За фразой «запрещавшаяся по политическим мотивам» видится тень деспотичного правительства, закрывающего своим гражданам доступ к получению информации, идеям и мнениям, которые воспринимаются как критические, опасные или неудобные. К сожалению, этот образ очень часто является реальностью. И не только при диктаторских режимах, таких, как гитлеровский в нацистской Германии, сталинский в коммунистическом Советском Союзе и режим Сухарто в Индонезии. Правительства демократических государств также пытались подвергнуть цензуре материалы критического характера, якобы угрожающие государственной безопасности.

Более того, представление, что политическая цензура исходит только от национальных правительств, ошибочно. Другой источник такого рода инициативы — местные общественные организации: активность проявляют члены школьных советов или отдельные граждане, которые в частном порядке или коллективно критикуют учебники и художественную литературу, используемую на занятиях или доступную в школьных библиотеках. В отличие от цензурных запретов на государственном уровне, протесты на местном уровне обращены к политическим ценностям и представлениям, которые усвоят дети. Многие годы главными мишенями цензуры были идеи социализма и коммунизма, изображения Советского Союза. Компанию им составляют некоторые описания Соединенных Штатов. Исследования недостатков американского общества виделись непатриотичным критикам, которые были озабочены тем, что в учебниках проблемно показаны политические курсы разных правительств США, в том числе современного. Во главе угла их протестов стояло опасение, что образ Советского Союза будет слишком положительным, а США — чересчур отрицательным.

Рассмотренные в этом разделе произведения различны по форме и содержанию. Некоторые из них имеют длинную и впечатляющую историю цензуры. «Гроздья гнева» запретили и сожгли уже через месяц после публикации в 1939 году; они подвергались нападкам еще более пятидесяти лет. Запрет книг Солженицына Советским правительством вызвал международный резонанс. Другие книги публиковались с цензурными пропусками. Однако не все претензии были официальными или публичными; некоторые описаны только в местной прессе. Самовольная цензура учителей и библиотекарей — обычное дело; я припоминаю библиотекаря, которая объясняла отсутствие претензий к ее фонду своей тактикой: не заказывать книги где-либо запрещенные. Кроме того, не все нападки можно четко определить: очевидно, куда труднее протестовать против политической направленности текста, чем против непристойного языка. Это видно из многих статей в этой книги. «Поправка-22» Джозефа Хеллера, например, запрещалась по социальным мотивам. Ли Беррес, автор пяти исследований по цензуре материалов в классах и школьных библиотеках на уровне штатов и государственном уровне, говорит об этой маске как о «скрытой политике» цензуры.

Причины этих нападок на местном уровне могут показаться на первый взгляд случайными и очень разными; на национальном уровне они как будто непохожи и загадочны. Эти разнородные течения обрывочных мыслей тем не менее сливаются, образуя своевольный поток. Его подводное течение может заманить разум в запутанные водоросли невежества и абсурда. Отрицание двух последних в отдельных случаях и в целом — необходимое условие демократии, право фундаментального исследования, прилив и отлив мысли.

Николас Дж. Каролидес, Университет Висконсина-Ривер-Фоллс

Автор: Джордж Оруэлл.

Год и место первой публикации: 1949, Лондон; 1949, США.

Издатели: Секер энд Варбург; Харкурт Брейс Йованович.

Литературная форма: роман

Время после Второй мировой войны было крайне беспокойным. Несмотря на то, что недавняя опасность осталась в прошлом, многие боялись, что коммунистические идеи, которые завладели СССР и частью Восточной Европы, распространятся по всему миру и положат конец демократии и капитализму — основам процветания Соединенных Штатов и множества других стран. «1984» — роман, который довел эти страхи до последней черты, создав проект полностью тоталитарного будущего и всесторонне описав проблемы гуманности в таком мире.

Уинстон Смит живет в Лондоне, на континенте, известном как Взлетная полоса номер один, в государстве Океания. Тридцатидевятилетний мужчина, болезненный, лысеющий, с незаживающей язвой на ноге. Каждый день ему приходится подниматься на седьмой этаж в свою квартиру, лифт никогда не работает. Его основная пища — черствый хлеб и вязкое жаркое из мяса неизвестного происхождения, которые он получает на ланч на работе. Чтобы забыться, он напивается джином «Победа», больше похожим на азотную кислоту, от которого из глаз текут слезы, и курит сигареты «Победа», которые нужно аккуратно держать, чтобы не высыпался весь табак. Он окружен постоянно ревущими во всех комнатах телеэкранами, передающими лживые речи членов правительства. Он один из немногих, кто понимает, что слышит ложь, так как он фабрикует факты на своей работе в Министерстве Правды, отвечающем за все публикации, пропаганду и развлечения в Океании.

Он лишь в общих чертах знал, что происходит в невидимом лабиринте, куда вели пневматические трубы. После того как все необходимые поправки к какому-либо номеру «Таймс» собирали вместе и сличали, газета перепечатывалась, оригинал уничтожался, а исправленный экземпляр занимал свое место в подшивке. Этот процесс непрерывных изменений применялся не только к газетам, но также к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, звукозаписям, карикатурам, фотографиям — словом, к любой литературе, к любым документам, которые могли иметь хоть какое-либо политическое или идеологическое значение. Каждый день, практически каждую минуту, прошлое приводилось в соответствие с сегодняшним днем. […] И никогда нельзя было потом доказать подделку. (Здесь и далее — пер. «1984» Д. Иванова и В. Недошивина).

В то же время пересматривается история, статистика фальсифицируется в соответствии с партийными интересами:

Но в общем-то, думал Уинстон, исправляя цифры Министерства Изобилия, это и не подделка. Просто замена одной бессмысленности на другую. […] Например, в прогнозе Министерства Изобилия говорилось, что в четвертом квартале будет произведено 145 миллионов пар сапог. В сегодняшней сводке указывалось, что произвели 62 миллиона пар. Однако Уинстон, переписывая прогноз, снизил цифру до 57 миллионов, чтобы подтвердились утверждения о перевыполнении плана. Во всяком случае, 62 миллиона соответствуют истине не более, чем 57 или 145 миллионов. Вполне возможно, что сапог вообще не производили. А скорее всего, никто не знал, сколько же сапог произвели, и никому до этого не было дела. Всем было известно лишь то, что каждый квартал астрономическое количество сапог производилось на бумаге, в то время как едва ли не половина жителей Океании ходили босиком.

Автор: Джон Мильтон.

Год и место первой публикации: 1644, Англия; 1888, США.

Издатели: не указан; Кассел & Компани

Литературная форма: эссе

Название самого знаменитого прозаического труда Джона Мильтона произошло от топонима «Ареопагус» — холма Ареса в Афинах, названного в честь одного из двенадцати высших божеств Древней Греции. На холме Ареса собирался главный судебный совет древних Афин для обсуждения политических и религиозных вопросов. В суде, олицетворявшем славу афинской демократии, было около трехсот членов, выбранных из свободных граждан города. Название «Ареопагитика» обнаруживает политические предпочтения Мильтона. Подзаголовок «Речь к английскому парламенту о свободе печати» определяет его намерения.

В своей «Повторной защите английского народа», опубликованной в 1654 году, Мильтон замечал: «Я написал мою «Ареопагитику» с целью освободить прессу от направленных против нее притеснений; власть, устанавливающая, что верно и что ложно, что должно быть опубликовано, а что запрещено, не может более быть доверена нескольким безграмотным и ограниченным личностям, которые отказываются давать разрешения любому сочинению, содержащему взгляды или чувства, выходящие за пределы общепринятых предрассудков.

Труд был главным образом направлен против ордонанса Парламента от 14 июня 1643 года, которым вводился предварительный контроль на издания книг и памфлетов. (В нем также излагались идеи религиозной свободы, тесно связанной со свободой печати, но данный аспект здесь не рассматривается.)

Мильтон признает законность интереса «Церкви и Государства» к содержанию книг, «ибо книги — не мертвые совершенно вещи, а существа, содержащие в себе семена жизни, […] они сохраняют в себе, как в фиале, чистейшую энергию и экстракт того живого разума, который их произвел» (здесь и далее — пер. «Ареопагитики» под ред. П. Когана). Он считает, что «убивающий человека губит разумное создание, образ Божий, но тот, кто уничтожает хорошую книгу, губит самый разум, гасит светоч Божественного образа».

Мильтон осуждает цензурные ограничения, которые сейчас известны как предварительная цензура, — это и есть главный тезис его работы. Он уподобляет стремление ввести ограничения на свободу печати Папскому суду, приведшему к испанской инквизиции. Тогда цензура, не ограничившись борьбой с еретиками, распространилась на все неугодное церкви. Подобную же опасность он видит в современной цензуре. До наступления «тирании инквизиции» книги свободно являлись в этот мир, о них судили уже после выхода в свет. Продолжая эту метафору, он говорит, что вместо того, чтобы судить о книге до ее рождения, пренебрегая мнением общества, ее следует широко изучать после публикации.

Мильтон подкрепляет свою позицию примерами из истории. Он отождествляет классические Афины и раннее христианство, ибо эти эпохи были свободны от предварительного контроля и почти всегда от последующего, — кроме случаев атеистических, богохульных и клеветнических сочинений. Один из таких исключительных случаев — сожжение книг Протагора и изгнание самого автора по распоряжению судей Ареопага. Протагор писал, что не знает, «есть ли боги или их нет».

Ценность образования и знаний — краеугольный камень полемики Мильтона. Книги помогают усвоить узнанное и знакомят с неизвестным. Закон парламента наложит «гнет на всю эту цветущую жатву знания», снова заставит «голодать наши умы» и разрешит людям узнавать только то, что дозволят цензоры. Мильтону это напоминает решение Юлиана-Отступника ослабить христиан, запретив им изучение языческих текстов. Ведь цензура стоит на пути образования, затрудняя доступ к информации и исключая обмен мнениями. Ограничение свободы письма и печати сводит на нет права людей и сковывает свободу познания.

Автор считает, что знания приобретаются путем тренировки разума, поисками и подтверждением истины. Его пояснения включают в себя и науки, и религию: истина достигается изучением всех мнений, даже ошибочных, они должны быть познаны и оценены. Те, чьи убеждения базируются исключительно на том, что говорят пастыри или разделяет общественное мнение, далеки от понимания. Даже если теория по объективному обоснованию верна, не следует ей безоговорочно доверять. Если она не дискутируется и не перепроверяется, она не понята; знание, принятое на веру, — поверхностно. Свободная пресса может дать пищу для размышлений, повысить уровень понимания общепринятых истин или открыть новые. Это справедливо как в отношении отдельных личностей, так и в отношении целой нации.

Развивая эту точку зрения, Мильтон рекомендует чтение всех текстов, как хороших, так и «вредного содержания». Последние «могут послужить для осторожного, рассудительного читателя во многих отношениях поводом к открытиям, опровержениям, предостережениям и объяснениям». Истина и добродетель достигаются изучением всех мнений, даже ошибочных. Люди должны самостоятельно совершать этический выбор между добром и злом вокруг себя.

Мильтон приводит причинно-следственные связи между действиями правительства и самосознанием народа. «Угнетатели, притеснители, тираны» у власти делают народ «невеждами, глупцами, людьми, гоняющимися за формой, рабами». Мягкое и человечное правительство должно развивать свободу печати и свободу высказывания. Это в итоге просветит дух, раскрепостит и расширит восприятие английского народа, сделает людей более способными, умелыми, знающими и стремящимися к познанию истины. Новый закон погребет под собой все эти перспективы.

Эффективность закона также не очевидна. Согласно его требованиям, выдающие привилегии должны быть над схваткой и без предубеждений разбираться в любом вопросе, но на деле, считает Мильтон, они несведущи, коррумпированы и перегружены работой. По другому предположению, книги являются единственным источником идей и образа действий, который может быть подвергнут властями цензуре. Мильтон доказывает несостоятельность этих пунктов закона, утверждая, как определено выше, познавательную силу книг и требуя свободы печати.

Выдача лицензий на книги, подразумевавшая запрещение нежелательных публикаций, было обычной политикой в Англии. Еще в 1408 году установлением архиепископа Арандельского (ратифицировано в 1414 году) запрещалось чтение книг, не проверенных и не одобренных Кембриджским или Оксфордским университетами. Генрих VIII запретил печатание книг, касающихся Священного Писания, кроме проверенных и одобренных цензурой. Эта политика была воспринята и последующими монархами — Эдаурдом, Марией, Елизаветой, Яковом и Карлом.

Цензурная практика развивалась в Англии в XVI и XVII веках, когда была зарегистрирована «Компания книгоиздателей и книготорговцев». В 1637 году, в царствование Карла, декрет Звездной палаты от 11 июля определил широкий спектр цензурных мер, запрещавших печатание, ввоз или продажу бунтарских или непристойных изданий; ввел обязательное лицензирование всех книг перед печатанием или перепечатыванием; ограничил число печатников и установив количество печатных станков, которое каждый из них мог использовать; запретил предоставлять места не имеющим патента печатникам; поручил «Компании книгоиздателей и книготорговцев» обыскивать дома печатников, не обладающих лицензией.

В 1641 году Звездная палата была упразднена вследствие поражения Карла в гражданской войне. Хотя «Компания книгоиздателей и книготорговцев» не была упразднена, ее власть ослабла; почти полтора года не было никаких установленных законом ограничений на печать. Но постепенно рамки допустимого снова стали сужаться. В 1643 году пуритане издали серию предписаний, предваренных постановлением 1642 года, согласно которому в каждом издании должно упоминаться имя печатника, восстановив таким образом цензурную практику. Значимым фактором, благодаря которому возможно было некоторое вольномыслие, была религиозная терпимость эпохи.

В 1643 году Джон Мильтон опубликовал «Учение и дисциплина развода» без специального разрешения, регистрации или подписи, обязательных для того времени. Сочинение было переиздано в феврале 1644 года, снова без указания авторства, регистрации или подписи. В это время роялисты потерпели поражение, позволив Вестминстерской ассамблее (совещательному органу парламента, занимавшемуся реформой церкви, в котором преобладали пресвитерианцы) запретить трактаты, призывающие к терпимости. В проповеди на эту тему, прочитанной перед парламентом, содержались призывы против нелегальных книг и «Учение и дисциплина развода» называлась безнравственной. Затем книготорговцы, объединенные в корпорацию, пожаловались на нелегальные издания в палату общин и, среди прочих, донесли на Мильтона.

Эти события стали катализаторами для создания «Ареопагитики». Изданная 23 ноября 1644 года, она также была выпущена без разрешения и без регистрации, с пренебрежением к установленному порядку. (Этот труд тоже был зачитан вслух перед парламентом). 9 декабря книготорговцы подали жалобу в палату лордов, но лорды не предприняли никаких действий.

Атака Мильтона на систему привилегий не возымела никакого действия на политику парламента. Действительно, практика выдачи лицензий утверждалась еще несколько раз и продолжала действовать еще двадцать лет после смерти Мильтона в 1694 году. Фредерик Ситон Сиберт замечает, что «Ареопагитика» «не произвела большого впечатления» на современников Мильтона, она «прошла незамеченной большинством писателей и общественных деятелей тех времен». После казни Карла I и уничтожения монархии Оливер Кромвель, ставший в 1658 году лордом-протектором, запретил «Ареопагитику», как и «короткий парламент» протестантской Англии, который стал преемником палаты общин.

«Ареопагитика» появилась только в одном издании и не переиздавалась до 1738 года. На этот раз она пробудила сочувствие в обществе за концепцию свободомыслия. Согласно Сиберту, значимым фактором в такой перемене общественного мнения был процесс над Питером Зенгером в колониальном суде Нью-Йорка. Оправдание Зенгера, иск на которого подал королевский губернатор, было воспринято как следствие свободы прессы. Публикация записи процесса, четыре издания которой вышли в Лондоне в 1728 году, по замечанию Сиберта, «без сомнения послужила примером для английских судей».

Автор: Александр Солженицын

Год и место первой публикации: 1973–1974, Франция; том I — 1974, том II — 1975, том III — 1978, США

Издатели: ИМКА Пресс; Харпер & Роу

Литературная форма: nonfiction

Цель Солженицына, поставленная им в трехтомной работе «Архипелаг ГУЛАГ» — описать и разоблачить существование в Советском Союзе грандиозной бойни, более масштабной, чем истребление евреев в Германии и других народов во Второй мировой войне. Десять миллионов советских граждан оказались в заключении, где испытывали ужасные мучения и часто погибали от рук собственного правительства. «Архипелаг» в заглавии отсылает к трудовым лагерям, «тысячам островов», разбросанным по стране «от Берингова пролива до Босфора», но «психологией скованным в континент, — почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков». «ГУЛАГ» — акроним, обозначающий советскую карательную систему. Канвой повествования служит собственный опыт заключения Солженицына с 1945 по 1953 годы; к этому добавлены рассказы, воспоминания и письма 227 очевидцев.

Во второй главе первого тома, «Истории нашей канализации», устанавливается, что правительственные репрессии с 1917 по 1956 годы были непрерывны, обнаруживаются их истоки. Сталинские чистки, ограниченные во времени и масштабах, признанные Советским правительством, включаются в панораму репрессий. Структура текста следует действительности — от сцен ареста и допросов до заключения. Далее читатель путешествует с заключенным через всю страну, пока последний не попадает в «порты», тюрьмы «архипелага». Место назначения — исправительно-трудовые лагеря. Каждая глава проиллюстрирована опытом отдельных заключенных. Четыре другие главы описывают изменения советских законов и системы «правосудия», отношения и процедуры внутри нее, где отказ от высшей меры наказания сменялся ее массовым использованием.

Одно из важных наблюдений: аресты и заключения не ограничиваются тремя крупнейшими волнами репрессий. Эти признанные чистки в 1937–1938 годах, которым подвергали «людей с положением, людей с партийным прошлым, людей с образованием», во-первых, не были основной волной, во-вторых, не были точно представлены. Уверенность, что арестовывали в основном коммунистическое руководство, не согласуется с тем фактом, что около 90 % из «миллионов арестованных» были вне пределов этого круга. «А истинный посадочный закон тех лет был — заданность цифры, разнарядки, разверстки. Каждый город, район, каждая воинская часть получали контрольную цифру и должны были выполнить её в срок». Перед этим волна 1929–1930 годов, «протолкнувшая в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе)», а затем волна 1944–1946 годов «гнали по сточным трубам целые нации и еще миллионы и миллионы — побывавших (из-за нас же!) в плену, увезенных в Германию и вернувшихся потом».

Хронология чисток открывается указом В. И. Ленина, выпущенным в конце 1917 года. Сталин продолжил — усовершенствовал и расширил — ленинскую тактику. Аресты охватили большую часть населения: десятки тысяч заложников; крестьяне, бунтующие против продразверстки; студенты — «за критику системы»; религиозные деятели и верующие, которых «арестовывали непрерывно»; рабочие, не выполнившие план; националистские группировки в Средней Азии. Советских солдат, побывавших в плену, также арестовывали и отправляли в исправительно-трудовые лагеря, даже если они бежали из плена и присоединились к своим.

Считалось, что пленные солдаты стали изменниками или «набрались вредного духа, пожив среди европейцев».

Уголовный кодекс 1926 года, в частности, 58 статья, определял преступления против государства. Действовавший много лет, Кодекс базировался на принципе, что любое действие или бездействие, направленное на ослабление государственной власти, является контрреволюционным. Наряду с вооруженным бунтом, шпионажем, подозрением в шпионаже или недоказанным шпионажем, список преступных деяний включал подрывную деятельность в промышленности, транспорте и торговле; пропаганду или агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти… а равно и распространение, изготовление или хранение литературы того же содержания, под это подпадали дружеская (или даже супружеская) беседа с глазу на глаз, частное письмо; каралось также недонесение о любом из перечисленных деяний, сознательное неисполнение определённых обязанностей или умышленно небрежное их исполнение.

Обвинения против жертв оставались без ответа. В самом деле, «в обвинениях по 58-й практически никогда не пытались докопаться до правды», но просто добивались признания в предполагаемом преступлении или заставляли подписать самооговор. Презумпция невиновности не действовала, у людей не было никакой возможности предоставить доказательства своей невиновности, об их правах им никто и не говорил. Признаний добивались пытками:

Использовались и психологические пытки — допросы по ночам, оскорбления, запугивание и лживые обещания, игра на любви к близким, угрозы посадить всех родных. «Чем фантастичнее обвинение, тем жесточе должно быть следствие, чтобы вынудить признание».

После осуждения страдания заключенных продолжались при перевозке по железной дороге в вагонах для скота или на баржах. Переполненные, душные, слишком низкие или, напротив, высокие температуры, недостаток еды, издевательства уголовников, едущих вместе с осужденными в одном вагоне, и охраны.

В комментариях к первому тому «Архипелага ГУЛАГа» говорится о том, что коррупция коснулась не только верхушки власти, но и официальных лиц всех уровней, развращенных своей властью, и, зачастую, оправдывалась страхом, что если они поступят иначе, то станут жертвами. По сути, Солженицын утверждает, что уничтожение миллионов невинных людей было следствием большевистской революции и советской политической системы.

Автор создает иронический контрапункт, сравнивая советскую и царистскую практики. Например, в течение тридцатилетнего периода революционной агитации и терроризма 1876–1904 годов, приговоры и казни были редки — 17 человек в год на всю страну. С другой стороны, во время волны 1937–1938 годов за полтора года было вынесено полмиллиона приговоров политзаключенным и почти столько же уголовникам, по другим сведениям, общая цифра достигала 1,7 миллиона. Еще один контрапункт: общее количество жертв в Советском Союзе колеблется между 15 и 25 миллионами, тогда как число жертв нацистской Германии — между 10 и 12 миллионами.

