Не надо было.

Вон они идут. В его сторону.

По холму, мимо детской площадки.

Метрах в двадцати-тридцати. Возле красных цветов, таких же, как у входа в Сетерскую кутузку.^[1] Он долгое время думал, что именно так выглядят розы.

Не надо было.

Ведь совсем не то будет. Ощущения не такие острые, что ли. Даже несколько притуплённые.

Вон они, их двое. Идут рядом, болтают о чем-то, видно подружки: только подружки так болтают, руками размахивают.

Похоже, ведет разговор черненькая. Бойкая, хочет все сразу рассказать. Светленькая больше слушает. Будто устала. Или, может, она вообще молчунья, из тех, кому незачем без конца тарахтеть, чтобы чувствовать себя живой. Может, так оно и есть, один ведущий, а другой ведомый. Разве не всегда так бывает?

Эх, не надо было дрочить.

Но ведь это было утром. Двенадцать часов назад. Может, уже ничего. Может, даже и не заметишь.

Он еще утром все знал, когда проснулся. Что вечер сегодня будет подходящий. Сегодня ведь четверг, и прошлый раз был четверг. Солнечно, сухо, точь-в-точь как тогда.

На них одинаковые куртки. Тонкие, белые, из какой-то синтетики, с капюшоном, он с понедельника несколько таких видал. У каждой на плече рюкзачок. Ох уж эти рюкзаки, все там свалено в кучу, одно-единственное отделение, он этого не понимает, никогда не поймет. Они совсем близко, ему уже слышен их разговор, опять смеются, теперь обе разом, черненькая громко, светленькая потише, не опасливо, нет, просто не во все горло.

Он тщательно продумал, как одеться. Джинсы, майка, кепка, обязательно задом наперед, он же видел, он в парке с понедельника, у них теперь кепки задом наперед.

— Приветик.

Они вздрагивают, останавливаются. Наступает тишина, как когда какой-то звук, которого никто не замечал, неожиданно прекращается и ухо поневоле прислушивается. Может, лучше было заговорить по-сконски?^[2] Он хорошо умеет, некоторые тогда слушают внимательнее, сконский звучит почему-то многозначительнее. Он целых три дня прислушивается к голосам. Ни сконского говора. Ни норландского. Здешний говор вполне можно назвать коренным шведским. Даже жаргонных словечек немного. Короче, скукота. Он теребит кепку, чуть поворачивает, прижав покрепче к затылку, по-прежнему задом наперед.

— Привет, девчонки. Вам разрешают гулять так поздно?

Они смотрят на него, потом друг на друга. Собираются идти дальше. Он старается выглядеть непринужденно, откидывается на спинку скамейки. Так, какое-нибудь животное? Белка? Кролик? Машинка? Конфеты? Черт, не надо было дрочить. Подготовился бы получше.

— Слышь, мы домой идем. И гулять так поздно нам разрешают.

Она просыпается, когда приносят газету. Каждое утро. Бум! — газета падает на деревянный пол. Дверь за дверью. Она пробовала догнать его и остановить, но ни разу не успела, видела лишь его спину. Молодой парень, волосы собраны в хвост. Если сумеет догнать, она объяснит ему, как люди чувствуют себя по воскресеньям в пять часов утра.

Больше не уснуть. Она ворочается, ерзает, потеет, надо, надо заснуть, но не выходит, раньше с этим никогда проблем не было, но теперь сразу наваливаются мысли, шесть утра, а нервы уже на пределе, черт бы побрал этого разносчика газет с его хвостом.

«Дагенс нюхетер» по воскресеньям толстая, прямо как Библия. Она лежит, держит перед собой несколько страниц, выхватывает слова, тут и там, их слишком много, никак они не складываются в связный текст. Все эти интересные репортажи про интересных людей, которые она должна бы прочитать, но не может, аккуратно складывает стопкой, чтобы прочесть позже, но никогда не читает.

Она места себе не находит. Все эти часы. Газета, кофе, зубы, завтрак, постель, мытье посуды, снова зубы. Еще и половины восьмого нет, воскресное июньское утро, солнце пробивается сквозь жалюзи, но она отворачивает лицо, пока что не выносит свет, слишком много лета, слишком много людей, держащихся за руки, слишком много людей, спящих рядом с другими людьми, слишком много людей, смеющихся, играющих, любящих, она их не выносит, по крайней мере сейчас.

Она спускается в подвал. К своему отсеку. Там темно, сиротливо, неприбрано.

Она знает, работы там как минимум часа на два. Тогда будет хотя бы уже полдесятого.

Первым делом ей бросается в глаза взломанный висячий замок. В соседних отсеках то же самое, надо бы выяснить, кому они принадлежат, тридцать второй и тридцать четвертый, она уже семь лет в доме, а их хозяев никогда не видела. Теперь у них есть кое-что общее — взломанные замки. Теперь есть повод поговорить.

Кроме того, велосипед. Точнее, его отсутствие. Дорогой черный велосипед Юнатана, с пятью скоростями. Который ей велено продать, минимум за пять сотен. Теперь придется звонить ему, домой, его отцу, лучше сказать сейчас, тогда он успеет успокоиться к своему возвращению.

Впоследствии она никак не могла понять, почему не увидела сразу. Что могла думать о том, кому принадлежат тридцать второй и тридцать четвертый отсеки, что могла думать о черном горном велосипеде Юнатана. Она будто не хотела видеть, не могла видеть. Когда полиция допрашивала ее, она истерически засмеялась, услышав вопрос, что она первым делом увидела, когда открыла свой отсек. Первое важное впечатление. Смеялась она долго, пока не закашлялась, смеялась и сквозь слезы объясняла, что думала тогда только об одном: как Юнатан расстроится из-за пропажи своего черного велосипеда и что теперь он не сможет купить компьютерную игру, которую она ему обещала, рассчитывая выручить за велосипед как минимум пять сотен.

Она ведь никогда прежде не видела смерть, никогда еще на нее не смотрели неподвижно, не дыша.

Потому что именно так и было. Они смотрели на нее. Лежали на цементном полу, и под головой у обеих цветочные горшки, как твердые подушки. Маленькие девочки, моложе Юнатана, не старше десяти. У одной волосы светлые, у другой — темные. И всё в крови — лицо, грудь, живот, бедра. Запекшаяся кровь повсюду, кроме ног, ножки чистые, будто вымытые.

Она никогда раньше их не видела. А может, видела. Они ведь поблизости жили. Конечно, наверняка видела. Может, в магазине. Или в парке. В парке всегда много детей.

Почти трое суток они пролежали на полу ее отсека. Так сказал судебный медик. Шестьдесят часов. В вагине, в заднем проходе, на теле, в волосах обнаружены следы спермы. Влагалища и анусы подвергались так называемому острому насилию. Острый предмет, предположительно металлический, неоднократно внедрялся туда, что вызвало сильное внутреннее кровотечение.

Возможно, они ходили в одну школу с Юнатаном. На школьном дворе всегда много девчонок, и все на одно лицо, девчонки как девчонки.

Обе раздетые. Одежда лежала перед ними, прямо у двери отсека. Одна вещица подле другой, рядком, как на выставке. Куртки свернуты, брюки сложены, кофточки, трусики, носки, обувь, резинки для волос — все в идеальном порядке, разложено аккуратно, в двух сантиметрах друг от друга, два сантиметра от одной вещи до другой.

Они смотрели на нее. Только не дышали.

В маске он всегда чувствовал себя глупо. Взрослый мужчина в маске не может не чувствовать себя глупо. Он видел и других мужчин в масках, например Винни Пуха, Дядюшки Скруджа или еще кого-нибудь, но они держались солидно, с достоинством, будто маска им вовсе не мешала. Никогда я этого не пойму, думал он. Никогда не привыкну. Никогда не стану таким отцом, о каком сам мечтал и каким решил стать.

Он пощупал пластмассу на лице. Тонкая, прилегающая, яркая. Сзади резинка, крепко прижимающая волосы. Дышать тяжело, пахнет слюнями и потом.

— Ну, давай, пап, догоняй! Беги! Не стой на месте! Страшный Серый Волк всегда бегает!

Запрокинув голову, она смотрела на него, в длинных светлых волосах запутались травинки и земля. Она старалась выглядеть сердито, но сердитые дети не улыбаются, а она улыбалась, улыбалась, как улыбается любой ребенок, после того как Страшный Серый Волк долго гонялся за ним по всему деревенскому особнячку, пока окончательно не выдохся и не захотел стать кем-нибудь другим, без маски, без волчьего языка и волчьих зубов из пластмассы.

— Мари, я больше не могу. Страшный Серый Волк должен присесть. Страшный Серый Волк хочет стать маленьким и добрым.

Она замотала головой:

— Еще один разок, пап! Только один.

— Ты и прошлый раз так говорила.

— Последний раз.

— Ты и это прошлый раз говорила.

— Ну, в самый последний раз.

— Самый-самый?

— Самый-самый.

Я люблю ее, думал он. Она моя дочь. Долгое время я не понимал, теперь понимаю. Я ее люблю.

Вдруг он заметил тень. Прямо за спиной. Осторожную, крадущуюся. Он-то думал, что крадущийся где-то впереди, возле деревьев, а оказывается, он позади, сначала двигался медленно, потом быстрее. В тот же миг впереди вдруг выскочила девочка с травой и землей в волосах. Оба разом налетели на него с двух сторон, он пошатнулся, упал на землю, а они набросились на него, навалились сверху, девочка вскинула вверх руку, темноволосый мальчик, ее ровесник, повторил ее жест, хлопок по ладоням — победа.

— Он сдается, Давид!

— Мы победили!

— Поросята лучше всех!

— Поросята всегда лучше всех!

Когда двое пятилеток с обеих сторон нападают на Страшного Серого Волка, у него нет никаких шансов. Так всегда. Поэтому он перевернулся на спину, они не отцепились, сидели на нем верхом, а он сорвал с лица пластмассу, зажмурился от яркого солнца и громко расхохотался:

— Странное дело. Почему-то я никогда не побеждаю. Я вообще хоть раз победил? Вы можете мне объяснить, а?

Те двое, к кому он обращался, не слушали. У них же в руках трофей, пластмассовая маска, сперва они ее примерят, торжественно побегают с этим «скальпом», потом войдут в дом, поднимутся на второй этаж, в комнату Мари, положат маску на комод рядом с другими, молча постоят перед ним — курган вечной славы в Дакбурге двоих пятилетних друзей.

Он проводил их взглядом, когда они уходили. Смотрел на соседского мальчугана, на свою дочку. Сколько жизни у них впереди, сколько лет в руках, сколько месяцев, которые утекут сквозь пальцы. Я им завидую, думал он. Завидую бесконечному времени, ощущению, что один час длится долго-долго, что зима никогда не кончится. Они скрылись в доме, и он повернулся лицом к небу, лежал на спине и выискивал разные оттенки синевы, так он делал и в детстве, и сейчас, ведь в небе всегда множество оттенков голубого. Ему было хорошо тогда, в детстве. Папа — кадровый офицер, капитан, это имело огромное значение, поскольку капитан все ж таки старший офицер и расшитые погоны сулят дальнейшее повышение; мама — домохозяйка, которая всегда сидела дома, в квартире, когда бы они с братом ни выходили и когда бы ни возвращались.

Он не понимал, чем она занималась в этих четырех комнатах на третьем этаже многоквартирного дома; ему часто приходило в голову, как она только выдерживала — день за днем одно и то же.

Все изменилось, когда ему исполнилось двенадцать. Точнее, на следующий день. Франс словно бы ждал, когда минует его день рождения, словно бы не хотел его портить, словно бы знал, что для младшего братишки дни рождения были больше чем просто дни рождения, что в них разом сосредоточивались все желания, вся тоска.

Фредрик Стеффанссон встал, стряхнул травинки с рубашки и шорт. Он часто думал о Франсе, теперь даже чаще, чем раньше, вспоминал ощущение утраты, брат вдруг просто исчез, его кровать стояла убранная, пустая, разговоры их смолкли. Тем утром Франс долго его обнимал, дольше, чем помнилось Фредрику, потом сказал «пока», пошел на Стренгнесский вокзал и сел на поезд до Стокгольма. Через час, выйдя из поезда, сел в подземку, взял еще один билет и направился по зеленой линии на юг, в сторону Фарсты. На станции Медборгарплатс он вышел, спрыгнул на пути и тихонько побрел по рельсам в туннель к станции Сканстулль. Шесть минут спустя машинист электропоезда увидел в свете фар человека, ударил по тормозам и закричал в паническом ужасе, когда лобовая часть первого вагона сшибла пятнадцатилетнего парнишку.

С тех пор они никогда не трогали постель Франса. Покрывало расправлено, красное одеяло сложено в ногах. Он тогда не знал почему, да и по сей день не знает, — может, чтобы выглядела привлекательно, на случай, если Франс вернется, он долго надеялся, что брат вдруг опять появится перед ним, что все это ошибка, ведь такие ошибки иной раз происходят.

Казалось, вся семья погибла в тот день, на путях в туннеле между Медборгарплатс и Сканстулль. Мама больше не оставалась днем дома, в квартире, никогда не говорила, куда ходит, но с наступлением темноты возвращалась домой, независимо от времени года. Отец съежился, молодцеватый капитан весь согнулся, он и раньше был немногословен, а теперь почти совсем онемел и бить перестал, побоев Фредрик больше не помнил.

Они снова появились на крыльце. Мари и Давид. Одного роста, обычного для пятилеток, он не помнил в точности, какой у нее рост, хотя в детском саду ему выдали справку о ее весе и росте, да не все ли равно, он не любил все эти справки. В длинных светлых волосах Мари по-прежнему травинки и земля, а темные волосы Давида прилипли ко лбу и вискам, значит, в доме он надевал маску, сообразил Фредрик и расхохотался.

— Да-а, красавцы. Наверное, как и я сам. Хорошая банька, вот что нам нужно. Поросята вообще купаются? Случайно, не знаете?

Ответа он дожидаться не стал. Положил руки на щуплые плечики, не спеша отвел обоих обратно в дом, через прихожую, мимо комнаты Мари, мимо своей спальни в большую ванную. Наполнил водой старинную ванну, высокую, с двумя сиденьями, на ножках, он купил ее на аукционе в Свиннегарне, когда распродавали чье-то наследство, прямо у трассы 55. Каждый вечер он сидел в ней битых полчаса, чтобы кожа хорошенько отмокла в горячей воде, и размышлял, просто размышлял, продумывал, что напишет завтра, следующую главу, следующие слова. Сейчас он заботливо пробовал воду, чтоб не слишком горячо и не слишком холодно, белая пена от зеленого шампуня выглядела заманчивой, мягкой. К его удивлению, в ванну они залезли добровольно, сели рядом с одного края, он тоже быстро разделся и сел у другого.

Пятилетние дети такие маленькие. По-настоящему это замечаешь, только когда они голышом. Нежная кожа, хрупкие тела, лица, постоянно полные ожидания. Он посмотрел на Мари — мыльные пузырьки со лба медленно ползут по носу, посмотрел на Давида — у него в руках флакон шампуня, он встряхивает его, выливает в воду, пены становится еще больше. Фредрик не помнил, как выглядел сам в пять лет, пробовал представить собственную голову на плечах Мари, они ведь похожи, окружающие частенько радостно констатировали сходство — он сам удивлялся, Мари обычно смущалась. Если сумеет увидеть себя пятилетним ребенком, он сможет вспомнить, сможет вновь почувствовать то, что чувствовал тогда, а помнил он только битье, помнил себя с отцом в гостиной, удары большой руки по заду, а еще помнил лицо Франса за стеклянной дверью комнаты.

— Шампунь кончился.

Давид протягивал ему флакон горлышком вниз, несколько раз демонстративно встряхнул.

— Вижу. Ты же все вылил.

— А разве не надо было?

Фредрик вздохнул:

— Конечно надо.

— Придется купить новый.

Он тоже подсматривал, когда отец порол Франса. Сам отец не замечал, что они стояли за стеклянной дверью. Франс был старше. И ему доставалось больше ударов, порка продолжалась дольше, по крайней мере, так казалось со стороны. Только уже взрослым Фредрик вспомнил. Минуло пятнадцать с лишним лет, и однажды, накануне тридцатилетия, память вдруг ожила: большая рука и дверное стекло в гостиной. С тех пор он снова и снова возвращался мыслями туда, в гостиную, не злился, странным образом даже ненависти не испытывал, печаль — вот самое подходящее слово для его ощущений.

— Пап, у нас же есть еще.

Пустым взглядом он посмотрел на Мари. Она развеяла эту пустоту.

— Ау!

— Еще?

— У нас есть еще шампунь.

— Правда?

— Вон там. Еще два пузырька. Мы купили три штуки.

Печаль Франса была больше. Он был старше, больше времени, больше битья. Обычно Франс плакал за стеклом. Только тогда. Только когда подсматривал. Он жил с печалью брата, скрывал ее, носил в себе, пока она не стала его собственной печалью и однажды утром не нанесла ему удар, один-единственный могучий удар тяжелого тридцатитонного вагона.

— Вот он, шампунь. — Мари вылезла из ванны, прошла к другой стене, к шкафу, открыла его и гордо ткнула пальцем. — Две штуки. Я же сказала. Мы купили целых три.

На полу ванной появились лужи, пена и вода ручьями текли с Мари, но она, конечно, не замечала. Вернулась с шампунем в руке и снова залезла в ванну. На удивление легко открыла флакон, Давид тут же выхватил его и решительно вылил в воду. Затем радостно выкрикнул что-то вроде «йиппи!», и они второй раз за час хлопнули друг друга по ладошкам.

Он терпеть не мог насильников. Как и всех прочих. Но такая уж у него профессия. Это просто работа, внушал он себе. Работа, работа, работа.

Тридцать два года Оке Андерссон возил заключенных из одного уголовно-исправительного учреждения в другое. Самому ему сравнялось пятьдесят девять. Волосы с проседью, но по-прежнему густые, ухоженные. Несколько килограммов лишнего веса. Ростом высокий, выше всех остальных коллег, выше всех зэков, которых возил. Метр девяносто девять, обычно говорил он. Вообще-то два метра два сантиметра, но окружающие считают людей выше двух метров отклонениями от нормы, ошибками природы, и это ему порядком надоело.

Насильников он терпеть не мог. Мелкие извращенцы, которым неймется влезть во влагалище. Больше всего он ненавидел педофилов. Чувство сильное, запретное, оно росло каждый раз, когда они с ним здоровались, единственное, что он вообще чувствовал в свои однообразные будни, агрессивность, которая пугала его. Частенько ему приходилось подавлять желание быстро заглушить мотор, перемахнуть через сиденья и прижать мерзавца к заднему стеклу.

Но он никогда не подавал виду.

Ведь возил подонков и похуже. По крайней мере, подонков с более суровыми приговорами. Всех их видел. Всем надевал наручники, сопровождал в автобус, пустым взглядом видел в зеркале заднего вида. Многие — полные идиоты. Психи. Некоторые соображали. Соображали, что на халяву ничего не бывает. Покупаешь — плати. Нехитрая философия. Эта гребаная болтовня про исправление, раскаяние и реабилитацию — чепуха. Купил — плати. Вот и все.

Насильников он распознавал сразу. Всех и каждого. Выглядят они по-особенному. Ему незачем смотреть ни в приговор, ни в документы. Он это сразу видел и на дух не принимал. Несколько раз пытался в баре за кружкой пива рассказать другим, что это можно видеть, что он видит, но, когда они спрашивали, каким образом, объяснить не мог. Его сочли гомофобом, пристрастным и негуманным, и он перестал говорить об этом — что толку-то? А видеть видел, и мерзавцы эти понимали, прятали глаза, когда их взгляды встречались.

Этого насильника он возил уже минимум раз шесть. В девяносто первом недалеко, из Верховного суда в Крунуберг и обратно, потом, когда тот в девяносто седьмом сбежал, в девяносто девятом из Сетерской кутузки еще куда-то и вот теперь, посреди ночи, в Сёдер, в больницу. Он смотрел на него, оба смотрели друг на друга, бессмысленное состязание в зеркале заднего вида — кто кого пересмотрит. Похож на нормального. Они всегда такие. Для других. Невысокий, метр семьдесят пять, худощавый, короткостриженый, спокойный. Вполне нормальный. Но насилует детей.

У подъема к Рингвеген горел красный свет. Машин ночью мало. Позади сирена с мигалкой, он подождал, пока «скорая» обгонит его.

— Приехали, Лунд. Тридцать секунд. Можешь собираться. Мы звонили, сейчас подойдет врач, осмотрит тебя.

Он не разговаривал с насильниками. Никогда. Его коллега знал об этом. Ульрик Бернтфорс был о них такого же мнения, как и он. Они все были такого мнения. Но Бернтфорс не испытывал ненависти.

— Таким манером завтрака нам ждать не придется. А тебе не придется торчать в приемной вот с этим.

Ульрик Бернтфорс кивнул на Лунда. На цепь у него на животе. На кандалы. Раньше он никогда их не использовал. Но на сей раз так приказали. Оскарссон специально звонил по этому поводу. Когда он велел Лунду раздеться, тот в ответ ухмыльнулся и слегка повертел задом. Пояс из металлических пластин на животе, четыре цепи вдоль ног, прикрепленные к кандалам на щиколотках, две цепи на теле, прикрепленные к наручникам. Он видел такое в выпусках новостей по телевизору и во время учебной поездки в Индию, но больше нигде и никогда. Шведские пенитенциарные органы держали своих заключенных под контролем благодаря численному перевесу — охранников больше, чем зэков, — иногда в наручниках, но никогда в цепях под рубахой и штанами.

— Предусмотрительно. Глубоко благодарен. Вы отличные ребята.

Лунд говорил тихо. Едва внятно. Ульрик Бернтфорс не расслышал, была ли в его словах ирония. При каждом движении Лунда цепи лязгали друг о друга; он наклонился вперед, прислонил голову к краю окошка в перегородке, отделяющей переднее сиденье от заднего.

— Я серьезно, вертухаи. Так не пойдет. С цепями на жопе. Снимите с меня эти хреновы железяки, и я обещаю, что не сбегу.

Оке Андерссон уставился на него в зеркало. Быстро газанул в гору, прямо к приемной неотложки, и резко затормозил. Лунд треснулся подбородком об острый край окошка.

— Блин, ты что делаешь, вертухай гребаный? Ты вправду идиот, не только на вид!

Обычно Лунд держался спокойно, разговаривал культурно. Пока его не обижали. Тогда он начинал орать. И браниться. Оке Андерссон так и знал. Они не только все на одно лицо. У них и повадки одинаковые.

Ульрик Бернтфорс засмеялся. Про себя. Подлец этот Андерссон, он ведь не такой, как положено. Вон что вытворяет. А разговаривать не желает.

— Увы, Лунд. Приказ Оскарссона. Ты опасен, Лунд. Ты «особо опасен», ничего не поделаешь.

Он с трудом контролировал свои слова. Они делали что хотели, норовили вырваться изо рта, хоть он и напрягался изо всех сил, опасаясь, что бурлящий внутри хохот выплеснется наружу, будет услышан и еще больше спровоцирует этого типа, за перевозку которого им заплатили. Он заговорил, но уже как Андерссон, устремив взгляд вперед:

— Если мы плюнем на приказ Оскарссона, то совершим служебный проступок. Ты же знаешь.

«Скорая», которая недавно их обогнала, стояла во дворе, у входа в приемную неотложки. Два санитара с носилками спешили вверх по лестнице, к дверям. Ульрик Бернтфорс успел увидеть женщину, ее длинные, запачканные кровью волосы прилипли к ноге одного из санитаров. Красный и оранжевый не сочетаются, подумал он. Интересно, почему униформа у них именно оранжевого цвета, ведь, судя по всему, они частенько пачкаются в крови. Сильные чувства всегда вызывали у него бессмысленные мысли.

— Твою мать! Гадюка Оскарссон! Совсем охренел. Какого черта он мне не верит, я же сказал, что не сбегу! Сказал ему еще в Аспсосе!

Лунд орал через окошко в водительскую кабину, потом отпрянул и откинулся на безоконную стенку со стороны водителя. Цепи громыхнули о сталь тюремного автобуса, Оке Андерссону на миг показалось, будто он на что-то наехал, он поискал глазами машину, которой не было.

— Я же сказал ему, вертухаи гребаные. Вы тоже идиоты. Ну ладно, ладно. Тогда скажу по-другому. Если не снимете с меня эти чертовы доспехи, я слиняю. Соображаете, вертухаи гребаные, я слиняю, дошло до вас?

Оке Андерссон искал его глаза, поворачивал зеркало заднего вида, пытаясь поймать их в окошке. Чувствовал, как его захлестывает ненависть, надо врезать этому говнюку, он зашел слишком далеко, перебрал насчет «гребаного вертухая».

Тридцать два года. Работа, работа, работа. Сил его больше нету. Невмоготу ему нынче. Рано или поздно все равно все так и так пойдет к черту.

Он отстегнул ремень безопасности. Открыл дверь. Ульрик Бернтфорс все понял, но вмешаться не успел. Оке отдубасит насильника так, как его никогда еще не дубасили. Ульрик остался на месте, сидел и улыбался. У него возражений нет.

В самом начале пятого воцарилась мертвая тишина. Сразу после того, как последние посетители бара «Уголок», громко гомоня, двинулись от порта по набережной к старому мосту, ведущему на Тустерё, и незадолго до того, как разносчики газет разделились у Стургатан и принялись торопливо открывать входные двери и совать в почтовые ящики «Стренгнесскую газету», то бишь выпуск «Эскильстунского курьера», где на первой и четвертой полосе размещены заметки из местной жизни.

Все это Фредрик Стеффанссон знал наизусть. Он давно уже мало спал по ночам. Лежал с открытым окном, слушал, как засыпал и просыпался городок, слушал людей, которых наверняка знал, хотя бы просто в лицо, городок-то маленький. Здесь он провел почти всю жизнь. Прочитал кучу книг и переехал в стокгольмский Сёдермальм, закончил университет по специальности история религии и переехал в кибуц на севере Израиля, в нескольких десятках километров от границы с Ливаном, но вернулся сюда, к людям, которых знал, хотя бы в лицо. По-настоящему он никогда не уезжал из родного городка, не бежал от своего детства, от воспоминаний, от тоски по Франсу. Познакомился с Агнес, безумно влюбился в самоуверенную, общительную аспирантку, предпочитавшую черный цвет, они стали встречаться, съехались и уже собирались расстаться, но, когда родилась Мари, стали семьей, а через год все же расстались, уже окончательно. Теперь Агнес жила в Стокгольме, среди своих красивых друзей, ее место вправду было там, врагами они не стали, правда, разговаривали теперь редко, только когда забирали Мари из детского сада или возили ее куда-нибудь.

На улице слышались шаги. Он посмотрел на часы. Без четверти пять. Черт бы побрал эти ночи. Если б он только мог думать о чем-нибудь разумном, о следующем тексте, о еще двух страницах; ему казалось, это невозможно, вообще никаких мыслей, время просто утекало к чертовой матери сквозь оконную щель, меж тем как на улице закрывались входные двери и заводились машины. Он толком не мог больше писать. В разгар дня, когда Мари была в детском саду, а он сидел перед компьютером, на него нападала усталость, часы без сна, три главы за два месяца — это катастрофа, и крупное издательство уже интересовалось, чем он, собственно, занимается.

Грузовик. Вроде бы грузовик. Обычно он приезжал не раньше половины шестого.

За тонкой стенкой комната Мари. Он слышал дочку. Она похрапывала. Как могут пятилетние дети, такие милые, с такими нежными голосками, храпеть, словно здоровые взрослые мужики?

Поначалу он думал, что храпит одна Мари, но Давид иногда оставался у них ночевать, и тогда они храпели вдвое громче, заполняя тишину между вздохами.

Это не грузовик. Автобус. Конечно же автобус.

Он отвернулся от окна. Микаэла лежала голая, одеяло и простыня, как всегда, сбились кучей в ногах. Молодая, двадцать четыре года, она его возбуждала, он чувствовал себя любимым, а иногда вдруг стариком, так иной раз бывало, особенно когда речь заходила о музыке, о книгах, о фильмах и один из них упоминал какую-нибудь композицию, или текст, или сцену. Она взрослая молодая женщина, а он мужчина средних лет, шестнадцать лет — большой срок, за это время реплики из фильмов и гитарные соло меняются.

Она лежала на животе. Лицом к нему. Он погладил ее по щеке, легонько поцеловал в ягодицу. Она очень ему нравилась. Любил ли он ее? Об этом он думать не в силах.

Ему нравилось, что она лежала здесь, рядом с ним, делила с ним время, ведь он не выносил одиночества, оно лишено смысла, оно душило, а невозможность дышать наверняка равнозначна смерти. Он убрал руку от щеки, погладил Микаэлу по спине, она беспокойно шевельнулась. Почему она здесь? Мужчина с ребенком, намного старше ее, и внешне так себе, не урод, конечно, но и не красавец, не богач, в общем, совсем даже неинтересный. Почему она выбрала ночи рядом с ним, такая красивая, такая молодая, с такой долгой жизнью впереди? Он снова поцеловал ее, в бедро.

— Ты все еще не спишь?

— Прости. Я тебя разбудил?

— Не знаю. Ты что, вообще не спал?

— Ты же знаешь.

Она прижалась к нему, всем своим обнаженным телом, теплая от сна, не вполне проснувшаяся.

— Тебе надо поспать, старина.

— Старина?

— Иначе тебе не выдержать. Сам ведь знаешь. Спи.

Она посмотрела на него, поцеловала, обняла.

— Я думаю о Франсе.

— Фредрик, только не сейчас.

— Да, я думаю о нем. Хочу о нем думать. Слышу за стенкой Мари и думаю о том, что Франс тоже был ребенком, когда его били, когда он видел, как били меня, когда садился на поезд в Стокгольме.

— Закрой глаза.

— Зачем бьют детей?

— Если будешь долго держать глаза закрытыми, заснешь. Обязательно.

— Зачем бить ребенка, ведь он вырастет, поймет и поневоле осудит — того, кто бил, или, по крайней мере, себя самого.

Она пихнула его, повернула на бок спиной к себе, сама легла вплотную сзади. Оба лежали как две большие ветви, одна подле другой.

— Зачем бить ребенка, который воспримет порку как отцовскую обязанность, будет искать причину в собственной слабости и собственном поведении, внушать себе, что отчасти виноват сам, какого черта, ведь я спровоцировал все это, если думать так, мне не придется чувствовать себя оскорбленным и отданным произволу.

Микаэла спала. Медленно и ровно дышала ему прямо в затылок, он даже стал влажным. В окно он слышал, как на улице остановился автобус, сдал немного назад, остановился снова, еще раз сдал назад. Наверное, тот же, что и вчера, туристский автобус, здоровенный такой.

Леннарт Оскарссон хранил тайну. Не он один, это он знал, но хранил так, словно она принадлежала только ему. Она покоилась у него на плече, дремала в его груди, наполняла все его нутро. Каждый вечер он решал утром выпустить ее из заточения, освободить и спокойно ждать дней без тайн.

Но был не в силах. Не мог. Громко кричал, но никто не слышал. Стоит ли вообще открывать рот, когда кричишь?

Каждое утро, вот как сейчас, он сидел на кухне, за круглым сосновым столом и ложкой ел йогурт из стаканчика. Рядом с ним Мария, его жизнь, красивая женщина, которую он безумно любил с тех самых пор, как впервые встретил шестнадцать лет назад. Она пила кофе с теплым молоком, ела темный хлебец, читала культурный раздел «Дагенс нюхетер».

Сейчас. Сейчас!

Сейчас он скажет и наконец избавится от этого. Она вправе знать. Другие нет, но хотя бы она.

Так просто. Одна минута, несколько фраз — и все.

Они могли бы доесть завтрак, пойти на работу, а потом вернуться домой и ничего уже не скрывать.

Он отложил ложку и вылил остаток йогурта из стакана прямо в рот.

Когда Оке Андерссон открыл переднюю дверь тюремного автобуса, выскочил наружу, он потерял над собой контроль, чего раньше никогда не бывало. Ярость и ненависть взяли верх над самообладанием. Три с лишним десятка лет он терпел. Ненавидел, но оставался на своем месте, молча возил их из СИЗО в суд, из больницы в тюрьму. Разговоры вели коллеги, он только возил зэков, смотрел прямо перед собой, делал свою работу. Но этого мерзкого педофила он не выносил. И раньше с трудом сдерживался, имея с ним дело, знал ведь, что тот совершал с девочками, последний раз ему несколько ночей кряду снилась издевательская ухмылка и полное безразличие к другим людям, снилось одно и то же преступление, повторяющееся снова и снова, и однажды утром он проснулся и, не добежав до уборной, наблевал прямо на пол в прихожей.

Он понятия не имел, что сделает. Потерял контроль. В тот миг, когда в окошко в третий раз пахнуло «гребаный вертухай», исчезли все мысли о долге и последствиях, он видел только голых маленьких девочек с внутренностями, изорванными острым металлическим предметом. Его крупное тело прямо-таки швырнуло на заднюю дверь автобуса.

Сто восемьдесят шагов. От своей двери до железной калитки тюрьмы. Леннарт Оскарссон их считал. Как-то раз ему хватило ста шестидесяти одного. Рекорд. Это было несколько лет назад, он тогда много тренировался, вместе с заключенными в тюремном спортзале. Но тренировкам пришел конец, когда однажды утром там нашли труп: одного из долгосрочников забили до смерти, сколько зэков участвовали в расправе — неизвестно. По словам врача, били его гантелями и дисками от штанг, об этом свидетельствовали очевидные и легко распознаваемые следы. Разумеется, никто ничего не видел, никто ничего не знал, человека избивали смертным боем, он наверняка жутко кричал, угол с гантелями был залит кровью, и никто ничего не слышал, не видел и даже ни о чем не догадывался. Леннарт Оскарссон больше не мог ходить в спортзал, и не от страха, не такие они придурки, чтобы нарываться из-за инспектора на новый судебный процесс, он испытывал не страх, а омерзение, не мог находиться в помещении, где у одного из его подопечных отняли право на жизнь.

Он нажал на звонок в стене и стал ждать, когда его разглядят через маленькую камеру над головой и откликнутся через динамик. Стоя в ожидании, он обернулся назад, к дому, который только что покинул. Скользнул взглядом по окнам гостиной и спальни. Темно. Шторы опущены до половины. Не видно ни лиц, ни спин у телефонной полки.

— Да?

— Оскарссон.

— Проходи.

Калитка открылась, он вошел. Мимоходом взглянул на стены вокруг — два мира, и он мог ходить между ними. Следующая дверь. Он постучал в окно караульного помещения, помахал Бергу, тупице, с которым никогда не мог найти общий язык. Берг помахал в ответ и снова нажал на кнопку. Дверь зажужжала, он открыл ее. В коридоре пахло моющими средствами и чем-то еще.

День предстоял довольно унылый. Собрание части. Собрание отдела. Они все больше зарывались в лабиринты собраний, в бессмысленные решения о бессмысленных процедурах, застревали в структурах. Решение проблем требует острого ума и массы энергии, а пережевывание порядка собраний создавало надежность только через их повторение, но ничего не сохраняло.

Кофейный автомат сломался. Он пнул его ногой. Нашел в кармане две пятикроновые монетки, сунул в прорезь, взял из холодильника колу. Кофеин.

— Леннарт, доброе утро.

— Доброе утро, Нильс.

Нильс Рот, тюремный инспектор. Они одновременно пришли в Аспсос, одновременно продвинулись по службе. И у обоих было кое-что общее — беспокойство новичков, постепенно сменившееся рутинной ветеранской скучливостью. Сейчас они вместе вошли в конференц-зал с длинным столом, белой доской и графопроектором, как в любом другом учреждении.

— Доброе утро.

Все поздоровались. Восемь инспекторов и Арне Бертольссон, директор тюрьмы. Они расселись, некоторые с чашками кофе, они пили, а Леннарт на них смотрел.

— Где вы его взяли? — Он повернулся к Монссону.

— В автомате.

— Так ведь он сломан. Не работает.

— Недавно еще работал. Когда я там был.

Бертольссон раздраженно шикнул на них. Включил проектор. Тот загудел. Загудел, но ничего не показывал.

— Как же мне это надоело.

Бертольссон присел на корточки и принялся нажимать на все кнопки подряд. Леннарт смотрел на него, на своих коллег за столом. Восемь инспекторов службы исполнения наказаний. Его ближайшие коллеги. Люди, с которыми он каждый день проводил время на работе, никогда их не встречая. Кроме Нильса. Ни к кому из них он в гости не ходил, и они тоже у него не бывали. Кружка пива в городе, футбольный матч — но дома никогда. Можно ли вообще сказать, что они знали друг друга? Ровесники, внешне довольно похожи, вроде как таксисты. Бертольссон сдался:

— Да плевать. Черт с ним, с распорядком. Кто начнет?

Тишина. Все молчали. Густафссон пил кофе, Нильс что-то писал в блокноте, остальные тоже как воды в рот набрали. Кто-то поломал привычный распорядок, и теперь они сидели в полном замешательстве.

Леннарт откашлялся:

— Я могу начать.

