В эти краткие, почти не тронувшие память мгновения Андрей Крылов ничего не ощутил. Ему только показалось, что рушится потолок подъезда, по лестнице которого он поднимался, Потолок был темным и невероятно объемным. Андрей, защищаясь от падающей лавины, от бездонной объемности, выбросил вперед руки, хотя и понимал, что они не удержат, не спасут. А страшно не было. И боли не было. Андрей сделал шаг вперед, стараясь выбраться из окутавшего его мрака, И наступила абсолютная тишина...

Крылов с трудом открыл глаза и удивился — темнота не исчезла, не растаяла. Попробовал повернуть голову, ничего не получилось. Хотел поднять руки — глаза вроде чем-то были прикрыты, надо было снять это непонятное, чтобы лучше видеть. Не удалось, руки не слушались, он лишь беспомощно шевелил пальцами.

«Что это со мной? — подумал Андрей с недоумением. — Неужели потолок в подъезде действительно рухнул?»

Прошло еще какое-то время, и он понял, что лежит в кровати и почему-то прикован к ней тяжелыми цепями. Хотелось их разорвать, отбросить, но не было сил, цепи были крепкими, хотя и казались тонкими, невидимыми, они свинцовой паутиной перекрестили грудь.

Глаза пришлось прикрыть — веки тоже были из свинца. Передохнув, он открыл их снова. Теперь вокруг лежал какой-то серый туман. Смотреть стало легче. Серый туман не раздражал, был легким и прозрачным, в нем все тонуло, теряло очертания. И еще туман был мягким — Андрей это отметил, потому что память сохранила ощущение невероятной, неожиданно свалившейся на него тяжести.

«Значит, обвал был и меня кто-то вытащил», — Андрей пытался связать воедино свои ощущения. Это не удавалось, абсолютная беспомощность угнетала, хотелось, собрав все силы, подняться, выйти из тумана, из неопределенности.

Вокруг стояла звонкая тишина, и в ней чудились далекие раскаты грозы — приглушенной и потому нестрашной. Андрей удивился, что может слышать тишину.

Потом она уплыла в серый туман, и он сообразил, что грозы нет, — это чьи-то шаги. Над ним склонились, Андрей это ощутил. Все вокруг двигалось и перемещалось, и остановить это движение не было сил. Голова была тяжелой, в висках стучало, Андрей даже почувствовал, как глухо ворочается в груди сердце. И еще из глубины памяти выплыло ощущение удара — все вокруг погрузилось в темноту именно после него.

Огромным напряжением воли он все-таки заставил себя всмотреться в неясное пятно на сером фоне. Постепенно пятно проступило, прописалось, как на фотобумаге, если ее бросить в проявитель. Над ним склонилась девушка — он ее не видел, просто угадывал ее присутствие. Девушка строго сказала:

— Закройте глаза. Не пытайтесь двигаться — вам нельзя.

Андрей обрадовался, что слышит ее голос. Ведь так давно он лежал в тишине: и вокруг него и в нем самом тоже была тишина.

Пришла в голову невероятная мысль — он на корабле, потому все раскачивается, и зыбко вокруг, неустойчиво. Только как он очутился здесь и что делает девушка, кто она? Куда плывет корабль, где берега? А может, это бригантина, про которую он так любил петь, и неясные звуки — ветер пружинит поднятые паруса? И кажется, берега недалеко, вспыхивают светлячками, купаются в сером тумане...

...Время двигалось в полусумраке настолько медленно, что стало осязаемым.

Иногда Андрею казалось, что он слышит обрывки чьих-то разговоров. Однажды до него неожиданно ясно донеслось:

— Доктор, когда я могу с ним поговорить? — Это спросили мужским голосом.

— Не знаю. Мы сделали, что могли. Теперь все зависит от него.

— Говорите, — хотел сказать Андрей, но только шевельнул пересохшими губами.

— Мне хотя бы несколько минут... Должны же быть причины?

— Причины?

— После такого ранения он сможет что-нибудь вспомнить? — настаивал мужчина.

— Не надо об этом, Ревмир Иванович, — строго сказала женщина. — Не исключено, что он нас слышит.

Андрей собрал все силы, туман чуть рассеялся. Сквозь его неясные сумерки он увидел себя несколько месяцев назад, ранней весной, на улице Оборонной. Перед этим его вызывал к себе редактор...

Неожиданно Андрей услышал:

— Доктор, он пришел в сознание.

Представьте себе обычную улицу в большом городе. Когда наступает вечер, она заполняется тем своим населением, которое только-только вышло из детства, но еще не перешагнуло порог взрослой жизни. Ребята собираются в группки, говорят возбужденно, громко, смеются, спорят, иногда выясняют отношения. Если бы несколько месяцев назад вы пришли на нашу Оборонную, то, возможно, увидели бы и нас. И рассказ этот — о том, что случилось с нами, с компанией, в которую входили Мишка Мушкетеров, Елка Анчишкина, другие ребята.

Итак, был на Оборонной обычный вечер. Он падал торопливо и бесшумно. Небо быстро темнело, будто кто-то размашисто закрашивал голубое полотно черной краской. Лишь край небосвода, если смотреть вдоль улицы, долго оставался светлым — закат был тихим, спокойным.

Замерцали редкой цепочкой уличные фонари. Засветились окна. Сперва они золотистыми прямоугольниками резко бросались в глаза — два-три на этаже, десяток на громадное, утонувшее в небе здание. Но вскоре уже все дома были в огнях, и окна без света казались странными, будто разрывали длинную цепь из сверкающих огоньков.

Улица у нас красивая, особенно тогда, когда зажигает свои вечерние огни.

На пятачке у перекрестка, где от Оборонной ответвляется Тополиный переулок, появился Мишка Мушкет, он всегда приходил сюда в это время. Еще недавно во всех окрестных дворах его звали Шкетом, но вот, пожалуйста, уже стал Мушкетом — у него фамилия такая: Мушкетеров — и требовал, чтобы его именовали не Мишкой, а Мишелем. Если кто-нибудь из старых приятелей забывался и здоровался по-старому: «Привет, Шкет», Мишка-Мишель деловито пускал в ход кулаки. Своих приближенных он держал в строгости.

Мишка остановился на перекрестке, там, где ларек «Русский квас», всегда закрытый, и лениво осмотрелся. Скоро подгребут приятели, тогда и будет решено, чем заняться. Мишка достал сигареты, похлопал по карманам старенькой блекло-синей куртки — спички забыл. «Дай прикурить», — потянул за рукав прохожего, и, когда тот бросил на ходу: «Не курю», Мишка вяло ругнулся. Прохожий в удивлении остановился, вгляделся в невысокого сутулого паренька, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. «То-то», — удовлетворенно пробормотал Мишка, он был хозяином здесь, и пусть бы тот попробовал... Драк Мишель не избегал.

Хотя он и стоял посреди тротуара, мешая прохожим, его обходили — было что-то в том, как он стоял, агрессивное, угрожающее.

В этот час, разделяющий день и ночь, улица менялась на глазах. Она привычно одевалась в вечерний наряд. Еще несколько лет назад узкая, вечерами нырявшая в плотную темноту, она теперь светилась огнями новых многоэтажных домов, вывесками ресторана «Арктика», витринами магазинов, неоновой рекламой. Улица раздалась вширь и ушла вдаль. От былых времен, которые были совсем недавними, осталось только название — Оборонная.

Старожилы вспоминали, что когда-то очень давно здесь, на окраине города, находились казармы кавалерийской части, был ипподром и конники в кубанках с красными звездами с лихими песнями выезжали через ворота военного городка на маневры в летние лагеря. Здесь остановили гитлеровцев, так и не вошедших в наш город. По его окраине проходила линия обороны, отсюда и название улицы.

Если просто пройти ее из конца в конец, то увидится одна из самых красивых улиц города — широкая, светлая, с современными домами и магазинами, одинаково привлекательная и утром, и днем, и поздним вечером. Прекрасно спланированная и застроенная, она мощно врезалась в деревянные окраинные кварталы, сметая перенаселенные бараки, сараюшки и захламленные пустыри. И никто не жалел старую Оборонную, оставшуюся в прошлом.

В каждом большом городе есть такие улицы, как наша. Они чем-то неуловимо похожи друг на друга, хотя и носят разные имена. Наверное, тем, что строились в одно время, тогда, когда мощно разрастались сами города. Ведь и наш город до войны был очень небольшим и, как говорили старожилы, тихим и скучным. А теперь он крупный промышленный центр с населением в сотни тысяч, современный и очень красивый.

Оборонная приобретала новый облик у всех на глазах. Мишка, к примеру, жил в большом девятиэтажном доме, а его брат, Геннадий Степанович, в свое время обитал в двухэтажном бараке, бывшем здесь самым высоким зданием. А вокруг него тонули в яблоневых садах маленькие домики. Их жильцы, когда городские кварталы подступили совсем близко, уезжали в районы новостроек, получали там благоустроенные квартиры. Домики заколачивались, предназначались на снос. По ночам, случалось, домики пылали жаркими кострами, подожженные неизвестно кем и зачем. Жалко было яблоневые сады. Деревья погибали в огне без стона, мужественно,

И было немного грустно, ведь горело не просто деревянное старье, хибары, — исчезали в ясном пламени гнезда, из которых не один человек сделал шаг в большой мир.

С прошлым все было ясно. А вот с новым... Должно будет пройти немало времени, прежде чем деревянная окраина почувствует себя городским проспектом, откажется от старых, складывавшихся десятилетиями привычек.

Но дни, когда кострами горели брошенные людьми домики, помнят только те, кто постарше. А у ребячьей мелкоты новые дома росли прямо на глазах. Точнее, происходило это как-то одновременно. Ребятам казалось, что улица не меняется, только иногда кто-нибудь из них говорил: «Смотрите, а в тот вон дом уже вселяются...»

И новые дома, магазины, кафе, кинотеатр, школа воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Вчера их не было, а сегодня есть...

Если человек несколько лет отсутствовал, он ничего не узнавал вокруг — улица изменилась до неузнаваемости. Старший брат Мушкета Геннадий Степанович, возвратившийся после продолжительного пребывания, как он деликатно говорил, в далеких северных широтах, долго стоял на том месте, где раньше был его родной деревянный двухэтажный барак, а теперь тянулся к небу дом-башня, прошел всю новую Оборонную из конца в конец и бросил загадочную фразу: «Жить стало веселее, а работать труднее». Впрочем, старшего Мушкетерова по имени-отчеству никто не звал ни раньше, ни сейчас, к нему крепко приклеилась кличка Десятник.

Десятник на вечерней улице появлялся редко, проходил по ней как-то боком, по давней привычке стараясь не привлекать внимания. На Мишку косо падал отблеск известности брата. Мушкета побаивались еще и потому, что у него такой вот старший брат, побывавший, и не раз, в местах, куда по собственному желанию никто не едет.

Мишка умело этим пользовался, и, хотя Десятник никогда на виду у всех не вмешивался в его дела, угроза быстрой расправы держала в узде самых строптивых Мишкиных приятелей — кому хотелось нарваться на кулаки бывалого Десятника? Среди пацанов на Оборонной ходили смутные легенды о том, как Десятник когда-то кого-то...

А улица жила своей жизнью. В какой-то вечерний час появлялись озабоченные прохожие с портфелями, свертками, сумками — закончился рабочий день. Тесновато становилось на троллейбусной остановке, той, что совсем рядом с большим комиссионным магазином. Быстро росли и рассыпались очереди у ларьков, киосков и стеклянных будок телефонов-автоматов. Гуще делался поток автомашин, они нервно мигали неяркими фарами, скрипели тормозами у перекрестков.

Выстраивалась очередь у касс кинотеатра «Планета». Фильм шел давно — легкая, звенящая сталью шпаг лента «Четыре мушкетера», но билеты купить сложно, и парни терпеливо топтались в очереди, а их девушки скучали у ярких афиш.

Начинала выстраиваться очередь и у деревянной, нарядно разукрашенной резьбой под старину двери, над которой неоновые буквы выписали полукругом слова «Бар «Вечерний». Окованные железными полосами двери бара всегда наглухо закрыты, они словно вход в крепость. В очереди преимущественно люди молодые, почти все знакомые друг с другом, настроенные решительно по отношению к чужакам.

Пройдет еще немного времени, и Оборонная снова изменит свой облик. Она станет тише, спокойнее. С тротуаров схлынет толпа озабоченных людей, ее поглотят подъезды больших домов. Останутся те, кто никуда не спешит. Этим торопиться некуда, они и вышли на улицу для того, чтобы многократно пройти ее из конца в конец, точнее, от кинотеатра «Планета» до угла, где Оборонная вливается в проспект Строителей. Хождение кажется бесцельным и бессмысленным, однако это не так. Этими двумя точками для молодых обитателей Оборонной обозначена стометровка. Так называют отрезок улицы между кинотеатром и соседним с улицей проспектом, хотя, конечно же, здесь не сотня, а добрых пятьсот метров.

На стометровку выходят вечером прогуляться, встретить приятелей, познакомиться с девчонками, просто убить время. Здесь назначаются свидания, выясняются отношения, демонстрируются новые моды. Знакомства завязываются просто, отношения выясняются еще проще: «Пойдем поговорим...»

Кто появляется на стометровке раз-два в неделю, кто — каждый вечер, чтобы шлифовать ее почти до полуночи. У каждого постоянного посетителя стометровки есть своя кличка, чаще производная от фамилии или имени, реже от особенностей характера. Стометровка небогата на выдумку, хотя придуманные здесь прозвища порою сопровождают человека долгое время. Любители всего экстравагантного еще называют стометровку Бродвеем, и у Мишкиных приятелей в ходу странная, неизвестно откуда залетевшая на Оборонную песня под надрывно-разухабистый стон гитары: «Горит огнями ночной Бродвей, моя подруга сосет коктейль...»

...Словом, разные люди живут на Оборонной. И в разные часы Оборонная принадлежит разным людям. Хотя редко кто замечает это — просто так повелось. И ребята на ней живут очень разные, совсем непохожие друг на друга. Взрослые порою называют их странным, ругательно звучащим словом «акселераты». Недавно один пенсионер, увидев Мишку Мушкета, цепляющегося к прохожим у ларька «Русский квас», в гневе воскликнул: «Вот она, современная молодежь! Мы в наше время...» Ему бы вспомнить, что в то давнее время, когда ему было семнадцать, а Оборонной не существовало вообще, на этом месте тонула в грязище слободка с диким названием Брехаловка. Так вот, когда он был в Брехаловке семнадцатилетним комсомольцем, то глухими вечерами вместе с другими такими же заводскими пареньками вылавливал всякую шпану, караулившую в закоулках прохожих. И стоило им чуть опоздать — раздавался истошный вопль: «Караул! Грабят!»

Шпанистым ребятишкам было тоже по семнадцать как и комсомольцам...

Еще бы надо вспомнить гневному пенсионеру, что тогда, во времена, которые он всегда считал лучшими в своей жизни — с них, собственно, и началась его настоящая жизнь, — у них на заводике работал слесарь-партиец Иван Акимыч Корнеев, это он ходил с комсомолятами по ночным улицам Брехаловки, был у них за комиссара и отца родного: так Иван Акимович, вылавливая из темени брехаловской тревожной ночи очередного налетчика, никогда не причитал: «Ну и молодежь пошла...»

Тогда, правда, все было яснее, проще и сложнее. А Мишку Мушкета еще, между прочим, никто ни на каких таких делах за руку не схватил...

Наблюдательный человек после нескольких посещений стометровки заметит, что она разделена на зоны влияния. Мишель Мушкет правит тем отрезком улицы, где начинается Тополиный переулок, и к домам, расположенным за парадным фасадом Оборонной, ведут узкие дорожки, петляющие среди корпусов, обозначенных литерами А, Б, В или цифрами. У Оборонной есть и свои тылы: участки с гаражами, переулки, дальние, еще не застроенные пустыри, задние дворы, где густо разрослись тополя и клены и в выходные дни гулко стучат костяшками доминошники. Поздними вечерами туда редко кто заходит. Но Мишка здесь знает каждый столб и каждую тропку.

У бара «Вечернего» Мушкет появляется только в сопровождении дружков. Свита у него крикливая, нервная, всегда готовая затеять ссору. В таких случаях Мушкет обычно стоит в стороне и равнодушно наблюдает, как его дружки начинают обработку очередной жертвы с неизменного вопроса: «Ты чего?..»

— Ты чего?

— А ты чего?

— Я ничего.

— Нет, ты чего?

В этих «чего-ничего» легко запутаться, и вскоре уже никто не помнит, почему, собственно, вспыхнула ссора, все стараются выглядеть позлее, машут кулаками, напирают на чужака со всех сторон, тот зачумленно отругивается, понимая, что одному против троих не сладить. Иногда ссоры начинались из-за девчонок, иногда просто так, от занудливого желания кого-то напугать, обратить на себя внимание. Больше всего драк бывало ранней весной — тогда вечера становились раздражающе красивыми, дурманящими.

Если словесная баталия достигала кульминационного момента, Мишель или чуть приметным знаком давал разрешение на более энергичные действия, или примирительно цедил сквозь зубы: «Ладно, потом его грехи посчитаем». Приятели не всегда понимают, чем вызвано то или иное решение Мушкета, но подчиняются ему беспрекословно. Правда, было замечено, что часто решение Мушкета зависит от того, кто в данный конкретный момент находится в очереди в бар: он умело определял, ввяжутся ли другие парни в драку, если она начнется, и на чьей стороне будет перевес сил.

Рисковать Мишель и его подручные не любили. Обычно они налетали стаей, били куда попало, никаких неписаных правил уличных стычек не признавали. Свалить с ног, зацепить кованым ботинком, не дать подняться, оставить распластанным на буром асфальте, рассыпаться в разные стороны, и потом в каком-нибудь подъезде, запивая возбуждение дешевым портвейном «из горла́», с истеричным повизгиванием вспоминать: «А я ему...», «Гляжу — уже откинул копыта...» То, что иногда происходило у бара, не было драками — это было чаще всего безнаказанное, бессмысленное, исступленное избиение.

Когда в баре или возле него находился Артем Князев, он же Князь, потасовок почти не случалось. У Князя были свои приятели, которые к Мушкету относились презрительно и звали его за глаза плебеем. Если бы Князь захотел, вполне мог бы править на той части Оборонной, которая тянулась влево и вправо от бара. Мушкет однажды видел, как к Князю прицепились два новичка — бар пользовался популярностью и сюда приезжали с других улиц. Двое в новеньких дубленочках, в фирменных «вельветках» и модных «корочках» прикатили на «Жигуленке». Из машины выбрались не спеша, с ленцой, высокомерно. Не обращая внимания на очередь, словно ее и не существовало, уверенно постучали в деревянную дверь и показали швейцару Ванычу пятерку. Ваныч дрогнул...

Артем Князев вежливо прислонился спиной к двери:

— Будьте любезны занять очередь, господа банкиры. — Сказал он это спокойно, даже как-то равнодушно.

Один из парней окинул Князева снисходительным взглядом и сухо, делая огромное одолжение, процедил:

— У нас заказан столик, юноша.

И такая снисходительность прозвучала в его голосе, что очередь притихла — атмосфера сгущалась на глазах, и до критической точки было уже недалеко.

— Вранье унижает человека, — назидательно изрек Князь, умевший в необходимых случаях изъясняться с большим апломбом.

Парни в дубленках были старше его, шире в плечах.

— Папаша, открывай свою лавочку. — Они явно не хотели принимать во внимание Артема, который хоть и был в джинсах с фирменным ярлыком, но явно казался им несмышленышем, по тупости путающимся в ногах. Тем более что их было двое, а он один.

— Ваныч, прикройте, пожалуйста, дверь, — вежливо попросил Князь швейцара. — То, что сейчас произойдет, вам не обязательно видеть.

И все еще примирительно попытался втолковать элегантным ребятам:

— Мы стоим в очереди уже тридцать минут.

— Это личное дело каждого, юноша.

Это «юноша» звучало предельно оскорбительно.

— Не надо, джентльмены, нахальничать. Станьте в конец, и будем считать инцидент исчерпанным.

Несколько индифферентный тон Князя мог кого угодно ввести в заблуждение, только не завсегдатаев бара. Самые бесшабашные ребята с достоинством линяли, когда Князь начинал так говорить.

Ваныч то приоткрывал, то захлопывал свою дверь — мятая пятерка притягивала его взгляд. Чаевые ему перепадали редко, потому что собиралась в баре публика обычно молодая, неимущая.

Мушкет загоревшимися глазами наблюдал за развитием событий. Ему очень хотелось, чтобы эти два пижонистых мальчика как следует обработали много о себе воображающего Князя. Тем более что в этот вечер Князь пришел без своей свиты, он был один, а одного, как известно, сбить с ног гораздо проще, чем спевшуюся команду. Мишель подал неприметный сигнал, и дружки отошли в сторонку, явно намекая чужакам, что будут соблюдать нейтралитет. Это увидел Князь, но это же заметили и парни. Судя по всему, потасовки у дверей баров и ресторанов были для них делом привычным.

— Юноша желает, чтобы ему сделали больно, — сказал один.

— Ты-ы... — вдруг злобно прорычал второй, — пять секунд на размышление, и беги быстро, пока мы добрые...

— Нехорошо. — Князь по-прежнему был невозмутим, игнорируя этот эмоциональный всплеск. — Вы рискуете испортить себе вечер, который мог бы быть приятным. Местные угодья, — объяснил он, — мало пригодны для свободной охоты...

— Мерси, юноша, сейчас мы вас убедим в обратном...

Двое подошли вплотную, натягивая кожаные перчатки. Вечер был теплым, но Мушкета перчатки не удивили — пижоны берегли костяшки пальцев, а может, и сунули в перчатки по куску свинца. Это, конечно, было подло, но в таких неожиданных, возникающих из ничего драках понятия о подлости и честности отсутствовали, действовал только принцип «кто — кого».

— Я предупредил. — Князь все еще внешне был настроен миролюбиво. Но поскольку намерения незваных гостей были ясны, он предусмотрительно отодвинулся к стене, теперь спина у него была закрыта. Мишель и сам бы так поступил, обеспечивая тылы.

Парни в своих дубленках смотрелись одинаково, и Мушкет пропустил, кто из них первым занес руку для удара. Зато все остальное он видел хорошо. Князь чуть отклонился в сторону, переместил на сантиметры корпус, и парень, нерасчетливо вложивший в размах всю свою силу, уже не смог остановиться и врезал кулаком в стену так, что запылила штукатурка. Он взвыл от боли. «Отыгрался», — констатировал Мишель. Этот на время был неопасен, и Князь, стремительно повернувшись, прямым коротким ударом в солнечное сплетение свалил второго, готовившегося ковырнуть его ботинком, а потом уже уложил рядышком ошалевшего от соприкосновения со стеной первого пижона, неосмотрительно подставившего челюсть.

Все это длилось несколько секунд, и то, что произошло, по понятиям Мушкета, даже нельзя было назвать дракой. Была короткая, энергичная расправа.

Пижоны лежали у стены, и никому в очереди их не было жаль, сами напросились, идиоты заезжие, объясняли ведь им как порядочным...

— Вот это класс! — восторженно протянул кто-то из приятелей Мушкета,

Мишель ревниво оглянулся — кто? Он не любил, когда восхищались другими. Но должен был тоже признать:

— Красивый почерк...

— Князь что надо! — В очереди в бар каждый вечер выстаивала Ела Анчишкина. Вообще-то ее звали Еленой, но она придумала себе красивое имя — Ела. Иногда Ела острила:

— Сосна, Сосна, я — Ель, перехожу на прием...

Ела была — это знали все — любительница острых ощущений и сейчас закатывала от восторга круглые глаза.

— Спасибо, Ела, — галантно наклонил голову Князь.

— Пожалуйста, Князь! — Ела пританцовывала и никак не могла справиться с бурей восторга. — Ой, держите меня, я девушка честная!

Артем встряхнул одного из парней, приподнял его, поставил к стенке.

— Не надо, — испуганно пробормотал тот.

— Вмажь ему еще разик, — деловито посоветовала Елка, — для памяти. — Она наконец справилась со своими чувствами и перестала выбивать на асфальте дикий канкан.

— По-моему, достаточно. — Князь еще раз встряхнул свою жертву, потребовал? — Открывайте тачку, сударь.

У него был такой стиль — всем говорить «вы».

И, увидев, как перепуганно таращит на него глаза парень, успокоил:

— Не волнуйтесь, все уже позади...

Он помог открыть ключом дверцу «Жигуленка», втиснул в него, поддерживая за плечи, скандалистов, посоветовал почти заботливо:

— Посидите минут пяток спокойно, джентльмены, пусть шум в головке пройдет, а то еще поцелуетесь с самосвалом, а он большой...

Парни пришибленно молчали, им явно хотелось теперь поскорее убраться отсюда.

Зато в очереди весело смеялись, все оживленно переговаривались — Артем явно нравился ребятам, не каждый из них решился бы на такую схватку.

— И вот еще что, — добавил Артем. — Не ищите больше в наших краях острых впечатлений, они вам могут обойтись гораздо дороже, нежели сегодня.

Князь сам не был искателем случайных приключений, он был, по его словам, рыцарем удачи.

«Жигуленок» раздраженно фыркнул и тихо пополз вдоль кромки тротуара. Князь занял свое место в очереди. Это, по мнению Мушкета, было уже ни к чему, ибо Князь завоевал право войти в бар без очереди — никто из ребят и слова не сказал бы. Тем более что Ваныч, видевший все через стеклянное окошко, делал рукой какие-то неопределенные жесты, то ли приглашая Князя проходить, то ли извиняясь перед ним за то, что позарился на пятерку.

Впрочем, такие инциденты случались редко, Князь избегал драк. Он был высоким, темноволосым, ходил деловым, пружинистым шагом, легко вступал в разговоры, хотя и произносил слова о еле уловимым высокомерным оттенком.

Девчонки находили Князя красивым, ребята считали его красавчиком. Иные хотели бы дружить с ним, другие в душе презирали. Но на Оборонной — и это знали все — был он сильной личностью. Да, Князь вполне мог бы править на территории влево и вправо от бара, и с этим Мушкет ничего не поделал бы, хотя и считал, что с соперниками по влиянию может быть только один разговор — в темном переулке без свидетелей.

Но здесь был не тот случай. Артем Князев в дела Мушкета не вмешивался, влияния его не оспаривал. Более того, на «пятачке», о котором еще речь впереди, совместные действия о Князем иногда приносили Мишелю десятку-другую.

У Князя были какие-то свои интересы вне Оборонной. Разное поговаривали о его друзьях, которых звали фирмачами. Князь не баловал своим вниманием стометровку и бар «Вечерний», часто мог не появляться вообще неделю-две, и его отсутствия не замечали: он был вроде и не из своих, и не из чужих.

Однажды в том же баре «Вечернем» после нескольких коктейлей Ела откровение намекнула Князю, что не прочь выйти прогуляться с ним, тем более что «ночь такая лунная».

— Нет, Елочка, — равнодушно сказал Князь. — Вечер у меня уже расписан...

— Как хочешь, — не обиделась Ела. Она вообще обижалась редко. — Я подожду.

— Боюсь, Мушкет неправильно поймет. Или, наоборот, правильно.

— Видала я Мушкета... — эмоционально ответила Ела. — Ходит следом... Только других ребят пугает, дьявол низкорослый.

— Раз ходит, значит, любит, — нравоучительно заметил Князь. — Смотри не проморгай свое счастье.

— Видала я...

Еле иногда лень было произносить длинные фразы, и она поддерживала беседу с помощью энергичных «видала», «поняла», «отклейся» и других слов, которые произносила то равнодушно, то с гневом — как того требовали обстоятельства. Голос у нее был звучный — красивое сопрано, и она умело использовала его богатые возможности для отражения движений души.

— Присмотрись еще. — Артем разговаривал с Елой так, как говорят с маленькими, и ей это нравилось. — Тебе замуж надо, а из Мушкета знаешь какой муж получится? Что с кого снимет — все в дом принесет...

Еле не хотелось больше продолжать разговор на эту тему. Она понимала, что Князь иронизирует, но не была уверена, что может достойно ответить на его ухмылки.

— Ладно, Князь, — сказала она. — Кое-что и мы знаем, не такой ты уж чистенький.

— А вот это зря, — помрачнел Князь. — Я в ваши дела не вмешиваюсь, не суйтесь и в мои. Знаешь, что с любопытными бывает?

— Слушай, Князь! — оживилась на мгновение Ела. — А правду говорят, что ты можешь достать комбайн?

К сельскохозяйственным угодьям эта машина не имела никакого отношения. «Комбайн», о котором говорила Ела, — это джинсы, куртка, накидка и шляпа — все из джинсовой ткани.

— Катись к своим, — грубо оборвал Князь. — Не вынюхивай.

Ела не совсем поняла, отчего психует Князь, и оскорбленно отвернулась, подсела к компании Мушкета.

За покладистый характер Елку на Оборонной любили. Она была из тех девчонок, которые изо всех сил гнались за модой, но догнать ее не могли. Вот, к примеру, мини-юбки уже вышли из моды, однако Ела упорно не хотела этого замечать. Какой-то неосторожный поклонник однажды сказал, что в мини она как греческая богиня.

— Они, эти богини, ходили в туниках до пят, — ехидно заметил кто-то из завсегдатаев бара.

— Это верхняя одежда, — безапелляционно заявил знаток, — а я имею в виду ту, что была под туниками.

Артем Князев, слышавший разговор, пробормотал:

— Чушь какая-то...

Он был эрудитом, Артем Князев, мог легко и непринужденно поддерживать разговор на любую тему. И еще он был современным до кончиков пальцев — суперпарень, временами очень свойский, а иногда даже будто сошедший с глянцевой обложки иностранного журнала.

Оборонная — наша улица, и об этом известно всем вокруг нее. На ней можно быть своим, но можно, живя в одном из ее домов, все равно оставаться чужаком.

Быть чужим на улице, где живешь, плохо.

Князя здесь знали.

Мушкет был здесь свой.

Ни у кого не вызывало сомнения, что Ела Анчишкина своя — ближе некуда. Своими были и многие другие, каждый вечер выходившие шлифовать асфальт Оборонной. Здесь все знали всех. И если появлялся неизвестный — не просто случайно или по делу проходил улицей Оборонной, чтобы навсегда затеряться в лабиринтах других улиц, если появлялись незнакомый парень или девчонка и задерживались у комиссионки, или у «Арктики», или у бара «Вечерний», — их замечали и долго изучали, прежде чем принять или отвергнуть.

А вот Роман Жарков жил на Оборонной и все равно оставался здесь чужаком. Ребята относились к нему так, словно он обитал где-то в другом конце города.

— Попросите, пожалуйста, к телефону Инну.

— Инесса, тебя, — услышал Роман приглушенный расстоянием мужской голос.

Когда телефонная трубка отложена в сторону, кажется, что собеседник находится далеко-далеко. Но Роман знал, что улица Инны всего в двух шагах от Оборонной, — вчера она разрешила проводить ее до подъезда. Вчера был очень хороший, ну прямо прекрасный вечер.

— Слушаю... — Голос Инны прозвучал ровно и безмятежно.

— Это я... Звоню, как условились!

— А-а, я не ожидала, что вы так быстро откликнетесь на мою просьбу о ремонте квартиры. Но вы позвонили слишком рано.

— Какую просьбу? — опешил Роман.

— Я еще не решила окончательно. И конечно, для меня дороговато...

— Что за чушь? Это ведь я, Роман!

— Позвоните, пожалуйста, завтра. Примерно в это же время я буду дома...

Он услышал, как Инна сказала кому-то: «Договорилась тут с одним халтурщиком, чтобы обои переклеил». Потом трубку положили, что-то щелкнуло, заныли прерывистые гудки.

Роман в недоумении уставился на телефон. Трубку он все еще держал в руке.

— Что, съел? — ехидно спросила Лина. Она, конечно, прислушивалась к разговору, делая вид, что убирает комнату.

— Не лезь не в свои дела, — строго сказал Роман. Он помрачнел, не зная, как объяснить непонятное поведение Инны. Она не могла его не узнать. Сама ведь просила звонить почаще...

Лина дотошно допрашивала:

— Что она тебе сказала?

— Почему это тебя интересует? — рассердился окончательно Роман.

— Хочу перенять опыт, как отшивать слишком назойливых кавалеров.

— Отстань, — попросил Роман. — И без тебя тошно.

— Все-таки она тебе что-то тако-о-е сказала! — Лина никак не могла успокоиться.

Метелка в ее руке энергично летала по книжным полкам — когда Лина убирала в квартире, пыль везде стояла столбом.

Вообще-то у Романа хорошие отношения с сестрой. Лина младше его на два года, и он считал, что должен заниматься ее воспитанием. Об этом просил и отец, когда уезжал с мамой за рубеж: «Ты, Роман, уже взрослый. Прямо скажи, можем ли мы спокойно оставить вас вдвоем на целый год?»

Роман знал, что родители готовятся к длительной командировке. И вопрос отца не застал его врасплох. Он давно уже все продумал, взвесил.

— Конечно, — твердо сказал. И солидно добавил; — Тебе не стоит отказываться от интересной работы.

Отец, видно, и не ожидал другого ответа. О такой командировке он мечтал давно и, конечно, очень хотел поехать в эту африканскую страну вместе с мамой.

Жарков-старший вошел в науку, как он сам говорил, через Сибирь и Дальний Восток. Он мало походил на ученого, какими их изображают в кинофильмах. Внешне неуклюжий, неповоротливый, сохранивший привычки и внешний вид колхозного механизатора (он и в самом деле был в юности трактористом), Иван Жарков исходил в экспедициях огромные пространства на восток от Урала. Практика дала материал для фундаментальных исследований. Свою кандидатскую диссертацию Жарков-старший писал на привалах, у костров, в промежутках между экспедициями. Иван Петрович стал доктором геологических наук и профессором в тридцать с небольшим. На его открытия ссылались в своих трудах многие ученые, крупнейшие университеты мира считали за честь пригласить профессора Жаркова для чтения лекций.

Марья Романовна познакомилась с Жарковым во время одной из его экспедиций. Жарков набрел тогда со своей партией на затерянное, укрытое тайгой сибирское село. Он простудился, свалился с воспалением легких. Пришлось оставить его в таежном селе на несколько дней. Экспедиция ушла дальше, время терять было никак нельзя, наступала зима. Местная фельдшерица Маша оказалась прилежной сиделкой. Несколько ночей она не отходила от метавшегося в бреду Жаркова.

Иногда Жарков, очнувшись, в испуге спрашивал:

— Вы здесь?

Ему все казалось, как вспоминал он потом, что, если Маша хоть на минутку оставит его, он из болезни не выкарабкается.

Через неделю Жарков встал на ноги и, опираясь на плечо Маши, вышел на резное крылечко, Был осенний вечер, выцветшее за лето солнце тусклым пятаком катилось за пики сосен. Порывистый ветер гнал по земле жухлый лист. Деревенька была маленькой и безлюдной, и не верилось, что где-то есть большие города на обжитой, приветливой земле. Иван Жарков всегда был своим человеком в тайге, он лишь посмеивался, когда слушал рассказы бывалых товарищей о том, как иногда в дальних экспедициях одиночество и тоска берут верх над человеком, и тогда сжимается сердце, небо опускается на землю, неясная опасность вытягивает нервы в струны так, что они звенят.

Но что-то похожее произошло с ним сейчас, и пространства, всегда манившие его, почудились ловушкой, из которой в одиночку не выбраться. На душе было лихо.

Фельдшерица Маша осторожно сняла руку Жаркова со своего плеча:

— Попробуйте стоять сами — вы теперь уже почти здоровы.

— Я не смогу.

Жаркову и в самом деле казалось, что, стоит лишиться хрупкой опоры, он упадет и больше не встанет.

— А вы все-таки попробуйте.

— Без вас я никуда, — твердо сказал Жарков. — Вы теперь будете со мной всегда. Я еще вам не сказал, что вы выходите за меня замуж?

— Не шутите так, Иван Петрович...

— И не думаю. Наша экспедиция ищет золото, и, кажется, я нашел настоящий клад — вас. Соглашайтесь...

Ни разу в жизни Иван Петрович Жарков не пожалел о стремительном решении, принятом тоскливым осенним вечером в таежной глухомани. Может быть, это было у них, у Жарковых, в роду — принимать решения быстро и твердо?

Маша стала Жаркову верной спутницей на многие годы. Она окончила медицинский институт, и конечно, в длительных экспедициях мужа ей всегда находилась работа. Иван-да-Марья — так называли их друзья.

Раньше, когда жива была бабушка, Роман с Линой во время отлучек родителей оставались под ее надзором. Но вот уже два года, как бабушки не стало.

Проблема «оставлять — не оставлять» обсуждалась долго и всесторонне. Однажды в гости к Жарковым пришли очень близкие друзья дома — профессор Дмитрий Ильич Стариков с супругой. Они решительно советовали Ивану Петровичу и Марье Романовне отказаться от поездки — «у детей трудный возраст».

— Они уже не дети, — возражал Иван Петрович. — В их возрасте я самостоятельно зарабатывал себе на жизнь.

— Это было другое время, — не соглашался профессор Стариков. — Война нас сразу сделала взрослыми.

— Все дети когда-нибудь становятся взрослыми. — Иван Петрович добродушно улыбался. — Помню, когда мне было столько же, сколько сейчас Роману, я в колхозе уже землю пахал.

Профессор Стариков тоже улыбнулся:

— В сорок седьмом я пришел на завод учеником слесаря.

— Вот видишь... Почему же мы должны своим сыновьям создавать тепличные условия? Или они глупее нас?

Хотя Иван Петрович и Стариков беседовали вполголоса, Роману в его комнате все было слышно.

— Твой возглас скорее эмоционален, нежели доказателен. — Голос Старикова звучал укоризненно.

— Между прочим, — вмешалась Марья Романовна, — мой отец, в честь которого мы назвали сына Романом, в таком возрасте по комсомольскому мандату уехал в далекую деревню красным избачом, и в него стреляли кулаки.

Деда Роман никогда не видел — он погиб в Отечественную войну под Сталинградом. Ушел на фронт добровольцем в уже пожилом возрасте, хотя и имел, как тогда говорили, броню. У матери была фотография — пожилой лейтенант с кубиками в петлицах, со строгим взглядом. Таким и виделся Роману дед, когда он думал о нем. Каждый год Девятого мая отец, мать, Роман и Лина, вливаясь в нескончаемый поток людей, шли к могиле Неизвестного солдата, чтобы положить на строгий и печальный гранит алые гвоздики. Они не знали, где похоронен Роман-старший, известно было только, что где-то на волжском берегу, но казалось, что он лежит здесь, в самом центре страны, укрытый навсегда, навечно гранитной плащ-палаткой.

Дмитрий Ильич снова сказал:

— У твоего отца, Маша, тоже было время, когда рано взрослели. Разве можно сравнивать тридцатые-сороковые с семидесятыми? Посмотрите на нынешних студентов — в джинсах и всяких мини. Читаешь лекцию, а перед тобой выставка, извини, Маша, стройных ножек.

— Если ты еще замечаешь, что у девушек стройные ножки, значит, до старости далеко.

Марья Романовна шутила — это слышно было по тону, у нее было хорошее настроение.

«Молодец, мама», — подумал весело Роман.

Профессор Стариков ему всегда нравился. Но все-таки была и обида — мог бы с бо́льшим доверием относиться к нему, Роману, и к его ровесникам. Кто-то придумал это первым: «Наше время... ваше время...» Ведь не мы выбираем время, оно выбирает нас.

— Ты нас не отговаривай, Дмитрий Ильич, — сказал Иван Петрович, — мы уже все решили. Ребята у нас самостоятельные, да и не можем мы всю жизнь стоять у них за спиной. И ты в случае чего им поможешь.

— Решили так решили, — покачал головой Стариков, — вам виднее, но я считаю необходимым предупредить.

— Ничего, посмотрим заодно, насколько им можно доверять.

— Опасный эксперимент.

Стариков и в жизни, и в научной работе был упрям до невозможности.

— На той грани, когда дети становятся взрослыми, ничего простого не бывает.

Роману подумалось, что нехорошо вот так, тайком, слушать разговор о себе. Он нарочито громко закашлялся, потом сказал:

— Мне все слышно.

— А мы ничего от тебя не скрываем, — отозвался отец, — речь идет о тебе и Лине, поэтому секретов от вас нет. Зайди сюда.

Родители и Стариковы пили чай. Иван Петрович терпеть не мог спиртного, в их доме гостям предлагался только чай или кофе. Правда, отец привозил иногда из командировок бутылки с яркими этикетками — подарки друзей, сувениры, — они плотно заполнили полки домашнего бара, их годами не трогали, потому их и собралось много. «Наш НЗ», — смеялась мама.

В столовой плавал сизый дым — Стариков много курил. Мама хлопотала с чаем, отец устроился в любимом кресле с жесткой спинкой, он не привык к современной мягкой мебели, говорил, что она размагничивает человека, заставляет его концентрировать внимание на удобствах, без которых вполне можно обойтись.

— Садись с нами, — показал отец Роману на стул и неторопливо сказал: — Ты, Роман, конечно, понимаешь, что нам непросто решиться на такой шаг. И дело не в том, что для меня эта командировка представляет особый научный интерес. Я могу и отказаться, меня поймут, поедет кто-нибудь другой, есть, к счастью, кому. За границей я бывал неоднократно и, ты это знаешь, не отношусь к числу тех людей, которые ради зарубежных вояжей готовы все бросить. Да я и не в вояж собираюсь — работать...

Отец помолчал, подбирая нужные слова, хотя Роман и понимал, что он уже все продумал. Мама перестала разливать чай. Даже Стариков погасил сигарету.

Роман почувствовал, что именно сейчас родители хотят сообщить о своем решении. Он догадывался, каким оно будет. Радовало, что доверяют, считают уже взрослым, самостоятельным. Но в то же время где-то в потаенных уголках души тлело сомнение: ну как они с Линой одни целый год? За себя Роман не очень опасался, он уже привык к тому, что родители прислушиваются к его мнению. Так было, например, когда он после восьмого класса неожиданно для всех решил пойти учиться в ПТУ, Отличник, чемпион района по боксу среди юношей в среднем весе, можно сказать, гордость школы — и в ПТУ? К тому же он хорошо знал французский язык, отец дома часто говорил с ним на французском.

Было тогда много охов и ахов, классная руководительница специально приезжала к Ивану Петровичу, директор школы приглашал к себе Марью Романовну.

— В ПТУ идут одни хулиганы, неисправимые, — утверждала супруга профессора Старикова Нелли Николаевна, или, как ее звала Лина, «дама Н.».

— Когда вы были в последний раз в ПТУ? — поинтересовался Иван Петрович.

— Я счастлива, что судьба избавила меня хотя бы от этого испытания, — трагическим тоном ответила «дама Н.». Она всегда страдала нервно и страстно, была в постоянной обиде на судьбу и на жизнь. Почему — Роман не мог сообразить, хотя и старался. У Нелли Николаевны, как ему казалось, имелось все необходимое для безоблачного счастья. Правда, у Стариковых не было детей, зато «дама Н.» очень любила свою собачонку Ниточку — страшненькое, удлиненное существо, действительно напоминавшее вытянутую нить.

Профессор Стариков обычно снисходительно относился к страданиям супруги. Роману даже казалось, что привык к ним и не принимает всерьез.

Словом, было много разговоров и «военных советов» за вечерним чаем. Отец молчал, мать пыталась выяснить причины, толкнувшие Романа на такой шаг, Нелли Николаевна произносила страстные монологи, Роман твердо стоял на своем. Он уже побывал в профессионально-техническом училище при крупнейшем в стране автомобильном заводе, походил по мастерским, познакомился с ребятами. ПТУ вместе с профессией давало и общее среднее образование. Роман твердо знал — это то, что ему нужно. И был благодарен отцу — в пору окончательного решения Иван Петрович поддержал его,

— Каждый выбирает свою дорогу в жизнь. — Профессор Жарков иногда любил звучные фразы.

— Но не такую же! — нервно вскрикнула «дама Н.».

— Чем она хуже других? Я пришел в науку с колхозного поля. Однажды загнал трактор в гараж, помылся, приоделся и уехал сдавать вступительные экзамены в университет... Мой сын придет в науку, если захочет этого, из заводского цеха. Каждый выбирает себе дорогу... — повторил отец, потом добавил: — Достойную себя.

Роман настоял на своем, и это было первое в его жизни по-настоящему важное решение.

Теперь учеба была уже позади — Роман заканчивал училище, осталось всего несколько месяцев. Работать собирался на родном автомобильном заводе. Он в училище был среди первых, поэтому получал право сразу же поступать в вечерний институт.

Одним словом, Роман считал себя уже вполне взрослым, и споры о том, можно или нельзя родителям уехать на год, вызывали у него чуть ироническое отношение. Тревожила только Лина — девчонки в ее возрасте — а она училась в девятом классе — становятся, как заметил Роман, немного странными. Лина часто и без видимых причин вспыхивала, по пустякам раздражалась, иногда ночи напролет читала, а то вдруг собиралась на стометровку — там у нее объявились друзья. И хотя отзывалась она о них пренебрежительно, однако Роман замечал, что порою ее очень тянет на вечернюю улицу, и тогда домашние задания делаются кое-как. Сумеет ли он влиять на Лину, остаться с сестрой хорошими друзьями, как всегда было раньше?

— Очнись, Роман Иванович, — вдруг услышал он требовательный голос отца.

Роман действительно так задумался, что едва не пропустил самое главное, то, ради чего и собрались они все вместе в этот вечер.

— К зарубежным поездкам я действительно отношусь спокойно. И я знаю, что рано или поздно тебе придется научиться жить самостоятельно, уметь принимать решения, иметь мужество отвечать за них. Я убежден, что лучше это начинать делать раньше, чем тогда, когда уже поздно и жизнь оставила нужную отметку позади. Одним словом, если у тебя не будет серьезных возражений, мы с мамой решили принять предложение о командировке.

— Папа... — начал было Роман.

— Нет, погоди, не торопись с ответом! Взвесь все, прикинь свои силы, сынок. Быть самостоятельным не шутка. Это когда родители рядом, очень хочется поскорее стать взрослым, и все кажется, что они мешают, вмешиваются не в свои дела. Не возражай, я сам пережил это, когда мне было столько же, сколько и тебе. Рядом с отцом, с матерью легко воображать себя самостоятельным... А когда действительно один на один остаешься с жизнью? Понимаешь, один на один!

— Отец...

— Ничего он еще не понимает, — пробормотал профессор Стариков. — Тут и в сорок лет хочется, чтобы был рядом кто-то сильный...

— В этом смысле Дмитрий Ильич прав, — поддержал его Иван Петрович. — Жизнь часто сравнивают с безбрежным морем... Так вот, рядом с каждым должен быть кто-то, кто в шторм бросил бы спасательный круг, а в туман указал направление к берегам. Не очень витиевато я говорю? — оборвал он сам себя и смущенно улыбнулся.

— Нет, отец. Я действительно все, все понимаю. И хотя нам с Линой будет трудно, мы будем очень скучать, но постараемся...

— Имей в виду, Роман: окончательное слово за тобой...

Так Роман принял второе в своей жизни важное решение. И если первое — об учебе в ПТУ — касалось только его лично, то теперь пришлось думать и о сестренке Лине, и о родителях, которые, конечно же, очень волновались за них, хотя и никак не показывали этого. Только «дама Н.» при каждом удобном случае изрекала что-нибудь патетическое о несерьезных родителях и самоуверенных детях.

Наконец настал и такой день, когда родители вместе с Романом и Линой поехали в аэропорт. Провожали Дмитрий Ильич, какие-то очень официальные товарищи, ученики Ивана Петровича. Было шумно, весело и бестолково. Навезли цветов, все давали какие-то советы, обещали присматривать за Романом и Линой, будто они маленькие несмышленыши. Мама стояла растерянная, она все как-то жалобно оглядывала Лину и Романа.

А Роману очень хотелось, чтобы никого не было, только отец, мама и сестренка. Ему казалось, что эти минуты по праву принадлежат лишь их семье. Зачем здесь столько людей? И почему все они говорят так нарочито бодро, что-то обещают, о чем-то напоминают?

— Не кисни, Роман. — Иван Петрович обнял сына за плечи, чуть прижал к себе. — Я уверен, у вас все будет тип-топ.

Он позвал Лину, отошел с сыном и дочерью в сторонку.

— Ты, Лина, остаешься за хозяйку дома, Роман за старшего. Поэтому прошу, многоуважаемая Лина Ивановна, слушаться брата.

Мощно шумели двигатели реактивных лайнеров, гигантские серебристые птицы круто уходили вверх, ныряли в синее небо. Другие, наоборот, коснувшись земли, долго по ней бежали — скорость нехотя отступала, гасилась бетонной полосой. Звучали на трех языках объявления по радио.

Чета пожилых иностранцев что-то спрашивала у пассажиров. Им указывали на окошко справочного бюро. Иностранцы оглядывались по сторонам — их переводчик убежал регистрировать билеты или еще куда-то.

— Помоги, — сказал отец.

Роман подошел к иностранцам, спросил, говорят ли они по-французски.

— О, молодой человек! — обрадовался строго одетый мужчина. — Как это любезно с вашей стороны!.. Им надо заплатить за перевес багажа, и они хотят знать, где находится касса. Роман объяснил и провел их до той точки зала, откуда была видна эта касса.

— Мы вам очень благодарны, молодой человек, — раскланялись супруги.

Иван Петрович слышал эти слова и, когда Роман подошел к нему, сказал одобрительно:

— У тебя, конечно, прононс не парижский, но понять можно.

Потом автобус увез родителей к самолету... Роман и Лина ждали, пока милый женский голос чуть интимно объявил, что Ил-18 совершил взлет. Они стояли на террасе аэропорта и видели, как ушел в небо, исчез за горизонтом лайнер Аэрофлота.

Вот и закончились все прощания, расставания, осталось ждать писем. Они приходили регулярно, раз в неделю, письма с обратным адресом африканской страны. Родители писали, что у них все в порядке, работается очень интересно, впечатлений масса. Прошло полгода, оставалось еще столько же. В специальном календарике Роман вычеркивал дни, ему казалось, что время движется слишком медленно.

Самостоятельная жизнь у них наладилась быстро, была построена по строгим законам. Роман у отца научился уважать разумный порядок, точность, обязательность. Часто звонил Стариков, и на все его вопросы Роман неизменно бодро отвечал: «У нас, Дмитрий Ильич, полный порядок!»

На удивление, Лина вела себя чуть ли не образцово — школа, занятия музыкой, три раза в неделю бассейн. И у нее все было в самом деле в порядке. А вот у самого Романа... Совсем недавно он познакомился с Инной. Или это было очень давно? Нет, это случилось месяц назад, хотя какое имеет значение, когда это произошло, если главным становится только одно: когда увидимся снова?

А теперь вот какие-то нелепые слова о ремонте, халтуре, обоях. И все это после прекрасного вчерашнего вечера, когда Инна разрешила проводить себя до подъезда своего дома, и они недолго постояли, поговорили, а потом она быстро поцеловала его в щеку, сказала: «Такой большой, а совсем ребенок...»

— Что она тебе сказала? — настойчиво спрашивала Лина. Роман не сразу вырвался из цепкого плена своих раздумий, удивленно посмотрел на Лину.

— Ну вот, — констатировала Лина елейным голоском. — Уже не узнает.

— О ком ты спрашиваешь?

— О той, которая говорит так мягко, так вкрадчиво, будто кошечка по коврику прогуливается.

У Лины в голосе звучала такая неприязнь, что Роман вначале удивился и только потом поинтересовался:

— А ты откуда знаешь?

Если быть объективным, то Лина довольно точно схватила манеру Инны разговаривать по телефону.

— Звонила утром, когда ты был в ПТУ.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — сокрушенно сказал Роман.

— Поймешь, да будет поздно, — пообещала Лина.

Девчонки иногда начинают говорить так же сварливо и назидательно, как некоторые взрослые, например, жена профессора Старикова, «дама Н.», Нелли Николаевна. И откуда у них это берется?

Писатель, книгами которого зачитывался Роман Жарков, назвал одну свою повесть странно, вкладывая особый, скрытый смысл в явно обозначенное противоречие: «Ничего нет лучше плохой погоды». Роман как-то выбрался из дома в мокрый снегопад и добросовестно протопал пяток километров пешком навстречу колючему, порывистому ветру, пытаясь понять, что в ней хорошего, в плохой погоде? И только много позже, после знакомства с Инной, он понял, что не одним лишь ясным солнышком хороша погода для человека.

Вот, например, тот памятный день — неудачный он был, побили его крепко, и настроение было препаршивое. В заводском Дворце спорта проходили соревнования по боксу среди учащихся ПТУ. Роман выступал за свое училище не очень удачно. По сумме очков он проиграл бой, хотя и был уверен в победе — соперник казался хлипким, вялым. Но на ринге паренька словно подменили, он обрушил на Романа град ударов, умело и очень технично атаковал, измотал и в конце концов навязал свою тактику боя.

За Романа «болели» ребята из ПТУ, он держался изо всех сил, но поделать ничего не смог. «Впредь злее будешь», — только и сказал тренер. Он, конечно, тоже расстроился. Поражение лишало надежд на призовое место. После боя Роман привел себя в порядок и, взвинченный, еще не остывший, остался посмотреть другие поединки. Прошел на трибуну для зрителей, отыскал свободное место. Думать ни о чем не хотелось, тело еще не остыло от ударов, болели мускулы, въедливо вертелась мыслишка: «Слабак, переоценил себя... Вышел покрасоваться! Хорошо еще, что без нокаута обошлось. А то лежал бы селедкой на ринге...»

Он не сразу обратил внимание на то, что его настойчиво и как-то очень по-свойски трогают за плечо. Потом не глядя пробормотал:

— Отцепись.

Подумал, что кто-то из товарищей по училищу подсел, чтобы утешить. А всякие сиропные успокоительные слова терпеть не мог. Отец всегда говорил: «Когда тебя крепко побьют, думай не о том, что больно, а как рассчитаться...»

— Не очень вежливо с вашей стороны, — услышал Роман.

Рядом с ним сидела незнакомая девушка. Когда она заняла это место, Роман не заметил. Он смутился:

— Простите, я думал, это кто-нибудь из приятелей.

— Так и быть, прощаю, — сказала девушка. И ехидно добавила: — Учитывая, что вам и так крепко досталось.

— Видели?

— Это было забавно.

— Кому как.

— Переживаете в гордом одиночестве? Не печальтесь — все еще впереди.

Девушка хорошо смотрелась в темно-синем спортивном костюме. У нее были коричневые глаза и светлые, как рожь осенью, волосы, рассыпавшиеся по плечам. Лоб прикрывала челка, ровно обрезанная у тоненьких бровей. «Где я ее видел?» — попытался вспомнить Роман. Не вспомнил. Впрочем, все современные девчонки очень похожи друг на друга, особенно когда появляется какая-нибудь новая мода — на джинсы, прически «под мальчиков» или еще на что-нибудь эдакое. Стандарт — великое дело...

— Мы с вами знакомы? — спросил он. И тут же извинился: — Простите за нелепый вопрос...

— Ведь вы Роман Жарков? — Девушка говорила так, будто они были действительно раньше, в какой-то прежней жизни, знакомы, встретились после нескольких лет разлуки и теперь заново узнают друг друга.

— Да. Значит, вы меня знаете?

— Не воображайте, что вы знаменитость. Все проще. — Девушка показала программку соревнований. — Средний вес, ПТУ при автозаводе... Только что вас гоняли по рингу.

— Спасибо, что не даете забыть эти волнующие минуты. Но вас я не могу вспомнить, — признался Роман. Его теперь не очень занимали соревнования, тем более что очередная пара сражалась как-то канительно, гулко обменивалась безвредными ударами, один из боксеров явно уступал своему противнику, и на него жалко было смотреть.

— Это потому, что вы меня видите первый раз, — объяснила девушка, ничуть не смущаясь. — Цените, я сама напросилась на знакомство.

— Но у меня такое ощущение, будто мы уже виделись.

— А вдруг и в самом деле... Вы бывали на теннисном корте? Я занимаюсь теннисом...

— Нет, — покачал головой Роман.

— Тогда не гадайте — наши пути не пересекались, — уверенно сказала девушка. — Меня зовут Инесса, проще — Инна.

— Очень приятно. Как меня зовут — вы знаете.

— Я видела вас и раньше. Бываю на соревнованиях по боксу. Признаюсь, нравится смотреть, как представители сильной половины рода человеческого ни за что ни про что лупят друг друга. Как-то сама собой напрашивается мысль о духовном превосходстве женщин над мужчинами.

— Всегда так было — аристократы играли в теннис, кажется, его называли еще лаун-теннисом, благородные девы слушали на балкончиках серенады, а трудовой люд предпочитал поработать кулаками, — меланхолично заметил Роман.

— Вы, оказывается, философ, — оживленно удивилась Инна, — кто бы мог подумать!

Бой на ринге закончился, трибуны кричали, шумели, и Роман подождал, пока схлынет волна звуков.

— Я слесарь, — не без гордости возразил он.

— А почему вы об этом объявляете таким колючим тоном? — Инна смешно округлила глаза.

Она разговаривала с Романом легко и непринужденно. Неловкость, едва заметная в самом начале, исчезла, со стороны они казались добрыми знакомыми,

— Предпочитаю сразу расставлять все знаки препинания. Таким, как вы, ведь нравятся журналисты, кинорежиссеры, писатели, в крайнем случае перспективные научные сотрудники.

— Ого! — сказала Инна. — Откуда вы знаете, кто и что мне нравится?

— Вижу.

Девушка привлекала и раздражала одновременно. Тоненькая, гибкая, какая-то вся уверенная в себе, она слишком свободно затеяла разговор, бросалась словами, почти не задумываясь над ними. Таких свойских девчонок Роман видел на стометровке, они чем-то напоминали вечерних бабочек — яркие и пестрые, их манили огни ресторана «Арктика», они были, как сказал бы профессор Стариков, не слишком щепетильны в выборе знакомых.

Роман обычно избегал бойких и шумных девчонок, считал их пустышками, только и умеющими щебетать о модах. Инна чем-то их напоминала, но в то же время была другой, не такой, как они. Манера разговора не казалась вызывающей, косметики на лице — в меру, держалась уверенно, но без развязности. Роман, конечно, понятия не имел о том, что это целое искусство — уметь преподнести себя, «обаять» с первых минут знакомства. Но он не мог не видеть, что девушка действительно красива. Он наконец сообразил, почему ему показалось, что где-то уже видел Инну.

— Вы похожи на Мирей Матье!

— А вы способны на комплименты, — лукаво улыбнулась Инна. — Если, конечно, это комплимент...

— Я люблю песни Мирей Матье, — серьезно объяснил Роман.

— Тогда вы полюбите и меня. — Инна продолжала улыбаться. И тон у нее был такой, словно она сказала что-то само собой разумеющееся.

— А вам это нужно? — с непонятным волнением спросил Роман.

У Инны была странная привычка разговаривать: она очень красиво растягивала фразы, будто любовалась чистыми тонами своего голоса.

— Мне — нет. У меня достаточно поклонников. Правда, среди них еще не было слесарей. Будет новый факт в моей биографии.

— Слесарем я стану через несколько месяцев. А пока только учусь...

— Трудно сказать, кто кем будет-станет, в кого превратится. — Инна внимательно посмотрела на Романа. — Я ведь тоже не прима балета.

— А кто вы? — Роман давно уже хотел спросить, где работает или учится его новая знакомая.

— Угадайте.

— Вы студентка или трудитесь лаборанткой, чертежницей, ну, словом, на какой-то такой работе, где мозоли не набьешь.

Инна словно не заметила колкость.

— Нет.

— Тогда секретарша у солидного начальника. Вам там самое место — в солидной приемной, среди всяких телефонов и множества посетителей-поклонников.

— И что за ужасная манера говорить мимоходом гадости? — возмутилась наконец Инна. Но Роман видел, что ее забавляет эта игра в «угадайку» и возмущение у нее наигранное, деланное, ее не задевают колкости, они от нее отскакивают, потому что она знает себе цену — умная, раскованная, красивая.

— Ну почему гадости? Тысячи девушек работают секретарями — и ничего. Профессия как профессия.

— Скажите еще, что у нас любой труд почетен.

— А разве не так?

— Нет уж, пусть эти сказки остаются для желторотиков. Жизнь иначе устроена. Будь вы сыном профессора, вы бы в ПТУ, в слесари не подались.

Роман промолчал. Соревнования уже заканчивались, да и мешали они своим разговором другим зрителям. На них оглядывались, шикали, а знакомый по секции бокса парень даже погрозил кулаком.

— Пожалуй, пора идти, — сказал Роман.

— Да, да, — поддержала Инна, — дальше уже просто неинтересно. Знаете что? Идите собирайтесь, встретимся через пятнадцать минут у центрального входа.

Вот все как просто... Пока Роман робко прикидывал, как бы тактично напроситься в провожатые, девушка сама все решила. И сообщила об этом так, будто по-другому быть и не могло.

Им оказалось по пути — такое совпадение. И когда вышли из метро, Инна предложила:

— Погуляем недолго? Что-то домой не хочется. Вечер по-настоящему весенний.

Роман с удивлением осмотрелся. Как же он не заметил, что наступила весна? От деревьев шел влажный, дурманящий запах. Было начало апреля, деревья только просыпались от зимней спячки — в свете фонарей было видно, как начали набухать почки. Голые ветви не казались безжизненными — еще немного тепла, и проклюнутся клейкие листочки.

Уже сняли еловый лапник с многолетних цветов — он защищал их от зимней стужи. Горками чернела земля, ее привезли для цветников. От нее тоже шел терпкий весенний запах. Снега не было, солнышко днем высушило ленту бульвара. А люди одеты по-разному: кто-то успел сменить зимние пальто на плащи, но встречались и меховые шапки. Ребята щеголяли в легких куртках. Роман обратил внимание на то, что почти все мужчины задерживают взгляды на Инне, и ему стало приятно — он рука об руку идет по бульвару с очень красивой девушкой.

Бульвар этот все ребята называли Сиреневым.

Конечно, у бульвара было другое название, более официальное, но, наверное, однажды весенним ясным денечком кто-то из молодого населения окрестных улиц и проспектов первым воскликнул: «А бульвар-то наш — сиреневый!» Когда-то, по представлениям ребят очень давно, при планировке бывшей городской окраины под новый жилой массив строители проложили нитку бульвара по улице, выглядевшей совсем по-деревенски: с палисадниками, с буйным кипением сирени весной. Палисадники и заборчики снесли, а вот сирень постарались сохранить, и чуть позже садоводы обновили ее хорошими сортами. На бывшей окраине любили сирень, соседи хвастались ею друг перед другом, ходили смотреть и сравнивать, у кого лучше. Эта привязанность передалась и новым жителям Оборонной и других улиц: нигде на бульваре не торчали таблички с угрожающе бессильными надписями: «Цветы не рвать!», «По газонам не ходить!», но никто не посягал на цветы, и даже в пору, когда сирень клонилась к земле под тяжестью фиолетовых, розовых кистей, ни у кого не поднималась рука сломать душистую ветвь.

На Сиреневый бульвар любили приходить в любое время года: и зимой, когда кусты сирени одеваются в пушистые белые шубы, и летом — сирень и поднимающиеся сразу за нею высокие деревья доброжелательно укрывали от зноя, духоты асфальта и отработанного бензина; и осенью — кусты долго держали на своих ветвях листву, словно не решаясь проститься с нею. Но особенно любили бульвар весной, в мае: все здесь, казалось, изнывает от обилия цвета, даже глаза устают от яркой, разбуженной теплыми ветрами красоты.

На Сиреневом бульваре объяснялись в любви, гуляли вечерами — рука на талии — подружки, здесь клялись в вечной дружбе и сюда приходили, чтобы в одиночку пережить коварную измену друга.

Еще здесь любили старую-старую песню под гитару, в которой несколько переиначили слова: песню про то, как сиреневый туман в весенней дымке тает, а над тамбуром горит вечерняя звезда...

Инна и Роман в тот вечер много раз прошли Сиреневым бульваром, что называется «от и до», и им было хорошо. Если бы Романа потом спросили, о чем они разговаривали, он вряд ли смог бы припомнить.

Роман вначале беспокоился, что Инне с ним скучно, потом перестал следить за каждым своим словом, ему было интересно разговаривать с этой появившейся невесть откуда умной и красивой девушкой.

И только когда бульвар стал пустынным и померк свет фонарей, Инна со вздохом сказала, что ей пора, уже поздно. Роман посмотрел на часы — была уже полночь.

— Ого, — удивился он, — сестренка, наверное, заволновалась.

— Вы что, обычно рано приходите домой?

— Да, все-таки спорт требует режима, да и вообще время дорого, каждый час на учете, столько надо успеть.

— А как же со свиданиями? Ведь нельзя же встретиться с девушкой, обменяться двумя-тремя фразами и «пока, миленькая, мне пора»?

— Я не хожу на свидания, — простодушно признался Роман.

— Может быть, вы скажете, что и с девушками не целовались?

Роман покраснел и чуть отодвинулся от Инны, чтобы не заметила, не почувствовала, как ему внезапно стало жарко. Ну что ей ответить? Прикинуться бывалым, повидавшим жизнь парнем, которому все трын-трава? Приятели иногда трепались о своих «победах», но это было как-то пошловато, несерьезно. Роман считал, что нельзя о сокровенном говорить так — с ухмылкой, мимоходом.

— Были же у вас подружки? — не успокаивалась Инна. Кажется, эта проблема ее всерьез заинтересовала.

— Должен вас разочаровать. Не было у меня, как вы говорите, подружек.

Инна примолкла, догадалась, наверное, что ее расспросы выглядят не очень тактично, какое-то время шла рядом. И когда молчание затянулось, стало тягостным, она сказала:

— Не провожайте меня дальше. Я уже рядом с домом. Нет, нет, не уговаривайте, я не люблю этого. Давайте условимся сразу: доверять друг другу, и если кто-то о чем-то просит — не возражать. Так лучше. Ведь вы хотите меня снова увидеть? Я знаю, хотите. И мы встретимся завтра, если вы можете. На этом же месте, в семь вечера. Идет? А пока до свидания, чао!

И, не дожидаясь ответа, быстро пошла по тротуару, оставив Романа в растерянности.

На следующий вечер без четверти семь он уже стоял на знакомом перекрестке, высматривая Инну в толпе прохожих — был час «пик», люди торопились после работы по домам. Она пришла в точно назначенное время.

Потом они встретились снова. И еще были другие встречи — частые, ожидаемые с нетерпением. Инна тоже не скрывала, что ей хорошо с Романом. И если не могла прийти по каким-то своим причинам, предупреждала об этом с искренним сожалением. А у нее действительно случались такие дни, когда произносилось краткое и категоричное «не могу». Расспрашивать почему, было бесполезно — Инна нервничала, стремилась поскорее распрощаться. А эта ее привычка постоянно оглядываться, будто опасаясь, что за ними кто-нибудь следит?

В один из вечеров Инна в своей обычной манере, когда не поймешь, чего в ее тоне больше — иронии или действительного интереса, спросила:

— А вы, Роман, не боитесь, что вам придется за меня отвечать?

— Инна, — взмолился Роман, — вы иногда начинаете выдавать такие шарады!

— Читали «Маленького принца» Экзюпери?

— Само собой.

— Помните, Лис говорит Маленькому принцу: если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу.

— Ты будешь для меня единственный в целом свете, — продолжил Роман.

— И я буду для тебя один в целом свете. — Мягкий голос Инны чуть дрогнул, потом она буднично сказала: — У этой красивой сказочки конец ну прямо из жизни: Маленький принц приручает Лиса и уходит, и вслед ему мудрый, добрый Лис напоминает: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил... Смотрите, Роман, вам придется туго, если вы сможете меня приручить!

— Лис хотел, чтобы его приручили, — напомнил тихо Роман. — А вы... Я даже не знаю, кто вы!

— Желаете, чтобы анкету заполнила? И автобиографию написала?

— Не шутите, Инна, так. Я смотрю на вас... и иногда думаю: почему вы каждую минуту такая разная?

— Это для того, чтобы вам не было со мной скучно. Согласитесь, нет ничего более унылого, чем однообразие.

— Вы даже не сказали, где вы работаете Или учитесь.

— Если это для вас так важно, пожалуйста — тружусь в меру своих сил в больнице.

— Вот уж не подумал бы! — удивился Роман.

— В больших больницах работают не только врачи, медсестры, санитарки, — объяснила Инна. — Там нужны также и хорошие физкультурники. О лечебной физкультуре что-нибудь знаете?

— Слышал.

— Это и есть моя работа. Для тех, кто перенес тяжелые заболевания, имеются специальные комплексы гимнастики. Поднять руку вверх — вдох, руку опустить — выдох... В общем, я инструктор лечебной физкультуры. Для больных — Инночка, солнышко.

— Вы любите свою работу?

— Я ее ненавижу.

Сказано это было так твердо и уверенно, что Роман поверил — не красуется, действительно ненавидит.

— Зачем же вы тогда ею занимаетесь?

— А что мне остается делать? В институт не попала, пришлось ограничиться специальными курсами. Окончила их и попала на работу в больницу.

Она говорила о том, как скучно и неинтересно ей работается, надо возиться с больными, беспомощными людьми: «Некоторым уже и о небе подумать бы пора, а они все лечатся, мучают себя и других».

Роман быстро подсчитал: выходило, что Инна старше его года на два-три. Это огорчало, но всего лишь чуть-чуть. Бывает ведь и так, что дружат с девушкой, которая старше...

— Попытайтесь снова в институт, — сказал он рассудительно, хотя и понимал, что ей советы не нужны.

— Нет уж, я постараюсь свою жизнь по-другому устроить. Более рационально, — холодновато ответила Инна.

— А работу сменить нельзя?

— Какая разница, что делать? Невелика радость сидеть в приемной какого-нибудь начальника, где, кстати, вы меня представили, подавать ему чай и свежие газеты.

— Идите к нам на завод. У нас люди всегда нужны.

— Ну и шуточки у вас, — рассмеялась Инна, да так громко, что прохожие оглянулись в удивлении. — Я и завод! Что может быть несовместимее?

— Но почему же?

— Знаете, Роман, или вы беспредельно, девственно наивны, или просто, извините, как бы помягче выразиться, недалеки.

— Не понимаю. — Роман был настолько удивлен, что даже не обиделся на грубость.

— Хорошо, в двух словах объясню. Только идемте сначала туда...

Они вошли в круг, вырванный у вечерней темноты светом фонаря.

— Посмотрите на меня, — потребовала Инна. — Посмотрите внимательно! Вы видите, какая я? Посмотрите на меня в профиль — не правда ли я похожа на тех женщин, которые увековечены на камеях? Вы сами сравнили меня с Мирей Матье. Кстати, не вы первый... Так что же вы хотите, чтобы я стала к конвейеру и восемь часов подряд завинчивала какую-нибудь гайку у бесконечного потока машин, на которых будут ездить другие? А если я хочу сама быть за рулем?

Инна стояла в освещенном круге, как на сцене. И она не торопилась уходить с нее, давая возможность всю себя рассмотреть. Когда девушка выговорилась, замолчала, Роман осторожно взял ее за руку, потянул в тень — на них оглядывались. И со стороны могло показаться, что идет бурное объяснение.

— Врежь ему, красотка, — посоветовал какой-то тип, проходивший мимо.

— Сначала я врежу вам, — угрожающе двинулся к нему Роман.

— Чеши дальше, малыш, и не спотыкайся, — доброжелательно посоветовала типу Инна. И неожиданно весело рассмеялась: — Ну, Роман, представляете, как это звучит: «Врежу вам»? Кто же употребляет в таких ситуациях «вы»?

Она вздохнула:

— Впрочем, оба мы, наверное, сейчас выглядим нелепо. Не понимаю, почему меня понесло в эти душевные дебри?

Роман уже успел заметить, как легко переходила она от раздражения к смеху, как хмурилась, как быстро меняется у нее настроение. А иногда походка у нее становилась быстрой и упругой, она как-то вся собиралась, будто готовилась к каким-то решительным действиям. Но через несколько минут снова шла ровно, без напряжения приноравливаясь к неспешным шагам своего спутника.

Если бы кто-нибудь ему сказал, что Инна забавляется, кокетничает, играет словами, он бы не поверил — кокетство представлялось чем-то совершенно иным, а здесь речь шла о вещах серьезных, о которых он и сам много думал в последнее время.

— Вот вы хотите быть за рулем, — возвратился он к прерванному разговору. — Ничего плохого в этом нет. Но достаточно ли темных глазок, пухлых губок? Может быть, есть более верные пути? Учиться, работать, добиваться успеха в жизни?

— Кто вам сказал, что это короткий путь? Должны пройти годы, прежде чем я чего-то добьюсь. Разве у ваших родителей нет таких знакомых: всю жизнь вкалывали, ворочали тяжести, к чему-то стремились, казалось им: вот еще немного надо подналечь, потом еще чуть-чуть — и будет положение, дача, машина? А годы уходили, укатывались куда-то в бездну, и когда все действительно приходило, было уже поздно: за руль машины садился сын, на дачу ездить не хотелось — ломала усталость, на работе подпирали более молодые и энергичные. Разве вы не знаете таких людей?

— Есть и такие, — согласился Роман. — Но я знаю и других, у которых есть машины и дачи, но они всегда были для них чем-то второстепенным. На первом месте у таких — дело, и они не понимают, как можно жить без дела. Машина что? Большая жестяная банка с мотором...

— Я замечала, что некрасивые девчонки себя утешают: не в красоте дело — была бы душа хорошая... Так и у вас — машины своей никогда не было, вот и считаете, что это просто жестянка...

— Далась вам эта машина, — досадливо махнул рукой Роман. — Ну, допустим, есть она у меня, что с того?

— В самом деле имеется мотор? — живо отреагировала Инна.

— «Жигули» отцовы, но я ими могу пользоваться по своему усмотрению.

— Вот как? Значит, у вас отец из этих — ну, героев труда, новаторов, рационализаторов, которые всегда в президиумах? Или из торговых деятелей?

— Из новаторов — это вы правильно. — Роману почему-то не хотелось говорить, кто у него отец. Его забавлял и раздражал этот разговор. С ребятами в ПТУ, с молодыми рабочими на заводе, среди которых у Романа было немало друзей, на такие темы как-то не приходилось говорить. Там был другой круг интересов, волновали совсем иные проблемы. Многие его товарищи были, что называется, одержимыми. Один увлекался ядерной физикой и свободно читал монографии, да такие, что не каждый студент мог осилить. Другой любил искусство и знал на память биографии всех знаменитостей, которые из фэзэушников стали народными артистами. Был парень, днем и ночью мечтавший о космосе, он всем рассказывал о том, что Юрий Алексеевич Гагарин тоже учился в ПТУ, а потом первым в мире увидел Землю из космических далей. У этого парня дома над столом висел большой портрет космонавта № 1, и он каждую весну 12 апреля мысленно докладывал Юрию Гагарину, что успел сделать за год. Были еще парни, решившие изготовить собственными силами малолитражку выше мировых стандартов. И, говорят, у них что-то получалось...