Ужас жизни и смерти в «истребительно-трудовых», или концентрационных, лагерях — главная тема второго тома. Во время сталинского режима от 10 до 15 миллионов мужчин, женщин и детей старше двенадцати лет были заключены в эти «фабрики уничтожения» только за один год. Солженицын проводит разницу между тюрьмами, где человек находился «лицом к лицу со своей виной», и концлагерем, где выживание, зачастую за счет других, требовало полной отдачи сил. Жизнь заключенных состояла из «работы, работы, работы; голода, холода и изворотливости». Солженицын дает краткий обзор типов работ и описывает изнуряющий, выматывающий труд: непосильную работу кирками и лопатами на земле, в шахтах и каменоломнях, на кирпичных заводах, в тоннелях и на фермах (самая почетная работа, там можно было найти еду); лесоповалах. Рабочий день летом длился «иногда по шестнадцать часов». Зимой время работы сокращалось, но, чтобы «выполнить норму», работать иногда приходилось в шестидесятиградусный мороз.

И как же за всё это их кормили? Наливалась в котел вода, ссыпалась в него хорошо если нечищеная мелкая картошка, а то — капуста чёрная, свекольная ботва, всякий мусор. Еще — вика, отруби, их не жаль.

В ряде глав Солженицын рассматривает отношения между системой наказания — ГУЛАГом и советской экономикой, «когда план по сверхиндустриализации был отвергнут в пользу плана по сверх-сверх-сверхиндустриализации… с массовыми работами на первую пятилетку…» Рабский труд позволил Сталину дешево индустриализовать страну. Из работников выбивали все, что могли: жертвы отправлялись в изолированные регионы и трудились на износ безо всяких условий и мер предосторожности на строительстве железных дорог, каналов, шоссе, гидроэлектростанций и городов. Их труд не оплачивался. «Принудительные работы должны быть устроены так, чтобы заключенный не получал ничего за свой труд, а государство — прямую экономическую выгоду». Но система работала плохо, коррупция и воровство цвели пышным цветом. Строительные материалы разворовывались, техника ломалась. Заключенные не были старательными работниками, к тому же они были настолько ослаблены условиями содержания, что просто не могли эффективно работать.

Как и в первом томе, частные случаи рассматриваются для уточнения и сопоставления деталей. Чрезвычайно эмоциональная глава описывает судьбу детей, осиротевших из-за войны или ареста их родителей. Их собирали и безжалостно посылали в колонии или трудовые лагеря. С двенадцати лет их могли судить в соответствии с Уголовным кодексом и отправить в «архипелаг». «В 1927 году заключённых в возрасте от 16 (а уж более молодых и не считают) до 24 лет было48 % от всех заключённых».

Солженицын перечисляет и объясняет «особенности жизни на свободе», которая определяется ужасом перед «архипелагом»: постоянный страх — ареста, чисток, проверок; увольнение с работы, потеря прописки, ссылка; рабство; атмосфера секретности и подозрения; полное неведение; предательство как норма жизни; коррупция; ложь как форма существования и жестокость.

В третьем томе автор уходит от зверств и страданий рабского труда и фокусируется на сопротивлении в лагерях. В пятой части, «Каторга», Солженицын рассказывает о попытках бегства отдельных лиц и групп. Две большие главы посвящены реакции и действиям «убежденного беглеца» — «это тот, кто ни минуты не сомневается, что человеку жить за решёткой нельзя». Подвиги сумевшего успешно совершить побег, но пойманного, потому что он отказался убивать невинных людей, а также планы и способы других подтверждают энергию и решимость тех, кто не сдавался.

Идея бунта возникала и распространялась особенно широко в специальных лагерях, созданных, чтобы отделить «социально безнадежных» политических узников от остальных. Мстители убивали доносчиков. Хотя лишь немногие могли добыть нож, результат был впечатляющий: доносчики переставали доносить и воздух «очищался от подозрений». Успешность бунтов была разной; для подавления особо серьезных мятежей призывалась армия. В мае 1954 года окруженные войсками узники Кенгира удерживали контроль над лагерем в течение сорока дней, без какой бы то ни было поддержки из внешнего мира; их обманывали, что их требования будут выполнены. Обманные посулы в итоге сменились танками. Было убито свыше 700 человек.

Ссылка — еще один репрессивный инструмент власти, позаимствованный из царского правления. «Удаление нежелательных элементов» началось вскоре после революции; в 1929 году ссылка стала сочетаться с принудительными работами. Особенно активно эта система развивалась во время Второй мировой войны и в послевоенные годы, в «освобожденных» (оккупированных) территориях и западных республиках. Преступления, за которые ссылали граждан, — «принадлежность к преступной нации [целиком народы, а в случае с Прибалтикой — особые категории граждан]; срок в лагерях за плечами [заключенные «освобождались на вечное поселение»] и пребывание в криминальной среде». «И всеми потоками вместе, даже без ссылки мужицкой, была много раз, и много раз, и много раз превзойдена та цифра в полмиллиона ссыльных, какую сложила за весь XIX век царская Россия, тюрьма народов».

Со смертью Сталина началась политическая оттепель; для заключенных наступило некоторое облегчение. Многие были освобождены. Солженицын говорит, что в дохрущевские времена, в 40-е годы, освобождение означало «промежуток между двумя арестами». Даже если заключенный был реабилитирован, признан ложно обвиненным, виновники его ареста избегали правосудия и наказания. И лагеря, созданные партией, продолжали существовать. «Так же сидят миллионы, и так же многие — беспомощные жертвы неправосудия: заметены сюда, лишь только б стояла и кормилась система».

Солженицын признается в совершенной им ошибке, заблуждении, в которое его ввели. Он позволил убедить себя при якобы полном одобрении властей опубликовать «Один день из жизни Ивана Денисовича», решив, что произошло смягчение политического строя. Он пишет: «Но я (даже я) поддался, и нет мне за это прощения».

Произведения Солженицына перестали печатать в Советском Союзе после того, как Хрущев в 1964 году потерял власть; при хрущевском режиме был опубликован «Один день из жизни Ивана Денисовича». Д. М. Кутзее ссылается на анализ Дины Спечлер «периода оттепели» в СССР со смерти Сталина в 1953 году по 1970 год. Преобразивший советскую политическую жизнь Хрущев, реагируя на «сопротивление недовольной партии и бюрократии, использовал «Новый мир» [в котором в 1962 году была опубликована повесть «Один день из жизни Ивана Денисовича»] как проводник, чтобы «разоблачить проблемы и открыть факты, демонстрирующие необходимость предлагаемых им перемен»».

В феврале 1974 года Солженицын был арестован, его лишили советского гражданства и выслали из страны. Русскоязычное издание первого тома «Архипелага ГУЛАГ» было опубликовано в Париже в сентябре 1973 года. Американское издание, которое должно было выйти сразу вслед за русским, задержалось на полгода, автор в воспоминаниях «Бодался теленок с дубом» связывает это со своим арестом и высылкой. Он верит, что если бы «вся Америка прочла «ГУЛАГ» к Новому году», Советы бы воздержались от действий против него.

События, предшествовавшие публикации, наглядно иллюстрируют текст произведения. Оно было закончено в 1968 году, микрофильм с текстом был тайно с большим риском переправлен на Запад, но автор отложил публикацию. Решение опубликовать «ГУЛАГ» было вызвано тем, что женщина из Ленинграда, которой он доверил рукопись, выдала место хранения копии после пяти бессонных ночей, проведенных в застенках КГБ в августе 1973 года. (Ее освободили после того, как нашли рукопись; она повесилась.) Автор понял, что у него нет другого выбора, кроме как немедленно опубликовать книгу: в ней было несколько сотен имен людей, снабдивших его информацией.

Основной причиной действий против Солженицына в связи с публикацией этого тома было неприятие им общепринятой тогда версии, что «ошибки правосудия при сталинизме были следствием личности диктатора». Солженицын утверждал, что террор начался при Ленине и продолжился при Хрущеве.

Вопреки Декларации о правах человека ООН, которая обязывает своих членов поддерживать распространение идей и информации «через любые СМИ и невзирая на границы», «Архипелаг ГУЛАГ» был убран с полок двух книжных магазинов Швейцарии. Стало известно, что изъятие спровоцировано Советским Союзом. Генеральный Секретарь ООН Курт Вальдхайм на пресс-конференции в июле 1974 года упомянул о попытках давления на книжные магазины, что косвенно подтвердил женевский представитель Витторио Уинспер-Джаккьярди, сказав, что их «обязанность» — избегать «публикаций à caractère outrageant pour un Etat Membre» [публикаций, оскорбительных для членов ООН]. Пресс-конференция была проведена в ответ на протест против изъятия книг, высказанный более чем 250 сотрудниками ООН.

После смерти Хрущева книги Солженицына в Советском Союзе не издавались.

(Пляска со смертью по долгу службы)

Автор: Курт Воннегут-младший

Год и место первой публикации: 1969, США

Издатель: Делакорт Пресс

Литературная форма: роман

Через много лет после Второй мировой войны Курт Воннегут встретился с Бернардом В. О`Хейром, с которым подружился во время войны, чтобы поговорить о разрушении Дрездена. Войска союзников разбомбили Дрезден; он стоял в руинах — как после взрыва ядерной бомбы. Воннегут и другие американские военнопленные (POW), выжившие в суровом испытании «Schlachthof-funf», «Бойни номер пять», бетонного убежища, предназначенного для забоя скота. Двое друзей впоследствии посетили Дрезден, где Воннегут получил материал, дополнивший его собственный опыт, для создания своей «знаменитой книги о Дрездене».

Билли Пилигрим, главный герой, родился в Трои (штат Нью-Йорк) в 1922 году. Он служил в армии помощником капеллана. После случайной гибели отца на охоте, Билли вернулся из увольнительной и был назначен помогать полковому капеллану вместо убитого помощника. Самого капеллана убили в сражении в Арденнах, а Билли и три других американца отбились от своих и заблудились в глубине немецкой территории. Один из трех солдат, Роланд Вири, артиллерист противотанковой артиллерии, который всю жизнь был непопулярным парнем, который всем мешал и от которого каждый хотел избавиться. Вири неоднократно выталкивал Билли с линии огня неприятеля, но Билли был настолько обессилен и измучен, что не соображал, что ему спасают жизнь. Это бесит Вири, который «сто раз на дню спасал Билли жизнь: ругал его на чем свет стоит, бил, толкал, чтобы тот не останавливался». Вири и двое других из четверки, оба разведчики, в воображении Вири превратились в «трех мушкетеров». Однако вместе с одержимостью Вири желанием сохранить жизнь страдающего галлюцинациями Билли растет и презрение разведчиков к Билли и Вири, которых они в конце концов бросают. Вири готов убить Билли, но в тот момент, когда он уже был на пути к убийству, их обнаруживает и берет в плен отряд немецких солдат.

Их обыскивают, отбирают оружие и вещи и препровождают в дом, где содержатся военнопленные. Их помещают вместе с двадцатью другими американцами. В целях пропаганды Билли фотографируют, чтобы показать, как плохо готовит своих солдат американская армия. Немцы и военнопленные идут дальше, встречают по пути других военнопленных, которые сливаются в единую человеческую реку. Их приводят на железнодорожную станцию и разделяют по званиям: рядовые с рядовыми, полковники с полковниками и т. д. Билли и Вири разлучают, но Вири продолжает считать, что Билли стал причиной разобщения «трех мушкетеров», он старается внушить ненависть к Билли своим соседям по вагону. На девятый день пути Вири умирает от гангрены. На десятый день поезд останавливается, и людей переправляют в лагерь для военнопленных. Билли отказывается прыгать из вагона. Его выводят, в вагонах остаются лежать трупы.

Пленных раздевают, их одежду дезинфицируют. Среди них находятся Эдгар Дарби, мужчина средних лет, чей сын сражался на Тихом океане, и Пол Лаззаро, крошечный сморщенный человечек, покрытый фурункулами. Оба они были с Вири, когда тот умирал, Дарби держал на коленях его голову, а Лаззаро пообещал отомстить Билли. Пленным возвращают одежду и выдают личные номера, которые они должны постоянно носить. Их отводят в барак, в котором обитают несколько англичан средних лет, находившихся в плену с начала войны. В отличие от своих американских коллег, англичане стараются быть в форме и следить за собой. Они также умело сберегают еду, и могут позволить себе выменивать у немцев продукты на различные полезные вещи — например, на доски и другие строительные материалы для обустройства своего барака.

В ужасном состоянии, в бреду, Билли помещается в санитарную часть британского отделения, в действительности представляющего собой шесть кроватей в одной из комнат барака. Ему впрыскивают морфин, за ним присматривает Дарби, все время читающий «Алый знак доблести». Билли пробуждается от наркотического сна, не соображая, где он и какой сейчас год. Дарби и Лаззаро спят на соседних койках. Лаззаро сломали руку за то, что он воровал сигареты у англичан, и теперь он разглагольствует перед Билли и Дарби, как он отомстит в один прекрасный день за это и за смерть Вири, в которой он винит Билли.

Глава англичан сообщает американцам: «Вы, господа, сегодня же уедете в Дрезден, прекрасный город… […] Кстати, бомбежки вам бояться нечего. Дрезден — открытый город. Он не защищен, в нем нет военной промышленности и сколько-нибудь значительной концентрации войск противника». Прибыв на место, американцы видят, что им сказали правду. Их отводят в бетонное убежище, где раньше была скотобойня, теперь ставшая их приютом — «Schlachthof-funf». Американцы работают на фабрике, производящей солодовый сироп, обогащенный витаминами и минералами, для беременных немецких женщин.

Спустя четыре дня Дрезден был разрушен. Билли, несколько американцев и четыре немецких охранника укрылись в подземелье бойни, когда город начали бомбить. Когда они вышли оттуда на следующий день — «небо было сплошь закрыто черным дымом. Сердитое солнце казалось шляпкой гвоздя. Дрезден был похож на Луну — одни минералы. Камни раскалились. Вокруг была смерть». Солдаты приказали американцам построиться по четыре и повели их из города к сельской гостинице, достаточно удаленной от Дрездена и избежавшей бомбежки.

Через два дня после окончания войны Билли и пятеро других американцев возвращаются в Дрезден, мародерствуя в покинутых домах, забирая приглянувшиеся вещи. Вскоре в город входят русские и арестовывают американцев, а через два дня отправляют их домой на «Лукреции А. Мотт».

На войне Билли Пилигрим, помимо всего прочего, путешествует во времени. Его путешествия случаются, когда он находится на грани между жизнью и смертью или под воздействием лекарств. Когда на него напал Вири, он путешествовал в будущее и прошлое. Например, он вернулся в то время, когда был маленьким мальчиком и они с отцом пришли в «YMKA» «Христианская ассоциация молодых людей» — А. Е. Его отец пытался научить Билли плавать методом «плыви или тони». Он сбросил его в воду в глубоком месте, Билли пошел ко дну — «он лежал на дне бассейна и вокруг звенела чудесная музыка. Он потерял сознание, но музыка не умолкала. Он смутно почувствовал, что его спасают. Билли очень огорчился». Из бассейна он перенесся в 1965 год, навестил свою мать в Сосновом Бору, доме для престарелых; затем он отправился на новогоднюю вечеринку в 1961 год; затем вернулся в 1958-й на банкет в честь команды Молодежной лиги, в которой играл его сын; а оттуда снова на новогоднюю вечеринку, где он изменил жене с другой женщиной; в итоге он вернулся во Вторую мировую войну, в немецкий тыл, где его тряс под деревом Вири.

Уснув от укола морфина в британской части лагеря военнопленных, Билли переносится в 1948 год в госпиталь ветеранов на Лейк-Плэсид. Он знакомится с Элиотом Розуотером, бывшим капитаном пехоты, который пристрастил Билли к произведениям Килгора Траута, малоизвестного писателя-фантаста, ставшего любимым писателем Билли и с которым спустя годы Билли познакомился лично. Затем Билли отправляется в то время, когда ему 44 года и он демонстрируется в зоопарке на Тральфамадоре как иная форма жизни. Тральфамадорианцы — телепаты, живущие в четырех измерениях и имеющие четкие представления о концепции смерти — захватили Билли и поместили его в зоопарк, где он сидел голый в помещении, обставленном мебелью со складов «Сирс и Роубек», Айова-Сити (штат Айова). Вскоре после похищения Билли тральфамадорианцы похитили женщину-землянку, Монтану Уайлдбек, двадцатилетнюю кинозвезду, которая, как они надеялись, станет подругой Билли. Со временем она доверилась Билли и они полюбили друг друга, к радости и удовольствию тральфамадорианцев.

Вскоре после их сексуального опыта Билли пробуждается. Теперь это 1968 год, он вспотел под электрическим одеялом, греющим вовсю. Его дочь уложила его в постель по возвращении из госпиталя, куда его поместили после авиакатастрофы в Вермонте по пути на оптометрический съезд в Канаде, в которой выжил только он. Его жена — Валенсия Мербл, дочь преуспевающего оптика, который привел Билли в свой бизнес и сделал его таким образом состоятельным человеком. Она умирает от случайного отравления окисью углерода, пока Билли находится в госпитале.

На следующий день Билли Пилигрим отправляется в Нью-Йорк, где надеется попасть на телешоу и рассказать миру о тральфамадорианцах. Вместо этого он попадает на ток-шоу на радио, тема которого — «Роман мертв или нет?» Билли рассказывает о своих путешествиях, тральфамадорианцах, Монтане, многочисленных измерениях и тому подобном до тех пор, пока его не вывели «деликатно из студии во время перерыва, когда шла реклама. Он вернулся в свой номер, опустил четверть доллара в электрические «волшебные пальцы», подключенные к его кровати, и уснул. И пропутешествовал во времени на Тральфамадор». Билли Пилигрим умер 13 февраля 1976 года.

Согласно Ли Берресу, «Бойня номер пять» — одна из наиболее часто запрещаемых книг последних двадцати пяти лет, она может гордиться десятками случаев, когда студенты, родители, учителя, администрация, библиотекари и священники выступали за изъятие или уничтожение романа по следующим причинам: непристойность, вульгарный язык, жестокость, «сортирная» лексика, «нерекомендованный детям» язык, безбожие, безнравственность, «слишком современный» язык и «непатриотичное» изображение войны.

Джун Эдвардс рассматривает протесты родителей и религиозных деятелей: «Книга — это обвинительный акт войне, который критикует действия правительства, она антиамериканская и непатриотичная». Это обвинение не берет в расчет причину, по которой Воннегут написал роман, который должен был показать, что «невозможно вежливо высказаться о бойне». Эдвардс укрепляет позицию автора следующими аргументами: «Молодежь может отказаться от участия в будущих битвах, прочитав об ужасах войны в таких романах, как «Бойня номер пять»…, но это не сделает их антиамериканцами. Они не хотят, чтобы их страна была вовлечена в жесткость, истребление целых народов, но хотят, чтобы она находила иные пути разрешения конфликтов».

Нэт Хентофф сообщает, что Брюс Севери — единственный учитель в средней школе Дрейка Северной Дакоты, который в 1973 году использовал «Бойню номер пять» на занятиях в школе как пример «живой современной книги». Севери предоставил книгу для рассмотрения директору, но, не получив ответа, решил действовать самостоятельно и изучал ее на уроках. Возражения студентов против «неподходящего языка» привели к тому, что на школьном совете книгу назвали «орудием дьявола». Школьный совет постановил, что книга должна быть сожжена, несмотря на то, что ни один из членов совета ее не читал. Севери, узнав, что его контракт не будет возобновлен, заявил: «Несколько слов на три буквы в книге — невелика важность. Учащиеся слышали их и раньше. Ничему новому они не научились. Я всегда полагал, что задача школы — подготовить этих ребят к жизни в «большом, плохом мире», кажется, я ошибся». Севери с помощью Американского союза за гражданские свободы подал иск на школьный совет. Чтобы не доводить дело до суда, было достигнуто следующее соглашение: 1) «Бойня номер пять» может быть использована учителями средней школы Дрейка на уроках английского языка в 11-х и 12-х классах; 2) лекция Севери не может быть устно или письменно названа неудовлетворительной; 3) Севери выплачивается компенсация в 5 тысяч долларов.

«Руководство библиотекаря по урегулированию цензурных конфликтов» дает детальный отчет о процессе «Пико против Совета по образованию» в свободном школьном округе Айленд-Трис Юнион, дела которого рассматривались в 1979, 1980 и 1982 годах. Он знаменателен как первый случай, когда дело о школьной библиотечной цензуре достигло Верховного суда. Дело возникло благодаря инициативе членов школьного совета, присутствующих на встрече «Общества родителей Нью-Йорка» (PONY-U) в 1975 году, на которой был поднят вопрос о «контроле учебников и книг в школьных библиотеках». Пользуясь списком, который включал книги, признанные «лишними» в других школьных библиотеках, Ричард Аэрнс, тогдашний председатель школьного совета Лонг-Айленда, вместе с членом совета Фрэнком Мартином однажды вечером заглянул в школьную библиотеку, чтобы узнать, какие книги из списка в ней имеются. Они нашли девять книг, в том числе и «Бойню номер пять». На следующей встрече, с двумя директорами средних школ в феврале 1976 года, совет принял решение изъять эти девять книг (плюс еще две) из программы неполной средней школы. Это решение послужило поводом для записки директора Ричарда Морроу, который заявил: «Я не считаю, что мы должны соглашаться и действовать в соответствии с чьим-то списком… у нас уже есть собственный курс, …направленный на решение подобных проблем». На встрече 30 марта директор Аэрнс проигнорировал эту записку и приказал изъять книги из библиотек округа. После того как к делу подключилась пресса, совет выпустил опровержение, гласившее:

Морроу ответил, что это «ошибка совета, как и любой другой отдельной группы — изымать книги без детального изучения мнений родителей, чьи дети читают эти книги, и учителей, пользующихся этими книгами в процессе обучения…и не изучив как следует сами книги». В апреле совет и Морроу проголосовали за создание комитета из четырех родителей и четырех учителей, который рассмотрит эти книги и выскажет рекомендации относительно их статуса в будущем. Между тем Морроу потребовал, чтобы книги были возвращены на полки и оставались там вплоть до завершения процесса рассмотрения. Книги не вернули на полки. На следующей встрече комитет решил, что шесть из одиннадцати книг, в том числе и «Бойня номер пять», могут быть возвращены в школьные библиотеки. Три книги возвращать не рекомендовалось, еще по двум не было достигнуто единого решения. Как бы то ни было, 28 июля совет, несмотря на заключение комитета, проголосовал за возвращение только одной книги — «Смеющийся мальчик» — без ограничений и второй — «ЧЕРНЫЙ» — с ограничениями, которые будут зависеть от позиции комитета. Аэрнс завил, что остальные девять не могут использоваться как обязательная, факультативная или рекомендованная литература, но их обсуждение на уроках допускается.