Остальные облегченно вздохнули. Ну вот, хоть какой-то порядок.

Бертольссон кивнул ему.

— Я не раз уже талдычил об этом. Но я знаю, о чем говорю. Не забыли, что случилось с Салоненом? А? То-то же. И я не забыл. Черт побери, зэки из отделений общего режима шастают к киоску и спортзалу одновременно с моими. Вчера снова произошел инцидент. Не вмешайся Брандт и Перссон, все могло бы кончиться очень печально.

Скамья подсудимых. Ни звука. Черта с два, он на попятный не пойдет! Видел, что гантели делают с человеческим телом.

Пока говорил, Леннарт наблюдал за каждым из них. Дольше всего его взгляд задержался на единственной в зале женщине, Еве Бернард. Они и раньше здорово лаялись. Противная баба. Не понимает она тюремных законов и традиций, здешнего распорядка времени, неписаных законов, которые просто существуют и действуют.

Бертольссон заметил осуждающий взгляд Леннарта. Нет уж, обойдемся без препирательств, и он вмешался:

— Ты говоришь о координации?

— Да. Здесь не общество. Не реальность. Тюрьма находится за их пределами. Все здесь об этом знают. По крайней мере, должны знать.

Леннарт не сводил глаз с Евы Бернард. Бертольссон боится конфликта, но на сей раз ему не вывернуться. Не замять, черт возьми, проблему в очередной раз.

— Если какой-то недоумок из общего набрасывается на одного из моих, порядок летит к чертовой матери. Мы это уже проходили. Все рады, что насильника забили до смерти. — Он ткнул пальцем в сторону Евы. — Мерзавец, устроивший вчера заваруху, именно таков. Из вашего отделения.

Неприязнь была обоюдной. Ева Бернард не струсила. Нельзя не признать. Она не испугалась. Глаз не опустила, смотрела прямо на него. Некрасивая, глупая, но смелая.

— Если вы имеете в виду заключенного ноль двести сорок три, Линдгрена, так и говорите.

— Да, Линдгрена.

— Стиг Малосрочник Линдгрен — полная мразь. Когда ему так хочется. Когда не хочется, он примерный заключенный. Тихий, спокойный. Совершенно ничего не делает. Лежит у себя в камере, курит самокрутки. Не читает, телевизор не смотрит, просто убивает время. Отсидел уже двадцать семь лет. Сорок два приговора. Он из тех, что говорят на романи. Бузить начинает, только когда в отделение поступают новенькие и ему надо показать, кто тут на зоне самый бывалый. Иерархия. Иерархия и уважение.

— Да бросьте. Вчера дело было не с новеньким. Он забил бы моего до смерти, если бы их вовремя не обнаружили.

Остальные в комнате зашушукались. Как насчет повестки дня? Бертольссон молчал. То ли ему было интересно, то ли стало невмоготу.

— Давайте начистоту. Речь идет о сексуальных маньяках. Только о них. Тут он себя не помнит. Это больше чем ненависть. Я читала его дело. Можно понять, почему он кидается на них с кулаками. В детстве он сам подвергался насилию. Причем неоднократно.

Леннарт Оскарссон осушил алюминиевую банку. Сладкая газировка. Кофеин. Он отлично знал, кто такой Малосрочник Линдгрен. И в лекциях не нуждался. Мелкий дилер, для которого тюрьма стала домом, которого на воле каждый раз охватывал такой страх, что он нарочно мочился на стену в надежде, что его увидит хоть кто-нибудь из охранников, а если этого было мало, избивал водителя первого попавшегося автобуса по дороге на свободу; именно так он поступил по истечении предыдущего срока. Он старался через месяц-другой вернуться в то единственное общество, где мог жить, где все знали, как его зовут.

Он перевел взгляд с Бернардихи на Нильса. Нильс смотрел в стол, чертил в блокноте человечков. Ему хотелось увидеть глаза Нильса. Чувствовал ли тот неловкость? Стыдился? Леннарт знал, Нильсу неловко, он даже просил его прекратить стычки с Бернард, говорил, что все ее терпеть не могут и совершенно не замечают, что, как бы там ни было, она делает и много хорошего. Леннарт хотел поговорить с Нильсом об этой окаянной тайне. Их тайне. Ждал, когда Нильс хоть на секунду поднимет голову, но тот продолжал смотреть вниз. Мне нужна твоя помощь, Нильс, посмотри на меня, как нам, черт побери, поступить, ведь я должен рассказать Марии.

— Вы сказали — на романи?

Монссон, новичок, чье имя он не запомнил, из Мальме, вопросительно смотрел на Еву Бернард.

— Да.

— Вы сказали, Стиг Линдгрен говорит на романи.

— Да.

— Что вы имеете в виду?

Ева Бернард улыбнулась. Той самой надменной улыбкой, за которую все ее невзлюбили. Обрадовалась, что больше незачем спорить с Оскарссоном по поводу вчерашнего нападения, теперь инициатива в ее руках. Она обратилась к Монссону-из-Мальмё:

— Ну да, откуда вам это знать!

Монссон новичок, но уже смекнул, что к чему. Больше он перед ней дурака не сваляет.

— Проехали.

— Раньше романи был в ходу. Все заключенные на нем разговаривали. Друг с другом. Язык зоны. Не тот романи, на котором говорят цыгане, а другой, тюремный. Сейчас он уже практически исчез. Только такие, как Линдгрен, еще знают его. Те, кто прожил за решеткой дольше, чем на воле.

Бернард была довольна. Оскарссон накинулся на нее, обвинил в плохом знании тюремных традиций. А она доказала, что прекрасно в них разбирается. Ох и ничтожество, надо быть полным идиотом, чтобы думать, будто последнее слово останется не за ней, ведь так происходило каждый раз, когда он пробовал помериться силами.

Бертольссон наконец запустил проектор. На стене появилась повестка дня. Бертольссон облегченно вздохнул, все едва не накрылось медным тазом, но теперь можно начать сначала. Он хотел было раскланяться в ответ на ироничные аплодисменты восьми инспекторов, как вдруг зазвонил мобильник. Не его, он свой выключил. Как вообще-то полагалось и всем остальным. Усталый директор тюрьмы был близок к взрыву, когда Леннарт Оскарссон встал:

— Это я. Мой телефон. Вот черт. Забыл выключить.

Два звонка. Номер незнакомый. Три звонка. Не стоит отвечать. Четыре звонка. Он ответил:

— Оскарссон.

Восемь человек слушали разговор. Он это понимал. Но ему было плевать.

— Да? — Он сел. — Ты что несешь, мать твою?!

Голос сорвался на фальцет. Тот, кто хорошо его знал, слышал, что он нервничает. Нильс знал его хорошо. Случилось что-то серьезное, без сомнения, он не помнил, чтобы когда-либо слышал в голосе Леннарта такой страх.

— Только не он! — Леннарт уже кричал. Все тем же тонким голосом. — Только не он! Слышишь, только не он!

Коллеги сидели затаив дыхание. Оскарссон был на грани срыва. Всегда такой корректный, сдержанный, сейчас он дрожа стоял перед ними.

— Сволочь проклятая, мать его так!

Леннарт выключил мобильник. Лицо побагровело, он тяжело дышал, самообладание как ветром сдуло. Все ждали.

Он снова встал. Сделал шаг назад. Словно чтобы лучше их видеть.

— Это из охраны. Придурок Берг. Сказал, что у нас побег. Один из моих. У Сёдерской больницы. Бернт Лунд. Избил обоих охранников и угнал автобус.

Он держал его в объятиях. Прижимал к себе. Они одного роста, так что совсем несложно обхватить его, гладить плечи, шею, щеки, целовать мягкие губы.

— Ты мне нужен.

— Я здесь.

Леннарт Оскарссон снова поцеловал его, тепло и привычно, в это утро, как всегда; он был так рад, что они стоят здесь вместе, в это чертово утро.

— Нильс, ты запер дверь?

— Да.

— Спасибо.

Он смотрел на Нильса, своего коллегу, своего любовника, свою проклятую тайну, и, глядя на него, невольно думал о Марии, своей жене, своей жизни, своей любимой.

Нильс сел в офисное кресло, кожаное, с подлокотниками, потянул за собой Леннарта, к себе на колени, они обнялись.

— Раздевайся.

— Я хочу, поверь, хочу всем телом, но не сейчас, сейчас не получится, мне надо быть на пресс-конференции, я должен ответить на их вопросы, у меня нет выбора, правда-правда.

— Мы успеем.

— Нильс, я люблю тебя. Я хочу тебя. Но не сейчас.

Он расстроился, Леннарт заметил и замолчал, знал ведь. Нильсу труднее, думал он. Нет у него никого, кто бы его ждал, не с кем полежать рядом, не с кем украдкой заняться любовью. Он копил, и собирал, и мечтал только для него, есть только Нильс и Леннарт, а больше никого и ничего, у него нет тайн.

Леннарт погладил его по щеке, поцеловал в лоб. Какой же он красивый: на два года старше, темные волосы, слегка тронутые сединой, полный достоинства. Он целовал его так же, как Марию, потому что любил обоих.

— Мне пора идти.

— Мы еще увидимся сегодня?

— Потом я пойду к Бертольссону. Он пригласил на обед. Непонятно, угрожать будет или утешать. Может, прогуляемся после, к водонапорной башне и обратно?

— Буду ждать.

Леннарт обнимал его дольше, чем позволяло время, осторожно отпустил, встал.

Леннарт увидел, что он уже там, возле башни на восточной стороне стены. Обычно они встречались здесь в обеденный перерыв или вечером после смены. Нильс снял китель, закинул на плечо. И выглядел совсем молодым, как мальчик перед свиданием.

Приближаясь, Леннарт успел заметить его за несколько секунд до того, как сам был обнаружен, Нильс смотрел в другую сторону, откуда обычно приходил Леннарт. Сегодня Леннарт обедал с Бертольссоном в городе, они выбрали «Постоялый двор» возле рыночной площади, там подавали говяжье филе с вареным картофелем и свежим стручковым горохом. Бертольссон потом высадил его у проселочной дороги, Леннарт объяснил, что должен остаток пути пройти пешком, побыть наедине с собой, постараться понять, что же все-таки произошло. Все эти микрофоны, ручки, камера у лица. За несколько полуденных минут он побывал во всех гостиных, где сложилось свое мнение о том, как вообще-то должны функционировать тюрьмы.

Ветер не унимался.

А ведь три с половиной недели царило полное безветрие. Жара без малейшего дуновения, нескончаемый антициклон над Скандинавией, из-за которого люди потели, становились раздражительными, вечно где-нибудь чесалось, вечно кто-то мешал.

Нильс улыбался. Увидел Леннарта и не смог устоять на месте, пошел навстречу, бережно обнял и не отпускал, поцеловал в лоб, погладил по щеке.

— Ты видел?

— Видел.

Они шли по траве на расстоянии друг от друга. До опушки семьдесят метров. Поравнявшись с первыми елями, на ходу взялись за руки, крепко-крепко.

— Органы сделали все возможное.

— Хватит пережевывать одно и то же.

— Психотерапия средой. Лекарственная терапия. Групповая. Индивидуальная.

— Для них дело не в том, что сделали или не сделали ты и органы. Это же телешоу. Развлекательная передача. Козел отпущения крупным планом, камера раздевает его догола, заставляет потеть, заикаться, хлопать глазами, редакция в восторге, а зрителям в креслах и на диванах главное — похохотать над кем-нибудь, лишь бы забыть собственные скандалы и конфликты, лишь бы поскалиться над тупицей чиновником. Плюнь ты на них. Речь не о содержании. А о том, чтобы попасть в точку и поднять рейтинг.

— Нильс, ты что, не понимаешь? Бернту Лунду предоставили всё возможное, а он при первом удобном случае избивает двоих охранников и смывается в город, чтобы подрочить на мертвых маленьких девочек.

Ветер до них больше не долетал. Густой и неухоженный лес вокруг, старые ели и сосны; они шли по тропинке к водонапорной башне, два с половиной километра туда и обратно. Обычно это занимало полчаса, тогда они могли провести еще полчаса за избушкой возле башни, на том месте, где много раз занимались любовью. Туда редко кто забредал, а немногих прохожих они всегда могли увидеть заранее, ведь подойти можно только с одной стороны, дремучий лес создавал вторую стену.

Нильс крепче сжал руку Леннарта, потянул его к избушке:

— Пошли.

— Извини, не могу. Я помню, что говорил раньше, но не могу. Я хочу поговорить с тобой. Только поговорить. Мне нужно избавиться от этой проклятой камеры. Ты такой умный, Нильс. Помоги мне. Поговори со мной. Объясни.

Нильс погладил его по виску, по волосам.

— Любовь моя.

Леннарт прикрыл глаза. Нильс дышал на него и говорил:

— Слушай. Ничего этого больше нет. Я знаю. Бернт Лунд из тех, кого понять невозможно. Он опасен для нас. Опасен для себя самого. Иногда от человека не защититься. На самом деле. Человек — единственное млекопитающее, уничтожающее себе подобных. Один человек может ненавидеть другого, может убить другого, может рискнуть существованием собственной расы, дьявольское существо, единственное с таким стремлением к самоуничтожению. Это правда, непостижимая правда.

Они обнимали друг друга. Там кто-то шел, отрезанный непролазной стеной хвойного леса, поневоле шел в их сторону, он пройдет мимо избушки, как и все остальные, ничего не заметив. Обнимая Нильса, Леннарт вдруг ощутил желание, страсть захлестнула его, он тосковал по Марии, по ее телу, видел ее бедра, искал, жаждал ее.

Микаэла ушла рано. Пока он спал. Ночь за ночью один и тот же ритуал: когда за окном просыпался город, он, вычислив первого газетчика и самые ранние грузовики, наконец засыпал, около полшестого. Долгие часы размышлений теснились в измученном теле, и в итоге его неутомимость не выдерживала, он засыпал и спал без сновидений почти до обеда.

От сегодняшнего утра память Фредрика сохранила туманные образы: обнаженная Микаэла ложится на него, он ничего не понимает, она шепчет ему на ухо «соня ты мой» и легонько целует в щеку, идет в ванную, под душ. Комната Мари как раз за стеной, возле которой стояла ванна, и обычно девочка просыпалась от шума воды в трубах, когда Микаэла принимала душ. Этим утром здесь был и Давид, Микаэла приготовила завтрак для себя и для детей, а он оставался в постели, потому что не мог встать и составить им компанию, снова провалился в крепкий сон и поднялся только в начале двенадцатого, когда Мари сменила видеокассету и мультгерои завопили фальцетом.

Нужно спать по ночам.

Так больше нельзя. Просто нельзя.

Он не работал и не участвовал в жизни других людей. Тех утренних часов, когда плодотворно работал, писал, с восьми утра и до полудня, больше не существовало, он даже не находил времени съездить из Стренгнеса в «писательскую берлогу» на острове Арнё, хотя раньше ездил туда каждый день утром и после обеда, всего-то пятнадцать минут на машине. Мари неплохо научилась проводить утренние часы самостоятельно, а Микаэла, которая, слава богу, работала в том же детском саду, куда ходила Мари, изо дня в день следила, чтобы остальной персонал спокойно относился к тому, что один из детей появляется не раньше полудня.

Он сгорал со стыда. Чувствовал себя как алкоголик, который накануне вечером поклялся больше не пить, а наутро проснулся в похмелье, усталый, с больной головой, изнывая от страха начать еще один день обещанием завтра исправиться.

— Привет.

Перед ним стояла дочка. Он подхватил ее на руки.

— Привет, девочка моя. Поцелуешь?

Мокрый ротик коснулся его щеки.

— Давид ушел.

— Правда?

— Заходил его папа, забрал его.

Они же знают меня, подумал он. Знают, что я в ответе. Знают. Он стряхнул с себя досаду, поставил Мари на пол.

— Ты ела?

— Микаэла нас покормила.

— Ну, это было давно. Еще хочешь?

— Я хочу поесть в садике.

На часах четверть второго. Как долго работает сад? Остался ли у них обед? На одевание нужно десять минут, а ехать туда пять минут. Полвторого. Полвторого они будут там.

— О'кей. Давай одеваться. Поешь в садике.

Фредрик достал из гардероба джинсы, белая майка лежала на стуле. На улице жарко, но шорты он терпеть не мог — выглядишь как дурак с белыми-то ногами. Мари сновала по передней с майкой и шортами в руке, он жестом остановил ее, помог вывернуть майку.

— Хорошо. Какие туфельки?

— Красненькие.

— Как скажешь.

Он надел ей туфельки, защелкнул кнопки декоративных металлических пряжек. Всё, можно идти. Телефон.

— Телефон звонит, пап.

— Мы не успеем.

— Успеем.

Мари побежала на кухню, в туфельках, дотянулась до телефона на стене возле холодильника. Сказала «алло» и расцвела, звонил кто-то, кто ей нравился.

— Это мама, — шепнула она Фредрику.

Он кивнул. Мари рассказала о Страшном Сером Волке, который охотился за ней вчера, и о поросятах, которые победили, и о бутылке шампуня, которая закончилась, а она знала, что на самой нижней полке в шкафу в ванной есть еще две. Потом рассмеялась, чмокнула трубку и передала ему.

— Тебя, пап. Мама хочет поговорить.

Он еще толком не проснулся. Стоял с трубкой в руке, а тело пока с трудом различало голоса. Женщина в трубке, по имени Агнес, которую он любил как никого на свете и которая попросила его уйти, и другая женщина, по имени Микаэла, которая несколько часов назад голая лежала на нем, была на шестнадцать лет моложе и недавно ушла, он чувствовал наготу Микаэлы и слышал в трубке голос Агнес, находился сразу и в прошлом, и в настоящем, голова закружилась, дыхание перехватило, пошатнувшись, он отвернулся, Мари не увидела.

— Да?

— Когда вы приедете?

— Приедем?

— Мари же сегодня у меня.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— У тебя она будет в понедельник. Мы же поменялись. Или?

— Вовсе мы не менялись.

Он слишком устал. Не сейчас. Не сегодня.

— Агнес, я не в силах. Я устал и тороплюсь, и Мари стоит рядом, при ней я не стану с тобой препираться.

Он снова отдал трубку Мари, одновременно потирая руки — условный знак, что надо спешить.

— Мама, мы в садик опаздываем.

Агнес — женщина умная, она никогда не выплескивала свое раздражение на Мари. И он любил ее за это.

— Мам, всё.

Мари поднялась на цыпочки, повесила трубку, но та соскользнула и со стуком упала на микроволновку на рабочем столе. Фредрик поднял ее и повесил на место.

— Давай, солнышко. Побежали.

По дороге через кухню он взглянул на часы над обеденным столом. Двадцать пять второго. Должны успеть к половине. Дочка может остаться там до четверти шестого. Успеет и пообедать, чуть позже обычного, и погулять часок-другой. Она будет довольна — почти как после целого дня в садике, — когда он за ней приедет.

Полвторого. Свен глянул на зеленый будильник, стоявший у Эверта на письменном столе. Его рабочий день закончился несколько часов назад. В машине лежали торт и вино. Ему надо домой, к Аните и Юнасу, немедленно! К обеду в тишине и покое. Сегодня ему исполнилось сорок.

Казалось, работа, дни и ночи в городской полиции, более не имела значения. Еще совсем недавно он готов был провести на службе брачную ночь, развестись только затем, чтобы избежать компромиссов с ночной сменой. В последнее время он частенько говорил об этом с Эвертом. За последний год они очень сблизились. Свен пытался объяснить запретное чувство, объяснить, что на самом деле ему в высшей степени наплевать на всех этих психов и на их идиотские поступки. Он словно бы уже иссяк, в сорок лет уже ждал пенсии и прочего, хотел сидеть на веранде и тихо-спокойно завтракать, совершать долгие прогулки по берегу Орстаского залива, быть дома, когда Юнас прибегал из школы, полный жизни и энергии. Свен служил в полиции уже двадцать лет. Впереди еще двадцать пять. Он тяжело дышал, не мог, не хотел примириться с тем, что время его жизни шло в грязном полицейском участке, среди толстенных папок с текущими делами. Юнасу будет тридцать, когда отец выйдет на пенсию. И у них, черт побери, не будет времени на встречи.

Эверт понимал. Он не имел семьи, и день на службе был для него всем, он ел, пил, дышал полицейской работой. Но ему знакомо то же, что и Свену, он видел, насколько бессмысленно целиком уходить в работу, которая в один прекрасный день вдруг закончится, и часто говорил, что понимает, его работа тоже закончится, понимает, но ему неохота думать об этом.

— Эверт.

— Да?

— Я хочу домой.

Эверт ползал на коленях по полу, второй раз собирая содержимое корзины для бумаг. Две банановые кожурки порвались, расплющились и оставили большие пятна на бежевом ковролине.

— Я знаю, что хочешь. А ты прекрасно знаешь, что домой мы пойдем, когда снова возьмем Лунда.

Он поднял голову, стараясь разглядеть край письменного стола, где стоял будильник.

— Шесть с половиной часов прошло. А мы ни хрена не знаем. Ни хрена. Придется тебе подождать с тортом.

Сив Мальмквист на третьей смешанной пленке, где с размытого фото на пластиковой кассете Сив улыбается в восхищенную камеру.

— Я сам ее снимал. Я рассказывал? Народный парк в Кристианстаде, тысяча девятьсот семьдесят второй.

Он подошел к Свену, который по-прежнему сидел в посетительском кресле, наклонился к нему, протянул руку:

— Разрешите?

Не дожидаясь ответа, он повернулся, сделал несколько танцевальных па. Странное зрелище — хромой, неприветливый Гренс кружится возле письменного стола под музыку начала шестидесятых.

Фредрик открыл дверцу машины. По Стренгнесу он проехал с превышением скорости: зная, что на мосту Тустерёбру скорость ограничена до тридцати, гнал на семидесяти, но ведь обещал Мари, что в садике они будут к половине второго, а обещания надо выполнять.

Ей нужно в садик, потому что папе нужно работать. Ложь сегодня и ложь вчера. Ей нужно в садик, чтобы сохранить за собой место, чтобы поддержать имидж тяжко работающего папы, который писал и нуждался в уединении, чтобы рождать умные мысли. Но умные мысли не появлялись уже который месяц. За последние недели он не написал ни единого слова. Его будто судорогой свело, и он не знал, как от нее избавиться.

Вот почему Франс преследовал его по ночам, вот почему он вспоминал побои, вот почему не мог заниматься любовью с молодой красивой женщиной, которая прижималась к нему по утрам, а поневоле сравнивал ее с другой, запутываясь в отношениях, каких более не существовало, в отношениях с Агнес. Как будто работа, писание отнимали все время на размышления, вообще-то он всегда именно так и делал — работал, работал, работал, чтобы не думать и не чувствовать, в нем действовал мотор, который не останавливался ни на минуту, гнал его вперед, — находясь в движении, он уходил от прошлого.

Он припарковался на улице, возле детского сада. Это зона для разворота, и однажды его там оштрафовали, но ехать дальше и наобум искать место для парковки уже нет времени. Он помог Мари отстегнуть ремень безопасности, открыл заднюю дверцу. Они вышли. На улице еще жарче, чем в машине, солнце в эту пору дня стояло, наверное, в самой высокой точке, температура в тени градусов тридцать. Странное лето, оно наступило уже в начале мая и с тех пор все тянулось и тянулось, за целый месяц считанные облачные и дождливые дни.

Они направились к входной двери. Мари скакала впереди, то на одной ножке, то на двух, радовалась, там внутри ждали Микаэла, и Давид, и двадцать пять других детей, чьи имена ему бы следовало узнать, но они его не интересовали.

Они миновали скамейку рядом с закрытой калиткой. Там в ожидании сидел чей-то папаша, вроде бы знакомый, Фредрик легонько кивнул, хотя и не мог соотнести его лицо ни с кем из ребятишек.

Микаэла стояла у гардероба. Поцеловала его, спросила, скучал ли он по ней, когда проснулся. «Да, — ответил он, — скучал». А правда ли скучал? Он не знал. Ночью он скучал по ее мягкому телу; когда не мог заснуть, обычно прижимался к ней вплотную, заимствовал ее тепло, не так боялся, лежа рядом. А днем? Нечасто. Он посмотрел на нее.

Молодая. На шестнадцать лет моложе его. Слишком молодая. Слишком красивая. Будто он не годится. Будто недостоин. Надо быть таким же молодым. Таким же красивым. Кой черт вбил ему в голову такую чушь? Он в это верит? Эти мысли сидели в нем, в самой глубине. Как и побои, которые тоже там, в самой глубине. После развода он искал ее близости, она была в детском саду, а он приходил каждое утро и оставлял Мари, и однажды они немного прогулялись вместе, он рассказывал о боли и о тоске, а она слушала, они прогуливались снова и снова, и он продолжал жаловаться, а она продолжала слушать, и как-то раз они пошли к нему домой и занимались любовью чуть не всю вторую половину дня, меж тем как Мари и Давид носились по гостиной, за закрытой дверью.

Фредрик помог Мари переобуться. Снял с нее красные туфельки с металлическими пряжками, поставил на полку, помеченную слоном, ее знаком. У других были красные пожарные машины, и футболисты, и диснеевские герои, а она выбрала слона. Он дал ей сменку, белые матерчатые тапки.

— Не уходи, пап!

Она крепко вцепилась в его плечо.

— Но ты же хотела сюда? И Микаэла тут. И Давид.

— Останься. Ну пожалуйста, пап!

Он взял ее на руки, прижал к себе.

— Ну-ну, детка, ты ведь знаешь, папе надо работать.

Мари смотрела ему в глаза. Наморщив лоб. С умоляющим видом.

Он вздохнул.

— Ладно, ладно. Так и быть, останусь. Но совсем ненадолго.

Мари так и стояла рядом. Чмокнула своего слона. Обвела пальчиком его контуры, от ног вверх по спине, вдоль по хоботу. Фредрик молча повернулся к Микаэле, беспомощно пожал плечами. Так было с тех пор, как она начала работать, скоро уже четыре года, после ухода Агнес. Каждый день он надеялся, что это последний раз, что завтра он сможет оставить ее, сказать «пока» и уйти без угрызений совести.

— И надолго ты решил остаться сегодня?

Тут их мнения расходились. Микаэла считала, что он должен уходить, должен раз и навсегда показать, что хотя и уходит сразу, но после обеда все равно возвращается и забирает ее. Конечно, Мари обидится, будет плакать, но это пройдет, она привыкнет. Обычно Фредрик отвечал, что у нее самой нет детей, поэтому она не может понять родительские чувства.

— Минут пятнадцать. Как всегда.

Мари все слышала.

— Пусть папа останется. Со мной.

Она еще крепче вцепилась в отца. Но тут неожиданно прибежал Давид в боевой акварельной раскраске, промчался мимо нее, крикнул «пошли!», и она тотчас отпустила Фредрика и побежала следом. Микаэла улыбнулась.

— Смотри-ка. Так быстро еще никогда не получалось. Мари уже про тебя забыла. — Она шагнула к нему. — А я нет.

Легкий поцелуй в щеку — и она тоже ушла. Фредрик стоял в нерешительности, глядя вслед Микаэле и Мари. Приоткрыл дверь в игровую комнату. Мари с Давидом и еще трое их сверстников, сгрудившись на полу, малевали друг другу лица, индейцы сиу или вроде того. Фредрик помахал Мари, она помахала в ответ. Он пошел прочь, боевой индейский клич настиг его, когда он открывал парадную дверь.

Солнце ударило в лицо. Перекусить, что ли, в теньке? Купить газету на площади? Он решил поехать на остров Арнё, в писательскую берлогу. Будет сидеть там и ждать. Скорее всего, не напишет ни слова, но хотя бы приготовится, включит компьютер, перечитает свои заметки.

Он открыл калитку, снова кивнул папаше, ожидавшему на скамейке, и пошел к машине.

Ему нравился этот детский сад. С виду такой же, как и четыре года назад. Маленькая калитка, белые деревянные планки, голубые ставни. Он сидел у входа уже четыре часа. Детей там наверняка не меньше двух десятков. Он видел детей с папами и детей с мамами, которые приходили и уходили. Одиноких детей нет. А жаль. Куда проще, когда они приходили и уходили одни.

Три девчонки в гимнастических кедах. Две — в сандалиях, с длинными кожаными ремешками, которые надо обматывать вокруг ноги. Некоторые пришли босиком. Жарища, конечно, несусветная, но ходить босиком ему не нравилось. Одна в красных лакированных туфельках с металлическими пряжками. Очень красиво. Она пришла поздно, почти в половине второго, вместе с отцом. Светловолосая маленькая шлюшка, вдобавок кудрявая от природы, она откидывала голову, когда говорила с отцом. Одежды немного — шорты да простая майка, наверное, сама одевалась. Похоже, радовалась, шлюхи почти всегда радуются, всю дорогу до входной двери скакала, то на двух ногах, то на одной, по очереди. Отец кивнул ему, поздоровался.

Он тоже поздоровался в ответ, из вежливости. Выходя на улицу — он проторчал там немного дольше остальных, — снова поздоровался, чудной тип.

Он старался высмотреть шлюшку в окно. За стеклом мелькало много голов, но не светленькая с кудрями. Небось искала член. Шлюхи получат член что надо. Она пряталась там, в помещении, в майке своей, в шортах, в красных лакированных туфлях с металлическими пряжками, голоногая, шлюхи должны показывать кожу.

Малосрочник сидел в телеуголке отделения X. Он устал, как всегда после этого дела: чем лучше курево, тем больше он уставал, и сильнее всего уставал от «турецкого стекла». А это оказалось высший сорт, грек-поставщик сдержал слово, не зря говорил, что лучшей дури никогда еще не продавал, и теперь, после курева, у Малосрочника не было причин катить баллоны, редко когда ему доводилось курить зелье получше, а уж опыта у него хватало с избытком. Он посмотрел на Хильдинга, еще недавно Хильдинга-Задиринга — теперь он лежал да кемарил. Давненько его физиономия не выглядела такой мирной, он даже болячку свою не чесал, рука, обычно мельтешившая возле носа, спокойно лежала на колене. Малосрочник нагнулся, хлопнул Хильдинга по плечу, тот проснулся, а Малосрочник поднял большой палец. Большой палец вверх, а указательный в сторону душевой. Там, под потолочной плитой возле лампы, кое-что осталось. Как минимум еще на два раза. Хильдинг понял, просиял, тоже поднял вверх большой палец и снова обмяк в кресле.

В отделении нынче сплошная суета. Сперва бритоголовый новичок, который не волочет насчет здешних правил. Стоял тут, лыбился, пялил глазенки, ровно чемпион по боксу. Он после разведал, как этого хмыря зовут, один из молодых вертухаев сообщил, по его просьбе. Йохум Ланг. Отстойное имечко. Ишь, крутой выискался, амбал вонючий. Насилия и убийств за ним немерено, а сроки короткие, потому что ни одна сволочь не решается дать показания. Но в этом отделении его быстро научат смекать, что к чему. В этом отделении есть правила и все такое. Потом Гитлер. Обоссался в прямом эфире и все равно по-наглому поперся в секс-бункер через их отделение, короткой дорогой. Обоссанный Гитлер-вертухай наскочил на них, когда «турецкое стекло» аккурат раскурилось как надо, но ни словечка вякнуть не посмел, наверняка ведь унюхал запашок, но смолчал, мимо прошел, к своим сексуальным говнюкам, которых всех надо бы замочить. И наконец, Гренс. Приперся, гад, вместе с Гитлером. Приковылял, черт хромоногий. Подыхать пора, а он все пашет; у него небось до сих пор встает, как вспомнит, он же из тех стокгольмских легавых, которые в шестьдесят седьмом приезжали в Блекинге, чтоб доставить плачущего тринадцатилетнего подростка от окровавленной мошонки Пера в исправительно-воспитательное заведение для несовершеннолетних.

Бекир тасовал, снимал, раздавал. Драган положил две спички в банк и взял свои карты, Сконе положил две спички в банк и взял свои карты, Хильдинг бросил свои, встал, направился к туалету. Малосрочник подобрал карты, одну за другой, подкрался с ними к столу. Отстойные карты. Бекир мешал как баба. Они обменяли карты. Он обменял все, кроме одной, крестового короля, сохранять его бессмысленно, но он из принципа никогда не менял все. Четыре новые. Такие же никудышные. Крестовый король и четыре мелкие карты очков не принесут. Розыгрыш. Он выложил крестового короля, двойку червей, пиковую четверку, пиковую семерку. Последний ход. Драган сыграл крестовой дамой, а поскольку король и туз вышли раньше, победоносно хлопнул рукой по столу, спички и тысячекроновые купюры, которые они символизировали, теперь его. Он уже хотел забрать спички, и тут Малосрочник поднял руку:

— Ты чё делаешь, мать твою?

— Выигрыш забираю.

— Так ведь я не открыл.

— Дама старше всех.

— Не-а.

— Чё «не-а»?

— Я еще не открыл. — Он положил на стол последнюю карту. Крестовый король. — Во как.

Драган замахал руками:

— Какого черта? Король-то, блин, вышел уже!

— Я в курсе. Но вот тебе еще один.

— Блин, да не может у тебя быть два крестовых короля!

— Может, не может. Сам видишь.

Малосрочник схватил руки Драгана, оттолкнул от кона.

— Спички мои. Моя карта старше всех. Вы теперь мои должники, девки.

Он громко расхохотался и хлопнул по столу. Вертухаи в дежурке, три хмыря, которые почти всю смену болтали друг с другом, обернулись на звук, увидели, как Малосрочник подбросил к потолку кучку спичек, а потом попытался поймать их ртом, и снова отвернулись.

Хильдинг шел по коридору, возвращаясь из туалета. Двигался осторожно, уже бодрее, чем раньше, держал в руке бумажку.

— Хильдинг-Задиринг, мать твою, как думаешь, кто сорвал банк? Ну-ка, угадай, Хильдинг-Задиринг, как думаешь, кто тут сидит и ждет тысячекроновые купюры?

Хильдинг не слушал, он протягивал Малосрочнику бумажку.

— Слышь, Срочник, прочти-ка. Письмо. Милан получил сегодня. Дал мне его в сортире. Сказал, чтоб я показал тебе. Оно от Бранко.

Малосрочник собрал спички, сложил в пустой коробок.

— Заткнись, свиненок! На хрена мне читать чужие письма?

— Я считаю, не помешает. И Бранко так думает.

Он отдал бумажку Малосрочнику. Тот долго пялился на нее, вертел в руках, норовил вернуть Хильдингу.

— Нет.

— Достаточно прочесть конец. Вот отсюда.

Хильдинг указал на четвертую строчку снизу. Малосрочник проследил за его грязным пальцем.

— Я… — Он откашлялся. — Я намерен… — Он снова откашлялся. — Я надеюсь…

Малосрочник потер глаза и опять протянул письмо Хильдингу:

— Свиненок, вижу я плохо, чертовски щиплет. Прочти ты.

Хильдинг стал читать, а Малосрочник усердно тер глаза.

— «Надеюсь, мы сможем избежать лишних недоразумений. Йохум Ланг мой друг. Вот вам добрый совет: любите его».

Малосрочник слушал. Молча.

— Подписано: Бранко Миодраг. Почерк знакомый.

Малосрочник взял письмо, глянул на чернильный росчерк подписи. Юги. Вонючие юги. Он скомкал слова, предложения, вместе с коробком спичек швырнул на пол, растоптал. Затем настороженно обвел взглядом коридор, камеры, посмотрел на Хильдинга, медленно качавшего головой, на Сконе, на Драгана, на Бекира, они тоже долго качали головой. Нагнулся, хотел поднять бумажку с черными следами башмаков, как вдруг поодаль открылась дверь. Йохум будто стоял за дверью и ждал. Вышел из камеры, подошел к нагнувшемуся Малосрочнику. Тот встал, повернулся к Йохуму.

— Блин, Йохум, тебе незачем показывать мне бумаги. Блин, ты же понимаешь, мы просто оттягивались.

Йохум, не глядя на него, прошел мимо, ответил почти шепотом, но услышали все, в тишине шепот был криком.

— Получил письма, чавон?

Детский сад назывался «Голубка». Так его назвали в самом начале. Давным-давно. Толком не поймешь почему. Голубей там никаких не было. Во всей округе ни одного. Голуби как символы любви? Голуби как символы мира, сиречь что-то житейское? Кто знает? Никого из тех, кто работал с первого дня, уже не осталось. Одна пожилая чиновница из социального ведомства работала с той поры, и ей задавали этот вопрос, но она ничего сказать не могла, хотя присутствовала на открытии и отлично все помнила, это же был первый современный детский сад в Стренгнесе, но она представления не имела, почему выбрали такое название.

Послеобеденное время, без малого четыре, большинство из двадцати шести детей «Голубки» сидели в доме, лишь некоторые вышли на улицу. Гнетущий зной на солнце, обычно в это время детей выводили на воздух, однако через несколько недель жара в незащищенном дворе победила, температура, достигавшая тридцати градусов в тени, стала для детей невыносимой, ведь на открытой игровой площадке она возрастала еще градусов на пятнадцать.