Словом, разные у Романа друзья-знакомые. Конечно, среди них попадались ребята, которые превыше всего ценили шмотки «Made in USA», жевательную резинку, всякие там сумочки-торбочки с броской надписью «Marlboro» или в этом роде. Но таких было немного, они жили какой-то своей жизнью, сразу после занятий исчезали из училища — их не интересовали ни спортивные секции, ни технические кружки. Да и парни в училище таких сторонились, смотрели на них как на больных непонятной болезнью.

Роману показалась нелепой мысль, что Инна может быть из «тех», очумевших от погони за модными тряпками, зарубежными дисками, и он с тревогой спросил:

— Неужели это и в самом деле предел желаний — собственные «Жигули»?

— Лучше «Волга»...

Инна сказала это вполне серьезно и сразу же заулыбалась, взяла Романа под руку.

— Роман, миленький, только не надо меня воспитывать. Я, конечно же, все понимаю правильно — и нравственные ценности предпочитаю всем иным. Просто у меня сегодня настроение такое — хочется поспорить. Ну не будьте же букой, улыбнитесь! Мне очень хорошо с вами, мне давно уже не было та-ак хорошо. Умеете вы улыбаться?

— Могу, — довольно угрюмо ответил Роман.

— Вот и прекрасно, очень мило с вашей стороны. И на сегодня хватит споров, мы уже почти пришли. Дальше не провожайте.

Они остановились у светофора, на перекрестке.

— Вот мы видимся уже в который раз, а вы все не разрешаете проводить до дома. Почему? — сказал грустно Роман.

— Что у вас за мода все время спрашивать «почему»? У других эта детская привычка проходит гораздо раньше.

Она подумала, что Роман может обидеться, ласково заглянула ему в глаза. У нее это очень красиво получалось: запрокидывала легко голову, чуть ближе подвигалась к своему спутнику, и тогда ее глаза были совсем рядом.

— Не надо, Роман, — попросила. — Если хотите, встретимся в воскресенье. Приезжайте на своих «Жигулях», покатаете меня. Выберемся за город, там, наверное, сейчас чудесно...

Инна протянула руку — ладошка мягкая:

— Пока...

В воскресенье он и Инна ездили за город, и было действительно чудесно. Инна не возвращалась больше теме «за рулем», а Роман не вспоминал этот странный разговор. Но и от расспросов о себе и своей семье уклонялся. Не потому, что чего-то опасался или не доверял Инне. Просто ему казалось нескромным хвастаться отцом, да и отец всегда советовал в рассказах о себе проявлять сдержанность.

— Пусть тебя принимают таким, какой ты есть, а не таким, каким хочешь казаться, — советовал профессор Жарков.

После загородной вылазки Инна разрешила все-таки подвезти ее до самого подъезда и не очень охотно дала телефон. Он записал для нее на клочке бумажки свой.

Они недолго постояли у машины. Роман видел, что девушке не по себе и она торопится уйти.

— Что с вами? — не сдержался, спросил. Странно, но его интересовало теперь в Инне все, и ему казалось, что у него появилось право на любые вопросы.

— Ничего, — не очень приветливо пробормотала Инна. И сказала совсем непонятное: — Надо что-то решать...

Дорогие наши Линочка и Роман! Не сердитесь, что задержался с письмом, есть на то особые причины. Мне и сейчас еще трудно собраться с мыслями, пишу вам, а вижу ваших ровесников, совсем еще мальчишек и девчонок — их сейчас будут хоронить, а пока лежат они на земле — лежат страшно недвижимые — под национальными флагами.

Я, вы знаете, не из слабонервных, многое в жизни перевидел, сам не раз смотрел смерти в глаза, но пережить такое...

Когда мы читаем в газетах, слышим по радио, что где-то далеко от нас идут бои, гибнут люди, мы, конечно, всей душой с борцами за свободу, сочувствуем им, в необходимых случаях помогаем. Но кровь льется далеко, за тридевять земель, и может, порою эти гигантские расстояния смягчают, размывают чужую беду...

Но чужой беды не бывает, даже если она и выбрала себе жертвы за тысячи километров.

Одно дело, когда читаешь о варварстве, невероятной жестокости, а над тобою хорошее, спокойное небо.

А тут вдруг мы с мамой — в эпицентре горя и мужества.

Только-только закончили оборудовать в этом тихом, почти провинциальном городке научный центр, несколько дней назад был митинг по случаю его открытия, и вы бы видели, как неистово радовались здесь тому, что у республики, сбросившей колониальные оковы, совершившей революцию, есть свой национальный научный центр! Были страстные, исполненные веры в будущее речи, до глубокой ночи веселились, плясали, пели песни о революции и счастье.

Потом — на следующий вечер — из соседней страны, до ее границ рукой подать, прилетели вертолеты с десантниками. Страна эта мнит себя оплотом цивилизации, бастионом демократии... Нас, специалистов, успели вывезти, а наши ученики взялись за оружие.

Трудно даже представить, что здесь творилось, на городок накинулась банда убийц, и они не пощадили никого. С воздуха из тяжелых пулеметов подавили очаги сопротивления — умеют они это делать, нелюди, специально натасканные на убийство.

Городок этот считался тыловым, его прикрывал, только силы самообороны — мальчишки, девушки с автоматами из отряда национальной милиции. Было еще оружие у некоторых раненых в госпитале.

Эти, из «оплота цивилизации», с вертолетов покрошили все, что двигалось, шевелилось, пыталось укрыться. И сразу же высадили десант... Рассказать, что здесь произошло, я не могу — просто не хватает слов, чтобы передать то, как земля становится адом.

У меня был ученик, подающий большие надежды, из него мог бы вырасти большой ученый. Этот мальчик уцелел при обстреле с воздуха и отбивал атаку головорезов-десантников. Они схватили его тяжелораненым и на глазах у матери отрубили голову, а потом пинали ее, как футбольный мяч... Для меня мир, кажется, сместился — неужели он движется по иным, неподвластным человеческой совести законам?

Мальчик был даже младше Романа — здесь, в огне жестокой борьбы, границы возраста стираются. И на долю тех, кому пятнадцать-семнадцать лет, выпадают испытания наравне со взрослыми. Мне почему-то здесь вспомнилась нелепая дискуссия, до которых такие охотники вы, молодые, — когда человека можно считать взрослым...

Из многочисленного населения городка уцелели только те, кто успел спрятаться, кого не добили, приняв за мертвых.

Бандитов вышибли из городка, и вот пепелища, подбирают убитых, пытаются как-то снова организовать жизнь. Мама занимается ранеными, к сожалению, у нее много работы. Она держится молодцом, хотя, сами понимаете, что творится у нее на сердце.

А мы снова начнем организовывать научный центр. Выделяются необходимые средства на восстановление, революции нужны свои ученые...

У Романа было хорошее настроение. Выпадают среди множества вот такие приятные деньки, когда все ладится, идет, как говорят ребята, путем. До окончания училища оставалось совсем немного: производственная практика, потом экзамены. Учитывая хорошую подготовку Романа, его направили в бригаду, и он работал вполне самостоятельно, заменяя ушедшего в отпуск слесаря. Бригадир был доволен и однажды даже пошутил: «Не скажешь, что профессорский сынок». Как в бригаде узнали, что он сын профессора Жаркова, известного ученого-геолога, оставалось загадкой. Но вначале над этим подшучивали, и Роман становился на дыбы, азартно доказывал, что в его решении поработать на заводе нет ничего странного, наоборот, для нормального человека завод становится замечательной жизненной школой, В его словах было много наивного, восторженного, но такое отношение «профессорского сынка» к заводскому труду товарищам по бригаде нравилось, и они скоро стали относиться к нему как к равному, не выделяя его среди других молодых рабочих.

В этот хороший день бригаде, завоевавшей призовое место в соревновании, вручили переходящее знамя. Парни делали вид, что так и должно быть, но их распирало от гордости. Бригаду сфотографировали под знаменем.

Что же еще было в тот день? Да ничего особенного, работалось хорошо. И одна штучка получилась, над нею Роман бился давно, все не мог приноровиться. Требовалось найти оптимальный вариант обработки сложной детали. Роман вертел и так и этак, разработал чертежи, показал бригадиру, мастеру. Те разрешили — попробуй, хотя сталь этой марки — дефицит. Попробовал — запорол деталь. Его не отругали, отправили в КБ, там подправили, проконсультировали. На новую пробу пришел оттуда инженер, маячил за спиной, подсказывал и, кажется, волновался больше Романа. Потому что удача сулила немалую выгоду.

Роман не нервничал, такой у него характер: в нужные минуты на него накатывало, не находило, а именно накатывало спокойствие. Так было, например, когда решался вопрос об учебе в ПТУ — все волновались, что-то прикидывали, взвешивали, один он оставался спокойным, каким-то равнодушным, мама даже сказала: «Нельзя быть таким каменным, когда решается твоя судьба». Отец, правда, поправил ее: «Он не каменный, он уверенный. Правда, Роман?»

Прошло не так уж много времени, а жизнь подтвердила, что решил он тогда правильно. Профессор Стариков как-то спросил, что нового в профессионально-технических кругах и какие мысли там главенствуют? Ирония ясно слышалась в вопросе профессора, но Роман не обратил на нее внимания, стал рассказывать о ребятах из бригады. Профессор слушал, слушал, а потом изрек что-то по поводу раннего взросления современного юношества. Они тогда еще заспорили по поводу характера труда на современном производстве. Профессор был убежден, что при нынешнем уровне технологии достаточно уметь выполнять две-три операции, не больше. Роман доказывал обратное: чем сложнее техника — тем образованнее должен быть рабочий.

Спорили они долго и не очень мирно: профессор оперировал теоретическими выкладками, Роман больше упирал на практику, примеры со своего завода. Отец в спор не вмешивался, слушал как-то улыбчиво, но видно было, что он на стороне Романа. И когда Роман выдохся, ему не хватало аргументов, Жарков-старший пришел на помощь сыну.

— В одном старом-старом фильме есть такие кадры: по полю движутся тракторы без трактористов, пашут, значит, самостоятельно землю, а за десяток километров в чудаковатом полупрозрачном сооружении-башне сидит инженер и с помощью кнопок управляет своей чудо-техникой. Благостно так все это было изображено и, кому-то казалось, в ногу со временем, со взглядом в завтрашний день. Прошло уже два-три десятилетия с тех пор. Действительно, тракторы стали другими — более мощными, сложными. Чтобы работать на них, требуется или вскоре потребуется инженерная подготовка. А чудо-башен с кнопками пока нет и в помине...

— На что намекаешь? — поинтересовался профессор Стариков.

— На то, что только умный, грамотный человек может изобрести и подчинить себе сложную машину. А «кнопочная жизнь», извини, — это из области примитивной фантастики,.

Роману часто вспоминался этот спор. Они с ребятами в училище, в бригаде тоже любили подискуссировать на тему «человек — техника». Но здесь, когда техника была, что называется, вокруг человека, споры приобретали иное направление: появились станки, у которых без высшего специального образования и делать было нечего.

Об одном из таких станков Роман попытался рассказать профессору Старикову, но тот не очень понял, он все-таки не был силен в технологии производства автомобилей.

Неожиданно в разговор вмешалась «дама Н.», Нелли Николаевна.

— Вы представляете, недавно знакомую одних моих знакомых ограбили в подъезде собственного дома! Сняли дубленку и шапку из голубого песца. И кто, вы думаете, — три пэтэушника, у них там рядом училище...

— Ну уж... — даже профессор Стариков усомнился.

— Грабителей поймали? — спросил Роман.

— Нет, конечно. — «Дама Н.» бесконечно уныло покачала головой.

— Тогда откуда известно, что это пэтэушники, как вы говорите?

— Кто же еще? Ведь там рядом их училище, разве не ясно?

Таким скрипучим голосом Нелли Николаевна начинала говорить тогда, когда подозревала, что ее не понимают.

Разубеждать «даму Н.» было напрасным занятием. Она обладала магической верой в то, что ей говорили знакомые и знакомые знакомых, знала все происшествия в городе и по каждому из них могла высказать твердое мнение.

Роману стало очень обидно за ребят, которых Нелли Николаевна объединяла одним этим иронически звучащим — пэтэушники. Он, конечно, понимал, что все это идет от обывательских представлений. Вот пришли бы к ним на занятия, в мастерские, на завод, наконец! Посмотрели бы на ребят, как они с техникой управляются, каким уважением пользуются у рабочего класса!

А с деталью получилось все на «отлично». Роман получил даже первое в своей жизни свидетельство о рационализаторском предложении. «Давай заходи к нам, — пригласил инженер из КБ, — у тебя серое вещество отличного качества». И для ясности стукнул себя легонько по лбу.

Роману похвала была приятной. Тем более что ребята из бригады слышали слова инженера. Они тоже поздравили.

Словом, причин для хорошего настроения было много. Роман сразу же после смены приехал домой. Лины не было, она в последнее время стала пропадать по вечерам, и Романа это беспокоило. Он недолго почитал, потом решил чуть убраться в квартире.

У отца было два увлечения: книги и камни. Начиная со студенческих лет он собирал книги. Его не интересовали все книги подряд — для этого есть библиотеки, не раз говаривал он. Иван Петрович составил свое собрание из первых, прижизненных изданий знаменитых русских писателей. У него была, например, скромно оформленная книга, на титульном листе которой строгим шрифтом отпечатано:

Внизу листа меленько название типографии и год — 1878-й. Еще у него был

В этом сборнике, изданном в 1846 году «в типографии Эдуарда Праца», печатались Белинский, Достоевский, Майков, Панаев, Сологуб и сам Николай Алексеевич.

У Ивана Петровича имелись номера «Русского вестника» за 1868 год, в которых печатались главы из романа Ф. Достоевского «Идиот», экземпляр первого издания «Фрегата «Паллада» И. А. Гончарова и множество других редчайших книг — собрание многих лет, гордость профессора Жаркова.

Переставляя книги, Роман бережно притрагивался к пережившим эпохи страницам и вспоминал, с какой просветленностью отец любовался своими сокровищами и как охотно разрешал он изучать редкие издания книголюбам и литературоведам, наслышанным о собрании Ивана Петровича. Книги попадали к нему разными путями — покупал их во время своих странствий по стране, совершал разорительные для семьи «набеги» на букинистические магазины, менялся с такими же одержимыми, как и сам.

Год за годом Иван Петрович пополнял свою коллекцию, добавляя к ней по томику, по книжке. Он любил рассказывать сыну историю появления в семье той или другой книги, иногда записывал все связанное со своим книгоискательством.

Известный литературовед, проработавший в кабинете отца больше месяца — день за днем, — к большому, кстати, удовольствию Ивана Петровича, сказал как-то за вечерним чаем профессору:

— Вы знаете, дорогой Иван Петрович, если бы меня попросили оценить ваше собрание, я затруднился бы это сделать — ему нет цены.

Иван Петрович согласился, что его сокровищам цены действительно нет — духовная пища не поддается оценке, переоценке и другим подобным операциям. И даже когда семья попадала в полосу материальных затруднений — а такое случалось, — ни у кого и мысли не возникало выйти из них за счет бережно хранимых книг.

Жарков-старший считал книгу высшим творением человеческого разума и ставил ее впереди радио, телевизора и других более поздних достижений цивилизации. Будет время, говорил он, и телевизор сменит еще какая-нибудь впечатляющая штучка, что-нибудь вроде экранов на площадях или проекции изображения на небесное полотно, а книгу не заменит ничто и никогда. Микрофильмы уже сейчас более удобны, осторожно напоминал Роман и начинал рассуждать о новейших способах сбора, хранения и передачи информации с помощью ЭВМ. Профессора Жаркова такие аргументы выводили из себя:

— Вам, воспитанным на рубеже двух главных веков мировой истории — двадцатого и двадцать первого, — наверное, не дано понять, что книга предназначена не только для практических целей, она призвана возвышать человека над природой. Конечно, будут изобретены рациональные способы хранения информации. Конечно, они будут более удобными. Но представь себе: ученые добились абсолютного сходства искусственного цветка с настоящим, а люди все равно бегают в поле полюбоваться васильками. Представляешь?

В этом Роман соглашался с отцом.

Еще у Жаркова-старшего была удивительная коллекция самоцветов — он собрал ее в геологических экспедициях. В изготовленных по специальному заказу коробках из темного дерева в уютных гнездышках-сотах покоились аметисты, кунциты, сапфир, кианит, циркон, звездчатый сапфир, аквамарин, изумруд, дематоид, турмалин, янтарь, топаз, берилл, гранат, рубин, десятки других камней.

Если книги были для Ивана Петровича воплощением мудрости, то в камнях он видел идеал красоты. Имелись у него и уникальные творения безвестных уже мастеров — резчиков по камню. К XVIII веку знатоки относили женское украшение: ажурный круг из молочного нефрита со знаком долголетия в центре. Еще более серьезный возраст у геммы из темно-синего лазурита в золотой ажурной оправе. По краям гемма расцвечена белой, желтой и голубой эмалью с вкрапленными в нее рубинами.

Вазы, кувшины, цветы из камня поражали своей красотой, изяществом, совершенством линий.

Профессор Жарков все собирался составить полное описание коллекции и передать ее в дар музею своего института. Он считал, что не вправе в одиночку владеть таким богатством, начало которому положил найденный на берегах горных саянских рек «голыш» нефрита.

Дмитрий Ильич Стариков неоднократно советовал профессору Жаркову оценить и зарегистрировать свою коллекцию.

— Ты, Иван, будто не от мира сего, — сердился Дмитрий Ильич, — твои камушки стоят бешеных денег. Договорись с милицией, пусть они устроят в твоей квартире специальную сигнализацию, я слышал, теперь это не составляет особого труда. А то будто специально устроил приманку для грабителей...

«Дама Н.», Нелли Николаевна, тут же тихо и скорбно рассказала, что у знакомых ее знакомых обчистили всю квартиру из-за нескольких редких книг.

Иван Петрович отмахивался от советов профессора Старикова: «Грабители, воры — все это из области дворовых сплетен».

Романа восхищало отношение отца к своим сокровищам — он любил их, мог часами перелистывать страницы книг или любоваться кристаллами многоцветного турмалина, но не представлял себе в виде денег и никогда не обмолвился о материальной ценности своих коллекций.

Сейчас, когда отец и мать были далеко, Роман с особой нежностью относился ко всему, что было связано с самыми близкими людьми. Он знал все правила хранения редких, давно изданных книг, и отец доверял ему уход за ними, не разрешая даже матери наводить на книжных стеллажах порядок, что Марья Романовна изредка порывалась сделать.

В мыслях об отце, о матери, о письме, пришедшем из далекой африканской страны, в неторопливой работе у книжных стеллажей время бежало быстро. Роман посмотрел на часы: было уже за десять, а Лина так и не объявилась. Он забеспокоился, быстро переоделся, выскочил на улицу. Куда идти, где искать сестру? Он подумал, что за последние месяцы Лина очень отдалилась, неизвестны даже номера телефонов ее подруг, чтобы узнать, спросить.

Роман вспомнил, что Лина звонила какой-то девочке, договаривалась повидаться вечером на стометровке, и решил пойти туда.

Стометровка встретила его сиянием вечерних огней. Несмотря на будний день, народу здесь было много, в основном молодежь, ровесники Романа. Но встречались и странные типы лет тридцати-сорока, фланирующие с совсем юными подружками.

Роману показалось, что он попал на демонстрацию молодежной моды — аборигены стометровки одевались ярко, вызывающе, в том странном стиле, который был смесью ковбойского с балаганным. Литые спины ребят туго обтянуты батниками и исполосованы подтяжками. Девчонки в джинсах или вошедших в моду в эту весну «вельветах» и кофтах до коленей. Шляпы словно из старых фильмов ж широкие поля, свернутые трубочкой, низкие тульи, мятые «под небрежность», угрюмо надвинутые на юные лбы... Среди шляп мелькнул даже старинный котелок, явно извлеченный из дедушкиного сундука... Большинство ребят щеголяли во всевозможных куртках, но изредка встречались и экземпляры то ли в кучерских поддевках, то ли в подобии фраков.

Роману было непонятно это стремление выделиться, обратить на себя внимание хотя бы дедушкиным котелком, молчаливо проорать: «Смотрите, вот я какой!» Но он знал, конечно, что многие из его сверстников ради этого готовы на самые разные жертвы: «дама Н.», Нелли Николаевна, называла это распущенностью современной молодежи, мама толковала о болезнях возраста...

На перекрестке стояла компания Мишки Мушкета, ребята лениво курили, обменивались вялыми репликами. «Это еще что за тип?» — услышал вдогонку Роман, наверное, о себе. «С нашей Оборонки, из тридцатки». Жарковы действительно жили в доме под номером тридцать, и Роман удивился наметанному глазу приятелей Мушкета. С Мишкой он имел дело несколько лет назад, когда еще ходил в школу. Тогда Шкет с дружками промышлял тем, что отнимал у других ребят деньги на завтраки. Встречали у школы, останавливали, Мишка солидно говорил: «Не жмотничай, сыночек, подари тридцать копеек». Роман не захотел «дарить» «завтраковые» деньги и в тот день пришел в класс с лиловым синяком под глазом. Булочка и стакан молока на переменке показались ему необыкновенно вкусными. Отец тогда повздыхал. Мать ахала и делала примочки, «дама Н.» обещала, что «теперь они с ним разделаются». Но Романа, на удивление, больше не трогали. Открыв простую истину, что за себя надо уметь постоять, Роман тогда же записался в школьную секцию бокса.

Он прошел уже почти всю стометровку, когда увидел Лину. Сестра стояла с подружкой у освещенной витрины магазина, а рядом вертелись два парня явно старше девочек. Они преградили девчонкам дорогу, в чем-то убеждали. Роман подошел ближе, услышал игривое, возбужденное:

— У нас есть классный маг, просто послушаем музыку...

Подружка Лины, кажется, ее звали Зоей, умоляюще просила:

— Отстаньте, нам пора домой.

Лина беспокойно оглядывалась, видно, хотела отыскать среди прохожих знакомых.

— Девочкам еще рано баиньки... — отвратительно сладким тенорком запел один из приставал. Оба весело расхохотались, будто было сказано невесть что остроумное.

— Если вы не отклеитесь... — угрожающе сказала Лина. Голос у нее дрожал от возмущения, в ее маленькой фигурке было столько решительности, что Роман чуть не сказал: «Молодец, сестренка!» Он не особенно волновался, так как успел вовремя.

— То что, то что? — возбужденно зачастил обладатель сладенького тенорка. Волосы у него были длинные, они сальными прядями разлохматились по замше тертой куртки, тонкие ножки, туго обтянутые джинсами, казались трубочками, вставленными в башмаки. Судя по всему, он считал себя неотразимым.

— Вот что! — Лина отвесила ему основательную затрещину, Зойка вскрикнула от испуга, спряталась за спину подруги.

Роман подбежал к девушкам, однако его опередили. Ватага Мишки Мушкета окружила франтов, одного из них прижали к стенке, другой пытался вырваться из кольца злорадно ухмыляющихся, скорых на расправу ребят.

Мишка появился на месте действия эффектно — он вошел в круг неторопливо, вразвалочку, источая презрение к несмышленышам, нарушившим порядок в его владениях.

— Ой, Ромка, эти двое прицепились, уйти не дают! — чуть не плача, объясняла Лина брату. Под его защитой она чувствовала себя увереннее, но Роман видел, что только сейчас сестренка по-настоящему испугалась.

Мишель Мушкет, словно только что увидел Романа, деловито спросил:

— Сам будешь бить хануриков? — И объяснил тем: — Между прочим, он, — Мишель ткнул в грудь Роману, — кандидат в мастера. Не по шашкам-шашечкам, а по боксу.

— Отпустите нас, — молили парни, — мы... мы... ничего такого... Хотели познакомиться...

— Ну их к дьяволу, — сказал Роман. — Перепугались... Пусть катятся.

Он не любил драк и избегал их.

Приятели Мишеля разочарованно загалдели — им хотелось посмотреть, как кандидат в мастера будет «делать» франтов.

— Пусть катятся, — согласился Мишель и скомандовал своим: — Айда, соколики, имеются важные дела.

Он удалился с большим достоинством, которое всегда ценилось на стометровке.

Роман и Лина сначала провели до подъезда испуганную Зою, а потом пошли домой.

На кухне пили чай, еще раз прочитали письмо родителей, поговорили о разных разностях, а о происшествии на стометровке словно по уговору ни слова.

— Скорей бы папа с мамой приехали, — вздохнула Лина.

— Хорошо бы, — согласился Роман.

Раньше как было? Чуть что неясно — к отцу... Теперь же накопилось столько всего, а посоветоваться не с кем.

Лина сказала:

— Ты только не думай, что на стометровке всегда так... Ребята неплохие, не нахальничают, некоторые, правда, напяливают на себя черт знает что — пыль в глаза пускают... Видел того, в котелке?

— Ага.

— Так он в школе отличник, и все говорят, что из него знаменитый поэт получится, стихи пишет.

— А котелок при чем?

— Это он где-то вычитал, что все поэты в юности отличались экстравагантностью. Дурак?

— Дурак, — подтвердил Роман.

— Ну ничего, — рассудила Лина, — со временем это у него пройдет.

Роман засмеялся.

— Ты, Линка, совсем как мама рассуждаешь.

— Мама у нас умная и добрая. Что-то она сейчас делает?

— Наверное, за ранеными ухаживает. — Роман вспомнил письмо и вдруг подумал: а ведь их родители живут рядом с опасностью — бандиты не спрашивают паспорта, они убивают всех подряд...

— Я, знаешь, отчего пошла на стометровку? Хотела тебе насолить, чтобы не пропадал по вечерам.

— Так я же вовремя пришел!

— Это сегодня. А вчера, а раньше? Думаешь, я не догадываюсь, что с тобой происходит?

— Линка, перестань! — грозно сказал Роман.

— У тебя любовь, вот что! — выпалила Лина и тут же выскочила из-за стола, увернувшись от Романового шлепка.

Нахальная девчонка даже язык показала.

— Она звонила сегодня, твоя пассия, так я сказала, что тебе некогда трепаться по пустякам.

— Линка... — завопил Роман.

После непонятного, странного разговора по телефону с Инной Роман твердо решил, что никогда, никогда больше ей не позвонит. Он не позволит водить себя за нос! С ним этот номер не пройдет! И вообще, обходился без нее раньше, обойдется и в будущем. Видно, правы те ребята, которые говорят, что от девчонок хорошего не жди. Правда, Инна непохожа на других, она особенная. Но все равно, раз так получается, он не позволит...

Что он собирался «не позволять», Роман и сам толком бы не объяснил.

Серый туман рассеивался медленно, цеплялся за углы комнаты, поднимался к потолку. А потолок был далеким, плывущим в смещающемся пространстве. Словно бы самолет, на котором Андрей улетал в очередную командировку, вошел в полосу набухших грозой облаков.

— Вы меня видите? — чей-то голос звучал глухо и отдаленно.

Он не знал, видит или нет. Все плыло перед глазами, и остановить эту круговерть было невозможно. Андрей снова попробовал повернуть голову — ничего не вышло.

— Спокойно, спокойно! — словно издалека услышал он.

Андрей несколько минут сосредоточенно смотрел вверх, стараясь что-нибудь различить в пространстве, окутавшем его. И он увидел! Девушка совсем низко склонилась над ним. Потом она куда-то ушла, Андрей слышал ее шаги. Ее очень долго не было, и он почему-то испугался одиночества, непонятный страх подобрался к сердцу. «Вернитесь!» — мысленно взмолился Андрей.

Вновь послышались шаги, и Андрей определил, что вместе с девушкой вошел еще кто-то. Ему казалось необычайно важным услышать, о чем они говорят. И это удалось, хотя слова доносились глухо и невнятно.

— Он меня увидел, Людмила Григорьевна, это точно.

— Пора уже...

К нему притрагивались чьи-то руки, с ним что-то делали, он не понимал, что именно, потому что временами словно бы отключался от внешнего мира, и тогда серый туман густел, становился темным.

— Вы меня слышите? — Теперь Андрею было ясно, что обращаются именно к нему.

Андрей хотел ответить «да», пошевелил губами, но слово так и осталось непроизнесенным.

— Ничего не надо говорить. Мы вас поняли. Закройте, пожалуйста, глаза — так вам будет легче.

Андрей опустил веки — стало совсем темно, но пришло чувство облегчения.

— Очень, хорошо, — донеслось до него одобрительное. — Лежите спокойно, не пытайтесь двигаться и задавать вопросы. Всему свое время.

Вдруг стало хуже, теперь голоса доносились совсем издалека, он ничего не понимал, только чувствовал, что в комнате разговаривают.

Взяли его руку, что-то с нею делали, потом снова прикрыли одеялом,

«Скажите же, что со мной?!» — Андрею показалось, что он громко и отчетливо спросил это.

Но снова все вокруг поплыло, исчезло, только темнота теперь была клочковатой, в светлых пятнах...

К Геннадию Степановичу Мушкетерову вечером пришел гость, закадычный дружок Сеня Губа. Мишка вертелся вокруг брата и Сени, который еще на пороге извлек из кармана бутылку, аккуратно водрузил на стол.

— Мать, спроворь закусь, — распорядился Геннадий.

Мать начала ворчать — «ни днем, ни ночью нет покоя», гремела посудой.

— Шевелись, — нахмурился Геннадий.

На стол, застеленный клеенкой, мать поставила нарезанную крупными кусками колбасу, банку с маринованными помидорами, зеленый лук.

К луку Геннадий Степанович пристрастился во время пребывания на Севере дальнем и требовал, чтобы он всегда был на столе.

Сеня Губа, пока собирали на стол, лениво перебирал струны гитары. На гитаре был большой бант и наклейки — кукольные девичьи личики с белокурыми локонами. Мишка с завистью смотрел на гитару, на Сеню Губу. Научиться играть на гитаре было его мечтой. Мечта разбивалась о полное отсутствие музыкального слуха.

Сеня Губа поражал Мишкино воображение шикарными костюмами, модными сорочками, брошенной на правый глаз косой челкой, отчего казался диковатым и неприступным. К месту и не к месту Сеня вставлял словечко «эта»: «Значит, эта, пришел как было велено».

Встретив Сеню на вечерней пустынной улице, женщины поспешно переходили на другую сторону. Сеня гордился впечатлением, которое производил, как он говорил, на слабонервных:

— Испугались, эта, моего пронзительного взгляда...

Другое дело Геннадий. Брат всегда одевался скромно, носил стандартные недорогие костюмы. И на улице терялся в массе прохожих, в толпе его трудно было отличить от множества других людей.

Мишка как-то даже огорченно спросил брата:

— Что ты такой?..

— Какой?

— Серый...

— Это в каком смысле? — Геннадий заинтересованно глянул на Мишку. Взгляд у него был острый и бегающий, он никогда не смотрел прямо на человека, а так, будто скользил глазами.

— Неприметный, — объяснил Мишка, стараясь не обидеть брата, потому что в гневе тот бывал лют.

— Скромность украшает человека, — назидательно сказал Десятник. И ударился в воспоминания: — Вот, бывало, идешь в колонне, все психуют, матерятся, одним словом, бузу варят. Но до поры — там этого не терпят. Потом пошло-поехало: кто закоперщик? И кому, думаешь, достанется? Тем, кто с краю, на виду. До середки не добираются начальнички... Виноват всегда крайний.

Вообще-то Десятник неохотно вспоминал былое, говорил Мишке:

— Успеешь еще попробовать на вкус и цвет.

Мишку удивляла эта уверенность, что не миновать ему кривой тропиночки, протоптанной старшим братом. Было тревожно и приятно чувствовать себя вот таким — отпетым, меченным судьбой.

— Я не тороплюсь, — в тон брату говорил Мишка.

— Это ты правильно, — одобрял Десятник. — И если по-умному, то, может, и обойдешься. Пока же — дурак...

Мишка дотошно спрашивал почему, и брат со знанием дела объяснял, что он суетится, шебаршится, пробавляется мелочами, а надо одно дело, но чтоб хватило хотя бы на полжизни.

— Не путайся с мелюзгой, — советовал Десятник, — хуже нет, когда по-мелкому, кинут немного, но уже засекли, учитывают, из виду не упускают. У них сила, потому и надо все с умом...

— А почему тебя зовут Десятником? — поинтересовался Мишка.

— Там, — делал ударение на этом слове брат, — я завсегда примерный. Это в цене, думают — перевоспитался, а начальники любят, когда перевоспитываются. И на всяких работах меня старшим назначали. Я из доходяг все выдавливал. — Десятник сжимал кулаки, и Мишке казалось, что сквозь короткие пальцы капает тот самый сок, который давил из «доходяг» брат Геннадий. — Они у меня план на сто двадцать выколачивали. Опять-таки засчитывалось.

— Учи, учи младшего, — бормотала мать, — мало, что себе жизнь искалечил, так и до него добираешься.

Мать, сколько помнит Мишка, всегда хворала. Отца и не знал: мать говорила — умер, но Геннадий как-то проговорился, что напоролся на нож в пьяной драке. На груди у брата была синяя татуировка: «Не забуду мать родную». Но что-то Мишка не замечал, чтобы Геннадий относился к матери если не с любовью, то хотя бы с уважением. Навсегда остались в памяти Мишки тяжкие, беспомощные слезы матери каждый раз, когда звучало: «Встать! Суд идет!» — и объявлялся приговор. Первый раз судили брата, когда Мишке было лет пять. Потом была еще судимость. И еще. Но Геннадий каждый раз выходил раньше определенного ему срока. Мишка позже понял, что учитывались «примерность», план на сто двадцать процентов, а однажды повезло — попал под амнистию. И постепенно, исподволь утверждался в мысли, что, даже если не повезет, припаяют за что-нибудь срок, ничего страшного. У Геннадия вон какая жизнь — мурашки по коже, есть о чем рассказать. И дружки у него что надо. Если по-умному, можно и не попасть туда, где небо в темную клеточку и живопись, как уныло пошутил однажды брат, хорошо представлена — северное сияние. А уж взяли, так есть амнистии, сроки часто сокращают. Вот и Сеня Губа вместо пяти лет отсчитал всего три. Брат и Сеня разные дела проворачивают — и ничего...

Мишка часто теперь обдумывал слова брата насчет крупного денежного дела. Ясно, Геннадий имел в виду не работу. Не из зарплаты же он всегда при монете? Мишка видел, как брат иногда вынимает из кармана тугую пачку денег, бросает матери несколько бумажек. Мать ворчит, но берет.

— А это тебе, Миша, — отваливал Мишке червонец, а то и два. — Разбогатеешь — вернешь, — смеялся.

Геннадий добрел, когда выпивал. Вот и сейчас он степенно подождал, пока мать накроет на стол, и к Сениной бутылке добавил свою, из холодильника.

— Со слезинкой, эта, холодненькая, родимая, — одобрил Сеня.

— С чего гульбище затеваете? — Мать с трудом ходила от кухни к столу, годы и невзгоды совсем согнули, иногда Мишке было жаль ее, хотелось, как давным-давно в детстве, прижаться к ней, чтобы его сила перешла в сухонькое, маленькое, старенькое тело. Но такие мысли приходили все реже и реже, тем более что брат всякие нежности не одобрял.

— Мишка, садись и ты за стол, — скомандовал Геннадий. Сеня уже отложил гитару и занял свое любимое место — прямо против двери. «Люблю всегда видеть вход, а особенно выход», — как-то объяснил он Мишке.

Сене Губе не терпелось выпить, он ерзал на стуле, покрякивал, тер ладони, словом, всячески показывал, как ему сейчас хорошо.

Брат налил Мишке, себе и Сене по полной. Выпили молча, без тостов и лишних слов. Геннадий не уважал, как он выражался, все эти интеллигентские штучки, когда пьют на копейку, а базарят на рубль.

Выпили еще по одной.

У Геннадия Степановича были свои привычки: опрокинув в рот одним махом рюмку, он молчал, словно прислушивался, как растекается по телу водка.

— Понимаешь, сволочи, — начал разговор Сеня, — пришли в парк новые машины, так они, эта, их всяким ударникам да передовикам...

— Правильно, — солидно одобрил Геннадий действия руководства таксомоторного парка, где трудился Сеня. — А ты небось снова при своих интересах?

— Тачка такая — вот-вот развалится.

— И план ты, верно, копейка в копейку привозишь?

— Эта, ясное дело.

— Так за что тебе новую машину давать? Все жадничаешь. Нет, чтобы план дать с процентами, чтоб на хорошем счету был, никакая сучка бы не взвизгнула, если чего.

— Лучше, эта, без «чего», — мрачно заметил Сеня.

— Конечно, — согласился Геннадий, — но если вдруг? Да ты глянь на себя, вырядился, за версту видно, что несерьезный человек и фрайер. Таких на производстве не жалуют.

— Так я ж по случаю воскресенья, — объяснил Сеня, — на работу я, эта, в другом костюмчике. И чего ты, Десятник, всего боишься?

Мишка подумал, что сейчас брат отвесит Сене в полную меру по довольной, заблестевшей от выпитого физиономии — не любил Геннадий Степанович, когда его оскорбляют, требовал от дружков уважения. Но, на удивление, Десятник ответил спокойно:

— Пуганый потому что. И не боюсь, а осторожничаю. Береженого не только бог бережет.

— А кто еще?

— Судьба... — туманно ответствовал Геннадий. — Знал я некоторых скорых... Где они сейчас?

Мишка в разговор не влезал, не одобрял брат этого. Но впитывал каждое слово. Умный у него брат и сильный. Такой не только свое возьмет. Пацаны на улице тоже знали, какой у Мишки брательник, и остерегались его, обходили стороной. Иногда, когда сбивались где-нибудь в подъезде, на задворках, Мишка таинственно начинал пересказывать то, что слышал от брата о той, неизвестной им жизни.

Пацаны внимали ему в испуганном молчании. С первой бутылкой справились быстро. Сеня чуть захмелел, у Геннадия ни в одном глазу.

— Мишке больше не наливайте, — плаксиво тянула мать, охая на кухне.

— Выйди, старая, — твердо сказал Геннадий.

— Вот уже и в своем дому не хозяйка, — запричитала мать. — Куда гонишь-то? Я тебя своим материнским молоком вскормила, вынянчила.

— Счас пойду, куплю два бидона молока и отдам, на люблю в долгу оставаться, — сказал Геннадий.

Сеня заржал.

Десятник глянул на него тяжело, тот поперхнулся, подавился смехом.

— Выйди, посиди на лавочке, подыши свежим воздухом. Доктора говорят, он полезный. А людям не мешай.

— Какие вы люди? — махнула рукой мать и заторопилась, засобиралась, зная, что не терпит старший, когда ему перечат.

— Пусть бы сидела себе на кухне, — сказал Мишка.

— Не высовывайся, — оборвал брат.

Так всегда с ним. Чуть заведется, уже не остановить. Мишке было жалко мать, но слово старшего брата — закон. Когда-то он попробовал перечить ему. Очень захотелось иметь аквариум, и Мишка на Птичьем рынке купил посудину, нескольких меченосцев, вуалехвостку. Приволок с помощью ребят аквариум домой,установил на подоконнике. Несколько часов кряду любовался, как плавают рыбки, и на душе у него было так, словно жизнь преподнесла ему неожиданный подарок. Он строил планы, как еще купит компрессор, зелень, оборудует на дне грот из разноцветных стекляшек, видел такие на рынке.

Брат пришел с работы злой, лицо у него шло красными пятнами — так всегда было, когда его «довели». Посмотрел на аквариум, на счастливого Мишку, обронил:

— Рыбы — дуры.

Помолчал и приказал:

— Выбрось.

Мишка вначале даже не понял, что от него требуют. Не мог же Геннадий ни с того ни с сего возненавидеть аквариум!

— Выбрось, — второй раз сказал Геннадий.

Нет, это было невозможно, он так долго мечтал об аквариуме! Мишка закрыл его спиной, закричал:

— Не дам!

— Сказал, выбрось! — повысил голос Геннадий.

— Нет! — кричал Мишка. — Он мой, что он тебе — мешает?

Очнулся он на полу, из носа текла кровь, дышать было трудно, в голове тихо позванивало. Брат рывком за шиворот поставил его на ноги, встряхнул.

— Понял? Выноси...

И Мишка взял аквариум, спустился с ним по лестнице, прошел в дальний угол двора, где стояли мусорные баки. Он швырнул стеклянную коробку на камни так, что она словно взорвалась, брызнула во все стороны серебряными осколками. Оглушенные рыбки трепыхались в лужице воды. Мишка наступил на них ботинком, крутнулся на каблуке, вгоняя в землю тоскливое бессилие.

— Мишка Шкет бесится! — крикнул кто-то из дворовых ребят, собравшихся кучкой поглазеть на странные действия приятеля.

Мишка подошел к крикуну и врезал парнишке по уху. Он вложил в удар всю злость, которая накопилась за эти минуты, и парнишка, помогавший Мишке совсем недавно тащить аквариум с Птичьего рынка, упал на землю, попытался подняться и снова упал.

Тогда Мишка понял, что, когда тебе больно, станет легче, если кому-то тоже причинить боль.

Он возвратился домой, брат сидел за столом, ужинал.

— Где деньги раздобыл? — спросил у Мишки. И предупредил: — Только без сказок, будто нашел.

— У пьяного в скверике с пацанами взяли бумажник.

— И еще чего?

— Часы и шапку.

— Где часы?

Часы были у Мишки на руке.

— Дурак, — спокойно сказал брат. — Может, еще и бумажник носишь?

— Угу, — признался Мишка.

— А пьяный, он в нашем скверике был?

— В нашем.

— Дела-а, — сокрушенно протянул Десятник. Он думал о чем-то своем тяжело и угрюмо. Мишка не решился нарушить тишину, тихо, стараясь не скрипеть стулом, сидел рядом.

Боль уже прошла, только чуть-чуть поташнивало, старший брат умел бить.

— Вот что, — решил наконец Десятник, — ты давай чеши к своему корешу, тому, у которого шапка, забери, а вечером, знаешь, где пустырь, зарой все в землю — и часы, и бумажник, и шапку. Чтоб ни одна живая душа не видела. Понял?

— Зачем? — удивился Мишка.

— Влипнете. Тот пьяный уже в отделении побывал и все изложил. У тебя часы раньше были? Не было. Откуда взялись? У одного пропали, у другого появились... А ну кто стукнет? Даже не с корыстью, а так, промежду делом... Срок огребете, а цена-то плевая.

Про себя Мишка отметил: дело, значит, не в сроке а в цене...

Мишка сделал все, как велел Геннадий. Хоть и жалко было часики — «Полет», противопыльный, противоударный, на семнадцати камнях, со светящимися стрелочками. Жалко, но брат зря советовать не станет, он всегда знает, что делает.

Это был один из первых «уроков», которые Мишка получил от брата, только что возвратившегося из очередной длительной отлучки. Потом были и другие. Десятник давал их как бы мимоходом, но «учил» основательно и повиновения требовал беспрекословного.

— Дуриком пусть дураки и попадаются, — любил приговаривать.

И случай подтвердил Мишке, насколько прав Геннадий. Два его приятеля «взяли» кондитерский киоск неподалеку от Оборонной. Там были только конфеты, печенье, булки, всю выручку продавщица унесла с собой. «Брали» они его просто и бесшабашно — ломиком вы вернули замок. На следующий день королями ходили на стометровке, угощали всех знакомых девочек шоколадом. А еще на следующий день их арестовали, после суда — в колонию. Когда Мишка рассказал об этом брату, тот только сплюнул:

— Щенки. — В глазах мелькнули и погасли злые искорки: — Ничего, их там обучат почище, чем в университетах. — И без всякой видимой связи спросил: — Ну а ты?

— Чего я? — не понял Мишка.

— Долго будешь со своими мальцов обирать?

Мишка и его приятели обложили нескольких ребятишек из тех, кто послабее, данью: каждый день — двадцать копеек. Ребятишки отдавали безропотно. Кому охота быть избитым? А Мишка не церемонился, с компанией встречал очередную жертву на пути из школы домой или возле кинотеатра, или во дворе, сам не бил — поручал это другим. Те усердно «обрабатывали» строптивых, демонстрируя перед Мишкой рвение и лихость. Благо им это ничем не грозило, так как мальчишки, боясь новой расправы, дома ничего не говорили.

— Прекрати, — потребовал Геннадий. — Все это мелочи, мараться не стоит. Поставят на учет в милиции, а это уже как хвост пришили: куда ни кинешься, он за тобой волочится.

Десятник оберегал младшего брата от «случайной» уголовщины, намекая, что впереди ждут настоящие дела. Какими они будут, он никогда не говорил. Мол, придет время — узнаешь.

После первой отсидки Геннадий налил в первый раз Мишке водку, выпил с ним как с равным. Мишка быстро опьянел, и брат определил: жидковат, надо повременить. Потом Мишке случалось выпивать и со своими приятелями, и со взрослыми, которым нравилось, что малец лихо опрокидывает рюмку. Со временем малец подрос и наловчился одним ударом сбивать с ног взрослых парией. Сеня Губа подарил ему нож с пружиной — если нажать на узенькую полосочку, вмонтированную в рукоять, молниеносно, с сухим треском выскакивало лезвие. Брату подарок понравился, но Мишку он предупредил:

— Из кармана не вынимать, не трепаться. Это крайний случай, понял? Самый крайний...

Брат не раз говорил, что будущее дело должно быть тихим, бесшумным и чтоб на всю жизнь.

— С перышками-ножичками я давно завязал. Хорошо, что тот бобер выкарабкался, не то бы гнить мне на полатях до конца жизни.

На полатях — значит на нарах в бараке где-нибудь там, где очень близко сходятся параллели и меридианы.

А «бобер», как догадывался Мишка, — это тот человек, за грабеж которого Десятник получил второй срок. Как это произошло, брат не распространялся. «Все хотят знать подробности, — крепко выпив, бормотал он, — а за подробности годочки набрасывают».

Бутылки стояли на столе уже пустые, Сеня Губа качался на стуле, слезливо объяснял Десятнику, за что он его любит.

— Эх, мало взял, — сокрушался он. — И ведь была, эта, мысль — сразу килограмм...

— Хватит, — сказал Десятник. — Тебе завтра за баранку.

— Это точно. К утру буду как стеклышко. Я, Гена, о твоему совету в передовики выбьюсь! А чего? Вкалывать умею.

Сеня потянулся к гитаре, запел слезливое, тоскливое, про загубленную жизнь, этапы, дальнюю дорогу «под похоронный стук колес».

— Не вой! — оборвал Десятник. — Здесь тебе не «малина». Что соседи скажут? И так косятся — каторжанин.

Десятник, как всегда, был прав. Клеймо отпетого уже прочно прилепилось во дворе и к Мишке, хотя пока ни в каких колониях бывать ему не довелось. И эта незримая мета возвышала Мишку в собственных глазах и в глазах пацанов, которых он сбил в тесную компанию, наводящую тоску на жильцов дома и на родителей аккуратных мальчиков и девочек. Стоило Мишке с кем-нибудь заговорить, как бдительная мамаша уже кричала с балкона:

— Вадик, домой!

«Будто я прокаженный», — думал Мишка и наливался яростью, презрением ко всем этим благополучным, «нормальным», как говорили учителя в школе. И еще крепла его привязанность к брату, столько испытавшему, а относившемуся к Мишке как к равному. Иногда только становилось тоскливо: ну почему у него все по-другому, не так, как у всех? Было жалко себя, а больше всего — мать: она и с Геннадием горюшка хлебнула. Но такие мысли быстро проходили, и снова Мишка столбом торчал на перекрестке, приходил домой за полночь, иногда в синяках.

Школу Мишка бросил в седьмом классе, год слонялся без дела, мать ворчала, но кормила, покупала кое-что из одежды на свои скудные приработки. Потом возвратился брат, какое-то время присматривался к Мишке, раздумывал, прикидывал. Спросил Мишку:

— Это тебя кличут на улице Шкетом?

— Звали так, да отучил, — гордо сказал Мишка. — Теперь — Мушкет.

— Что в лоб, что по затылку — была бы рука крепкой, — неопределенно сказал Геннадий. — Ты вот что: давай-ка устраивайся на работу.

— Чего я там забыл? — удивился Мишка.

— А ты думаешь, тебе долго дадут вот так вертеться? Человека без дела на бумагу берут, интерес к нему особый... Тебе это нужно? И так вся Оборонная гудит: Шкет... Мушкет...

Мишку удивляло, откуда брат знает про ту жизнь Оборонки, которая не на виду, не для всех. Он как-то спросил об этом Геннадия, но тот так глянул, что надолго отбил охоту расспрашивать.

Через некоторое время Геннадий сказал:

— Пойдешь в магазин «Фрукты — овощи», спросишь Степана Макаровича, он тебя определит. Там подсобным рабочий требуется. Да не с пустыми руками иди, вот тебе на бутылку. Смотри, сам не вылакай. А будут при тебе пить, не отказывайся, но и лишку не перебирай.

Мишка отдал Степану Макаровичу бутылку, и тот повел его к директору магазина Анне Юрьевне, или Анюте, как любила она представляться при вечерних знакомствах, замолвил словечко, чтобы взяли паренька подсобным рабочим.

— А надежный? — только и спросила Анюта.

Мишка, думая, что речь идет о том, сможет ли он таскать ящики и мешки с фруктами-овощами, выпятил грудь, напружинил плечи.

— Не надувайся, — ткнул Степан Макарович его так, что зашатало. — Надежный: Геннадия Десятника младший братишка.

— А я и не знала, что у Гены такой большой брат. — Анюта глянула на Мишку, и тому стало не по себе от ее холодного оценивающего взгляда. — Ладно, объясни ему, что делать.

Анюта направилась в торговый зал, высоко подняв голову с выбеленными крупными локонами. Походка у нее была тяжелая, хотя она и не казалась крупной, наоборот, скорее стройной и хорошо сложенной. И вскоре из зала донесся ее зычный голос — распекала кассиршу.

— Видал? — подмигнул Мишке как старому приятелю Степан Макарович. — Командирша... Ну пошли, раздавим бутылку, самое время...

Было около десяти.

Компанию составили двое грузчиков. Мишка, как и советовал брат, от стакана не отказался, но выпил самую малость, на дне.

— Молодец, — одобрил Степан Макарович. — Уважаю, которые себе на уме.

Он долго выяснял отношения с грузчиками — кто «ставил» в среду, а кто во вторник, — и кончилось тем, что на ящике в подсобке появилась бутылка красного вина. Мишку теперь заставили выпить полный стакан, и снова Степан Макарович одобрил:

— Вот теперь в самую точку. Боюсь трезвых, они как ОБХСС, от них всего ждать можно.

Мишку удивило, что можно вот так в рабочее время в закутке распивать вино. Но он благоразумно помалкивал: надо было присмотреться-притереться.

Он не опьянел, но сделал вид, что вино ударило в голову. Вбежала продавщица, увидела теплые посиделки, заорала на Степана Макаровича, что картофель давно кончился, луку не поднесли, покупатели шумят.

— Позову Анюту! — пригрозила она.

Анну Юрьевну побаивались.

— Вот он тебе все доставит, — показал Степан Макарович на Мишку.

Так начался первый рабочий день Мишки. Потом их было много, они шли один за другим, стерлись в памяти, потому что мало чем отличались друг от друга. Мишка исправно ходил на работу, однако не перерабатывал, так как значительная часть временами проходила в бесцельном шатании по подсобным помещениям, в трепе со Степаном Макаровичем, грузчиками, продавщицами. Он старался работать добросовестно, и это вызывало удивление...

— А Мишка, кажется, эта, задремал, — неожиданно донесся до него голос Сени Губы.

Брат тряхнул его за плечо.

— Что, растрясло? — спросил насмешливо.

— Да нет, Геннадий, — торопливо сказал Мишка. — Просто задумался.

— Полезное занятие. — Десятник смотрел косо, глаза у него источали подозрение.

«Что он, и мне не доверяет? — удивился Мишка. — Тогда кто ж у него в цене?»

С некоторых пор у него таяло восторженное отношение к брату, и он начинал понимать мать, когда та ворчала на кухне: «Сгубил свою жизнь...»

Но Десятник не то чтобы не доверял младшему брату. Просто много лет он жил в постоянном тревожном ожидании, с опаской встречал каждый наступающий день, не зная, что тот ему принесет.

— Ты вот что, Мишка, — сказал Десятник. — Пойди проветрись. Нам с Сеней еще потолковать надо.

Не наговорились... Или самое важное, ради чего Сеня принес бутылку, оставили напоследок? Брат будто и не пил, а вот Сеню валило со стула.

Мишка молча надел куртку, вышел. Был уже вечер, и на стометровке ждали приятели.

Лина положила трубку рядом с телефоном, не сказала — фыркнула презрительно:

— Роман, тебя. Твоя кошечка...

Роман с недоумением глянул на сестру. Что это с ней творится снова, нервничает по пустякам, злится.

— Добрый вечер, — услышал он голос Инны, мягкий и действительно какой-то вкрадчивый. — Хотелось бы узнать, вы забыли меня навсегда или как?

— О чем вы говорите? — возмутился Роман. — Я вам звонил! Вы несли какой-то вздор по поводу ремонта квартиры...

— Вот это да! — рассыпала серебристые смешинки Инна. — Не подает признаков жизни, а потом меня же обвиняет! Вы, случайно, не злоупотребляете в одиночестве?

— Чем? — удивился Роман.

— Спиртным.

— Можете быть спокойны.

— Я так и думала. Вы примерный мальчик. А температура у вас нормальная?

Роман вконец обиделся.

— Инна, совсем неостроумно.

Инна помолчала, потом серьезно сказала:

— Вы, очевидно, ошиблись номером.

Роман упорствовал:

— Я попросил какого-то мужчину позвать Инну и слышал, как он крикнул: «Инна, тебя».

— Ну вот все и стало на свои места. К вашему сведению, я обитаю в одиночестве, а близкие знакомые зовут меня Инессой, не Инной. Вы уверены, что слышали именно мой голос?

— Не знаю, — вдруг засомневался Роман. — В самом деле, по телефону многие голоса схожи.

— Поэтому не дуйтесь, мне ни к чему вас обманывать. Скажите лучше, как у вас со временем? На улице чудесная погода.

— Инна, — обрадовался Роман, — через пятнадцать минут буду...

— Не торопитесь, — перебила Инна, и Роман вдруг ясно увидел, как хорошо она улыбается. — Чтобы подготовить себя к встрече с вами, мне потребуется минимум сорок минут. Значит, в восемь?

— В восемь!

Трубка заныла короткими гудками.

И хотя времени оставалось еще много, Роман начал торопливо собираться. Лина презрительно наблюдала, как он пытается найти шарф.

— Вот молодец! — проворковала она.

— Кто?

— Та самая Инесса, которая тебе звонила.

— Откуда ты знаешь, как ее зовут? — изумился Роман.

— Разведка доложила.

Лина гремела посудой в мойке — они только что поужинали, а Роман столбом стоял за ее спиной, и ему казалось, что вся гибкая фигурка сестры источает презрение.

— Я тебя серьезно спрашиваю!

— А я тебе вот что скажу. — Сестра швырнула тарелку, повернулась к Роману. — Дождись папу с мамой, тогда и романь с этой дамочкой.

В кухне стоял звон от посуды, которую Лина швыряла на стол.

— По вечерам дома не бывает, ребят сторонится, даже физику свою забросил...

Роман ласково обнял Лину за плечи:

— Не сердись, строгая сестрица. Ничего не забыл. И тебя люблю как прежде.

— Правда?

— Конечно. Только я ведь тоже человек, и мне иногда хочется пообщаться с себе подобными.

— А ты не боишься, что мне тоже захочется общаться, — на последнем слове Лина сделала ударение, — каждый вечер с каким-нибудь бойким Адиком?

— Почему именно с Адиком? — удивился Роман.

— Какая разница, как его будут звать? — И объяснила снисходительно: — Это девчонки в классе всех приставал зовут Адиками.

— Ой, Линочка, только не это, — взмолился Роман. Он на мгновение представил, как тогда закрутится-завертится их жизнь — эти девчонки в своем «опасном» возрасте на все способны.

— А чего? — не унималась Лина. — Начну курить, штукатуриться, буду ходить в бар «Вечерний».

Роман не понимал, в шутку или всерьез говорит Лина.

— У нас в классе некоторые девочки пробовали курить, говорят — горьковато, зато голова та-ак приятно кружится... А есть и такие, что в подъездах с мальчиками батарею греют, ну, знаешь, гитара, бутылка красного вина...

— Линка! — взмолился Роман. — Прекрати сию же минуту!

Хотя бы действительно отец и мама скорее приезжали!

— Не нравится?

— Ты не такая, ты не можешь...

— Еще как могу! — Лина решила быть безжалостной. — Такие ведь даже нравятся!

— Кому они могут нравиться, эти... — Роман не смог найти подходящее слово, такое, чтобы сестра не оскорбилась. Те словечки, что напрашивались, были не для девичьих ушей.

Лина наконец перестала швыряться посудой и нанесла неожиданный удар:

— Тебе, например.

— Мне? — изумился Роман. — Ты же знаешь, я их терпеть не могу — крашеных...

Сестра отбросила шутливый тон, заговорила серьезно:

— Ты думаешь, откуда я знаю про Инессу? Тебя с нею видели мои знакомые со стометровки и, конечно, доложили. Раньше она там часто болталась. И в баре «Вечернем» бывала. Потом вышла замуж, исчезла, а теперь снова время от времени появляется. В компании с Князем и его «фирмачами».

— Инна замужем? — не поверил Роман. — Этого не может быть!

Что-то сдвинулось в мире, завертелось вопреки всем законам любимой физики. Как же так? Она ему ни разу об этом не говорила, наоборот, в ее глазах Роман читал интерес к себе и даже недоумевал: чем он мог привлечь внимание такой интересной, красивой девушки? И все время опасался, что однажды Инна исчезнет из его жизни, как он тогда без нее? Да и что вообще он может для нее значить? Скромный пэтэушник, без двух дней слесарь, таких десятки тысяч в городе, а Инна — одна-единственная... У нее такие огромные, чистые глаза, она так азартно спорит... Да, она старше Романа, но что значат два-три года? Инна однажды мимоходом заметила, что рядом с молодыми людьми должны идти женщины, которые мудрее и опытнее, — тогда жизнь становится интереснее. Это, мол, женщине надо постоянно думать о возрасте, а какое дело до него мужчинам? Настоящие мужчины не стареют и не молодеют, они стоят ровно столько, сколько стоят... Роману не доводилось откровенно говорить с девушками, он на них как-то не обращал внимания. Ни в их группе в ПТУ, ни в спортивной секции — бокс — занятие сугубо мужское — девчонок не было. Инна была той, встречи с которой он в душе ждал все последнее время. Ждал напряженно, с непонятным волнением. И хорошо, что это оказалась именно Инна, только она могла вести себя так, будто знакомы они сто лет. Ведь он не набивался в друзья, она первая подошла к нему. Если она замужем, то почему она так радуется встречам с ним, Романом? Хотя, может быть, он тогда правильно набрал номер телефона и трубку взял ее муж?

Инна замужем? Значит, она кормит ужином, ходит с ним к знакомым, она ему принадлежит, этому мужу!

— Роман, — сказала Лина, — уже скоро восемь, ты опоздаешь.

Ей стало жаль брата — такой он большой и беспомощный.

— Да, да, — откликнулся Роман.

— Ты не особенно переживай. Хочешь, я тебя познакомлю с одной хорошей девочкой из нашего класса? Она такая удивительная, умнее всех нас. Даже по математике у нее пятерки, и еще кандидат в мастера по художественной гимнастике. Или помнишь Зойку, ну, еще она перепугалась на стометровке, когда к нам два нахала привязались? Так Зойка прохода мне не дает, все о тебе расспрашивает. А между прочим, наша классная говорит, что у нее в литературе большое будущее. Ведь лучше иметь подружку с будущим, чем с прошлым, я так понимаю?

— Не говори чепухи, сестренка, — попросил Роман. Он сделал вид, что не замечает булавочных уколов.

Инна ждала его там, где всегда, у начала бульвара, под единственным, непонятно как попавшим в компанию кленов каштаном. Каштан был огромным, раскидистым, скорее всего он уже рос здесь задолго до того, как разбили бульвар. Когда Роман в первый раз предложил встретиться под часами у подземного перехода через улицу, Инна поморщилась: «Все в городе встречаются под часами». А каштан ей понравился. Это показалось романтичным.

— Роман, вы изволили опоздать на целых три минуты. Не узнаю вас...

Роман промолчал. У Инны было хорошее настроение, она сразу же взяла Романа под руку, чуть прижалась к нему доверчиво и просто: «Ну поцелуйте же меня в щеку, Роман, это вас ни к чему не обязывает...»

И без всякого перехода совсем о другом:

— Что-то сегодня прохладно, а я оделась по-летнему.

На ней были легкая коричневая куртка из незнакомой Роману грубой на вид ткани, вязаная шапочка, и вся она напоминала школьницу, прибежавшую на первое в жизни свидание, так, чтобы папа с мамой не узнали. Они пошли по бульвару, к центру.

— Что вы можете предложить своей даме, Роман? — спросила Инна.

Это «предложить даме» прозвучало кокетливо и странно, словно из чужого языка. Что он мог ей предложить?

— В кинотеатре новый фильм, — сказал Роман, даже не пытаясь скрывать, какое у него препаршивое настроение. Надо бы вот спросить у нее, куда подевала мужа, чтобы прибежать на свидание...

— Да мы никак не в форме? — Инна наконец заметила и его угрюмый вид, и весьма прохладный тон. — Сколько переживаний из-за того, что перепутали номер телефона! Не думала, что вы так близко примете это к сердцу. Кстати, в кино мы были прошлый раз, с меня достаточно одного сеанса в неделю.

— Тогда просто погуляем.

— Я же вам сказала, что легко оделась, — начала сердиться Инна.

Она очень умело управляла своим красивым голосом, подбирая к каждой фразе нужный тон.

Роман искоса взглянул на нее. Брови нахмурила, вид недовольный и в то же время какой-то вызывающий. А что, если и в самом деле спросить: «Инна, почему вы до сих пор не познакомили меня с мужем?»

— Хорошо, я вам помогу. — Инна повернулась к Роману, ее лицо оказалось совсем рядом, он даже почувствовал мягкий, тонкий запах волос. — Мы могли бы зайти куда-нибудь посидеть, выпить кофе.

Роман молчал, и она спросила:

— Простите, может, у вас денег нет с собой?

Вопрос прозвучал совсем необидно.

Деньги у Романа были, он недавно получил стипендию.

— Если нет, не беда, — беззаботно сказала Инна. — У меня имеются презренные дензнаки.

— Деньги есть, — сказал Роман. — Просто я знаю, что в ресторан надо ходить прилично одетым.

— А вы что, никогда не были в ресторане?

Роман искоса глянул на девушку: конечно, улыбается.

Он секунду колебался, как ответить, потом решил, что лучше всего сказать правду, с какой стати он будет изворачиваться, подумаешь, не ходит по ресторанам...

— Нет.

— Ой как интересно! — воскликнула Инна. — Значит, я выступаю в роли соблазнительницы? Когда-нибудь, когда вы будете опытным и мудрым, вы вспомните и этот вечер, и девушку в голубой вязаной шапочке, это она вас увела с подростковой улицы в ресторанный мир взрослых. Вспомните меня, Роман?

Она подшучивала, и Роману это не было неприятно. А вдруг то, что сказала Лина, неправда? Ведь могли же подружки напутать? Роман решил спросить прямо об этом Инну, но снова не нашел нужных слов, а может, испугался: вдруг так и есть, Инна замужем... Но замужние женщины не бегают на свидания... А спросить надо, в отношениях между людьми должна быть ясность.

— Предлагайте же что-нибудь! — уже капризно сказала Инна.

— Мы могли бы зайти в бар «Вечерний», — предложил Роман. Он не видел существенной разницы между ресторанами и барами.

— Э, нет, — запротестовала Инна, — в эту забегаловку я не ходок.

— Но ведь раньше вы любили там бывать?

— Это было так давно, — почти пропела Инна. Она не интересовалась, откуда это Роману известно.

Значит, правда. Подружки Лины ничего не напутали.

— Если мы сядем на троллейбус, то быстро доедем до «Интуриста». Ресторан там классный. Когда начинают, следует выбирать лучшее, — чуть насмешливо сказала Инна. — С девушкой вам повезло — она на уровне мировых стандартов. — Инна иногда говорила о себе в третьем лице. — Об остальном девушка позаботится сама, лозунг времени: «Берегите мужчин». И пусть вас не волнует, как вы одеты, сейчас в моде свободный стиль.

— Хорошо.

Роману было все равно. «Интурист» так «Интурист».

Он потом долго вспоминал этот неожиданный вечер.

Возле шумных, ярких подъездов «Интуриста» он увидел Артема Князева с их Оборонной. Артем стоял в компании молодых людей. Они лениво перебрасывались словами. Но это был не совсем тот Артем, которого Роман частенько видел на Оборонке. На этом был костюм зарубежного происхождения с тусклыми металлическими пуговицами, пестрый шарф, повязанный вместо галстука. Под небрежно расстегнутым пиджаком виднелись — явно напоказ — подтяжки, в ту весну они вошли у молодежи в моду. Через плечо у него висела холщовая сумка с изображением американской звезды поп-музыки. Весь его облик, казалось, вещал: посмотрите, какой я иностранный! «Попугай», — пробормотал Роман. Инна промолчала, она как-то сжалась, даже шаг замедлила.

Под стать Артему были одеты и молодые люди, стоявшие рядом. Они образовали маленькую группку, островок в веселом многолюдье. И толпа, в которой было немало иностранных туристов, живущих в этой большой гостинице, обтекала их со всех сторон. Их нельзя было не заметить, и Роман видел, что Князь и его друзья привлекают внимание, иные из прохожих смотрят на них с интересом, во взглядах других ясно прочитывалось мимолетно мелькнувшее презрение.

Инна снова обрела уверенность, шла рядом с Романом гордо и независимо.

Сквозь стеклянную дверь-вертушку они вошли в большой, ярко освещенный вестибюль. Здесь было тоже шумно, туристские группы уезжали, приезжали, гиды на разных языках растолковывали программу на следующий день, объясняли, в котором часу ужин и когда завтрак. Большая, хорошо отлаженная машина гостеприимства работала на полную мощность. Как и положено, туристы были беспечно веселы, переводчики — деловиты и собранны, все в заботах о своих подопечных. Роман вспомнил зал отлета в аэропорте, там было так же шумно, многоязыко, лайнер вырулил на взлетную полосу, взревел турбинами, легко покинул землю, стал серебристой птицей, а потом и вовсе растворился в синеве. Стало грустно. Инна по-своему истолковала его настроение:

— Не надо пасовать, — тихо, ободряюще сказала она. — Все когда-нибудь случается в первый раз.

Роман хотел объяснить ей, что никакой робости перед этим пестрым, новым для него миром он не испытывает, но смолчал. Он решил не очень-то сегодня распространяться, пусть не думает, будто все это его ошеломило.

По ступенькам, устланным ковровой дорожкой — огромные розы на ней были слишком яркими, — они поднялись на второй этаж, в ресторан. Инна поздоровалась со швейцаром как со старым знакомым, и дверь перед ними распахнулась. «Когда будем уходить, — шепнула Роману, — дай швейцару рыжего». И увидев, что Роман не понимает, засмеялась, тихо объяснила: «Рыжий — это рубль».

Столик им достался в углу, на четверых. Роман передал Инне меню в толстом кожаном переплете с золотым тиснением. Во всех книжках он читал, что в ресторане заказ выбирают девушки. Инна сосредоточенно изучала перечень блюд, смешно морщила носик, советовалась с Романом:

— Возьмем ассорти рыбное и мясное, икру, масло, немного зелени... Уговор: расходы пополам.

— Полагаюсь на ваш вкус, — так тоже говорили в подобных ситуациях герои прочитанных Романом произведений. — Я вполне кредитоспособен...

— Возьмем жульен с грибами?

— Если нравится...

— Да расшевелитесь! — воскликнула Инна. — Мы пришли кутить и веселиться! Смотрите, как здесь хорошо, уютно: зеркала, свет... Можно даже забыть на время про то, что ты в жизни почти никто... Здесь останавливается обычное ее течение и начинается новый виток — вокруг тебя.

— Интересная философия... И часто вы здесь бываете?

— Только тогда, когда у меня бесшабашное настроение. В таких местах весело, вроде ты на международный перекресток попала. Вы что пьете? — спросила Инна.

— Обычно ничего. — Роман смущенно усмехнулся.

— Сегодня придется выпить, хотя мне нравятся трезвенники. Возьмем бутылку сухого красного вина. Второе, кофе и так далее закажем позже.

Подошел официант, и Роман, запомнив пожелания Инны, сделал заказ. Он прикинул, что денег у него должно хватить. А брешь в личном бюджете заделает с помощью сверхурочных.

— Одна просьба, шеф, — доверительно обратилась Инна к официанту. — Не подсаживайте за наш столик никого — хотим хорошо отдохнуть.

— Боюсь, ничего не выйдет, — покачал головой официант. — Вы видите, сколько у нас сегодня народу. И все идут и идут.

— Постарайтесь, пожалуйста. Мы не задолжаем.

— С удовольствием, но увы...

Инна хозяйничала за столом. Ресторанная суета оживила ее, она с видимым удовольствием осматривалась по сторонам, и взгляд у нее был цепким, изучающим. Роман тоже окинул зал: посетители удобно расположились за столиками, беседовали, поднимали рюмки. В основном в ресторане были люди среднего и выше среднего возраста. Молодежи такие места не по вкусу и не по карману. Роман обратил внимание на одну из немногих молодых парочек. У парня была помятая, чуть обрюзгшая физиономия и пухлые яркие губы. Он заметил Инну, небрежно поднял руку. Инна ответила ему кивком головы. Девица хлопнула ресницами и снова отрешенно уставилась в пространство.

— У вас здесь знакомые? — спросил Роман. Молчать дальше показалось неудобным.

— Дорогой мой, — откликнулась Инна. — Вам никто еще не говорил, что в вашем характере есть одно не очень хорошее качество — мнительность? То вам телефонные разговоры кажутся странными, то вы вдруг так глянете, что чувствуешь себя почти преступницей.

— Не замечал за собой ничего-такого.

— Ладно, ладно, не сердитесь, — улыбнулась Инна.

Она посмотрела рюмку с вином на свет, одобрила:

— Хорошее вино, чистое. Смотрите, гранатового цвета.

Роман в этом ровно ничего не понимал, но действительно вино красиво мерцало сквозь грани рюмки.

— Давайте, дорогой мой Роман, выпьем за то, чтобы наша дружба была такой же чистой, как хрусталь, и яркой, как это вино.

Роман чуть пригубил, поставил рюмку. Хотел продолжить тост: и еще за то, чтобы дружба была крепче хрусталя — он легко бьется, и тогда десятки колючих осколков разлетаются во все стороны, случается, больно ранят.

— Так не годится, — сказала Инна, — за такой тост, тем более первую рюмку, надо выпить до дна.

Роман не стал возражать, выпил и какое-то время ждал, как подействует вино. Но ничего не ощутил, кроме того, что вкус у вина был чуть терпким и приятным.

— Не бойтесь, — угадала его мысли Инна, — вино слабенькое. Мне совсем не хочется, чтобы вы опьянели, с пьяными столько забот... Кроме того, вам идет не пить.

Роман шутливо поднял руки:

— Вы все на свете знаете. Инночка, вы случайно не читаете чужие мысли?

— Да, — серьезно сказала Инна, — я знаю, о чем вы сейчас думаете.

— Может быть, поделитесь со мной своими догадками?

Роману стало легко, зал уже не был таким огромным, и люди за соседними столиками казались давними знакомыми. Сработал «эффект присутствия», способность быстро приспосабливаться к новой обстановке.

— Хорошо, я скажу, но, если угадаю, вы не будете отнекиваться?

— Конечно.

Им помешали. Официант подвел к столику молодую пару, вежливо отодвинул стулья, сказал почти заискивающе:

— Свободных мест у нас сегодня нет, но я надеюсь, что вам и здесь будет приятно. Тем более что молодые люди не возражают...

Инна бросила на него быстрый, раздраженный взгляд, но официант стоял с каменной физиономией. Ресторан действительно был переполнен.

Неожиданные соседи сделали скромный заказ, он говорил на очень плохом русском, она молчала. Когда официант ушел, он сказал своей спутнице по-французски:

— Какой огромный зал. В этой стране стремятся поразить даже размерами ресторанов.

В его словах слышалось вежливое раздражение.

— Не ворчи, Жан, — ответила она, — еще днем тебе все нравилось.

Спутница недовольного Жана улыбнулась Инне и Роману стандартно-приветливой улыбкой.

— Мне не по душе, что мы не одни за столиком. Все-таки эти русские в своем стремлении нестись вскачь впереди истории меньше всего думают об удобствах конкретного человека.

Неожиданно для себя Роман сказал:

— Не ругайте, пожалуйста, нашу страну. Право же, она заслуживает доброго отношения. Уже хотя бы потому, что, как вы верно заметили, стремится идти впереди истории.

Говорил он легко и свободно, слова находились сами по себе, и Роман еще подумал, как прав был отец, когда требовал, чтобы он каждый день, хотя бы полчаса, занимался языком.

— Вы говорите по-французски? — удивился сосед. — Какая приятная неожиданность!

Для Инны, судя по ее удивленному взгляду, это тоже было сюрпризом.

— Да, я владею вашим языком и хотел предупредить об этом. Мне ни к чему чужие тайны, — пошутил Роман.

Соседи оживились, они сразу же сообщили, что приехали в туристской группе, у Жана в Париже маленький магазин, Тереза его невеста, это что-то вроде свадебного путешествия, деньги на которое они копили несколько лет. Нет, нет, им в России многое нравится, хотя это и совсем другой мир, просто они немного тоскуют по маленьким парижским ресторанчикам. Они уже побывали в Ленинграде, несколько дней проведут в Москве, потом поедут в Киев. Программа, конечно, слишком плотная, но за свои деньги они хотят получить максимум впечатлений, ведь такое путешествие бывает раз в жизни. И все, что они видели, производит огромное впечатление. Такой размах, такая колоссальная энергия! Невозможно представить, пока сам не увидишь... А увидеть надо обязательно, потому что в газетах столько разного пишут о России — не поймешь, где правда, а где ложь.

— А кто вы, если это не тайна? — улыбаясь, спросил Жан.

— Я рабочий, а Инна служит в больнице, — ответил Роман. Он назвал свое имя, сказал, что заканчивает учебу в профессиональном училище и вскоре начнет работать на крупном заводе.

— Вас там ждут? — заинтересовался Жан.

— Конечно, — ответил Роман, — я даже знаю цех, в который приду.

Увидев, что его слова заинтересовали француза всерьез, он рассказал о том, что уже сейчас ему дали самостоятельное рабочее место.

Жан дотошно расспрашивал о системе профессиональной подготовки и распределении на работу. Роман объяснял, переводил разговор Инне. Французы совсем оживились, не отказались от вина, которое предложила Инна, похвалили его: «Совсем как наше».

