрала его по уму?

— Я закончил Кембридж, — возмутился Кристофер, — мне что, нужно было принести с собой диплом?

— В этой семье, — прервал Кэм, — для доказательства ума не требуется университетского образования. Лорд Рэмси — прекрасный пример того, что одно не имеет никакого отношения к другому.

— Фелан, — сказал Лео, — я не хотел нападать на вас, однако....

— Это то, что он всегда делает, — с милой улыбкой встряла Кэтрин.

Лео послал сердитый взгляд жене и снова обратился к Кристоферу:

— Вы с Беатрис недостаточно долго знакомы, чтобы уже думать о браке.  Насколько мне известно, речь идёт всего о нескольких неделях. И как  насчёт Пруденс Мерсер? Вы же чуть ли не обручены?

— Ваши вопросы имеют под собой основания, — сказал Кристофер, — и я отвечу на них. Но хочу сразу же предупредить, что я против этого брака.

Лео изумлённо моргнул.

— Вы хотите сказать, что вы против брака с мисс Мерсер?

— Ну... да. Но я и против брака с Беатрис.

В комнате воцарилось молчание.

— Вы шутите, — заключил Лео.

— К сожалению, нет, — отозвался Кристофер.

Снова молчание.

— Капитан, — осторожно подбирая слова, спросил Кэм, — вы пришли, чтобы попросить нашего согласия на брак с Беатрис?

— Если я решу жениться на Беатрис, — покачал головой Кристофер, — то сделаю это, будете вы согласны или нет.

— Боже правый, — скривился Лео, взглянув на Кэма, — этот ещё хуже, чем Гарри.

— Пожалуй, нам стоит поговорить с капитаном в библиотеке. — По лицу Кэма было похоже, что его долготерпению приходит конец. — И выпить бренди.

— И я хочу свою собственную бутылку, — с чувством сказал Лео, показывая дорогу.

Кристофер рассказал им всё, кроме нескольких личных деталей. Он не жалел себя, когда речь зашла о его недостатках, но он был решительно настроен защищать от критики Беатрис, даже в её собственной семье.

— Так на неё непохоже — играть в игры, — качал головой Лео, когда Кристофер рассказал о письмах. — Бог знает, что подвигло её на такое.

— Это не было игрой, — тихо проговорил Кристофер. — Это стало чем-то большим, чем любой из нас ожидал.

Кэм задумчиво рассматривал его.

— Фелан, в волнении, вызванном всеми этими откровениями, легко увлечься. Вы уверены в своих чувствах к Беатрис? Потому что она...

— Уникальна, — подсказал Лео.

— Я знаю, — Кристофер почувствовал, как его рот дёрнулся в невольной улыбке. — Я знаю, что она нечаянно крадёт вещи. Она носит бриджи, цитирует греческих философов и прочла слишком много книг по ветеринарии. Я знаю, что она держит дома животных, за уничтожение которых другие люди готовы заплатить. — Думая о Беатрис, он чувствовал томительную боль. — Я знаю, что она никогда не сможет жить в Лондоне, она зачахнет там, ей нужно жить близко к природе. Я знаю, что она чуткая, умная, храбрая, и единственное, чего боится — быть покинутой. И я никогда не покину её, потому что люблю до безумия. Но есть одна проблема.

— Какая? — спросил Лео.

Кристофер мрачно ответил одним коротким словом:

— Я.

Минуты шли, пока Кристофер излагал остальное: своё необъяснимое поведение после войны, симптомы чего-то, что казалось сродни сумасшествию. То, что его рассказ, похоже, не встревожил их, вероятно, не должно было его удивлять. Но заставило задуматься: что же это за семья такая?

Когда Кристофер закончил, наступила тишина.

— Ну? — Лео выжидательно посмотрел на Кэма.

— Что ну?

— Самое время осчастливить нас одной из твоих проклятых цыганских пословиц. Что-нибудь про петухов, несущих яйца, или свиней, танцующих в саду. Ты всегда это делаешь. Давай, выдай.

— Не могу вспомнить ни одной подходящей, — с язвительным видом отрезал Кэм.

— Боже,  мне пришлось выслушать сотни. А Фелану не придётся ни одной?

Не обращая на Лео внимания, Кэм обернулся к Кристоферу:

— Я верю, что описанные вами трудности со временем уменьшатся, — и добавил после непродолжительного молчания: — Был бы здесь наш брат Меррипен, он подтвердил бы это.

Кристофер был весь внимание.

— Он никогда не воевал, — тихо продолжил Кэм, — но насилие и раны встречаются далеко не только на полях сражений. Ему пришлось бороться со своими собственными демонами, и он победил. Не вижу никаких причин, которые помешают вам сделать то же самое.

— Я думаю, что Беатрис и Фелану следует подождать, — сказал Лео. — Хуже от этого не будет.

— Не знаю, — возразил Кэм, — как говорят цыгане, «будешь тянуть время — время утянет тебя».

— Я же знал, что пословица будет, — у Лео был довольный вид.

— При всём моём уважении, — пробормотал Кристофер, — вы не о том говорите. По крайней мере, одному из вас следовало бы заметить, что Беатрис заслуживает лучшего мужа.

— Именно это я говорил о своей жене, — заметил Лео. — И именно поэтому я женился на ней прежде, чем она могла бы найти его. — Он слегка улыбнулся, глядя на негодующего Кристофера. — Пока я  не был особо впечатлён вашими недостатками. Вы пьёте больше, чем следовало бы, не всегда сдержанны, вспыльчивы. Для семьи Хатауэй это почти что обязательные требования.  Похоже, вы думаете, что Беатрис следует выйти замуж за спокойного молодого человека,  которого волнует только коллекционирование табакерок или сочинение сонетов. Что ж, мы пробовали, и у нас не получилось. Она не желает мужчину такого типа. Очевидно, она желает вас.

— Она слишком юна, слишком идеалистка, чтобы понимать, что неправа, — сказал Кристофер. — Я не доверяю её суждению.

— Я тоже, — парировал Лео, — но, к сожалению, ни одна из моих сестёр не позволила мне выбрать ей мужа.

— Эй, вы, полегче, — спокойно остановил их перепалку Кэм. — У меня есть вопрос, Фелан... если вы решите подождать, прежде чем сделать Беатрис предложение... вы собираетесь при этом видеться с ней?

— Да, — честно ответил Кристофер. — Не думаю, что что-нибудь могло бы удержать меня вдали от неё. Но мы будем осмотрительны.

— Сомневаюсь, –  сказал Лео. — Единственное, что Беатрис знает об осмотрительности, так это как правильно пишется это слово.

— Не успеете оглянуться, как поползут сплетни, — сказал Кэм, — и осуждение, которые повредят репутации Беатрис. В итоге вам всё равно придётся на ней жениться. Нет никакого смысла откладывать неизбежное.

— Вы что,  хотите, чтобы она вышла за меня замуж? — не поверил Кристофер.

— Нет,  — с печальным видом ответил Кэм. — Но не могу сказать, что меня привлекает альтернатива. Беатрис будет несчастна. Кроме того, кто из нас готов объявить ей, что она должна подождать?

Все трое замолчали.

Для Кристофера стало весьма обескураживающим фактом, что за каких-то две недели он так гармонично вписался в круг своих будущих родственников. Если  когда-то он всеми возможными способами стремился избежать общения с ними, считая Хатауэйев людьми своеобразными и эксцентричными, то сейчас настойчиво искал их компании, и почти каждый вечер проводил в Рэмси-Хаусе.

Хатауэйи всё делали от души: ссорились, смеялись, и, казалось, искренне заботились друг о друге, чем разительным образом отличались от любых других семейств, с которыми Кристофер был знаком. Натуры от природы любознательные, они интересовались любыми новыми веяниями, изобретениями и открытиями. Вне всякого сомнения, немалое влияние на интеллектуальное развитие всех членов семьи оказал в своё время их покойный отец, Эдвард.

Кристофер чувствовал, как счастливый, хотя порою суматошный уклад  этого дома дарит  ему желанный покой, которого ему так и не удалось достичь в шумном и суетном Лондоне. Как бы то ни было, но Хатауэйи с присущими им резкими чертами характера странным образом сглаживали раны, искорёжившие его душу. Они нравились Кристоферу все без исключения, но пожалуй особую симпатию он испытывал к Кэму — главе семьи или клана, как тот любил называть своих родных. Будучи надёжным, уравновешенным и терпеливым человеком, Кэм в случае необходимости готов был поддержать любого из Хатауэйев.

Лео, напротив, не был столь открыт и прост в общении. Хотя дерзкие речи выдавали в нём приятного собеседника, острые грани его юмора часто вызывали у Кристофера неприятные воспоминания о собственном недавнем прошлом, когда он не раз позволял себе отпускать  нелестные замечания в адрес других людей. Взять, к примеру, ту едкую реплику, касающуюся конюшен, которую он произнёс в разговоре о Беатрис. Кристофер и сейчас не боялся откровенных высказываний, с той лишь разницей, что теперь произносил их вполне обдуманно. Раньше же он в полной мере не осознавал разрушительную силу слова.

Два года, минувшие с тех пор, многому его научили.

Однако Беатрис заверила Кристофера, что Лео,  несмотря на его острый язык, очень преданный и заботливый брат.

— Вот увидишь, со временем он тебе понравится, — сказала она. — Хотя неудивительно, что тебе больше по душе Кэм, вы же с ним  оба лисы.

— Лисы? — переспросил Кристофер, позабавленный этим сравнением.

— Да. Я всегда определяю, на какого животного похож тот или иной человек. Лисы — ловкие охотники, не привыкшие полагаться на грубую силу. Обладая тонким, расчётливым умом, они добиваются желаемого хитростью и могут любого обвести вокруг пальца. И хотя лисы время от времени любят отправляться в путешествия, они всегда возвращаются в свой надёжный, уютный дом.

— Рискну предположить, что Лео — лев, — сухо произнёс Кристофер.

— О, да. Яркий, несдержанный, привыкший постоянно быть в центре внимания. Время от времени, словно играючи,  он будет набрасываться на тебя. Но за всеми этими острыми когтями и грозным рычанием скрывается мягкий, пушистый кот.

— А на кого похожа ты?

— На  непоседливого хорька. Когда мы бодрствуем, то очень деятельны, но нам по душе и долгие часы покоя. — Беатрис взглянула на него со смущённой улыбкой. — К тому же хорьки очень ласковы.

Кристофер всегда полагал, что ведением домашнего хозяйства будет заниматься его жена, способная проследить за малейшими нюансами и сохранить в доме полный порядок и идеальную чистоту. Вместо этого, он похоже, намеревался жениться на девушке, которая повсюду вышагивала в бриджах, а следом за ней по всем комнатам вольготно разгуливали, ходили вперевалочку, ползали или прыгали всевозможные животные.  

Его очаровывало умение Беатрис разбираться в таких вещах, о которых женщины обычно имели лишь самое смутное представление. Беа с завидной сноровкой пользовалась  молотком и рубанком. Она скакала на лошади лучше всех женщин, которых он когда-либо встречал, а, возможно, и лучше многих мужчин. Беатрис обладала самобытным, пытливым складом ума, в основе которого лежали привычка наблюдать и тонкая интуиция. Но чем больше Кристофер узнавал Беатрис, тем острее чувствовал жилку беззащитности, скрытую в глубине её души. Некое чувство уязвимости, которое заставляло её так часто искать уединения. Он думал, что причиной тому стала преждевременная кончина её родителей, а особенно смерть матери. Беатрис считала, что та, угаснув вслед за отцом, попросту оставила их на произвол судьбы. Быть может, подобная отчужденность отчасти явилась результатом того, что Хатауэйи так стремительно достигли высокого положения в обществе, о котором никогда не помышляли. Ведь принадлежность к высшему обществу не ограничивалась лишь способностью следовать ряду определённых правил. Это был особый образ мышления,  осознание своего места в мире и взаимодействия с ним, который прививался отпрыскам знатных семейств с момента рождения. А потому Беатрис никогда не смогла бы приобрести лоск и утончённость, свойственную молодым леди, воспитанным в аристократических кругах. 

И эта естественность нравилась ему в избраннице больше всего.

На следующий день после того, как Кристофер сделал Беатрис предложение, он вынужден был отправиться к Мерсерам, чтобы переговорить с Пруденс. Понимая, что поступил по отношению к ней несправедливо, он приготовился принести свои извинения. Однако малейший следы раскаяния бесследно исчезли, как только Кристофер увидел, что сама девушка не испытывает ни капли вины за собственную ложь.

Мягко говоря, между ними состоялась не самая приятная сцена. Кровь прилила к лицу Пруденс, когда она, словно повредившись рассудком, принялась кричать и негодовать.

— Вы не посмеете бросить меня ради этой темноволосой горгульи и её странной семейки. Над вами станет насмехаться весь Стоуни-Кросс. Одна половина из них — цыгане, а вторая — сумашедшие. Они обладают кое-какими полезными связями, но и только. Эти грязные крестьяне лишены всяких манер, и вы будете сожалеть до конца своих дней, если породнитесь с ними. Беатрис же — грубая, диковатая девица, которая вероятно произведет на свет целый выводок себе подобных.

Когда она на мгновение замолчала, чтобы перевести дух перед следующей злобной тирадой, Кристофер спокойно заметил:

— К сожалению, не все подобно Мерсерам могут похвастаться столь безупречными манерами.   

Разумеется, этот выстрел тут же достиг своей цели, и Пруденс продолжила безобразно кричать, словно уличная торговка рыбой.

