Известная английская писательница и поэтесса Эдит Несбит (1858-1924) родилась в семье сельскохозяйственного химика Джона Коллиза Несбита. Семья постоянно переезжала на протяжении нескольких лет - Несбиты жили не только в Англии, но и во Франции, Испании и Германии.

Затем три года семья провела на родине, в Англии - на северо-западе графства Кент, в городке под названием Халстед. Это место позже описывалось в романе «Дети железной дороги». В 1875 году Несбиты снова переехали, на этот раз в Лондон.

В 1880 году Эдит вышла замуж за банковского клерка Хьюберта Бланда. Этот брак подарил писательнице троих детей, которым были посвящены наиболее известные произведения - «Дети железной дороги», «Пятеро детей и чудище», «Искатели сокровищ».

Литературная слава пришла к Эдит не сразу, но со временем ее книги приобрели широкую известность. Писательница оставила своим читателям более 60 произведений художественной литературы для детей, некоторые из которых были адаптированы для кино и телевидения.

Роман Несбит «Дети железной дороги» наиболее известен, благодаря неоднократным экранизациям (один из последних фильмов по роману был снят в Великобритании в 2000 году).

Роберта, Питер и Филлис были вполне счастливыми детьми. Они жили с родителями и няней в Лондоне, не испытывая ни в чем нужды. В одночасье жизнь детей изменилась - отец неожиданно исчез, а им с мамой пришлось переехать в крохотный домик в деревне и научиться жить на те небольшие деньги, что ей удавалось заработать написанием рассказов.

Теперь все свободное время ребята проводят около железной дороги. Тут они успевают подружиться и с пассажиром экспресса, и с начальником станции. Брат и сестры предотвращают крушение поезда и охотно помогают многим людям. Неудивительно, что и окружающие стремятся помочь детям, в том числе и в поисках отца.

Сначала они вовсе не были детьми железной дороги. Они и не думали о поездах и рельсах, а если думали, то не иначе как о средстве попасть в контору Кука, на пантомиму, в зоосад или к мадам Тюссо*[1]. Они были просто дети из пригорода. Они жили с папой и мамой на вилле: краснокирпичный фасад, цветные стекла на входной двери, коридор, который назывался у них холлом, ванная комната с горячей и холодной водой, электрические звонки, створчатые окна, обилие белого цвета и все то, что на языке чиновников, ведающих жилищными делами, зовется современными удобствами.

Их было трое. Старшая - Роберта. Разумеется, у мам не бывает в отношении детей явных предпочтений, но если бы таковые были, то самой-самой была бы Роберта. Следующим по старшинству шел Питер, страстно желавший стать инженером, когда вырастет. А самой младшей и самой послушной была Филлис.

Их мама не тратила времени впустую, не делала бестолковых визитов разным скучным дамам и не сидела в праздности, ожидая, когда эти дамы нанесут ответный визит. Почти всегда она была дома, готовая и поиграть с детьми, и почитать им книгу, и помочь в приготовлении уроков. А кроме того, она, пока дети учились в школе, писала рассказы, которые после чая прочитывались вслух. Еще она сочиняла забавные стишки к дням рождения и по другим значительным поводам, например, когда брали котенка и давали ему имя, или когда делали перестановку в кукольном доме, или когда дети выздоравливали после кори или свинки.

У этих троих было все, чего только можно пожелать: красивая одежда, всякие добротные вещи, очаровательная детская, заваленная игрушками и оклеенная обоями со сценками из жизни Матушки Гусыни*[2]. Была у них и няня, веселая, добрая женщина, и преданный им всем в равной мере пес по кличке Джеймс. И папа у них был само совершенство - никогда не сердился, все решал по справедливости и всегда готов был с ними поиграть, а уж если не мог, то для этого была весомая причина, суть которой он излагал так интересно и забавно, что это само по себе было как игра.

Вы подумаете теперь, что, наверное, они были счастливы. Да, они, конечно, были счастливы, но только они не могли этого осознать до тех пор, пока не кончилась их уютная жизнь на красной вилле и пока не пришлось им всем начать вести совсем иную жизнь.

Ужасная перемена произошла совершенно неожиданно.

У Питера был день рождения - ему исполнилось десять лет. Среди прочих подарков была модель локомотива, самая совершенная из всех, какие можно было раздобыть в ту пору. Многие полученные им подарки были восхитительны, но все же ни один не мог сравниться с локомотивом.

Три дня брат и сестры наслаждались подарком. Но потом, из-за неопытности ли Питера, или потому что Филлис нажала где-то не там, локомотив неожиданно взорвался. Джеймс так перепугался, что убежал из дому и не возвращался до ночи. Разноцветные человечки в тендере*[3] все разлетелись по углам, но в доме ничто не пострадало, кроме локомотива и чувств бедного подростка. Говорили, что он плакал над локомотивом, но, разумеется, десятилетние мальчики не плачут, какие бы ужасные трагедии не выпадали на их долю. А то, что у него были красные глаза, он объяснял тем, что поймал простуду. Это, к вящему удивлению самого Питера, оказалось правдой, и весь следующий день ему пришлось провести в постели. Мама с ужасом подумала, что, должно быть, он заболел корью, как вдруг мальчик сел в кровати и объявил:

- Терпеть не могу кашу! Ненавижу перловую жижу! Унесите хлеб с молоком! Я хочу встать и по-настоящему пообедать!

- Это как же, по-настоящему? - спросила мама.

- Хочу большой, жирный пирог! - нетерпеливо потребовал Питер.

Мама тут же наказала кухарке испечь большой, жирный пирог. Та замесила тесто, раскатала, сделала пирог и посадила его в печь. Когда пирог был готов, Питер его отведал. И после этого он быстро стал поправляться от своей простуды. А пока пирог пекся, мама, чтобы успокоить и развлечь Питера, написала несколько четверостиший. В начале рассказывалось о том, что Питер хороший мальчик, но ему частенько не везет, а дальше мама поведала печальную историю:

Погиб товарищ добрый мой, Большой локомотив! Ах, Питер все отдать готов, Чтоб снова был он жив. Вот, слушайте, мои друзья! Случилось зло из зол. «Спасите!» - крикнул машинист, И взорвался котел. Бедняжка Питер побледнел И устремился к маме - Не сталкивался прежде он С подобными вещами. Оставил машиниста он И гибнущих людей, Поскольку дорожил одной Игрушкою своей. А после Питер заболел И очень грустный был, И тщился пирогом заесть Раскаяния пыл. Закутавшись в пять одеял, Он спит без задних ног, То на один, то на другой Заваливаясь бок. Глаза его красным-красны, И грипп повинен в том, Но скоро вылечится он Горячим пирогом!

Папа во время несчастного случая был в деревне, и ожидалось, что вернется он только через три или четыре дня. Все надежды на восстановление локомотива Питер возлагал исключительно на папу, у которого были изобретательный ум и ловкие руки. Не было такой поломки, которую тот не умел бы устранить. Для деревянной лошадки Питера он был настоящим ветеринаром. Когда эту лошадку приготовили уже на выброс за негодностью, папа ее подобрал и починил, хотя даже плотник говорил, что ничем не поможет бедняжке. И кукольную колыбель, которую никто не мог исправить, папа сумел привести в порядок. И когда поломался Ноев ковчег, он с помощью маленького пузырька с клеем, нескольких деревяшек и перочинного ножика так здорово закрепил на булавках всех зверей, что прочнее уже некуда.

В день, когда папа вернулся домой, Питер с героической самоотверженностью молчал о локомотиве до тех пор, пока папа не пообедал и не выкурил свою послеобеденную сигару. Правда, это мама посоветовала Питеру проявить самоотверженность, но ведь он сумел ее проявить. И это потребовало изрядной доли терпения.

И вот, наконец, мама обратилась к папе с такими словами:

- Теперь ты, я вижу, отдохнул и успокоился, и мы должны тебе сообщить о большой железнодорожной катастрофе. Очень нужен твой совет.

- Да, говори.

И тогда Питер вынес сломанный локомотив.

- Однако, - вздохнул папа, тщательно осмотрев то, что осталось от игрушки.

- Что? Никакой надежды? - тихо, срывающимся голосом пробормотал Питер.

- Нет, почему же. Мне нужны будут инструменты, кусок меди, паяльник... Впрочем, лучше это отложить на какой-нибудь очень дождливый день. Кажется, в субботу обещают непогоду. Мне придется провозиться все утро, и вы будете мне помогать.

- Разве могут девочки чинить локомотив? - недоверчиво произнес Питер.

- А почему же нет? Думаешь, девочки глупее нас? Вовсе нет. Филлис, ты хочешь быть машинистом поезда?

- У меня же все лицо будет грязное, - вяло пробормотала Филлис, - и я обязательно что-нибудь поломаю.

- А я, пожалуй, хотела бы! Как думаешь, папа, у меня получится? Или даже истопницей? - с энтузиазмом отозвалась Роберта.

- Ты хотела сказать «кочегаршей»? - спросил папа, продолжая толкать и трясти машину. - Ну, что ж, мы тебя обучим, и ты будешь первой в мире женщиной-кочегаром. Помню, когда я был мальчишкой...

В это время раздался стук в дверь.

- Ну, кто там еще? Если это закон, что для англичанина его дом - его крепость, то уж и строили бы крепости за семью запорами и с подвесным мостом.

Между тем в комнату вбежала Руфь, рыжеволосая служанка, и сообщила, что какие-то два джентльмена требуют хозяина.

- Я проводила их в библиотеку, - добавила девушка.

- Это, наверное, подписка о назначении викария, или собирают деньги на церковный хор, - сказала мама. - Как-нибудь отделайся от них поскорее, иначе вечер будет испорчен, да и детям уже скоро пора спать.

Но у папы никогда не получалось быстро отделываться от посетителей.

- Как бы хотелось, чтобы у нас были рвы и мосты, - вздохнула Роберта. - Появился какой-то нежелательный гость - и сразу же мы поднимаем мосты. Боюсь, они так заморочат папе голову, что он забудет, кем он хотел стать, когда был мальчиком.

Мама пыталась развлечь детей волшебной сказкой о принцессе с зелеными глазами, но это плохо удавалось, потому что из библиотеки доносились реплики папы и двух пришедших господ. Папин голос звучал громче и совсем по-другому, чем когда он говорил с людьми, пришедшими собирать подписи или деньги на церковные праздники.

Потом в библиотеке зазвонил колокольчик, и все облегченно вздохнули.

- Это он позвонил, чтобы служанка их проводила, - сказала Филлис.

Но Руфь вместо того, чтобы провожать посетителей, вбежала в детскую, и вид ее показался всем очень странным.

- Мэм, простите меня, пожалуйста... - бормотала она, - хозяин вас просит зайти в кабинет. У него такой ужасный вид, он как мертвый... Приготовьтесь к самому плохому: или кто-то умер из ваших близких, или банк лопнул, или...

- Не волнуйтесь так, Руфь, - ласково проговорила мама, - ступайте к себе.

Потом мама вошла в библиотеку. Были слышны еще разговоры. Руфь пошла вызывать кэб*[4]. Дети слышали стук ботинок по коридорам и ступенькам. Кэб уехал, и кто-то с силой хлопнул дверью. Потом пришла мама. Лицо у нее было такое же белое, как ее кружевной воротничок. Глаза казались огромными и сверкающими. Губы были как одна тонкая красная полоска. Они потеряли всякую форму.

- Уже время спать, - проговорила она, - Руфь вас уложит.

- Мама, но ты ведь обещала, что по случаю папиного приезда мы посидим подольше, - напомнила Филлис.

- Папа... Его вызвали по делу. Нам всем пора спать, мои милые.

Питер и Филлис поцеловали ее и пошли каждый в свою спальню. Роберта задержалась, она крепко обняла маму и прошептала:

- Ведь ничего не случилось плохого? Никто не умер?

- Нет, никто не умер, - мама, казалось, отталкивала от себя девочку, - я пока ничего не могу тебе сказать. Ступай, моя девочка. Прошу тебя...

Роберта повиновалась.

Руфь расчесала им с Филлис волосы и помогла переодеться (обычно это делала мама). Когда служанка вышла на лестницу, чтобы пойти в спальню к Питеру, она увидела, что мальчик сидит в ожидании на ступеньках.

- Руфь, что там делается, наверху?

- Не задавай мне вопросов... Я не хочу тебя обманывать... Ты скоро сам узнаешь всю правду.

Поздно ночью мама приходила поцеловать ребят. Из всех детей одна Роберта проснулась от ее прикосновения. Но она затаила дыхание и притворилась спящей. «Что ж, - думала девочка, прислушиваясь в темноте к материнскому дыханию, - если мама не хочет, чтобы мы знали, почему она плачет, значит, нам не надо допытываться».

Когда сестры и брат утром спустились к завтраку, мамы уже не было дома.

- Она уехала в Лондон, - пояснила Руфь и оставила детей одних в столовой.

- Случилось что-то ужасное, - проговорил Питер, разбивая яйцо. - Руфь сказала вечером, что мы скоро все узнаем.

- А ты, наверное, мучил ее вопросами, - укоризненно заметила Роберта.

- Да, представь себе! - сердито ответил Питер. - Если вы можете идти спать, когда мама в тревоге, то я не могу так.

- Не следует спрашивать прислугу про то, о чем мама не хочет, чтобы мы знали.

- Пай-девочка, как обычно, права. Проповедница... - проворчал Питер.

- Я вот не пай-девочка, но Бобби теперь права, - вступилась Филлис.

- Главное, что она себя всегда считает правой!

- Замолчи! - крикнула Роберта, бросая на стол чайную ложку, которой ела яйцо. - Неужели сейчас время срывать зло друг на друге? Случилось какое-то страшное бедствие. Не накликать бы нам еще худшей беды!

- Интересно, а кто начал первый?

Роберта готова была взорваться, но опомнилась и проговорила кротко:

- Я первая начала, я. Прости.

- Ну ладно, мир! - торжественно заключил Питер, но, перед тем как уйти в школу, он небольно стукнул старшую сестру по спине - это был знак ободрения.

Дети вернулись домой в час дня и сели обедать, но мама не приехала. Не появилась она и к вечернему чаю.

Она приехала только в семь часов, и вид у нее был такой болезненный и усталый, что дети почувствовали: теперь не надо ни о чем ее расспрашивать. Она бросилась в кресло, и пока Филлис вынимала из ее прически длинные шпильки, а Роберта стягивала с нее перчатки, Питер расстегнул пряжки ее туфель и сбегал за домашними туфлями.

Потом ей подали чай, и Роберта потерла ей виски одеколоном, чтобы унять головную боль. Только после этого мама начала говорить.

- Вот, теперь я хочу вам что-то сказать. Те люди, что приходили вчера, принесли очень плохие вести. Папа должен отлучиться на некоторое время. Я прошу вас помочь мне и не делать ничего такого, отчего мне стало бы еще тяжелее.

- Если бы мы только могли! - воскликнула Роберта, прижимая мамину руку к своей щеке.

- Вы мне очень поможете, если будете без меня жить хорошо и мирно. - (При этих ее словах Роберта и Питер виновато переглянулись). - Потому что я могу отлучиться на очень большой срок.

- Мы не будем ссориться. Честное слово! - ответили все трое в один голос.

- И еще, - продолжила мама. - Прошу вас не задавать мне никаких вопросов по поводу того, что произошло. И никому другому не задавать этих вопросов.

Питер сразу съежился и принялся переставлять на половике свои башмаки.

- Вы мне обещаете ни о чем не спрашивать? - настаивала мама.

- Я спрашивал у Руфи, - не выдержал тогда Питер. - Прости меня, но я спросил.

- И что она тебе ответила?

- Что уже довольно скоро я про все узнаю.

- Тебе совсем не обязательно все узнавать, - сказала мама. - Это относится к папиным делам, а что ты в них понимаешь?

- Так это касается правительства? - вмешалась Роберта. - Ведь папа же работает в правительственном учреждении.

- Да, - ответила мама. - А теперь, милые, пора спать. Не переживайте. Рано или поздно все образуется.

Мама вздохнула и расцеловала детей.

- Завтра утром, как только проснемся, сразу начинаем быть хорошими, - объявил Питер на лестнице.

- Почему не сегодня? - спросила Роберта.

- Что же можно сегодня успеть, глупая?

- По крайней мере, надо уже сейчас почувствовать себя хорошими. И не обзываться.

- Обзываться - это значить давать прозвища. А я же не сказал «Бобби», я сказал «глупая».

- Ну тебя, честное слово.

- Ты не обижайся. Это я, как папа говорит, любя. Спокойной ночи.

Девочки сложили свои платья с необыкновенной аккуратностью. Пожалуй, это было единственное хорошее дело, которое они успевали сделать сегодня.

- Вы так себя ведете, как будто ничего не случилось. Вы думаете, это только в книгах что-то случается. А мне вот кажется, что у нас теперь СЛУЧИЛОСЬ! - говорила Филлис, разглаживая свой передник.

- Я больше всего боюсь, когда случается то, от чего маме плохо, - поддержала сестру Роберта. - Все просто ужасно.

Несколько недель дела в доме шли из рук вон плохо.

Мама заглядывала на короткое время и опять уезжала. Сначала рассчитали горничную. Потом приехала погостить тетя Эмма. Тетя была гораздо старше мамы. Она отбывала за границу работать гувернанткой. Тетя Эмма всецело была занята подготовкой своего гардероба. Все ее платья были неприглядные, мрачные. И они были раскиданы по всему дому. И казалось, что швейная машина стрекочет целый день и даже по ночам. Тетя Эмма свято верила в то, что дети должны знать свое место. Они же в свою очередь полагали, что помнить свое место не мешало бы и тете. Общались они мало. С прислугой было гораздо, гораздо интереснее. Повар, когда бывал в хорошем настроении, пел им шутливые песенки, а горничная, когда не была сердита на детей, отлично изображала кудахтанье наседки, звук открываемой бутылки шампанского и мяуканье двух подравшихся котят. Слуги таили от детей плохие новости, которые доставили папе два джентльмена. Но по намекам чувствовалось, что если дети попросят, то они могут что-то рассказать. И от этого детям было очень неловко.

Однажды, когда Питер устроил за дверью ванной комнаты ловушку и проходившая мимо Руфь угодила в нее, за этим последовала расправа - рыжая служанка надрала ему уши.

- Ты гадкий мальчишка! - кричала она. - Если ты не исправишься, быть тебе там же, где твой драгоценный папочка, вот что я тебе скажу!

Роберта слышала это и передала маме. Девушку на следующий день рассчитали.

Однажды мама, возвратившись домой, сразу легла в постель и не вставала два дня. К ней приходил доктор, а дети бродили по дому несчастные, и им казалось, что близится уже конец света.

Потом, наконец, мама сошла в гостиную. Она была еще бледная, но мешки под глазами исчезли, и вообще выглядела она неплохо.

- Ну вот, мои милые, все теперь утряслось. Мы больше не будем жить в этом доме. Мы скоро уедем в деревню. Там у нас будет маленький домик. Уютный, беленький, похожий на голубятню. Увидите, он вам понравится.

И целую неделю они паковали вещи - не одежду, как при поездках к морю, а стулья и столы: сиденья и спинки увязывали мешковиной, а ножки обкладывали соломой.

Паковали много такого, чего никогда прежде не приходилось паковать: посуду, одеяла, светильники, ковры, железные кровати, кастрюли, даже ящики с инструментами и чугунные утюги.

Дом сделался похож на мебельный магазин. Детям все это доставляло удовольствие. И мама, хотя была очень занята, но все же не настолько, чтобы не поговорить с ними, не почитать, не написать стишок в утешение Филлис, когда она упала с отверткой и та вонзилась ей в ладонь.

- А это мы не будем паковать, мама? - спрашивала Роберта, показывая на красивый комод, отделанный красными ракушками и медью.

- Мы не можем все взять, - ответила мама.

- Получается, что мы берем худшее, а лучшее остается.

- Понимаешь, мы берем только необходимое, - пояснила мама. - У нас будет такая игра - как будто мы бедняки.

Когда неприглядные и полезные вещи были, наконец, упакованы и люди в суконных передниках погрузили их в фургон, девочки, мама и тетя Эмма уснули в двух полупустых комнатах, где остались только красивые вещи. Спать им пришлось на полу, так как их кровати увезли. Только Питеру постелили на диване в гостиной.

- А весело так жить! - говорил он, ворочаясь на жестком диване. - Мне нравится переезжать. Вот если бы мы каждый месяц переезжали!

Мама рассмеялась в ответ.

- Типун тебе на язык! Прости меня, но лучше все-таки переезжать пореже.

Когда мама повернулась, Роберта увидела ее лицо. Этот образ потом всю жизнь преследовал ее неотступно.

- Мама! - шептала она про себя, засыпая. - Какая ты отважная! Как я тебя люблю! Быть такой храброй, когда тебе так больно...

На другой день загружали ящики. Множество ящиков, бесконечные ящики! А потом, поздно вечером, прикатил фургон и отвез их на станцию.

Тетя Эмма проводила их и осталась одна в доме. Но детям казалось, что это они проводили тетю Эмму.

- Мне жалко этих иностранных детей, у которых она будет гувернанткой. Не хотела бы я быть на их месте, - говорила потом Филлис.

Сперва им доставляло удовольствие смотреть в окно, но постепенно глаза у них слипались. Никто из них не знал, сколько времени поезд был в пути. А рано утром они проснулись оттого, что мама осторожно их тормошила.

- Вставайте. Мы приехали.

Они проснулись, замерзшие и в плохом настроении. Пришлось выйти на мокрую платформу и долго стоять на ветру, пока из вагона выносили багаж. Потом локомотив запыхтел и загудел, и поезд умчало вдаль. Дети следили, как исчезают во тьме огни хвостового вагона.

В первый раз поезд и железная дорога стали для них такими близкими и важными. Они еще не подозревали, как они будут любить железную дорогу. Скоро ей предстояло стать главным в их жизни. Какие перемены, какие чудеса будут связаны с ней! А пока они дрожали и чихали, прося Всевышнего, чтобы дорога была не слишком долгой. У Питера начался страшнейший насморк. У Роберты шляпка съехала на затылок, и резинка сильнее обычного врезалась в кожу. У Филлис развязались на башмаках шнурки.

- Идемте, - говорила мама. - Придется пешком, ничего не сделаешь. Кэбов в этих местах не бывает.

Они шлепали в потемках по грязи. Долго шагали по ухабистой дороге, у Филлис закружилась голова, и она свалилась в лужу. Мама и брат подхватили ее под руки, промокшую и несчастную. Газовых фонарей на обочинах не было, а дорога все время поднималась в гору. Они почти нагнали повозку и шли, вслушиваясь в скрип колес. Когда глаза стали привыкать к темноте, они стали различать перед собой гору покачивающихся коробок и ящиков.

Повозка въехала в широкие ворота, и теперь дорога шла через поля и все время под гору. Наконец по правую сторону они заметили что-то большое, темное, не имевшее определенной формы.

- Вот и дом, - сказала мама. - Я только не понимаю, почему она закрыла ставни.

- Кто - она? - спросила Роберта.

- Одна женщина... Я попросила ее убраться, расставить мебель и приготовить ужин.

Дом был огорожен низкой стеной, вокруг росли деревья.

- Это сад, - сказала мама.

- Мне это напоминает кастрюлю, в которой плавает черная капуста, - пробормотал Питер.

Повозка объехала стену и оказалась позади дома. Затем она въехала с грохотом в вымощенный булыжником двор и остановилась перед черной дверью.

Ни в одном из окон не горел свет.

Все по очереди стучали в дверь, но никто не вышел.

Возница сказал, что скорее всего миссис Вайни ушла домой.

- Все дело в том, что поезд сильно опоздал, - прибавил он.

- Но ключ-то у нее! - воскликнула мама. - Как же нам быть?

- Она его обычно оставляет под лестницей, - он пошарил в повозке и нашел фонарь.

- Вот он, здесь, все в порядке.

Он отпер дверь, вошел внутрь и поставил фонарь на стол.

- У вас найдется свеча? - спросил он.

- Я не помню уже, где у меня что, - ответила мама, и в голосе ее больше не было прежней бодрости.

Возница чиркнул спичкой. На столе нашлась свечка, и он ее зажег.

В слабом свете дети разглядели большую кухню с каменным полом. Не было ни занавесок, ни коврика перед очагом. Посередине комнаты стоял кухонный столик. Стулья были составлены в дальний угол, а горшки, кастрюли, веники и посуда валялись в другом углу.

Когда возница занес последний ящик и собрался уходить, раздался странный звук, как будто бы кто-то стремительно пробежал внутри стенки.

- Что это? - воскликнули в один голос девочки.

- Крысы, всего-навсего, - объяснил возница.

Уходя он хлопнул дверью, и ворвавшийся снаружи ветер погасил свечку.

- Лучше бы мы сюда не приезжали! - сказала Филлис, спотыкаясь о стул.

- Крысы, всего-навсего! - повторил с горечью Питер.

И они отправились на станцию, а выходя, обнаружили сад: он находился за хозяйственными строениями и был окружен высокой стеной.

- Не будем отвлекаться, - объявил Питер. - Мне мама уже объяснила утром, где этот сад. Но мы пойдем туда завтра, а теперь - на железную дорогу.

Путь к железной дороге пролегал по покатому заболоченному участку, который весь был буквально утыкан кустами и желто-серыми скалами, напоминавшими свечи на именинном торте.

Под конец дети сбежали по круче к деревянному забору: за ним открывался вид на железную дорогу с ее сверкающими рельсами, телеграфными проводами, постами и семафорами.

Они влезли на забор, и тут раздался зловещий звук, заставивший их повернуть головы вправо. Там из массивной скалы смотрело на них черное жерло туннеля. В следующую секунду из туннеля с воплем и фырчанием вырвался поезд. Он на огромной скорости промчался мимо детей. Их словно обдало ветром, и галька запрыгала на насыпи.

- Ух! - выдохнула Роберта. - Это как будто был дракон. Он чуть не поймал нас и не унес на своих горячих крыльях!

- Да, и я представляла себе логовище дракона как раз таким, как этот туннель, - прибавила Филлис.

- Я не думал, - сказал Питер, - что мы окажемся так близко от поезда. Мне даже было страшно.

- Это тебе не игрушечный локомотив! - уязвила его Роберта.

(Между прочим, мне наскучило уже называть ее полным именем - Роберта. Брат и сестра называли ее Бобби, так почему бы и мне не последовать их примеру?)