Потом нашлись вопросы у Терезы к Инне: где что купить, какие наряды сейчас в моде в России? Инна проявила полное знание темы, и Роман,переводивший ее обстоятельные ответы, про себя удивился, как много значат, оказывается, для девушек расцветка ткани или то, каким должно быть платье — зауженным в талии или свободно падающим.

Заиграл оркестр, и Роман, извинившись перед соседями, пригласил Инну танцевать. Музыка была медленной, негромкой, и это нравилось Роману, он не очень любил современные оглушающие ритмы.

Инна танцевала, тесно прижавшись к Роману, он снова ощутил запах ее волос: тонкий, будто цвела ночная фиалка.

— Я вижу, — ехидно сказала Инна, — наши ПТУ достигли небывалой высоты — они дают свободное знание иностранного языка славному пополнению рабочего класса. Какие еще скрытые таланты у вас имеются, мой дорогой Роман?

— Зачем вы так, Инна? — поморщился Роман. — Мы учим в ПТУ иностранный язык, но я много занимаюсь дома. В современном мире знание языков необходимо. И если это понимаешь, то и выучить не так уж трудно. Были бы желание и настойчивость.

— Вы весь какой-то образцово-показательный, Роман, — вздохнула Инна. — С вами временами даже неинтересно, вы такой правильный, хоть на плакат. Ну зачем вам французский?

— Иностранный язык мне нужен для будущей работы.

— Чтобы привинтить три гайки на конвейере к чужому автомобилю?

— Не всегда же я буду гайки крутить...

Роману захотелось рассказать Инне, что и ПТУ и завод — это ступени к той любимой работе, к которой он готовится уже сейчас. Чтобы стать физиком, надо многое уметь, руки должны быть приучены к труду. Сперва он станет рабочим высокой квалификации, попробует заводской труд, что называется, на ощупь, на вкус и цвет. И сразу же вечерний институт, где он не намерен терять времени даром — есть студенческие научные общества, откроются возможности для занятий научной работой. Многие ребята на их заводе в последние два года институтской учебы отдают главное внимание заводу, практике. Он сделает наоборот: к концу учебы вообще перейдет на дневное отделение, чтобы создать прочную теоретическую базу. Он все продумал и твердо намерен к тридцати годам стать доктором наук. Его теоретические исследования будут основаны на практике, на опыте, который даст заводская работа.

Он все это хотел сказать Инне, но подумал, что будет похоже на хвастовство — размечтался мальчик. И спросил ее совсем о другом.

— Скажите, почему вы решили со мной познакомиться?

— Не буду придумывать, что вы произвели неотразимое впечатление. Просто мне было скучно в тот вечер. А потом, когда вас побили на ринге, у вас был такой грустный вид. И еще — очень чистые глаза. Знаете, Роман, в наше время чистые глаза редкость. Вокруг столько грязи...

Инна зябко передернула плечиками.

— Да что вы говорите? — изумился Роман. — Где вы ее видели? В жизни столько интересного, что прямо страшно: что-то не заметишь, иное пройдет мимо, и не поймешь, как это было важно для тебя. Раньше у меня каждая минута была расписана. Вы думаете, когда я выучил французский? Дома, когда строгал, пилил, паял. Включал проигрыватель с пластинками уроков французского языка, ловил по приемнику Париж — привыкал к звучанию чужой речи, к оттенкам произношения. Брал учебники в метро, троллейбусы... Все время занят, может, поэтому у меня так мало друзей, что, конечно, плохо, но, честное слово, это не от эгоизма, а от вечной спешки.

— Это раньше, а сейчас?

— Теперь появились вы, — вздохнул Роман.

— И весь строгий распорядок полетел вверх тормашками?

Музыка смолкла, Роман и Инна возвратились к столику. Французы еще немного поболтали о том о сем, стали прощаться, им завтра рано вставать, программа насыщена.

— Мы очень рады с вами познакомиться. — Тереза улыбнулась своей ослепительной улыбкой кинозвезды с обложки журнала. — Только вначале у нас было неважное настроение: у входа в отель какие-то молодые люди пытались что-то купить у Жана.

— В семье не без урода, — расстроился Роман, — В сожалению, есть еще и такие субъекты.

— Я их, как это по-русски... послал далеко. — Жан заулыбался. — Тереза преувеличивает — этот пустяк не может испортить настроение. Нам еще столько предстоит увидеть! Вокруг столько необычного! В Париже будет о чем рассказать друзьям. Масса впечатлений!

— Они иностранцы, — сказала Инна, когда попрощались с французами. — Путешествуют, вот им и кажется все экзотичным.

Роман уловил в ее тоне легкую, чуть приметную зависть. Это удивляло.

— Какие все-таки подонки, эти приставалы, — возмутился он, — без чести и совести, за тряпку душу готовы заложить.

Инна догадывалась, что это, наверное, Князь с компанией хотели разжиться «товаром». Она ничего не ответила Роману, будто и не заметила его негодования.

— Вы видели, как она одета? Попробовала бы я найти такую «скромненькую» джинсовую юбочку в наших магазинах.

— Чепуха какая, — вконец рассердился Роман. — Сегодня их еще нет у нас в магазинах, завтра будут. Да и в юбке ли счастье? — Он покраснел, почувствовав, что слова прозвучали двусмысленно. — Вы заметили, как удивился Жан, когда я говорил о профессиональной подготовке молодежи в нашей стране, о том, что везде требуются рабочие, специалисты? Помните, как он рассказывал о французских безработных? Я сам сколько раз слышал по радио из Парижа о забастовках, стачках, локаутах! Что это, от хорошей жизни?

Инна промолчала, а Роман видел, что не убедил ее. Конечно, будь на его месте отец, он бы нашел более весомые аргументы. А то увидела джинсовую юбочку и растаяла...

— Не будем ссориться, — сказала Инна. — Да и пора уже собираться. Выпьем кофе и пойдем, вас, наверное, родители заждались. Ведь вы не из тех, кто проводит вечера вдали от родного очага.

— Меня ждет только сестра. Конечно, волнуется, вы правы, надо закругляться.

— У вас нет родителей? — спросила Инна.

— Это длинная история, — уклончиво ответил Роман. — Кстати, вас тоже ждут...

— Вот в этом вы ошибаетесь, образцово-показательный Роман.

— А муж?

Все равно этот вопрос надо было задать рано или поздно. Сейчас самое время. Роману казалось, что он спросил небрежно, мимоходом, как о ничего не значащем. Но голос его предательски дрогнул, и глаза он отвел в сторону, чтобы не выдали, с каким напряжением ждет он простого и короткого: «Я не замужем». И все бы стало на свои места, снова было бы с Инной так же хорошо, как в предыдущие вечера.

— Идемте, Роман, — сказала Инна. — Неприлично уходить последними.

Действительно, в ресторане оставалось всего несколько посетителей и среди них паренек с мятой физиономией и его подруга в мини.

Инна перехватила взгляд Романа, спросила:

— Нравится телочка?

— Кто? — изумился Роман, не ожидавший от Инны такого вульгарного тона.

— Вот та, с Мариком? — Инна злилась, она уводила разговор в другое русло.

— Кому она может нравиться? — Роману вопрос показался даже странным.

— Конечно, не вам. — Инна снова хорошо владела собой. — У нее колени ниже юбки, но и привлекательность гораздо ниже ординара.

Роман засмеялся, Инна и в злости бывала хороша. Они рассчитались с официантом, и Инна проворковала:

— До следующий встречи, шеф.

— Заходите, — пригласил официант.

— Постараемся.

Романа удивляло умение Инны говорить со всеми легко и свободно. Даже со случайными знакомыми она разговаривала непринужденно, словно не раз встречалась раньше.

Инна предложила немного пройтись, и они пошли по улице, мимо телеграфа, магазинов с освещенными витринами. В этот поздний час толпы гуляющих значительно поредели, и все равно прохожих на этой улице было много, встречались оживленные группы молодежи, кто-то куда-то торопился, другие, как и они, неспешно прогуливались. На Центральном телеграфе стрелки часов приближались к двенадцати, и Роман подумал, что это свинство с его стороны — Лина беспокоится. Ресторан на него не произвел особого впечатления. «Посвящение» в мир взрослых развлечений прошло без должного эффекта.

— Молчите? — спросила Инна. — Вам ведь хочется все узнать, до деталей. Как, что и почему? Я заметила — вы такой дотошный. У меня в детстве был один знакомый мальчик, так он игрушками не играл, он их сразу же разбирал на части, чтобы докопаться, из чего сделаны. Смотрите, разломаете меня, будете жалеть: я игрушка красивая и дорогая.

Роман хотел возразить, что человек не игрушка и разбирать его на части опасно, но понимал, что Инна сейчас слышит только себя, иногда она становилась такой, будто одна во всей вселенной и мир вертится вокруг нее.

Он осторожно заметил:

— Я и права спрашивать вас не имею. Кто мы? Случайно встретились...

— ...И вскоре разойдемся? — подхватила Инна. — Вот, вот, все вы одинаковые.

— Кто «мы»?

— Мужчины, кто же еще?

Конечно, приятно, что умная, красивая Инна видит в нем не мальчишку из ПТУ, а настоящего мужчину. Он знал, что выглядит старше своих лет; и рост, и широкие плечи — спасибо боксу, — и та несуетливая уверенность, которая приобретается у станков в заводских цехах. На заводе его никто не считал мальчишкой, и опытный слесарь, передавая Роману на время отпуска свой станок, сказал: «Мне бы твои знания, парень, я бы из машины вдвое выжал». Роман «вдвое» не выжимал — для этого требовались опыт и сноровка, но мастер был доволен его работой.

Но то на заводе, а с этой девушкой сложно — каждую минуту она другая. Теперь он уже не сомневался: все, что сказала Лина, правда. Непонятно было, зачем только Инне понадобилась вся эта игра в знакомства и свидания. Ведь не может быть, чтобы просто так, от скуки, от нечего делать. Какой смысл вертеть карусель из слов, улыбок, прогулок, если за всем этим пустота?

А если все наоборот — искренне и чисто? Если он, Роман, ей так же дорог, как и она ему — девушка, лучше которой, как там ни было, просто нет?

Роман не знал, что и подумать.

Шли они медленно, и улица открывалась им навстречу нарядная, по-вечернему притихшая, вся в огнях.

Инна, приноравливаясь к Роману, тоже старалась идти неторопливо, но ей это давалось с трудом.

— Почему молчите? — спросила вызывающе. — Хотите, чтобы я сама все сказала?

— Это ваше дело.

— А вам безразлично? Совсем, совсем?

— Нет, конечно. И вы отлично это знаете. Во всяком случае, понимаете, что вы для меня не первая встречная.

Роман замолчал и вдруг неожиданно для себя выпалил:

— Вы все-все знаете! И то, что я вас люблю!

Инна резко остановилась, схватила его за руки:

— Вы правду сказали? Это правда?

— Да, Инна. Я вас люблю.

Роман опустил голову, как-то сник. Вот и сказалось самое главное. А не он ли только что намеревался небрежно бросить: «До свидания, Инна»? Странно в жизни — сердце сильнее трезвых, здравых мыслей...

Они снова пошли по улице, сталкиваясь с прохожими, и на них посматривали с недоумением.

— Кто вам сказал о моем замужестве?

Роману не хотелось впутывать в это беспорядочное, полное эмоциональных всплесков объяснение сестру, и он вопреки своим правилам всегда говорить только правду слукавил:

— Догадался.

Инна словно бы взвесила на каких-то своих весах, насколько откровенен Роман.

— Впрочем, все равно пришлось бы исповедоваться, — устало сказала она. — Не сегодня, так завтра, не завтра, так позже... Да, я была замужем. — Инна резко и раздраженно подчеркнула это «была». — Но уже год, как развелась. Разве можно судить человека за то, что он ошибся? Я была восемнадцатилетней резвой дурочкой, весь мир, казалось, лежал у моих ног. А он... Он был гораздо старше, под тридцать... Что вы молчите? Скажите хоть что-нибудь!

Роман опустил голову. Что он мог сказать? Случаются ошибки в жизни, и за них надо платить. Но ничего страшного не произошло? Сейчас Инна свободна, а это главное. Ни он, ни она никого не обманывают. И она его не обманывала, просто не все сразу сказала о себе, но имел ли он право требовать, чтобы она с самого начала была настолько откровенной? Теперь вот абсолютная ясность... И все зависит только от них самих. Конечно, Инне тяжело, но ведь умные люди недаром придумали сказку о траве забвения.

Ему бы вслушаться, заметить нарочитую взволнованность, увидеть, как спокойно ее лицо, когда в голосе негодование. Ему бы остановить девушку, сказать: «Не надо об этом, это ваши тайны, и мне лучше их не знать».

— Я же понятия не имела, — торопливо сыпала словами Инна, — что ему надо было только одно — прописка. А когда он ее приобрел — все и началось: выпивки, безделье, пустая болтовня с друзьями ночи напролет. Так он представлял себе красивую жизнь. Жалкий провинциальный актеришка, его даже на работу никуда не брали...

— Давайте не будем об этом, — попросил Роман. — Вам тяжело говорить, а что касается меня, то все это было до нашей с вами эры.

— Хорошо, — покорно согласилась Инна. — Больше не буду...

Когда они прощались, Инна взволнованно спросила:

— Ведь вы мне позвоните, Роман, правда?

— Конечно, ведь ничего не случилось, не так ли?

Он ясно понимал одно: Инне нужна его помощь.

Дома Роман тихо, стараясь не шуметь, прошел на кухню. Лина уже спала, в ее комнате было тихо. На столе лежала записка:

Роман не стал ужинать. Он долго сидел за столом. Сегодняшний вечер принес столько неожиданностей, во многом надо было разобраться.

Когда Роман и Инна вошли в «Интурист», один из приятелей спросил Артема Князева:

— Что это с Инкой, Князь? Не узнаю...

— А чего? — лениво спросил Князев.

— До сих пор у старухи был другой вкус. На кой ей нужен этот длинный? Сразу видно, что у чувака в кармане пусто.

— Каждому свое, — неопределенно сказал Артем. — У нашей Инессы семь пятниц на неделе... Может, чистая любовь.

Все загоготали.

— И все-таки чего-то ей от него надо, — не унимался приятель Артема. У него были лисья физиономия, бегающие глаза. — Инка даром стараться не будет. Посмотри, — вдруг восторженно зашептал он. — У этого, из Штатов, мини-телек.

— На косую тянет, — тоном знатока сказал Артем. Он тоже заметил миниатюрный переносной телевизор у одного из туристов. И добавил: — В комиссионке, А если с рук, то и больше можно взять.

— Давай попробуем?

— Не выйдет. Не из таких, сразу видно. Да и как ты с ним столкуешься? Он наверняка ни слова на нашем...

— Я попробую...

Парень с лисьей мордочкой бочком подобрался к иностранцу, заговорил с ним. Тот ответил по-английски, потом по-французски. Парень по кличке Лиса, хотя в той ремстройконторе, где он числился на работе, у него были и имя и фамилия — Никита Сыроежкин, — жестами объяснил, что не понимает, и стал весьма энергично на пальцах показывать, сколько бы он дал за мини-телевизор. Иностранец вначале приветливо улыбался, потом, сообразив, чего от него хотят, брезгливо поморщился, пожал плечами и, высоко вскидывая длинные ноги, прошагал в гостиницу.

Лиса с презрением процедил:

— Чистюля.

— Слопал? — ехидно спросил Артем. — Говорил — не та фигура.

— С меня не убудет, — сказал Лиса. — С этим не вышло, другие найдутся...

— Надежды юношей питают. Но ими, этими надеждами, сыт не будешь, надо вертеться: Между прочим, знай ты язык, сразу бы все стало проще: да-да, нет-нет. А то руками размахался, каждый идиот видит, чего ты хочешь. За спекуляцию, знаешь, сколько лепят? А дружинники — вон они...

У подъезда появились парни с красными повязками на рукавах.

— Избавь и пронеси, — сказал Лиса. — А насчет языка ты, Князь, как всегда, прав.

Князев лениво оглядел толпу у входа, как бы мимоходом сказал:

— Кстати, тот, которого Инка прикадрила, на французском свободно... А на нем весь цивилизованный мир говорит — Европа, Африка и прочие континенты. Уразумел, Ник?

В их кругу было принято звать друг друга на «иностранный» манер: Никита — Ник, Артем — Арт, Маша — Мэри. В этом виделся особый шик. Вряд ли кто из них задумывался, как смешно это звучит — Ник Сыроежкин. Для того чтобы задуматься, требовались кругозор, внутренняя культура, просто чувство юмора. Но все усилия были направлены на приобретательство вещей с иностранными этикетками. Они знали главные фирмы, производящие джинсы, парики, авторучки, магнитофоны, сумки, «кассетники», дубленки, батники, часы, жевательную резинку, сигареты, миниатюрные счетные машинки. Их память цепко удерживала звучные имена модных эстрадных ансамблей и пользующихся спросом дисков. Еще они понимали толк в колеблющемся курсе валют — официальном и спекулятивном. При верном случае эти ребятки могли дать «надежному» иностранцу телефон «собирателя», то есть перекупщика икон и других российских древностей. За небольшое вознаграждение, разумеется. К ним обращались те, кто хотел что-то сбыть, и те, кому не терпелось приобрести тряпку с модной нашлепкой.

Таких было немного, но они были.

Кто они — эти «фирмачи» Князя? Тунеядцы? Но каждый из них где-то числился на работе или значился в списках учеников, студентов. Там, на работе, им прощались прогулы и лень, расхлябанность и разгильдяйство. Нет, ни один из них не трудился в большом рабочем коллективе — выбирались небольшие конторы, где людей всегда недоставало и где можно было при минимуме усилий удерживаться на поверхности. Если учились — их наставники бывали счастливы, когда удавалось перетащить из класса в класс, с курса на курс. В худшем случае их считали мальчиками со странностями, а пристрастие ко всему иностранному — издержками возраста: подрастут, повзрослеют, поумнеют. А они безошибочно ориентировались в системе действительно прекрасных нравственных норм, выработанных нашим обществом, и знали, как надо себя вести на глазах у других людей, чтобы не перешагнуть ту черту, за которой начинались прозрение и презрение. Когда требовалось, умело играли на добросердечности окружающих, на гуманизме и мягкости коллектива, уходя от порицания, требовательности. Их облик, характер формировались не за день-два. В этом сложном процессе играли свою роль и невнимание родителей, и всепрощенчество в коллективе, и человеческие слабости, недостатки в торговле и сфере обслуживания.

Ребятки не без способностей...

Они радовались дефициту и огорчались, когда он преодолевался. Смотрели зарубежные фильмы и видели в них только то, что хотели видеть, все остальное мура... «Гляди, на какой тачке вон тот чувак...», «У курочки манто — блеск...», «А ресторан — люкс, у нас таких нет...» Горячий, с придыханием шепот в полутьме кинозала выводил из себя других зрителей. А они видели только внешний блеск, оставаясь глухими к тем мыслям, которые хотели донести до них создатели фильмов.

Откуда они взялись? Как появилась эта накипь в наших больших и красивых городах? Кто ответит на этот вопрос?..

Было бы слишком просто объяснить все это извиняющимися словами Романа Жаркова его французским знакомым: в семье не без урода.

«Фирма» Артема Князева родилась, как и положено всякой фирме, из изучения спроса на некоторые виды товаров. Было замечено, что у части подростков особой популярностью пользуются разрисованные сумки из грубых тканей. Вначале Князь промышлял по-малому: скупал, когда удавалось, у иностранных туристов сумки-торбочки и сплавлял их втридорога жаждущим приобщиться к западной моде. На штуке, в случае удачи, зарабатывал пятерку. Но однажды мелькнула странная, до невероятности простая и смелая идея. Можно купить плотное, грубо выделанное полотно, в просторечии именуемое мешковиной. Красок в художественных салонах завались. Сшить сумку — плевое дело... Подобрали подходящий образец. Скопировали рисунок. Ник Сыроежкин — Лиса неплохо рисовал и изготовил трафаретки. Они выглядели страшненько, но Князь одобрил: чем необычнее, тем дороже. Нашелся и третий «компаньон» — давний друг и приятель Марк Левин. «Фирма» заработала на полную мощность. Сумки, которые они изготовляли, внешне ничем не отличались от зарубежных — «фирма» заботилась о качестве. Спрос на них был большой, каждая шла за десять целковых при копеечной себестоимости. Конечно, пришлось изобрести целую легенду о трудных путях, которыми товар доставляется «оттуда», о путешествующих родственниках и знакомых ребятах во внешнеторговых организациях. Легенда придумывалась легко, была правдоподобной, в нее верили и не догадывались, что сумки штампуются в небольшой квартирке на Оборонной.

Князь понимал, что зарываться нельзя — заметят, и тогда неприятности. Поэтому «товар» выбрасывал малыми партиями и только при полной уверенности, что пронесет.

Появились деньги — дурные, неожиданные. Где-то в глубинах души вызрело, утвердилось чувство превосходства над другими, теми, кто «вкалывает» на стройке, на заводе. Где им, серым и тупым, додуматься до золотой идеи?

Деньги позволили придать «фирме» размах. От сумок перешли к купле-продаже транзисторов, магов, часов, к тому, что стоило дорого, когда сделка порою приносила не десятки, а сотни.

Изредка у комиссионок их задерживали дружинники, но нелегко было схватить «деловых» за руку. Артем и его коллеги поднаторели в этом деле, редко таскали товар с собой, торговали в самых неожиданных местах. Покупатели находились — на них у Артема был особый нюх. Договаривались втихомолку, а потом шли в подъезд какого-нибудь дома на дальней улочке и там уже примеряли, приценивались.

Но все это было только прикидкой к будущим большим делам. Князь о них мечтал упорно и сладко: большой размах, не копеечные прибыли.

За деловую хватку и цепкий ум Князь пользовался непререкаемым авторитетом среди своих. А если его влияние вдруг ослабевало, он использовал любые методы, вплоть до кулаков и интриг. Был период, когда один из «компаньонов», Жорж Сабиров, немного заколебался, начал поговаривать о том, что надоело мотаться за шмотками, есть дела поинтереснее. Окольными путями Артем выяснил: Жорж стал активничать в своей школе, его теперь нередко ставили в пример другим, вместе с одноклассниками он готовился к походу в Карелию летом — у них была такая школа, где все увлекались походами, а организовывал их преподаватель физкультуры.

С Жоржем поступили просто: напоили до умопомрачения. Он вообще-то почти не пил, и не на «красивую житуху» нужны были ему деньги: копил на мотоцикл. Жоржу казалось, что вот еще одна удачная сделка — и он станет владельцем блестящего, пахнущего бензинам, мощно ревущего чуда на колесах. Но нужная сумма никак не набиралась, а из тех, что собрал, приходилось тратить на шмотки, на то, се, чтобы выглядеть не хуже других. Так и ходил он вокруг Князя, словно на веревочке, хотя иногда действительно хотелось ему все бросить, жить нормально, как другие ребята.

В тот злополучный вечер они выпили дома у Князя, добавили в кафе-«стекляшке» и еще хлебнули у какого-то приятеля, родители которого уехали на дачу. Жорж не мог впоследствии соединить одно к одному: вспомнить, как получилось, что он остался один в центре города, там, где в площадь вливаются бульвары. Приятели потом объяснили, что он все рвался к кому-то ехать, клялся, что трезв, и ничего, мол, с ним не случится. Все, конечно, было по-иному. Когда Князь увидел, что Жорж готов — а «угощали» по очереди и без интервалов, — его вывели к бульварам и бросили на скамейке ничего не соображающего, не представляющего, где находится. Жоржа подобрали дружинники и отправили в вытрезвитель. Оттуда вскоре поступило письмо в школу, и Жоржа как следует «проработали» на классном собрании и педагогическом совете. Грозились даже исключить, но упросила мать — пожилая, всю жизнь трудившаяся на швейной фабрике, для нее Жорж был светом в окошке. Словом, пережил он в те дни немало, и единственный, кто не отвернулся, не бросил, был именно Артем Князев. А так даже из туристского кружка исключили, и лопнула надежда вместе со всеми ребятами из класса увидеть голубые озера Карелии. Жорж стал раздражительным, злым, замкнутым, он еле досиживал уроки в школе, наспех глотал обед, которой с утра оставляла на плите мать, и мчался выполнять очередное поручение Князя. После уроков начиналась для него настоящая жизнь, возбуждавшая риском, азартом погони за, как говаривал Князь, дамой по имени Удача. На Князя Жорж буквально молился, уверовав, что это настоящий друг, который в беде не оставит.

Дела «фирмы» часто приводили «фирмачей» к подъездам больших гостиниц, как вот сейчас — к новому комплексу «Интуриста». И когда Артем увидел у парадного входа этой многолюдной гостиницы Инну и Романа, он одобрительно хмыкнул.

— А Инесса ничего, смотрится, — лениво процедил Марк.

— Держится старушка, — откликнулся Ник Сыроежкин.

— Она молодец, — веско заметил Князь. — Лихо взялась за обработку профессорского сынка.

— Так у него предок профессор? — переспросил Жорж. — Не похоже. Брюки, куртка — расхожий стандарт, не Европа...

— Он из тех, кому на это наплевать, — сказал Князь. — Из школы в ПТУ пошел, чудик...

— Ну-у, — удивился Марк. — Может, он чокнутый?

— Да нет, проявил самостоятельность.

Они еще некоторое время безразлично, от нечего делать, обсуждали, как и почему профессорский сынок двинул в ПТУ, если папа мог «сделать» ему любой институт. В жизни все именно так и делается: «Ты — мне, Я — тебе», в этом они были убеждены. И в институты попадают, и за границы ездят те, у кого есть «волосатая лапа», о ком заботятся папа, мама, влиятельные друзья.

— Инка знает, кто у него папаша? — спросил Жорж.

— Пока нет, — ответил Князь. — Но здесь, как учили нас в школе, личное совпадает с общественным... Видели, как она к нему жалась? Малый ей, наверное, по вкусу... Иногда таких телков девочки любят.

— Слушай, Князь, нам нужен этот парень? — наконец начал догадываться Ник Сыроежкин.

Артем помедлил с ответом, потом сказал:

— Фирму надо расширять. Никто из нас не знает иностранные языки. Работать так трудно. Во всем мире в цене специалисты...

— Не пойдет он на это, — усомнился Марк Левин. Он всегда отличался трезвым, практичным умом, его трудно было вывести из себя, вовлечь в «дело», в которое он не верил на сто процентов. «Из Марка будет большой человек», — любил говорить Князь, и уже только за такую высокую оценку Марк готов был идти за ним в огонь и воду.

Артем продолжал:

— Еще Жарков хорошо разбирается в электронике и в радиотехнике. Он знает маги всех классов и фирм. И дома у них коллекция книг и камешков.

Они стояли у яркого подъезда огромной гостиницы, стеклянные двери-вертушки работали безостановочно: люди входили, выходили, смеялись, весело переговаривались.

В центре города позднее время почти не чувствовалось, было много света и тихих, каких-то скользящих красок, Подходили и мягко катили дальше троллейбусы, машины, до ночи не иссякал людской поток. Только очень поздно жизнь здесь ненадолго замирала, чтобы через считанные часы вспыхнуть с новой силой. И ночь здесь была звонкая, настоянная на звуках.

Сегодня у Князя был неделовой вечер. «Фирма» отдыхала. По правде сказать, деловые вечера теперь выгадали все реже — уж очень бдительными стали дружинники, иногда неожиданно вмешивались прохожие, догадавшись о торге, стыдили:

— И не совестно честь и достоинство менять на тряпки?

Компаньоны вяло отругивались.

— Значит, Инесса не знает, кто такой этот Жарков? — как бы подвел итог методичный Марк Левин.

— Она ведь нам кое-что должна, не так ли? — спросил Артем.

— Да, девочка в долгах как в шелках, — подтвердил Марк.

— Вот и пусть потрудится...

Туман рассеивался чаще, и тогда все вокруг становилось светлым, предметы приобретали очертания, а мир — реальность.

Андрей теперь точно знал, что он лежит в больнице, его голова туго перебинтована, и становится больно, если пытаться ее повернуть. Он видел только белый-белый потолок, еще часть комнаты слева и справа от себя — ровно столько, сколько можно увидеть, оставаясь неподвижным.

Андрей неожиданно для себя обнаружил способность приспосабливаться к неподвижности.

Иногда над ним склонялась девушка в белой шапочке, под которую были упрятаны волосы. Она давала ему какие-то таблетки, с ложечки поила микстурами, кормила, влажными салфетками протирала губы, глаза — все, что не было закрыто бинтами.

— Меня зовут Аня, — сказала она весело, когда Андрей стал воспринимать окружающий мир.

Андрей пошевелил губами, но ответить ей так и не смог. Он прикрыл и снова открыл глаза в знак того, что слышит ее и понимает.

— Вот и отлично, — обрадовалась Аня. — И не надо стараться разговаривать, вам нельзя. Я сейчас позову Людмилу Григорьевну.

Андрей слышал, как вошла женщина, которую Аня называла почтительно Людмилой Григорьевной, и обрадовался — мир вокруг него становился понятнее.

Очень мешал неясный шум в голове, он был ровным и постоянным. Андрей пробовал пошевелить ногами и руками — это удалось, только руки-ноги казались чужими, тяжелыми. И часто путались мысли, обрывались, едва возникнув.

Поэтому он и обрадовался, когда впервые подумал четко: «Вот вошла Людмила Григорьевна».

Людмила Григорьевна тоже обрадовалась, когда увидела, что Андрей ее понимает. Она сказала удовлетворенно:

— Ну вот, наши дела пошли на поправку. Я ваш лечащий врач, и меня надо слушаться. Вы уже, очевидно, сообразили, что находитесь в больнице. Не скрою, вам было плохо, но сейчас гораздо лучше. Вы и сами это чувствуете, не так ли?

Андрей сомкнул веки.

— Прекрасно, — профессионально бодро продолжала Людмила Григорьевна. — Мы надеемся, что через несколько дней вы сможете уже немного говорить. Совсем немного... Вы смогли бы и сейчас сказать несколько слов, но на это уйдут силы, которые необходимы для другого — перебороть болезнь. Поэтому не старайтесь что-то спрашивать. Привыкните к мысли, что вы тяжелобольной и вам обязательно необходимо выздороветь. Я ясно говорю?

Андрей снова сомкнул веки.

— Очень хорошо. Лежите, отдыхайте, полный покой, я еще раз подчеркиваю — абсолютный покой.

Она помолчала и добавила:

— Я знаю, вас волнует, что же произошло, как вы очутились у нас?.. На вас неожиданно напали, очевидно, хулиганы. А теперь думайте только о том, как побыстрее подняться...

Она отдала распоряжения Ане, какие-то лекарства отменила, другие назначила.

Когда врач ушла, Аня сделала ему укол, от которого шум в голове уменьшился, но захотелось спать, глаза буквально слипались.

Аня сказала:

— Я сейчас возьму вашу руку, вот взяла, чувствуете? Молодец... Чуть ее сдвигаю, вот здесь шнур. Если вам станет хуже или что-нибудь понадобится, вы его потяните, и я услышу звонок или увижу светящийся сигнал. А теперь попробуйте самостоятельно... Отлично, все получилось... Я ухожу, а вы спите.

Аня выключила свет, и в комнате стало темно. Но теперь темнота не тревожила Андрея, он знал, как она возникла, и поэтому отнесся к ней спокойно.

Инна работала в той же больнице, в которую доставили Андрея Крылова. Она приходила к восьми утра, занималась с несколькими группами больных лечебной гимнастикой. Продолжительность занятий зависела от того, чем болен человек. Иногда десять минут, иногда пятнадцать-двадцать. К трем часам она уже свободна. Дальше начиналась другая жизнь, для себя. Работа была для Инны обременительной повинностью, и она обычно ждала окончания рабочего дня со страстным нетерпением, ибо именно тогда, как любила говорить близким друзьям, начинала дышать.

В это утро, как и всегда, она сделала зарядку, приняла теплый душ. Инна очень следила за своей внешностью, ибо считала, что только серенькие дурочки надеются на случай, — удачу ловят за хвост и держат покрепче. Надо уметь постоянно быть в форме, обворожительно улыбаться, и придавать глазам таинственный блеск. Инна со знанием дела подбирала для себя косметику, но не злоупотребляла ею, так как интуитивно чувствовала, что секреты обаяния заключены не в яркой помаде и подсиненных глазах — зрелые мужчины не любят то, от чего порою в восторге мальчики.

«Мальчиков» она презирала — что они могли предложить ей, кроме примитивного остроумия и темноватых подъездов?

И она решила иметь дело только с солидными людьми. Подружкам — когда они еще у нее были — обстоятельно объясняла, что в современный век нельзя терять время на бытовые мелочи — пусть об этом позаботятся другие, надо только уметь их найти и приставить к себе. Ей казался серьезным, положительным и немного романтичным бывший муж — он так красиво говорил! И обещал если не золотые горы, то серебряные — это точно. Приехал из своей Сызрани якобы по приглашению работать в театре, где его ждали, вот только должны были избавиться от бездарного исполнителя главных ролей. И тогда... Выглядел он импозантно, взгляд у него был бархатный, внимательный. На свидания никогда не приходил без цветов. Миленький букетик фиалок весной, первая в сезоне роза — дорого не то, что дорого, а внимание... Инну называл своей звездой надежды, а любовь к ней — небесной. У Инны сладко щемило сердце, она уже видела себя в мечтах женой блистательного актера, может быть, даже народного. Премьеры, гастроли, банкеты, поездки за рубеж... Она всегда рядом с ним, помогает ему советами, у нее ведь безукоризненный вкус и такт.

Он был старше ее на двенадцать лет, и это тоже льстило. Не чета юнцам, вертевшимся возле Инны в баре «Вечернем». Там они и познакомились, он туда случайно зашел, потому что надоели шумные рестораны, захотелось отрешиться от забот, побыть среди молодежи. В своем театре он пользовался успехом именно у молодых зрителей — так он объяснял потом. Очевидно, впопыхах забыл сказать, что театр был самодеятельный, маленький, и, как потом выяснила дотошная Инна, ее герой был вынужден спешно покинуть его из-за постоянных склок и влюбчивости в молоденьких актрис.

В баре он подошел к ней, очень просто представился и сказал:

— Почему вы здесь? Вам надлежит быть на старинной даче, возлежать у камина на пушистых шкурах, смотреть на огонь и читать стихи раннего Блока...

Это было неожиданно, забавно и приятно.

Если существует любовь с первого взгляда, то в данном случае, как потом бесшабашно шутила Инна, была любовь с первой фразы. Она так никогда и не узнала, что фраза принадлежала не ему, он ее присвоил, как и многое другое.

Вскоре они расписались. У Инны была однокомнатная квартирка, доставшаяся в наследство от бабушки. Бабушка души не чаяла во внучке и, чуя близкую смерть, предложила прописать у себя. Родители Инны охотно согласились, им было ясно, что дни бабушки сочтены, и не хотелось, чтобы ее квартира перешла в чужие руки, тем более что дома у них была теснота. К тому времени Инна уже работала и сумела оформить прописку. Повод был благородный — уход за престарелой родственницей.

Муж не торопился с устройством на работу. По его словам выходило, что в театре его обманули, кругом одни интриги.

Он целые вечера рассуждал о том, как пробивают себе дорогу ремесленники от искусства, а талантливые остаются годами в тени. «Но ты еще увидишь счастливые дни», — иногда говорил он Инне.

На ее зарплату прожить было невозможно. Вначале немного помогали родители, но отец, человек решительный, в один далеко не прекрасный вечер сказал, что все это порядком поднадоело: «Я не обязан кормить тунеядца».

Инна боялась, что материальные трудности могут охладить пылкого актера и он покинет ее. Это было бы трагедией — у нее еще не прошла первая влюбленность. Она одалживала у приятелей. Отнесла в комиссионку кое-что из старинных вещей, которые бережно хранила покойная бабушка. Даже в трудные военные годы бабушка сберегла то, что досталось ей от матери по наследству. Это были ни бог весть какие ценности, но все же...

Когда Инна появилась в комиссионке в четвертый или пятый раз, директор Борис Маркович меланхолично заметил:

— Я вам удивляюсь: такие девушки, как вы, не должны носить из дома, наоборот, им должны приносить...

К тому времени мечты о премьерах, гастролях и о роли умной спутницы таланта уже рассеялись, казались до смешного наивными. Любовь, если она и была, прошла, и один вид возлежащего на тахте мужа вызывал приступы ярости, сначала тихой, а потом все более громкой.

На туманные намеки Бориса Марковича Инна вначале никак не реагировала. А долги росли, вместе с ними росла и безнадежность. И однажды Инна постучалась в дверь его кабинета — решила показать старинную брошь, которую приемщица оценила в копейки.

Борису Марковичу было под сорок. Чтобы не возникало никаких недоразумений, он сразу же предупредил:

— Я женат, и у меня двое очаровательных детей. По природе своей я хороший семьянин, родственные чувства во мне очень развиты, но, знаете, иногда хочется отвлечься от всего. У художников это называется тягой к прекрасному, у нас, деловых людей, снятием стрессовых ситуаций, а вообще хорошо, когда можно приоткрыть форточку и проветрить сердце. От притока кислорода оно молодеет.

Терпение Инны лопнуло, и она без жалости и сожаления выгнала неудавшегося актера. Тем более что он не особенно сопротивлялся: подвернулось выгодное знакомство, женщина не первой свежести, но с хорошей квартирой и деньгами. Когда Инна потребовала, чтобы он убрался вместе со своим чемоданом, обещаниями и враньем, актер сыграл в духе модных итальянских фильмов. Он при Инне хладнокровно набрал номер телефона, нежно проворковал:

— Как ты себя чувствуешь, любимая, сегодня премерзкая погода, у тебя, не дай бог, не поднялось давление? — И только после этого сказал, почти натурально задыхаясь от волнения: — Я решился... Ты не возражаешь, если я переберусь к тебе, дорогая?

Выслушав ответ, он с пафосом воскликнул:

— Нет и нет! Я все взвесил! Только рядом с тобой я способен пробить себе дорогу! Твоя любовь дает мне крылья! Дорогая, все ясно, как и то, что эти минуты вселяют в меня новые надежды...

В эти минуты Инна уже вышвыривала его чемодан на лестничную площадку...

Актер ушел, не сказав даже «спасибо» на прощание. Так уходили герои пьес, в которых он играл.

Борис Маркович взял на себя текущие расходы, но оплатить прежние долги отказался:

— Миленькая, я всегда платил только за то, что приобретаю...

Он был необременителен и удобен, не жадничал, иногда даже позволял себе размах, хотя и осуждал мотовство. Инне было с ним странно, понадобилось время, чтобы она освоилась с отведенной ей ролью в жизни влиятельного завмага.

Борис Маркович любил респектабельность. Носил строгие двубортные классические костюмы преимущественно густо-серого цвета, жилеты, однотонные рубашки, индийские запонки со сверкающими камешками. Густые черные волосы его делил ровный пробор, глаза всегда внимательны и озабочены — взгляд серьезного, знающего себе цену человека.

Он иногда брал Инну на встречи с деловыми партнерами, которые проходили в отдельных кабинетах дорогих ресторанов. Партнеры были тоже со своими подругами. Все они очень походили друг на друга. Мужчины говорили о каких-то своих делах, а девицы скучали, обменивались сплетнями, судачили о туалетах и косметике, хвастались подарками, бросали друг на друга оценивающие взгляды.

По случайно услышанным репликам, обрывкам разговоров Инна довольно быстро сообразила, что заведование магазином отнюдь не главный источник доходов Бориса Марковича. Эта должность открывала доступ к другим родникам благ, и Борис Маркович приникал к ним жадно, умело и осторожно.

Именно тогда Инна изучила рестораны, освоила манеру чувствовать себя непринужденно, быть своей в разношерстной публике, по вечерам заполняющей просторные залы. Она могла по внешнему виду, по десяткам едва уловимых оттенков определить, кто чего стоит. В мире Бориса Марковича все имело свою цену. Сама Инна со своими внешними данными котировалась довольно высоко, и Борис Маркович гордился этим. Он дарил Инне красивые туалеты, дефицитные вещи, но категорически, как она ни просила, отказался оплатить ее прежние долги:

— Я плачу только за себя, — не уставал он напоминать.

Разжалобить, растрогать Бориса Марковича было невозможно.

Боренька, как звала его Инна, так тщательно следивший за своим гардеробом и манерами, всегда был несколько вульгарен. Он любил, сытно закусив, откинуться в кресле, похлопывая себя по пухленькому животику. Инна как-то сказала ему о том, что надо быть интеллигентом во всем, а не только в выборе костюма.

— Иннуля, не говори глупостей, — спокойненько ответил Борис Маркович. — Неинтеллигентно, слопав ужин, не заплатить за него. А все остальное относится к разряду милых чудачеств.

И Инна лишь сдержанно улыбнулась: слишком явным был намек на то, что за ее ужин платят другие. Она понимала, что рано или поздно все это кончится. Тем более что в голосе Бориса Марковича появились пугливые нотки, он теперь избегал ресторанов, реже встречался с друзьями.

Вечера с Борисом Марковичем потеряли для Инны былую привлекательность. Он вроде бы укрывался у нее в квартирке, Инна не могла только понять от кого.

В тот день Борис Маркович позвонил Инне, что постарается заглянуть на часок. Инна накрыла стол, как он любил, поставила бутылку молдавского коньяка и чешское пиво: Борис Маркович всегда запивал коньяк пивом. Он объяснял это тем, что в юности у него не было ни того, ни другого, и когда он заработал свои первые деньги, то поставил перед собой пиво и коньяк — это оказалось восхитительно. Приятели называли это «смесь Б. М.»,. втихомолку посмеивались над Борисом. Инне это казалось пределом вульгарности, но пиво она всегда держала в холодильнике, а коньяк — в домашнем баре с подсветкой.

Борис Маркович пришел грустным, и даже любимая смесь не подняла у него настроения. Потом раздался телефонный звонок. Борис Маркович кого-то выслушал, бережно и отрешенно спокойно положил трубку.

— Иннуля, — сказал он, — я ухожу. Вот тебе на первое время. — Борис Маркович протянул пачку денег.

— Я тебе надоела? — спросила Инна.

— Нет, что ты. Все гораздо сложнее. Я тебя всегда буду помнить... А ты меня скоро забудешь... — добавил после паузы.

Борису Марковичу дали десять лет. Он сообщил, что хотел бы ее увидеть, на свидание Инна не поехала. Иногда она умела поступать очень решительно. Предстояло снова устраивать свою жизнь.

Один из знакомых Бориса Марковича, случайно уцелевший после ареста шайки спекулянтов и расхитителей, пытался заполучить ее, так сказать, в наследство. Но с Инны было достаточно. Она уже твердо знала, как опасны такие связи и чем они заканчиваются. Она снова хотела замуж, безразлично за кого, лишь бы удачно.

На деньги Бориса Марковича она съездила на юг — отдохнуть и рассеяться. Поездка получилась унылой, приходилось считать каждый рубль, курортный сезон уже закончился, в ресторанах и на пляжах было пусто. Шли надоедливые дожди, на сердце легла печаль. Она надеялась встретить здесь если не принца, то перспективного человека, который помог бы ей отвлечься от тоскливых мыслей, а заодно и продержаться какое-то время на поверхности. Днями она валялась на кровати в комнатке, которую сняла у отставника-домовладельца, а вечерами добросовестно «прочесывала» бульвары, парк, кинотеатры. На рестораны денег не хватало. Ей не везло — познакомилась с шахтером из Караганды, с кубанским механизатором, рыбаком-дальневосточником. Это все было не то, знакомства без будущего. Парни приглашали ее в бары, зазывали в рестораны, и она не отказывалась — в таких местах легче знакомиться, и Инна сразу же осматривала столики: а вдруг?.. Но был не сезон, отдыхали сердечники, инфарктники, гипертоники, которым нельзя на юг в жару, и их бдительно стерегли полнеющие, но зоркие супруги.

Механизатор так влюбился в нее, что предложил руку и сердце. Инна смеялась:

— Ты представляешь меня в роли доярки или какой-нибудь телятницы?

— Нет, — честно сказал парень. И вдруг неожиданно добавил: — Жаль. Хотел тебе помочь выкарабкаться, но, видно, тля уже основательно разъела...

— Что-что? Какая еще тля?

— Есть такой вредитель, точит растения, пьет из них соки.

— Да что ты себе навоображал?

— Хоть ты и скрытная, молчишь, но я ведь вижу... Мой тебе совет — попробуй жить иначе...

— А иди ты... — вяло ругнулась Инна. — Нашелся советчик...

Но что-то царапнуло по сердцу: неужели она смотрится так, что даже этот загорелый не от южного — от степного — солнца, неуклюжий, медлительный парень пожалел ее?

Она глянула на себя в зеркало: все такие же большие наивные глаза, гладкая, матовая кожа, милая прическа — Инна долго подбирала ее под выражение глаз, — она смотрелась на высший балл. И все же...

«Ничего, когда-нибудь и мне пофартит, — утешала Инна себя. — Надо только сделать удачный шаг. Один-единственный. И тогда поставлю крест на всем, что было».

Ей, однако, упорно не везло.

Когда Инна возвратилась с южных берегов, ее ожидал неприятный сюрприз: Князев и его компаньоны потребовали возвратить долг. Инна плакала, просила подождать, обещала все-все до капельки отдать при первой же возможности. Но Князь был неумолим — немедленно. Его «фирме» требовался наличный капитал.

Денег у Инны не было, и взять их было не у кого. Князь это хорошо знал.

Инна пригласила его к себе домой, изящно и со вкусом сервировала стол — так не старалась даже для Бориса Марковича. Князь охотно выпил рюмку-две коньяка, но не раскис, упруго поднялся с тахты и, надевая плащ, напомнил:

— У тебя есть три дня.

— Может, останешься? — без надежды спросила Инна, скромно потупив глаза. Она принимала гостя в шикарном бархатном халатике, который был ей очень к лицу.

— После толстого Бореньки? — насмешливо спросил Князь.

Он ее презирал, и она это видела. Впереди была безнадежность.

Деньги Инна не смогла раздобыть, продавать наряды не решилась, ибо это было все равно что воину лишиться своего оружия. Да и не хватило бы денег, ибо тряпки дорого покупаются, но сбываются дешево. Она по-настоящему почувствовала себя несчастной, всеми забытой. Даже бывшим подругам до нее не было никакого дела — иные вышли замуж и радостно сообщали, как они счастливы, другие учились или работали, тараторили о своих планах. Да и растеряла она подруг за время, когда была близка с Борисом Марковичем, — он не поощрял ее знакомства, мало ли о чем она будет болтать с девицами, а одно неосторожное слово может стоить очень дорого. Не помогла Борису Марковичу осторожность...

Ночами ее подушка мокла от слез. Это был кошмар, и, как от него избавиться, она не знала.

Через три дня у подъезда ее встретил Князь с компанией. Они стояли, покуривая, руки в карманах, равнодушные физиономии.

Было темно и пустынно, да и не помогли бы ей случайные прохожие — она это знала.

— Мы сами бить тебя не будем, — объяснил ей меланхолично Князь. — Попросим сделать это Мишку Шкета и его братию. Они это умеют. Думаю, за несколько монет охотно окажут нам эту любезность... А у нас другая специализация.

Князь не пропускал ни одного зарубежного фильма из жизни гангстеров, бандитов, мошенников, ловких авантюристов. Иногда кое-что перенимал из западного опыта, в частности, манеру изъясняться вежливо, но непреклонно.

Он всегда старался быть суперпарнем, Князь.

Инна заплакала. Они равнодушно смотрели, как голубоватые слезы-горошинки катятся по ее щекам. Плакала Инна беззвучно — слезы лились, смывая краску с век и ресниц, и ничего она не могла поделать, чтобы остановить их, хотя и понимала, какой жалкой и пришибленной выглядит сейчас.

— Вы можете меня даже убить, — всхлипнула Инна, — от этого ничего не изменится, денег у меня нет...

— Ладно, курочка, — сказал Князь, — мы еще побеседуем на темы, представляющие взаимный интерес. А пока успокойся, крошка.

И они ушли.

Инна нашла силы подняться к себе в квартиру, но даже валерьянка не принесла успокоения.

Потом Князь позвонил и приказал отнести кое-что по адресу, который не следовало записывать — только запомнить. Инна стала носить свертки, пакеты, кейсы. Там, куда их приносила, тоже получала другие свертки, пакеты, коробки. Среди постоянных партнеров Князя был таксист по прозвищу Сеня Губа. Инна в условленном месте садилась к нему в машину и получала для Князя «посылки». Сеня Губа считал Инну красивой девочкой, но ее уже трудно было подловить на дешевую приманку.

Чтобы не было неясностей, она сразу предупредила Сеню Губу, чтобы он не старался — у нее другие планы. Сеня не обиделся, заявил, что подождет.

Князь ей сказал, что свой долг она может и отработать. У него «фирма», чистая прибыль распределяется по труду и уму. Если Инна будет работать на «фирму», она сможет постепенно гасить долг и еще кое-что иметь на повседневные расходы. Инне вначале казалось невероятным счастьем, что нашелся такой простой выход. «Работа» была простой — привезти, отвезти, встретиться, передать записку, позвонить по телефону.

Случалось и так, что Князь поручал ей с кем-то познакомиться, а потом будто случайно познакомить и его. Иногда это были молодые иностранные туристы. Инне не составляло труда где-нибудь в холле гостиницы перекинуться парочкой слов с веселыми парнями, для которых поездка в «эту Россию» представлялась сплошным приключением. Инна была яркой, броской девочкой, на нее обращали внимание. Потом следовало приглашение встретиться вечерком, и она от него не отказывалась. Князь «случайно» возникал где-нибудь поблизости...

Инна добросовестно работала на Князя. Бывший муж-актер вдолбил, что вокруг одна мерзость и интриги, а Борис Маркович приучил жить не по средствам. Кажется, все это подтверждалось. Она была даже благодарна Князю за то, что тот не проявлял к ней никакого интереса, только «по делу».

Так тянулись дни, из которых ни один не запоминался — катились серыми комочками.

Князь ее ценил. Как-то он мимоходом заметил, что долг приближается к концу. О том, какие его «деловые» поручения выполняет Инна, не было известно и ближайшим компаньонам. Князь не любил трепаться, каждый знал только то, без чего в «деле» не обойтись.

Нельзя сказать, что Инна не видела некоторый уголовный оттенок в действиях Князя и своих собственных. Но как когда-то с Борисом Марковичем, так и сейчас думалось о том, что все это временно, вот выпутается из денежных затруднений, и тогда...

Каждый день она ожидала какого-нибудь маленького чуда, на каждое новое знакомство смотрела с надеждой, а вдруг... Но ничего не случалось, и она почти безошибочно определяла, что́ ей через полчаса после знакомства предложит какой-нибудь парень, с которым свели ее деловые интересы Князя.

— Она из породы умных дурочек, — сказал о ней как-то Князь.

Артем был не совсем прав, ибо жизнь не обидела Инну ни привлекательностью, ни цепким умом. Сложись у нее по-другому последние годы, может быть, и не было бы той пустоты, которую она всерьез принимала за исключительность своей натуры.

Родителям всегда не было до нее дела. Вечно занятый отец, инженер на небольшом заводике, все вечера просиживал у телевизора. Мать тоже работала и возвращалась домой, нагруженная тяжелыми сумками. В сумках были сахар, масло, печенье, фрукты, крупы и еще многое другое. Мать была сестрой-хозяйкой в больнице и часто упрекала отца в том, что тянет на своих плечах всю семью. Это была рослая женщина, с широкой костью, крупными полными губами, выпиравшими скулами. В больнице ее все, даже главный врач, побаивались, а родственники больных не скупились на подарки. Из хрустальных ваз и вазочек она уже вполне могла бы оформить небольшую, но ценную выставку.

Сумки с продуктами являлись существенным дополнением к семейному бюджету. Отец знал происхождение этих продуктов, порою морщился, но с аппетитом уничтожал завтраки и ужины.

Мать говорила, что такая семейка — это тяжелый крест. Несла она его крикливо, порою впадала в истерики, и тогда отец, махнув на все рукой, уходил к приятелям играть в преферанс. Он отмалчивался, предпочитал ни во что не вмешиваться, в доме «мужчиной» была мать.

Впервые на стометровку Инна вышла с закадычной подружкой в седьмом классе. Ее «выход» для обитателей стометровки прошел незамеченным — длинноногая, голенастая девчонка в чищеном-перечищеном форменном школьном платьице, в стоптанных туфельках, а в глазах — испуг и ожидание. За год девочка неожиданно вытянулась, похорошела, и во взгляде у нее появились уверенность, превосходство, она отвоевала дома право возвращаться вначале в девять вечера, потом в одиннадцать, потом когда хотела.

Стометровка воспитывала ее постепенно, последовательно, настойчиво. Конечно, само по себе хождение на вечернюю улицу не было чем-то из ряда вон выходящим, там собирались разные ребята. Но когда это становилось душевной потребностью и ради того, чтобы с шиком пройтись по асфальтовой полосе под холодным светом рекламных вывесок, забывались все дела — тогда стометровка уже навязывала свои нравы. Избавиться от них было тяжело.

Впоследствии Инна возненавидела эту вечернюю улицу, смутно догадываясь, что на стометровке начались ее неудачи. Хорошо, хоть хватило ума не бросить какую ни на есть, а работу.

В больнице все дни были удивительно однообразными, они катились по строго составленному расписанию. И в этот день, как и всегда, время тянулось медленно, Инна нетерпеливо поглядывала на часы — скоро три, конец рабочего дня. Оставался еще один больной, у него был облегченный лечебный комплекс для рук и ног, чтобы не застыли, не атрофировались мышцы. Инна должна была заставлять его двигаться, даже прикрикнула, а он капризничал.

Пришла подруга, она закончила занятия со своей группой.

— Знаешь, — сказала она, — мой инфарктник с таким удивлением смотрит на руки-ноги, будто не верит, что они его слушаются.

— Сколько ему? — без интереса спросила Инна.

— За пятьдесят. Или около того...

— Ничего, выкарабкается, они живучие, эти старички...

— Этот совсем не старый, во всяком случае, выглядит моложе своих лет. Доктор наук, профессор. У него такая добрая, беспомощная улыбка...

— Не наш вариант, дорогая. Наверное, супруга уже прибегала?

— Ага. Такая толстая, в очках, прическа — ужас.

Супруга профессора ей явно не понравилась.

Инна улыбнулась так, будто знала все на свете:

— Вот видишь... Таких жены из рук не выпускают. Профессор... Жены стерегут их так же бдительно, как раньше феодалы стерегли свои доходные владения.

У Инны прошло то время, когда она на каждого нового больного, конечно, не особенно тяжелого, смотрела с некоторой надеждой.

Подруга поспешно переодевалась, по ходу сообщая последние больничные новости:

— А в 420-ю недавно положили молодого. Журналиста. Очень тяжелого. К нему никого не пускают. Боятся, что не выкарабкается.

— Что у него? — вяло, от нечего делать, спросила Инна. Чужая боль не трогала.

— Не знаю. Какое-то происшествие. Уже дважды приезжал следователь, но Людмила Григорьевна не разрешила даже ему...

— Тогда действительно серьезно.

Инна подсинила веки, сантиметр за сантиметром ощупала взглядом в зеркальце кожу — нет ли морщинок. Это ведь страшно, когда теряешь форму.

— Еще бы, — торопилась сообщить все, что сама знала, подруга, — врачи говорили, — безнадежно. Его «Скорая» доставила с дикой раной на голове. Чем-то так угостили, что уже неделю без сознания.

— Вытянут, — равнодушно сказала Инна. — Если сразу концы не отдал — будет жить.

— И знаешь, — тараторила подруга, — неженатый даже.

— Неужели еще есть такие? — удивилась Инна, спрятав зеркальце в сумочку.

— Да, да. К нему одна девица пыталась пробиться, из породы деятельниц на общее благо.

— А врач что?

— Людмила Григорьевна разрешила только в дверь заглянуть. Даже неловко получилось, она спросила девицу: «Вы Нина?», а та вспыхнула, жалобно так пробормотала: «Нет...»

— А при чем здесь Нина?

— Он ее все время в бреду поминает.

— Вот видишь, уже две претендентки, а ты хочешь стать третьей, смотри, потеряешься в толпе.

— Ой, какая ты! — засмущалась подруга.

Инна, проходя больничным коридором, мимоходом заглянула в 420-ю. Больной лежал неподвижно, с закрытыми глазами. И несмотря на то, что боль заострила, чуть изменила черты лица, Инна узнала его сразу: это был парень, которого как-то вечером показал ей на Оборонной Князь. Артем тогда еще злобно проговорил: «Ищет здесь то, что не терял, вынюхивает...»

Подошла Аня, строго сказала Инне:

— В палату нельзя.

— Мне с ним скоро заниматься гимнастикой, — объяснила Инна.

— Вряд ли, — сокрушенно ответила Аня. — Он в тяжелом состоянии.

В больнице случалось всякое. Больных привозили, лечили, и многие, счастливые и радостные, с ошеломленной от ощущения собственной полноценности улыбкой, долго прощались с врачами, сестрами, нянечками, благодарили их, неловко преподносили роскошные букеты цветов, уезжали домой. Но бывали случаи, когда врачи хмурились, избегали вопросов больных и в коридоре отделения устанавливалась глухая тишина, ибо медицина, как иногда говорила Людмила Григорьевна, была той отраслью народного хозяйства, которая не дает никаких гарантий.

Инну все это мало волновало — чужая смерть не трогала, чужой огонь не жег.

Было одно место на нашей Оборонной, которое аборигены называли «пятачком».

Если кто-нибудь из посторонних, незнакомых с бытом Оборонки, попадал на эту улицу в субботу, он удивлялся толпе молодых людей неподалеку от комиссионки. Все они были с пакетами, сумками, портфелями. Длинные волосы, часто слипшиеся, всклокоченные, потертые джинсы, «фирменные» заношенные сорочки, куртки, плащи служили как бы опознавательными знаками — «я свой — опасаться нечего». «Своего» можно было определить и по другим признакам — равнодушие и скука на лице, но острый, всегда обеспокоенный взгляд, суетливые движения, ожидание.

Они стояли поодиночке или группами, часто вместе со своими «фирменными» девочками, гордо выставляющими напоказ чужие обноски с яркими «лейбл» — этикетками. Девочки терпеливо ждали, пока их приятели проворачивали свои дела. Иногда у них в руках тоже были сумки. В сумках и пакетах находились образцы «товаров».

Девочки тоже были «товаром» — по подружкам оценивался юный делец. Они были очень раскрепощенными, эти девочки, и гордыми — посторонним лишнего не позволяли и если уж меняли приятелей, что иногда случалось, то только на более удачливых.

Здесь торговали и меняли. Джинсы на джинсы, жевательную резинку на шариковые ручки, часы на транзисторы, всякий «импорт» на другой «импорт». Были копеечные сделки, случались покупки на сотни рублей.

Одних влекла сюда нажива, других — странная атмосфера «пятачка», щекотавшая нервы, сулившая неожиданности.

Особенно любили приезжих. Этих легче было обвести: они не знали рыночных цен, не очень разбирались в «товаре» — им можно было всучить вместо джинсов «Вранглер» какую-нибудь подделку под них. Случалось, что и надували — безжалостно и хитро. В глухом подъезде тупиковой улочки получали деньги и мгновенно скрывались с «товаром».

«Жертва» не знала, что предпринять — заявить в милицию, но на кого?

Их трудно было задержать — как доказать, что часы на чьей-то руке предназначены для продажи, что это не подарок мамы в день рождения (окончания школы) и т. д.? С какой стати тревожить девицу, которая спокойно стоит с сумкой, никого не трогает, очень вежливо говорит: «Простите, пожалуйста, я не знала, что здесь нельзя стоять...» И тут же интересовалась: «А почему нельзя? Я ведь никому не мешаю!»

Девицы были не только раскрепощенные, но и опытные, принцессы «пятачка», умеющие играть так, что приводили в удивление даже многоопытных сержантов милиции.

Здесь была группка постоянных юных «бизнесменов», а вокруг них вертелись остальные. Каждый знал всех, и все знали каждого. Мирок, скрытый от нормальных людей. Впрочем, это они считали всех остальных чокнутыми, лабухами, а себя — элитой, понимающей толк в жизни. Жаль только, развернуться не дают... Говорят, на Западе предприимчивость поощряется, а здесь...

Представления о Западе складывались у них по случайным побасенкам и по тем же джинсам.

Милицейский патруль время от времени разгонял «пятак», наиболее настырных и примелькавшихся приводили в опорные пункты охраны порядка, стыдили, читали мораль. А больше что сделаешь? Потому что не было ничего противозаконного в факте того, что на «пятачке» стоит юнец с сумочкой в руке.

Несколько раз об этих сборищах писала вечерняя газета. Принимались меры, усиливалось патрулирование милиции. Но разве могли милиционеры вычистить всю грязь, которая налипла на «пятачок», излечить нравственную патологию, которая рождалась десятками поступков и проступков? Да и только ли ее это было дело, милиции, несущей ответственность прежде всего за общественный порядок в огромном городе?

Порою люди, споткнувшись о «пятачок», раздражались, вспыхивали, и тут же сами себя утешали: таких вот, со старческими личиками, с пораженной совестью, единицы, а нормальных ребят сотни тысяч и миллионы. Но, как однажды сказал профессор Жарков по другому поводу, соотношение положительного и отрицательного не отражает степени возможного зла...

Каждую субботу к десяти на «пятачке» появлялся Артем Князев. Он одевался для таких случаев неброско. Его серые глаза смотрели на все происходившее равнодушно, он редко загорался и еще реже поддавался азарту. «Пятачок» воспитал в нем холодный, трезвый расчет. Его знали и побаивались: обладал хваткой, острым умом, связями в «деловом» мире и тренированной мускулатурой.

Если пришел Князь, значит, и все его «компаньоны» уже где-то поблизости. Они вертелись, узнавали, прикидывали, находили нужных людей. А Князь стоял в сторонке. У него в руках никогда ничего не было, он не хотел рисковать ни собою, ни «товаром».

Клиентов, особенно иногородних, часто сюда доставлял на своем такси Сеня Губа. Его постоянная стоянка находилась у трех вокзалов, и по пути в гостиницу или к родственникам пассажиры расспрашивали у словоохотливого водителя, где и что можно «достать». Сеня называл магазины, универмаги. Но тут же предупреждал, что там далеко не все бывает. Сеня был психологом и сразу выделял из общей массы пассажиров мужичков с деньгами — северян, сибиряков, дальневосточников. Те не жались, если надо было переплатить полсотни за понравившуюся вещь. Сеня руководствовался не только «географическим» принципом, ибо знал, что и из других районов прибывают «бобры».

Сеня называл адрес «пятачка», иногда доставлял туда пассажиров, высаживая неподалеку, — он не хотел, чтобы его машина здесь примелькалась. Осторожность и еще раз осторожность, постоянно напоминал Десятник. Береженый сам себя бережет получше бога, говаривал Геннадий Степанович. На «пятачке» Геннадий Степанович вообще не появлялся. Сеня Губа был с ним полностью согласен. От удачных сделок ему шли проценты. Проценты превращались в яркие клетчатые костюмы и диких расцветок сорочки.

Так и жил этот маленький мирок, словно призрак, возникавший в субботние дни. Были на «пятачке» свои заправилы, дельцы с широким размахом, почти никогда не появлявшиеся здесь. Лично ничего не покупавшие и не продававшие. Князь был «весомее» многих, но первая роль и ему не под силу. Он только надеялся, что со временем, потеснив конкурентов, выбьется в число тех, кто все дела проворачивал чужими руками. А пока лишь изредка действовал самостоятельно. Обычно ему приказывали и он выполнял.

Место же у комиссионки было выбрано потому, что можно было перехватить кое-что у тех, кто хотел сдать вещи в магазин на комиссию, и потом пустить их с соответствующей надбавкой в спекулятивный оборот. Еще оно было удобным, так как находилось и рядом с людной улицей, и вроде бы в тупичке. Стороны «пятачка» образовывали комиссионный магазин и приткнувшееся к нему ветхое строение — в нем никто не жил и его собирались снести, — пустырь — на нем рыли котлован под фундамент, железнодорожные линии, где формировались составы, и, наконец, мост над железнодорожной магистралью, по которому день и ночь шел поток машин, а пешеходов было мало. Получался как бы замкнутый квадрат. Милицейские машины могли появиться только со стороны Оборонной, и их замечали издалека.

Была обычная суббота. Первые завсегдатаи «пятачка» начали подтягиваться где-то к девяти. Они покуривали, обменивались новостями, ждали покупателей. К десяти здесь уже стало тесно и кто-то что-то продал, потом прошел слух, что какой-то жмурик приволок в комиссионку «Грюндиг», но цены ему не знает — Марку Левину удалось его перехватить. Марку завидовали. Милицейский патруль вблизи не появлялся, но Князь и другие опытные, поднаторевшие на спекуляциях юные дельцы чувствовали какое-то смутное беспокойство. Князь даже скомандовал своим, чтобы смывались, а сам с беспокойством осматривался, оглядывался, чуть ли не нюхал воздух. К нему подошла Ела Анчишкина, зашептала:

— Князь, тут один предлагает блок резинки...

Предложение было выгодное: в блоке двадцать пачек, в пачке десять пластинок, каждая из них шла за целковый. В другое время Князь обязательно послал бы с Елкой Ника Сыроежкина, пусть приценится, прикинет, попробует на ощупь дурачка, который сбывает «товар» полновесным блоком. Но сейчас он досадливо отмахнулся от Елы, не было делового азарта, что-то тошнотворно пугающее подступало к сердцу.

Вдали на мосту мелькнула оранжевая машина, и Князь настороженно всмотрелся — не милиция ли?

— Спасибо, Елка, — сказал Князь, — но сейчас не требуется.

Еле Артем Князев нравился, и она это не скрывала, наоборот, подчеркивала свою готовность услужить, быть рядом. Такой заметный парень! Ей бы все девчонки со стометровки завидовали.

Мишка Мушкет приблизился неторопливо, вразвалочку, руки в карманах замызганной куртки.

— Привет!

— Чао.

— Дело сделано, Князь, — сказал Мишка. — Гони монету.

Артем передал ему, оглядевшись предварительно вокруг, засаленные, захватанные, мятые бумажки.

— Чисто?

— Порядок. — Мишка сунул деньги в карман. Подумал, предложил: — Есть дубленка. Италия.

— Не надо, — ответил Князь. — Сейчас весна, спрос упал.

— На хорошую вещь спрос всегда, — резонно возразил Мишка.

— Не беру. — твердо стоял на своем Князь. Он хорошо знал Мушкета и понимал, что не в Италии куплена дубленка.

— Как хочешь, — равнодушно сказал Мишка. — Другие найдутся.

— Вот и ладушки.

— Кстати, у шкуры вполне законная биография.

— Не заливай, — ухмыльнулся Князь. — Хозяин, вероятно, до сих пор очухаться не может, примочки к темечку прикладывает?

— Э нет, — твердо сказал Мишка, — такие штучки не для меня.

— Ладно, ладно! А с тем делом все в норме?

— Не нервничай, — успокоил Мушкет. — Сработано по высшему разряду. Когда Мишель берется за дело, рекламаций не поступает. Девочка теперь долго будет шелковой...

К своей персоне Мишка относился с большим уважением. И брат не раз говорил: если сам себя не уважаешь, кто тебя вообще уважать будет?

Деньги Князь, считал Мишка, выдал ему ни за что: тоже мне заботы — пугнуть Инессу.

— Что-то мне сегодня не по себе, — поделился тревогой Князь.

— И у меня на душе смурно, — сказал и Мишка. — Слиняем?

— Лучше всего, — согласился Князь.

Он дал знак своим «компаньонам» и, не оглядываясь, деловым шагом двинулся на Оборонную. Главное, всегда быть уверенным в себе. Если есть сомнения, прячь подальше в тайники души, опусти их на самое донышко. Пусть не видят даже самые близкие друзья. Иначе они тоже начнут сомневаться в тебе, а потом попытаются надуть, обвести. Нет, с Князем такие штучки не проходят. Жизнь выигрывает умный.

Вслед за Артемом тихо испарился со своими приближенными и Мишка Мушкет.

А через несколько минут на «пятачок» нагрянул комсомольский оперативный отряд. Парни из оперотряда всегда действовали решительно и сноровисто. Командовала ими девушка в строгом синем костюме с комсомольским значком на лацкане пиджака. Ребята в отряде были с автомобильного завода, и у них вся эта публика вызывала брезгливость. Учись, если хочешь, работай — везде висят объявления «Требуются....» — так нет же, спекулируют, хитрят, лоботрясничают. Какой-го малый, одетый в три джинсовые куртки сразу, завопил:

— Не имеете права, я никого не трогал...

— Тебе жарко, — почти ласково сказал ему парень с красной повязкой. — Полезно немного остыть. А права у нас есть — не волнуйся.

На плечи джинсового мальчика легли тяжелые рабочие руки. Публика с «пятачка» разбегалась в разные подворотни, не заботясь о соблюдении достоинства. Оперативный отряд очистил «пятачок» быстро и умело. До инцидентов дело не дошло — комсомольцев побаивались...

...Вечером Артем встретился с Инной. Это была деловая встреча, рамки их отношений четко определились еще в то крупное объяснение по поводу безнадежных долгов Инны. Теперь и Инна не желала, чтобы у них было по-другому. Вот отработает долг — и квиты... Она сама себе не захотела бы признаться в том, что последние недели заставили ее кое-что переоценить. У Романа такой чистый взгляд... Оказывается, можно жить не так, как живут ее, Инны, приятели. Можно не возить свертки по странным адресам и не бояться, что попадешься с ними. Можно не пробираться в гостиницы, где останавливаются иностранцы и где каждая горничная смотрит на тебя с презрением, а швейцары без особого стеснения бросают вслед крепкие словечки. Можно распоряжаться собою, как вздумается, а не бегать по чьим-то квартирам, где наталкиваешься на такие же настороженные взгляды, как, наверное, и у тебя самой. Можно не ублажать наглых парней, нужных Князю... Многое можно, если бы не эта нелепая ситуация, в которую она попала.

Поручение Князя познакомиться с Романом Жарковым она восприняла без особого восторга. Еще один... И Роман ей вначале, издали, не понравился: нескладный, плечи широкие, а ноги длинные, по волосам расческа плачет, одет в стандарт, по улице идет — ни на кого не глядит. Именно на улице ей и показал Князь Романа.

— Вот того, с сумкой, видишь? Он и есть. Займись.

Инна отыскала взглядом парня, торопливо вышагивавшего по кромке тротуара.

Роман возвращался с тренировки, и на плече у него болталась спортивная сумка. Инна наметанным глазом сразу определила: парнишка вроде и ничего, если внимательно присмотреться.

— Да зачем он тебе нужен? — удивилась Инна. — Какой-то работяга... Теленок!

— ПТУ заканчивает...

— Тем более.

— Дорогая Инесса, не твое это дело, — отрезал Князь. Но, увидев, как замелькали в коричневых глазах Инны злые огоньки, объяснил: — Это он с виду такой, А если всерьез — перспективный парнишка.

Инна внимательнее посмотрела на Романа. Холодновато, а он без шапки. Длинный, идет — маячит среди прохожих. Дорогу уступает, не прет как бульдозер. Все-таки зачем он нужен Князю? Ведь Артем ничего не делает просто так, у него свои расчеты и прикидки.

— Артем, не крути, объясни, что тебе от этого длинного потребовалось?

Князь словно и не услышал ее вопроса, гнул свое:

— Он занимается боксом в автозаводском Дворце спорта. Ты ведь там тоже мячиком швыряешься?

— Если ты имеешь в виду теннис, то да. — Инна в тот вечер выходила из себя по пустякам, на душе было тошно, новое поручение Князя не нравилось. Что она, гулящая девка?

— Не кипи, — посоветовал Князь. — От избытка пара даже котлы лопаются. Чтоб через месяц водила длинное дитя, как бычка на веревочке. Поняла? — В голосе Артема послышались неприятные нотки, словно кто-то поскреб по железу чем-то острым.

Инна опустила голову.

— Ясно.

Кажется, совсем недавно был этот разговор. И в то же время как давно! «Приручить» Романа не составило особого труда. Он явно не встречался еще ни с одной девушкой, которая заинтересовала бы его всерьез, был доверчивым и очень тактичным. И еще резко отличался от ребят, с которыми раньше Инна имела дело. Не давал рукам волю, не пытался затолкать в подъезд. Узнав, что она живет одна, не набивался в гости. С ним было спокойно. Не надо было изворачиваться, если не хотелось встретиться или приходило время прощаться. Достаточно сказать: «Мне пора». Или наоборот: «Я сегодня вечером занята».

— Роман, милый, мне пора...

— Жаль, но ничего, ведь еще увидимся?

— Ой, обязательно, лишь бы вы этого пожелали...

Инна вскоре поняла, что идет такая покладистость не от бесхарактерности или вялости. У Романа были свои прочные взгляды на жизнь и отношения с другими людьми, в которых значительное место занимало уважение к своим товарищам, и он их твердо придерживался. Инна видела и то, как иногда его карие глаза светлели, и уже знала — сердится, хотя внешне это и не очень заметно. Или эта нелепая старомодная привычка вести ее под руку — так прогуливались по бульварам далекие предки. А сейчас разве так ходят?

— Обнимите меня, — попросила она однажды Романа, когда они гуляли по Сиреневому бульвару. — Разве не видите, я замерзла.

Роман с радостной готовностью положил ей руку на плечо, они молча прошли несколько шагов, а потом он вдруг сказал: «Извините, все уставились на нас, неудобно как-то...»

Она тогда очень обиделась.

Инна не могла не видеть, как хорошо сочетаются в Романе мягкость и доброта с твердостью характера. Из него обещал получиться настоящий мужчина. И она начала понимать тех своих бывших одноклассниц, которые пренебрегали броскими, щеголеватыми, стильно одетыми, всегда оживленными и остроумными личностями и выбирали таких, как Роман, — надежных, сильных. Инна исправно играла свою роль «обольстительницы» и сама не заметила, когда ей стало с Романом интересно и она уже с нетерпением ждала его звонков.

Правда, иногда тревожила мысль, что все это по «заказу», не всерьез: завтра скажет Князь: «Хватит!» — и все кончится. Всего этого, конечно, она не могла сказать Князю, тот сразу поставил бы ее на место. Или придумал какую-нибудь пакость, на которые был большой мастер. Вот хотя бы эта демонстративная встреча у «Интуриста»: Артем хотел убедиться, что Роман ее слушается и идет с нею даже туда, куда обычно не ходок. А сегодня что ему снова понадобилось, Князю?

— Как у тебя с этим длинным? — спросил Артем.

Господи, неужели снова надо отчитываться?

— Все нормально.

— Пригласила бы его к себе домой.

— А зачем?

— Вот теперь мы какие! — насмешливо протянул Князь. — Гордые, недоступные! Не волнуйся, я события не тороплю, особенно в сфере личных отношений. Там и так все развивается по законам, предписанным природой. — Князь любил блеснуть интеллектом. — Ты его пригласи к себе, а потом нанеси ответный визит.