Мари вышла на воздух. Ей надоело играть в индейцев, надоела краска на лице, тем более что другие ребята не очень-то умели раскрашивать, все до одного. Знай малевали то коричневые, то синие полоски, а ей хотелось красных колечек, но никто вообще не хотел рисовать колечки, почему — непонятно, она даже хотела стукнуть Давида, когда он отказался, но вспомнила, что он ее лучший друг, а лучших друзей не бьют. Она переобулась и вышла во двор, хотела покататься на желтенькой педальной машинке, которая сейчас стояла без дела.

Каталась она довольно долго. Два круга вокруг дома, три — вокруг игровой площадки, туда-сюда по длинной дорожке и один раз в песочницу, где машинка завязла, пришлось приподнять ее сзади, чтобы вытащить, но она все равно не слушалась, дурацкая машинка, и тогда Мари сделала то, что хотела сделать с Давидом, стукнула ее и обозвала нехорошими словами, но выбраться из песка так и не удалось. Пока не подошел чей-то папа, сидевший на лавочке за калиткой; когда они проходили мимо, ее папа с ним поздоровался, этот чей-то папа вроде бы добрый, спросил, не вытащить ли машинку, и правда вытащил, она сказала «спасибо», и он выглядел веселым, хоть и сказал, что возле лавочки лежит чуть живой крольчонок, которого очень жалко.

Фредрик успел на двухчасовой паром. Ярко-желтый с болотно-зеленым — цвета транспортной компании, — он курсировал между островами Окне и Арнё каждый час. Четыре-пять минут пути — символическая грань меж материком и островом, меж временем спешащим и временем, медлящим в ожидании. Четверть часа на машине из Стренгнеса, красный дом с белыми углами, он купил его за несколько месяцев до рождения Мари, когда писать дома стало невозможно. Тогда это была развалюха посреди джунглей. Поначалу они с Агнес проводили здесь каждое лето, превращая руины в дом, джунгли — в сад. Шесть лет назад он написал три книги, трилогию, которая хорошо продавалась и которую собирались переводить на немецкий; проведя финансово-экономический анализ, издательство решило, что трилогия может принести прибыль, окупить затраты на рекламу, шведские книги теперь все чаще появлялись на книжных полках в немецких гостиных.

Фредрик знал, что написать ничего не удастся, но, раз решение принято, включил компьютер, открыл файл с черновыми набросками и уставился в электронный прямоугольник. Четверть часа, полчаса, три четверти. Он включил телевизор в другом углу комнаты, немые картинки, без звука. Потом включил радио, рекламный канал, сплошь хиты, которые слышал уже не раз и потому оставил без внимания. Прогулялся по берегу, посмотрел в бинокль на пассажиров лодок и катеров — спектакль, хотя люди в лодках бездействовали.

Ни слова. Но он будет сидеть, пока не напишет хоть одно.

Телефон.

Теперь звонила одна Агнес. Остальные звонить перестали, лишь через несколько лет он обратил на это внимание, знал, что чертовски злился, когда звонки мешали посреди фразы, и, снимая трубку, с трудом скрывал раздражение; в итоге он распугал всех, одного за другим, а когда наступил кризис и экран остался белым, очутился в пустоте, она подкралась незаметно, чертовски коварная, прекрасная, уродливая.

— Да?

— Незачем так раздражаться.

— Я пишу.

— Что?

— Вяло продвигается.

— Значит, ничего.

— Ну, вроде того.

Агнес не обманешь. Они видели друг друга насквозь.

— Прости. Что ты хотела?

— У нас есть дочка. Я хотела узнать, как у нее дела. Мы ведь поэтому позваниваем друг другу иногда. Я пробовала позвонить с утра. Ты заставил Мари положить трубку. И ответа я не получила. Так что хочу получить сейчас.

— Хорошо. У нее все хорошо. Она, похоже, из немногих, кто не страдает от жары. В тебя пошла.

Он видел перед собой смуглое тело Агнес. Знал, как она выглядит, и сейчас тоже: уютно сидит в офисном кресле, в легком платье, раньше он желал ее, каждое утро, каждый день, каждый вечер, теперь научился не желать, отключаться, быть резким, раздраженным и свободным.

— А в садике? Как прошло расставание?

Микаэла. Ты хочешь хоть немного выведать о Микаэле. Приятно сознавать, что ей не дает покоя его роман с женщиной, которая на пятнадцать лет моложе ее самой. Он понимал, это не играло особой роли, она не приползет к нему из-за того, что он занимается любовью с такой же красивой женщиной, как она, но ощущение все равно приятное, ребячливое, конечно, однако доставляющее удовольствие.

— Лучше. Сегодня понадобилось десять минут. Потом она убежала с Давидом, играть в индейцев.

— В индейцев?

— Наверняка и сейчас играют.

Фредрик сидел в кухоньке, за столом, здесь было его рабочее место. Он встал, с радиотелефоном в руке прошел в еще меньшее помещение, которое называл гостиной, и сел в кресло. Агнес позвонила как раз вовремя, можно ненадолго избавиться от необходимости глазеть на пустой экран. Он уже хотел спросить, как дела в Стокгольме, как ей вообще живется, хотя редко собирался с духом, боясь ответа, боясь услышать, что ей хорошо, что у нее тоже появился новый друг, и сейчас подбирал непринужденную формулировку и, кажется, нашел подходящую, как вдруг уперся взглядом в экран телевизора, который по-прежнему беззвучно работал.

— Агнес, подожди минутку.

Черно-белый кадр — улыбающийся мужчина, темноволосый, короткостриженый. Фредрик узнал лицо. Он видел его недавно. Сегодня. Тот папаша на скамейке. Перед «Голубкой». Они поздоровались. Он сидел на скамейке прямо у калитки, ждал.

Фредрик подошел к телевизору, прибавил громкость.

Новая фотография папаши. Цветная. Сделанная в тюрьме. На заднем фоне стена. По бокам два охранника. Он махал в камеру. По крайней мере, так казалось.

Скороговорка диктора. У них у всех одинаковые голоса. Трескучие, с ударением на каждом слове, нейтральные, безликие голоса.

Диктор сказал, что человеку на фотографиях, папаше со скамейки, тридцать шесть лет и зовут его Бернт Лунд. Что в девяносто первом его посадили за серию изнасилований малолетних девочек. Что в девяносто седьмом посадили снова за серию изнасилований малолетних девочек, завершившуюся печально известным скарпхольмским убийством, когда две девятилетние девочки были жестоко изнасилованы и убиты в подвальном отсеке. Что сегодня рано утром по дороге в больницу он сбежал из закрытого отделения для сексуальных преступников Аспсосской тюрьмы. Фредрик сидел молча.

Он ничего не слышал, увеличил громкость, но не слышал.

Мужчина на фотографии. Он с ним поздоровался.

Потом один из тюремных начальников, весь в поту, мямлил перед камерой, с микрофоном у рта.

Хмурый пожилой полицейский сказал: «Без комментариев», а в заключение обратился с просьбой к общественности сообщать, кто что видел.

Он с ним поздоровался.

Этот тип сидел на скамейке у калитки, и он ему кивнул, когда пришел и когда уходил. Фредрик оцепенел.

Услышал в трубке оклик Агнес, ее резкий голос вонзился в ухо. Пусть кричит.

Незачем было с ним здороваться. Незачем кивать.

Он взял телефон:

— Агнес. Я не могу сейчас разговаривать. Мне нужно кое-куда позвонить. Я кладу трубку.

Он нажал одну из кнопок на трубке, стал ждать гудка.

Она осталась на линии.

— Агнес, черт подери! Положи трубку!

Он швырнул телефон на пол, вскочил, побежал на кухню, к куртке, висящей на стуле, нашел в кармане мобильник, набрал номер Микаэлы в детском саду.

Ларс Огестам оглядел зал суда. Сборище посредственностей.

Присяжные заседатели с их политическими задачами и усталым взглядом дилетантов; судья ван Бальвас, которая еще в начале разбирательства действовала непрофессионально, недвусмысленно выказав предвзятое отношение к лицам, привлеченным к ответственности за сексуальные преступления; обвиняемый Хокан Аксельссон, который даже в ходе судебного процесса оказался не способен проявить хоть какие-то эмоции по поводу того, что его деяния означали для многих несовершеннолетних; конвоиры у него за спиной, делающие вид, будто все понимают; семеро газетных репортеров впереди, на скамье для прессы, которые усердно строчили в блокнотах, но даже в подробных записях не могли правильно воспроизвести допрос; две дамы в глубине, которые присутствовали на всех процессах, так как вход был свободный, а вдобавок это бесплатное развлечение и их гражданское право; группа прыщавых студентов-юристов в самом конце зала, которые — как и он сам всего несколько лет назад — превращали судебный процесс, полный отчаяния поруганных детей, в учебную задачу и в конце концов в отличную отметку.

Ему хотелось крикнуть им всем, чтобы они покинули зал суда или хотя бы помалкивали.

Но он был хорошо воспитан, амбициозен, вступил в должность прокурора сравнительно недавно и хотел заниматься чем-нибудь помасштабнее, нежели дела сексуальных преступников и мелких наркодилеров, хотел подняться как можно выше, и ему хватало ума держать свое мнение при себе, он обвинял, он готовил обвинение и, когда начинались слушания, знал больше, чем кто-либо другой в зале, и обвиняемому требовался чертовски хороший адвокат, чтобы мало-мальски оспорить его доводы.

И Кристина Бьёрнссон была именно таким чертовски хорошим адвокатом.

Ее одну в зале суда он не мог отнести к сборищу посредственностей. Опытная, умная, пока что единственная на противной стороне, кто снова и снова защищал идиотов и по-прежнему считал их важней текущего адвокатского гонорара. За это она, одна из немногих, пользовалась большим уважением клиентуры. Чуть ли не первой историей, какую ему рассказали, когда он только-только ступил в Стокгольмском университете на юридическую стезю, была история о Кристине Бьёрнссон и ее коллекции монет. Она увлекалась нумизматикой, владела, судя по всему, одной из лучших коллекций в стране, и в начале девяностых эту коллекцию украли. В тюрьмах по стране поднялся кипеж, смотрящие прошерстили весь уголовный мир, и через неделю два амбала с косичками явились домой к адвокату Бьёрнссон с букетом цветов и невредимой коллекцией, завернутой в подарочную бумагу и перевязанной ленточкой. Все монеты лежали на местах, каждая в своем пластиковом кармашке. Вместе с коллекцией они передали письмо, над которым трудились трое воров в законе, «специалисты» по искусству и старине, длинное письмо, где они усердно рассыпались в извинениях, объясняли, что-де понятия не имели, кому принадлежали монеты, и изъявляли готовность пополнить коллекцию, если она когда-нибудь надумает прибегнуть к этому не вполне законному способу. Ларсу Огестаму не раз приходило в голову, что, окажись он в ситуации, когда бы ему понадобился адвокат, он обратился бы именно к Кристине Бьёрнссон.

Она работала хорошо, и на сей раз тоже. Хокан Аксельссон — очередной бесчувственный мерзавец, заслуживающий солидного тюремного срока, и с учетом фотодоказательств оскорбительного насилия, представленных в сидиром-формате, а равно показаний нескольких из семерки педофилов, которые участвовали в извращенном распространении детской порнографии в восемь вечера по субботам, и собственного признания ответчика, — именно длительного срока и потребует обвинение, однако эта сволочь, скорее всего, отделается двумя-тремя годами. Бьёрнссон терпеливо опровергала обвинение пункт за пунктом, настаивала, что обвиняемый страдает серьезным психическим расстройством и его необходимо поместить в закрытую психиатрическую лечебницу, хотя и знала, что этому не бывать, но таким образом открывалась возможность компромиссного решения, которое казалось невозможным после того, как Аксельссон признал себя виновным, а теперь было вполне достижимо; она гнула свою линию и явно заслужила одобрение присяжных, уже запахло насилием при смягчающих обстоятельствах, поскольку кто-то из них указал, что один ребенок был одет вызывающе.

Ларс Огестам кипел. Этот чертов муниципальный политик сидел перед ним в своем сером костюме и рассуждал о детской одежде, и о встрече между людьми, и о разделенной ответственности, и Огестаму больше, чем когда-либо, хотелось вымести за дверь свору присяжных, послать к чертовой матери их, а заодно и собственную карьеру.

Ранее он следил за судебными процессами против трех других из семерки педофилов, им всем впаяли солидные сроки, и Аксельссон виновен, черт побери, ничуть не меньше, но Кристина Бьёрнссон и эти старые пердуны заключили свою маразматическую сделку, и, не сбеги сегодня утром Бернт Лунд, для этого педофила наверняка все бы закончилось оправданием, а для молодого амбициозного прокурора — потерей престижа. Исчезновение Лунда взбудоражило репортеров, они вдруг прониклись повышенным интересом к процессу Аксельссона, теперь их опусы переместятся с одиннадцатой полосы аж на седьмую, любую связь между Аксельссоном и самым ненавистным, объявленным в розыск по всей Швеции извращенцем распишут на две колонки, и меньше чем годом тюрьмы не обойтись, во избежание вопросов общественности.

Огестам не хотел разом нескольких сексуальных дел.

Они отнимали чересчур много сил, и не имело значения, что виновный и жертва просто два имени на бумаге, преступление слишком глубоко задевало его, он не мог остаться бесстрастно-остраненным, сохранить спокойствие, надлежащее чиновнику, а ведь обвинитель в аффекте ничего не стоит.

Ему хотелось разбирательств о банковских грабежах, убийствах, мошенничествах. Сексуальные процессы предсказуемы, каждый составил себе мнение и давным-давно затвердил свои аргументы. Перед процессом Аксельссона он пытался понять, прочел все, что мог, о распространении детской порнографии, ходил на курсы в Главной прокуратуре, изучая принципы оценки сексуального насилия, — четверо прокуроров и трое адвокатов собирались по вечерам и сообща искали способы четкого и объективного обоснования своих суждений.

Ему не хотелось сексуальных разбирательств, а тем паче не хотелось заниматься Бернтом Лундом, когда того снова водворят за решетку; Лунд вызывал слишком бурные эмоции, его преступления были настолько жестоки, что Огестаму недоставало сил читать материалы дела и затем письменно резюмировать его действия.

Он постарается держаться подальше, когда придет время.

Фредрик открыл дверь, поискал было связку ключей, но бросил дверь незапертой, побежал к машине.

Мари.

Он бежал и плакал, дернул дверцу автомобиля.

Ключ торчал в зажигании вместе со всей связкой, он врубил движок, быстро вырулил задним ходом через тесный въезд.

Ее там нет.

Выслушав его сбивчивые слова, Микаэла отложила трубку и принялась за поиски. Сначала в доме, потом во дворе. Безуспешно. Он кричал, Микаэла просила его успокоиться, он понижал голос, и снова заводился, и кричал еще громче прежнего, о скамейке, о послеобеденном выпуске новостей, о папаше на снимках у тюремной стены.

Он положил трубку и теперь в панике гнал машину по узкой извилистой дороге, продолжая плакать и кричать.

Вне всякого сомнения, мужчина на скамейке тот же, что и на снимках. Фредрик снял одну руку с руля, позвонил в справочную стокгольмской полиции, прокричал, в чем дело, и через минуту его соединили с дежурным. Он объяснил, что видел Лунда возле детского сада в Стренгнесе и что его дочь, которой полагалось быть там, пропала.

До парома три километра. Он промчался мимо заброшенной школы на площади Скваллерторг, а через несколько сотен метров — мимо каменной церкви XIII века. Трое людей на кладбище, один поливал цветы, другой стоял на газоне перед памятником, третий граблями разравнивал гравий на дорожке.

Фредрик опоздал на считаные минуты, недавно отчаливший паром находился уже на середине пролива. Он отчаливал от материка каждый полный час, а после десятиминутной стоянки шел в обратный путь. На часах четырнадцать минут четвертого, Фредрик посигналил клаксоном, помигал дальним светом.

Бесполезно.

Он позвонил. Паромщик редко слышал звонки, но сейчас еще тише обычного, полный штиль, ни одной моторки не видно, Фредрик дозвонился, постарался объяснить, в чем дело, и получил обещание, что паром немедленно вернется, как только выгрузит машины, переправлявшиеся на другой берег.

Черт побери, зачем они поехали в садик?

Почему не остались дома, ведь было уже полвторого?

Фредрик увидел, как паром подходит к другому берегу, а время, проклятое время идет! Мари нет ни в доме, ни во дворе. Он думал о дочери, которая стала для него больше чем человеком, он вознес ее до небес, наверное чересчур высоко, после ухода Агнес Мари пришлось принимать, хранить и регулярно распределять всю его любовь, которую он копил и выплескивал, кроме того, ей приходилось принимать, хранить и регулярно распределять любовь Агнес, они взвалили на нее непосильную ношу, и он часто думал, что это неправильно, что никого нельзя возносить до небес и так обременять любовью, пятилетнему ребенку это не по плечу.

Фредрик снова позвонил Микаэле. Безуспешно. Еще раз. Ее телефон отключен. Электронный голос просил оставить сообщение.

Последний раз он плакал в незапамятные времена. Даже когда ушла Агнес, не мог, пытался иной раз, вправду искренне хотел, но ничего не получалось, ни слезинки не выдавишь, вообще никогда не получалось; оглядываясь назад, он сообразил, что в зрелом возрасте не плакал никогда.

Он отключил слезы.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

И потому сейчас он ничего не понимал. Жуткий страх не отпускал, и слезы все лились и лились. Много раз он представлял себе, как приятно поплакать, но сейчас испытывал только чувство утраты, что-то изливалось из него, а он сидел на переднем сиденье машины, одинокий, опустошенный.

Желто-зеленый паром пошел обратно, оставив на том берегу четыре автомобиля, и порожняком отправился в спецрейс. Балансировал на двух ржавых тросах, как бы на подвижных рельсах в воде. Тросы резко ударяли по своим стальным креплениям, ритмичный звук, нараставший по мере приближения. Фредрик приветственно махнул рукой в сторону рубки — так они всегда здоровались — и въехал на борт.

Вода вокруг. Паром спокойно шел привычным маршрутом. Перед глазами у Фредрика стояли новостные фотографии. Сначала черно-белый портретный снимок. Улыбающееся лицо. Потом снимок на фоне тюремной стены: он стоял между конвоирами и махал в камеру. Фредрик пытался прогнать видение, но оно упорно не желало уходить. Этот улыбчивый мужчина насиловал детей. Снова и снова. Теперь Фредрик знал. Вспомнил. Две девочки, изнасилованные и убитые в подвале. Растерзанные. Лунд резал их, рвал, бил и бросил как сломанных кукол. Фредрик тогда читал об этом. Но не мог осознать, не мог осмыслить, читал и разделял всеобщую ярость, но ему все равно казалось, что, возможно, этого не случилось, того, о чем он читал, не было; в СМИ неделями каждый день обсуждались подробности судебного процесса, и он, черт побери, не мог смотреть.

Сегодня в рубке трудился пожилой мужчина, которого Фредрик раньше видел на пароме только по утрам, пенсионер, включенный в штат на время, в ожидании, когда переведут кого-нибудь помоложе с закрытого северного маршрута. Умный человек, он увидел, в каком состоянии Фредрик, и решил не спускаться из рубки, не заводить обычный разговор о погоде, о ценах на жилье. Выслушал Фредрика по телефону, спросил, в чем дело, и теперь держался в стороне, Фредрик поблагодарит его за это, в следующий раз.

На том берегу паромщика ждала овчарка, привязанная к дереву у воды, она радостно залаяла, когда хозяин ей помахал. Фредрик врубил движок и съехал с парома, едва он подошел к причалу.

Ему было страшно.

Очень страшно.

Мари никогда и никуда не уходила без спросу. Она знала, что Микаэла в доме и что надо предупредить ее, если хочешь выйти со двора, за ограду.

Человек на скамейке, возле калитки. Кепка, невысокий ростом, довольно худой. Он с ним поздоровался.

Девять километров извилистого грейдера, потом трасса 55, восемь километров изрядно разбитого асфальта. Машин мало, он прибавил скорость, гнал быстро, как никогда.

Фредрик видел его лицом к лицу. Это он. Точно он.

Пять машин впереди. Еле ползут за маленьким красным автомобилем, тянущим громадный трейлер, который сильно накренялся на крутых поворотах, и вереница машин держалась от него на почтительном расстоянии. Фредрик попытался обогнать, раз и другой, но поневоле оставил свои попытки, когда у очередного поворота видимость упала до нуля.

Следующий съезд, к Тустерё, поворот направо прямо перед мостом Тустерёбру и центром Стренгнеса.

Он увидел их издалека.

Они стояли у калитки, между двором «Голубки» и улицей.

Пятеро педагогов-дошкольников и двое из кухонного персонала. Четверо полицейских с собаками. Родители, несколько знакомых и несколько незнакомых.

Тот, что с маленьким ребенком на руках, указывал в сторону леса. Один полицейский пошел туда со своей собакой, велел ей искать след, к нему присоединились еще двое.

Фредрик подъехал к калитке, посидел немного, потом открыл дверцу и вылез из машины, его встретила Микаэла, сначала он ее не видел, она вышла из дома.

Черный кофе. Без мерзкого молока, не латте, не капуччино, не другое модное дерьмо, просто угольно-черный шведский кофе без гущи. Эверт Гренс стоял у автомата в коридоре, он в жизни не станет платить за то, чтобы в чашку отсыпали белого порошку, вкус-то противный, эмульгаторы и что-то еще, насквозь химическое. Но Свену подавай именно эту дрянь. Кофе превратится в коричневатую бурду, а он и рад переплатить. Эверт держал пластиковые стаканчики на порядочном расстоянии один от другого, будто иначе светло-коричневый заразит черный, старался не расплескать, нес бережно, насколько позволяла легкая хромота на свеженатертом полу коридора. Он вошел в свой кабинет, протянул один стаканчик в сторону посетительского кресла, Свену, съежившемуся, бессильному.

— Держи свои помои.

Свен встал, взял стаканчик.

— Спасибо.

Эверт пристально смотрел на коллегу, заметив в глазах Свена какое-то незнакомое выражение.

— Что с тобой? Неужто для тебя такая трагедия работать в день рождения?

— Да нет.

— А что тогда?

— Юнас только что звонил. Пока ты там сражался с кофейным автоматом.

— Вот как?

— Спросил, почему я не пришел домой, обещал и не пришел. Сказал, что я врун.

— Врун?

— Сказал, что взрослые — вруны.

— И что? Ближе к делу.

— Он видел по телевизору репортаж о Лунде. И спросил, почему взрослые врут, обещают ребенку показать мертвую белку или красивую куклу, а на самом деле хотят только достать свою пипиську и избить ребенка. Вот так он сказал. Слово в слово.

Свен пил свой кофе, молча, он снова съежился, машинально слегка покачиваясь в кресле, то влево, то вправо. Эверт отошел к книжной полке, к кассетнику, пошуровал среди пластиковых футляров.

— Что на это ответить? Папа врет, взрослые врут, да сколько таких взрослых, что врут, достают пипиську и бьют детей. Эверт, у меня нет сил. Понимаешь? Нет сил!

Они слушали.

Текст как хоккей: банальный и несущественный, но именно поэтому позволял отвлечься. Эверт медленно покачивал головой, закрытые глаза, другое время, несколько минут покоя. В дверь постучали.

Свен посмотрел на Эверта, тот раздраженно мотнул головой.

Стук повторился, на сей раз громче.

— Да!

Огестам. Прилизанная челка и вкрадчивая улыбка в приоткрытой двери. Эверт Гренс не любил пай-мальчиков, в особенности таких, что прикидывались прокурорами, а на самом деле жаждали получить больше, подняться выше, уйти дальше.

— Что надо?

Ларс Огестам отпрянул назад, то ли от Эверта Гренса и его раздражения, то ли от кабинета, гремевшего голосом Сив Мальмквист.

— Лунд.

Эверт поднял взгляд, отставил пластиковый стаканчик.

— Что там?

— Он объявился.

Огестам сообщил, что дежурный только что говорил по телефону с человеком, который несколько часов назад видел Бернта Лунда в Стренгнесе, возле детского сада. Один из родителей, звонил с мобильника, перепуганный, но рассказывал вполне трезво и связно — о скамейке, и кепке, и лице, которое узнал. Он оставил в детском саду свою дочь, пяти лет, и, по словам персонала, девочка пропала.

Эверт смял стаканчик, швырнул в мусорную корзину.

— Черт! Черт!

Допросы. Самые мерзкие за все годы службы. Человек, который вовсе не человек, а что-то другое. Упорно ускользающий взгляд.

Он выключил музыку. Аккуратно уложил кассету в пластиковую коробочку.

— Раз он забыл об осторожности и даже не думает прятаться, прежде чем схватить ребенка, очень велик риск, что тормоза у него начисто отказали.

Он подошел к стоячей вешалке, втиснутой за дверь, взял висевший там пиджак.

— Я его допрашивал и знаю, как он думает. Кроме того, читал заключение судебно-психиатрической экспертизы, и оно подтвердило то, что и я, и остальные уже знали: у него ярко выраженные садистские наклонности.

Он не просто прочитал заключение судебно-психиатрической экспертизы, но не пожалел труда, чтобы разобраться в этом документе, слово за словом; сам Лунд и особенно его допросы действовали на него как никогда тягостно, хотя обычно расследования не пробуждали эмоций вроде ненависти или страха. Полицейская служба сделала его довольно-таки бесчувственным, толстокожим, и он это знал, при такой работе чувства надо отключать, иначе с ума сойдешь. Но Лунд с его преступлениями, с его чуждостью впервые вызвал у Гренса желание сдаться, уйти, бросить все это. Он тогда встретился с психиатром, писавшим заключение, и тот сказал больше, чем следовало, они говорили о Лунде и о садистских актах насилия, какие тот совершал, о злобе, которая у Лунда была равнозначна сексуальности, насилие стало удовольствием, он наслаждался бессилием другого. Эверт спросил, понимает ли Лунд вообще, что творит, осознает ли, что чувствуют ребенок, его родители и окружающие. Психиатр осторожно покачал головой, рассказал о детстве Лунда, о насилии, какому он подвергался, о том, что он мог вынести самого себя, лишь отгородившись от других.

С пиджаком в руке Гренс указал сперва на Свена, потом на Огестама.

— Легкое психическое расстройство. Понимаете? Он насилует маленьких девочек, а экспертиза говорит о легком расстройстве.

Огестам вздохнул.

— Я помню. Я тогда учился в университете. Помню, какой поднялся шум, как все возмущались.

Эверт надел пиджак, обернулся к Свену:

— Надо ехать. В Стренгнес. Пулей. Ты за рулем.

Ларс Огестам по-прежнему стоял в дверях, ему следовало посторониться, но он этого не сделал.

— Я поеду с вами.

Эверт недолюбливал молодого прокурора. Не скрывал этого раньше, не скрыл и сейчас.

— Значит, вы ведете предварительное расследование по этому делу?

— Нет.

— Думаю, тогда вам лучше отойти в сторону.

Руне Лантсу скоро стукнет шестьдесят шесть. Почти год пенсионер. Почти год без друзей-мужчин. Однажды вечером в пятницу, в июле прошлого года, он последний раз опорожнил четырехкубометровый бак — смеситель яблочного сока. Отключил питание, промыл бак и приготовился уступить место другому: кто-нибудь из ночной смены скажет «привет», наденет защитные наушники и сетку на волосы и начнет подмешивать сахар — поменьше для поставок в Германию, слаще для Великобритании, приторно для Италии и еще того приторней для Греции. После тридцати четырех лет работы он ушел с фабрики и обнаружил, что друзей, с которыми изо дня в день общался, связывали с ним всего-навсего перерывы, пересуды о шефе да ставки на футбольном тотализаторе в полдень по пятницам. И только. Никто из них с тех пор не звонил и в гости не заходил. Впрочем, он и сам виноват, тоже ведь никого не искал, ни на фабрике, ни дома, даже не был уверен, что скучает по ним. Странно, думал он, живешь целую жизнь с людьми, в которых не нуждаешься и до которых тебе нет дела, они вроде как включенный телевизор в углу гостиной. Все равно что ритуал, привычка, скрывают пустоту и безмолвие. Отражают тебя, дают уверенность, что ты существуешь, но ничего не значат. Ни для тебя самого, ни для кого другого. Ты исчезаешь, тебя больше нет, но у них там все продолжается своим чередом — они перемешивают сок, и заполняют купоны тотализатора, и громко ржут за чашкой кофе, а тебя будто никогда и не существовало.

Он крепче сжал ее руку.

Теперь он видел ее яснее.

Маргарета по-прежнему работала на соседней фабрике, ей оставалось два года до пенсии, и дома ее не бывало целыми днями; раньше он никогда не понимал, как нуждается в ней, вместе они давали друг другу время, жизнь и мужество стареть.

Они шли рядом, совсем близко, довольно медленно, из-за ее коленей. Обычная ежевечерняя прогулка, от домика в порту, через мост Тустерёбру, мимо микрорайона с секционными домами и в лес. Когда она приходила домой, он стоял уже одетый, последний час наедине с собой в квартире был хуже всего, он тогда невероятно скучал по ней, по неспешной прогулке, плечом к плечу, мерные шаги в такт, дыхание в такт. Дорожек в лесу много, выбирай любую; некоторые измерены и помечены зелеными и желтыми табличками, знаками для бегунов, — таблички расставлены в ста метрах одна от другой. В светлую пору года — весной, летом и ранней осенью — они обычно сворачивали с маркированных тропинок, шли прямо сквозь частый ельник и заросли черничника, искать собственный путь куда веселее, когда жизнь потихоньку клонится к закату.

Сегодня как раз такой вечер. Держась за руки, они уже через несколько метров покинули размеченную дорожку и бок о бок вошли в сухой лес. За много недель не выпало ни капли дождя, лето и антициклон, застрявший над Северной Европой, высушили всю растительность под ногами, достаточно крохотной искры — и вспыхнет пожар; при этакой погоде грибов не жди.

Косуля. Зайцы. Птицы, довольно крупные, канюки наверное. Они почти не разговаривали, это лишнее, сорок три года в браке, за столько лет, пожалуй, все уже сказано. Обычно кто-нибудь из них останавливался, показывал, взмахнув рукой, и оба смотрели на животное, пока оно не исчезало, спешить-то им незачем, скоро вечер, а они уже не в том возрасте, чтобы торопиться.

Местность неожиданно изменилась, стала пересеченной, дыхание у обоих участилось, но было приятно чувствовать, как кровь бодро бежит по телу, несет с собой кислород.

Они как раз одолели небольшую горку из каменных глыб, когда услыхали этот звук.

Оба услыхали его. Вертолет.

Над головой. Совсем близко, на малой высоте, прямо над верхушками елей.

А вот и еще один.

Полицейские вертолеты. И Руне, и Маргарета видели их, не знали что и как, но ощутили раздражение и тревогу — громкий рев моторов и навязчивое присутствие, полицейские что-то ищут, в спешном порядке, именно здесь.

Маргарета остановилась, провожая взглядом вертолеты, пока они не исчезли из виду.

— Не нравятся они мне.

— Мне тоже.

— Дальше не пойдем.

— Пока не улетят, не пойдем.

— Вообще не пойдем.

Она держала мужа за руку и обвила его рукой свою талию — пусть лежит там. Он легонько поцеловал ее в щеку, сейчас они двое против всего мира, против вертолетов, мундиров и рева моторов.

Охваченная тревогой, она притянула его ближе к себе. Он взглянул на нее, обычно она не боялась, из них двоих она была смельчаком. Теперь же ей хотелось поскорее уйти отсюда, вертолеты сулили беду.

Вдали, на краю леса. Он первый увидел его. Полицейского с собакой. Собака что-то ищет, идут вдоль опушки, на запад, в противоположную от них сторону, к вертолетам.

— Еще и этот.

— Может, они не имеют друг к другу отношения.

— Наверняка имеют.

Теперь они поняли. Что-то случилось, здесь, в лесу, где они отдыхают от всего остального.

Они поспешили вниз по склону, сквозь густые заросли. Забыты и неторопливые шаги, и ровное дыхание в такт, они хотели только одного — выбраться из чьих-то поисков, из чьей-то беды.

Первой увидела Маргарета. Что-то красное.

Детская туфелька. Туфелька маленькой девочки.

Красный лак и пряжка из металла, броская, заметная.

Они спешили изо всех сил, боль пронзала колено, но Маргарета не обращала внимания. Когда Руне спрашивал, больно ли ей, она мотала головой и тащила его вперед, скорее, скорее домой, кратчайшим путем, пусть не по тропинке, пусть по холмам и ложбинам. Вертолет совсем близко, полицейский с собакой, ей не хотелось думать о мрачном, но она не сомневалась, оно здесь, вокруг них. Просто знала, и всё, видела, что Руне встревожен ее реакцией, и качала головой, не могла ответить, иногда объяснения просто нет.

Ей пришлось отпустить руку мужа, иначе большую ель не обойдешь, кусты слишком густые, нельзя идти рядом. Так они одолели около километра, до отправной точки, до асфальта и домов, оставалось наверняка немного.

Туфельку она увидела под широкими еловыми лапами, сперва подумала, что это гриб, и осторожно толкнула ее ногой. Потом подняла, повертела в руках и все поняла, огляделась по сторонам — где она? Где-нибудь здесь, рядом? Эта девочка.

Она не закричала, потому что не удивилась, бережно держала красную туфельку и отдала Руне, как только он подошел.

Еще одно утро во лжи. Он лежал рядом с ней, водил рукой по ее груди, животу, бедрам, целовал в затылок, шептал на ухо «доброе утро». Делал все, что мог, лишь бы не думать о своем обмане.

Леннарт Оскарссон сидел в кабинете, глядя в окно, как просыпается Аспсос. День прекрасный, жаркий, как вчера, как всю минувшую неделю. Он шумно вздохнул. С тех пор как встретил Марию и влюбился, он постоянно с тревогой ждал, когда она попросит его сесть и выслушать ее, когда скажет, что встретила другого, что у нее любовь на стороне и поэтому она должна бросить его.

Однако в таком положении оказался он сам. Кто бы мог подумать? Она красивая, он обыкновенный. Она открытая, он замкнутый. Она вся будто искрилась, ему это не дано. И все же именно он завел любовь на стороне, именно он подставил под удар их союз.

Он вышел из кабинета, спустился по лестнице, в отделение. Коротко кивнул двум новичкам, которым предстояло полгода служить в секс-отделении. Они мечтали попасть куда угодно, только не сюда, презирали тех, кто находился под их надзором, он это понимал и не преувеличивал, все они чувствовали одинаково, плевали на насильников всю дорогу, от начала и до конца.

Кругом пусто, тихо, все в мастерской, сиротливый коридор с запертыми камерами, заключенные отбывали трудовую повинность и получали несколько крон в час, изготовляя деревянные кольца и треугольные бруски, детали дидактических игрушек. Что ни говори, но осужденные за сексуальные преступления не увиливали от ежедневной работы, без возражений изготовляли любую бессмысленную дребедень, не в пример публике из отделений общего режима, тамошние мелкие воры-наркоманы то бастовали в камерах, то брали больничный.

Он шел по коридору вдоль стены с металлическими дверями. Остановился перед номером одиннадцать. Пустая камера Бернта Лунда. Почти полтора суток назад он сбежал. Обычно они так долго не выдерживали. Не спать, прятаться, каждую секунду быть начеку, а сколько сил и денег уходит на поиски безопасного пристанища, ведь когда у тебя на хвосте десятки полицейских и оповещенная общественность, количество укрытий с каждым вздохом уменьшается.

Дверь, запертая. Связка ключей в кармане, как всегда. Он открыл.

Внутри все выглядит как вчера, после ухода полицейских. Масса вещиц, рядами, в двадцати миллиметрах одна от другой. Большая куча на полу, он прямо воочию увидел, как этот ненормальный Гренс прицелился календариком и с силой смахнул на пол аккуратно разложенное на кровати. Худощавый, которому в этот день исполнилось сорок, Сундквист, на мгновение пришел в замешательство, сперва с беспокойством взглянул на коллегу, а потом шумно вздохнул, когда Гренс снова примерился и снова смахнул все на пол.

Леннарт Оскарссон присел на помятое теперь покрывало с узором размытых полос на темном фоне. А немного погодя прилег, попытался увидеть то, что Лунд видел каждый день, каждый вечер. Уставился в неровно прокрашенный белый потолок, присмотрелся к слишком яркой трубке люминесцентной лампы, скользнул взглядом по дверной раме. Что он здесь делал? Лежал, дрочил с закрытыми глазами и думал о маленьких девочках? Строил планы и фантазировал о власти и контроле, о наивности ребенка, которую мог уничтожить в тот миг, когда решал осуществить насилие? Или же понимал, решался мысленно подойти к последствиям, к чувствам ребенка, к страху, унижению? Запертый в этом восьмиметровом помещении вместе со своей виной, наедине с нею вечером, ночью, утром. Вероятно, она душила его, наверняка душила, и в итоге он просто был вынужден бежать, спасаться бегством, избить до беспамятства двоих вертухаев во время поездки в больницу?

Он остановил взгляд на закрытой двери. Изнутри.

Кто-то постучал.

Кто? Дверь открылась. Бертольссон, начальник тюрьмы.

— Леннарт?