В январе 1977 года Стивеном Пико и другими школьниками, которых представлял Нью-йоркский союз за гражданские свободы, был подан иск. Пико заявил, что совет нарушил Первую поправку, изъяв эти книги из библиотеки.

Как отмечено в записях процесса, школьный совет осудил эти книги как «антиамериканские, антихристианские, антисемитские и откровенно грязные»; они процитировали ряд пассажей, повествующих о мужских гениталиях, сексуальности, написанных непристойным и святотатственным языкам и кощунственное толкование Евангелия и Иисуса Христа. Леон Гурвиц пишет: «Федеральный окружной суд быстро вынес решение в пользу совета, но апелляционный суд вернул к рассмотрению дело по заявлению учащихся». Верховный суд, куда подал апелляцию школьный совет, поддержал (5 голосов против 4) решение апелляционного суда, отвергнув мнение, что «в действиях школьного совета в этой сфере нет вероятного нарушения Конституции». Цикл завершился 12 августа 1982 года, когда школьный совет проголосовал (6 против 1) за то, чтобы вернуть книги на библиотечные полки, но с условием, что библиотекарь должен письменно известить родителей, что их ребенок берет книги, которые они могут посчитать оскорбительными. (Более подробно о дискуссиях вокруг этого дела см. Цензурную историю «ЧЕРНОГО»).

Немало других эпизодов имело место вокруг «Бойни номер пять» в семидесятые, восьмидесятые и девяностые. Как указано в исследовании «Запрещенные книги: с 387 года до нашей эры по 1987 год нашей эры», неизвестный городской школьный совет из Айовы приказал в 1973 году сжечь 32 экземпляра книги из-за непристойного языка произведения. Учителю, включившему книгу в программу, грозили увольнением. В Макби (штат Южная Каролина) учитель, обращавшийся к этому тексту, был арестован и обвинен в использовании непристойных материалов.

«Ньюслеттер он Интеллектуал Фридом» сообщает, что в 1982 году в Лейкленде (штат Флорида) наблюдательный комитет проголосовал за запрещение книги (3 голоса против 2) в библиотеке средней школы Лейк Джибсон, сославшись на откровенные сексуальные сцены, насилие и непристойную лексику. Жалоба, поступившая от члена совета, была поддержана заместителем директора школы округа Полк Клиффом Мейнсом, который заявил, что политика рассмотрения книг обосновывает законную силу этого решения.

27 мая 1984 года в Расине (штат Висконсин) Уильям Грайндлэнд, окружной помощник по административным вопросам, запретил приобретать «Бойню номер пять», заявив: «Я не считаю, что ей место в школьной библиотеке». Член Объединенного школьного совета Юджин Данк возразил: «Отказывать нашему юношеству в качественной программе для чтения — это преступление». Это вызвало оживленные споры, которые привели к запрещению советом пяти учебников, трех по социальным наукам и двух по экономике. Член совета Барбара Скотт внесла предложение о создании «запасного списка», содержащего книги, для чтения которых требуется письменное разрешение родителей. Между тем Ассоциация по образованию Расина пригрозила предпринять правовые действия и возбудить против школьного совета дело в федеральном суде, если книги будут запрещены. Исполнительный директор Ассоциации, Джим Эннис, заявил, что целью процесса будет «предотвратить изъятие школьным советом «современной и значимой литературы «из библиотек и программ». 14 июня комитет официальных лиц рекомендовал школьному округу приобрести новое издание «Бойни номер пять», а также предложил новую политику комплектования библиотеки. Последняя предполагала привлечь родителей к формированию комитета, состоящего из родителей, библиотекарей и руководителей образования, которые совместными усилиями будут отбирать новые материалы для библиотеки. Известие об этом удержало Ассоциацию от правовых действий против школьного округа.

15 мая 1986 года Джейн Роббинс-Картер, президент Библиотечной ассоциации Висконсина, проинформировала Объединенный школьный округ Расина о том, что проблема цензуры своим разрешением «обязана конфликту между политикой и практикой округа, поскольку они оказывают влияние на отбор и покупку материалов для библиотеки, а также на принципы интеллектуальной свободы, которые утверждает Билль о правах библиотек Библиотечной ассоциации Америки». Протесты были вызваны действиями Уильяма Грайндлэнда, которые утверждали «его власть уничтожать заказы на материалы для библиотеки, «не соответствующие нормам политики комплектования»», используя «расплывчатые и субъективные критерии» в выборе материалов, а также направлять «запросы на материалы спорного характера… в публичные библиотеки, местные книжные магазины и газетные киоски». Роббинс-Картер добавляет, что «цензура будет продолжаться до тех пор, пока Совет по образованию принимает пересмотренную политику отбора и покупки материалов для библиотек». В декабре комитет по рассмотрению Объединенного школьного округа Расина принял такой курс в июне 1985 года. 9 декабря Наблюдательный комитет по материалам для библиотек Объединенного школьного округа Расина проголосовал (6 голосов против 2) за то, чтобы «Бойню номер пять» поместили в ограниченный доступ и выдавали учащимся только с разрешения родителей. Грайндлэнд, член комитета, отбиравшего книги, сказал: «Я возражал против того, чтобы эта книга была в школьной библиотеке, и сейчас возражаю. Но ограничение — достойный компромисс».

В октябре 1985 года в Оуэнсборо (штат Кентукки) родительница Кэрол Робертс выразила протест, заявив, что «Бойня номер пять» — «просто отвратительна», ссылаясь при этом на пассажи о зверствах, «волшебных пальцах» [название вибратора — А. Е.] и фразу — «Снаряд вжикнул, как молния на брюках самого Вседержителя». Она также подготовила петицию, которую подписали более ста родителей. В ноябре состоялась встреча администрации, учителей и родителей, которые проголосовали за то, чтобы текст остался в школьной библиотеке. Джудит Эдвардс, директор городского департамента образования, заметила, что комитет «почувствовал — книга заслуживает одобрения». В апреле 1987 года в Лярю (штат Кентукки) Окружной совет по образованию отказался изымать «Бойню номер пять» из школьных библиотек, несмотря на многочисленные жалобы на сквернословие и сексуальные извращения в книге. Директор Фил Изен выступил в защиту книги, заявив, что она «показывает грязь войны»: «Мы не заставляем их [тех, кто против книги] читать их [книги в библиотеке]».

В августе 1987 года в Фитцджеральде (штат Джорджия) школьные власти решили запретить «Бойню номер пять» во всех городских школах, а также предложить аналогичную защиту против других «предосудительных» материалов. Книга была запрещена (6 голосов против 5) после того, как Ферайз и Максин Тейлор, чья дочь принесла книгу домой, подали в июне официальную жалобу: «Если мы не будем предпринимать здесь никаких действий, они будут приносить этот мусор в класс, а мы будем ставить на него печать своего одобрения».

В феврале 1988 года в Батон-Руж (штат Луизиана) член школьного совета Гордон Хатчисон заявил, что он хочет запретить «Бойню номер пять» и все подобные ей книги, которые он назвал «книги с грязным языком». Его внимание привлекла жалоба Бренды Форрест, чья дочь выбрала роман из списка рекомендованного чтения Центральной средней школы. Президент Окружной ассоциации учителей и родителей Беверли Трейхэн так отозвался на это событие: «У вас могут возникнуть крайне серьезные проблемы с запрещением книг». Дик Айке, исполнительный директор Союза работников образования восточного Батон-Ружа, вторил Трейхену, защищая книгу. Президент школьного совета Роберт Кроуфорд, ветеран Вьетнама, согласился с Айке и Трейхэном, заявив: «Я считаю, что начинать запрещать книги — опасно. Мы можем очистить библиотеки, если захотим». В марте управляющий школами Бернард Вайсс сказал, что для оценки книги будет создан комитет. Комитет из двенадцати человек проголосовал (11 «за», один воздержался) за то, чтобы оставить книгу. Член общины Билл Хьюи заявил: «Мне сложно верить этому обществу… в котором может обсуждаться изъятие книг с библиотечных полок. Я не хочу жить в обществе, которое одобряет бинго и запрещает книги».

«Запрещенные в США: справочник по книжной цензуре в школах и публичных библиотеках» упоминает резкую критику «Бойни номер пять», предпринятую в 1991 году в Пламмере (штат Айдахо). Родители протестовали против использования книги в программе 11-го класса по английскому языку и литературе, ссылаясь на богохульства. Поскольку в школе не был разработан механизм подобных запретов, то книгу просто изъяли из школы, а учитель, который использовал книгу на уроках, выбросил все экземпляры.

Автор: Андрей Платонов

Год и место первой публикации: 1931, Москва

Опубликовано: в журнале «Красная новь»

Литературная форма: повесть

!Книга представляет собой сатирическую хронику, ведущуюся от лица неизвестного электротехника, «душевного бедняка»», т. е. человека, во всем сомневающегося. Этот «душевный бедняк» переходит из колхоза в колхоз для того, чтобы во всем удостовериться на своем опыте. Несмотря на то, что автор в предисловии […] заявляет, что нельзя отождествлять автора с лицом, ведущим повествование, мы вправе ему не верить и делать Платонова ответственным за все промахи «электротехника». Недостатков же у этого наблюдателя много. Первый и главный — совершенная оторванность от масс, непонимание сущности реконструкции страны как массового движения», — читаем в одной из первых рецензий на повесть Платонова, написанной критиком И. Сацем в 1930 году.

Герой «бедняцкой хроники» Платонова покидает Москву, чтобы вместе с пролетариатом и колхозными тружениками строить коммунизм. Он странствует по стране с вопросом «кому в СССР жить хорошо?» и с готовым ответом на него: хорошо жить сознательным колхозникам. В поезде он знакомится с демобилизованным красноармейцем Кондровым и отправляется в его колхоз «Добрый путь» — зажигать «солнце». Электросолнце должно освещать весь колхоз в рабочее время, если не справляется природное светило. Еще в «Уставе для действия электросолнца…» говорится, что оно — культурная сила, которая должна окончательно поколебать религиозную веру колхозников.

Первая пятилетка в разгаре и герой решает, сделав дело, продолжить путь — чтобы быть полезным где-то еще, вместе с тем обретая сознательность. По дороге он встречает попутчика — «борца с неглавной опасностью». Борец командирован идти сквозь округ; он контролирует деятельность сельсоветов и служит им камертоном: «… у левых дискант, у правых бас, а у настоящей революции баритон, звук гения и точного мотора».

На Самодельных хуторах, которые сплошь состоят из кузниц и мастерских, гениальные степные мастеровые во главе с Григорием Скрынко день и ночь творят. Одно из их изобретений — аплодирующий автомат для драмкружка, «которому нужны были… приветствующие массы за сценой». От работы их отрывает известие о том, что в соседнюю слободу пришел бог. Григорий и компания спешат разобраться на месте. Бог оказался кочегаром-летуном астраханской электростанции, приспособившим электрический нимб к спрятанной на груди батарее. Григорий оставил его трудиться второстепенным кузнецом: «Довольный бог остался: все же в нем жила душа кочегара и пролетария, жила и думала; кулак или другой буржуй не сумел бы стать богом — он, невежда, не знает электротехники». А «душевный бедняк» пошел дальше — в колхоз «Без кулака», где председатель Семен Кучум принимает единоличников в колхоз крайне неохотно, не давая никаких обещаний. Его непонятные действия спровоцировали настоящий напор желающих войти в колхоз:

— …Вы не думайте, что только Советской власти необходим ваш колхоз, — Советская власть и без хлеба жила — колхоз нужен вам, а не ей.

— Да ну?! — пугались первые колхозники. — А мы слышали, что колхоз Советской власти по душе!

— Ну что ж, что по душе! У Советской власти душа же бедняцкая — стало быть, что вам хорошо, то и ей впрок.

В селе Гущевка герой знакомится с товарищем Упоевым, «главарем района сплошной коллективизации». Семья последнего «постепенно вымерла от голода и халатного отношения к ней самого Упоева, потому что все силы и желания он направлял на заботу о бедных массах». Упоеву удалось попасть на прием к Ленину, который благословил активиста на объединение бедноты. Воодушевленный вождем Упоев сжег кулацкий хутор и сел за классовое самоуправство в тюрьму. Узнав в тюрьме о смерти Ленина, Упоев вешается, но бродяга-сокамерник спасает его и убеждает, что Ленин «нас без призору не покинул». Здесь Упоев понимает, что не только дух и дело Ленина живут, но и сам Ленин жив — в Сталине. В своем колхозе Упоев служит примером во всем — в правилах личной гигиены в том числе. Он даже приучил колхозников умываться по утрам, «для чего вначале ему пришлось мыться на трибуне посреди деревни, а колхозники стояли кругом и изучали его правильные приемы». Упоев прогнал героя из Гущевки из-за спора о происхождении человека. Герой считал, что подкулачники отгрызли коллективизации хвост и она поумнела, подобно обезьяне, которая стала человеком, когда звери отгрызли ей хвост. А Упоев, подумав, возразил, что «не кулаки нам хвост отгрызли, а мы им классовую голову оторвали».

Останавливаясь в разнообразных деревнях, артелях и колхозах, герой аналогичным образом рассказывает о судьбах колхозников, их передовиков и отстающих, и об успехах отдельных хозяйств. Его повествование прерывается решением поехать в Уральские степи.

С мая 1930 года повесть Платонова переходила из редакции в редакцию, отметившись в «Новом мире» и издательствах «Молодая гвардия», «Федерация», «Художественная литература». Процитированная выше внутренняя рецензия И. Саца завершается перечислением ошибок автора и героя. «В настоящем виде книга не может быть издана», — заключает критик. Платонову, который спешил опубликовать повесть, пришлось создать ее новую редакцию, отказавшись от открытой идеологической полемики.

В журнале «Красная новь», куда писатель предложил в конце 1930 года исправленный вариант повести, «Впрок» еще изрядно почистили и согласились опубликовать в третьем номере за следующий год.

Повесть попала на стол к Сталину, красноречивейшим комментарием которого стал набор ругательств (типа «сволочь») в адрес автора, которыми он снабдил — в качестве комментария — поля книги. Вскоре после публикации Платонова посетил Александр Фадеев. Глава Союза Писателей после этой беседы опубликовал в 5-м и 6-м номерах той же «Красной нови» разгромную статью «Об одной кулацкой хронике». Очевидно, Платонов бросился писать Сталину, но письма до нас не дошли. А 9 июня 1931 года писатель обращается с письмом в редакции «Правды» и «Литературной газеты». В этом послании он отрекается от всех своих предыдущих сочинений и обещает начать все сначала:

«Автор этих произведений в результате воздействия на него социалистической действительности, собственных усилий навстречу этой действительности и пролетарской критики, пришел к убеждению, что его прозаическая работа, несмотря на положительные субъективные намерения, приносит сплошной контрреволюционный вред сознанию пролетарского общества».

Ни в одной из газет письмо опубликовано не было. Вместо них появилась масса разгромных статей: «Годы не изменили существо автора. Оно все то же: обывательское, злобствующее, насквозь реакционное», — утверждается в одном из отзывов.

В записке Главлита в Оргбюро ЦК ВКП (б), оценивающей литературную периодику за 1931 год, между прочим говорится о журнале «Красная новь»: «В № 3 была напечатана кулацкая повесть Платонова «Впрок». Номер журнала изъят».

Автор: Никколо Макиавелли

Год и место первой публикации: 1532, Италия; 1640, Англия

Издатели: Антонио Бладо; Р. Бишоп

Литературная форма: nonfiction

Посвященный Лоренцо Медичи (а изначально его дяде, Джулиано Медичи, который умер в 1516 году), «Государь» был написан в 1513–1514 годах и направлен против закулисных интриг, раздоров и политического переворота в Италии XV века. Макиавелли был жертвой этого переворота, когда республиканское правительство Флоренции (в котором он был чиновником — в основном дипломатического корпуса) пало и семья Медичи вернулась к власти. (До создания республиканского правительства в 1494 году у власти сменилось три поколения Медичи).

Цель Макиавелли в этом политическом трактате, по крайней цель явная, — указание совета для успешного управления, включающего присоединение и удержание контроля над территориями. В конечном счете он выступает за сильное государство, которое сможет объединить безнадежно разделенную Италию, и за изгнание иноземных правителей. В основе его анализа лежит фундаментальный принцип, который отдает предпочтение политическому реализму и который отвергает идеалистические взгляды на человеческое поведение — управляющих и управляемых, в пользу политической практики и реакции. В этом политическом контексте Макиавелли подчиняет мораль политической выгоде.

Макиавелли сводит к минимуму проблемы правителей наследных государств в осуществлении контроля за территорией («достаточно не нарушать обычаев своих предшественников и следовать за ходом событий» — здесь и далее пер. «Государя» — М. А. Юсима) для людей, выросших в княжеском семействе, и обращает их внимание на куда большие сложности «смешанных принципатов» — когда новые территории присоединяются к старым областям в новообразованных государствах. Эти трудности возрастают, если язык, обычаи и законы нового владения чужеродны государю-завоевателю.

Одна из главных трудностей — это побежденные, некоторые из которых могут приветствовать возможность сменить властителей, но изменят свой дружественный настрой, если обнаружат, что их ожидания на улучшение жизни не оправдываются. Кроме того, пострадавшие при смене власти становятся врагами. Макиавелли рекомендует ликвидировать семейство предыдущего правителя, но сохранять существующий уклад жизни и обычаи, законы и подати, заслуживая таким образом расположение жителей; тогда завоеванные земли вольются в старое государство завоевателя в кратчайшее время.

Что касается новых владений, Макиавелли советует новому государю в них переселиться: проблемы можно заметить и решить их до того, как они разрастутся. Другая тактика заключается в основании колонии вместо того, чтобы содержать там армию, потому что ущерб это причинит немногим местным жителям, бедным и разобщенным.

Далее, победителю следует стать защитником своих слабых соседей и ослабить своими действиями сильных, пресекая захватнические поползновения сильных иноземцев. Следуя этой логике, Макиавелли утверждает, приводя в пример римлян, что не следует уклоняться от войны: «…война все равно начнется, но промедление обернется против тебя». Критическая ошибка с этой точки зрения — позволить другому государству стать сильным. «Отсюда можно извлечь правило, почти непреложное: кто делает другого могущественным, тот погибает…»

Макиавелли различает правителей на тех, кто получил территории случайно или по удачному стечению обстоятельств, и тех, кто приобрел их благодаря своему оружию и доблести. На долю последних может выпасть проблема с приобретением и удержанием власти, но им все же легче удержать власть, благодаря силе характера, которую они уже продемонстрировали. «…Подобные деятели сталкиваются со множеством трудностей, и все опасности, встречающиеся им на пути, они должны преодолевать своей доблестью. Но, пройдя через опасности и завоевав уважение, расправившись с теми, кто должен испытывать к ним зависть, они пребывают в могуществе, почете, безопасности и довольстве». Напротив, те, кто получили власть благодаря другим людям или удаче, столь же легко могут ее утратить, ведь они зависят от доброй воли тех, кто их вознес, и прихотей судьбы. Они не могут управлять, потому что у них нет на это сил и нет преданных соратников, кроме подкупленных.

Чезаре Борджа приводится как пример человека, вознесшегося благодаря власти своего отца, папы Александра VI, и его приверженцев. Тем не менее Чезаре, человек дальновидный и амбициозный, усилил свои позиции, нападая на соседние города. Когда он завоевал Романью и понял, что народ был ограблен предыдущими властителями и стал неуправляем, он водворил мир и повиновение, утвердив хорошее правительство, основанное на абсолютной власти и жестокости. Когда цели его были достигнуты, он обвинил в чрезмерной кровожадности своего наместника; тот был публично жестоко казнен, а Чезаре избавился от вины. Макиавелли не осуждает Чезаре, но предлагает как образец человека, получившего власть благодаря удаче и чужому оружию.

Макиавелли не считает достойными внимания тех, кто добился власти злодеяниями, признавая, однако, их храбрость и способность преодолевать бедствия. Это, как он считает, не оправдывается ни успехом, ни личным мужеством, но и доблестью «нельзя назвать убийство своих сограждан, предательство друзей, отказ от веры, сострадания, религии — такое поведение может принести власть, но не славу».

Рассуждая о полномочиях гражданского принципата, Макиавелли определяет две силы — гранды, которые желают подчинять и угнетать, и народ, не желающий находиться в подчинении и угнетении. Тому, кто приходит к власти с помощью грандов, труднее удержать власть, чем тому, кого привел к власти народ, так как если государь окружен свитой, которая почитает себя ему равной, он не может ни приказывать, ни действовать независимо. Если же его избрал народ, то правителю нужно лишь защищать его и заботиться о его благосостоянии; он должен так поступать, даже если народ и не избирал его. Все это тем более важно, что правитель не сможет защитить себя от народа, он слишком многочислен, а вот от грандов вполне можно оградить себя сильной охраной. «А так как люди, облагодетельствованные тем, от кого они ожидали иного, сильнее привязываются к своему благодетелю, то такой государь обретет народную приязнь еще быстрее, чем если бы он стал правителем благодаря народу».

Ряд глав посвящен характеру и поведению властителей, ведущим к славе или порицанию. Приступая к этой теме, Макиавелли делает главное обобщение: «И я знаю, каждый объявит, что для государя, самое похвальное — придерживаться вышеописанных качеств, то есть тех, которые почитаются хорошими, но поскольку невозможно ни иметь, ни соблюдать их полностью, ибо этого не позволяют условия человеческого существования, ему следует быть достаточно благоразумным, чтобы избежать дурной славы тех пороков, которые могут отнять у него государство…»

Макиавелли сравнивает ряд главных добродетелей и пороков. Среди них — щедрость и бережливость; он предпочитает бережливого властителя, способного сберечь средства на защиту своего государства, ведущего войны и вступающего в рискованные предприятия, не угнетая свой народ налогами. Показная щедрость истощает казну. Щедрым лучше быть за чужой счет.