- Это другое... Это не игрушка, а настоящий поезд. Какой же он длинный!

- Тот поезд, на котором мы сюда ехали, был в два раза короче, - заметила Филлис.

- И те поезда, что мы видели, были разрезаны пополам платформой, - добавила Бобби.

- А вдруг этот поезд едет в Лондон? - сказала Бобби. - Там папа...

- Давайте спустимся на станцию и там все разузнаем, - предложил Питер.

И они пошли.

Идти надо было все время вдоль линии, и они слышали над головой гудение проводов. Когда сидишь в вагоне, то кажется, что расстояние между столбами совсем небольшое. Но когда идешь своим ходом, то столбов как будто бы немного, а пространство от одного столба до другого совсем немалое.

Но вот, наконец, они пришли на станцию.

Прежде дети приходили на станцию, лишь когда надо было куда-то ехать поездом или кого-то встречать, и при этом они всегда отправлялись туда в сопровождении взрослых, которым вовсе не интересно было задерживаться на станциях и хотелось поскорее уйти.

Никогда раньше они не подходили к путям так близко, чтобы видеть провода, никогда не вслушивались, как загадочному «пинь... пинь...», доносящемуся с высоты, отвечает твердое и громкое постукивание машины.

Правда, дети обращали внимание на шпалы, подложенные под рельсы. Шпалы лежали на достаточном расстоянии друг от друга и походили в их представлении на камни в пенящемся потоке из игры, которую любил устраивать дома Питер.

И вот они впервые попали на станцию не через билетные кассы, а идя по покатой насыпи вдоль полотна. Разве уже одно это не радость?

Радостью было также попасть в служебную комнату, где висело на стене расписание поездов, горели лампы и носильщик клевал носом над газетами.

К станции сходились многочисленные колеи. Некоторые из них сразу убегали в депо, словно они очень устали и желали передохнуть. Тут стояли на рельсах платформы, и по одну сторону высилась угольная гора - не россыпь угля, как дома на чердаке, а как будто угольный дом, выстроенный из больших черных камней или кирпичей, - это напомнило им города в долине с картинок, помещенных в книге «Библейские рассказы для детей». Там, по верху этой махины, тянулось что-то напоминающее побеленную стену.

Когда носильщик вышел на двукратный удар гонга за дверью, Питер как ни в чем не бывало с ним поздоровался и тут же спросил, что обозначает эта белая метка на угольной куче.

- Она показывает, сколько должно быть угля, - ответил носильщик. - Чтобы никто ничего не стащил. Так что ничего не прячьте у себя в карманах, молодой человек!

Питеру подумалось, что носильщик шутит, стремясь выказать свою к нему симпатию. Но потом оказалось, что не все здесь было шуткой...

Случалось ли вам когда-нибудь оказаться в кухне у фермерши, когда опара в большой глиняной бадье стоит возле огня и поднимается на глазах? Если случалось и если вы были тогда так молоды, что все увиденное вызывало в вас интерес, то вы вспомните, как не смогли побороть искушения и проткнули пальцем эту округлую массу, похожую на гигантский гриб. И - помните - в тесте поначалу образовалась вмятина, а потом - не сразу, но постепенно - все стало опять как было. Правда, если у вас тогда были грязные руки, то на тесте должен был остаться темный след.

Что-то похожее происходило с чувствами детей. Папин отъезд и связанные с этим мучения мамы произвели на них глубокое впечатление, но нельзя сказать, что это оставило в полном смысле слова неизгладимый след у них в душах.

Они вскоре привыкли обходиться без папы, хоть и не забывали его ни на минуту. Точно также они привыкли к тому, что перестали ходить в школу, и очень мало стали общаться с мамой, которая почти на весь день запиралась у себя наверху и писала, писала, писала...

Лишь к вечеру мама обычно спускалась вниз и читала вслух написанные ею рассказы. Прелестные, удивительные рассказы!

А между тем скалы и холмы, долины и перелески, канал и железная дорога над ним - все это было так ново и доставляло такую бездну удовольствия, что начинало казаться: прежняя жизнь приснилась им во сне.

Мама то и дело повторяла, что они стали теперь бедными, как церковные мыши, но они воспринимали это как нечто сказанное к слову, оборот речи. Потому что еды у них всегда было достаточно, и одевались они так же красиво, как там, на вилле.

Но однажды в июне погода испортилась на целых три дня. Дождь полил как из ведра, и сделалось не по-летнему холодно. Никто не выходил наружу, но холод проник и в дом. Дети сидели по углам, и у них зуб на зуб не попадал. Наконец они поднялись наверх и постучались в дверь маминой комнаты.

- Да... Что? - спросил мамин голос.

- Мама, разреши мне затопить печь. Я знаю, как! - попросила Бобби.

Но мама сказала в ответ:

- Нет, доченька. Мы не должны топить в июне, потому что уголь стоит очень дорого. Если вы мерзнете, пойдите поиграйте, побегайте на мансарде - сразу согреетесь.

- Мама, но разве нужно много угля, чтобы протопить дом?

- Нет, не много, но мы и этого не можем себе позволить. Ну, бегите. Я сегодня безумно занята.

- Мама все время теперь занята, - шепнула Филлис на ухо Питеру. Питер ничего не ответил. Он пожал плечами и задумался. Ему приходили в голову разные мысли.

Мысли мыслями, но чердак зажил жизнью разбойничьего логова. Главарем разбойников был, конечно, Питер. Бобби исполняла роль его помощника, и в то же время она олицетворяла всю шайку головорезов. И еще, кроме всего этого, она была матерью и отцом Филлис, похищенной и взятой в плен, так что за нее надо было немедленно заплатить большой выкуп - целый табун лошадей.

К чаю они сбежали вниз такие растрепанные и разгоряченные, словно и впрямь были разбойниками из горного ущелья.

Филлис намазала хлеб толстым слоем масла и хотела еще поверх масла положить варенье, но мама ее остановила:

- Варенье и масло - это слишком. Выбирай: или масло, или варенье, одно из двух.

Филлис оставила на тарелке бутерброд с маслом и взяла хлеб, намазанный джемом. Питер задумчиво тянул из стакана пустой чай.

После чая они вернулись в мансарду. Питер вдруг объявил сестрам, что у него появилась хорошая идея. Но когда те попытались выспросить, ответил неожиданно резко:

- Я пока ничего вам не скажу!

- Нет - значит, нет, - кротко согласилась Бобби.

- Мы потерпим, подождем, - поддержала ее Филлис.

- Это вы на словах терпеливы, а на самом деле, что касается девчонок... - проворчал Питер.

- А что касается мальчишек, то они во всем безупречны, - вспылила Бобби. - Вовсе мы не хотим знать про твои секреты.

- Рано или поздно ты все узнаешь, - сказал Питер с неожиданным, поразившим сестер смирением. - Если бы ты не полезла в пререкания, я бы пока молчал, а теперь, пожалуй, все выложу.

Сделав продолжительную паузу, он сказал:

- Я, собственно, потому не хотел говорить, что это может оказаться плохая затея, и мне не надо втягивать вас в это дело...

- Если плохая, то не делай сам, а поручи мне, - ответила Бобби.

- Ну, если это плохо, а вы все-таки будете делать, тогда и я с вами, - сказала Филлис.

- Нет, - ласково пробормотал Питер, тронутый такими проявлениями преданности. - Это почти гиблое дело, но я все же рискну. А от вас требуется только одно - чтобы вы не проболтались маме, если она станет спрашивать, почему меня часто не бывает дома.

- Как же мы можем проболтаться о том, что нам не известно? - возмущенно спросила Бобби.

- Ладно! - вздохнул Питер, нервно перекладывая из одной руки в другую большой конский каштан. - Сейчас я доверю вам важную тайну. Я собираюсь пойти на такое дело... Все скажут, что зря, но вдруг выгорит! Так вот, если мама спросит, куда я хожу, скажите, что мне понравилось играть возле шахт.

- Каких шахт?

- Шахт, и все.

- Так нечестно, Пит! Ты нам обещал сказать.

- Хорошо, угольных шахт. Только клянитесь, что и под пыткой меня не выдадите.

- Ой, какие страсти!.. Но мы ведь должны тебе как-то помочь в том, что ты задумал, - говорила Бобби.

- Если я найду шахту, то вы будете помогать мне возить уголь, - снисходительно улыбнулся Питер.

- Можешь ничего не говорить, если боишься, - вступила Филлис.

- А сам-то ты сумеешь все сохранить в тайне? - спросила Бобби.

- Я-то уж как-нибудь! - вздохнул Питер.

Даже в самых педантичных семьях принято, чтобы между чаем и ужином был небольшой перерыв.

Обычно в это время мама писала, а миссис Вайни уходила к себе домой.

После того как Питера осенила новая идея, он два вечера подряд с таинственным видом в темноте подзывал к себе девочек.

- Пойдемте со мной, - говорил он. - Надо принести римскую колесницу.

Римской колесницей они называли детскую коляску, которая много лет валялась без надобности на чердаке над кухней. Ребята смазали ее, чтобы она могла двигаться бесшумно, как пневматический велосипед*[6], и была послушна управлению, хотя, кажется, и в старые добрые времена она была далека от совершенства.

- Теперь следуйте за своим бесстрашным командиром, - воскликнул Питер, и они стали спускаться по склону к станции.

Над станцией сгрудились на торфянике многочисленные валуны. Казалось, что они тоже, как дети, интересуются железной дорогой.

В небольшой впадине между тремя скалами были сложены горкой сухая ежевика и вереск.

Питер, торжественно улыбаясь, принялся складывать хворост в старый чехол.

- Вот первый уголь с шахты Святого Петра. Мы отвезем его домой в колеснице. С отправлением не опаздывать. Ожидать дальнейших распоряжений. Каждую заметную кучу укорачивать на благо потребителей.

Колесница была доверху загружена топливом. Но, нагрузив, они должны были снова ее разгружать, а потом нагружать заново...

Три ездки было осуществлено, прежде чем уголь из шахты Святого Петра пополнил мамину угольную кучу в подвале.

Потом Питер отлучился еще раз один и возвратился весь черный и очень радостный.

- Я был на моей шахте, - сообщил он. - Завтра вечером мы доставим сюда в колеснице черные бриллианты.

По прошествии недели миссис Вайни с удивлением заметила в разговоре с мамой, что угольная куча в подвале как будто даже подросла.

Ребята на лестнице бросились обнимать друга, едва сдерживая хохот, когда услышали это.

Они уже и думать забыли о том, что поначалу Питер с опаской относился к своей затее, но вот однажды ночью случилось ужасное. Хозяин станции надел сандалии, поистоптанные за лето, когда он отдыхал на океанском побережье, и прокрался неслышно на двор, где подобием Содома и Гоморры*[7] высилась черная куча, окантованная белой полосой. Он подобрался ближе и стал выжидать, как кот, засевший у мышиной норки. На самом верху что-то небольшое и темное копалось и шуршало украдкой среди угольной россыпи.

Хозяин станции отошел от кучи и затаился в тени отцепленного вагона, у которого была маленькая медная труба и на котором было написано:

После этой истории с добычей угля Питер и его сестры решили, что от станции им пока следует держаться подальше. От станции, но не от железной дороги. Вся жизнь этих детей прошла на городских улицах под громыхание кэбов и омнибусов*[8], а также грозивших наехать на прохожих тележек. Это были тележки мясников, бакалейщиков и ремесленников, делающих подсвечники (вы видели, как ремесленник возит на тележке подсвечники? - я нет). А тут, среди сонного деревенского затишья, где ничто не двигалось и не шумело, - единственно поезда, приходившие и уходившие, вносили некоторое разнообразие. Детям казалось, что поезда как-то связывают их с той прежней жизнью, которую они когда-то вели. От ежедневных прогулок на склоне холма напротив «Трех Труб» наметилась тропинка, выбитая в сухом, хрустящем дерне. Дети уже знали время прибытия всех поездов и давали поездам имена. Поезд, шедший на юг и делавший остановку в четверть десятого утра, назывался у них «Зеленый Дракон». А чуть более ранний северный поезд (десять ноль семь) получил прозвище «Червяк Уонтли». Полуночный экспресс, своим надсадным свистом будивший их иногда от приятного сна, носил прозвище «Страшный Филин». Однажды Питер проснулся от этого свиста при холодном свете звезд, увидел сквозь прозрачные шторы мчащийся экспресс и сразу придумал ему такое название.

Поезд, на котором приезжал старый джентльмен, был Зеленый Дракон. У этого старого джентльмена было очень хорошее лицо, то есть одно из тех лиц, глядя на которые, можно подумать, что оно принадлежит хорошему человеку. Но не всегда хорошие лица принадлежат хорошим людям. У него был прекрасный цвет лица, гладко выбритые щеки, кипенная*[9] седина, он носил необычной формы воротнички, и цилиндр у него был такой, каких другие мужчины не носили. Конечно, дети ничего этого поначалу не замечали. Первое, на что они обратили внимание, была рука старого джентльмена.

Это было как-то утром, когда они все втроем сидели на подоконнике в ожидании Зеленого Дракона, который, судя по всему, опаздывал.

- Зеленый Дракон едет туда, где теперь папа, - сказала Филлис. - Если бы он вправду был дракон, то есть живой, настоящий дракон, мы бы его остановили и попросили, чтобы он передал папе, как мы его любим.

- Драконы ничего никогда не передают, - ухмыльнулся Питер, - они выше этого.

- Нет, почему же - если их сперва укротить, они нас слушаются, - возразила Филлис, - они слушаются команд «взять» и «принести», как спаниели. Они едят с ладони... Меня вот что беспокоит - почему папа нам не пишет?

- Мама говорит, что он сейчас очень занят, - стала успокаивать младшую сестру Бобби, - но она полагает, что скоро он нам напишет.

- Думаю, нам вот что надо сделать, - вступила в разговор Филлис, - надо нам всем пойти и помахать руками Дракону. Если он волшебный дракон, то обязательно передаст папе, как мы его любим. Ну, а если нет, то тоже не беда. Просто постоим и помашем.

Когда Дракон с криком вырвался из своего логовища, а точнее говоря, из туннеля, все трое детей стояли на соседнем пути и что было сил махали своими носовыми платками.

И вдруг из вагона первого класса один пассажир помахал им в ответ. У него была очень чистая рука, и в этой руке он держал газету. Этим пассажиром был старый джентльмен.

С тех пор у них вошло в обычай обмениваться приветствиями с поездом, проходившим в четверть десятого. И детям, в особенности девочкам, нравилось думать, что, возможно, старый джентльмен встречается с папой по делу (хотя это, может быть, какое-то не совсем приятное дело) и что он расскажет папе о том, что его трое детей стоят на рельсах и передают ему свои приветствия, и это происходит каждое утро, как в хорошую, так и в ненастную погоду.

Да, теперь они могли выходить из дому, не спрашивая разрешения, даже в такое ненастье, когда в городе им строго-настрого запретили бы выглядывать за порог. Теперь они с нежностью вспоминали о тете Эмме, которая хоть и не была из разряда привлекательных теть, но как же пригодились теперь купленные ею парусиновые чехлы и тяжеленные дождевики. А ведь еще недавно они высмеивали ее покупки!

Мама почти все время что-то писала. Свои рукописи она закладывала в длинные синие конверты. А с почты ей то и дело приносили большие пакеты другого формата и цвета. Порой она вздыхала, открыв такой пакет:

- Второй рассказ присылают на доработку. Просто беда!

И детям становилось очень жаль маму. Но бывало, что мама подпрыгивала, размахивала конвертом в воздухе и восклицала:

- Ура! Ура! Вот что значит чувствующий редактор. Он взял мой рассказ. Вот, прислал одобрение.

Сначала дети думали, что одобрение - это письмо, которое прислал маме «чувствующий редактор», но теперь они знали, что одобрение - это длинные бланки, на которых напечатаны мамины рассказы.

«Чувствующий редактор» - это значит, что к чаю будут сдобные булочки.

Однажды Питер отправился в деревню покупать булочки, чтобы вечером отпраздновать «чувствительность» редактора детского издательства «Глобулус», и на дороге ему повстречался хозяин станции.

Питер ощутил при этой встрече неловкость, потому что история на шахте ни на один день не выходила у него из головы. Когда на безлюдье встречаешь даже совсем незнакомого человека, обычно все равно здороваешься, но Питер опустил голову и готов был молча пройти мимо. У него даже уши покраснели при мысли, что хозяин не будет разговаривать с тем, кто совершил дурной поступок. Ведь он же воровал уголь. «Воровал» - ужасное, оскорбительное, унизительное слово. Но ведь это правда!

Хозяин первый сказал ему: «Доброе утро», и мальчик тоже произнес в ответ: «Доброе утро». Но Питеру при этом подумалось, что, наверное, хозяин просто не узнал его в темноте, потому что, если бы узнал, то ни за что бы не поздоровался.

Питеру стало так не по себе от этой мысли, что он, сам не отдавая себе отчета в том, что он делает, побежал за хозяином, который сразу остановился, услышав за спиной дробь мальчишеских башмаков.

- Вы напрасно вежливы... - пробормотал Питер. - Если бы вы меня узнали, вы не сказали бы мне «доброе утро».

- Э... - хозяин недоуменно пожал плечами.

- Вы меня не узнали... Я ведь тот самый... Ну, помните, уголь...

- Уголь... Ах, да, уголь... Ладно, что было, то было. А куда это ты так спешишь?

- Иду купить булочки к чаю, - отвечал Питер.

- Ага! - улыбнулся хозяин. - А я ведь поверил, что вы правда бедные.

- Мы и есть бедные... Но иногда мама стала давать нам полпенса... Когда у нее купят рассказ или стихотворение.

- Так, значит, твоя мама писательница?

- Да, я ни у кого больше не читал таких красивых рассказов, как мамины.

- Ну, ты должен гордиться, что она у вас такая умница.

- Когда она не была такая умница, она все время с нами играла, а теперь мы играем сами по себе...

- Вот что... Я очень сейчас спешу по делу, но когда у тебя с сестрами будет время и желание, непременно заглядывайте ко мне на станцию. А уголь - считайте, что я про него забыл, хорошо?

- Спасибо вам! - сказал Питер. - Я так рад, что между нами все разрешилось!

И Питер побежал вприпрыжку через мост, соединяющий берега канала, в деревенскую булочную. Сразу как рукой сняло то неприятное чувство, которым он мучился с той минуты, когда хозяин станции схватил его за ворот посреди черной угольной россыпи.

На следующий день, как только они послали свое троекратное приветствие Зеленому Дракону и старый джентльмен помахал им в ответ, Питер с гордым видом повел сестер на станцию.

- Ведь неудобно, - сказала Бобби.

- Она имеет в виду уголь, - пояснила Филлис.

- Я тут его встретил как-то, хозяина, - небрежно, как бы пропуская мимо ушей сказанное сестрами, сообщил Питер. - Он сказал, что мы можем приходить на станцию в любое время, когда нам захочется.

- После того? Неужели! - удивленно воскликнула Филлис. - Подождите минуточку, у меня шнурок развязался на башмаке.

- Он у тебя только и делает, что развязывается, - заворчал Питер. - А хозяин, представьте себе, настоящий джентльмен. Он выкинул давно из головы этот уголь, так что и вы его тоже выкиньте из головы.

Филлис управилась со своим шнурком и зашагала молча, но старшая сестра увидела, как вздрогнули ее плечи и как большая слеза, сорвавшись с ее щеки, разбилась о рельсу.

- Миленькая моя, ты что? - спрашивала Бобби, тормоша и обнимая ее.

- Он мне сказал, что я не по-джентльменски себя веду... Я ведь ему не говорила, что он ведет себя не по-ледински! Даже когда он мою Клоринду, мою лучшую куклу привязал к столбу и сжег на костре, я не говорила ему...

В самом деле, Питер, год или два назад учинил это злодеяние.

- Но ведь, если честно, то ты его допекла своими разговорами про уголь и про все это... Пусть лучше каждый из вас признает свою неправоту и простит другому обиды, - предложила Бобби.

- Если Питер готов, то и я готова, - согласилась Филлис.

- Хорошо, я удовлетворен. Вот, Филлис, возьми мой платок, я вижу, свой ты, как всегда, посеяла. И как это ты ухитряешься постоянно все терять?

- Сам же у меня взял платок и подвязал им дверцу в крольчатнике! - с возмущением выпалила Филлис. - Помнишь, в книжке для чтения есть стихи, что жестоко обижать беззубого младенца... Но когда автор стихов говорит про младенца «беззубый», это еще более жестоко. Нам мисс Лоу так говорила.

- Хорошо! - успокаивающим тоном проговорил Питер. - Вы правы, и пойдемте на станцию.

Они пришли на станцию и весело провели там два часа в обществе носильщика. Носильщик был человек покладистый и терпеливо отвечал на их бесконечные «почему», от которых «светские» люди так быстро уставали.

От него дети узнали много такого, о чем прежде понятия не имели, например, что штуки, при помощи которых сцепляются вагоны, называются муфтами, а трубки над муфтами, похожие на больших змей, существуют для того, чтобы останавливать поезд.

- Вот поезд мчится, а если дернуть за эту трубку, то он вздрогнет и остановится как вкопанный. А вы видели в вагонах такой кран, над которым написано, что если вы неправильно будете им пользоваться, то вас оштрафуют? Вот если вы им воспользуетесь неправильно, то поезд тоже остановится.

- А если правильно воспользовался?

- Все равно остановится. Но правильно, это только если вас убивают. Была одна старушка, над ней пошутили, сказали, что если сорвать этот кран, то откроется комната отдыха. И она воспользовалась им неправильно, потому что никакой угрозы ее жизни не было, а просто она была голодна. И вот когда поезд остановился и в вагон зашел полицейский, чтобы выяснить, по чьей вине все произошло, старушка подходит к нему и говорит: «Принесите мне крепкого портера и губку для мытья». В общем, из-за этого поезд опоздал на семь минут.

- А что ей ответил полицейский?

- Не знаю... Тут уж было не до того, чтобы помнить.

За этими увлекательными разговорами время промелькнуло незаметно. Хозяин станции дважды выходил из своей уютной комнаты, которая помещалась справа от отверстий с билетными кассами. Он присоединялся к общей беседе и веселился вместе со всеми.

- Как будто бы он нас и не засек тогда с углем, - шепнула на ухо сестре Филлис.

Хозяин угостил их апельсином и пообещал показать сигнальную коробку - в какой-нибудь из дней, когда он будет не очень занят.

Несколько поездов прошли мимо, не останавливаясь, и Питер заметил впервые, что у поездов, как у кэбов, тоже есть номера.

- Один мальчик, - припомнил носильщик, - утащил из оптового магазина зеленую тетрадь с серебряными уголками специально для того, чтобы записывать в ней номера поездов.

Питер тоже изъявил желание записывать номера поездов, но, к сожалению, его папа не владел оптовым магазином и ему неоткуда было взять тетрадь в зеленом кожаном переплете с серебряными уголками. Зато хозяин дал ему конверт, и Питер написал на нем:

379

663...

Он почувствовал, что это будет очень интересно - коллекционировать номера поездов.

Вечером во время чаепития он спросил у мамы, нет ли дома тетради в зеленом кожаном переплете с серебряными уголками. Мама сказал, что у нее нет такой тетради. Но узнав, зачем сыну понадобилась тетрадь, дала ему черную записную книжку.

- Отсюда несколько страниц вырвано, но все равно здесь поместится много номеров. А когда ты ее всю испишешь, я дам тебе другую. Я очень рада, что ты полюбил железную дорогу. Но только прошу тебя: ни в коем случае не ходи по шпалам.

- Ну, а когда поезд идет навстречу, но он еще очень далеко? - в голосе мальчика прозвучало почти отчаяние.

- Нет, нельзя выходить на пути.

- Мама, - спросила тогда Филлис, - а когда ты была маленькая, ты никогда не выходила на пути?

Поскольку мама была честной и правдивой, она ответила: «Да, было дело».

- Да, однажды я выбежала навстречу поезду... Но, дети, вы же знаете, как я люблю вас. А если вас покалечит, что я тогда буду делать?

- Значит, ты любишь нас больше, чем бабушка любила тебя? - допытывалась Филлис.

Бобби делала сестре знаки, чтобы та замолчала, но Филлис то ли не замечала их, то ли не придавала им значения.

Мама долго не отвечала. Она встала, пошла налить воду в чайник и, только вернувшись, сказала:

- Никто на свете никого так не любил, как любила меня моя мама.

Потом мама успокоилась, и Бобби под столом толкнула ногой младшую сестру. Старшая девочка поняла, что маму успокоили воспоминания о детстве, о той поре, когда она была маленькой и когда для бабушки, для ее мамы, весь мир заключался в ней одной.

Это понятно и естественно, что дети, чуть что не так, сразу бегут к маме, даже если они давно вышли из детского возраста. А когда становится не к кому бежать, от этого бывает очень грустно.

Филлис удивилась, когда Бобби толкнула ее ногой.

- Ты почему меня толкаешь, Боб?

И тогда мама слегка усмехнулась, вздохнула и сказала:

- Хорошо. Только я должна быть уверена, что вы точно знаете, на какой путь какой поезд приходит. И не выходите на рельсы близко от туннеля или там, где пути скрещиваются.

- Поезда, - начал рассуждать Питер, - они как повозки на улице - держатся левой стороны. Так что если встать справа, то видно, как они идут.

- Ну хорошо, - сказала мама.

Вас, может быть, удивило то, что она сказала «хорошо», вам кажется, что ей не следовало так быстро уступать. Но ведь мама вспомнила то время, когда сама была маленькой, и она сказала это, и ни ее дети, ни вы, дорогие читатели, и никакие другие дети не смогут оценить в полной мере, чего ей это стоило. Лишь очень немногие из вас, такие, как Бобби, смогли бы отчасти ее понять.

Через день или два после этого мама не вышла к завтраку, а осталась в постели, потому что у нее болела голова. Ноги у нее были горячие, как утюги, в горле першило, и она ничего не могла есть.

- Я, матушка, на вашем месте, - говорила миссис Вайни, - немедленно послала бы за доктором. С этими простудами не надо шутить. Моя старшая сестра перенесла грипп на ногах, и он такие дал осложнения... Она два года назад захворала, под Рождество, и до сих пор на себя не похожа.