Однако Кристофер её не слышал, перед глазами у него возникло видение… но не привычные ужасы войны, а мирная, успокаивающая картина... Умиротворённое и сосредоточенное выражение, увиденное им минувшим днём на лице Беатрис, когда та  ухаживала за раненой птицей. Она осторожно примотала сломанное крылышко крохотного воробья к его тельцу, а затем показала Раю, как следует его накормить. Кристофер внимательно наблюдал за этими умелыми действиями, поражённый силой и нежностью, скрытыми в её хрупких руках.

Внимание Кристофера вновь вернулось к стоящей напротив девушке, извергающей поток злобных ругательств, и он невольно пожалел человека, которому однажды «посчастливится» жениться на Пруденс.

Привлеченная шумом в комнату вошла леди Мерсер и попыталась успокоить не на шутку разгневанную дочь.  Вскоре после этого Кристофер откланялся,  сожалея о каждой минуте, потраченной впустую на общение с этой девицей.

А спустя полторы недели всех в Стоуни-Кросс потрясла новость о том, что Пруденс тайно сбежала с одним из своих давних поклонников из числа местного дворянства.

Наутро после её тайного бегства в Рэмси-Хаус доставили письмо, адресованное Беатрис. На конверте значилось имя Пруденс. Покрытое чернильными пятнами и заполненное обвинениями и ужасными предсказаниями послание явно писалось в спешке и пестрело множеством орфографических ошибок. Снедаемая тревогой и измученная осознанием собственной вины Беатрис показала его Кристоферу.

Но тот, презрительно скривив губы,  разорвал листок и вернул его Беа.

— Что ж, — сказал он ей, — хоть кому-то она соизволила написать.

Беатрис попыталась изобразить укор, но невольный смешок сорвался с её губ.  

— Не стоит шутить такими вещами. Я чувствую себя ужасно виноватой.

— С чего бы это? Пруденс не испытывает ни грамма раскаяния.

— Она обвиняет меня в том, что я тебя у неё украла.

— Начнём с того, что я ей никогда не принадлежал. И, кроме этого, я не сюрприз, обёрнутый в подарочную упаковку, чтобы вырывать меня друг у друга из рук.

Это сравнение вызвало у Беатрис усмешку.

— Если бы ты был подарком, — сказала она, посмотрев на него с таинственной улыбкой, — я с удовольствием бы тебя развернула.

Кристофер покачал головой, когда она наклонилась вперёд, намереваясь его поцеловать.

— Даже не начинай, иначе мы никогда не сделаем того, зачем сюда пожаловали.

Приложив дощечку к нужному месту, он выжидающе взглянул на неё:

— Лучше приступим к работе.

Беатрис привела его с собой на сеновал, чтобы он помог ей отремонтировать ящик для гнезда, который она когда-то сама и смастерила. Кристофер с удовольствием наблюдал за тем как ловко она приколотила дощечку, забив в неё аккуратный ряд гвоздей. Он и подумать не мог, что мастерство, с которым женщина обращается с рабочими инструментами, покажется ему столь очаровательным. Как не мог не наслаждаться видом её тесно обтянутых бриджами ягодиц каждый раз, когда она за чем-нибудь наклонялась.

Кристофер с трудом попытался подчинить себе собственное тело и погасить внезапно вспыхнувшее желание, что в последнее время ему приходилось делать всё чаще и чаще. Беатрис стала для него непреодолимым искушением. Всякий раз, когда он целовал её, она отвечала ему со сладкой, невинной чувственностью, которая доводила его до предела   самообладания.

До того, как отправиться на войну, у Кристофера никогда не возникало трудностей в обращении с любовницами. Физическая близость с женщиной являлась для него лишь случайным удовольствием, которым он наслаждался  без вины и сомнений. Но после столь длительного воздержания он переживал по поводу их с Беатрис первой ночи. Потому что меньше всего на свете хотел напугать её или причинить боль.

Ведь после пережитого ему вообще с огромным трудом удавалось сохранять самообладание.

Так случилось, например, однажды поздним вечером, когда один из близнецов случайно споткнулся о Лаки — кошку Беатрис. Испуганное животное пронзительно заверещало,  следом за ней закричали оба близнеца, и Кэтрин бросилась их успокаивать.  

Кристофер едва не сорвался. Внезапный шум вызвал у него шок, и, вздрогнув, он опустил голову и плотно зажмурил глаза. Мучительная память мгновенно вернула его на поле битвы под  свинцовое небо, окутанное дымом сражения. Кристоферу понадобилось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем он пришёл в себя и узнал сидящую возле него Беатрис. Она ни о чём его не расспрашивала,  но её молчаливое участие успокаивало лучше любых слов.

Чуть погодя к Кристоферу подошел Альберт, примостил голову ему на колени и  посмотрел на хозяина печальными, карими глазами.

— Он всё понимает, — мягко сказала Беатрис.

Кристофер погладил любимца по лохматой голове, и Альберт обнюхав ладонь, лизнул его запястье. Да, Альберт всё понимал. Он страдал под тем же самым пулевым дождём и орудийным огнём и собственной шкурой постиг боль и мучения, когда пуля пробила его плоть.

— Мы с тобой товарищи по несчастью, да, старина? — пробормотал  Кристофер.

Его мысли снова вернулись в настоящее, и он увидел, что Беатрис закончила работу, и, отложив молоток, отряхнула ладони.

— Вот так, — довольно сказала она. — Дом готов принять нового жильца.

Откинувшись назад и опираясь на локти, Кристофер полулежал в душистом сене. Она опустилась рядом и растянулась подле него, словно довольная кошка. Он внимательно наблюдал за нею из-под полуопущенных ресниц. Ему отчаянно хотелось заключить Беатрис в объятья, почувствовать под собой её податливое тело, насладиться ощущением её бархатистой кожи. Но он воспротивился, когда она попыталась притянуть его поближе к себе.

— Твоя семья заподозрит, что мы тут вовсе не столярничали, а занимались чем-то неприличным,  — сказал Кристофер. — Ты будешь с ног до головы в сене.

Я и так постоянно покрыта сеном.

Лукавая улыбка и озорные смешинки в синих глазах Беатрис стали его погибелью. Уступая искушению, он склонился к ней и накрыл её губы тёплым, ласкающим поцелуем. Она в ответ обвила его руками за шею. Кристофер неспешно исследовал сладость её рта, поддразнивая и возбуждая своими медленными, завораживающими движениями, пока не почувствовал, как она робко коснулась его языка. Вожделение стремительной молнией устремилось к самому паху, окатив тело новой волной нестерпимого жара.

Беатрис чувствовала себя так восхитительно в его надежных, сильных объятьях, и, повинуясь древнему, как мир, инстинкту, устремилась бёдрами ему навстречу. Кристофер не устоял перед желанием сделать выпад и прижаться к средоточию её женственности тем непроизвольным движением, которое вскружило голову им обоим. Беатрис прошептала его имя и доверчиво откинула голову ему на руку, подставляя нежное горло под прикосновения  горячих, ласковых губ. Кристофер скользил по её коже кончиком языка и, замечая малейшие отклики Беатрис на свои ласки, находил самые чувствительные местечки. Он накрыл ладонью округлую грудь и, касаясь через рубашку и нижнюю сорочку, лёгким кружением пальца принялся потирать напряжённый сосок. Тихие стоны, вырвавшиеся из её горла, сменились коротким, довольным мурлыканьем.

Она так пленительно трепетала и выгибалась под ним, что Кристофер почувствовал, как жар и острое желание обладать ею стремительно затягивают его в водоворот страсти, подчиняя себе тело и одурманивая разум. Как же просто было сорвать с неё одежду, одним рывком освободить свою измученную плоть… и, погрузившись в вожделенный жар, испытать долгожданное освобождение…

Кристофер издал сдавленный стон и перекатился на спину, но Беатрис последовала за ним, цепляясь за него в пароксизме страсти.

— Люби меня, — попросила она, с трудом переведя дыхание. — Здесь и сейчас. Пожалуйста, Кристофер…

— Нет! — Высвободившись из её объятий, он резко сел. — Только не на сеновале, куда в любой момент может войти кто угодно.               

— Мне всё равно.

Беатрис прижалась щекой к его груди и горячо повторила:

— Всё равно!

— Зато мне не всё равно. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем простое кувырканье в сене. И я тоже, после двух с лишним лет воздержания.

Глаза Беатрис расширились от изумления:

— Это правда? Ты  и впрямь так долго соблюдал целомудрие?

Кристофер в ответ одарил её взглядом, полным сарказма:

— Целомудренность помимо всего прочего подразумевает чистоту мыслей, что, уверяю тебя, ко мне не относится. Но всё это время я не знал женщины.

Беатрис немного отползла назад и принялась отряхивать соломинки, прилипшие к его спине.

— Потому что у тебя не было такой возможности?

— Были.

— Тогда почему ты ими не воспользовался?

Кристофер обернулся и взглянул на неё через плечо.

— Ты и в самом деле хочешь услышать подробности?

— Да.

— Беатрис, знаешь ли ты, что случается с дерзкими девчонками, которые осмеливаются  задавать мужчине столь интимные вопросы?

— Их соблазняют прямо на сеновале? — с надеждой спросила она.

Кристофер покачал головой.

Тогда она обняла его сзади за талию, и Кристофер ощутил, как её груди легонько прижались к его спине, и по его телу вновь пронеслась волна возбуждения. 

— Расскажи мне, — шепнула она, и от её легкого, тёплого дыхания, коснувшегося волос,  затылок пронзили тоненькие иголочки удовольствия.

— В лагере было несколько проституток, — начал Кристофер, — которые оказывали солдатам  определённого рода услуги. Но они выглядели крайне непривлекательно, и бог знает,  сколькими заразными  болезнями могли наградить весь полк.

— Бедняжки, — искренне посочувствовала Беатрис.

— Кто именно — проститутки или солдаты?

— И те и другие.

Кристофер с удивлением подумал, каким непостижимым образом она может реагировать на этот рассказ с состраданием, а не с отвращением? Взяв руку Беатрис, он лёгким поцелуем коснулся её пальчиков.

— Я получил пару недвусмысленных предложений от офицерских жён, которые   путешествовали вместе с армейской бригадой. Но мне не показалась удачной идея спать с чужой женой. Особенно в условиях, когда мне, быть может, в скором времени предстояло плечом к плечу сражаться в одном строю с её мужем. Затем, уже находясь на излечении в госпитале, я встретил  несколько медсестёр, готовых поддаться велению страсти…  Разумеется, я говорю о профессиональных медсёстрах, а не о сёстрах милосердия… но после длительных осад и рытья могил… а затем и после ранения… Я определенно не чувствовал себя в настроении  предаваться любовным утехам. Поэтому я решил с этим обождать,  — он слегка поморщился и добавил. — И  по-прежнему жду.

Беатрис поцеловала  Кристофера в затылок, а затем потерлась носом о его шею, и эта невинная ласка вознесла его на новую ступень возбуждения.

— Бедный мой мальчик, я позабочусь о тебе, — пробормотала она. — Не переживай, я очень деликатно прерву твое затянувшееся воздержание.

Эта волнующая кровь смесь желания и веселья стала в новинку для Кристофера. Он  повернулся к Беатрис, подхватил её и усадил к себе на колени.

— О, я не сомневаюсь, ты позаботишься обо мне наилучшим образом, — заверил он Беатрис и накрыл её губы жарким поцелуем.

Увидев, как вытянулось лицо Кристофера, Беатрис захихикала, забавно сморщив носик.

— Это всего лишь шутка, честное слово. Я помню, кто ты такой. Со мной всё в полном порядке.

Она выглянула из-за плеча Кристофера и заметила, как Лео резко провёл ребром ладони по горлу и предостерегающе покачал головой.

Слишком поздно она поняла, что выбрала не самый подходящий момент для шуток. То, что Хатауэйи восприняли бы как отличный повод посмеяться, совершенно точно довело Кристофера до бешенства.

Он уставился на неё пристальным взглядом, полным неверия и гнева. И лишь тогда Беатрис поняла, что его сотрясает дрожь ужаса, который он испытал, увидев, как она упала на землю.

Определённо, не лучшее время для юмора.

— Мне очень жаль… — раскаянно начала она.

— Я просил тебя больше не объезжать эту лошадь, — рассерженно рявкнул Кристофер, — и ты обещала мне этого не делать.

Беатрис ощутила немедленную потребность защититься от его недовольства. Привыкшая поступать так, как ей заблагорассудится, она уже не раз падала с лошади и была уверена, что этот случай точно не станет последним.

— Ты не упоминал ни о чем конкретном, — рассудительно произнесла Беатрис, –  лишь попросил меня не подвергать себя излишней опасности. И, по-моему, я не совершила ничего опрометчивого.

Но эти слова вместо того, чтобы успокоить Кристофера, казалось, привели его в ещё бόльшую ярость.

— В свете того факта, что минуту назад тебя едва в лепёшку не расплющило, осмелюсь заметить — ты ошибаешься. 

Но Беатрис преисполнилась решимости во что бы то ни стало выиграть спор. 

— Что ж, в любом случае это не имеет значения, поскольку обещание, которое я тебе дала, касалось лишь нашей семейной жизни. А мы пока ещё не женаты.

Лео прикрыл глаза ладонью, сокрушённо покачал головой и предпочёл убраться с глаз долой.

Кристофер метнул в неё испепеляющий взгляд, открыл было рот, чтобы заговорить, но затем снова его закрыл. Без единого слова он поднялся и быстрым, решительным шагом направился в конюшню.

Беатрис приподнялась и посмотрела ему вслед озадаченно и раздражённо одновременно.