Хотя каждый государь хотел бы прослыть милосердным, он считает, что жестокость более выгодна. Чезаре Борджа был жесток, чтобы объединить государство, установить порядок и подчинение. Жестокость вынуждает граждан быть лояльными и вызывает уважение, особенно среди войска. Но как бы то ни было, такое поведение должно сочетаться с человечностью, чтобы тебя не возненавидели. Для государя выгоднее вызывать страх, нежели любовь. Люди — «притворщики, бегут от опасности, жадны до наживы», поэтому лучше всего, когда они боятся и любят одновременно. Однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх; страх «заключается в боязни наказания, которая тебя никогда не покидает». Чтобы избежать ненависти, государю необходимо воздерживаться от посягательств на имущество граждан и подданных и на их женщин.

Макиавелли доказывает, что хитрый, коварный, манипулирующий людьми государь успешнее того, который держит свое слово. Правитель должен быть гибким, чтобы защитить свои интересы. Он рассказывает о папе Александре VI, как большом специалисте по подобным обманам: «Не было человека, который бы с большим рвением настаивал на своих утверждениях и подкреплял их более сильными клятвами и в то же время меньше с ними считался; тем не менее все обманы удавались ему …, ибо в подобных мирских делах он знал толк». О человеке судят по внешнему виду. «Пусть государь победит и сохранит государство…»

Избегая презрения и ненависти, показывая, что он не непостоянен или легкомыслен, но что он смел, тверд и силен, государь заслужит всеобщее уважение. Почтение и добрая воля его народа, чьи желания он блюдет, помогут предотвратить возможные государственные перевороты. Заговорщики не пойдут против него, если будут знать, что народ возмутится и не поддержит их. Государь должен быть на страже на случай возможного иноземного вторжения. Защититься можно с помощью хорошего оружия и хороших друзей; если у него будет хорошее оружие, он никогда не утратит добрых друзей.

«Государь» завершается страстным «воззванием к овладением Италией и освобождению ее из рук варваров». Времена благоприятны, страна готова избавиться «от варварских обид и жестокостей». Он взывает, в частности, к дому Медичи — поднять гражданскую армию и сокрушить захватчиков.

Имя Макиавелли стало синонимом беспринципного политического поведения. Его называли посланцем сатаны и обвиняли в «сознательном оправдании зла». Части работы вырывались из контекста, скажем в издании Жантиле (см. «Цензурную историю»), чтобы проиллюстрировать порочность идей Макиавелли. Подобные интерпретации бытуют и по сей день, об этом свидетельствует, например, мнение Лео Страусс: «Если это правда, что только злодей опустится до того, чтобы учить правилам общественного и частного бандитизма, мы вынуждены признать, что Макиавелли был злым человеком».

Более современные интерпретации делают акцент на стремлении Макиавелли описать реалии политической жизни, опираясь на исторический анализ и отталкиваясь от идеального поведения. Дж. Р. Хейл делает вывод, что Макиавелли «сосредоточен на il vero, истинной картине происходящего, и что он просто говорит о политике в выражениях, прямо следующих из того, как люди должны поступать и как они поступали». Среди ряда критиков получило распространение суждение, что Макиавелли невысокого мнения о людях, и это заметно в «Государе», в его язвительном языке и описании народа, знати и самих правителей.

Роберт М. Адамс рассказывает поворот на 180 градусов, который произошел в XX веке в восприятии трактата — это «традиция, [которая] особое значение придает идеалистическому, полному энтузиазма, патриотичному и демократично настроенному Макиавелли». В этом контексте он провозглашает «высокую нравственность» Макиавелли; «он оживляет… бессмертного червя нечистой совести человека, стремящегося руководить себе подобными».

Несмотря на то, что Антонио Бладо получил разрешение папы Клемента VII (Джулио Медичи) на публикацию произведения Макиавелли, в 1559 году все труды Макиавелли попали в «Индекс запрещенных книг» папы Павла IV, в категорию «под абсолютным запретом». Составленный Святой инквизицией в Риме по распоряжению папы Павла IV (названный «неумолимо антиеретическим») «Индекс» запрещал католикам читать произведения, включая «Государя», и даже иметь их экземпляры. Запрет стал результатом Трентского собора, собравшегося на несколько лет (с 1545 по 1563 годы) в целях укрепления римской католической церкви против протестантизма. Папа Павел IV, пожизненный инквизитор и смертельный враг ереси, расширил границы «Индекса» так, чтобы помимо ереси он также уделял внимание вопросам морали и нравов в целом. Это было первым появлением Макиавелли в списке «Индекса».

Эта цензурная система просуществовала до 1966 года. Последний «Индекс», «Индекс Льва XIII», был опубликован в 1881 году, приложения к нему выходили в 1884, 1896 и 1900 годах. Книги, ранее запрещенные, но опубликованные до 1600 года, были исключены из «Индекса», хотя, как отмечает Джонатан Грин, «сегодня они считаются такими же запрещенными, как и в прошлом».

Резня в 1572 году, в которой почти 50 тысяч французских гугенотов были убиты предводителями католиков, началась в Варфоломеевскую ночь и продолжались несколько недель. Вину за нее протестанты возложили на Макиавелли. Дело в том, что Катерина Медичи, королева-мать, правившая страной за спиной своего двадцатидвухлетнего сына, была читательницей Макиавелли; ее ненавидели как итальянку, как Медичи и как хитрую и вероломную особу. Ирония упреков в адрес Макиавелли заключалась в том, что католикам в это время было запрещено его читать.

В 1576 году французский гугенот И. Жантийе опубликовал (на французском) «Рассуждение о средствах злого управления и поддержании доброго мира, королевстве или иных принципатах: Разделенное на три части, названных советы, религия и политика, которых должен придерживаться и следовать государь. Против Никколо Макиавелли, флорентийца». Трактат был переведен на английский и издан в 1602 году. Жантийе, возлагавший на Макиавелли ответственность за Варфоломеевскую ночь, использовал выбранные максимы для нападок на «Государя». Его текст был весьма популярен, в то время как перевод самого «Государя» в протестантских странах не появлялся еще долгие годы. Английский перевод появился в 1640 году, когда была отменена епископальная цензура. (См. Цензурную историю «АреопагитикИ» Джона Мильтона). Современники елизаветинской эпохи получали представление о «Государе» из книги Жантийе.

В своей «Энциклопедии цензуры» Джонатан Грин называет «Il Principe» Макиавелли в числе «особенно часто» запрещаемых книг.

Два альтернативных сценария: в 1935 году Бенито Муссолини, фашистский диктатор Италии, использовал «Il Principe», демонстрируя необходимость для Италия единоличного диктатора, поддерживаемого национальной армией. Вскоре после свержения в 1959 году кубинского правительства Батисты Фиделем Кастро газеты писали, что «Государь» входил в список революционного чтения Кастро.

Автор: Джон Стейнбек

Год и место первой публикации: 1939, США

Издатель: Викинг Пресс

Литературная форма: роман

Действие происходит во время Великой депрессии, в Оклахоме и Калифорнии — пыльная каменистая пустошь, цветущая земля обетованная и длинная дорога между ними. Роман «Гроздья гнева» повествует о страданиях семьи Джоуд, путешествующей в поисках своего места под солнцем. Из-за засухи приходят в запустение поля Оклахомы, эрозия почвы год за годом угрожает посевам, в воздухе стоит пыль, люди остаются без средств к существованию. Надежда, появившаяся с листовками, обещающими работу в Калифорнии и восхваляющими плодородные земли, заставляет их сняться с места и двинуться на запад.

Джоуды — одна из тысяч обездоленных семей. Они отправляются в путь на старой машине, переделанной в грузовик, имея при себе ничтожную сумму денег. Их двенадцать — вместе с присоединившимся к ним бывшим проповедником Кейси. Возглавляют паломничество Мама и Папа. Их сына Тома только что выпустили из тюрьмы на поруки, он сидел за убийство человека, набросившегося на него с ножом. С ними шестнадцатилетний Эл — водитель и механик, и беременная Роза Сарона.

Путешествие из Оклахомы оказывается очень опасным. Подобно пионерам на Диком Западе, они испытывают проблемы с припасами и водой, с транспортом и плохой дорогой. Ломается их машина, спускают шины. Умение и расторопность Эла и помощь Тома спасают их в крайних ситуациях. Их возможности ничтожны, они экономят на всем — на бензине, на починке машины, на еде. Тем не менее Джоуды мужественно преодолевают трудности.

Дедушка Джоуд умирает на первой же стоянке, а его жена от горя и физического истощения умирает во время путешествия через пустыню. Старший сын, Ноа, покидает семью, когда они приезжают в Нидлз в Калифорнии, решив идти своей дорогой. Муж Розы Сарона бросает ее, когда понимает, что найти работу и добиться успеха не так-то просто, как он ожидал. В конце романа от недоедания Роза Сарона рожает мертвого ребенка — очевидно, от недостатка пищи.

Надежды на Калифорнию на деле оказываются пустыми. Перед путешествием Мама Джоуд нерешительно говорит: «…надо думать, в Калифорнии будет не так уж плохо» (здесь и далее — пер. Н. Волжиной). Джоуды не слушают предостережений возвращающихся переселенцев о том, что листовки лживы, а земля в Калифорнии действительно прекрасна, но недоступна. Листовками заманивали тысячи рабочих на сезонные работы. Джоуды быстро поняли, в чем дело. Оставшись без еды и без денег, они взялись за первую попавшуюся работу — собирать персики, по пять центов за ящик. Полиция провела их через бастующих. Им тоже предлагали по пять центов за ящик.

— Слушай, Том, — сказал он [Кейси] наконец. — Мы приехали сюда работать. Нам пообещали пять центов. Народу собралось тьма-тьмущая. Пришли в сад, а нам заявляют: два с половиной цента. На это и один не прокормишься, а если у тебя дети… Мы отказались. Нас выгнали. Тут, откуда ни возьмись, нагрянули полисмены. А теперь вам платят пять центов. И ты думаешь, так и будут платить по пяти центов, когда забастовка кончится? […] Мы хотели остановиться все в одном месте, а нас погнали, как свиней, в разные стороны, кого куда. А скольких избили! Как свиней. А вас, как свиней, загнали в ворота. Мы долго не продержимся. Среди нас есть такие, у кого два дня крошки во рту не было.

Джоудам и прочим нанятым вместе с ними платили как обещали, но когда забастовка прекратилась, плата снизилась до двух с половиной центов.

Условия жизни мигрантов ужасны и бесчеловечны. Вместо аккуратного белого домика, о котором мечтали Мама Джоуд и Роза Сарона, они находят «Гувервилль» (отсылка к провалившейся программе помощи мигрантам президента Гувера) — палаточные лагеря, жалкие лачуги, хижины из травы и картонных коробок и груды отбросов. Санитарные удобства отсутствуют, не говоря уже о горячей воде и прочих благах цивилизации.

Альтернативой Гувервиллю является Уидпетч, лагерь, организованный правительством. В нем в приличных условиях смогли разместить ограниченное число семей, это кооперативное хозяйство, управляемое и возглавляемое правительственными чиновниками, которые поддерживают там порядок и чистоту с помощью выборных комитетов. В лагере имеются туалеты, души и раковины, прачечные и даже дрова. Для Джоудов, которые на время устроились в лагерь, немаловажны отношения в коммуне и поддержка окружающих, там они чувствуют себя людьми, защищенными обществом.

Правительственный лагерь воспринимался землевладельцами, как «красная угроза» (метафора страха перед социализмом), они не хотели выпускать из рук власть. Когда Том Джоуд спросил о том, есть ли горячая вода в лагере персиковой фермы, над ним посмеялись. Охранник сказал:

— Горячая вода! Вот новости! Скоро, чего доброго, ванну потребуют. — Он угрюмо посмотрел вслед Джоудам. […].

Вот они, правительственные лагеря, что делают. Эти, наверно, тоже там побывали. Нет, до тех пор, пока с правительственными лагерями не покончим, добра не будет. Не успеешь оглянуться, у тебя чистые простыни потребуют.

Пока Джоуды были в правительственном лагере, местные землевладельцы и полиция предприняли попытку спровоцировать драку в палаточных лагерях, чтобы оправдать отправку туда отряда наемников и разрушить его.

Физические страдания усугублялись акциями, которые устраивала подкупленная полиция. Мигрантов запугивали и избивали, обвиняли и сажали в тюрьму, как бродяг, за малейшее сопротивление и даже словесные протесты. Один «бродяга», возмущавшийся несправедливой оплатой, был заклеймен как «красный»: «Он красный, агитацию тут разводит». Других мигрантов предостерегают: «Вы этих красных сволочей не слушайте. Они смутьяны…» Коммуна Гувервилль была сожжена за небольшие нарушения. Окружающие осуждают мигрантов за их бедность, грязь и лохмотья. Их презрительно называют «Оки»: «Раньше значило — «оклахомец». А теперь — просто сукин сын. Что Оки, что бродяга — все равно. Само по себе это слово ничего не значит, вся суть в том, как они его выговаривают».

Две взаимосвязанные социально-политические проблемы лежат в основе романа: разрушение семейных ферм и привычного уклада жизни и вытеснение человека и животных техникой. Фермеры становятся жертвами землевладельцев, ведущих экстенсивное хозяйство, и банков. В Оклахоме, когда урожай снова и снова гибнет, владельцы компании и банка забирают все под свой контроль. В итоге фермеров сгоняют с земли. Но владельцы на этом не останавливаются: «Одним трактором сразу десять семей с места сгоняют». Трактор разрушает концепцию семейной фермы как таковой: идя «по прямой», он движется через двор, переворачивает строения, ломает изгороди. В романе часто повторяется, что фермеров «вышвырнули тракторы».

В Калифорнии идет тот же процесс. Крупные землевладельцы и компании заправляют всем: они хозяева земли. На мелких землевладельцев оказывает давление Фермерская ассоциация, управляемая банком, которому «принадлежит чуть ли не вся долина, а что не его, на то он имеет векселя по ссудам». Они платят нищенскую зарплату и проводят беспощадную земельную политику. Но и этого недостаточно для удовлетворения их алчности, владельцы покупают консервный завод, затем продают фрукты на завод по низкой цене, а консервы из них — по высокой, увеличивая прибыль. Мелких фермеров вытесняют из бизнеса.

Мигранты, напротив, очень участливы. В начале пути Джоуды радушно принимают Кейси в качестве попутчика, несмотря на то, что их машина переполнена. А в заключительной сцене Роза Сарона кормит грудью умирающего от голода человека, найденного в сарае. Их жизнь — воплощение готовности помочь, они принимают помощь, не боясь оказаться в тягость. В устах матери звучит мораль: «Одно я заучила крепко, — сказала она. — Все время этому учусь, изо дня в день. Если у тебя беда, если ты в нужде, если тебя обидели — иди к беднякам. Только они и помогут, больше никто».

Две противостоящие силы сталкиваются в высшей точке развития действия. Люди, жаждущие работы, нанимаются на сбор персиков или хлопка и гадают, что им делать дальше, когда сезонные работы закончатся. «Есть у человека лошади — он на них и пашет, и боронит, и сено косит, а когда они стоят без дела, ведь ему и в голову не придет выгнать их из стойла на голодную смерть». Лишения и состояние безысходности сплачивают мигрантов; они объединяются, и это выливается в спонтанную забастовку. Хозяева стараются контролировать ситуацию и создают противодействие «красным» из полиции и местных жителей, опасающихся за свой заработок и благополучие.

Стычка во время забастовки приводит к смерти Кейси, ставшего лидером забастовщиков, а Тома разыскивает полиция за избиение убийцы Кейси. Скрываясь, Том определяет свою будущую роль — принять на себя миссию Кейси, объединить людей для достижения их цели — «жить достойно и достойно растить детей».

— Я тут много думал. Вот мы живем, как свиньи, а рядом хорошая земля пропадает, или у нее один хозяин на миллион акров, а работящие фермеры живут впроголодь. А что, думаю, если нам всем собраться и поднять крик, вроде как те кричали, возле фермы Хупера…

В заключительных главах Джоуды помогают Тому скрыться, оказываются захваченными врасплох наводнением и не могут покинуть товарный вагон, служащий им домом, потому что Роза Сарона рожает. Когда роды заканчиваются и вода начинает сходить, трое оставшихся взрослых переносят Розу Сарона и двоих детей через воду на возвышение, где они находят убежище в сарае. Сарай занят мальчиком и его умирающим от голода отцом, отдавшим всю еду сыну. Джоуды обретают временное пристанище. Как и их предки-первопроходцы, они так и не нашли землю возможностей.

«Гроздья гнева» столкнулись с цензурными запретами буквально через месяц после выхода в свет, в апреле 1939 года, преследования книги продолжались вплоть до недавнего времени. Исследования национального и местного масштаба подтверждают это, так же как и тот факт, что роман был одной из «наиболее часто» запрещаемых книг. Ли Беррес в его пяти исследованиях донесений библиотекарей, учителей и школьной администрации приводит такие данные: 1966 год — пять попыток запрета; 1973 год — четыре; 1977 год — 8 попыток запрета; 1982 год — шесть; 1988 год — две попытки. Исследования, проведенные Джеймсом Дэвисом в Огайо (1982 год) и Кеннетом Донелсоном в Аризоне (1967 год), выявили, что в этих штатах имели место преследования, так же как в Джорджии (1982, 1984 годы), Северной Каролине (1983 год), Миннесоте (1991 год), плюс запреты общества «Народ за американский путь» (1992 год). (Среди других книг, включенные Берресом в список двадцати пяти самых запрещаемых книг — «1984», «Бойня номер пять», «Черный» и «У Джонни есть ружье»).

Нападки на книгу в год ее выхода были зафиксированы по всей стране. В Канзас-Сити (штат Канзас) Совет по образованию 18 августа 1939 года проголосовал (4 голосами против 2) за изъятие романа из двадцати публичных библиотек по причине его оскорбительности, непристойности, отвратительного изображения женщин и за «изображение жизни таким грубым образом». В Буффало (штат Нью-Йорк) Александр Гальт, возглавлявший городские библиотеки, отказался приобретать книгу из-за ее «вульгарности». В округе Керн (штат Калифорния) Окружной совет школьных инспекторов проголосовал (4 голоса против 1) 21 августа «за предложение запретить использование, владение и обращение [романа] в библиотеках и школах округа». 15 ноября 1939 года в Ист-Сент-Луисе (штат Иллинойс) пять из девяти членов библиотечного совета проголосовали за сожжение трех экземпляров книги во внутреннем дворе (через неделю совет проголосовал — 6 против 2 — за отмену приказа о сожжении в связи с тем, что это «вызвало беспокойство в обществе»; книги были помещены на полку «для взрослых»). В округе Грин (штат Огайо) члены библиотечного совета проголосовали (4 против 3) за запрещение романа как «неподходящего» для клиентов библиотеки. На корабле ВМФ США «Теннесси» капеллан изъял книгу из библиотеки.

В то время как множились запреты, «Гроздья гнева» становилась бестселлером — было отпечатано 360 тысяч экземпляров, включая очередной пятидесятитысячный тираж. Указ о сожжении в Ист-Сент-Луисе выпал на неделю самых высоких продаж романа, за которую было продано 11 340 экземпляров. К концу года было продано рекордное количество — 430 тысяч экземпляров. Библиотекарь из Ист-Сент-Луиса отметил, что очередь желающих получить роман длиннее, чем на какие-либо книги в последние годы. Библиотекарь из округа Грин сообщила, что все пять имеющихся в библиотеке экземпляров были заказаны с того момента, как они появились в библиотеке; список ожидающих книгу читателей состоял в ноябре из 62 человек и растянулся до марта. На «Теннесси» в очереди на книгу было 50 человек. В округе Керн, где на момент запрета в обращении находилось шестьдесят экземпляров, запись на книгу включала 112 человек.

Автор: Михаил Булгаков

Год и место первой публикации: 1955, Москва

Издатель: «Искусство»

Литературная форма: драма

В 1925 году Булгакову было сделано два предложения инсценировать роман «Белая гвардия»: от Художественного театра и Театра Вахтангова. Булгаков предпочел МХАТ.

Как свидетельствует авторская ремарка, «первое, второе и третье действия происходят зимой 1918 года, четвертое действие — в начале 1919 года. Место действия — город Киев». В городе еще держится власть гетмана, но Петлюра стремительно наступает.

Центр пьесы — это квартира Турбиных: тридцатилетнего полковника-артиллериста Алексея, его брата, восемнадцатилетнего Николая, и их сестры Елены (в замужестве Тальберг). Зимним вечером 1918 года Елена, волнуясь, ждет своего мужа Владимира Тальберга, полковника генштаба тридцати восьми лет; он должен был приехать еще утром. Вместо последнего появляется с дежурства штабс-капитан Виктор Мышлаевский, сослуживец Алексея, — с отмороженными ногами. Второй, еще более неожиданный гость, — Лариосик, кузен Турбиных из Житомира, который приехал поступать в Киевский университет.

Появляется, наконец, и Тальберг — прямо из германского штаба, с вестью, что «немцы оставляют гетмана на произвол судьбы». Он сообщает жене, что должен сейчас же на два месяца уехать с немцами в Берлин. Его бегство на руку поручику Леониду Шервинскому, личному адъютанту гетмана, который уже давно и настойчиво ухаживает за Еленой. Он тоже является к Турбиным, с громадным букетом, и не может скрыть своей радости по поводу спешного отъезда Тальберга. Шервинский, красавец и прекрасный певец, кажется, может рассчитывать на взаимность.

Второе действие открывается чрезвычайными событиями, которые разворачиваются в кабинете гетмана во дворце. Шервинский, пришедший туда по долгу службы, сначала выясняет, что его коллега, другой личный адъютант гетмана, покинул дворец, а затем — что бежал весь штаб русского командования. В довершение всего, в его присутствии гетман всея Украины, узнав, что немцы оставляют страну, соглашается на их предложение ехать с ними в Германию.