«Подонок, — вяло подумала Инна. — Интеллигентный подонок». И тут же ее словно что-то толкнуло в сердце: «А я кто?» Хотелось себя успокоить: «Я не такая...» Но, увы, спокойствие не приходило, было так тревожно, что хотелось бежать куда глаза глядят.

Они сидели в кафе в полуподвальном этаже большого кинотеатра. Здесь у Артема был знакомый швейцар и всегда находился свободный столик. Инна не любила это кафе, здесь собиралась «уцененная», как сказал бы Роман, публика.

— Так как, сможешь? — спросил Артем.

— Все не так просто. Он не из тех, кто поддается горячей обработке.

— Значит, мало жара, — в тон ей сказал Князь. — Подбавь, ты это можешь.

— И все-таки, зачем он тебе нужен? Роман явно не из твоей компании...

— Не суйся не в свои дела, уже предупреждал...

— Да почему ты со мной так разговариваешь? — в конце концов возмутилась Инна. — Пойди... Принеси... Обработай... Что я тебе, прислуга? Может, мне совсем не хочется «увлекать» твоего Жаркова?

Князь внимательно посмотрел на нее, присвистнул:

— Уж не втюрилась ли? С вами это бывает...

Сказать ему вот так сразу: «Ты почти угадал и не лезь мне в душу, не топчись по ней, и так не осталось живого места». Сказать? А потом встретит Мишка Шкет, уже ведь встречал позавчера на бульваре, цедил сквозь зубы: «Ты-ы, девочка, говорят, коготки рвешь, чистенькая будешь, да? А мы тебя под сиреневый кустик в грязь положим, а?» И приятели его гоготали, когда она испуганно и жалко лепетала: «Да что вы, ребята, с чего вдруг?»

— А с ничего, — равнодушно цедил Мишка. — Смотри, ты-ы...

В кафе сновали девочки и мальчики, возраст которых трудно определить: уже не подростки, но еще не взрослые, молодые лица и тусклые глаза, броская одежонка и ранние морщинки, упругая походка и безвольно висящие руки. Инна глянула на девчонку, пришедшую с толстячком, похожим на Бориса Марковича. Совсем молоденькая, а глаза намалевала, расширила, явно атропин закапала, ресницы наклеила, торчат пиками. И вдруг ей захотелось крикнуть этой девочке-девице: «Беги отсюда, дурочка!»

Но она не крикнула, не предостерегла, только отрешенно подумала: «Что это со мной? Не хватало только этого...»

— Инесса, — жестко сказал Артем. — Прекрати. Ты знаешь: наша фирма не терпит предательства. Да и нет у тебя другой дорожки, только с нами.

Князь выстучал костяшками пальцев по столу бравурный марш, у него было сегодня плохое настроение.

— С твоими Ником, Жоржем, Марком? — раздраженно, с истерическими нотками в голосе спросила Инна. — С этими сопливыми «бизнесменами», от которых на версту несет дешевкой? Ты как-то сказал: «Толстый Борис Маркович...» С иронией изрек... Так, к твоему сведению, в бумажнике толстого Бориса Марковича меньше трех сотенных никогда не лежало. Знаешь, по его словам, как должен выглядеть идеальный муж? Приносить жене минимум две зарплаты, проводить дома выходные и иметь подругу, которая не раздражала бы супругу... Но это в шутку, а если всерьез, то он проворачивал сделки не чета вашим копеечным делам...

— И погорел, — равнодушно констатировал Артем.

— Все вы погорите, — зло ответила Инна.

— Ну ты, не каркай! — не на шутку перепугался Князь. Как и многие из его круга, был он суеверным до колик в печени, верил в приметы, а больше всего — в свое чутье.

— А чего? Только дым пойдет...

Инна говорила громко, и на них стали оглядываться — в этом кафе любили всевозможные происшествия. Она нарочно повысила голос, может быть, так быстрее закончится этот никчемный вечер и можно будет пойти домой, отсидеться в четырех стенах, забыть и Князя, и всех остальных. В последние дни изредка приходила в голову шальная мысль: уехать бы куда-нибудь, начать с белого листа... Она даже как бы наяву видела красивый голубой экспресс и себя с элегантным чемоданчиком, в бордовом плащике и модных сапожках, бросающей прощальные взгляды на уплывающие громады зданий...

— Заткнись, Инка, — угрожающе сказал Артем, — И не блажи. Жарков нам нужен, и ты принесешь его на тарелочке свеженького, тепленького, останется только разделать... Но это уже будут не твои заботы.

От окрика Инна сникла, стала маленькой и жалкой. Она снова увидела себя как бы со стороны: загнанное в угол существо с испуганными глазами, с тоской, подступившей откуда-то изнутри и пригнувшей плечи, в вытертой замшевой юбчонке, чуть прикрывающей длинные ноги.

А что, если и в самом деле уехать? Пусть провалятся они сквозь землю на десять метров — Князь, Шкет и другие.

— У тебя есть какие-то сомнения, Инесса? — спросил Князь.

Инна натянула юбку на колени, покорно сказала:

— Да ладно тебе. Что-то я не в форме сегодня, но это пройдет.

Князь удовлетворенно кивнул:

— Давно бы так. А насчет Ника и других ты, между прочим, права. Все это мелкая рыбешка. Акулы плавают на глубине. — Артем слышал эту фразу в одном из фильмов, она показалась необычайно весомой. Он продолжал: — Есть один мужик почище твоего толстого Бореньки. Он тебя видел и считает, что ты можешь работать по экстра-классу.

— Благодарю за высокую оценку моих данных, — церемонно наклонила голову Инна. — Но мне мужики всех мастей порядком поднадоели.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал Артем. — И когда он тебя позовет, побежишь как миленькая — об этом уж я позабочусь.

Инна устала. «Какой все-таки глупый сегодня вечер, — подумала она. — Непонятно, зачем Князь сюда привел? Он ведь деловой, на пустые трали-вали вечер разменивать не будет».

— А еще хотела я тебя спросить, — Инна говорила таким небрежным тоном, что Князь чуть не поймался на эту небрежность, — сколько ты отвалил Шкету за то, чтобы он меня на днях прекрасным вечером встретил на бульваре и обрисовал перспективу: полежать в грязи под кустиком?

Князь, задумчиво потягивавший сухое вино из фужера, поперхнулся.

— Ты, Инка, спятила?

— Нет, это у тебя что-то в голове не в ту сторону завертелось. Я ведь по-честному работаю. Так зачем же эти приемчики из пошлых кинофильмов?

— Я спрошу у Мушкета...

— Не надо, все и так ясно. Только, — угрожающе процедила Инна, — в следующий раз я обо всем расскажу Роману, и он не со Шкетом покалякает по душам, а с тобой. Понял? А ты знаешь: против Романа не выстоишь, и Ник, Жорик, Марк, твои «фирмачи» тебе не помощники, они ведь жмурики. Стянуть, что плохо лежит, это пожалуйста, но против удара в челюсть...

— Видно, действительно на тебя сегодня накатило. — Князь, когда желал, умел держать себя в руках.

Он щелкнул пальцами, остановил проходившую мимо официантку:

— Галочка, посчитай.

Когда они шли к выходу, Инна сказала:

— К нам в больницу одного журналиста привезли на «Скорой». Еле дышит. Сестры шепчутся, что его хотели убить, ударили обрезком трубы.

— Бывает, — после паузы ответил Артем.

Инна посмотрела на Артема — вроде бы спокоен, даже равнодушен.

— Это тот парень, которого ты мне показывал на Оборонной...

— Забудь об этом! — резко сказал Артем. — Не вздумай кому-нибудь ляпнуть! Иначе и за тобой «Скорая» может прикатить... А журналиста твоего я знать не знаю...

Инна шла Сиреневым бульваром домой, и поздний вечер был теплым, светлым. Воздух казался чистым до озноба, лишь изредка в него вдруг врывались горьковатые струи.

Андрей чувствовал, как часто его накачивали лекарствами, и тогда боль отступала, снова приходило полузабытье, все вокруг плыло, становилось легким. «Потерпите, миленький», — ласково говорила Аня, и он терпел даже тогда, когда меняли повязку на голове и боль становилась невыносимой, а темнота вокруг — осязаемой плотности. Он знал, что во время перевязок в палате находится еще одна сестра, старшая, Аня ей помогала.

Когда они приходили вдвоем, Андрей пытался сжаться, как бы собирал в кулак все свои силы: сейчас его голову будут ворочать, трогать, и тогда ярко вспыхнет боль, так ярко, что все вокруг потемнеет.

«Осторожнее, Виктория Леонидовна, — скажет Аня. И спросит: — Вы готовы?» — «Да, Анечка, давайте начинать, — ответит Виктория Леонидовна, судя по голосу, пожилая и добрая. — Не тяните за бинт так сильно», — посоветует Виктория Леонидовна. «Хорошо, — согласится Аня. — Он и так натерпелся».

— У этого лейтенанта крепкая воля, — сказала однажды Виктория Леонидовна. — Он обязательно выкарабкается, вот увидишь.

В тот день Андрею стало немного лучше, он не только слышал, но и отчетливо понимал весь разговор, будто сам в нем участвовал.

Аня звякнула чем-то металлическим, потом только ответила Виктории Леонидовне:

— Вы знаете, я даже не слышала, чтобы он стонал.

— Молодец, — одобрила Виктория Леонидовна. — А я думала, что мужчины уже перевелись. В войну, помню, в операционную иного принесут — ничего живого в нем нет, кровь, мясо, кости наружу, только по глазам и видно, что еще тянет. Его режут, осколки выдергивают, зашивают почти без наркоза, с лекарствами было туго, он чернеет от боли, а молчит! Это были настоящие ребята! А сейчас... Одного привезли, операция пустяковая, лекарства — какие нам в войну и не снились, а он всю ночь проплакал, даже завещание на ту штуку, которая с кассетами, наговаривал.

— На диктофон, — подсказала Аня.

— Вот-вот, на этот самый диктофон... Отвыкли сейчас мужики от настоящей боли.

— В газетах пишут: берегите мужчин!

— Женщины, наверное, и пишут такое, особенно если сами хороших мужиков не видели.

Они посмеялись, и Андрей подумал: разговаривают, будто меня и нет. Но ему было приятно, что хвалят за выдержку, он сам терпеть не мог слюнтяев.

— А ведь могли и прикончить парня. — Виктория Леонидовна заканчивала бинтовать голову.

— Даже подумать страшно! — тихо сказала Аня. — И никто не знает, за что! Зверье какое-то!

— Давай не будем, Анечка, об этом.

— Он не слышит, Виктория Леонидовна.

— А вдруг...

Потом снова навалилось забытье, Аня и Виктория Леонидовна ушли в сон, и он засомневался, были ли они на самом деле.

Однажды во время перевязки Аня неловко что-то зацепила у него на голове, и боль полоснула бритвой, сжала в комок сердце. «Осторожнее, черт возьми!» — неожиданно для самого себя сказал Андрей.

— Батюшки, заговорил! — обрадованно вскрикнула Виктория Леонидовна. — Ну, молодец, лейтенант!

— Я не лейтенант, — отчетливо, но с большим трудом выговаривая каждый слог, произнес Андрей.

— Да знаем мы, кто ты, не волнуйся. Это я на фронте так каждого раненого называла. Рядовому приятно, что его за офицера принимают, а генерал попадется — так тоже не в обиде, рад, что молодо выглядит.

— У вас добрые руки. — Андрею захотелось сказать пожилой медсестре что-нибудь приятное.

— Это они такие потому, что боль чужую чувствуют. Поверишь, когда раненого перевязываешь, лучше бы самой больно было, сил нет видеть, как вы маетесь.

Виктория Леонидовна говорила много, без устали, и это не раздражало Андрея. Он вдруг почувствовал неимоверное облегчение, будто одолел крутой подъем и впереди была ровная дорога. Позвал:

— Аня!

— Я здесь!

Попросил:

— Наклонитесь ко мне, чтобы я смог вас увидеть. Я ведь теперь смогу вас видеть?

— Хорош мужичок! — продолжала радоваться Виктория Леонидовна. — Не успел очухаться, еле дышит, а уже на девиц пялится.

Андрей увидел огромные василькового цвета глаза, высокий лоб, желтые, как кленовый лист осенью, волосы, чуть выбившиеся из-под белой накрахмаленной шапочки. Аня улыбалась, и ему понравилось ее лицо — спокойное, участливое, доброе.

— Лежите спокойно, больной, — строго сказала Аня, а сама почти счастливо засмеялась. — Вам нельзя волноваться, иначе станет хуже.

— Она правду говорит, — вмешалась и Виктория Леонидовна. — Будешь лежать смирно, парень, через несколько дней сможешь уже ей в любви объясниться. Анечка у нас красавица.

— Ой, ну что вы, Виктория Леонидовна!

— А чего? — шутила пожилая медсестра. — Я мужиков знаю, вот тебя увидел, и ему снова жить захотелось. Правду я говорю?

— Правду, — сказал Андрей.

— А теперь лежи и молчи. Пожалуй, Аня, надо ему ввести...

Андрей услышал мудреное название лекарства, потом понял, что ему сделали укол, через несколько минут веки стали тяжелеть и глаза закрылись сами собой. Он спал глубоко, долго, и ничто не мешало его сну.

Виктория Леонидовна оказалась права: через несколько дней Андрей уже мог разговаривать. С огромным удовольствием он повернул голову и увидел окно, а за ним чистое небо, по которому плыли, сталкиваясь друг с другом, легкие, похожие на паруса бригантин облака.

— Хорошо, когда небо синее.

Андрей это сказал самому себе.

Откуда-то из глубин памяти выплыли слова Ани о том, что надо потянуть за шнурок и тогда она придет. Андрей легко его нащупал, он был расположен так, что руку почти не пришлось сгибать.

Впервые боли не было. Мысль работала четко и ясно. «Сейчас я потяну за этот шнурок, и придет Аня», — подумал Андрей.

И вскоре он услышал: открылась дверь, мягкие легкие шаги по паркету — скрипнули досочки.

— Добрый день, Андрей Павлович, — сказала Аня. — Как вы себя чувствуете? У вас, я вижу, большой прогресс.

— Все хорошо, Аня. — Андрей еще с трудом подбирал слова, какие-то из них забылись, другие произносились глухо и невнятно. Он попросил: — Сядьте, пожалуйста, со мной рядом. Мне теперь можно с вами разговаривать?

— Немножко можно.

— Я в больнице, это я давно понял... Еще когда первый раз очнулся... Но почему я здесь?

— Вам объяснят.

— Меня доставила «Скорая»?

— Да.

— Откуда?

— Потерпите, вам все скажет врач, Людмила Григорьевна.

Андрей окинул медленным взглядом палату, увидел цветы — астры, розы, гвоздики.

— Почему у меня столько цветов?

— Цветы принесли ваши товарищи.

— Ко мне приходили? — спросил Андрей.

— Очень многие. И с работы, и с автозавода, и еще какие-то ребята.

— Интересное кино... Но ведь я никого не видел...

— И не могли видеть. К вам никого не пускали.

— Нет, извините, мне помнится, я однажды видел какую-то девушку, только не смог рассмотреть ее, было темно, совсем темно, она молчала. Или мне это почудилось?

— К вам приходила девушка, она сказала, что ваша невеста, и главврач разрешил.

— Теперь буду думать, кто это — моя невеста?

Аня не ответила, наверное, не определила сразу, как отнестись к словам Андрея. Если у человека есть невеста, то он ее, конечно, знает.

И Андрей помолчал, разговаривать было все еще тяжеловато. Боль, которая раньше терзала голову, переместилась в грудь, и дышать было трудно, остро покалывало слева, там, где сердце.

— Какая погода сейчас на улице? — Он видел за окном голубое небо и спросил, чтобы проверить себя, убедиться, что правильно воспринимает окружающий мир, все его краски.

— Очень хорошая. Солнышко, светло, скоро золотая осень. — Аня разговаривала с Андреем и одновременно поправляла ему постель, ловко, не трогая головы, взбила подушку, переставила в нужном порядке лекарства на столике.

— Разве сейчас осень? — удивился Андрей. — Я хорошо помню, был летний вечер, тепло, я шел без плаща, и здорово красиво все было вокруг...

— Не волнуйтесь, Андрей, — предупредила серьезно Аня. — Самое главное лекарство для вас сейчас — спокойствие. Осень еще только приближается, так что все в порядке. — Она разговаривала с ним как с маленьким.

— Сколько же я лежу у вас в больнице?

— Больше месяца.

— И все время вот так — пластом?

— Вам было неважно, Андрей, я говорю об этом потому, что худшее уже позади. Скоро все будет в норме. Вы хорошо идете на поправку.

Андрей чуть не взмолился:

— Анечка, скажите, пожалуйста, как все это со мной случилось?

— Вы очень много говорите. — Сестра явно уклонялась от ответа. — На это уходят силы, а они необходимы вам для быстрейшего выздоровления... Ведь вы хотите поправиться?

— Нет, Анечка, так не пойдет. Я хочу знать...

— Вам обязательно скажут. На все свое время. Лечащий врач объяснит... А мы, сестры, — схитрила Аня, — сами всего не знаем. А теперь хватит разговоров, вам надо передохнуть, слишком много для одного раза.

Потом пришла Людмила Григорьевна, выслушала сердце, расспросила о самочувствии и снова: «Лежите спокойно, от этого все сейчас зависит». Андрею же, наоборот, казалось, что он мог бы свободно подняться и хотя бы сесть. Он так отвык от движений, что малейшая возможность протянуть руку, что-то пощупать, просто чуть перевернуться со спины на бок доставляла большую радость.

Когда ему впервые разрешили позавтракать сидя, за столиком у изголовья кровати, он был почти счастлив.

— Попробуйте встать, — предложила однажды Аня.

— Вы серьезно? — даже не поверил Андрей.

— Вполне. Людмила Григорьевна разрешила. Положите руку мне на плечо. Вот так, правильно. Дайте я вас поддержу. Стоите? Какой вы молодец!

Андрей глупо улыбался от счастья. Он шагнул и едва не упал — все вокруг завертелось, пол закачался.

— Мы так не договаривались! — Аня усадила его на койку. — Ходить вы сможете через несколько дней. И то вначале несколько шагов.

Но уже на следующий день, выбрав момент, когда Аня отлучилась, Андрей добрался до окна.

— Вас должен повидать один человек, — сказала Людмила Григорьевна во время утреннего обхода.

— С работы? — заволновался Андрей. — Или вы разрешили моим знакомым?

— Вскоре они смогут уже к вам приходить, ваши друзья. Аня, наверное, говорила: на работе у вас все в порядке, каждый день звонят, расспрашивают. А редактор даже грозил дойти до министра, если не разрешат вас проведать или, не дай бог, вам станет хуже.

Людмила Григорьевна улыбнулась. Заулыбался и Андрей. Теперь все ему казалось симпатичным, даже палата более уютной, чем всегда.

Врач поколебалась, словно не знала, как Андрей воспримет ее дальнейшие слова.

— Тот человек, которому мы разрешили свидание с вами на пять минут, — следователь.

— Зачем я ему понадобился?

— Вы к нам в больницу поступили с очень тяжелой травмой черепа. Я не буду перечислять вам, Андрей Павлович, специальное наименование того, что мы у вас обнаружили, — ни к чему это сейчас, когда вы уже твердо держитесь за жизнь. Просто скажу: от падения, даже самого неожиданного и сильного, такие травмы не бывают.

— Понятно. — Андрей прилег на кровать, долго сидеть он еще не мог, предательская слабость обволакивала тело и подступала легкая тошнота.

— Вам сделали очень сложную операцию. И когда вы будете чувствовать себя достаточно хорошо, сможете поблагодарить профессора Алаторцева — это он спас вам жизнь. Вы, как говорят, родились в сорочке, Андрей Павлович. Когда вас доставили сюда, к нам, на счастье, в больнице находился профессор Алаторцев. А если бы он отсутствовал, разыскивать и вызывать его уже не было бы времени.

— Спасибо за откровенность, Людмила Григорьевна. А что случилось, если бы не нашли профессора?

— Тогда операцию делала бы я. И ваши шансы уменьшились бы, ибо мне еще далеко до Юрия Васильевича.

Андрей с любопытством взглянул на женщину, которая откровенно, без тени рисовки могла признать профессиональное превосходство другого человека. «К сожалению, в журналистике такое случается редко, — подумал он. — Там все сплошняком таланты, а читать, извините, часто нечего».

— Чувствуете ли вы себя достаточно хорошо, чтобы очень кратко побеседовать со следователем? — снова спросила Людмила Григорьевна.

— Да.

Следователь пришел на следующий день. Он был пожилым, но очень жизнерадостным мужчиной, в несколько мешковатом костюме, с помятым галстуком. Со следователями Андрею еще не приходилось сталкиваться, и у него было о них стандартное представление, сформированное приключенческими книгами, фильмами, телепередачами «Следствие ведут знатоки». Сейчас перед ним сидел не волевой герой, не энергичный тонкий знаток, источающий интеллект и энергию, перед ним был человек, привыкший выполнять свою работу не торопясь и добросовестно. Андрей знал этот тип людей, ему не раз приходилось о них писать. И ведь как-то так оказываюсь, что именно они лучше других знают дело. «Надежен, как железо, — подумал Андрей и тут же себя поправил: — Нет, железо ржавчина разъедает, а этот по-человечески надежен». Один из своих очерков он так и назвал: «Формула прочности».

— Панкратов, — представился следователь. — Ревмир Иванович.

— Ревмир? — переспросил Андрей. — Первый раз слышу такое имя.

— Это потому, что вы родились намного позже меня, Я, между прочим, в двадцатых... Ревмир расшифровывается очень просто: революция и мир. У меня есть знакомая, которую зовут Электрика... С именем Ким вы, наверное, сталкивались, оно и сейчас в употреблении.

— Да, — кивнул Андрей, — и у нас есть свой Ким.

— Теперь только такие глубокие старики, как я, все еще носят странные имена.

— Не странные, а красивые, — вполне искренне поправил Андрей. — Очень романтические.

— Хорошо это вы сказали. Спасибо. А теперь после знакомства приступим к нашим общим делам.

Так начался их первый разговор.

— Вы помните, что произошло в подъезде?

— Я помню все до того момента, когда мне показалось, будто пошатнулись стены и обрушился потолок... Даже подумалось: «Уж не землетрясение ли?» — ответил Андрей.

— А дальше?

— Все. Очнулся я уже здесь. Недавно.

— Вам что-то показалось подозрительным? Может быть, за вами следили?

— Нет, я ничего не заметил.

— У вас были личные враги? Я имею в виду не недругов, они есть у каждого нормального человека. Я говорю о врагах, способных пойти на тяжелое преступление.

— Нет.

— Вы подумайте. Это очень важно.

Какие у Андрея могли быть личные враги? Вся жизнь в разъездах, кочевая, журналистская. Все время в редакции, с утра до ночи. Изредка скромное застолье с друзьями, чаще у кого-нибудь на кухне. И всегда беготня по редакционным заданиям, кого-то надо перехватить, побывать на месте события, опередить своих коллег из других газет. В этой маете даже семьей не успел обзавестись, считал, что превыше всего дело. И к отцу, жившему в Ярославле, выбирался только по большим праздникам.

Он помолчал и снова твердо повторил:

— Нет у меня личных врагов.

— Тогда кому надо было с вами расправиться?

— А что со мной приключилось? Ведь мне так толком никто ничего и не сказал.

Ревмир Иванович глянул на Андрея, словно решая, сказать или нет. Андрей постарался выдержать его взгляд: мол, вы же видите, я уже почти здоров.

— Вас, Андрей, ударили обрезком трубы по голове... — Следователь достал сигарету, размял ее и аккуратно затолкал обратно в пачку. Объяснил: — Я знаю, что вы курите, точнее, курили. Не буду искушать без нужды.

Он говорил неторопливо и в то же время почти не делал пауз, так как врач предупредил, что время строго ограничено.

— Вы ничего не можете вспомнить? Может быть, вы не сразу потеряли сознание, сопротивлялись? Хоть что-то должно остаться в памяти.

— Да нет же! — запротестовал Андрей. — Я ничего не успел. И даже не видел тех, кто, как вы сказали, ударил меня. Было как землетрясение, — повторил он.

— Посмотрите бумажник, все ли здесь в наличии?

Ревмир Иванович протянул Андрею бумажник из тонкой, мягкой кожи — подарок коллеги. Андрей увидел редакционное удостоверение, паспорт, свои визитные карточки, две десятирублевки, четвертинки бумаги с номерами телефонов — он любил записывать телефоны не в блокноте, а вот так — на листке бумаги.

Увидеть свою вещь из той, почему-то казавшейся далекой, жизни Андрею было приятно.

— Кажется, все на месте.

— Мы так и думали — грабеж исключается.

— Что же тогда?

— Вот это и пытаемся выяснить. Видите ли, на лестничной клетке мы обнаружили следы борьбы... Причем достаточно ожесточенной. К сожалению, в одной из квартир было пусто, все на работе, а в другой включили телевизор, передавали фигурное катание, и они ничего не слышали. В подъезде было совершенно пусто. Есть и еще одна любопытная деталь: «Скорую помощь» по телефону-автомату вызвала девушка, она точно указала номер дома, подъезд и этаж. Потом позвонила нам...

Следователь все объяснял обстоятельно.

— Девушка была очень взволнована, она кричала, что вас убили. Мы приехали почти вместе со «Скорой». Конечно, рано или поздно на вас натолкнулись бы жильцы подъезда, но важны были даже не часы — минуты. Так что считайте, та девушка спасла вам жизнь...

— Она назвала себя?

— В том-то и дело, что нет. Как только убедилась, что вызов принят, сразу повесила трубку.

— И спасибо некому сказать... Загадочная история, — протянул Андрей.

— Вам она дорого обошлась, — откликнулся Ревмир Иванович. — Врачам было непросто привести вашу голову в порядок. А у нас, Андрей Павлович, все это квалифицируется как покушение на убийство. Вот так-то. Сегодня, так сказать, предварительная встреча. Я пришел просить вас вспомнить все, даже самые незначительные подробности последних месяцев. Иначе преступление останется нераскрытым и следующей жертве может повезти меньше, чем вам.

— Я, конечно, постараюсь, — пообещал Андрей.

— Условились.

— И все-таки я не понимаю, кто мог на меня броситься.

— Отыщем, Андрей Павлович.

— Хотел бы я посмотреть на этого типа.

— Законное желание, — без тени улыбки кивнул Ревмир Иванович. — И мы поможем вам его осуществить.

— А обрезок трубы? — Андрей подумал, что, может быть, это и есть ключ к тайне.

— Он был во дворе, в баке для мусора. Сейчас вы спросите, есть ли на нем отпечатки пальцев, и я вам отвечу, что нынче каждый ребенок знает из популярных телепередач: преступники в таких случаях надевают перчатки.

Андрей засмеялся.

— Я постараюсь все припомнить, — снова сказал он.

— Вернитесь в свое прошлое. Начните с того времени, когда возвратились из Африки. Вы ведь были там в командировке?

— В краткой поездке, всего на десять дней. А потом дней пять отписывался: материал опубликовали, он понравился. А я начал искать новую тему. Не очень просто найти такое, что интересно автору и полезно газете. Уже совсем решил поехать на БАМ, в Усть-Куте я был, когда там шел первый поезд, хотелось посмотреть, как все изменилось. И тут меня вызвал главный редактор. Это было ранней весной. Я хорошо помню, да, была ранняя весна, наша газета уже начала вовсю печатать заметки о севе в южных районах, и появились до смешного традиционные сообщения, что в Сочи зацвел миндаль...

— Есть одна тема, Андрей, — сказал редактор. — Она не в русле того, что ты обычно пишешь, но, может, это и к лучшему — посмотришь на нее свежим взглядом.

В кабинете редактора было тихо, а в редакционных коридорах и кабинетах в это время вовсю кипели страсти — скоро подписывать номер в свет, все торопились, наверстывая минуты.

Но это уже была доводка, шлифовка номера, все главные материалы вычитаны, и именно в эти часы редактор любил приглашать к себе специальных корреспондентов для разговоров о будущих материалах. Прилив редакционной энергии уже пронесся через его кабинет и сейчас пенил волны в типографии и других службах.

Редактора редко звали по имени-отчеству, обычно кратко: Главный — Главный сказал, распорядился, утвердил...

В последнее время, по наблюдениям Андрея, в журналистике появилось немало специалистов экстра-класса, умеющих автоматически выбирать нужные шрифты, ставить рубрики и линейки, но привносящих в газетную строку такой холод, что становилось не по себе. Главный в редакции Андрея еще не растерял умения не высчитывать, а увлекаться.

— Вот, старик, почитай-ка письмецо. Это отклик на статью о диких нравах в иных местах отдыха молодежи. Помнишь ее? «Гниль»...

Андрей помнил статью-размышление молодого журналиста, порою чрезмерно азартного и бескомпромиссного. Речь шла о молодежном кафе. Судя по письму, порядки там царили странные. Группа завсегдатаев устраивала драки, вовлекая в их орбиту случайно попавших посетителей, держала в страхе других ребят, спекулировала по малости. В угоду им худосочный оркестрик, исполнив для приличия одну-две популярные мелодии из кинофильмов, переходил на пошлый, но громоподобный репертуар, когда уже не слышишь музыки, а только видишь разгоряченные, потные лица и дергающиеся ноги. Официантки крайне неохотно принимали заказ на салаты, зато быстро несли вина и коньяки. Порою завсегдатаи что-то не могли поделить и тогда для дальнейших объяснений выходили на свежий воздух. Возвращались не все, иные с синяками, с разодранными рубашками. Причинами потасовок почти всегда были девчонки — здесь считалось в норме пригласить на танец незнакомую девушку, и, если она, как здесь говорили, «ежилась» или за нее вступался парень, который с ней пришел, вот тогда все и начиналось...

На редколлегии тогда спорили — стоит ли писать об этом. Решили — надо, хотя и не очень приятно, грустные факты.

— спрашивал автор статьи.

И еще он писал:

Читательская почта после публикации оказалась большой. Отклики были разные. И такие, которые предвидел автор:

И другие письма были:

Конечно, не обошлось без крайних выводов.

Большинство читателей сходились на мысли, что явление обозначено правильно, и с «потусторонней моралью», как говорилось в одном из писем, необходимо решительно бороться. Но то письмо, которое протянул Андрею редактор, выпадало из общей почты, было необычным. Выписанные ровным, круглым почерком старательной ученицы строки таили в себе тревогу. И опытные сотрудники в отделе писем немедленно и квалифицированно выудили его из общего потока.

Письмо было написано быстро, судя по тексту, без особых размышлений, оно как всплеск воды в озере после брошенного камня.

Обратный адрес не обозначен. А почему Анжелика, понятно — в эти дни как раз шел кинофильм «Анжелика — маркиза ангелов» и у кинотеатров стояли длинные очереди.

— Обрати внимание — Анжелика, — иронически сказал Главный. — Читал?

— А чего, похождения дочери барона Сансе де Монтелу впечатляют.

— Значит, прочитал, раз даже это запомнил — барон Сансе де Монтелу...

— В вашей редакции, товарищ Главный, вкалывают интеллигентные люди.

— Не заводись, это ты умеешь. Лучше — твое мнение о письме.

— Если взялась за ручку, решила писать, спорить — значит, думает, пытается понять.

— Пожалей бедняжку, — пошутил редактор, — а она, если не понравишься, скажет тебе: пожалуйте на выход, поговорим. И будут ждать тебя трое плечистых ребятишек с узкими лобиками.

— Почему обязательно с узкими?

— Все они на одно лицо. Это как болезнь. Было время — челки на глаза навешивали, потом наголо брились, затем — патлы до плеч...

— А помнишь, когда серия фильмов о Тарзане появилась, мы все по деревьям лазили и истошно вопили — жуть...

— Особенно в парке вечером, как заорешь — все парочки на скамейках вскакивают, — засмеялся редактор.

Андрей тоже улыбнулся:

— Ты эти фильмы раньше смотрел, я позже — их долго крутили, ты раньше по деревьям прыгал, я позже, ты теперь редактор, а я, слава богу, всего лишь репортер.

— Тоже философ, — развеселился редактор. — Мол, переболеют, повзрослеют...

Он вдруг помрачнел, стал казаться старше своих лет.

«Достается редактору, — подумал Андрей, — газету хочет делать поинтереснее, а иные темы — с острыми гранями, можно и в кровь порезаться».

— И все-таки многое идет от возраста, — осторожно сказал Андрей.

— Если бы все было так просто, тогда и говорить не о чем. Боюсь, это не возрастное, с годами не проходит, разрастается. Хотя, безусловно, фактор возраста имеет быть. Но... Такую вот Анжелику и ее компанию «деловые» людишки к рукам прибирают, воспитывают по-своему, глядишь — сегодня в кафе сидит, а завтра в колонии для несовершеннолетних. Стали мы, к сожалению, забывать простую истину, которую наши отцы, партийцы из особой стали, всегда помнили: воспитательная работа не терпит пустоты. Человек — самая великая из всех ценностей, и прибрать ее к рукам охотники всегда найдутся.

— Ты тоже упрощаешь, — возразил Андрей. — Необязательно из завсегдатаев кафе набирается пополнение для колоний. И от проступка до преступления дистанция огромного размера. Посмотри, сколько вокруг прекрасных ребят. И у них необязательно стрижка под нолик, — ехидно добавил он. — Просто «трудный» возраст...

— Кто-то первый начал писать про так называемый «трудный» возраст, — рассердился редактор. — Сейчас любой пятнадцатилетний верзила тебя двинет, ты его за шиворот, а он, если удачно прихватил, вопить начинает: «Не троньте, у меня «трудный» возраст!»

— Еще говорят: переходный возраст, — ехидно заметил. Андрей.

— Вот-вот. А от чего к чему переход? От детства к юности, из юности — в зрелость! Самая прекрасная пора. Это ведь как ранним весенним утром: уже заря занялась, вполнеба сияет, и хочется идти к ней, притронуться рукой, прикоснуться сердцем, душу в ней выкупать.

— Заря — огонь... Можно обжечься...

— Ох, Андрей Павлович, — вздохнул редактор, — старым ты стал, очень правильным и каким-то рассудочным. Конечно же, когда к огню прикасаешься, можно и сгореть, и ожоги такие заработать, что на всю жизнь шрамы. Но огонь и очищает, закаляет. Так?

— В этом ты прав.

— То-то.

Главный любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Андрей снова перечитал письмо «Анжелики». За напускной бравадой, цинизмом напоказ теплилось что-то искреннее.

— Хотел бы я на нее глянуть, — сказал Андрей.

— Так давай, за чем же дело? — Редактор, видимо, ждал именно этих слов от Андрея. — Там и адресок указан. Бар «Вечерний», это ведь совсем недалеко от нас.

— Я много раз проходил мимо, туда всегда очередь.

Редактор тоже неоднократно видел неоновую рекламу бара. Кто знал, что там кипят такие страсти? Он настойчиво посоветовал:

— Только вот что: никаких поспешных выводов и действий. Тема очень и очень непростая. Как объяснить, откуда берется вся эта шушера? У многих людей особое беспокойство вызывает преступность среди молодежи. И их можно понять — огромное дело всей своей жизни они хотят передать в надежные руки. Наконец, у всех сидят в печенках инциденты в подъездах, драки во дворах, в темных закоулках. Как объяснить причины всего этого? Допустим, в начале двадцатых годов все лежало на поверхности: тяжелое наследие гражданской войны, голод, разруха, безработица, беспризорность. А сейчас? Жизнь даже сравнивать нельзя с теми годами. Ясность цели, открытые пути... Почему же иной парень или девчонка не идет в театр, а забивается в подъезд? А у другого соседствуют эрудиция и бездушие, любовь к музыке и нравственная пустота?

— И я хотел бы знать это, — сказал Андрей.

— Значит, берешься за тему, — : отметил редактор. Он посоветовал: — Почитай специальные работы, они имеются, не одни мы такие умные, многие давно уже ищут более эффективные пути влияния на личность взрослеющего человека именно сегодня, в век бурный и стремительный. Свяжись с энтузиастами воспитания — их тоже немало. Я скажу, чтобы тебе подготовили читательскую почту.

— Что-то многовато для одной статьи...

— А кто тебе сказал, что нужна одна статья? Кому польза от разрозненных газетных выступлений? Нужна серия материалов, бьющих в одну точку, может быть, документальная повесть. Я советовался с умными людьми, они предлагают даже специальную рубрику: «Журналист исследует проблему». Звучит солидно, а?

Андрей согласился:

— Замыслы действительно серьезные.

Новое редакционное задание привлекало. Материал мог получиться актуальным. Дело даже не в том, что на эту тему приходило много писем. Андрею и самому хотелось понять мир, от которого его отделял возраст в каких-нибудь десять лет, но где жизнь порою катилась по непонятным ему законам.

Вот так все и началось, с вечерней беседы в редакторском кабинете.

Андрей еще недолго посидел у себя, попытался «добить» последнюю из статей о командировке в Африку — не очень получалось, настроение было странным. Он по автомату набрал Киев, но там, куда он звонил, никто не ответил. «Ну, погоди, — сказал в пространство Андрей. — Вот я сейчас тоже поеду развлекаться». Полистал записную книжку, но по одним телефонам было звонить уже поздно, по другим — еще рано.

Дома он сварил крепкий кофе и снова сел за письменный стол — нельзя давать сердцу почувствовать слабину, иначе оно поведет себя как капризный механизм, чего доброго, еще начнет диктовать свою волю.

«Завтра же пойду в бар «Вечерний», — решил он. — И найду Анжелику».

На следующий день Андрей завертелся, закружился в редакционной толкучке и отложил визит в кафе «на потом».

Через два дня миленькая секретарша отдела писем Олечка принесла ему коричневую папку — в ней были подобраны письма на темы «подросток и улица», «подросток и свободное время», «подросток и взрослые» — словом, обо всем том, о чем шел разговор с редактором.

Андрей понял, что ему вежливо намекают — пора, мол, браться за выполнение редакционного задания.

«Мне 17 лет. Учусь в медучилище. Комсорг группы. Чем привлекает меня улица? Прежде всего общением. Примерно с 7-го класса мы (обычно человек 15—18) по вечерам стали собираться на улице. Играли в нами же придуманные игры, пели, спорили обо всем на свете. Улица стала для меня просто необходимой. Дома меня оберегали от всего, родители даже ссорились шепотом в другой комнате.

На улице я начала понимать, что такое жизнь. Чтобы улица не влияла на ребят плохо, родителям и другим взрослым надо самим выйти вечерами на улицу. Именно так в самое нужное для меня время поступили мои родители. Они предложили ездить за город, в поход, на рыбалку. Конечно, они не делали за нас то, что мы могли делать сами (варить обеды, ставить палатки), а просто что-то предлагали дельное.

Человека, особенно подростка, нельзя лишать улицы! Потому что потом, когда подросток вырывается из-под родительской опеки, он просто пьянеет от свободы и кидается от одной компании к другой, а порой и к той, которая не только петь, но и пить научит. Светлана К.».

«Мне 16 лет. Я ученица девятого класса. Учусь хорошо. На улицу никогда не хожу. А раньше ходила часто. Но потом мне стали просто физически противны те, кто там обитает. Ребята стремятся выпить, ругаются даже при девушках, дико хохочут на всю улицу, говорят пошлости, дают волю рукам. И всегда разговоры об одном и том же: где-то была драка, кто-то с кем-то зароманил, хорошо гульнули на чьем-то дне рождения.

Я однажды высказала свое мнение по поводу одного советского ансамбля, сказала, что песни в его исполнении мне очень понравились. А в ответ услышала: «Ты просто отстаешь от моды». Им подавай зарубежную эстраду. Заучивают слова, не зная их перевода, бьют по струнам, орут песни на разных языках, не понимая их смысла. И это они считают самым модным и современным? Ну скажите, разве нормальному человеку захочется слушать эту никому не нужную долгоиграющую пластинку?

Я не ставлю себя выше других, поймите меня правильно, но не могу найти общего языка с девчонками и ребятами, проводящими все время на улице. Мне не о чем с ними говорить: их интересы — модные диски, глупые анекдоты. Я предпочитаю другое... Многие говорят: «Там весело». Может быть. Но чем такая веселость, лучше скучная серьезность. Оля М.».

С первой попытки в бар «Вечерний» Андрей не попал. Он безропотно простоял в очереди два-три часа, услышал много нового для себя. Но когда до заветной двери оставалось совсем немного, швейцар объявил, что сегодня свободных мест не будет. Неудачники, беззлобно поругавшись, разошлись. Андрей потоптался еще недолго и тоже побрел домой. Он был «совой», любил работать по ночам и сейчас с удовольствием думал о том, как положит перед собою листы чистой бумаги, выпьет крепкого кофе — вечер был зябкий — и попытается набросать контуры очередного творения. Трудился он над своими очерками неспешно, основательно, не любил журналистского трюкачества и того, что именовалось модным термином «фрагментарность».

Две фразы с вопросительными знаками появились на листках:

1. О чем говорят в очереди в молодежное кафе?

2. Почему можно простоять весь вечер и в это самое кафе так и не попасть?..

В следующий раз Андрей, наученный опытом, поступил разумнее. Он позвонил директору бара. Его не хотели соединять, но магические слова «вас беспокоят из газеты» и на этот раз безотказно сработали. Ничего не объясняя, Андрей попросил зарезервировать для него столик. «Я хотел бы провести вечер в баре, о котором много слышал». — «Сошлитесь на меня, — сказал директор, — столик вам будет. К сожалению, не смогу познакомиться с вами, так как у меня вечер уже забит...» Вот и хорошо, обрадовался про себя Андрей, вести светские беседы не входило в его намерения.

У него не было никакого плана, он не знал, с чего начнет знакомство с завсегдатаями бара, как будет искать таинственную «Анжелику».

Как всегда, у отделанных под «старину» дверей бара «Вечернего» вилась очередь. В ней твердо знали, кто за кем, и потому не лезли вперед, не напирали, здесь не было ни суеты, ни той дерганности, когда очередь формируется стихийно. Здесь был порядок, и он удивлял больше бестолковости. Потребовалось время, чтобы потом, через много дней, Андрей понял, на чем он держится. Ребята болтали со своими подружками, увеселяя их шуточками, иные отрешенно помалкивали, подняв воротники небрежно распахнутых плащей. Андрей постучал в дверь.

— И вы надеетесь, что эти врата откроются? — спросила его девушка, стоявшая неподалеку.

— Обязательно, я знаю заклинание, — уверенно ответил Андрей.

— В случае удачи возьмите меня с собой. Я девушка честная, имейте это в виду.

— Очень приятно слышать, — шутливо склонил голову Андрей.

Выглянул швейцар, и Андрей, назвав имя-отчество директора, сказал, что для него оставлен столик. Он продемонстрировал свою визитную карточку. На швейцара она произвела впечатление: судя по всему, местная публика обходилась без визиток. Швейцар посторонился.

— Идемте, — пригласил Андрей девушку, так смело набившуюся в спутницы. — Люблю честных девушек, — добавил он.

— Это у меня такая поговорка. Наверное, сейчас она была не очень к месту.

— Самокритика бывает полезной. — Андрей галантно пропустил девушку вперед.

— Уже и здесь успела, Елка, — проворчал швейцар, водворяя на место массивный крюк.

Андрей повернулся к девушке:

— О, я вижу, вас прекрасно знают! Пользуетесь популярностью? — Спросил: — Как дальше будем развлекаться: вместе или порознь?

— Если вы за — вместе. А мальчикам я скажу...

— Каким мальчикам и что вы скажете?

— Чтобы к вам не приставали. Они не любят, когда наши девушки появляются с незнакомыми ребятами.

— Строгие у вас нравы. — Андрею невольно вспомнился репортаж своего коллеги. Тот писал о чем-то подобном.

Столик оказался в углу, Андрей отыскал его по табличке «занято». Он был удобным: как бы в стороне, но оттуда виден весь зал.

Бар небольшой, человек на сорок-пятьдесят. Стойка с вертящимися стульями. Кофеварка, ряды бутылок: Андрей обратил внимание на иностранные этикетки. Елка, перехватив его удивленный взгляд, объяснила: «Бутафория. Для респектабельности. «Белая лошадь» в это стойло никогда не заглядывала».

Она чувствовала себя свободно. Андрей удивился этой ее черте — ведь познакомились каких-нибудь несколько минут назад.

За столиками сидели в основном очень молодые люди. Небрежно распахнутые сорочки, пестрые галстуки со сдвинутым узлом, пиджаки на спинках стульев. На пластиковых квадратах — коктейли с соломинками, недорогое вино, конфеты, кофе.

Играл кассетник «Весна», музыка звучала приглушенно, несколько пар топтались посреди зала. Это был медленный танец, и парни без особого стеснения прижимали к себе партнерш. Танцевавшие умело лавировали среди столиков, стараясь ничего не опрокинуть.

Свет был неярким, розовато-голубым, не резал глаза. Массивная, под бронзу, люстра погашена, зал освещали боковые бра и ряд разноцветных лампочек над стойкой, за которой сноровисто трудилась плотная девица в длинном вечернем платье.

Ела уже от входа приветливо махнула ей рукой.

— В случае чего я скажу ребятишкам, что это я вас пригласила. Так что не удивляйтесь, мы с вами старые друзья.

— В таком случае меня кличут Андреем.

— Усвоила, — сказала девушка. — Если это правда.

— А с какой стати мне вас обманывать? — удивился Андрей.

— Некоторые предпочитают короткометражки.

— Что?

— Вечер себе в подарок, а дальше — ищи...

Андрей счел своевременным сменить тему:

— Ваше имя я уже знаю.

— Конечно, швейцар Ваныч меня назвал.

— Правильно. Что будем есть-пить?

— Я на мели, предупреждаю честно. — Ела глянула в маленькое зеркальце, чуть поправила волосы.

— Нет проблем, — уверенно заявил Андрей. — Я только сегодня получил гонорар.

— Значит, журналист.

— Точно.

Во взгляде Елы прорезался интерес, журналист — престижная профессия.

— Здесь нет официанток, — предупредила она. — Так что потопали к Надьке.

— Кто это?

— Барменша, вон та, которая в рыжем парике и длинном платье. Она раньше в системе «Интуриста» работала, ее оттуда вытряхнули, на чем-то прихватили, — мимоходом объяснила Ела.

Они подошли к стойке, Андрей взял меню, протянул спутнице:

— Выбирайте.

— Чао, Наденька, — ласковым голосочком протянула Ела.

— Салютик с приветиком, — неожиданным басом отозвалась барменша.

— Что ты нам посоветуешь?

— Берите «шампань-коблер», кажется, сегодня он получается.

— Два, — согласилась Ела и повела глазами на Андрея — как он отнесется.

— Один, — сказал Андрей, — и коньяк, пятьдесят, еще конфеты, потом будет кофе.

Ела заказ одобрила, сказала вполголоса:

— Продолжайте в таком же духе.

Барменша Надя приготовила какую-то смесь, поставила коньяк и конфеты на стойку. Съязвила, впрочем, беззлобно:

— Вот, Елка, ты и возвысилась — сидишь за директорским столиком.

— Вперед по лестнице, ведущей куда: вверх, вниз, к успеху? Куда, Андрей?

— Посмотрим.

Разговор шел в каком-то телеграфном стиле, Андрей пытался настроить себя на соответствующую волну, это пока не удавалось.

Ела, блаженствуя, тянула коктейль. Андрей выпил свой коньяк, принялся за конфеты. На них обращали внимание.

«Что это еще за тип причалил?» — услышал Андрей реплику из-за соседнего столика.

Ела ее тоже слышала и объяснила:

— Мы сидим за столиком, который у директора в резерве. Потому и называется директорским. Для его личных гостей и важных персон... И пусть очередь в полкилометра — этот столик будет свободным. Директор очень любит себя и своих друзей.

— Как директорская ложа в театре. — Андрей аккуратно свертывал обертки от конфет в плоские квадратики.

— Для малолетнего сыночка фантики собираете? — спросила Ела.

— Не женат.

— Ого! Редкая по нынешним временам птица.

— Отчего же?

— Обычно врут, что развелся, обманулся, разочаровался, разлюбил, что там еще?

— Но я действительно...

— Верю. Впрочем, это детали жизни, несущественные к тому же.

Ела небрежно откинулась на спинку стула, рассеянно смотрела в зал, с кем-то поздоровалась, кому-то кивнула. Ей нравилось, что на них обращают внимание.

— Здесь как на сцене, — сказал Андрей.

— Сто лет не была в театре.

— Почему же? — удивился Андрей. — Сейчас много премьер.

— Разве я похожа на тех, кто простаивает у театральных касс часами, чтобы заполучить билетик?

— Нет, — вполне искренне согласился он.

Он бросил украдкой взгляд на свою неожиданную знакомую. Ела была симпатичной девчонкой со вздернутым носиком, миндалевидными глазами. Она была бы даже красивой, если бы не «чересчур». Чересчур много «штукатурки» на лице, чересчур широкая из дешевой ткани юбка-клеш, чересчур яркая брошь на блузе с чересчур большим вырезом. И чересчур много свободных движений — этакая нарочитая бойкость.

— Закончили осмотр? — спокойно, будто речь шла о какой-то вещи, спросила Ела. — Ну и как, удовлетворяю?

— Извините меня, пожалуйста, — смутился Андрей. — Я не хотел вас обидеть.

— И не думаю обижаться. Вы имеете право.

— Почему? — заинтересовался Андрей.

— Вы привели меня сюда, угощаете, должны же что-то за это иметь.

— Как все просто!

— А зачем усложнять? — Ела достала из сумочки пачку сигарет, умело щелкнула по донышку, выбила одну, толкнула пачку по столу Андрею.

— Здесь не курят, — сказал он. Везде висели таблички со смешными надписями: «Благодарим вас за го, что вы у нас не курите».

— Какой странный! — Ела с удивлением взглянула на-Андрея. — Вы что, не видите?

В баре густо плавал сизый дым. Он поднимался к потолку и там светлел, растворяясь в углах. Пепельницы заменяли блюдца.

— Тогда мои, — предложил Андрей, доставая пачку «Мальборо» и зажигалку.

И вновь во взгляде Елы мелькнуло одобрение. «Интересно, сколько она отрабатывала такой вот томный, со смутным обещанием взгляд — под стандартных кинозвездочек?» — Андрей не мог воспринимать все, что видел, всерьез; ему казалось, что попал на репетицию какого-то пародийного спектакля.

— Американские сигареты да еще плюс «Ронсон»!

— Сигареты, допустим, наши, производятся по лицензиям американской фирмы. А «Ронсон» действительно зарубежный.

— Полсотни? — деловито спросила Ела.

— Нет, я купил зажигалку в Париже.

— Даже так?

— Какой идиот будет платить бешеные деньги за зажигалку, только потому, что она ронсоновская?

— Находятся... Кстати, почему вы взяли коньяк, а не «шампань-коблер», как я предлагала?

— Видите ли, Ела, я люблю все натуральное. То, что здесь носит наименование очень приятного коктейля, на самом деле бурда, в которую влито слишком много дешевого крепленого вина. Это видно с первого взгляда.

— У вас высокие запросы, — с улыбкой сказала Ела. — Хотела бы я когда-нибудь выпить настоящий «шампань-коблер» где-нибудь в Париже...

— За чем же дело стало? Есть «Интурист», Бюро международного молодежного туризма «Спутник»...

Ела удивленно повела тонко нарисованной бровью.

— Вы или наивный, или блаженненький...

— Ни тот, ни другой, — отрезал Андрей. — У меня десятки приятелей побывали в разных странах. И это не только журналисты, а слесари, токари, машинистки, служащие, актеры.

— Везет вам на друзей. А у меня только один знакомый отправился в далекое путешествие — на Север. И то не по своей воле... Вы можете и мне коньяк заказать? Еще кредитоспособны?

Бокал у Елы давно уже был пуст.

— Простите, — спохватился Андрей. — Я мигом.

Барменша Надя с видимым удовольствием налила два коньяка. Здесь его просили нечасто, стоил он дорого, а Надя помнила времена, когда стояла за стойкой в солидном заведении, где предпочитали дорогие вина и спрашивали французский коньяк. «Рассчитаюсь за все сразу», — предупредил Андрей. Надя кивнула. Новый клиент внушал доверие. Спросила:

— Вам нравится у нас? Ведь вы впервые здесь?

— Еще не определился, — вполне искренне ответил Андрей.

Пока он делал заказ, к Еле подошел парень, который явно верховодил в компании ребят, расположившихся за столиком в дальнем углу. Андрей заметил их раньше — уж очень небрежно развалились на стульях, бесцеремонно тащили девушек танцевать, сами выбирали кассеты для «Весны», и Надя не возражала, когда они вторгались в ее пространство. Литые спины, батники без морщин...

Парень вполголоса поговорил с Елкой, она ему что-то объяснила, угостила сигаретой из пачки Андрея, поднесла зажигалку. Был он невысок ростом, коренаст, спутавшиеся волосы падали на плечи.

— Добрый вечер, — подошел Андрей.

Знакомый Елы небрежно кивнул, взглянув на Андрея. Взгляд у него был скользящий, цепкий, так смотрят, когда прикидывают, как бы получше ударить. Собираясь в бар, Андрей экипировался соответствующим образом. Он отлично представлял себе вкусы завсегдатаев «Вечернего».

Судя по всему, объяснение Елы с приятелем закончилось мирно, она даже решила познакомить их.

— Мишель, — протянул парень руку, но как-то навыворот ладонью, явно копируя героев ковбойских фильмов.

Андрей покрепче сжал руку Мишеля, тот не сморщился, не дернулся, чувствовалось, что силенка у него имеется.

— Коньяк? — спросил Андрей. И показал барменше Наде двумя пальцами, что ему требуется.

Мишель опрокинул рюмку сразу, до дна и какое-то время сидел, полуприкрыв глаза.

— Да, это коньяк, — сказал, — Надька нюхом чует знатоков и выдает им чистый продукт, без примесей. Ну ладно, я потопал, веселитесь, детки.

Чуть косолапя, Мишель ушел в свой угол.

Андрей не стал расспрашивать Елу, кто это. Не утерпит, сама скажет. Так и получилось.

— Мишель Мушкет, раньше был просто Мишкой Шкетом... А теперь видите, какая у него братия?

«Братия» Мушкета шумела, попивая винцо, пускала под потолок струйки сигаретного дыма.

— Видно сразу, не монастырская, — - пошутил Андрей. — Ела, а что, если нам потанцевать?

— Сбацаем, — поднялась со стула Ела.

Андрею стоило немалого труда приспособиться к бешеному ритму, который предложила ему партнерша. Ела не слушала музыку, она, кажется, считала делом чести обгонять ритм. Она вертелась, крутилась, подпрыгивала, выбрасывала ноги, изгибалась в стремительном танце, названия которого Андрей не знал. Ела не танцевала, а именно «бацала» что-то свое, импровизируя на ходу, вовлекая Андрея в состязание на выносливость. Волосы бились по плечам девушки, взлетали над головой, она явно демонстрировала все свое умение, и другие танцующие чуть отодвинулись, расчищая пространство, — здесь имелись свои представления о вежливости. Андрей с большим напряжением выдержал это соревнование. Выручило то, что своевременно понял: в таких танцах партнерше нет никакого дела до него, не надо соблюдать правила, выделывай, что надумается, лишь бы поэнергичнее, побыстрее.

Музыка была стремительной, и Андрей не мог понять, что играется — наверное, какая-нибудь кустарная запись.

Ела упала на стул, одобрительно заметила!

— А вы ничего... Я думала — скиснете.

— Что мы танцевали? — поинтересовался Андрей.

— Без разницы. Разве дело в названии? Здесь некоторые ребята классно танцуют. Видите, вон там, направо от стойки, сидит девица? Ну да, вот эта, блондинистая с коричневыми глазами... Это Инка... А с нею длинный парень, Артем Князев, или, проще, Князь. Так они могут такое оторвать, что ахнешь. Удивляюсь, как их сюда занесло. Инка последнее время редко заходит, у нее, говорят, любовь. И Князь тоже гость нечастый, на то он и Князь...

— Чем же занимается ваш Князь в обычной жизни?

— А это вы его спросите. Знаете песенку: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу?

— Суровые у вас здесь нравы, — снова повторил Андрей.

— Наоборот, самые простые, каждый занимается чем хочет. Лишь бы другому на мозоль не наступал.

— Я не сделал этой глупости?

— Вроде бы нет, иначе кто-нибудь из Мишкиных друзей обязательно сшиб бы вас с ног, когда танцевали. А жаль, у вас шикарная курточка.

— И что дальше? — Андрею все это казалось забавным.

— Потом просто: догадливые сразу испаряются, а тех, кто начинает собачиться, — учат.

— Каким способом?

— Самыми разными.

— Допустим, я сроду был несообразительным мальчиком.

— Один против пятерых? — Ела пожала плечами. — Неразумно. Вы же видите, здесь Мишка заправляет. Он побаивается только Князя и то потому, что Князь, если почувствует, что проигрывает, уйдет, но отомстит обязательно. У него своя «фирма», и его ребятишки тоже умеют отвесить, не крохоборничая, по первое число.

— Очень образный у вас язык, — сказал Андрей, — хоть записывай афоризмы.

Ела кокетливо повела глазами, стараясь, чтобы этот парень, неизвестно каким ветром занесенный в их бар, увидел, какие у нее длинные ресницы.

За столиком Мишеля один из его приятелей дурашливо запел: «В хмуром полумраке печальные огни...»

— Прекрати, — услышал Андрей раздраженный окрик Мишеля.

Парень на полуслове оборвал подвывание.

«Нет, — подумал с тревогой Андрей, — во всем этом мало забавного. Скорее наоборот. Даже совсем наоборот».

— А вот там, — продолжала болтать Ела, — сидит со своим новым другом Анна Юрьевна, директор магазина «Фрукты — овощи»:

— И чего ей здесь надо? — Андрей лениво потянулся за сигаретой. Он начал понемногу усваивать стиль Елы. — Директорам магазинов положено по ресторанам гулять. Так, во всяком случае, пишут в детективных романах.

— Вот, — съязвила Ела, — Инкин бывший дружок, тоже директор, именно так и поступал. А сейчас он кто? Помогает стране перевыполнять план по лесозаготовкам...

— Понятно...

— Анна Юрьевна, проще Анюта, видно, притопала сюда от скуки. А может, Мишель ей заранее столик заказал, он у нее в грузчиках числится.

Ела «знакомила» Андрея с завсегдатаями бара, давая иронические, злые характеристики.

Вечер принес Андрею много неожиданностей. И почему эту штуку назвали баром? Кто, по каким соображениям взял чужеземное словечко и попытался пересадить его на нашу землю? А заодно со словечком и нравы... Нет, конечно, дело не в этом: «кафе» ведь тоже слово не из русского языка. И бары в городе есть такие, куда приятно зайти. Но откуда взялся именно такой бар, где даже в полумраке, в бледноватом свете немногих бра отчетливо виден мусор?

Андрей вспомнил, как горячо их газета ратовала за открытие в городе новых кафе, баров, других заведений вечерней службы быта, где можно было бы с удовольствием провести время. Но одно дело — добиться открытия «точек», другое — создать в них добрую атмосферу, чтобы человеку, пришедшему на огонек, было хорошо, он мог поговорить с друзьями, потанцевать, а не задыхаться в клубах табачного дыма и не ожидать, что с минуты на минуту на него набросятся драчливые аборигены.

— Здесь всегда такая публика? — спросил Андрей Елу.

— Не нравится? Могу утешить: нет, только по субботам. В будние вечера — случайные посетители, а вот в субботу — весь наш цвет.

— Избранные, так сказать, приходят сюда отвлечься от бренных забот?

— А вы не смейтесь. У каждого дел по горло. Вы думаете, Анюте из магазина легко свести концы с концами, не запутаться, так сказать, чтобы в любую минуту все в ажуре: ни недостачи, ни излишка, но себе и другим положить несколько красненьких?

«А она далеко не дурочка, — отметил Андрей. — Наблюдательна, зла, но без истеричности».

— Слушайте, Ела, скажите, вам нравится такая жизнь? Если я влез в запретную тему, ради бога извините...

— А кто мне может предложить другую? Добренький дядя? Его у меня нет! Вы? Так вы скоро исчезнете с моего горизонта — как только в этой симпатичной берлоге погаснут огни. Мою жизнь рисует Мишель Мушкет.

— Это в каком смысле?

— В прямом. Здесь почти каждый при ком-то. Я стараюсь ладить с Князем и другими, но имею честь числиться в свите Мишеля. Видите, как я с вами откровенна? Очень уж хорошо вы всему удивляетесь...

Она кокетливо сморщила носик, хлопнула длинными ресницами. Видно, у нее это уже стало привычкой — «показывать» себя, хотя получалось это смешно и наивно.

— Мне и в самом деле многое внове, — сказал Андрей, — но ведь я не турист и, имейте в виду, человек далеко не равнодушный.

— Значит, будете сейчас читать мне мораль. — Ела разгладила складки на юбке, с видом прилежной школьницы устроилась на краешке стула — руки на круглых коленках. — Начинайте, меня уже давно никто не воспитывал.

— Да нет же, зачем? Сейчас будем пить кофе.

— Значит, урок морали отменяется? Тогда мне кофе глясе. Это которое с мороженым.

— Знаю, — улыбнулся Андрей. — «Гляс» — на французском означает именно лед, «глясе» — холодный, ледяной.

Ела не без удивления посмотрела на Андрея. Сказала:

— Вам надо познакомиться с новым приятелем Инессы — он свободно шпарит на этом самом французском.

— Он здесь? — спросил Андрей.

— Нет, Инесса сюда его не водит. Он совсем другой породы. Из тех, для которых белое — это белое, черное — это черное и никаких промежуточных оттенков не существует. Ну ничего, его скоро тоже обломают. Здесь и не таким рога сковыривали...

Они еще недолго поболтали о том о сем. Ела легко подхватывала любую тему, старалась, чтобы ее новому знакомому не было скучно.

— Мне пора, — сказал Андрей.

Ела поднялась вместе с ним.

— Может, останетесь?

— Я сегодня немного тороплюсь, хочу поработать...

— Это правда, что вы, журналисты и писатели, пишете только после слоновьих доз спиртного?

— Басни, конечно, — поморщился Андрей. — Пока я пройдусь по бульвару, мои пятьдесят грамм коньяка окончательно унесет весенний ветерок.

Его обидел этот вопрос, к сожалению, бытует такое обывательское представление о труде, в который надо вложить душу и сердце. Ела это поняла и сказала, будто извинилась:

— Пьющим вас не назовешь... Это видно сразу. Я уйду с вами, так принято, иначе еще подумают, что вы мне отставку дали, а о своем авторитете я забочусь. Да и лавочка скоро закроется.

Под взглядами завсегдатаев они пробирались между столиками к Наде-барменше.

— Почему вы мне ничего не предлагаете? — неожиданно капризно спросила Ела.

— Что именно? — удивился Андрей.

— Поехать к вам, ко мне или к моей подруге, которая «случайно» в это время отсутствует, или к вашему другу — послушать музыку, как выражаются интеллигентные молодые люди. Мало ли вариантов...

— И все они вам известны?

— Во всяком случае, со многими из них меня пытались познакомить. Но, как все знают, моя любимая поговорка: держите меня, я девушка честная...

Андрей не смог разобрать, естественной или напускной была эта бравада. Он был отнюдь не пай-мальчиком, кое-что в жизни видел, но такая «простота нравов» изумляла и тревожила. Конечно, он понимал, что из ста девушек, которым он в первый вечер знакомства предложил бы нечто подобное, девяносто девять рассерчали бы, разобиделись, а то, чего доброго, и прекратили знакомство. Но вот есть, оказывается, и «раскрепощенные»...

Он попытался что-либо прочесть во взгляде Елы, но она отводила глаза.

— Все мои друзья в это время уже дома, а у вас нет подруг, сдающих комнаты напрокат, — сухо сказал Андрей. — И этот развязный тон вам совсем не к лицу. Вы лучше, чем хотите казаться.

Ела демонстративно чмокнула Андрея в щеку.

— Вы и в самом деле хороший, — сказала, — я уж думала, что такие перевелись, вымерли, как динозавры. Нет, оказывается, есть еще отдельные экземпляры. Извините, но здесь часто бывает так: угостят тебя коктейлем и через пять минут уже договариваются, где бы матрац найти.

— Гадость! — возмутился Андрей. Когда он сердился, лоб пересекала глубокая складка, взгляд становился тяжелым.

— Кому что нравится... — глухо сказала Ела. — Но, пожалуй, хватит об этом, обстановочка прояснилась...

Андрей попрощался с Надей, небрежно облокотившейся о стойку. Барменша обворожительно улыбалась, наметанным взглядом определив, сколько Андрей накинул «сверх».

— Заходите, — пригласила гостеприимно.

— В следующую субботу, — уточнил Андрей.

— Я скажу Ванычу, — пообещала Надя.

— А я займу столик, — сказала Ела. — Идет? — Она запомнила словечко, которое часто, к месту и не очень, употреблял Андрей.

Роман еще утром предупредил Лину, что у них сегодня будет гостья.

— Эта длинноногая Инка? — холодно спросила сестра. Она со звоном опустила на подставку сковородку с яичницей. Приготовление завтраков было обязанностью Лины. — Ешь, набирайся сил...

— Вульгарная ты какая-то стала, Лина, — поморщился Роман. — Вот и вчера вечером снова на стометровке асфальт шлифовала. Что тебя туда гонит?

— У меня переходный возраст. Я вступила в трудную пору созревания, превращения из девочки в девушку. Возможны нежелательные эксцессы... — Лина явно кому-то подражала.

— Ну вот, опять. — Роман отложил вилку, внимательно посмотрел на сестру. — Вместо того чтобы молоть чушь, объяснила бы по-человечески, глядишь, и я смог бы тебе в чем-то помочь.

— Это не чушь, а избранные места из лекции, которую нам читали в школе. Мальчишкам — про алкоголизм, а нам — про «созревание»... «Девочки, вы обязаны быть особенно внимательны в этот период к себе, не поддаваться искушениям, не искать простейших выходов для эмоциональной разрядки».

Лина говорила размеренно, тихим проникновенным голосом, воздев глаза к потолку, прижав руки к груди.

— И кто же лектор? — насторожился Роман.

— Наша классная: «Сегодня мы будем говорить с вами о вещах очень интимных. Все равно вы скоро все узнаете...» А мы давно уже все знаем, не маленькие.

«Даму Н.», Нелли Николаевну, призвать, что ли, на помощь? — растерянно подумал Роман. — Пусть бы поговорила с нею, наверное, есть вещи, о которых такие пигалицы могут беседовать только с женщинами». Он представил на мгновение «даму Н.» и отказался от этой мысли — понесет всякую чушь, еще обозлит сестренку.

— Вот что, — решительно сказал, — не знаю, что вам наговорили на вашей лекции, но, если ты будешь дурачиться, я тебя за милую душу выдеру папиным ремнем. Кстати, в жизни есть действительно немало проблем, к которым следует относиться серьезно.

— И говорить о них тоже надо серьезно, а не вот так, возбужденной скороговоркой. Она ведь чуть не давилась «интимностью».

— В этом ты права. Но ведь у тебя и свой ум есть.

— Ох, Ромка, Ромка, какой ты глупый. Конечно, я все понимаю. Но послушала бы наша классная, о чем девчонки на переменках говорят, ее бы удар хватил. А она все кудахчет, сюсюкает: «Девочки, девочки...»

— Хватит на эту тему. — . Роману окончательно расхотелось завтракать. Он помялся, подыскивая нужные слова, не смог найти: кто знает, как разговаривать с этими девчонками? Был бы парень, совсем другое дело. Все-таки, чуть помолчав, Роман сказал, стараясь, чтобы его слова звучали убедительно: — Главный советчик в таких вопросах — здравый смысл. Если его нет, никакие лекции не помогут.

— Я понимаю...

— Так зачем паясничаешь? О тебе заботу проявляют...

— Не так же настырно, Роман, — жалобно сказала Лина. — После той «лекции» нам на переменке друг на друга смотреть не хотелось. А мальчишки, те даже всерьез заинтересовались, сколько «градусов» в каком вине. Может, еще и попробовать на вкус захотят. Тем более что некоторые уже пробовали раньше.

— А в общем-то беседа была полезная?

— Конечно, какие-то вещи объяснить нужно, но как — я и сама не знаю.

Они торопливо пили кофе, время поджимало, Лина спешила в школу, Роман — на завод. Он поглядывал на часы, стрелки двигались сегодня что-то излишне быстро. Роман понимал, надо бы еще поговорить с сестрой, какая-то она вся взбудораженная, ершистая. Лина догадалась, о чем думает брат, сказала:

— Не переживай, Ромка, я ведь все-все знаю. И здравого смысла у меня хватает, и разумения того, как следует жизнь начинать. Так что успокойся.

Ну вот, сперва напугала, а теперь успокаивает...

— Да нет, Линок, я и не волнуюсь особенно. Ты ведь у меня самая лучшая из всех сестренок, просто ты растешь, а мамы нет рядом. Она бы все объяснила, поставила на свои места.

Когда мама рядом и можно каждый день с нею поговорить, когда только от одного ее присутствия становится спокойнее — ее как-то и не замечают. С нею просто хорошо, но ведь так и должно быть?

Роман вспомнил маму с нежностью, все-таки он был не очень внимателен к ней, иногда даже сердился, если она, по его мнению, забывала, что он уже взрослый, пыталась расспросить о настроении, заставляла надевать теплую куртку, когда на улице солнышко. Один из приятелей Романа называл свою мать по имени: «Альбина, я двинул в киношку». Его родителей это умиляло, друзей дома восхищало: как это по-современному, такой самостоятельный мальчик... Роман не смог бы так даже во имя того, чтобы кому-то показаться раскованным, раскрепощенным и каким-то еще — всяких слов на этот случай набиралось достаточно. Когда он сказал об этом приятелю, тот только удивился: подумаешь, предрассудки... «А я бы, — сказал Роман, — возродил старый обычай обращаться к родителям на «вы». Он и в самом деле так считал и иногда втихомолку жалел, что не художник, не может нарисовать свою маму такой, какой видел ее каждый день — озабоченной, усталой, беззаветно преданной отцу, в постоянных волнениях за своих больных, за своих детей, очень счастливой от того, что есть о ком заботиться и за кого волноваться.

Подумав обо всем этом, Роман ласково сказал сестренке:

— Линок, ты бы подождала со своими фокусами, пока родители возвратятся. Не беспокойся, успеешь «созреть» и при них. А если сложно, тогда представь, как отцу с матерью там достается.

Лина по-взрослому рассудительно сказала:

— Конечно, ведь они работать уехали, а не под африканским солнышком греться. — И язвительно добавила: — Была бы здесь мама, она бы твою Инку под микроскопом изучила... Тоже мне, принцесса на горошине... Ой, смотри, Роман, Инесса еще та штучка, все на стометровке об этом говорят. Ты о толстом Бореньке когда-нибудь слышал?

— Нет, — решительно оборвал сестру Роман, — и слышать ничего не хочу. Тем более от тебя. И не сомневаюсь, мама все бы поняла, даже то, что мне и самому пока неясно.

— Мое дело тебя предупредить.

— Двинули. — Роман подхватил спортивную сумку.

Они вместе вышли к углу Оборонной. Дальше он добирался до завода на метро, школа Лины находилась буквально в нескольких шагах, две остановки троллейбусом.

С тех пор как уехали родители, это стало почти ритуалом — по утрам вместе выходить из дому. Лина всячески старалась приноровиться к размашистому шагу брата. Иногда это ей удавалось. Наверное, потому, что Роман замечал ее усилия и шел медленнее. Их обгоняли одноклассницы Лины, здоровались на бегу: «Привет!» — почти все подрастающее население Оборонной училось в одной школе.

Оборонную в эти часы заполняет рабочий люд — кто на завод, кто в школу, кто в свои учреждения. Автобусы, троллейбусы только успевали мягко откатывать от остановок.

Роман и Лина недолго постояли на углу.

— Когда изволит прибыть твоя принцесса? — спросила Лина.

— В восемь. — Роман приказал себе не реагировать на булавочные уколы сестры.

— А ты, как всегда, дома в половине восьмого?

— Раньше не могу.

— Тогда до вечера.

Эта смена показалась Роману необыкновенно длинной. Он всегда работал с азартом, не позволяя себе перерывов, только изредка перебрасываясь короткими репликами с напарниками. Шли голубые машины, любимого Романом цвета, и ставить на них моторы было одно удовольствие. В первые дни работы на конвейере к концу смены у него безумно ныли плечи, спина, руки обвисали, словно отдали металлу всю свою силу. Но потом появилось умение, сноровка, Роман научился чувствовать, где требовалась сила, а где рабочая смекалка. И еще он понял цену каждой минуты, твердо убедился, что работать надо на максимуме возможностей. Он хотел быть настоящим рабочим и со спокойным презрением относился к тем ребятам, которые пришли на завод, чтобы «нагнать» стаж для поступления в институты. Это казалось нелепым: если хочешь работать — работай, а от принудиловки толку мало. У него даже был по этому поводу разговор с одним из таких «временных».

— Ты куда документы будешь подавать?

— На геологический, в МГУ.

— Зачем же пришел на автомобильный завод? У нас ведь геологией и не пахнет.

— А куда мне было подаваться? Выбирали завод покрупнее — для приемной комиссии это имеет значение.

— Да разве мало каждый сезон геологических партий уходит в поле? Махнул бы в Тюмень, там нефть, посмотрел бы геологию в натуре...

— В Сибирь? Ты что, блажной?

У этого паренька была довольно дорогая коллекция минералов, в разные годы купленных заботливыми родителями или подаренных друзьями семьи. Вот, наверное, на ней и закольцевались все представления о будущей профессии. Зная, что отец Романа крупный ученый-геолог, он пытался с ним подружиться, паренька приучили дорожить «нужными» связями.

Таких легковесных Роман не одобрял. Ему казалось, что они сами себя обкрадывают.

Роману и в эту смену работалось хорошо. Под равномерный ритм конвейера приятно думалось о том, что учеба позади, практика помаленьку идет, она оказалась самостоятельной работой — вначале на станке, а теперь на конвейере.

Все знают, что у конвейера характер не из спокойных. Он катит машины терпеливо, в точно рассчитанные секунды, но может и внезапно остановиться — тогда на линии стоит непривычная тишина и слышны встревоженные голоса.

Остановка конвейера — чрезвычайное происшествие. Хорошо еще, если на десятки секунд... Роман помнит случай, когда эта бесконечная лента замерла на десять минут, и тогда причины неполадок изучала специальная комиссия. Такие происшествия сбивали не только ритм — настроение всем, кто обслуживал эту главную артерию завода.

На конвейере все рассчитано до секунды. Здесь, как и в любом деле, есть операции простые, есть сложные — это только непосвященным кажется работа у ленты одинаково монотонной. Вместе со своими напарниками Роман устанавливал на уже прошедшие солидный отрезок конвейерного пути машины моторы. Но он с завистью посматривал в конец ленты, где машины заправляли, за руль садились водители, запускали моторы и новенькие, нарядные, сверкающие свежим лаком машинки проскакивали контрольные отрезки пути. Роман хотел овладеть и этой специальностью. Вот поработает на сборке и перейдет к испытателям...