— Да?

— Что ты здесь делаешь?

Леннарт поспешно встал, пригладил волосы, на затылке они наверняка встали дыбом.

— Не знаю. Пришел сюда. Лег. Думаю, мне хотелось узнать побольше.

— Узнал?

— Ни фига.

Бертольссон вошел. Огляделся.

— Вот псих.

— Именно. Я тоже недавно понял. Он так ничего и не уразумел. Не испытывает раскаяния. И не способен принять какую-либо иную точку зрения, кроме своей.

Бертольссон пнул ногой кучу предметов на полу, потом посмотрел на полки, на то, что осталось на окне. Картина не складывалась. Хаос на полу, а все остальное в камере уложено рядами, единообразие без конца и края. Он глянул на Леннарта, тот отвернулся, не в силах ничего объяснять.

— Да плюнь ты. Вообще-то я искал тебя, чтобы поговорить о другом психе, о лундовском коллеге. Из его педофильского клуба.

— Слушаю.

— Его зовут Аксельссон. Хокан. Ранее судим по мелочам. Завтра ему вынесут приговор по делу о детской порнографии. Он сядет. Не на столько, на сколько надо бы, но достаточно, чтобы остаться без Рождества и Пасхи.

— Вот как?

— Аксельссона привезут из Крунуберга, и поместить его надо здесь, таково распоряжение. Но у тебя ведь нет места.

Леннарт Оскарссон зевнул, громко и протяжно. На секунду-другую задумался, потом снова лег.

— Извини. Они меня достали.

Бертольссон не обратил внимания, что его подчиненный, начальник отделения, лежит на койке, принадлежащей беглому заключенному.

— У тебя ведь только эта камера. В смысле, пустая. И Лунда нужно вернуть сюда как можно скорее.

— Нет, ты посмотри. Сексуальные преступления нынче в моде. Насильники в очередь выстроились.

Бертольссон повернул жалюзи, впустил яркий солнечный свет. За окном стоял день. Как легко об этом забыть. В тюрьме такого нет, время не делится на дни и ночи, все сливается воедино, в ожидание, в глыбы месяцев и лет.

— Придется поместить его в одно из отделений общего режима. На несколько дней, на недельку. Пока не найдем место в другой тюрьме.

Леннарт вздрогнул. Несколько секунд он лежал молча, потом приподнялся на локте, лицом к Бертольссону.

— Арне, что ты несешь?

— Он ведь не явится в отделение с письменным приговором в кармане.

— Да остальным-то на это плевать. Они узнают, за что он сидит, и ты прекрасно знаешь, что тогда будет.

— Несколько дней. Не больше. И его от них уберут.

Леннарт снова сел.

— Арне. Брось. Я знаю, что ты знаешь. Если он и выберется из общего отделения, то не иначе как на «скорой».

Никакого запаха нет. Он знал. Но это не имело значения. Он бывал здесь раньше, и уже сейчас, на наружной лестнице, его нос, его мозг почуял запах смерти.

Свен уже не помнил, сколько раз бывал в Институте судебной медицины в Сульне. Инспектору стокгольмской уголовной полиции так положено по штату, он знал, но знал и другое: он всегда будет ненавидеть эту часть своей работы, никогда не привыкнет смотреть на мертвеца, лежащего на столе, как на человека, который совсем недавно дышал, говорил, смеялся, а теперь мужчина в белом халате — судебные медики в большинстве мужчины — разрезал его, вскрывал, чужие руки вынимали внутренности, осматривали в ярком свете ламп и снова бросали в дыру на груди, как попало, потом отверстие зашивали, изрезанного мертвеца на столе накрывали простыней, чтобы не пугать родственников, которые скоро придут посмотреть на своего любимого и скажут, что телесная оболочка, лежащая перед ними, была именно тем человеком, с которым они совсем недавно вели увлекательные разговоры.

Эверт Гренс устроен иначе. Он стоял рядом, они ждали судебного медика, ответившего по домофону, и Свен думал о тех случаях, когда они приходили сюда вместе. Казалось, Эверт не понимал, что речь идет о смерти, его это как бы не волновало, он как бы смотрел на трупы совершенно по-иному: когда смерть заступала на смену жизни, они уже не были для него людьми. Каждый раз перед уходом он приподнимал край простыни, награждал покойника щипком и говорил что-нибудь смешное, словно доказывая, что перед ним не что иное, как предмет, который невозможно обидеть.

Судмедэксперт стоял по ту сторону стеклянной двери. Искал карточку-ключ, нашел ее во внутреннем кармане белого халата, дверь щелкнула и открылась. Людвиг Эррфорс, немолодой, за пятьдесят, действительно опытный патологоанатом — Свен успел подумать, как хорошо, что назначили именно его, вскрывать ребенка, наверное, труднее, по крайней мере, менее привычно, но если кто и умел, если кто и сталкивался с подобными вещами достаточно часто, чтобы назвать их рутиной, в том числе и вскрытие маленьких детей, так это Эррфорс.

Они поздоровались, Эррфорс спросил насчет Бернта Лунда, они ответили, что ничего не знают. Медик покачал головой и коротко сослался на прошлый раз, примерно четыре года назад, ведь именно он работал с теми двумя девочками, жертвами скарпхольмского убийства. Говорил он громко, во весь голос, пока Свен и Эверт спускались за ним по лестнице, сказал, что до сих пор не видел такого дикого насилия, особенно над детьми.

Эррфорс неожиданно остановился посреди лестницы. Обернулся, серьезно глядя на них:

— До сих пор.

— Что вы имеете в виду?

— Я узнаю методы насилия. На сей раз это опять Лунд.

Они пошли дальше, лестница привела в короткий коридор. Первая дверь справа. Обычно Эррфорс работал там.

Вот он, посреди комнаты, окаянный стол. И запах есть, точно, правда несильный, не знай Свен, что это секционный зал, он бы не понял, что пахнет покойником. Вентиляция работала исправно, глухо жужжала все время, меняла воздух, меняла запах. Вообще-то им полагалось надеть стерильные зеленые халаты, но Эррфорс отрицательно махнул рукой, за годы службы он уяснил, когда можно нарушить правила.

Две лампы он погасил, те, что на длинных стенах комнаты, оставил одну-единственную посередине, ярко освещавшую весь стол. За спиной у них стало темно, свет сосредоточился на мрачном зрелище.

— Так удобнее. Лучше видно, блестящие аппараты отражают свет, мешают.

Ребенок выглядел умиротворенно. Личико будто спит. Они узнали ее по фотографиям.

Эррфорс взял со стола пластиковую папку. Достал очки, толстые линзы в большой черной оправе. Вынул из папки два листа.

— Н-да. Под простыней она не такая умиротворенная.

Тишина, секционный зал почти полностью звукоизолирован, слышался только шорох бумаги.

— Следы спермы обнаружены во влагалище, в анусе, на теле. Преступник эякулировал на нее, в том числе и по наступлении смерти. — Он поднял простыню, чтобы показать им. Свен отвернулся, не в силах смотреть. — Он втыкал во влагалище острый твердый предмет, что вызвало сильное внутреннее кровотечение.

Эверт внимательно осматривал тело девочки, стараясь следовать отчету Эррфорса. Вздохнул.

— Как прошлый раз.

— Тогда было грубее, но вы правы, способ действия тот же.

— Он тогда использовал обрезок карниза для занавесок.

— Не могу сказать, что это. Ясно только, что речь идет о твердом и остром предмете.

Судмедэксперт взял второй лист.

— Причину смерти я установил. Сильный удар по горлу, вероятно ребром ладони.

Эверт посмотрел на шею ребенка. Большая отметина. Повернулся к коллеге, который по-прежнему смотрел в сторону:

— Свен.

— Я не могу.

— И не надо. Я сам смотрю.

— Спасибо.

— Просто ты должен знать: он наш.

— Черта лысого.

— Когда мы его схватим, сомнений не будет. Он ведь надрочил на нее. Сперма повсюду. В точности как прошлый раз. У нас остались образцы. Один-единственный анализ ДНК докажет, что это он.

Она лежала там, в лесу. Свен видел перед собой Маргарету и Руне Лантс. Двое пожилых людей, двое любящих, они держались за руки, не бросали друг друга, их глаза, слезы на протяжении всего допроса, особенно у нее, они просто тихо катились, при каждом ответе, каждый раз, когда ей приходилось рассказывать.

Лето словно оцепенело.

Духота, тяжело дышать.

Он этого не замечал. Он плакал.

Свен сосредоточился на слове «скоро», скоро воздух, скоро жизнь, скоро-скоро-скоро, нельзя ему сломаться перед теми, у кого вот только что сдали нервы, родители, обнимая друг друга, стояли возле стола и утвердительно кивнули, увидев ее лицо, отец поцеловал девочку в щеку, мать упала на нее, прижалась головой к простыне, он никогда еще не слышал таких рыданий, они оба умерли у него на глазах, и он пытался задержать взгляд над ними, на какой-нибудь точке стены, скоро прочь от стола, скоро вон из этой окаянной комнаты, скоро вверх-вверх-вверх по лестнице, на воздух, где нет запаха смерти.

Выходя, они обнимали друг друга, и после их ухода он бегом устремился вон, коридор, лестница, дверь, он плакал и не желал остановиться.

Эверт тоже поднялся наверх, подошел к нему, обнял за плечи.

— Я в машину. Подожду. Сколько надо, столько и подожду.

Сколько ему надо времени? Десять минут? Двадцать? Он понятия не имел. Плакал, пока не опустел, пока слезы не иссякли. Он плакал слезами родителей, будто все они должны были разделить скорбь.

Когда он сел в машину, Эверт легонько потрепал его по щеке.

— А я тут сидел да слушал это поганое радио. Выпуски новостей талдычат про Бернта Лунда и убийство Мари. На какой канал ни переключи. Заполучили-таки свое летнее убийство. Теперь будут за каждым нашим шагом следить.

Свен взялся было за руль, потом обернулся к Эверту:

— Может, ты поведешь?

— Нет.

— Только сейчас. Мне не хочется.

— Подождем, пока ты не сможешь повернуть ключ. Спешить особо некуда.

Свен сидел не шевелясь. Несколько минут. По радио сменяли одна другую попсовые песни, безликие, похожие друг на друга. Он оглянулся на заднее сиденье.

— Торта не хочешь?

Свен потянулся за коробкой с тортом, перетащил ее к себе. За ней лежал пластиковый пакет с винными бутылками. Он водрузил свой праздник на колени.

— Торт «Принцесса». Юнас хотел такой. С двумя розочками. Одна мне, одна ему.

Он развязал ленточку, открыл коробку. Понюхал зеленый марципан.

— Сутки на такой жаре. Давным-давно прокис.

Эверта передернуло от резкой вони, он скривился на прогорклые сливки, отпихнул коробку подальше с коленей Свена и принялся сосредоточенно крутить ручки радиоприемника, переключая с канала на канал.

Одни и те же слова, мантра, во всех выпусках новостей.

— Не могу я больше слушать эту хренотень, не могу! Выключи, Эверт, а?

Свен вытащил из пакета бутылку, повернул этикеткой к себе, прочел, кивнул, открутил крышку.

— Слышь, думаю, мне не повредит немножко.

Он поднес бутылку ко рту, глотнул. Раз, другой, третий.

— Ты понимаешь? Вчера мне исполнилось сорок. Я отпраздновал поездкой в Стренгнес и допросом пожилой женщины, которая нашла в лесу изнасилованную и убитую девочку. Сегодня я поехал сюда, чтобы посмотреть на девочку, узнать, что у нее следы спермы в анусе, что ей втыкали острый предмет во влагалище, я видел ее родителей, убитых горем, рыдающих. Я не понимаю. Ни черта не понимаю. И просто хочу домой.

— Всё, поехали.

Эверт забрал у Свена бутылку, протянул ладонь за крышкой, закрутил ее, положил бутылку себе под ноги.

— Не ты один, Свен. Мы все одинаково разочарованы и беспомощны. Но что толку? Мы обязаны его поймать. Вот и все дела. Обязаны поймать, прежде чем он совершит новое преступление.

Свен завел машину. Осторожно вырулил задним ходом с большой парковки на разворот между Институтом судебной медицины и Каролинской больницей — тесновато, даже сейчас, в пору отпусков, автомобили стояли по-стокгольмски, чуть не впритирку.

— Потому что я знаю, что он за тип, — продолжал Эверт. — Допрашивал его и читал все это дерьмо. Каждую строчку, написанную психологами и судебными психиатрами. Лунд готовится совершить новое насилие. Вопрос только когда. Он уже преступил все границы. И не остановится, пока не будет схвачен либо не покончит самоубийством.

Малосрочник искал тень. В прогулочном дворе нет ни деревьев, ни стенок, ни штакетника — негде укрыться, спрятаться от солнца, пот ручьем тек по спине, и большая, покрытая гравием площадка обернулась сухой тучей пыли, клубящейся среди серых каменных стен. Они пытались играть в футбол, две команды по пять человек и пять тысяч в банке, но после ничейного результата в первом тайме пришлось бросить, плечи жгло огнем, каждый вздох причинял боль. Обе команды улеглись за своими воротами и больше не встали. Двое представителей, по одному с каждой стороны, сошлись в центральном кругу, объявили, что готовы продолжить, но, если соперник предпочтет прекратить игру и снимет вызов, возражать не станут. Сконе, один из представителей, вернулся и сел между Хильдингом и Малосрочником.

— Как мы и хотели. Они в полной заднице. Русский еле дышит.

— Хорошо. Хорошо.

— Второй тайм в понедельник. Тогда мы их сделаем. Я, кстати, увеличил ставку. Удвоил. Они же ни хрена играть не умеют.

Хильдинг встрепенулся, беспокойно посмотрел на Малосрочника, принялся ковырять язву на носу. Бекир молчал, Драган тоже.

Малосрочник сплюнул в сухой гравий.

— Вот так номер. Удвоил он. И кто же, мать твою, будет платить, если мы продуем?

— Блин, Срочник, да не продуем мы. У них, блин, даже вратаря нормального нету.

Малосрочник поднял голову, присмотрелся к соперникам на другой стороне площадки, те по-прежнему лежали, пытаясь укрыться от солнца, пожирающего всеобщие силы.

— Да у тебя крыша на хрен поехала, Сконе. Ты видал, как они играли? Вообще хоть что-то видал, а? Мы же, блин, напрочь облажались, и всё тут. Ну да ладно, Сконе. Ладно. Фиг с тобой. Давай! Удваивай гребаную ставку. Но тебе не поздоровится, если мы просрём. Ох не поздоровится. Если выиграем, разделим поровну. Каждому по две штуки. Честно и справедливо.

Сконе упрямо покачал головой, отошел в сторону. Лег животом в пыль, начал отжиматься, считая вслух, чтобы все слышали: десять, двадцать, пятьдесят, сто пятьдесят, двести пятьдесят. Бритый череп, широкий загривок блестели от пота, он стонал, выжимая из себя разочарование, лето и оставшиеся четыре года.

Малосрочник зажмурился. Он долго глядел на солнце, не моргая глядел на яркий свет, потом закрыл глаза, в голове ритмично плясали световые точки, краски, волны, так он делал с детских лет: зажмуришься и мигом исчезнешь.

— Как тот хренов бугай?

Хильдинг вопрос просек, но предпочел бы в него не вдаваться.

— А чё?

— Не видал его сегодня.

— А мне, блин, почем знать.

— Это твоя гребаная работа. Йохум Ланг и Хокан Аксельссон. Новички — твоя гребаная работа, ты должен им разъяснить здешние порядки, мать твою.

— Типа твоего базара с Йохумом?

— Заткнись.

— Какого хрена мне говорить-то? Не буду, особенно после письма Бранко.

Поднялся легкий ветерок. Впервые за много дней. Неожиданно, как по заказу, он обвевал их лица, и ненадолго они забыли про свой разговор. Малосрочник сел, стараясь выжать все возможное из того, что на миг перестало быть беспощадным зноем. Отвернувшись, он увидел его на прогулочной дорожке вдоль бетонной стены — рыжеватый, с бородой, один из двух новичков, тот, которого доставили утром. Малосрочник пристально смотрел на него, следил за каждым его шагом. Вытащил пачку сигарет и зажигалку, закурил. Он глаз не сводил с одинокой фигуры, постепенно раздражаясь, замахал руками.

— Вон он. Аксельссон. Ни один черт на зоне не знает, кто он такой. Сам говорит, что сидит за жестокое обращение. Да пошел он, этот хмыренок даже футбольный мяч обоссать не способен! Насильник он, чтоб я сдох! Нюхом чую, от них воняет, я где хошь этих извращенцев унюхаю.

От неожиданной прохлады Хильдинг ожил. Тоже сел, рядом с Малосрочником, наблюдая за медленной прогулкой Аксельссона.

— Я тут слыхал базар вертухаев. Про нашу зону. Типа мест нет. В каждой гребаной камере по насильнику. Небось потому он и здесь. Им его больше некуда впихнуть.

Малосрочник раздраженно пнул ногой гравий. Белая пыль на фоне голубого неба. Он отшвырнул окурок в белое облако, огонек еще тлел секунду-другую и медленно погас.

— Сконе.

— Да.

— Сюда смотри.

Сконе обернулся к нему:

— Да?

— Тебе задание.

— Чё ты, блин, несешь?

— Тебя вроде ждет шестичасовая увольнительная. Так?

— Так.

— Без конвоя. Так?

— Так.

— Стало быть, ты знаешь, что делать. Разыщешь приговор Аксельссона.

— Да не могу я, блин. У меня другие планы. Шесть жалких часов, а у меня, мать вашу, невеста есть.

Малосрочник расхохотался.

— Забудь про это, Сконе. Идиотам, которые удваивают ставку в футболе после ничейного первого тайма, вякать не полагается.

Он указал на них пальцем, сперва на Сконе, потом на Хильдинга, потом снова на Сконе.

— Хильдинг-Задиринг, ты, будь добр, выясни личный номер Аксельссона, передашь его Сконе, а он, с этим номерком в клюве, использует завтра свою увольнительную, чтобы двинуть в стокгольмский суд и добыть там приговор. И всем по яйцам. Всем по яйцам.

Хильдинг до крови разодрал болячку на носу, долго откашливался, но Малосрочник не дал ему рта раскрыть:

— Никакого базара. За дело.

Шлюха кричала, когда он снимал с нее красные туфли. Он прижимал ее к земле, к траве, конечно, шлюхам положено кричать, но в округе слишком много любителей свежего воздуха — бегунов и гуляющих пенсионеров. Ей не понравилось, когда он стал целовать красный лак и пряжки из металла, она кричала громче других, красиво кричала, иначе не скажешь. Ее ноги пришлось целовать после, может, он обошелся с ней чересчур жестко, слишком долго прижимал ее лицо к сухой земле. Сложно с этими шлюхами, если ты с ними по-хорошему, им сразу хочется члена. И эта такая же.

Ноги у нее красивые. Кожа светлая, пальчики маленькие. Он почти что забыл, какие они, маленькие шлюхи. Четыре года жаждал, дрочил-дрочил-дрочил, но теперь это уже без надобности, теперь они опять с ним.

Хуже всего они были потом. Когда получали наконец свой член. Когда молчали.

Эту он спрятал. Большая ель, нижние ветви касались земли, она как раз уместилась под ними. Вся грязная, зря он так сильно ее придавил, но дочиста вылизал ей ноги, вкус у них был земляной.

Красивая церковь. Гордая, белая, величественная, она возвышалась над деревушкой, слишком большая, слишком претенциозная, — интересно, ее строили с учетом численности прихожан или же по стандартам того времени, когда христианство было законом, а люди словно бы казались больше?

Фредрику она очень нравилась. Он давным-давно вышел из Шведской церкви, для него существовало только то, что он видел, а он не видел жизни после смерти, но именно с этой церковью, с этим кладбищем связано так много. Его жизнь. Его детство. Из года в год, каждое лето, он с восторгом ходил вместе с дедом, отцом матери, церковным сторожем, к нему на работу. Смотрел, как дед копает глубокие могилы, без конца стрижет траву, устанавливает на черной доске золотистые металлические цифры — номера псалмов. Дед разрешал ему немножко помочь: каждую субботу он нажимал на кнопку, управляющую церковным колоколом, после каждой службы собирал оставленные Библии и складывал на тележку со ржавыми колесами, на алтаре ставил в тяжелые бронзовые подсвечники длинные стеариновые свечи, белые, гладкие, а потом проверял, ровно ли они стоят. Он понимал, это ностальгия и приукрашенные воспоминания, да это и неинтересно, интересно другое: вместо футболиста Йоханна Круиффа его кумиром тогда стал дед, и он по-прежнему любил этого теперь уже девяносточетырехлетнего седого старика, который на больных ногах ковылял по своей кухне и без конца пил горячий кофе, да, счастливое время — единственное будущее, какое он сегодня признавал.

Вдали он заметил Агнес. Не в трауре, они договорились — светлая летняя одежда и опущенный взгляд. Вид у нее изможденный. В свои сорок лет она всегда выглядела не старше двадцати. Три дня — и годы настигли ее, рано или поздно они всегда настигают. Ему хотелось обнять ее. Хотелось, чтобы она обняла его. Они нужны друг другу сейчас и в ближайшее время, ведь скоро они вместе умрут и без Мари практически разойдутся.

Похороны будут скромные. Ни объявления, ни приглашений. Фредрик и Агнес. Микаэла. И всё. Больше никого. Двое полицейских, которые вели следствие, изъявили желание присутствовать, якобы по оперативно-разыскным причинам, он весьма нерешительно согласился, но, пока они держат язык за зубами и стоят позади всех, пусть делают что угодно.

В одиночестве Фредрик медленно шел по траве между посещаемыми могилами с массой цветов и заброшенными памятниками, покрытыми черным мхом, — надписи толком не разберешь. Ребенком он ходил здесь, туда-сюда, смотрел на памятники, читал имена, высчитывал, сколько им было лет, удивляясь, что одна родилась в 1861-м и умерла в 1963-м, а другой родился в 1953-м и умер в 1954-м, удивляясь, как это жизнь может быть настолько разной по продолжительности — кто-то вырос и нашел себе дорогу, а кто-то даже ходить не научился.

Его собственную дочь скоро предадут земле. Ей исполнилось пять лет.

— Фредрик?

Он не заметил, как она подошла. Она осторожно положила руку ему на плечо.

— Фредрик, как ты?

Он резко повернулся.

— Я тебя не слышал.

Она улыбалась. Хороший она человек. Он знал ее всегда, сколько себя помнил. Дедушка очень ее любил, все время ей помогал, продолжал работать аж до семидесяти пяти лет и особенно поначалу, когда она только-только сдала экзамены, не имела опыта, вдобавок была женщиной в мужском царстве, он ее поддерживал, защищал, всячески ратовал за нее, за нового приходского священника. Позднее Фредрик сообразил, что в ту пору она была очень молода, ребенком он видел в ней одну из множества старших, взрослым же вдруг стал ее ровесником.

— Мне никогда не понять, как ты себя сейчас чувствуешь. Но я думаю о тебе. Каждую секунду, со вторника.

— Ребекка. Я рад, что служить будешь ты.

— Я уже три десятка лет пастор. Сегодня самый хреновый день за все эти годы.

Фредрик вздрогнул. Ругательное слово отскочило от него, от памятников, от ее веры. Он всегда смотрел на нее как на этакий надежный оплот, но сейчас ее лицо раскололось, мягкое, спокойное стало твердым, напряженным, разбитым.

Фредрик смотрел на гроб. Доски, на них цветы, прямо перед ним. Он держался за Агнес, они стояли у передней скамьи, каждое движение гулко отзывалось в пустой церкви. Он не мог понять, что там лежит ребенок. Его ребенок. С которым он всего несколько дней назад разговаривал, смеялся, которого обнимал. Агнес плакала, он притянул ее к себе, обнял крепче.

У него не было слез. Горе навалилось во вторник, обокрало, опустошило его, осталась лишь дыра в груди.

Наверное, ему полагалось петь. Кантор что-то играл на органе.

Они вместе вышли из гулкого здания. Ребекка окропила гроб святой водой, сказала все, что нужно, потом обняла и его, и Агнес, старалась утешить, но не могла, собственное горе, злость, уязвимость вынудили ее резко оттолкнуть их от себя, посмотреть на них, тотчас вновь притянуть к себе, обнять и просто уйти.

Они молча стояли на дорожке. Солнце, как и раньше, лето, такое же долгое лето, как в ту пору, когда он ходил здесь с дедом.

Сейчас ее предадут земле, среди многих других.

— Мои соболезнования.

За спиной полицейские — хромой, что уже в годах, и Сундквист, который их допрашивал. Оба в черном.

Сами догадались или таков полицейский этикет? — подумал Фредрик.

— У меня нет детей, поэтому мне, наверное, не понять, но я терял близких и знаю, каково это.

Хромой пожилой полицейский смотрел вниз, на дорожку. Слова его звучали неуклюже, чуть ли не жестко, но Фредрик понял, что шли они от сердца и стоили больших усилий, чем казалось.

— Спасибо.

Они поздоровались, пожали друг другу руки. Сундквист что-то сказал Агнес, он не разобрал, что именно.

Молчание. Слышался лишь легкий ветерок, играющий вокруг, он дул уже несколько дней, может, дело к дождю, последний раз дождь шел три недели назад, и все, казалось, успели забыть, что существует что-то, кроме вечной жары.

Пожилой откашлялся и снова заговорил:

— Не знаю, имеет ли это для вас значение, но скоро мы его поймаем. Все наши люди брошены на поиски.

Фредрик пожал плечами.

— Верно. Вы не знаете, имеет ли это для нас значение.

— А что, имеет?

— Нет. Наша дочь умерла. Что бы вы ни сделали, этого не изменить.

Пожилой полицейский кивнул:

— Понимаю. Со мной было так же. Для нас это работа. Мы обязаны наказать преступника и предотвратить новые преступления.

Фредрик как раз взял Агнес за руку, собираясь уйти, немного побыть наедине со своим горем. Но сейчас обернулся к полицейским, посмотрел сперва на старшего, потом на второго, на Сундквиста:

— Что вы имеете в виду?

— Со вторника мы держим под наблюдением каждый детский сад, каждую школу.

— Поскольку ожидаете, что именно там он появится?

— Да.

Фредрик отпустил руку Агнес, перехватил ее взгляд, она ждала и могла подождать еще немного.

— Какие же это детские сады и школы?

— Здесь. В округе. Во многих местах, на большой территории.

— Вы наблюдаете, так как думаете, он сделает это снова?

— Мы наблюдаем, так как уверены, что он попытается еще раз.

— Почему?

— Нам известно, как он действовал раньше. И мы располагаем профильным заключением, психиатры и психологи обследовали его намного детальнее, чем любого другого заключенного в стране, он наверняка будет делать это снова и снова, пока не останется иного выхода, кроме самоубийства.

— Вы вправду уверены?

— Уже одно то, что он не прятался от вас перед… перед этим, по мнению психологов, означает, что он преступил последний рубеж, за которым существуют только разрушение, ненависть к себе, и больше ничего.

Он снова взял Агнес за руку. Кладбище такое огромное. Он одинок. И она одинока.

Они будут жить дальше, он, возможно, с Микаэлой, она с кем-то другим. Но оба всегда будут одиноки.

Они повысили голос, аргументировали за и против, схватка, в которой победила жалость. И почти договорились.

— Закон я не нарушу. Но растопчу то, что считал дружбой.

— Ничего подобного.

— Неужели не понимаешь? Если я помогу тебе с личными данными убийцы твоей дочери, то сделаю, пожалуй, единственное, чего делать не должен.

— Только это. Единственное, что мне требуется.

— Ты правда на шатком пути.

— Хватит болтать, лучше помоги.

Винсент встал, скорее для виду, опять сел, включил компьютер.

— Ну.

— Что?

— Что тебе требуется, черт побери?

— Все. Все, что сможешь нарыть.

Винсент прикрыл высвеченные на мониторе входящие сообщения и эфирный план утренних выпусков новостей. Ввел имя, пароль, открыл первую страницу базы данных. Рубрика за рубрикой.

Реестр акционерных обществ, реестр торговых фирм и объединений, реестр персональных адресов, шведская справочная служба, автомобильный реестр, реестр недвижимости.

— Цифры. Ты их называл. Личный номер.

— 640517-0350.

Экран замигал. Попадание.

— Ты хочешь знать, где он жил. Сейчас выясним.

Утреннее солнце проникло сквозь стеклянную стену. Стало жарко, воздух замер без движения.

— Можно открыть окно? Дышать нечем.

— Открывай.

Фредрик встал, настежь распахнул два окна, он и не заметил, что продолжает потеть в своем светлом костюме. Два глубоких вдоха — Винсент взмахнул рукой.

— Бернт Асмодеус Лунд. Последние данные — адрес посредника.

— Ну?

— Шеппаргатан, двенадцать, через Хокана Аксельссона. Это на востоке Стокгольма, в Эстермальме. Правда, адресу уже несколько лет. С тех пор он в общем-то сидел, никакого другого адреса не указано. Шеппаргатан — последний официальный.

Фредрик так и стоял позади Винсента, спина еще болела после ночного сна, и он наслаждался свежим воздухом, обдувающим его из широко открытых окон.

— Еще адреса?

— Два предыдущих. До Шеппаргатан у нас есть Кунгсгатан, три, в Энчёпинге. А до Энчёпинга — Нельсонстиген, город Питео.

— Это всё?

— Всё, что нашлось здесь. Если тебе нужны еще более ранние сведения, позвони в местные налоговые органы Питео.

— Этого хватит. Но мне нужно больше данных. Других данных.

Фредрик ждал у Винсента за спиной около часа. Делая записи на пустом бланке с логотипом Шведского телевидения, взятом с того же стола, что и пачка сигарет, он по пунктам резюмировал сведения из реестров.

Недвижимость в коммуне Ветланда, зарегистрированная на Бернта Лунда: доходный дом, обложенный очень высоким налогом, по адресу недалеко от окраины города.

Через реестр платежных претензий вырисовывался длинный список неоплаченных долгов: минусовый налоговый счет, минусовый стипендиальный счет, несколько неудачных попыток принудительной описи имущества.

Отобранные водительские права.

Два замороженных акционерных общества по торговле ценными бумагами.

Ранее четыре руководящие должности в спортивных клубах.

Бернт Лунд вел на воле жизнь, которую трудно отследить, часто переезжал, из-за постоянных финансовых проблем, иногда пытался вступить в контакт с людьми. Фредрик писал, стараясь понять, что именно ему нужно, стараясь вычитать то, чего не видел.

Винсент обернулся, посмотрел на Фредрика.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты плюнул на все это.

Фредрик не ответил. Стиснув зубы, глядел на друга и молчал.

— Можешь, черт побери, глазеть сколько угодно. Я остаюсь при своем.

Винсент встал, взял чашки и вышел в коридор. Фредрик проводил его взглядом, потом наклонился, снял трубку одного из двух телефонов на письменном столе. Набрал ее номер.

— Привет. Это я. Он ее разбудил.

— Фредрик?

— Да.

— Я слишком устала. Приняла снотворное.

— У меня только один вопрос. Куда ты дела те два мешка с вещами из квартиры твоего отца?

— Ты о чем?

— Просто хочу знать.

— Я их не брала. Они на чердаке. В Стренгнесе.

В кабинет вернулся Винсент с полными чашками в руках. Фредрик положил трубку.

— Агнес. Тяжело…

— Как она?

— Паршиво.

Винсент кивнул, отдал Фредрику его чашку, поднес свою ко рту.

— Давай заканчивать. Мне пора в редакцию, запарка там небольшая, авиакатастрофа под Москвой.

Он снова сел за монитор, вошел в главное меню, в реестр торговых фирм и объединений. Ввел в два прямоугольных поля личный номер Бернта Лунда, этот универсальный ключик в официальной Швеции. Странная штука, думал он, это право через личный номер выяснить подробности жизни чужого человека, так практично и так неслыханно странно.

— «Такси Б. Лунда».

Фредрик расслышал, но все равно переспросил:

— Что ты сказал?

— Таксомоторная компания. Зарегистрирована как «Такси Б. Лунда». Не ликвидирована.

Он подошел к письменному столу, сел рядом с Винсентом, чтобы прочесть своими глазами.

— Когда?

— Основана в тысяча девятьсот девяносто четвертом.

Фредрик коротко рассмеялся. Винсент оторвал взгляд от монитора.

— Ты чего?

— Да так.

— Ты смеешься просто так? Черт, за кого ты меня принимаешь?

Фредрик снова засмеялся.

— Правда ничего такого.

— Ничего? Слышь, может, хватит, а? Сидишь тут без малого через сутки после похорон дочери, по-прежнему в похоронном костюме, и ржешь? Над чем? Просто так? Иди ты.

— Успокойся.

— Успокоиться? Черта лысого. Отлично. Просто замечательно. Что еще тебе требуется? Финансовое положение предприятия?

— Мне достаточно.

— Имя того, кто имеет право подписи? Номера входящей корреспонденции?

— Мне вполне достаточно.

Он встал со скамейки.

Жесткая, толстые деревянные планки, испещренные граффити. Он сидел тут с утра, четыре часа, все тело затекло и болело.

Этих шлюшек он видел уже много раз, знал, как они двигаются, как выглядят, когда разговаривают друг с дружкой. Красивые шлюшки, как та другая, не очень-то много груди, зато длинные стройные ноги и глаза, уже видавшие член.

Больше всего ему нравились две из них, блондинки, веселые такие. Он знал их имена, они так громко болтали; он их фотографировал и когда они приходили, и когда уходили, а потом долго рассматривал снимки и представлял, будто уже их знает.

Темно. Фредрик побывал здесь однажды, когда они разгребали в квартире Биргера и выставляли на чердак немногочисленное его имущество, которое пока не превратилось в сущий хлам. Биргер скончался прямо посреди вздоха, в один миг ушел из жизни, они нашли его голым в постели, с «Газетой корабельных новостей» в руках, он полулежал-полусидел, ночник горел, на столике рядом лежал дневник с записью, сделанной в тот день: он указал температуру и осадки, записал поход за едой на обед в магазин ИСА и в табачную лавку, чтобы сделать ставку в футбольном тотализаторе, а несколькими строчками ниже пометил, что чувствует себя усталым, непонятно почему, что принял две таблетки альведона, чтобы не разболелась голова.

Фредрик так и не узнал его как следует. До этого человека трудно было достучаться. Крупный, толстый, агрессивный, в голове не укладывалось, что это отец Агнес, они такие разные — и характером, и внешностью.

Он открыл незапертый отсек. Несколько коробок с одеждой, торшер, два мягких кресла, четыре удочки, велосипед с тележкой. В дальнем углу два джутовых мешка. Он забрался в тесное помещение, весь сжался, чтобы пролезть между креслами, и вдруг услышал, как дверь на чердак открылась.

Он замер. Молча ждал в полутьме.

По меньшей мере двое. Они шептались.

Звонкий мальчишечий голос:

— Эй!

Снова шепот.

— Эй! Мы идем! И еще куча народу!

Фредрик узнал голос. Улыбнулся. И уже хотел откликнуться, но тут заговорил второй посетитель, что до сих пор молчал. Постарше, посмелее.

— Ха! Вот видишь! Я так и знал. Всегда срабатывает.

Двое мальчишек ощупью двинулись по чердачному коридору. Оба громко сопели, ничего не говорили. Через минуту-другую Фредрик увидел их, близко, в нескольких отсеках от него. Он не хотел их пугать.

— Привет, Давид.

Слишком поздно. Они испугались, вздрогнули, отчаянно озираясь по сторонам.

— Это я. Фредрик.

Теперь и они увидели его. Пошли на голос в темноте, увидели, как он стоит между креслами и машет рукой. Давид, с коротким темным ежиком волос, на голову ниже товарища, крепкого рыжеватого парнишки, которого Фредрик раньше не видел. Они глядели то на него, то друг на друга, ведь только что встретили привидение, которого боялись, и оттого испытывали разочарование, какое могут испытывать только два охотника за привидениями, обнаружив, что страшная невидаль всего-навсего чей-то заблудившийся папа. Давид показал на Фредрика:

— А-а. Да это же просто папа Мари.

Давид был закадычным другом Мари. Они росли бок о бок, с первых шагов, играли на одной площадке, ходили в один детский сад, часто ужинали вместе, ночевали друг у друга, просыпались раньше всех. Словно брат с сестрой. Давид только что сказал «просто папа Мари» и сразу затих, пристыженно опустил взгляд, он не хотел огорчать папу Мари, не хотел произносить имя Мари, она ведь умерла, ее больше не будет.

Он потянул товарища за руку, ему хотелось уйти, уйти с чердака и от папы мертвой Мари.

— Мальчики, постойте.

Давид плакал, когда обернулся:

— Извини. Я забыл.

Фредрик выбрался из чердачного отсека. Понимают ли пятилетние дети, что такое смерть? Понимают ли, что умершего больше нет, что он больше не дышит, не видит, не слышит, что умерший никогда больше не придет играть на детскую площадку. Вряд ли. Он и сам-то не понимает.

— Давид, иди сюда. И ты, ты тоже, как тебя зовут?

— Лукас.