Вторая картина второго действия разворачивается в «штабе 1-й Конной дивизии» Петлюры под Киевом и в целом выпадает из общего действия. Бойцы поймали еврея с корзиной и, с разрешения их командира Болботуна, отняли у него сапоги, которые он в этой корзине нес продавать.

В третьем действии юнкера, расположившиеся в гимназии, узнают от Алексея Турбина, их командира, что дивизион распускается: «Я вам говорю: белому движению на Украине конец. Ему конец в Ростове-на-Дону, всюду! Народ не с нами. Он против нас. Значит, кончено! Гроб! Крышка!» Алексей приказывает — в связи с бегством гетмана и командования — срывать погоны и разбегаться по домам, что после короткого волнения среди младших офицеров и исполняется. Сам Алексей остается в гимназии, чтобы дождаться возвращающихся с заставы юнкеров. Николка остается с ним. Прикрывая юнкеров, Алексей погибает, а Николка калечится, бросившись в лестничный пролет.

В квартире Турбиных собираются Шервинский, Мышлаевский и капитан Студзинский, товарищ последнего и сослуживец Алексея. Они в нетерпении ждут Турбиных, но дождаться им суждено только раненого Николая.

Четвертое действие происходит через два месяца, в Крещенский сочельник 1919 года. Киев давно уже занят Петлюрой, Лариосик успел влюбиться в Елену, а Шервинский делает ей предложение. Тем временем к Киеву подошли большевики, и в доме Турбиных разгорается спор, куда податься. Вариантов немного: белая армия, эмиграция, большевики. Пока офицеры обсуждают эти альтернативы, а Елена и Шервинский принимают поздравления в качестве жениха и невесты, неожиданно возвращается Тальберг. Он приехал за Еленой, чтобы тут же уехать с ней на Дон, в армию генерала Краснова. Елена сообщает ему, что она с ним разводится и выходит замуж за Шервинского. Тальберга гонят в шею.

Завершаются «Дни Турбиных» приближающимися звуками «Интернационала» и многозначительным диалогом:

Николка. Господа, сегодняшний вечер — великий пролог к новой исторической пьесе.

Студзинский. Кому — пролог, а кому — эпилог.

В сентябре 1925 года состоялась первая читка пьесы в МХАТе. Однако подготовку к постановке прервал отзыв наркома просвещения А. В. Луначарского. В письме актеру театра В. В. Лужскому он так оценивает пьесу:

— Не нахожу в ней ничего недопустимого с точки зрения политической… Я считаю Булгакова очень талантливым человеком, но эта его пьеса исключительно бездарна, за исключением более или менее живой сцены увоза гетмана. Все остальное либо военная суета, либо необыкновенно заурядные, туповатые, тусклые картины никому не нужной обывательщины. […] Ни один средний театр не принял бы эту пьесу именно ввиду ее тусклости…

Собрание театра решает, что «для постановки … пьеса должна быть коренным образом переделана». В ответ на это и несколько решений технического плана Булгаков составляет письмо-ультиматум, в котором требует постановки пьесы на большой сцене в текущем сезоне, а также изменения, а не тотальной переделки пьесы. МХАТ соглашается, а писатель тем временем создает новую редакцию пьесы «Белая гвардия».

Репетиции проходят в спокойной обстановке пока, в марте 1926 года, театр не заключает с Булгаковым договор на инсценировку «Собачьего сердца» — запрещенной неопубликованной повести. С этого момента ОГПУ и органы идеологического контроля начали вмешиваться в процесс создания пьесы. Булгаков признан политически опасным. 7 мая 1926 году квартиру писателя в отсутствие хозяина посещают сотрудники ОГПУ и, в результате обыска, изымают рукописи «Собачьего сердца» и дневника писателя (с названием «Под пятой»). Естественно, постановка булгаковской пьесы в данных обстоятельствах «искусствоведам в штатском» показалась нежелательной. На писателя давят при помощи обыска, слежки, доносов, а на театр — через Репертком. На заседаниях репертуарно-художественной коллегии МХАТа снова начали обсуждать условия постановки пьесы. Булгаков и на этот раз отреагировал крайне резко — письмом от 4 июня 1926 года в Совет и Дирекцию художественного театра:

Булгакова успокоили, но 24 июня, после первой закрытой генеральной репетиции, заведующий театральной секцией Реперткома В. Блюм и редактор секции А. Орлинский заявили, что поставить ее можно будет «лет через пять». На следующий день представителям театра в Реперткоме объявили, что пьеса «представляет собой сплошную апологию белогвардейцев, начиная со сцены в гимназии и до сцены смерти Алексея включительно», то есть «совершенно неприемлема, и в трактовке, поданной театром, идти не может». Чиновники потребовали увеличить число эпизодов, унижающих белогвардейцев (особенный акцент делался на сцене в гимназии), а режиссер И. Судаков пообещал более определенно изобразить «поворот к большевизму», наметившийся в рядах белогвардейцев. В конце августа приехал К. С. Станиславский, который принял участие в репетициях: в пьесу были внесены поправки, она получила название «Дни Турбиных», репетиции возобновились. Однако 17 сентября, после очередного «прогона» для Реперткома, руководство последнего настаивало: «в таком виде пьесу выпускать нельзя. Вопрос о разрешении остается открытым». Возмущенный Станиславский на встрече с актерами грозился уйти из театра, если пьесу запретят.

Отодвигался день генеральной репетиции. ОГПУ и Репертком настаивали на снятии пьесы. И все же 23 сентября генеральная репетиция состоялась; правда, в угоду Луначарскому была снята сцена издевательств петлюровцев над евреем.

24 числа пьеса была разрешена на коллегии Наркомпроса. Этот факт, однако, не помешал ГПУ через день запретить пьесу. Луначарскому пришлось обратиться к А. И. Рыкову и заметить, что «отмена решения коллегии Наркомпроса ГПУ является крайне нежелательной и даже скандальной». На заседании Политбюро ЦК ВКП (б) 30 сентября было решено не отменять постановление Наркомпроса ГПУ.

Однако и это решение не помешало Луначарскому заявить на страницах «Известий» 8 октября 1926 года, что «недостатки булгаковской пьесы вытекают из глубокого мещанства их автора. Отсюда идут и политические ошибки. Он сам является политическим недотепой…»

Спасением для пьесы стала неожиданная любовь к ней Сталина, который смотрел ее в театре не меньше пятнадцати раз.

Автор: Борис Пастернак

Год и место первой публикации: 1957 год, Италия; 1958 год, США

Издатели: Джанджакомо Фелтринелли Эдиторе; Пантеон Букс

Литературная форма: роман

В «Докторе Живаго» прослеживается судьба героя, имя которого вынесено в заглавие произведения, до его смерти накануне сорокалетия. Роман охватывает бурный период истории России: с начала XX века через революцию 1917 года, Гражданскую войну к террору 1930-х годов. Действие эпилога развивается на фоне Второй мировой войны (после смерти Живаго); он дает беглые зарисовки будущего и подводит итоги прошлого.

Юрий Андреевич Живаго осиротел в детстве. Его отец, богатый промышленник, бросивший семью еще до преждевременной смерти его матери, промотал семейное состояние. Юрий попал в дом интеллигентной московской семьи. Он учится на терапевта — его высоко оценивают как диагноста — и женится на Тоне, дочери своих приемных родителей. У них родился ребенок, но после призыва Живаго на фронт (идет Первая мировая война).

На службе Живаго встречается с Ларой — Ларисой Федоровной Антиповой (урожденной Гишар), дочерью обрусевшей вдовы француженки. Он видел ее несколько раз в юности. Закончив курсы медсестер, она разыскивает своего мужа Пашу — Павла Павловича Антипова, который, по слухам, не то ранен, не то убит в бою. Лара несет с собой тяжесть бесчестья: в юности ее соблазнил распутник Комаровский, любовник ее матери. Юрий и Лара постепенно становятся друзьями, но потом она возвращается домой, на Урал, а он к своей семье в Москву.

События чрезвычайной важности. В Петербурге уличные беспорядки. Войска петербургского гарнизона перешли на сторону восставших. Революция.

Этой новостью завершается первая часть романа — она предвещает драматические перемены в судьбах главных героев и всей России.

Вернувшись, Юрий находит Москву всполошенной и в то же время унылой. Не хватает топлива и дров. Найти средства к существованию очень сложно. Юрий пытается возобновить свою медицинскую практику и круг общения, но обнаруживает, что стал чужим для друзей и коллег. Он начинает понимать, что политическая атмосфера для его семьи стала угрожающей — из-за положения в прошлом.

После тяжелой зимы Тоня и ее отец с помощью единокровного брата Юрия, Евграфа, убеждают Юрия бежать из Москвы в Варыкино, поместье Тониного деда, — рискованный шаг, обнажающий их дворянское происхождение. Долгая поездка в вагоне товарного поезда опасна: им приходится терпеть постоянные обыски. Неподалеку от Юрятина Живаго встречается со Стрельниковым, красноармейским офицером, известным своими изуверствами. (В действительности это пропавший муж Лары, который воспользовался слухами о своей смерти, чтобы сменить имя.)

Жизнь Живаго в Варыкино течет мирно и неприметно. Но покой Юрия нарушен двумя событиями. Сначала его романом с Ларой, с которой он случайно столкнулся в юрятинской библиотеке: он мучается из-за этой вероломной измены Тоне, которая все еще любит его. А затем красные партизаны, лесное братство, мобилизуют его под дулом пистолета, чтобы заменить их убитого хирурга. Эта повинность длится больше года, прежде чем ему удается бежать.

Через шесть недель Юрий, черный от грязи, истощенный и ослабевший, доходит до Юрятина, чтобы найти Лару. Он узнает, что его семья вернулась в Москву, а затем была выслана из России. Поскольку Лара — жена Стрельникова, их с Юрием положение небезопасно. Они вместе прячутся в Варыкино, но их пути расходятся, когда Лара бежит на Дальний Восток. Лара рассчитывает, что Живаго последует за ней, но он остается; он обманывает Лару ради ее же безопасности, решив ехать в Москву. Перед отъездом Юрия является Стрельников, пытающийся найти свою жену и убежище. На следующий день, зная, что его скоро арестуют, он стреляется.

В Москве Юрий не может заставить себя работать или писать. Даже попытки добиться выездной визы предпринимаются им без энтузиазма. Он деградирует физически и умственно. В конце концов, с помощью своего брата Евграфа, он пробует пробудить себя к жизни. Однако он умирает от сердечного приступа по дороге в госпиталь, где он едва успел получить работу.

Между тем объявляется Лара. Она приезжает в Москву, чтобы разыскать их с Юрием потерянную дочь. Направляемая воспоминаниями, она приходит в студенческую квартиру своего мужа, где тот прожил последние месяцы. После похорон она остается, чтобы помочь Евграфу разобраться с бумагами Живаго, а затем исчезает.

«Однажды Лариса Федоровна ушла из дому и больше не возвращалась. Видимо, ее арестовали в те дни на улице и она умерла или пропала неизвестно где, забытая под каким-нибудь безымянным номером из впоследствии запропастившихся списков, в одном из неисчислимых общих или женских концлагерей Севера».

Пастернак знакомит читателей со множеством персонажей из всех слоев общества и изображает их жизненные ситуации. Он воссоздает перипетии частной жизни и социально-политические события того времени, оживляя исторический и человеческий пейзаж. До Первой мировой войны жизнь преуспевающих представителей высших классов, полная обаяния, контрастирует с повседневностью рабочего класса: с одной стороны — музыкальные вечера, рождественские балы, банкеты и карты, а с другой — забастовки на железной дороге и избивающие мирных демонстрантов казаки.

На контрасте построена интерлюдия в Варыкино: семейное благоденствие, плодотворный труд, красоты природы окружены разрухой — сожженными, разоренными деревнями, которые оказались под перекрестным огнем Белой и Красной армий или были уничтожены восставшими местными жителями. Крестьяне живут в нищете, их жизни разбиты, их сыновей забрали в солдаты.

Первая реакция Юрия на революцию — ожидание «признаков нового», как выражались представители революционно-утопической мысли 1905 и 1912–1914 годов; он хорошо знал об угнетении в царской России. Позднее его начинают раздражать менее привычные идеи, основанные на практике дикой и безжалостной войны и переворота: «солдатская революция, направляемая знатоками этой стихии, большевиками». По дороге в Москву попутчик-революционер возражает на предложение Живаго, что страна должна дождаться «относительного успокоения и порядка» прежде, чем приступать к «рискованным экспериментам»:

«Это наивно… То, что вы зовете развалом, такое же нормальное явление, как хваленый ваш и излюбленный порядок. Эти разрушения — закономерная и предварительная часть более широкого созидательного плана. Общество развалилось еще недостаточно. Надо, чтобы оно распалось до конца, и тогда настоящая революционная власть по частям соберет его на совершенно других основаниях».

Живаго не поддается чарам этой «песни сирены»; чем ближе к Москве, тем более пустыми и бессмысленными кажутся ему война и революция, а дом, наоборот, самым важным и дорогим.

Из революционных эпизодов видно, что он знаком с разрухой и лишениями. Эти эпизоды дискредитируют политически ангажированную риторику революционеров. Деревню обстреливает бронепоезд в наказание за то, что она находится по соседству от другой, отказавшейся поддерживать партию. Другую деревню стирают с лица земли за сокрытие продовольствия от армии. Второй этап революции — это время подозрений и интриг: осведомители из ненависти готовы уничтожать противников «во имя высшей революционной справедливости».

Юрий, зачастую чересчур откровенный (во вред своей безопасности), демонстрирует неприятие происходящего:

В другом месте он размышляет о марксизме и о его лидерах:

Находясь в расцвете сил и способностей, Юрий мечтает прожить жизнь полно и ярко, в поте лица. Он говорит об «извечной тяге человека к земле», восхищается красотой окружающего мира, ему нравится познавать мир и выражать его. Он хочет быть свободным, он борется, чтобы защитить свою частную жизнь и свое мировоззрение.

Действие эпилога развивается во время Второй мировой войны в 1943 году, в нем идет речь о двух друзьях детства Живаго. Они побывали в советских лагерях, но теперь стали армейскими офицерами. Они размышляют о прошлом, о перенесенных ими страданиях. Один из них комментирует одну из важнейших сторон советской системы:

«Я думаю, коллективизация была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности. Отсюда беспримерная жестокость ежовщины, обнародование не рассчитанной на применение конституции, введение выборов, не основанных на выборном начале.

И когда разгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность и угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки, и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы».

После смерти Сталина в 1953 году Кремль ослабил цензурный контроль; Пастернак начинает писать «Доктора Живаго». Он молчал в сталинские времена, которые «лишили голоса творческую индивидуальность и от всех писателей требовали соответствия партийным догмам». После того как он отправил рукопись в Госиздат и получил одобрительный отзыв, автор послал копию рукописи итальянскому издателю Джанджакомо Фелтринелли. Позже Госиздат изменил свое мнение и забраковал книгу из-за того, что большевистская революция в ней, по мнению издательства, изображена как величайшее преступление. От Пастернака потребовали забрать книгу у итальянского издателя для «пересмотра». Издатель отказался вернуть рукопись.

Когда в 1958 году Борису Пастернаку была присуждена Нобелевская премия в области литературы, его вынудили отказаться от нее: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться».

Советский Союз заявил, что премия и действия шведских судей — «враждебное политическое действие, ибо признано произведение, скрытое от советских читателей и являющееся контрреволюционным и клеветническим». Позже Пастернак был изгнан из Союза писателей и лишен звания «советский писатель».

В 1986 году, с началом политики гласности Горбачева, вопросы цензуры и вмешательства чиновников в литературный процесс обсуждали на Восьмом Съезде советских писателей. Реформаторская критика заняла лидирующие позиции в Союзе писателей. Глава Союза заявил, что государственное издательство обсуждает возможность публикации «Доктора Живаго». Роман был издан в 1988 году в № 1–4 журнала «Новый мир» — А. Е.

В США в 1964 году в Ларчмонте (штат Нью-Йорк) владелец книжного магазина сообщил, что человек, назвавшийся членом «Общества Джона Бирча», позвонил ему, чтобы выразить протест против ряда «подрывных» книг, имеющихся на полках его магазина. Этими книгами были «Доктор Живаго», «Россия сегодня» Джона Гантера и «Капитал» Маркса, также он отметил книги Набокова и русско-английский словарь. Он угрожал, что если эти и другие «антиамериканские» книги не будут убраны с полок, общество объявит бойкот магазину. Редактор «Ньюслеттер он Интеллектуал Фридом» посоветовал книготорговцу: «Не принимайте всерьез пустую болтовню самозваного цензора». По-видимому, владелец магазина последовал этому совету.

Джонатан Грин (под заголовком «Индекс запрещенных книг») называет «Доктора Живаго» среди произведений, «особенно часто» подвергавшихся цензуре.

Автор: Василий Гроссман

Год и место первой публикации: 1980, Швейцария: 1988, Россия

Издатель: L’âge d’Homme; журнал «Октябрь»

Литературная форма: роман

«Жизнь и судьба» — вторая часть дилогии, которой роман дал название. С романом «За правое дело» книгу объединяет общая сюжетная основа: история Сталинградской битвы и судьба семьи Шапошниковых. «За правое дело» был опубликован в 1952 году, «Жизнь и судьба» закончена в 1960.

Во время Великой Отечественной войны Гроссман, как и другие литераторы (например, Андрей Платонов), работал фронтовым корреспондентом — в газете «Красная звезда», самой читаемой газете военных лет.

Несмотря на то, что роман создавался после XX съезда, в период официально объявленного «преодоления» культа личности Иосифа Сталина, социально-исторический контекст романа шире «десталинизации». В немецких и советских лагерях, в командовании обеих армий, в застенках Лубянки и в гестапо автор находит иллюстрации к своей мысли о том, что Великая Отечественная война — это битва двух равно тоталитарных государств.

Один из персонажей романа, штурмбанфюрер Лисс высказывает в разговоре со старым большевиком Мостовским, узником концлагеря, наблюдение, что Сталин и Гитлер, по сути, оба — вожди новой формации, нового типа государств: «Когда мы смотрим в лицо друг другу, мы смотрим не только на ненавистное лицо, мы смотрим в зеркало. […] Разве вы не узнаете себя, свою волю в нас? Разве для вас мир не есть ваша воля, разве вас можно поколебать, остановить?»

Трагедия народа заключается в том, что ему приходится вести борьбу за освобождение на два фронта, против тоталитаризма в двух его проявлениях: сталинской системы и фашизма. Поэтому борьба не завершается победой в битве при Сталинграде: «Сталинградское сражение определило исход войны, но молчаливый спор между победившим народом и победившим государством продолжался. От этого спора зависела судьба человека, его свобода».

Целая главка во второй части романа посвящена анализу антисемитизма, который в тоталитарных странах становится государственной и партийной идеей. Причем истребительный антисемитизм фашистского государства, по Гроссману, предваряется социальной дискриминацией евреев, которая в романе проявляется в сюжетной линии физика Штрума. Находясь с семьей в эвакуации в Казани, Штрум, талантливый физик, после свободного спора, далекого от науки, находит объяснение наблюдаемым ядерным явлениям, которое долго и безуспешно искал. Значение его открытия сложно переоценить, им восторгаются ученые с мировым именем. Однако чиновники от науки находят в его работе «дух иудаизма».

Типу людей, пронизывающему тоталитарные государства на всех уровнях, — политработникам, всем своим существом следующим «духу партийности», отводится особое место в романе. Они представлены силой, на которую опирается режим. Один из таких «ответственных работников» — Сагайдак:

«Когда во время проведения сплошной коллективизации возникли грубые перегибы, Сагайдак до появления статьи Сталина «Головокружение от успехов» писал, что голод в период сплошной коллективизации произошел оттого, что кулаки назло закапывали зерно, назло не ели хлеба и от этого опухали, назло государству умирали целыми деревнями, с малыми ребятами, стариками и старухами».

Во время подготовки к публикации первой части дилогии «Жизнь и судьба», романа «За правое дело», редактор журнала «Новый мир» А. Кривицкий обмолвился: «Литература присоединена к государству в нашей стране, и я считаю, что это ее счастье… наши государственные представления о литературе обязательны для Гроссмана».

«Когда речь заходит о дилогии «Жизнь и судьба», роману «За правое дело», не чуждому конъюнктуры, написанному и опубликованному еще при жизни Сталина, противопоставляется второй, «свободно выплеснувшийся роман» (А. Бочаров). Друзья писателя, испугавшись этой вольности, убедили его подвергнуть текст автоцензуре, в результате которой объем произведения сократился на 1,5–2 листа. Однако эта оправданная мера не спасла роман. Гроссман принес рукопись в редакцию журнала «Знамя». На редколлегии журнала книга была осуждена как политически вредное, даже враждебное произведение. Редактор «Знамени» «тов. Кожевников настоятельно порекомендовал В. Гроссману изъять из обращения экземпляры рукописи своего романа и принять меры к тому, чтобы роман не попал во вражеские руки». Он же, по-видимому, попросил «органы» посодействовать писателю в принятии необходимых мер. В квартиру Гроссмана немедленно пришли, рукопись романа арестовали, изъяли копии, черновики, записи, копирки и ленты для пишущих машинок — у машинисток.

«После XXII съезда партии Гроссман пишет Н. Хрущеву:

Через несколько месяцев, 23 июля 1962 года, в качестве ответа на письмо последовала встреча Гроссмана с М. Сусловым. Суслов не скрывал, что с романом знаком по отобранным его сотрудниками цитатам, и согласился с тем, что книгу печатать нельзя. По его мнению, будучи опубликованной, она может принести вред больший, чем «ДОКТОР ЖИВАГО» Пастернака (см.).

После 1967 года в СССР не было опубликовано ни одного произведения Гроссмана, его имя запрещалось упоминать в печати.