Мама долго отнекивалась, но однажды вечером она почувствовала себя настолько плохо, что Питера послали в известный каждому в поселке дом, возле калитки которого росли три лавра, а на медной дощечке можно было прочесть:

В. В. ФОРРЕСТ ПРАКТИКУЮЩИЙ ВРАЧ

Мистер Форрест сразу же отправился к маме. На обратном пути он разговорился с Питером. Доктор оказался человеком обаятельным и практичным. Его интересовало все: и железная дорога, и кролики, и всякие более важные вещи.

Осмотрев маму, он сразу понял, что у нее грипп.

- Положение угрожающее, - сказал он в прихожей Бобби, - вам придется взять на себя роль сестры милосердия.

- Да, конечно, - кивнула головой та.

- Хорошо. В скором времени я пришлю лекарства. Вы должны все время поддерживать в печи огонь. Приготовьте крепкий говяжий бульон, но пока не давайте ей - только когда начнет падать температура. Сейчас ей можно давать виноград, мясо, молоко с содой. И хорошо бы добыть где-нибудь бренди. Самого лучшего бренди. Потому что дешевый бренди - это хуже, чем отрава.

Девочка попросила доктора написать все, что он сказал.

Когда Бобби показала маме составленный доктором список, та рассмеялась. Смех ее был ненатуральный и слабый, но Бобби поняла, что мама смеется.

- Вздор! Какой вздор! - восклицала она, и глаза ее сверкали как яркие бусины. - Выбрось из головы всю эту чепуху. Пусть миссис Вайни поставит варить баранью шею. Мясо плохое, жилистое, но вам придется его съесть. А я выпью бульон. Мне, доченька, все время хочется пить. И еще неплохо было бы принести чан с водой и всю меня протереть губкой.

Роберта пообещала маме сделать все так, как она велит. Но как только девочка все это сделала, ей захотелось поскорее спуститься к брату и сестре. Щеки у нее горели, губы дрожали, а глаза были почти такие же сверкающие, как у мамы.

Она передала младшим детям, что велел доктор и что сказала мама.

- Теперь все зависит от нас. Мы должны сделать все возможное. Я тут отложила шиллинг на баранину.

- Обойдемся мы без этой чертовой баранины! - воскликнул Питер. - Будем есть бутерброды и проживем. Сколько времени люди жили на необитаемых островах - и ничего, не умирали.

- Конечно, - согласилась старшая сестра, после чего миссис Вайни дали шиллинг с тем, чтобы она купила бренди, содовой воды и бульона.

- Но даже если бы мы вообще решили голодать, - заметила Филлис, - нам все равно не купить того, что в списке, на обеденные деньги.

- Ты права, - морща лоб, ответила Бобби. - Нам надо найти какой-то другой выход. Давайте все напряжем мозги и подумаем, что делать.

Они думали. И понятно, что свои мысли они высказывали вслух. Потом, когда Бобби пошла сидеть с мамой, чтобы исполнять все ее просьбы, ее брат и сестра достали ножницы, лист белой бумаги, кисточку и черную краску, которой миссис Вайни пользовалась, чтобы красить печку и решетки. Первый лист они испортили и достали из матерчатой сумки новые листы. Они не боялись испортить бумагу, которая стоила денег, потому что верили: у них обязательно получится что-нибудь хорошее.

Кровать Бобби была перенесена в мамину комнату, и несколько раз в течение ночи она вставала, чтобы доложить в печку дров и напоить маму молоком с содовой водой. Часто мама начинала разговаривать сама с собой, и Бобби не могла понять смысла ее слов. А однажды мама, проснувшись, закричала: «Мама!» Это она звала бабушку, забыв в беспамятстве, что бабушка умерла и нет никакого смысла ее звать.

Рано утром мама позвала опять, и теперь Бобби услышала из ее уст свое имя. Бобби сбросила с себя одеяло и подбежала к кровати.

- Как? Я разве тебя звала?.. Это я спала. Господи, утенок ты мой, сколько же я тебе доставляю забот. Это ужасно.

- Мама! Какие же это заботы? - сквозь слезы воскликнула Бобби.

- Ничего, дня через два-три я уже буду на ногах. Ты только не плачь.

- Что ты, мама... - Бобби попыталась улыбнуться.

Когда человек привык спать десять часов кряду, пяти- или шестикратные пробуждения повергают его в такое же точно состояние, как если бы он совсем не ложился в постель. Бобби шатало, она чувствовала резь в глазах, но мужественно заставила себя убрать комнату и все приготовить к приходу доктора. Он пришел в половине девятого.

- Ну, как дела у маленькой няни? - спросил он, переступая порог. - Ты уже приготовила бренди?

- Да, вот он, во флаконе.

- Так, а где же виноград и бульон?

- Пока не купили, завтра будет... А для бульона мясо тушится в печке.

- Где же ты научилась готовить?

- Я видела, как мама это делала, когда у Филлис была свинка.

- Умница, - похвалил ее доктор. - А теперь пусть с мамой посидит ваша старушка, а ты позавтракай и ложись в постель. Тебе надо поспать до обеда. Если самая главная сестра милосердия заболеет, будет совсем плохо.

Он был замечательный доктор.

Когда поезд «девять пятнадцать» выехал из туннеля, старый джентльмен отложил в сторону свою газету и приготовился помахать рукой троим ребятам, вышедшим на путь. Но он увидел лишь одного из них. Это был Питер.

Однако мальчик не стоял теперь на рельсах соседнего пути, как бывало прежде. Он стоял в стороне, и поза у него была такая, как будто он служащий зверинца, показывающий животных, или актер, водящий указкой по стене и дающий пояснения к евангельским сценам, которые показывал волшебный фонарь.

И Питер тоже кое-что показывал. Рядом с ним был приклеен к стеклу большой лист бумаги. На листе был текст, написанный крупными жирными черными буквами.

Некоторые буквы разбегались, потому что Филлис еще не научилась владеть кисточкой, но прочесть написанное было нетрудно.

Старый джентльмен и еще несколько человек, ехавших в поезде, прочитали на большом белом листе следующее:

ПОСМОТРИТЕ В СТОРОНУ СТАНЦИИ

Пассажиры сделали, как было написано, - посмотрели в указанную сторону, однако они были разочарованы, так как не увидели ничего необычного. Старый джентльмен тоже посмотрел в сторону станции и тоже поначалу не заметил ничего особенного - лишь гравий платформы, солнечный свет, вьющиеся растения на стене и незабудки по краям газона. И лишь когда паровоз закряхтел и вагоны качнулись, предвещая отправление, он увидел Филлис. Видно было, что она только что откуда-то прибежала и запыхалась.

- Ой! - проговорила Филлис. - Простите... Я думала уже, что вы уехали... У меня шнурки без конца развязывались, я из-за них два раза упала. Вот, прочтите, пожалуйста!

И она вложила ему в руку теплое, влажное письмо.

Старый джентльмен устроился поудобнее в своем уголке и стал читать.

«Дорогой господин,

мы не знаем, как вас зовут. Наша мама болеет, и доктор велит купить ей все то, что в списке после письма. Но она говорит, что это нам не по средствам. Она варит баранину и дает нам, а сама пьет бульон.

Мы здесь никого не знаем, кроме вас, потому что папа уехал далеко и мы давно не получали от него никаких вестей. Адреса папы у нас тоже нет. Папа расплатится с вами, как только ему вернут деньги, а если не вернут, то расплатится Питер, когда станет взрослым мужчиной.

Даем честное слово, что когда-нибудь Питер вам заплатит за все те вещи, которые сейчас нужны маме.

Если можно, оставьте пакет хозяину станции, потому что мы не знаем, когда вы поедете обратным поездом.

Попросите у него от имени Питера прощения, что украли уголь.

Роберта, Филлис, Питер».

Далее следовал список того, что рекомендовал доктор. Старый джентльмен прочитал его и удивленно поднял брови. Потом прочитал еще раз и слегка улыбнулся. Прочитал в третий раз, положил в карман - и вернулся к чтению утренней «Таймс».

Около шести вечера дети услышали стук в боковую дверь и бросились открывать. На пороге они увидели того самого носильщика, с которым они успели так подружиться и который рассказал им столько интересных вещей про железную дорогу.

Он поставил на кухонную дорожку большую корзину.

- Старый джентльмен, - сказал носильщик, - он велел скорее вам это занести.

Питер поблагодарил носильщика и, заметив, что тот не торопится уходить, добавил:

- Я бы дал вам два пенса, как папа это обычно делал, но...

- Еще чего! - с негодованием пробормотал носильщик. - Я и думать про это не думал. Я только хотел сказать, что мне очень жалко вашу матушку. Как она теперь? Я тут ей нарвал немного сладкого шиповника. Понюхайте, как вкусно пахнет! Два пенса, придумали тоже! - и он ловким движением достал из шляпы пучок шиповника. «Как фокусник!» - заметила потом Филлис.

- Большое вам спасибо, - пробормотал Питер, - и вы простите меня, что я это... про два пенса.

- Да, обидели вы старика! - ответил носильщик искренне, но дружелюбно.

Как только он ушел, дети сразу занялись корзиной. Сверху была солома, потом несколько слоев красивой оберточной бумаги, а под ней обнаружилось все то, о чем они просили, а в придачу множество таких вещей, о которых они и не просили. В числе прочего были тут и персики, и портвейн, и картонный ящичек с землей, в которой росли огромные красные розы на длинных стеблях, и длинная зеленая стеклянная бутылка с лавандовой водой, и маленькие пузатые пузырьки с одеколоном. Ко всему этому прилагалось письмо:

«Дорогие Роберта, Филлис и Питер,

здесь все то, что вам нужно. Ваша мама может спросить вас, откуда это. Скажите, что один ее друг услышал, что она заболела, и поторопился собрать посылку. Когда она поправится, вы, конечно, должны будете рассказать ей, как все было на самом деле. Если она скажет, что вы не должны были просить, передайте, что я считаю ваш поступок совершенно правильным. И пусть она простит мне, что я посмел доставить себе удовольствие».

Письмо было подписано инициалами Г. П., и была еще приписка, которой дети не смогли разобрать.

- Мы все-таки правильно поступили! - воскликнула Филлис.

- Я тоже так думаю, - поддержала ее Бобби.

- Но только не будем пока говорить маме всю правду, - заметил Питер, прохаживаясь взад и вперед по комнате с заложенными в карманы руками.

- Пока мама не выздоровеет, мы ей не скажем, от кого это. Нельзя, чтобы она волновалась... Какие чудесные розы! Я должна отнести их ей.

- Да, и душистый шиповник, - напомнила Филлис, глубоко вдохнув в себя приятный запах, - не забудь про душистый шиповник!

- Непременно! - улыбнулась Филлис. - Мама совсем недавно вспоминала, что там, где она жила в детстве, была живая изгородь из такого шиповника.

Вот что было написано на очередном белом листе бумаги, который надлежало выставить навстречу Зеленому Дракону:

ОНА ПОЧТИ ПОПРАВИЛАСЬ. СПАСИБО.

Это случилось через две недели после получения чудесной корзины. Старый джентльмен увидел послание из своего вагона и приветливо помахал детям рукой в ответ. После того, как это произошло, ребята почувствовали, что уже пора рассказать маме о том, что они сделали, пока она была больна. Оказалось, что это не так просто, как думалось. Но это надо было сделать. И они сделали это.

Мама невероятно рассердилась. Пожалуй, еще никогда они не видели ее такой рассерженной. Это было ужасно. Но еще ужаснее, что она вдруг принялась горько рыдать. Плач в своем роде такая же заразная штука, как коклюш или корь. Они вдруг расплакались хором - все четверо.

- Вы меня простите, что я рассердилась, - проговорила мама, - ведь вы же не знали...

- Мы же хотели как лучше! - сказала Бобби, всхлипывая, а Питер и Филлис дружно засопели.

- Послушайте, - начала мама, - мы в самом деле сейчас очень бедные, но уж не настолько, чтобы нам не на что было жить. Прошу вас, никогда ничего больше не просите у посторонних людей. Никогда! Запомните: никогда.

Дети принялись обнимать ее, тереться щеками о ее щеки и обещать, что такое никогда больше не повторится.

- Надо будет мне написать письмо вашему старому джентльмену, что я не одобряю... То есть, нет, его я, конечно, должна поблагодарить за его доброту. Это вашего поступка я не одобряю... А он был ко мне необычайно добр. Отнесите это письмо хозяину станции, пусть он передаст... И больше мы не будет говорить об этом.

Когда дети остались одни, Бобби сказала:

- Какая все-таки прелесть у нас мама! Разве кто-нибудь еще из взрослых стал бы просить прощения у детей за то, что был на них сердит?

- Да, - подтвердил Питер, - мама у нас чудесная. Но тем более плохо, что она рассердилась.

- Но в то же время она бывает очень красивая, когда сердится, - сказала Филлис. - Если бы все было не так ужасно, мне было бы даже приятно, что она ругается.

Они пошли к хозяину станции, чтобы передать письмо.

- А вы ведь говорили, что у вас друзья только в Лондоне, - заметил он.

- Мы совсем недавно узнали этого человека, - ответил Питер.

- Он разве не здесь живет?

- Нет, мы с ним познакомились на железной дороге.

Затем хозяин станции удалился в свое святилище за окошечком, откуда продавали билеты, а дети пошли в комнату к носильщику. От него они в очередной раз узнали много интересного: что его зовут Перкс, что у него есть жена и двое детей, что огни впереди паровоза называются фарами, а огни позади последнего вагона тоже имеют свое название.

- Это значит, - шепотом проговорила Филлис, - что поезда на самом деле и есть драконы, с хвостами и головами.

Только сегодня дети заметили, что все локомотивы устроены по-разному.

- Знаете, юная мисс, - говорил, обращаясь к Филлис, носильщик по имени Перкс, - они не похожи друг на друга. Вот мы же с вами совсем разные, так и они разные. Видите, вот этот, маневренный, без тендера - он курсирует между нашей станцией и Мейдбриджем, - он в чем-то похож на вас, мисс. А вон те большие, добротные локомотивы - видите, у них с каждой стороны по три колеса, и колеса соединены стержнями, чтобы крепче держались, - они немного похожи на меня. А магистральные локомотивы - они мне напоминают вашего брата. Он чуть подрастет и будет побеждать школьных товарищей во всех забегах и кроссах. Самый быстрый и в то же время самый мощный из этих локомотивов - тот, который приходит в девять пятнадцать.

- Да, это Зеленый Дракон! - радостно воскликнула Филлис.

- А мы его в шутку называем улиткой, - улыбнулся носильщик, - потому что он очень скорый.

- Но локомотив же зеленого цвета.

- А вы заметили, что улитки иногда тоже бывают зеленого цвета?

Вернувшись домой, дети наперебой рассказывали маме, как они интересно провели время в обществе носильщика.

Следующий день был днем рождения Роберты. Она мягко, но очень твердо попросила, чтобы никто не ходил на дорогу и чтобы все оставались дома до чаепития.

- А мы просим, чтобы ты не подсматривала, что мы делаем. Мы тебе готовим замечательный сюрприз, - сказала Филлис.

И Роберта вышла в сад. Она не хотела огорчать брата и сестру, но до чего же скучно в день своего рождения бродить в одиночестве, какие бы замечательные сюрпризы ни ожидали тебя потом.

Девочка занялась своими мыслями, и среди прочего она подумала о тех словах, которые сказала мама, когда ночью у нее был жар, и руки были такими сухими, и глаза горели.

- Господи, сколько же нам придется уплатить по счету доктору? - спрашивала мама в полузабытьи.

Роберта несколько раз прошлась мимо розовых кустов, на которых еще не было роз, а только бутоны, мимо сирени, жасминов, смородины. Она все время думала про этот счет, и чем больше она про него думала, тем грустнее становилось у нее на душе.

Наконец Бобби поняла, что ей надо делать. Выйдя из боковой калитки на круто поднимавшееся вверх поле, она направилась к дороге, проходившей вдоль канала. Она дошла до моста через канал, по которому они ходили в деревню. В солнечные дни так приятно было облокачиваться на горячие каменные перила и смотреть вниз на голубую воду. Прежде Бобби видела только один канал - канал Регента в Лондоне, и вода в нем не была такого приятного цвета. И рек она других не видела, кроме Темзы, поверхность которой тоже смахивала на заспанное, неумытое лицо.

Возможно, дети любили бы мост не меньше, чем железную дорогу, но были две причины, почему дорогу они все-таки любили больше. Во-первых, ее они открыли для себя раньше, и это произошло прекрасным летним утром, когда и дом, и деревня, и стены, и камни, и высокие холмы - все казалось им новым. А с каналом они познакомились уже потом, несколько дней спустя. Другая причина заключалась в том, что на железной дороге все отнеслись к ним по-доброму: и хозяин станции, и носильщик, и старый джентльмен, который махал им из окна. А о людях на мосту нельзя было однозначно сказать, что они добры.

Главным образом это были шкиперы барж. Они медленно водили взад и вперед по каналу свои баржи или, выйдя на тропинку, ведущую к буксирам, осматривали лошадей, пасшихся там на длинных привязях.

Питер однажды о чем-то спросил шкипера, и тот в ответ накричал на него и велел убираться прочь. Это было так неожиданно, что Питер даже не сообразил, что надо было спросить, почему он не имеет такого же законного права гулять вдоль канала, как и этот шкипер.

В другой раз, когда дети пришли на канал порыбачить, мальчишки с баржи стали бросать в них большие куски угля, и один из них попал в затылок Филлис. От неожиданности и боли она сделала шаг назад и, поскольку у нее еще развязался шнурок, споткнулась и упала. Кроме того, что Филлис как следует ушиблась, у нее к тому же пропала охота ходить на рыбалку.

Но Роберта не боялась ходить по мосту, и если она чувствовала, что с баржи хотят в нее что-то бросить, она тут же пряталась за парапет.

И вот до ее слуха донесся звук колес - тех самых колес! Да, это был экипаж доктора, и доктор, разумеется, ехал в экипаже.

- А, самая главная сестра милосердия! Хочешь - полезай сюда! - сказал доктор, останавливаясь.

- Я хочу с вами поговорить, - уклончиво ответила Роберта.

- Неужели маме снова стало хуже? - с тревогой в голосе спросил доктор.

- Нет, но, понимаете...

- Так, садись ко мне, поговорим про все дорогой.

Роберта забралась в экипаж, и каурая*[10] лошадка развернулась в другую сторону. Надо сказать, что сделала она это неохотно, потому что уже предвкушала меру овса по возвращении домой.

- Вот это да! - воскликнула Роберта, когда лошадка понеслась во весь опор вдоль канала.

- Уже до «Трех Труб» рукой подать, - сказал доктор, когда они приблизились к дому.

- Да, так ведь и лошадка у вас быстрая, - заметила Бобби.

- Быстрая-то она быстрая... Но я чувствую, что у вас что-то случилось.

Доктор почувствовал, что девочка сильно волнуется.

- Ну, говори же, не бойся! - подбадривал он ее.

- Мне, доктор, тяжело это говорить... Потому что мама не велела.

- Что не велела?

- Она не велела рассказывать чужим людям, какие мы бедные... Но вы-то ведь не чужой человек!

- Да, я свой, поэтому не бойся.

- Я знаю, что лечение стоит дорого... И, говорят, это очень экстравагантно, то есть я имею в виду дорого - вызывать врачей на дом. Правда, миссис Вайни говорит, что ей лечение обходится дешево, всего два пенса в неделю, потому что она вступила в члены Клуба.

- Вот как?

- Она мне вас хвалила, говорила, что вы замечательный доктор... А я у нее спросила, как ей удается прожить на такие гроши... Она ведь еще беднее, чем мы. Я бывала у нее дома и знаю. И вот она мне сказала про Клуб... Доктор, скажите - я не хочу, чтобы мама огорчалась, - нельзя ли и нам стать членами этого Клуба?

Доктор молчал. Он ведь и сам был очень небогат. Он порадовался было тому, что новая семья стала пользоваться его услугами. И теперь он испытывал смешанные чувства.

- Вы ведь не сердитесь на меня, правда? - спросила Бобби упавшим голосом.

Услышав такие слова, доктор встрепенулся.

- Сержусь? Как это может быть? Ты очень чувствительная юная дама. Я все сделаю для вашей мамы, что от меня зависит, даже если придется открыть новый клуб ради нее одной... Посмотри! Вот уже и акведук.

- Акве - что? - переспросила Бобби.

- Мост над водой. Смотри!

Дорога стала подниматься к мосту, пересекавшему канал. Слева высилась крутая скала, в расселинах которой росли деревья и кустарник. Миновав холмы, они въехали затем на сам мост - огромный мост с его разбегом высоченных арок, покрывавших не только канал, но и значительную часть долины.

Бобби при виде этой картины глубоко вздохнула.

- Какое зрелище! Мне это напоминает иллюстрации в учебнике истории - это как было в Риме!

- Да, именно так, - согласился доктор. - Римляне ведь были помешаны на акведуках. Мосты - это чудо инженерной изобретательности.

- А разве инженеры - это не те, кто строит машины?

- Бывают разные инженеры. Одни строят мосты и туннели, другие - разные военные укрепления. Ну вот, теперь нам надо поворачивать назад. И помни, что ты не должна расстраиваться из-за всяких счетов, а то ты сама заболеешь, и я тогда пришлю тебе счет длинный-предлинный, как этот акведук!

На середине покатого луга, отделявшего дорогу от «Трех Труб», Бобби рассталась с доктором. У нее было чувство, что она поступила правильно. Она спускалась к дому в самом счастливом расположении духа.

Питер и Филлис ожидали ее на заднем крыльце. Вид у обоих был ухоженный и аккуратный, а у Филлис в волосах ярко краснел большой бант. Бобби подумала, что ей надо успеть убраться, причесаться и завязать себе голубой бант до того, как зазвонит колокольчик.

- Ну вот, - сказала Филлис, - теперь нам пора показывать тебе сюрпризы. Ты подожди, пока позвонят два раза, и тогда иди в столовую.

- Дзынь! Дзынь! - зазвенел колокольчик, и Бобби, слегка робея, подошла к обеденному столу. Она сразу оказалась в каком-то новом мире, полном света, цветов и музыки. Мама, Питер и Филлис стояли рядком в конце стола. Ставни были открыты, и на столе горели двенадцать свечек - по числу лет Роберты. Стол был накрыт цветастой скатертью, и там, где обычно сидела Бобби, лежал веночек из незабудок и несколько заманчивого вида пакетиков.

Мама, Питер и Филлис исполнили хором первую часть торжественного гимна, который поют обычно в день Святого Патрика. Но слова были другие, их сочинила мама. Она всегда делала так, когда был чей-нибудь день рождения. В первый раз она сочинила слова, когда Бобби исполнялось четыре года, а Филлис была еще грудным младенцем. Бобби вспомнила, как учила наизусть слова в день рождения папы. К своему удивлению она обнаружила, что мама тоже хранит эти стихи в памяти.

               Мне четыре! Ты пришло,                     Лучшее мое число.             Два плюс два! Один плюс три!                    Годы, что ни говори!                   Только не хочу совсем             Праздновать ни пять, ни семь.            В году есть столько же времен!            В квадрате столько же сторон!                  Еще четыре есть стены              В столовой - все они равны!                 А посередочке опрятный          Стоит накрытый стол квадратный, А за ним еще «квадрат»: Папа, мама, я и брат!

- Трижды ура Бобби! - воскликнул Питер, когда кончили петь. Роберта боялась расплакаться: вам, наверное, знакомо это чувство, когда щекочет переносицу и покалывает веки. Но мама, брат и сестра принялись целовать и обнимать ее, и Бобби успокоилась.

- Ну, - сказала мама, - смотри теперь свои подарки!

Подарки были замечательные. Была тут красная в зеленую полоску игольница, которую тайком мастерила Филлис. Была и серебряная мамина брошка в форме лютика - Бобби всегда ею любовалась, но никогда ей не приходило в голову, что эта брошка станет ее вещью. А миссис Вайни подарила ей две вазы синего стекла, те самые, которыми она любовалась в витрине магазина. Еще были в числе подарков открытки с красивыми рисунками и добрыми пожеланиями. И, наконец, мама украсила русую головку дочки венком из незабудок.

- А посмотри теперь на стол! - сказала мама.

На столе был большой торт, на розовой поверхности которого было выведено сахаром: «Милой Бобби!», тут же стояли в вазочках варенье и конфеты. Но самым замечательным было то, что весь стол мама украсила цветами. Посередине стояли горшочки с геранью, а вокруг каждой тарелки лежал веночек из незабудок - такой же, как тот, что был на голове у виновницы торжества. На торте был венок из белой сирени, а внутри венка просматривалось что-то наподобие рисунка, выложенного из мелких цветков той же самой сирени, желтофиоли*[11] и золотого дождя**[12].

- А ты знаешь, что это такое? - спросил Питер. - Это карта железной дороги. Видишь, лиловые полоски - это рельсы, а квадрат из коричневой желтофиоли - это станция, а там - семафоры, дорожка, по которой мы к ним шли... А вот и мы - три яркие маргаритки. Мы стоим на путях и машем руками старому джентльмену. А вот и он - цветок анютиных глазок в поезде из цветков золотого дождя!

- А вон те фиолетовые первоцветы - знаешь, что это? - продолжила Филлис - Это «Три Трубы». А там, видишь, маленький розовый бутон. Это мама. Мы опаздываем к чаю, а она беспокоится, ждет нас. Это все Питер придумал, а цветы мы вместе принесли со станции. Он сказал, что тебе должно понравиться.

- Вот подарок от меня! - объявил Питер, ставя перед сестрой свой любимый локомотив, тендер которого был битком набит сладостями.

- Ох, как же замечательно! - воскликнула Бобби, потрясенная его щедростью. - Неужели ты даришь мне свой любимый локомотив?

- Локомотив - нет, только конфеты!

На лице у Бобби выразилась досада. Она так была очарована великодушием Питера, и, наверное, со стороны это выглядело смешно. Получается, что она жадина: ей мало конфет, нужен еще локомотив в подарок! Питер заметил, что она переменилась в лице, и сказал:

- Знаешь что? Давай будет так: половина локомотива моя, а половина твоя!

- Все отлично! Прекрасный подарок! - громко воскликнула Бобби, а про себя подумала, что она возьмет сломанную половину локомотива, починит ее и подарит Питеру, когда будет его день рождения.

- Мамочка, давай я буду резать торт! - предложила затем Бобби, и началось чаепитие.