Сегодня конвейер стелился ленточкой, как говорили опытные мастера. И настроение у Романа от этого было спокойное, хотя казалось, что время не движется, затерялось где-то в шуме, лязге, грохоте сборочного.

Он с нетерпением дождался конца смены, на бегу махнул рукой приятелям: опаздываю.

Дома Романа ждал сюрприз. В гостиной был аккуратно, со вкусом сервирован стол. Лина постаралась, поставила на стол немного сыра, колбасы, нарезанной аккуратными ломтиками ветчины. В вазе фрукты. На столике в кухне она оставила чай, конфеты, сахар, пирожные. Сестра приготовила все так, как мама, когда ожидала супругов Стариковых или других друзей дома. Даже рюмки, фужеры, вилки, ножи, салфетки не забыла. «Спасибо, сестренка», — обрадовался Роман.

На столе на видном месте лежала записка:

Время было подчеркнуто дважды: мол, Роман, не увлекайся.

Роман набрал телефон Зои. Ответила ее мама:

— Девочки ушли в кино, смотреть что-то вроде «Следователь по прозвищу Шериф», да, да, кажется, именно это, извините, у современных фильмов такие странные названия... Линочка предупредила, что вы будете звонить, и просила передать, чтобы не волновались. Вы не беспокойтесь, девочки уже большие, ничего с ними не случится. Это нам, их мамам, надо волноваться. Ах да, вы ведь заменяете Линочке маму — она у вас в Африке? Вчера в программе «Время» говорили, что там идут какие-то бои, я не поняла только, кто против кого воюет, в этом так трудно разобраться... Не волнуйтесь, наши девочки совсем еще дети. Вернутся из кино, попьют у нас чаю, и Линочка побежит домой... Мы ведь рядом... Как вы там справляетесь без родителей? Линочка говорит, что все нормально...

У мамы Зои был мягкий, очень домашний голос, она говорила без пауз, и Роман понял, что, если не вмешается его величество случай, монолог будет бесконечным. Случай вмешался — раздался звонок в прихожей.

— Простите, — перебил Роман Зоину маму, — у нас звонят, пришли знакомые.

— Зоя и Лина столько о вас рассказывали, что я горю желанием познакомиться. Когда будет время, приходите к нам чай пить...

Снова позвонили — длинно, настойчиво. «Проклятая тактичность, она меня до добра не доведет», — с тоской подумал Роман. Наконец он решился:

— Спасибо, обязательно приду, до свидания, — все это Роман выпалил одним духом и сразу положил трубку. Звонок трезвонил уже сердито и раздраженно.

— Иду! — крикнул Роман и широко распахнул дверь.

— Я на вас даже не обижаюсь, — сказала Инна. — Вас могло не быть дома, вот что меня испугало.

В глазах ее и вправду еще не остыл испуг.

— Скажите же, что вы меня ждали и рады мне,

— Я вас ждал.

— Очень?

— Очень-очень.

— И день тянулся медленно?

— Полз черепахой Тортиллой.

— Почему Тортиллой?

— Она мудрая и знала чуть больше, чем остальные. Проходите, Инна. Разрешите ваш плащ.

— Какое чудесное зеркало! Можно, я на минутку задержусь возле него?

— Конечно. Но вы и так красивы.

— Наконец-то я услышала от вас комплимент.

Инна поправляла прическу, а Роман топтался вокруг нее. Понимал, что выглядит нелепо, но он так и не приучил себя вести с Инной свободно.

Гостья причесывалась долго, она тоже чувствовала себя несколько смущенной. Пожаловалась:

— На улице липкая погода — что-то с неба сыплется, будто там облака полощут.

Они прошли в гостиную. Инна быстрым взглядом окинула просторную комнату. Дорогая мебель, множество книг, какие-то камни под стеклом, фарфор и хрусталь в серванте, редкой красоты вазы, ковры на полу... Инна вспомнила квартиру Бориса Марковича, где однажды побывала, когда супруга с чадами отбыла на курорт: пустоватые комнаты, скромная, даже убогая обстановка. А ведь толстый Боренька ворочал десятками тысяч. Он откровенно объяснил, что боится, как бы его не взяли на заметку. Ворованные деньги были ему не в радость.

В этой же квартире ничего не прятали.

— Можно посмотреть другие комнаты? — спросила Инна.

— Конечно, за исключением той, где живет сестренка.

— Лина?

— Вы ее знаете?

— Слышала, — уклончиво сказала Инна.

Она с уважением осмотрела книги в кабинете Жаркова-старшего: стеллажи укрыли все стены. В комнатке Романа возмущенно всплеснула руками: «Боже мой, во что превратил миленькую комнату...» Здесь действительно было сложно разобраться, что к чему: все пространство занимали инструменты, какие-то детали, модели, куски труб, мотки проволоки и еще многое другое, что Роман накапливал годами. Гордостью Романа была собранная собственноручно коротковолновая любительская радиостанция, но именно на нее Инна меньше всего обратила внимания.

Осмотр квартиры она производила с видимым интересом.

— Хотела бы я когда-нибудь так жить, — сказала задумчиво. Быстро сообразила неуместность своих слов и попыталась поправиться: — Только не думайте ничего такого, Роман. Я не завидую, просто мне нравятся красивые вещи. Вот, например, в каждой комнате картины. Я вижу, это оригинальные работы. Но ведь они очень дорого стоят...

— У отца и мамы много друзей-художников, не случайных приятелей, а настоящих товарищей. Потом, отец из каждой командировки привозил что-то, что в его представлении символизировало страну. Видите, например, вот этого Будду? Отец приобрел его в городе Киото, в Японии, там много храмов и пагод. А вот этого танцующего жреца с барабаном, похожего на дьявола, ему подарили кубинские друзья. Эти маски из Нигерии... Многие из зарубежных командировок привозят шмотки и прочие атрибуты материального благосостояния. Отец на все наличные приобретает только то, что, как он говорят, доставляет ему эстетическое удовольствие.

— Понятно. — Инна иронически хмыкнула. — Когда можно не думать, во что одеться, тогда наслаждаются искусством.

— Не надо так, — попросил Роман. — Вам это не к лицу.

— Простите...

Инна смутилась, но на мгновение, не более.

— Сколько же лет ваш отец собирал такую коллекцию книг?

— Всю жизнь, — серьезно объяснил Роман. — Видите, какие здесь удивительные издания? Когда я смотрю на эти книги, я начинаю понимать, почему отец с легким презрением относится к так называемым книголюбам, которые хапают любую подвернувшуюся под руку книгу.

— Не у всех одинаковые возможности.

— Боюсь показаться вам снобом, но всем и не надо собирать книги. Просто кое-кто решил, что это выгодное вложение капитала.

— А разве не так? Здесь, наверное, книг на десятки тысяч рублей. — Инна указала на книжные стеллажи.

— Об этом у нас с папой никогда не было разговора. Но я знаю, что он уже решил передать свое собрание в дар библиотеке Института литературы.

— Просто так? — поразилась Инна. — Собирал, собирал — и отдать?

— Он собирал книги для людей. Отец любит повторять, что книга живет только тогда, когда ее читают.

Инна подошла к полкам с минералами. Глаза у нее разбежались, заискрились, она раскраснелась от изумления.

— Неужели такое возможно? — спросила она Романа почему-то шепотом.

— Что именно? — не понял Роман.

— Такие камни... Ведь это можно увидеть только в музеях! Какая у вас счастливая мама — она может каждый день любоваться чудом!

Роман улыбнулся:

— Мама ворчит, что ей приходится каждый день вытирать пыль. А мама у меня действительно счастливая — она очень любит отца и не раз ходила с ним на край света.

— Я думаю, — хмыкнула Инна, — за таким мужичком пойдешь и на край света.

Роман не нашелся, что ответить, ему показалось странным оживление Инны, он сам давно уже привык к «камешкам-самоцветикам», как говорил отец, и они вызывали в нем интерес только цветом, формой, гранями, причудливой игрой света.

— Что это за удивительный шар? — Инна заинтересовалась шаром из кристаллов горного хрусталя. Она даже попыталась посмотреться в него и стихла, изумленная необычайной прозрачностью и чистотой камня.

— Не смотритесь, а то увидите свою судьбу, — засмеялся Роман. — Точно такими шарами пользовались предсказатели в Древней Греции и Риме. Индусы называли их «читающими».

— Откуда он у вас?

— Не у меня — у отца, — поправил Роман. — Это очень хорошая история. Хотите, расскажу?

— Ой, конечно! — Инна повернулась к Роману, вся внимание, она умела быть такой — увлеченной, принимающей близко к сердцу каждое слово своего собеседника.

— Отец много лет работал на Урале. Он открыл там какие-то крупные месторождения очень нужных стране полезных ископаемых. А когда пришло время уезжать, его товарищи решили сделать ему подарок. Один из них — гранильщик, первоклассный мастер, — несколько месяцев потратил на то, чтобы кусок кварца без единого изъяна превратить в совершенный шарик-чудо.

— Он холодный? — спросила Инна.

— А вы попробуйте. Приложите к щеке. Чувствуете ощущение прохлады? Это значит, что хрусталь настоящий, все, что изготовлено из стекла, такого ощущения не дает...

Инне не хотелось расставаться с хрустальным шаром, она держала его у щеки, и казалось, неведомые токи наполняют ее тело, делают его легким, невесомым, рождают ощущение счастья.

— Странно себя чувствуешь, правда? — заметил ее состояние Роман.

— Будто прикасаешься к чему-то неземному, — тихо подтвердила девушка.

— Недаром в древности шарами из хрусталя врачевали раны и разжигали жертвенники.

— Ой, Роман, — Инна наконец положила шар на специальную подставку, — у вас не квартира, а собрание чудес. Скажите, — вдруг деловито поинтересовалась она, — сколько может стоить этот шарик?

Роман только руками развел — так его удивил этот резкий переход от восторженной изумленности к земной прозе.

— Не знаю. Но вряд ли у него есть вообще цена.

— У всего есть своя цена, — твердо сказала Инна.

— Понимаете, такие штуки не продаются. Они необычайная редкость...

— Я бы вам советовала, — вдруг сказала Инна, — как-то позаботиться об охране своей квартиры. Здесь слишком много соблазнов.

Она сказала это и испугалась, опустила глаза. Вдруг вспомнились настойчивые требования Князя подружиться с Романом, побывать у Жарковых на квартире. Так ли уж интересует «фирму» Князя французский язык Романа? Ведь Артем, великий психолог, не может не видеть, что Роман абсолютно бесполезен для «фирмы», никогда не будет он возиться с мелкими спекулянтами, заниматься фарцовкой, куплей-продажей, толкаться на «пятачке».

— О чем задумались? — спросил Роман.

— Так, о своем...

Инна снова оживилась, весело сказала:

— У вас чудесно! Я не знала, что в рядовой московской квартире может быть свой маленький «Алмазный фонд». Роман, почему же вы не приглашаете свою гостью к столу?

— Прошу вас. — Роман галантно отодвинул стул. — Вы какую музыку любите? Сейчас поставлю.

Он с треском вогнал в «Грюндиг» кассету, поколдовал с клавишами.

— А выпить? — спросила Инна. — Неужели в этом доме не найдется приличной выпивки?

— Вообще-то у нас дома не пьют, но в баре всегда есть запас для гостей. Надеюсь, отец меня не осудит.

— Что вы все отец да отец... Вымахали под потолок, а из пеленочек так и не выкарабкались...

— Я очень люблю своего отца, — как само собой разумеющееся сказал Роман.

— А меня? — Инна даже отодвинулась от стола, будто всю себя показывая Роману.

— Знаете... — сказал Роман. — Мне кажется...

— Не продолжайте, — весело перебила его Инна. — Когда молодым людям только кажется, лучше сразу ставить на совместном будущем крестик. Наливайте, мой милый друг.

— Мне кажется, — упрямо продолжил Роман, — что я не давал вам повода для сомнений.

Инна выпила, чуть прикрыв глаза,

— Еще, — попросила, приподняв рюмку.

Они говорили много и о разном, Инна была оживленной, глаза у нее загадочно мерцали, и Роману вдруг нестерпимо захотелось сказать ей что-нибудь очень доброе, ласковое. Но нужные слова не находились, и он смущенно молчал, лишь короткими фразами поддерживая разговор.

— Выключите верхний свет, — попросила Инна, — при бра будет уютнее. Вы знаете, для чего придумали бра? Чтобы тихим сумраком отделить реальное от желаемого. Не очень понятно? Вам следует выпить, и все станет проще.

— Мне не хочется. И так хорошо. Может, и вам не надо столько? — предостерег он.

— Надо, мой стеснительный рыцарь, надо.

— Вам не идет...

— В самом деле? А Борис Маркович говорил, что у меня это красиво получается. Вы знаете, кто такой Борис Маркович?

— Нет, и не хочу знать. — У Романа начало портиться настроение.

— Это было недавно, это было та-ак давно...

— Я же сказал — не хочу слышать. В истории есть такой термин: до исторической эры. Там было много неясного, на заре человеческой жизни. Так вот, будем считать, что у вас тоже была такая эра — до меня...

— Вы благородны, Роман, это сейчас редкость. А я хотела вам все-все начистоту.

Роману был неприятен этот разговор. Что за странная манера — то слова о себе не проронит, то хочет исповедоваться?.. Но чужие секреты — нелегкая ноша. Они могут лечь увесистым камнем на тонкую ткань отношений человека к человеку. И кто знает, как пройдет такое испытание на прочность? Конечно, у Инны есть свое прошлое, но какое ему, Роману, до него дело? Да и не любил Роман копаться в тайнах, принадлежащих другим. Отец всегда говорил, что один из необходимейших элементов порядочности — умение не лезть в чужую жизнь.

— А кассета, между прочим, отбарабанила свое, — напомнила Инна.

Роман, задумавшись, не заметил, что кассетник замолчал.

— Сейчас мы поставим нечто из современного репертуара, — бодро сказал он.

Музыка была странной — бурной, волнующей, грозно спокойной, до невероятности просторной. Она заполнила собой всю комнату, и Роман сам себе показался маленьким, беспомощным перед ее необъятностью.

Инна равнодушно прислушалась:

— Что-то незнакомое...

— Опера «Иисус Христос».

— Вы что, тоже в религию ударяетесь?

— Связи между этой оперой и религией весьма относительные. Кстати, почему «тоже»?

— Был у меня один знакомый чудик — помешался на иконах. Мог часами о них рассказывать.

— Хорошее увлечение, — серьезно сказал Роман. — Ведь многие из старых икон — настоящие шедевры живописи. А почему вы так странно говорите о своем приятеле? Вы что, поссорились?

— А вы уже ревнуете? — Инна улыбнулась.

— Нет, что вы! Раз вы со мной, значит, у меня нет оснований для ревности.

— Вы, как всегда, правы. А мой приятель... Он сейчас далеко-далеко, где кочуют туманы...

— Уехал с искусствоведческой экспедицией? На русском Севере, говорят, есть еще заповедные места, сохранились изделия народных умельцев.

Инна с удивлением посмотрела на Романа.

— Нет, вы все-таки какой-то странный...

Роман вскочил со стула, зашагал по комнате.

— Да нет, обычный, а вот вы, Инна, вся в каких-то недомолвках, оговорках, всюду вам видятся сложности. Простите, что я это говорю. Но иногда трудно вас понять — будто говорим на разных языках.

— Но ведь вы, кажется, владеете французским? Значит, на чужом языке вам объясняться не в диковинку? — пошутила Инна.

— Даже зная буквальное значение каждого слова, можно не понимать собеседника.

Инна тяжело вздохнула. Оживление постепенно сходило с нее, она реже и не так вызывающе смеялась, под глазами четче обозначились полутени. Девушка удобно устроилась в кресле, зябко сжалась. Роману показалась она одинокой, усталой, увядшей, будто на холодных ветрах. Он принес материнский пушистый платок, набросил Инне на плечи. Она закуталась в теплую шаль, благодарно улыбнулась Роману.

— Ой, спасибо, никогда не чувствовала себя так уютно.

— Так что с вашим любителем древних шедевров? — напомнил Роман.

— «Пятерка» за спекуляцию... В свободное вечернее время читает лекции таким же неудачникам, как и он сам.

— То есть заключенным?

— И так их называют. Я предпочитаю вот это — неудачники. Они попались, им не повезло.

— Старая, затасканная песенка, — перебил Роман. — Воруют, мол, десятки, а «горят» единицы... Есть другая арифметика...

— Не будем спорить, — устало сказала Инна. — Тем более что вы, кажется, правы. — Она вспомнила что-то, дрогнувшим голосом сказала: — Вместе с Борисом Марковичем замели всю его компанию, от «тузов» до «шестерок». А «художник» уж на что был чутким, пугливым, а попался на горячем — торговал икону иностранцу.

— Отвратительно! — возмутился Роман. — Обкрадывать собственную страну! Ведь оригинальные древние иконы — народное достояние!

— С ним романила моя подружка. Золотой был мальчик, только прижимистый.

— Уж не вы ли были той подругой? — настороженно спросил Роман. — Впрочем, не хотите, не говорите.

— Да нет, тогда у меня был Борис Маркович...

— Провались он сквозь землю, ваш Борис Маркович! — со злостью сказал Роман. — О чем бы ни говорили — обя-за-тельно на него выйдем.

Его и в самом деле начал раздражать этот неведомый Борис Маркович, которого Лина называла еще толстым Боренькой. Что за птица такая? И кем он приходится Инне?

— А он провалился уже, — спокойно ответила Инна. — На полную «десятку» провалился.

— Понятно.

— Ничего вам, Роман, не понятно. Никогда вы не знали той жизни, в которой он варился, и дай вам бог — желаю от чистого сердца — не узнать. Пошло там все и мерзко. А меня он, между прочим, подобрал, когда я в петлю хотела лезть. Как кошку подобрал, подкормил и даже дал возможность красивой шерсткой обзавестись.

Музыка звучала чуть слышно. Тоскующая Магдалина бередила сердце.

— Выключите, — попросила Инна. — Поставьте Высоцкого.

Роман замешкался, и она почти закричала на него:

— Смените музыку, пусть крутится то, что сердце не жалит — рвет на части!

— Ну уж... — скептически протянул Роман. Но кассету сменил, и хрипловатый сильный голос певца под высокое напряжение гитарных струн ворвался в туманы прошлого, рассеял их.

— Это то, что я люблю! — Инна снова оживилась. — Вот, Роман, и здесь мы — разные.

— Так это же хорошо!

— До поры.

Звонок у телефона был низкий, успокаивающий. Роман долго подбирал такой тембр — чтобы не раздражал, не сбрасывал своей внезапностью со стула.

Роман извинился перед Инной, взял трубку.

— Как вы там, воркуете? — В голосе Лины слышалась насмешка.

— Линок, не будь занудой.

— Ты уже окончательно морально разложился или только к тому дело идет?

— Линка!

— Звоню из автомата, кино закончилось, следователя по прозвищу Шериф убили... Я зайду к Зойке, попьем чаю.

— Приходи домой.

— Нет уж... Я дала тебе время до 23.00. Не беспокойся, еще рано, мы с Зойкой поболтаем, не забудь, что кофе в буфете, печенье там же, сахар в голубенькой сахарнице. Привет твоей пассии.

Инна отчужденно смотрела в окно, его легкие, колеблющиеся на ветерке шторы отделяли комнату от огромного мира.

— А у меня никогда не было старшего брата, — сказала Инна.

Роман промолчал.

— Иногда мне очень хотелось, чтобы у меня был умный, сильный, добрый старший брат. Пусть бы он даже изредка поколачивал меня, но защищал. И чтобы все на стометровке знали его и шептались: «Не трогайте Инку, а то за ее братом не заржавеет...»

— Давайте пить кофе! — предложил Роман. — Или, может, вы хотите чаю?

— Да, уютный ваши предки мирок соорудили! — Инна держалась спокойно, но в голосе злость, раздражение, нервная крикливость. — Картинки, книжки, столовое серебро, умная музыка, светская беседа... Чаю я не хочу! А знаете, чего хотелось бы, мой сдержанный рыцарь? Чтобы вы как следует выпили, были со мной грубым, поволокли бы меня туда, куда положено таскать таких, как я, а если бы вздумала собачиться, стукнули для острастки, чтобы твердо знала — твое место на половике и когда тебя приглашают в кровать, то должна благодарить, а не брыкаться.

Инна налила себе, выпила, глянула остро на Романа: мол, вот я такая и другой быть не хочу.

Роман растерялся перед потоком злых, обидных слов. Он не думал, что Инна может быть такой — циничной, вульгарной. Она даже подурнела.

— И не сомневайтесь, мой дружочек, я не буду долго строить из себя недотрогу... Все на стометровке знают, что к числу неприступных крепостей я не отношусь. Кроме того, вы мне просто нравитесь. А почему бы нет? Высокий, симпатичный, уравновешенный, положительный, сдержанный, перспективный, у вас — «колеса», у меня — «берлога», могло бы получиться, а? Нет, конечно, ненадолго, но кто заглядывает вперед? Кому это надо — думать, что будет потом? Я бы к вам свои руки приложила, научила одеваться как следует, а не во что придется, познакомила бы со стоящими людьми — смотришь, образовались бы, а данные у вас есть, на фоне других вы смотритесь. Не теряйте, мой дружочек, времени... А то скоро придет благовоспитанная сестрица Лина...

Роман резко поставил на стол чашку, расплескав кофе, отодвинулся от Инны. Сдерживая злость, стараясь быть спокойным, сказал:

— Вам что, доставляет удовольствие говорить гадости? Тогда продолжайте в том же духе, я терпеливый, все выслушаю. Но если завтра вам будет стыдно — не я виноват...

— Ничего-то вы не понимаете, — устало сказала Инна. Возбуждение прошло, она снова сникла.

— Не понимаю. — Роман смотрел исподлобья, ему не нравилось ни настроение Инны, ни странные ее слова. — Не могу понять, за что вы на весь мир обиделись? Допустим, в чем-то когда-то ошиблись, такое случается... Но не значит же это, что все дороги перекрыты? Вы успели и квартирным уютом попрекнуть и в грязном меня заподозрить — пригласил, мол, девушку, когда дома никого нет... Не такой уж я наивный, чтобы не догадаться, о чем вы подумали. Правильно?

— Да нет, Рома, это я со злости...

— А в квартире у нас действительно хорошо. Отец и мать всю жизнь работали, кстати, всяким, сервантикам-трельяжикам особого значения не придавали. И не раз — мы с Линкой тому свидетели — они весь этот уют бросали и мчались в геологические партии. Мне всегда казалось, что для них жизнь там, а здесь привал, место для передышки.

— Вы очень любите своих родителей.

— Люблю и горжусь ими, — запальчиво продолжал Роман. — Знаете, как они умеют работать? Для них, когда увлекаются по-настоящему, ничего, кроме работы, не существует. Может быть, еще мы с Линой... И, наверное, правильно, что их труд хорошо оплачивается, и смогли они приобрести любимые книги, красивую мебель и прочие предметы, составляющие уют. За свой труд они имеют право отдохнуть спокойно.

— Роман, не горячитесь, я пошутила, не знаю, что это на меня накатило.

Не могла же Инна объяснить ему, что это напряжение последних дней, всякие каверзы Артема Князева, предчувствие того, что поездки по его поручениям добром не кончатся, заставили ее забыться, позволить выплеснуться наружу раздражению. В самом деле, при чем здесь этот мальчик?

— Хватит, Рома, на эту тему, — повторила она.

— Нет, Инна, раз начали, давайте продолжим. Бывает ведь так, что человек жизнь прожил, а вспомнить нечего. Оглянется назад — пустота. Сплошняком вечера с преферансом или с приятелями-доминошниками — тут дело в склонностях. Или попойки и подсчеты, кто сколько употребил...

— Теперь вы злитесь, Роман. — Инна взяла из пачки сигарету, закурила, протянула пачку Роману: — Попробуйте.

— Не курю. — Роман положил сигареты на стол, задержал руку Инны в своей. С той же непривычной для себя обозленностью, с которой говорил раньше, продолжал: — Такие вот преферансисты-доминошники склонны на жизнь жаловаться: и того нет, и это не так, и вот сосед машину купил, а тут на «пузырек» не хватает. Преферансисты — это я образно... Мало ли кто на что жизнь убивает! Мне их нисколечко не жалко. Сами виноваты. А мой отец, сколько я себя помню, всегда работал. И с азартом, с неистовостью, и труд был для него не бременем, а удовольствием, радостью. Я ночью случайно проснусь, а у него в кабинете свет, сидит пишет.

— Да кто он такой, ваш отец?

— Профессор Жарков... Вам эта фамилия ничего не скажет, а тем, кто хоть как-то связан с геологией, очень многое. Вон на той отдельной полке — его труды. Они переведены на пятнадцать иностранных языков, по ним учатся студенты чуть ли не в половине стран мира.

— То-то к вам Князь так прилепился... — протянула Инна.

— Какой князь? — не понял Роман.

— Не обращайте внимания, — спохватилась девушка, — это я совсем про другое, про свое.

— Ну ладно, — начал остывать Роман. — Не понимаю, чего я вдруг расхвастался своим отцом? Но только знаю твердо, — снова загорячился он, — в нашей стране человек всего может добиться. Если сильно этого хочет и умеет потрудиться. А на блюдечке готовенькую симпатичную жизнь никто не преподнесет.

— Вы, как всегда, правы, умный мой рыцарь. — Инна снова была такой, как всегда — насмешливой, уверенной в себе. — Эти истины я усвоила с первого класса. Правда, потом были и другие уроки, но не будем о них говорить. Во всяком случае, сегодня. Уже ведь поздно.

И в самом деле, старинные часы ударили одиннадцать раз.

— Счастливый вы, — с тоской проговорила Инна. — Про своего родителя вот так, по-доброму... А мой, как вы точно выразились, жизнь в пульку проиграл.

— Простите, я не знал, — растерялся Роман.

— Ничего, мой тактичный рыцарь, ничего... Вот мне и пора. Сейчас придет ваша сестра. — Инна стала собираться, подошла к зеркалу, поправила волосы, чуть тронула губы помадой. — Спасибо вам за этот странный вечер. Я собиралась многое вам сказать, но почему-то завелась, ничего не успела, понесло меня по каким-то рытвинам и ухабам... Вы еще захотите со мной встретиться? — жалобно спросила она. — После всего, что я наговорила о себе?

«Что-то с ней все-таки происходит, — подумал Роман. — Хотелось бы знать, что, но как спросить? И ведь не скажет...»

Ему и невдомек, что были минуты, когда Инне хотелось все-все ему рассказать, может быть, даже разреветься у него на плече, вымолвить: «Помоги мне! Запуталась — на душе грязно и тяжело...» Но минуты эти прошли, Инна холодновато, трезво подумала: «Князь не отвяжется, да и нет выхода. Или — или...» Не опора ей добрый, внимательный Роман, куда ему против Князя, Мушкета, против их ребятишек, привыкших кидаться впятером на одного. Да и что понимает этот парень в жизни? Оранжерейное растение, хотя, надо признать, не из хрупких.

— Инна, я вам позвоню, — волнуясь, сказал Роман. — Они стояли в прихожей, Инна уже надела плащ, Роман положил ей руки на плечи, попытался заглянуть в глаза. Он привлек ее к себе, и она торопливо, будто долго-долго ждала этого, подставила губы для поцелуя.

Волосы ее пахли жасмином.

Звонок резко вывел их из мгновенного забытья, Инна отпрянула, поспешно схватила сумочку.

— У вашей сестры что, своего ключа нет? — почему-то шепотом спросила она.

— Есть, конечно.

— Вежливая девочка...

С Линой она поздоровалась слишком оживленно и приветливо.

— Вы уже уходите? — великосветским тоном поинтересовалась Лина.

— Да, пора. Поздновато, а завтра с утра на работу.

— Жаль, что я должна была пойти к подруге. Мне так хотелось с вами поболтать. Роман не очень заставил вас скучать? Вы знаете, у меня такое впечатление, что мой брат не умеет обращаться с красивыми девушками. — Лина трещала без умолку и не удержалась от булавочного укола.

Инна смиренно согласилась.

— Вы, Линочка, правы. До свидания. Конечно, мы теперь будем чаще встречаться. А брата не ругайте — он у вас очень хороший. До свидания. Не провожайте меня, Роман!..

Последнее слово осталось за нею. Роман строго посмотрел на сестру:

— Линка, где мой широкий ремень?

— Ты не заметил, у нее уже появились морщинки под глазами? — не обращая внимания на его слова, ехидно спросила сестра. — А так ничего — стильная девочка...

— Где все-таки мой ремень? — всерьез закипел Роман.

— ...Из тех, которых называют фирменными...

Роман буквально задохнулся от гнева. Он круто повернулся, ушел в свою комнату, хлопнув дверью. Услышал, как, кому-то явно подражая, Лина вдогонку язвительно бросила:

— Они тут вина распивали, а грязную посуду мне мыть...

Андрей из болезни выкарабкивался трудно. Его каждый день осматривала, слушала, буквально ощупывала Людмила Григорьевна. Анечка стояла рядом, всегда готовая выполнить любое поручение врача. Они потом надолго останутся в памяти Андрея вот так: склонившаяся над ним Людмила Григорьевна и застывшая в стремительной готовности что-то делать, подать, принести Анечка.

Людмила Григорьевна была всегда ровной, приветливой, жизнерадостной, и только когда думала, что Андрей ее не видит, по лицу у нее всплесками мелькали тени неудовольствия.

Настоящие мучения доставляли перевязки. Тогда на помощь Анечке прибывала Виктория Леонидовна.

— Жив, лейтенант? — весело спрашивала она, звякая какими-то ножничками, щипчиками, склянками.

— Тяну, товарищ медсестра, — пытался браво отшутиться Андрей, а в глазах у него стояла кромешная тьма.

— Осторожнее, Виктория Леонидовна, ему же больно, — жалобно просила Анечка.

— Нравится парень? — Виктория Леонидовна сноровисто обрабатывала края раны. — Не волнуйся, вылечим тебе жениха. А что больно, мужчинам положено хоть раз в жизни настоящую боль изведать, на то они и мужчины. Вот ты выйдешь замуж...

— Ой, что вы такое говорите! — заливалась румянцем Анечка. — И не собираюсь...

— Выйдешь, куда денешься... А знаешь, откуда это пошло «быть замужем»? Быть за мужем, понятно? — Последнюю фразу Виктория Леонидовна произнесла, четко разделяя слова. — И как же ты за ним, сердешным, будешь, если он кисейная барышня и его первый же мороз к земле прибьет?

Андрей был благодарен Виктории Леонидовне за то, что она была охоча до разговоров — боль терпелась легче, он изо всех сил старался не уронить себя в глазах фронтовой медсестры.

— Терпи, лейтенант, — подбадривала Виктория Леонидовна. — Жизнь того стоит, чтобы за нее побороться. Согласен?

— Еще как! — Андрею казалось, что он сказал это громко и весело.

— Скоро Анечку на танцы пригласишь... Не забудешь?

Анечка улыбалась, и в палате становилось светлее — так казалось Андрею.

Потом случился день, когда Андрею стало совсем неважно. К вечеру разболелась рана — укол не помог, Андрей повернулся лицом к стене, сжал зубы, стараясь не стонать. Боль разливалась по всему телу, ноюще отдавалась в сердце. Андрей уже хотел было потянуть за шнур сигнала, позвать сестру, но решил еще потерпеть, авось пройдет. А потом стало совсем тяжко, и Андрей, уже проваливаясь в темноту, все-таки дотянулся до шнурка.

Очнулся он оттого, что снова было больно. «Хорошо, — неожиданно обрадовался он, — раз болит, значит, живу». И тут же устыдился этой мысли, разве можно о таком думать? В палате были и Людмила Григорьевна, и Виктория Леонидовна, и Анечка, еще какие-то врачи.

— Пришел в себя, — услышал он голос Людмилы Григорьевны.

— Хорошо, — сказал кто-то, голос Андрею был незнакомым. — Продолжайте, как условились. Оставьте в палате сестру, пусть дежурит у койки. Если станет хуже, немедленно вызывайте нас. В любом случае мы через час-два наведаемся.

Незнакомые врачи ушли. Позже Андрей узнал, что вбежавшая в палату на тревожный сигнал Анечка сразу же вызвала бригаду из реанимационного отделения.

У изголовья кровати стояла капельница, прозрачная трубка заканчивалась иглой, ее приклеили лейкопластырем к руке, там, где синела вена.

— Напугали вы нас, Андрей Павлович, — сказала Людмила Григорьевна. — Молчите, молчите, все уже хорошо. Сейчас мы условимся, кто с вами побудет до утра. Смена Ани кончилась, к сожалению.

— Можно мне не уходить? — умоляюще попросила Анечка. — Я не устала, нисколечко. Только домой позвоню, предупрежу.

— Хорошо, — согласилась врач. — Так даже лучше, вы знаете больного. Андрей Павлович, — предупредила она, — никаких движений и разговоров, абсолютный покой. Аня, проследите за этим. И чуть что — зовите дежурного врача. Если станет хуже — звоните мне домой. Идемте, Виктория Леонидовна, кажется, наш журналист и на этот раз выдержал.

— Гады какие! — зло сказала Виктория Леонидовна.

— Кто? — не поняла Людмила Григорьевна.

— Те, кто его по голове шарахнул. Это ведь надо — не война, не бой, а парень который день по краю могилы ходит...

— Тише, — попросила врач, — вообще не стоит про это — он нас слышит...

— Ну и пусть слышит. Злее будет.

— Нам, врачам, особенно в «неотложке», в хирургии бывает очень тревожно. Не так давно девушку привезли... Какие-то двое избивали старика в переулке, она закричала, заступилась и сама получила удар ножом под сердце. Как же назвать того, кто бьет ножом, железкой, чем там еще, человека? Иногда говорят — заблудившийся... Так заблудившийся — это тот, кто дорогу потерял и старается отыскать ее... А вот такие, которые на жизнь руку поднимают, — они враги...

Андрей навсегда запомнит разговор врача и медсестры, услышанный сквозь, казалось, невыносимую боль.

Через несколько дней ему снова стало полегче. Зашел Ревмир Иванович, вместо приветствия осуждающе покачал головой:

— Говорят, вы тут фокусы выкидываете... Так, пожалуйста, поосторожнее...

Андрей засмеялся:

— Мне тоже такие фокусы, как вы выражаетесь, ни к чему. — И серьезно пообещал: — Впредь постараюсь вас не подводить.

— Вот, вот, а то без вас мы преступников не поймаем, останется нераскрытым преступление.

— Статистику испортите? — осведомился Андрей.

Ревмир Иванович понял, на что намекает Андрей.

— Далась вам, журналистам, эта статистика! Да милиция, можно сказать, кровно заинтересована в раскрытии любого, даже самого мелкого, преступления. Мы-то не раз видели, как безнаказанность рождает трагедии, Ну-с, об этом еще будет время поговорить, давайте продолжим нашу беседу о событиях минувшего лета. Что было после вечера в баре «Вечернем»?

— Да ничего особенного, — сказал Андрей. — Я продолжал собирать материал для серии задуманных статей. В ту субботу, в которую условился встретиться с Елой, с утра побывал на «пятачке». Еще это место называют комком.

— Как, как? — переспросил Ревмир Иванович. — Переведите, пожалуйста, этот термин на понятный непосвященному язык.

— «Пятачок», где толпится вся эта спекулянтская мелюзга, называют еще комком, от слова «ком», «комок». Они действительно со стороны напоминают копошащийся, постоянно меняющий форму, то разрастающийся, то сжимающийся ком. И должен вам сказать, что грязи заверчено в его оболочку хоть отбавляй...

Андрей пришел на «пятачок» часам к одиннадцати. Юные дельцы, равнодушные, внешне безразличные, какие-то мятые, стояли группками по трое-четверо. Некоторые со свертками, с модными полиэтиленовыми пакетами-сумками. Андрей быстро понял суть скрытых от внешнего взгляда взаимоотношений, определявших жизнь на «пятачке». Он оделся специально для такого случая, завсегдатаи «пятачка» наметанным взглядом оценили и джинсы и пиджачок. Андрей присел на ступеньки подъезда дома, у которого вертелась вся эта куча мала, подумал: «Вот радость жильцам!», достал пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой.

— Угости, — попросил паренек, пристроившийся рядом с ним. И, прикурив, указал на зажигалку:

— Штатская?

Андрей понял, что тот интересуется, не американская ли зажигалка.

— Япония, — ответил лаконично.

— Тридцать?

— Сам отдал полсотни. Машинка на пьезокристаллах.

Оценка Елы пригодилась, Андрей припомнил, что именно эту сумму назвала его знакомая. Паренек с уважением глянул на Андрея. Развитие деловой беседы прервало появление Елы.

— Приветик! — Она явно обрадовалась Андрею. — Что ищешь? Может, помогу?

Ела была в деловом настроении, источала энергию, готовность бежать, улаживать, устраивать. Вдруг ее охватило подозрение:

— Слушай, а ты не... — Она замялась, видно, грубить не хотела, а мягкое словечко не находилось.

— Не... — засмеялся Андрей. — Не покупаю и не продаю.

Ела по-своему поняла последние слова и, удовлетворенно кивнув, пристроилась рядом, пожаловалась:

— Устала, как собачонка. Князь гоняет, то ему отнеси, то принеси.

— Много работы?

— Какая там работа, — пренебрежительно махнула рукой Ела. — Копеечная. Это Князь из себя президента «фирмы» строит. А так — настоящих клиентов сегодня нет.

— Почему? — вяло поинтересовался Андрей. Он быстро усвоил принятую здесь манеру говорить вяло, без интонаций, будто это невесть какой труд — произнести слово.

— Конец квартала, в магазинах товаров полно, план перевыполняют.

— Смотри ты... Надо и здесь, оказывается, знать уровень спроса и предложения...

— Еще как! — подтвердила Ела. И снова спросила: — Так чего причалил к «пятаку»?

— Тебя искал!

— Ну-у? — искренне удивилась Ела. — Так ведь договаривались вечером. Или передумал? Вариант покрасивше подвернулся?

— Красивее, ты хочешь сказать?

— Покрасивше, так мы говорим, а ты как хочешь.

— Ладно, не царапайся, я пришел предупредить, что опоздаю на часок. Не обижайся — задержусь по делам. Так что снизойди...

По «пятачку» двигался Мишка Мушкет в сопровождении двух оруженосцев.

— Чао, — признал он Андрея. — Изучаете быт и нравы, гражданин журналист?

Глаза у Мишки недобро блеснули. На «пятачке» не любили незваных гостей.

— А чего здесь интересного? — лениво протянул Андрей. — Мне случалось в Париже бывать на Блошином рынке, имеется аналогичное местечко и в Нью-Йорке, называется Яшкин-стрит. Вот где размах! Иной простак шубку из синтетики приобретет — дешевая, блестит и сверкает, в упаковочке будь здоров, а не успел до дома донести — она уже полезла между пальцами. Большие там специалисты по части объегоривания.

— Умеют... — восхитился Мишка. — Конечно, масштаб здесь не парижский. — Он окинул взглядом овальное, сжатое со всех сторон пространство «пятачка», которое явно считал своими владениями. — Но деловому человеку достаточно для разворота. Ты, к примеру, потянешь на все семьсот.

— Прости, не понял.

Ела засмеялась:

— Это значит, Андрей, не попадайся деткам в темном переулке...

— Зачем же так грубо? — Мишке явно льстило, что его побаиваются, считают грозой вечерних потасовок. — А может, мы с журналистом по-доброму столкуемся?

— Нет, Миша, — сказал Андрей. — Мне эти тряпки не даром достались. Это только на ваших «пятачках» рождается художественный свист: за кордоном джинсы — почти в подарок, «сейка» — пенсы и так далее. На Западе торгаши ой как считать могут и даром ничего не выдают. Красивую вещь они и в самом деле сработать умеют, но сдерут за нее три шкуры.

Мишель присел рядом на ступеньки крыльца.

— Ну-ка, расскажи, — попросил он. — Из наших за рубежами никто не бывал.

— Про Запад у нас много хороших, честных книг написано. И иностранных авторов издают.

— Неужто думаешь, что я читаю этих сочинителей? — весело оскалился Мишка.

— А неужели нет? — удивился Андрей. Он старался, чтобы слова звучали искренне. Конечно, предполагать, что Мишель проводит вечера в читальном зале юношеской библиотеки, было бы по меньшей мере наивно. Ела правильно сказала: с этими приятелями в вечерней темноте лучше не встречаться. Но попадают же ему в руки газеты, журналы, книги? Что-нибудь остается в голове после хороших кинофильмов, телевизионных передач?

— Бумага нам нужна на обертки. — Мишка сплюнул, угодил одному из дружков на штиблет, тот не зароптал.

— Брось, Мишель, придурка строить, — сказала Ела. И объяснила Андрею: — Он читает все подряд про автомашины, только скрывает почему-то.

— Елочка, схлопочешь, — предупредил Мишель. И понятно было, что не шутит.

— Неужели ты можешь девушку ударить? — искренне изумился Андрей. И, не давая Мишке времени на ответ, сказал: — Ладно, расскажу про командировки в другой раз. — Андрей поднялся. — У меня на двенадцать деловое свидание.

Он повернулся к Еле:

— Значит, все остается по-прежнему, только на час позже. Идет?

— О чем вы? — поинтересовался Мишка.

— Да мы с Елкой договаривались встретиться сегодня в баре «Вечернем».

— Кадришь Елочку? Давай, не возражаю, девочка она смышленая.

Елка покраснела, в глазах неожиданно блеснули слезы. Она хотела что-то сказать, но сдержала себя.

— Ела мой старый друг, — сказал как можно равнодушнее Андрей. — А почему двум давним друзьям не посидеть на досуге в баре?

— Я тоже там буду, — предупредил Мишель.

Андрей предложил:

— Миша, давай так: вы с Елкой садитесь за один столик и ждите меня. Рождается интересная идея: проведем вечер вместе. Если, конечно, нет других планов.

Ела невольно надула губы.

— Это значит — ни два ни полтора.

— Пригласи и ты свою девушку, — предложил Андрей Мишке, сообразив, что имеет в виду Ела.

— Еще чего! — презрительно процедил Мишель.

— Они у нас гордые, — сказала Ела. — Предпочитают по-мужски сурово и просто — пузырек на троих. А девицы нужны на случай отнеси-принеси.

— Что это сегодня с нею? — удивился Мишель. — Последний раз, Елка, предупреждаю.

— Ладно, — вмешался Андрей. — Выясняйте отношения, а я потопал.

В бюро пропусков автомобильного завода его ждал паренек из комитета комсомола. «Пошли», — лаконично предложил он, когда Андрей представился.

Завод трудился и в субботу. Андрей с удовольствием вслушивался в его рабочее дыхание, уступал дорогу автопогрузчикам, мототележкам, читал призывы на кумаче: «Десятую пятилетку — досрочно!», «Даешь встречный план!», «Научно-техническому прогрессу — рабочую поддержку!» Они прошли через сборочный цех, и журналист попросил своего спутника остановиться на минутку: было очень интересно смотреть, как жестяной каркас на глазах превращается в элегантную, сверкающую никелем и лаком машину. Завораживала слаженная работа сборщиков. Ни одного лишнего движения, безукоризненный расчет, точность, сноровка... И еще успевают пошутить, улыбнуться, обменяться заводскими новостями. У конвейера трудились молодые люди, лишь изредка встречался рабочий постарше. Было шумно, стучали пневмомолотки, глухо звенели электродрели, слышались веселые голоса. Андрей вглядывался в их лица — спокойная уверенность, деловитость — лица людей с хорошим настроением. Он поневоле вспомнил «пятачок», равнодушные физиономии его завсегдатаев. Было странно думать, что от «пятачка» до завода всего три остановки троллейбусом — и совершенно разные миры. Каждый сам по себе, а вот пересекаются ли их пути?

— Давай, пошли, — потянул за руку Андрея сопровождающий, стараясь перекричать шум сборки. — Коновалов ждет. А он любит точность.

Андрей спросил:

— А разве комитет комсомола не в заводоуправлении?

— Был раньше там. Потом решили перебраться поближе к производству, в сборочный цех.

— Но ведь шумно, грохот стоит, да и удобно ли?

— Мы к шуму привыкли, да и комнатенки наши в стороне от главной нитки — там потише. А удобно очень — в любую свободную минутку ребята могут забежать в комитет, посоветоваться, поговорить, просто чаю попить. Это хорошо, когда у человека есть куда бежать, — философски добавил паренек.

Андрею по журналистским делам часто приходилось бывать в комитетах комсомола — и заводских, и колхозных, и в больших многотысячных комсомольских организациях, и в маленьких, действующих в каком-нибудь затерявшемся в тайге зверосовхозе. И всегда он входил в комсомольские комитеты с волнением, светлым чувством. Это праздничное настроение возникло много лет назад, когда ему, совсем еще мальчишке, в скромном райкомовском кабинетике вручали комсомольский билет. Их семья жила тогда в небольшом поселке — отца, кадрового рабочего, направили в МТС.

Секретарь райкома подвел Андрея к знамени районной организации — знамя было «неуставным»: комсомольский значок, название их поселка и слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» вышиты вручную, нитками разного цвета, ткань полотнища от времени потеряла яркость, поблекла, в нескольких местах была пробита пулями. «Узнаешь?» — спросил секретарь. Андрей кивнул. Как к святыне притронулся он к прохладному шелку. Все ребята в поселке знали историю этого знамени подпольной комсомольской организации в годы войны. Девчонку, которая вышивала шелк разноцветными нитками — какие тогда только нашлись в домах, выдал предатель, и гитлеровцы повесили ее на площади райцентра. Организацию разгромили, почти все ребята погибли. Секретарь райкома комсомола остался в живых по счастливой случайности — накануне арестов ушел на связь к партизанам. А знамя фашисты так и не нашли, оно передавалось из рук в руки и в самый первый день освобождения поселка развернуло свои тугие алые крылья над деревянным домиком, в котором до войны находился райком комсомола.

— Ты отныне под этим знаменем, — строго сказал секретарь райкома, и Андрей снова кивнул: да, он отныне и навсегда под этим опаленным пороховым дымом, впитавшим в себя память об отважных знаменем.

Годы прошли, комсомол рекомендовал Андрея в партию, он получил партийный билет, но трепетное, волнующее воспоминание о самых первых шагах в комсомольской жизни осталось навсегда.

Андрей считал комитет комсомола чем-то вроде своего второго дома, куда можно прийти в любой момент и по любому делу.

Секретарь автозаводского комитета комсомола Коновалов оказался щупленьким, худеньким парнишкой. Он указал Андрею на стул, а сам продолжал азартно спорить с кем-то по телефону. «Ну, смотри, Жаворонков, — сказал он наконец невидимому собеседнику. — Если завтра твои орлы не дадут полновесные сто процентов нормы, ты у нас попляшешь». Секретарь положил трубку, объяснил Андрею словно давнему знакомому:

— Участок у Жаворонкова третий день лихорадит.

Кто такой Жаворонков, Андрей не знал, но, наверное, действительно дела на его участке шли не ахти, раз в комитете комсомола встревожены.

Коновалов поправил очки, вопросительно взглянул на Андрея:

— Из газеты? Тот Андрей Крылов, который все больше про международные дела пишет? Ты? Что это тебя занесло после Африки на наш завод? В порядке экзотики?

«Ты» в устах секретаря комитета комсомола звучало необидно, по-свойски. Коновалов иронически улыбался, будто хотел сказать: знаем мы вас, газетчиков, приедете на минуту, а потом такое напишете, что перед людьми стыдно.

— Угадал, — подтвердил Андрей. — Только насчет Африки ты напрасно. Там, как тебе должно быть известно, местами жарко.

— Ладно, не обижайся, это в порядке шутки. У нас тоже интересные места есть, например, моторный цех. В Африке насмотрелся, как пальмы растут, а тут увидишь, как моторы рождаются, можно сказать, сердце машины. В моторном отличные ребята работают. Познакомит их тебя с ними наш второй секретарь.

— Пригласите Тоню, — крикнул он в приемную.

Вошла девушка в строгом синем костюме, до хруста накрахмаленной белой блузке. Волосы ее были гладко зачесаны назад, темные глаза смотрели внимательно и спокойно. «Синий чулок», — подумал Андрей, протягивая руку.

— Антонина Привалова, — представилась девушка.

— Журналиста ты знаешь заочно — он личность известная в кругах читателей, — сказал Коновалов.

— Читала его очерки, — лаконично подтвердила Привалова. Разговаривала она строгим деловым тоном.

«Господи, — подумалось Андрею, — где они только выкапывают таких вот закованных в доспехи спокойствия девиц? Молодежь нынче шустрая, острая, любит раскованность и в одежде, и в мыслях, а такие вот только и умеют, что насупленно нависать над трибуной».

Он был несправедлив, нельзя судить о человеке по первому взгляду, но тихая неприязнь к чопорности, которая воспиталась у Андрея за годы кочевой журналистской жизни, перевешивала все здравые мысли.

— После знойной Африки Андрей Павлович решил пообщаться с нашей действительностью, — балагурил Коновалов, видно, не принимая всерьез визит журналиста. Андрей пока терпел его колкости. — Покажи, Тоня, нашему гостю комсомольско-молодежные бригады моторного, познакомь с ребятами, может, и возникнет сюжетец... Будем надеяться, товарищ Крылов напишет о нас так, что себя все-таки узнаем.

— Я писать о заводе не собираюсь, — перебил его Андрей.

— То есть как? Зачем тогда пришел? — удивился Коновалов, а Тоня впервые с интересом взглянула на Андрея.

— А вот так...

— Тогда, значит, личное дело, — сказал иронически Коновалов. — Машину отремонтировать или приобрести?

— У меня «Волга». Вы их не производите, как известно.

— Непонятно.

— Чего непонятного? О вашем знаменитом заводе уже только в этом году сто очерков опубликовано, стряпать сто первый у меня нет никакого желания. — Андрей решил все-таки чуть осадить Коновалова, так стремительно распланировавшего ему все — куда идти, о чем писать и что.

— Тогда объясни, пожалуйста. — Секретарь перешел наконец на серьезный тон.

— С этого надо было начинать...

Андрей подробно рассказал о том, как и почему он оказался в баре «Вечернем» и на «пятачке». Он говорил о молодых людях, которые убивают там время, о тине мелкой спекуляции, в которой ой как хорошо себя чувствуют пройдохи, мошенники и полууголовные личности. Он умел говорить ярко, а сейчас речь шла о том, что задевало, и рассказ у него получился образный, по нему можно было легко представить и атмосферу бара, и душный мирок «пятачка» в закоулках Оборонной.

— Ты-то сам в баре «Вечернем» бывал? — неожиданно спросил Андрей Коновалова,

— Нет...

— А твои члены комитета?

— Вряд ли, — сокрушенно признался секретарь.

— Но почему? — наседал Андрей. — Ведь это совсем рядом — несколько остановок троллейбусом. Вы производите для страны прекрасные машины — честь вам и слава. Спроси тебя, какая бригада на сколько процентов план вчера выполнила, — ты на память скажешь, не глядя в сводку. У вас здесь чудесный мир труда, новейшей техники. А в двух шагах островки гнилья... Мне случалось бывать в тайге — идешь по просторной поляне, глаз радуется солнечным бликам, красивым деревьям, траве... И вдруг проваливаешься в болотную грязь, едва прикрытую мхом, иногда даже с яркими цветами на кочках... И не знающему дорогу трудно выбраться из болота, пусть оно даже крохотных размеров...

— Не горячись, Андрей Павлович. — Коновалов теперь был серьезным. Стало понятным, зачем пожаловал к ним на завод журналист из молодежной газеты, и дело у него оказалось не пустячное.

— Не горячись, — повторил он. — Конечно, ты прав — подчас у нас на первом месте машины. А что поделаешь, если они нужны стране? Но между машинами и людьми связи самые непосредственные. Мы тебе покажем модель будущего года. Красавица... По опыту знаем, когда появятся первые машины новой серии, подле них будут толпы собираться, осматривать, сравнивать. И нам важно, чтобы сравнения были в нашу пользу, а не какой-нибудь западной малолитражки. Так что мы по-своему вторгаемся в мир нравственных отношений. Но ты прав, мы обязаны быть внимательными и к тому, что происходит вне территории завода, после рабочих смен. Машины мы ведь действительно строим для людей... Наш оперативный комсомольский отряд уже несколько раз прочесывал этот злосчастный «пятачок», да толку мало...

— Стоит нам уйти, как они собираются снова, — подтвердила Тоня.

— Кстати, — сказал Коновалов, — мы Тоню не зря все-таки позвали, она у нас в комитете комсомола занимается вопросами воспитательной работы, такие вот проблемы в ее ведении. И в руководство оперативным отрядом от комитета входит.

«Лучше бы на такие проблемы парня, да чтоб покрепче, — подумал Андрей. — Ну что она может, эта девица? Лекцию прочитать, «по душам» побеседовать? Лекции дело хорошее, если их слушать хотят... Попробуй усади за парту того же Мишку Мушкета! Да он со своими приятелями любого лектора свистом в угол загонит...»

— Ты, Андрей Павлович, не настраивайся на скептический лад, — будто угадал его мысли Коновалов. — Тоня Привалова, прежде чем заняться вопросами воспитания, на конвейере пять лет простояла. Так что рабочую идеологию она, можно сказать, усваивала из первоисточников, правда, Тонечка?

Привалова покраснела, и Андрей увидел, что смущение ей к лицу. Но глаза у нее оставались все такими же строгими.

— Потом — заочно институт, и все это время комсорг одного из самых беспокойных цехов...

— Не расхваливай, Коновалов, — перебила холодновато Тоня, — мы не на смотринах, а я не невеста.

— Кстати, Тоня не замужем, хотя соискателей руки и сердца хоть отбавляй.

— Перестань, — все-таки оттаяла Тоня. — Давай о деле.

В голосе у нее появились властные нотки, и стало понятно, что эта девушка умеет и командовать, и потребовать выполнения своих распоряжений. Она чуть, самую малость, смягчила тон и сразу стала очень привлекательной: и смущение и улыбка явно красили, ее, она это знала и, может, поэтому из всех сил старалась казаться неприступно строгой. Андрею захотелось сравнить ее глаза с васильками. «У нее были глаза как васильки ранним летом, когда они только начали впитывать голубень неба и горячие лучи солнца, а волосы напоминали спелую рожь, и на этом золотом фоне глаза казались очень беспокойными, глубокими» — слова сами складывались в очерковые фразы, но Андрей отмахнулся от них — штамп, стандарт, и сосредоточился на том, о чем говорил Коновалов.

— Значит, для тебя не новость то, о чем нам так страстно повествует Андрей Павлович? — спросил секретарь у Тони.

— «Пятачок» давно уже вызывает у нас тревогу. Что касается бара «Вечернего», то мы им не занимались, не видели связи с «пятачком».

— Прикрыть «пятачок» пробовали? — поинтересовался Коновалов.

— А что толку? Найдут другое место в каком-нибудь тупике...

— Что же, так пусть и толкутся, гниют в своем «комке»? — Голос у Коновалова вдруг стал резким, твердым.

«Оказывается, этот очкарик с характером», — отметил про себя Андрей. Признаться, вначале секретарь не произвел на него впечатления: какой-то щуплый, узкоплечий, непрестанно балагурит. Впрочем, внешность бывает обманчивой, это Андрей усвоил хорошо, встречаясь по журналистским делам с самыми разными людьми.

— Сделаем так, — решил Коновалов. — Вопрос — на заседание комитета комсомола. Посоветуемся с ребятами, как лучше подступиться. Готовишь ты, Антонина, и твои сектора. Тебя, Андрей Павлович, мы пригласим на заседание, поделишься, как говорится, живыми впечатлениями. На комитете разработаем широкий план мероприятий, чтобы рвануть этот бурьян с корнем. Но начинать будем уже сейчас, время в таких случаях дорого.

Коновалов посмотрел на листки настольного календаря, что-то прикинул.

— Давай-ка, Антонина, пригласим сегодня на восемнадцать ноль-ноль командира оперативного отряда и его активистов.

Он сокрушенно развел руками:

— Хотел с женой в кино пойти — в кои-то веки... Снова не получится. Говорят, «Клеопатра» мировой фильм, ты случайно не видел? — спросил Коновалов у Андрея. Глаза у него азартно заискрились, он стал похожим на мальчишку, и было понятно, что секретарь очень желал бы посмотреть «Клеопатру», но работа у него такая — немеренная, не разлинованная по часам, и жене предстоит скучать и в этот вечер, ничего не поделаешь. А сколько их уже было, таких вот вечеров, которые твердо обещал провести дома, в семье, но невесть откуда появлялось неотложное дело, и все планы летели вверх тормашками? Секретарь все больше нравился Андрею не показной, для корреспондента, а естественной, выработанной длительной самотренировкой, деловитостью, и он спросил у Коновалова:

— Ты что заканчивал?

— Бауманский. А ты, наверное, МГУ? Факультет журналистики?

— Нет, я по образованию международник.

— Я после Бауманки получил назначение на этот завод. Увлекался ЭВМ, а здесь центр управления даже не по последнему слову, а по завтрашнему уровню оборудован. Два года проработал на производстве — и в комитет...

— Отказывался?

Коновалов засмеялся:

— А ты думал? У меня ведь диссертация практически готова была. Оставалось работы на полгода. Пришлось отложить до будущих времен.

Андрей знал — в комсомоле немало таких безотказных ребят: им говорили «надо», и они оставляли любимое дело, рушили свои планы, теряли в зарплате, работали по выходным и вечерам, потому что действительно это было надо. От них многое требовали, и они принимали это как должное. Их часто поругивали: и вышестоящие инстанции, и комсомольцы на собраниях и конференциях — и они считали, что так и должно быть, здоровая атмосфера критики всегда полезна. Требовалось — работали на пределе, на износ. Вот и Коновалов из таких.

— А что потом?

— Вернусь к своей электронике. Пытаюсь пока не дисквалифицироваться, да разве угонишься?.. Запиши телефон Тони, — сказал Коновалов, — все вопросы теперь через нее...

Он как бы подводил черту под разговором.

Андрей записал телефон Приваловой, протянул ей свою визитную карточку. Неожиданно для себя спросил:

— Вы будете на сегодняшнем вечернем совещании с оперотрядовцами?

— Конечно. — Тоня тоже привыкла ломать свои планы под лавиной срочных дел.

— Сколько ваше заседание продлится?

— Не меньше часа, у ребят наверняка есть свои соображения, наблюдения, надо их выслушать.

— А потом?

— Уж не хочешь ли ты, Андрей Павлович, ей свидание назначить?

Коновалова явно забавляло смущение Тони.

— Именно, — подтвердил Андрей. И предложил Приваловой: — Если у вас нет неотложных дел, приходите вечерком в бар «Вечерний». У меня там появились приятель и приятельница, я с ними буду... Посмотрите и на действующих лиц будущих боевых действий, и, так сказать, на места возможных сражений...

— А что? — поддержал Андрея Коновалов. — Идея... Сходи, Тоня, глянь на этих субчиков. Может, чего и придумаешь при близком знакомстве.

Привалова недолго колебалась, что-то прикинула про себя, чуть покраснев, кивнула:

— Я согласна, Андрей Павлович.

Андрею нравилось ее умение заливаться легким румянцем по поводу и без повода. Вот тебе и сухарь-девица, синий чулок... Он осторожно, чтобы окончательно не смутить девушку, сказал:

— Можно дать вам совет, Тоня?

— Конечно, Андрей Павлович.

— Собираясь в бар «Вечерний», оденьтесь... ну, как бы выразиться... — Андрей несколько секунд подыскивал нужное слово, — ...посвободнее, что ли. Иначе вы будете очень выделяться среди тамошней публики. И постарайтесь не называть меня по имени-отчеству, можете просто Андреем и на «ты».

— Спасибо за совет...

Мысль пригласить Привалову в бар «Вечерний» возникла у Андрея внезапно. Конечно, если бы спросили, зачем это ему понадобилось, он бы ответил, что следует поближе познакомиться со вторым секретарем комитета комсомола — ведь именно она будет заниматься теми сложными вопросами, которые привели его и в бар и на «пятачок». Друзей надо знать так же хорошо, как и врагов, не раз говаривал Главный газеты. И, ответив так, он сказал бы правду. Но не всю... Несколько фраз Коновалова о своей ближайшей помощнице по комитету заинтересовали Андрея. Конечно, ничего необычного не было в том, что девушка стояла у конвейера и училась, что сборщицу выдвинули к руководству такой крупной комсомольской организацией, как автозаводская. И все-таки... Весь облик Приваловой, манера держаться, разговаривать вступали в противоречие с тем, что Андрей только что узнал о ней. Увидев Тоню где-нибудь в другом месте, не на заводе, Андрей бы подумал: вот типичная девица из интеллигентной семьи, выпускница какого-нибудь гуманитарного института, мечтает о научной карьере, хорошо знает, что ей надо от жизни.

Ему известен был этот тип деловых, собранных девиц, твердо усвоивших формулу успеха.

— Значит, условились, — прощаясь с Коноваловым, сказал Андрей, — работу с подростками в микрорайоне завода вы теперь возводите в одну степень с борьбой за производственный план.

— Ну уж... — засомневался Коновалов. — План — это машины для страны...

— А здесь — люди... — резковато возразил Андрей. Добавил после паузы: — Они тоже для страны.

— Не агитируй, мы все понимаем. Будь здоров и заходи.

— До встречи.

Уже у двери Андрей напомнил Приваловой:

— Значит, бар «Вечерний»... Я буду вас встречать в девять...

День оказался необычайно сложным для Андрея. После автозавода едва хватило времени, чтобы забежать домой, выпить чашку крепкого кофе. На письменном столе лежала рукопись неоконченной статьи, и Андрей посмотрел на нее с сожалением. Как-то так получалось, что в последние дни за всеми этими делами с акселератами не хватало времени на то, чтобы писать. Рядом с телефоном белел листок с записями, кому следовало бы позвонить. Среди нескольких имен одно было дважды подчеркнуто: «Нина». Как же так получилось, что он уже неделю не звонил Нине? А она, звонила ли? Может, и звонила, но он ведь постоянно не бывает дома. То-то она удивляется... Интересно, как у нее там, в Киеве? Наверное, уже отцвели каштаны и все бегают на днепровские пляжи... Нет, все-таки он свинтус, что за целую неделю ни разу не позвонил. Это только в романах девушки терпеливо ждут, а в жизни им требуется неусыпное внимание. Надо будет завтра обязательно звякнуть в Киев...

Андрей посмотрел на фотографию под стеклом на письменном столе: Нину снял один из ее многочисленных приятелей на Владимирской горке. Снимок был удачным — вся в движении, головка гордо поднята, куда-то бежит-торопится, в руке несколько гвоздик. «Андрею», — написала она нервно и крупно в углу фотографии.

Надо было поторапливаться, Андрей схватил куртку — вдруг пойдет дождь, — помчался по лестнице со своего седьмого этажа. Ему повезло: троллейбус подкатил сразу же, как только он добежал до остановки.

У Михаила Ивановича Калинина нашел я такие слова:

Алексей Максимович Горький так отвечал юнцам, с храбростью невежд оценивающим жизнь как «мрачную вереницу серых дней»:

Очень даже правильно!

Из Василия Александровича Сухомлинского:

Мишель Мушкет, Ела и другие не дети, конечно, но тем не менее они были детьми!

Швейцар Ваныч узнал Андрея и, под ворчание очереди открыв дверь, пригласил:

— Проходите, милости просим, Надя сказала.

«Вот я и становлюсь здесь своим человеком», — подумал Андрей. Он сказал швейцару, стараясь, чтобы слова прозвучали веско:

— Ко мне придет девушка, я буду ее встречать.

— Пожалуйста. — Ваныч, когда хотел, мог быть весьма приветливым: — Надя предупредила, что вы знакомый нашего директора. Так что, если чего надо...

— Спасибо, простите, не знаю вашего имени-отчества.

— Просто Ваныч.

— Так не пойдет, у людей есть имена.

— Тогда, если угодно, Иван Иванович.

— Спасибо, Иван Иванович.

— Обращайтесь, коли понадобится.

Ваныч глянул вслед Андрею, пробормотал про себя: «Пять лет здесь стою, а этот первый спросил имечко и по батюшке как... Серьезный, видать, не одуванчик».

Одуванчиками Ваныч называл завсегдатаев бара еще с тех времен, когда девочкам было модно стричься «под мальчиков», а мальчишки стали носить прически, очень напоминающие девчоночьи. «Эх, одуванчики, куда вас только ветер гонит?..»

Мишель и Ела заняли столик в углу, Андрей увидел их издали. Ела тоже его заметила, помахала рукой, позвала: «Андрей!» Голос ее на мгновение перекрыл шум, и Андрей под взглядами юной публики неторопливо прошагал к столику.

— Мы тут без тебя тебя на коньяк выставили, — сказала Ела.

Две пустые рюмки Андрей приметил еще издали.

— Уже? — спросил он.

— У нас не скисает. — Мишель Мушкет встретил Андрея как старого знакомого.

Надя-барменша приветливо покивала Андрею, сделала знак, чтобы он подошел.

— Они заказывали за ваш счет, — предупредила Надя.

— Прекрасно, так мы и уславливались. А уговор дороже дензнаков, так, кажется, считал незабвенный Остап Бендер.

— Он работал в торговле и его взяли? — поинтересовалась Надя.

— Не совсем в торговле, и скорее он «взял» сам себя... Сделайте четыре коньяка. И кофе.

— Бывает, — философски заметила Надя по поводу неизвестного ей Остапа Бендера и тщательно отмерила коньяк. Она твердо знала, кому можно недолить, а кому даже наоборот.

— Почему четыре? — заинтересовался Мишель.

— К нашему столику чуть позже причалит одна моя знакомая. — Андрей старался вспомнить словечки из молодежного жаргона, которые ему попадались в повестях друзей-литераторов о подростках.

— Ну вот, — завяла Ела. — А обещал быть со мной.

— Не кисни, Ела. — Андрей заметил, что та обиделась. — С этой девочкой, как и с тобой, меня связывает только нежная дружба.

— Знаем мы эту дружбу.

— Девчонка хорошая, я серьезно тебе говорю. И строгая.

— Посмотрим, — сказал Мишель солидно.

Он, к удивлению Андрея, был трезвым и сейчас не тянулся к рюмке. Приятели Мишеля сидели в противоположном конце бара, лениво потягивали коктейли.

— Твои оруженосцы? — кивнул на них Андрей.

— Его. — Ела решила, что пообижалась достаточно.

— Слушай, — спросил Мишель, — ты настоящий журналист?

— Говорят, что настоящий.

— И часто бываешь за границей?

— Как того работа требует. Я ведь езжу за границу не развлекаться, а работать.

— У тебя кто пахан?

— Отец? Фронтовик, кадровый рабочий, сейчас на пенсии.

— Интересное кино, — протянул Мишель. — А я думал, он шишка...

— С чего взял? — удивился Андрей.

— Ну журналист, за границу ездишь. Меня вот не посылают.

— А ты английским хорошо владеешь?

— Ты что, спятил?

— И институт с отличием закончил, и каждый день два десятка газет и журналов просматриваешь, и по двенадцать часов за письменным столом просиживаешь, и умеешь писать так, чтобы людям было интересно и полезно читать твою писанину?

— Во дает! — почти восхитился Мишель.

— И написал несколько книг... Или, может, ты прекрасный слесарь-наладчик станков, поставляемых за рубеж? А то вдруг ты молодой талантливый врач, педагог, знаток в области точных наук? А то специалист по строительству — на них большой спрос в развивающихся странах?

Мишель понял, куда гнет Андрей, проворчал обидчиво:

— Конечно, мы серые... Куда нам!

— А почему «мы»? Ведь речь идет о тебе персонально. Другие учатся, а ты — в «Овощи — фрукты», наверное, чтобы поближе к бутылке быть? Только ради бога не оскорбляйся, ты прямо спросил, я, что думал, ответил. Кажется, у вас здесь в моде психовать, так я заранее предупреждаю — не очень красиво это — мужику закатывать истерику.

Мишель сдерживался изо всех сил. Ему хотелось вскочить, двинуть стол так, чтобы журналист оказался на полу, пусть почувствует, что это такое — быть на полу, прибегут приятели, кто ногой, кто кулаком, долго будет отмываться журналист.

— Не наливайся, Мишель, — тихо предупредила Ела. — Он дело говорит.

— А я чего? Я ничего... — Мишель выпил коньяк. — Я, конечно, понимаю, жизнь по-разному к людям поворачивается. — Он выразительно похлопал себя чуть ниже спины.

— Нет, Миша. — Андрей решил не щадить самолюбия Мишеля, пусть глотает то, что заслужил. — Не совсем так. Жизнь одна, это люди к ней по-разному и, пардон, разными местами...

Андрей рассказал о своих последних командировках, о рабочих ребятах, с которыми встречался за кордоном. Он говорил о том, как ранним утром, когда еще сизая темень прижимается к асфальту большого города, он стоял в очереди безработных на бирже труда — хотелось своими глазами увидеть этих людей, услышать их разговоры. Еще он вспомнил, как в одном из американских городов напросился на всю ночь сопровождать полицейский патруль в машине. Вначале «копы» на него косились, но потом признали «ничего парнем» и занялись своей привычной работой. И ни на грош романтичного, героического не было ни в том, что они делали, ни в том, как вели себя хулиганы, дебоширы, мелкие воришки, проститутки. «Гнусная работа», — сказал один из полицейских уже под утро, когда все почти валились с ног от усталости. «Хлебни, парень, — протянул второй Андрею плоскую бутылку с виски. — Хлебни, чтобы не стошнило от этого дерьма». — «Кто его довел до такого вида?» — Андрей имел в виду только что задержанного бродягу, на которого напяливали наручники.

— Э-э-э, — промычал полицейский, — сам дойдешь, если у тебя ни цента, а работы не было, нет и не будет.

Он мыслил здраво, этот полицейский, и сержант, начальник патруля, ткнул его кулаком в бок: все-таки с ними «красный» журналист.

Андрей нарочито лаконично рассказывал, как выглядит эта гнусная работа, он словно снова видел жалких, потрепанных бродяжек, падавших под полицейскими дубинками, рослых негров, которых полицейские обыскивали и избивали только потому, что они негры и случайно встретились в местах, взятых на заметку.

Андрей умел заинтересовать собеседников, тем более что он не раз размышлял над виденным, делал записи, в глубине души надеялся, что когда-нибудь получится книга. Ребята слушали его внимательно, не перебивая. Мишель только головой покачивал в наиболее удивлявших его местах.

— А в кино совсем по-другому, — с сомнением в голосе сказал он. — Каждый бродяга в джинсах ходит.

— И с отчаянием в сердце, — в тон ему добавил Андрей. — Эх, когда мы научимся видеть не столько этикетки, сколько суть? Когда научимся по-настоящему ценить то, что имеем? Вот ты, Ела, — неожиданно обратился он к о чем-то задумавшейся девушке. — Тебе работу трудно найти?

— Еще чего? — удивилась Ела. — На завод, где отец вкалывал, в любую минуту... Зовут!

Она вдруг вспомнила:

— Слушай, Андре, уже девять, твоя курочка, наверное, у двери топчется...

И в самом деле, Ваныч уже принимал у Приваловой плащик.

— Я сразу догадался, что вы об этой девушке предупреждали, — сказал он Андрею, — Очень они своеобразные...

Тоня не стала переодеваться, она пришла в том же строгом темном костюме и белой блузке, в которых была на работе. Андрей это отметил.

— Не надо расстраиваться, — спокойно сказала Тоня. — Я не умею меняться в зависимости от обстоятельств.

— Ну, что там, — бросил Андрей, — в конце концов, не в том дело...

В чем — он и сам бы сейчас не смог объяснить. А вот что Привалова пришла — это хорошо.

Они подошли к столику, и Андрей представил Привалову Мишелю и Еле. Ела скептически оглядела Тоню, высветив ее одним мгновенным цепким взглядом.

— Простите, — елейным голоском спросила она. — Вы секретаршей трудитесь?

— Угадала, — спокойно сказала Привалова. — Я действительно секретарь... комитета комсомола автозавода.

— Это твои дружинники нас гоняют? — неожиданно оживился Мишель, словно встретил добрую знакомую

— Наши. — Тоня излучала безмятежность.

— Во дела! — крякнул Мишель. И неожиданно одобрительно заметил: — А там ребята есть ничего, крепкие, один на один если, то лучше сразу ноги в руки...

Тоня засмеялась и сразу стала проще. Через несколько минут она уже болтала с Мишелем о заводских испытателях машин. Оказывается, Мишель не раз пытало пробраться тайком на испытательный полигон.

Андрей совсем успокоился и пригласил Елу танцевать. Ела танцевала легко, но как-то судорожно, рывками, и Андрею стоило немалого труда приспособиться к предложенному девушкой ритму.

— Притащил кралечку, — прошипела Ела. — А меня куда, в увольнение без выходного пособия?

— Ты что? Это моя знакомая...

— Не петляй, — Ела все больше раздражалась, — меня пригласил, а потом приволок другую.

— Ела, не дури, — прикрикнул Андрей.

— Хорошо, — вдруг покорно согласилась Ела. — Не буду. Только скажи мне правду, что у тебя с этой гусыней?

— Что у тебя за слова! — возмутился Андрей. — Первый раз человека видишь!

— Я, может, и дикие слова употребляю, зато ты красиво говоришь... — нервно сказала Ела.

— Елочка, милая, не закатывай истерик, — взмолился Андрей. — Право же, причин никаких нет.

— А я посмотрю, — угрожающе предупредила Ела.

Когда они вернулись к столику, Мишель и Тоня деловито сравнивали достоинства и недостатки «Жигулей» и «Москвичей».

— Ты знаешь, — как о великом открытии сообщил Мишель Андрею, — твоя подружка в «тачках» сечет.

Андрей уже начал привыкать к словечкам своих новых приятелей и понял, что речь идет об автомашинах. Он сказал:

— Еще бы, пять лет на конвейере простояла.

— Ты сборщица? — удивилась Ела.

— Была. Заочно институт закончила, потом в комитет избрали, — объяснила Тоня.

— Это к нашему предыдущему разговору дополнение, — сказал Андрей.

Ела кокетливо погрозила пальчиком:

— А ты, Андре, хитренький, и я тебя вижу насквозь.

Она все-таки взяла себя в руки и не бросала больше на Тоню косых взглядов.

— Ну и как там у меня внутри? — отшутился Андрей.

— Мне нравится.

Андрей, перекидываясь шуточками с Елой, пропустил, о чем договариваются Привалова и Мишель. Он удивился возбужденному виду Миши и прислушался к разговору.

— Нет, ты точно можешь? — недоверчиво выспрашивал Мишель у Приваловой.

— Чудак-человек, говорю, приходи. Ты когда свободен?

— В среду мне отгул полагается.

— Вот и приходи. Впрочем, подожди, я гляну, что у меня в среду...