— Ты тоже, Лукас.

Фредрик сел на пол, на красно-коричневый кирпич, грязный, угловатый. Указал на пол рядом с собой: мол, садитесь.

— Я кое-что расскажу.

Они сели. По обеим сторонам от него. Он обнял их за плечи.

— Давид.

— Да?

— Ты помнишь, как мы недавно играли?

Давид улыбнулся.

— Ты был Страшным Серым Волком. А мы Поросятами. Мы победили. Мы всегда побеждаем.

— Вы победили. Как обычно. Но вам было весело?

— Да. Еще как весело. С Мари здорово играть.

Она стояла там. Улыбалась. Попросила сыграть еще разок. Он вздохнул, как всегда, она рассмеялась, и они опять начали игру.

— Было. С ней было здорово играть. И она много смеялась. Ты же знаешь, Давид.

— Да. Знаю.

— Так вот. Тогда ты должен знать, что тебе незачем бояться произносить имя Мари. Ни при мне, ни в других случаях.

Давид долго смотрел в кирпичный пол. Старался понять. Повернулся к Лукасу, потом к Фредрику.

— С Мари весело играть. Я ее знаю. И знаю, что она умерла.

— Умерла.

— Ты не обижаешься, что я называю ее имя?

— Не обижаюсь.

Они еще посидели на полу, с полчаса. Фредрик рассказывал о похоронах, о том, как священник посыпал гроб землей, о том, как его опустили в землю. Давид и Лукас. Тысяча вопросов: почему у человека кровь в животе? Почему ребенок может умереть раньше взрослого? И как странно, что сначала с кем-то можно говорить, а потом уже нельзя.

Он обнимал их обоих, а когда они ушли, осознал, что впервые облек ее смерть в слова. Они его вынудили. Он объяснял, а они снова приставали с вопросами, и он снова объяснял. Даже говорил о скорби, о том, что еще не плакал, а они с жаром допытывались почему, и он сказал все, как оно есть, что не знает, что это невозможно понять, но что иногда внутри накапливается масса горечи, а выплеснуть ее некуда.

Они закрыли за собой дверь чердака, и Фредрик опять остался один. Некоторое время царила полная тишина. Он прыгнул в отсек, между креслами, в дальний угол, к джутовым мешкам. Поднял их, перевернул. Большая куча — книги, кастрюли, старая одежда. Оно лежало во втором мешке. Большое, застряло в мешковине, пришлось дернуть посильнее.

Хорошее ружье. Так говорил Биргер. Он много охотился в последние годы, на лосей, косуль, зайцев. Гордился своим ружьем, содержал его в порядке. Фредрик рисовал себе такую картину: Биргер вечером за кухонным столом, разбирает ружье, усердно чистит деталь за деталью, снова собирает, а после долго сидит и целится во все и вся.

Фредрик поднял ружье с полу. Положил в пустой мешок, сунул под мышку и ушел.

Сив Мальмквист распевала так, что стены дрожали.

Ее голос будто отскакивал от стен, сталкивался сам с собой и становился дуэтом, еще громче, еще назойливее.

Эверт Гренс прицыкнул на посетителей: мол, три человека — это толпа народу, и остаться можно, только если они будут помалкивать. Сейчас он запустил уже третью песню, чуточку увеличивая громкость перед каждой новой дорожкой. Свен Сундквист и Ларс Огестам смотрели друг на друга, Огестам вопросительно, Свен пожимая плечами: ничего не попишешь, придется сидеть тут, пока Сив не допоет до конца, другого выхода нет. Эверт держал в руке ее фотографию, которую сам снял в Кристианстаде, в Народном парке, во время ее турне 1972 года, он подпевал, слово за словом, громче всего припев. Сив умолкла, несколько секунд на пленке слышалось только шипение винила, Огестам открыл было рот, но тут грянуло вступление к следующей песне. Эверт еще прибавил громкости и раздраженно отмахнулся от Огестама: дескать, сиди и держи язык за зубами.

Ларсу Огестаму стало невмоготу. У него нет времени, и вообще, он тут начальник.

Он по горло сыт сексуальными процессами, эксгибиционистами, педофилами, насильниками. Ему хотелось большего, хотелось подняться выше, выше, выше.

А вчера ему поручили это дело.

Опять сексуальное.

Но и, так сказать, билет в будущее.

Он с трудом удержался от смеха, когда его назначили руководить предварительным расследованием и розыском Бернта Лунда. Каждый выпуск новостей, первые полосы всех газет, вся страна затаила дыхание, убийство пятилетней девочки, совершенное осужденным и посаженным за решетку сексуальным убийцей, занимало все медийное пространство. Это его шанс. На время он стал одной из самых интересных персон в стране.

Всё, баста! Больше ни строчки этой дурацкой песни.

Он встал, подошел к письменному столу Эверта, шагнул к стеллажу, к неуклюжему кассетнику, нагнулся и нажал на «стоп».

Тишина.

В комнате повисла полная тишина.

Свен уставился в пол. Эверта трясло, лицо побагровело. Ларс Огестам знал, что вот сию минуту нарушил самое старое неписаное здешнее правило, но ему было наплевать.

— Извините, Гренс. Но я не в силах слушать эти скверные куплеты.

— Убирайся к чертовой матери из моего кабинета! Карьерист вонючий! — завопил Эверт.

Огестам не отступил:

— Вы тут сидите и слушаете допотопные шлягеры, вместо того чтобы делать свою работу. Черт побери, я просто обязан выключить!

Эверт встал, продолжая орать:

— Я слушал эти песни и работал как вол, еще когда ты пеленки пачкал! Всё, катись к черту, иначе я за себя не ручаюсь!

Огестам отошел к стулу, с которого недавно встал, и упрямо сел.

— Я хочу знать положение вещей. Когда вы меня просветите, я подкину вам след, которого у вас наверняка нет. Если и правда нет, я останусь. В противном случае обещаю уйти. О'кей?

Эверт уже приготовился собственноручно вышвырнуть за дверь эту мелкую сволочь. Как он презирал этих мерзких карьеристов из прокуратуры, университетских пай-мальчиков, которых никогда не били по морде. Этот уползет отсюда на четвереньках. Он шагнул к Огестаму, но на пути встал Свен:

— Эверт. Опомнись. Пусть он сделает то, что говорит. Пусть попробует дать нам след, которого мы не увидели. Если не получится, он сам уйдет.

Эверт медлил. Огестам воспользовался случайной паузой, быстро обернулся к Свену:

— Итак, что мы имеем?

Свен откашлялся.

— Мы проверили все его ранее известные адреса. Держим их под наблюдением.

— Как с его дружками-педофилами?

— Мы побывали у всех. Наблюдаем.

— Подсказки общественности?

— Идут потоком. Выпуски новостей, газеты, народ слышит, народ видит: мы захлебываемся в информации, к настоящему времени его, в принципе видели по всей стране. Мы, конечно, проверяем. Но пока ничего мало-мальски полезного.

— Возможные будущие объекты?

— Мы взяли под охрану все, что можно, держим связь с каждым детским садом и с каждой школой в радиусе пятидесяти километров от прежнего объекта.

— Что еще?

— В общем, это все.

— То есть вы застряли?

— Да.

Огестам молча ждал. Эверт стукнул календариком по столу, повысил голос:

— Теперь твой черед, пижон мелкий. Говори и отваливай.

Огестам встал, неторопливо прошелся по кабинету. От стены к стене.

— Я долго водил такси. Так зарабатывал на учебу. Целых пять лет возил людей по всему стокгольмскому лену. Неплохие деньги, в общем. Еще до того, как такси появились на каждом углу.

— И что? — рявкнул Эверт.

Огестам пропустил агрессивный выпад мимо ушей.

— Я многому научился. И знаю, как функционирует такси. Даже открыл сайт в Интернете, такси-инфо, ну, вы знаете, всевозможная информация, которую в одном месте не найдешь: номера телефонов, структуры предприятий, сравнение тарифов. Полный набор. Я стал своего рода экспертом, к кому туристы и репортеры обращались за информацией.

Снова Эверт, не поймешь, слушал ли он или нет, похлопывает по столу и громко сопит, Свен видел его и недовольным, и озлобленным, но никогда таким — напрочь забывшим о чувстве собственного достоинства, о самоконтроле.

— И что из того, засранец мелкий?

— Бернт Лунд работал на такси. Так?

Свен утвердительно кивнул.

— Он даже основал собственную фирму. «Такси Б. Лунда», — продолжал Огестам. — Верно?

Тут он повернулся к Эверту, молча ожидая ответа.

Четыре минуты.

Долгий срок, когда назревает взрыв, когда все не в такт — мысли, чувства, тела.

— Ну, основал, — прошипел Эверт. — Много лет назад. Мы в курсе. Мы всё вверх дном перевернули в этом окаянном разорившемся логове.

Тощие ноги Ларса Огестама без устали сновали по кабинету; рассуждая, он уже не ходил от стены к стене, он почти бегал, словно торопился, словно нервничал. Светлые волосы растрепались, большие очки запотели, он, как никогда, походил на школьника, который решился на бунт и ни в какую не желал отступать.

— Вы проверили экономику компании, структуру, объем. Прекрасно. Но не проверяли, чем он фактически занимался.

— Баранку крутил. Возил разных идиотов и получал за это бабки.

— Кого он возил?

— Таких реестров никто не ведет.

— Конечно, по частным клиентам. Иначе обстоит с постоянными маршрутами. По договорам с коммунами и губернским советом.

Огестам остановился. Молча стоял между Эвертом за письменным столом и Свеном в посетительском кресле. Он говорил с ними обоими, обращался к ним по очереди, показывая, кого именно имел в виду.

— Мелкому перевозчику на одних только частных клиентах прокормиться трудно. Большинство ищет постоянные маршруты, школьные, как мы их называли. Расценки пониже, зато заработок постоянный. Обычно это доставка детей в детские сады и подготовительные школы. И если таксомоторная компания существовала довольно долго, как у Лунда, велика вероятность, что практиковались постоянные маршруты. Тем более что речь идет о психически больном человеке. Думаю, если вы проверите, имел ли Лунд такие маршруты, то выясните, в какие детские сады он совершал регулярные рейсы. Сады, которые он знает. О которых мечтал. Куда мог бы вернуться.

Огестам вынул из заднего кармана расческу, пригладил волосы. Безупречная внешность: галстук, белая рубашка, серый костюм; ему нравилось чувствовать себя элегантным, уравновешенным, готовым ко всему.

— Ну что, проверите?

Эверт молчал, глядел в пространство перед собой, бешенство кипело внутри, требовало выпустить его наружу или умереть. Нечасто его так провоцировали, здесь его кабинет, его музыка, его рабочая методика — либо уважай все это, либо сиди в коридоре с остальными идиотами. Он не знал, откуда взялась эта могучая, концентрированная злость, так получилось, и всё, со временем и с возрастом каждый заслуживал право просто существовать и ни перед кем не отчитываться. Кое-кто мнит, будто подобрал этому точное определение, называет это горечью. Ему начхать, пусть называют как заблагорассудится, он не нуждается во всеобщей любви, знает, каков он есть, и старается с этим жить.

Он понял, что молодой прокурор подсказал возможный следующий шаг, но не хотел подавать виду. Свен, напротив, выпрямился, смотрел одобрительно.

— Звучит неплохо. Вполне вероятно. В таком случае охраняемая территория резко сократится. Времени у нас в обрез, ресурсов недостаточно, мы пытались обеспечить то и другое, а это ох как непросто. Если все обстоит, как ты говоришь, мы выиграем время, сможем сконцентрировать ресурсы, приблизимся к нему. Пойду проверять, прямо сейчас.

Свен вышел из кабинета, заспешил прочь по коридору. Огестам и Эверт остались, сидели молча, Эверт был не в силах кричать, а Огестам вдруг обнаружил, как сильно устал, какое напряжение испытывал все это время.

Ни тот ни другой не шевелились. Тишина, пауза. В конце концов Ларс Огестам шагнул к Эверту, прошел мимо, к стеллажу, и снова включил магнитофон.

Заезженные, навязчивые куплеты, фальшивый задор. Огестам вышел, закрыл за собой дверь.

Дождь кончился. Последняя капля упала на землю, когда он вышел из подъезда. Воздух чистый, дышится легко. Облака уже посветлели, вот-вот выглянет солнце, скоро опять станет жарко, сухо, душно.

Джутовый мешок Фредрик держал в руке. Быстро пересек улицу, подошел к машине, положил мешок на пустое заднее сиденье. В голове все еще вертелся недавний разговор с двумя маленькими мальчиками и их отношение к смерти. Давид и Лукас сидели рядом с ним на твердом чердачном полу, слушали, понимали, но и отбивали его ответы назад новыми вопросами, размышлениями пятилетнего и семилетнего о теле, о душе, о тьме, которой никто не видит.

Он думал о Мари. Думал о ней со вторника, каждую секунду, видел ее мертвую, ее молчаливое лицо блокировало любую попытку увидеть что-то другое, но сейчас он искал еще живую Мари, ту, ради которой жил, и спрашивал себя, как она представляла себе смерть, они никогда об этом не говорили, повода не было.

Понимала ли она?

Боялась ли?

Зажмурилась или боролась?

Чувствовала ли она вообще, что смерть может наступить в любой миг и что это не что иное, как вечное одиночество в белом деревянном ящике с цветами под свежеподстриженным газоном?

Он ехал по узким улицам Стренгнеса. Взглянул на список адресов: четыре детских сада в Стренгнесе, четыре — в Энчёпинге. Он наверняка прав. Лунд сидит перед одним из них. Ждет, как ждал перед «Голубкой». Фредрику вспомнился хромой полицейский на кладбище, как уверенно он сказал, что Лунд будет продолжать, снова и снова, пока его не остановят.

Сперва «Голубка». Садик числился в списке, и Лунд мог сидеть там точно так же, как и в любом другом месте, будто зверь, ведь там недавно была еда. Фредрик ездил по этой дороге почти четыре года. Знал каждый дом, каждую табличку с названием улицы и ненавидел все это. С виду похоже на надежность и привычку, но на самом деле печаль, которая медленно сжимает горло, душит. Он дома, но домом это никогда уже не будет.

Он припарковался метрах в ста от входа. У калитки стояла машина охранной фирмы «Секьюритас» с людьми, вооруженными дубинками, чуть дальше патрульная машина с двумя полицейскими в форме. Странно сидеть у того же сада, где шесть дней назад он оставил дочку, на считаные часы с половины второго до пяти. Ну зачем, зачем они сюда поехали! Ведь безбожно опоздали, Мари ныла, а он чувствовал себя виноватым, что проспал. Если бы он тогда остался дома, если бы взял дочку за руку и прогулялся с ней в город, купил мороженое в порту, как обычно. Если бы сказал ей, что, как и другие дети, она может остаться в доме, когда придет жара. Он посидел в машине, подождал, потом сходил в лес за оградой, поискал вокруг садика, все обшарил, пока не удостоверился, что Лунда поблизости нет, что он не держит сад под наблюдением.

Фредрик врубил движок и уехал оттуда, направился к «Рощице», что на несколько километров ближе к городу. Включил радио, без малого половина первого, новости на первом канале. Сначала авиакатастрофа под Москвой, сто шестнадцать погибших, вероятно техническая неполадка, русский самолет в запущенном состоянии. Потом Мари. Розыск ее убийцы продолжается. Прокурор, назначенный руководителем предварительного расследования, давал интервью, но сказать почти ничего не мог. Затем полицейский, тот пожилой, с кладбища, по фамилии Гренс, громко послал репортера подальше. В заключение говорил судебный психиатр, несколько раз обследовавший Лунда, предупредил, что поведение преступника характеризуется навязчивым повторением, внутренним принуждением, которое можно унять, только совершая насильственные действия.

Фредрик остановился, прочесал окрестности детского сада «Рощица». Потом поехал дальше, через город, к «Скверику» и «Ручейку».

Охрана, патрульные машины.

Бернта Лунда там нет, он там не появлялся.

Фредрик выехал из Стренгнеса по трассе 55, в направлении Энчёпинга. Прибавил скорость, осталось еще четыре адреса.

Посмотрел на джутовый мешок.

Сомнений он не испытывал.

Что справедливо, то справедливо.

На прогулочном дворе без деревьев стало вдруг терпимо. Дождь поливал Аспсосское учреждение, и несколько часов кряду десятки заключенных в синих тюремных шортах и с голым торсом бегали взад-вперед по гравию и весело вопили, можно хотя бы не щуриться, не кашлять от пыльного воздуха, не обливаться потом при каждом движении.

Прерванный в четверг футбольный матч продолжился, второй тайм и двойная ставка, десять кусков. Полное время, и по-прежнему ничья. Они лежали как тогда, каждая команда за своей клеткой ворот, только теперь под дождем, лицом к небу, к прохладе.

Малосрочник лежал между Хильдингом и Сконе, потом поменял позицию, и те, что рядом, последовали за ним, перебрались чуток подальше.

— Все-таки ты полный идиот, Сконе! Как можно, мать твою, удваивать ставку, когда бабок нету, с самого начала ни гроша?

Сконе заерзал, посмотрел на Хильдинга, но поддержки не получил.

— Да ладно, блин, ничья же. Чего ты взъелся? Не продули ведь пока что.

— Пока что, нарик хренов. У нас же ни шиша нету. Кому-нибудь вообще мяч-то достался в этом тайме? — Он приподнял голову, огляделся по сторонам. — Чё, не так? Тут хоть кто-нибудь что-то делал, кроме как бегал да догонял? Овертайм, едрена мать! Сечешь? Мы так и будем гоняться, а они так и будут передавать друг другу мяч. Мудак ты вонючий, козел!

Хильдинг глазел вверх, на капли, с трудом заставляя себя лежать спокойно, не тянуться пальцем к язве на носу. Он нервничал и мыслями был далеко от этого вонючего футбольного матча с несколькими тысячами на кону. То и дело косился на Сконе, пытался привлечь его внимание. Пока что знали только они двое, и они же достаточно хорошо знали Малосрочника, чтобы понимать: он вправду замочит того мерзавца.

Сконе взял свои бесконвойные шесть часов утром. С семи до часу. Побывка в городе без вертухаев. Он починил тачку брата и на ней погнал в Тебю, к даме сердца, они позавтракали на кухне ее двухкомнатной квартиры, потом чуть ли не застенчиво раздели друг друга, а после он молча лежал, прижавшись к ее обнаженному телу, она гладила его по щеке и говорила, что ждала, мечтала, тосковала, понимая, что найдет силы ждать еще четыре года. Он задержался у нее на полчаса и в город ехал быстрее, чем следовало, на въезде были пробки, и он потерял терпение, оставил машину у сосисочного киоска возле Рослагстулля и дальше пошел пешком, прыгнул в автобус на Уденгатан и вышел на Флемминггатан, заскочил в здание суда, чиновник еле поворачивался, но в конце концов нашел этот чертов приговор, и он выбежал оттуда, снова к машине, назад в Аспсос. У него оставалось семнадцать минут в запасе, когда он позвонил у ворот тюрьмы.

В приговоре было именно то, чего он опасался. В отделение он вернулся прямо перед матчем, договорился с Малосрочником после финального свистка обсудить все, что теперь знал, о чем догадывался: Хокан Аксельссон получил срок за хранение детской порнографии. Аксельссон — один из странной семерки педофилов, которые в определенное время показывали друг другу в Интернете собственную документацию грубого насилия. Бернт Лунд тоже из этой семерки, двух других осудили раньше, и они уже сидели в отстойнике Аспсоса. Во время матча, когда на секунду очутился рядом с Хильдингом, Сконе рассказал ему, что узнал и что теперь будет. Хильдинг с остервенением зачесал нос, он все понял; если Малосрочник узнает обо всем до того, как Аксельссон исчезнет, дело кончится расправой, а никому из них этого не хотелось, расправа всегда усугубляла меры безопасности и давала право на бесконечные личные досмотры, повсюду будут шастать вертухаи и переворачивать камеры вверх дном, пока не смекнут, что ни хрена не узнают.

Хильдинг встал, отряхнул гравий, который от дождя прилип к телу. Малосрочник раздраженно буркнул:

— Куда, блин, собрался? Игра ведь идет.

— В сортир надо. До начала еще несколько минут. Не могу ж я, блин, обосраться тут, на улице.

Он зашагал к серому корпусу, к двери на торце. Открыл дверь в отделение, побежал к камере Аксельссона. Пусто. В сортир, в душ, на кухню. Пусто. Хильдинг поскреб нос, содрал болячку, пошла кровь, потом побежал в тренажерный зал. Выждал несколько секунд у входа, огляделся по сторонам, зашел.

Вот он где. Лежит на спине на скамье, обхватив ладонями штангу над грудью, то опускает ее вниз, то выжимает вверх. Грудные мышцы тренирует. Восемьдесят килограммов. Хильдинг ждал. Аксельссон, тяжело дыша, снова опустил металлическую штангу. Несколько быстрых шагов, Хильдинг оказался рядом, прежде чем он до конца выжал вес, перехватил гриф, навалился всем телом на штангу и на Аксельссона, придавил гриф к его горлу.

— Слышь, я делаю это не потому, что ты мне нравишься.

Аксельссон лягался, побагровел лицом, начал хватать ртом воздух.

— Какого хрена?

Хильдинг прицыкнул на него, прижал штангу еще сильнее.

— Заткнись, извращенец гребаный!

Аксельссон уже не лягался, прекратил сопротивление. Хильдинг немного ослабил нажим.

— Я только что говорил со Сконе. Он сегодня раздобыл твой приговор. Извращенец гребаный, ты трахал маленьких детей!

Хокан Аксельссон испугался. Говорить он не мог, но глаза — он понял, в чем дело.

— Но тебе чертовски повезло, извращенец. Пойми, убийства в отделении мне на фиг не нужны. Слишком много неприятностей. Поэтому дам тебе маленький шанс. Считая с этого момента подожду десять минут, а потом расскажу все Малосрочнику. Если он узнает, а ты еще будешь здесь, радуйся, если уедешь отсюда на «скорой».

Красная физиономия Аксельссона побелела, он задрожал, опять начал лягаться, пытаясь освободиться, натужно выдавил:

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Ты чё, оглох? На тебя я плевать хотел. Но убийства мне тут не нужны.

— А что делать-то? Куда я отсюда денусь?

Хильдинг последний раз прижал штангу ему к горлу. Аксельссон закашлялся, хватая ртом воздух.

— Если хочешь дожить до завтра, слушай внимательно. Усек?

Аксельссон закивал.

— Я сейчас уйду. А ты немедля тащишь свою поганую жопу в отделение, к вертухаям, и умоляешь их посадить тебя в изолятор. Просишь добровольную изоляцию, объяснив, что у нас на руках твой приговор. Базара не будет. Но ты ни в коем случае не вякнешь, кто тебя предупредил! Усек?

Аксельссон закивал, еще усердней. Хильдинг выпрямился, коротко хохотнул, собрал слюну, демонстративно двигая щеками, вытянул губы, завис прямо над физиономией Аксельссона и медленно сплюнул.

Эверт Гренс не хотел идти домой. Он устал, после побега Лунда каждый вечер оставался в кабинете, как всегда, когда случалось что-то из ряда вон выходящее. Годы уже не те, это понятно, седой, под шестьдесят, вдогонку за автобусом бежать трудновато, тело двигалось медленнее, в руках нет былой твердости, где-то в груди таилась эта проклятая внутренняя необходимость, она заводилась и заводила его, ей было плевать на месяцы, отнятые у жизни, она подгоняла его до тех пор, пока он не получал мало-мальски пригодные ответы — в итоге какой-нибудь псих отправлялся за решетку. Он чувствовал, силы пока есть, но все чаще думал о том, что ждет его через несколько лет, о пенсии, о конце, о смерти. Он подменил настоящую жизнь этой вот мнимой жизнью, был своей профессией, и только, не частным лицом, не дедом, не отцом, а теперь даже и не сыном, он был комиссаром уголовной полиции Гренсом, пользовался уважением и преимуществами, нередко связанными с этим рангом, и ужасался убожеству своего существования и грядущему одиночеству, вдвойне отвратительному оттого, что он его не желал.

Нынче вечером он тоже не пойдет домой. Будет бродить по коридорам, сидеть в своем кабинете и слушать Сив, а когда сутки подойдут к концу, устроится в посетительском кресле и вздремнет, по обыкновению беспокойно, четыре-пять часов, пока не вернутся свет, желание, необходимость. Короткая прогулка, сейчас, когда воздух ненадолго посвежел и дышалось легко. Он взял берет и вышел из кабинета, направился в маленький безымянный парк поблизости. И уже собирался закрыть дверь, как вдруг прибежал Свен.

— Эверт, подожди-ка.

Эверт посмотрел на Свена: худое лицо напряжено, щеки горят.

— Вид у тебя чертовски затравленный.

— Еще бы. Возникли дополнительные проблемы.

Эверт кивнул в конец коридора, на выход.

— Хочу прогуляться. Воздухом подышать. Раз надо поговорить, идем со мной.

Они шли рядом, Эверт медленно, как обычно, Свен нетерпеливо, короткими шажками, чтобы поспеть в том же темпе.

— Проблемы, говоришь?

— Я действовал как договорились.

Свен набрал воздуха, соображая, за что бы зацепиться, с чего начать.

— Давай к делу, парень!

— Теория Огестама насчет такси. Я обзвонил все таксомоторные предприятия в Мелардалене.

— Ну?

— «Энчёпингское такси». Совсем недавно.

Они вышли на тротуар, выхлопные газы и мусороуборочные машины не помешали Эверту глубоко вздохнуть, давненько уже вздох не доставлял ему такого удовольствия.

— Вот те на.

— Проблема в том, что женщина, с которой я говорил — очень толковая, действительно знает эту фирму от и до, — так вот она утверждает, что я уже звонил, сегодня утром, и задавал те же вопросы.

Они пересекли улицу, вошли в парк. Несколько деревьев, газон, две детские площадки, не оазис, конечно, но как-никак полоска тени длиной в сотню-другую метров.

— Что-то я не догоняю. Так ты звонил?

— Огестам прав: в «Энчёпингском такси» подтвердили, Лунд ездил по школьным маршрутам. Мне дали адреса восьми детских садов. Четыре в Стренгнесе, четыре в Энчёпинге. «Голубка» — один из них.

— Черт! Черт!

— Я уже связался с охранной фирмой и с нашими. Мы усилили наблюдение на всех восьми.

Эверт остановился посредине парковой аллеи.

— Что ж. Теперь уже недолго. Он не выдержит. Больной ведь, сволочь, а больному нужно лекарство.

Он хотел было продолжить прогулку, но снова замер.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что уже звонил раньше, утром?

— То, что сказал. Кто-то звонил утром и задавал те же вопросы. Назвался он Свеном Сундквистом. И тоже догадался о возможных школьных маршрутах Лунда. Он тоже разыскивает Лунда и, вероятно, не стремится отдать его под суд.

Они шли молча, бок о бок. Эверт чувствовал, что Свен рассказал не все и по-прежнему сгорает от нетерпения, но он-то покинул кабинет, чтобы сделать перерыв, и, собственно, на перерыв и рассчитывал. Продолжая прогулку, Эверт насвистывал, громко и фальшиво, «Девчонки на заднем сиденье», насвистывал, дышал и знал, что скоро конец — школьным маршрутам, отчаянию Лунда и времени, делавшему гонимого человека слабым, — все сжималось, как сжималось всегда, он долго жил среди психов, встречал их снова и снова и знал, как знает только поживший человек, что осталось уже совсем немного.

— Давай, Свен. Выкладывай остальное.

Свен остановился у скамейки, жестом предложил Эверту присесть. Оба сели, рядом, перед детской площадкой, где трое трехлетних малышей возились в песочнице.

— Об Эверте Гренсе говорили СМИ, у Эверта Гренса брали интервью. Стало быть, меня там не было. Вернее, я был, но для очень немногих. Для наших из управления, конечно, для одного-другого в Аспсосе, для судмедэксперта, для окружения Мари Стеффанссон, которое я опрашивал, тогда, на месте происшествия. Среди них совсем мало таких, у кого есть хоть какой-то мотив. Я их проверил. Начал с отца. Дальше идти не пришлось.

Эверт кивнул, нетерпеливо махнул рукой, делая знак продолжить.

— Я поговорил с теперешней подругой Фредрика Стеффанссона, Микаэлой Свартс, которая в «Голубке» работает. Она не видела его с самого убийства во вторник. Он, понятно, был в плохом состоянии, что неудивительно. Но она тревожилась. Фредрик не горевал, по-настоящему не позволял себе этого. Она искала контакта с ним, как-никак они прожили вместе несколько лет, но, по ее словам, не могла до него достучаться, не узнавала его. Сегодня утром, когда она была на работе, он явно находился дома, в квартире, и оставил короткую записку на холодильнике, магнитиком прикрепил, просил прощения и обещал скоро вернуться.

Эверт снова нетерпеливо покрутил рукой.

— Кроме того, я поговорил с Агнес Стеффанссон, матерью девочки. Умная женщина, убитая горем, но все же сразу поняла и подтвердила впечатление Свартс. Фредрик Стеффанссон не только не горевал, он вел себя по меньшей мере странно, дважды звонил ей после похорон и задавал нелепые вопросы. Она решила, что он пытался установить контакт и поговорить, а теперь испугалась.

— Продолжай.

— Я звонил ей на мобильный, она была в Стренгнесе, забирала вещи Мари из «Голубки», но неожиданно попросила разрешения прервать наш разговор и перезвонить позже. Я ждал. Она перезвонила через двадцать минут. Уже не из «Голубки», а из дома, где жил ее отец до своей кончины четыре года назад. Она объяснила, что вопросы Фредрика побудили ее подняться на чердак, к давнему отцовскому отсеку, который до сих пор остается за ними. В свое время они сложили вещи отца в мешки и оставили там.

Свен откашлялся, он волновался, с трудом успевал сортировать слова, рвавшиеся наружу.

— На чердаке хранилось охотничье ружье покойного отца. Штуцер, для лосиной охоты. «30–06 Карл Густав», мощная оптика, лазерный прицел… Какого черта люди хранят ружья в незапертом чердачном отсеке!

Эверт сидел молча, ждал. Свен медлил, словно, пока не выскажешь, ничего вроде и не случилось.

— Она испугалась. Плакала. Ружья на месте нет.

На часах без малого пять. Детский сад «Фрейя» в Западном Энчёпинге закроется через час. Расположен живописно, как бы в долине, в окружении невысоких холмов. Фредрик сидел в машине и ждал, уже тридцать минут. Он припарковался на лужайке, на самом высоком холме, откуда открывался вид на весь детский сад. И, приехав туда, действовал так же, как и везде: оставил машину, осторожно прочесал широкими кругами местность вокруг построек.

Только когда вернулся, когда собирался открыть дверцу машины, — только тогда он заметил Лунда.

Тот сидел слегка наклонясь вперед, в сущности прямо перед ним.

Отчасти скрытый небольшими кустами, он прислонился спиной к корню поваленного дерева, на холме пониже, между Фредриком и детским садом, в нескольких сотнях метров от двух белых построек. Зеленый тренировочный костюм, в руке бинокль. Сидел он неподвижно, уже целых полчаса, обернувшись к игровой площадке, к детям за оградой. Фредрик посмотрел в собственный бинокль и убедился: это Лунд, с ним он здоровался шесть дней назад, то же лицо, та же поза.

Он убил его дочку, отнял ее у него, а теперь сидел тут, чуть поодаль.

Фредрик старался заглушить чувства, гнал от себя боль.

У входа в здание стояла патрульная машина. Двое полицейских в форме сидели на переднем сиденье, наблюдали, лениво отсчитывали время, оставшееся до конца смены, глядели на запертую калитку. Жарко, а в неподвижной железной скорлупе автомобиля вообще пекло, за то короткое время, пока Фредрик на них смотрел, каждый успел дважды вылезти из машины, прислониться к капоту и закурить. В низине безветренно, дым хорошо виден.

Изредка пролетала птица, временами шум от дороги поодаль, в остальном же тишина, сонный покой.

Фредрик открыл переднюю дверцу, вышел, стал возле капота. Опустился на колени. Светлые костюмные брюки слегка позеленели на коленях, он весь сжался, положил локти на капот, примерился, опираясь на черный лак, передвигаясь и понарошку прицеливаясь, пока не нашел удобную позицию.

Фредрик глубоко вздохнул. Он чувствовал себя бодрым, тело мягкое, гибкое, двигаться легко.

Он достал с заднего сиденья джутовый мешок, вытащил ружье. Тяжелое. Много времени минуло с тех пор, как он из него стрелял, должно быть лет семь, он тогда ходил с Биргером на охоту, Мари еще не родилась, и они отчаянно искали точки соприкосновения. Единственной темой для разговора была охота, обоим удавалось ненадолго притвориться зятем и тестем, сделать вид, будто их соединяет что-то еще, кроме любви к Агнес.

Фредрик взвесил ружье в руке, несколько раз приподнял и опустил. Потом снова стал на колени, обеими руками сжимая ружье, опершись на капот, прицелился, теперь по-настоящему, — в перекрестье прицела он видел спину Бернта Лунда.

Он ждал. Не хотел стрелять в спину.

Четверть часа. Но вот Лунд встал, на миг корни дерева и кусты совсем его не загораживали, он потянулся, сделал несколько наклонов вперед, разминая затекшее тело.

Лазерный луч медленно скользил по нему, беспокойно скакал по живому человеку. Замер на секунду у него на ширинке, потом пополз вверх.

Бернт Лунд внезапно обнаружил подвижную красную точку, начал хлопать по ней ладонью, как по осе, бестолково размахивая руками.

Фредрик спустил курок.

В тишине выстрел грянул оглушительно, секунду-другую казалось, будто существовал лишь этот грохот.

Мельтешащие руки исчезли, Лунда отшвырнуло назад, он тяжело рухнул наземь.

Попытался встать, медленно. Фредрик перевел лазерную точку ему на лоб, подождал. Когда голова разлетелась на куски, все выглядело совсем не так, как он себе представлял.

И снова тишина.

Фредрик положил ружье на капот. Сполз на землю, сначала сидел, потом лег, обхватил голову руками, сжался в комок.

Он рыдал.

Впервые с тех пор, как не стало Мари. Как же больно. Страшная скорбь, не находившая выхода, копившаяся внутри, наконец вырвалась наружу, он плакал и кричал, будто прощался с жизнью.

Городок назывался Талльбакка. В общем, городок как городок, скорее даже деревня: две тысячи шестьсот жителей, универсам ИСА, один киоск, контора Объединенного Сбербанка, открытая по вторникам и четвергам, простенький обеденный ресторан с правом на реализацию спиртных напитков и открытый по вечерам, заброшенная железнодорожная станция, две независимые церкви помимо большой, недавно отремонтированной, пустой.

День прошел — и слава богу, такое вот место.

Где было только сегодня.

И жили те, кто здесь родился.

Жили в общем не хуже других, никто не уезжал, не выпендривался. Дни текли за днями, ровной чередой, хоть сюда и подведены два новеньких съезда с шоссе, где скорость ограничена до семидесяти.

Несмотря на это, а может, именно поэтому Талльбакка станет, пожалуй, ярчайшим примером того, что за несколько месяцев создало в Швеции пропасть между правом в зале суда и последствиями, вытекающими из обывательского толкования этого самого права.

Словом, лето выдалось необычное, из тех, о каких не любят вспоминать.

Голый Ёран. Так его прозвали. Сорока двух лет от роду, учитель, правда, по специальности он никогда не работал. На последнем курсе пединститута он был на практике в старших классах средней школы в нескольких десятках километров от Талльбакки. С тех пор минуло двадцать лет, чуть не полжизни, а он так и не понял, почему все это случилось. Просто случилось, и только. Однажды после обеда, по дороге домой, он вдруг остановился посреди школьного двора и начал раздеваться. Все с себя снял. Стоял голый в нескольких метрах от зоны курения для учеников и громко пел. Глядя на окно директорского кабинета, спел государственный гимн, оба куплета, громко и фальшиво. Потом снова оделся, пошел домой, подготовился к завтрашним урокам и лег спать.

Институт он закончил, экзамены сдал. Искал вакансии по всей округе, откликался на каждое опубликованное и еще не опубликованное объявление, каждую неделю на протяжении нескольких лет снимал копии с аттестатов и характеристик, пока не понял, что учителем ему не работать. Копировать приговор не было нужды, он все равно неизменно лежал поверх всех его документов и заслонял все остальное: денежный штраф и вечный позор за раздевание перед несовершеннолетними во время уроков на школьном дворе. Несколько раз он подумывал уехать, поискать работу в другой части страны, подальше от приговора и людской молвы, но, как и многие другие, был слишком труслив, слишком ничтожен, слишком пропитан Талльбаккой.

По-прежнему жарко. Не такое пекло, как на Смоландской возвышенности, куда он ездил накануне за черепицей, но все равно в длинных брюках ходить невмоготу, все равно обливаешься потом, а триста метров, отделяющих дом от магазина, представляются огромным расстоянием.

Он услышал их, еще когда шел через улицу. Обычно они толпились у киоска, многие выросли у него на глазах, совсем большие теперь, по пятнадцать-шестнадцать лет, и голоса уже не мальчишеские.