День рождения получился просто сказочный. После чая мама предложила поиграть в разные игры. В том числе играли в жмурки, и Филлис вместо ленты закрывала глаза венком из незабудок. А перед тем как детям лечь спать, мама прочла вслух свой новый рассказ.

- Мама, а ты сегодня не будешь работать допоздна? - спросила Бобби.

- Нет, сегодня я хочу лечь пораньше. Напишу только письмо папе - и сразу лягу.

Но когда Бобби спустилась вниз, чтобы забрать в спальню свои подарки, потому что ей не хотелось разлучаться с ними на целую ночь, - она увидела, что мама не пишет, а сидит за столом, уронив голову на руки. И Бобби тогда решила не брать подарки, чтобы мама не узнала, что дочка ее видела. Веселый день рождения завершился, увы, на печальной ноте.

* * *

На следующее утро Бобби стала искать возможность тайком починить локомотив. И к вечеру возможность представилась.

Мама поехала поездом в ближний город за покупками. Когда она приезжала туда, она прежде всего заходила на почту. Скорее всего, она посылала оттуда письма папе, потому что ни детям, ни миссис Вайни она никогда не поручала отправку писем.

Питер и Филлис собрались вместе с мамой, а Бобби стала искать предлог, чтобы остаться. Она бродила по дому и все время соображала, что бы такое придумать. Когда она уже отчаялась что-либо изобрести, ее платье зацепилось случайно за гвоздь возле кухонной двери, и на юбке образовалась огромная дыра. Вот это случай так случай! Все посочувствовали Бобби и ушли без нее: переодеваться уже не было времени, и так мама рисковала не успеть к поезду.

Когда они ушли, Бобби переоделась в домашнее платье и тоже поспешила на железную дорогу. Она не пошла на станцию, а направилась вдоль путей в конец платформы, потому что состав был длинный и упирался носом, то есть паровозом, в то место, где стоял большой бак с огромным резиновым шлангом, похожим на слоновий хобот. Бобби поспешила укрыться за кустом по ту сторону дороги. Она взяла с собой игрушечный локомотив, завернутый в коричневую бумагу, и вот, держа его под мышкой, она стала терпеливо ожидать.

Как только очередной поезд прибыл и остановился, Бобби пошла на скрещенье путей и вплотную приблизилась к локомотиву. Еще никогда ей не приходилось стоять в такой близости от паровоза. Он оказался значительно тяжелее и массивнее, чем она могла себе представить. Бобби чувствовала себя совсем крошкой рядом с этим чудищем. И ей было страшно - вдруг он задавит ее?

«Я как будто червячок шелкопряда!» - подумалось Роберте.

Машинист локомотива и кочегар не замечали ее. Они смотрели в другую сторону и разговаривали со знакомым носильщиком, которому рассказывали историю про собаку и баранью ножку.

- Пожалуйста, - обратилась к ним Роберта, но они не слышали ее, потому что локомотив выпускал пар и заглушал ее голос.

- Господин машинист, - проговорила она чуть громче, но локомотив опять не дал мужчинам услышать девочку.

Ей подумалось, что придется влезть в локомотив и растормошить мужчин. Ступеньки были высокие, но ей удалось встать коленом на ступеньку и забраться в кабину. Возле самого порога она споткнулась и упала коленями и локтями на кучу углей... Машинист, не замечая ее, привел локомотив в движение. Поезд шел не слишком быстро, но все же Роберта не могла решиться выпрыгнуть.

В одно мгновение всякие страшные мысли посетили ее. Она слышала, что экспрессы могут проходить без остановки сотни миль. Вдруг это именно такой экспресс? Что будет с мамой? И как она сама доберется домой? У нее ведь нет денег на обратный путь.

«Меня же не должно здесь быть. Я в лучшем случае заяц, а в худшем - вредительница. Они меня могут посадить в тюрьму», - думала Роберта, а поезд между тем все набирал и набирал скорость.

Комок в горле мешал ей говорить. Она дважды пыталась обратиться к машинисту. Но машинист и кочегар стояли к ней спиной. Они возились с какими-то штуками, похожими на краны.

Вдруг она протянула руку и дотронулась до ближайшего к ней рукава. Мужчина резко повернулся, и с минуту они стояли друг против друга, не говоря ни слова.

- Что все это значит? - спросил, наконец, машинист.

- Откуда взялась эта противная девчонка? - поддержал, резко оборачиваясь, кочегар.

- Я бы сказал, однако, что это очень смелая девчонка! - ухмыльнулся в ответ машинист.

Они усадили Роберту на какую-то чугунную тумбу и велели перестать плакать и объяснить им все толком.

Девочка кое-как сумела заставить себя успокоиться. Ей помогло то, что она представила на своем месте Питера. Уж он-то забыл бы про все на свете и прыгал от радости, что оказался внутри локомотива. Любой мальчишка удивился бы, узнав, что его сверстника ни за что ни про что прокатили на паровозе. А она вот катит по рельсам, и машинист с кочегаром ведут с ней беседу!

Она промокнула платком глаза и высморкалась.

- Так что? Зачем ты тут оказалась? - спросил кочегар.

- Прошу, пожалуйста... - сопя, выговорила Бобби.

- Ну-ну, соберись с мыслями! - ободрил ее машинист.

И Бобби собралась:

- Понимаете, господин машинист, я была на станции и кричала вам, но вы меня не услышали. Тогда я решила забраться сюда, чтобы вы услышали. И я упала на угли... Вы простите, если я вас напугала. И не сердитесь на меня, пожалуйста!

- Мы не столько сердимся, сколько нам любопытно. Не каждый же день так случается, чтобы девочка забиралась к нам в угольный бункер! - рассуждал кочегар. - Я ведь правду говорю, Билл?

- Уж разумеется! Так объясни же нам, зачем ты это...

Бобби готова была опять расплакаться.

- Да успокойся же! - машинист ласково погладил ее по спине. - Ты теперь будешь наша помощница.

Услышав, что ее назначают помощницей, Бобби сразу приободрилась.

- Я просто хотела у вас спросить, не могли бы вы починить вот это, - и она отыскала в угольной куче заветный сверток, развернула оберточную бумагу и красными, дрожащими пальцами стала распутывать шнурки.

Ее ногам было жарко от близости топки, а плечи и руки мерзли от холодного воздуха из окна. Локомотив трясся, дрожал, грохотал, и когда поезд въехал под мост, казалось, что машина кричит у них над ушами.

Машинист внимательно разглядывал игрушку, кочегар тоже оторвался от топки и застыл как вкопанный перед содержимым свертка.

- Такой красненький, как твои щечки... С чего ты однако взяла, что мы занимаемся починкой копеечных игрушек?

- Просто я уже привыкла, что все, кто работает на железной дороге, такие добрые и отзывчивые, что я решила, что и тут мне помогут... У вас не получится, да?

Бобби показалось, что мужчины добродушно подмигнули друг другу.

- Наше дело - водить локомотивы, а не ремонтировать их. Тем более такие крохотные... Словом, наше дело теперь повернуть состав назад и вернуть вас вашим плачущим друзьям и родственникам.

- Я бы очень вас попросила остановиться, - произнесла Бобби весьма твердо, хотя сердце ее билось изо всех сил, - и одолжить мне денег на билет в третьем классе - я их вам верну, честное слово! Поверьте, что я не аферистка и не обманщица. Я не из тех, про кого пишут в газетах.

- Мы убедились, что вы благородная леди до мозга костей, - сказал машинист, уже совершенно смягчившись. - Мы вас доставим домой в целости и сохранности, можете быть уверены. А что касается этой безделушки... Где-то у меня был паяльник.

- Да, папа тоже говорил про паяльник... А вот это - что это такое? - Бобби показала на маленькое медное колесико, которое машинист все время вертел в руке, пока говорил.

- Это форсунка*[13].

- Как-как?

- Форсунка, чтобы наполнять бойлер**[14].

- Как интересно! - оживленно проговорила Бобби, чувствуя, что надо всячески поддерживать беседу.

- А вот здесь есть одно автоматическое устройство, - продолжил Билл, польщенный ее энтузиазмом, - если ты нажмешь сюда пальцем, то поезд сразу остановится. Ты, наверное, слышала про стоп-краны. С ними связано много разных историй, которые печатают в газетах.

Потом он кивнул на два круглых циферблата, как у часов, и разъяснил, что один из них показывает, сколько выпущено пара, а другой - правильно ли работает тормоз.

Некоторое время спустя Бобби увидела, как машинист отключил пар с помощью блестящей стальной рукоятки, и она подумала, что теперь гораздо лучше разбирается во внутреннем устройстве локомотива. Джим тем временем сообщил ей, что брат второй жены его двоюродного брата наверняка с помощью паяльника починит ее игрушку, а может быть, он и сам сможет разобраться, в чем дело. Бобби теперь не только чувствовала, что обогатилась знаниями, но и что она, Билл и Джим стали на всю жизнь друзьями, и она безоговорочно прощена за то, что споткнулась в неподходящий момент о священные угли их тендера.

На развилке Стейклпул двое мужчин тепло простились с Бобби. Они подвели ее к охраннику встречного поезда, и теперь она имела возможность узнать, что делают охранники на своем посту. Еще она узнала, что если дернуть шнур коммуникации в вагоне, то перед носом у охранника сразу начнут вращаться маленькие колесики, и у него над ухом громко зазвенит звонок. Она спросила у охранника, почему у него в вагоне так пахнет рыбой, и услышала в ответ, что он каждый день перевозит очень много рыбы и что гофрированный пол постоянно отсыревает от ящиков, полных трески, камбалы и макрели.

Бобби явилась домой к чаю, и голова ее гудела от воспоминаний о том, что произошло после разлуки с мамой, братом и сестрой. Она готова была благословлять гвоздь, порвавший ее платье.

На расспросы домашних она ответила, что, разумеется, была на станции, но она ни словом не проговорилась о своих приключениях, пока не настал тот день, когда она повела брата и сестру к часу прибытия транзита - трем девятнадцати - и с заговорщическим видом представила их своим новым друзьям Биллу и Джиму. Брат второй жены двоюродного брата Джима вполне оправдал возложенные на него надежды. Игрушка явилась перед ребятами как новенькая.

- До свидания, до встречи! - закричала Бобби, и локомотив ответил ей прощальным гудком. - Я вас обоих люблю! И брата второй жены двоюродного брата Джима тоже!

И вот, когда они все трое оказались дома и Питер прижал к груди заново обретенный локомотив, Бобби с замиранием сердца поведала им историю о том, как она вломилась в тендер и прокатилась зайцем по железной дороге.

Предстоящий час обещал быть интересным и насыщенным событиями, потому что до прихода маминого поезда должен был прийти еще один и два отбыть.

Однажды мама уехала на целый день в Мейдбридж. Она уехала одна, но дети должны были встречать ее на станции. Понятно, что всякий раз, когда мама уезжала, дети, при их любви к станции, объявлялись там за час до прибытия поезда, вернее, за час до назначенного прибытия, и это следует оговорить, потому что как правило поезд опаздывал. Они приходили на станцию заблаговременно даже в те дни, когда погода стояла прекрасная и все, чем могли порадовать леса и поля, потоки и скалы, было к услугам нашей детворы.

Но в этот день лил дождь, и к тому же было не по-июльски холодно. Порывистый ветер гнал по небу пурпурно-красные облака, и Филлис это напомнило шествие увешанных коврами слонов из восточной сказки. Дождь не прекращался ни на минуту, и на станцию дети бежали бегом. Тяжелые струи разбивались о витрину книжного магазина и о стеклянную дверь, за которой находился холодный зал ожидания.

- Мы как будто в осажденном замке, - сказала Филлис. - Видите, вражеские стрелы летят между зубцами крепости.

- Нет, это как будто садовник нас поливает из шланга, - возразил Питер.

Они решили ждать наверху, потому что нижняя платформа была вся залита и дождь проникал в ненадежное укрытие, где сгрудились встречающие.

- Может быть, к маминому приезду дождь перестанет, - рассуждала Бобби, - но я все же молодец, что захватила дождевик и зонтик.

Дети вошли в большой безлюдный зал с табличкой «Большой зал ожидания» и с удовольствием провели время в увлекательной игре. Это была игра в афишки. Вы, конечно, представляете себе, что это такое. Все выходят из комнаты, а кто-то один принимает загадочную позу. И потом все должны угадывать, что означает эта поза.

Бобби села на скамейку, раскрыла над собой мамин зонтик и сделала свирепое лицо. И все сразу же узнали в ней лису, изображенную на афише, которая тоже сидит под зонтиком.

Филлис попыталась устроить ковер-самолет из маминого дождевика. Но ей никого не удалось убедить, что дождевик умеет летать, и ее номер провалился.

Питер справился со своей задачей гораздо лучше. Он вычернил себе лицо угольной пылью и развалился в небрежной позе - совсем как герой рекламы канцелярских чернил.

Когда подошла опять очередь Филлис, она попыталась принять позу сфинкса из рекламы путешествий в Египет, но в это время послышался пронзительный звонок, возвещающий о прибытии поезда. Ребята сразу прервали игру и побежали на станцию. В локомотиве поезда они увидели тех самых машиниста и кочегара, которые стали их лучшими друзьями. Сразу же начался обмен любезностями. Джим расспрашивал, как поживает игрушка, а Бобби предлагала ему угоститься ирисками собственного приготовления, которые от дождя сделались противно липкими.

Очарованный вниманием, машинист согласился выполнить просьбу Филлис и как-нибудь взять Питера покататься.

Но вдруг он неожиданно резко оборвал беседу:

- А ну-ка, помощники, назад! Поезд отправляется.

Поезд и в самом деле тронулся, и дети провожали глазами его хвостовые огни, пока они не скрылись за поворотом, после чего вернулись к пыльной свободе Большого зала ожидания и продолжили игру в афишки-рекламы.

В какой-то момент им вдруг захотелось пойти и посмотреть на то, как последние из сошедших на станции пассажиров бросают в урну свои билеты и выходят из дверей. Но кусок платформы возле выхода представлял собой черное пятно, и таким же черным пятном казалась толпа пассажиров.

- Эй! - в порыве радостного возбуждения воскликнул Питер. - Что-то случилось! Пойдемте!

Дети сбежали вниз, на платформу. Когда они подошли к толпе, им ничего не удалось рассмотреть, кроме мокрых спин и локтей. И все люди разговаривали наперебой. Теперь у ребят уже не возникало сомнения, что что-то случилось.

- По-моему, он выглядит не так уж плохо, - говорил мужчина, по виду напоминающий фермера. Питер, пока мужчина говорил, всматривался в его красное, гладко выбритое лицо.

- Если вас интересует мое мнение, то я считаю, что это дело судебной полиции, - прибавил молодой человек с черным портфелем.

- Похоже, просто слабость...

Затем раздался голос хозяина станции, твердый и уверенный.

- Пойдемте туда, если вам угодно, я буду сопровождать.

Но толпа пребывала в неподвижности, и ничего нельзя было разглядеть. И вдруг из нее раздался голос, пронзивший детей как будто током. Голос принадлежал иностранцу, и удивительнее всего было то, что человек говорил на языке, которого дети никогда не слышали. Они слышали не раз, как говорят по-французски и по-немецки. Тетя Эмма пела им песенку на немецком языке про котика и про часы. И уж точно это не была латынь - Питер учил латынь четвертый год.

Их несколько успокоило то, что в толпе ни один человек не знал языка, на котором говорил незнакомец.

- Чего он там такое мелет? - раздраженно спрашивал фермер.

- Кажется, француз, - сказал хозяин станции, когда-то пару дней гостивший в Булони.

- Это не французский! - закричал Питер.

- Какой же тогда? - спросили хором несколько голосов. Оглядываясь в поисках господина, говорившего не по-английски, толпа несколько подалась назад, между тем как Питер стал протискиваться вперед. Таким образом, когда все вернулись на свои прежние места, Питер оказался в переднем ряду.

- Я не знаю, на каком языке он говорил, но точно, что не по-французски, - уверенно проговорил Питер. Между тем все лица обратились в одну точку, и Питер увидел человека, говорившего на непонятном языке. Это был мужчина с длинными волосами и испуганным выражением глаз, одетый во что-то очень поношенное и незнакомого Питеру покроя. Он снова заговорил, руки и губы у него дрожали, и при этом он неотрывно глядел на Питера.

- Совсем не французский, - повторил Питер.

- А ты попробуй ему сказать по-французски! - предложил Питеру фермер.

- Parlez vous...*[15] - уверенно начал Питер, между тем как толпа снова откатилась назад. Тогда человек с испуганными глазами облокотился на стену, а потом рванулся навстречу Питеру, схватил его за руки и быстро заговорил. По-прежнему Питер не понимал из его речи ни слова, но звуки на этот раз были знакомые.

- Да! - радостно воскликнул Питер, оборачиваясь к толпе и оставляя свои руки в ладонях чужестранца. - Это французский.

Толпа сразу пришла в возбуждение.

- Я не понял, что он сказал, - вынужден был признаться Питер.

- Хорошо, вы все можете идти, - обратился к толпе хозяин станции, - я буду разбираться с этим делом.

Несколько пассажиров, самые несмелые и нелюбопытные, стали выбираться из толпы, благодаря чему Бобби и Филлис оказались рядом с Питером. У всех троих в школе преподавали французский. Как же они теперь сожалели, что не считали иностранный язык главным предметом и не выучили его как следует! Питер посмотрел на чужестранца и помотал головой, а тот постарался улыбнуться ему как можно ласковее и пожал руку.

- Никто ни черта не понял! - сказал мужчина, похожий на фермера, и тоже стал выбираться.

- Отведите его к себе в комнату, - обратилась Бобби к хозяину станции. - Наша мама хорошо говорит по-французски. Она скоро приедет - поездом из Мейдбриджа.

Хозяин станции взял чужестранца под локоть. Он сделал это решительно, но не грубо. Тем не менее чужестранец вырвался от него и бросился было бежать.

- Не сердитесь на него, - обратилась к хозяину Бобби. - Понимаете, он боится, он думает, что вы хотите его арестовать. Посмотрите, какие у него глаза!

- У него глаза как у лиса, попавшего в капкан, - заметил не успевший еще уйти фермер.

- Подождите, - сказала Бобби. - Я все-таки какие-то французские слова знаю, мне только нужно сосредоточиться.

Бывает, что в самые решительные моменты нашей жизни мы оказываемся способны на такое, что в обычное время нам и во сне не приснится. Прямо скажем, что Бобби «плавала» во французском языке, но глядя в перепуганные глаза странного человека, она поняла что-то такое, для чего и не обязательно было знать французский.

- Vous attendre. Ma mre parlez franais...*[16] Господа, подскажите, как будет по-французски «будьте добры»...

Никто не знал.

- Кажется, bong, - сказала Филлис.

- Nous tre bong pour vous.**[17]

Возможно, странный человек не понял, что говорила Бобби, но он понял доброту намерений девочки, когда она правой рукой пожала его руку, а левой погладила его потрепанный рукав.

Она осторожно тянула незнакомца в направлении «святилища» хозяина станции. Питер и Филлис шли рядом, и едва они переступили порог, как хозяин запер дверь перед носом у толпы, оставшейся стоять в кассовом помещении. Потоптавшись некоторое время у плотно запертой желтой двери, люди понемногу стали расходиться по одному или парами, недовольно ворча.

В комнате у хозяина станции Бобби не отходила от чужестранца, продолжая пожимать ему руку и гладить рукав.

- Что же вы теперь прикажете с ним делать? - развел руками хозяин станции. - Билета у него нет. Он даже не знает, куда ему надо ехать. Придется звать полицию.

- Нет! - в один голос умоляюще обратились к нему сестры и брат. И вдруг Бобби вскочила с места: она увидела, что незнакомец плачет.

По счастью, у нее нашелся в кармане носовой платок. Правда, он был не совсем чистый, но и не чтобы грязный. Бобби постаралась незаметно вложить его в руку незнакомцу.

- Подождите, пока мама приедет, - уговаривала его Филлис. - Она очень красиво говорит по-французски, вам одно удовольствие будет ее слышать.

- Я уверен, что он ничего не сделал такого, чтобы сажать его в тюрьму, - убеждал Питер хозяина станции.

- По внешности трудно судить, - рассуждал хозяин. - Пожалуй, в самом деле надо подождать, пока приедет ваша мама. Мне самому любопытно узнать, какой он национальности.

И тут Питера осенило. Он вытащил из кармана конверт, полный почтовых марок разных государств.

- Смотрите! Вот это нужно показать ему.

Бобби взглянула на незнакомца и заметила, что он вытер глаза платком.

- Ну, хорошо, - сказала она тогда.

Дети подали ему итальянскую марку и вперились в него с вопрошающим видом. Он помотал головой. Тогда они извлекли из конверта норвежскую марку голубого цвета - реакция была та же самая. Дальше настал черед испанской марки, и вдруг незнакомец завладел конвертом и стал дрожащей рукой перебирать его содержимое. И вот он с торжествующим видом, как бы отвечая на заданный вопрос, предъявил русскую марку.

- Он русский! - радостно воскликнул Питер.

В этот момент со станции засигналил поезд, прибывший из Мейдбриджа.

- Вы ведите сюда маму, а я останусь с ним, - предложила Бобби.

- А ты не боишься?

- Нет, - ответила она и посмотрела на незнакомца так, как смотрят на чужого пса, оценивая, насколько он кусачий. - Вы же мне не сделаете плохо?

Бобби улыбнулась ему, и он ответил ей странной кривой усмешкой. Потом он закашлялся. А вслед за этим раздался грохот и свист приближающегося поезда, и хозяин станции вместе с Питером и Филлис пошел встречать его. Когда они вернулись вместе с мамой, Бобби по-прежнему сидела подле незнакомца и держала его руку.

Русский встал навстречу вошедшим и церемонно раскланялся.

Мама заговорила по-французски, и он стал отвечать ей, вначале с запинками, а потом все более и более длинными фразами.

Наблюдая за их лицами, дети пришли к выводу, что сказанное им вызвало у мамы осуждение и одновременно жалость, негодование - и в то же время грусть.

- Ну, мэм, говорите, в чем там дело? - спрашивал хозяин, которому было больше невмочь обуздывать свое любопытство.

- Да, дети правы - он русский. Дело в том, что он потерял свой билет. И я боюсь, что он серьезно болен. Если вы не возражаете, я отведу его к себе домой. Ему надо вымыться и переодеться. А утром я к вам прибегу и расскажу о нем подробнее.

- Не будете жаловаться, что вам подсунули замороженную гадюку? - ухмыльнулся хозяин станции.

- Ни в коем случае! Понимаете, у себя на родине он очень известный человек. Он пишет книги - это замечательные книги. Я читала некоторые из них... Завтра я все расскажу вам подробнее.

Она снова обратилась к незнакомцу по-французски, и все прочли в его глазах удивление, признательность и радость. Вежливо раскланявшись с хозяином станции, русский очень церемонно подал руку маме. Она приняла его руку, но было впечатление, что скорее она ведет его, а не он ее.

- Вы, девочки, бегите домой и зажгите свет в гостиной, - распорядилась мама. - А Питер сходит за доктором.

Но к доктору Форресту в конце концов отправилась Бобби.

- Я за вами, - запыхавшись объяснила она, взбежав на его крыльцо и позвонив в дверь приемной. - Мама зовет вас к странному русскому. Он непременно вступит в ваш клуб: у него нет ни пенни. Мы нашли его на станции...

- Нашли его! - фыркнул доктор, натягивая пальто. - Он что, потерялся?

- Да! Он рассказал маме очень грустную историю о том, как жил во Франции. А она сказала, что вы так добры, что придете не мешкая. Если, конечно, я застану вас дома... У него ужасный кашель, а еще... Еще он плачет!

Доктор улыбнулся.

- Пожалуйста, не смейтесь! - запротестовала Бобби. - Если бы вы только видели его... Я в первый раз видела, как мужчина плачет. Вы не представляете себе, что это такое!

После таких слов доктору Форресту расхотелось улыбаться.

Когда Бобби с доктором добрались до «Трех Труб», они застали русского сидящим в том кресле, где обычно любил сидеть папа. Он вытянул ноги в сторону печи, где жарко полыхали дрова, и пил приготовленный мамой чай.

- Этот человек замотан душевно и телесно, - проговорил доктор. - У него нехороший кашель. Но он не безнадежен. Его надо сейчас же уложить в постель. И вам придется всю ночь поддерживать огонь в печи.

- Тогда его надо положить у меня - только там есть камин, - сказала мама.

Она постелила у себя, и доктор помог незнакомцу лечь.

У мамы в комнате стоял большой черный сундук, который дети никогда не видели открытым. И вот теперь она зажгла свет, открыла сундук, достала оттуда одежду - мужскую одежду, и повесила ее возле только что зажженного огня, чтобы она прогрелась.

Бобби, войдя в комнату с охапкой дров, обратила внимание на то, что на ночной рубашке была метка. Тогда она заглянула в сундук. Там, в сундуке, была только мужская одежда, и на некоторых вещах стояла метка с папиным именем. Получалось, что папа уехал и не взял с собой одежды. Ночная рубашка была новая. Бобби вспомнила, что она появилась примерно тогда, когда праздновали день рождения Питера. Почему же папа не взял с собой одежду? Бобби незаметно выскользнула из комнаты. Уже за дверью она слышала, как мама запирает сундук на замок. Разные ужасные мысли стали приходить ей в голову. Почему папа уехал и не взял с собой вещи? Когда мама вышла из комнаты, Бобби обняла ее за талию и прошептала:

- Мама, скажи, папа не умер?

- Доченька, что ты? Как тебе такое могло прийти в голову?

- Я не знаю, - проговорила Бобби, все еще продолжая сомневаться, что мама говорит ей правду.

- Послушай! - мама поспешно обняла ее. - Я недавно слышала, что у папы дела обстоят очень хорошо, и когда-нибудь он непременно вернется к нам. Я тебя прошу - не забивай себе голову всякими ужасными фантазиями!

Чуть позже, когда русский гость уютно устроился в теплой комнате, мама спустилась к девочкам. Решили, что она будет спать на кровати Филлис, а Филлис придется постелить на полу матрац, чему та была страшно рада: еще одно приключение! Когда мама вошла, две белые фигурки рванулись ей навстречу и два нетерпеливых голоса произнесли хором:

- Мама, расскажи нам про этого русского!