— Он уезжает…

— Что весьма разумно с его стороны.

Лео подошел  к Беатрис и протянул руку, чтобы помочь ей встать.

— Но как он может уехать прямо посреди ссоры? — потребовала ответа Беатрис, отряхивая бриджи от пыли. — Нельзя же просто так взять и умчаться, когда между нами ещё не всё улажено.

— Милая, если он останется, — произнёс Лео, — готов побиться об заклад, мне придётся силой отрывать его руки от твоей шеи.

Они на минуту замолчали, увидев, как Кристофер выехал из конюшни, сидя в седле с прямой, словно стальной клинок, спиной, и пустил лошадь быстрым, изящным галопом.

Беатрис тяжело вздохнула.

— Я пыталась выиграть спор вместо того, чтобы подумать о его чувствах, — призналась она. — Должно быть, он испугался, когда увидел, что жеребец чуть было не подмял меня под себя.

— Должно быть? — изумлённо переспросил Лео. — Да парень выглядел так, словно увидел саму смерть. Полагаю, произошедшее вызвало у него очередной приступ, или как вы называете это  его состояние?

— Я должна немедленно отправиться к нему.

— Только не в таком виде.

— Во имя всего святого, Лео, всего лишь один раз…

— Никаких исключений, милая. Мне ли не знать своих сестёр. Вам только палец протяни, и вы отхватите всю руку. — Он потянулся и откинул с её лица спутанные пряди. — И, кроме того... тебе не следует отправляться к нему без компаньонки.

— Не нужна мне никакая компаньонка. Это вовсе не светский визит.

— Вот именно для таких посещений, Беатрис, и нужны компаньонки.

— Отлично.  Осмелюсь только заметить, что в нашей семье женщина, некогда бывшая моей компаньонкой, вероятно, нуждалась в подобных услугах больше, чем я.

Лео открыл было рот, чтобы возразить ей, но обескуражено закрыл его.

Удивительно редкий случай, когда её брату отказало его знаменитое остроумие.

Подавив усмешку, Беатрис зашагала к дому.

Минуты текли в умиротворённом молчании. Беатрис тихо покоилась в объятиях Кристофера, ни чуточки не возражая, что он держит её слишком крепко. Мало-помалу она уже научилась раскладывать свои чувства на отдельные части… вот жар и ощущение тяжести его тела, потом запах пота, скопившаяся скользкая влага в месте, где они всё ещё были соединены. Ей было больно, и в то же время чувство было приятное, эдакое тёплое ощущение глубокой целостности.

Постепенно начала ослабевать крепкая хватка Кристофера. Подняв одну руку вверх, он стал поигрывать локонами Беатрис. Его рот занялся нежной кожей её шеи, в то время как свободная рука путешествовала по спине и боку девушки. Дрожь прокатилась по его телу, мелкие волны облегчения. Скользнув рукой за спину Беатрис, он приподнял девушку, и его губы оказались на её груди. Беатрис судорожно втянула в себя воздух и замерла от ощущения влажного потягивания, творимого его ртом.

Кристофер повернулся так, что она оказалась сверху. Та часть его, что проникла в неё, выскользнула на свободу, и Беатрис почувствовала её у живота, словно сокровенное клеймо. Подняв голову, она взглянула в любимое лицо, в эти серебристые глаза с чуть расширенными зрачками. Она наслаждалась им, наслаждалась ощущением великолепного творения природы под нею, такого приятного и тёплого. У неё было чувство, что она его укротила, хотя возникал справедливый вопрос, не было ли на самом деле всё наоборот.

Беатрис прижала губы к его плечу. Его кожа была даже более гладкой, чем у неё: туго натянутый атлас на выпуклых мускулах. Отыскав шрам от штыка, она коснулась языком неровного рубца.

— Ты не терял выдержки, — прошептала она.

— Терял на какие-то мгновения. — Голос его звучал, как у человека, который только что очнулся от долгого сна. Он стал собирать разрозненные струи её волос в одну реку. — Ты это заранее задумала?

— Тебе интересно, не сознательно ли я отправилась соблазнять тебя? Нет, всё вышло стихийно.

В ответ на его молчание Беатрис подняла голову и, глядя сверху, усмехнулась:

— Наверно, ты думаешь, что я нахалка.

Подушечкой большого пальца он очертил её припухлую нижнюю губу:

— Вообще-то я думаю, как бы доставить тебя наверх, в спальню. Но коли уж ты упомянула об этом… да, ты нахалка.

Игриво прикусив его палец, Беатрис продолжала усмехаться:

— Прости, что тогда рассердила тебя. Впредь с лошадью будет работать Кэм. Я никогда прежде ни перед кем не отвечала — мне придётся к этому привыкать.

— Именно, — произнёс Кристофер. — Начинай прямо сейчас.

Беатрис могла бы запротестовать в ответ на его властный тон, кроме того, в глазах его всё ещё стоял опасный блеск. Она понимала, что он сердился, так же как и она. Ему было бы неуютно с любой женщиной, взявшей над ним такую власть.

Очень хорошо. Она определенно не станет соглашаться с ним во всём, но в некоторых вопросах могла бы уступить.

— Обещаю впредь быть более осторожной, — заверила Беатрис.

Строго говоря, Кристофер не выразил радости, но губы его скривились в недоверчивой улыбке. Он заботливо переместил её на диван, подошёл к сброшенной одежде и стал искать платок.

Беатрис лежала, наполовину свернувшись калачиком на боку, ломая голову над его настроением. Казалось, Кристофер успокоился, пришёл в себя по большей части, но между ними всё ещё чувствовалась удалённость друг от друга, присутствовала некая сдержанность. Мысли, которыми он не делился, слова, которые не произносил. Даже сейчас, когда их связало вместе, возможно, самое сокровенное действо.

Эта отстранённость не была чем-то новым, пришло в голову Беатрис. С самого начала присутствовало такое ощущение. Просто сейчас она более отдавала себе в этом отчёт, настроившись созвучно тонкостям его характера.

Вернувшись, Кристофер подал ей платок. Хотя Беатрис считала, что уже не способна была покраснеть после только что испытанного, она почувствовала, как вспыхнула вся с ног до головы, когда промокала влажное саднящее местечко между ног. Вид крови не удивлял, но возвращал к пониманию того, что кое-что безвозвратно изменилось. Не было больше девственницы. Новое чувство уязвимости охватило её.

Кристофер надел на неё свою рубашку, укутал в мягкую белую ткань, всё ещё пахнущую его телом.

— Мне стоит надеть собственную одежду и пойти домой, — сказала Беатрис. — Мои родные знают, что я здесь с тобой без сопровождения. А даже для них это уж слишком.

— Ты останешься до конца дня, — невозмутимо заявил Кристофер. — Не собираешься же ты ворваться в мой дом, поступить так со мной и сбежать, словно я был каким-то докучным поручением, о котором тебе нужно было позаботиться.

— У меня день был полон хлопот, — возразила она. — Я упала с лошади, соблазнила тебя, и сейчас вся в синяках и царапинах.

— Я позабочусь о тебе, — Кристофер смотрел на неё сверху вниз с неумолимым выражением лица. — Или ты собираешься спорить со мной?

Беатрис попыталась изобразить кротость:

— Нет, сэр.

Его лицо пересекла медленная улыбка:

— Самая худшая попытка изобразить смирение из тех, что мне доводилось видеть.

— Давай приобретать навык, — обняв его за шею, произнесла она. — Прикажи что-нибудь, и посмотрим, послушаюсь ли я.

— Поцелуй меня.

Она прижалась ртом к его губам, и вокруг надолго воцарилась тишина. Его руки скользнули под рубашку, мучительно лаская, пока Беатрис прижималась к нему всем телом. Всё внутри неё начало плавиться, и она совсем ослабла от желания.

— Наверх, — произнес он ей в губы, подхватил и понёс, словно она была невесомой.

Беатрис побледнела, как только они достигли двери:

— Ты не можешь вот так тащить меня по лестнице.

— Отчего же?

— На мне только твоя рубашка.

— Неважно. Поверни ручку.

— А что, если кто-то из слуг нас увидит?

В глазах его заплясали смешинки:

— Теперь ты забеспокоилась о приличиях? Открой же эту чёртову дверь, Беатрис.

Она подчинилась, и пока он её нес, держала глаза крепко зажмуренными. Если кто из слуг её и видел, то не проронил ни слова.

Притащив Беатрис в свою спальню, Кристофер послал за кувшинами с горячей водой, сидячей ванной и бутылкой шампанского. И, несмотря на возражения и мольбу девушки, стал сам её мыть.

— Я не могу просто так здесь рассиживаться, — протестовала она, перешагивая край металлической лохани и осторожно в неё опускаясь, — и позволять тебе делать то, с чем и сама могу прекрасно справиться.

Кристофер подошёл к комоду, где на серебряном подносе стояли шампанское и два хрустальных бокала. Налил один бокал для Беатрис и принес ей:

— Вот, тебе будет, чем заняться.

Глотнув холодного игристого вина, Беатрис отклонилась назад и взглянула на него.

— Я никогда не пила шампанское посреди дня, — сообщила она. — И уж определённо не во время купания. Ты ведь не дашь мне утонуть?

— В сидячей ванне не утонешь, любимая.

Кристофер стоял на коленях рядом с лоханью, голый по пояс и блестящий от влаги.

— И нет, я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. У меня свои виды на тебя.

Он намылил губку, потом, ещё больше, свои руки, и начал мыть Беатрис.

Никто её не купал с тех пор, как она была маленьким ребёнком. Словно вновь её окружили заботой и дарили необыкновенное ощущение безопасности. Откинувшись назад, она нечаянно задела одно из его предплечий, проведя по нему кончиками пальцев сквозь мыльную пену. По ее коже неспешно скользила губка, по плечам и груди, ногам и под коленками. Он перешёл к более интимному омовению, и всё ощущение безопасности тут же испарилось, лишь она почувствовала, как его пальцы скользнули внутрь её. Беатрис захлебнулась воздухом и забарахталась, потянувшись к его запястью.

— Не урони бокал, — пробормотал Кристофер, однако руку между её ног не убрал.

Беатрис чуть не подавилась следующим глотком шампанского.

— Это нечестно, — пожаловалась она, полуприкрыв глаза, пока его любопытный палец упорно искал чувствительную точку где-то внутри неё.

— Пей свое шампанское, — мягко произнёс он.

Она ещё раз наклонила голову, чтобы глотнуть, пока он, проникнув, выписывал искусные круги. У Беатрис перехватило дыхание.

— Я не могу глотать, когда ты так делаешь, — беспомощно простонала она, крепко держа бокал.

Кристофер ласкал её взглядом.

— Поделись со мной.

С усилием поднеся бокал к его губам, она дала ему глотнуть, он же продолжал при этом поглаживать и возбуждать её под прикрытием воды. Рот его накрыл её губы, в поцелуе угадывался сладковатый привкус шампанского. А язык его проделывал такое, что это заставляло грохотать её сердце.

— Теперь выпей остальное, — прошептал Кристофер. Беатрис уставилась на него ошеломлённым взглядом. Её бедра принялись опускаться и подниматься по собственной воле, взбивая облака пены на поверхности горячей воды. Она была такой жаркой внутри и снаружи, жадно стремившейся к наслаждению, в котором он ей отказывал.

— Кончай, — подтолкнул он.

Последний судорожный глоток, и вот уже бокал исчез из её ослабевших рук и отставлен в сторону.

Скользнув свободной рукой ей за шею, Кристофер снова поцеловал Беатрис.

Схватившись за его голое плечо, Беатрис пыталась удержаться, чтобы не застонать:

— Пожалуйста. Кристофер, мне нужно ещё, мне нужно…

— Терпение, — прошептал он. — Я знаю, что тебе нужно.

Разочарованный вздох сорвался с её губ, лишь стоило ему отнять руку, чтобы помочь ей вылезти из ванны. Она была столь слаба, что еле держалась на ногах, у неё грозили подогнуться колени. Вытерев её насухо, он подставил ей под спину руку и повёл к кровати.

Потом вытянулся рядом с ней, заключив в объятия, и кинулся целовать и ласкать её. Беатрис выгибалась как кошка, стараясь усвоить уроки, которые он стремился ей преподать. Непривычный язык прикосновений кожи, рук, губ, древнее любых слов… в каждом касании крылось обещание и приглашение.

— Не сопротивляйся, — шептал он, ещё раз прокрадываясь рукой между её напряжённых бедер. — Позволь мне подарить тебе это…

Ладонь накрыла её и надавила. Внутрь проникли, дразня и играя, пальцы. Но он никак не давал того, что желала Беатрис, тихо уговаривая её расслабиться, уступить, освободиться. И ей страшно было, и казалось в то же время облегчением пойти ему навстречу, уступить каждую частичку себя без остатка. Но она на это пошла. Позволила голове откинуться ему на руку, повернуться податливо телом, вытянуть ноги. И нахлынуло освобождение, заставив сжиматься её плоть, всё сознание устремилось к потайному местечку, которое он так ласкал.

Когда Беатрис, наконец, вернулась на землю, выплыв из густого тумана, то увидела тень беспокойства в его глазах. Кристофер рассматривал её обнажённый бок, легко проводя рукой по огромному лиловому синяку, оставшемуся после падения с лошади накануне днём.

— Ничего страшного, — успокоила она. — Я вечно хожу в синяках и царапинах.

Кажется, подобное заявление его не убедило. Поморщившись, он встряхнул головой.

— Оставайся на месте, — приказал Кристофер. — Через секунду вернусь.