Тоня достала из сумочки записную книжку, полистала странички.

— Значит, так, в обед в моторном встреча с групоргами, в пять — агитаторы... Согласен к десяти утра? — спросила Мишку.

— Идет, — не раздумывая, подтвердил Мушкет.

К нему подошел паренек из компании его приятелей, уже давно скучавший в углу за пустым столиком, что-то прошептал. «Отклейся, — грозно проворчал Мишель. — Исчезните без меня».

— Значит, к десяти у проходной... Я знаю, где это...

— Приходи, — сказала Тоня. И объяснила Андрею: — Твой друг хочет посмотреть автодром. Там и вправду интересно. А в эти дни ребята как раз гоняют новую машину. Да так, что она у них чуть не визжит от напряжения — пробуют на перегрузки, на выносливость, на проселочную дорогу.

— Ух ты! — оживился и Андрей. — Жаль, что я не смогу быть. В редакции по средам летучки, наверное меня песочить будут.

— За что? — Все, что относилось к Андрею, Еле казалось теперь необычайно важным.

— А не пишу ничего.

— Пошли ты их гулять далеко-далеко, — решительно сказала Ела.

— Нельзя. А потом они правы, как известно, устами коллектива глаголет истина...

Они за разговорами и не заметили, как постепенно исчезли клиенты бара «Вечернего», время шло к закрытию. Надя-барменша включила верхние люстры, и в ярком свете стало заметно, что бар в общем-то имеет довольно обшарпанный вид, на полу валяются раздавленные окурки, под некоторыми столиками и за портьерами пустые бутылки, принесенные посетителями. «Беда, — пожаловалась им как своим людям Надя, — в выходные дни все равно что погром. Хорошо еще, без драки сегодня обошлось».

Сизый сигаретный дым плотно висел в зале, чуть редея в свете люстр. Был он горьким, рвал легкие.

После затхлой духоты бара на улице дышалось легко, Привалова заметила:

— Не понимаю, как люди могут по доброй воле просиживать вечера в такой плевательнице.

— Это ты слишком, Тоня, — возразил Андрей. — Почистить бы немного бар, навести там элементарный порядок — очень миленькое местечко получилось бы.

— А нам бар «Вечерний» нравится, — нерешительно возразила Ела. — Там чувствуешь себя свободно, все свои. Я в одном заграничном фильме видела, как у ребят по прозвищу «ангелы» был свой бар, куда они никого посторонних не допускали, пили там виски, танцевали что-то такое, я пробовала, не могу, дыхания не хватает.

Андрей и Тоня засмеялись.

— Поменьше кури, побольше бывай на свежем воздухе, — назидательно сказала Привалова.

«Ну, девица, — подумал Андрей, — сейчас она ей посоветует есть манную кашу и чистить зубки».

— Кстати, о свежем воздухе, — вмешался он в разговор девушек. — Я сто лет не был за городом. А в лесу сейчас, наверное, чудо. Может, сообразим?

— Давайте как-нибудь, — поддержала Ела. Все, что Андрей предлагал, ей нравилось.

— Идет, — солидно согласился Мишель.

— Ты же «комок» пропустишь, ехать надо в субботу или воскресенье, — напомнила Ела.

— Подумаешь! — независимо сказал Мишель. — Обойдется один раз.

Но в тоне его чувствовалась нерешительность.

— Ладно, об этом еще договоримся. — Андрей решил не жать сразу на все кнопки. — А сейчас пора разбегаться.

Ваныч, махнув рукой на прощанье, задвинул все засовы своей маленькой крепости. Они стояли на пустынной улице, редкие прохожие старались обходить шумную компанию. «Мишель!» — неожиданно позвали из темноты близкой арки.

— Ну? — не оборачиваясь, спросил Мишель.

— А мы-то че?

— Шагайте, не мельтешите.

— Отпустил телохранителей? — ехидно спросил Андрей. — А то мы могли обидеть деточку?

— Не собачься. Просто мы вместе отсюда уходили.

— Понятно, — не унимался Андрей. — После приятного вечера найдется дело по душе — поговорить с кем или выяснить насчет уважения...

Ела засмеялась:

— У нас так: не нравится — просим на выход, поговорим...

Фраза была той же, что и в письме, переданном Андрею редактором. Андрей цепко ее зафиксировал, но решил пока не торопить события, — рано еще, надо присмотреться.

— Я на машине, — объявила Тоня и для убедительности повертела на пальчике ключик.

— Девочка с колесами! — удивился Мишель. — Ничего себе!

— Могу развезти, — предложила Привалова.

Прикинули, кто где живет, как ехать. Выходило, что надо первым высаживать Мишку, потом Андрея и, наконец, Елу.

— Ты садись вперед, — предложила Ела Мишке, а мы с Андреем — на заднее сиденье.

«Кажется, она уже рассматривает меня как свою собственность, — озабоченно подумал Андрей. — Только этого не хватало».

Привалова, видя, как Ела рассаживает всех в «Москвич» по своему вкусу, улыбалась, и Андрей даже в темноте чувствовал эту ее улыбку — ехидную и понимающую.

— Слушай, — уже в машине, когда они наконец поехали, спросил Мишель Привалову. — А как тебе удалось купить эту штуку?

— Я ее не покупала. — Тоня вела машину уверенно, легко, чувствовалось, что она привыкла быть за рулем, для нее это обычное дело. Андрей даже позавидовал, так хорошо все у нее получалось, аккуратно, без дерганья.

— Скажешь, в наследство?

— Нет. — Привалова отвечала лаконично, дорога была сложной, с многочисленными поворотами, а впереди еще тащился самосвал, ехал странно, по осевой, не обращая внимания на помаргивание фар «Москвича», не давая себя обогнать.

— Тогда подарили? — не отставал Мишель.

— Угадал.

— Это кто же такой щедрый?

— Вышла на первое место в соревновании. И один раз, и два... А когда в третий — такая вот была вручена мне премия.

— Сейчас она скажет, что у нее есть орден, — с тихой неприязнью проговорила Ела.

— Спроси — скажу...

— Так есть?

— Есть. Трудового Красного Знамени.

— Ничего себе! — Мишель с уважением, глянул на Привалову.

Он, конечно, не раз видел людей с наградами на лацканах парадных пиджаков, но они были, как правило, пожилыми, степенными. А чтоб вот такая девчонка, которую и в толпе не отличишь среди множества других?

Вечер был для Мишеля странным, необычно он начался и кончался не так, как всегда, надо было многое обдумать, и Мишель замолчал, сосредоточенно уставился прямо перед собой: свет фар выхватывал дома, тополя, лица прохожих, ровно гудел мотор, в салоне машины было по-домашнему уютно.

А Андрей думал о том, что вот они, журналисты, часто мчатся за тридевять земель, ищут героев для своих очерков, а герои живут рядышком — совсем обычные, не выделяющиеся, и надо уметь их найти, разговорить, а потом подобрать нужные слова, чтобы рассказать о них.

Ела тихонько прижалась к Андрею, нашла его руку, затихла. Андрей попытался освободить руку из ее теплой настойчивой ладошки, но девушка только крепче сжала его пальцы.

— Хочешь, выйдем вместе? — тихо спросила она.

— Не стоит, Елочка, — прошептал он и, чтобы не обидеть девушку, добавил: — У меня очерк лежит неоконченный, а завтра его сдавать в номер.

— Не шепчитесь, — сказала Тоня. — Нам с Мишей все равно слышно. Правда, Миша?

— Угу. — Мишка указал на один из подъездов вырисовывавшегося в свете уличных фонарей дома. — Вот там притормози. Пока. Не забудь, что обещала, — напомнил он Приваловой.

— Приходи.

Какое-то время ехали молча, потом Ела с раздражением сказала Приваловой:

— Мишка грузчик в магазине «Фрукты — овощи». Работяга. Так что тебе не пара.

— Дурочка ты еще, — спокойно ответила Тоня.

— Какая есть.

— И не надо этим хвастаться.

— Вот что, дорогие девушки, — вмешался Андрей. — Меня вы доставили точно по назначению — вот в том доме напротив на седьмом этаже темнеют два моих окна. Спасибо, и не ругайтесь.

— Ну что ты, Андрей, — сказала Тоня. — Мы просто с Елой знакомимся поближе.

— Ела, обещай, — зловещим шепотом потребовал Андрей, отнюдь не уверенный в том, что Ела не выкинет какой-нибудь фокус.

— Конечно, Андре, не беспокойся.

— Так-то лучше.

Андрей попрощался и торопливо, не оглядываясь, пошагал через дорогу. Было уже действительно поздно, а очерк лежал незаконченным, и кто его знает, удастся ли его при таком настроении дописать.

Потом, в больнице, вспоминая по просьбе Ревмира Ивановича этот длинный-длинный день, Андрей не находил в нем ничего необычного, резко отделяющегося от множества других дней. И он удивился бы, если бы ему сказали, что именно этот летний вечер стал очень важным в судьбе нескольких людей, явился толчком к некоторым событиям, хорошим и странным.

А тогда, выпив крепкий кофе, он сел за письменный стол, и в это время раздался телефонный звонок.

— Андрей, я благополучно подвезла вашу знакомую, эту смешную девочку Елу, — услышал он спокойный голос Приваловой. — Не волнуйтесь и спокойной ночи.

Андрей не успел поблагодарить: трубку положили, раздались короткие, звучные гудки.

Он попытался, отбросив, забыв все дневные впечатления, сосредоточиться на очерке, заставить себя видеть только лист бумаги, но в это время снова затрезвонил телефон.

— Андре, я тебя... — чуть не плача, это ясно слышалось по тону, сказала девушка со странным именем Ела.

Андрей тихо положил трубку.

Сеня Губа, лихо скрипнув тормозами, подкатил к углу Оборонной. Инна ждала его со свертками, и хотя она знала, что Сеня остановится, подняла руку, подзывая такси. Так ей приказал Князь, и действительно со стороны все выглядело обыденно: девушка с покупками решила потратиться на такси, чтобы не толкаться с сумками в переполненных троллейбусах.

Она стояла на углу Оборонной уже с полчаса, промерзла в легком плащике, настроение у нее было не очень. Роман несколько дней не звонил, на работе дежурный врач отчитала, до зарплаты оставалась неделя, а деньги кончились...

— Садись, — приоткрыл дверцу Сеня. — Положи все на заднее сиденье.

Таксист окинул девушку оценивающим взглядом:

— Ничего смотритесь, мадам. Как у вас вечерочек сегодня? Я заканчиваю рано, так что могли бы сообразить ресторанчик.

— Отклейся, — хмуро отрезала Инна.

— Мы не в духе, — констатировал Сеня. — А напрасно. Вполне бы весело провели время.

Сеня последовал совету Геннадия Степановича — Десятника и теперь выходил на работу в аккуратном костюме, в скромной рубашке и при галстуке. С пассажирами обычно вел себя тихо, не химичил, и в таксопарк уже пришли две открытки от клиентов с благодарностью за образцовое обслуживание. «Давно бы так, — одобрил диспетчер. — Кажется, ты, Губанов, становишься человеком». Сеня в ответ вежливо, с достоинством улыбнулся. Он почувствовал, что отношение к нему в таксопарке изменилось, на него перестали смотреть как на рвача, сшибавшего по рублю с пассажиров. «Скоро дадим новую машину, — пообещал диспетчер. — Вот одни из пассажиров пишет, что ты отказался от чаевых. Это в самом деле так?» — «Горловые унижают человека», — ответил Сеня. «Как, как?» — не понял диспетчер. «Теперь говорят «горловые», — объяснил Сеня. — Иные ловкачи стремятся их вырвать из горла такого же трудящегося человека, как и сами. Противно...» — Сеня изобразил возмущение. Он уверовал в мудрость Десятника, тем более что брешь в его личном бюджете, образовавшуюся в связи с примерным поведением на линии, покрывалась за счет таких вот рейсов, как сегодня с Инной, когда всего и дела, что принять в условленном месте пассажира с товаром и доставить его по адресу, который тот назовет.

— Куда едем-то? — спросил Сеня.

— В центр.

Сеня пытался поймать взгляд Инны, но она демонстративно смотрела в боковое окошко.

Свертки и пакеты Инне передал Артем Князев. Как обычно, он не сказал, что в них. Инна и раньше несколько раз ездила с Сеней Губой. Таксист казался ей нахальным, липким, и она старалась держать его на расстоянии. Каким образом Артем Князев познакомился и установил «деловые» отношения с Губой, она не знала, а Князь не допускал никаких разговоров на такие темы. Секреты «фирмы» он хранил твердо.

В густом потоке машин — скоро наступит час «пик» — такси Сени двигалось медленно, и Инна равнодушно поглядывала в окошко. Взгляд ее выхватил из толпы девушку в модном кожаном пальто, и Инна чуть слышно вздохнула: «Живут же люди...»

— В «Центральном» есть знакомый официант, — бодро сказал Сеня.

— Не липни. — Инна даже не посмотрела в его сторону.

У телеграфа Сеня перестроился в первый ряд, поехал совсем медленно. «На стоянку к «Метрополю», — подсказала Инна. У газетного киоска скучал молодой человек, в руке у него был фирменный пакет «Березки».

— Привет. — Инна была снова деловой и оживленной. — Я не заставила вас ждать?

— Минута в минуту. Чао, — ответил парень.

— Заберите свое имущество.

Они подошли к машине, и Инна отдала свертки...

— Всегда бы присылали посылки с такими симпатяшками, — сказал на прощанье парень и сел за руль припаркованного неподалеку «Жигуленка».

Первое поручение Князя Инна выполнила.

— Куда дальше? — поинтересовался Сеня Губа.

— К кинотеатру «Октябрь».

— Там останавливаться нельзя, знак висит.

— Подождешь в переулке.

Так ее инструктировал Князь — иногда он не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме Инны, видел его клиентуру.

У кинотеатра Инну ждала молодая, нарядно одетая женщина. Инна выделила ее из толпы по джинсовому плащу, только входившему в моду.

«Еще у нее в руке будет сумочка серого цвета», — сказал Князь. Все совпадало, и Инна уверенно подошла к женщине.

— Здравствуйте, меня зовут Инна.

Женщина с любопытством посмотрела на нее, ослепительно заулыбалась.

— Я рада вас видеть. Ведь вы та девушка, которую рекомендовал наш добрый друг?

«Добрый друг» — это, наверное, Князь», — догадалась Инна.

— Если вы — Мария...

— Да, это мое имя.

Мария радовалась Инне, будто встретила давнюю подругу. Она ежеминутно оглядывалась, словно выискивала в толпе знакомых. Инна, обратила внимание, что Мария улыбается так, как каждая вторая блондинка в зарубежных фильмах — широко, демонстрируя доброжелательность, — вот откуда она знает такую улыбку.

— Наш добрый друг много о вас рассказывал, — сказала Мария.

— Это Артем Князев? — спросила Инна.

— Такой молодой человек... Я все для него приготовила, пожалуйста, пройдемте со мной к машине...

Машина была припаркована в дальнем переулке, и идти пришлось минут пять. Мария, или как ее там звали, трещала без умолку, восторгаясь Князем.

Сверток оказался довольно тяжелым. «Книги», — догадалась Инна. Спрашивать она ничего не стала, Артем велел ей помалкивать. «Это перспективная клиентка, — предупредил он. — От нее мы можем многое иметь». «Кто такая?» — поинтересовалась Инна. Артем пустился в разглагольствования: «Учти, детка, в современном деловом мире чем меньше знаешь, тем лучше. Люди гибнут не от недостатка информации, а от ее избытка, особенно если при этом страдают любопытством». — «Не хочешь говорить — и не надо», — пожала плечами Инна. Ей действительно было все равно.

— Передайте, пожалуйста, нашему другу, что я всегда к его услугам. Он мне нравится своей серьезностью и не свойственной его возрасту предприимчивостью.

— Обязательно, — сказала Инна.

— Надеюсь, мы с вами еще увидимся, — попрощалась Мария.

— Конечно, — подтвердила Инна. Она отнесла сверток в такси, села на заднее сиденье, чтобы хоть таким образом избежать заигрываний Сени Губы.

— Настроение упало до нулевой отметки? — поинтересовался Сеня.

— Помолчи, — попросила Инна. — И так тошно.

На душе у нее и в самом деле было муторно. Роман после памятного вечера не звонил, хотя прошло уже несколько дней. Наверное, разобиделся. Князь окончательно превратил ее в посыльную. Приходилось таскать свертки, передавать записки, даже встречать поезда. Судя по всему, «фирма» Князя преуспевала и расширяла сферу своей деятельности. Вот и эта Мария... Откуда она вынырнула? С такими деловыми знакомыми и до беды недалеко.

— Слушай, деточка, — вкрадчиво сказал Сеня, — ты ведь в своей больнице в три обычно заканчиваешь? Давай я тебя буду встречать после работы и подвозить? Мне ничего не стоит, а тебе приятно и удобно...

— Не выйдет номер, Сенечка, — отрезала Инна. — На дешевку не клюю.

— Что пишет Борис Маркович? — ехидно спросил Сеня.

«Господи, — с тоской подумала Инна, — и этот про все знает, что же мне теперь, никогда не отделаться от того, что было и что хотелось бы забыть? Так и пристало на всю жизнь ко мне прошлое, и каждый подонок будет считать, что имеет на меня право? Вот сидит, губу отвесил, действительно точно кличку дали — Губа, а наверняка думает обо мне черт знает какую мерзость. И поделом — заслужила...»

Сеня тихо насвистывал модную песенку. Он пытался схватить взгляд Инны в зеркальце над лобовым стеклом. Инна все больше раздражалась, ей стало душно в машине, гнев грозил выплеснуться через край, и она резко сказала Сене:

— Глуши мотор!

— Мне приказали доставить тебя туда, где подобрал, — с недоумением возразил Сеня.

— Подбирают кошек! — почти закричала Инна. — А я человек!

— Во сумасшедшая! — удивился Сеня. — Высаживайся, кто тебе не дает. Баба из машины, мотору легче, — уже вслед Инне пробормотал таксист.

Он лихо скрипнул на повороте тормозами.

На встречу с Князем Инна опоздала на полчаса. Артем, злой и взвинченный, ожидал ее у начала Сиреневого бульвара.

— Если ты еще раз позволишь себе такое... — начал он.

— Ну и что? — независимо перебила Инна. — Не читай мне нотаций, а то я и не такое себе позволю...

Она отвернулась, чтобы Князь не заметил слезы.

— Что это с тобой? — Артем наконец увидел, что Инна на грани истерики.

— А ничего! Надоело быть на побегушках, вот что! Подай, привези!

Артем презрительно процедил сквозь зубы:

— Чтобы заработать, надо побегать, понятно?

Он достал записную книжку, нашел нужную страницу, что-то отчеркнул.

— Два червонца с тебя списываю за сегодняшние труды. Мог бы и три, но...

Инна заметила у Артема сверток, переданный Марией, вспомнила, что забыла его в такси.

— Сеня, спасибо, доставил, — перехватил ее взгляд Князь. — А так бы выплачивала его стоимость долго-долго, понятно, Инесса? Этому пакету цена шестьсот целковых...

Она ужаснулась. Ведь и вправду заставил бы отрабатывать по своим меркам шестьсот рублей, хотя кто знает, что в пакете!

Она взяла себя в руки, заискивающе попросила:

— Извини, пожалуйста, Князь. Сама не знаю, что это на меня накатило. С утра не в своей тарелке. Понимаешь, — сыпала она словами, — осточертело в больницу ходить, угождать болящим старикам...

— Оставляй настроение дома. Мы тебя при «фирме» числим еще и за то, что выглядишь на всю десятку. Думаешь, у нас не нашлось бы кому бегать, разносить товар? Но ты производишь впечатление на некоторых клиентов.

Они шли оживленной улицей, и казалось, встретились добрые друзья, приметная пара, он — высокий, спортивно-подтянутый, современный, она — под стать своему спутнику, стройная, хорошо одетая. Может быть, кто-то из случайных прохожих позавидовал им — так ладно они смотрелись со стороны. «Если бы они знали, что у меня на душе», — подумала Инна. Вот снова пришлось унижаться, упрашивать Князя, этого напыщенного идиота. Строит из себя крупного дельца, вершителя судеб таких, как она, втянутых в его спекулянтские махинации. На что уж хищник был Борис Маркович, но тот хоть не требовал участия в его делишках, наоборот, всячески ограждал от них, полагая, что, чем меньше Инна знает, тем лучше и для нее, и для него. Он иногда звал ее на какие-то свои встречи, но требовал присутствия, и не больше. Было, конечно, обидно, что она для Бориса Марковича находилась примерно в той же шкале ценностей, что и золотой браслет на массивной руке его законной супруги, — в кругу толстого Бореньки ценились атрибуты преуспевания.

Это было неприятно, однако Борис Маркович оплачивал обиды щедро, исходя из здравой мысли, что рано или поздно его деловой предприимчивостью заинтересуются те, кому положено, и тогда ему будет не до жиру — зачем же сейчас лишать себя маленьких радостей? А Князь? Загнал в угол, втянул в мелкое рабство. А вся его самоуверенность тотчас же слетит, как только за него возьмутся всерьез.

Этого Инна панически боялась, ибо не такой уж наивной была, чтобы не понять, что Князь и его «фирма» занимаются элементарной спекуляцией и жульничеством. «Вот рассчитаюсь с долгом и пошлю их всех к дьяволу». Эта надежда приносила Инне облегчение, хотя она и не совсем представляла, как будет жить без тех десяток, которые Князь подкидывал ей после удачных сделок на «текущую, как воды мутной реки, — так он говорил, — жизнь». Можно было бы жить как все — есть зарплата, в конце концов, она могла бы в больнице попросить добавочные группы, но даже думать об этом не хотелось: считать копейки, отказывать себе во всем из того, к чему приучил Борис Маркович? Нет, она достойна лучшей участи и добьется своего, пусть даже ценою временных унижений и жалкого подчинения Князю. Было бы хорошо познакомиться с шефами Князя, уж она бы постаралась произвести нужное впечатление и тогда отблагодарила бы этого тиранистого, мелкого пижона за все. За ценой бы не постояла... Или еще лучше — выйти замуж, но так, чтобы разом решить все проблемы...

— О чем задумалась? — прервал ее размышления Артем. — От обилия мыслей появляются ранние морщины.

Инна и не заметила, что вот уже долго они идут молча, и Артем искоса на нее поглядывает, удивленный ее необычным настроением.

— Так, ни о чем, — тряхнула прической Инна. Она старалась выглядеть беззаботной, не хватало еще, чтобы Князь догадался о ее тайных мыслях.

— Таким, как ты, много думать вредно, — продолжил Князь. — Смотри, Инка, выкинь блажь из головы, ничего тебе другого не остается, как только с нами. У тебя зарплата какая? — неожиданно спросил он.

— Девяносто, — машинально ответила Инна.

— А сапожки-гусарики на твоих изящных лапках тянут даже по магазинной цене на сто двадцать. Я уж не говорю о джинсах... Видишь разницу между твоими возможностями и потребностями?

— Вижу, — вздохнула Инна.

— Тогда вперед, без страха и упрека! От тебя, дорогая, зависит, сможешь ли ты устранить эти, как говорят экономисты, «ножницы». Или урезай потребности... Но умные люди всегда найдут эффективные пути для решения простеньких задачек на сложение-вычитание. В условиях дефицита и повышенного спроса только идиот не становится миллионером. Тебе, конечно, до миллионерши далеко, но без особых забот жить сможешь.

Артем нюхом чуял шатание среди своих подданных, в уме ему нельзя было отказать, и принимал свои меры. Иногда запугивал, иногда убеждал.

— Нет у нас условий для настоящего разворота, Инка, — серьезно сказал он. — А то бы я такие дела проворачивал, на черную зависть всем...

Это была любимая тема, говорить на нее Князь мог бесконечно, варьируя главную мысль: «не дают развернуться», и Инна, чтобы в сотый раз не слышать одно и то же, поспешно сказала:

— Мне пора, Артем, надо к родителям заехать.

— А я думал сделку с тобой отметить.

— Спасибо, Князь, в другой раз.

— Тогда еще один деловой вопрос. Ты у Жарковых дома была?

— Да, Роман приглашал.

— Ну и как?

— Кофе пили, музыку слушали, о жизни беседовали.

— Понятно. Говорят, у них в квартире шикарно, много клевых вещей? Ты ее внимательно рассмотрела?

— Квартира профессорская. А видела мельком, не буду же я шататься по комнатам...

— Присмотрись все-таки.

— Не пойму, зачем он тебе нужен? — с искренним недоумением сказала Инна. — Парень как парень. Кстати, совсем другой породы, чем мы. И в делах от него толку чуть. Скорее со своей наивной непосредственностью мешать только будет. Оставил бы ты его в покое...

Инна не видела, каким песьим блеском замерцали вдруг глаза Князя.

— Ненавижу! — срывающимся голосом сказал он.

— Кого? — изумилась Инна.

— Ненавижу таких вот уравновешенных, благополучных, как твой Роман! Чистюли проклятые!

— Он тебе ничего плохого не сделал. Живет своей жизнью...

— Уж не втюрилась ли всерьез? — спросил Артем. — От девиц всего можно ожидать...

— Артем...

— Интересное кино, — не унимался Князь, — от ханурика из комиссионки до желтенького пацана из ПТУ? Неравные браки всегда были в моде. Особенно если они свершаются на бегу, без особых формальностей.

Инна знала, что Артем отличается грубостью, ему ничего не стоит оскорбить самого близкого приятеля, обидеть незнакомого человека, бросить в спину девушке грязное слово. На жестокой изворотливости держалась и его власть в «фирме». Но она в глубине души надеялась, что после того, как снова стала «работать» на его компанию, он не станет оскорблять и унижать ее. Ведь Князь так гордился своей, как ему казалось, утонченной холодностью. Ему всегда хотелось выглядеть в глазах окружающих неким подобием удачливых воротил, которых в западных фильмах показывали только в отлично сшитых костюмах, с гранитными профилями, с «джентльменскими» манерами. Князь при других старался быть сдержанным и респектабельным. Он даже на «пятачке» как бы отстранял себя от всякой мелкой шушеры и взирал на суетящихся компаньонов свысока, со стороны. Однажды разоткровенничался с Инной: вся эта возня с «фирмой» временна, он еще покажет, на что способен, он знает свои возможности, он все равно свое возьмет, и лучше на его пути не становиться...

Все это Инна знала, но ей казалось, что Князь должен понимать: нельзя бесконечно топтать человека, должны же быть какие-то пределы, перед которыми следует остановиться, ибо даже самое крепкое дерево можно сгибать только до определенной точки — потом оно ломается. «Впрочем, ему что, если я сломаюсь, — подумала Инна, — найдет другую дурочку, будет гонять ее по кругу, подкармливать червонцами... Мало ли их, глупеньких, вертится по вечерам у баров да на всяких стометровках?»

— Не говори ерунды, Артем. — Инна отвернулась, чтобы он на лице не прочитал, что она думает. — Ни к чему мне этот мальчишка, ты же знаешь, мне много надо, а что он может? Просто неохота время терять, И не обижай меня, у меня обид и так сверх положенного.

— Ври, да не завирайся, Инесса. Такие, как он, нравятся таким, как ты. Я-то это знаю! Вы при чистеньких сами себя начинаете чувствовать просветленными, мечтаете о хрустальной любви и возвышенной дружбе.

— Дурак, — сказала хрипло Инна. — Я давно уже ничего не чувствую, кроме боли, понял? И прекрати или...

— Что «или»? — зашипел Артем, осаживая голос. На них, ссорящихся, уже стали оглядываться прохожие. — Нет у тебя никакого «или», ты, дешевка!

Инна заплакала. Это было унизительно — плакать на виду у случайных прохожих, знать, что слезы доставляют удовольствие Князю — он всегда в таких случаях чувствует себя сильным, — но поделать Инна ничего не могла.

— Ладно, его ты ненавидишь, за что — сказал, но почему ненавидишь меня? Я ведь тебе только что ноги не мою...

Инна лепетала что-то жалкое, невразумительное, в горле застрял липкий комок, дышать стало так трудно, что все вокруг потемнело.

— Перестань, истеричка, — отвернулся от нее Князь. — То, что я сказал, надо тебе услышать, а то начала от рук отбиваться. Думаешь, не замечаю, как спишь и видишь — рвануть в сторону? Только не выйдет, миленькая. Мы с тобой до самого конца вместе в одной связке пойдем... Успокойся и наведи штукатурку, не хватало еще, чтобы милиция заинтересовалась.

Они остановились у большой витрины магазина, и Инна глянула в зеркало, вытерла платочком слезы, быстро подсинила веки, подкрасила щеки.

— Так-то лучше, — сказал равнодушно Артем. — Придется тебе одну книжечку подарить, «Искусство властвовать собой» называется.

— А иди ты... — Инне теперь удавалось выглядеть спокойной.

— Вот и ладушки, — рассмеялся как ни в чем не бывало Артем. — Значит, так: берись за этого телка Жаркова всерьез. Бывай чаще у него дома. И, — он многозначительно посмотрел на Инну, — запоминай...

— Что?

— Все запоминай. Пригодится. И пусть тебя вдохновляет, что здесь не червонцем пахнет...

Андрей наконец добился у Людмилы Григорьевны разрешения понемногу гулять. Врач долго колебалась, привела хирурга и невропатолога посмотреть своего больного. Врачи смотрели, обменивались непонятными фразами, и по их лицам Андрей понять что-либо не мог. В конце концов вмешалась Виктория Леонидовна.

— Ты разреши лейтенанту, — сказала Людмиле Гавриловне внушительно. — Я вижу, ему только на пользу, он из крепеньких мужичков.

— Но вы же видели, что у него с головой... — сомневалась врач.

— Я видела и пострашнее там, на войне, когда не поймешь, где глаза, где нос — все в кровище, кожа лохмотьями... И ничего, после этого в атаки ходили. А наш-то поднимется и еще найдет тех, кто его куском трубы из жизни хотел выбить...

Андрей рывком поднял непослушное тело, напрягая силы, схватился руками за бортики кровати. В глазах все поплыло, и он снова явственно ощутил тот короткий тупой удар, бросивший его на ступеньки лестницы, но пересилил себя и твердо встал на ноги.

— Сволочи! — ясно и сильно сказал он. — Я их найду, Виктория Леонидовна.

— Немедленно ложитесь! — всполошилась Людмила Григорьевна.

А Виктория Леонидовна обрадовалась:

— Вот, видели? Хорошей закваски лейтенант, пусть благодарит родителей...

— Хорошо, Людмила Григорьевна, — покорно ответил Андрей. — Извините меня. Однако видите, я могу встать...

— Кто это отрицает? — рассердилась Людмила Григорьевна. — Вопрос в другом: полезно ли это, не вызовет обострения? Мы ведь вас — теперь это уже можно сказать — с того света вытащили.

— Я понимаю..

— Если понимаете, тогда слушайтесь. Наверное, в глазах сейчас мелькание, слабость по всему телу, голова кружится?

Андрей и в самом деле чувствовал себя неважно. Но сказал храбро:

— Уже все прошло, Людмила Григорьевна.

— Не думаю, и не старайтесь меня успокоить, я-то знаю, что с вами творится. Поэтому давайте так: завтра разрешу вам гулять под присмотром Анечки. Через несколько дней начнут делать массаж, потом — лечебная гимнастика. Мы меньше всего заинтересованы, чтобы у вас руки-ноги отвыкали от движений. Так что вперед не рвитесь, а задерживаться на месте мы вам не дадим...

Теперь каждый день приносил Андрею небольшие радости. Ему разрешили читать газеты — минут тридцать в день. Потом он стал садиться на кровати, когда ему этого хотелось. И наконец, опираясь на Анечку, он совершил небольшую прогулку — это было так тяжело, будто шел навстречу урагану.

— Какой вы молодец, Андрей Павлович! — восхитилась Анечка. — У нас был однажды такой же больной, как и вы, так он начал ходить на месяц позже.

— Не хвали, Анна. — Андрей вцепился в спинку стула и боялся ее отпустить. — Это я еще не хожу, только примериваюсь...

Он вдруг увидел зеленое футбольное поле, на котором их редакционная команда играла против команды факультета журналистики, себя на левом краю в стремительном рывке к воротам. Сможет ли когда-нибудь снова так? Людмила Григорьевна говорит — покой... Какой при его работе покой? Журналист, когда перестанет волноваться, не журналист, а просто писака. Лучше сразу сменить профессию, найти контору потише... Он доплелся с помощью Ани до кровати, откинулся бессильно на подушку. Палата качалась, медленно передвигаясь в неясном, зыбком тумане, все вокруг было серым и неопределенным.

— Не отчаивайтесь, Андрей Павлович, так всегда вначале бывает, — утешала Анечка.

— Спасибо, добрая ты душа.

Андрей только сейчас заметил, что у Ани под белым халатом нарядное платье.

— Очень тебе идет это платье, — сказал он сестре. — На его фоне твои глазищи вообще как фары светят. А по какому случаю мы принарядились?

— Ой, Андрей Павлович, ну как же, у вас такой день... Первые шаги после болезни — это праздник! Пусть тяжело, пусть вы ослабели сильно, но быть снова на ногах, разве об этом вы не мечтали?

«А ведь она права», — подумал Андрей. Первый шаг уже сделан, завтра он снова поднимется с кровати, потом еще и еще, и так будет до тех пор, пока снова не погонит мяч по зеленому полю, почувствует грудью упругий ветер. А потом найдет тех, кто его трубой...

— Чудесный ты человечек, Анечка! — быстро сказал Андрей. — Объясни мне, пожалуйста, почему меня никто не проведывает, кроме Ревмира Ивановича? Странно как-то...

— Да что вы, Андрей Павлович! — всплеснула руками сестра. — К вам все время столько людей рвется! Просто все еще никому не разрешают посещение. А так и звонили многие, некоторые по нескольку раз в день. Людмила Григорьевна даже недовольна была — работы хватает, а они требуют, чтобы она про ваше здоровье все до капельки рассказывала. Да вы какой-то странный! Видите, сколько в палате цветов, и каждый день свежие, это все ваши приятели присылают... И фрукты привозят. А еще однажды понадобилось дефицитное лекарство, так, говорят, ваш редактор где-то его раздобыл... Мы вам не особенно про все это говорили, чтобы не волновать. Но теперь уже можно, дела пошли на поправку.

— Спасибо, Анечка. Чудные вы все-таки люди, медики. Для меня ведь это самое лучшее лекарство. А то лежишь здесь пластом и думаешь, что все про тебя забыли.

Аня, разговаривая с Андреем, ни минутки не сидела без дела, убирала в палате, поправляла постель, сменила воду в вазах с цветами.

— Вот, Анечка, поднимусь окончательно, отметим выздоровление. Примешь приглашение?

Аня покачала головой:

— Вряд ли, Андрей Павлович.

— Это почему же? — удивился Андрей.

— Вы, наверное, отметите свое выздоровление с той девушкой, которая сюда приходила.

— Я ничего не знаю, — смущенно сказал Андрей. — Анечка, миленькая, расскажи! Ты второй раз о ней вспоминаешь...

— Понимаете, к вам никого не подпускали близко, а она добилась своего через какого-то начальника, главврачу позвонили, и тот лично разрешил, чтобы на несколько минут она зашла в палату. Людмила Григорьевна рассердилась — ужас... Но главврач распорядился... У вас как раз было время инъекции успокаивающей, вы обычно после нее дремлете. Вот она и пришла с Людмилой Григорьевной. Увидела вас в бинтах, неподвижного, расстроилась, слезы текут, а лицо неподвижное как камень. Мы ее отпаивали потом...

— Как она выглядела? — нетерпеливо спросил Андрей.

Кто это был? Может быть, прилетела Нина из Киева? Узнала в редакции, что с ним, и прилетела? С нее станется, она, когда захочет, любое препятствие возьмет. Только вряд ли, в последнее время Нина не звонила, она ведь сказала, что все для себя решила... Нет, это была, наверное, не Нина. Но кто?

— Можешь вспомнить, какая она?

Анечка со сдерживаемым раздражением переставила стул от изголовья кровати к тумбочке.

— Красивая, вот какая!

— Не злись, Анечка, ты тоже красивая. Даже очень!

Сестра немного смягчилась.

— В строгом темном костюме, не идет, шествует, по сторонам не глядит, вся из себя выдержанная, серьезная, у нас такие дамочки в проверяющих комиссиях ходят...

— Понял! — обрадованно воскликнул Андрей.

— И кто? — не утерпела, спросила Анечка.

— Так выглядит только одна моя знакомая. Ее зовут Антонина Привалова.

— Невеста? — Голосок у Ани дрогнул. — Она сказала: «Я его невеста».

— Нет, Анечка, у меня невесты. Просто хорошая знакомая.

Андрей и сам не смог бы сказать, какие отношения сложились у них с Приваловой к тому злополучному вечеру, когда он неожиданно попал в больницу.

— Когда ко мне разрешат приходить, как ты думаешь? — спросил он сестру.

— Дней через пять-семь. На днях с вами уже гимнастику делать будут...

И действительно, однажды после завтрака Андрея Навестили врач по лечебной физкультуре и методист. Врач тщательно выслушал Андрея, ощупал его всего, назначил комплекс ЛФК.. Методист, совсем юная девушка, в хорошо подобранном спортивном костюме, стройная, гибкая, с порывистыми движениями, выслушала советы врача, кивнула: мол, все понятно. На Андрея она взглянула мельком, и он уловил в ее быстром взгляде скуку.

— Научите больного полностью расслабляться, — советовал врач. — Ему придется еще долго беречь силы...

— Ясно. — Методист еще раз посмотрела на Андрея, сказала! — Меня зовут Инной. Мы с вами будем встречаться каждое утро, в десять. Идет? Как вас зовут, я знаю.

— Хорошо. — Андрею было все равно: в десять так в десять, его радовал сам факт — с ним начинают заниматься физкультурой, значит, дела идут неплохо.

Занятия длились десять, потом двадцать и наконец тридцать минут. Инна проводила их суховато, по-деловому, избегая лишних разговоров и всем своим видом показывая: ваше дело — раз, два, три... вдох — выдох... дышите ровнее... Андрей послушно сгибал и разгибал руки-ноги, старался дышать ровно. «Не напрягайтесь!» — требовала методист, и он пытался сбросить напряжение. Это не получалось: он во все привык вкладывать энергию, даже если ее и было, как сейчас, совсем немного.

— Представляю, каким вы были энергичным парнем. — После нескольких занятий Инна чуть оттаяла.

— А я снова буду таким!

Однажды неожиданно к десяти пришел Ревмир Иванович, у него накопилось много вопросов, и следователь попросил у врача разрешение на свидание. Людмила Григорьевна видела, что беседы со следователем ее пациент воспринимает без особых волнений, наоборот, они его отвлекают от мыслей о болезни, и не возражала.

Инна вошла в палату сразу же за Ревмиром Ивановичем. В ее темных, обычно безразличных глазах мелькнуло удивление.

— Здравствуйте, — первым поздоровался следователь. — Извините, что я вторгаюсь в ваше время, но у меня срочные вопросы. Вы не могли бы перенести занятия на полчаса позже? А мы бы с Андреем Павловичем поговорили...

— Через полчаса не получится, — отрезала Инна. — В десять тридцать у меня другой больной. Вот на одиннадцать можно, если Андрей Павлович, конечно, не возражает.

— Буду вам признателен, Инна, — сдержанно сказал Андрей. Он уловил и ее удивление, и испуг.

Но следователя холодноватый тон Инны не смутил, он, казалось, вообще не заметил неприязни, которую девушка не смогла скрыть.

— Кстати, — спросил он, — вы уже в больнице познакомились с Андреем Павловичем?

Инна недолго колебалась, что-то взвешивая про себя. Вспомнилось предупреждение Князя, когда он увидел Крылова на Оборонной. Журналист шел куда-то в компании Мушкета и Анчишкиной. «Журналист... — пробормотал тогда Князь. — Повадился на Оборонную и в бар... Ищет здесь то, что не терял, вынюхивает...» Через несколько дней Инна случайно увидела Крылова в театре и узнала его, еще подумав, что у парня такое симпатичное лицо, и Князь напрасно злобствует.

Следователь ждал ответа, и она сказала полуправду:

— Познакомились — да, здесь. Но Андрея Павловича я видела и раньше.

— Очень интересно, — сказал Ревмир Иванович.

— У меня есть приятель, — объяснила Инна, — который знает Андрея Павловича по каким-то общим делам, уж не знаю каким. Однажды мы были с ним В театре на премьере, там же был и Андрей Павлович со своей девушкой.

— Весной было несколько премьер в театрах, — начал припоминать Андрей. — На одной из них я был с Ниной, моей знакомой. Спектакль Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся».

— Верно, — подтвердила Инна.

— Но я вас не заметил...

— Еще бы! Вы сидели в первых рядах партера, мы с Романом Жарковым, мягко говоря, несколько выше. Он показал на Андрея Павловича и сказал: «Видишь того парня в сером костюме? Это Крылов, журналист».

Стараясь, чтобы вопрос прозвучал мягко и безразлично, Ревмир Иванович спросил:

— А у вас, Инна, был интересный спутник?

— Мой хороший товарищ, — ответила Инна. И твердо добавила: — К нападению на Андрея Павловича он не имеет никакого отношения, уверяю вас.

Она быстро вышла из палаты, и ни Ревмир Иванович, ни Андрей не успели ничего ей сказать.

— Почему-то очень нервничает наша Инна, — постучал в задумчивости пальцами по крышке тумбочки Ревмир Иванович. — Вы знаете, почему, Андрей Павлович?

— Нет! — вполне искренне ответил Андрей.

— Откуда вы знаете Романа Жаркова?

— Меня с ним познакомила Привалова, они работают на одном заводе.

Андрей мучительно вспоминал, был ли он уже тогда знаком с Жарковым.

— В тот день, когда все случилось, вы не разговаривали по телефону с Мушкетовым или Анчишкиной?

— Дайте вспомнить... Кажется, нет.

Андрей лихорадочно обрабатывал, как говорили у них в редакции, информацию. Он хорошо помнил премьеру в театре. Как-то его приятель, поклонник точных наук, сказал, что в нынешнее быстрое время, как правило, у двух совершенно незнакомых людей обязательно найдется третий, которого они оба знают. Это, мол, экспериментально доказали на спор молодые физики-теоретики. Андрей назвал все это чепухой, ерундой и еще какими-то другими словами того же порядка. Нет, убеждал приятель, под анекдотическое утверждение подведена теоретическая база, можно проверить. Они стояли на тротуаре, и людские волны обтекали их, будто разбиваясь об островок пути. «Ну что у меня может быть общего вот с этой красоточкой, что прилипла к витрине?» — возражал Андрей. «Давай проверим», — предложил приятель и смело подошел к девушке, обстоятельно изучавшей образцы кожгалантереи. Он извинился, объяснил ей суть спора. «Это у вас такой способ знакомства?» — поинтересовалась девушка. Андрей и его приятель дружно запротестовали и убедили девушку, что хотя они и рады были бы с нею познакомиться, но в данном случае обращаются к ней без черных, серых или других мыслей неприятных оттенков. Странно, но девушка поверила им. Втроем они перебрали три десятка разных фамилий, и действительно, общий знакомый нашелся, им оказался молодой журналист, которого Андрей знал по командировке на Украину — там он у девушки брал интервью. Приятель торжествовал: «С тебя причитается». Андрей смущенно мялся, девушка вдруг по-свойски сказала: «Вот что, мальчики. Журналисты все могут. В МХАТе сегодня премьера. Хочу на премьеру. А то сейчас вы скатитесь до пошлого «ставь бутылку»...»

Андрей билеты достал. Это была Нина... Потом побежали дни, как сказал поэт, светлые и печальные, и очень неожиданно Нина уехала.

Жизнь совершила какой-то странный круг и вновь напомнила о том дне, когда была премьера «Мы, нижеподписавшиеся».

Прощаясь с Ниной на перроне Киевского вокзала, когда шел мелкий теплый дождик и пахло железной дорогой — сталью, нефтью, краской, остывающим камнем, — расставаясь с Ниной в тот вечер, Андрей сказал ей: «А может быть, мы с тобой в одном государственном учреждении сыграем сценку из своего спектакля под названием «Мы, нижерасписавшиеся»?» Нина ничего не ответила, посмотрела на большое электронное табло («самое точное время!»), поднялась по лесенке в вагон, махнула рукой: «Я поехала!» И действительно плавно поплыла вместе с вагоном мимо растерянного Андрея: хотелось сказать так много, а получилась глупая шутка.

— ...Вернитесь на землю, дорогой Андрей Павлович! — Ревмир Иванович несколько раз повторил эти слова, прежде чем Андрей услышал его.

— Простите, Ревмир Иванович! — извинился Андрей. — Задумался.

— О приятном?

— Обо всем понемножку. И хорошее вспомнилось, и не очень...

— Не буду донимать вас вопросами. Но если не секрет, с кем вы тогда были в театре?

— Моя знакомая из Киева, Нина. Командировка у нее вскоре окончилась, и она уехала. Сперва звонила часто, потом — не очень...

— Понятно. И еще один вопрос: вы Жаркова хорошо знаете?

Андрей задумался. Хорошо ли он знал Романа? Их познакомила Тоня Привалова в штабе оперативного комсомольского отряда. Ребята после инструктажа собирались расходиться по вечерним маршрутам. С некоторыми из них Андрей был уже знаком, других видел впервые. Роману Жаркову предстояло патрулировать первый раз, и, может, поэтому Тоня сказала:

— Познакомьтесь, Андрей Павлович, с нашим пополнением. Роман Жарков заканчивает ПТУ, работает на нашем заводе.

Фамилия показалась Андрею знакомой. И, пожав руку долговязому широкоплечему парню из тех, кого полушутливо называют акселератами, Андрей включил свою память на полную катушку, выискивая в ее глубинах сведения о том, где он слышал такую фамилию.

— Вспомнил! — воскликнул он так обрадованно, что Тоня забеспокоилась.

— Что-нибудь важное?

— Вспомнил! — повторил Андрей. — О профессоре Жаркове я много слышал во время последней командировки в Африку. Кем он вам приходится?

— Это мой отец.

— В той стране, где я побывал, он пользуется необычайным авторитетом. Я очень хотел с ним встретиться, но он ушел с какой-то экспедицией в глубь страны. Точно: профессор Жарков, геолог. Значит, это ваш родитель?

— Да, — тихо ответил Роман. — Только, пожалуйста, не так громко, — попросил он: на них стали оглядываться другие ребята, — я не очень распространяюсь на темы о родственниках.

— Да что вы! — изумился Андрей, — Таким отцом можно гордиться.

— Понимаете, — объяснил Роман, — не хочу, чтобы ребята принимали меня за профессорского сынка. Отец у меня чудесный, но греться в лучах его известности...

Тоня Привалова с интересом прислушивалась к разговору.

— Молодец, Роман, — одобрила она, — у нас, автозаводцев, собственная гордость. Мы тоже кое-что делаем и для страны, и для планеты, верно?

— Точно! — подтвердил охотно Роман. — На наших машинах ездят во многих странах, в том числе и африканских.

— Пошло-поехало! — засмеялся Андрей. — Мы, рабочий класс... Его величество... и так далее.. Жаль, Роман, что я не встретился с вашим отцом, очерк о нем написать хотел. Когда он возвращается?

— Не скоро, осенью. — В голосе Романа явно зазвучали унылые нотки. Андрей их услышал и еще подумал: надо же, взрослый парень, а так по отцу тоскует.

Ребята взяли красные повязки, вышли на улицу. Ушел и Роман, Андрей и Тоня еще недолго пробыли в штабе, потом Андрей попрощался и побежал в редакцию, в номер была заверстана его статья.

О чем же тогда он писал? Кажется, это было интервью о ходе строительства газопровода «Дружба». Точно, пришлось, собирая материал, побегать по министерствам. Но ведь это было уже в начале лета... Чтобы вспомнить какое-либо событие, Андрей прежде всего прикидывал, что он тогда писал, материалы оставались В памяти надолго, это была чисто профессиональная черта, так строители часто говорят: «Это было тогда, когда мы сдавали школу...»

Значит, он познакомился с Романом Жарковым в дни публикации своего интервью о «Дружбе»... Правильно, было начало лета, стройка развернулась вовсю, он очень хотел поехать туда в командировку, но редактор сказал: «За тобой должок, серия материалов, рассчитайся, а потом уже наматывай километры, транжирь командировочные». Но если тогда начиналось лето, а на премьере с Ниной они были ранней весной, еще снег только сходил, правильно, было зябко, и после спектакля они долго ловили такси, если все это так, то... Получалась какая-то чепуха-чепушинка.

— Снова ушли в себя, Андрей Павлович? — Ревмир Иванович был человеком деликатным, но настойчивым.

— Вы же и виноваты, — попытался отшутиться Андрей. — Задаете вопросы, на которые так просто не ответишь. Знаешь ли хорошо человека? Это вам не дважды два четыре. Роман Жарков на меня произвел прекрасное впечатление: основательный парень, честный и добрый, хорошо знает, что от жизни хочет, на земле стоит крепко.

— Видите, какая исчерпывающая характеристика, — улыбнулся Ревмир Иванович. — Вот бы все так, а то заладят: «устойчив», «повышает», «работает над собой», «книголюб» и что там еще, а копнешься — подлец из подлецов. Значит, крепко стоит Жарков-младший на земле-матушке?

— Думаю, что да.

— Прекрасно, Андрей Павлович. Уже скоро одиннадцать, сейчас придет ваш тренер Инна...

— Тренер... — заулыбался Андрей. — Все мои «тренировки» — вдох, выдох, руки в сторону, опустить...

— Не прибедняйтесь! Все у вас идет хорошо, скоро гантели таскать будете. А сейчас вам надо отдохнуть, и потому разрешите откланяться.

Следователь ушел, пообещав, что на днях наведается, если возникнут новые вопросы, а то просто так — проведать. Андрей снова перебрал в памяти те в общем-то не такие уж и давние события. Получалось вот что: он еще не был знаком с Романом Жарковым тогда, когда ходил с Ниной в театр. Да, в театре он был. Вполне вероятно, тот же спектакль смотрела и Инна. Но Тоня Привалова познакомила его с Романом позже... Значит, Инна зачем-то сказала неправду. Или что-нибудь напутала...

Почему Андрей промолчал и не сказал об этих своих неожиданных выводах Ревмиру Ивановичу, он и сам не объяснил бы. Скорее всего потому, что было у него непреложное правило: если появляются сомнения, вначале разреши их сам, а потом уже делись с другими.

Ревмир Иванович почему-то заинтересовался его, Андрея, знакомыми по бару «Вечернему» и автозаводу. Мужик он сдержанный, и обычно сложно понять, к чему клонит. Вот как организовал «случайную» встречу с Инной в палате, свои вопросики задал мимоходом, будто поддерживая светскую беседу.

Точно в одиннадцать появилась Инна — спокойная, сдержанная, в меру равнодушная.

— Начнем, больной? — спросила она, почти не скрывая, как надоели ей все эти вялые, медленные упражнения — каждый день одно и то же.

На автозавод Мишка Мушкет собирался с волнением. Он отутюжил брюки, чего давно уже не делал, вычистил голубую нейлоновую куртку, попытался щеткой надраить туфли. Геннадий Степанович заметил старания Мишки, без интереса спросил, куда тот собирается. Вчера вечером он и Сеня Губа крепко приложились к бутылке, и с похмелья у Десятника все кружилось перед глазами, саднило под сердцем от круто заваренной на спиртном злости. В последнее время не везло, разладилась тесная компания, с которой проворачивал он неплохие дела, откололся старый приятель, корешок еще по Северу, сказал, что с него хватит, пора пожить по-человечески, а не в ожидании нового срока. Надвигалось одиночество, ведь не принимать же в расчет Сеню Губу — с ним вдвоем только пить хорошо. Впереди явно высвечивала мель, сидеть на ней не хотелось, Геннадий Степанович упорно искал новые сферы для применения своего опыта. Чутье подсказывало, что самое время замести старые следы и протоптать тропинки туда, где его не знают. «Пятачок» на углу Оборонной давно вызывал деловой интерес, и кое-что там уже было прокручено, завязаны связи, но все это было мелковато, копеечно. Словом, надо было решать, выискивать новые варианты, а это ой как непросто.

Мишка мелькал по комнате в приподнятом настроении, и Десятник начал раздражаться, наливаться злостью — ишь разошелся. Он стал так, что брат не мог пройти к выходу, спросил:

— Ты чего забыл на заводе?

Мишка хорошо изучил признаки надвигающейся грозы, старался, когда Геннадий с похмелья, смыться куда-нибудь, но сейчас это вряд ли удалось бы — брат глыбой возвышался у порога, обойти его и тихо выскользнуть из квартиры не было никакой возможности» Мишка пожалел, что сдуру ляпнул про завод.

— Да так... — словно бы извиняясь, сказал он. — Обещали автодром их показать.

— Кто?

— Знакомые пацаны.

— Не крути! — прикрикнул Десятник. — На автодром по специальным пропускам ходят, знаю, а таких окурков, как вы, и близко не подпускают.

— Вот не поверишь, — взмолился Мишка, — ну точно, пацан один обещал. У него там брат испытателем работает...

Мишка сразу же решил, что ничего не скажет Геннадию о своих новых знакомых. Десятник не любил, когда что-либо непривычное вторгается в их жизнь, сторонился новых людей. А тут речь шла не просто о приятелях — о журналисте и секретаре комитета комсомола. Для Десятника такие были все равно что жители другой планеты, а из враждебного стана — это точно. Потому Мишка и сочинил на ходу историю с приятелем и его братом-испытателем. Геннадий, несмотря на всю свою подозрительность, поверил, освободил выход, даже поинтересовался:

— А в «Фруктах — овощах» договорился, отпустили?

— У меня сегодня отгул, — повеселел Мишка, — за воскресенье в конце месяца, когда план перевыполняли.

— Ты смотри! — на всякий случай вновь повысил голос Геннадий.

Трудно было сообразить, к чему относится этот угрожающий окрик. Может быть, просто Десятник подумал о том, что рабская покорность младшего брата рано или поздно кончится и тогда он останется только с Сеней Губой: «привези-отвези»... Правда, и Сеня неожиданно пригодился в намечающихся делах на «пятачке», с его помощью вышел Десятник на интересного пижончика с цепкой хваткой. Геннадий Степанович уже давно приметил «фирмачей» на «пятачке», ловко подсунул им Сеню Губу с его колымагой, собрал через него необходимые сведения. Перед «фирмачами» Сеня не скрывал, Что работает на сильного хозяина, и полегоньку приучал шмаркачей — Десятнику почему-то слово «фирмачи» не нравилось — к тугой узде.

Мишка обрадовался, что так легко удалось вырваться, и помчался на завод. Он опоздал минут на пять. Через проходную шли озабоченные, деловые люди, Праздношатающихся здесь не было, и Мишка еще издали заметил, что Привалова его не встречает. Он грустно стал под ярким кумачовым стендом со словами: «Спасибо за ударный труд, товарищи!» «Ишь ты, — подумал Мишка, — еще благодарят. Сказал бы я грузчику дяде Васе к концу работы: «Спасибо, дядя Вася, за ударный труд!», то-то у него вытянулась бы физиономия». Однако здесь, на заводе, признал Мишка, на бочке с огурцами портвейн не распивают, как тот же дядя Вася в подсобке, здесь работают на полные обороты. Он подумал именно так: «работают», хотя на язык привычно просилось — вкалывают. Но не очень шло это расхожее словечко к заводским корпусам, громадными прямоугольниками вставшими за проходной.

— Давно стоишь? — Мишка ощутил на своем плече чью-то тяжелую руку. Он инстинктивно двинулся в сторону, рывком обернулся и оказался лицом к лицу с плечистым парнем в темном комбинезоне.

— Ты Михаил Мушкетеров? — спросил парень.

Мишка не сразу сообразил, что это его спрашивают, собственная фамилия для него звучала чудно, привык, что все в округе зовут уже давно или Мишелем, или Мушкетом.

— Я. — Мишка на всякий случай чуть отступил назад, он всегда так делал, когда предстояли объяснения. И хотя сейчас он вроде бы ничего не натворил, но предосторожность еще никому не повредила, так было принято считать среди его приятелей.

— Не дергайся, — строго сказал парень. — Договаривался о встрече с Приваловой?

Мишка кивнул.

— Тогда пошли. Тоня сейчас занята, поручила мне тебя встретить и, так сказать, сопровождать.

Они прошли через проходную — парень показал пожилому вахтеру пропуск, в который была вписана Мишкина фамилия.

Заводская территория встретила Мишку необычной тишиной. Он думал, что придется на каждом шагу уступать дорогу грузовикам, автокарам, погрузчикам, другой технике, по его представлениям, на заводе, где трудятся несколько тысяч человек, должно быть полно снующего народа. Старшему брату, когда он возвратился с Севера дальнего, предлагали устроиться на крупный завод по соседству с Оборонной, но он презрительно процедил сквозь зубы: «Пусть мокрогубые там ишачат». Почему «мокрогубые», Мишка не понял, но запомнил, как брат говорил за бутылкой с Сеней об этом и еще о том, что на заводах умному человеку развернуться негде, там от звонка до звонка и по линеечке, а ему надо, чтобы сам себе хозяин и подальше от завкомов, месткомов и прочих штучек, портящих кровь и самочувствие. Мишка тоже считал себя умным и, когда его спрашивали, правда, редко, где он работает, равнодушно сообщал про свои «Фрукты — овощи», добавляя, что там обстановка ничего, на шее никто не отдыхает. А о том, как люди работают, представление у него складывалось по своему овощному магазину, по перебранкам продавщиц с подсобниками, шумным и гневным всплескам директрисы Анюты, по бутылке дешевого вина к вечеру, а то и с утра. Мишка догадывался, конечно, что так не везде и не во всех магазинах, но чем дольше он «вкалывал», тем реже приходили в голову подобные мысли.

Сейчас он впервые в жизни прошел заводскую проходную и удивился тишине, которая была звонкой, насыщенной рабочими ритмами. Лишь изредка в нее врывался гул мощного мотора, шипение сброшенного пара, перестук на стыках тепловоза.

— А где люди? — не удержался, спросил Мишка спутника.

— Люди работают, — ответил тот, ведя Мишку в глубь территории.

— У вас всегда так тихо?

— Почему тихо? — удивился парень. — Ты прислушайся, сколько всякого интересного в такой вот тишине!

Мишка попробовал прислушаться, но у него не получилось, тишина ему ничего не говорила. Они шли по заводской территории, напоминавшей большой город со своими улицами, светофорами, перекрестками, сквериками, клумбами, даже фонтанами. Только указатели на скрещении «улиц» и «улочек» были особые — на них светящийся яркой краской были выписаны названия цехов и заводских служб, и дома в «городе» были тоже необычные — вытянутые вдаль гигантские прямоугольники из стали и стекла, они напоминали вросшие в землю геометрические фигуры, составленные великанами.

— Здесь заблудиться можно, — сказал уважительно Мишка.

— Запросто, — подтвердил парень. — Кстати, меня кличут Володей.

— А куда мы идем?

— Как куда? Тоня сказала, чтоб на автодром тебя сводил, показал, что к чему.

— Ты кем работаешь?

— Водителем-испытателем.

— Ну?

Мишка удивился несказанно. Володя был старше его всего на несколько лет, а вот на тебе — испытывает машины.

— И давно ты здесь?

— Уже пять лет, — охотно ответил Володя. — После ПТУ пришел слесарем, но уж очень меня волновала новая техника, вот и добился своего, назначили испытателем.

Мимо, как по настоящей городской улице, катила машина, и Володя, подняв руку, остановил ее, поговорил с водителем, попросил подвезти к автодрому. Водитель открыл дверцу, пригласил: «Влезайте». Они были знакомы — Володя и водитель — и сразу же заговорили о новой модели, о том, когда она «пойдет». Мишка сидел в уголке, помалкивал.

— Прибыли, — сказал Володя.

Автодром напоминал гигантское поле. На нем причудливо вились, сплетались, поднимались ввысь и резко ныряли под уклон бетонные ленты дорог. Володя вначале объяснил Мишке, как проводятся испытания машин, какие требования к ним предъявляются, что должен знать водитель-испытатель. Выходило, что знать он обязан многое, новый знакомый легко называл формулы, толковал о законах физики, сопротивлении материалов, аэродинамике и других премудростях, о которых Мишка имел весьма смутное представление. Володя, не замечая Мишкиной неосведомленности в том, что было для него простым и ясным, с энтузиазмом рассказывал о своем деле, о том, какое это удовольствие — узнавать новую машину, давать ей путевку в жизнь.

— Я свою работу ни на какую другую не променяю, — заключил монолог о водителях-испытателях Володя.

Все это для Мишки было странным. Никогда и никому не говорил он доброго слова о своей работе, в магазине грузчики, собравшись в подсобке или на заднем дворе среди ящиков, дружно костерили все и всех, каждый контейнер картошки-капусты выкатывали продавцам в торговый зал, будто делали огромное личное одолжение. В кругу приятелей Мишки тоже о работе заговаривали редко, будто это было то ли неинтересно, то ли зазорно.

— Ты постой здесь, — предложил Володя, а я пойду к начальнику, договорюсь, чтоб разрешили тебя прокатить по трассе.

Об этом Мишка и не мечтал.

Володя вскоре возвратился и подвел Мишку к одной из выстроившихся в ряд машин. Дежурный по автодрому взмахом флажка выпустил их на трассу.

— Держись! — заорал в восторге Володя, азартно поблескивая глазами. Машина, недолго набирая скорость, туго ушла навстречу горизонту, и Мишке почудилось, что они в самолете и вот-вот оторвутся от земли, унесутся в синеву. Спидометр показал 140, потом 160, потом даже 180 километров, и, хотя привязные ремни крепко прижали Мишку к сиденью, он во что-то вцепился руками, чтобы еще сильнее ощутить свою слитность с возбужденно гудящей, красивой, рассекающей простор машиной. На виражах, подъемах и спусках сладко замирало сердце, и было совсем не страшно. Володя управлял машиной с особым шиком опытного водителя — никаких резких движений, — и она была послушна его воле даже тогда, когда он выжимал из нее все силенки. Они прошли трассу из конца в конец, миновали только участок с рытвинами и ухабами, Володя сказал — там неинтересно, только всю душу вытряхивает. Когда кончилась стремительная гонка, Мишка какое-то время привыкал к твердой земле под ногами, к тому, что все вокруг остановилось, не мелькает мимо бесконечной лентой.

— Здорово! — сказал он. — Спасибо!

— Не мне спасибо, — добродушно ответил Володя. — Это Тоню благодари, она обо всем договорилась.

Мишка спросил, с кем уславливалась Тоня, ему хотелось почему-то знать это, и Володя объяснил, что автодром у них на режиме и сюда не каждого заводского пустят, не говоря уже про то, чтобы прокатить по трассе.

— Но Привалова все может, если захочет, — с уважением сказал он. — И тут кого-то попросила, кому-то позвонила, с кем-то договорилась, и вот катают тебя как ВИПа.

— Чего? — удивился Мишка.

— Совсем темный, — рассмеялся Володя. — Ты в школе английский штурмовал?

— Ну, — отделался неопределенным Мишка.

— ВИП — это первые три буквы от английских слов «чрезвычайно важная персона». Аэрофлотовский термин, ВИПам в самолетах всегда лучшие места и вообще особое внимание...

— Ясно.

Мишка сам бы себе не признался, как ему приятно, что причислен к каким-то неизвестным ему ВИПам, словно к редкому племени.

— Между прочим, — заметил Володя, — тут на днях один из главка просился на трассу, так ему отказали.

— Значит, я действительно особо важная персона? — иронически протянул Мишка.

— А что, — согласился Володя, — может быть, и так. От таких вот, подрастающих, будущее зависит. Понял? Так что смотри на мир с гордостью и достоинством.

Мишке захотелось сделать что-нибудь приятное Володе, и он предложил:

— Приходи в субботу к нам на Оборонную в бар «Вечерний», меня там каждый знает, сразу найдешь...

Володя удивился.

— А чего я там забыл?

— За классную езду выставлю коктейли.

— Не увлекаюсь, — отрезал испытатель.

— Совсем? — пришла очередь удивляться Мишке.

— Ни капли. Для моей профессии это гибель. Впрочем, и для любой другой тоже.

— Ну тогда, может, тебе чего-нибудь достать из фирменных шмоток?

— Брось ты, — поморщился Володя. — У меня лучшая в мире одежда, я ее ни на какую другую не променяю.

— Какой фирмы? — заинтересовался Мишка.

— Нашей, заводской! Вот она, на мне. — Володя ткнул пальцем в свой рабочий, аккуратно подогнанный комбинезон.

— Ну, как хочешь. — Мишка понял, что его заманчивые предложения, от которых у многих его приятелей обвисали уши, в данном случае успеха не имеют.

— Пошли в комитет, — предложил Володя. — Привалова ждет, совещание у нее, наверное, закончилось.

В комитете комсомола было людно, толпились парни, девчата. Все они чувствовали себя здесь свободно, говорили громко и уверенно, видно, хорошо знали друг друга. «Подожди, — увидев Мишку, сказала Тоня Привалова и указала ему на стул. — Спасибо, Володя, — поблагодарила она спутника Мишки. — За мной должок!» Володя улыбнулся Приваловой, попрощался взмахом руки с Мишкой и протиснул свои широкие плечи в дверь, к выходу.

Тоня заканчивала разговор с двумя девушками, которые сперва возбужденно, обе сразу,. возражали ей, потом понемногу стихли и наконец согласно закивали в ответ на ее слова о том, что Шемякина исключать из комсомола никак нельзя, наказание он, конечно, заслужил и продрать его следует примерно, но исключение — это крайняя мера, все равно что между человеком и коллективом стенку поставить. «Во, заразы, — неприязненно покосился Мишка на девиц. — Такие энтузиастки не то что исключить могут — погнать на край света босиком по битому стеклу». О неизвестно что натворившем Шемякине он подумал с сочувствием.

В комитете комсомола он никогда раньше не бывал, просто не представлял, как это можно прийти в комитет и удобно, будто у себя дома, расположиться на стуле. Он уважительно покосился на знамя с орденской лентой, попытался пересчитать Почетные грамоты в застекленных рамках на стене и быстро сбился — их было много, — с интересом рассмотрел спортивные кубки на специальных подставках и подарки иностранных молодежных делегаций.

Девчонки наконец попрощались и ушли.

— Как на автодроме? — спросила Привалова.

— Все о’кэй! — попытался щегольнуть замысловатым словечком Мишка.

— Тогда порядок. Володя понравился?

— Еще бы! Как он тачку гоняет по кругу!

— Не тачку, Мишенька, а машину. Не вздумай так выразиться при заводских ребятах. Мы ведь их очень любим, машины эти, которые собираем своими руками. В них частица нашей души и мечты. Понял?

— Разъяснила.

— Тогда пошли. — Тоня перебросила через руку плащик.

— Куда?

— Покажу тебе главный конвейер. Время есть?

— Навалом! — обрадовался Мишка. — Я в отгуле сегодня.

Конвейер встретил их ритмичным, строгим гулом. Громадные лапы бережно сжимали кузова машин, которые медленно двигались вплотную друг за другом, бесконечно, безостановочно. Тоня и Мишка не торопясь прошли всю нитку конвейера, и Мишка увидел чудо: жестяной, неуклюжий, зияющий пустотами каркас (консервная банка, подумалось) превращался в изящную, красивую, начиненную сложным оборудованием машину, которую даже заправляли здесь же, чтобы она могла своим ходом выскочить из сборочного цеха.

В одном месте Тоню остановили шумными возгласами девушки-сборщицы. Девчата, ловко орудуя гайковертами, все разом кричали что-то приветливое и радостное. Тоня ухитрилась, не отрывая сборщиц от работы, с каждой поздороваться.

— Моя бригада, — сказала она Мишке. — Я здесь знаешь сколько смен провела! Тысячи машин прошли через мои руки. Иногда иду по улице, навстречу машинка нашего завода катит. Я смотрю и думаю: а не тебя ли, красавица, мы по винтикам собирали?

Мишка молча слушал Тоню. То, что она с такой гордостью говорила о работе, было непонятно, странно, никак не совпадало с распространенным среди Мишкиных приятелей представлением о заводских «работягах».

— Я часто сюда прихожу, — продолжала Тоня. — Особенно когда устану от беготни, суетни, заседаний всяких. Нет ничего на свете лучше заводской работы.

— Что же в комитет перебралась, поближе к президиумам?

— Кстати, Миша, в президиум лучших людей выбирают, — строго ответила Тоня. — И в комитет я не перебралась, как ты выразился, меня туда партком рекомендовал, комсомольцы на отчетно-выборной конференции избирали. Когда человеку говорят «надо», он обязан к такому слову прислушаться. Вот отработаю до следующей конференции — и снова сюда, на конвейер.

— Так ты же институт закончила, инженер...

— Ну и что? Буду бригадиром или мастером. Видишь, сколько ребят на конвейере? И почти каждый учится. Кто в вечерней школе, кто в техникуме, а некоторые в институтах. На автозаводе большинство ИТР — из рабочих, здесь же и начинали.

С Тоней многие здоровались, даже крановщица дала резкий сигнал, а когда Привалова подняла голову — высунулась из своей стеклянной кабины под самым потолком.

— Все тебя здесь знают! — сказал Мишка.

— Поработай с мое, и тебя узнают.

Мишка представил себя у конвейера и попытался скептически усмехнуться. Но улыбка у него получилась жалкой, растерянной.

Они подошли к участку, где ставились на машины моторы. Здесь работали парни, они легко управлялись с тяжеловатыми даже на вид моторами, Мишка отметил, как четко и красиво выполняют они свою нелегкую работу.

— Вот тот, плечистый, — показала на одного из сборщиков Тоня, — заканчивает МАДИ, а его напарник дружинник и чемпион завода по самбо. Так что советую с ним в конфликт не вступать.

— Обойду стороной, — шутливо согласился Мишка. Ему легко было разговаривать с Тоней, она никого не «строила» из себя, вела себя по-свойски, как хороший приятель. И Мишка искренне пожалел, когда дошли до конца конвейера, что путешествие закончилось, — готовенькие машины здесь легко соскальзывали на бетон настила.

— Понравилось? — спросила Тоня.

— Клево, — сказал Мишка.

— Что-что?

— То есть очень хорошо, — объяснил Мишка. — Это так у нас ребята говорят.

Тоня посмотрела на часы, что-то прикинула.

— Торопишься, — отметил Мишка. Он не хотел быть навязчивым.

Впервые за много лет с ним обращались как с равным, и он не мог не оценить это.

— Всегда не хватает времени, — сокрушенно сказала Тоня. — Но полчасика на обед мы с тобой, Миша, еще выкроим. Пошли в нашу столовую,

— Спасибо, — Мишка помялся, — мне еще не хочется есть...

— Пойдем, — решительно направилась к боковому выходу из цеха Тоня, — я тебя приглашаю.

Столовая находилась неподалеку и соединялась с цехом крытой галереей. «Удобно», — отметил Мишка. Его поразили предельная чистота в обеденном зале, чистые халаты подавальщиц, чеканка и картины на стенах.

— У вас тут получше, чем в городском кафе, — оценил он.

— Конечно, — подтвердила Тоня. — Засекай время, за сколько получишь обед.

Для того чтобы пробить чеки, взять подносы и приборы, получить все от салата до компота включительно, им понадобилось пять минут.

— Вот так, — с гордостью постучала пальчиком по циферблату часов Тоня. — Расход обеденного времени минимальный, остальное — на отдых.

Обед Мишке понравился.

— Сколько стоит? — поинтересовался у Тони.

— Восемьдесят семь коп.

— Вполне...

— В городских столовых дороже.

Мишка неожиданно засмеялся.

— Ты чего?

— Вспомнил, как мы рубаем в нашем магазине... Бутылку портвейна в подсобке на бочку, пару соленых огурцов, батон, кусок колбасы...

— Жуть, — чуть приметно улыбнулась Тоня. — А у нас, между прочим, забыли уже, когда в последний раз кого-нибудь на территории завода с бутылкой засекли.

— Да, здесь не разгуляешься, — протянул Мишка. — Кстати, что тот парень, ну, которым в комитете две сороки возмущались, натворил?

— Шемякин?

— Он самый...

— Станок запорол.

— Ух ты... Что же ему теперь будет?

— Неприятно, конечно, но, как говорится, не смертельно. Рано его самостоятельно за станок поставили, вот он и попал в историю. Прикрепим к нему наставника, кадрового рабочего, пусть еще подучится. Я его знаю, Шемякина, у него действительно все случилось от неумения, а не от лени или разгильдяйства.

— Добрая ты, — неожиданно сказал Мишка.

— Не очень, — нахмурилась Тоня. — Шемякин убыток, конечно, возместит. Добренькой за счет государства быть нельзя, понятно, Миша?

— Ясно-понятно.

Тоня проводила Мишку до проходной. Они по дороге поговорили о том о сем. Мишке не хотелось уходить, но Тоня начала спешить, поглядывать на часы.

— Извини, Миша, — наконец прямо сказала она. — Мне пора в комитет, ребята, наверное, уже заждались.

— Спасибо, Тоня, — смущаясь, поблагодарил Мишка. И решился, ломким от волнения голосом спросил: — Если я еще к тебе приду, ничего?

— Давай приходи, — пригласила Тоня. — Только предварительно позвони мне. Запиши телефон.

Она продиктовала номер телефона, протянула руку:

— Пока.

Инна монотонно приговаривала:

— Руки в стороны, корпус прямо — вдох; руки вниз, расслабиться — выдох. — Она делала небольшие паузы, чтобы Андрей успевал «руки в стороны», «руки вниз»...

Андрею первый раз разрешили делать лечебную гимнастику стоя, а не медленно двигать руками-ногами на стуле.

— Руки в сторону — вдох, руки вниз, наклон корпуса — выдох.

Для него это было большое достижение, вроде бы еще один шаг к той нормальной жизни, когда он, вскакивая по утрам, до пота таскал гантели, орал от восторга под холодным душем, размахивая на ходу кейсом, мчался к троллейбусу. В той, оставшейся за странной, внезапно возникшей чертой, жизни он никогда не думал о нагрузках на сердце, мог сутками не спать, поглощать слоновьими дозами крепчайший черный кофе, после напряженного дежурства в редакции где-нибудь к часу ночи ввалиться к приятелю, веселиться до утра, чтобы к десяти снова бежать в редакцию и писать свои очерки, править авторские материалы. В голосе у Инны были безразличие и тоска.

— Руки в стороны — вдох, подтянуть согнутую ногу к животу — выдох...

Тогда он просто не смог бы вообразить, что гимнастику нужно делать в кровати или на стуле, а от быстрого движения смещается пространство и пол становится шатким, колеблющимся. Анечка, которая почти всегда была рядом, заклинающе уговаривала: «Осторожнее! Очень прошу, осторожнее!» Когда он сделал первый шаг по палате, Анечка, и Людмила Григорьевна, и строгая Виктория Леонидовна смотрели на него с гордостью. Виктория Леонидовна сказала: «Ну вот и пошагал лейтенант». Анечка светилась праздничной улыбкой, а Людмила Григорьевна удовлетворенно кивнула: больной встал на ноги. Для них это был особый, хороший день, ибо они знали, что молодой журналист вполне мог «шагнуть» и по другую сторону черты.