И тут в комнате возникла еще одна белая тень. Питер вбежал, волоча за собой стеганое одеяло, похожее на хвост белого павлина.

- Мне сперва очень хотелось спать, но теперь уже не хочется. Я жду, мама, что ты расскажешь нам длинную историю.

- Сейчас уже слишком поздно, чтобы вам слушать длинные истории. И потом я сама страшно устала.

Бобби почувствовала, что мама вот-вот заплачет. Филлис и Питер однако ничего не заметили.

- Ну, расскажи, сколько можешь! - просила Филлис, а Бобби обняла маму и крепко прижалась к ней.

- Детки, это длинная история, если ее записать, она составит целую книгу. Он писатель, автор замечательных книг. Понимаете, в царской России не разрешают, чтобы люди писали про богатых людей, которые поступают плохо. И про то, что можно сделать для бедных людей, чтобы они жили счастливее и лучше, - про это тоже нельзя писать. А если кто напишет, то этого человека посадят в тюрьму.

- Но как же можно за хорошее дело посадить в тюрьму? - недоумевал Питер. - В тюрьму сажают, если кто-то кому-то сделал зло.

- Или если судьям кажется, что человек сделал зло... Но это так в Англии. А в России не так. Вот он написал прекрасную книгу про бедных детей и про то, как можно им помочь. Я читала эту его книгу. Там все только про хороших людей и добрые дела. Но его за эту книгу посадили в тюрьму. И вот он три года провел в ужасной темнице, на жесткой койке, без света, в сырости. В одиночном каземате целых три года! Голос ее задрожал, и она замолчала.

- Мама, но теперь же такого не бывает, - сказал Питер. - Это как будто из книги по истории - о временах инквизиции или что-то в таком роде.

- Это правда, то, что я вам говорю. Ужасающая правда. Потом его взяли из тюрьмы и сослали в Сибирь. Там осужденных приковывают друг к другу цепями. Там были те, кто сделал зло, а были и такие, как он. И вот они шли, шли много дней, и ему казалось, что они никогда не дойдут. А за ними шли надсмотрщики с плетьми. Да! Кто уставал, того били плетьми. После этого некоторые становились калеками, а другие падали в изнеможении, и им не помогали подняться, а оставляли умирать. Там столько было ужасного, что я даже не могу про это рассказывать. И вот он попал в рудники. Его осудили на пожизненные работы там, и он написал об этом еще одну прекрасную книгу.

- Мама, а как же ему удалось оттуда бежать?

- Когда началась война, каторжанам разрешили записываться добровольцами в солдаты. И он тоже записался, а когда представился случай, то он бежал.

- Но ведь это же трусость - дезертировать из армии, особенно когда идет война.

- Я думаю, он был вправе отказаться служить стране, которая с ним так поступила. Для него важнее было исполнить свой долг перед женой и детьми. Он ведь даже не знал, что с ними.

- Они, наверное, жили в ужасной бедности после того, как его посадили в тюрьму! - жалостно проговорила Филлис.

- Да, он, сидя в тюрьме, представлял себе всякие ужасные вещи. Что они просят подаяния, как нищие... Или что их тоже посадили в тюрьму. В России делали и так. Но когда он уже попал на рудники, друзья передали ему известия, что его жена с детьми бежали в Англию. И когда он дезертировал, он приехал сюда, чтобы их разыскать.

- И у него нет их адреса?

- Нет. Он знает только, что они в Англии. Он первым делом решил отправиться в Лондон, и на нашей станции ему надо было сделать пересадку, и тут он обнаружил, что у него украли билет и бумажник.

- А ты думаешь, он их найдет? Я имею в виду, не билет и бумажник, а жену и детей?

- Да, мне верится, что найдет. И я молюсь о том, чтобы он их нашел - и жену, и детей.

Но в мамином голосе не было уверенности. Это почувствовала даже Филлис.

- Тебе его очень жалко, да? - спросила она.

Мама некоторое время молчала, потом утвердительно кивнула. Дети старались сохранить спокойствие. Наконец она проговорила:

- Давайте будем постоянно просить у Господа, чтобы он смиловался над всеми, кто пребывает в заточении или в плену.

- Господи, будь милостив ко всем, кто пребывает в заточении и в плену, - повторила Бобби. - Я правильно сказала, да, мама?

- Правильно, дочка. О невольниках и плененных. О тех, кто пребывает в заточении и в плену...

Это был высший момент гордости в жизни троих ребят. Они побежали со всех ног к маме показывать письмо. Еще никогда они не чувствовали себя такими счастливыми.

- Но только, - сказала мама, - если вознаграждение окажется денежное, вы должны будете поблагодарить и категорически отказаться его принять. А мне, девочки, надо будет выстирать ваши муслиновые платья, потому что вы должны по такому поводу выглядеть очень аккуратно.

- Нет, мама, - перебила ее Роберта, - постирать мы с Фил и сами можем, а вот если бы ты их отутюжила...

Стирать - это ведь для девочек просто развлечение. Скажите мне, юные читательницы, когда вы в последний раз занимались стиркой?

В «Трех Трубах» стирали обычно в кухне, где был каменный пол и под окном стояла большая каменная раковина.

- Давайте сюда, в раковину, поставим ванну, - предложила Филлис, - и представим себе, что мы приходящие прачки. Помнишь, мама, ты видела таких прачек, когда жила во Франции?

- Нет, - проговорил Питер, закладывая руки в карманы, - там прачки стирали в холодной реке, а не в горячей воде.

- Считай, что это горячая река, - засмеялась Бобби. - Окуни руку в ванну.

- Вот еще! - фыркнул Питер, но руку все же окунул.

- Будем стирать, оттирать, отдирать! - восклицала Филлис, вертясь вокруг Бобби, которая несла от огня к столу тяжелый чайник.

- Ты с ума сошла! - ужаснулась Бобби. - Это же тебе не рогожа, а муслин! Надо растворить мыло в теплой воде, а потом осторожно расправлять платья - и сжимать, расправлять и сжимать. И они превосходно отстираются. Вся грязь быстро сойдет. Это только большие вещи положено тереть - скатерти, простыни.

А в это время за окном ветерок раскачивал сирень и гордость сада - розы «Слава Дижона».

- А какие дни стоят... Какие дни! - со взрослой интонацией повторила Бобби. - До чего же хорошо будет идти на станцию в муслиновом платье.

- Да, замечательно! - поддержала ее Филлис, встряхивая и отжимая муслин уже вполне профессиональными движениями.

- Так, теперь надо слить воду, - наставляла Бобби, -только ни в коем случае не выжимай. Будем отполаскивать. Я буду держать платья, а вы с Питером выливайте мыльную воду и наливайте чистую.

- Небольшое вознаграждение, - вслух рассуждал Питер, пока сестры деловито подтирали пол и расправляли на веревке платья. - Я все же думаю, что это будут подарки.

- Что-то там точно будет, - вздохнула Филлис. - Мне больше всего хочется слоника, но ведь они же не прочитают мои мысли.

- А мне кажется, что Питеру подарят золотую модель локомотива, - вставила Бобби.

- Или большую модель места происшествия, - увлеченно стал фантазировать Питер. - Где и обвал, и паровоз, и люди, похожие на нас, машиниста, кочегара и пассажиров.

- А тебе приятно, - спросила Бобби, вытирая руки о грубое полотенце, висевшее на вешалке возле того места, где мыли посуду, - что нас будут награждать за спасение поезда?

- Да, разумеется, - без тени смущения отозвался Питер, - и не пытайся нас убедить, что тебе это неприятно. Тебе это так же приятно, как и нам с Филлис.

- Что ж, пожалуй, ты прав. Я тоже рада. Но, понимаешь, я немного боюсь: а вдруг мы решим, что мы такие молодцы, и уже не будем делать других хороших дел?

- Солдаты ведь радуются, когда им дают награды. Но после этого они снова идут в бой, - ответил Питер. - А что если нас тоже наградят медалями? Когда я буду старый, то покажу их своим внукам и скажу: «Вот, мы выполнили свой долг». И они будут нами гордиться.

- Ты женись сначала, - проговорила с усмешкой Филлис, - а то не будет у тебя никаких внуков.

- Хорошо бы мне жениться, - вздохнул Питер, - только боюсь, что жена будет мне постоянно мешать. Мне надо жениться на спящей красавице. Чтобы она просыпалась два раза в год, а потом опять засыпала.

- Полюбовалась денек на милого мужа - и полно, бай-бай! Хитро придумал, - иронизировала Бобби.

- А я бы хотела выйти замуж за такого человека, который бы меня постоянно будил и говорил, какая я хорошая, - поделилась мечтами Филлис.

- А мне кажется, - высказала свои мысли Бобби, - что лучше быть женой бедного человека, чтобы самой делать всю работу по дому. Так приятно себе представить: он после трудного дня идет домой и видит голубой дымок из трубы - это я топлю ему печку... Между прочим, нам надо написать ответ на письмо, что нас устраивает и день, и час, и место. Питер, возьми мыло и вымой руки - мы уже и так чистые. А ты, Фил, принеси розовый ящичек с писчей бумагой, который тебе подарили на день рождения.

Прошло немало времени, прежде чем они смогли осуществить задуманное. Мама удалилась к себе, чтобы писать, и дети испортили несколько розовых листов с зубчатыми золотыми краями и четырехлепестковыми цветками на углах, прежде чем сочинили такой ответ, который всех устроил. Потом каждый снял для себя копию и поставил в нижней части листа свою подпись.

Во всех трех копиях повторялось следующее:

«Дорогой господин Джейвез Инглвуд,

большое вам спасибо. Мы не думали о вознаграждении, мы просто хотели спасти поезд. Но мы рады, что Вы придумали это. Время и место меня вполне устраивает, и большое Вам спасибо.

Ваш преданный друг».

Дальше стояла подпись, а под ней:

«P.S. И еще раз большое Вам спасибо!»

- Стирать ведь нетрудно. Гладить трудно, а стирать нет, - сказала Бобби, унося в дом высохшие платья. - Так приятно делать вещи чистыми! Хоть бы у нас хватило терпения дождаться этого дня, чтобы узнать, что нам за награды приготовили.

Время тянулось для детей мучительно долго, и вот настал желанный день, когда они пришли на станцию. Все, что там произошло, оказалось до того необычно, что походило скорее на сон.

Хозяин станции сам вышел им навстречу. Он был одет, как заметил Питер, в свой самый лучший костюм. И он отвел детей в тот самый зал ожидания, где они когда-то играли в афиши. Но теперь все здесь выглядело по-другому. Пол был устлан половиками, и горшочки с розами красовались на каминной доске и подоконниках, подобно зелени, которую выставляли под Новый год рядом с рекламой конторы Кука и рейсов «Париж - Лион». За дверью, где сидел носильщик, собралась небольшая группа людей - аккуратно одетые женщины и мужчины в цилиндрах и фраках. Видимо, это были работники станции и их жены. Потом ребята узнали нескольких пассажиров поезда, которых видели тогда, в день красных фланелевых нижних юбок.

Но больше всего они обрадовались, когда увидели старого джентльмена. На нем были шляпа и пальто, не похожие на те, что носили другие мужчины. Старый джентльмен пожал каждому из них руку, а потом они сели на стулья, и человек в пенсне (как потом выяснилось, это был суперинтендант округа*[21]) произнес речь.

Говорил он несколько длинно, но очень умно. Я не собираюсь приводить здесь полный текст его речи. Во-первых, потому что она покажется вам скучной; во-вторых, потому что дети, слушая ее, испытывали неловкость и мне не хочется, чтобы и читателю передались их чувства; а в-третьих, потому что суперинтендант так сыпал словами, что я многого просто не успела запомнить. Снова повторялись слова об отваге и присутствии духа, и когда, наконец, он сел на место, все захлопали. А потом вышел старый джентльмен и тоже стал говорить. И все дальнейшее походило на церемонию присуждения премий. Детей вызывали по именам, одного за другим, и каждому были подарены великолепные золотые часы на цепочке. У каждых часов с внутренней стороны было выгравировано имя владельца, а под именем - следующие слова:

«От директоров Северной и Южной железных дорог с благодарной признательностью за своевременные и мужественные действия, предотвратившие крушение поезда.

... 1905 г.»

Часы были так хороши, что ничего лучше просто невозможно себе представить. И у каждых часов было свое «место жительства» - кожаный голубой футляр.

- Ты должен теперь произнести ответную речь, - шепнул хозяин станции на ухо Питеру и подтолкнул мальчика вперед. - Не забудь обращение: «Леди и джентльмены», - добавил он.

Но ведь они уже всех поблагодарили и письменно, и устно, - может быть, уже достаточно?

- Так обязательно надо? - спросил было Питер, но хозяин посмотрел на него уже строго, и мальчик не мог ослушаться.

- Леди и джентльмены, - проговорил Питер хрипловатым голосом, после чего наступила пауза, в продолжение которой он слышал биение своего сердца. - Это совершение замечательно с вашей стороны, леди и джентльмены, и эти часы - мы будем беречь как сокровище... Но, честное слово, мы их не заслужили, потому что мы же не сделали ничего такого особенного... Это было как вдохновение... Ну, словом, большое, большое вам всем спасибо!

Люди хлопали Питеру больше, чем суперинтенданту, потом все подходили и пожимали ребятам руки. И вот, вежливо простившись со всеми, они побежали в гору, держа в руках подаренные часы.

Это был чудесный день. Мало у кого из людей, в том числе и у нас с вами, были в жизни подобные дни.

- Мне хотелось еще кое о чем поговорить со старым джентльменом, - сказала Бобби, - но было так многолюдно - как в церкви.

- А что ты хотела ему сказать? - спросил Питер.

- Мне надо еще немного об этом поразмыслить, тогда я тебе скажу.

Поразмыслив, она решила написать письмо.

«Мой дорогой старый джентльмен, - так начиналось ее письмо, - мне очень нужно кое о чем Вас спросить. Может быть, когда Вы в следующий раз приедете тем же самым поездом, нам удастся с Вами поговорить. Я не буду обращаться к Вам с просьбами. Во-первых, мама нам это запретила. А потом, нам ничего и не нужно сейчас. Речь идет об одном человеке, который находился в заключении и в плену.

Ваш младший друг Бобби».

Она попросила хозяина станции передать старому джентльмену ее письмо, а на следующий день уговорила Питера и Филлис пойти вместе с ней на станцию к тому времени, когда старый джентльмен приезжал проходящим поездом. Бобби разъяснила им, какая у нее возникла мысль, и брат и сестра всецело это приняли.

Они умылись, причесались - одним словом, выглядели как подобает. Но, к несчастью, за завтраком Филлис пролила на платье целую чашку лимонада. Переодеваться ей было уже некогда, и когда подул ветер, угольная пыль налипла на подол ее платья. «Как из сточной канавы вылезла!» - сокрушался Питер. Решили, что Бобби и Питер будут говорить, а Филлис будет стоять у них за спиной и молчать.

- А вообще-то, - сказала Филлис, - он, скорее всего, ничего и не заметит. У стариков обычно бывает слабое зрение.

Старый джентльмен уже стоял на платформе и оглядывался по сторонам. Как-то не чувствовалось, что у него может быть слабое зрение или слабость в чем-то другом. При виде его дети почувствовали приступ застенчивости, им казалось, что уши у них стали красные, как маки, руки мокрые и горячие, а кончики носов - розовые и блестят.

- У меня как будто паровоз пыхтит под пояском, - пробормотала Филлис.

- Чепуха! Сердце не может быть под пояском, - ухмыльнулся Питер.

- А у меня оно там!

- Ну, тогда у меня сердце во рту, - сказал Питер.

- А у меня - в ногах, - тут же отозвалась Роберта. - Ну, пойдемте же, а то он решит, что мы идиоты какие-то.

- И правильно решит! - съязвил Питер. - И будет, между прочим, не далек от истины.

Они ринулись навстречу старому джентльмену.

- Добрый день! - говорил старик, пожимая руки всем по очереди. - Очень рад вас видеть.

- Как замечательно, что вы отозвались и сошли с поезда! - срывающимся от возбуждения голосом говорила Бобби.

Джентльмен взял ее за руку и повел в зал ожидания - туда, где они играли в афиши как раз в тот самый день, когда появился русский писатель. Питер и Филлис шли следом.

- Ну? - спросил старый дженльмен, сжимая руку Бобби перед тем, как ее выпустить. - Что-нибудь случилось?

- Пожалуйста...

- Да, я весь внимание...

- То, о чем я хочу спросить...

- Да, спрашивай.

- Не думайте, это все хорошее, доброе...

- И все же...

- Мне прежде надо вам кое-что рассказать.

- Да, расскажи.

И Бобби в очередной раз стала рассказывать о замечательном человеке из России, который написал удивительную книгу о жизни бедных детей, и как за это его посадили в тюрьму, а потом отправили в ссылку, в Сибирь.

- Нам сейчас больше всего на свете хочется одного - отыскать его жену и детей. Но мы не знаем, как это сделать. И мы подумали: раз вы один из директоров железной дороги, то вы должны быть очень умным человеком. Что для этого нужно? Мы готовы даже пожертвовать нашими часами, если потребуются большие деньги для поисков жены и детей нашего друга.

Питер и Филлис тоже что-то стали говорить, хотя не с таким энтузиазмом, как Бобби.

- Однако! - воскликнул старый джентльмен, снимая белый жилет, на котором были пришиты большие золотые пуговицы. - Как, вы говорите, его фамилия? Труспанский?

- Нет, не совсем так! - ответила Бобби. - Это все равно не запомнить, это надо записать. У вас, может быть, найдется огрызок карандаша и какой-нибудь ненужный конверт, чтобы я написала?

Старик достал золотой пенал и приятно пахнущую кожаную записную книжку - такие поставляли в Англию из России - и открыл на пустой странице.

«ШЕРАНСКИЙ!» - крупными буквами написала Филлис.

- Это так пишется. А говорить можно - Сперанский.

Старый джентльмен насадил на нос пенсне в золотой оправе, посмотрел на то, что написала Филлис.

- Господи! Да ведь это очень известный человек. Я читал его книгу. Она переведена на все европейские языки. Так значит, ваша мама приютила его, как добрая самаритянка? Я вот что вам скажу: ваша мама очень хорошая женщина.

- Ну а как же! - воскликнула Филлис, удивленно вскидывая брови.

- Вы тоже очень хороший человек, - сказала Бобби, изо всех сил стараясь быть вежливой.

- А хотите, я скажу, что думаю про каждого из вас? - спросил старик, снимая шляпу.

- Ой, нет, пожалуйста, не надо! - поспешила оборвать его Филлис.

- Это почему? - старый джентльмен недоуменно поднял брови.

- А потому что, - сказала за сестру Бобби, - если это что-то плохое, то я не хочу слушать, а если хорошее, тогда... Тогда лучше не надо.

Старик засмеялся.

- Хорошо, я ничего не скажу. Вернее, скажу одно: я очень рад, что вы догадались по этому делу обратиться именно ко мне. Не исключено, что мне удастся вам помочь. Дело в том, что у меня много знакомых русских в Лондоне. А какой русский не знает, кто такой Сперанский? Ну, а теперь расскажите о себе.

Старый джентльмен развернулся, чтобы видеть всех троих, но перед ним были лишь двое - Бобби и Питер. Филлис куда-то делась.

- Ну, Питер, начнем с тебя!

Но мальчик так смутился, что не мог выдавить из себя ни слова.

- Представьте себе, что я вас экзаменую. Я сижу за столом, а вы за партами.

Расспросив их таким образом, он теперь узнал их полные имена, имена родителей и как долго они живут в «Трех Трубах».

Потом разговор сбился на покупки. Питер рассказывал, что нашел такое место, где можно за полтора пенса купить две селедки, карандаш и перышко. Тут раздался стук, и все увидели, что кто-то ботинком открыл дверь зала ожидания. И что у этого ботинка развязан шнурок. Потом в зал ожидания медленно и осторожно протиснулась Филлис. В одной руке она несла огромный чайник, а в другой ломоть хлеба, густо намазанный маслом.

- Вечернее чаепитие! -- торжественно объявила девочка и с гордым видом подала чайник и хлеб старому джентльмену, который как ни в чем не бывало принял подношение из ее рук.

- С Божьей помощью!

- Да.

- Юная леди весьма предусмотрительна, - похвалил старый джентльмен. - Весьма.

- Да, но не мешало бы еще чашки с блюдцами прихватить, - с укоризной заметила Бобби.

- А Перкс - он прямо так пьет, из чайника! - растерянно пробормотала Филлис. - Хотите, я еще раз к нему сбегаю? Но только у него не сервиз - все разрозненное...

- Никуда не надо бегать - я охотно последую примеру мистера Перкса, - и старый джентльмен пододвинул к себе поближе чайник и хлеб.

Уже оставались считаные минуты до прибытия следующего поезда, и они простились, наговорив друг другу много добрых слов.

- Ну вот, - сказал Питер, когда они остались одни на платформе и хвостовые огни поезда скрылись за поворотом, - теперь мы скоро будем зажигать прощальные свечи, потому что Шеранский, или, как его, Сперанский, уедет к жене и детям.

Так все и случилось.

Однажды днем они все трое сидели на вершине высокого холма посреди равнины и прислушивались, когда раздастся снизу гудок скорого поезда, прибывающего в пять пятнадцать. В то же время они посматривали на дорогу, по которой поодиночке или группами проходили люди. Они шли в сторону деревни, и один мужчина открыл калитку и направился по тропинке, которая вела к «Трем Трубам» и никуда больше.

- Кто бы это мог быть? - спросил Питер, готовый сорваться с места.

- Бежим домой и все узнаем! - сказала Филлис.

Они побежали по той же самой тропинке и, оказавшись дома, поняли, что к ним пожаловал старый джентльмен - собственной персоной. Его пуговицы ослепительно сияли при ярком дневном свете, а белый жилет на фоне садовой зелени казался еще белее.

- Здравствуйте! - в один голос закричали дети.

- Здравствуйте! - ответил старый джентльмен, снимая шляпу и низко кланяясь.

Дети тут же кинулись к нему и, с трудом переводя дыхание, спросили:

- Как дела? Какие новости?

- Новости хорошие! Я нашел жену русского писателя и ребенка. Но мне трудно победить искушение пойти и рассказать это ему лично...

Но посмотрев на Бобби, он понял, что придется победить искушение.

- Ну, что ж! Ты, Роберта, пойди и скажи ему. А вы двое ведите меня к вашему гостю.

И Бобби побежала. Но, когда она срывающимся голосом доложила новости русскому и сидящей с ним в саду маме, когда мамино лицо озарилось светом чудесной красоты, когда потом она сказала то же самое по-французски, с трудом подобрав десяток слов, - она подумала, что, пожалуй, ей не стоило становиться добрым вестником. Потому что русский вскочил с места и вскрикнул так, что сердце у Бобби подпрыгнуло и затрепетало: вся мыслимая любовь и тоска соединились в этом крике. Он взял руку мамы, нежно и доверительно поцеловал ее, а потом упал в кресло, закрыл лицо руками и зарыдал. Бобби поспешила уйти - ей даже не хотелось дожидаться прихода старого джентльмена.

Но вскоре она пришла в себя и развеселилась. Начался бесконечный разговор по-французски, потом Питера послали в деревню за пирожками и булочками, а девочки в саду стали накрывать стол для чаепития.

Старый джентльмен был чрезвычайно весел и мил. Казалось, что он умеет говорить в одно и то же время по-английски и по-французски, и мама почти не уступала ему. Они прекрасно провели время. Мама уже не смущалась в присутствии старого джентльмена, и когда он спросил разрешения «пожаловать сувениры» своим юным друзьям, она ответила «да».

Выражение было непривычно, но дети догадались, что речь идет о сладостях. Он вынул из своей сумки три обвязанные лентами коробочки - две розовые и зеленую. Завязки никак не поддавались, но, наконец, дети извлекли вкусные плитки шоколада.

Мама и дети помогли русскому упаковать его вещи, и все пошли на станцию его проводить.

Затем мама вернулась к старому джентльмену и сказала ему:

- Я не знаю, как благодарить вас за все, что вы для нас сделали. Но, видите ли... Мы живем очень уединенно. Я надеюсь, вы простите меня, если я не буду приглашать вас к нам в гости.

Детям эти мамины слова показались жестокими. Они нашли друга - и такого друга! Какое было бы счастье, если бы он чаще приходил к ним в гости.

Ребята не могли прочесть его мысли, но вот что сказал в ответ старый джентльмен:

- В таком случае, мне очень повезло, мадам, что хотя бы однажды я побывал у вас в гостях.

- Ах, - смутилась мама, - я, конечно, кажусь вам черствой и неблагодарной, но...

- Нет, вы по-прежнему кажетесь мне очаровательной и прелестной молодой женщиной, - с грустью произнес старый джентльмен и низко ей поклонился.

И когда они стали собираться, чтобы до заката еще посидеть на холме, Бобби вдруг увидела, какое у мамы лицо.

- Мама, ты выглядишь очень усталой, - сказала она. - Обопрись на меня.

- Это я должен предложить маме руку, - возразил Питер. - Пока папа не вернулся, я тут мужчина и глава семьи.

Мама улыбнулась и взяла за руки их обоих.

- Как же хорошо все это себе представить, - мечтательно сказала Филлис. - Вот он сейчас приедет к жене, которую так долго не видел. А ребеночка он и не узнает - так он подрос.

- Да, - улыбнулась мама.

- Боюсь, что папа меня тоже не узнает, - оживленно щебетала Филлис, - правда ведь я очень выросла и изменилась за то время, что мы тут?

- Да! Ой! Да... - старшие дети почувствовали, как мама крепко ухватилась за их руки.

- Бедная мамочка, ты устала! - вздохнула Бобби. - Филлис, вот что. Быстро беги к калитке, а я буду тебя догонять.

И она бросилась догонять сестру, хотя эти гонки были ей совсем не по душе. Знаете, почему Бобби устроила это бег наперегонки? Потому что ей показалось, что мама жалеет Филлис. А для нее самая большая радость заключалась в том, чтобы быть опорой для мамы. Даже самые любящие мамы на свете иногда не понимают своих детей.

- Какую вы чудесную брошечку надели сегодня, мисс, - сказал носильщик Перкс. - Право слово, я было решил, что это живой лютик, и только сейчас понял, что это всего-навсего брошка!

- Да, - у Бобби зарделись щеки, так она обрадовалась его приходу, - мне тоже всегда казалось, что ее почти не отличишь от настоящего лютика, и мне до сих пор не верится, что теперь это моя брошка. А моя она потому, что мама подарила ее мне на день рождения.