В подобном распоряжении не было никакой необходимости. Беатрис вовсе не собиралась двигаться с места. Она подтянулась повыше на подушках, уютно прижавшись щекой к набитой пухом наволочке. Потом вздохнула и уже было задремала, когда почувствовала, что Кристофер присоединился к ней в кровати.

Его рука легла на бедро, ладонь была скользкой от какой-то мази. Когда её ноздрей достиг аромат трав, она пошевелилась:

— О, замечательно пахнет. Что это?

— Гвоздичная мазь.

Кристофер осторожно втирал бальзам в то место, где расплылся кровоподтёк.

— Мы с братом были покрыты этой дрянью бόльшую часть нашего детства.

— Мне известны кое-какие ваши приключения, — сообщила Беатрис. — Мне и Одри поведал о них Джон. Про тот раз, когда вы вдвоём стащили до обеда сливовый пирог… и про тот случай, когда он подначил тебя спрыгнуть с дерева, и ты сломал руку… Джон говорил, что ты не мог не принять вызов. Он объяснил, что тебя легко было заставить натворить что-то, просто заявив, что ты не можешь этого сделать.

— Я был идиотом, — уныло согласился Кристофер.

— «Сорванец» — вот слово, которое он использовал.

— Я был похож на отца.

— Вообще-то, нет. По крайней мере, по словам Джона. Он говорил, это несправедливо, что тебя воспринимают как сына своего отца, когда ты совсем на него не похож.

Беатрис легко перевернулась на живот по знаку Кристофера. Сильными ласковыми руками он втирал бальзам в её напряженные члены, присутствие в смеси гвоздичного масла давало ощущение спокойной прохлады на коже.

— Джон в каждом всегда старался видеть хорошее, — пробормотал Кристофер. — Иногда он видел то, во что ему хотелось верить, нежели то, что было на самом деле.

Беатрис поморщилась, когда он добрался до её плеч, разминая и снимая напряжение.

— Я вижу в тебе только хорошее.

— Не питай насчёт меня иллюзий. Выйдя замуж, ты заключишь самую что ни на есть невыгодную сделку. Ты не понимаешь, в какую историю угодила.

— Ты прав.

Беатрис выгнулась от удовольствия, когда он стал разминать мышцы на другой стороне спины.

— В такой ситуации любая женщина прониклась бы ко мне жалостью.

— Одно дело — провести со мной время в постели, — мрачно заметил Кристофер. — Другое — жить изо дня в день с сумасшедшим.

— Мне всё известно о жизни с сумасшедшими. Я ведь Хатауэй.

Беатрис вздохнула от наслаждения, когда его руки стали обрабатывать нежные местечки внизу спины. Она чувствовала во всём теле расслабление и приятное покалывание, ушли в забвение ушибы и боль. Повернувшись и бросив взгляд через плечо, она вгляделась в суровые морщины на его лице. У неё возникло непреодолимое желание поддразнить его, заставить развлечься:

— Ты пропустил одно место.

— Где же?

Приподнявшись, Беатрис повернулась и подползла к Кристоферу, сидевшему на коленях на матрасе. Он надел бархатный халат, полы которого разошлись, открывая соблазнительную полоску загорелой кожи. Обвив рукой его шею, Беатрис поцеловала Кристофера.

— Внутри, — прошептала она. — Вот где нужно меня погладить.

Невольная улыбка спряталась в уголках его губ:

— Бальзам слишком груб для этого.

— Нет, ни чуточки. От него восхитительные ощущения. Вот, дай покажу…

Она захватила чуть-чуть бальзама и растерла на кончиках пальцев. В воздухе разлился густой аромат гвоздичного масла.

— Просто веди себя спокойно…

— Чёрта с два.

От изумления голос его охрип, и Кристофер потянулся к её запястью.

Ловкая, как хорёк, Беатрис ускользнула от него. Повернувшись раз, другой, она быстро протянула руку к поясу его халата.

— Ты меня всю обмазал, — хихикая, бросила она обвинение. — Трусишка. Теперь твоя очередь.

— Ни за что.

Он внезапно бросился, схватил её в охапку, и Беатрис затрепетала от звука его хриплого смеха.

Каким-то образом умудрившись вскарабкаться на него, Беатрис изумилась, почувствовав его восставшую плоть. Она устроила с ним потасовку, упорно противостоя ему до тех пор, пока он не перевернул её, несильно зажав запястья. Во время борьбы халат развязался и свободно болтался, а их обнаженные тела терлись друг о друга.

Сверкающие серебристые глаза уставились в голубые. У запыхавшейся от смеха Беатрис вдруг закружилась голова, когда она увидела, с каким выражением Кристофер смотрит на неё. Наклонив голову, он поцеловал и облизнул смеющиеся губы, словно хотел попробовать на вкус её улыбку.

Потом Кристофер отпустил её запястья и повернулся на бок, оказавшись к ней лицом.

Беатрис вопросительно воззрилась на него и слегка пошевелила пальчиками:

— Ты хочешь, чтобы я … прикоснулась вот этим к тебе?

Он молчал, подзадоривая её взглядом.

Смущаясь, но, тем не менее, испытывая любопытство, Беатрис потянулась вниз и осторожно взяла его в руки. Они оба чуть подскочили от неожиданных ощущений: прохлада и жар, лёгкое скольжение масла и шёлка и устрашающая твёрдость.

— Вот так? — прошептала она, нежно поглаживая.

Кристофер со свистом втянул сквозь зубы воздух и почти замер. Он и пальцем не пошевельнул, чтобы остановить её.

Беатрис провела подушечкой своего пальчика по глянцевому кружку на гладкой тёмной головке. Обвив пальцами тяжёлый жёсткий стержень, она скользнула ими вниз, изумляясь своим ощущениям. Он позволял ей, как угодно, ласкать и изучать его, пока его кожа не покраснела от охватившего его жара, а грудь не стала чаще вздыматься. Заворожённая его мощью, ощущаемой под её руками, она растопырила пальцы, потом провела ими вниз вдоль бёдер. Она поглаживала твёрдые мускулы его ног, слегка прочёсывая пальцами сверкающие волоски, потом возвращалась обратно к паху. Осторожно, словно взвешивая, брала его в ладонь, играла с ним, обхватывала обеими руками несгибаемый орган.

Из груди Кристофера вырвался гортанный возглас. Он сбросил халат с плеч, отшвырнул одежду прочь и схватил бёдра Беатрис. При виде признаков такого напряжения, неприкрытых намерений, светившихся во взгляде, её сердце гулко застучало. Он перенёс Беатрис на свои колени, его стержень раскрыл её, нажав на ещё саднившую нежную плоть. С уст девушки слетел слабый стон, когда он заполнил её полностью, заставив оседлать его. Он нашёл внутри неё новое местечко, ощущения были болезненные и в то же время необъяснимо приятные, из-за чего её плоть напряжённо затрепетала в ответ.

Кристофер не двигался, лишь прожигающий взгляд его сосредоточился на ней.

За несколько секунд бальзам сделал своё дело, прохладные специи успокоили её жаркую плоть, и в то же время пробудили внутренние силы. Беатрис беспокойно задвигалась. Обхватив её бедра, Кристофер потянул её вниз и сделал выпад навстречу.

— Кристофер…

Она не прекращала изгибаться и подниматься. С каждым совершаемым ей беспомощным движением Крис толкал к себе ее бедра. Позади её подпирали его бедра, а в место, где они соединялись, устремилась его рука. Он наблюдал за ней, играл с нею, пальцы скользили с озорными ласками, в то время как тело его не переставало вершить глубоких и возбуждающих проникновений.

— Мир, — ухитрилась вымолвить она. — Я больше не могу терпеть.

— Можешь.

Приподнявшись, он притянул её к себе и поцеловал.

— Пожалуйста. Прекрати это.

— Пока нет.

Он провёл рукой вдоль её спины.

— Ты такая красивая, — шептал он. — Такая чувствительная, я бы любил тебя вечно.

— Кристофер…

— Позволь доставить тебе наслаждение ещё раз.

— Не надо. Я измотана.

Она ласково прикусила его нижнюю губу:

— Давай закончим сейчас.

— Ещё нет.

— Я тебя заставлю.

— Как же?

Беатрис всмотрелась в него, в эти надменные прекрасные черты, в сверкавшие вызовом его глаза. Пока тело её покачивалось от его беспрестанных выпадов, она потянулась к нему и приложила губы к его уху.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и, подхватив его ритм, понеслась вскачь. — Я люблю тебя.

Большего не было нужно. Стон перекрыл его дыхание, и он вошёл глубоко в неё и оставался там, пока сильное тело сотрясалось в мощном освобождении. Скользя по ней руками, Кристофер изливал в неё мучительную жажду, скопившуюся за годы. А Беатрис продолжала тихо шептать ему, обещая любовь, спокойствие, новые мечты взамен разбитых.

Обещала навсегда.

Лишь завершился лондонский сезон, как аристократия продолжила свои светские увеселения в деревне. Рассылались приглашения на балы, обеды и танцы, егеря готовились выпустить куропаток под обстрел ружей, ружья заново чистились и смазывались для охоты за пернатой дичью, приводились в готовность и вспоминались навыки верховой езды, а со всех портов Бристоля и Лондона доставлялись вина и деликатесы.

Самым вожделенным приглашением в Гэмпшире считалось попасть в середине сентября на приём, устроенный в Рэмси-Хаусе по случаю объявления помолвки Беатрис Хатауэй и Кристофера Фелана. Обычно любое событие, в котором хозяевами являлись Хатауэйи, привлекало довольно большое число гостей, но этот приём отличался как никогда. Все, кого они пригласили, согласились немедленно, на хозяев сыпались потоки писем и просьб от людей, выпрашивавших приглашения. А в некоторых случаях и требующих их.

Вновь обретённую популярность Хатауэйи могли приписать только  тому обстоятельству, что на приёме долженствовал  присутствовать вызывающий всеобщее восхищение герой Англии мистер Фелан. Сам же Кристофер при своём откровенном отвращении к толпе от всего этого впадал в мрачность.

— Ты должен признать, — заметил Лео, — ведь и вправду  забавно, что один из нас, менее всего склонный к тому, чтобы вращаться в обществе, стал тем, с кем всё это общество вращаться желает.

— Проваливай, Рэмси, — проворчал Кристофер, а Лео лишь усмехнулся.

Впрочем, фраза «один из нас», произнесённая якобы случайно, согрела сердце Кристофера. Их отношения приобрели лёгкий, дружеский характер, напоминавший Кристоферу его дружбу с Джоном. Хотя никто никогда не займет место Джона, Кристофер получал удовольствие от общения со своими будущими шурином и свояками. По крайней мере, ему нравилась компания Лео и Кэма. Распространится ли это удовольствие на Меррипена, тут, как говорится, поживём — увидим.

Меррипен и его жена Уиннифред, или Уин, как звали её домашние, первого сентября вернулись с маленьким сыном из Ирландии. Хатауэйи, с самого начала с трудом сдерживавшиеся, выражали неистовую радость. Во время бурного воссоединения Кристофер стоял в сторонке в общей гостиной, наблюдая, как семейство погрузилось в беспорядок объятий и смеха. Кэм и Меррипен обнялись и восторженно похлопали друг друга по спине, разразившись потоком быстрой цыганской речи.

Раз или два перед войной Кристофер встречал Меррипена. Однако мало что помнил о нём, кроме того, что тот большой, мрачный, немногословный человек. И уж определённо Кристофер не ожидал, что однажды они будут принадлежать к одной семье.

Уин была стройной и изящной женщиной с голубыми глазами и очень светлыми волосами. Своим хрупким, почти эфемерным сложением она отличалась от других сестёр Хатауэй. Отделившись от группы, сгрудившейся посреди комнаты, она подошла к Кристоферу и подала руку:

— Капитан Фелан, какое счастье, что мы приобрели в вашем лице брата. Мужчин в нашей семье женщины превосходили числом — четверо к пяти. Сейчас вы сравняете итог, и нас станет десять.

— Я всё ещё чувствую над собой превосходство, — заявил Лео.

Меррипен подошёл к Кристоферу и, крепко пожав ему руку,  окинул  его оценивающим взглядом.

— Роан говорит, что вы не бедны для gadjo, — произнёс он. — А Беатрис заявила, что любит вас, отчего я склоняюсь к мысли разрешить вам жениться на ней. Но я всё ещё думаю над этим.

— Если это имеет значение, — заметил Кристофер, — я готов забрать всех её животных.

Меррипен принял это к сведению:

— Можете взять её.

Вначале беседа за обеденным столом текла быстро и кипела вовсю.  Постепенно, однако, разговор перешёл к Ирландии и к поместью, которое Меррипену вскоре предстояло унаследовать, и настроение у всех упало.

Около десяти лет тому назад Ирландия пострадала от длительного нашествия картофельного вредителя,  приведшего к катастрофе таких размеров, что страна до сих пор от неё не оправилась. Англия предложила только небольшую помощь в виде временных мер, предполагая, что проблема решится сама собой естественным путём.

В Ирландии, уже доведённой до нищеты, наступил голод национального масштаба, сопровождаемый эпидемией болезней. В итоге на обочинах дорог или в грязных лачугах  умирали целые семьи, а арендодатели, такие как Каван,  выселяли бедных арендаторов и боролись с теми, кто оставался, что привело в  результате к судебным тяжбам и  ожесточённости, которая грозила сохраниться в последующих поколениях.