— Ну-ка, засвети шары!

— Слышь, педик, кому сказал, засвети!

В руках они держали банки с кока-колой, кое-кто поспешно их опустошил, пошвырял на землю. Обеими руками они схватились за промежность, выстроились в ряд и завихляли задами.

— Свети шары, педик! Свети шары, педик!

Он на них не смотрел. Решил ни при каких обстоятельствах не смотреть. Крики стали громче, кто-то кинул в него банку.

— Гребаный голый педик! Иди домой и раздевайся, иди домой и дрочи!

Он продолжал идти, еще несколько метров — и поворот за старую почту, они больше не видели его и не кричали. Впереди маленький универсам, магазинчик, выживший два других, менее конкурентоспособных, и оставшийся теперь в гордом одиночестве, пестрел красными ценниками и заманчивым товаром дня.

Он устал. Как уставал каждый день этим жарким, длинным летом. Присел на скамейку возле магазина, тяжело дыша от быстрой ходьбы и наблюдая за людьми, которых знал по именам, смотрел, как они входят и выходят с тяжелыми сумками, идут к машине или к велосипеду Неподалеку, на другой скамейке, сидели две девочки лет двенадцати-тринадцати. Соседская дочка и ее одноклассница. Они хихикали, как все девчонки в их возрасте, — хохочут, будто не могут остановиться. Они никогда на него не кричали. Не замечали его. Для них он просто сосед, который приходит и уходит, а иногда подстригает газон, и только.

«Вольво».

Подъезжает к магазину. У него всегда начинало неприятно посасывать под ложечкой, когда он видел эту машину, он знал, что будет скандал, что кто-то охотится, а он убегает.

Машина резко затормозила. Скользнула вперед, замерла. Бенгт Сёдерлунд открыл дверцу, выскочил наружу. Рослый, сильный мужчина сорока пяти лет, в кепке с эмблемой «Строительная фирма Сёдерлунда» на козырьке, в синих рабочих штанах, со складным метром, молотком и большим складным ножом. Он шел к скамейке девочек, крикнул им, Голому Ёрану, всей Талльбакке:

— В машину! Сию минуту!

Он схватил обеих девочек за плечи, те съежились, сообразив, как он зол, хотели поскорей убраться отсюда. Побежали к машине, сели на заднее сиденье, захлопнули дверцу.

Мужчина прошел к следующей скамейке, схватил Голого Ёрана за шиворот, рванул, заставил встать.

С силой встряхнул — больно, воротник врезался в шею.

— Ах ты, сволочь! Наконец-то я поймал тебя, гада, с поличным!

Девочки в машине смотрели на обоих мужчин, потом отвернулись, в полном недоумении.

— Черт тебя подери, гаденыш, это же моя дочь, на нее, что ли, губы раскатал?

Тинейджеры услышали визг тормозов, крики, увидали, что Сёдерлунд сцепился с Голым Ёраном, а это весело. Мигом подбежали, здесь нечасто что-то случалось, и нужно быть рядом, ежели что.

— Мочи педика!

— Мочи педика!

Все в ряд, все вихляют задами.

Бенгт Сёдерлунд на юнцов не смотрел, еще разок хорошенько встряхнул Голого Ёрана, потом отпустил его, пихнул на скамейку. Пошел к машине, отпер дверцу ключом, обернулся и крикнул:

— Не знаю, дошло до тебя или нет, ублюдок! Две недели. Вот сколько тебе дается. Две сраные недели. Если к тому времени не исчезнешь, мы тебя уроем.

Он сел в машину, врубил движок.

Юнцы по-прежнему стояли чуть поодаль. Они видели Бенгта Сёдерлунда. И разом перестали вихляться и кричать хором.

Поняли, он говорил всерьез.

Народу было немного, дело не в этом, но он все равно не мог найти нужный отдел, как всегда в больших торговых центрах. Шесть этажей, эскалаторы, и дегустация, и голоса из громкоговорителей, и номерки, и контроль кредитных карт, и покупки-покупки-покупки, и очереди, и кто-то сильно пахнущий потом, и кричащие дети, и парфюмерный отдел с худосочными продавщицами, и женщина, уронившая платья перед примерочной, и мужчина, ищущий плавки, и все-все-все доставлено, упаковано, оценено.

Ларс Огестам устал еще прежде, чем вошел. Но он не знал другого магазина, никогда не покупал музыку, слушать недосуг, ведь в машине есть радио. Он вошел в отдел компакт-дисков, в глазах тотчас зарябило от длинных полок с неведомыми знаменитостями, они словно бы грозили обрушиться на него, он даже отпрянул в испуге. Посредине — информационная стойка, молодая девушка, вероятно красивая, хотя толком не понять — слишком накрашена, и челка скрывает глаза.

Он стал перед ней, в ожидании.

— Слушаю вас.

— Сив Мальмквист.

— Да?

— Она у вас есть?

Девушка улыбнулась, не то снисходительно, не то понимающе — кто ее знает. Как вообще улыбаются молодые девушки?

— Конечно есть. Где-то в шведском отделе. Что-нибудь определенно найдется.

Через маленькую дверцу девушка вышла из-за стойки, жестом предложила пройти с ней; он смотрел ей в спину и густо покраснел — платьице на ней прямо прозрачное. Она просмотрела одну из полок, вытащила пластиковый футляр с фотографией женщины, которая была молода так давно.

— «Классика Сив». Так называется альбом. Вы это ищете?

Он взял футляр в руки, взвесил — пожалуй, правда то, что надо.

Девушка широко улыбнулась, принимая деньги. Он опять покраснел, но ощутил и досаду: она смеялась над ним.

— Что тут смешного?

— Ничего.

— Вы будто надо мной смеетесь.

— Нет-нет, что вы.

— Смеетесь.

— Просто вы не похожи на любителей Сив.

Он улыбнулся:

— А как они выглядят? Чуть постарше?

— Одеты не так строго.

— Вот как?

— И круче.

В жару с мертвыми телами обстояло хуже. Они напоминали ему фильмы о природе, которые он с годами возненавидел: фальшиво бодрые голоса дикторов, ведущие зрителя по залитой палящим солнцем безлюдной африканской саванне, мухи, назойливо жужжащие у микрофона, хищник, готовый к охоте, за несколько секунд настигающий слабого противника, набрасывающийся на него, раздирающий на куски, пожирающий все, что можно сожрать, и бросающий остатки окровавленного мяса, на которое тотчас кидались снова, на сей раз жужжащие мухи, составная часть процесса распада, зловонного, спешного, уничтожительного.

Вот что он видел перед собой, эту картину он всегда носил с собой за запертой дверью и узкой лестницей по дороге в подвал Института судебной медицины, в секционный зал.

Они приходили сюда неделю назад, он отвернулся, когда подняли простыню, невредимое, умиротворенное лицо девочки и изувеченное тело. Эверт кивнул ему, дав понять, что он может не смотреть, что ему незачем вбирать в себя еще больше безнадежности, вникать в бессмысленное.

Она была нереальной. Совсем маленькая, все еще впереди, все только-только начиналось. Он вспомнил ее ножки. Маленькие, как у всех пятилеток. На них нашли слюну. Лунд их лизал. После ее смерти.

— Свен?

— Да?

— Как ты?

Эверт спросил не свысока, без сарказма. Спросил просто потому, что хотел знать.

— Ненавижу это место. Не понимаю его. И Эррфорс, вроде нормальный человек, как он мог выбрать себе такую работу? Это же конец. Кому это нужно, кто это выдержит? Как действует человек, режущий тела, которые совсем недавно действовали?

Они миновали большой архив. Свен был там однажды. Регистраторы, архивные ящики, папки. Полка за полкой за раздвижными дверьми. Каталог умерших. В тот раз он искал наугад, вместе с молодым судебным медиком искал фотографии, но так и не нашел. Умершие собраны на бумаге, в виде машинописных записей, в алфавитном порядке. Он надеялся, что ему не придется вновь открывать эту дверь, идти туда — все равно что топтать могилы, хватать руками последнее, что оставалось.

Людвиг Эррфорс сердечно поздоровался. На сей раз он не в стерильном халате. И обоим полицейским тоже халатов не предложил. Они вошли в секционный зал, тот же, где лежала Мари Стеффанссон. Судмедэксперт указал рукой на стол.

— Странно. Я вскрывал обеих скарпхольмских жертв. И малышку Стеффанссон. А теперь и их убийцу.

Эверт легонько стукнул лежащего на столе мужчину по ноге.

— Этого мерзавца? Ему суждено было очутиться здесь. Но вы, стало быть, уже точно знаете? Совершенно точно знаете, что на этот раз насильничал тоже он?

— Я еще на прошлой неделе говорил. Способ действия тот же. То же чрезмерное насилие. Я проработал здесь дольше, чем рекомендуется, и никогда раньше не видел подобного насилия по отношению к ребенку.

Он кивнул на труп под простыней.

— Скоро мы все докажем. Черным по белому. К началу процесса все получите. Анализ ДНК, у нас ведь осталась сперма с прошлого раза. Я на сто процентов уверен, ну а обвинителю, судье и присяжным представлю все в письменном виде.

— Пижон прокурор намерен требовать для Стеффанссона пожизненного срока.

Свен удивленно взглянул на Эверта.

— Да. Именно так. Он старается не потерять лицо.

Эррфорс немного подвинул тело, прямо под лампу. Потом с дружеской улыбкой обратился к Свену:

— Вид довольно неприглядный. Не знаю, прошлый раз вам нелегко пришлось. Наверное, смотреть не стоит.

Свен кивнул, быстро переглянулся с Эвертом и стал к ним спиной. Эррфорс поднял простыню.

— Видите? От лица мало что осталось. Стеффанссон попал ему в лоб. Как взрыв. Мы только по зубам смогли установить личность.

Эррфорс чуть подвинул стол, направив свет на живот.

— Первая пуля попала в бедро. Прошла навылет, частью раздробив костяк. Два выстрела. Один в бедро, один в голову. Это также совпадает с показаниями свидетелей, которые говорили о двух хлопках.

Свену не было нужды смотреть. Он слушал. И все-таки видел.

— Вы закончили?

Эррфорс снова накрыл тело простыней.

— Да, закончили.

Свен снова повернулся — к контурам человеческого тела. Смотрел и видел перед собой лицо Лунда. В чем смысл жизни такого больного человека? Много ли он понимал в том, что случилось, в том, что он сделал? Уничтожая себе подобных, оставался ли человек по-прежнему человеком? Он не раз уже задавал себе эти вопросы, они всегда возникали здесь, набирая ясности перед бездыханными трупами.

Они собрались уходить, надели пиджаки, потихоньку заканчивали разговор.

— Думаю, перед уходом вам стоит посмотреть кое на что еще. — Эррфорс отошел от стола, открыл стеклянный шкаф у стены. — Вот. Его вещи. Нашел, когда раздевал его.

Пистолет. Нож. Две фотографии и рукописная записка.

— Этот пистолет, который наверняка знаком вам лучше, чем мне, был прикреплен к щиколотке. А этот нож — кстати, я таких никогда раньше не видел, с чрезвычайно острым лезвием, — находился в другом чехле, на предплечье.

Эверт взял пластиковые пакеты. Значит, он был вооружен. Готов к самообороне.

— А наш пижон решил требовать пожизненного срока. За вооруженного до зубов помешанного ублюдка, который подстерегал маленьких девочек у детского сада.

Свен взял фотографии и записку. Поднес к свету, долго рассматривал любительские снимки. Не сводя с них глаз, заговорил:

— Девочки сняты перед тем садом, где его застрелили. Обе одеты по-летнему. Снимки недавние. Девочки явно из этого сада. Мы проверим. Хотя понятно, что так оно и есть.

Эверт вернул Эррфорсу оружие, стал рядом со Свеном. Взглянул на фотографии, на исписанную бумажку. Фыркнул так же, как утром, при Огестаме.

— Лунд даже имена их узнал. Именно такой улики нам недоставало. Стало быть, он собирался убить еще двух.

Эверт снова поднес фотографии к свету: две девчушки, того же возраста, что и малышка Стеффанссон, светлые, выгоревшие на солнце волосы, улыбаются, сидят на краю песочницы и улыбаются чему-то известному только им. Эверт продолжил:

— Вы понимаете, что это означает, черт возьми? Пристрелив Бернта Лунда, Фредрик Стеффанссон, скорее всего, спас жизнь этим двум девочкам. Две девочки, которым нет еще и шести лет, благодаря Стеффанссону завтра смогут снова улыбаться.

Затем он исполнил свой обычный ритуал, какому Свен неоднократно был свидетелем: несколько раз стукнул покойника по плечу, по бедру, потом ущипнул за ногу, за пальцы, укрытые простыней, щипал, теребил и что-то приговаривал отвернувшись, так что расслышать было трудно.

Пятый год подряд Бенгт Сёдерлунд проводил отпуск дома. Однажды они снимали дачу на Готланде, в нескольких километрах от Висбю, оказалось дорого и дождливо, он тогда впервые отправился на этот остров, о котором все говорили, и, проторчав там бесконечно долгую неделю, решил больше туда не ездить. На следующий год — Истад, другая дача, довольно ветрено, да и места так себе, в общем, повидали Эстерлен, и хватит. Два лета путешествовали в трейлере — пробки на дорогах, дети боялись спать; один раз смыкались на Родос, две недели тридцативосьмиградусной жары, под конец они выходили из номера только по вечерам, чтобы пообедать; несколько раз ездили на автобусе в Стокгольм, кругом сплошь торопыги, которые даже по эскалатору бегом бегут. Нет уж, спасибо, сыты по горло. И фирме хорошо, когда они дома, и самим тоже; купаться и в Талльбакке можно, даже в двух местах, считая маленький пруд; дети развлекались сами по себе, а у них, у взрослых, было время прогуляться по городу, а не то спокойно заняться сексом, когда дети все разом уходили, позавтракать в саду, пригласить друзей на ужин.

Они сидели за кухонным столом, Бенгт и Элисабет, когда мимо открытого окна прошли Уве с Хеленой. Они помахали им, приглашая зайти, ведь как раз одиннадцать, время пить кофе, крепкий, черный, с коричными булочками. С Уве и Хеленой легко общаться. Лет десять назад случился короткий период напряженности, когда они несколько месяцев старательно избегали друг друга: как-то раз, когда вся компания угощалась раками, Уве с Элисабет слишком пылко обнимались, и дружба на время охладела, но в конце концов они смекнули, что в таком крошечном городишке друг от друга не скрыться. Вот почему в один прекрасный вечер мужики долго скандалили возле киоска, орали, пока не высказали всё, пока все не уразумели, что ни Уве, ни Элисабет не собирались разрушать семьи, виноваты хмель и любопытство, накопившееся еще со школьной скамьи, и, зажги кто-нибудь тогда на кухне верхний свет, они бы и при яркой лампе закончили то, чего на самом деле не было. Позднее, после того вечера возле киоска, об этом никогда не вспоминали, каждый остался при своем.

Уве держал в руке газету. На кухонном столе у Бенгта лежала такая же. Интересных новостей нет, обсуждать особо нечего, авиакатастрофа в России расследована, оставался только стокгольмский педофил, который по сексуальным мотивам убил пятилетнюю девочку, и ее отец, застреливший его. Вторую неделю на страницах газет преобладали новости по этому делу, последние интервью, последние аналитические комментарии. Это их история, все вправе иметь свою точку зрения, девочка и ее отец стали членами каждой семьи.

Они обсуждали стокгольмского педофила при каждой встрече, с тех пор как все началось, с момента побега и убийства. Все, кроме Элисабет, она отказывалась участвовать, сидела молча, а когда ее спрашивали почему, отвечала, что они ведут себя по-детски, а их ненависть и повышенный интерес совершенно не к месту. Они пытались объяснить, защититься, но в конце концов оставили ее в покое, ребячливость пока никому не заказана, а если ей неохота разговаривать, пускай молчит.

Бенгт налил кофе, крепкого, ароматного, от такого запаха чувствуешь себя по-домашнему — тепло, уютно. Подал каждому по чашке, предложил корзинку со вчерашними коричными булочками, их удобнее окунать в кофе, когда они сверху подсыхали.

Потом он показал на фотографию Фредрика Стеффанссона. Паспортную, которую публиковали несколько дней подряд.

— Я бы поступил так же. Глазом бы не моргнул.

Уве окунул булочку в чашку, прижал к донышку.

— И я. Когда у самого есть дочери, ясное дело, думаешь именно так.

Бенгт взял газетный лист, повертел-покрутил.

— Только я бы сделал иначе. Не стал бы о других думать. Расправился бы с ним ради себя самого. Из чистой мести.

Он огляделся по сторонам, наблюдая за их реакцией. Уве кивнул. Хелена тоже. Элисабет высунула язык.

— Ты чего?

— Как же я от вас устала. Талдычите одно и то же с утра до вечера! При каждой встрече. Голый Ёран, педофилы, ненависть!

— Не хочешь, — не слушай.

— Месть? Что за чушь! Какая месть? Ёран ведь ничего не делал. Пальцем никого не тронул. Просто постоял голый у флагштока. А вы раздули кадило — слушать смешно! — Она шмыгнула носом, откашлялась, чтобы выровнять голос, глаза заблестели. — Я вас не узнаю. Сидите у меня на кухне и прикидываетесь, будто жутко заинтересованы. Всё, с меня хватит!

Хелена поставила чашку на стол, положила ладонь на руку Элисабет:

— Послушай. Успокойся.

Элисабет сердито стряхнула ее ладонь. Бенгт заметил, возвысил голос:

— Плевать на нее. Ей нравятся эти мерзавцы. А? Педофилы! — Он повернулся к жене: — По-твоему, я ради этого всю жизнь пахал? Вкалывал как лошадь? Ради того, чтобы общество арестовало и посадило за решетку человека, спасшего жизнь маленьким детям?

Он отвернулся к окну, со злости смачно плюнул на улицу. Проследил взглядом за плевком, увидел, как он приземлился на газоне. И тут услышал скрип двери. Напротив. Он точно знал, какая это была дверь.

— Черт! Опять эта сволочь! — Он шагнул ближе к окну, выглянул. — Этот ублюдок собрался выходить.

Голый Ёран стоял на крыльце, запирал дверь. Бенгт обернулся к остальным, взглянул на Элисабет.

— Смешно, говоришь? — Он высунулся из окна, заорал: — Ты что, ублюдок, по-шведски не понимаешь? Видеть тебя не хочу! Дома сиди, мать твою!

Голый Ёран глянул в сторону голоса, который прекрасно знал. Потом пошел дальше, по гравию дорожки, к калитке. Бенгт щелкнул пальцами. Дважды. Пес тотчас прибежал из передней, ротвейлер.

— Ко мне.

Собака метнулась к окну, мимо кухонного стола. Бенгт крепко взял ее за ошейник и резко скомандовал:

— Бакстер! Фас!

Он отпустил собаку, которая мгновенно выпрыгнула из окна, помчалась по лужайке, по саду, перемахнула через забор. Голый Ёран услышал собаку, на бегу она громко лаяла. До сарая с газонокосилкой, инструментом и всякими деревяшками рукой подать, Ёран бросился туда, сердце стучало молотом, желудок барахлил, он обделался, бежал, а по ноге стекали собственные испражнения. Ручка, вот она, он распахнул дверь и снова захлопнул за собой. Собака яростно бросилась на деревянную панель, залаяла еще громче. Бенгт по-прежнему стоял у окна вместе с Уве и Хеленой, истерично аплодировал.

— Молодец, Бакстер! Можешь сидеть там до вечера, ублюдок! Сторожи, Бакстер!

Собака перестала лаять, села у двери сарая, уставясь на дверную ручку. Бенгт все еще аплодировал и хохотал, потом обернулся к Элисабет, которая сидела за столом, увидел, что она качает головой, почуял ее презрение.

Кикимора. Он вдруг разглядел, до чего она некрасивая. Лицо, искаженное гримасой, грудь обвисла.

Никогда больше она не разбудит в нем желания.

Казалось, избавительный дождь прошел давным-давно. Недолгий прохладный день миновал, и снова воцарилась жара. В тюрьме она особенно ощутима. Высокая стена, открытый двор, засыпанная гравием площадка — воздух тоже ограничивал ее, запирал, контролировал. Хильдинг в одиночестве прогуливался по футбольной площадке, в коротких штанах, с голым тощим торсом. Он нервничал. Скоро Малосрочник все узнает, поймет, кто тут потрудился, и не посмотрит, что это его ближайший друг. Изобьет, как пить дать изобьет! Хильдинг даже ожидал взбучки, так уж заведено: стырил что-то у кореша — получишь выволочку, а он, Хильдинг, как раз кое-что стырил.

Ведь Аксельссон скрылся из-за него. Педофил нажаловался вертухаям, и они клюнули, через считаные минуты он по собственному желанию отправился в изолятор. Малосрочник прямо осатанел от ярости, догадался, что кто-то предупредил, но не был вполне уверен, а главное, не знал кто. Орал как ненормальный, лупил по стенам, но потом угомонился, а ближе к вечеру даже резался в мулле^[5] в телеуголке и сумел получить две крестовые десятки в одной сдаче.

Хильдинг расковырял язву на носу. Ходил от одних футбольных ворот до других. Считал круги. Шестьдесят семь. Осталось тридцать три. Зря он взял дурь. Но, черт возьми, история с Аксельссоном доконала его, скорее это было как бы вознаграждение, он ведь заслужил, и взять-то хотел чуть-чуть. Стоял один в душевой, поднял потолочную плиту и достал «стеклянного турка». Выкурил маленькую трубочку, обалденную, как прошлый раз, по телу снова растекся покой, он выкурил еще чуток, до упора, вставило немерено, потом пошел в камеру спать, а когда ночью проснулся и понял, что произошло, сел на койке и стал ждать утра и выволочки. Но Малосрочник так и не пришел. Не обнаружил пока. Несколько суток минуло. Скоро заметит. Скоро налетит. Часы шли. Хильдинг только ждал да расковыривал язву, кружа возле ворот без сетки.

Сто кругов намотал. Пот лил ручьем, от корней волос, по шее, груди, животу. Может, еще сотню сделать? Когда ходил, он все равно что стамеской работал, на солнце мысли текли себе потихоньку. Он решил ходить, пока другие не вышли. Сто пятьдесят семь кругов. Потом явился русский с мячом под мышкой. Хильдинг увидел его и ушел с площадки.

Он принял холодный душ. Вода на лице, язву щиплет, но пот больше не блестит. Оделся — чистые трусы, носки, шорты. Вышел в коридор, стал бродить туда-сюда, отгоняя беспокойство. Снова считал. Триста раз, по коридору, мимо камер, до бильярдного стола и обратно. Телевизор включен, он всегда включен, в остальном же тишина, по телику опять твердили про убийство маленькой девчонки и про убийство Лунда, пока он ходил и поневоле слушал, отвлекался от остального.

Он изнывал от страха. Давно с ним не случалось такого, рядом с Малосрочником он чувствовал себя в безопасности, а теперь обокрал его. Тревога грызла Хильдинга, сидела в нем и ненавидела. Курева не осталось. Он должен был как-то заглушить тревогу. Должен был заглушить.

Он постучал в камеру Йохума.

Никто не ответил.

Постучал снова.

Спит.

— Кто тут, мать твою?

— Хильдинг.

— Вали отсюда.

— Я только хотел спросить, может, ты выпить хочешь?

Он решился. Стырить еще. Надо избавиться от невыносимой боли в груди. С Йохумом будет полегче. Малосрочник на него не попрет.

Йохум открыл дверь.

— Где прячешь?

— Сейчас покажу.

Йохум снова вошел в камеру, надел тапки, закрыл за собой дверь. Он всегда ее закрывал. Хильдинг ни разу там не бывал. Они прошагали мимо кухни, мимо душевой, мимо бильярдного стола, где Хильдинг недавно триста раз поворачивал.

Он подошел к огнетушителю на стене. Красный металлический баллон с черным шлангом и подробным руководством по эксплуатации на боку, куча слов, которые никто не успеет прочесть, когда кругом будет бушевать пламя. Осмотрелся — вертухаев поблизости не видать, — потом открутил черную резиновую крышку баллона, отложил в сторону. Из кармана шорт достал стаканчик для зубных щеток.

— Обыкновенная вода, жирная гребаная скугахольмская буханка и несколько яблок. — Он взял огнетушитель, перевернул вверх ногами, наполнил зубной стаканчик. — Фу, дьявол, какая гадость! — Сусло резко пахло, его чуть не вырвало. — Ну и ладно, подумаешь! — Поднес стакан ко рту, проглотил мутную жидкость. — Главное, блин, ощущение, а не вкус, эффект, мать твою! — Он снова наполнил стакан, протянул Йохуму. — Три с половиной недели. Почти готов. Минимум десять градусов.

Йохум подавил тошноту, залпом выпил.

— Наливай еще.

Выпили каждый по пять стаканов. Тепло растекалось по жилам, снова покой, спиртное проникало в душу. Раньше эту выпивку держали в чулане для уборочного инвентаря, в дальнем углу, в ведре, но так куда лучше — пустой огнетушитель, буханка хлеба для спиртяги, фрукты для вкуса, процесс брожения в легкодоступном закрытом сосуде. Они пили, пока не услышали в коридоре сиплый голос, вроде как Сконе:

— Вертухай в отделении!

Охранники заходили в отделение нечасто, и система предупреждения всегда работала исправно: кто-нибудь крикнет, и все в курсе. Хильдинг показал на резиновую крышку, Йохум бросил ее ему, и он быстро прикрутил ее на место. Они двинули прочь, встретили вертухая, который молча посмотрел на них, прошли к дивану, сели.

Оба слегка захмелели, на время стали собутыльниками — кто откажется от кружки сусла? — и Хильдинга с Йохумом ненадолго объединил общий секрет.

Телевизор, те же новости, все отделение напряженно следило за розыском Лунда, но теперь эта история уже начала приедаться, ведь все кончилось, папаша разнес мерзавцу черепушку, и каждый вонючий насильник знал, что его ждет. Оба откинулись назад, смотрели, как на экране мелькают девочкин отец и Лунд, не слушали, целиком отдавшись ощущению покоя, которое завладело ими.

— Кстати, куда цыган-то твой подевался? Я уже несколько дней не видел его.

— Малосрочник?

— Ага. Шалтай-Болтай.

Йохум ухмыльнулся, Хильдинг тоже. Шалтай-Болтай.

— Он почти все время в камере сидит. Не любит он все это. Дерьмо по телику.

— Ты о чем?

— Я не знаю.

— Я не знаю?

— У Срочника свои заморочки. Почем я знаю. Невмоготу ему слушать про девчушку и насильника. Он же мог замочить его раньше.

— И чё теперь?

— Тогда бы ничего не случилось.

— Так уже случилось.

Хильдинг огляделся. Вертухай возвращался, уходил из отделения. Он понизил голос:

— У него тоже есть дочь. Вот почему.

— И чё?

— Ну, потому он об этом и думает.

— Да мало ли у кого есть дети. У тебя что, нету?

— Она живет там. Где была убита та девочка. Где-то под Стренгнесом. Он так думает.

— Думает?

— Он никогда ее не видел.

На секунду Йохум оторвал взгляд от телевизора, провел ладонью по бритой голове, посмотрел на Хильдинга:

— Не понимаю.

— Для Срочника это важно.

— Так убита ведь не она?

— Нет. Но могла бы оказаться и она.

— Да ладно.

— Он так считает. У него фотка есть. Сам увеличил. На всю, блин, стену.

Йохум запрокинул голову на спинку дивана и громко расхохотался — так смеются, когда хмель подзуживает.

— Ну, цыган гребаный! Да он, черт побери, совсем больной на голову. Ходит, блин, тут и ломает себе башку над тем, чего не произойдет и не может произойти, потому что насильник уже застрелен, нету его! Видать, с ним еще хуже, чем я думал. Глюки у мужика. Вот кому надо бы хлебнуть сусла.

Хильдинг замер, опять изнывая от страха.

— Тише ты! Молчи!

— О чем?

— О сусле.

— Чё, боишься цыганенка Срочника?

— Молчи, и всё.

Йохум снова захохотал, подняв указательный палец. Обернулся к телевизору, где по-прежнему шли репортажи о расправе над насильником: интервью с прокурором, прижатым к стенке на лестнице суда, этакий лощеный хмырь в костюме, светлый чуб зачесан набок, микрофон у лица, точь-в-точь как они все, слишком молодой, слишком зацикленный на карьере, встряска ему отнюдь не повредит.

Пожалуй, только когда Фредрика Стеффанссона взяли под стражу, Ларс Огестам понял, о чем идет речь.

О чем идет речь во всей этой истории.

Он ведь посмеивался втихаря, поначалу, когда ему поручили дело педофила и когда разговор еще шел о сексуальном маньяке и совершенном им убийстве маленькой девочки. Потом Огестама вырвало в туалете прокуратуры, когда ситуация резко переменилась и неожиданно появился скорбящий отец и совершенное им убийство сексуального маньяка.

Потому-то арест Стеффанссона оказался для Огестама не просто очередной упущенной возможностью профессионального взлета в шведской судебной системе.

Тут было нечто намного большее.

Собственный страх, невозможность перейти улицу без оглядки по сторонам, жизнь, смерть.

Когда решался вопрос об аресте, он настаивал, чтобы Стеффанссона в связи с подозрением в совершении убийства по очевидным мотивам держали под стражей до начала процесса.

Адвокат Стеффанссона, Кристина Бьёрнссон, которой он на днях фактически проиграл процесс Аксельссона, утверждала, что действия Стеффанссона суть необходимая оборона, и потому отвергала арест.

Она заявила, что явно существовала угроза для жизни других людей, подчеркнула, сколь невелик риск, что Стеффанссон затруднит расследование или уклонится от предстоящего судебного процесса, сказала, что будет вполне достаточно обязать его ежедневно отмечаться в эскильстунской полиции.

Но председатель суда ван Бальвас уже через несколько минут постановила, что Фредрик Стеффанссон, подозреваемый в совершении убийства по очевидным мотивам, останется под арестом до начала процесса, точная дата которого будет определена позже.

Эхо от удара молотка еще не утихло, а уже грянуло сущее светопреставление.

Сначала те, что стояли за дверью.

Те, что с микрофонами, прижавшие его к каменной стене на лестнице.

Бенгт Сёдерлунд рассказывал про Бакстера, который просидел у сарая весь вечер и всю ночь до следующего утра, когда по команде хозяина покинул свой пост у дверей. Рассказывал уже в третий раз, теперь уже все слышали эту историю — Элисабет, которая не хотела, Уве и Хелена, сидевшие тогда у Бенгта на кухне, Ула Гуннарссон и Клас Рильке, каждый раз смеявшиеся все громче. Прямо как в ту пору, когда они в школьном коридоре обсуждали какого-нибудь учителя, которого наградили прозвищем и выбрали мишенью насмешек до самого окончания школы, или когда сидели в раздевалке талльбаккского спортклуба, жидкая мазь, крученые мячи и волшебные голы в ворота противника, у которого не вратарь, а полная дыра, общность через унижение на расстоянии. Некоторое время они стояли у покерных автоматов в единственном здешнем ресторане, кормили их десятикроновыми монетами и проиграли несколько сотен, потом отошли к столу, где обычно сидели. Заказали еще по светлому пиву без пены, выпили за жару, заставлявшую пить, и за Бакстера, который их веселил.

Выпили до половины, обычно за вечер выходило по три-четыре кружки, первая наполняла грудь и утоляла жажду, а затем уже начинались дискуссии, ведь алкоголь всегда развязывает языки.

Бенгт пил медленнее обычного. Он знал, чего ждет от этого вечера. Решение принято, целую неделю он взвешивал за и против, изучал юридические справочники, читал сухие тексты законов.

Он поднял кружку, кивнул остальным:

— Давайте допьем. А потом я кое-что вам скажу.

Они чокнулись, осушили кружки, один за другим. Бенгт поднял руку, перехватил взгляд хозяина за стойкой: мол, еще круг — и заговорил:

— Я тут подумал немного. И знаю теперь, что нам делать. Чтобы мало-мальски навести порядок в этом городишке.

Другие придвинулись поближе к столу, замерли с кружками в руках. Элисабет покраснела, стиснула зубы, уставилась на стол. Бенгт продолжил:

— Помните, как мы были здесь прошлый раз? Помните Хелену? — Он взглянул на Хелену, улыбнулся. — Под конец она встала, перед самым уходом. По телику показывали убийство педофила, и Хелена попросила нас помолчать. Речь шла об отце, застрелившем сексуального маньяка. Вот тогда-то она и сказала. Что он герой. Герой нашего времени. Он не спустил вонючему педофилу издевательств. Не сидел сложа руки. Раз полиция не сделала того, что положено, взялся за дело сам.

Хелена слушала Бенгта с удовольствием.

— Я так и сказала. Он герой. Вдобавок симпатичный.

Она ласково улыбнулась Уве, легонько подтолкнула его. Бенгт кивнул ей, ему не терпелось продолжить:

— Скоро начнется процесс. Суд будет заседать пять дней. Потом вынесут приговор. И огласят его, должно быть, в последний день процесса. Мы непременно должны при этом присутствовать. — Он победоносно огляделся по сторонам. — Защита отстаивает необходимую оборону. Вся Швеция отстаивает необходимую оборону. Если его посадят, черт-те что начнется. Только не посмеют они. Ведь обычно один судья ученый, а присяжные без юридического образования. Понимаете, да? Суд вполне может оправдать его. Вот тогда-то и мы начнем действовать. Тогда-то придет наш черед.

Остальные за столом по-прежнему не понимали, просто слушали, Бенгт всегда сек фишку.

— Как только огласят приговор, если он окажется оправдательным, мы беремся за дело. Избавимся от этого мерзавца. Мне тут педофил не нужен, и как сосед, и вообще в этом городе. Мы избавимся от него и будем отстаивать необходимую оборону.

Хозяин, толстяк, владевший раньше одним из ныне закрытых продовольственных магазинов, принес новые кружки с пивом, по три в каждой руке. Каждый отхлебнул несколько глотков. Элисабет наконец подняла голову, взглянула на мужа:

— Бенгт, ты теряешь контроль.

— Если тебе не нравится, Элисабет, ступай домой.

— Но ты ведь понимаешь, убийство человека ни при каких обстоятельствах не может быть справедливым способом решения проблемы. Этот отец не герой. Он очень плохой пример.

Бенгт стукнул кружкой по столу.

— Так что же, по-твоему, он должен был сделать?

— Поговорить с ним.

— Что?

— С людьми всегда можно поговорить.

— Всё, хватит, черт побери!

Хелена посмотрела на Элисабет, в ее глазах читалось презрение.

— Не пойму я, что у тебя на уме, Элисабет. Не пойму, отчего ты не способна видеть вещи такими, каковы они есть. Объясни мне, о чем можно говорить с вооруженным сексуальным маньяком, который надругался над твоим ребенком? О чем? О его трагическом детстве? О сломанных игрушках и дурацких тренировках потенции?

Уве положил руку жене на плечо и встал.

— Да, черт подери, там, у детсада, не семинар был по психоанализу! Не говорильня о раскаянии!

Хелена накрыла руку мужа ладонью и, когда он замолчал, продолжила:

— Застрелив педофила, отец поступил неправильно. Но он совершил бы еще большую ошибку, если б не убил его. Это же очевидно! Жизнь неприкосновенна — пока не попадешь в ситуацию, когда твоя личная мораль и этические нормы поневоле вдруг отходят на второй план. Если б я могла выстрелить из того ружья, я поступила бы как тот отец. Неужели непонятно, Элисабет?

Камера Крунубергского следственного изолятора, метр семьдесят на два пятьдесят. Узкая койка, небольшой столик рядом, раковина, чтобы вечером умыться, а ночью отлить. Одет он в мешковатую серо-голубую робу с нашивками «ОИН» на рукавах и штанинах. Все под запретом — ни тебе газет, ни радио, ни телевизора. Никаких посетителей, кроме ведущего допросы, прокурора, адвоката, тюремного священника и тюремного персонала. Свежий воздух один раз в день, положенная по закону прогулка в железной клетке на крыше, раскаленный воздух там не двигался, и он каждый день просил закончить прогулку пораньше, спуститься вниз уже примерно через полчаса.

Сейчас он лежал на койке, не думая ни о чем. Пробовал поесть, поднос с тарелкой и стаканом сока стоял на полу, на вкус не еда, а полное дерьмо, и он отставил ее, едва проглотив несколько кусочков. Он не ел с самого Энчёпинга, все, что глотал, немедля отторгалось, будто желудок просил пощады.

Стены вокруг пустые, серые. Не на чем остановить взгляд, не на что посмотреть. Он зажмурился, трубка люминесцентной лампы как светлая пелена за опущенными веками.

Вдруг скрежет, за дверью. В окошко на него уставилась чья-то физиономия.

— Стеффанссон! Ты хотел повидать священника?

Фредрик посмотрел на окошко, глаза, неотрывно глядящие друг на друга.

— Меня зовут Фредрик. Я не фамилия.

Окошко закрылось и сразу же открылось вновь.

— Как хочешь. Фредрик! Ты желал повидать священника?