— Спокойнее, ритмичное дыхание средней глубины...

Инна смотрит в окно, она не здесь, она где-то там...

— Отдохните, больной... Пауза...

— Спасибо, Инна, я не устал.

— Все-таки передохните.

Она стояла у окна спиной к Андрею — тоненькая фигурка на фоне светлого прямоугольника. Что-то в ней было жалкое и не по девчоночьи скорбное: усталость, согнувшая плечи, или печальный поворот головы?

Андрею захотелось ее окликнуть, заговорить, но вся она была такой тускло-отчужденной, что он не стал этого делать, мало ли какие неприятности бывают у человека.

— Вас уже разрешают навещать? — неожиданно заговорила Инна.

— Пока нет. Людмила Григорьевна сказала, что на этих днях она позволит ненадолго...

— Значит, дело пошло на быструю поправку.

— Правда? — Андрею приятно было это услышать еще раз.

— Конечно. Людмила Григорьевна не любит рисковать. И если она разрешает визиты — значит, опасность миновала.

— Спасибо! — неизвестно за что поблагодарил Андрей.

И все-таки не удержался, спросил:

— У вас неприятности?

— У кого их не бывает... Вот и у вас...

— Я не в счет. Со мною что-то случилось из разряда чрезвычайных происшествий.

— Скажите, вы знаете, за что вас трубой?

Инна спросила это так, будто поддерживала светский разговор. Но Андрей все-таки уловил чуть заметные взволнованные нотки и удивился: с чего бы?.. Девушка отошла от окна и встала прямо против Андрея. Он увидел ее глаза — в них действительно пряталась тревога.

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне хотелось бы задать свой: что с вами-то происходит?

— Заметно?

— Не очень, но в общем да.

— Со мною вот что происходит: ко мне мой новый друг не ходит, — чуть изменила слова поэта Инна.

— И только?

— Это очень много, Андрей Павлович! Теперь ваша очередь отвечать. Откровенность за откровенность.

Андрей недолго прикидывал: сказать или нет? И решился:

— Видите ли, я точно не знаю...

Инна чуть оживилась, тревога в глазах начала таять.

— Но догадываюсь... — продолжил Андрей.

— Вы сказали о своих подозрениях следователю?

— Нет, Инна. Предположения еще не факты. А ну брошу тень на ни в чем не повинных людей?

— Очень вы добренький, — грустно сказала Инна.

— Какой есть. В таких ситуациях случайности вредны.

— А они вас трубой. И случайность не то, что ударили, такие ни перед чем не останавливаются, а что остались в живых.

— Что же поделаешь...

— Может, ограбить хотели?

Андрей улыбнулся!

— Да нет...

Инна рассказала, как у них в доме чуть не зашибли до смерти одного жильца. И из-за чего? Из-за дубленки... Хорошо, что рядом проходил сосед с овчаркой. Не собака — телок... Милиционерам осталось только приехать и забрать грабителей.

— Всякое случается, — согласился Андрей. — К сожалению, и грабители еще встречаются, хулиганы. Однако что грабить у меня-то? Куртенку? А здесь явно поджидали в подъезде, выслеживали... Хотя бы поскорее выздороветь...

— Ну и что? — спросила Инна.

— А то, что я их буду искать.

— Мститель-одиночка?

— Не так примитивно. Просто должник. Я привык расплачиваться сполна.

Против желания в голосе у Андрея звучала злость...

— Хватит ли силенок?

— Потренируюсь на мешке с опилками. Тем более что я эту породу знаю, видел, какие они, когда писал серию репортажей об обитателях мест не столь отдаленных — в назидание некоторым потенциальным кандидатам туда...

— Интересная у вас работа, — вырвалось у Инны искренне.

Разговорившись, она стала мягче, исчезла неприязнь, она поглядывала на Андрея с любопытством и почти доброжелательно. Недолго поколебавшись, сказала:

— Андрей Павлович, я тоже немного знакома с бытом и нравами тех, о ком вы говорите. И мой вам совет — оставьте все как есть. Второй раз вас не тронут, а так можете налететь на крупную неприятность.

Было в этих словах что-то такое, что заставило Андрея принять их всерьез.

За тонкими стеклами окон, отделившими его от большого мира, в котором он совсем недавно чувствовал себя свободно и уверенно, а теперь смотрел на него как бы со стороны, шла своя жизнь. Вдали, за парком, в дымке, белыми прямоугольными парусами плыли многоэтажные здания, и квадраты серых окон казались ненужными, лишними на каменной ткани. По близкому шоссе — отсюда, с пятого этажа, была хорошо видна его нить — неслись автомашины, чтобы при въезде в город рассыпаться на множество струящихся ручейков. В ближней беседке больничного парка трое выздоравливающих в пижамах (интересно, почему все больничные пижамы, даже новые, кажутся такими мешковатыми, казенными?) забивали «козла» на столике, и на лицах их даже отсюда прочитывалось блаженное выражение вновь вкушающих маленькие радости бытия людей. Торопливо проходили сестры и врачи. К парню, тоже, видно, из выздоравливающих, приехала на свидание девушка, и они уходили, положив руки на плечи друг другу в глубь парка.

Там, за тонкими стеклами, было хорошо.

Андрей повернулся к Инне:

— Нет уж, я буду искать, милая девушка Инна! И еще у меня такое чувство, что вы, именно вы могли бы мне помочь, если бы, конечно, захотели.

— Придет же такое в голову! — то ли изумилась, то ли испугалась Инна. И резко, резче, чем ей хотелось бы, сказала: — Заболтались мы с вами. Приступим к очередному упражнению.

— Инна...

— Хватит, больной. Вдох поглубже, спокойнее...

Андрей покорился и четверть часа под команду Инны старательно делал упражнения. Вдох-выдох... Руки в стороны, вверх, расслабить, опустить... Полунаклоны влево, вправо, вперед... Приседание — раз, два, три, достаточно...

Простенькие упражнения давались трудно.

— Достаточно, больной, — наконец сказала Инна. — Отдыхайте. Постарайтесь дышать спокойно.

— Уже дышу спокойно, — слабо улыбнулся Андрей. — Можно вас спросить?

— Пожалуйста. Только без волнений. Вам эмоции вредны.

— Инна, почему вы сказали следователю, простите, неправду?

— Больной!.. — повысила голос Инна.

— Андрей или Андрей Павлович, — мягко поправил ее журналист.

— Больной, кто дал вам право...

Андрей ее перебил:

— Факты. А они, как известно, упрямая вещь.

— Какие факты?

— А вот какие. Вы, вероятно, действительно были на той же премьере в театре, что и я, вместе с Романом Жарковым. Но вся штука в том, что я не был еще с ним знаком, он не мог вам меня показать. И тем не менее вы меня тогда уже знали...

Инна покраснела:

— У вас, Андрей Павлович, комплекс подозрительности. Ну, может, Роман видел вас где-то раньше, и ему лестно было похвастаться, какой у него известный знакомый.

— Э нет, Инна. Вот что вы говорили Ревмиру Ивановичу, цитирую, у меня ведь профессиональная память: «Мой знакомый показал на Андрея Павловича и сказал: «Видишь того парня в сером костюме? Это Крылов, журналист».

— И все-таки, очевидно, Роман знал вас раньше. Мало ли откуда?..

— Вы еще очень точно заметили, что я был с девушкой.

— Это уже слишком, Андрей Павлович. Кто же ходит в театры в одиночку? Конечно, вы были с девушкой.

В палату заглянула Анечка, неприветливо бросила:

— Занятия давно закончились. Андрею Павловичу требуется отдых.

Анечка оставила дверь открытой.

— Кажется, она ревнует, — понимающе протянула Инна. — И смотрит на вас как на свою собственность.

— Недвижимую? — пошутил Андрей.

— Скоро вы прочно станете на ноги. И тогда...

— Что тогда?

— Анечке до вас не дотянуться. Из белой ее клетки вы выпорхнете на волю. Может быть, к той девушке, с которой были в театре. Бедная Анечка...

Инна сказала это с неподдельной грустью, и Андрей подумал, что из нее могла бы получиться неплохая актриса. Очень яркая, красивая девушка. И держится непринужденно, и разговор ведет легко, не выискивая слова — это дается тем, кто привык много общаться, бывать в разномастных компаниях, где не требуется глубина, достаточно внешней живости.

— Мы и в самом деле уже закончили занятия. До свидания, Андрей Павлович, до завтра.

— Подождите, Инна. Вы так и не ответили...

— А что мне сказать на ваши придумки? Я понимаю, времени свободного у вас много, стоит дать волю фантазии...

— Извините, если я вас обидел, — чуть отступил Андрей, — но все-таки...

— До свидания, Андрей Павлович, выздоравливайте.

На следующий день в палату пришла незнакомая Андрею девушка в синем спортивном костюме.

— Меня зовут Вера, — представилась она. — Я буду с вами заниматься лечебной физкультурой. И, опережая вопросы, добавила: — Инна очень загружена, сейчас много больных, и она попросила прикрепить вас ко мне.

— Понятно, — протянул Андрей, хотя понять что-либо было сложно.

Она очень неохотно пришла на это свидание. Роман звонил несколько раз, она отговаривалась, находила всякие предлоги, но было в ее тоне что-то такое, что заставляло Романа снова снимать трубку и в сердцах крутить диск телефона.

— Ромка, перестань унижаться, — не выдержала Лина. Ей было жаль брата, и она не знала, как ему помочь.

— У нее что-то произошло, — сказал Роман. — Я слышу по голосу.

— Ты ее любишь? — спросила Лина.

— Я ее люблю, — ответил Роман.

— Звони, — разрешила Лина. — Когда любовь — это серьезно.

Роман даже не улыбнулся на «взрослые» слова сестры.

— А может, ты подождешь, пока вернутся родители? — спросила из кухни Лина.

— С чем подождать? — не понял Роман.

— С любовью, — ответила Лина и зазвенела ложками-вилками в раковине умывальника. Роман снова стал набирать знакомый номер.

Что Инна избегает его — это ясно. Но почему? Перестала ходить во Дворец спорта, Роман пробовал встретить ее в баре «Вечернем» — знакомые по Оборонной ребята сказали, что ее там сто лет не было.

— Я узнавала на стометровке, — сказала Лина, — твоя принцесса на горошине там не бывает.

Роман взглядом поблагодарил сестру. Все-таки у него отличная Линка, все понимает. Хорошо, когда, есть такая сестра!

Чуть слышно зазвонил телефон, и Роман схватил трубку — вдруг она? Это была Нелли Николаевна, «дама Н.».

— Да, Нелли Николаевна, у нас все в полном порядке. Как Линочка? Учится хорошо, одни пятерки. Ну что вы, какой там у нее переходный возраст, она уже совсем взрослая.

— Пригласи на чай, а то обидится, — прошептала Лина.

— Приезжайте к нам вместе с Дмитрием Ильичом чай пить — сами увидите. Если сегодня нет времени — когда вам удобно. Да, да, мы будем очень рады... У меня все неплохо. Скоро сдам экзамены — и за работу. На заводе я сейчас, на практике. Что вы, какой отдых! Нет, нам ничего не требуется, у нас с Линой скромные запросы. Да, Нелли Николаевна, от родителей давно ничего нет, и мы очень, очень скучаем... Спасибо, с удовольствием... Дмитрий Ильич хочет что-то сказать, — сообщил Роман сестре, пока телефонная трубка молчала. — Здравствуйте, Дмитрий Ильич...

Профессор Стариков обстоятельно, как и все, что он делал, расспросил Романа о житье-бытье, похвалил, что самостоятельность пошла на пользу, вспомнил, каким он сам был в семнадцать лет, — уж за ним-то няньки не ходили, его поколение выпестовано в октябрьской колыбели... И еще он сказал, что, по имеющимся из достоверных источников сведениям, профессор Жарков отыскал очень важное месторождение полезных ископаемых в стране своего пребывания. Роман должен понять, о чем идет речь.

— Да, я понимаю, — вклинился в профессорский монолог Роман.

Там, продолжал Дмитрий Ильич, родители Романа оказались в эпицентре сложных и противоречивых событий. Против молодой африканской республики западный мир разворачивает злобную кампанию, поддерживает оружием и валютой террористов.

— Я тебе это для чего говорю, — очень серьезно продолжал Стариков, — для того, чтобы ты ясно представлял, в каких условиях находятся сейчас Иван Петрович и Марья Романовна, и как важно, чтобы у них был надежный тыл. А для них тыл — это и вся родная страна, и вы с Линой...

— Мы все понимаем! — заверил искренне Роман.

— Не сомневаюсь и верю — вы родителей не огорчите.

— Все будет в абсолютном порядке, — твердо сказал Роман.

После разговора с профессором Роман вытер пыль с книжных полок, бережно, одну за другой, брал в руки любимые книги отца. Хотя бы скорей возвращались! Как в тот раз, из Афганистана... Они с Линой ничего не знали, и вдруг звонок в дверь, открыли — стоят улыбающиеся отец и мать. Линка полчаса визжала от восторга, не могла успокоиться. Отец любил преподносить такие сюрпризы, они ему доставляли радость.

Когда снова раздался звонок телефона, трубку взяла Лина.

— Это тебя, — сказала равнодушно, а в глазах заплясали светлые искорки.

«Инна», — догадался Роман, и сердце беспокойно заворочалось, застучало.

— Я обещала позвонить, — далеким и чужим голосом откликнулась Инна.

— Нам надо встретиться, — без предисловий сказал Роман.

— Я не могу.

— Можете! — закричал Роман. — Можете!

После томительной, затянувшейся паузы Инна наконец спросила:

— Роман, это так обязательно?

— Да!

— Вы будете выяснять отношения? — Роман услышал в ее голосе так хорошо знакомые ему насмешливые нотки.

— Не обязательно. Мне хотелось бы просто спросить кое о чем.

— Смотрите, а то один мудрый человек сказал, что верный способ испортить отношения — это начать их выяснять. Не обижайтесь... Сегодня в семь на бульваре, подойдет?

Он пришел без пяти семь и сразу увидел Инну — она сидела на дальней скамейке, отрешенная от всего.

Теперь Роман не сомневался — у нее что-то случилось. И серьезное. Инна вместо обычного для нее: «Привет!» — тихо сказала: «Здравствуйте, Рома».

На «ты» они так и не смогли перейти. Роман как-то предложил, но Инна заявила, что она терпеть не может амикошонства.

Они медленно пошли по бульвару, и Роман никакие решался спросить, отчего она такая. Инна прервала молчание:

— У вас есть деньги?

Роман удивился:

— Немного есть.

— Можете мне одолжить? Надо или очень много, или так — чуть-чуть, на первый случай.

— Конечно. Только у меня в эти дни именно «чуть-чуть» — стипендия, кое-что осталось от последней зарплаты. А вам зачем, если не секрет?

— Не могу сказать, Рома. Только очень нужно.

— Была бы парнем, — невесело улыбнулся Роман, — подумал бы, что пропился или, такое тоже бывает, проигрался в развеселой компании.

— Не то, Рома, совсем не то.

— Тогда что же?

— Ой, Роман, если бы я могла все рассказать... Но об одном прошу: верьте мне, вы самый лучший из всех, кого я встречала. Иногда проснусь среди ночи, что-то такое давит на сердце — не вздохнуть. А вспомню вас, ваше лицо, то, как вы открыто удивляетесь всему, что считаете неправильным или нечестным, — и легче становится. Не удивляйтесь, Роман, это правда, вы ведь знаете, я не отношусь к категории экзальтированных девиц, скорее наоборот. Идем медленнее, Рома, мне что-то сегодня не по себе, душно очень, наверное, от зелени после дождя.

Они в молчании прошли по бульвару почти до самого его конца. Роману не нравилась эта тишина, но он не решался ее нарушить. Предчувствие не обмануло его, у Инны в самом деле стряслось что-то серьезное, иначе она не была бы такой, на себя непохожей. И выглядит неважно. Если бы знать, как помочь! Кажется, все сделал бы, лишь снять с ее плеч непосильную ношу.

Они остановились у афишной тумбы. «Дорога, которая нас выбирает», — прочла вслух Инна. И дальше: — «Молодые поэты читают стихи, посвященные строителям Байкало-Амурской магистрали».

— А может, уехать мне на БАМ? — сказала Инна. — Как вы думаете? — И сама себе ответила: — Смешно...

Действительно, смешно. Что делать Инне на БАМе? Роман бросил взгляд на девушку. На магистрали нужны другие... С их завода недавно уехало несколько парней по комсомольским путевкам. Провожал их весь цех. Это были классные ребята, И отпустили их только потому, что речь шла о Байкало-Амурской магистрали, а для нее отказа нет. В «Комсомольской правде» видел Роман карту всесоюзных ударных комсомольских строек — больше ста тридцати. Эта карта как схема сражения: где силуэты строек — там передний край. А еще она была интересна Роману и потому, что одна из строек начиналась в районе, где раньше работал со своими экспедициями отец.

Карта осталась в памяти — шутка ли, сто тридцать адресов, и везде тебя ждут... Стройки где-то там, за горизонтом повседневности, к ним каждый может проложить свою тропу. И она, возможно, протянется не только к далеким, мерцающим горизонтам, но и к самому главному в твоей жизни. Инна говорит: «смешно»... Конечно, странно, когда она так говорит... А в принципе, и это подумалось с холодком, неплохо было бы ей вблизи посмотреть, что такое настоящая работа.

— Вы знаете, Роман, вижу я плакат «Даешь БАМ!» и даже представить не могу — неужели и в самом деле все это существует, есть и другие люди, кроме Бориса Марковича, Князя и таких, как они?

Инна впервые сказала так Роману о Борисе Марковиче и Князе.

— Какой Князь? Артем Князев, тот, что на нашей улице живет? Я слышал о нем...

— Он. Опасайтесь его, Роман. Страшный человек.

Роман засмеялся:

— Да вы что? С каких это пор?

— Я серьезно.

— Это он вас так пригнул к земле? Вы здорово изменились, Инна...

...Князь требует: встречайся почаще с этим малолетком Жарковым... Сводня поганая... И расспрашивает, расспрашивает, о чем говорили, где были, что рассказывает Роман об отце, матери, как у них в квартире... На днях даже выпытывал, на сколько замков запирается дверь... Инна в шутку спросила, не собрался ли он податься в грабители. Князь обозлился, не проговорил, прошипел черное ругательство. И снова про долг... Она ему еще сказала: «У меня иногда появляется желание, с которым я не в состоянии бороться, — исчезнуть». — «Интересно бы знать куда?» — ухмыльнулся Князь. Похоже, он не сомневался в своем всесилии, в том, что Инна сделает все, что он захочет. «Безразлично, лишь бы тебя там не было», — ответила Инна искренне. «Не удастся, милая. — Князь взял ее за плечи, развернул к себе: — Посмотри мне в глаза. Смотри же, ну, ты... Не выйдет этот номер, оставь напрасные мечты. Запомни и забудь, что я тебе сейчас скажу. Я работаю не один. Есть Хозяин. И если ты вздумаешь заложить, до него никто не доберется, мужик это битый-перебитый... Он два словечка скажет, и ты взаправду отправишься туда, где не то что меня, никого вообще не будет... Уяснила, девушка? Это, кстати, он поручил тебе передать. Вот он позвонил мне и говорит: «Чтобы наша красотка не психовала и глупостей не наделала, передай ей, что веревочка, на которой мы ее водим, может очень просто в петлю превратиться». Я тебе это сказал, ты усвоила. А теперь о делах...»

И снова — куда поехать, что передать, с кем встретиться. Напомнил, чтоб не забыла про Жаркова. Господи, да она о нем только и думает!.. И вот появилась мысль или долг отдать, или уехать потихоньку туда, где ее никто не знает, куда не дотянутся лапы Князя и его Хозяина. Только долг отдавать бесполезно, понятно, что ее в покое не оставят. Как Князь цедил тогда, в тот вечер: «Ты накрепко увязла своими крашеными коготками». Уехать...

— Инна, когда тебе деньги нужны?

— Я тебе позвоню. Я еще не все решила.

— Смотри, не наделай глупостей. Не хочешь мне рассказать, дело твое, только помни, я твой настоящий друг.

Не заметив этого, они перешли на «ты».

Она чуть прижалась к плечу Романа и почувствовала себя хорошо. Забыть бы про все на свете... Идти рядом с самым дорогим человеком, думать только о нем.

— А помнишь, как мы с тобой впервые встретились? Ты был тогда побитый и злой.

— Хорошо, что меня побили на ринге, — пошутил Роман. — Иначе ты меня и не заметила бы.

— А я за тобой давно наблюдала...

— В самом деле?

— Правда. Девчонки ведь все больше хитруньи. И я тоже...

— Значит, я тебе понравился?

— Вначале просто заинтересовал. А потом...

Инна вдруг забеспокоилась:

— У тебя в последние дни все в порядке?

— В полном, — бодро сказал Роман. И удивился: — А почему должно быть не в порядке?

— Это я так... Родители когда возвращаются, не знаешь?

— В последнем письме от них про это ни слова. А на конверте красивая марка — очень симпатичный попугай. Хочешь, подарю?

— Кусочек чужой жизни... Спасибо, Роман, но я коллекционирую неудачи. Пора по домам, видишь, скоро дождь?

— Я тебя провожу?

— Хорошо. Наверное, я психопаткой становлюсь, боюсь, когда одна...

— Это пройдет, Инна.

Как же все-таки она переменилась! Давно ли была совсем другой — остроумной, вспыльчивой, уверенной в себе? А теперь будто похоронила кого. Может, себя? Странно все.

— А я тебя недавно видел, — вспомнил Роман. — Ехал в троллейбусе, смотрел в окно. Это ведь жутко интересно — смотреть в окно троллейбуса, будто мимо тебя на длинной видеоленте проплывает жизнь: люди, дома, площади, много всего. И вдруг вижу — ты. Стоишь с какой-то модной красоткой у перехода через площадь. Она говорит, видно по губам, ты молчишь. Кто это был, если не секрет?

— Знакомая моя по работе. Случайно встретились.

Это была Мария. Князь снова посылал за свертком. Мария передала для Князя новый пакет с книгами, попросила предупредить, что ее некоторое время в городе не будет.

— Командировка предвидится? — от нечего делать спросила Инна.

— Мы сами себе выписываем и оплачиваем командировки, — улыбнулась Мария.

Инна уже давно догадалась, что элегантная Мария просто-напросто скупает краденое и рассчитывается за него редкими книгами, которые Князь пускает снова в оборот. Тройная сделка...

После этой встречи с Марией чувство беспокойства у Инны окончательно переросло в уверенность, что втянули ее в нехорошую историю, запутанную и темную. «Я больше не пойду к Марии», — срывающимся от волнения и неясного страха голосом сказала она Князю. «Если надо будет — побежишь, молоденькая, — равнодушно бросил Князь. — И еще вот что, — добавил он, — пришло время познакомиться мне поближе с твоим возлюбленным. Найдем повод, и ты меня, как пишут в романах, представишь. И без взбрыков». Не попрощавшись, Князь ушел.

Инна загнанно посмотрела ему вслед. Литая спина, шаг упругий. Так ходят уверенные в себе, энергичные молодые люди, преуспевающие в жизни. Князь преуспевает в мелкой возне с крупными деньгами, вокруг дефицита. Раньше он все свои дела проворачивал в одиночку или с «фирмой» — Ником Сыроежкиным, Жориком Сабировым, Марком Левиным. Теперь у него появился Хозяин, о котором говорит полушепотом, с придыханием. Судя по всему, вышел на настоящее «дело», о котором мечтал. И Мария при них. Или они при Марии? У дамочки хищные глаза и уверенная хватка — пальчики длинные, цепкие. Уж Инна в этом разбирается... Впрочем, какая разница?

— Молчишь? — тронул Инну за локоть Роман. Они вошли во двор дома Инны — стандартная девятиэтажка, много кленов, беседка в зелени. Из беседки донеслись переборы гитары, нарочито хрипловатый, ломающийся басок пел что-то жутко разухабистое.

— И часто у вас эти концерты? — спросил Роман.

Инна не успела ответить.

— Эй, малыш! — окликнули из беседки. — Топай сюда.

— Вы кого? — удивился Роман.

— Тебя, не сомневайся.

— Подойди к ним, не раздражай. Эта шпана на все способна, — прошептала испуганно Инна.

— Вы меня ни с кем не путаете? — спросил Роман. Он чувствовал, как заныли мышцы и сухо стало во рту. Так с ним всегда бывало перед выходом на ринг.

— Вежливый, — ехидно сказали из беседки.

Из зелени выполз невысокий квадратный парень.

— Нехорошо, — доверительно сказал он. — Когда зовут, надо идти.

— Ты как любишь, — таким же доверительным тоном поинтересовался Роман, — в челюсть справа или в солнечное сплетение?

Гитара смолкла, и из темноты вышли еще двое.

— Ага, — отметил вслух Роман, — классический пример: втроем на одного.

— Роман, — тянула его за руку Инна, — уйдем, ради бога. Послушай меня, уйдем. — Ее мелко трясло от испуга.

— Отойди в сторонку, Инна, — тихо попросил ее Роман, — ты только мешаешь.

Он знал, что сейчас будет. Наверное, попросят закурить. А он не курит. Тогда начнут выяснять, почему он не курит, если все нормальные люди дымят. И будут себя взвинчивать, доводить до того истеричного состояния, когда уже неважно, кто перед тобой. Голоса станут громкими, брань отборной, без передышки. Еще будут визгливо похохатывать над словечками, которые покажутся им смешными, и сжимать кольцо вокруг него и Инны так, что будет слышно возбужденное, прерывистое дыхание.

— Дай закурить! — сказал тот, что выполз из беседки первым.

— Инн, иди домой, — попросил Роман.

— Не гони герлу. — Двое были уже совсем близко, они шли вразвалочку, медленно, уверенные, что никуда Роман не денется, да и тот, первый, не даст ему уйти. «Герла», сообразил Роман, от английского «герл» — «девушка».

Роман понял, что Инна не уйдет, и отодвинул ее плечом за спину, руки теперь у него были свободны. Двое подошли совсем близко, а первый придвинулся почти вплотную, и Роман заметил, что ладонь у него обмотана тускло поблескивающей лентой — велосипедной цепью. «Серьезные ребята», — отметил про себя Роман.

— Значит, все курят, а ты не куришь? — визгливо спросил первый. — Сейчас мы тебя будем делать...

— Цепочку сними, — посоветовал Роман. — Потеряешь...

— Издевается, — отметил один из парней. — Он издевается, малыш.

Так и есть, начиналась истерика, прелюдия к избиению.

— Я вас не трогал, — на всякий случай сказал Роман троице.

— Весели и дальше нас, малыш. Только поживее, а то скоро будешь полоскать ротик и штанишки.

— Как мы его сделаем? — Тот, что подошел первым, обращался к плотному, грубо вытесанному пареньку с длинными, повисшими вдоль туловища руками.

— По первому разряду, — распорядился тот. — Чтобы мамочка в обморок трахнулась. Только вначале поговорим.

— Не о чем. — Роману все это надоело. Дешево. Отец учил: если другого выхода нет, бей первым. Он его и в секцию бокса отправил, следуя правилу, что тот не мужчина, кто не может постоять за себя. И когда Роман приходил со двора с синяками, отец только посмеивался, беззлобно иронизировал: слабак, все колотят...

Инна умоляюще сказала квадратному:

— Ну зачем вы все это затеваете? Мы ведь вам ничего не сделали.

— Не бойся, Инн, — чуть громче, чем хотелось бы, сказал ей Роман. — Ребятишки никак не соберутся с духом...

Квадратный зачем-то посмотрел на часы.

— Потерпи три минутки, малыш, — бросил он глумливо, — потом начнем.

«Неужели у них по минутам расписано? — изумился Роман. — Да нет, просто еще кого-то ждут... Зачем? Трое на одного вполне достаточно».

— Уходите, — сказал он решительно. — Добром прошу...

— Чудик! Помешался со страха! — залился клокочущим смешком тот, что был первым, и растопыренными вилкой пальцами нацелился в глаза Роману, открыв выпирающий из-под короткой распахнутой сорочки живот.

— Дурак! Кто ж тебя так учил? — с сожалением сказал ему Роман и коротким тупым ударом отправил его в нокдаун. Парень даже не охнул, он тихо осел на тротуар, согнувшись перочинным ножом. Роман не стал медлить, пусть знают, что когда бьют — это больно, и двинул левой в челюсть квадратному. Тот устоял, ошалело мотнув головой, и Роман добавил еще правой. Третий кинулся бежать, но Роман успел ухватить его за выдернувшуюся из-под джинсов сорочку.

— Не надо. — Глаза у парня стали от страха круглыми и тусклыми.

— Надо. Чтобы запомнил. — Роман притянул парня к себе, сказал: — Если еще ко мне или к ней, — кивнул на Инну, — подойдете ближе чем на пять метров, перебью руки-ноги и отвечать не буду, в порядке самозащиты, понятно я говорю?

— Ох, ясно, отпусти, не надо, — молил парень.

Злость прошла, и Роман нехотя разжал кулак.

— Твое счастье, что не умею бить слабаков, — только и сказал. — Помоги своим приятелям и не трясись, больше не буду.

Парень взял под мышки квадратного, поволок в беседку.

Роман услышал, что от ворот к ним кто-то идет, почти бежит.

— Что за шмон? — спросили из темноты. — Помощь требуется?

— Спасибо, — машинально ответил Роман, слегка массируя левую руку, челюсть у квадратного оказалась крепкой.

— Князь, ты? — изумилась Инна. — Откуда?

Артем вышел из темноты и, присвистнув, бегло осмотрел «поле боя».

— Лихая работа, — покачал головой. — Ребятишки, видно, не знали, на кого нарываются. А почему этот на ногах? — Он показал пальцем на парня, пришедшего за вторым своим приятелем.

— Пусть ходит, — поморщился Роман.

— А я гулял мимо, слышу, кто-то кого-то бьет... Думаю, надо посмотреть... Добрый вечер, Инесса!

— Ой, Князь, эти трое прилепились! И с чего? Никто их не трогал...

— Бывает, — меланхолично заметил Князь.

— Я их первый раз вижу в нашем дворе, — сказала Инна.

— Вряд ли они снова здесь появятся, — небрежно бросил Князь. — Инна, ты бы пригласила нас на чаек, — Князь демонстрировал свои дружеские отношения с Инной.

— Уже поздно, — нерешительно сказала Инна.

— Мне пора домой, — поддержал ее Роман.

— А жаль. — Князь в упор посмотрел на Инну, но она сделала вид, что не поняла этот взгляд.

— Роман, задержись на минутку, — попросила Инна.

— Пока, до скорого, Роман, вы работали любо-дорого. Мне понравилось, надеюсь, мы увидимся при менее экстравагантных обстоятельствах.

И он своей упругой, танцующей походкой (под ковбоя!) ушел в темноту.

Роман и Инна не могли видеть, что за углом дома ждала его изрядно потрепанная троица.

— Перестань, Косой, — резко оборвал Князь жалобы квадратного парня. — Кто знал, что вы такие дохляки? В общем, даже неплохо получилось — цель достигнута... А за увечья накину, не пропадет за мной, знаешь ведь...

— Слушай, Инна, — спросил Роман, — это тот самый Князь, остерегаться которого ты меня просила?

— Он, собственной персоной. Только не подумай, между нами ничего такого... Поднимемся, пожалуйста, ко мне...

— Поздно уже... А Князь очень картинно появился, будто по заказу. Или как в популярных романах — помощь пришла вовремя...

Инна жалобно посмотрела на Романа, вздохнула:

— Нескладухи получаются.

— Какие нескладухи?

— В концертах Воронежского народного хора поют частушки такие: она ему про любовь, он ей про телегу.

— Инна, ты же знаешь... — вспыхнул Роман.

— Тогда — третий этаж, квартира сорок восемь...

— Ну почему ко мне никого не допускают? — в какой раз вопрошал Андрей. — Доктор, взываю к вашему доброму сердцу...

— С вами Анечка, — непоколебимо отвечала Людмила Григорьевна. — Когда можно будет разрешить визиты, я сама скажу.

Анечка стояла рядом с доктором, и на лице у нее была написана такая же решимость.

— Анечка, ты, очевидно, недостаточно внимательна к Андрею Павловичу, — серьезно сказала доктор. — И он, вместо того чтобы выздоравливать, куда-то рвется...

— Ой, что вы такое говорите, Людмила Григорьевна, — залилась пунцовой краской Анечка.

— Анечка просто замечательная девушка! — не сдавался Андрей. — Только мне тоскливо в этом белом ящике...

Лечащий врач смилостивилась:

— Хорошо, на днях разрешу визиты к вам...

— А позвонить по телефону можно? — вкрадчиво спросил Андрей.

Он изо всех сил пытался быть обаятельным. Кстати, это тоже важное качество его профессии — уметь расположить к себе людей. Ему часто удавалось «разговорить» самых молчаливых собеседников, ничего не подсказывая, получить требующуюся для статьи или очерка информацию. Но в этот раз, как говорится, нашла коса на камень.

— Давайте больше не будем говорить на эту тему. — В голосе у Людмилы Григорьевны звенела такая непреклонность, что Андрей не решился больше настаивать.

— К вам, Андрей Павлович, — лечащий врач бросила взгляд на циферблат часиков, — через пять минут придет Ревмир Иванович. Не возражаете?

— Наоборот. Ведь это тот единственный посетитель, к которому вы благоволите.

— Ради вашей пользы.

Людмила Григорьевна попрощалась. У нее сегодня был трудный день — предстояла сложная операция, и она думала только о ней, с журналистом все образовалось, он уверенно шел на поправку.

— Анечка, — спросил Андрей, когда лечащий врач ушла, — мне по-прежнему звонят, меня не забыли?

— Я же вам говорила — звонков на наш сестринский пост каждый день десяток.

— И что же вы отвечаете? — мягко, между прочим поинтересовался Андрей.

— Что вы в очень тяжелом состоянии, — простодушно объяснила сестра.

— Может, говорите, что и в себя не прихожу?

— Не так категорично, но...

— Ясно-понятно, — сказал Андрей.

— Ой, зачем я это вам сказала? — всполошилась Анечка. — Влетит мне теперь...

— От Ревмира Ивановича? — как о само собой разумеющемся спросил Андрей.

— Конечно, от него.

— Вот все и стало на свои места, — отметил Андрей. — Но вы, Анечка, не беспокойтесь: это останется нашей с вами маленькой тайной.

— Вот, — все еще волновалась Анечка, — заставили меня проговориться.

— Не так уж много нового вы мне сказали, — утешил ее Андрей, ему казалось немного смешным и наивным огорчение Анечки. — Я ведь не такой тупой, чтобы не понять, почему ко мне никого не пускают. Кстати, вам приходилось разговаривать с теми, кто мне звонит?

— Говорю вам, иной день полтора десятка звонков... Только трубку положишь, отойдешь по делам и снова мчишься к телефону — звонят.

— Анечка, дорогая, вы мне хоть скажите кто? Ведь называют они себя, да?

— Из редакции часто. Эти не просят, а требуют. И так, знаете, безоговорочно: «Сестра, вы понимаете, что с вами говорят из редакции? Не имеет значения? То есть как это не имеет значения?» Анечка смешно изобразила скороговорку редакционных журналистов: фразы произносятся быстро, с чуть приметным апломбом, возражения заранее исключаются.

— Узнаю коллег по почерку, — рассмеялся Андрей.

— Еще звонили молоденькие ребята, по голосам слышно. И называют себя в молодежном стиле: Мишка, Елка... Елка, кстати, всхлипывала, когда узнала, в каком вы состоянии. Я ее утешала... А она вдруг между своими всхлипами ка-ак сказанет: «Я этих гадов додавлю...»

— Ух, Елочка! — Андрей ясно представил и Елку и то, как она ругается. — Взрослой становится!

— А с вашим главным редактором Людмила Григорьевна несколько раз разговаривала. Я знаю только, что она передала вашу просьбу ничего не сообщать родителям.

— Да, да, у мамы плохо с сердцем, волнения ей ни к чему...

— Главный редактор сказал: родителям позвонили о том, что вы срочно уехали в длительную командировку.

— Можно и так считать, уехал, надолго ли?

Андрей намеревался еще кое о чем расспросить сестричку, но их прервали:

— Вы всегда так подробно информируете Андрея Павловича?

Они не заметили, как в палату вошел Ревмир Иванович.

— Ой! — Спасительное «ой» в устах Анечки содержало тысячи оттенков. — Вы... Мы...

— Ничего, Анечка, — хорошо улыбнулся Ревмир Иванович. — Андрей Павлович чувствует себя гораздо лучше, и ему приятно, что друзья не забывают. Точно, Андрей Павлович?

— Еще бы!

Андрей поздоровался со следователем, пригласил располагаться. Анечка, сославшись на срочные дела, убежала. Она была рада, что следователь не рассердился. Ревмир Иванович не раз просил ее никакими рассказами не волновать больного. «Вы понимаете, никакими!» — с нажимом подчеркивал он. А она забылась, нарушила свое обещание. Хорошо, если Ревмир Иванович не пожалуется Людмиле Григорьевне. Настроение у нее улучшилось бы, если бы она слышала, как следователь сказал Андрею.

— Хорошая девушка Анечка. Чистая и добрая. А ведь сколько горя и слез видит! Такими и должны быть медицинские сестры. Сестра, сестренка... Точное, теплое слово! Родной человек, который в трудную минуту с тобой, видит тебя разным. Мужчине не очень приятно, когда он слабый и беспомощный. А перед сестрой за слабость свою не стыдно, ей можно довериться...

— Вы, оказывается, поэт, Ревмир Иванович! И откуда так хорошо знаете характер медицинских сестер? Болеть пришлось?

— Ранения. Три. Одно на фронте, два после войны.

— Ничего себе! — удивился Андрей. — И выдержали?

— Когда жить хочется, многое выдержишь!

От воспоминаний о прошлом у Ревмира Ивановича посветлели глаза — были в глубинах жизни, наверное, не только печальные дни. А может, увидел он на секунды себя совсем юным комсомольцем, когда носила его судьба по всей стране, с одной стройки на другую, и было ощущение такой полноты жизни, что казалась она бесконечной, как та великая река, на которой он строил Днепрогэс? Или вспомнил май 1945-го, был он счастливым, всю войну прошел без царапины, и только за день до Победы пуля сшибла его на землю, но он сам добрался до медсанбата и вскоре встал, как тогда пели, всем смертям назло? А то вдруг ожили в памяти дни, когда гонял по западноукраинским лесам банду Рена — там его ударила вторая пуля, пришлось на несколько месяцев прикомандироваться к госпиталю? И еще был третий случай, когда брали вооруженных грабителей, засевших на даче в Подмосковье, — их повязали, а ему пришлось-таки снова попасть в госпиталь, пуля прошла в миллиметрах от сердца — может, и это пришло на память? Многое прожито, было все, очень разное, светлое и печальное, красное и черное, и всегда был убежден Ревмир Иванович, что служит он самому главному для человеческой жизни: чтобы меньше у людей было горя, больше радости. Вот и этот парень, журналист... У него талантливые очерки, умеет писать сочно, ярко, честно. И никакого дела до этого не было тем, кто караулил его в подъезде... Они могут завтра выследить следующую жертву... Врачи сделали великое дело для Крылова — спасли не только жизнь, но и разум, потому что после таких ранений возможно всякое. Понимает ли это Крылов? Судя по всему, понимает, но держится молодцом. Виктория Леонидовна правильно определила его характер: «Парней, как наш лейтенант, с ног могут сбить, только они обязательно поднимутся». А с Викторией Леонидовной, как выяснилось, воевали почти рядом, на одном фронте...

— Я таких девчонок, как Анечка, — сказал Ревмир Иванович, — видел на фронте. Плачут, ойкают, а в огонь лезут...

— Верю я, что Анечка замечательный человек! — рассмеялся Андрей. — Только не пойму, куда вы клоните...

Ревмир Иванович шутливо его успокоил:

— Не пугайтесь, не сватаю. Хочу только обратить ваше просвещенное журналистское внимание вот на что: именно о таких людях надо писать, скромных, вроде неприметных и очень славных. Хотите, расскажу вам одну историю, связанную с вашей профессией?

— Конечно, хочу!

Андрей был рад разговорчивости Ревмира Ивановича. Время в больнице, особенно когда дела пошли на поправку, тянулось невыносимо медленно. День разлинеен процедурами, и сегодняшний мало чем отличается от вчерашнего. Раньше, бывало, устав после командировок и срочных заданий, Андрей мечтал о том, чтобы лечь и проспать несколько суток, никуда не бежать, не тушить редакционные пожары, когда номер «горит», материал не поступил, автор подвел. И только теперь, вырванный одним ударом из активной жизни, он понял, как это трудно — лежать часами, неподвижно, в странной тишине, когда размываются очертания происходящего, всплывает на волнах полусна забытое и мир настоян на аромате минувшего и реальности настоящего.

— Расскажите, Ревмир Иванович!

Следователь устроился поудобнее на жестком больничном стуле, чуть прищурился, словно припоминая.

— В вашей же газете, Андрей Павлович, прочитал я не без интереса очерк о некой девице, о ее трудных размышлениях в выборе жизненного пути. И еще о том, как она, такая сложная натура, вся в сомнениях и колебаниях, принимает или отвергает нравственные ценности. Хорошо сработан материальчик, ничего не скажешь. И эпитеты найдены удачные, и чувствуется, что автор сам немало размышлял над подобными проблемами, начитан по этике и философии. И «героиня» вызывает симпатии в авторской трактовке неординарностью поведения, неожиданными поступками, оригинальностью суждений. «Доверяй самому себе!» — по-моему, именно эту мысль положил автор в основу своего творения.

Андрей вспомнил очерк. Ревмир Иванович продолжал:

— Вся штука в том, что я хорошо знал эту, с позволения сказать, «героиню». Сопливая девчонка, из тех, кому уже в четырнадцать любые мини-юбки кажутся длинными. Бросила школу — ушла в ПТУ, бросила ПТУ — устроилась на работу, бросила работу... одну... вторую... Бесконечная болтанка по улицам, всяким «кафешкам», вечеринкам. Попала в поле нашего зрения, душещипательные беседы участкового... И все равно мелкие кражи... Эдакое эгоистичное, ленивое существо с хорошо подвешенным языком. На это она и купила вашего корреспондента. Знаете, сейчас в условиях всеобщей грамотности и обширности информации — включи телевизор, и он тебя просвещает, — появились молодые люди, которые оба всем знают понемногу и по любому поводу могут порассуждать. Наша героиня нахваталась всяких фраз — ровно столько, сколько ей надо было для того, чтобы в вестибюлях больших гостиниц «достойно» знакомиться с серьезными людьми, у которых во время командировок появляется легкомысленное настроение...

Андрей кивнул. Да, такие ему знакомы. Откуда-то они вынырнули в последние годы. Может, на фоне упрощения, в хорошем смысле слова, отношений между людьми? А может, и в связи с так называемой акселерацией, одной из сторон которой является быстрое физиологическое созревание? Трудно сказать, откуда все это прорисовалось, но и ему случалось сталкиваться с чем-то подобным. Не успел поселиться в гостинице большого города — звонок по телефону, мелодичный голосок произносит тщательно подготовленную первую фразу: «Я не ошиблась, вы тот, кто мне нужен?» Главное, чтобы голосок был наивным и доверительным... Все остальное — дело техники: где увидимся, я в синей куртке, в в руке у меня будут цветы для вас, не знаю какие, я новичок в вашем городе, понял, продаются в киоске вестибюля, а вы, значит, в джинсах и с пакетом от «Кента»... Девочки ни на что не претендуют, они даже гордятся «современным» стилем. Случайно встретились, ужин в ресторане, без переживаний разойдемся...

— Вы-то откуда знаете ту девицу? — спросил Андрей.

— Все по порядку... Ваш журналист в поисках темы забрел на заседание депутатской комиссии по трудоустройству при райсовете, там как раз пытались усовестить, как вы сказали, девицу и в пятый раз устроить на работу. Наша героиня раскрыла перед журналистом душу...

— Автор этого материала — женщина, — перебил Андрей.

— Какая разница, — досадливо поморщился Ревмир Иванович, — важно, что материал был опубликован. Юная особа почувствовала себя в зените славы — как же, о ней газеты пишут. Родители ее в отчаянии, а те, кто ею занимался, — в гневе. Зачем?

— Что «зачем»? — не понял Андрей.

— Придавать благородные оттенки элементарной плесени? Как же, «больше доверяй себе», Маша! Так заканчивался материальчик. Чему доверять-то? Блуждает в трех соснах, самомнения на рубль, а... Сказал бы, да боюсь, разобидитесь.

— Отчего же? — без энтузиазма откликнулся Андрей. — К сожалению, бывает и так. Наша журналистка действовала из лучших побуждений...

— А кому интересны ее побуждения? — хмуро сказал Ревмир Иванович. — Важно, к чему они привели. Наша «сложная натура» познакомилась с одним гражданином, любителем кутнуть, и под застольный шумок сперла, простите за терминологию, важный документ. На следующий день пришла в гостиницу, а тот товарищ в отчаянии, конечно. Она этак мило щебечет: «Дорогой, не надо паниковать, это вот, смотри, папочка от твоих драгоценных бумаг, пятьсот рублей на бочку, я звоню, и их доставляют в целости». Не вышло, конечно. Товарищ — дверь на ключ, ключ в карман и звонок нам...

— В редакции знают? — после паузы спросил Андрей.

— Мы сообщили. Естественно, наш отклик под рубрикой «По следам наших выступлений» опубликован не был.

Андрей попросил Ревмира Ивановича не сердиться, в каждой работе бывают проколы. Жаль, конечно, что так получилось. Но в редакции работают живые люди, а при подготовке материалов субъективизм практически неизбежен. Вообще он, Андрей, не завидует автору очерка. И хорошо бы Ревмиру Ивановичу выступить у них в редакции.

— Выздоровеете, организуйте такую встречу. Я своих коллег приглашу. У них есть немало любопытных наблюдений.

— Обязательно! — загорелся Андрей. — Только когда это будет!

— Скоро, — пообещал Ревмир Иванович, будто от него одного это зависело.

— А вы неспроста мне все это изложили. — Андрей внимательно посмотрел на Ревмира Ивановича. В самом деле, зачем понадобилось следователю рассказать о случае, не очень украшающем их редакцию?

— Да нет, не ищите тайных причин, Андрей Павлович. Каждый не прочь поговорить о том, что болит. А сейчас многих беспокоят подростки. Насколько я помню, вы в последние месяцы занимались изучением этой проблемы?

— Было у меня такое задание редактора, — подтвердил Андрей.

— Хотели написать материал?

— Угадали.

— А вам не приходило в голову, что это редакционное поручение и нападение на вас как-то взаимосвязаны?

Андрей замялся. Он и сам об этом думал. Однако связи просматривались неясно, уверенности не было, и он не стал говорить о своих догадках следователю — разве сложно бросить тень на ни в чем не повинных людей? Тем более что люди эти — Елка и Мишка — стали за последнее время ему небезразличными. Конечно, они не способны ни на какую пакость — в этом сомневаться не приходится. Ребята очень приличные, и Андрей в глубине души радовался, что их представления о жизни начали меняться. Как это Елка однажды сказала: «Я и не представляла раньше, что можно с таким нетерпением ждать следующего дня...» Бар «Вечерний» перестал быть вожделенным местом встреч, и — неслыханно! — они стали пропускать «комки» на «пятаке». Мишка настолько «зауважал», как он признался в том Андрею, Тоню Привалову, что стал советоваться с нею по самым неожиданным поводам. Не скрывал и того, что отношения его со старшим братом становятся все более и более враждебными, даже пришлось как-то сбежать на ночь глядя из дома, иначе Десятник пришиб бы.

Были, правда, кое-какие странности... Анонимки, телефонный звонок, например...

— Вы сейчас, Андрей Павлович, вспомнили об анонимных письмах, — прервал его размышления Ревмир Иванович.

— Точно, — подтвердил Андрей, он перестал уже удивляться проницательности следователя.

— Почему вы о них ничего не сказали мне раньше?

— Не придал значения, — чистосердечно признался Андрей. — Знаете, к сожалению, редко встречается активно выступающий в прессе журналист, на которого не писались бы анонимки.

Он объяснил:

— Когда готовишь критическое выступление, его будущие «герои» обычно понимают, в каком тоне будет выдержан материал. И стараются нанести упреждающий удар. Сообщают в редакцию, что корреспондент не разобрался, не вник, не встретился, скандалил в ресторане, привел к себе в гостиничный номер девицу и так далее.

— Такие письма проверяются?

— Иногда да, иногда нет. Все зависит от конкретных обстоятельств.

— Вам за вредность молоко не выдают? — шутливо поинтересовался Ревмир Иванович.

Андрей развел руками:

— Такая у нас работа.

Анонимка пришла в редакцию вскоре после того, как Андрей вплотную занялся Оборонной. В грязных, мерзких выражениях в ней сообщалось о том, что журналист Андрей Крылов ведет себя аморально, сожительствует с некой Анчишкиной, пьет с нею и ее дружками-хулиганами в баре «Вечернем», подает дурной пример молодежи, тем более что Анчишкина промышляет спекуляцией, а Крылов доставляет ей шмотки из своих заграничных поездок. «Просим оградить нас от тлетворного влияния таких, с позволения сказать, журналистов!» — с пафосом восклицал автор (или авторы) анонимки, написанной ровным, спокойным почерком на страничке из ученической тетрадки в клеточку. «Первоклассная мерзость», — прокомментировал Главный. Страничку из тетрадки он держал двумя пальцами брезгливо отдалив от себя, словно из боязни заразиться. «Кто она такая, эта Анчишкина?» — поинтересовался. «Елка, — сказал Андрей. — По характеру очень похожа на Анжелику, которая прислала письмо в редакцию. с него все и началось». — «Понятно. — Редактор произнес это так, словно и в самом деле объяснение Андрея что-то прояснило. Он недолго пошагал из угла в угол своего прямоугольного, выдержанного в современном стиле (пластик, ковролит, геометрические светильники) кабинета, остановился точно против Андрея.

— Слушай, а ты случайно не...

— Не... — поморщившись, ответил Андрей и вынырнул из мягкого, обволакивающего кресла. — Я пошел..

— Я должен был задать этот дурацкий вопрос.

Андрей с удовлетворением уловил в тоне Главного извинительные нотки.

Редактор бросил косой взгляд на анонимку.

— Что мне с нею делать? Черт-те .что: один в бар ходит, а другой за него отдувайся.

— Сходи и ты, — посоветовал Андрей язвительно. — Много там интересного увидишь.

— Ты как поступил бы с этой пакостью, будь на моем месте? — Редактору хотелось, чтобы Андрей сам себе вынес приговор.

— Я на твоем месте никогда не буду. — Андрей произнес это вполне искренне.

— Крепко, видно, насолил ты кому-то своими прогулками по Оборонной и поисками Анжелики.

В этом редактор был прав. Анонимку прислал кто-то, кто видел Андрея и Елку на Оборонной...

Ревмир Иванович скрипнул стулом, на котором удобно устроился, как бы намекая Андрею, что пауза затянулась.

— Вспомнили, Андрей Павлович? Не надо пересказывать анонимное письмо в редакцию, я его читал. И видел резолюцию вашего главного редактора: «Списать в архив — обвинения абсурдны».

— Мне неизвестно, что начертал Главный. Просто мы к этой теме больше не возвращались,

— Решительный мужик ваш редактор, — то ли с одобрением, то ли с укоризной произнес Ревмир Иванович. — А вдруг в том послании было хоть зернышко правды?

— Почему же только одно зернышко-то? — Андрей начал злиться. — Там их несколько штук разбросано: я знаком с Елкой, посещал с нею бар «Вечерний», она была у меня в гостях, допускаю, что раньше она кое-что покупала-продавала...

Ревмир Иванович задумчиво забарабанил пальцами по крышке тумбочки.

— Когда берут несколько фактиков и заваривают на крепкой дозе клеветы — убойной силы настой получается. И не таких, как вы, Андрей Павлович, сшибали с ног подобным варевом.

— Сейчас другое время, Ревмир Иванович. — Андрей понял, о чем говорит следователь.

— Ваше молодое счастье, Андрюша.

Андрей впервые заметил, что у следователя волосы побиты сединой, глаза серо-дымчатого, усталого цвета, а лицо перепахано морщинами. Вот только лоб не тронут временем — высокий и чистый.

Следователь посмотрел на часы.

— Заболтались мы с вами, Андрей Павлович. Давно уже вышел лимит времени, который определила ваша строгая Людмила Григорьевна. Ну, бог даст, простит она нас.

Получилось в рифму, и Ревмир Иванович первым рассмеялся. Смеялся он искренне, от души.

— Еще несколько вопросов. Я человек более строгий, чем ваш редактор, поэтому его вопрос повторю более определенно: были ли ваши отношения с Елой Анчишкиной чисто дружескими или...

Андрей не дал закончить фразу:

— Нет! Я сказал, нет! — Нелепость подозрений привела его в ярость.

— Почему же? — Вспышка гнева не произвела на Ревмира Ивановича никакого видимого впечатления. — Вы сами говорили, что она очень симпатичный человек.

Андрей устало проговорил:

— Я другую люблю, понимаете, другую... И Ела это знала.

— Значит, ревность отпадает, — Ревмир Иванович произнес эти слова с удовлетворением, он уже давно пришел к выводу, что любовь и ревность здесь ни при чем, но все-таки надо было спросить об этом Крылова, пусть журналисту и неприятно отвечать на такие вопросы.

— Теперь, Андрей Павлович, о второй анонимке...

— Ну и дотошный человек вы, Ревмир Иванович! — с некоторым удивлением произнес Андрей.

— За то меня и держат, Андрей, хотя еще вчера пора было на пенсию.

— Вы меня как-нибудь одинаково кличьте, — попросил Крылов, — или Андрей Павлович, или просто Андрей. Второй анонимки не было. Была записка, брошенная в мой почтовый ящик...

Андрей пришел с работы, как обычно, поздно. Открыл почтовый ящик внизу, в подъезде, извлек груду газет, очередной номер «Нового времени» на английском, пакет из издательства. И только дома обратил внимание на то, что среди газет белеет конверт. Он был без штемпелей и без адреса, стандартный конверт, который можно приобрести в любом киоске «Союзпечати». В конверт вложен листок, вырванный из канцелярской книги. Под графами «порядковый номер», «приход», «расход» печатными буквами начертано:

Подписи не было. Написано грамотно, без единой ошибки. Ровненько, словно под линейку. Андрей растерянно вглядывался в строки, явно выписанные человеком не без идиотского, самодовольного юмора. Ишь ты: «надеемся»! А он и не подозревал, что кто-то все эти недели присматривается к нему, взял на заметку, «будьте благоразумны»... Жалкий пижон! Андрей скомкал бумажку, швырнул ее в корзинку у стола, куда сбрасывал клочки рукописей, отработанные вырезки из газет. Приготовил чай, включил приемник, поймал «Маяк». Передавали последние известия. Индукционные печи Кировабадского литейного завода выдали первые плавки. В счет будущей пятилетки работают экипажи земснарядов Казанского речного порта. Коллектив ордена Ленина Липецкого тракторного завода взял повышенные социалистические обязательства и выпускает машины сверх плана. Завершена реконструкция столичного стадиона «Динамо». Флагман итальянского пассажирского флота «Леонардо да Винчи» затонул в заливе Специя. Расширяются поставки Соединенными Штатами оружия в Китай и Пакистан. В Москве завтра днем температура около 20 градусов, кратковременные дожди, ветер северо-западный. В 22.40 слушайте стихотворения Тютчева, читает Михаил Царев...

Стервецы, письменные «уведомления» присылают, упражняются в парижско-нижегородском штиле. Осатанели от злобы. Решили взять на испуг. Не пройдет этот номерок, пусто-пусто. Где он, этот ультиматум из подворотни? Ага, «надеемся, что больше не увидим вас...». Странно, но почему-то не нарисовали череп и кости. Это вписалось бы в текст. Показать Мишке и Елке, они по «штилю» определят кто? Да нет, неудобно, еще смеяться будут, подумают, что испугался. В корзину «ультиматум»...

— ...И я его выбросил, это послание, потому что реликвии такого рода не храню, смотреть на них тошно, будто виноват в том, что разная дрянь существует.

— Поторопились, Андрей Павлович, — сокрушенно заметил Ревмир Иванович. — Очень хотелось бы мне ознакомиться с этим образчиком деловой переписки.

И тут Андрея осенило.

— Позвольте, Ревмир Иванович! — чуть не закричал он. — Вы-то откуда о нем знаете? Я никому не показывал «ультиматум», выбросил и с концами...

— У меня свои источники информации, — уклонился от ответа Ревмир Иванович. — Только вы в следующий раз такие послания сохраняйте.

— Следующего раза не будет, — с уверенностью заявил Андрей.

— Так уж?

— Я буду умнее, и врасплох меня по голове не стукнут.

— А я подумал, что решили, как там в записке той, «не совать свой длинный журналистский нос...».

— Плохо вы меня знаете, Ревмир Иванович. А ведь прав был наш Главный: кому-то я крепко дорожку перекрыл.

— Кажется, да.

— Откуда вам известно о записке, Ревмир Иванович? Сгораю от любопытства.

— Все потом, Андрей. Просто я хотел убедиться, что «ультиматум», как говорится, имел место.

— Он мне настроение на несколько дней испортил. Все-таки подобную корреспонденцию не каждый день получаешь.

— Любопытно, как вы поступили дальше?

— На следующий день встретился, как и договаривались раньше, с Тоней, Елкой и Мишкой. Мы гуляли по Сиреневому бульвару, шел дождь, но нам было хорошо.

Песенка была старой, полузабытой, а вот вспомнились же ясно, четко слова, зазвучала, словно пластинку запустили, мелодия: в нашем городе дождь, он идет днем и ночью... И еще: я люблю тебя очень...

А дождь действительно шел ночь, день и еще вечер.

— Кончится он когда-нибудь? — спросила Тоня Привалова у Андрея так, словно он в чем-то провинился.

Они шли по Сиреневому бульвару. Просто так. Гуляли. Сиреневый бульвар — гордость нашей Оборонной, и Мишка теперь демонстрировал его Тоне. Время, конечно, было для этого не лучшее, но девушки предусмотрительно прихватили зонтики, под их цветными полусферами было уютно.

— Хорошо-то как! — вдруг сказала Елка.

— А дождь? — Мишке непонятно, отчего Елка пришла в такой восторг.

— Дождь пройдет, а такой вот вечер в память запишется.

— Елка у нас склонна к романтике, — отметила Привалова.

— Чего-о? — Елке показалось, что такая склонность современную девушку не украшает. А ей очень хотелось быть модерновой, чтобы парни при виде ее восклицали: «Ну, балдеж...»

— Я вчера по телеку Гурченко видела, — сообщила она, — вот балдеж.

— Что? — теперь удивилась Тоня.

— Судя по всему, нужен переводчик, — ехидно заметил Андрей. — С младшего языка на старший... Балдеж — от слов «балда», «балдеть»... Звучит весомо и грубо, но я не сказал бы, что зримо. Скорее наоборот. Придает высказываниям двусмысленное выражение. Ты ведь хотела сказать, — повернулся он к Елке, — что Людмила Гурченко тебе очень понравилась?

— Еще бы!

— А вот Тоня может воспринять твой всхлип совсем наоборот. Я знаю, это словечко сейчас в ходу, только за что ему такая честь, не пойму.

— Во дает, журналист! — восхитился Мишка. — Учи, просвещай нас, темных.

— Умный очень, — забормотала Елка.

— Ум еще никому не вредил, — ответил Андрей. — А вот отсутствие такового...

— Ладно, хватит, — положила конец перепалке Привалова. И неожиданно для всех и для себя тихо пропела:

Отходчивая Елка восхитилась:

— Ну...

— Балдеж! — хором закончили Мишка и Андрей.

Все расхохотались. Засмеялась и Елка:

— Не буду больше!

На бульваре пустынно. Лишь изредка встречались пожилые люди, медленно идущие под черными зонтами — был час вечерних прогулок. Склонились ветви сирени, увешанные сотнями дождинок. Дождь шел тихий, какой-то монотонный, успокаивающий.

— Удивительно, что у тебя вечер оказался свободным, — сказал Андрей Тоне.

— Он не совсем чтоб свободный... Хотела с нашими ребятами из оперотряда провести рейд, да вот дождь...

— В такую погоду пацаны забились по хатам, — знающе подтвердил Мишка.

Андрей сказал:

— А зачем еще рейд? Наш Мишка все норы в округе знает.

Мишка всерьез обиделся:

— Ну и что из того? Сроду доносчиком не был... Последнее это дело — клепать на дружков.

— Мишенька, успокойся, — сказала Привалова. — В данном случае мы обойдемся без твоих консультаций, собственными силами. Никто на твою честь не посягает...

— Взялись-таки, заразы, за нашу Оборонную, — грустно отметил Мишка, — надо хоть пацанов предупредить.

— Ты что, сдурел? — набросилась на него Елка. — К тебе по-человечески, с доверием, а ты...

Привалова жестом остановила Елку.

— Зачем ты так, Елочка? Пусть предупредит... Мы даже просим об этом. Мол, так и так, дорогие друзья-товарищи, комсомольцы с автозавода решили взять шефство над нашей Оборонной. Поэтому пусть каждый закругляет те дела, из-за которых ему в случае чего будет стыдно. Кто не работает и не учится — подавайтесь на работу, комитет комсомола автозавода поможет устроиться. И не топчитесь, дружочки, на «пятачке» — церемониться там больше не будут, можно и сроки схлопотать за спекуляцию, в оперотряде ребята решительные, к церемониям не приучены. У кого же кулаки чешутся, пусть обратятся во Дворец спорта автозавода, там имеется распоряжение, чтобы ребят с Оборонной принимали без всякой волокиты, особенно в секции бокса, самбо, вольной или классической борьбы, — там можно показать свою доблесть.

— Целая программа, — уважительно протянул Андрей. — Молодцы те, из автозаводского комитета.

— Обложили, — уныло констатировал Мишка. — В кино видел: так флажками волков обкладывают, оставляют только проходы, а там охотнички с берданками...

Тоня оборвала его:

— Какие вы волки? Чепуху мелешь, Мишенька. Ребята есть очень хорошие, мы знаем. А кто хотел бы кривыми дорожками поплутать, тому действительно проходы оставили — иди по ним, работай, занимайся спортом, записывайся в школу рабочей молодежи, становись человеком, а не хануриком, прощелыгой, мелким спекулянтиком...

— Красиво говоришь... Работай, это вкалывай, значит?

— Ты, Миша, скажи настоящему рабочему человеку, что он вкалывает, так он и в ухо двинуть может за такую обиду. Потому что работай — это значит трудись...

Они давно уже стояли под развесистой кроной каштана, по широким, плотным листьям которого барабанил дождь. Говорили громко — не было никого на бульваре, сиротливо мокли желтые, зеленые, синие скамейки, и в свете фонарей тянулся серебряной канителью дождь.

— Обдумать все надо, — протянул Мишка. — Я-то вот, к примеру, работаю, только радости от такого труда не вижу. Прикати контейнер с картошкой... Отнеси мешок капусты... Сбегай за бутылкой... Куда прешь, дурак? — передразнил он кого-то. — Не видишь, Анютой отложено?

Мишка тяжело, в упор глянул на Привалову:

— А «отложено» Анютой, к твоему сведению, пять ящичков апельсин. Приедет потом усатый дядя на «Волге»-«пикапе», мы ящички зашвырнем в «пикап» без суеты и шума, дядя наклейки, что это апельсины из Марокко, отдерет и пошурует на Центральный рынок... Понятно? А прибыль пополам, или как они ее там делят... А в магазине давка за апельсинами, только хватает их не всем в очереди.

— ОБХСС на вас нет, — разозлился Крылов. И загорелся неожиданной идеей. — Мишка, давай я фельетон сделаю? Или ты напиши письмо в редакцию?

— Нашел дурака! — уже спокойнее ответил Мишка. — Да они мне головку, как куренку, свернут, и кукарекнуть не успею. Это дяди серьезные...

— Гады они, а не дяди, — вмешалась Елка, — такие вот на дефиците живут. Набьют карман червонцами, а потом спокойненько к тебе подходят: «Девочка, ты какими предпочитаешь, крупными или помельче?» Сволочи...

Когда Елка начинала ругаться, она делала это неистово и энергично. И странно было слышать некоторые словечки из уст молоденькой, симпатичной девчонки с большими, чуть наивными глазами.

— Остановись, Елка, — засмеялся Андрей. — Гнев твой разделяем.

— А дождь все идет... — неожиданно грустно сказала Тоня.

— Вот что, друзья, — предложил Андрей. — Поскольку, как верно заметила товарищ Привалова, дождь все идет, двинули ко мне на чашку чая. Хоть согреемся. Я здесь совсем рядом обитаю.

— Ой, правда? — Елка, казалось, сейчас запляшет от радости. — Ты приглашаешь?

— Пошли! — решительно сказал Андрей.

— Хорошо, — согласилась Тоня. — А то действительно промокли.

Она зябко повела плечами, плотнее запахнула плащик.

— Двинули. — Мишке идея Андрея тоже пришлась по душе.

Домой идти ему очень не хотелось. Там вечно причитающая мать, хмурый Геннадий. Брат в последнее время все больше мрачнел, порою на него набегала лютая злость, и тогда в их маленькой квартире устанавливалась могильная тишина — не обидеть бы чем Геннадия Степановича, а то будет буря. Вчера Десятник прямо с порога влепил Мишке затрещину, да такую, что в ушах зазвенело. «Понял, за что?» — спросил. «Не-е», — чистосердечно признался Мишка, поматывая головой. Брат двинул с другой стороны: «А теперь?» — «Перестань!» — закричала мать. — Пришибешь ведь младшенького!» — «Идиот, — злобно цедил Десятник. — К нему как к человеку, а он фокусы начинает показывать... Я тебе такой цирк сейчас устрою, что имя свое паршивое навеки забудешь, дерьмо ослиное...» Мишка наконец сообразил, что привело старшего брата в такую слепую лють. История с апельсинами из Марокко имела свой конец. Обычно каждый грузчик, принимавший участие в «операции», получал свою долю «на бутылку». А в тот день, когда все это случилось, Мишка с утра насмотрелся на очередь за апельсинами. Особенно запомнилась женщина в простеньком, прополощенном многими дождями плаще, которой не досталось этих чертовых золотых шариков. Ей не хватило буквально за несколько человек, и она пыталась упросить продавщицу Зину. «Дайте хоть немного, у меня сынок в больнице, очень просил». — «Нету-у! Я из себя их не делаю!» — кричала Зинка. Какой-то пожилой мужчина предложил: «Возьмите мои, вот здесь два килограмма». — «А как же вы?» — растерялась, залилась краской то ли от смущения, то ли от благодарности женщина. «А я что? Для себя покупал, обойдусь. Вашему мальчику будет радость. А я ничего, не хлеб ведь. Возьмите, будьте добры». — «Ой, огромное вам спасибо», — женщина все никак не решалась взять пакет с апельсинами. «Интеллигенты! Будьте добры — огромное спасибо...» — зло шипела продавщица Зина. «Они интеллигенты, а ты дура, — свирепо сказал Мишка, которому случилось оказаться рядом. — Еще и жадная притом...»

А через какое-то время его позвали загрузить «пикап» ящиками со злополучными апельсинами.

— Не буду, — отрезал Мишка.

— Ты чего? — очень удивилась Анна Юрьевна.

Когда завмаг удивлялась, она слегка приподнимала левую бровь, выщипанную в тонкую ниточку, — ей казалось, что это делает ее лицо еще более привлекательным.

— Обрабатывайте своих леваков сами, — сказал Мишка. Ему хотелось, чтобы эти слова прозвучали твердо, но голос предательски дрогнул.

— Мишель решил с нами не водиться, — захихикала Зинка.

— Миша неправильно понял, — сдерживаясь, сказала Анна Юрьевна, — эти апельсины предназначаются для подшефного детского садика. И в следующий раз прошу без фокусов.

Нашли идиота, подумал Мишка. Через полчаса апельсинчики будут на рынке — по пятерке за кило. Он уже хорошо знал механизм таких махинаций — и сам кое-что видел, да и грузчики за бутылкой портвейна откровенно восхваляли удачливость Анюты, которая своего не отдаст и чужого не пропустит. Понимал Мишка и то, откуда такое неумеренное количество золотых колец на цепких пальчиках Анны Юрьевны. «Всем взяла баба, — рассуждал Мишкин покровитель Степан Макарович, — а мужа у нее в наличии нету, не держатся у нее мужики, спроваживает их быстро». Кто-то из компании сказал, что у Анюты есть хахаль, да она его скрывает, какой-то бригадир или мастер со стройки. «Уж не Геннадий ли? — начал догадываться Мишка. — У него ведь кличка — Десятник...»

Мишка стоял перед Анной Юрьевной, опустив глаза в землю.

— Иди, Миша, и больше так не поступай, — наконец по-матерински назидательно сказала Анюта. А потом, видно, пожаловалась брату.

— Я тебя, сучонок, научу порядок соблюдать, — пригрозил напоследок Геннадий Степанович, опустив на стол тяжелые кулаки.

Мишка забился в угол, затих. Он хотел включить телевизор, шел детектив про милицию, но побоялся озлить еще больше брата, тот терпеть не мог фильмы про то, как милиция вылавливает уголовников, совершивших преступление. «Мусора́, — злобно цедил, — попались бы мне...» В угрозы Мишка не особенно верил, хотя бы потому, что трижды старший брат «попадался» сам. Обо всем этом Мишка не рассказал Андрею, к которому относился со все большим уважением, только потому, что еще не принял никаких решений. А что они необходимы, он уже почти не сомневался.

Как-то так получилось, что они теперь часто встречались — Тоня, Андрей, Елка и он, Мишка. Просто так — гуляли, говорили про жизнь, Елка «липла», по мнению Мишки, слишком уж откровенно к Андрею, Тоня очень интересно рассказывала про заводские дела. Мишка несколько раз пытался затащить всех в бар «Вечерний», но Тоня сказала, что там неинтересно. Она каждый раз придумывала все новые маршруты для прогулок, и Мишка понял, что девушка что-то изучает, выясняет для себя. Окончательно он в этом убедился, когда Привалова мимоходом спросила: «А ты почему на «пятаке» вчера не топтался? Или я тебя не заметила?» Было это после минувшего воскресенья. «А ну их, — махнул рукой Мишка. — Бизнесмены недоразвитые...» И вдруг сообразил: «А ты что там забыла?» — «Быт и нравы изучала», — коротко ответила Привалова.

Обо всем этом думал Мишка, пока они шли к дому, где жил Андрей.

— Прошу, — распахнул дверь своей квартиры Крылов. — Только, извините, у меня не убрано.

— А замочек-то у тебя хлипкий, — заметил Мишка, когда они снимали мокрые, отяжелевшие куртки.

— Выдержит, — беспечно ответил Андрей.

— Ну-ну, — неодобрительно покачал головой Мишка. — Сейчас я покажу вам фокус.

Он вышел на лестничную площадку, демонстративно сильно хлопнув дверью. В замке что-то пошуршало, поскребло, и Мишка, распахнув дверь, торжествующе спросил хозяина квартиры:

— Понял?

— Не замечал за тобой таких талантов, — изумился Андрей. — Отмычкой?

— Гвоздем. — И объяснил: — В нашей компании был один ханурик, так он научил. Приволок старые замки и часами пацанов тренировал.

— А пацаны? — спросила Привалова.

— Что пацаны?

— Обучались?

— Так интересно ведь, — простодушно объяснил Мишка. — Как это можно — без ключа... И вроде сильнее себя чувствуешь — в любую дверь войдешь.

— Вот, товарищ Привалова, — серьезно сказал Андрей. — Картинка к нашему разговору о том, что такое уличная педагогика.

— Какая там педагогика, — перебил его Мишка. — Замели ханурика, схватили на горячем, квартирку одну он хотел глянуть, когда хозяева на дачу поехали.

Они прошли в комнату, и Андрей гостеприимно предложил:

— Располагайтесь, считайте, что вы у себя дома. Елка и Тоня, на кухне есть все необходимое для чая и кофе — кто что пожелает. Мишка, выкати вон тот столик, мы сейчас его сервируем по всем правилам приемов на высоком уровне. А я пока соображу музыку.

Елка цепко осмотрела квартиру. Так вот, значит, как он живет, этот странный Крылов. Тот, который ездит по стране, пишет очерки и им написанное читают другие люди — что ни говорите, а быть журналистом — это классно. Тот Крылов, который может быть очень свойским парнем, не пижоном и не занудой.

Привалова, наоборот, вела себя так, будто была здесь не первый раз — спокойно, даже безразлично.

— Тоня, кофе в левом ящике, — крикнул Андрей, он запустил проигрыватель, и музыка заполнила комнату.

— А где у тебя чайные ложечки? — спросила Привалова.

«Ага, не знает, где эти самые ложечки», — отметила Елка, и это ее успокоило: значит, Привалова здесь тоже впервые.

— Девочки, почему ни звука по поводу моей обители? — спросил Андрей.

— Ждешь, что будем хвалить? — откликнулась Привалова. — Запущено немного, пыль две недели не вытирали, а так ничего.

— Нет, вы подумайте, — возмутился Андрей. — На стене — удивительное ружье бельгийской фирмы «Зауэр» еще довоенного производства, в книжном шкафу — редкие издания по живописи, в дискотеке — грампластинки с самой современной музыкой, а она про какую-то пыль...

— А мне нравится. У тебя так мило, Андрюша, — восприняла всерьез его слова Елка. — Конечно, не хватает...

— Чего?

— Женской руки.

Мишка ухмыльнулся:

— Сейчас она тебя, Андрей, кадрить будет.

— Перестань! — Елка залилась багровым румянцем. — Если хочешь знать, я ничего подобного и не имела в виду.

На письменном столе Андрея в беспорядке были разбросаны папки, вырезки из газет, листы белой бумаги, исписанные неразборчивым почерком страницы, какие-то книги. В пишущую машинку заложен лист бумаги, и на нем отпечатаны две строки: «И вот прошли ливни, было солнце, и снова к земле тянулись косые струи дождей, а встречу с нею забыть не могу...»

Елка прочитала вслух, возбужденно спросила:

— О ком это ты так красиво, Андрюша?

С некоторого времени она перестала величать Крылова на иностранный манер — Андре.

Потом Елка увидела на письменном столе фотографию девушки: большие глаза, белокурые локоны, высокий чистый лоб, очень дерзкое выражение лица.

— Кто это?

— Нельзя так бесцеремонно, Елочка, — мягко одернула ее Привалова. — Может, Андрею Павловичу не хочется об этом говорить.

— Почему же? — Андрей посмотрел на фотографию, и взгляд у него изменился — стал детским, восторженным. — Это Нина.