— Землями Кавана и арендаторами пренебрегали долгие годы, — рассказывал Меррипен. — Дедушка был слишком поглощён заботами  о собственности в Англии, чтобы проводить улучшения и восстановления в Ирландии. На землях не проведён дренаж, отсутствуют даже простейшие механизмы для обработки земель. Жителям  известны только самые примитивные способы земледелия. Они живут в домах, сделанных из глины и камня. Бόльшую часть скота они продали, чтобы заплатить ренту. — Меррипен замолчал, лицо его помрачнело. — Я встретился с Каваном перед возвращением в Стоуни-Кросс. Он отказался выделить хоть шиллинг из своего состояния, чтобы помочь людям, зависящим от него.

— Сколько он ещё  протянет? — спросила Амелия.

— Меньше года, — ответил Меррипен. — Я удивлюсь, если он переживёт Рождество.

— Когда он умрёт, — примирительно заявила Уин, — у нас будут развязаны руки, чтобы вложить его состояние обратно в земли Кавана.

— Но потребуется больше, чем просто деньги, — добавил Меррипен. — Нам потребуется заменить глиняные жилища прочными домами. Мы должны научить  людей новым методам земледелия. Им нужно всё. Механизмы, еда, скот, семена… — тут он оборвал речь и одарил Кэма взглядом бездонных глаз: — Phral, выходит, то, что мы сотворили с имуществом Рэмси, выглядит детской игрой.

Кэм рассеянно потянул себя за прядь волос:

— Мы должны начать готовиться прямо сейчас, — произнёс он. — Мне нужны все сведения, которые можно получить, о финансах и имуществе Кавана. Для начального капитала мы можем продать кое-что из его — твоих — английских владений. Ты должен сделать оценку, что необходимо в первую очередь, и решить, что важнее. Мы не сумеем сделать всё сразу.

— Непомерно много, — откровенно сказал Меррипен.

По наступившему оглушительному молчанию за столом Кристофер сделал вывод, что Меррипен редко, если вообще хоть когда-нибудь, объявлял что-то непомерным.

— Я помогу, phral, — произнёс Кэм, решительно глядя.

— У меня появляется неприятное чувство, — вмешался Лео, — что мне предстоит самому управляться с имуществом Рэмси, пока вы двое посвятите себя спасению Ирландии.

Беатрис уставилась на Кристофера с милой улыбкой на губах.

— Это заставляет задуматься и над нашим местом в будущем, верно? — негромко сказала она.

Он как раз думал над этим.

Встревоженный взгляд Меррипена обратился к лицу Кристофера.

— Теперь после смерти брата вы унаследовали Ривертон.

— Да.

Губы Кристофера скривились в почти насмешливой улыбке:

— И пока Джон тщательно готовился к обязанностям, мне была уготована противоположная роль.  Я гораздо больше знал о том, как убивать или рыть траншеи.

— Вы знаете, как командовать людьми, — заметил ему Меррипен. — Как разработать стратегию и осуществить её. Как оценить риск и приспособиться к ситуации, если необходимо.

Он ухмыльнулся, глядя в сторону Кэма:

— Когда мы начали восстанавливать состояние Рэмси, то сказали себе, что лучшее, на что мы способны, это ошибки. Это значило, что мы чему-то научимся.

И тогда-то Кристофер понял, как много общего у него с мужчинами в этой семье, несмотря на то, что они воспитывались в разной среде и разном окружении. Они все боролись с быстро меняющимся миром, принимали вызов, и ни один из них не был к этому готов. Всё в обществе рушилось и подвергалось испытанию, старая иерархия терпела крах, власть переходила в неизвестно чьи руки. Мужчина мог либо  скатиться до бесполезного состояния, либо идти вперёд, чтобы творить новую эпоху, накатывающую на них. Такие возможности как увлекали, так и изнуряли, он видел это по лицу Меррипена и по  лицам других так же хорошо. Но никто из них не уклонялся от того, что предстояло делать.

Кристофер внимательно разглядывал Беатрис, сидевшую от него через несколько стульев. Эти глаза… цвета полуночного неба, невинные и широко распахнутые, опасно проницательные. Какой любопытной мешаниной  черт она обладала. Она была способна на исключительное самообладание, и в то же время могла резвиться, как ребёнок. Она была умной и забавной. Обладала  природным чутьём. Разговор с ней напоминал отпирание сундука с сокровищами, перебирание которых приносило неожиданные радости.

Кристоферу не было ещё тридцати, и он был только на шесть лет старше Беатрис, но чувствовал, будто между ними разница лет в сто. Его желания и нужды были ей близки, и в то же время он должен был худшее из того, что видел и делал, держать как можно дальше от неё, чтобы оно никогда её не коснулось.

Они ни разу больше не любили друг друга с того самого дня две недели назад, решив не делать этого, пока они не женаты. Но эротические видения мучили его непрестанно. Ему не с чем было сравнить то, что произошло у него с Беатрис. Женщины, с которыми он был знаком в своей прошлой жизни, предлагали лёгкие и изощрённые  наслаждения. Ничего подобного безрассудной страсти Беатрис.

Она была чересчур невинной, слишком прекрасной, чтобы быть той,  которую судьба предназначила для него. Но он  так сильно, до боли хотел Беатрис, чтобы тревожиться об этом. Он примет её, и какие бы бедствия судьба не принесла  бы в ответ, он будет держать Беатрис подальше от них.

И от себя, если нужно.

Чувствуя, что, несмотря на всё своё внешнее спокойствие, Кристофер готов взорваться, Беатрис подождала, пока он не допил шампанское.

— О, Господи, — сказала она достаточно громко для того, чтобы её услышали люди вокруг. — Боюсь, ото всех волнений сегодняшнего вечера у меня закружилась голова. Капитал Фелан, вы не проводите меня в гостиную?

Её вопрос был встречен сочувствующим перешёптыванием, ведь любое подтверждение деликатной женской природы всегда приветствовалось.

Пытаясь принять вид слабый и болезненный, Беатрис ухватилась за руку Криса, и он повёл её прочь из бального зала. Но вместо того, чтобы направиться в гостиную, они вышли на улицу и расположились на одной из скамеек, стоящих вдоль посыпанной гравием дорожки.

Сидели они молча. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Одной рукой Кристофер обнимал Беа, губами прижимаясь к её волосам. Беатрис слушала звуки близ растущего ночного леса — скрип и шелест, мелодичные трели лягушек, хлопанье крыльев птиц и летучих мышей. Через некоторое время она почувствовала, как грудь Кристофера поднялась и опустилась в глубоком вздохе.

— Мне жаль, — сказала она тихо, зная, что он думает о Марке Беннетте, друге, которого не смог спасти. — Я понимаю, почему эта награда так тебе отвратительна.

Кристофер молчал. От него исходило почти осязаемое напряжение, и Беатрис понимала, что среди всех тех тёмных воспоминаний, которые он прятал, это было самым страшным.

— Можно ли отказаться от медали? — спросила она. — Потерять право на неё?

— Не по собственному желанию. Я должен нарушить закон или совершить какой-то вопиющий проступок, чтобы меня исключили из списка награждаемых.

— Мы можем придумать для тебя преступление, — предложила Беатрис. — Уверена, моя семья выдвинет парочку блестящих вариантов.

Кристофер взглянул на неё. В лунном свете его глаза сияли, как посеребрённое стекло. На мгновение она испугалась, что её попытка легкомысленно пошутить могла разозлить его. Но он приглушенно рассмеялся и заключил её в объятья.

— Беатрис, — прошептал он. — Ты всегда будешь нужна мне.

Они задержались на улице на несколько минут дольше, чем следовало, даря друг другу ласки и поцелуи, пока оба не начали задыхаться от жажды, которую невозможно было сейчас утолить. Кристофер тихонько застонал и, подняв Беатрис со скамейки, повел её обратно в дом.

Там, смешавшись с гостями, весело болтая и притворяясь, что ей интересны советы, которые они давали, Беатрис украдкой, когда это только было возможно, поглядывала на Кристофера. Он держался спокойно, если не сказать стоически, сохраняя солдатскую выдержку. Перед ним лебезили все, даже те, чьё положение в обществе и аристократическое происхождение намного превосходили его. И несмотря на то, что он великолепно держался, она чувствовала его беспокойство, даже враждебность, вызванные попытками приспособиться к окружению, которое раньше было таким привычным. Он чувствовал себя не в своей тарелке среди старых друзей, которые не хотели обсуждать ни то, что он пережил на войне, ни то, что он там совершал. Все считали возможным говорить только о наградах, золотом шитье на мундирах и о патриотической музыке.  И поэтому Кристофер мог позволить себе показывать свои истинные чувства и эмоции лишь в кратких и осторожных замечаниях.

— Беатрис, — воспользовавшись тем, что на мгновение подруга осталась в одиночестве, к ней подошла Одри и мягко отвела в сторону. — Пойдём со мной, я хочу кое-что тебе отдать.

Они направились в заднюю часть дома к лестнице, которая вела в комнату странной формы на втором этаже. В этом заключалось одно из очарований Рэмси-Хауса. Здесь были комнаты и странные помещения без определенного назначения, которые, казалось, органично возникали из основной части поместья.

Беатрис и Одри по-дружески уселись на ступеньках.

— Ты уже так много дала Кристоферу, — сказала Одри. — Когда он только вернулся с войны, я думала, что он уже никогда не сможет быть счастливым. Но сейчас он, кажется, отчасти примирился с самим собой. Не так сильно погружён в свои мысли, не настолько напряжён, как раньше. Даже его мать заметила разницу, и она признательна тебе за это.

— Она была добра ко мне, — ответила Беатрис. — Даже несмотря на тот очевидный факт, что не о такой невестке она мечтала.

— Верно, — усмехнувшись, согласилась Одри. — В любом случае она намерена извлечь всю возможную выгоду из вашего брака. Ты единственная надежда на то, что Ривертон сохранится в нашей ветви семьи. Если у тебя и Кристофера не будет детей, поместье перейдет к её кузенам, которых она терпеть не может. Думаю, если бы я смогла забеременеть, она бы лучше ко мне относилась.

— Мне жаль, — прошептала Беатрис, беря подругу за руку.

Та ответила горькой улыбкой:

— Этому не суждено было случиться. Именно такой урок я должна была выучить. Некоторым вещам просто не суждено быть, и человек может либо протестовать против этого, либо смириться. Почти перед самой смертью Джон сказал мне, что по мере того, как его жизнь подходит к концу, он начинает видеть всё очень четко. И что нам следует быть благодарными за отпущенное нам время. И это приводит меня к тому, что я хотела тебе передать.

Беатрис выжидающе смотрела на подругу. Та осторожно вытащила из рукава аккуратно сложенный лист бумаги. Это оказалось незапечатанное письмо.

— Прежде чем ты прочтёшь его, — сказала Одри, — я должна объяснить. Джон написал это письмо за неделю до своей смерти. Он настоял, что сделает это сам, и велел передать письмо брату, когда — если — тот вернётся. Но, прочтя его, я не была уверена, что с ним делать. Когда Кристофер вернулся из Крыма, его настроение так легко менялось, а сам он был таким измученным, что я подумала — лучше подождать. Потому что знала, важнее всего не причинить Кристоферу ещё большего вреда. Особенно после всего, через что он прошёл. И неважно, о чём просил меня Джон.

Глаза Беатрис удивленно распахнулись:

— Ты думаешь, письмо может повредить ему?

— Не уверена. Несмотря на то, что мы родственники, я недостаточно хорошо его знаю, чтобы судить, — Одри беспомощно пожала плечами. — Ты поймёшь, о чём я говорю, когда прочтёшь письмо. Я не хочу передавать послание Джона Кристоферу, пока не буду уверена, что оно пойдёт ему на пользу и не причинит невольно новых страданий. Оставляю письмо тебе, Беатрис, и уповаю на твою мудрость.

Свадьба состоялась месяц спустя в один из солнечных сухих октябрьских дней. Венчание должно было пройти в приходской церкви на деревенской лужайке в соответствии со всеми старинными деревенскими традициями — к удовольствию всего Стоуни-Кросс. Жених, невеста и сопровождавшие их родственники и гости вышли из экипажей, не доезжая до церкви, и оставшуюся часть пути прошли по дорожке, густо усыпанной цветами и травами, по поверью способствующими женской плодовитости. По дороге к ним без конца присоединялись другие люди, пока, наконец, шествие не перестало быть свадебной процессией и не превратилось в развесёлое сборище.

Возглавлял процессию маленький мул Беатрис Гектор, на спине у которого были закреплены две большие корзины с цветами. Он шествовал весьма степенно, не торопясь, что позволяло окружавшим его женщинам опускать руки в корзины и горстями бросать на землю бутоны и нежные лепестки. На голове у Гектора красовалась украшенная цветами соломенная шляпа, по бокам которой специально проделали дырки, откуда торчали, сгибаясь, уши мула.

— Боже мой, Альберт, — сочувственно заметил Кристофер псу, шедшему рядом, — в сравнении с мулом ты ещё легко отделался.

Альберта недавно помыли, подстригли и нацепили ошейник, увитый розами. Судя по его настороженному виду, собаке окружавшая их плотная толпа нравилась ещё меньше, чем Кристоферу.

Женщины шли по одной стороне дороги, мужчины — по другой, и Кристофер видел Беатрис лишь мельком. Её окружали деревенские девушки в белых одеждах. По-видимому, цвет их нарядов должен был сбить с толку тех злых духов, которые могли вынашивать недобрые замыслы в отношении невесты. Самого Кристофера сопровождал почётный караул, состоящий из его друзей из стрелковой бригады и нескольких товарищей того кавалерийского подразделения, в котором он начинал свою службу. 