— Я желал повидать кого угодно, кто не носит формы и не запирает мою дверь.

Охранник вздохнул.

— Ну так как? Она тут, рядом со мной.

— Нет, надо же! Вон как! Я-то думал, меня держат здесь, чтобы полностью изолировать от внешнего мира. Черт знает почему вы вообразили, что на свободе я опасен для общества, да? А теперь, когда я сижу здесь, решили, что все остальные опасны для меня. Ты вообще в курсе, на кого пялишь глаза?

Он сел на койку, пнул ногой поднос. Стакан с апельсиновым соком опрокинулся, желтоватая жидкость разлилась по всему полу. Охранник молчал. Понял, что Фредрик на грани срыва, ведь не раз видел, как они впадали в агрессию, орали, угрожали. А в конце концов беспомощно падали на пол и мочились под себя. Фредрик шлепал ногой по луже.

— Ты же понятия не имеешь. Ведь смотришь на человека, чье преступление заключается в том, что он преднамеренно казнил детоубийцу. Детоубийцу, который, будь у него возможность, изнасиловал бы и зарезал твоего пятилетнего ребенка. А теперь ты сторожишь человека, который, возможно, спас жизнь твоему ребенку. По душе тебе такая работа? По-твоему, ты делаешь благое для общества дело?

Фредрик поднял пустой стакан. Швырнул его в окошко. Охранник вскрикнул и едва успел захлопнуть его, когда стакан разлетелся вдребезги.

Прошла минута. Потом глаза снова возникли в окошке.

— Вообще-то мне бы следовало вызвать подкрепление. Такой поступок заслуживает смирительной рубашки. Но я отвечу на твой вопрос.

Фредрик ждал. Охранник сглотнул, замялся.

— Нет. Ответ отрицательный. Я не считаю, что делаю сейчас благое дело. Я не считаю, что ты вообще должен тут сидеть. Ты поступил правильно, застрелив его. Но теперь ты сидишь тут. Так уж вышло, и всё. Я повторю вопрос. Хочешь повидать священника или нет?

Запертая дверь. Он внутри, остальные снаружи. Мимолетные образы, запертая дверь, он ненавидел ее, нет там никакого окошка, в этой двери тройные стекла, как в ванной, мутные, все нечетко, расплывчато, отец с Франсом в гостиной, телевизор включен, отец кричит Франсу, чтобы тот раздевался, а потом бьет, Фредрик видел руку и голое тело Франса, и все становилось карикатурным в кривом стекле, Франс, который не издавал ни звука, мать, которая, нажаловавшись и сказав, за что Франс заслужил взбучку, просто уходила на кухню, пила горячий чай и курила «Кэмел», а отец все бил, и бил, и бил, пока Франс не начинал дерзко кричать, что он бьет недостаточно сильно, что можно бы и посильнее, ведь почти не чувствуется, и тогда отец обычно прекращал.

Запертая дверь. Охранник с неподвижным взглядом.

— Еще раз. И мы уходим. Ну так как?

Фредрик зажмурился. Двери нет.

— Запускай чернорясого.

Дверь открылась. Он остолбенел.

— Ребекка?

— Фредрик.

— Почему ты?

— Я некоторое время служила здесь. А теперь сама попросилась. Подумала, может, ты захочешь повидаться со мной, раз тебе нельзя встречаться с посторонними. Не возражаешь?

— Заходи.

Ему было стыдно. Стыдно, что он сидит в камере площадью четыре квадратных метра, в мешковатой серо-голубой робе, и что недавно мочился в раковину, стыдно за сок, растекшийся по всему полу, и за недавнюю вспышку, и за то, что заплакал от радости, когда Ребекка села на его койку.

Она обняла его. Погладила по волосам, по щеке.

— Я понимаю. Тебе незачем просить прощения. Я видела людей, которые в таких запертых помещениях ведут себя куда хуже.

Он посмотрел на нее, попробовал улыбнуться.

— Думаешь, я поступил неправильно?

Она долго молчала, взвешивая ответ.

— Да. По-моему. Ты не вправе судить о жизни и смерти.

Фредрик кивнул. Он ожидал такого ответа.

— Но ты знаешь, что мой поступок спас жизнь другим детям? Не убей я Лунда, сейчас они бы были мертвы. Ты знаешь. И по-твоему, так было бы лучше?

Ребекка снова долго молчала. Этого мужчину она знала еще ребенком. А неделю назад похоронила его дочь. Ее слова значили очень много, и ответственность велика.

— Это сложный вопрос, Фредрик. Не знаю…

Она осеклась.

Неожиданно дыхание Фредрика участилось. Она положила руку ему на грудь.

Дрожа всем телом, он лег на койку.

— Прости. Я ничего не могу поделать. Все так бессмысленно.

Похороны. Кладбище. Холодный пол. Гулкие звуки органа. Гроб, маленький, короткий, узкий. В цветах. И Ребекка. Она стояла рядом, что-то говорила. Мари лежала в гробу. Он не видел ее, деревянную крышку закрыли, но девочку сделали красивой, причесали, надели платье.

Несколько глубоких вздохов, он собрался с духом:

— Мари больше нет. Она уже не чувствует. Не видит. Не слышит. Ушла, навсегда. Ее нет, вообще нет. Понимаешь? Понимаешь, о чем я говорю?

— Ты знаешь, я с тобой не согласна. Но я понимаю твою позицию.

Окошко в запертой двери опять открылось. Внимательные глаза.

— Что-то громковато. Все в порядке?

Ребекка взмахнула рукой.

— Все хорошо.

— Ну что ж. Позовите, если что.

Фредрик по-прежнему лежал на койке. Тяжело дышал, но дрожь прекратилась.

— Когда я понял, что Бернт Лунд будет убивать снова и снова, я принял решение: надо его застрелить. Убить убийцу. Опередить его. — Он подбирал слова. — Вы думаете, это месть. А месть тут совершенно ни при чем. Я умер вместе с Мари. Но когда решил расправиться с ним, снова ожил.

Он встал. Ударил по столу. Сперва рукой, потом наклонился и стал биться головой. Раскровенил лоб.

— Я убил его. Ради чего теперь жить?

Дверь открылась. Тюремщик быстро шагнул в камеру, следом его коллега, в такой же одежде, с таким же выражением лица. Оба прошли мимо Ребекки к Фредрику, подхватили его под руки и оттащили от стола. Прижали к койке и крепко держали, пока он не перестал дергать головой.

В тот день, когда начался процесс, шел дождь. На редкость знойное лето — и всего-навсего второй день с осадками, тихий дождь, из тех, что поджидают еще на рассвете и терпеливо моросят до вечера, до темноты.

Длинная очередь выстроилась у входа ни свет ни заря. Самый громкий судебный процесс в Швеции за последние несколько лет состоится в здании стокгольмского суда, в тамошнем старинном зале безопасности. Журналисты и публика задолго до девяти толпились в каменном фойе у лестницы, количество сидячих мест ограничили четырьмя пронумерованными рядами, которые в основном зарезервировали за несколькими крупными информационными агентствами, поэтому, когда двери распахнутся, нужно стоять как можно ближе.

Охрана на каждом шагу — полицейские в форме и в штатском, персонал охранной фирмы. Властям повсюду мерещилась безликая угроза; за недели, минувшие после побега и убийства Лунда, разочарование и агрессивность привели к всплеску коллективного возмущения среди тех, кто обычно разве только читал да комментировал на расстоянии, — возмущения, соединенного с всеобщей ненавистью к педофилам, оно как бы выжидало, запоминало, готовилось.

Микаэла стояла впереди. Заняла очередь в самом начале восьмого, дождь тогда лил сильнее, было чуть ли не холодно. Фредрика она не видела без малого две недели, с похорон Мари.

Он исчез. Как она теперь знала, выслеживал Лунда. А потом попал в крунубергское СИЗО.

Ее терзал страх.

Первый раз в жизни она войдет в зал суда, и мужчина, которого она любит, будет сидеть всего в нескольких метрах от нее, обвиняемый в убийстве и допрашиваемый обвинителем, который потребует пожизненного тюремного заключения.

У нее была семья.

Фредрик, рядом с которым она спала каждую ночь, которого привыкла считать опорой. Мари, которая была ей как родная дочка, которую она кормила, одевала, воспитывала. Такой семьи она никогда раньше не имела.

Несколько недель — и все кончилось.

Она постаралась улыбнуться охраннику, проверявшему содержимое ее сумки, но ответной улыбки не дождалась. Потом она трижды прошла под электронной аркой металлоискателя, пока он не перестал пищать, в кармане жакета у нее лежал ключ, от велосипеда Мари. Ей досталось хорошее место, в третьем ряду, сразу за ТТ^[6] и двумя телеканалами. Кое-кого из репортеров Микаэла узнала, обычно они вели репортажи с мест тех или иных событий, а сейчас сидели здесь и делали заметки — маленькие блокноты, короткие фразы; она попробовала разобрать, что они писали, но не сумела, разглядела только, что в самом верху они указали время и рядом с каждой новой записью тоже непременно помечали точное время. Чуть дальше сидели двое рисовальщиков. Карандаши так и летали по белым листам, очертания стен, пола, стульев, они набрасывали обстановку зала и скоро заполнят ее людьми.

Она увидела Агнес. Сзади, в последнем ряду. Слишком засмотрелась, и та ее заметила, кивнула, она тоже вежливо кивнула в ответ. Странно, они ни разу не разговаривали. Несколько раз она подходила к телефону, когда звонила Агнес и спрашивала Мари, короткое «сейчас позову» и короткое «она идет» — вот и все общение за три года. Еще дальше в зале те двое полицейских, что допрашивали и ее, и детей, и родителей, и всех остальных, кто в тот день находился вблизи «Голубки». Старший, хромой, главный, и молодой, терпеливый, немного похожий на сектанта. Они тоже заметили ее, оба кивнули, она кивнула в ответ.

Зал был полон. Многие остались за дверью, она слышала протесты тех, кого не впустили. Один возмущенно кричал на охранников, другой обзывал их фашистскими свиньями.

За возвышением располагалась дверь. Микаэла увидела ее, только когда она открылась и они вошли один за другим, гуськом. Впереди судья, женщина, ван Бальвас. Потом присяжные, раньше она лишь читала о них в газете, все уже в годах, коммунальные политики, освобожденные от будничных дел. Прокурор, Ларс Огестам, она видела его по телевизору, мелкий зазнайка, из молодых да ранний, всего на несколько лет старше ее, но, глядя на него, она невольно чувствовала себя сопливой девчонкой. Адвокат, Кристина Бьёрнссон, уверенная, спокойная, как и тогда, когда они встречались в ее конторе напротив Хумлегордена.

Последним вышел Фредрик. В сопровождении двух конвоиров.

На него надели костюм, никогда раньше она не видела его в галстуке. Лицо бледное. Ему страшно, как и ей.

Он глядел в пол, избегал смотреть в зал.

Ларс Огестам вышел из метро на станции «Окесхув» и не спеша зашагал по кварталу особняков. Он тихо напевал, такой уж выдался вечер, воздух веял прохладой, а день давно кончился. Только свернув на свою улицу, он увидел это.

Первым делом в глаза бросился автомобиль. Нанесенная спреем надпись. Черный текст на красном лаке.

Буквы накинулись на него, навалились.

На обеих дверцах. На крыше. На капоте. Кто-то распрыскал свою ненависть, после чего расколотил все, что можно, и окна, и фары, а зеркала заднего вида отломал.

Он был не в силах оставаться в доме, испоганенном надписью по всему фасаду.

Проснулся он оттого, что понадобилось в туалет, а потом больше не смог заснуть. Лежал в постели, голый — в одеяло закуталась Марина, — и смотрел в потолок.

Под окнами кухни стояла его машина, разбитая, забрызганная краской.

Он любитель педофилов. Насильник детей. Говнюк и психопат.

Глаза у жены опухли, она не могла смотреть на него, смотрела в сторону. Он спросил, не страшно ли ей, и она покачала головой, спросил, не оскорблена ли, и она покачала головой, он обнял ее, а она отвернулась к стене, и он остался наедине с каракулями про психопата и с разбитой машиной и немного погодя задышал учащенно, она заметила, но по-прежнему смотрела в стену, а он снова и снова шептал ее имя, и в конце концов она обернулась, попросила прощения, и они обнялись, прижались друг к другу, занимались любовью дольше обычного, а после долго лежали рядом, пока она опять не отвернулась к стене.

Он встал с кровати, голый прошелся по дому.

Посмотрел на часы. Половина четвертого.

Пошел на кухню, вскипятил воду, насыпал в чашку растворимый кофе, нарезал сыра на два бутерброда, налил в один стакан нежирный кефир, в другой — апельсиновый сок. Читал вчерашние выпуски «Дагенс нюхетер» и «Свенска дагбладет», удивляясь текстам, рисункам, тому, сколько места отведено процессу, который в народе окрестили «педофильским».

Все без толку. Тревога, волнение, злость кружили в голове, и, выпив всего полчашки кофе, он прервал ранний завтрак, оделся, принес портфель. Подошел к кровати, поцеловал Марину в плечо, а когда она испуганно вздрогнула, сказал, что пройдется пешком, успокоит мысли, пока город пробуждается. Она что-то пробормотала, он не расслышал и, оставив ее лежать лицом к стене, вышел из комнаты.

Семь шагов по бетонным плитам в траве. Потом он обернулся.

В утреннем свете буквы казались еще больше, еще чернее. Некрасивый детский почерк. Корявый, угловатый, неуверенный. Словно бы написано не по-настоящему и вот-вот липкими кучками сползет вниз по стене на клумбы с розами.

Он прошел мимо машины. Куплена всего год назад. Кредит еще не выплачен. Развалина, варварски разбитая, разграбленная, вроде тех, какие он видел на окраинах больших южноамериканских городов.

Пускай стоит. Пока кто-нибудь не заберет. Пока эта надпись не перестанет лезть в глаза.

Он направился к центру. Двухчасовая прогулка по западным пригородам. В руке портфель, пиджак за спиной, на ногах черные ботинки, которые немного трут. Есть время подумать. Постараться понять. В чем же все-таки дело? Он хотел стать прокурором. И стал им. Хотел получить громкое дело. И получил его. Тут все и кончилось. Оказалось, он не дорос. Слишком молод. Не сдюжил. Громкий судебный процесс означал повышенное внимание. А внимание влекло за собой известность и угрозы. Он же знал об этом. Видел у старших коллег. Так почему надписи на машине и на доме так его напугали? Почему в те минуты, когда они занимались любовью, в безмолвии Марининых объятий, он вдруг осознал, что отдаляется, что утратил свою мечту, стал старше? Он доведет этот процесс до конца. Добьется самого длительного срока, какой только возможен. А там будь что будет. Прежней ясности больше нет. Он словно бы остался в одиночестве.

В самом начале седьмого он добрался до Кунгсхольма и Шеелегатан. Вокруг здания суда царила тишина, лишь несколько чаек копошились в урнах, разыскивая съестное, а больше ни души, пусто. Он подошел к внушительному подъезду, достал из портфеля ключ, отпер дверь. Сколько ночных и утренних часов проведено здесь! Вахтер, регулярно обходивший здание, впускал его, пока суд низшей инстанции не принял уникальное решение изготовить комплект ключей для молодого обвинителя, который практически поселился в этом ветхом каменном здании.

По неудобной лестнице он поднялся в зал безопасности. Вошел, сел на то место, какое ему полагалось занять через три часа. Открыл свои папки, достал документы, необходимые в этот день. Те, что не поместились на столе, разложил на полу, в порядке использования.

Он проработал сорок пять минут, когда дверь открылась.

— Огестам.

Ларс Огестам услышал ненавистный сиплый голос. И не поднял головы от бумаг.

— Твоя жена сказала, ты здесь. Кажется, я ее разбудил.

Эверт Гренс не спросил разрешения войти. Хромой шаг, жесткая обувь, гулкое эхо прокатывалось по большому залу каждый раз, как он опускал на пол правую ногу. Проходя мимо Огестама, он покосился на кучу бумаг, поднялся на возвышение и сел в кресло судьи.

— Я тоже привык начинать рано. В тишине и покое. Без болтливых идиотов.

Огестам продолжал просматривать документы, запоминал вопросы, наблюдения, ответы.

— Может, оторвешься от своих занятий? Я с тобой разговариваю.

Огестам повернулся к нему. Лицо исказила ярость.

— С какой стати? Мне на вас начхать. Как и вам на меня.

— Потому я и пришел. — Эверт Гренс откашлялся, постукивая пальцами по деревянному молотку на столе. — Я ошибся в оценке ситуации.

Огестам замер. Посмотрел на брюзгливого старика, подбирающего слова.

— Когда ошибаюсь, я так и говорю.

— Замечательно.

— И я ошибся. Мне следовало серьезно отнестись к твоей болтовне.

В зале суда царила та же тишина, что и за большими, некрасивыми окнами. Раннее утро жаркого летнего дня.

— Тебе требовалась полицейская защита. И теперь ты ее получишь. Одна наша машина уже стоит возле твоего дома. Вторая стоит здесь, внизу. Он сейчас поднимется.

Огестам подошел к окну. Полицейский только что открыл дверцу машины, потом захлопнул ее и направился к подъезду.

Огестам вздохнул. Его вдруг охватила усталость, будто упущенный ночной сон решил взять свое.

— Поздновато.

— Так уж вышло.

— Вы сами это сказали.

Эверт Гренс держал в руке судейский молоток. Стукнул им по столу, резкий звук разнесся по залу. Он сказал то, что хотел, но уходить не собирался. Огестам ждал продолжения, но Гренс молчал. Хромоногий мерзавец просто сидел, будто ожидая чего-то.

— У вас все? Мне надо работать.

Эверт причмокнул. Неприятный звук.

— Полагаю, это знак, что у вас все.

— Есть еще одна вещь.

— А именно?

— Я купил сиди-плеер. В кабинете поставил. Рядом с магнитофоном. Теперь могу слушать твой диск.

Бенгт Сёдерлунд проснулся рано. От отпуска осталось две недели. Свободные дни нужно использовать по полной, на прошлой неделе он спал ночью считаные часы. Находясь в движении, чем-то занимаясь, он меньше всего думал о том, что Элисабет уехала и он даже не знает, где она и дети. В первые сутки он как одержимый названивал всем — ее родителям, и подругам, и старым коллегам по работе, но никто ее не видел, а раз не видел, то он и не рассказывал, почему позвонил. Не фига им сидеть и веселиться за его счет.

Встреча назначена на полдевятого. Еще несколько минут. Бенгт выглянул в окна гостиной. Они уже там. Уве и Хелена. Ула Гуннарссон и Клас Рильке. Он щелкнул пальцами, Бакстер прибежал из кухни. Они вышли.

Большой садовый сарай стоял прямо напротив сарая Голого Ёрана. Он наверняка увидит, как они туда заходят, и наверняка задумается, что им там понадобилось, будет гадать и класть в штаны.

Они поздоровались, за руку, как обычно, как привыкли с детства. Он не знал почему, просто такой в Талльбакке обычай.

В сарае было два верстака — козлы, а на них длинная широкая доска. Бенгт поставил их рядом, широкая доска стала вдвое длиннее. Уве и Клас держали в охапке по большому пластиковому мешку с пустыми бутылками. Сорок штук. Половина — винные бутылки по семьсот пятьдесят миллилитров, половина — бутылки из-под минералки, по триста тридцать. Все стеклянные. Они расставили их на верстаках. Ула Гуннарссон тем временем открыл большую нефтяную бочку, которая стояла в углу сарая, за газонокосилкой, и была до краев наполнена бензином. Ула погрузил туда канистру, на поверхности забулькали большие пузыри, пока она наполнялась. Он вынул ее, по бокам стекал бензин. Хелена смотрела на него, ожидая, когда все будет готово, потом подошла к первой винной бутылке и вставила в горлышко пластиковую воронку. Ула Гуннарссон налил в бутылку бензин, до половины. Воронка и канистра переместились к следующей бутылке. Так они продолжали, разлив по бутылкам приблизительно десять литров бензина. Бенгт меж тем развернул старую простыню, которую прихватил из корзины с грязным бельем и бросил на поленницу. Теперь он ножом разрезал ее на одинаковые куски, тридцать штук по тридцать сантиметров. Свернул каждый в рулончик и воткнул в бутылки, из горлышка торчало совсем немного, как шляпка на гвозде. Потом они сообща составили бутылки в ящик на полу, одна вплотную к другой, чтобы не перевернулись. В маленький ящичек рядом положили десять зажигалок, каждому по две, на случай поломки.

Времени на все это ушло не очень много, до полудня оставалось еще несколько часов.

Фредрик сидел посреди зала суда.

Сидел зажмурившись, хотел посмотреть по сторонам, но

Лето потихоньку увядало. Жара, царившая неделю за неделей, выдохлась, на смену пришла прохлада, удушливого зноя словно никогда и не было, еще недавно жара одолевала всех и вся, но неожиданно быстро канула в забвение. А когда кратковременные дожди превратились в непрерывные осадки, кое-кто начал сетовать на то, что неделю-другую назад казалось невозможным, они мерзли, влага проникала под загорелую кожу, шорты и блузки уступили место длинным брюкам и пиджакам, когда первые полосы вечерних газет вдруг изменились; судебный процесс против отца, застрелившего педофила, сменили немецкие старики, которые предсказывали погоду по рыбьим потрохам, предвещавшим дождливую осень и долгую холодную зиму.

Шарлотте ван Бальвас дышалось легко. Она с нетерпением ждала дождя, прохлады, чтобы спокойно прогуляться по улицам Стокгольма, с насквозь мокрыми волосами, чтобы наконец не потеть на каждом шагу, не щуриться от слепящего солнца. Скоро бледность опять станет приемлемой; от солнца ее светлая кожа ужасно краснела, и она каждый раз задерживалась в зале суда дольше, чем нужно, а потом пряталась по ресторанам и библиотекам, дожидаясь возможности снова выйти на улицы, как другие, выглядевшие такими счастливыми.

Ей было сорок шесть лет, и она боялась.

Она видела, что случилось с прокурором, с Огестамом, видела, как ему угрожали, как вандалы обошлись с его домом, оттого что он представлял общество и исполнял свой долг: требовал пожизненного заключения за умышленное убийство. Сама же она — судья, и ей подсунули целую шайку клоунов, присяжных заседателей, назначенных сюда после долгой и верной политической службы, именно с ними она через некоторое время встретится в совещательной комнате за залом суда, именно их ей предстоит убедить, что по закону, который они вместе решили соблюдать, отец виновен в убийстве и должен быть наказан длительным тюремным заключением.

У нее нет выбора.

Она представляет общество, а в обществе нет места для линчевателей, для сброда, вершащего самосуд.

Она пересекла площадь Кунгсхольмсторг, направилась к зданию суда. Смотрела на встречных прохожих, которые, сгорбившись, спешили мимо под зонтиками. Интересно, что они думают. Спустили бы они курок, если б могли выбирать? Считали ли, что один человек может иметь больше права на жизнь, чем другой? Интересно, узнают ли они ее, ведь почти во всех газетах публиковались крупные фотографии ее и присяжных.

Она покупала газеты, видела эти шапки, но сами статьи никогда не читала.

Как наяву она видела перед собой этого отца. За пять дней изучила его лицо, такое хрупкое, такое измученное, он старался не смотреть на гиен на скамьях для публики и потому неотрывно глядел в пространство. Ей нравился этот человек. Вечерами она даже читала одну из его книг. И понимала, что дело обстояло именно так, он действительно не дал Лунду надругаться над еще двумя девочками. Понимала, что выстрелил он именно поэтому. Господи, она могла бы погладить это хрупкое лицо, могла бы догола раздеться для него, он не пугал и не стремился отомстить, она верила, когда он говорил, что застрелил убийцу дочери, чтобы другим родителям не довелось пережить то же самое.

Один из присяжных спросил ее, как бы она рассуждала, если бы он спас ее собственного ребенка. Если бы она жила там, рядом с детским садом в Энчёпинге.

У нее не было детей.

Но ей хватило ума понять, что в таком случае она бы, наверное, испытывала другие чувства.

Она не знала. И ушла от ответа.

Здание суда уже совсем близко.

Одновременно дождь припустил еще сильнее. Крупные капли быстро образовывали огромные лужи. Гроза.

Она остановилась. Одежда промокла до нитки.

Вода, бегущая по щекам, по шее, успокаивала, придавала храбрости, ей достанет сил провести обсуждение, где она постарается повлиять на остальных участников процесса, чтобы единогласно приговорить скорбящего отца к пожизненному тюремному заключению.

На улице шел дождь. Он стоял у зарешеченного окна, высматривая источник раздражающего, трескучего звука. Полуоторванный, болтающийся кусок железного подоконника. Он видел его, металл медного цвета, видел стучащие по нему капли, это причиняло боль, что-то рвалось в нем всякий раз, когда металл дребезжал. Лег на койку — грязный потолок, голые стены, запертая дверь с закрытым окошком, — пробовал зажмуриться, отключиться, но в последние дни спал так много, что уже не мог уйти в сновидения, нельзя столько спать.

В СИЗО он сидел уже без малого три недели.

Охранники смеялись, когда он жаловался, говорили, что в Швеции чуть ли не самые долгие в мире сроки предварительного заключения, к тому же по его делу уже шло разбирательство.

Некоторые сидели месяцами, едва ли не годами в ожидании судебного процесса и приговора.

Ему повезло, говорили они, ведь он застрелил педофила, напугавшего всю страну, и оказался в центре внимания СМИ, ведущих свое расследование, требовательных, напористых. Он, черт побери, понятия не имеет о бесконечном ожидании, которое иной раз доводит людей до самоубийства, особенно ночью. Кто-то пришел.

Он быстро прикинул в уме — до обеда не меньше часа. Посмотрел на дверь. В коридоре кто-то стоял. Глаза в окошке.

— Фредрик?

— Да?

— К тебе посетители.

Он сел на койку, пригладил волосы, впервые за много дней подумал, как выглядит его прическа. Дверь открылась.

Священник и адвокат. Ребекка и Кристина Бьёрнссон. Одновременно шагнули в камеру. Обе прямо-таки сияли.

— Привет.

Он не сумел ответить.

— А на улице дождь.

Он молчал. Эти люди ему симпатичны, надо бы встать, поговорить с ними, но сил больше нет, общаться неохота. Они пришли с добрыми намерениями, но здесь его камера, даже люминесцентная лампа, которая вконец обезображивала все, и та принадлежит только ему, а ничего другого в жизни нет, по крайней мере сейчас.

— Что вы хотите?

— Сегодня прекрасный день.

— Я устал. Чертов стук. — Он указал на окно. — Слышите?

Они послушали, утвердительно покивали. Некоторое время Ребекка теребила пасторский воротничок, потом протянула руку, взяла его за плечо.

— А теперь, Фредрик, пожалуйста, внимательно послушай. У Кристины хорошие новости.

Она обернулась к Кристине Бьёрнссон, которая присела на койку, рядом с ним. Полное тело, спокойный голос.

— Ну так вот. Фредрик, вы свободны.

Он выслушал ее. Но не ответил.

— Вы понимаете? Свободны! Вас только что признали невиновным. Мнения суда разделились, но присяжные признали ваши действия самообороной.

Ее слова, откликнуться на них нет сил.

— Послушай, ты можешь выйти из камеры, снять с себя эту робу. Сегодня вечером ты запрешь свою дверь, только если захочешь.

Он снова встал, подошел к окну, к железному подоконнику, громыхавшему еще громче прежнего. Дождь усилился. Будет гроза.

— Я не знаю…

— Что ты сказал?

— Не знаю, имеет ли это значение.

— Что не имеет значения?

— Я вполне могу и здесь остаться.

Почему-то он вспомнил армейскую службу. Как он ее ненавидел, как считал минуты, как в один прекрасный день она кончилась и он с ощущением пустоты молча вышел за ворота; и радость, и тоска, и предвкушение вмиг исчезли, все это время они питали его жизненной силой — и выгорели. Вот и сейчас, как тогда.

— Вряд ли вы поймете. Я кончился.

Ребекка и Кристина Бьёрнссон переглянулись.

— Да. Мы вправду не понимаем.

Ему не хотелось объяснять. Хотя они заслуживали попытки объяснить.

— Я больше не существую. У меня ничего нет. Была дочка. Ее нет. Ее искромсал человек, который и прежде рвал и резал. У меня был человеческий облик. Теперь его нет. Я считал жизнь неприкосновенной — и насмерть застрелил другого человека. Я не знаю. Не знаю, черт побери! Когда теряешь жизнь — что остается?

Они так и сидели на его койке, ждали, пока он менял одежду, менял окружающий мир.

Фредрик больше не принадлежал к миру заключенных.

Он кивнул охраннику с неподвижными глазами, по дороге задержался в коридоре, купил кофе в пластмассовом стаканчике из глухо гудящего автомата, прошел дальше к выходу, напрямик мимо двух десятков журналистов, точь-в-точь как в зале суда, им хотелось урвать клочок его лица, а он ничего не говорил, ничего не выказывал, обнял Ребекку и Кристину Бьёрнссон на тротуаре и сел в ожидающее такси.

Бенгт Сёдерлунд во всю прыть бежал через Талльбакку. От своего дома. Бедро болело, во рту привкус крови, как в детстве, когда он бегал кросс на школьных соревнованиях и приходил к финишу первым, не потому, что был самым сильным и тренированным, а потому, что твердо решил быть первым. Теперь он бежал снова. Словно боялся не успеть, словно должен учесть каждую секунду, приберечь на будущее.

Вдали виднелся дом Уве и Хелены, они дома, машина стоит у гаража, на кухне горит свет. Он взбежал по лестнице, не позвонив в дверь, сразу ворвался в прихожую и, размахивая листом бумаги, крикнул в гостиную:

— Пора! Время пришло!

Хелена сидела в кресле, нагишом. Читала книгу и испуганно глянула в сторону человека, кричавшего у нее в прихожей. Он никогда раньше не видел ее голой: если б видел, то знал бы, что она красивая, он и теперь ее не видел, смотрел, но не видел, не мог остановиться, не мог спокойно стоять на месте, вошел в гостиную, не сняв ботинки, и принялся сновать вокруг, размахивая бумагой и стараясь высмотреть в окна, где Уве — может, в саду, а может, его вообще нет дома.

— Где он?

— В чем дело?

— Где он?

— В подвале. Душ принимает.

— Я схожу за ним.

— Он сейчас придет.

— Я схожу.

Бенгт открыл дверь в подвал, громко топая, неуклюже сбежал по высоким ступенькам. Он знал, где находится душ, ведь не раз пользовался им, когда несколько лет назад они перестраивали ванную, Элисабет захотелось ее расширить, и он сломал стену гардеробной и настелил новый пол в гостиной. Открыв следующую дверь, он подошел к пластиковой занавеске с большими птицами на синем фоне, отдернул ее. Уве вздрогнул от неожиданности и съежился, но потом увидел, кто перед ним.

— Вот. Вот оно! Время пришло!

Уве закрыл кран душа, небрежно обтерся и, обернув бедра полотенцем, поднялся наверх, Бенгт шел следом, держа свою бумагу на вытянутой руке, главный приз для ликующей публики. Торопливые шаги через прихожую и снова в гостиную. Хелена по-прежнему сидела там, молча, теперь уже в халате.

— Вы понимаете? Понимаете?!

Он положил бумагу на стол, развернул. Уве и Хелена подвинулись ближе, смотрели на его руки, чтобы увидеть.

— Я скачал это из Сети. С сайта телеграфного агентства. Выложили двадцать минут назад. Или даже девятнадцать. Видите? Одиннадцать ноль-ноль.

Уве и Хелена стали читать. Две страницы, большой текст. Бенгт ждал, нетерпеливо расхаживая по комнате.

— Дочитали? Вам понятно?! Его освободили! Самооборона! Он застрелил мерзавца педофила, спас жизнь маленьким девочкам, и суд присяжных признал его действия необходимой обороной! Он уехал домой! Он уже дома, пьет грог! Четыре голоса против одного, только судья воздержалась, остальные даже не сомневались!

Уве снова стал читать, Хелена откинулась на спинку кресла, подняла руки. Бенгт нагнулся, обнял ее, потом подтолкнул Уве:

— Время пришло! Пора его убирать! Это наше законное право! Его нужно убрать, это самооборона. Самооборона, черт побери!

Талльбакка полыхнула в тот же день, когда вынесли приговор.

Тем самым нападение на примерно сорокалетнего мужчину, который двадцатью годами раньше разделся догола на школьном дворе и был приговорен к денежному штрафу, стало в Швеции первым из девяти актов насилия, проистекающих из обвинений в педофилии и случившихся в течение одной недели, под предлогом необходимой самообороны. Трое из тех, кто подвергся нападению местных линчевателей, получили тяжкие телесные повреждения и скончались.

Они разделись догола, едва закрыли за собой входную дверь. Как давно они не занимались любовью! И теперь прижимались друг к другу, пока от тепла кожа не сделалась гладкой и скользкой, и целые сутки не отпускали друг друга. Словно в любую минуту кто-то мог войти и отнять у них эту близость, словно телесный контакт дарил не просто защищенность, но силу жить и выжить. Никогда раньше Фредрик не испытывал к женщине таких чувств, он нуждался в ней, нуждался в другом человеке. Он вдыхал ее запах, ласкал, входил в нее, но этого как бы не хватало, он не мог насытиться ею, хотел еще большей близости, несколько раз куснул ее, в ягодицы, в бедро, в плечо, она смеялась, а он был серьезен, хотел завладеть ею, поглотить ее целиком.

Всю неделю он не выходил из дому. На улице караулили журналисты; их вопросы, камеры, улыбки — он подождет, когда они уберутся. Микаэла дважды выходила за покупками, так они не отставали ни на шаг, шли за ней от забора по Стургатан до самого ИСА Бенгтссона, ходили за ней по магазину, спрашивали, как он себя чувствует, она молчала, как договорились, кто-то громко выкрикнул ее имя, когда она закрыла за собой входную дверь.

Комнату Мари Фредрик обходил стороной. Ведь она там, да, там, а в то же время и не там, эта комната, от которой ему никогда не отрешиться, высасывала из него все жизненные силы, и он просто-напросто не хотел там бывать, знал, что рано или поздно придется переехать, если жизнь вообще где-то и продолжается, то уж точно не здесь, не среди развалин прошлого.

Он был свободен, но по-прежнему сидел взаперти. Газет не читал, не хватало сил, телевизор не смотрел. Убитая девочка и отец, застреливший убийцу, — ничего больше для него не существовало, он не мог понять, что и несколько недель спустя есть повод для публикаций, что по-прежнему есть общественный интерес. У него была жизнь, теперь ее нет, и эту жизнь, которой у него нет, они отнимали у него, делали общественным достоянием.

На второй день он тоже крепко обнимал Микаэлу Они снова и снова любили друг друга, со всей энергией, и скорбью, и утешением, и виной, и страхом, а последние разы соитие происходило уже чисто механически, они надавливали на те точки, на какие нужно надавить, чтобы как можно скорее достичь оргазма. Им было невмоготу смотреть друг на друга, чувствовать друг друга, оба испытывали только напряжение и беспокойство и в конце концов лишь плакали, склонив голову и следя, как пенис медленно входит во влагалище, сил уже не осталось, еще одного раза им не выдержать, они знали, что удушливый страх по-прежнему внутри и тотчас проснется, едва они оторвутся друг от друга.

Весь третий день Фредрик пил. Именно так ему с давних пор представлялась собственная смерть, когда однажды его время истечет, когда тело так ослабеет, что он поймет: пора. Он был уверен, так будет легче, легче умереть. И теперь сделал попытку — конечно, алкоголь действовал парализующе, на время отталкивал день прочь, но мучительный страх оставался, как и проклятое одиночество.

Потом он большей частью валялся в постели. Целых три дня, но заснуть так и не мог, все время крепко обнимал Микаэлу, но и заняться любовью не мог, принес было бутылку, но не мог ни пить, ни даже есть. Несколько раз Микаэла уговаривала его обратиться к врачу, Фредрику уже предлагали помощь врачей и психологов, но он отказался, и тогда, и теперь.

Пожалуй, именно поэтому он весьма безразлично отнесся к вечернему звонку Кристины Бьёрнссон. Было полдвенадцатого, они переглянулись, решили, что это журналисты, но в конце концов все-таки сняли трубку.

Микаэла — поняв, в чем дело, — начала истерично сыпать вопросами еще во время разговора, а Кристина, похоже, старалась на свой юридический лад утешить его, однако он не мог разделить их чувства, совершенно не мог, ведь ничего не существовало, по крайней мере здесь.

На самом деле известие, что прокурор обжаловал постановление суда и принял решение на следующий день снова потребовать его ареста, он воспринял чуть ли не с облегчением.

Они опять лишат его обыденности.

Превратят часы в процесс, во что-то существующее вовне и оттого как бы нереальное, но все равно заставляющее его участвовать и таким образом не видеть другое, реальное, заключенное в его душе, отныне и навек.

Закончив разговор, он снова лег в постель. Долго целовал Микаэлу, он снова постарается заняться с ней любовью.