В 1974 году усилиями С. Липкина и В. Войновича фотокопия рукописи романа была передана европейским издателям. В 1980 году в швейцарском издательстве «L’âge d’Homme» роман был опубликован; издание готовили Е.Эткинд и С. Маркиш.

В России публикация «Жизни и судьбы» началась в 1988 году в журнале «Октябрь». В том же году в издательстве «Книжная палата» роман вышел отдельной книгой.

Автор: Екатерина II

Год и место первой публикации: 1859, Лондон

Издатель: Искандер (Александр Герцен)

Литературная форма: мемуары

Записки императрицы Екатерины II известны в нескольких редакциях, между которыми существуют немаловажные концептуальные расхождения. В первом, лондонском, издании публикуется последний по времени, правленный императрицей вариант записок. Здесь в основе повествования — противопоставление Екатерины II и ее мужа, Петра III. Эта оппозиция заявлена в начале записок; в первой фразе текста воедино слиты эпиграф и эпилог:

«Счастие не так слепо, как обыкновенно думают. Часто оно есть не что иное как следствие верных и твердых мер, не замеченных толпою, но тем не менее подготовивших известное событие. Еще чаще оно бывает результатом личных качеств, характера и поведения. […]

И вот тому два разительных примера:

Петр III — Екатерина II».

«Записки охватывают первые пятнадцать лет жизни Екатерины в России: с момента приезда принцессы Ангальт-Цербстской, будущей Екатерины II, в Москву в 1744 году, — до 1758 года. Будущая императрица прерывает мемуары накануне самых любопытных событий: смерти императрицы Елизаветы Петровны, восшествии на престол Петра III и перевороте 1762 года, возведшем на престол великую княгиню, убийстве Петра III.

«В мемуарах Екатерины описанию государственной жизни с позиции историка-аналитика предпочитается наблюдение за жизнью двора из собственных покоев. Жизнь двора — это хроника его перемещений, главным образом, из Петербурга и его окрестностей в Москву — и обратно. Посты сменяются балами и пирушками, придворные интриги ведут к ссылкам и свадьбам. Образчик эпизода из частной жизни двора, которыми не пренебрегает Екатерина, — история о том, как вошедший в фавор у императрицы Елизаветы полковник Бекетов потерял милость из-за подозрений в педофилии:

«…он очень скучал и от нечего делать заставлял у себя петь мальчиков-певчих Императрицы. Некоторых из них он особенно полюбил за их прекрасный голос. Бекетов и друг его Елагин были оба стихотворцы, и сочиняли для мальчиков песни, которые те распевали. Этому дано было самое мерзкое истолкование. Все знали, что Императрица ни к чему не чувствовала такого отвращения, как к порокам этого рода. Бекетов, по невинности сердца, беспрестанно гулял с певчими по саду. Эти прогулки были ему вменены в преступление…»

Однако главное внимание автора воспоминаний сосредоточено на том, как сама Екатерина справлялась с неизбежным одиночеством и постоянными интригами против нее при дворе. Уже в пятнадцать лет поняв, что неравнодушна к русской короне, она «старалась снискать расположение всех вообще больших и малых»: «Я показывала великую почтительность матушке, беспредельное послушание императрице, отличную внимательность великому князю, и одним словом всеми средствами старалась снискать любовь публики». Сделать это, учитывая тяжелый нрав всех трех перечисленных особ, было нелегко. Однако матушку вскоре удалили из России, а милость императрицы стоила терпения и трудов. Больше всего достается великому князю, племяннику Елизаветы и наследнику престола.

Екатерина быстро увидела, «что он мало ценил народ, над которым ему суждено было царствовать, что он держался лютеранства, что не любил своих приближенных, и что был очень ребячлив». Изуродованный оспой, играющий со своими лакеями в куклы, пропахший табаком и псиной, Петр вызывал у Екатерины отвращение. «Сердце не предвещало мне счастия; одно честолюбие меня поддерживало», — говорит она о своих ощущениях накануне их свадьбы. Не удивительно поэтому, что умный и «прекрасный как день» камергер Сергей Салтыков быстро завоевал расположение великой княгини, — раньше, чем Петр начал, по воле императрицы, половую жизнь. Именно от Салтыкова, если верить рассказчице, родился Павел, будущий российский император.

Петр давно понял, что «ни он годен для русских, ни русские для него», поэтому, когда с болезнью императрицы усилились дворцовые интриги, Екатерина увидела перед собой три пути: «1-е — разделить судьбу В. князя, какая она ни будет; 2-е — находиться в постоянной зависимости от него и ждать, что ему угодно будет сделать со мною; 3-е — действовать так, чтобы не быть в зависимости ни от какого события». Разумеется, будущая императрица избирает третий путь. «Записки» обрываются на первом после всех несправедливостей откровенном разговоре Екатерины с императрицей Елизаветой.

Французская рукопись с самой полной редакцией «Записок» попала к Павлу I вместе с завещанием Екатерины II в пакете, надписанном «Его Императорскому Высочеству Великому князю Павлу Петровичу, моему любезнейшему сыну». В начале ноября 1796 года ее запечатывают особой печатью, которую сломать можно только по распоряжению царя. Вряд ли Павел хотел, чтобы тайная политическая история России, в которой ставится под сомнение его принадлежность к династии Романовых, стала достоянием общественности. Однако по старой дружбе он разрешил познакомиться с рукописью князю Александру Куракину. Последний не замедлил ее скопировать — списки распространились среди дворян.

Николай I Екатерину не любил: считал, что она «позорит род», — он попытался конфисковать все до единого списки ее мемуаров и запрещал читать «позорный документ» своим родственникам.

Император Александр II, в отличие от брата, наоборот заинтересовался мемуарами своей бабки. Сразу по восшествии на престол в 1855 году он потребовал доставить их из Московского архива иностранных дел в столицу. Тогда появились новые списки. В 1858 году некий русский, маленького роста и слегка прихрамывающий, привез рукопись «Записок» в Лондон и передал ее политическому эмигранту Александру Герцену. В сентябре в русской газете «Колокол», которую Герцен издавал в Лондоне, появляется анонс:

«Спешим известить наших читателей, что Н. Трюбнер издает в октябре месяце на французском языке мемуары Екатерины II, написанные ею самой (1744–1758). Записки эти давно известны в России по слухам и, хранившиеся под спудом, печатаются в первый раз. Мы взяли меры, чтобы они тотчас были переведены на русский язык».

«Колокол» в России был запрещен, как и все сочинения политического эмигранта Герцена. Но это не мешало повсеместному распространению журнала на родине Искандера. Говорят, что император читал его так же внимательно, как студенты-радикалы. Может быть поэтому в «Библиографических записках» в 1858 году появились два коротеньких отрывка из мемуаров Екатерины. В конце осени 1858 года мемуары вышли на французском, затем на русском, немецком, шведском, датском языках. Последовали переиздания. Позже стало известно, что некто, переправивший «Записки» в Европу — это Петр Бартенев, известный историк и архивист. Он-то и перевел сочинение на русский язык. Впоследствии этот перевод перепечатывался пять раз за границей и три раза в России.

Российские послы и консулы по приказу правительства бросились скупать и уничтожать издания — а Герцен умножал тиражи. Книга нашумела в Европе. Кое-кто утверждал, что «Записки» вышли из-под пера самого Герцена. В России искали злоумышленника, доставившего рукопись в Лондон, но не нашли. Любопытно, что впоследствии Бартенев был убежденным монархистом и очень сердился, когда ему напоминали об этой истории, пресекая любые намеки на его участие в публикации «Записок».

В 1891 году мемуары прочитал Александр III и наложил на них «дополнительный запрет». После 1905 года в России стали издавать «Записки», перепечатанные с герценовского издания. В 1907 году вышел 12-й том академического издания сочинений императрицы, где из французского текста все же исключили несколько отрывков.

Автор: Анна Ахматова

Год и место первой публикации: 1940, Ленинград

Издатель: «Советский писатель»

Литературная форма: сборник стихотворений

«Из шести книг» — первая книга Ахматовой после «Anno Domini», вышедшей в 1923 году. Это сборник стихотворений из пяти опубликованных книг и одной задуманной, но не появившейся на свет, «шестой». В своих воспоминаниях Ахматова утверждала, что сборник является результатом далеко не только ее созидательных усилий: «Это не моя книга… Я отлично помню: составляла я сама вместе с Люсей Гинзбург, редактор — Тынянов, корректоры — вы Л. К. Чуковская и Тамара Григорьевна Габбе… Уж чего, кажется, лучше? Но ведь там меня нет!..»

Построена книга по принципу обратного отсчета — от стихов последних лет к ранним книгам: от нового раздела «Ива», через «Anno Domini», «Подорожник», «Белая стая», «Четки» — к «Вечеру», ее первой книге, появившейся в немыслимом 1912 году. «Нетерпеливый любитель поэзии, — писал в рецензии на книгу В. О. Перцов, — с первой страницы получает возможность сказать себе: Ахматова 1940 года пишет по-прежнему хорошо». В этом отзыве самое важное слово не «хорошо», а «по-прежнему».

«…Старо, слабо… Но что она делала с 1917 по 1940 гг.?», — удивляется Марина Цветаева. Нина Гончарова считает, что именно такой читательской реакции добивались власти и для этого «замуровывали» (по слову Ахматовой) поэта в старых стихах. За это «по-прежнему» ухватятся и советские цензоры, переведя его из литературного контекста в идеологический.

В 1940 году в февральском номере журнала «Ленинград», впервые после пятнадцатилетнего перерыва, была опубликована подборка стихов Ахматовой. Незадолго до этого, в конце января, был заключен договор на издание сборника стихов «Избранное» в издательстве «Советский писатель». Во внутреннем отзыве на сборник автору рекомендовалось («по причинам художественного или идеологического порядка») исключить из его состава 18 стихотворений; почти все они остались в книге. 4 апреля рукопись была сдана в набор. По словам Лидии Чуковской, Ахматову угнетала невозможность включить в сборник стихи из поэмы «Реквием», «Венок мертвым» и другие крайне дорогие ей в тот момент стихотворения. Исследователь творчества Ахматовой, В. Я. Виленкин вспоминает, что верстка книги, подготовленная в конце апреля, горячо обсуждалась на заседаниях литературной секции Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства. Книгу чуть ли не единогласно решили выдвинуть на премию при энергичной поддержке Алексея Толстого и Николая Асеева. 8 мая сборник был подписан в печать в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель». Надо заметить, что параллельно в Гослитиздате тоже готовился к изданию сборник стихов Ахматовой похожего содержания, и издательства стремились опередить друг друга. В итоге нехватка бумаги подвела Гослитиздат и готовившееся издание так и не увидело свет. Зато цензор Главлита пропускает сборник «Советского писателя»: «Правда, в сборнике есть стихи, без которых он имел бы большую ценность для читателя, так как мысль в этих стихах вертится вокруг вопроса о любви — любовь же изображена в тонах и красках, близких к декадентским. […] Считаю возможным книгу разрешить».

В конце мая книга поступила в ленинградскую Книжную лавку писателей, но, по свидетельству Лидии Чуковской, 300 экземпляров «по записи роздали писателям», а в свободную продажу сборник так и не поступил. В августе вышел весь тираж «Из шести книг». К этому времени в периодике появилось несколько сочувственных рецензий на сборник. Но в конце сентября на имя секретаря ЦК А. А. Жданова поступает докладная записка от управляющего делами ЦК ВКП (б) Д. В. Крупина «О сборнике стихов Анны Ахматовой»:

Резолюция Жданова апеллирует к ответственным товарищам: «Как этот Ахматовский Бблуд во славу божию» мог появиться в свет? Кто его продвинул? Какова также позиция Главлита? Выясните и внесите предложения». Критика резко меняет направление: «Разве не следовало… обратить внимание на вышедшую недавно книгу стихов А. Ахматовой, книгу, в которую беспечными редакторами включены и стихи неудачные, проникнутые настроениями упадничества? («Ленинградская правда» от 27 сентября 1940 г.)»

Статья в «Литературной газете» полемична по отношению к недавней статье в журнале «Литературный современник»: в отличие от критика журнала, автор первой считает, что «стихи Ахматовой глубоко чужды самому духу советского общества».

Уполномоченный Леноблгорлита пишет объяснительную записку заместителю начальника Управления пропаганды и агитации Д.А. Поликарпову, ссылаясь на якобы имевшее место высочайшее дозволение:

29 октября постановлением ЦК ВКП (б) «Об издании сборника стихов Ахматовой» было решено объявить выговор и издательству, и Главлиту за грубую ошибку, которую они допустили, «издав сборник идеологически вредных, религиозно-мистических стихов Ахматовой». Секретарь ЦК А. А. Андреев лично настоял на внесении в постановление 4-го пункта: «Книгу стихов Ахматовой изъять».

Сама Ахматова считала, что судьбу книги определила борьба за Сталинскую премию: «Премию должен был получить Н. Асеев за поэму «Маяковский начинается». Пошли доносы и все, что полагается в этих случаях: «Из шести книг» была запрещена и выброшена из книжных лавок и библиотек».

Беспрестанно хлопотавшая об освобождении арестованного в 1938 году сына, Льва Гумилева, Ахматова винила себя в том, что включила в сборник новые стихи. Она считала, что, не сделай она этого, «Лева был бы дома»: «ЦК совершенно прав, а я виновата», — говорила Ахматова Лидии Чуковской.

Автор: Евгений Замятин

Год и место первой публикации: на русском языке — 1929, Чехия; (1924, в английском переводе; 1927, в чешском переводе; 1929, во французском переводе; в России — «Знамя», 1988, № 4–5).

Опубликовано: в журнале «Воля России»

Литературная форма: роман

В предисловии к французскому изданию 1929 года Замятин писал о главных особенностях романа: «Одна из тем, пока еще робко затрагиваемых в советской литературе, это вопрос об отношении личности и коллектива, личности и государства. На практике этот вопрос разрешен в пользу государства, но это решение не может быть только временным … Именно эта проблема, правда, в очень утопической, пародийной форме, в виде reductio ad absurdum одного из возможных решений, является основой всего моего романа…»

Роман представляет собой конспект — дневник повседневного, точно рассчитанного существования Д-503, одного из «нумеров» — гражданина Единого Государства. Д-503 — строитель Интеграла, символа Единого Государства. Интеграл должен принести на другие планеты вселенной математически-безошибочное счастье, избавить их обитателей от дикого состояния свободы.

В то же время конспект задуман как послание, которое Интеграл должен донести до обитателей далеких планет, оно включает в себя рассказ об истории и современной жизни Единого Государства.

Единое Государство появилось после Двухсотлетней войны, в итоге которой город поработил деревню и весь природный мир с горсткой людей остался за Зеленой стеной. Она защищает город-государство из стекла и бетона от разноголосицы земных обитателей. Десять миллионов «нумеров» встают и ложатся в единую минуту, указанную на циферблате Скрижали. Благодетель, которому помогают Хранители, опекает Государство, и растворяет заблудших в Машине. Этот эффектный процесс конспектирует Д:

Д-503 поначалу — идеальный гражданин. Он, как остальные, живет в доме с прозрачными стенами, встречается в урочные часы Личного Времени с О-90. Он убежден, что «красиво только разумное и полезное: машины, сапоги, формулы, пища и проч.», что таблица умножения мудрее Бога. Сомнения начинают посещать его с началом конспекта. Их усиливает знакомство с женщиной, 1-330, которая вводит в его жизнь иррациональность, воплощенную для математика Д в квадратном корне из –1. Для Д любовь, появление Другого, чреваты потерей цифроощущения, появлением одного за другим тяжелых заболеваний: он начинает видеть сны, а затем у него образуется душа. Он чувствует себя отгороженным от своих сограждан — пальцем, отрезанным от руки, который «сутуло согнувшись, припрыгивая бежит по тротуару». Д-503 мечтает излечиться, быть наказанным, уничтоженным: «У меня по отношению к Единому Государству есть это право — понести кару, и этого права я не уступлю».

Повстанцы появляются неожиданно. На ритуальном празднике — Дне Единогласия — имитирующем выборы, но с известным заранее исходом (каждый раз единогласно переизбирают Благодетеля), совершилась «величайшая в истории катастрофа»: тысячи рук проголосовали «против». Несколько дней спустя Д, ведомый 1-330, попадает за Зеленую Стену, в населенный покрытыми шерстью людьми, наполненный звуками, запахами и цветом мир. Его возлюбленная — один из лидеров подрывников (они называют себя Мефи), действующих внутри Единого Государства. Д берется помочь им захватить Интеграл. 1-330 приходится постоянно бороться с его закругленным еще мышлением:

— Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, — это революция?

— Да, революция! Почему же это нелепо?

— Нелепо — потому что революции не может быть. Потому что наша — это не ты, а я говорю — наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому… […]

— Милый мой: ты — математик. Даже — больше: ты философ — от математики. Так вот: назови последнее число. […]

— Но, 1, — это же нелепо. Раз число чисел — бесконечно, какое же ты хочешь последнее?

— А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней — нет, революции — бесконечны. Последняя — это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо — чтобы дети спокойно спали по ночам…

Обеспокоенное Государство тем временем устраивает обыски, аресты и в спешном порядке объявляет массовую Великую Операцию по удалению фантазии. Захват Интеграла срывается — заговор был раскрыт. Д вызывают к Благодетелю, который пытается убедить его, что он был нужен Мефи только как строитель Интеграла. Всеми отвергнутый как предполагаемый доносчик и, в то же время, недонесший, Д наконец идет в Бюро Хранителей и рассказывает все, что ему известно о Мефи, но Хранитель оказывается одним из повстанцев…

И все же Д схватили и подвергли Великой Операции. Обновленный, не сомневающийся более ни в чем, Д-503 рассказывает Благодетелю все о «врагах счастья». 1-330 в его присутствии в Газовой комнате-каземате отказалась давать показания. Но Д не унывает — завтра Мефи поднимутся по ступеням машины Благодетеля, «потому что разум должен победить».

В 1921–1923 годы Замятин безуспешно пытался опубликовать недавно законченный роман в СССР. Публикация в пражском «журнале политики и культуры» «Воля России» (1927, № 2) романа «Мы» стала самой скандальной в истории этого основанного эсерами издания. Редакция (чтобы избавить автора от неприятностей) представила отрывки романа как обратный перевод с чешского и английского изданий. Публикация стала победной точкой в споре, поставленной журналом «относительно возможности существования неказенной литературы в Советской России» (А. М. Зверев).

1929 год, названный Сталиным «годом великого перелома», ознаменовался целым рядом репрессивных мер против «непролетарских» науки и искусства. В конце августа 1929 года началась кампания против Пильняка и Замятина, руководителей московского и ленинградского отделений Всероссийского союза писателей (ВСП). По мнению слависта Л. С. Флейшмана:

Кампания была необычной по своей организации (на государственном уровне). Кроме того, впервые предлогом для осуждения писателей стала публикация их произведений за рубежом.

Начал кампанию статьей «Недопустимые явления» в «Литературной газете» (1929, № 19) Борис Волин. Издание произведений советских авторов в «белогвардейской прессе», по его словам, создавало «впечатление подлинного сотрудничества наших писателей с белой прессой». Пильняк, наученный историей с «Повестью непогашенной луны» (см.), сразу же отказался от берлинской публикации повести «Красное дерево». И тут же, на страницах «Литературной газеты» (1929, № 20), назвал имена нескольких писателей (в том числе М. Шолохова, Ю. Тынянова, К. Федина), чьи произведения вышли за границей. Редакционная статья в том же номере призывает к массовому покаянию:

«Что в Советском Союзе сказали бы про инженера, врача, биолога или химика, который, сделав важное открытие в своей области или разработав новое изобретение, продал бы его сначала за границу? Ведь прав был бы тот, кто такого изобретателя назвал бы предателем интересов Советского Союза, вредителем. Писательская продукция, как и всякая иная творческая продукция, — принадлежит Советскому Союзу прежде всего. Что же следует сказать, когда творчество автора, проданное за границу, направлено своим острием против Советского Союза? Ведь это же вредительство квалифицированное! Мы надеемся, что другие писатели, упомянутые Б. Пильняком, сообщат через «Литературную газету» советской общественности, как и в каком виде их произведения попали за границу и как они к этому недопустимому (мягко выражаясь) явлению относятся».

Партийный деятель и литературный критик Борис Ольховский вторил Волину в «Комсомольской правде» (1929, 31 августа), называя Пильняка писателем, который «окончательно порвал с попутничеством пролетарской революции […] и стал «попутчиком» буржуазной контрреволюции».

Было принято считать, что инициатором травли была РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), самая бескомпромиссная по отношению к «попутчикам» литературная организация своего времени. Однако и условность предлога (советские писатели и до и после 1929 года печатались за границей) и скоординированность публикаций по «делу» в печати предполагают иной масштаб кампании.

Ободренные газетными публикациями, протесты начали высказывать — одно за другим — литературные объединения. Сибирская литературная группа «Настоящее» потребовала высылки писателей из Советского Союза.

Сначала ленинградское, а затем московское отделения ВСП были вынуждены осудить своих руководителей. Единственной возможностью борьбы оставался индивидуальный протест: 21 сентября 1929 Борис Пастернак и Пильняк заявляют о выходе из членов ВСП, в октябре заявления об уходе подают Михаил Булгаков и Анна Ахматова, позже — другие писатели.

Несколько позже покаяться и работать вместе с советской общественностью со страниц «Литературной газеты» предлагалось и Замятину. Однако Замятин наотрез отказался от покаяния — он заявил о выходе из ленинградского отделения Союза писателей и написал в редакцию «Литературной газеты» издевательское письмо. Он утверждал, что публичного признания ошибок и отказа от своего произведения не требовала даже царская цензура.

Позже, в 1931 году, в письме Сталину Замятин описывал историю травли, называя себя «чертом советской литературы»:

К концу 1929 года сообщения о кампании появились во многих зарубежных изданиях. Неожиданно Горький в статье «О трате энергии» осудил разгоревшийся скандал:

«У нас образовалась дурацкая привычка — втаскивать людей на колокольню славы, а через некоторое время сбрасывать их оттуда в грязь. Нужно помнить, что мы все еще не настолько богаты своими людьми, чтобы швырять ко всем чертям и отталкивать от себя людей, способных помочь нам в нашем трудном и великолепном деле».