Наконец, они подошли к церкви, к тому моменту уже заполнившейся. Лёгкие звуки скрипки поплыли в воздухе.

Пока Кристофер шёл к алтарю, чтобы поджидать там невесту, Беатрис оставалась вместе с Лео позади у входа в церковь.

— Беатрис, — спросил её брат, — что ты сделала с Гектором?

— Он — цветочный мул, — рассудительно ответила она.

— Надеюсь, ты не станешь расстраиваться, когда узнаешь, что он жуёт свою шляпу.

Беатрис подавила хихиканье.

Склонив к ней голову, Лео прошептал:

— Я хочу, чтобы ты помнила одно. Когда около алтаря я отдам тебя Кристоферу, я отдам тебя ему не насовсем. Я просто предоставлю ему шанс любить тебя также сильно, как это делаем мы.

Глаза Беатрис наполнились слезами, и она прижалась к брату.

— Он любит меня, — тихонько сказала она.

— Я тоже так думаю, — прошептал в ответ Лео. — Иначе я бы не позволил ему на тебе жениться.

Оставшееся утро и день пролетели в счастливом тумане. Обменявшись клятвами, новобрачные вышли из церкви и, пройдя под аркой из шпаг, которую построили участники почётного караула Кристофера, обнаружили, что входные ворота закрыты. Это была ещё одна традиция Стоуни-Кросс — ворота открывались только после того, как жених уплатит дань. Вытащив из бархатного мешочка пригоршню золотых, Кристофер швырнул их в толпу. Денежный дождь вызвал крики ликования. Ещё три горсти были брошены в воздух, и бόльшую часть сверкающих монет поймали ещё до того, как они упали на землю.

Подобрав последние монетки, собравшиеся хлынули на деревенскую лужайку, где уже были установлены длинные столы с громоздящимися на них грудами пирогов, приготовленными жителями Стоуни-Кросс. Беатрис и Кристофер скормили друг дружке по куску, пока остальные осыпали их хлебными крошками. Таким образом обеспечивалась плодовитость пары.

После этого жители деревни продолжили праздновать, а новобрачные, их родственники и гости отправились в Рэмси-Хаус, где их ждал обильный свадебный завтрак с бесконечными пространными тостами и весельем.

Когда затянувшееся празднование наконец-то закончилось, Беатрис с облегчением поднялась наверх, чтобы с помощью Амелии и одной из горничных снять свой многослойный подвенечный наряд. Все трое начали смеяться, когда на пол посыпались хлебные крошки.

— Этот свадебный обычай Стоуни-Кросс я люблю меньше всего, — уныло заметила Беатрис, смахивая с рук несколько прилипших крошек. — С другой стороны, он, вероятно, сделал счастливой не одну птицу.

— Говоря о птицах, дорогая… — Амелия подождала, пока горничная не отошла, чтобы притащить ванну. — Ты мне напомнила строчки из стихотворения Сэмюэля Кольриджа о весне[31]. «Спешат к работе улитки, пчёлы — птицы на крыле…»

Беатрис в недоумении посмотрела на сестру:

— Почему ты заговорила об этом? Сейчас осень, не весна.

— Да, но именно в этом стихотворении упоминается о том, как птицы составляют пары. Я подумала, что у тебя могут быть вопросы ко мне по этому поводу.

— Про птиц? Спасибо, но о птицах я знаю намного больше тебя.

Вздохнув, Амелия оставила попытки быть деликатной:

— Забудь о чёртовых птицах! Я говорю о твоей первой брачной ночи. Ты хочешь меня о чём-нибудь спросить?

— О! Но Кристофер уже… ээээ… разъяснил мне.

Амелия приподняла бровь:

— Разъяснил?

— Да. Хотя он использовал другой эвфемизм — не птиц и не пчёл.

— Действительно? Тогда на кого же он ссылался?

— На белок, — ответила Беатрис и отвернулась, чтобы скрыть ухмылку, появившуюся при виде выражения лица её сестры.

Хотя Беатрис считала Гэмпшир прекраснейшим местом в Англии, Котсволдсу[33] почти удалось затмить его. Котсволдские холмы, часто называемые сердцем Англии, цепью обрывистых утёсов и круч пересекали Глостершир и Оксфордшир.  Беатрис приводили в восторг деревеньки, словно сошедшие с иллюстраций к сказкам, маленькие опрятные домики, зелёные холмы, на которых паслись тучные овцы. Поскольку шерсть была наиболее прибыльным делом в Котсволдсе, а прибыль уходила на улучшение ландшафтов и постройку церквей, множество мемориальных дощечек гласило: «Оплачено овцами».

К восторгу Беатрис, пастушьи собаки  приравнивались к статусу овец. Отношение селян к собакам напомнило Беатрис цыганскую поговорку, которую она однажды слышала от Кэма: «Хочешь порадовать гостя — порадуй его собаку». Здесь, в Котсволдсе, люди брали собак повсюду, даже в церковь, где на скамьях были специальные прорези, чтобы привязать поводок.

Кристофер привёз Беатрис в крытый соломой коттедж в поместье лорда Брекли. Виконт, старинный друг и родственник Аннандейла, предложил домик в их полное распоряжение. Коттедж находился не в виду Брекли Мэнор, он был построен на другой стороне древней церковной десятины[34]. Коттедж был очарователен: низкие арочные двери, покатая соломенная крыша, розовые клематисы, вьющиеся по стенам.

Гостиная могла похвастаться каменным очагом, потолочными балками и удобной мебелью, а створчатые окна выходили на сад позади дома. Альберт отправился изучать комнаты наверху, пока пара лакеев вносила в дом баулы и чемоданы.

— Тебе нравится? — с улыбкой спросил Кристофер, видя восхищение Беатрис.

— Как он может не нравиться? — ответила она вопросом на вопрос, медленно поворачиваясь, чтобы все рассмотреть.

— Для медового месяца это место слишком скромное, — заметил Кристофер, улыбаясь, когда она подошла к нему и обняла за шею. — Я мог бы повезти тебя куда-нибудь… в Париж, во Флоренцию…

— Я уже говорила, что хочу куда-нибудь, где тихо и уютно. — Беатрис порывисто целовала его лицо. — Книги… вино… долгие прогулки… и ты. Это самое чудесное место на свете. Мне уже жаль, что придётся уезжать.

Он рассмеялся, пытаясь поймать её губы своими.

— Нам не придётся уезжать ещё две недели.

Когда муж запечатлел на её устах обжигающий поцелуй, Беатрис обмякла в его руках и вздохнула.

— Как может повседневная жизнь сравниться с этим?

— Обычная жизнь будет такой же чудесной, — прошептал Кристофер. — Ведь ты здесь.

По настоянию Кристофера Беатрис спала в одной из смежных спален наверху, разделённых лишь тонкой стенкой из реек да штукатурки.  Он знал, что её тревожит невозможность делить с ним комнату, но его сон был слишком беспокойным, кошмары — слишком непредсказуемыми, и он не мог рисковать.

Даже здесь, в этом месте незамутнённого счастья, ночи выдавались трудными. Он просыпался и резко садился в постели от кошмаров, в которых видел кровь и пули, лица, искажённые агонией, слышал свист пуль и понимал, что инстинктивно тянется за винтовкой, саблей или ещё за чем-то, чтобы защититься. Когда кошмары становились особенно ужасными, Альберт всегда забирался в изножье кровати и лежал там. Как и во время войны, он охранял сон Кристофера, готовый разбудить его, если появится враг.

Однако какими бы тяжелыми не выдавались ночи, дни были поразительно… приятными,  спокойными, полными благоденствия, чего Кристофер не ощущал годами. Было что-то такое в свете Котсволдса, плавная опалесценция[35], мягко струящаяся по холмам и пашням. Утро обычно встречало их солнцем, к обеду же небо постепенно затягивалось облаками. Позже дождь проливался на  яркие осенние листья, осыпая их блестящими каплями, будто сахарной глазурью, и плыл в воздухе свежий запах сырой земли.

Жизнь их быстро пошла по накатанной колее: за лёгким завтраком следовала длительная прогулка с Альбертом, а затем молодожёны отправлялись в близлежащий торговый городишко с магазинами и кондитерскими или осматривали развалины и памятники. В компании Беатрис нельзя было идти куда-то целенаправленно: она часто останавливалась взглянуть на паутину, насекомых, лишайники, гнезда. Она слушала звуки природы с тем же вниманием, с каким иные слушают Моцарта. Всё это было для неё симфонией… небо, вода, земля. Каждый день она встречала по-новому, живя настоящим, тем, что происходит вокруг неё.

Однажды вечером они приняли приглашение лорда и леди Брекли отобедать в их особняке. Однако большую часть времени молодые проводили наедине, и уединение нарушалось лишь с приходом слуг, которые проносили еду или меняли постельное бельё. Дни напролет они занимались любовью у камина или в постели. Чем больше Кристофер получал от Беатрис, тем больше хотел.

Но Кристофер был полон решимости защитить её от своей тёмной стороны, от воспоминаний, которых не мог избежать. Беатрис проявляла терпение, когда в разговоре они натыкались на подводные камни, когда всего лишь один её вопрос выводил их беседу близко к опасной территории. Она кротко сносила всплески его дурного настроения, а Кристоферу было стыдно, что ей приходится приспосабливаться к сложным граням его характера.

Бывали моменты, когда её любопытство провоцировало вспышку гнева, и вместо того, чтобы срываться, Кристофер отвечал холодным молчанием. Приготовления ко сну тоже становились  источником неловкости. Беатрис, казалось, не могла понять, что он не хотел, чтобы кто-то был рядом с ним, когда он спит. Дело заключалось не только в кошмарах — он в буквальном смысле не мог уснуть, если кто-то находился рядом. Его будило каждое прикосновение или звук. И каждая ночь была борьбой.

— Просто вздремни со мной, — уговаривала Беатрис однажды днём. — Немножко поспи. Будет чудесно, увидишь. Просто полежи со мной и…

— Беатрис, — ответил Кристофер, едва сдерживая гнев, — не изводи меня. Ты добьёшься лишь того, что я сойду с ума.

— Прости, — смиренно сказала Беатрис. — Я только хочу быть ближе к тебе.

Кристофер понимал. Но абсолютная близость, которой жаждала Беатрис, для него по прежнему оставалась невозможной. Единственным выходом для него было возместить отсутствие близости любым другим способом.

Потребность в Беатрис проникла так глубоко в него, что, казалось, бежала по венам вместе с кровью, сплелась с костями. Он не понимал причин такой алхимии. Но важны ли они?

Можно пристально изучать любовь, по крупицам исследовать притяжение и всё равно не понять до конца.

Это просто есть.

По возвращении в Стоуни-Кросс Кристофер и Беатрис обнаружили Фелан-Хаус в беспорядке. Слуги по-прежнему привыкали к новым обитателям конюшни и дома, включая кошку, ежа, козу, птиц, кроликов, мула и так далее. Основная причина смятения, однако, состояла в том, что большинство комнат Фелан-Хауса закрыли, а содержимое запаковали и приготовили к переезду в Ривертон.

Ни Одри, ни мать Кристофера не собирались жить в Фелан-Хаус. Одри предпочла жить в городе со своей семьёй, окружавшей её теплом и заботой. Миссис Фелан решила остаться в Хартфордшире со своим братом и его семьёй. Те слуги, которые не могли или не хотели уезжать из Стоуни-Кросс, оставались присматривать за Фелан-Хаусом и окрестностями.

Миссис Клокер предоставила Кристоферу подробный отчёт обо всём, что произошло за время его отсутствия.

— Доставили ещё свадебные подарки, в том числе прелестный хрусталь и серебро, я расставила их на столе в библиотеке и приложила карточки от дарителей. Также вас дожидается огромная пачка писем и визитных карточек. И сэр… приходил с визитом офицер. Не из тех, кто присутствовал на свадьбе, другой. Он оставил свою карточку и сказал, что скоро зайдёт ещё.

Лицо Кристофера ничего не выражало.

— Его имя? — тихо спросил он.

— Полковник Фенвик.

Кристофер ничего не ответил. Однако, стоя рядом с ним, Беатрис заметила, как сжались его пальцы, и он едва заметно дважды моргнул. Мрачно и отстранённо Кристофер коротко кивнул экономке.

— Благодарю, миссис Клокер.

— Да, сэр.

Не сказав Беатрис ни слова, Кристофер вышел из гостиной и прошёл в библиотеку. Беатрис немедленно отправилась следом за ним.

— Кристофер…

— Не сейчас.

— Чего хочет полковник Фенвик?

— Откуда мне знать? — резко бросил он.

— Ты думаешь, это имеет отношение к кресту королевы Виктории?

Кристофер остановился и повернулся к жене так резко и агрессивно, что она даже попятилась. Взгляд его был холоден, словно блеск стального клинка. Беатрис поняла, что у него один из тех приступов гнева, когда его нервы натянуты до предела. Одно упоминание о Фенвике взбесило его. К чести Кристофера, он несколько раз глубоко вздохнул и обуздал эмоции.

— Я не могу разговаривать сейчас, — пробормотал он. — Мне нужно отдохнуть, Беатрис. — Он повернулся и пошёл прочь.

— От меня? — спросила Беатрис, нахмурившись, глядя ему вслед.

Холодность между ними ощущалась весь остаток дня. Кристофер односложно отвечал за обедом, и это наполняло Беатрис горечью и обидой. В семье Хатауэй, какая бы не случилась ссора, всегда был кто-то, с кем можно поговорить. А когда ты замужем и без детей, то, ссорясь с мужем, ты, ко всему прочему, остаёшься ещё и без друга. Стоит ли извиниться перед ним? Нет, что-то в ней противилось этой мысли. Она не сделала ничего плохого, только задала вопрос.