Черный автомобиль, они всегда черные, с дополнительными зеркалами заднего вида и стеклами, сквозь которые ничего не видно. Приехали за ним рано утром, трое полицейских; двоих — хромого и вежливого — он уже знал, третий, молодой здоровяк, сидел за рулем. Все трое в штатском, встретили его у дверей, говорили мало, позволили ему обнять Микаэлу, подождали, когда он соберется. В полном молчании они проехали через Стренгнес — он сидел на заднем сиденье рядом с хромым, с Гренсом, — и за несколько минут добрались до трассы Е-20, где еще увеличили скорость. Второй черный автомобиль шел сзади, впереди — полицейский мотоцикл.

Гренс попросил сидящих впереди убавить громкость радиосвязи и вставить в сиди-плеер диск, который он держал в руке. Вежливый, Сундквист, спросил, неужели и на обратном пути без этого не обойтись, Гренс раздраженно заворчал, и в конце концов молодой здоровяк сказал «черт с вами, давайте сюда ваш диск» и включил плеер.

Сив Мальмквист. Фредрик был совершенно уверен.

Гренс закрыл глаза, медленно покачиваясь взад-вперед. Фредрика передернуло. Текст невыносимый, как и ее бойкий, озорной голосок конца пятидесятых — начала шестидесятых, времен наивной Швеции, неиспорченной, полной надежд, времен расцветающего мифа, и выглядело все тогда не так, конечно, он был в ту пору ребенком, но помнил отца и побои, помнил мать и ее сигареты «Кэмел», когда она отводила глаза, не было никакой Сив Мальмквист, ни тогда, ни теперь, это чистой воды самообман и бегство, и он едва не спросил зажмурившегося полицейского, от чего он убегал, почему упорно не желал оставить то, что даже тогда, давным-давно, не существовало, в какой норе он с тех пор прятался?

Сив пела всю дорогу. Пятьдесят минут до крунубергского СИЗО. Гренс ни разу не открыл глаза. Двое впереди смотрели перед собой, мысленно находились в другом месте.

Они увидели их сразу, как только свернули на Бергсгатан.

Еще больше, чем в прошлый раз.

Тогдашние две сотни демонстрантов обернулись пятью сотнями.

Люди стояли лицом к зданию СИЗО, кричали хором, грозили плакатами, плевались, насмехались, время от времени швыряли булыжники в сторону подъезда. Несколько секунд — и один из толпы заметил приближающийся мотоцикл и две легковушки. Все побежали навстречу, взялись за руки и быстро окружили машины. Потом цепью легли на землю, мотоцикл и машины не могли двинуться ни вперед, ни назад. Молодой здоровяк обвел взглядом своих пассажиров, как бы ища поддержки, после чего схватил микрофон полицейской радиосвязи:

— Прошу подкрепления! Повторяю, прошу подкрепления!

Почти сразу из динамика послышалось:

— Количество противников?

— Несколько сотен! Демонстранты возле Крунуберга.

— Подкрепление будет с минуты на минуту.

— Есть опасность, что они попытаются освободить арестованного!

— Езжайте дальше. Езжайте дальше!

Фредрик видел людей вокруг машины. Слышал, что они кричат, видел надписи на плакатах, но не понимал. Что они здесь делают? Он их не знает. Зачем они используют его имя? Случившееся не имеет к ним никакого касательства. Это его схватка. Его кошмар. Большинство из них лежали на земле, прямо под ним. Рисковали жизнью. Ради чего? Знают ли они? Он их не просил. Они ничем не отличаются от репортеров, стоявших у его забора. Что те, что другие паразитируют на чужой беде. В данный момент на его собственной. Почему они так делают? Разве они потеряли единственную дочь? Разве застрелили другого человека? Эх, если б у него достало храбрости опустить стекло и спросить их, заставить посмотреть ему в глаза.

Они молча сидели в машине, окруженные, парализованные. Молодой здоровяк явно нервничал, тяжело дышал, размахивал руками, то отпуская ручной тормоз, то дергая рычаг коробки передач. Сундквист и Гренс не шевелились, будто не обращали внимания на происходящее, терпеливо ждали.

Снова голос из динамика:

— Всем постам. Сотруднику возле Крунуберга, на Бергсгатан, нужна помощь. Около пятисот демонстрантов, вооруженных камнями. Приказываю разогнать демонстрацию, но больше ничего не предпринимать. Ваше личное мнение держите при себе.

Гренс посмотрел на него. Хотел увидеть его реакцию. Но не увидел. Фредрик слышал сообщение, удивился его содержанию, но ничего не выказал, ничего не сказал.

Молодой здоровяк включил задний ход. Движок взревел. Машина сдала назад на несколько дециметров, он словно проверял храбрость демонстрантов.

Они по-прежнему лежали.

Кричали.

Он врубил первую передачу, проехал вперед метр-другой, мотор снова взревел. Демонстранты лежали, теперь уже насмехались, распевая песни о легавых свиньях.

Внезапно некоторые встали, направились к машине.

Подобрали булыжник, швырнули в заднее стекло. Оно разбилось, камень отскочил от сиденья между Фредриком и Гренсом, ударился о спинку водительского кресла и упал на пол. Фредрик почувствовал, как на шею посыпались осколки.

Больно. Он посмотрел на Гренса, у того по щеке текла кровь. Молодой здоровяк, чертыхаясь, опустил боковое окно, достал оружие. Направил пистолет в небо, сделал предупредительный выстрел.

Демонстранты бросились на землю. Водитель так и держал пистолет за окном.

Неожиданно его ударили по плечу, раз и другой — пистолет выпал из его ладони. Парень лет двадцати мигом подобрал оружие, встал и, держа его обеими руками, прицелился в лицо молодого здоровяка.

— Езжай! — гаркнул Эверт Гренс. — Езжай, мать твою!

В голову водителя целился пистолет. Впереди на земле лежали люди. И позади тоже. Он медлил.

Пуля прошла в нескольких сантиметрах от его левого уха и, пробив лобовое стекло, вылетела наружу.

Он ничего больше не слышал, устремил взгляд на дерево впереди и нажал на газ. Люди за окном кричали, когда он проехал по ним. Их тела беспорядочно стучали о днище автомобиля. Машина выбралась на Бергсгатан и уехала, как раз когда прибыли первые два автобуса с подкреплением. Демонстранты уже вскочили на ноги и толпой бросились к вновь прибывшим полицейским, окружили их, навалились на автобусы, раскачали и перевернули. Потом отступили, подождали, пока полицейские, снаряженные для борьбы с уличными беспорядками, выбрались наружу и выстроились шеренгой. Кое-кто из демонстрантов спустил штаны и принялся мочиться.

Его поместили в другую камеру, не в ту, что прошлый раз. На другом этаже, ближе к середине коридора. Но она точь-в-точь такая же. Четыре квадратных метра: койка, стол и раковина для мытья и справления нужды. Снова та же мешковатая роба. Ни газет, ни радио, ни телевизора, ни посещений.

Он не возражал.

Им его не сломить. Как вышло, так и вышло. Он не хотел читать, не хотел никого видеть, не хотел тосковать.

Когда его вели по коридору в камеру, навстречу попался один из заключенных. Они узнали друг друга. Фредрик много раз видел его на фотографиях, это один из самых известных в стране преступников, из тех, что неизменно вызывали у народа симпатию и пользовались широкой популярностью, оттого только, что по выходе из тюрьмы сразу же совершали какое-нибудь мелкое преступление, словно стремились уйти от другого общества, существовавшего за пределами зоны. Увидев Фредрика, заключенный вздрогнул, шагнул к нему, крепко хлопнул по спине и по плечу и сказал, что он-де герой, и что ему нельзя падать духом, и чтоб он сообщил, если вертухаи вдруг начнут донимать, он мигом призовет их к порядку.

Вертухай не донимал. То ли сам раскумекал, то ли помогли ему — так или иначе, в дверное окошко никто подолгу не пялился, кофе Фредрику подавали чаще, чем положено, а на «проветривание» в клетке на крыше отводили куда больше часа, он это знал, и вертухай тоже, и несколько дней ему доставалась двойная порция — целых два часа за забором и колючей проволокой, но с небом над головой.

Кристина Бьёрнссон приходила к нему через день. Она ссылалась на документы и на стратегию, но фактически с прошлого раза ничего не изменилось, аргументация апелляционного суда не будет отличаться от аргументации суда низшей инстанции; адвокат приходила, главным образом чтобы приободрить его, передать приветы от Микаэлы, внушить ему веру в продолжение, в будущее.

Он ценил ее старания, слухи не лгали, она действительно прекрасный специалист. Но на сей раз, нет, на сей раз ничего не выйдет, в суде низшей инстанции единственный юрист — судья — воздержался. Теперь же, в апелляционном суде, заседали только юристы, неспециалистов здесь не было, а юристы смотрели на реальность с точки зрения буквы законы, с точки зрения параграфов и профессиональной практики. Он сдался. И сказал ей об этом, а она загорячилась, объявила, что сдавшийся уже, считай, приговорен, что это чувствуется в зале суда, что это равнозначно признанию вины. Она приводила пример за примером, многие приговоры были ему знакомы, она защищала людей, которые совершали самые идиотские преступления, и их оправдывали, потому что они не сомневались в оправдании, их внутренний настрой становился всеобщим ощущением в зале суда.

Охранник постучал в дверь. В окошке появился поднос с соком, куском мяса и картошкой. Он покачал головой. Еда его не интересовала. Наверняка вкусно. Но есть не хотелось. Ему словно бы вообще стало противно есть, ведь с едой ты словно продолжал жить как ни в чем не бывало. А если не ешь, то ни в чем не участвуешь. Это не его жизнь. Он ее не выбирал.

Когда процесс возобновился, его каждое утро отвозили в новый зал безопасности на Бергсгатан, куда после угроз перенесли слушания. В апелляционном суде действовала сокращенная процедура, некоторые свидетельские показания представляли в аудиозаписи, иные вопросы задавались сугубо формально. Процесс занял три дня. Он сидел на том же стуле, что и раньше, отвечал на те же вопросы. Похоже на спектакль — прошлый раз они репетировали, а теперь играли премьеру, которая будет отрецензирована. Он старался сидеть выпрямившись, выглядеть спокойным, уверенным, что его снова оправдают, но получалось плоховато, ведь ему было все равно, и он не чувствовал уверенности, что хочет домой, и они наверняка это замечали, видно же.

Фредрик больше не тосковал. Исчерпал тоску до дна. Вечерами после дневных слушаний лежал на койке и смотрел в потолок, стараясь в желтой, как моча, краске разглядеть былую жизнь. Один час.

Друзей у него немного, и так было всегда, те, что остались, жили теперь далеко, один в Гётеборге, другой в Кристианстаде, в сущности, они не участвовали в его будничной жизни, а потому тюремный срок не изменил бы их взаимоотношения.

Еще час.

Ни братьев, ни сестер у него нет, как нет и родителей.

Еще час.

У него есть Микаэла, он думал, что любит ее, и это правда, но Микаэла по-прежнему молода и не может жить с ним в скорби по его ребенку, это несправедливо.

Еще час.

Она говорила, что хочет этого, и он верил, когда она так говорила, сейчас, но однажды им придется идти дальше, и она не выдержит, не сможет жить с убитым пятилетним ребенком, запечатленным в каждом вдохе и выдохе.

Еще час.

Потолок цвета мочи.

Еще час.

Странное дело.

Еще час.

Всю жизнь он провел на бегу, до краев заполняя каждое мгновение, боясь, что все вдруг опустеет, перестанет существовать.

Еще час.

Так и жил, цеплялся за дни, чтобы заглушить вечное беспокойство и уйти от одиночества.

Еще час.

Даже в ту пору, когда вокруг были люди, от которых он зависел, когда он ловил настоящее, чтобы увидеть их.

Еще час.

И вдруг, когда их не стало, когда ему нет надобности в этом треклятом настоящем, только оно и осталось — желтый, как моча, потолок, время, мысли, ничто больше не имело значения, он не мог ни на что повлиять, ничего изменить, и это внушало спокойствие, он был совершенно спокоен, как мертвец.

Малосрочник сожалел. Зря он так. Зря так отметелил Хильдинга. Чертов Хильдинг! Кретин вонючий! Какого дьявола ему понадобилось ныкать всего «стеклянного турка»? Какого хрена он тусовался с крутым бугаем, до дна опустошив огнетушитель? Все сусло драной кошке под хвост. Как тут не отметелить. Хорошенькое дело, если б Хильдинг все заглотал, а после безнаказанно отплясывал по отделению! Так нельзя. Нельзя! Только вот зря он этак его уделал. Видок-то у Хильдинга был аховый. Наложат швы, это понятно, но назад он уже не вернется. Сюда точно не вернется. В Тидахольм отправят. Или в Халль. Они всегда так делают. Назад никогда не отсылают. Маловато их осталось.

Хильдинг в больничке. Вонючий педофил Аксельссон, который после предупреждения сбежал в карцер и засел там, поджав хвост. Бекир, хотя нет, этот уже откинулся.

Сконе. И Драган. Блин, трубочку не с кем выкурить. Потом бугай этот. И русский. И другие психи.

Да, погорячился он. Зря бил так долго. Зря не перестал, когда Хильдинг отрубился.

На улице по-прежнему дождь. Уже которую неделю. Ни хрена не поймешь. Сперва несусветная жара неделю за неделей, даже член не вставал. Потом мокрота, да какая — никто носу не высунет на воздух. Никак им не угодишь, мать их так. Идиоты вонючие.

Он посмотрел в окно. Дождь стекал по стене. Футбольные ворота того гляди сдует. Двое типов шли по прогулочной дорожке. Он не мог разглядеть, кто это, оба в плащах с капюшонами.

Малосрочник обернулся. Четверо у бильярдного стола, русский, ворча, ходил вдоль бортика, натер мелом кий, забил несколько шаров и передал ход Яношу. Тот тоже ворчал, особенно громко, когда загнал в лузу черный и проиграл. Малосрочник никогда не любил бильярд, бабская игра — двигать длинными палками по зеленому столу. Он играл в карты. В мулле, иногда в покер. Но не сегодня. Не сейчас. Неохота. Сейчас там сидит Йохум со Сконе и Драганом, раздает да мухлюет. Все не то, все не так без Хильдинга-Задиринга.

Малосрочник решил выйти — один хрен, что там, что тут. Ему нужен свежий воздух, плевать, что дождь поливает. Он пошел к выходу. Подойдя к двери, заглянул в караулку. Трое вертухаев. Чем они только, мать их так, занимаются целыми днями? Просиживают дыры в штанах, да еще и бабки за это получают? Черт подери!

Он остановился у самого стекла. Не видел их. Но слышал. Разговаривают-то громко. Голоса вроде как возбужденные. Полных фраз он не ухватывал, слова разбегались во все стороны, невозможно собрать в более-менее осмысленное целое.

Несколько слов он разобрал. Сексуальный маньяк. Он слышал их много раз. Длительный срок. Он четко услышал: длительный срок. Потом уловил обрывок предложения: у Оскарссона в камере.

О чем они там базарят, черт побери? Еще один насильник? Здесь? Они что, ничего не поняли? Не видели разве, как удирал отсюда Аксельссон? Они ведь раздобыли его личный номер, и узнали приговор, и до смерти бы забили, если б кто-то его не предупредил.

Эти вертухаи никогда ни слова не говорили. Расхаживали себе взад-вперед по отделению, гремя связками ключей, и помалкивали в тряпочку. А теперь вон как разволновались. Наперебой тарахтят. Он услышал: герой. Услышал: убийца. И снова: сексуальный маньяк.

Мало тут одного засранца педофила! Нового приволокли! Черт бы их побрал!

Малосрочник с трудом стоял на месте. Внутри нарастало бешенство, он чувствовал, как побагровело лицо, как от злости перехватило горло.

Стулья шаркнули по полу. Они там встали. Малосрочник поспешно шагнул назад. Вертухаи вышли из караулки, продолжая разговор, один, как ненормальный, размахивал руками. Малосрочник уловил последние фразы, они стояли совсем рядом, и он отчетливо их слышал. Первый спросил, какого черта этому герою здесь делать. Второй сказал, что не знает, что заключенных с таким длительным сроком здесь еще не бывало. Снова первый: мол, опасность миновала, больше он нападать не станет, он свое дело сделал. Они вошли в отделение. Русский поднял взгляд от бильярдного стола, крикнул: вертухаи в отделении! Малосрочник двинул дальше, мимо караулки, стал выбирать дождевик. Нашел подходящий и пару сапог, малость великоваты, но сойдут. Вышел под проливной дождь, широким шагом направился к прогулочной тропинке. Злость, сдавившая горло, требовала выхода, его затрясло, он заорал: «Ну, погодите, сволочи!» Решено: он разберется с этим ублюдком, нечего им сызнова пихать насильника к нему в отделение, черта с два он это допустит! Если вонючий педофил сюда попадет, то отсюда он уже не выйдет.

Он помочился в раковину. Не было у него желания звать охранника, чтобы тот проводил его в туалет, не было желания отвечать на любопытные вопросы о приговоре.

Десять лет.

Он даже не понимал, сколько это. Кристина Бьёрнссон навещала его накануне. Пришла после обеда, разбирала вместе с ним приговор, объясняла отдельные пункты. Она собиралась обжаловать приговор в Верховном суде. Хотела создать прецедент, испытать силу права на самооборону. Он ответил, что не хочет продолжать. Хватит. Неинтересно ему. Что случилось, то случилось. Он застрелил человека, отнявшего у него дочь. И ему этого достаточно. А тюрьма или нет — без разницы.

Десять лет.

Ему будет почти пятьдесят.

Он ополоснул руки, стал посередине камеры.

Осужденный сексуальный убийца совершил побег, втыкал Мари в промежность острые металлические предметы, онанировал на нее, искромсал ее. Отец убитой девочки помешал ему сделать это снова. За это его посадили в камеру, отрезав от реальной жизни, на десять лет, сейчас ему сорок, а выйдет он почти в пятьдесят. Он невольно рассмеялся. Пнул ногой раковину и хохотал, пока не закололо в груди.

Охранник, тот, что давал ему дополнительные поблажки, обеспокоенно постучал в дверь, открыл окошко:

— В чем дело?

— А что?

— Шуму многовато.

— Уже и смеяться нельзя?

— Можно.

— Ну и оставь меня в покое.

— Просто я не хочу, чтобы ты наделал глупостей.

— Я не собираюсь делать глупости.

— С таким приговором люди иной раз совершают ошибки.

— Слушай, я просто смеюсь, о'кей?

— Ладно. Я зайду через несколько минут. Собирайся.

— Собираться?

— Тебе нашли место.

Он сел на койку. Желтый, как моча, потолок, белые стены, грязный пол. Его увезут отсюда. Надо собираться. А что собирать-то? Целлофановый пакет с зубной щеткой, пастой и мылом? Он встал, открыл пакет, сложил туда туалетные принадлежности. Всё. Готово.

Охранник постучал. Открыл дверь. Молодой парень, не старше двадцати пяти. Волосы дыбом. В одной ноздре колечко. Он музыкант. Или хотел стать им. И часто говорил об этом. Словно думал, что Фредрику интересно знать. Словно показывал, что он не только охранник, но и человек, со своими мечтами. А это просто заработок, пока он ждет контракта на запись. Ждет уже несколько лет и готов ждать еще несколько. Пока не станет слишком стар. Лет до тридцати, примерно. Вот сейчас он вошел в камеру, положил руку Фредрику на плечо.

— Ты знаешь мое мнение.

— Извини, но твое мнение меня не интересует.

— С ума сойти. Сажать тебя — дичь какая-то, в голове не укладывается.

— Мне неинтересно.

— Мы все так считаем. И охранники, и зэки, мы все думаем одинаково. А я подобного согласия не припомню.

Фредрик протянул свой пакет:

— Я собрался.

— Понятно, в моих словах не больно-то много утешения.

— Я готов к выходу.

— Тебя должны были оправдать.

— Я готов.

— Во дворе довольно много народу. Они знают, куда тебя повезут.

— А я и этого не знаю.

— Нас много, которые знают. Мы постарались, чтоб их услышали. В смысле — протесты.

— Ты прав. Никакого утешения.

Фредрик снова остался один. Стал ждать. Ему вернули обычную одежду. Он наденет ее на несколько часов. Потом снимет, запрет шмотки в шкаф до того дня, когда снова выйдет на свободу. Вместо этой одежды ему выдадут другую. Мешковатую. Тюремную робу.

На этот раз никто не стучал. Они неожиданно распахнули дверь, вошли. Двое охранников и двое полицейских в форме. Чуть позади Гренс и Сундквист.

Фредрик знал, что они придут. И все равно удивился. Отвернулся от четверых, что вошли в камеру, стараясь перехватить взгляд Гренса.

— Зачем?

Гренс вроде как не понял.

— Зачем так много? Зачем полицейские в форме?

Свен вилять не стал. Ответил:

— Мы так решили.

— Вижу. Интересно, зачем?

— Есть информация, что при перевозке в Аспсос могут возникнуть проблемы.

Фредрик вздрогнул:

— В Аспсос? Это туда меня определили?

— Да.

— Он ведь именно оттуда сбежал.

— Вы попадете в другое отделение. В общережимное. Лунд сидел в спецотделении для сексуальных преступников.

Фредрик шагнул в сторону двери, к Свену. Полицейские в форме тотчас стали между ними, задержали его. Он с раздражением передернул плечами, раз-другой, пока они не разжали хватку, и вернулся в камеру.

— Вы сказали «проблемы»?

— Вас будут транспортировать с полицейским сопровождением.

— Что, похоже, будто я намерен сбежать?

— Это все, что я могу сказать.

Раннее утро. На улице дождь, капли мерно стучали по металлическому подоконнику за решеткой, так же упорно, так же безостановочно, как все предшествующие дни.

Он будет прямо-таки скучать по этим звукам.

Он шел к микроавтобусу. Дождь лил как из ведра, и он здорово промок на коротком пути от подъезда крунубергского СИЗО до автобуса с включенным мотором, стоявшего у тротуара на улице. Шаги получались семенящие, ножные кандалы не давали как следует поднять ногу.

Вряд ли его считали кандидатом на побег.

Ему лишь приписывали небольшой риск повторить свое преступление; он уже застрелил того, кого хотел застрелить.

Тем не менее при перевозке приняли максимальные меры безопасности. Две патрульные машины с включенными мигалками в нескольких метрах впереди автобуса. Два мотоцикла с полицейскими в форме позади. Демонстрация, состоявшаяся несколько недель назад у Крунуберга, еще не забыта, одна мысль о ней наводила страх. Лежащие на земле люди, по которым проехал автомобиль, пистолет, направленный в висок полицейского, перевернутые автобусы и демонстранты, мочившиеся на тех, кто из них вылезал. Такое не должно повториться.

Ни в коем случае.

Он сидел на заднем сиденье, между Эвертом Гренсом и Свеном Сундквистом. Они казались ему давними знакомыми. Ведь когда пропала Мари, они стояли перед «Голубкой», допрашивая одного за другим. Они ждали в Институте судебной медицины у стола, где она лежала. Одетые в черное, присутствовали на похоронах. Они забрали его из Стренгнеса перед апелляционным процессом, целый час Сив Мальмквист. На сей раз тоже. Потом они оставят его в покое.

Завязать бы с ними разговор. Сказать что-нибудь.

Он не мог.

И нужды не было.

Вежливый, по имени Сундквист, начал сам:

— Мне сорок. — Сундквист посмотрел на него. — Исполнилось в тот день, когда убили вашу дочь. У меня в машине лежали торт и вино. До сих пор не отпраздновал.

Фредрик Стеффанссон не понял. Он что, насмехается? Или считает, что его надо пожалеть? Он не ответил. Нужды нет. Сундквист не ждал диалога.

— Я двадцать лет в полиции. Всю мою взрослую жизнь. Ужасная профессия. Но другой у меня нет. Это все, что я умею.

Оставалось проехать километров пятьдесят. Тридцать пять — сорок минут. Фредрик больше не хотел слушать. Хотел зажмуриться. Считать часы. Отсчитывать десять лет.

— Я всегда считал, что приношу пользу. Делаю доброе дело. Поступаю справедливо. Может, так оно и есть. — Все это время Сундквист сидел повернувшись к нему лицом, Фредрик чувствовал его дыхание. — Но сейчас. Вы понимаете? Конечно, понимаете. Понимаете, как мне стыдно сидеть здесь и охранять вас, перевозить вас в учреждение, где вас посадят за решетку. Черт подери! Обычно я никогда не ругаюсь, но сейчас… Черт подери, Стеффанссон, черт подери!

Наверное, это симпатия. Только вот Фредрик плевать хотел на симпатию.

Сундквист наклонился вперед, потянул Фредрика Стеффанссона за мокрую рубашку.

— Несколько месяцев назад здесь точно так же сидел Лунд. А теперь вы. Как обыкновенный убийца. А я слежу, чтобы обошлось без эксцессов. Стеффанссон, я искренне прошу у вас прощения.

До сих пор Эверт Гренс молчал. Теперь же он откашлялся и произнес:

— Свен. Достаточно.

— Достаточно?

— Да, достаточно.

Некоторое время ехали в тишине. Трасса с ограничением скорости до девяноста, в нескольких десятках километров к северу от Стокгольма. Дождь не унимался. Дворники двигались вправо-влево, сгоняя воду, хлеставшую по лобовому стеклу.

Автобус съехал с магистрали, миновал кольцевую развязку, две бензоколонки, свернул на дорогу поуже, с домами по обеим сторонам. Именно здесь появились первые демонстранты.

Километр за километром. Длинная вереница людей, которые пели, кричали хором, размахивали большими плакатами.

У Фредрика засосало под ложечкой, как во время демонстрации у Крунуберга. Чужие люди скандировали его имя, они не знали его, не имели к нему ни малейшего отношения. Что давало им такое право? Они стояли здесь не ради него. А ради самих себя. Это их манифестация, не его. Их страх, их ненависть.

Последние сотни метров — строй демонстрантов уплотнился. Щебеночная дорога к большим воротам Аспсосского учреждения. Фредрик потупил взгляд, неотрывно смотрел на свои колени. На сей раз обстановка спокойнее, в атмосфере нет ни угрозы, ни агрессии, но он не мог на них смотреть, не мог, и всё, будто испытывал отвращение.

На некотором расстоянии от ворот автобус остановился. Дальше просто-напросто не проехать. Эверт Гренс быстро прикинул — демонстрантов тут несколько тысяч. Молча стоят. На дороге. Между автобусом и воротами Аспсосского учреждения.

— Просто сидим. И ждем. — Эверт обращался к молодым коллегам на переднем сиденье, к Фредрику, к Свену. — Такого, как прошлый раз, не будет. Они только показывают свое отношение. Не провоцируйте их. Скоро их уберут.

Фредрик не поднимал глаз. Он устал. Хотел спать. Хотел покинуть автобус и людей за окном, хотел надеть бесформенную тюремную робу и лечь на койку в своей камере. Хотел увидеть потолок, лампу на нем, считать часы.

Ждали они двадцать минут. Демонстранты не пели, не кричали, просто стояли безмолвной стеной. Пока не подъехало подкрепление. Шестьдесят полицейских. Со щитами и дубинками они приблизились к толпе, начали расчищать дорогу. Никакого шума, никаких угроз. Они методично уносили от ворот недвижимых людей, которые мешком висли у них на руках. Когда просвет достаточно расширился, автобус медленно тронулся с места. Те, кого унесли, назад не бежали. Они вообще не шевелились. Автобус проехал буквально в нескольких сантиметрах от стены демонстрантов. Люди стояли выпрямившись, смотрели, как он едет мимо, приближается к воротам и въезжает на территорию тюрьмы.

Эверт и Свен держали Фредрика за плечи. Последние метры до караульного помещения они прошли пешком. Оба посмотрели на него, коротко кивнули, повернулись и пошли прочь. Они уже не в ответе за Фредрика Стеффанссона. Они арестовали его, он получил приговор и доставлен на зону. Где и останется под надзором. На десять лет. Чтобы не совершить снова то же преступление.

Фредрик проводил полицейских взглядом. Они возвращались в другое общество, в то, что вовне. Двое охранников провели его внутрь, в первую комнату слева, с открытой дверью. Там его внесут в списки.

Оба наблюдали, как он раздевался. Надев резиновые перчатки, осмотрели его рот, потом раздвинули ему ягодицы, прощупали анальное отверстие. Забрали его одежду, положили в шкаф. Выдали ему мешковатую робу, он ее принял, надел. Он заключенный, на нем тюремная роба, он один из многих. Охранники провели его в другое помещение — койка, стол, решетка на окне и стена поодаль, — велели ждать и заперли дверь, сказав, что скоро его отведут в отделение.

Целый час он сидел на стуле в ожидании.

Снаружи лил дождь, на газоне между серой бетонной стеной и зарешеченным окном появились лужи.

Он старался думать о Мари, но не получалось.

Она не хотела оставаться в его мыслях. Ускользала. Ее лицо — как в тумане, ее голос, он его не слышал, не помнил, как он звучал.

В дверь постучали.

В замке повернулся ключ. Вошел мужчина в форме охранника. Вроде бы знакомый, Фредрик видел его раньше, только вот где?

— Прошу прощения, я ошибся.

Охранник быстро огляделся и шагнул к выходу.

Фредрик напряг память. Знакомый. А может, и нет.

— Постойте!

Охранник обернулся:

— Да?

— Что вы хотели?

— Ничего. Я ошибся дверью.

— Я вас знаю. Кто вы?

Охранник медлил. Несколько месяцев он пытался подавить чувство вины, и теперь оно нахлынуло вновь.

— Меня зовут Леннарт Оскарссон. Я начальник одного из здешних отделений. Так называемого отстойника. Это одно из двух отделений, где содержатся сексуальные преступники.

По телевизору. В интервью. Вот где Фредрик видел его.

— Это ваша вина.

— Я отвечал за него. Я дал добро на перевозку в больницу, и он сбежал.

— Это ваша вина.

Леннарт Оскарссон смотрел на человека, который сидел в метре-другом от него. И думал о времени, минувшем с тех пор, как Лунд совершил побег, с тех пор, как отец, сейчас винивший его, потерял свою дочь. Уже тогда Оскарссон носил в себе чувство вины — его измена Марии, чувства к Нильсу, он пытался любить обоих, но все провалилось. Потом Лунд и девочка, изрезанная, лежащая под елкой, — казалось, чувство вины уже переполнило чашу; Мария, и Нильс, и Бернт Лунд, и Мари Стеффанссон, и Фредрик Стеффанссон преследовали его днем и ночью, он прятался, лежал в постели, не смел встать.

— Я много говорил о вас с одним коллегой. С коллегой, которому доверяю. Фактически мы вместе живем. Я всегда его слушаю. И мы одного мнения. Лунд сидел здесь, но мы обеспечивали ему весь возможный уход. Испробовали все существующие формы терапии.

Леннарт Оскарссон по-прежнему стоял в дверях. Они ровесники. На лбу у него выступил пот, волосы взмокли.

— Я очень сожалею о случившемся. Но теперь мне надо идти.

— Это ваша вина.

Леннарт Оскарссон протянул руку:

— Желаю удачи.

Фредрик посмотрел на его руку, но не пожал.

— Опустите руку. Я не стану ее пожимать.

Слова Фредрика — как пощечина, Оскарссон сник, тяжело задышал, умоляюще глядя на него.

Рука по-прежнему висела в воздухе. И дрожала. Фредрик отвернулся.

Леннарт Оскарссон подождал, потом на мгновение положил руку на плечо Фредрика, закрыл дверь и запер ее за собой.

Эверт Гренс захлопнул дверцу машины. Обернулся к коллеге и покачал головой.

— Это никогда не кончится. Все лето испоганили. Никак не успокоятся.

Свен Сундквист смотрел в землю. На камень, который ему хотелось пнуть.

— Я сказал Юнасу, что все закончилось. Что отца посадили. Что его подержат там некоторое время, а потом снова выпустят. Юнас сказал, это клево. Именно так и сказал. Клево, что этого папашу наказали, это справедливо, как справедливо и то, что он снова выйдет на свободу, ведь сперва убили его дочь. Не знаю, что говорить теперь. Он наверняка уже все знает. Слишком много новостей по телевизору показывают.

Они подошли к стене. К небольшой двери рядом с главными воротами. Эверт нажал на звонок.

— Да?

— Гренс. И Сундквист. Городская полиция.

— Я вас узнал. Проходите.

Они прошли через внутреннюю парковку тюрьмы к главному караульному помещению. Там снова сидел Берг, он помахал им: мол, проходите.

В просторном вестибюле они остановились. Отсюда уже недалеко, они зарезервировали одну из комнат свиданий, расположенных совсем рядом. Дверь была открыта, они вошли. Помещеньице не ахти. Эверт только головой покачал, кивнув на пластиковую пленку поверх кровати, на рулон бумажных полотенец на столе, даже подумать противно, что придется сидеть в комнате, где заключенные раз в месяц на час встречались с женами и трахали их, отгоняя самые мучительные свои страхи. Они перенесли стол на середину комнаты, по одну сторону поставили два стула, вернулись в вестибюль, принесли еще один стул, который поставили по другую сторону. Кассетный магнитофон на столе, по бокам два микрофона.

Он пришел под конвоем двух охранников. Эверт поздоровался с ним, потом обратился к конвоирам:

— Можете подождать за дверью.

Один из них, насмешивший его своими уродливыми очками в синей оправе, громко запротестовал:

— Мы останемся здесь!

— Нет. Вы подождете за дверью. Если понадобитесь, мы позовем. Допрос не предназначен для посторонних ушей.

Четверть девятого. Допрос Йохума даже получаса не занял. Эверт вздохнул. Впрочем, другого он и не ожидал. Ему хоть раз удавалось заставить кого-нибудь в тюрьме говорить? Правила чести у них, видите ли. Прикончить человека — это у них запросто. Но рассказать об этом никак нельзя. Тоже мне честь, мать их!

Он хлопнул рукой по столу, Свен вздрогнул.

— Как думаешь, Свен? Что нам теперь делать?

— Похоже, выбор у нас невелик.

— Да. Пожалуй.

Эверт включил магнитофон, перемотал пленку немного назад, потом запустил воспроизведение. Хотел удостовериться, все ли сработало. Сперва голос Йохума, ленивый, безразличный. Потом его собственный, как обычно злой, напористый; звучание хорошо знакомое, но, слушая, он все равно каждый раз удивлялся, что голос выше и агрессивнее, чем ему казалось. Свен тоже прослушал запись, потом оторвал взгляд от пола.

— Думаю, не стоит допрашивать его сегодня вечером. Наверняка не услышим ничего нового, он скажет не больше, чем Йохум. Давай просто навестим его, побеседуем, в неформальной обстановке. Хуже не будет.

Порой писать роман — странная работа. Сидя за клавиатурой, словно бы управляешь миром, указываешь и говоришь, как он должен выглядеть.

Мы так и делали. Использовали тюрьмы, леса, дороги, которых никто не видел, меняли местоположение детских садов в Стренгнесе и Энчёпинге, использовали кабинеты отдела насильственных преступлений стокгольмской полиции, которых не существует.

С другой стороны, хотелось бы, чтобы некоторые вещи оставались выдумкой, нашими преувеличениями, созданными ради повышения драматичности сюжета и спроса на книгу.

Увы, это не так.

Извращенец, плюющий на себя, занятый саморазрушением, совершенно реален — Бернт Лунд, облизывающий ступни, измывающийся над маленькими девочками, неспособный эмоционально отождествить себя с другими людьми. Он существует. Малосрочник, в детстве подвергшийся насилию и впоследствии втыкавший железные шипы во все, что напоминало ему об этом, — он существует. Фредрик и Агнес Стеффанссон, утратившие единственное, что у них было, и вынужденные затем искать в себе силы жить дальше, несмотря ни на что, — они существуют. Леннарт Оскарссон, презирающий насильников, на которых строит свою карьеру, — он существует. Хильдинг Ольдеус, который потерял способность чувствовать и оттого оглушает себя героином, который, изнывая от страха, сидит за решеткой и, чтобы хоть на время унять страх, лижет зад тем, кто может его защитить, — он существует. Голый Ёран, раз в жизни совершивший ошибку, а затем приговоренный окружающими к пожизненному наказанию, — он существует. Бенгт Сёдерлунд, у которого в красивом саду перед виллой играют красивые дети и который считает, что если закон не обеспечивает безопасность, то он вправе трактовать его по-своему и тем обеспечить безопасность, — он существует.

Все они существуют где-то среди нас, слишком абсурдные, чтобы их выдумать.

Имеется в виду закрытое отделение Сетерской психиатрической больницы. (Здесь и далее прим. перев.)

Сконе — историческая провинция в Южной Швеции, где говорят на диалекте, весьма отличном от стандартного шведского.

Имеются в виду персонажи книги Астрид Линдгрен «Эмиль из Лённеберги» — Эмиль и его сестра Ида.

Личный номер, который в обязательном порядке присваивается каждому гражданину Швеции и необходим при трудоустройстве, оформлении документов и т. п.

Мулле — популярная в Швеции тюремная карточная игра на основе покера.

«Тиднингарнас телеграмбюро» — шведское информационное агентство.