- Вот как? Значит, у вас был день рождения? - в голосе носильщика слышалось такое удивление, как будто дни рождения бывают только у привилегированных особ.

- Да, был недавно, - кивнула Бобби. - А у вас когда день рождения, мистер Перкс?

Дети пили чай с мистером Перксом в комнате, предназначенной специально для носильщиков, в окружении ламп и дорожных альманахов. Ребята принесли из дому чашки и варенье. Мистер Перкс кипятил чай в банке из-под пива. Все были счастливы, и всем было уютно.

- Мой день рождения? - переспросил Перкс, наливая чай из пивной банки в кружку Питера. - Ах, вас еще не было на свете, когда я уже бросил праздновать мой день рождения.

- Но вы же ведь когда-то родились, - принялась глубокомысленно рассуждать Филлис, - может быть, двадцать лет назад, или тридцать, или шестьдесят, или семьдесят.

- Ну нет, малышка, я не такой старый! - улыбаясь, воскликнул Перкс. - Если уж тебе хочется знать, то мне будет тридцать два года - очень скоро, в этом месяце, пятнадцатого числа.

- А почему же вы не отмечаете?

- Так... У меня и без дней рождения забот хватает.

- Каких? Или это секрет? - допытывалась Филлис.

- Почему же секрет? У меня дети, жена.

Этот короткий диалог дал почву для долгих размышлений и бесед. В сущности, Перкс был для них самым близким и дорогим другом. Он не был таким мудрым, как хозяин станции, но с ним было проще. И, конечно, он не умел всего на свете, как старый джентльмен, но старый джентльмен появлялся редко, а носильщика можно было увидеть в любой день.

- Как жалко, кто никто не поздравляет его с днем рождения, - сказала Бобби. - Нельзя ли нам что-нибудь придумать?

- Вот что, - предложил Питер, - пойдемте на наш мост, постоим там и все обсудим. - И внезапно добавил: - Я тут получил в подарок удочку. От почтальона. У него заболела невеста, я принес для нее цветы, а он подарил мне удочку.

- За такие чудесные розы - какую-то удочку. Это же ничто! - презрительно фыркнула Бобби.

- И вовсе это не ничто, - стал возражать Питер, становясь в позу обиженного.

- Ты не права, Бобби, - вступилась за брата Филлис. - Послушай, как это было. Когда мы узнали, что невеста почтальона больна, мы пришли к нему с розами и ждали у калитки. Вы с мамой в это время жарили тосты. Он вышел и так нас благодарил, что никакие розы того не стоили. А потом вынес нам эту удочку. Это ведь не обмен, это от чистого сердца!

- Да, я не права. Питер, пожалуйста, прости меня! - проговорила Бобби.

- Ладно, - великодушно ответил Питер. - Прощаю, и забудь, а то ты теперь будешь сокрушаться всю жизнь, я тебя знаю.

На мосту, соединяющем берега канала, Питер намеревался опробовать удочку, но она оказалась слишком коротка.

- Что делать! - пожала плечами Бобби. - Давайте просто постоим и полюбуемся. Здесь так красиво.

Вечер был и в самом деле сказочно красив. Закатное солнце светилось во всем своем великолепии на фоне серых и малиновых холмов. Ни единое облачко не омрачало чудесного зрелища. Ветра не было, вода канала была гладкой и сверкающей, как паркет. Он походил на серую атласную ленту, протянутую среди зелени лугов, простиравшихся на этом и на том берегу.

- Красиво, конечно, - сказал Питер, - но мне хорошие вещи кажутся еще лучше тогда, когда я что-то делаю. Вон, видите, тропинка - где буксирный канат. Давайте попробуем удить оттуда.

Филлис и Бобби побоялись сперва идти на тропинку, вспомнив, как мальчишки-лодочники бросали в них угли.

- Там нет сейчас никаких лодочников! - успокоил их Питер. - А если и появятся, то у вас есть брат, который их проучит.

Сестры проявили великодушие и не стали напоминать ему, как он спасовал перед лодочниками в тот день, когда те кидались углями.

- Ну, тогда пошли, - в один голос сказали девочки и стали осторожно пробираться по крутому берегу к тропинке.

Дети аккуратно насаживали червяков и в течение получаса терпеливо забрасывали удочку. Но все безрезультатно. Хоть бы малая рыбешка клюнула, поселив надежду у них в сердцах!

Они вглядывались в медленное течение канала, который, как видно, не приютил в своих глубинах ни единого пескарика, и вдруг до них донесся весьма неприятный голос:

- Эй! А не пора ли вам убираться отсюда?

Дети увидели пасущуюся в десяти ярдах от них белую лошадь. Вскочив с места, они стали подниматься к мосту и заметили на воде баржу.

- Как только она проедет, мы опять спустимся, - сказала Бобби.

Но баржа остановилась под мостом.

- Смотрите, они сейчас встанут на якорь, - закричал Питер.

Он ошибся в том отношении, что лодки, курсировавшие вдоль канала, не были оснащены якорями - они были опутаны толстыми канатами, с помощью которых и пришвартовывались возле вбитых в землю столбов и опор моста.

- Что это вы там высматриваете? - раздался голос лодочника.

- Мы ничего не высматриваем, - ответила Бобби, - и не заслуживаем такого грубого обращения!

- Вот что, убирайтесь-ка вы отсюда сами! - закричал Питер, вспоминая рассказы о том, как ведут себя задиристые мальчуганы, и чувствуя себя наверху в полной безопасности.

- Вот как? Ну, погоди, мы еще посмотрим... - лодочник встал, прошелся по палубе и стал перелезать через борт своей баржи.

- Уходи, Питер, уходи! - в один голос испуганно закричали сестры.

- Вы можете идти домой, а я никуда не пойду! - храбрился Питер.

Девочки забрались на самый высокий холм на берегу и стояли там, готовые сломя голову бежать домой, как только брат окажется вне опасности. Им довольно было сбежать под гору - и они дома. Все трое детей были быстроногими. А вот лодочник, судя по его виду, не был похож на проворного бегуна. Это был краснолицый, тяжелый, раскормленный малый.

Но как только лодочник оказался на тропинке, детям стало ясно, что они неверно о нем судили.

Вспрыгнув на холм, он схватил Питера за ногу, повалил его, потом, встряхнув, поставил на ноги и принялся драть ему уши.

- Ну, что теперь скажешь? Тебе что, не говорили, что тут запрещено ловить рыбу? Да еще огрызаешься, когда не прав...

Впоследствии Питер всегда вспоминал не без гордости, как огромный детина вцепился ему в ухо, как его красная физиономия склонялась над ним и дыхание обжигало лицо и как при этом Питер мужественно сказал правду:

- Я не поймал тут ни одной рыбы.

- Что не поймал - не твоя вина, - проворчал лодочник, выкручивая мальчугану ухо, не очень сильно и не очень больно, но все же выкручивая.

Видно, все дело было в том, что рыба в этом канале не водилась. Взволнованные Бобби и Филлис стояли наверху, переминались с ноги на ногу и не знали, что им делать. Вдруг Бобби стремительно сбежала вниз, вихрем промчалась по берегу и подскочила к брату. Она сделала все так порывисто, что Филлис, более умеренная во всем, испугалась, как бы этот спуск не окончился для сестры в водах канала. В самом деле, так едва не случилось, потому что лодочник, перестав держать за ухо Питера, своей большой рукой подхватил Бобби.

- Ты чего меня толкаешь? - пробормотал он, помогая Бобби встать на ноги.

- О, - переводя дыхание, ответила Бобби, - я не собиралась вас толкать. Если толкнула, то не нарочно. Я прошу, не сердитесь так на Питера. Если это ваш канал, тогда вы нас простите, и мы обещаем, что больше сюда не придем. Но только мы не знали, что он ваш...

- Ну, вот и убирайтесь! - процедил лодочник.

- Сейчас уйдем, - простодушно пообещала Бобби, - но только мы хотим, чтобы вы сначала нас простили. И мы в самом деле не поймали ни одной рыбки. Вот, видите, у нас ничего с собой нет.

Бобби развела руки в стороны, а подоспевшая Филлис принялась выворачивать все свои кармашки, показывая тем самым, что они ничего не поймали.

- Ну, все. Ступайте. Разговор окончен. И чтобы это не повторялось никогда, - лодочник говорил уже более миролюбивым тоном.

Дети побежали вдоль берега.

- Кинь мне сюда пальто, Мария! - донесся до них крик лодочника.

Женщина с огненно-рыжими волосами в зеленой клетчатой шали, похожей на плед, вышла из кабины с младенцем на руках и бросила ему пальто. Следом за ней выскочила маленькая собачонка. Дети видели, как лодочник влез в это пальто, поднялся на берег и пошел, сутулясь, через мост по направлению к деревне.

- Эй, Мария! Как уложишь мальчишку, приходи ко мне. Я буду в «Розе и Короне»!

Едва он пропал из виду, ребята решили вернуться на прежнее место. На этом настоял Питер.

- Пусть даже канал принадлежит ему, в чем я сильно сомневаюсь, но мост - общественное достояние. Не смейтесь! Я повторяю то, что сказал мне доктор Форрест. И не собираюсь в угоду этому типу, и вообще кому бы то ни было, уходить с моста!

Уши у него горели и ныли, и эта боль передавалась всем его чувствам.

Сестры пошли за ним, как послушные солдаты следуют за командиром, даже если не питают никаких надежд на победу.

- Может быть, не надо бы... - сказали они в один голос.

- Если боитесь, то ступайте домой. А я не боюсь.

Какое-то время шаги мужчины еще были слышны вдоль тихой дороги, потом они смолкли. Ничто не нарушало вечернего покоя: ни треньканье пичуги в осоке, ни песня, которой женщина с баржи начала убаюкивать младенца. У баллады, которую она пела, были грустные слова: в ней девушка обращалась к человеку по имени Билл, умоляя его вернуться.

Дети стояли на мосту втроем, облокотившись на перила. Им приятно было успокоиться, хотя сердца их по-прежнему бились сильно.

- Не собираюсь я идти на поводу у какого-то старикана с баржи! - обиженно пробубнил Питер.

- На поводу не надо, а домой стоило бы пойти, - попыталась уговорить его Бобби.

- Я сказал «нет» - значит, нет! - твердо ответил Питер.

Больше никто не проронил ни слова, пока женщина с баржи не сошла по мосткам, не поднялась на берег и не вступила на мост.

Увидев, что дети отвернулись, она приблизилась к ним и окликнула:

- Мальчик, девочки...

Питер не захотел отзываться на ее обращение, а девочки повернулись.

- Вы его не бойтесь, моего Билла. Знаете, есть поговорка: бойся не той собаки, которая лает, а той, которая кусает. У нас тут есть озорники. Я недавно испекла пирог к празднику, а они залезли на баржу и все съели. Еще доедали там, под мостом.

- А что за дети, из какого дома?

- Кто теперь узнает? Что было, то прошло. Я вот вам что скажу: его часа два еще не будет, вы успеете за это время наловить много рыбы. Скорее, а то стемнеет, ничего не будет видно.

- Спасибо, - сказала Бобби. - Вы очень добры! А где ваш ребеночек?

- Спит там, в каюте. Я не боюсь его оставлять. До полуночи спит как убитый. А в полночь просыпается. По нему время можно узнавать.

- Простите, но можно мне на него поближе посмотреть. Я так люблю малышей! - попросила Бобби.

- Он у меня хорошенький! - в голосе женщины прозвучала гордость.

- А все-таки вам не страшно оставлять его одного?

- У них Бог заступник. Кто его обидит, крошку? Да я уж скоро и вернусь.

Женщина удалилась.

- Пора и нам домой, - сказала Филлис.

- Идите, вам в самом деле пора, - кивнул Питер. - А я останусь.

- Мы ведь сюда пришли, чтобы поговорить про день рождения Перкса, - напомнила Филлис.

- Мы будем его праздновать! - уверенно сказал Питер.

Девочки снова отошли на тропу, а Питер принялся удить. Но рыба не клевала.

Быстро стало темнеть, девочки очень устали, да и, как говорила Филлис, время было уже «кроватное». Вдруг Филлис закричала:

- Что это там? Что?

Она показывала в сторону лодок. Из трубы баржи над самой каютой валом валил дым, который, постепенно растворялся в вечернем воздухе. Но теперь пряди дыма становились густыми и черными - дым повалил из дверей каюты.

- Я пойду, там горит, - спокойно произнес Питер.

- Собачка, бедная! - воскликнула Филлис.

- Собачка... Там ребенок! Все трое побежали к барже.

Швартовы*[22] у баржи были ослаблены, и бриз, неощутимый поначалу, все же оказался достаточно сильным, чтобы отогнать баржу от берега. Филлис бежала впереди всех, за ней Питер. Но Питер вдруг поскользнулся и упал в воду. Вода была ему сначала по шею, потом он почувствовал, что ноги теряют опору, но в это время он ухватился рукой за палубу. Филлис тут же ухватила его за волосы. Ему было больно - но он был спасен. В следующее мгновение он вспрыгнул на баржу, за ним последовала Филлис.

- Тебе там нечего делать! - закричал Питер Бобби. - Я мокрый, мне не страшно.

У порога кабины между братом и сестрой завязалась борьба. Мальчик оттолкнул Бобби подальше от кабины. Случись такое в игре или прояви Питер в других обстоятельствах подобную грубость, - старшая сестра расплакалась бы от ярости и от боли. Но теперь, хотя у нее был выдран клок волос, а колени и локти покрылись синяками и ссадинами, она лишь закричала:

- Не ты - я пойду!

Она снова хотела вступить в борьбу с Питером, но опоздала. Питер уже успел войти в кабину.

Густое облако дыма окутало его. Мальчик остановился, припоминая все, что знал о пожарах, потом выдернул из нагрудного кармана намокший носовой платок и завязал себе лицо. В какое-то мгновение ему подумалось, что настоящего пожара и нет: так, что-то вспыхнуло и погасло.

Но, пожар все-таки был. И какое счастье, что Питеру удалось справиться с сестрой, не дав ей ринуться в кабину следом за ним.

Вся кабина полыхала багровым пламенем. Вокруг парафиновой лампы образовалось дымное рыжее облако.

- Эй! - крикнул Питер, отодвинув на секунду от лица носовой платок. - Эй, малыш, ты где?

Мальчик чувствовал, что ему нечем дышать.

- Дай, дай мне войти! - умоляла уже наступавшая ему на пятки Бобби. Он толкнул ее еще грубее, чем в первый раз, и сделал шаг вперед.

И если бы ребенок не ответил на зов, неизвестно, чем кончился бы этот день для всех, но малыш закричал. Дым все сгущался, однако Питер теперь знал, в каком направлении ему надо идти. Нащупав маленькое, мягкое, теплое живое тельце, он подхватил его и, разворачиваясь, чуть было не упал, натолкнувшись на Бобби.

Потом собака ухватила его за ногу и хрипло залаяла. Она потеряла голос от дыма.

- Он у меня! - воскликнул Питер, срывая с себя носовой платок, и, шатаясь вышел на палубу.

Бобби, еще с трудом различая предметы, пошла на лай и вдруг ощутила под рукой спину гладкошерстной собаки. Собака вывернулась и схватила зубами руку девочки, но не больно, словно говоря: «Мне положено лаять и кусаться, если чужие люди входят в хозяйскую кабину. Но я знаю, что вы пришли с добрыми намерениями, и я укушу только для вида».

Бобби принялась уговаривать собаку:

- Ну все, душка! Успокойся. Ты славная псина... Питер, давай мне малыша, ты такой мокрый, что можешь его простудить.

Питеру не хотелось расставаться с младенцем. Ему так приятно было держать этот странный сверточек, который корчился и похныкивал в его руках.

- Питер, - скороговоркой наставляла Бобби, - беги скорее туда, в «Розу и Корону», скажи им. А наш драгоценный побудет со мной и с Фил. Ну, мой сладкий, мой утенок, мой голубчик! Успокойся... Вот молодец... А ты беги, Питер, беги!

- Бежать у меня не получится. На мне все мокрое. Я как в доспехах. Ну, хорошо, я пойду.

- Значит, мне надо туда бежать, - сказала Бобби. - Поднимайся на берег, Фил, я передам тебе крошку.

Малыша осторожно передали из рук в руки. Филлис присела на берегу и всеми силами старалась успокоить младенца. Питер выжимал воду из рукавов и сушил башмаки, а тем временем Бобби мчалась быстрее ветра через мост. Потом она стала подниматься по белой, тихой, едва освещенной дороге к «Розе и Короне».

Там, в кабачке, была уютная, старомодно обставленная комната, где лодочники со своими женами сидели вечерами, потягивая пиво или поджаривая бутерброды с сыром на углях жаровни. От этой жаровни, прикрепленной к большой каминной трубе, в комнату шло тепло, и, пожалуй, Бобби не видела в здешних окрестностях другой такой красивой и уютной каминной, как эта.

У огня собралась приятная компания владельцев барж. Вам они, может быть, не показались бы особенно приятными, но они были таковыми, потому что дружили между собой или, по крайней мере, приятельствовали, имели общие привязанности и любимые темы для разговоров. А ведь как раз в этом и состоит тайна приятного общества. Билл с баржи, казавшийся детям таким грубым и недобрым, для его товарищей был самым замечательным компаньоном. Обычно он рассказывал истории о своих неприятностях, а это всегда возбуждает. В этот раз он говорил про свою баржу.

- Все красят в пять цветов, а краска потом остается... Я же свою всю выкрасил зеленым от носа до кормы - и дело с концом.

Шепоток сочувствия пробежал по комнате. И вдруг дверь в комнату широко распахнулась. На пороге стояла Бобби.

- Мне Билла! Лодочника Билла!

Все мигом оцепенели. Пивные кружки застыли в воздухе, не коснувшись губ.

- Ах, - проговорила Бобби, узнав жену лодочника и беря ее за руку, - у вас там загорелось, в кабине баржи. Бежим скорее!

Женщина вскочила с места и схватилась за сердце. Это обычное движение, которое мы делаем, когда нам страшно или мы узнаем о непоправимой беде.

- Реджинальд Гораций! - срывающимся голосом воскликнула бедная женщина. - Мой Реджинальд Гораций!

- Все в порядке, - постаралась успокоить ее Бобби. - Если вы о малыше, то его спасли. И собака жива, - она чувствовала, что больше не может говорить. - Пойдемте скорее, там все увидите.

Женщина опустилась на скамейку и попыталась, что называется, обрести второе дыхание. Но ей казалось, что она не может сделать вдох.

Лодочник Билл поднялся нехотя и тяжело. Его жена уже прошла ярдов сто по дороге, когда он только еще начал соображать, что произошло.

Филлис, дрожа, сидела на берегу канала и едва ли слышала шум приближающихся шагов. Женщина, перевалившись через ограду, скатилась с берега и схватила сына.

- Тише, - умоляюще проговорила Филлис. - Он только сейчас уснул.

Появившийся позже Билл стал что-то говорить так путанно, что дети почти ничего не могли понять. Он прыгнул на баржу и вынес из будки ведра. Вдвоем с Питером они вскоре потушили пожар. А Филлис, женщина с малышом на руках и подсевшая к ним Бобби обнялись и сбились в кучку на берегу.

- Бог спас! Наверное, это я что-нибудь оставила там зажженное, - повторяла женщина.

Но она ни в чем не была виновата. Это Билл оставил непогашенной свою трубку, из нее красный пепел перекинулся на матерчатый абажур лампы, что привело к пожару. Как бы то ни было, он повел себя по-мужски и не стал валить свою вину на жену, что присуще многим лодочникам, и не только лодочникам.

* * *

Мама извелась от беспокойства в ожидании детей. Поздно вечером они, наконец, явились, мокрые, а Питер, что называется, вымок насквозь. Но когда она из их сбивчивого и непоследовательного рассказа уяснила всю правду о случившемся, она признала, что дети поступили правильно, и было бы плохо, если бы они повели себя иначе. И не стала чинить препятствий, когда ребята приняли идущее от сердца приглашение лодочника.

- В семь утра чтобы все были здесь, - сказал Билл. - Прокачу вас до Фэрли и обратно. Не возьму с вас ни гроша. Девятнадцать шлюзов!

Дети не знали, что такое шлюзы. Но ровно в семь они пришли на мост с корзиной, в которой лежали хлеб, сыр, половина содовой лепешки и баранья ножка.

День выдался замечательный. Старая белая лошадь мирно паслась на берегу. Баржа бесшумно скользила по гладкой воде. Над головами синело безоблачное небо. Билл был невероятно обходителен. Никто бы не поверил, что этот самый человек не так давно трепал Питера за ухо. Ну, а его жена всегда была хорошая, как выразилась Филлис, не говоря уже о собаке, которая могла их покусать, но не сделала этого.

- Мама, это было как будто река разрывается, - рассказывал Питер, когда они, счастливые, усталые, грязные, вернулись, наконец, домой, - мы теперь знаем, что такое шлюз. Ты погружаешься под землю, и кажется, что уже никогда не выйдешь из подземелья, вдруг большие черные ворота открываются медленно-медленно, ты в них заходишь, и ты опять на канале, как раньше.

- Я знаю, - отозвалась мама, - на Темзе тоже есть шлюзы. Мы с папой часто плавали по Темзе до Марлоу - перед тем как поженились.

- И наш утеночек с нами плавал - малыш. Он такой славный, и все время просил, чтобы я его нянчила, - вставила Бобби. - Я бы целую вечность с ним возилась! Как жалко, мама, что у нас нет малыша, чтобы мы с ним играли.

- И все были к нам так добры, - продолжала Филлис, - все, кого мы встречали. Теперь мы можем удить везде, где нам захочется! Билл обещал нам показать, как надо удить, чтобы наловить много рыбы. Есть какой-то прием, который знают местные рыболовы. А мы, он говорит, не знаем, как правильно удить.

- Это он тебе сказал, что ты не умеешь удить, - снисходительно заметил Питер. - Знаешь, мама, он обещал всем лодочникам в верховьях и в низовьях канала сказать, что мы свои люди, и чтобы они на нас смотрели как на друзей, потому что мы и есть их друзья.

- А я предложила, - перебила Филлис, - повязывать на удочку красную ленту, когда мы пойдем на канал ловить рыбу. Чтобы они знали, что мы свои, друзья, и чтобы позволяли нам ловить, где захочется.

- Сколько уже вы завели себе друзей, - улыбнулась мама, - сперва на железной дороге, а теперь на канале.

- А как же? - удивленно вскинула брови Бобби. - Любой человек станет твоим другом, если ты ему делом докажешь, что ты не враг.

- Ты, пожалуй, права, - вздохнула мама, - но, к сожалению, уже поздно и пора спать.

- Да, - согласилась Филлис. - Знаешь, мама, зачем мы пошли на канал? У Перкса ведь день рождения. Мы хотели его чем-нибудь порадовать, но ничего не вышло.

- Рыбы мы не наловили, это правда, - сказала Бобби. - Но зато Питер спас жизнь Реджинальду Горацию. Для одного вечера этого достаточно.

- Его могла и Бобби спасти, если бы я ее не толкнул. Я ее два раза отталкивал, - дипломатично заметил Питер.

- Наверное, это правильно, что ты отталкивал. Я бы не сообразила, что делать.

- Да, - сказала мама, - вы все вместе спасли жизнь маленького ребенка. Этого вполне достаточно для одного вечера. И слава Богу, что вы целы и невредимы.

Было время завтрака. Мамино лицо светилось радостью, когда она разливала молоко и раскладывала ковшиком овсяную кашу.

- А я, ребятки, пристроила еще один рассказ, - сообщила она, - про Короля Мидий. Поэтому сегодня будут булочки к чаю. Скоро можно будет пойти к булочнику - к одиннадцати он их вынимает из печи.

Питер, Бобби и Филлис переглянулись между собой - было впечатление, что шесть глаз слились в сияющее пятно. Потом Бобби спросила:

- Мама, а можно мы попьем чай с булочками в другой раз? Сегодня же четверг.

- Мне все равно, когда. Но почему?

- Потому что скоро у Перкса день рождения. Нам надо подготовиться... Ему исполняется тридцать два года. Он с некоторых пор перестал отмечать свой день рождения, потому что ему некогда. Тут не что-то секретное - просто «миссис и крошки».

- То есть вы имеете в виду его жену и детей? - улыбнулась мама.

- Да, - сказала Филлис, - это он так выразился, а Бобби повторила.

- Мама, мы решили, - вступил Питер, - сами устроить ему день рождения. Ты ведь знаешь, как он к нам добр. Поэтому отдай нам этот день с булочками!

- Ведь последний раз булочки были на пятнадцатилетие Бобби! - вздохнула мама.

- Мы хотим один раз отказаться от булочек.

- Я понимаю. Надо купить одну большую булку и на ней сахарной пудрой написать поздравление Перксу, - сказала мама.

- Перкс - это его фамилия, - уточнил Питер, - а как его зовут, я даже не знаю.

- Я знаю! - выкрикнула Филлис. - Альберт. Я у него спрашивала.

- Мы напишем: А. П., - предложила мама. - Вы мне напомните, когда день наступит, и я вам помогу.

Хорошо, что они придут к Перксу не с пустыми руками. Но даже если они принесут четырнадцать булочек с розовыми инициалами «А. П.», этого недостаточно для настоящего торжества.

- Конечно, всегда положено дарить цветы, - напомнила Бобби, когда состоялся уже серьезный, решающий совет. Он происходил на сеновале, где валялась сломанная косилка, и в полу проделан был ряд отверстий. Через них сено сваливалось вниз на полки, а оттуда его перекладывали в кормушки для скотины.

- Зачем, - недоуменно пожал плечами Питер, - у него своих цветов вон сколько!

- Это неважно, - возразила Бобби, - все равно на день рождения принято дарить букет. Правда, учитывая, что у него в самом деле много своих цветов, мы просто используем цветы для отделки. Вот только нам пока нечего отделывать, кроме булочек.

- Давайте помолчим и подумаем, - внесла предложение Филлис. - Никто не будем говорить ни слова, пока у него не возникнет какая-нибудь мысль.

Они послушались совета Филлис и сидели молча до тех пор, пока бурая крыса, вероятно, думавшая, что на чердаке никого нет, не прошмыгнула отважно между сидящими. Но, как только Бобби чихнула, крыса смутилась и поспешила назад, решив про себя, что чердак, на котором происходят такие вещи, не предназначен для обитания крыс почтенного возраста, любящих спокойную жизнь.