Перед сном Беатрис кое-что вспомнила. Амелия говорила ей: не ложись в постель, злясь на мужа. Одетая в ночную сорочку и халат, Беатрис прошлась по дому, пока не обнаружила Кристофера сидящим в библиотеке у камина.

— Так нечестно, — сказала она, встав у порога.

Кристофер взглянул на неё. Огонь в камине отбрасывал на его лицо жёлтые и красные блики, сияя в светлых волосах. Руки были крепко сжаты. Альберт лежал на полу рядом с его креслом, положив голову на лапы.

— Что я натворила? — продолжала Беатрис. — Почему ты не говоришь со мной?

Лицо мужа ничего не выражало.

— Я говорил с тобой.

— Да, как посторонний. Совершенно бесчувственно.

— Беатрис, — Кристофер выглядел усталым, — прости. Иди спать. Завтра всё будет в порядке. После того, как я повидаюсь с Фенвиком.

— Но что я…

— Ты ни в чём не виновата. Позволь мне разобраться самому.

— Почему ты отталкиваешь меня? Почему не можешь мне доверять?

Выражение его лица изменилось, черты смягчились. Он смотрел на неё с чем-то вроде сострадания. Поднявшись на ноги, Кристофер медленно подошёл к ней, большой тёмный силуэт в свете камина. Беатрис прислонилась спиной к косяку, её сердце забилось быстрее, когда Кристофер приблизился к ней.

— Так эгоистично было жениться на тебе, — сказал он. — Я знал, что тебе нелегко будет привыкнуть к тому, что я могу тебе предложить, и не просить большего. Но я предупреждал тебя. — Кристофер скользил по ней непроницаемым взглядом. Упершись одной рукой  в косяк над головой Беатрис, он поднёс другую руку к её халату, из ворота которого виднелось кружево ночной сорочки. Он поиграл с кружевами и склонил  голову к её лицу. — Хочешь, займёмся любовью? — тихо спросил он. — Этого будет достаточно?

Беатрис понимала, когда её успокаивали. Он предложил чувственное удовольствие вместо настоящего общения. Раз в ход пошли полумеры, это была хорошая замена. Но даже если её тело реагировало на близость Кристофера, воспламеняясь от его запаха и чувственного обещания, скрытого в прикосновении, разум протестовал. Она не хотела, чтобы муж занимался с ней любовью, лишь только чтобы отвлечь её. Она хотела быть ему женой, а не игрушкой.

— После этого ты разделишь со мной постель? — упрямо спросила она. — И останешься до утра?

Его пальцы замерли.

— Нет.

Беатрис сердито посмотрела на него и отошла.

— Тогда я иду спать одна. — Поддавшись мимолетному срыву, она добавила, уходя прочь: — Как и каждую ночь.

— Я сердита на Кристофера, — объявила Беатрис Амелии после обеда, когда они прогуливались рука об руку по посыпанным гравием дорожкам позади Рэмси-Хауса. — И до того, как объяснить, что произошло, хочу особо отметить, что в споре была только одна здравомыслящая сторона. Я.

— Ох, ты ж, — сочувственно поддакнула Амелия. — Мужья кого хочешь выведут из себя. Выложишь свою версию событий — и я тебя полностью поддержу.

И Беатрис принялась рассказывать о визитной карточке, оставленной полковником Фенвиком, и о последующем поведении Кристофера.

Амелия послала Беатрис кривую усмешку.

— Уверена, проблема состоит только в том, что Кристофер прилагает все силы, чтобы уберечь тебя.

— Это правда, — признала Беатрис. — Но от этого отстаивать своё мнение не становится легче. Я безумно его люблю. Но я вижу, как он борется с какими-то мыслями, терзающими его ум, или со своими рефлексами, которые он пытается подавить. И он не делится со мной ничем, что его так заботит. Я завоевала его сердце, но, похоже, вступила во владение домом, в котором большинство дверей постоянно заперто. Он хочет оградить меня от любых неприятностей. И настоящего брака — такого брака, как у тебя с Кэмом — не получится, пока он не будет готов делить со мной как лучшую, так и худшую часть себя.

— Мужчины не любят так рисковать, — заметила Амелия. — Нужно терпение. — Её тон стал несколько суховат, а улыбка погрустнела. — Но могу заверить тебя, дорогая… никто и никогда не может являть только лишь положительные стороны своего характера.

Беатрис насупилась.

— Не сомневайся, скоро я спровоцирую его на какой-нибудь отчаянный поступок. Я давлю и выпытываю, он — сопротивляется. И, боюсь, это станет образцом для нашего брака до конца моей жизни.

Амелия ласково улыбнулась сестре:

— Ни один брак не остаётся вечно неизменным. Самое лучшее в браке, как, кстати, и самое худшее, это то, что всё неизбежно изменится. Дождись своего часа, милая. Обещаю, он придёт.

Беатрис рванулась, чтобы встать между мужем и незнакомцем, но Кристофер отодвинул её к себе за спину. Тяжело дыша от изумления и страха, она выглянула из-за его плеча.

Одежда мешком висела на исхудавшем теле Беннетта. Он был высок, широкоплеч и выглядел так, будто не спал и не ел уже много месяцев. Тёмные космы явно нуждались в стрижке. Он смотрел диким, пугающим взглядом умалишённого. И всё же несмотря на это, было ясно, что когда-то он считался красавцем. Теперь же превратился в живую развалину. Молодой человек с лицом старика и безумными глазами.

— Я вернулся с того света, — хрипло проговорил Беннетт. — Ты думал, я не смогу, а?

— Беннетт... Марк... — Кристофер говорил, а Беатрис чувствовала, как его тело сотрясает мелкая, едва различимая дрожь. — Я не знал, что с тобой тогда стало.

— Конечно, нет, — револьвер дрожал в руке Беннетта. — Ты был слишком занят! Спасал Фенвика.

— Беннетт, опусти эту чёртову штуку. Я... тихо, Альберт... я до смерти не хотел оставлять тебя там.

— Но оставил. И с той минуты моя жизнь превратилась в ад. Я гнил и голодал, а ты стал великим героем Англии. Ты предатель! Сукин ты сын... — он направил пистолет в грудь Кристофера. Беатрис вскрикнула и прижалась к спине мужа.

— Я должен был сперва спасти Фенвика, — Кристофер говорил спокойно, хотя в висках у него стучало. — У меня не было выбора.

— Чёрта с два! Тебе просто захотелось славы, вот ты и спас старшего офицера.

— Я думал, что ты умираешь. А если бы схватили Фенвика, из него вытащили бы все наши секреты.

— Так надо было его пристрелить, а меня забрать с собой.

— Ты с ума сошёл! — рявкнул Кристофер. Возможно, не самое разумное, что можно сказать человеку в подобном состоянии, но Беатрис отлично понимала мужа. — Хладнокровно убить безоружного? Ни за что. Даже Фенвика. Если ты хочешь меня за это пристрелить, чёрт с тобой, валяй. Но попробуй только хоть пальцем тронуть мою жену, и ты отправишься в ад вместе со мной. И Альберта не смей трогать, его ранило, когда он тебя охранял.

— Там не было Альберта.

— Я оставил его с тобой. Когда же вернулся, он истекал кровью от штыковой раны, у него было почти срезано одно ухо. А ты исчез.

Беннетт моргнул и бросил на них неуверенный взгляд. Потом посмотрел на Альберта. И неожиданно для Беатрис сел на корточки и махнул собаке рукой:

— Иди сюда, парень.

Альберт  не двинулся с места.

— Он знает, что такое пистолет, — подсказал Кристофер. — Он подойдёт, только если ты отложишь оружие в сторону.

Беннетт заколебался. И медленно положил пистолет на землю.

— Ко мне, — позвал он снова. Пёс неуверенно заскулил.

— Иди, малыш, — тихо подбодрил Кристофер.

Альберт нерешительно приблизился к Беннетту, виляя хвостом. Беннетт почесал кудлатую голову, пощекотал шею. Альберт весело вывалил язык и лизнул его руку.

Беатрис прижималась к спине мужа и чувствовала, как напряжение потихоньку покидает его.

— Альберт действительно был там, — совсем другим голосом произнёс Беннетт. — Я помню, он лизал мне лицо.

— Неужели ты думаешь, я оставил бы его с тобой, если бы не собирался вернуться? — спросил Кристофер.

— Это неважно. Я на твоём месте застрелил бы Фенвика и спас тебя.

— Нет, ты бы этого не сделал.

— Обязательно сделал бы, — хоть и неуверенно, но продолжал упорствовать Беннетт. — Я не такой как ты, чёртов ты благородный сукин кот.  — Он уселся на землю и зарылся лицом Альберту в шерсть. Голос его звучал приглушённо. — Мог по крайней мере прикончить меня, чтобы я не попал в плен.

— Я не сделал этого. И ты выжил.

— Цена, знаешь ли, слишком высока. Ты не представляешь, через что я прошёл. Я, чёрт возьми, не могу с этим жить! — Беннет отпустил Альберта и устремил свой измученный взгляд на лежащий рядом револьвер.

Но до того как Беннетт успел до него дотянуться, Беатрис произнесла:

— Альберт, принеси!

Пёс тут же схватил револьвер и принёс ей.

— Хороший пёсик! — она аккуратно взяла оружие и потрепала Альберта по голове.

Беннет обнял колени руками и зарылся в них лицом — поза сломленного человека, так хорошо знакомая Беатрис. Он что-то пробормотал.

Кристофер подошёл к нему, присел на корточки и положил руку на спину Марка.

— Послушай меня. Ты не одинок. У тебя есть друзья. Чёрт возьми, Беннетт... пойдём с нами. Ты расскажешь мне, что тебе пришлось вынести. Я выслушаю. А потом мы как-нибудь придумаем, как тебе жить с этим дальше. Тогда я не смог тебе помочь. Так позволь мне сделать это сейчас.

Они привели Беннета в дом, и там он потерял сознание от усталости, голода и нервного истощения. Не успел Кристофер открыть рот, чтобы отдать необходимые распоряжения миссис Клокер, как она уже всё поняла и принялась раздавать указания слугам. В этом доме привыкли к болезням и увечьям. Слуги нагрели воды, приготовили комнату и целый поднос простой и питательной пищи. Когда Беннета вымыли и покормили, миссис Клокер дала ему принять укрепляющий напиток и лауданум.

Кристофер стоял у постели Беннета и вглядывался в практически неузнаваемые черты старого друга. Страдания изменили того и духовно, и физически. Но он оправится. Уж Кристофер-то об этом позаботится.

И тут Кристофер почувствовал, что вместе с надеждой и ощущением нужности к нему пришло новое, хрупкое чувство. Прощение. Беннет не умер. У него на совести множество грехов, но по крайней мере этот камень с души можно снять.

Беннетт вяло поднял на Кристофера взгляд прежде таких ярких и живых, а теперь смотревших тускло и бессмысленно, глаз.

— Ты останешься с нами, пока не поправишься, — сказал Кристофер. — Ты ведь не попытаешься сбежать, правда?

— Мне некуда идти, — пробормотал Беннет и провалился в сон.

Кристофер вышел из комнаты, аккуратно затворил дверь и медленно пошёл в другое крыло дома.

Ежиха Медуза не спеша брела вдоль коридора. Почувствовав приближение Кристофера, она остановилась. Он слабо улыбнулся. Наклонился и взял её так, как учила Беатрис, подведя ладонь под живот. Он поднял её к лицу и иголки ежихи опустились. Она разглядывала его со спокойным любопытством, улыбаясь своей неизменной ежиной улыбкой.

— Медуза, — тихо прошептал он, — Я бы не советовал тебе выбираться ночью из корзинки. Знаешь, что может случиться, если тебя найдёт горничная? Тебя вполне могут отправить на кухню драить котлы. 

Он отнёс Медузу в верхнюю гостиную и положил в корзинку.

Кристофер шёл в комнату Беатрис и думал, что она отнеслась к бедняге Беннетту, как к очередной раненой зверюшке. И ни минуты не сомневалась, стоит ли приглашать его в дом. От Беатрис ничего иного и ожидать не стоило.

Он тихо вошёл в комнату и увидел, что жена сидит за туалетным столиком и аккуратно подрезает коготки на оставшихся лапках Лаки. Кошка, скучая, смотрела на хозяйку и лениво подергивала хвостом.

— ...и держись подальше от диванных подушек, — приговаривала Беатрис, — а то миссис Клокер нам с тобой головы поотрывает.

Кристофер оглядел её изящную фигурку, ясно вырисовывающуюся в свете лампы под муслиновой сорочкой.

Почувствовав присутствие Кристофера, Беатрис встала и подошла к нему с естественной, неосознанной грацией.

— Голова болит? — озабоченно спросила она, поднимая руку и слегка касаясь его виска. Пока устраивали Беннета, в доме царила суета, и им так и не удалось поговорить с глазу на глаз.

Он наклонился и легко поцеловал её в губы.

— Нет. У меня такая крепкая голова, что пули просто отскакивают.

Она провела ладонью по его щеке:

— Что произошло, когда ты говорил с полковником Фенвиком? Он тоже пытался застрелить тебя?

Кристофер покачал головой:

— Нет, что ты. Это исключительно привилегия друзей.

Беатрис слабо улыбнулась, потом посерьёзнела:

— Знаешь, лейтенант Беннетт не сумасшедший. Он поправится, ему нужен только отдых. И время.