— В тоне больше информации, чем в словах, — сказала Тоня. Она критически осмотрела столик, на котором расставляла стаканы, сахарницу, конфеты, печенье, и осталась довольна: — Готово!

Андрей широким жестом пригласил всех:

— Располагайтесь, хорошие вы мои люди.

Дождь барабанил в стекла — звонко и приветливо. Было хорошо. Дождь, словно скользящая, переменчивая ширма, казалось, отделял их от всего мира. И настроение нагонял не мрачное, а ровное, спокойное. Андрей рассказывал о своей последней поездке в Африку, как там трудно, люди сражаются за независимость, и как советские специалисты в очень тяжелых условиях оказывают им помощь. Он несколько раз упомянул имена профессора Жаркова и доктора Жарковой. Профессор Жарков открыл вместе со своими помощниками очень ценные ископаемые. В той стране, где он работает, его считают если не волшебником, то, во всяком случае, исполняющим его обязанности. Разработка новых источников сырья дала работу тысячам людей и помогла стать на ноги молодой национальной экономике республики. Профессора пытались сманить на Запад, обещали большие деньги, научную лабораторию и «простор» для исследований, так он одного такого «советчика» через окно своего коттеджа выбросил во двор, хорошо еще, что дело было на первом этаже, а то скандал...

— Это отец Романа Жаркова? — спросила Тоня.

— Собираешься о нем писать?

— Возможно. После того, как он вернется на родину. Я о профессоре со многими беседовал, читал его работы, но самого Жаркова встретить не посчастливилось, командировка у меня была короткой, а он как раз ушел в глубь страны с экспедицией. Вот приедет в Москву, тогда, возможно, удастся сделать материал.

— Смотри ты, знаменитый предок у Романа. — Мишка даже присвистнул от удивления.

— А чем занимается твой отец, Миша? — спросила Привалова, — Ты никогда о нем ничего не говоришь...

Елка посмотрела на Привалову остро и жестко.

— Молчи, Мишка... Больно ведь, — почти прошептала.

— Отчего же? — Мишка еще больше погрузился в свое угрюмое спокойствие. — Уже переболело. Был мой отец вором и алкоголиком, понятно? И старший брат трижды, как вы говорите, привлекался. Тоже ясно? Так и что вы не особенно мне доверяйте — яблоко от яблони... наследственность и все такое прочее, по которому одним быть профессорскими сынками, а для других...

— Извини меня, Миша, я не хотела тебя обидеть. — Привалова чувствовала себя неловко, могла бы и догадаться, что, если парнишка молчит про отца, значит, есть у него на то причины.

— Глупый ты парень, — серьезно сказал Крылов. — При чем здесь наследственность? Жизнь по-разному людей на твердость пробует, одни это выдерживают, другие нет. У тебя так, жаль, конечно, но не ты жизнь своих родных делал... У других бывает иначе...

Андрей помолчал, подыскивая какие-то особые слова, не нашел их, заговорил о том, что случилось недавно с сыном одного его старшего друга.

— Он известный писатель, не буду называть его фамилию, в данном случае это ни к чему, талантливый, честный, добрейшей души человек. И его родители из потомственных интеллигентов, земские учителя до революции, и после революции — тоже учителя, они и сейчас живы, когда идут по своей деревне — за десять шагов каждый встречный шапку снимает и здоровается, потому что вся деревня — их ученики. А вот внук этих славных людей, сын писателя, сейчас отправлен на излечение от алкоголизма, с юных лет, стервец, пьет запоем. Наследственность у него — куда уж лучше... Нет, Миша, не так все просто, как иные рисуют... Все в руках человека.

Мишка слушал Крылова угрюмо и равнодушно. Что ему до сына писателя и внука учителей? От сытой жизни соколик лакать начал, такое бывает...

Привалова сказала, что у них на комбинате есть ребята, которые в прошлом совсем было выходили на угол падения, а теперь лучшие в соревновании, после каждого квартала — премии. Или вот Роман Жарков... Отец — профессор, мать — известный врач, семья интеллигентная, а по собственной воле пошел в ПТУ, и отец-профессор понял его, не стал мешать. На комбинате у ребят пользуется авторитетом, работает — любо-дорого посмотреть...

— Влипнет ваш показательный Роман в какую-нибудь историю, — перебил Привалову Мишка.

— Ну уж нет! — категорически возразила Тоня. Она уже перестала смущаться после неловкого своего вопроса, снова обрела уверенность и обычную для нее основательность.

— Помянешь меня потом, когда будете его за уши из дерьма вытаскивать.

Мишка объяснил:

— Вокруг Романа сейчас вертится Инка, Инесса, заметили уже это на стометровке. Инка — это Князь, а Князя прибрал к рукам Хозяин.

— Кто? — удивились одновременно Тоня и Андрей.

— Мишка, помолчал бы, — нерешительно предостерегла Ела.

— Ладно тебе, — отмахнулся парень.

— Что за Хозяин? — спросил Крылов.

— Этого никто не знает. Иначе давно бы его взяли... Я сам-то в далекой стороне от всего этого. Но и я, и ребята со стометровки кое-что умеют видеть.

— У вас прямо как в дурном детективе, — помрачнела Тоня. — Князь, Хозяин...

— И все это под носом у Краснознаменной комсомольской организации автозавода, — ехидно заметил Андрей.

— Ничего, разберемся, — упрямо сказала Привалова. — Разберемся, Миша?

— А это ваше дело.

Мишке был очень важен этот разговор «про жизнь». И хорошо, что он случился именно тогда, когда на душе муторно и тяжело, словно провели по ней ржавым гвоздем. До недавнего времени все было просто и ясно: магазин «Фрукты — овощи», стометровка, бар «Вечерний», по субботам и воскресеньям «комок» на «пятаке»... И вдруг все пошло вразлад... И даже старший брат, которым так хвастался перед пацанами на Оборонной, стал чуть ли не заклятым врагом. А что делать? Завтра с утра снова в магазин, перекантует несколько центнеров этих фруктов-овощей, потом Степан Макарович пошлет в соседний гастроном за портвейном. «Хоть бы эту хапугу Анюту посадили да прикрыли заодно всю лавочку», — с тоской подумалось Мишке. И в самом деле, нет на нее ОБХСС. «Мишенька, — вспомнил он ее заботливую доброжелательность, — ты бы прихватил домой парочку килограммчиков яблок. Побалуй мать... Нет, нет, платить не надо, это я из своих фондов...» А какие такие у нее «фонды»? Глаза этими яблоками замыливает. Когда у той же продавщицы Зинки мальчишка тяжело заболел, Зинка ревмя выла, так Анюта сунула ей полсотни, мол, на лекарства... Опять из каких доходов? Не из зарплаты же своей тощей. Зато Зинка контролеров чует за три версты, сразу другой становится, шелковой: «Анна Юрьевна, у нас контрольные покупки, будьте добры, присутствуйте, видите — грамм в грамм...» Наивные контролеры, что они со своими контрольными покупками, кто будет обвешивать на копейки, если раскинь умом, наклонись и поднимешь сотни?

Время бежит, торопится, а у него, Мишки, жизнь будто застыла.

— А? Чего? — Мишка наконец почувствовал, что его настойчиво о чем-то спрашивает Тоня.

— Долить чаю?

Тоня сноровисто хозяйничала за столом, и Елка охотно уступила ей эту роль. Она сбросила туфли, забралась с ногами на диван, прикрылась мягким пледом. «Хорошо», — блаженно промурлыкала она и даже зажмурилась от странного, давно не посещавшего ее чувства покоя, уверенности в том, что тебя никто не обидит и не надо быть все время готовой с кем-то ругаться, ссориться, отбиваться от оскорблений.

Мишка стряхнул с себя оцепенение, хрипловато спросил:

— А вместо чая можно водки? Мне бы не помешало...

— Зачем тебе? — Андрей спросил это участливо, словно понимал, как несладко на душе у парня. — Последнее дело в таком настроении к водке тянуться.

И в это время раздался телефонный звонок. Андрей поднял трубку. То ли слышимость была очень хорошая, то ли аппарат в отличном состоянии, но слова телефонистки прозвучали очень четко и ясно:

— Будем говорить с Киевом.

После коротких гудков, пощелкивания и потрескивания трубка весело сказала:

— Крылов, а в нашем городе дождь...

— И у нас он идет днем и ночью, — машинально ответил Андрей и испугался: нет, не могут так совпадать мысли, ведь мелодия этой песни прилепилась к нему на весь вечер.

— И вот, несмотря на плохую погоду, я выхожу замуж.

После паузы Андрей спросил;

— Все решено?

— Да, сегодня. И помня о нашей дружбе, сообщаю тебе первому.

— Нина, — трудно сказал Андрей. — У меня гости. Можно, я тебе позже позвоню?

— Я буду уже спать, Крылов.

— Все серьезно?

— Я надеюсь. Желаю счастья, Крылов.

— Подожди, не вешай трубку...

— Я тоже не одна, Крылов.

— У меня гости, товарищи, друзья, — закричал Андрей.

— А у меня... Ты правильно понял, Крылов. Ты всегда был сообразительным, только очень медленно принимал решения. Если что-то изменится, я тебе позвоню, Крылов. Можешь и ты позвонить. Через несколько дней.

Тоня отвернулась, чтобы Андрей не увидел в ее глазах ни сострадания, ни надежды. Елка зло подсказывала:

— Брось трубку первым, Андрюша. Брось трубку...

Андрей тихо сказал:

— Говорят, дождь к свадьбе — это хорошо.

И там, за несколько сот километров, его услышали:

— Спасибо, Крылов.

Потом в комнате стало очень тихо, и в этой тишине Андрей взял фотографию Нины, спрятал ее в ящик стола, щелкнул замочком и швырнул ключ в открытую форточку.

— Силен журналист, — тихо произнес Мишка.

Тоня предложила закругляться, уже поздно, и надо успеть на последние троллейбусы.

— Посидите еще немного, — попросил Андрей.

Он недолго покопался в дискотеке, поставил на круг проигрывателя новую пластинку. Пела Майя Кристалинская:

Тоня остановила проигрыватель, а Мишка бодрым, как ему казалось, тоном посоветовал:

— Плюнь, журналист. Все они, бабы...

— Не надо, Миша, — спокойно попросил Андрей. — Она прекрасный человек, и мне винить ее не в чем, только благодарить могу за то, что она такая... такая...

— Может, выпьешь? — спросил Мишка. — Я видел, у тебя в холодильнике потеет пузырек...

— Э, нет, Миша, я только что тебе не советовал это делать, а сам тем более не буду.

— Тогда послушай, что я тебе скажу... — выпалил Мишка неожиданно для себя. И он стал торопливо, захлебываясь словами, рассказывать о том, что сам понимать перестал и выхода не видел, потому что в его мире многое сместилось, оказалось, что черное — это и есть черное, а белое все-таки остается белым. И об Анюте говорил, потом, как плохо приходится тому, кто перечит всей этой своре. И о том, как тошно дома, мать все стонет, охает, а брат... Того каждое слово приводит в ярость. Вдалбливает Геннадий: все вокруг сволочи, давить их надо, иначе они тебя придавят, сожрут, закопают и крест не поставят, надо быть сильнее и хитрее других — тогда себе хозяин... Об истории с апельсинами Мишка промолчал, стыдно о таком говорить, нехорошо как-то. Да и очень уж личное это, когда братья выясняют отношения.

Неужели даже в малом нельзя по-честному? Ведь живут же люди нормально, работают, в театры ходят, по вечерам всей семьей собираются вокруг стола. Раньше «жить как все» казалось серым, а вот теперь хочется, чтобы жизнь была в нормальной колее. И с работой... Что, и дальше помогать воровать Анюте? Пройдут годы, и станет он Степаном Макаровичем, старшим, куда пошлют по части «бери побольше, кидай подальше». А может, вообще переквалифицируется в прихлебателя пивнушки, что за углом Оборонной, в дальнем тупичке? Есть там несколько таких: давно спились, вымаливают глоток пива у других.

С тоскливой смелостью думалось раньше: если даже и в колонию попаду — только крепче стану, посижу недолго (сейчас помногу несовершеннолетним не дают, гуманисты...), зато звону будет на всю Оборонную и ее окрестности. Но как бы не стал такой звон отходным... Одним словом, сбежал бы на край света, да мать жалко, пропадет она совсем без него, засохнет. А на стометровку и «пятачок» больше не тянет, даже тошно стало туда ходить: шебуршатся, вертятся вокруг грязной монеты... И пацаны там, между прочим, глуповатые — весь мир для них в «лейблах» шмоток. Недавно включил телевизор, читают стихи: «У советских собственная гордость...» Да какая у Князя и его «фирмы», к примеру, гордость, если они за блок жвачки готовы душу заложить? Видел днями Князя, что-то снова заваривает, зовет в напарники. Попытался было Князь подкатиться к Линке, сестре Романа Жаркова, так та его быстро отшила, даром что малолетка. А Князь просто так ничего не делает, вот как получается: «шестерочка»-Инка липнет к Роману, Князь хвост пушит перед его сестренкой. Сестренка же ничего, о ней на стометровке плохого не болтают, да и Романа опасаются, помнят, как он двух пижонов у витрины учил жить, такое на Оборонной у пацанов в цене...

На «пятаке» поговаривают, что Князь сейчас работает по-крупному, «фирму» свою почти забросил, на «комке» появляется все реже. Князевы «фирмачи» разбрелись кто куда: Ник Сыроежкин перебивается случайными заработками, Жорик Сабиров вообще на «комок» махнул рукой, Марк Левин поступил на работу. Словом, «фирма» обанкротилась, а Князь процветает. С чего бы? Шептались Мишкины приятели, что Князь теперь ходит в подручных у какого-то крупного туза и у него новая специальность — редкие книги. Где он их достает, какими путями — того никто не знает. Еще поговаривали, что Хозяин напрочь запретил Князю заниматься мелочовкой на «комке», потому и распалась «фирма».

Потом видел Мишка, как Князь приходил к Анюте в «Фрукты — овощи». Анюта завела его в свой кабинетик рядом с подсобкой, долго о чем-то толковала...

Тревожно все это. Почему, Мишка и сам не сказал бы. Просто не по себе становится, когда приходят на ум Десятник, Анюта, Князь... Какие у них могут быть общие дела? Анюта обхаживала Князя, провожая, строила глазки, руку подала так, чтоб он увидел, какие у нее кольца богатые. «Ничего не боится, зараза», — подумал тогда Мишка. А над «Фруктами — овощами» уже вьется дымок. Первым его учуял старший грузчик Степан Макарович. После бутылки портвейна как-то изрек: «Горим, ребята. Пора смываться». — «Да ты чего? — удивились другие подсобники. — Анька баба умелая. Рукодельница...» — «Дымимся, — пьяно бубнил Макарыч. — Чует мое сердце, слишком умелая у нас Анюточка...» Мишка ждал, что скажут еще, но один из рабочих лишь пренебрежительно махнул рукой: «А нам-то что? Пусть прячут Аньку, наворовалась, пожила себе в радость... А наше дело — грузи, куда скажут...»

Анюта тоже, видно, чувствовала себя не очень твердо, нервная стала, суетливая...

И еще Мишке все-таки было жаль старшего брата — снова сядет, к тому дело идет...

Андрей дал Мишке выговориться до донышка, не перебивал, не охал и не ахал. Девушки, почувствовав, что идет мужской разговор, уединились на кухню, звякали там посудой, говорили вполголоса. И хотя было уже поздно, но никто никуда не торопился — такие вечера, как этот, нечасто выпадают, порою они становятся вехами на пути. И опять же — в нашем городе дождь... Он разрисовывал стекла окон в причудливые узоры, а слышно его почти не было, тихий дождь, спокойный.

— Все о себе я да о себе, — наконец сказал, будто подводя итог своей сумбурной исповеди, Мишка. — А ты как? Эта Нина, она что, твоя любовь? Слышно было по телефону, замуж навострилась... Переживешь?

— Смогу, — твердо сказал Андрей. — Хотя, Миша, и непросто это будет для меня.

— Ой, держите меня, я девушка честная! — послышался с кухни веселый возглас Елки и смех Тони.

— Вот тоже экземпляр, — сказал Мишка. — Болтается без дела день до вечера. А девчонка ничего, это внешность ее рисованная некоторых обманывает. Она в моей компашке вроде своего парня: Елка да Елка... На гитаре хорошо умеет. Но какая-то она неприкаянная, и не очень ты, Андрей, верь ее веселью, у нее тоже на душе тошно, был такой разговор.

— Вижу. — Андрей пытался сосредоточиться на разговоре с Мишкой, а мысль все время возвращалась к тому дню (да и был ли он вообще), когда Нина, его лучшая в мире девушка, говорила: «Закончу работенку, Крылов, и ввалюсь к тебе с чемоданчиком. Жен ведь без сложностей прописывают на жилплощади мужа?» — «Если она позволяет», — ответил Андрей. «А у тебя позволяет?» — «Еще как!» — как о деле решенном сказал тогда Андрей. И вот: «Дождь к свадьбе — это хорошо...»

Андрей вздохнул, снова попытался забыть о телефонном звонке. Ну и пусть... Да нет, ерунда какая, почему «пусть»? Поделать сейчас ничего нельзя, там уже решили — через несколько дней... Надо ждать? Вдруг переменится? Нет, не надо ждать, лучше отрезать сразу, прополоть память, чтобы ничего в ней про то не осталось. Как говорила в минуту откровенности героиня одного из его очерков: «Я забывала все с такой болью, что в глазах было белым-бело...» Он не решился вставить эти слова в материал об известной на всю страну ученой — показались слишком личными. И только потом понял, как от этого очерк проиграл.

— Ты бы, если всерьез числишь Елку своим товарищем, — между тем настойчиво говорил Мишка, — помог ей с работой. Она тебя послушается, я знаю, ты для нее как... — Мишка не смог подобрать сравнения, пошлепал по-детски губами и вдруг изрек: — ...как аятолла Хомейни для мусульман.

— Ого! — засмеялся впервые весело после того телефонного звонка Андрей, — Подковываешься политически?

— Стал твою газету читать, — довольно ответил Мишка. — А ничего там попадаются статейки, по правде. А есть такие — ну будто с другой планеты...

— Прав, к сожалению, — согласился Крылов, — Так вот, о Елке. Только между нами, а то она девица с норовом... На днях ей предложат работу на фабрике. Сперва, конечно, получится, а потом от нее все будет зависеть. Но сразу попадет она в крепкие руки, ее будущую наставницу я знаю, писал о ней.

— Правильно, — одобрил Мишка. — Чем валандаться с пакетами от Князя и его «фирмы», пусть у станков покрутится.

— Зрело рассуждаешь, — чуть приметно улыбнулся Андрей.

— Слушай, может ты и мою жизнь уже нарисовал? — подозрительно спросил Мишка,

— Не ершись, мой дорогой товарищ, не лезь, извини, сам знаешь куда...

— ...в пузырек?..

— ...в бутыль о напитком под поэтическим наименованием «убей меня»...

— ...то бишь «солнцедаром»?

— Ага. Так вот не кидайся собою, Миша. То, что ты рассказал сейчас, очень серьезно. Вот представь себе: человек подошел к перекрестку: налево пойдешь... направо... Это у каждого бывает когда-нибудь в жизни. У одного раньше, у другого позже. У тебя труднее, чем у других. Сам знаешь почему. Вышел ты из дома: направо пойдешь — стометровка, налево двинешь — «Фрукты — овощи», прямо — «комок» на «пятаке». Сам свою жизнь так построил. Теперь ломай ее, чтоб только треск пошел. Хочешь?

— Один не смогу, — тихо ответил Мишка. — Да и брат, Геннадий, зашибет... Или кому-то из своих скажет, и все...

— Не такой уж он всесильный, твой брат по кличке Десятник.

— Знаешь? — удивился и испугался не на шутку Мишка.

— Не дрожи, Мишель, недаром же тебя Мушкетом именуют... Серьезные шаги требуют и сил и мужества. Тоня! — позвал неожиданно Андрей.

Тоня вошла, смеющаяся после разговора с Елкой.

— Ты, Андрей, только послушай, что подруга говорит...

— Потом, Тоня, — сказал Андрей. — Вот Миша интересуется, как его жизнь дальше сложится.

Тоня сразу стала серьезной, той Антониной Приваловой, которую встретил Андрей в комитете комсомола автозавода.

— Хорошо это, — одобрила. — Я хочу, чтобы подумал Миша вот над чем: не перейти ли ему к нам, на автозавод? Работа с хорошей перспективой у нас всегда найдется. Я, краем слышала, как он свою лавочку «Фрукты — овощи» разделывал... Порядок там, конечно, наведут, можно будет нормально трудиться, любой честный труд у нас почетен, и это не просто слова. Однако кажется мне, что Мише все-таки больше по душе техника. И Володя-испытатель, ты с ним, Миша, кажется подружился, тоже так считает.

— Серьезно? — с волнением спросил Мишка.

— У него глаз наметанный, в таких случаях ошибается редко.

Мишка поднялся, заходил по комнатенке — два ее угла оказались слишком близкими друг от друга, и ему пришлось снова сесть.

— Решаем? — требовательно спросила Привалова.

— Я бы с радостью, — почти с отчаянием ответил Мишка, — но...

— Что еще за «но»?

— Брат...

Вмешался Андрей:

— Это ты, Миша, сам...

— Сбежать бы... — наконец вырвалось у Мишки наболевшее, — за тридевять земель, куда угодно, только подальше от всего этого...

— Брось, — оборвал Андрей. — От себя не убежишь.

Он недолго подумал, достал из кармана пиджака ключи на брелоке, снял один, бросил его Мишке:

— Лови!

— Что за ключик?

— От квартиры. Надо бы на блюдечке с голубой каемочкой, — пошутил Андрей, — только нет у меня такого блюдечка. А серьезно — будет трудно, мотай сюда. Располагайся, а уж потом что-нибудь придумаем. Я ведь не всегда дома бываю, то в командировках, то за полночь на работе, а ты, когда понадобится...

— Знаешь, — с дрожью в голосе сказал Мишка, — ты... мы...

— ...Вот именно, — подтвердил серьезно Андрей. — Ладно, Миша, не трепыхайся, так в жизни положено...

Мишка бережно спрятал ключ в карман.

— Не забудь, что гвоздем замки не стоит открывать, если есть от них ключи, — съязвила Елка. И спросила Тоню: — А когда за меня возьметесь? Перевоспитайте, пожалуйста, хотя я и так девушка честная...

— Попробуем, Ела, — очень серьезно пообещал Андрей.

Тоня решительно сказала, что уже поздно и пора расходиться, ведь завтра рабочий день, надо, чтобы настроение было нормальное.

— Оставь меня у себя, — тихо прошептала Елка Андрею, улучив минуту, — мне с тобою поговорить требуется.

Она скромно потупила глаза.

— Не надо, Елочка, — чуть слышно ответил Андрей. — Ты девушка строгая...

Он чуть переиначил ее любимую поговорку, и Елке это понравилось, она хотела было обидеться, но на ходу передумала.

И все-таки эти месяцы были, и они учили жить. Одних — жить правильно, других — неверно. И когда пришло время выбора, каждый потянулся туда, куда его тянет...

...Они долго петляли по улицам — Инна не знала даже их названий, на этой окраине она была впервые. Привез их сюда Сеня Губа, подхватил на Оборонной, лихо развернулся и прилип к рулю. Князь сидел рядом с ним, Инне указали на заднее сиденье, она там сжалась в комок, было страшно. Что-то они затевали, Князь, Сеня и другие. Артем любил таинственность, и сейчас постарался, чтобы Инна испугалась еще до того, как действительно начнется серьезное.

— Куда вы меня транспортируете? — спросила она.

— Скоро увидишь.

...Князь позвонил и не попросил — приказал, чтобы она немедленно шла к углу Оборонной, там, где стоит ларек «Союзпечати». Инна возражала — не причесана, никуда не собираюсь, дел много. «Давай топай! — прикрикнул Князь. — Тебя ожидает интересная встреча».

Потом началась эта гонка по окраине. Наконец Сеня пробормотал: «Здесь», и машина остановилась на углу двух пустынных улочек. Инна увидела, как красиво, словно на картине, свесились через забор ветви яблонь, в палисадниках цветут астры. «Куда они все-таки меня завезли?» — подумала снова с тревогой.

— Идет... — тихо проговорил Князь.

К такси направлялся невысокий плотный человек в стандартном синем плаще. Он потянул на себя дверцу машины и по-свойски сказал Инне: «Подвинься, девушка».

«Ну вот, — подумал Инна, — теперь мне не выкрутиться. Хорошо, если живой отпустят... Этот подонок Князь на все способен».

— Да не бойся, не дрожи, — успокаивающе проговорил мужчина, удобно устроившийся рядом с нею.

— Я не боюсь.

— Вижу, ишь ты, побелела вся. Ну, не будем ходить вокруг да около, сразу и приступим.

Инна в страхе забилась в угол, машинально натянула платье на колени. Услышала смешок.

— Успокойся, никто тебя насильничать не будет, не за тех принимаешь... Князь! — позвал незнакомец требовательно.

Артем смотрел в лобовое стекло прямо перед собой — не оборачиваясь. Инна видела его затылок, большие обвислые уши, и у нее было гадко на душе.

— Да, — откликнулся Артем.

— Дай ей хлебнуть, чтобы шарики закрутились-завертелись, а то девка совсем очумела. Есть что-нибудь?

— Коньячок имеется, — угодливо сказал Сеня и сунул руку куда-то под сиденье.

— Не надо. — Инна с трудом приходила в себя.

— Как хочешь, — равнодушно ответил мужчина. Он недолго помолчал, потом сказал, словно камень бросил: — Я — Хозяин. Слышала про такого?

Инна кивнула. Она уже догадалась, кто этот тип с глубоко запавшими глазами и неторопливыми, будто в замедленном кино, движениями, узкой щелью рта и хрипловатым баском.

— А раз слышала, то и говорить будем просто. За тобой должок. Сколько?

— Не знаю. — Инна собралась с духом. Сейчас, сообразила она, ничего не грозило, значит, появилась возможность осмотреться, прикинуть, что к чему.

— Напрасно-о ты так, — растягивая буквы, чуть покровительственно сказал Хозяин. — Деньги, они счет любят.

— Князь считает.

— А вдруг обманет?

— Вот что, — Инна бросила на Хозяина злой взгляд, — давайте к делу.

И испугалась своей резкости.

— Мы о деле и говорим. Ты не Артему должна, откуда у него, вьюноши, такие деньги? Ты мне их отдай, поняла? И я тебе скажу, сколько. Поняла?

Это «поняла» звучало, как удары плетью.

— Нет, — ответила Инна. Вспышка злости растаяла, улетучилась, и снова подступила растерянность.

— А чего не понимать? Князь работал на меня и из моих доходов тебя кредитовал. Я ему сказал как-то: «Передай девушке, пусть отдает монеты», а он говорит, мол, нет у нее.

— Так я ж ему еще раньше... — пролепетала Инна.

— Должна была, хочешь сказать? — ухмыльнулся Хозяин. — Я у него твои долги перекупил. Вместе с тобой. И теперь твой должок мне. Нуждался наш Князь, поистратился, молодой еще, любит пошиковать. Предложил он кое-чего из тех шмоток, которые вы кличете «фирменными». Только зачем они мне? Я ему и сказал: «Продай, Князь, из своей челяди мне червовую дамочку, которая у тебя на побегушках». Князь уступил, я ему долги простил. Поняла?

Он говорил рассудительно, словно обычную житейскую историю рассказывал. Голос был хрипловатый, и сам он в своем замызганном синем плаще был невзрачным, неприметным.

— Дикость какая-то! — не поверила Инна. То, что она слышала, выходило за пределы разумного. Какой-то тип захотел и купил ее? А Артем продал?

— Не дикость, а суровая проза жизни! — В местах, не столь отдаленных, у собеседника Инны было навалом свободного времени для чтения, и кое-какие фразы запомнились.

— И вы теперь хозяин и для меня? — тоскливо спросила Инна.

— Конечно, — услышала она уверенное. — И попробуй только брыкаться! Ты в нашей конюшне новая лошадка, порядки еще не усвоила, поэтому на первых порах мы плетей не пожалеем. Поняла?

— И чего же вы от меня хотите?

— У Князя ты отрабатывала, у меня будешь работать. Долги я тебе спишу сразу все — мелочиться тут нечего, невелики деньги, две-три тысячи. И платить буду по совести, долю от того, что всем перепадет. Я к тебе долго присматривался — в некоторых делах можешь подсобить.

— Нет! — закричала Инна. Панический страх подступил под сердце, и ей показалось, что она сейчас умрет, так все было нелепо и страшно.

— Поначалу все взбрыкивают. А потом ничего, привыкают.

Хозяин достал из кармана листок бумаги с каким-то рисунком.

— Смотри, это план профессорской квартиры, сделанный с твоих слов. Поняла? С твоих! Крестиками обозначено, где чего лежит ценное. Тоже ты про это рассказывала Князю...

— Подождите, — прервала его Инна, — пусть эти, — она показала на Сеню и Артема, — уйдут.

— А чего! Пусть уходят, вдвоем и обсудим. Где не нужны свидетели, там они не нужны.

Сеня и Артем нехотя вылезли из машины.

Хозяин, или как его там звать, достал пачку «Беломора», протянул Инне.

— Папиросы не курю, — отказалась она.

— А напрасно, — рассудительно заметил Хозяин. — «Беломор» — папиросочки с воспоминаниями. Как о них мечталось там, где и махры не добудешь! Бывало, закроешь глаза и видишь колечки дыма ароматного. Впрочем, с чего это я разболтался? Видно, и впрямь красивые бабенки влияют на нашего брата, мужика. А ты красивая...

— Вот и воспользуйтесь. — Было не очень понятно, сказала это Инна всерьез или пошутила с затаенной злостью.

— Э нет, кралечка червовая, не о забавах речь пойдет, о деле.

Десятник, а это был он, с нажимом произнес последнее слово. Он долго подбирался к нему, этому «делу». Были и раньше кое-какие возможности, но все не то, мелочь, не стоило мозги напрягать. А потом подсказали верные люди — обрати внимание, клад под ногами, иди и бери. Присмотрелся — и в самом деле... Князь еще вовремя подвернулся, заарканил эту дурочку долгами. Уверенности не было, что она сломается, но вот получилось...

— И чего это вас всех одинаково зовут? — вдруг спросила Инна.

— Кого вас?

— Таких, как вы: Хозяин.,,

— Не я придумал, — ухмыльнулся Десятник. — А идет, наверное, от жизни — некоторые людишки всегда хотят иметь Хозяина, за его спиной чувствуют себя надежнее.

Он смял папиросу, выбросил ее в окошко.

— Ну как? — буднично спросил Десятник. — Будем брать профессорскую квартирку?

— Ох! — вскрикнула Инна. — Вы что задумали? Я сейчас...

Десятник больно сжал ее руку.

— Сиди и не вертись, поняла? Ты нас навела на эту квартиру, ты! По твоим словам мы знаем, что там есть, как туда зайти-выйти. А квартирка богатая! Понимающие люди говорят, что одни старые книги тянут на десятки тысяч. И еще картины, камушки разные, у мадам профессорши кое-что имеется.

— Никогда! — Инне казалось, что она произнесла это твердо, но голос ее был жалобным и еле слышным.

— Ты это брось! — даже не повысил тон Десятник. — Наша ты, уже увязла, поняла? На квартиру навела — сказал тебе... А спекуляцией кто занимался, кто пакетики-свертки носил? Я, да? Или ты? Раз пошла по этой дорожке — топай до конца, а начнешь вертеть-крутить — сама знаешь... Поняла?!

«А если внезапно открыть дверь, — подумала Инна, — и...» Она еще не до конца додумала эту мысль, а рука уже нашарила ручку, потянула вниз. Инна выпрыгнула из машины и побежала по пустынной улице. Бежала она на высоких каблуках нелепо, полы плащика путали ноги. Сеня легко догнал ее, ловко ударил ногой по каблуку, Инна взмахнула руками, словно раненая птица, повалилась на тротуар. Она вскрикнула от боли и сжалась, ожидая удара ногой. «Вставай, — сказал Сеня, — и в машину, быстро! А то сейчас я тебе твои музыкальные пальчики сломаю...» Он занес ботинок над рукой Инны.

— Нехорошо бегать! — Десятник как сидел в машине, так и сидел — сумрачный, уверенный в себе.

Инна, сломленная окончательно, тихо и покорно заползла в машину, Сеня и Князь курили неподалеку, о чем-то оживленно заговорили, посмеиваясь.

— Мы могли бы и без тебя обойтись, — как ни в чем не бывало продолжал Десятник, — ты уже и так свою часть работы сделала. Но это нам не с руки. Пока в настоящем деле не поучаствуешь, доверия тебе не будет. Потому и пойдешь вместе с ними в квартиру. А кому идти, как не тебе, ты все там знаешь...

— Не пойду! — Инна тряслась в истерике.

— Ничего, сходишь! Вот вместе с ним. — Десятник показал на Князя. — И еще с одним знакомым тебе хлопчиком. А Сеня подождет внизу. На другой машине, конечно, не на такси же...

У них все было продумано, обдумано и даже время назначено. Это, по расчетам Десятника, должно было произойти завтра днем, в одиннадцать. Инна сообразила: в квартире Жарковых в такое время никого не бывает — Лина в школе, Роман на заводе или в ПТУ.

— Значит, я стану воровкой, — тихо проговорила Инна.

— А это как знаешь, так и называй себя. — Десятник был настолько убежден в своей власти над Инной, что больше не считал нужным ни угрожать, ни запугивать, ни уговаривать.

— Зачем я вам? — умоляюще спросила Инна. — Отпустите меня, и я никому, ну никому ничего не скажу, ни словечка, клянусь вам...

— Ты и так не скажешь. А вопрос правильно задаешь. Это дело для тебя — испытание. Потом сообразим что-нибудь другое, более подходящее. Я приглядывался: если тебя-немного поучить, с твоей внешностью можно многого достичь.

— А я думала, хоть пообещаете — вот, мол, поможешь на этот раз, и отпустим...

— Так не бывает, — убежденно сказал Десятник. — Такое только дурам обещают, чтобы зацепить их на крючок и держать, не давая воздух глотнуть. А ты умная, и это хорошо, потому что дуры — они любому делу помеха...

Он позвал, открыв окошко машины:

— Сеня, Князь!

Сказал Инне:

— Пора ехать, еще кое-чего обсудить требуется.

— Подождите, — остановила Инна. — Днем ведь очень опасно... с квартирой...

— Вечером там эти — долговязый сынок и дочка... Втихую не получается.

— Ну а если я их приглашу к себе домой? Вам нужно втянуть меня в это дело... Вот я и стану соучастницей или как это там называется... А в квартиру они пойдут, — она кивнула на Сеню и Артема, — у них это лучше получится. Зато — вечер...

Пусть будет хоть так, все-таки не забираться воровкой в чужое жилье, где побывала гостьей, прикидывала Инна, все еще надеясь, что в последние минуты что-нибудь случится и она останется в стороне, ее не тронут. Хорошо бы, их всех арестовали. Может, позвонить в милицию? И тогда выяснится, что она спекулянтка, дадут ей срок, жизнь совсем сломается? Да и эти не простят, придушат в углу. Не они, так их дружки, всех ведь сразу не заберут. Князь — сволочь, втянул-таки в уголовщину, ну, сам тонет, опускается, зачем же ее на дно уволакивает? Теперь понятна и дружба с Марией. Через нее уплывет краденое, отыскали перекупщицу.

Хорошо бы, их всех арестовали... Но чудес не бывает... Сколько раз Инна надеялась на них — и все мимо. Хорошо, пусть так: она пригласит к себе на чай Романа и Лину, выдержит все, а потом уедет, заметет все следы, скроется — деньги будут. Какие все-таки негодяи! Заставили познакомиться с Романом... Болтал Князь про какие-то дела «фирмы», для которых тот будто бы нужен. А оказалось все проще простого — обчистить профессорскую квартиру.

На следующий день Инна на работу не пошла. Ей казалось, что стоит выйти на улицу, как первый же встречный укажет на нее пальцем: «воровка»...

Она забилась в угол дивана и оцепенело просидела много часов, тревожно прислушиваясь к шорохам за окнами, вздрагивая от каждого шага на лестничной площадке, — ожидала каждую минуту, что за нею придут. Раздастся звонок, она, по-старушечьи согнувшись, побредет через комнату, откроет дверь, потом ей скажут: «Собирайтесь...»

Несколько раз звонил телефон, она знала, что это Роман, но не было сил снять трубку. Да и что она могла ему сказать?

Входной звонок прозвенел громко и настойчиво тогда, когда наступил вечер. «Ну вот...» — сказала себе Инна, тяжело поднялась и пошла открывать.

Это пришел Князь. Он явно был испуган, с него слетел лоск.

— Выпить у тебя найдется? — спросил незнакомым, севшим голосом.

Инна поставила перед ним бутылку коньяка, рюмку, хотела пойти на кухню за закуской.

— Не надо, — тускло сказал Князь, выпил, сразу же налил себе вторую.

Инна не решалась спросить его, как все произошло там, на Оборонной. Но если Князь пришел, подумалось, значит, они все-таки не только вошли в профессорскую квартиру, но и вышли из нее...

— Был у тебя вчера твой друг сердечный? — спросил Князь.

— Ты же знаешь, что был, — тихо ответила Инна. — А вы... вы...

— Не трепись про это... — злобно прошипел Князь. — Не твоего ума это дело! Забудь...

— Значит... — начала догадываться Инна.

— Слушай, ты-ы, — процедил Князь, — считай, что ничего не было! И даже в дурном сне не проговорись — придавим. Это-то тебе ясно?

— Да, — тихо ответила Инна. — Я уже все забыла...

Она понимала, что Князь впустую, чтобы только попугать, угрожать не станет. И ей было страшно. Собрав все силы, она постаралась спросить как можно спокойнее:

— Но сказать, что там приключилось, ты можешь? — И совсем тихо, почти шепотом, задала еще один вопрос: — Роман жив?

— Жив-здоров твой Ромик, не нервничай. Ему крупно повезло...

Князь налил себе еще рюмку.

— Заложил нас этот гаденыш, Мушкет. Мы еще не знаем, как и что он сделал, но факт — от квартиры увел, а сам смылся. Его Хозяин по всему городу сегодня ищет.

Значит, Мишель Мушкет, к которому она, Инна, всегда относилась с презрительным равнодушием, выбрал себе такую вот дорогу...

— Найдет его Хозяин? — спросила она Князя.

— Достанет из-под земли, — уверенно, ответил тот. — И тогда заказывай венок.

Инна поняла, что имеет в виду Князь, и сжалась от страха на своем диванчике.

Коньяк приободрил Артема, он поудобнее развалился в кресле, бросил на Инну изучающий, цепкий взгляд.

— Это я тебе специально говорю, чтобы не кинулась доносить. Два человека знают, что было задумано: ты и Мушкет. Кроме нас, конечно. Мишку найдет Хозяин... А с тобой... С тобой решили пока повременить. Если все рассеется-развеется, еще поработаем вместе.

— И ты об этом думаешь в такие минуты? — ужаснулась Инна. — У тебя что, не сердце — камень? Может быть, именно сейчас Мишка кровью обливается в каком-нибудь тупике? Мы же все знаем друг друга...

— Сам намылил себе веревку, — безжалостно ответил Князь. — И не наше с тобой это дело, Хозяин и Мушкет — братья, поняла?

В комнате стало совсем темно. Вечер растекался по городу быстро и плотно. Инна хотела зажечь свет, Князь не разрешил, сказал, что лучше посидеть-поговорить так, в сумерках. Инна понимала, что он боится городского шума, шагов, будущего, которое ничего, кроме краха, принести не могло. Боится Князь и не хочет, чтобы Инна увидела панический этот страх в его глазах. Но его выдавал голос.

— Вот еще что, — будто только что. вспомнил Князь. — Хозяин велел передать, что должок с тебя списывает. Мол, не твоя вина, что сорвалось, ты свою работу проделала.

— Покупает, чтобы молчала? — догадалась Инна. — Мне ведь и так податься некуда, затянули петлю...

— Тебя покупать нет надобности, — недобро ответил Князь, — ты давно наша с потрохами. Знаешь баечку про птичку, у которой коготки увязли?

— Безжалостный ты, Артем, — безнадежно произнесла Инна.

Она ясно видела, что не отвертеться ей от этой шайки: железными канатами они ее к себе припутали, заставили все предать — и Романа, и себя, и свою любовь.

Время тянулось медленно, оно, казалось, остановилось, заблудилось в темноте. Когда был сделан первый шаг к пропасти? Нет, не тогда, конечно, когда влезла в долги к Князю... Когда же? И ничего нельзя вернуть, жизнь по своему мудра и жестока, она знает, что не прощается. Да, долг был: не рублевый, не мелочовый, такой, который ей теперь никакими деньгами не оплатить.

Об этом думала Инна с глухой, бьющей по сердцу тоской.

— Я боюсь, Артем, — сказала она.

Артем молчал в темноте, и Инне вдруг представилось, как он поднимается, идет к ней своей упругой кошачьей походкой, заносит руку с ножом... Она отшатнулась, чтобы не закричать, зажала себе рот ладонью.

— Чего шарахаешься, дура? — даже удивился Князь. — В руке у него была рюмка с коньяком.

— Я же сказала, мне так страшно никогда еще не было.

— Думаешь, мне сладко? Может, меня уже сейчас ищут, тебе лучше совсем не знать почему. Но если поймают, я тебя не пощажу, понятно? Ты и я, мы вдвоем, парой работали, понятно? Ты наводила, а я хотел квартирку прибрать... Никакого Хозяина нет и не было... Поэтому в твоих интересах, чтобы я не задымился и не пришлось мне выступать с чистосердечным признанием.

— Может, уедем отсюда в другой город? — робко предложила Инна. — Так, чтобы следы затерялись. И тогда не будет никакого Хозяина, и вдруг нам повезет — затеряемся, просто исчезнем...

Это казалось ей спасением.

— Нет, кралечка, — покачал головой Артем. — Так не бывает. Если докопаются, нам никуда не деться. А пока причин для паники нет. Хозяин братика отыщет, а других свидетелей...

Инна теперь была твердо уверена, что вчера случилось еще что-то, о чем она не знает.

Князь бесшумно прошагал к окну, выглянул во двор. «Смотрит, не приехали ли за нами, — догадалась Инна. — Было, значит, что-то очень серьезное, если Князь так боится». Она подумала о том, что отныне всегда будет оглядываться, осматриваться, ждать неминуемого, неотвратимого — сможет ли она вынести такую жизнь?

— Жарков ни о чем не догадывается? — спросил Князь.

— Нет, конечно. Какие у него могут быть подозрения? Он мне верит...

Она хотела добавить, что это ужасно — предать человека, который тебе верит и любит тебя, но сдержалась. С Князем даже сейчас нельзя быть откровенной, он все поймет по-своему, вывернет наизнанку, как вывернул, изломал всю ее жизнь. А Роман и Лина пришли вчера с огромным букетом цветов. У Романа было хорошее настроение, он очень хотел, чтобы она, Инна, понравилась его сестре. «Не сияй так, — даже упрекнула его шепотом Инна, — твоя сестра и так обо всем догадывается». Лина, по-доброму поглядывая на оживленного брата, иронизировала, но в меру.

Инна смеялась вместе с Романом над ее шуточками, а сама видела дом на Оборонной, Князя и Сеню, поднимающихся в лифте. Вот они входят в квартиру Жарковых, укладывают в картонные коробки все ценное. С коробками придумал Хозяин. «Не берите чемоданы, — вразумлял он, — с ними просто могут засечь... А так — кто в картонки ценности кладет?»

Вот входят Князь и Сеня в чужую квартиру...

У Инны жаром обдало сердце, и она готова была уже все сказать Роману, вымолить у него прощение. Но вспомнился холодный, рыбий взгляд Хозяина, его жилистая рука с короткими пальцами. Еще она представила себя на скамье подсудимых, за барьером, а рядом все тот же Хозяин и еще Князь, Сеня...

Это были минуты, когда еще что-то можно было исправить, не все, пусть немногое... Но они ушли, уплыли. «Хочу жить... Хочу жить...» — словно заклинание, шептала Инна, старательно улыбаясь Роману и его сестре.

Потом они ушли, в ее квартиру забрел страх и с той поры не покидал ее.

— Вспоминается милый друг? — вырвал ее из короткого забытья голос Артема.

— Не бей меня, Князь, — умоляюще попросила Инна. — От меня уже и так ничего не осталось...

— Не скромничай, — ерничал Князь. — Ты еще курочка хоть куда!

— Перестань! — крикнула Инна.

Она поняла, что Князь пьян, коньяком залил тот же страх, что сковывал и ее.

— Лучше посоветуй, как быть с Романом.

— А чего? — вроде бы наивно спросил Князь. — Развлекайся. Бог даст, когда-нибудь все-таки доберемся до той квартирки...

— Так не пойдет, — отрезала Инна. — От той проклятой квартирки следы ко мне и к тебе ведут.

— В этом ты права... — признал Князь.

— Представь себе, что, встречаясь с ним, я вдруг потеряю контроль над собой и выложу все. Ты, великий психолог, супермен доморощенный, можешь себе это представить? Ведь я не из железа!

— Звони ему, — решительно приказал Князь, — и скажи, что ты его обманывала, у тебя есть парень, за которого ты выходишь замуж.

— Не смогу, — всхлипнула Инна.

— Включай свет! — потребовал Артем.

Инна щелкнула выключателем и сразу увидела, как сдал, опустился всего за сутки Князь, как лихорадочно блестят у него глаза и трясутся руки.

Князь сам набрал номер телефона Романа, передал ей трубку и загнанно, прерывисто дышал ей в спину, пока Инна вяло говорила все, что он велел.

Обрывались последние нити.

И потянулись дни, для нее невыносимо тяжелые, когда все теряло смысл и даже подленькая надежда, что никто ничего не узнает, покинула ее.

Аня внесла в палату цветы, много цветов. Пожилая, добрая санитарка поставила графины из-под воды — они заменили вазы.

— По какому случаю праздник? — спросил Андрей.

Несколько дней назад ему разрешили надеть спортивный костюм вместо надоевшего больничного халата. Он чувствовал себя хорошо, боль давно ушла, серые туманы рассеялись, и мир снова был прекрасным.

— Сейчас придет Людмила Григорьевна и все скажет. — Анечка волновалась, но изо всех сил старалась казаться спокойной.

Андрей уже догадался. Он с некоторых пор жил постоянным ожиданием этих минут, и порою ему даже казалось, что они никогда не наступят. Анечка расставила цветы, полюбовалась, сказала:

— Это вам принести сегодня какие-то ребята. Шумные, веселые... Вообще-то цветы в палаты не очень можно, но дежурный врач ради такого случая разрешила.

— Ради какого случая? — попытался поймать ее на слове Андрей.

— Такого...

— Понятно. А почему мне отменили прогулку в парке?

— Ой, Андрей Павлович, какой же вы недогадливый! — всплеснула Анечка руками. — Вам не запретили гулять, вас просто попросили быть в палате.

— Предстоит выслушать чрезвычайное сообщение? — серьезно спросил Андрей. Его немного забавляло смущение Анечки, той не терпелось все выложить, но, видно, попросили пока ничего не говорить.

Сестра придирчиво осмотрела палату, поправила постель, выровняла в аккуратную стопку книги и газеты. Ей хотелось, чтобы все было в идеальном порядке.

— Все отлично! — Крылов подбодрил Анечку взглядом. — Самая строгая комиссия не придерется.

Он устроился за тумбочкой, которую приспособил под маленький рабочий столик, что-то размашисто написал на четвертинке бумаги.

— Вот мои телефоны, Анечка, рабочий и домашний. И адрес свой я тебе написал. Буду рад, если ты меня не забудешь, откликнешься.

— Кажется, вы уже прощаетесь, Андрей Павлович?

— Сколько я здесь, помнишь?

— Почти четыре месяца.

— Видишь, сколько! И я не сказал бы, что они пролетели быстро...

Особенно медленно потянулись дни, когда дело повернуло к поправке. Теперь уже каждый час казался сутками, черт возьми, почему они держат взаперти здорового человека? «Они», то есть врачи, не раз объясняли, что возможны осложнения, ранение серьезное, и не надо торопиться.

По секрету от врачей Андрей начал писать свою серию очерков для газеты, бумагу принесла сжалившаяся Анечка. Серия получилась, много событий прокатилось с тех пор, когда он получил задание редакции, и иные из них коснулись его лично, зацепили за душу. Андрей чуть-чуть изменил место действия, придумал другие имена для героев: в таких материалах лучше основываться на реальных ситуациях, но менять имена и фамилии — проходят годы, человек стал совсем другим, а давняя газетная статья тянется за ним как свидетельство о неблагонадежности.

Впрочем, секрет Крылова оказался не таким уж и секретом; Анечка, конечно, сказала Людмиле Григорьевне, что Андрей Павлович пишет статью, и врач не рассердилась — работа, по которой скучаешь, часто бывает получше многих лекарств.

— Анечка, дай и мне свой телефон, — попросил Андрей.

— Зачем он вам, Андрей Павлович? — залилась румянцем сестра. — Вы, как только порог больницы переступите, сразу меня забудете,

— Не кокетничай, Анечка, ты же хорошо знаешь, что я твой должник. Такое не забывается.

Аня нещадно теребила халат, краснела, бледнела, наконец решилась сказать:

— Вы мне, Андрей Павлович, стали самым родным человеком на свете...

Андрей хотел отшутиться, но посмотрел на Анечку и осекся, понял, как неуместен сейчас удалой тон. Надо же, и такое случается... А девчонка хорошая, прямо замечательная девчонка, глаза какие чистые.

Выручило то, что в коридоре послышались голоса.

— Идут, — сказала Анечка, она сразу стала серьезной и озабоченной.

В палату вошли Людмила Григорьевна, Тоня Привалова, Ревмир Иванович и... собственной персоной главный редактор.

— Ого! — вскрикнул радостно Андрей. — Какие люди! Тоня, здравствуйте, — тихо добавил он.

— Добрый день, Андрюша.

— Ну вот, он уже Андрюша... — ворчливо .прокомментировал Главный. — Мы ночи не спим, беспокоимся о его здоровье, а он...

— Что он? — весело сказал Андрей. — Он нормально радуется! Здравствуйте, люди, спасибо, что пришли, и располагайтесь где можете.

Анечка тихо вышла из палаты, Андрей хотел ее остановить, но Людмила Григорьевна показала неприметным знаком: не задерживайте, пусть идет.

Когда миновали первые, самые бестолковые и радостные минуты встречи, Людмила Григорьевна немного торжественно сообщила, что Андрея Павловича больше нет необходимости задерживать в стационаре, окончательное выздоровление — дело времени, и решено выписать его для продолжения лечения в домашних условиях.

— Иными словами, можно катиться отсюда? — и веря и не веря переспросил Андрей.

— Вот именно, если вам нравится такое выражение, — подтвердила Людмила Григорьевна. — А теперь я вынуждена вас покинуть...

— Подождите, пожалуйста, значит, вот сейчас я могу собраться и исчезнуть? — . уточнял Андрей.

— Ну уж... — засмеялась Людмила Григорьевна. — Надо все оформить как полагается. Выпишем мы вас завтра.

— Как ты? — спросил Главный, когда врач ушла.

— Только не именуй меня стариком! — счастливо рассмеялся Андрей. — Ненавижу эту глупую журналистскую привычку называть молодых и здоровых людей стариками!

— Здоровых? — подозрительно переспросил Главный.

— Абсолютно! — с чувством воскликнул Андрей. — Здоровых, сытых, отдохнувших! Хочешь, подниму тебя?

— Меня не надо. Ты лучше Антонину на руках носи. Она за тебя испереживалась...

— Спасибо, Тоня Привалова, серьезный человек! — Андрей никак не мог отделаться от веселого настроения.

Привалова тихо произнесла:

— Подозревала, что журналисты поболтать не любят, но чтобы до такой степени...

Андрею хотелось сказать что-то очень важное этим дорогим ему людям, но нужные слова не находились, напрашивались банальности, стандартные фразы.

— Ладно, — понял его состояние Главный, — считай, что все позади, а впереди — жизнь...

— Все-таки спасибо, — снова расплылся в улыбке Андрей.

Гости устроились кто где: на кровати, на стульях. Андрей оказался в центре маленького кружка, было хотя и тесно в небольшой палате, но по-хорошему тепло и сердечно.

— Рассказывайте, — потребовал он.

— Что? — спросил Главный.

— Кто меня обрезком трубы... И за что...

— Тогда слово Ревмиру Ивановичу.

Следователь внимательно посмотрел на Андрея и, очевидно, остался доволен его состоянием.

— В нескольких словах дело было так... — начал он.

— Кто? — жестко спросил Андрей.

Это для него было самым главным.

— Следствие пришло к заключению, что удар нанес Артем Князев по кличке Князь...

В палате стало совсем тихо. Потом заговорили все вместе.

— Кто такой Князь? — строго поинтересовался Главный.

— Как он очутился там, в подъезде? — искренне удивился Андрей.

— За что он кинулся на Андрея? — Это спросила Тоня.

Ревмир Иванович поднял руки:

— Не все сразу. Хотя, признаюсь, вы задали именно те вопросы, ответ на которые мы и стремились найти. Итак, кто такой Князь...

Ревмир Иванович ненадолго задумался, восстанавливая в памяти известные ему факты. Потом начал говорить — буднично и спокойно, ибо то, о чем шла речь, уже становилось вчерашним днем, и можно было подводить черту. И вот что он рассказал. Артем Князев впервые почувствовал вкус к легким деньгам в девятом классе. Тогда все ребята увлекались нейлоновыми сорочками. Появиться в нейлоновой белоснежной сорочке считалось высшим шиком. Это потом они вышли из моды, и в них нашли всяческие изъяны — воздухонепроницаемые, жесткие и тому подобное. А тогда... Артем долго прикидывал, где бы ему раздобыть деньги. Подсказал случай: однажды в магазине «Весна» он увидел длинную очередь. Знакомая девчонка-продавщица на выносном ларьке торговала импортными кофточками. Они были совсем прозрачными, эти кофтенки, упакованные в небольшие пестрые коробочки. Артем показал девчонке десять пальцев, она кивнула, и он стал в сторонку, выжидая. Вскоре продавец голосисто выкрикнула: «Гражданка в серой шапочке, я вам говорю, вы крайняя, вас отпущу и закрываюсь на обед». Очередь заворчала, задвигалась, и продавец снова выкрикнула: «Обед положен по закону. А после снова торговать будем».

Она выскочила из магазина с сумочкой-попрошайкой, так именовали здесь сумки из грубого серого полотна. «Побежали перехватить в шашлычную, — деловито предложила Артему, — там у меня знакомый парнишечка официантом». В шашлычной передала Артему десять ярких коробочек с кофтенками — мечтой модниц. «По пятерке сверху, — сказала. — Больше не запрашивай, разъярятся, а так — возьмут с ходу»,

Артем «реализовал» товар за считанные минуты тут же, рядом с магазином, вернул девушке стоимость кофточек и два червонца сверху.

Это была его первая «деловая» операция. Потом были блайзеры, джинсы, «адидасы», жевательная резинка, сигареты иностранных марок..,

Князев кое-как завершил учебу в школе — кое-как не потому, что было трудно учиться, совсем наоборот, учеба давалась легко, без напряжения. Он был способным парнем, Артем Князев по прозвищу Князь, просто считал излишним обременять себя науками, когда деньги лежат под ногами, надо только уметь подобрать их.

После школы в институт не поступал — ни к чему, пять лет зубрить, чтобы стать рядовым инженером и получать сто двадцать рэ в месяц?

Знакомые помогли, и в одном из издательств появился молодой курьер — отвезти пакеты, привезти рукописи, никто не считает, сколько едешь туда, сколько обратно, куда свернул, почему задержался. Курьер был обаятельным, мило шутил с пожилыми своими начальницами, дарил к праздникам цветы и с вдохновением врал о мечте стать писателем — на эту работу пошел потому, что хочет начать с азов, прильнуть к истокам, многие знаменитые литераторы начинали именно так.

Он был на хорошем счету, и ему охотно выдавали, когда требовалось, положительные характеристики и справки.

И еще из курьера била энергия и предприимчивость.

Он вертелся в узком мирке молодых людей, где каждый оценивался по тому, какой фирмы джинсы на нем.

Знакомая девчонка из «Весны» с треском вылетела из магазина — общественные контролеры прихватили ее на мелкой спекуляции.

«Пятак» в тупике Оборонной был рядом...

В газетной заметке под рубрикой «Из зала суда» Князев вычитал, как в одном из южных городов предприимчивые люди фабриковали джинсы из отечественной ткани, но с иностранными ярлыками. Это была идея... Князев не обратил внимания на количество лет, указанных в приговоре, — попадаются лопухи, а он умный. Зато цифра конфискованных денег и ценностей заворожила — гребли ребятки, что называется, лопатой, и все к себе.

Толчок к рождению «фирмы» был дан, остальное зависело от оборотистости. Вначале были полотняные торбочки-попрошайки, такие, как у прогоревшей девчонки из «Весны», только домашней выделки.

Появились деньги, и Князь уже совсем было решил переключиться на «интеллигентные» виды предпринимательства — книги, особенно редкие, пользовались спросом, любители старины оголтело гонялись за иконами, из пыльных чердаков извлекались картины, люстры, подсвечники, шкатулки — мало ли что можно было найти на чердаках и в сундуках у ветхих старушек, не представляющих, что почем.

Потом возникла Мария. У нее были в изобилии Новые заветы, Ветхие заветы и другие прелести, о которых библиофилы мечтали и платили, не торгуясь. Ими она охотно рассчитывалась за ворованное. Маруся-перекупщица была своего рода достопримечательностью в том мирке, в котором спекуляция шла по-крупному...

Ревмир Иванович все это рассказывал спокойно, неторопливо, с длинными паузами, и никто из слушателей не торопил его, хотя, наверное, только Главный был в курсе основных событий, во всяком случае, не удивлялся, подобно Крылову, и не пытался перебивать Ревмира Ивановича, как Тоня Привалова, которой требовалось что-то немедленно выяснить.

— Знаю, — пресек ее попытки Ревмир Иванович, — знаю все ваши вопросы наперед. Но учтите, кое-что нам пока и самим не ясно, о некоторых вещах я ничего не скажу, не время, не обессудьте. Я набрасываю схему в общих, так сказать, чертах, как вы, журналисты, говорите, канву сюжета...

...Теперь ясно, кто такой когда-то симпатичный, способный парнишка Артем Князев и как покатился он по лестнице, ведущей вниз, чтобы стать Князем, дельцом на мелочовом «пятаке», доморощенным бизнесменом.

А вот как он очутился в подъезде? Послал его туда Десятник, и он же посоветовал: бей обрезком трубы, мусора́ и не поймут, чем ты его...

Это было, рассказывал Ревмир Иванович, так... Матерый уголовник Мушкетеров давно приметил на «пятаке» Князева, исподволь навел о нем справки, убедился, что его ничего не стоит прибрать к рукам. Десятник искал «дело», да такое, чтобы сразу выйти на крупные суммы.

О ценностях в квартире Жаркова Князь узнал случайно — был разговор о «камешках», книгах и картинах среди подружек Лины на стометровке. Инна, побывав в гостях у Романа, хотела того или не хотела, но подтвердила...

Князю самому в квартиру лезть было не с руки, он ведь считал себя истинным джентльменом, а тут примитивная уголовщина. Сеня Губа познакомил его с Десятником, и Князь решил, что ему кстати подвернулся нужный человек. Только ему ли было тягаться с Десятником! Того профессорская квартира заинтересовала, засветились крупные деньги, но в план грабежа внес свои коррективы: пусть квартиру «возьмут» Князь, Губа и Инна. Он ведь редко лично рисковал, Десятник, предпочитал держаться в тени, выставляя вперед себя таких, как Князев. Ему оказалось не очень сложным сломить Князева, пресечь попытки к неповиновению. Десятник рассчитывал, что все обойдется без шума, благо, со слов Инны удалось составить подробный план квартиры, выяснить, где и какие ценности лежат. Князев немного побрыкался, но деваться ему было некуда, и он, как говорится, «созрел» для уголовного преступления.

— Значит, наш супермен, аристократ духа в конце концов скатился к воровству? — уточнил Крылов.

— Да, — подтвердил Ревмир Иванович, — так, кстати, бывает почти всегда. Начинают с неряшливости в мыслях, поступках, с мелких нарушений норм нашей нравственности, а заканчивают...

...Князев шел, катился по дорожке, которую сам себе определил: жадность к деньгам, мелкая спекуляция, фарцовка, мошенничество, воровство.

— Видите ли, — продолжал Ревмир Иванович, — некоторые молодые люди не очень ясно понимают, что грань между добром и злом порою почти неразличима, трещины разрастаются, ширятся и приводят к краху... Вот и у Князева так...

— А что все-таки со мной произошло? — спросил Андрей. — Ну, решили они обворовать квартиру, все подготовили и рассчитали...

— Правильно, — подтвердил Ревмир Иванович, — втянули в свои делишки Инну, заставили познакомиться с Романом Жарковым... Жалко Романа, ему тяжелее всех пришлось, он ведь всерьез увлекся Инной, первая любовь...

— А Инна?

— Что Инна... Запуталась Инна. Не заметила, как стал и ей Роман дорогим человеком. Но и тут свои законы — подлость, нечестность в мелком ведут к разрушению всего, что человеку дорого...

Инна все-таки пригласила Романа и Лину к себе на чай... Знала, что участвует в преступлении, но ей казалось — нет уже выхода, вот все это состоится, и уедет она в другой город, где ее никто не знает. А ведь выход был, простой и честный, — предупредить милицию, предотвратить набег на квартиру.

— Значит, к Жарковым они все-таки забрались?

Только Крылов не знал, чем это все кончилось. Главный и Привалова, конечно же, были в курсе.

— Нет, — сказал Ревмир Иванович. — И помешали этому вы, Андрей Павлович.

— Я? — Удивлению Андрея не было предела.

— Точнее, Михаил Мушкетеров и вы.

...А произошло вот что. Кто-то должен был открыть квартиру Жарковых. Десятник рассчитывал, это сделает Мишка, знал, что младший брат научился во дворе любой замок открывать. Разговор с Мишкой состоялся за час до намеченной кражи. Мишка не колебался, как ему поступать. Он согласился и сделал вид, что пошел на встречу с Князем и Семеном Губановым. Из ближайшего автомата пытался дозвониться до Андрея Крылова, рассказать ему все, посоветоваться, что делать. Телефон Андрея молчал. Тогда он позвонил Елке, сказал ей: «Ищи Крылова, а я — на Оборонную, дом 30, квартира 83».

Елка тоже не смогла дозвониться до Крылова.

Был уже вечер, и вот-вот все должно было совершиться...

Мишка от мысли позвонить в милицию сразу же отказался — какой-никакой, а Геннадий был брат. Он нашел номер телефона Жаркова, позвонил ему из автомата, сказал, меняя голос: «Не ходи сегодня никуда, а то ограбят квартиру». Роман решил, что его разыгрывают, и повесил трубку.

Знал Мишка, что домой он больше не возвратится. С его точки зрения, оставался только один выход. И Мишка, собрав все свое мужество, спокойно, вразвалочку подошел к Князю и Сене, ждавшим его в условленном месте, лихо сплюнул и процедил:

— Чешите отсюда, я в милицию позвонил, сейчас за вами прикатит карета, уголовнички...

Пока Князь и Сеня оторопело смотрели на Мишку, тот в потоке машин промчался через улицу, вскочил в троллейбус и уехал неизвестно куда.

Князь и Сеня побежали к Десятнику. Они были в панике, и Десятник даже не сразу понял, что произошло, а когда понял...

— Где Мишка? — Глаза у Десятника засветились злыми огоньками, он как-то сразу ссутулился, стал ниже ростом.

— Прыгнул в троллейбус, — торопливо ответил Князь.

— Гаденыш, ссучился. Как думаете, вправду звонил в милицию? — Десятник не поверил, что младший брат мог вот так...

— Не знаю. — Князю хотелось думать, что Мишка их только пугал.

— Вот что, — решил Десятник. — Идите к дому, где живет Жарков, — станьте незаметно в сторонке и ждите, посмотрим, что будет. Если он настучал, там уже вовсю шмон идет...

Князь и Сеня с опаской пришли к дому номер тридцать. Было все спокойно. Они видели, как Роман и Лина вышли из подъезда и, спокойно переговариваясь, пошли вдоль Оборонной.

Прокатились и час и два, милиции не было. Сеня подозвал какого-то паренька, вертевшегося во дворе, спросил:

— Знаешь, где живет Роман Жарков?

— Ну, — неопределенно ответил паренек, — который боксер?

— Он.

— На восьмом этаже.

— Правильно, в восемьдесят третьей квартире.

— Там.

— Поднимись к нему, позвони, скажи, мы задержались, опаздываем.

— Вот еще...

Князь понял, что задумал Сеня. Так можно было проверить, нет ли засады в квартире.

Он показал мальчишке пачку жевательной резинки.

— Сделаешь — получишь.

— Я мигом! — загорелся тот энтузиазмом.

Он возвратился минут через десять.

— Там в квартире никого нет... Я звонил, звонил...

Князь отдал ему жвачку, и мальчишка, обрадованный, умчался.

Десятник ждал их у себя дома. Он подробно расспросил, что к чему, сделал вывод:

— Взял нас Мишка на понт. Решил помешать, сучонок, а сам смылся. Куда он мог?

Князь недолго подумал, прикинул:

— Наверное, к журналисту, большая у них дружба.

— Значит, ему все выложит, а там...

Князь впервые за весь вечер по-настоящему испугался.

— Возьмут? — дрожащим голосом спросил он.

— Обязательно, — подтвердил Десятник.

Он наконец решил, что делать. Тяжело сказал:

— С Мишкой я сам... поговорю. А вы... встречайте журналиста... Перехватите его раньше Мишки. И чтоб с концами...

— Это же... — Князя била мелкая дрожь.

— Сесть хочешь? — исступленно крикнул Десятник. — Нет? Тогда идите...

Как потом выяснилось, рассказывал Ревмир Иванович, Мишка долго бродил по засыпающему городу, не представляя, как поступить дальше. Домой возврата не было, брат зашибет... К Андрею? Но и там найдут... Он позвонил Елке, спросил, нашла ли она Крылова. «Нет», — ответила Елка. Она поняла: происходит что-то серьезное, и заволновалась. «Мишка, ты откуда звонишь?» — «Из автомата, — ответил Мишка. — Тут недалеко». — «Я сейчас прибегу», — сказала Елка. «Не надо, лучше иди к Андрею домой, дождись его и скажи, чтобы он пришел на Сиреневый бульвар, я его там буду ждать». — «Побежала!» — ответила Елка.

Она влетела в подъезд, опоздав на несколько минут. На лестничной площадке лежал Андрей Крылов. Он был без сознания. Над ним склонились Князь и Сеня, будто хотели в чем-то убедиться. Елка кинулась к ним, ударила Князя, ее отшвырнули, и, пока она поднималась, Князь и Губа исчезли.

Ревмир Иванович закончил свой рассказ, и в палате долго стояла тишина.

— Как вы их нашли? — наконец спросил Андрей.

— Самой решительной оказалась Ела Анчишкина. Она сразу же вызвала «Скорую помощь», потом позвонила нам. Мишка скрылся, несколько дней ночевал у приятелей, придумывая разные предлоги. Наконец позвонил Елке, они встретились, и он ей все рассказал — носить в сердце такую тяжесть в одиночку парню было больше не по силам... К тому времени мы определили круг ваших знакомых, Андрей Павлович, и вышли на Анчишкину, она, кстати, как раз собиралась к нам вместе с Михаилом... В суде она будет свидетельницей.

После паузы, Андрей спросил:

— А... Инна?

— Ее будут судить. Вместе с остальными.

В голосе Ревмира Ивановича звучала непривычная для него жесткость.

Наша Оборонная вскоре забыла Князя. Кажется, и не было его, не жил он здесь — искатель нелепой удачи.

По вечерам Оборонную заливает неяркий свет уличных фонарей, вспыхивают квадратики окон, и тогда она кажется гигантским кораблем, празднично уплывающим к темно-голубым горизонтам под парусами многоэтажных домов.

Выходят на стометровку мальчики и девочки, они все как-то незаметно подросли за последние месяцы, и длинная асфальтовая полоса от угла до угла принадлежит уже им, модненьким ребяткам с самостоятельной походочкой.

Между прочим, комиссионку в тупике ликвидировали и на радость всем женщинам Оборонной открыли там хозяйственный магазин. «Пятачка» тоже больше не существует: он как-то быстро захирел, обезлюдел, комсомольцы автомобильного завода по душам поговорили с некоторыми его постоянными посетителями. Да и кроме того, как-то на глазах уменьшилось количество любителей импортного дефицита, новое поколение Оборонной стало свысока посматривать на тех, кто исподтишка приторговывал тряпками. Как сказала Лина Жаркова — общепризнанный авторитет на стометровке, — заниматься такими вещами — фу! — непрестижно и, главное, отвратительно. Потом на «пятак» приехали бульдозеры, вытянули стрелы к небу краны и стали там строить здание детского театра. Михаил Мушкетеров был особенно рад этому — мощные машины ровняли землю, ровняли и память, в которой было немало больного. Вся Оборонная знает, что Мишка вот-вот станет водителем-испытателем машин на автозаводе.

В тот решающий для себя вечер он сделал свой выбор и будто начал жизнь с чистого листа. Когда у приятелей стало толкаться невмоготу, он вспомнил о ключе от квартиры, который дал ему Андрей Крылов.

После работы, когда вечер густо зарисовывает серым высокое небо и по Оборонной возвращается со смен рабочий народ, Мишка проходит неторопливо по стометровке — мальчики в модных «под кожу» куртках и девочки в кепочках, лихо надвинутых на бровь, уступают ему дорогу. И еще однажды увидел Мишка, как хороводят в подъезде пацаны с бутылкой портвейна, разогнал их, а бутылку о бетонную ограду... «Заразы, — сказал Мишка пацанам, — если еще раз увижу...» Он не уточнил, что будет, но все и так знали: Мишка, которого когда-то очень давно кликали Шкетом, потом Мушкетом, не боялся ничего и никого, у него через лоб бежит тонкий шрам, и уличная молва утверждает, что это взмахнул ножом его брат, Десятник...

Кстати, магазин «Фрукты — овощи», где раньше работал Михаил, посетили работники ОБХСС, потом Анна Юрьевна, а среди близких своих друзей — Анюта — каялась на суде, что больше никогда не будет, но ей не особенно поверили и дали достаточный для размышлений срок.

Сиреневый бульвар роняет листву и готовится к зиме. Ребята с Оборонной провели на Сиреневом бульваре воскресник, повесили в нескольких местах объявления: «Приходите, ждем...» — на бульвар явились, как говорится, и пионеры и пенсионеры. Любят Сиреневый бульвар все, и много светлого связано с ним у разных поколений Оборонной. Пришла на субботник и Ела Анчишкина, она теперь работает на той фабрике, что и ее мать, о ней писала фабричная многотиражка, что хорошая смена приходит на место кадровых работниц... На воскреснике Елка трудилась рядом с Мишкой, и потом они вдвоем посетили кафе «Сиреневый бульвар», которое теперь там, где был бар «Вечерний». Это Тоня Привалова позаботилась, чтобы вместо бара появилось хорошее кафе, по вечерам там играет эстрадный оркестр моторного цеха автокомбината, молодые поэты читают свои стихи, а на стенах — выставка картин художников. И еще официантки не удивляются, если заказывают им только лимонад, пирожные и конфеты, наоборот, сами советуют: «У нас сегодня отличный эклер».

Вообще-то Елку и Мишку часто видят теперь вместе, и девчонки даже сплетничают, что Елка каждый вечер встречает Михаила с работы...

Наш Сиреневый бульвар когда-то разбили прямым, ровным, уходящим вдаль. На нем почти нет высоких деревьев, только кусты сирени. И потому небо над бульваром хорошо видно, а если смотреть прямо перед собой, то кажется, что тропинки уводят к горизонту и нигде не заканчиваются, просто растворяются в мерцающей синеве. Особенно красиво на бульваре ранним-ранним утром, когда он, как река в море, вливается в розовую зарю. Кажется, пойдешь по бульвару, и откроется та необъятность, где даль сливается с мечтой.

На бульвар часто приходит Роман Жарков. Он похудел, еще вытянулся вверх. Говорят, на ринге стал злее, напористее, вышел в мастера спорта. Роман почти всегда ходит по бульвару в одиночку, и даже на Зойку, подружку своей сестры Лины, которая гуляет здесь в это же время, не обращает внимания. Все на Оборонной знают — сложно Роману Жаркову, трудная любовь у него, а это очень даже уважают подрастающие мальчики и девочки...

На нашей Оборонной все и обо всех известно. Такая у нас улица — открытая взглядам и жизненным ветрам. Известно и то, что профессор Жарков был награжден правительством той африканской страны, где работал, высшим орденом, который называется «За заслуги перед республикой». Профессор Жарков и Марья Романовна, когда возвратились, были очень довольны Романом и Линой — ребята, как отметил Дмитрий Ильич Стариков, вполне выдержали испытание самостоятельностью. Нелли Николаевна, «дама Н.», промолчала при этих словах, но потом сказала мужу: «Эти молодые люди сегодня такие, что и не знаешь, какой сюрприз они приготовят вам завтра...»

Иван Петрович Жарков долго отбивался от предложения Андрея Крылова написать о нем очерк, но потом все-таки сдался. Андрей сперва опубликовал серию статей о подростках, на редакционной летучке ее хвалили.

Андрей очень подружился с профессором Жарковым, работа над очерком затянулась, они подолгу сидели в профессорском кабинете и спорили на всевозможные темы. «Этот молодой человек, — сказал после одного из таких споров Иван Петрович Марье Романовне, — мыслит весьма оригинально». — «Ты бы лучше спросил его, — ответила Марья Романовна, — когда он женится на Тоне Приваловой». Тоне Марья Романовна необычайно симпатизировала.

Профессор только развел руками.

«Анжелику», с письма которой в редакцию все началось, Андрей не нашел. Да и так ли уж это было важно? Письмо было как сигнал бедствия, и его услышали. «Интересно, что со мной было бы, если бы не ты?» — как-то, ныряя в глубину собственных переживаний, спросил у Крылова Михаил Мушкетеров.

Андрей Крылов хранит четвертинку бумаги, на которой записан номер телефона медсестры Анечки. Он ей не звонил пока, все что-то мешает, но выучил цифры на память — вдруг листочек потеряется...

Наша Оборонная — и в этом убеждены все, кто на ней живет, — лучшая улица в городе. Если пройти ее из конца в конец, обязательно окажешься на Сиреневом бульваре, на котором вечерами подрастающие мальчики и девочки вполголоса выясняют отношения, объясняются в любви, мечтают о будущем, клянутся в верной дружбе.

Тропинки, начинающиеся на Сиреневом бульваре, уводят к горизонтам, где — и в это верят все ребята с нашей улицы — живут розовые зори.

И когда уходит юность, они горят особенно ярко.