- Ура! Я придумал, - закричал Питер, подпрыгивая и подбрасывая ногой кверху охапку сена, выпавшую из копны.

- Что? Что придумал? - в нетерпении допытывались сестры.

- Перкс добрый человек, он многим помогал в деревне. И надо, чтобы деревенские жители сообща устроили ему день рождения. Давайте обойдем дома и всем напомним про это. Соберем ему подарки.

- Мама ведь нам запретила просить у людей, - с опаской проговорила Филлис.

- Это она имела в виду, что для себя ни о чем не надо просить... Кстати, старому джентльмену тоже надо сказать!

- Да, но первым делом надо сказать маме, - заявила Бобби.

- Думаю, не стоит беспокоить ее по пустякам, особенно теперь, когда она так занята. Я предлагаю прямо сейчас спуститься в деревню и начать.

И они стали ходить по домам.

Миссис Рэнсом, старая дама на почте, спросила, что за особенный такой человек Перкс, что все должны отмечать день его рождения.

- Пусть все отмечают свои дни рождения, - ответила Бобби, - но у других это еще не скоро, а у Перкса мы знаем, когда.

- А у меня вот завтра день рождения, и почему-то никому до этого нет дела! Ступайте отсюда, - сказала женщина.

В одних домах детей принимали радушно, в других холодно. Кто-то отзывался на просьбы, а кто-то оставался глух. Очень трудное дело - просить, даже когда просишь за другого, а не за себя.

Когда ребята вернулись домой и подсчитали, сколько им дали подарков, то решили, что для первого дня все не так уж плохо. Питер вынул из кармана записную книжку и вслед за номерами поездов записал следующее:

В первые недели жизни в «Трех Трубах» дети много думали и говорили о папе. Они часто задавали маме вопросы: где он, что делает, когда вернется домой? Но время шло, и о папе стали заговаривать реже. Бобби уже давно чувствовала, что когда говорят о папе, у мамы делается плохое настроение. Вскоре и Питер с Филлис почувствовали то же самое, хотя им трудно было передать свои чувства словами.

В один из дней, когда мама так заработалась, что отказывалась спуститься к ним хотя бы на десять минут, Бобби принесла ей чай в скудно обставленный закуток, который она называла маминой рабочей комнатой.

Там почти не было мебели. Только стол, стул и половичок. Правда, еще большие горшки с цветами всегда стояли там на подоконниках и на каминной полке. Детям это нравилось. Казалось, что возле трех длинных незанавешенных окон собрались кусочки лесной и луговой земли. И они, глядя на цветы, начинали представлять себе лиловые холмы и непрерывно меняющуюся картину неба с облаками и синевой.

- Мамочка, милая, вот я принесла чай, - сказала Бобби, - выпей, пожалуйста, пока он горячий!

Мама положила свое перо на стол, рядом с россыпью страниц, испещренных ее рукой. У мамы был мелкий почерк, похожий на печатные буквы в книгах, но только гораздо красивее... Но вдруг она, резко наклонив голову, вцепилась обеими руками в корни своих волос, как будто собираясь вырвать их прочь.

- Милая мамочка! Так сильно болит?

- Нет. Болит, но не так сильно... Бобби, как ты думаешь, Питер и Филлис не начали забывать папу?

- Мама, ты что? - с возмущением проговорила дочка. - Как ты могла такое подумать?

- Вы совсем перестали про него спрашивать...

Бобби постояла с минуту молча, переминаясь с ноги на ногу.

- Мама, когда мы одни, мы всегда говорим о папе.

- А со мной - нет. Почему?

Бобби было не так просто ответить на этот вопрос.

- Ты... - начала девочка и замолчала. Подыскивая слова, она стала ходить взад и вперед по комнате, подходя к окнам и вглядываясь в даль.

- Подойди ко мне, - попросила мама. Бобби подошла.

- Попробуй сейчас, - сказала мама, обнимая старшую дочь и кладя ей на плечо свою взъерошенную голову, - попробуй мне объяснить, почему со мной вы не говорите о папе.

Бобби становилось тревожно.

- Ну, скажи мне.

- Понимаешь, - начала девочка, - нам стало казаться, что ты очень несчастна из-за того, что папа не с нами. И поэтому я решила, что от разговоров тебе будет еще хуже. И я их прекратила, эти разговоры.

- А Питер и Филлис?

- Мне трудно за них говорить, но, по-моему, мама, они чувствуют то же самое.

- Бобби, девочка, - проговорила мама, продолжая клониться головой к ее плечу. - Я тебе скажу. Кроме того, что мы разлучены, мы с папой несчастны еще по одной причине. Ты даже не можешь представить себе, какая это беда. Тебе будет очень тяжело узнать правду о том, что произошло. Но будет гораздо хуже, если вы совсем забудете папу. Хуже этого уже ничего не может быть.

- Значит, случилась беда, - тихим голосом проговорила Бобби. - Я тебя не стану расспрашивать, но только скажи, это непоправимо?

- Нет, - отвечала мама, - когда папа вернется к нам, можно будет считать, что худшее позади.

- Ах, мама, если бы я могла чем-то тебя утешить! - с горечью воскликнула Бобби.

- Разве же ты меня не утешаешь? И вы все. Раньше вы, бывало, ссорились, а теперь у вас мир. Неужели меня не радует, когда вы приносите мне цветы, чистите мои туфли, спешите заправить мою постель прежде, чем я сама успеваю за это взяться.

Раньше Бобби сомневалась, что мама замечает все эти мелочи.

- Это же все такие пустяки!

- Мне надо успеть с работой, - сказала мама, напоследок прижимая к себе Бобби, - пока никому ни слова.

Вечером, перед тем как лечь спать, мама не стала читать детям книжку, а начала рассказывать историю об играх, в которые они играли с папой, когда в детстве жили по соседству в деревне. У мамы были братья, и у папы тоже были братья. И вот всякие забавные истории о мальчишеских шалостях и забавах, рассказанные мамой, рассмешили детей и доставили им большую радость.

- Жалко, что дядя Эдвард умер, не став взрослым, - с грустью сказала Филлис, когда мама зажигала свечи в спальне.

- Да, вы бы его очень любили. Он был очень смелый и любил всякие приключения. Кое-что он, конечно, делал во вред. Но все равно его все уважали, и все хотели с ним дружить. А дядя Реджи теперь на Цейлоне. И папа тоже от нас уехал. Я думаю, они бы порадовались, если бы узнали, что мы сейчас говорим про то, какими они были в детстве. Как вы думаете?

- Дядя Эдвард - нет, - с грустью прошептала Филлис. - Он ведь на небесах.

- А я думаю, что и он это чувствует. Бог ведь принял его к себе. А мы его помним. И разлучены мы ненадолго. Когда-нибудь встретимся снова.

- А дядя Реджи и папа скоро к нам вернутся? - спросил Питер.

- Да, милые, конечно, они вернулся. А сейчас нам всем пора спать.

- Спокойной ночи! - отозвались дети хором.

- Мамочка, - проговорила Бобби, еще крепче, чем днем, прижимаясь к маме, - я теперь люблю тебя так, как никогда еще не любила!

Девочка не переставала думать о том, какая же беда могла случиться с папой. И она постепенно проникалась уверенностью, что папа умер - так же, как и бедный дядя Эдвард. Если бы папа был болен, разве мама не ездила бы к нему в больницу? Разорился? Но разве мама боится бедности? Это она не назвала бы бедой. Мама не убивалась бы так из-за денег.

- Надо перестать думать, - уговаривала себя Бобби, - хорошо хоть мама заметила, что мы не ссоримся больше. Нам надо быть еще дружнее.

Но, увы, в тот самый вечер у них с Питером произошло то, что он назвал бы «первоклассным скандалом».

Недели через три после приезда в «Три Трубы» дети попросили маму, чтобы она каждому из них выделила небольшой участок земли. Мама согласилась. Теперь участок под грушевыми деревьями поделен был на три равные части, и каждый мог выращивать там все, что ему хотелось.

Филлис посеяла на своей делянке настурции, резеду и левкои. Они взошли, и хотя по виду скорее напоминали сорняки, Филлис верила, что со временем они превратятся в настоящие цветы. Левкои оправдали ее ожидания, на них веселой ленточкой пестрели мелкие цветочки - белые, розовые, красные, сиреневые.

- Хорошо, что я вовремя прополола мои цветочки, это сэкономило много времени, - говорила Филлис.

Питер засеял свою часть овощами - морковью, луком, турнепсом*[26]. Семена дал ему фермер, живший в хорошеньком черно-белом - деревянном со штукатуркой - домике прямо за мостом. Фермер этот разводил в своем хозяйстве индеек и цесарок и был очень симпатичным человеком. Но овощам не повезло, потому что Питер изрывал свою землю каналами и строил на ней различные военные укрепления для своих игрушечных солдатиков. Ну, а там, где земля постоянно служит ирригации**[27] и фортификации***[28], едва ли может вырасти что-то качественное.

Бобби стала выращивать в своем садике розы, но однажды она обнаружила, что листья у них завяли и высохли. Может быть, это случилось потому, что она пересадила розовые кусты из другой части сада, причем сделала это в мае, когда пересаживать растения не положено. Но девочка все не хотела верить, что розы погибли, и продолжала питать надежды до тех пор, пока заглянувший в сад Перкинс не сказал, что, как ни жаль, но жизни в ее розах не больше, чем в гвоздях из дверной обивки.

- Они годятся только для костра! Так что ты сейчас выкопай их и сожги, а я завтра принесу тебе из своего сада клубни - и анютины глазки, и левкои, и сладкий горошек, и незабудки. Завтра - потому, что ты должна успеть подготовить землю, куда сажать.

И вот Бобби пришла в свой садик, чтобы вскопать и разрыхлить грядки, а это случилось как раз тогда, когда мама похвалила ее и других детей за то, что они совсем перестали ссориться. Она выкопала мертвые розы и отнесла их на мусорную кучу, где дети намеревались устроить большой костер.

Между тем Питер решил сровнять с землей свои военные крепости, с тем чтобы на их месте построить подобия железнодорожного пути, туннеля, насыпи, акведука, набережной и всего прочего.

И, когда Бобби, вся исколотая, вернулась после визита к мусорной куче, она увидела, что Питер завладел единственными в хозяйстве граблями.

- Они мне нужны! - воскликнула Бобби.

- И мне нужны, - отрезал Питер.

- Я первая их взяла.

- Ну а теперь моя очередь.

И вот разгорелась ссора.

- Вечно ты кипятишься из-за пустяков, - пробормотал Питер, пытаясь положить конец горячему спору.

- Я первая! - спорила старшая сестра, не желая повиноваться и хватаясь за ручку грабель.

- Я же говорил тебе утром, что собираюсь сегодня строить. Фил, подтверди, что я это говорил!

Филлис ответила, что не желает вмешиваться в их ссоры. Но ее «вмешали».

- Если ты помнишь, то должна сказать!

- А если она не помнит?

- Лучше бы у меня был брат, а не эти две плаксивые дуры! - закричал в сердцах Питер.

Если он мог сказать такое, то, значит, был разгневан уже до предела. И его ярость тут же передалась Бобби.

- Не могу понять, кому понадобилось придумать мальчишек!

Сказав это, она подняла голову и увидела три высоких окна маминой рабочей комнаты, полыхавшие в багровом закатном свете. Вид этих окон напомнил ей слова похвалы, сказанные мамой: «Какие вы молодцы, что совсем перестали ссориться».

- Ой! - воскликнула Бобби так, как будто ее ударили, или она прищемила дверью палец, или у нее сильно разболелся зуб.

Бобби хотела сказать: «Не надо ссориться, мама так этого не любит», но как она ни пыталась, ей не удалось выдавить из себя эти слова. Питер смотрел на нее неприязненно и оскорбленно.

- Бери свои проклятые грабли! - с этими словами она отпустила черенок. Питер до тех пор с силой держался за черенок и тянул грабли на себя. Теперь же, когда Бобби перестала тянуть, он споткнулся о зубья, оказавшиеся возле его ног, и упал навзничь.

- Делай что хочешь... - начала было Бобби - и осеклась.

С минуту Питер лежал на земле неподвижно, так что Бобби сделалось страшно. Потом она еще больше перепугалась, потому что он приподнялся, сел, громко крикнул, снова упал - и продолжал кричать, уже не так громко, но не переставая. Звук был такой, как будто где-то на расстоянии четверти мили резали поросенка.

Мама высунулась в окно, и не прошло минуты, как она уже была в саду и стояла на коленях возле Питера, который по-прежнему визжал, не переставая.

- Что случилось, Бобби? - спросила мама.

Бобби молчала. За нее ответила Филлис:

- Мама, понимаешь, они тянули грабли - Бобби к себе, а он к себе. Потом Бобби отпустила руки...

- Питер, перестань, - строго проговорила мама. - Прекрати визжать и объясни, что с тобой.

Питер растратил весь воздух из легких на последний взвизг и замолчал.

- Ну, - встревоженно спросила мама, - скажи, что у тебя болит?

- Если бы у него болело, он бы такого не устроил, - заметила Бобби, - он же не трус.

- Я, кажется, просто сломал ногу, - гневно проговорил Питер. Потом он сильно побледнел, и мама обняла его за плечи.

- У него серьезное увечье. И он теряет силы. Бобби, сядь и положи его голову к себе на колени.

Мама стала развязывать шнурки на ботинках сына. И когда она сняла правый ботинок, что-то закапало на траву. Это была кровь. Мама сняла носок, и все увидели три глубоких раны на стопе и лодыжке, а вся нога была покрыта красными пятнами. Ему в ногу вонзились грабли.

- Скорее сюда воду! Полный таз! - приказала мама Филлис.

Но Филлис испугалась, что не донесет таз или прольет воду, потому набрала воды в кувшин.

Питер больше не открывал глаз. Мама перевязала ему ногу носовым платком, и они вместе с Бобби внесли мальчика в гостиную и уложили на длинный деревянный диван со спинкой. А Филлис уже бежала со всех ног за доктором.

Мама поудобнее устроила Питера на диване и разговаривала с ним. А Бобби в кухне тем временем поставила чайник на плиту и приготовила заварку.

«Вот все, что я могу сделать, - говорила она про себя. - А Питер, может быть, умрет, или будет калекой, всю жизнь проковыляет на костылях, или будет носить ботинки на такой здоровенной подошве, как бревно».

Она стояла у задней двери и проигрывала в мыслях самые страшные последствия случившегося, уставясь на раковину для мытья посуды.

- Я не хочу жить! - вдруг громко выкрикнула она.

- Что такое? В чем дело? - услышала она голос за спиной. Это вошел Перкс. Он принес с собой корзину с растениями и мягкой, ухоженной землей.

- Ах, это вы... А у нас беда. Питер проткнул граблями ногу - три большие, зияющие раны, как у солдат на войне. И это отчасти случилось по моей вине.

- Ничего, это пройдет. Чем я могу помочь?.. Доктор его осмотрел? Все будет в порядке, - продолжал Перкс. - У отца был двоюродный брат. Его на сенокосе проткнули вилами чуть ли не насквозь. И через месяц он уже был здоров. Только потом у него часто болела голова. Но это, говорят, не потому что его проткнули, а потому что он долго лежал на солнцепеке. Я его хорошо помню. У него было очень доброе сердце, хотя чересчур уж мягкое.

История дяди Перкса несколько успокоила и воодушевила Бобби.

- Я вижу, - сказал Перкс, - что тебе теперь не до сада. Ты покажи мне, где твой участок. Я все там прополю и вскопаю. А ушки у меня на макушке. Когда доктор будет выходить, я услышу все, что он будет говорить маме, и передам тебе. Не огорчайся уж слишком. Я почти уверен, что все не так серьезно.

Вскоре пришел доктор Форрест. Он осмотрел Питера, сделал перевязку и сказал, что Питер в течение недели не должен наступать на больную ногу.

- А он не будет хромать? Или, не дай Бог, костыли? Или шишка на ноге? - срывающимся шепотом спрашивала Бобби, когда доктор вышел на крыльцо.

- Что вы, голубушка, Бог с вами! Через неделю будет бегать, как ни в чем не бывало. Не из-за чего вам сокрушаться, добрая Матушка Гусыня.

Потом, когда мама пошла проводить доктора и выслушать последние напутствия, а Филлис вышла в кухню поставить чайник, Бобби и Питер смогли наконец поговорить с глазу на глаз.

- Доктор говорит, что ты не будешь хромым или увечным.

- Не хотелось бы, конечно, быть посмешищем, - угрюмо процедил Питер, но по всему чувствовалось, что весть его обрадовала.

- Питер, пожалуйста, прости меня, - помолчав, сказала Бобби.

- Все в порядке! - грубоватым тоном ответил Питер.

- Я во всем виновата, - продолжала сестра.

- Чего там!.. Я вел себя не лучше.

- Если бы мы не ссорились, ничего бы не случилось. Давай больше никогда не будем ссориться. Надо мне было раньше прекратить спорить.

- Чепуха! Я бы все равно, наверное, не успокоился. А потом ссора тут не имела такого уж большого значения. Я с таким же успехом мог бы напороться на мотыгу, или сунуть руку в косилку, или угореть. Мало ли бывает несчастных случаев без всяких ссор?

- Все равно не надо было ссориться, - со слезами в голосе продолжала Бобби, - ты вот теперь лежишь, тебе больно.

- Если уж говорить начистоту, то дело в твоей неловкости. Можешь в воскресной школе покаяться в невольном прегрешении. Будет грустно, если ты из-за этой истории превратишься в зануду.

- Не превращусь. Но только тяжело, когда изо всех сил стараешься быть хорошей, а все равно однажды поступаешь плохо.

(Разговор затягивается, - прости меня, любезный читатель!)

- Все равно можно считать, что все кончилось хорошо. Потому что ведь если бы ты покалечилась, было бы гораздо хуже. И я рад, что это не ты, а я. Во-первых, ты лежала бы на диване как страдающий ангел. А во-вторых, домашнее хозяйство окончательно пришло бы в запустение. Я бы этого не вынес.

- Но я ведь не покалечилась!

- Но могла бы!

- Но ведь не я же страдаю, а ты!

- Дети, вы что, опять ссоритесь? Опять? - спросила вошедшая в комнату мама.

- Нет, мама, - ответил Питер, - мы просто говорим... Если мы в чем-то не согласны друг с другом, это еще не называется «ссоримся».

Мама вышла, и тогда Бобби напустилась на Питера:

- Я виновата в том, что ты покалечился. Никто, кроме меня. Но что ты обозвал меня «занудой», - ты после этого просто скотина!

- Ну хорошо, - неожиданно спокойно ответил Питер. - Положим даже, что я скотина. Но в твоем характере есть что-то... Когда я упал, ты, с одной стороны, потеряла голову, а с другой - взялась рассуждать, трус я или не трус. Тебе надо следить за собой, и если тебе приходит на ум что-нибудь занудное, ты вовремя себя останавливай.

- Хорошо, я буду за собой наблюдать.

- А теперь заключим мир, - многозначительно произнес Питер. - Похороним свои томагавки в волнах минувшего. Позволь, старый товарищ, пожать твою руку... Вообще-то я устал.

Он чувствовал себя усталым еще много дней, диван казался мальчику жестким и неудобным, несмотря на то, что ему подкладывали многочисленные подушки, валики и свернутые одеяла. Питера очень мучило то, что он не может никуда выйти. Чтобы слегка развеселить больного, диван передвинули под окно, и он мог видеть дымок от поездов, простирающийся над долиной. Но самих поездов не видел.

Бобби покачал у чувствовала, что быть няней при Питере ей совсем не легко: стоит ей заворчать, как обзовут занудой. Но потом это чувство прошло, и сам Питер признавал, что Бобби и Филлис ухаживают за ним замечательно. Иногда мама отпускала девочек погулять и ухаживала за Питером сама. Вспоминая слова Бобби, что «он же не трус», Питер старался не жаловаться на боль, хотя по временам ему было очень больно, особенно по ночам. Тогда он начинал читать молитвы - это ведь всегда очень помогает людям.

Кто-нибудь каждый день приходил навестить мальчика - то Перкс, то хозяин станции, то деревенские жители. Но время тянулось страшно, страшно медленно.

- Хоть бы книжку кто-нибудь принес, - говорил он с досадой, - а то у нас дома я уже все сто раз перечитал.

- Давай я схожу к доктору, - предложила Филлис, - он обязательно что-нибудь для тебя подберет.

- Ну да, - ворчал Питер, - про то, как люди болеют и как им плохо!

- Послушай, - предложила Бобби, - а не сходить ли нам к Перксу? У него дома куча журналов - люди их прочитывают и оставляют в купе. Мы сходим к нему.

И девочки отправились к носильщику. Когда они вошли, Перкс чистил лампы.

- Ну, что, выздоравливает юный джентльмен? - спросил он.

- Да, спасибо, только Питер страшно скучает. И вот мы и пришли спросить, не могли бы вы дать ему почитать журналы.

- Да, конечно! Как это я сам не догадался ему принести. Я вообще-то постоянно думаю про то, как бы его развлечь. И вот мне утром подумалось, что его могла бы очень позабавить морская свинка. Пожалуй, я попрошу моего знакомого занести ее вам.

- Как замечательно! Живая морская свинка! То-то Питер обрадуется! Но все-таки ему хотелось бы почитать журналы.

- Вот незадача. Я только на днях отнес их сынишке Снигсона - у него воспаление легких... Но у меня еще есть газеты, они тоже интересные, там много картинок.

И Перкс указал пальцем на увесистую пачку газет в углу.

- Подождите, я только найду бечевку и перевяжу их, - сказал он.

Потом носильщик вынул из пачки одну газету, расстелил ее на столе и сделал из нее аккуратный пакет.

- Тут много картинок, и если ему захочется их пораскрашивать акварелью, или цветными мелками, или тушью, то пусть. Мне они не нужны.

- Какой же вы хороший! - сказала Бобби, принимая пакет.

Газеты были тяжелые, и, когда девочка остановилась в ожидании, пока пройдет поезд, она поставила пакет на воротца. И случайно бросила взгляд на то, что было напечатано в газете, из которой Перкс сделал пакет.

Бобби схватила пакет и прижалась к нему лбом. То, что она прочла, поразило ее как молния. Газета была свернута на одном важном месте, и девочка не могла прочитать окончание заметки.

Роберта не помнила, как добралась домой. Но придя, она сразу убежала в свою комнату и заперлась. Там Бобби развернула пакет и еще раз просмотрела колонку. Она сидела на краю постели, руки у нее холодели, а лицо горело огнем. Дыхание было прерывистым.

- Да, теперь я знаю, - вслух произнесла она. Заметка имела заголовок: «Суд завершен. Вынесен окончательный приговор».

Осужденный носил ту же фамилию, что и ее отец. Он был признан виновным и приговорен к пяти годам принудительных работ.

- Папа! - шептала девочка, стиснув в руках газету. - Это неправда. Я не верю. Ты бы никогда не мог это сделать. Никогда! Никогда! Никогда!

Раздался стук в дверь.

- Кто там? - спросила Бобби.

- Это я, - раздался голос Филлис. - Чай готов. А потом пришел мальчик и принес морскую свинку. Скорее спускайся!

И Бобби вынуждена была сойти вниз.

Бобби взяла большие мамины ножницы для аппликаций, вырезала из газеты отчет о судебном процессе над папой и вложила в конверт вместе с письмом.

Затем она вышла на задний путь и пошла в обход, чтобы никто не мог встретить ее и отвлечь, добралась до конторы хозяина станции и отдала ему письмо, с тем чтобы завтра утром он мог вручить его старому джентльмену.

- Куда ты ходила? - закричал ей Питер с верха дворовой стены, где они сидели с Филлис.

- На станцию - куда же еще? Дай мне руку!

Через мгновение она уже усаживалась рядом с ними.

- Вы чего такие? - спросила Бобби, заметив, что брат и сестра были сильно перепачканы. Между ними на стене лежал большой ком сырой глины. У каждого в грязной руке был кусок аспидного сланца, а позади Питера лежало несколько странных округлых предметов, похожих на толстые колбаски, полых, но закрытых с одной стороны.

- Это гнезда, - пояснил Питер. - Ласточкины гнезда. Мы собираемся высушить их в печке и повесить на веревках под карнизом.

- Да, - подхватила Филлис, - а потом мы будем собирать понемногу шерсть, волосинки и все такое. Представляешь, как весной обрадуются ласточки!

- Я часто думал, что люди почти ничем не помогают бедным животным, - рассуждал Питер в приливе добрых чувств, - а надо, чтобы все делали гнезда перед прилетом птиц!

- Ну, - неуверенно проговорила Бобби, - люди тогда ничего не успеют сделать для себя, если они будут думать про пичужек.

- А посмотри, какие они красивые, эти гнездышки, - проговорила Филлис, протягивая руку за спину Питера, чтобы подцепить одно из гнезд.

- Осторожно! - закричал брат, но было поздно: от цепкой хватки Филлис гнездо рассыпалось.

- Ну вот! - с досадой выдохнул Питер.

- Полно, не велика беда! - сказала Бобби.

- Не ругайся, Пит. Я же не твое разрушила, а свое. Понимаешь, Бобби, мы решили ставить свои инициалы на гнездах, чтобы ласточки знали, как зовут того, кто позаботился о них.

- Они же не умеют читать, глупая!

- Ты сам глупый. Откуда ты знаешь, что они не умеют?

- Между прочим, кто придумал сушить гнезда?

- Я придумала!

- Ничего подобного! - вспылил Питер. - Ты только придумала вешать солому на ветки для воробьев, чтобы они досыта наелись перед тем, как откладывать яйца. А про глину и про ласточек - это я придумал.

- Не все ли равно, кто что сказал!

- Вот, смотри, я поправила твое гнездо, - сказала Бобби. - Дай мне уголек, я напишу твои инициалы.

- Все равно они не поймут! - настаивал Питер.

- Но тогда почему же на поздравительных открытках к Рождеству и ко Дню Святого Валентина рисуют ласточек с конвертом на цепочке вокруг шейки? Если бы они не умели читать, как бы они знали, куда лететь с письмом?

- Это же только на открытках! Ты видела хоть одну ласточку с письмом на шее?