Его следующую, еще более резкую статью «Все о том же» даже отказались печатать. Итоги кампании подвела статья Ю. Сазоновой «В защиту цензуры» в парижской газете «Последние новости»: «Цензурное нововведение большевиков немаловажное право на книгу заменило правом на ее автора. […] Теперь власть цензуры над книгой заменена личным крепостничеством автора: то, что не угодно власти нигде не должно быть напечатано».

Действительно, после 1929 года Замятин перестает печататься, а в 1931-м он — при поддержке Горького — выезжает за границу. В Советском Союзе он успел ознакомиться с посвященной ему статьей в «Литературной энциклопедии» (том 4, 1930), где говорится, что писатель, «целиком защищающий капиталистический порядок, создает в романе «Мы» низкий пасквиль на социалистическое будущее», а все его творчество приобретает «все более и более контрреволюционную направленность».

Поэт Александр Безыменский, выступая на XVI съезде партии в 1930 году, емко резюмировал: «А в дали, / Боевую идею / Взяв язвительным словом в штыки, / Цветом / «Красного дерева» преют / И Замятины / И Пильняки».

Автор: Михаил Зощенко

Год и место первой публикации: 1943, Москва

Опубликовано: в журнале «Октябрь»

Литературная форма: повесть

В «Прологе» автор утверждает, что «это книга о том, как я избавился от многих ненужных огорчений и стал счастливым». Другими словами, это — дневник самоанализа писателя. В начале книги автор-герой задается дерзновенным вопросом: «Что за страдание, которому подвержены люди? Откуда оно берется? И как с ним бороться, какими средствами? (Кроме веревки и пули.)» Поняв, что причина несчастий кроется в его собственной жизни, он обращается к воспоминаниям о ней — но только самым ярким и волнующим. Воспоминания постепенно ведут его от недавнего прошлого к детству и — далее — к младенчеству. Встречи с опальным Есениным, побронзовевшим Маяковским, Горьким — Первая мировая война — гимназия — etc. Все эти жизненные события, бесспорно, связаны для рассказчика внутренней общностью. Раскрыть ее поможет диагноз ленинградского врача И. Марголиса, поставленный писателю. Его приводит Александр Эткинд в книге «Эрос невозможного»:

«Восприятие libido перешло у больного границы здоровой обороны и он реагирует даже на простое физиологическое вожделение острым негодованием, которое всегда видно в разнообразных симптомах (мучительство себя и разнообразное симптомное мучение). Больное вытесняет libido и вместе с ним любое наслаждение. Больной честно ищет в фактах прошлого остов своего страдания. Сопротивление часто мешает (ему) все узнать и все увидеть. Размеры сопротивления часто непонятны больному. Кастрация, произведя обеднение libido, лишила всю личность известного могущества, и это мешает ринуться в атаку на последние твердыни невроза. Больного пугает действие (дань жизни) — в особенности действие libido. Он отступает и становится пассивным и замкнутым. Вырваться из этого звена можно только через абсолютно свободное проникновение во все поры libido, хотя бы пришлось увидеть самое странное и самое страшное. Вечный фетиш большого бюста женщины, так влекущий и так мучающий больного, указывает путь к комплексу Эдипа и только к нему».

Миниатюры по воле случайных ассоциативных связей (и тонкому сюжетному построению) приводят героя к тому возрасту, где поведение и восприятие человека управляется теми же рефлексами, что и поведение животного. Поначалу отвергая фрейдизм, толкование сновидений (по Зощенко, Фрейд призывает вернуться к животному состоянию, к варварству, а это неверно), — он развивает теорию Павлова, переводит ее из сферы физиологии в сферу психологии. Автор считает, что в книге «обнаружены идеалистические ошибки Фрейда и, в свою очередь, доказана большая правда и значение теории Павлова — простой, точной, достоверной». Но внешнее пренебрежение венской методой сопровождается игрой на поле Фрейда, например, со сновидениями: «И тут я припомнил, что чаще всего я вижу тигров, которые входят в мою комнату, нищих, которые стоят у моих дверей, и море, в котором я купаюсь». Это наиболее захватывающая часть книги — та, в которой Зощенко вычленяет символические константы своих снов и фобий и ищет их подоплеку в только что рассказанных воспоминаниях.

Часть эта насыщенна пассажами-откровениями, — которые пациенту Марголиса, думается, давались нелегко:

«Значит, я бежал от нее? Этого не может быть. Я ее любил. Это вздор.

Нет, это не было вздором. Я действительно бежал от нее.

Но почему? Только лишь потому, что она была женственна и этим напоминала мне мою мать? Но ведь она вовсе не была похожа на мою мать. В ее облике не было никакого сходства. Ну что ж. Я и не страшился образа моей матери. Я страшился лишь того, что было связано с рукой и громом».

Открыв, что боязнь «руки» связана с давней операцией вблизи гениталий, герой впадает в патетику: «Какое утверждение травмы! Какая психическая кастрация! Какой в дальнейшем бурный ответ мог происходить при столкновении с условным раздражителем!» Подобные успехи ободряют писателя, он успешно, по его мнению, полемизирует с Фрейдом и — вспоминает случаи из своей «практики»: помог женщине избавиться от страха родов, излечил студентку от любви к нему же и т. д. Воодушевленный, Зощенко анализирует жизнь писателей, к которым сам не так давно обращался за советом. У Эдгара По, Гоголя, Некрасова, Бальзака он находит вредное воздействие инфантильных, неразумных представлений, ложных связей, которые привели их к безвременной гибели. Финал книги — радостный гимн разуму, звучащий в самих заглавиях последних частей: «Разум побеждает смерть», «Разум побеждает страдания», «Разум побеждает старость».

«Перед восходом солнца» — третья и, как принято считать, наиболее совершенная книга из тех, что Зощенко посвятил самоанализу. Александр Эткинд считает, что она «почти вся написана свободным человеком — свободным в обоих смыслах, и в политическом, и в психоаналитическом. По степени этой свободы, по психологической глубине и по абсолютной ясности для читателя она не имеет прецедентов в советской прозе». Зощенко дописывал книгу в эвакуации в Алма-Ате в 1942 году. В 1943 году ее первую часть опубликовал журнал «Октябрь» (№ 6–7 и № 8–9 за 1943 г.) с редакционной пометкой: «Продолжение следует». В одном из писем обеспокоенный постоянными задержками с публикацией повести писатель делится своими сомнениями:

Мрачные прогнозы Зощенко оправдались — в начале ноября дальнейшая публикация повести была запрещена. Рукопись полного текста из издательства «Советский писатель» автору вернули. Вторая половина книги под названием «Повесть о разуме» была опубликована в мартовском номере журнала «Звезда» за 1972 год.

Зощенко, по традиции, сложившейся у советских писателей, ищет понимания у Сталина:

«Дорогой Иосиф Виссарионович, я не посмел бы тревожить Вас, если бы не имел глубокого убеждения, что книга моя, доказывающая могущество разума и его торжество над низшими силами, нужна в наши дни. Она, может быть, нужна и советской науке.

Ради научной темы я позволил себе писать, быть может, более откровенно, чем обычно принято. Но это было необходимо для моих доказательств. Мне думается, что моя откровенность только усилила сатирическую сторону — книга осмеивает лживость, пошлость, безнравственность.

Я беру на себя смелость просить Вас ознакомиться с моей работой, либо дать распоряжение проверить ее более обстоятельно и, во всяком случае, проверить ее целиком».

Сталин письмо не прочитал, а руководители Управления пропаганды и агитации, разбирая работу журналов «Октябрь» и «Знамя», признали публикацию повести «политически вредной»:

4 декабря 1943 года в газете «Литература и искусство» появилась первая разгромная рецензия (Л. Дмитриев. О новой повести М. Зощенко). Автора окрестили «мещанским хлюпиком, нудно копающимся в собственном интимном мирке».

Обсуждение журнала «Октябрь» перекочевало на заседание Президиума Союза советских писателей СССР. Основной удар снова пришлось принять на себя повести Зощенко. Критический тон задавал Александр Фадеев. Ответственный секретарь «Октября» стала оправдывать публикацию крамольной повести тем, что членов редколлегии не было в Москве, и заявляла: «Эта книга массовому читателю не нужна». Но единодушного разгрома не вышло. Ольга Форш и Самуил Маршак защищали Зощенко: «Зощенко мы любим давно. Это блестящий писатель… Вещь сделана, конечно, с самыми лучшими намерениями, это совершенно очевидно… Не надо учить Зощенко, он прекрасно понимает, что такое литература», — сказал Маршак. Сам Зощенко и не думал каяться: «Здесь я чувствую какую-то враждебность, которую я не заслуживаю… неуважение, какого я не испытывал за все 22 года моей работы. […] Вы признаете мой опыт неудачным, …я считаю, что я прав абсолютно… вы же не читали моей книги… Это же непрофессиональный подход». Однако агитпроповец П. Юдин продолжает критическую линию: «Те две части — это антиморальная вещь… То, что напечатано, производит впечатление, что человек повернулся к народу, к войне, к задачам нашего государства задней частью, плюнул на все и копается в своем мусоре».

В 1944 году в журнале «Большевик» появляется статья «Об одной вредной повести». Она подписана «ленинградскими рядовыми читателями», внявшими предложению А. Жданова «усилить нападение на Зощенко, которого нужно расклевать, чтобы от него мокрого места не осталось». В беседе с сотрудником Ленинградского управления НКГБ Зощенко рассказывает: «…Мне было ясно дано понять, что дело здесь не только в повести. Имела место попытка «повалить» меня вообще, как писателя». По его мнению, недовольство «вверху» вызвало то, что он печатался за границей.

Точку в обсуждении повести и творчества Зощенко в целом поставило известное постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград» (в «Звезде» был перепечатан уже публиковавшийся рассказ Зощенко «Приключения обезьяны»):

«Представление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции «Звезда» хорошо известна физиономия Зощенко и недостойное поведение его во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь, как «Перед восходом солнца» оценка которой, как оценка всего литературного «творчества» Зощенко, была дана на страницах журнала «Большевик»».

На заседании Оргбюро Сталин сам задал тон критическим замечаниям о творчестве Зощенко: «вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал», «война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху», «проповедник безыдейности», «злопыхательские штуки». Жданов эти оценки блистательно развил: «мещанин и пошляк», «самая низкая степень морального и политического падения», «пакостничество и непотребство», «зоологическая враждебность к советскому строю», «пошлая и низкая душонка», «окопавшись в Алма-Ате, в глубоком тылу, ничем не помог в то время советскому народу в его борьбе с немецкими захватчиками», «с цинической откровенностью продолжает оставаться проповедником безыдейности и пошлости, беспринципным и бессовестным хулиганом».

27 августа 1946 года Зощенко написал — в поисках понимания — Сталину. Затем, 10 октября того же года, в ЦК на имя Жданова:

«Я очень подавлен тем, что случилось со мной. Я с трудом возвращаюсь к жизни… Я понимаю всю силу катастрофы. И не представляю себе возможности реабилитировать свое имя… Я не могу и не хочу быть в лагере реакции».

Но его бесчисленные аргументы в свою пользу остаются без внимания. Писатель Вениамин Каверин, свидетель событий, писал, что Зощенко, в отличие от репрессированных литераторов, «надолго, на годы, для примера был привязан на площади к позорному столбу и публично оплеван».

Автор: Борис Пильняк

Год и место первой публикации: 1926, Россия

Опубликовано: в журнале «Новый мир»

Литературная форма: повесть

Повести предпослано заверение автора, написанное по просьбе редакции журнала «Новый мир», в котором сообщается, что фабула повести никак не связана с обстоятельствами смерти наркомвоена М. В. Фрунзе. Повесть посвящена известному советскому критику: «Воронскому, дружески». Последний, по свидетельству Пильняка, натолкнул его в беседе на тему подчинения индивидуальности коллективу, и — точнее — на сюжет гибели индивидуальности под колесом коллектива.

Герой повести, командарм Николай Гаврилов приезжает в неназванный город (очевидно, в Москву) с Кавказа, где лечился от язвы желудка, по вызову партийного руководства. Писатель не без пафоса представляет своего героя:

«Это был человек, имя которого сказывало о героике всей Гражданской войны, о тысячах, десятках и сотнях тысяч людей, стоявших за его плечами, — о сотнях, десятках и сотнях тысяч смертей, страданий, калечеств, холода, голода, гололедиц и зноя походов, о громе пушек, свисте пуль и ночных ветров, — о кострах в ночи, о походах, о победах и бегствах, вновь о смерти. Это был человек, который командовал армиями, тысячами людей, — который командовал победами, смертью: порохом, дымом, ломаными костями, рваным мясом, теми победами, которые сотнями красных знамен и многочисленными толпами шумели в тылах, радио о которых облетело весь мир, — теми победами, после которых — на российских песчаных полях — рылись глубокие ямы, для трупов, ямы в которые сваливались кое-как тысячи человеческих тел».

В этот же день утренние газеты сообщают, что командарм Гаврилов приезжает, «чтобы оперировать язву в желудке». Уже в день приезда он признается своему единственному другу, Алексею Попову, в том, что боится операции: «Крови я много видел, а… а операции боюсь, как мальчишка, не хочу, зарежут…»

В недрах города, в доме номер один происходит встреча с «негорбящимся человеком» (Первый), которому командарм (Второй) тщетно пытается доказать ненужность операции:

Первый: — Я тебя позвал потому, что тебе надо сделать операцию. Ты необходимый революции человек. Я позвал профессоров, они сказали, что через месяц ты будешь на ногах. Этого требует революция. Профессора тебя ждут, они тебя осмотрят, все поймут. Я уже отдал приказ. Один даже немец приехал.

Второй: — Ты как хочешь, а я все-таки закурю. Мне мои врачи говорили, что операции мне делать не надо, и так все заживет. Я себя чувствую вполне здоровым, никакой операции не надо, не хочу.

Он вынужден согласиться на ненужную операцию, чтобы умереть под скальпелями хирургов. Соратник Ленина становится жертвой, принесенной во имя монолитного коллектива, партии, отлаживающей свой механизм.

На театрализованном консилиуме, где «ни один профессор, в сущности, не находил нужным делать операцию», медики решают оперировать. Два профессора, выбранные для операции, совсем молодой и пожилой, руководят операцией, во время которой Гаврилова отравили хлороформом.

После публикации «Повести непогашенной луны» в майском номере «Нового мира» за 1926 год разразился скандал. В Гаврилове увидели Фрунзе, в «негорбящемся человеке» — Иосифа Сталина. Нереализованная часть тиража журнала была тут же изъята, 13 мая постановлением ЦК ВКП (б) повесть была признана «злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии». Срочно был выпущен вариант журнала без повести Пильняка. Максим Горький ругал произведение, написанное, по его мнению, уродливым языком: «Удивительно нелепо поставлены в нем хирурги, да и все в нем отзывается сплетней», — писал он А. Воронскому. В № 6 «Нового мира» напечатано письмо Воронского: «Подобное изображение глубоко печального и трагического события является не только грубейшим искажением его, крайне оскорбительным для самой памяти тов. Фрунзе, но и злосчастной клеветой на нашу партию ВКП (б)». Критик отказывается от посвящения «…ввиду того, что подобное посвящение для меня, как коммуниста, в высокой степени оскорбительно и могло бы набросить тень на мое партийное имя…» В этом же номере журнала его редакция во главе с нарком просвещения А. В. Луначарским признала факт публикации повести Пильняка «явной и грубой ошибкой». Пока Пильняк был за границей, его исключили из числа сотрудников трех основных журналов — «Красная новь», «Новый мир» и «Звезда», а советским издательствам было предписано пересмотреть договоры на издание его сочинений. Постановлением, кроме того, была запрещена любая перепечатка или переиздание крамольного произведения. Писатель пишет «покаянное» письмо в редакцию «Нового мира», его правит председатель СНК Алексей Рыков, и публикуют в журнале. Писатель считает, что повесть «возмутительнейше была использована контрреволюционной обывательщиной». Во фразе Пильняка «…считаю явной бестактностью как написание, так и напечатание «Повести непогашенной луны»» Рыков зачеркивает слово «бестактность» и вставляет: «Сейчас я знаю, что многое написанное мною в повести есть клеветнические вымыслы». Позже Владимир Набоков писал в статье «Писатели, цензура и читатели в России», сравнивая царскую и советскую цензуру:

«…Россия в XIX в. была, как ни странно, относительно свободной страной: книги могли запретить, писателей отправляли в ссылку, в цензоры шли негодяи и недоумки, Его Величество в бакенбардах мог сам сделаться цензором и запретителем, но все же этого удивительного изобретения советского времени — метода принуждения целого литературного объединения писать под диктовку государства — не было в старой России, хотя многочисленные реакционные чиновники мечтали о нем».

Под письмом Пильняка Рыкову, в котором воссоздается история публикации повести, две приписки. Первая — В. Молотова: «С месяц тому назад я передал отделу печати ЦК, чтобы Пильняка с год не пускали в основные три журнала, но дали возможность печататься в других». Вторая — И. Сталина: «Думаю, что этого довольно. Пильняк жульничает и обманывает нас». На этот раз Пильняка простили, но упоминания о повести нет ни в библиографии в сборнике «Борис Пильняк. Статьи и материалы» (Л., 1928), ни в статье о нем в «Литературной энциклопедии» (том 8, 1934).

После скандала Пильняк продолжал работать и публиковаться — в частности, за границей. С публикацией в Берлине повести «Красное дерево» связан второй громкий скандал, в котором Пильняка травили вместе с Евгением Замятиным (см. «МЫ»).

В октябре 1937 Пильняк был арестован. В обвинительном заключении ему инкриминировались и «Повесть непогашенной луны», и «Красное дерево». 21 апреля 1938 расстрелян. Следующая публикация «Повести непогашенной луны» состоялась в 1987 году в журнале «Знамя» (№ 12).

Автор: Томас Пейн

Год и место первой публикации: 1791 (первая часть), 1792 (вторая часть), США; 1791 (первая часть), 1792 (вторая часть), Англия. Первая часть была также выпущена в Нью-Йорке в виде серии летом 1791 года

Издатель: Грехам, США; серия выпущена издательством «Дейли Адвертайзер»; Иеремия Самюэл Джордан, Англия

Литературная форма: nonfiction

В конце 1700-х годов, когда Англия наблюдала, как ее вожделенная колония выскальзывает из-под контроля, и была свидетельницей революции во Франции, она попыталась остановить поток идей, шедший из Америки, независимость которой служила вдохновляющим примером для тех, кто хотел бороться за свободу и потому представлял опасность для британской короны. Работы Томаса Пейна обратили на себя особое внимание в этой связи. «Права человека» оказались в числе особенно преследуемых книг в Англии в 1790-е годы. Чаще всего книгу преследовали по обвинению в бунтарской клевете.

Пейн начал писать «Права человека» спустя два дня после выхода в 1790 году книги Эдмунда Берка «Рассуждения о революции во Франции». Берк, едко критиковавший Французскую революцию, до сих пор восхищал Пейна. Однако после выхода «Рассуждений…» Пейн обратился к критике писаний Берка и пороков английского правительства. Многие идеи Пейна связаны с современными ему историческими событиями, но проблемы с цензурой у писателя возникли отнюдь не из-за исторических сведений.

Пейн начинает с опровержения утверждения Берка, что воцарение Вильяма и Мэри в 1689 году на веки ввергло английский народ в вассальную зависимость. Пейн считает абсурдным мнение, что нынешнее поколение как-то связано обещаниями, данными его пращурами. Живые должны иметь преимущество перед мертвыми, поэтому потомки не обязаны отвечать за поступки предыдущих поколений. Пейн также выступает против обычая наследования привилегий. «Человек» — вот самое высокое звание, которое можно получить. Так как титул не несет с собой особых качеств, он становится всего лишь бессмысленным прозвищем, тогда как истоки «человеческого сообщества» — в естественном праве всех людей. Раз уж все люди — дети Господа, то все они равны в правах. К естественным правам, которыми человек обладает с рождения, относятся права интеллектуальные, которые включают свободу читать и слушать, говорить и мыслить. Духовные права также относятся к интеллектуальным. Пейн заявляет, что свобода религии — это не просто терпимость. Люди не имеют ни права, ни власти просто «терпеть» другие религии; говорить о терпимости все равно что предоставить какому-нибудь органу установить закон, позволяющий или — наоборот — запрещающий Богу принимать поклонение от евреев. Понятно, что на земле не существует такой власти, которая могла бы принять подобный закон. Для Бога все верования едины и равны. Помимо интеллектуальных прав у людей есть право на стремление к счастью, если их действия при этом не нарушают права остальных.

На основе естественных прав формируются гражданские права. Существование в обществе требует поступиться частью естественных прав. Но эта жертва должна быть составляющей общественного договора, ни одно правительство не может сократить естественные права своего народа. Люди входят в общество, для того чтобы обеспечить себе гражданские права, которые отдельные индивидуумы им не могут гарантировать.

Основываясь на этих представлениях о праве, Пейн рассматривает возможные формы государственного управления. Власть со жрецами во главе может покоиться на суевериях; государство может управляться военной силой; но власть может основываться на законах разума, на правах и желаниях людей. Последний тип правления — единственный имеет право на существование. Аристократия, напротив, во многом схожа с тиранией: раз способности наследовать нельзя, несправедливо передавать власть внутри одной семьи от одного поколения к другому. Дворянство не ответственно перед народом — вот где корень несправедливости; аристократия покоится на власти, но не на правах; дворянство (отчасти благодаря правилу наследования по старшинству), обречено на постепенное вырождение.