— Надеюсь.

Она пыталась поймать его взгляд.

— Ты винишь в этом себя, да?

Он кивнул.

— Я сделал лучшее, что мог в той ситуации. Но от этого знания мне ничуть не легче выносить последствия своих решений.

Беатрис на мгновение застыла, словно задумалась. Затем отвернулась и направилась к туалетному столику.

— У меня для тебя кое-что есть, — она озабоченно порылась в маленьком ящичке и вынула сложенный лист бумаги.

— Это письмо.

Он посмотрел на неё тепло и насмешливо:

— От тебя?

Беатрис покачала головой.

— От Джона, — она подала мужу листок. — Он написал его перед смертью. Одри не очень хотела отдавать его тебе, но думаю, тебе пора его прочесть.

Кристофер не стал брать письмо, только обнял жену и крепко прижал к себе. Потом взял в ладонь прядь её волос и нежно потёр их о щёку.

— Прочти мне его.

Они вместе подошли к постели и сели на матрац. Кристофер, не отрываясь, смотрел на профиль Беатрис, а она развернула письмо и начала читать.

26 июня 1857

Гайд Парк, Лондон

Элвин Брукс Вайт (elwyn brooks "e. b." white) (11 июля 1899 — 1 октября 1985) — американский писатель. Известен публикациями в "The New Yorker" и детскими книгами: «Stuart Little», «Charlotte's Web», «The Trumpet of the Swan».

Мыс Мапан — такого мыса не существует. В этом романе автор излишне вольно обращается с хронологией и реалиями Крымской войны.

Битва на реке Альма (20 сентября 1854), которая обычно считается первой битвы Крымской войны (1853-1856), прошла к югу от реки Альма в Крыму. Англо-французские силы под командованием генерала Санкт Арно и лорда Раглан победил русскую армия, возглавляемую Меньшиковым, которая потеряла около 6 000 солдат.

Харвест Мун — Полнолуние перед осенним равноденствием.

Обезьяна (monkey) — одно из значений в разговорном английском — 500 фунтов стерлингов.

Военный лагерь на Килен-балке — В английской исторической литературе в качестве месторасположения лагеря 2-ой дивизии (2nd Division) под командованием Лейси Эванса (de Lacy Evans) называется некая возвышенность Home Ridge, однако при переводе возникла сложность в поиске русского топонима. В русскоязычных интернет-источниках в качестве основного ориентира упоминается Килен-балка (Carenage Ravine).

Инкерман — город на юго-западе Крымского полуострова, где 5 ноября 1854, во времена Крымской войны произошло сражение, закончившееся поражением русских войск от объединенных сил англичан и французов.

Подковыкать — в оригинале «soleate» — искаженное от латинского «soleatus» — обутый в сандалии, то есть подкованный.

Арго — Корабль Арго (лат. Argo Navis) — большое историческое созвездие южного полушария, одно из 48 созвездий в атласе Птолемея. Названо в честь легендарного корабля аргонавтов. Ныне не существует (в настоящее время принято выделять следующие четыре созвездия: Компас, Паруса, Киль, Корма).

Орион (Ori, Orion) — экваториальное созвездие. Было включено в каталог звёздного неба Клавдия Птолемея «Альмагест». Созвездие легко разыскать по трём бело-голубым звёздам, изображающим пояс Ориона — Минтака (δ Ориона), что по-арабски значит «пояс», Альнилам (ε Ориона) — «жемчужный пояс» и Альнитак (ζ Ориона) — «кушак». Они отстоят друг от друга на одинаковом угловом расстоянии и расположены в линию, указывающую юго-восточным концом на голубой Сириус (в Большом Псе), а северо-западным концом — на красный Альдебаран (в Тельце). Наиболее яркие звёзды: Ригель, Бетельгейзе и Беллатрикс. В Орионе расположена видимая невооружённым глазом Большая туманность Ориона.

В греческой мифологии Орион был знаменитым охотником, сыном Посейдона и Эвриалы. Орион хвалился тем, что может победить любого животного на свете, за что Гера, жена Зевса, наслала на него гигантского Скорпиона. Орион очистил остров Хиос от диких зверей и потребовал у царя Энопиона выполнить обещание отдать свою дочь в жены тому, кто освободит остров от диких зверей. Но царь не сдержал свое слово, и раздосадованный Орион напился вина и ворвался в спальню Меропы, и силой заставил ее разделить с ним ложе. Разгневанный царь Энопион ослепил Ориона, но Гелиос возвратил ему зрение. В конце концов, гигантский скорпион поражает Ориона и тот от яда умирает. Зевс поместил Ориона на небе и его врага Скорпиона так, чтобы Орион мог всегда уйти от своего врага, и действительно, на небе созвездие Орион и Скорпион никогда не видны одновременно.

Эфир — одна из пяти субстанций в античной и средневековой философии, проникающая во все предметы мира.

Сливянка — сливовое бренди.

Бланманже — желе из сливок.

Скутари (Scutari), прежнее название Ускюдара, части Стамбула, расположенной на азиатском берегу Турции. Во время Крымской войны 1853–1856 гг. в Скутари находились госпитали. Судя по всему, именно этот город и имеется в виду, только он не в Крыму, а в Турции. Ещё один исторический и географический ляп Клейпас.

Редан (франц. redan — уступ), открытое полевое фортификационное сооружение из двух фасов под углом 60—120°, выступающим в сторону противника. Небольшие Р. с тупым углом называются флешами. В 18–19 вв. Р. возводились не только как отдельные укрепления, но и в виде непрерывных укреплений путём соединения ряда Р. между собой прямыми участками.

Орден Бани — один из высших орденов; имеет три степени, в каждой два класса — военный и гражданский. Учреждён королём Георгом I в 1725; кавалер этого ордена получает личное дворянское звание "рыцарь". В старину перед посвящением в рыцари будущий кавалер ордена совершал омовение.

Планка к военной награде, чтобы специально отметить, в связи с чем была дана награда.

Альма — река в Крыму, на которой 8 (20) сентября 1854 произошло сражение между русскими войсками и соединенными силами французов, англичан и турок во время Крымской войны.

Инкерман — город на юго-западе Крымского полуострова, где 5 ноября 1854 года произошло сражение между русскими войсками и войсками союзников.

Балаклавское сражение произошло 13 (25) октября 1854 и было одним из крупнейших сражений Крымской войны 1853–1856 годов между союзными силами Великобритании, Франции и Турции с одной стороны, и Россией — с другой.

Орден Меджидие (тур. Mecidiye Nişanı) — османский орден. Был учреждён в 1852 году султаном Абдул-Меджидом I и стал одной из наиболее характерных наград Османской империи. Орден имел пять степеней.

Пиррова победа (устойчивое сочетание) — сомнительная победа, не оправдывающая принесенных ради нее жертв. По имени эпирского царя Пирра, одержавшего над римлянами в 279 г. до н. э. победу, стоившую ему огромных потерь.

Лошадка на палочке

Бирюльки — игра с соломинками или тонкими палочками, состоящая в том, чтобы из большой кучки доставать крючком одну за другой соломинку (палочку), не шевельнув остальных.

Ярд — мера длины, равная 3 футам или 91,4 см

Арденнский лес — место действия комедии У.Шекспира "Как вам это понравится" (1599). Некоторые комментаторы отождествляют его с одноименным лесом в англ. Уорикшире, др. — с лесистой местностью во франц. Арденнах, третьи же утверждают, что эта местность не существует в природе и является целиком и полностью вымышленной.

Бристольское стекло — В Англии 18 века широко использовалось цветное стекло. Традиция приписывала Бристолю ярко-синие стекла, Лондону — изумрудно-зеленые, Стаффордширу — молочно-опаловые.

Multipaned windows — окна в английском стиле, английские окна — окна с многочастным переплётом (переплётом из некрупных квадратов).

Существуют окна, в принципе не имеющие петель. Открываются они поднятием рамы отвесно вверх и фиксированием её там. Такие окна свойственны для всех домов старой Англии — узкие, высокие, зачастую снабжённые многочастным переплётом, они и называются «английскими». Использование переплёта из мелких квадратов уходит корнями к тем временам, когда стекло производили в виде небольших пластин, которые затем обрезались и вставлялись в раму. Типично английские окна имеют одинарное остекление, два ряда рам устанавливают крайне редко. Плюсом подъёмных окон является то, что открытая рама не «вторгается» в пространство комнаты. Минусом — сам принцип работы такой конструкции, по сути являющийся принципом действия гильотины.

Сокол-чеглок

Трагическая история жизни французского философа Пьера Абеляра (1079–1142) стала документально известна, когда в 1616 г. в Париже были опубликованы его "История моих бедствий" и переписка с Элоизой, его возлюбленной и женой, с ним разлученной и постригшейся в монахини.

Колридж, Кольридж (Coleridge) Сэмюэл Тейлор (21.10.1772 — 25.7.1834), английский поэт, критик и философ. Сын бедного провинциального священника; некоторое время учился на богословском факультете Кембриджского университета. Раннее творчество отмечено интересом к социальным вопросам; в 1789 он пишет свободолюбивое стихотворение «Взятие Бастилии», однако уже в 1794 совместно с Р. Саути создаёт драму «Падение Робеспьера», осуждающую революционный террор. Отрицание насилия составляет также пафос трагедии «Осорио». В 1798 появились «Лирические баллады» Колриджа и У. Вордсворта — манифест английского романтизма. Его привлекли дух и формы народной баллады, которой он подражал, например, в «Поэме о старом моряке», опубликованном в «Лирических балладах». После поездки с Вордсвортом в Германию (1798—99) становится пропагандистом немецкой литературы и идеалистической философии в Англии, переводит «Валленштейна» Ф. Шиллера. Виднейший представитель «озёрной школы», Колридж был глубоким теоретиком английского романтизма, принципы которого изложил в «Литературной биографии» (1817). Публицистика Колриджа проникнута духом политического консерватизма.

Стихотворение "Труд без надежды", которое цитирует Амелия, звучит так:

Народная английская баллада, известная с начала XVIII в. Впервые опубликована в 1706 г., а в 1728 г. Джон Грей использовал ее в своей "Опере нищего" (Beggar's opera). Существует несколько вариантов баллады.

Котсволдс — исторические территории, расположенные на холмистой гряде в западной Англии и охватывающие несколько графств (в основном Глостершир и Оксфордшир). Холмистый ландшафт этой местности отражается в названии (wolds на староанглийском означает невысокие холмы). Котсволдс примечательны своей архитектурой, выполненной в едином стиле из известняка цвета меда, который добывается здесь же. Старея, этот камень приобретает сероватый оттенок.

Уютные маленькие города, пережившие пик своего развития в эпоху Возрождения, и типично английские "сонные" деревушки — визитная карточка Котсволдс в мире.

Своему бывшему расцвету Котсволдс обязаны местному виду овец, которые прославились по всей Европе обильной и качественной шерстью. Разбогатев на торговле шерстью, купцы строили элегантные дома и церкви, которые так и называли wool churches.

В Европе церковная десятина являла собой определённый и постоянный доход приходского священника. Другой его частью был бенефиций, т. е. земельный надел в пользовании клириков.

Опалесценция — оптическое свойство, наблюдаемое в некоторых драгоценных камнях, минерале (прежде всего в опале) как результат рассеивания света на кристаллической структуре минерала при прохождении через камень и отражении от него света, вызывая способность последовательно излучать различные яркие лучи под действием солнечного света.

Опалесценция вызывает разнообразную и неповторимую игру цвета:

«Волшебная текучесть, игра света и тени, мерцание блеска и матовости, мгновенная переливчатость из солнечной в лунную — вот что такое опалесценция!» (В.В. Михальский, писатель)

Плиний Старший писал о явлении опалесценции: «В этих камнях более мягкое сверканье, чем в карбункуле. В них есть сверкающий пурпур аметиста и морская зелень изумруда. Всё это сияет одновременно в невероятном сочетании».

Крест королевы Виктории — высшая военная награда Великобритании, вручается за героизм, проявленный в боевой обстановке. Крестом Виктории могут быть награждены военнослужащие всех званий и родов войск, а также гражданские лица, подчиняющиеся военному командованию. Учреждена 29 января 1856 г., указ позволял ретроактивные награждения за события вплоть до 1854 года, это было сделано для того, чтобы наградить отличившихся во время Крымской Войны.

Обида Фенвика понятна, поскольку было произведено всего 1 356 награждений.

Чистокровная верховая (Thoroughbred) — одна из самых резвых пород верховых лошадей; масть гнедая или рыжая. Выведена в Англии в 18 веке. Порода ведет свою родословную от английских кобыл и жеребцов восточных пород. Чаще всего используется как спортивная (беговая или скаковая) лошадь.

Принято считать, что все кресты Виктории изготовлены из бронзы российских орудий, захваченных после взятия Севастополя.

В середине 19 века понятия «принят на вооружение» в отношении личного оружия не существовало. Военное министерство могло только лишь рекомендовать, поскольку офицеры приобретали всю свою амуницию сами, полагаясь на свое мнение и возможности. Поэтому спектр используемого личного оружия был весьма широк: английские, австрийские, американские модели и т. д.

Принимая во внимание время и описанные технические характеристики, можно предположить, что это револьвер Deane & Adams Revolver Pistol, модель «Improved Frame», принятая на вооружение в 1855 году. Ударно-спусковой механизм был двойного действия — при нажиме на спуск взводился курок и проворачивался барабан, что повышало скорострельность, рамка была цельной, а не сборной, как у “кольта”, барабан съемным.