- Ласточку нет, а голубя - да... Я не видела, но мне папа говорил. Только они носят письма не на шее, а на лапке. Но это ведь все равно.

- Завтра будут играть в «охоту на зайца», - напомнила Бобби.

- А кто устраивает? - спросил Питер.

- В школе устраивают. Перкс предложил, чтобы «заяц» бежал вдоль дороги, а «собаки» шли наперерез...

Игра в охоту оказалась более интересной темой для разговора, чем умственные способности ласточек. А на следующее утро мама отпустила детей на целый день - посмотреть на «заячью охоту».

- Если мы пойдем на разъезд, - сказал Питер, - то посмотрим на рабочих, даже если придется пропустить «охоту».

Разумеется, нужно было время, чтобы убрать с дороги камни, деревья и землю, обрушившиеся во время великого оползня. Это было в тот самый день, когда - вы помните? - трое детей спасли поезд от крушения, сделав шесть флажков из двух красных нижних юбок. Всегда необычайно интересно наблюдать за тем, как люди работают, особенно если при этом можно посмотреть на лопаты, кирки, совки, доски, тачки и другие замечательные вещи. К тому же поздно вечером место работы освещается при помощи чугунных котелков с круглыми отверстиями, куда положены горящие угли, а также навесных ламп. Конечно, поздно вечером дети не выходили из дому, но однажды, когда Питер вылез в сумерках через окно своей спальни на крышу, он видел на переезде большой красный фонарь.

Дети часто бегали смотреть на рабочих. Вот и теперь вид кирок, лопат и совков, мелькавших над досками и тачками, заворожил их настолько, что они напрочь забыли про «охоту на зайцев». И они подпрыгнули от неожиданности, когда услышали пыхтение и взволнованный голос: «Пожалуйста, пропустите меня!» Это был «заяц» - широкоплечий, ладный парнишка, с черными волосами, прилипшими к потному лбу. На плече у него болталась сумка с бумагой, пристегнутая ремешком. Дети расступились, и «заяц» помчался вдоль дороги. Рабочие, бросив свои кирки, стали наблюдать за ним. Парнишка бежал, не сбавляя скорости, и скрылся, наконец, в отверстии туннеля.

- Это он не по правилам действует! - заметил бригадир рабочих.

- А вам-то что? - улыбнулся пожилой рабочий. - Как говорят, живи и другим давай жить. Что вы, не были сами мальчишкой?

- Я должен доложить хозяевам, - нахмурился бригадир.

- Но ведь эта игра, спорт.

- Пассажирам запрещено пересекать пути - тут не может быть отговорок, - проворчал бригадир.

- Он не пассажир, - сказал один из рабочих.

- В общем, он не пересекал путь, и мы его не видели! - вставил другой.

- И мы не слыхали ни про какую игру! - дополнил третий.

- С глаз долой - из сердца вон. Считайте, что мы ничего не видели, - заключил пожилой.

И вдруг появились «собаки». Они знали путь «зайца», поскольку он оставлял за собой обрывки белой бумаги. «Собаки» стали сбегать вниз по крутым выступам, напоминавшим лестницу. Сбегали парами, по трое, а то и по шесть-семь человек. Бобби, Филлис и Питер, успели их сосчитать - ровно тридцать «собак». Первый «пес» замешкался на какое-то время у подножия «лестницы». Потом, заметив белые обрывки вдоль пути, двинулся к туннелю. Следом за ним и остальные «собаки» стали нырять в отверстие туннеля, пока все не пропали из виду. И вот последний, в красном свитере, мелькнул у черного зева и исчез в нем.

- Они не понимают, что делают, - покачал головой бригадир, - совсем не просто бежать в туннеле, там три или четыре поворота.

- А через сколько времени они оттуда выйдут? - спросил Питер.

- Через час, если не через полтора.

- А давайте пройдем поверху к тому концу туннеля и посмотрим, как они будут выходить. Мы раньше их туда поспеем, - предложил Питер сестрам.

Те, не сговариваясь, кивнули и отправились следом за ним.

По крутым ступенькам они поднялись наверх и повернулись в сторону холма, под которым проходил туннель. Отсюда становилось понятно, какая это была гигантская работа - проложить такой туннель.

- Как в Альпах! - воскликнула с придыханием Бобби.

- Или как в Андах, - поддержал Питер.

- Или еще как в Гималаях, ну, самая большая вершина... Эверстар? - вставила Филлис. - Давайте присядем.

- Эверест... Нам нельзя сбавлять скорость, - сказал Питер. - Второе дыхание закроется.

Филлис испугалась, что у нее закроется второе дыхание, и пошла быстрым шагом. Дети продолжали свой путь. Там, где был гладкий дерн и небольшой подъем, они бежали бегом. По камням они медленно взбирались, цепляясь за большие ветки. По узким, глубоким ложбинам приходилось почти ползти. И вот, наконец, ребята достигли вершины, на которой мечтали оказаться.

- Ура! - воскликнул Питер и повалился навзничь на траву. Это было плоское место, усыпанное замшелыми валунами и поросшее карликовыми ясенями.

Девочки тоже повалились на дерн рядом с ним.

- Времени у нас полно. Отдохнем, а потом будем спускаться, - тяжело дыша, проговорил Питер.

Когда они перевели дух настолько, что смогли присесть и оглядеться, Бобби воскликнула:

- Ой, посмотрите!

- На что?

- Какой чудесный вид!

- Терпеть не могу виды. Питер, а ты любишь? - пробормотала Филлис.

- Надо двигаться, - повелительным тоном проговорил Питер.

- Но это не такой вид, - продолжала Бобби, - как из окна экипажа, когда нас возили на море: все только волны, песок и голые холмы. Это скорее похоже на те картинки графств и округов, которые у мамы в книжках со стихами.

- Тут меньше пыли, - заметил Питер. - Вон, взгляните на акведук, он растянулся на всю долину, как сороконожка. А там, далеко, церковные шпили городов торчат из деревьев, как перья из чернильницы. Я вспомнил стихи:

  Все двенадцать городов Флаги вынесли навстречу!..

- Мне тут нравится! Стоило сюда лезть, - снова повторила Бобби.

- Стоило лезть, чтобы посмотреть игру «охота на зайца». А мы ее, боюсь, пропустили. Нам в самом деле пора, если хотим увидеть хотя бы ее окончание, - сказала Филлис, - теперь будем спускаться вниз.

- Я уже говорил вам это десять минут назад, - пробурчал Питер.

- А я сейчас сказала! Ну же, идем! - торопила Фил-лис.

- Вообще-то времени у нас много, - подумав, успокоил ее брат.

Тем не менее дети тронулись в путь. К тому времени, когда они оказались над выходным отверстием туннеля, никаких следов «зайца» или «собак» видно не было.

- Они уже далеко ушли! - расстроилась Филлис, когда дети подобрались к парапету над туннелем и облокотились на перила.

- Я так не думаю, - спорила Бобби. - Но даже если и так, тут есть еще много такого, на что стоит посмотреть. Например, как Дракон будет вырываться из своего логовища. Мы еще никогда не смотрели на поезда сверху.

- А ведь правда! - воскликнула Филлис и сразу же успокоилась.

Еще ни одно место не приводило детей в такой восторг. Они стояли высоко над рельсами, даже выше, чем ожидали. Словно на мосту, только на мосту не могут расти кустарник, колючки, трава и полевые цветы.

- Я уверена, что «охота» уже ушла, - повторяла Филлис каждые две минуты, сама не зная, рада она этому или нет. И вдруг она перегнулась через парапет и закричала:

- Глядите! Выходят!

Упершись руками в разогретые солнцем кирпичи, они стали наблюдать за тем, как «заяц» очень неторопливо выходит из туннеля.

- Ну вот, я что вам говорил! - воскликнул Питер. -Теперь очередь за «собаками».

Очень скоро показались и «собаки», так же, как входили, - парами, по трое или по шесть-семь человек. Они тоже не очень спешили.

- Ну вот! - разочарованно вздохнула Бобби. - И что нам теперь делать?

- Я видела там упавшее дерево, - сказала Филлис. - Пойдемте разложим на нем все, что у нас есть, и поедим как следует. Оттуда мы еще какое-то время будем видеть, как они бегут.

- Подождите, - оборвал ее Питер. - Они еще не все вышли. Помните, там был один «пес» в красном свитере, - я его пока не видел. Надо подождать, пока выйдет последний.

Они ждали бесконечно долго, но паренек в красном свитере так и не появился.

- Все-таки нам надо пообедать, - взмолилась Филлис. - У меня голова раскалывается от голода. Вы просто не заметили этого в свитере, он, наверное, вышел вместе с другими.

Но Бобби и Питер засомневались, что можно было упустить из виду яркий красный свитер.

- Давайте спустимся вниз, к отверстию, - предложил Питер. - Может быть, у него закружилась голова и он решил отдохнуть где-нибудь в нише. Вы оставайтесь пока здесь, а если я подам снизу сигнал, вы спуститесь ко мне. Кто знает? Может быть, мы и в самом деле не разглядели его за деревьями?

Питер стал спускаться вниз, Филлис решила последовать за ним, а Бобби осталась ожидать, когда они подадут ей сигнал снизу. А потом она тоже стала спускаться вниз по скользкой окольной тропинке среди корней и мхов, пока, наконец, не протиснулась между двух кизиловых деревьев и не вышла на рельсы, догнав брата и сестру. О том, куда же девался «пес» в красном свитере, по-прежнему можно было только гадать.

- Давайте же что-нибудь съедим, - продолжала докучать Филлис. - Если я умру с голоду, вам ведь будет меня жалко.

- Достань, ради Бога, бутерброды, чтобы она замолчала! - грубовато, но не зло обратился Питер к старшей сестре. - И вот что: нам нельзя отрываться друг от друга. Может случиться, что в одиночку нам не справиться.

- Поче-чему? - проговорила Бобби, запинаясь, потому что уже надкусила бутерброд, будучи так же голодна, как и Филлис.

- Не понимаешь разве? - недоуменно отозвался Питер. - Почти наверняка красный «пес» попал в беду. Мы тут болтаем, а он, может быть, лежит головой на рельсах, и тут как раз поезд...

- Не говори так книжно, - вставила Бобби, дожевывая свой бутерброд. - Пойдемте. Фил, держись за меня. Если вдруг поезд, вжимайся в стену и подбирай свои нижние юбки.

- Дайте мне еще бутерброд, и я пойду.

- Первый пойду я, потому что это моя идея, - распорядился Питер. И он вошел в туннель.

Вы, конечно, знаете, что испытывает человек, который въезжает в туннель. Шум локомотива постепенно усиливается и перерастает в немолчный гул. Взрослые опускают окна и запирают их на скобы. В вагонах становится темно, как ночью. Конечно, включают свет, хотя в маленьких местных поездах лампочек может и не быть. Но постепенно кромешная тьма за окнами вагона переходит в мутную белизну, и становятся различимы голубые огоньки на стенах туннеля. Потом звук бегущего поезда снова меняется, и вот вы уже опять на свежем воздухе. Взрослые снимают скобки и поднимают окна. Стекла кажутся мутно-желтыми от подземного угара, но за ними видны проходящие вдоль дороги телеграфные провода, то провисающие, то туго натянутые, ровно подстриженные кустики боярышника и деревца, насаженные через каждые тридцать ярдов.

Таким представляется туннель тому, кто едет в поезде. Но дело меняется, когда вы решаетесь войти в туннель, ступая по скользким, перекатывающимся камням и гальке между сверкающими рельсами и стеной. Жирные, илистые капли влаги собираются на потолке и падают вниз. И кирпичи уже не красные и не коричневые, как при входе в туннель, а тусклые, с налетом липкой, болезненной зелени. Тембр вашего голоса уже не такой, каким он был на свету. И серый полумрак сопровождает вас на всем пути.

В туннеле было еще не очень темно, когда Филлис схватила Бобби за юбку и оторвала пол-ярда... Правда, на это никто не обратил внимания.

- Я не хочу дальше идти, - сообщила она. - Мне тут не нравится. Скоро будет совсем темно. Я не могу идти в темноте. Я даже не понимаю, что вы говорите.

- Не будь глупой курицей, - сказал Питер. - Я взял с собой спички и кусок свечки... Ой, что это?

- Э-э-это! - как эхо повторил низкий, жужжащий шум на железном пути. Это трещали провода наверху. Гудение и жужжание становились все громче.

- Это поезд, - сказала Бобби.

- На какой линии?

- Пустите меня! - кричала Филлис, вырывая свою руку из руки Бобби.

- Не будь трусихой. Ничего опасного нет. Только надо отойти к стене.

- Сюда! - позвал опередивший их на несколько ярдов Питер. - Быстрее. Здесь ниша.

Шум приближающегося поезда был таков, как будто вы, сидя в ванне, окунули голову под воду, раскрутили оба крана и сидите, упершись пятками в оловянные стенки. Только шум поезда был еще громче. Но Питер крикнул во всю мочь - Бобби его услышала и потянула Филлис к стене. Филлис, конечно, споткнулась о рельсы и поцарапала обе ноги. Но старшие подхватили ее, и вот уже все трое стояли в темной, сырой аркообразной нише, а поезд приближался с неимоверным грохотом. Детям казалось, что они оглохнут. Из темноты сияли огненные глаза, становившиеся с каждой секундой больше и ярче.

- Это Дракон! - воскликнула Филлис. - Как же его не узнать? И в темноте он становится настоящим драконом!

Никто, конечно, не слышал, что она говорила. Потому что разве можно что-то слышать, когда рядом поезд?

И вот с рычанием, рокотом, ревом, сверкая окнами, ставшими от скорости одной сплошной огненной линией, окутав дымом и обдав горячим дыханием, поезд промчался мимо них, но лязганье и звон еще долго разносились эхом под сводом туннеля. Филлис и Бобби стояли, вцепившись друг в друга. Даже Питер вдруг схватил Бобби за руку. «Это чтобы она не так боялась», - объяснил он впоследствии.

Но мало-помалу хвостовые огни стали уменьшаться, и вот поезд, издав протяжный гудок, вырвался из туннеля. В сырых стенах подземелья, под его протекающей «кровлей» снова воцарилась тишина.

- Вот это да! - со вздохами, в один голос пробормотали все трое.

Питер зажег спичкой свечной огарок, и рука у него дрожала.

- Вперед! - сказал он, но заговорить ему удалось не раньше, чем он прокашлялся.

- А вдруг этот мальчик в красном свитере попал под колеса? - с ужасом в голосе спросила Филлис.

- Нам надо пойти и посмотреть, - ответил Питер.

- Может быть, надо пойти и кого-нибудь привести со станции? - поинтересовалась Филлис.

- А ты готова остаться тут и ждать нас? - проговорила в ответ Бобби, после чего Филлис больше не задавала вопросов.

Все трое продолжали погружаться в темную глубину туннеля. Питер шел впереди, высоко поднимая свечку, чтобы освещать путь.

Они прошли не больше ста пятидесяти ярдов от той ниши, где они стояли, пока не промчался поезд, - и вдруг Питер закричал: «Надо спешить!» и все убыстрили шаги. Через минуту дети застыли на месте. Теперь всего ярд отделял их от того, ради чего они вошли в туннель. Филлис увидела красное пятно и зажмурилась. У самого изгиба пути, на россыпи гальки лежал «пес» в красном свитере. Глаза его были закрыты, спина прижата к стене, а руки безжизненно раскинулись по сторонам.

- Красное... Это кровь, да? Его насмерть, да? - шептала Филлис, еще крепче зажмуриваясь.

- Ничего не насмерть, - проговорил Питер. - Красное - это его свитер. Но он без сознания, и я не знаю, что нам теперь делать.

- Мы сможем его дотащить? - спросила Бобби.

- Я не знаю. Он здоровый парень.

- Ему бы надо смочить лоб. Только воды у нас нет. А хотя... У нас же есть молоко, целая бутылка!

- Да. И еще говорят, что надо растирать руки, - подхватил Питер.

- А я еще слышала про жженое перо, - стала припоминать Филлис.

- Зачем говорить про то, чего нет? Куры и утки в туннелях не водятся.

- Почему нет? - с торжеством в голосе воскликнула Филлис. - У меня тут в кармане волан от бадминтона. Вот, смотрите!

Питер склонился над парнем в красном свитере и стал растирать ему руки. А Бобби стала по одному выдергивать перья из волана и жечь возле самого лица больного. Филлис лила струйкой тепловатое молоко ему на лоб, и все повторяли тревожно и настойчиво:

- Посмотри на нас, скажи нам что-нибудь. Ну, ради Бога, скажи!

- Скажи нам что-нибудь. Ну, ради Бога, скажи!

Дети то и дело повторяли эти слова, обращаясь к впавшему в беспамятство «псу» в красном свитере. Но тот неподвижно сидел, припав к стене туннеля, и не открывал глаз.

- Фил, намочи ему уши молоком! - распорядилась Бобби. - Я знаю, что тем, кто без сознания, трут уши одеколоном. Но, думаю, можно и молоком.

Девочки смочили «псу» уши, и молочная струйка полилась за воротник красного свитера. В туннеле было очень темно. Свечка, зажженная Питером и поставленная на плоский камень, еще горела, но света от нее почти не было.

- Ну открой глаза, ради Бога! - повторяла Филлис. - Нет, он, наверное, умер.

- Ради Бога! - взмолилась Бобби. - Он жив, я уверена.

- Да приходи же ты в себя! - крикнул Питер и сильно потряс юношу за руку.

И тогда «пес» в красном свитере вздохнул, открыл глаза, снова их закрыл и слабым голосом проговорил:

- Перестаньте...

- Да, он живой, но может умереть, - констатировала Филлис и принялась плакать.

- Не бойся, со мной все в порядке, - уже бодрее и громче проговорил «пес».

- Попей! - приказал Питер и приложил к его рту горлышко молочной бутылки. Юноша не желал пить, и изрядная доля молока оказалась пролита, прежде чем он открыл рот и спросил:

- Это что?

- Это молоко, - объяснил Питер. - Тебе нечего бояться. Мы твои друзья... И хватит, Филлис, блеять, как овца!

- Выпей еще, - ласково уговаривала Бобби, - тебе это полезно.

«Пес» послушно пил, а трое детей с надеждой смотрели на него.

- Подождите немного. Молоко пройдет по всему телу, и ему станет лучше.

В самом деле, юноша почувствовал себя лучше.

- Да, мне лучше... Только я не могу припомнить, - он попытался привстать, но вдруг застонал. - Да, вам придется со мной повозиться. Кажется, я сломал ногу.

- Ты что, перекувырнулся? - сопя, поинтересовалась Филлис.

- Что я, младенец что ли? - рассердился «пес». - Просто запутался в этих чертовых проводах... Я хотел встать и не смог, пришлось сесть и сидеть. Словом, покалечился... Послушайте, а как вы-то тут оказались?

- Мы увидели, как ты с товарищами входил, и решили пройти по верху холма и встретить вас на выходе. И вот все вышли, кроме тебя. Мы ждали, ждали - а ты не вышел. Словом, мы - отряд спасения, - с гордостью закончил Питер.

- И проявили отвагу, должен вам сказать, - заметил юноша.

- Пустяки, - скромно отвечал Питер. - Как думаешь, сможешь ты дойти с нашей помощью?

- Постараюсь, - неуверенно ответил «пес».

Он и правда старался изо всех сил, но опереться удавалось лишь на одну ногу - другая безжизненно волочилась по камням.

- Дайте мне сесть. Что-то очень мне паршиво, кажется, я умираю... Отстаньте вы от меня, вот что! - с этими словами он повалился на землю и закрыл глаза. Дети переглянулись при тусклом свете огарка.

- Что будем делать? - спросил Питер.

- Послушай, - сказала скороговоркой Бобби, - тебе надо бежать за помощью. Иди в ближайший дом.

- Да, ничего другого не остается, - сказал Питер.

- А если ты возьмешь его за ноги, а мы с Филлис за плечи, может быть, дотащим его до ниши?

Им удалось оттащить «пса» в безопасное место, но он снова потерял сознание.

- Я останусь с ним, - объявила Бобби. - А вы оставьте мне маленький кусочек свечки и возьмите тот, что подлиннее. И бегите быстро, потому что долго он гореть не будет.

- Маме не понравится, что я тебя оставил одну, - засомневался Питер. - Лучше останусь я, а вы с Филлис бегите за помощью.

- Нет, - спорила Бобби. - Пойдете вы с Фил, а я останусь. Только ты дай мне ножик. Я, может быть, смогу снять с него башмак, пока он не очнулся.

- Я надеюсь, что это правильное решение, - сказал Питер.

- Да, конечно же, правильное! А что ты еще можешь предложить? Бросить его одного в потемках? Это совсем не годится. Так что поторопитесь.

Питер и Филлис спешно направились к выходу.

Бобби следила за их темными фигурами и огонечком свечи с таким чувством, словно приближался конец света. Теперь она могла себе представить, что чувствуют монахини в монастырях. Однако она решила подбодрить себя.

- Не будь глупой девчонкой! - вслух сказала она. Она всегда сердилась, когда ее называли девчонкой, даже если слову предшествовал другой эпитет, нежели «глупая», - скажем, «хорошенькая», «славная» или «умная». И только когда она была недовольна собой, она называла себя «девчонкой».

Девочка поставила свечной огарок на кирпич возле ног «пса» и взяла перочинный ножик. Открыть его было ох как непросто. Бобби сломала ноготь большого пальца, прежде чем ей это удалось. Было очень больно, но раздумывать было некогда. Она разрезала шнурки на башмаке и сняла его. Потом попыталась стянуть носок, но нога так страшно распухла, что совсем потеряла форму. Тогда девочка принялась неторопливо и осторожно разрезать носок.

Это был коричневый носок ручной вязки. Бобби подумалось, что, наверное, носки вязала мама этого юноши. Конечно, она любит его, заботится о нем. Каково ей будет, когда сына принесут в дом со сломанной ногой?

Когда Бобби увидела то, что было под носком, пространство туннеля показалось ей беспросветно черным. Земля стала уходить у нее из-под ног, и ей было неведомо, на каком она свете.

- Глупая девчонка, - еще раз сказала себе Роберта, и ей стало немного легче.

«Бедная нога, - думала она про себя, - это не нога, а подушка... Да, если бы была подушка, можно было приподнять ему ногу».

И вдруг ей припомнился тот день, когда они с Филлис сняли с себя нижние юбки, чтобы подать сигналы тревоги и предотвратить аварию. Теперь на ней тоже была фланелевая нижняя юбка, только белая. Но она такая же мягкая, как была та, красная. Бобби быстро сняла ее с себя.

- Какая же это полезная вещь, фланелевая нижняя юбка! Просто надо поставить памятник тому, кто ее изобрел.

Девочка нарочно говорила громко, справедливо полагая, что живой голос среди этого зловещего мрака подействует успокаивающе.

- Ты с кем говоришь? Тут кто-то еще есть? - вдруг спросил «пес», но голос у него был очень слабый.

- Ну вот, тебе лучше! - обрадовалась Бобби. - Но только не надо разговаривать, ты еще слабый.

Она свернула нижнюю юбку в несколько слоев, чтобы получилось что-то наподобие подушки, приподняла сломанную ногу «пса» и положила под нее подушку.

- Пожалуйста, больше не теряй сознание! - умоляла Бобби, слыша, что юноша опять начинает стонать. Потом она намочила носовой платок молоком и осторожно стала водить по распухшей ноге.

- Не надо, больно! - вскрикнул юноша. - А хотя, знаешь... Стало лучше!

- Как тебя зовут? - спросила она.

- Меня - Джим.

- А меня - Бобби.

- Почему так? Ты же девочка.

- На самом деле я Роберта, но это длинно.

- Так, значит, тебя можно звать Бобби?

- Да.

- А тут были еще двое, они где?

- Это мои брат и сестра - Питер и Фил. Они пошли кого-нибудь позвать, чтобы тебя отнесли на станцию.

- У вас с сестрой мальчишеские имена.

- Сестра, вообще-то, Филлис. А что до меня, то я иногда жалею, что не родилась мальчиком. С тобой так не бывает?

- Нет, тебе идет быть девочкой.

- Я глупо спросила. Конечно, ты самый настоящий мальчик. Ты храбрый.

- А ты тоже храбрая, как мальчишка. А почему ты не пошла с ними?

- Кто-то должен был остаться с тобой.

- Вот что я скажу тебе, Бобби. Ты такой человек... Я хочу пожать твою руку! - он протянул ей руку, и Бобби, нащупав в полумраке шерстяной рукав, осторожно ее пожала.

- Я бы ее пожала изо всех сил, но сейчас нельзя. Потому что я тогда расшевелю все твое тело, в том числе и ногу. Послушай, у тебя есть носовой платок?

- Не знаю, сейчас проверю, - он пошарил в карманах и обнаружил то, что нужно. - А зачем?

Бобби взяла у него платок, смочила его молоком и положила на лоб Джима.

- Ух ты! Что это?

- Молоко. Воды-то у нас нет, - объяснила Бобби.

- Ты как сестра милосердия - маленькая, веселая, добрая сестра.

- Я так делаю маме, когда у нее болит голова. Только не молоко, конечно, а одеколон, уксус или просто воду... Теперь мне придется задуть свечку, а то вдруг они, те, кто за тобой придет, забудут взять огонь, а у Питера тоже лишь малюсенький огарок.

- Какая ты! Все предусмотрела, - слегка улыбнувшись, прошептал Джим.

Свечка погасла, и теперь в кромешной темноте они с Джимом могли только говорить и слышать голоса друг друга.

- Тебе не страшно в темноте, Бобби?

- Нет... Немножко.

- Дай мне твою руку! - сказал Джим, и это был очень хороший и добрый поступок, потому что он, как большинство мальчишек его возраста, терпеть не мог поцелуев, объятий и рукопожатий, называя это «телячьими нежностями».

Теперь Бобби уже не боялась темноты, потому что ее рука лежала в большой крепкой руке страдальца в красном свитере. А Джим, держа ее маленькую гладкую руку, подумал, что, оказывается, рукопожатие - это совсем не плохо.

Бобби старалась болтать, забавлять Джима и отвлекать от боли. Но разговаривать в темноте было трудно, и они больше молчали, лишь изредка окликая друг друга.

- Как ты, Бобби? - спрашивал Джим.

- Джим, тебе удобно? Я не сделала тебе еще больнее? - доносился до него иногда тревожный голос новой знакомой.

А между тем в туннеле становилось очень холодно.