Франция для Пейна — противоположность Англии. Большая часть первой части «Прав человека» посвящена конфликтующим деспотическим притязаниям и крайностям Французской революции. К несчастью для Пейна, всего через несколько лет тирания установится, и он сам станет одной из ее жертв — заключенным в тюрьму во Франции после революции. Но Франция, говорит Пейн, — пример для Англии, ибо у нее есть действующая конституция, а ее законодательство отвечает воле народа. Когда правительство пытается «само себя реформировать», подлинным реформам не бывать, ведь ответственность за них ни на ком не лежит. Пейн убежден, что существующее в Англии государственное управление полностью противоположно желаемому.

Вторая часть «Прав человека» была опубликована в 1792 году. Она снова была хорошо принята читающей публикой. Пейн объясняет, почему представительская форма правления — лучшая. На примере Америки, как модели и провозвестнике перемен, Пейн демонстрирует милитаристскую суть монархии. Кроме того, экспансивная политика монархического государства заставляет его повышать налоги и делать постоянные займы, истощая национальные ресурсы. Чтобы покончить с этим деспотизмом Пейн предлагает уничтожить монархию, деньги раздать бедным и использовать для создания новых рабочих мест.

Обнажив проблемы монархии, Пейн сравнивает возможные формы правления и решает, что «чем более совершенной является цивилизация, тем меньше нуждается она в управлении». Более того, правительство должно быть «не более чем национальной ассоциацией, действующей на общественных началах». Однако монархия правит в интересах монарха; аристократия правит в интересах дворянства. Только республика, подобная учрежденной в Америке, существует в интересах благоденствия людей.

Чтобы более детально развить этот аргумент, Пейн демонстрирует читателям процесс становления конституции Пенсильвании, через законы Конфедерации и конституцию США. Он заканчивает книгу с надеждой, что революция и стремление к свободе, которую принесет представительская демократия, могут распространиться по всей Европе, положив конец войне и тирании.

В то время как большинство «Прав человека» кажется современным американцам базовыми и общепринятыми, книга представляла собой недвусмысленный вызов Англии. При жизни Пейн подвергался судебным преследованиям; в сущности, книге прямая дорога в список «наиболее часто» запрещаемых книг Джонатана Грина.

В 1791 году Чарльз Джеймс Фокс представил на рассмотрение палаты общин законопроект, который позволил бы присяжным заседателям решать, что является и что не является клеветой. Хотя законопроект был отвергнут палатой лордов, в 1792 году «Закону Фокса о клевете» пришлось выстоять перед атаками лорда Кеньона и его дружков, чтобы войти в силу. Хотя судьям по-прежнему дозволялось высказываться перед присяжными, присяжные ныне запросто могли проигнорировать советы судей. В то же время, все больше и больше книг и газетных статей громили монархию; появилось предположение, что премьер-министр Уильям Питт использовал безумие короля, чтобы встать во главе правительства.

В этой атмосфере публикация Пейна была подобна поднесению спички к запалу. Первая публикация «Прав человека» была приостановлена в феврале 1791 года. Печатник, известный сегодня под именем то ли Джонсона, то ли Чепмена, решил, что книга представляет «опасное направление» и прекратил работу. В следующий месяц в Англии Иеремия Самюэл Джордан выпустил книгу гораздо большим тиражом. Первый тираж в 10 тысяч экземпляров был распродан в Лондоне за один день. Однако летом 1792 года Джордана арестовали и признали виновным по обвинению в бунтарстве и клевете за публикацию второй части «Прав человека». По некоторым оценкам, первая часть «Прав человека» была продана в количестве не менее чем двух миллионов экземпляров в течение первого года и продавалась по низкой цене.

Вильям Питт соглашался с тем, что Пейн был, вероятно, прав во многих аспектах своей критики, но утверждал, что его писания могли привести к «кровавой революции», если их не держать под контролем. Хотя он не пошел на радикальные меры и не сжег все копии «Прав человека», Питт, как говорят, заплатил участникам демонстрации по пять шиллингов каждому, для того чтобы они вышли на улицы и осудили Пейна. В течение одной ночи в феврале 1792 года изображения Пейна были сожжены в четырех разных местах в Лондоне. Его чучело было вздернуто в Лондоне, Вустере, Кентербери и в других местах. Когда англичане обнаружили, что в американской версии книги Пейна был восстановлен раздел, исключенный из английского (а именно раздел, в котором говорилось, что правительство Англии во всех аспектах является прямой противоположностью тому, каким оно должно быть), Питт предпринял еще более экстремальные действия.

Первая повестка в суд по обвинению в бунтарстве и клевете была вручена Пейну 21 мая 1792 года; 8 июня он предстал перед судом, но настоящее заседание было перенесено на декабрь. Пейн не ослабил свои нападки, но со временем друзья начинали бояться за его жизнь. По легенде, поэт Вильям Блейк настаивал на том, чтобы Пейн покинул страну. 18 сентября, накануне того дня, когда был выписан ордер на арест и заключение без возможности освобождения под залог, Пейн уехал во Францию. К несчастью, во Франции он все же попал в тюрьму — из-за враждебного отношения к якобинцам вкупе с попытками предотвратить казнь Людовика XVI.

Томас Эрскин, главный прокурор при принце Уэльском и поборник свободы прессы, выступил в качестве пресс-секретаря Пейна на суде по поводу «Прав человека». Эрскин высказался против цитирования отрывков вне контекста в качестве основания для объявления книги мятежной. Ему нередко удавалось добиться оправдания для людей, обвиненных в клевете; он периодически публиковал статьи о свободе печати. Он был готов даже пригласить присяжных, чтобы полностью сообразоваться с законом. Хотя Томас Эрскин согласился взять дело Пейна, это решение понравилось не каждому; среди отнесшихся к нему негативно был лорд Лофборо, которому предстояло стать лордом-канцлером.

На суде, состоявшемся 18 декабря 1792 года, председательствовал тот же самый лорд Кеньон, который возглавлял борьбу против «Акта о клевете» Фокса. Когда Эрскин возражал против того, чтобы обвинение зачитало письмо Пейна в качестве улики (Эрскин утверждал, что обвинение Пейну было представлено за «Права человека», а не за личную переписку), Кеньон отклонил это возражение. Имея в зале враждебных присяжных, Эрскин в течение трех часов и сорока минут доказывал, что книгу надо рассматривать в целом, а не выдергивать цитаты из текста. Он заявил, что Пейн не был виновен, ибо не пытался подстрекать своих читателей к нарушению закона. Писатели, утверждал он, имеют право и обязанность указывать правительству на его ошибки. Однако присяжные так рвались осудить Пейна, что их терпение кончилось, когда Эрскин подводил итог. По британскому законодательству, обвинение в «бунтарской клевете» означало: если слова могут привести к низвержению существующего порядка, их правдивость или лживость не имеет отношения к делу. 20 декабря Пейна признали виновным не только в клевете, но и в предательстве. Ему было запрещено ступать на землю Англии под страхом смерти.

После суда над Пейном, который вылился в поток преследований книг за бунтарскую клевету, включая работы Пейна, Джонатан Грин отмечает, что «Права человека» «повсеместно арестовывались и сжигались на протяжении последующих лет». Однако в июне 1793 года присяжные признал Дэниела Исаака Итона виновным только в публикации «Прав человека»; они отвергли обвинение Итона в преступных замыслах. Таким же был вердикт в похожем процессе против него, состоявшемся в июле 1793 года, — за публикацию «Письма адресантам последней прокламации», хотя в начале 1793 года издатель Генри Делани Симондс был приговорен к году тюрьмы и штрафу в 100 фунтов за торговлю тем же самым памфлетом. А в 1819 году Ричард Карлайл был признан виновным в публикации «ВЕКА РАЗУМА» (см.), оштрафован на 1000 долларов и заключен в тюрьму на два года. И все же, несмотря на то, что «Права человека» и «Век разума» были запрещены судом, замечает Дональд Томас, «на протяжении первой четверти XIX века, не было недостатка в добровольных мучениках, готовых отправиться… в Ньюгейт [тюрьму] на полгода или год, чтобы философские работы Томаса Пейна не остались непрочитанными или неизвестными». Самому Эрскину разрешили напечатать отчет о суде над Пейном. Самюэл Тейлор Кольридж и Джереми Бентам позже присоединятся к обсуждению вопроса о свободной прессе. Кольридж задавался вопросом: «Сколько сотен тысяч читателей Томаса Пейна были спровоцированы к политическому насилию тем, что читали его?» Он утверждал, что мало кто — если были такие — подвергся подобному влиянию. В XIX веке Англия, в целом, согласилась с рассуждением Эрскина о том, что подстрекательство к мятежу существует только в том случае, если автор действительно пытается подстрекать читателей к проявлениям насилия против правительства.

Но вследствие того, что Пейн никогда не колебался и всегда говорил то, что думает, к концу своей жизни он стал изгоем в Америке, в Англии и во Франции. Хотя он провел последние годы жизни в Америке, он был подвергнут остракизму и ославлен как атеист и предатель дела свободы. Он пережил покушение на убийство, был лишен права голосовать на выборах, носил ярлык богохульника. Человек, который, возможно, больше любого другого сделал для того, чтобы пропагандировать идеи американской революции и свободы, умер 8 июня 1809 года в относительном забвении. Даже после его смерти Теодор Рузвельт называл Пейна «грязным атеистишкой». Роберт Б. Даунс замечает: «Трудно найти другую такую фигуру… в американской истории, которая была бы столь же противоречива, как Томас Пейн, и мало кто сделал столь же заметный вклад, как он, в становление Соединенных Штатов как нации».

Автор: Александр Радищев

Год и место первой публикации: 1790, Санкт-Петербург.

Издано: автором

Литературная форма: роман

Для Радищева «путешествие» — не более чем литературная условность, реверанс в сторону модного английского писателя Лоренса Стерна, и, сверх того, возможность рассуждать обо всем на свете (не стараясь скрыть назидательного тона). Именами городов и деревень, станций, лежащих на пути между столицами, названы главы, содержание которых исключительно многообразно: размышления о государственном и социальном устройстве России, аллегорические сны, проекты государственного устройства, дорожные впечатления и т. д.

Ю. М. Лотман условно разделяет книгу на две смысловые части — первая часть, начальные шесть глав (до «Подберезья» включительно), посвящены размышлениям о государственном, политическом устройстве России, а вторая часть — социальным условиям жизни в стране.

Хрестоматийная фраза из посвящения: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», — примечательна не только тем, что взгляд рассказчика критический, разоблачительный, но и тем, что откликается на увиденное душа (или сердце). Немедленный искренний отклик на любое встреченное лицо и явление и бесконечное доверие собственным ощущениям отличают путешественника.

В главе «Любань» заявлены два основных направления мысли автора: критика крепостного права и протест против существующего государственного устройства. Степень радикальности и возможный адресат (императрица? дворянство?) этого эмоционального анализа до сих пор остаются под вопросом, но важность его для автора и повествования бесспорна. В сущности, Радищев по-русски, пользуясь, как отмечал Пушкин, «варварским слогом», пересказывает идеи французских философов (в первую очередь Руссо, Монтескье, Гельвеция).

«Направление» поездки рассказчика довольно точно воссоздала в комментариях к прочтению романа Екатерина II:

Общий вывод императрицы: «Он бунтовщик хуже Пугачева».

Сокровенные мысли и наблюдения автора высказывает не только рассказчик, но и люди, которых он встречает в пути. На станции Торжок он знакомится с человеком, который везет в Петербург прошение завести свободное печатание. Напомнив ему об указе о вольных типографиях, путешественник слышит в ответ пространные рассуждения о цензуре. «Теперь свободно иметь всякому орудия печатания, но то, что печатать можно, состоит под опекою. Ценсура сделана нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного», — утверждает проситель. Он цитирует Гердера: «Книга, проходящая десять ценсур прежде, нежели достигнет света, не есть книга, но поделка святой инквизиции; часто изуродованный, сеченный батожьем, с кляпом во рту узник, а раб всегда…» По его мнению, цензоры наносят величайший вред просвещению, а, следовательно, и самому государству. «Пускай печатают все, кому что на ум ни взойдет. Кто себя в печати найдет обиженным, тому да дастся суд по форме», — продолжает новый знакомец путешественника; он выступает за правовое регулирование печати, напоминая императрице ее «Наказ». Общественное мнение — вот лучший цензор: «…ценсура печатаемого принадлежит обществу, оно дает сочинителю венец или употребит листы на обвертки». Именно от общества, от общественного мнения государство прикрывается цензурой.

Как это нередко бывает в «Путешествии» встреченный персонаж оставил герою трактат — «Краткое повествование о происхождении ценсуры». В нем проводится мысль о том, что «ценсура с инквизициею принадлежат к одному корню». Иллюстрации к ней автор трактата находит на всем протяжении европейской истории — от Древней Греции до Французской революции. Путешественник прерывает наше чтение на любопытной фразе: «Скажи же, в чьей голове может быть больше несообразностей, если не в царской», — перед обзором истории цензуры в России. «В России… Что в России с ценсурою происходило, узнаете в другое время».

Цензурная история книги Радищева вполне могла бы служить продолжением и дополнением главы «Торжок».

В Санкт-Петербургской Управе благочиния рукопись одобрили, даже не читая. Обер-полицмейстеру Николаю Рылееву позже пришлось вымаливать у императрицы прощения за то, что он «зря подписал свое благословление». С цензурным разрешением в кармане Радищев отправился к купцу Селивановскому, содержавшему типографию, но тот печатать книгу отказался. Тогда Радищев, добавив несколько фрагментов, напечатал книгу дома, на собственном станке. Тиснением занимались крепостные люди писателя-вольнодуца. Напечатанные экземпляры поступили в продажу, ходили среди приятелей автора. В крайне напряженный момент политической жизни (Французская революция, война со шведами и т. д.) «Путешествие» попало в руки Екатерины II. Императрица сочла Радищева бунтовщиком и подстрекателем, комментируя и оспаривая его суждения тут же, на страницах книги. Очень скоро автора вычислили, арестовали и заключили в Петропавловскую крепость.

Коллежский советник и ордена св. Владимира кавалер, Александр Радищев, оказался в преступлении противу присяги его и должности подданного, изданием книги под названием Путешествие из Петербурга в Москву, наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное к властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников, — суд приговорил Радищева к смертной казни, но указ Екатерины заменил ее ссылкой в Сибирь. В 1802 году, уже вернувшись в Петербург, писатель покончил с собой, приняв яд.

Современники воспринимали книгу Радищева как дань моде на политический радикализм и социальную бескомпромиссность. На допросе автор божился, что «главное его намерение состояло в том, чтобы прослыть писателем и заслужить в публике гораздо лучшую репутацию, нежели как о нем думали».

Уничтожение всех нераспроданных экземпляров книги взвинтило ее цену на черном рынке. Произведение ходило в списках по стране, тайно читаемое повсюду. Современник писал: «Конфискация книги не помешала тому, чтобы она стала известна. В России появились в обращении списки с нее, и были экземпляры, проникшие за границу». В 1858 ее напечатал в Лондоне Герцен, впервые после 1790. Запрет на сочинения Радищева в России был отменен в 1868 году, но их издание 1872 года было арестовано и уничтожено «посредством обращения в массу». Министр внутренних дел Тимашев в представлении Комитету министров пояснял:

«Правда, что некоторые из учреждений, на которые с ожесточением нападает Радищев, относятся частью не к настоящему, а уже минувшему порядку вещей, но начало самодержавной власти, монархические учреждения, окружающие престол, авторитет и право власти светской и духовной, начало военной дисциплины составляют и доныне основные черты нашего государственного строя и управления. […] Столь же предосудительны крайне резкие и односторонние нападки на цензурные учреждения в их принципе, так как эти учреждения продолжают существовать рядом с дарованными печати льготами. При этом автор в ожесточенных выходках против цензурных учреждений старается заподозрить законодательную власть в эгоистических видах самосохранениях».

Несмотря на то, что в 1888 и в 1899 годах «Путешествие» издавалось (правда, крайне маленькими тиражами и с условием очень высокой стоимости в продаже), в 1903 году 2860 (тираж — 2900) экземпляров книги было уничтожено. Министр В. К. Плеве вторил своему предшественнику: «Автор отрицательно относится к существующему у нас монархическому строю, подрывает авторитет и право власти светской и духовной и даже осуждает деятельность вселенских соборов».

Автор: Джордж Оруэлл

Год и место первой публикации: 1945, Англия; 1946, США

Издатели: Секер & Варбург; Аркурт, Брейс & Уорлд

Литературная форма: роман

Подзаголовок книги Оруэлла — «Сказка» — сразу настраивает читателя на то, что перед ним произведение, обращенное не к реальности в традиционном смысле слова. В самом деле, его персонажи — животные, восставшие против людей и захватившие Господский Двор, переименовав его в Скотный двор. Оруэлл писал: «Каждая строка любой серьезной работы, написанной мной с 1936 года, прямо или косвенно направлена против тоталитаризма… «Скотный двор» — первая книга, в которой я совершенно сознательно пытался… сплавить политическую задачу и задачу художественную в одно целое».

Бунт животных начинается с того, что как-то ночью Старый Майор, призовой хряк, собирает своих собратьев и рассказывает о странном сне, приснившемся ему. Он рассуждает о жалкой доле животных, их зависимости от людей, жизни, полной тяжкого труда, единственная награда которой — скудная кормежка и стойло. Человек же лишь потребляет, ничего не производя, поэтому животные должны набраться решимости и восстать против людей. Он предсказывает, что Человек будет покорен, а животные станут свободными.

Вдохновленные такой перспективой, животные втайне начинают готовить Восстание. Возглавляют его, как самые сообразительные, свиньи под предводительством Снежка и Наполеона. Несколько месяцев спустя, когда мистер Джонс напивается и, проспав весь день, забывает накормить животных, голод и гнев побуждают их к действию, и они захватывают власть над фермой.

Сперва наступает равенство и всеобщее благоденствие. Придуманы и записаны на стене амбара Семь Заповедей, одна из которых гласит: «Все животные равны», прочие направлены в основном против людей и их образа жизни. Все животные упорно трудятся, выполняя работы на ферме на благо сообщества. И, в первую очередь, сильный здоровый конь Боксер, придумавший себе девиз: «Я буду работать еще упорней!». Под предводительством Снежка животные успешно отбивают атаку Джонса и его работников. После этого они становятся еще более сплоченными.

Но благоденствию и равенству вскоре приходит конец: сперва свиньи тайно забирают себе молоко; затем конфисковывают в свою пользу яблоки-падалицу. Кажется естественным, что они взяли на себя организацию и руководство работами на ферме и занимаются этим больше, чем работой в полях. Менее умные животные не возражают против этого, но их смущают ссоры между Снежком и Наполеоном. Конфликт начался с ветряной мельницы, построить которую предложил Снежок. И когда он вынес этот вопрос на голосование, Наполеон пронзительно завизжал; девять огромных собак, которых он тайно натренировал, ворвались в амбар и напали на Снежка, еле успевшего сбежать. Так установился диктаторский режим Наполеона, остальные животные были слишком перепуганы, чтобы протестовать. Новыми кодовыми словами стали «верность и послушание».

Животные остались верными своим обязанностям даже тогда, когда Наполеон ужесточил порядки, требуя с них больше работы, давая меньше пищи и времени для отдыха. Когда Наполеон установил торговые отношения с врагом, среди животных началось некоторое волнение; но как бы то ни было, заверения Крикуна, глашатая Наполеона, их успокоили. Они согласились с тем, что Снежок должен стать козлом отпущения и что именно он виновен во всех постигших их бедах. Сперва обвинения довольно умеренны, но вскоре они доходят до абсурда: Снежка обвиняют во всех грехах и даже в сговоре с главным врагом — Человеком. На собрании Наполеон, окруженный своими рычащими псами, требует «признаний» от нелояльно настроенных животных, и выслушав их, приказывает своим псам загрызть виновных. Животные терпят эти унижения. Они встревожены и перепуганы. Они сознают, что их мечта об обществе животных, освобожденных от голода и кнута, равных и трудящихся в меру своих способностей, защищающих слабых, в опасности. Наиболее сообразительные из них, лошади Боксер и Травка и коза Мюриэль, замечают, что заповеди, кажется, изменились — к лозунгу «животные не должны убивать себе подобных» добавилась приписка «без причины», но они уже не могут точно припомнить, как это звучало раньше.

Они отражают еще одно нападение людей, на этот раз менее успешно. Наполеон, в отличие от Снежка, руководит ими из укрытия. Боксер, раненный в атаке, продолжает трудиться, но заболевает от перенапряжения. Боксера обещают отвезти к ветеринару на лечение, но его забирает грузовик с надписью «Скотобойня и мыловарня». Хотя Крикун утверждает, что это лишь «вредный слух».

Прошли годы, на ферме осталось лишь несколько старых животных. Восстание почти изгладилось из их памяти, молодые животные и вовсе о нем ничего не знают. Завершают сказку три потрясающих события: свиньи начинают ходить на задних ногах; на амбарной стене осталась лишь одна заповедь — «Все животные равны. Но некоторые животные равнее других»; Наполеон устраивает вечеринку, пригласив соседей — фермеров-людей. Кловер и другие животные смотрят в окно на то, как фермеры провозглашают тосты за Наполеона, восхищаются дисциплиной, установленной им для «низших животных», тем, что он заставляет их трудиться больше, а кормит меньше. В ответном тосте Наполеон провозглашает, что переименовывает Скотный Двор в Господский Двор. На глазах наблюдающих животных люди и свиньи в доме становятся неотличимы: «животные вновь и вновь переводили глаза со свиней на людей и с людей на свиней и снова со свиней на людей, но не могли сказать определенно, где — люди, а где — свиньи».

«Скотный двор» стала одной из 64 книг, запрещенных для изучения на уроках в средних школах Бей и Мосли в Панама-Сити (штат Флорида) 7 мая 1987 года. Акция была предпринята окружным управляющим школами Леонардом Холлом. И хотя шесть дней спустя окружной школьный совет Бей отменил запрет на все 64 книги, споры так и не были закончены.

Исследование случаев цензуры в школах в период с 1979 по 1982 годы, проведенное в округе Декальб (штат Джорджия) в 1982 году показало, что нарекания вызывали высказанны в книге политические теории. (В документах исследования отсутствуют подробности).

В 1968 году комиссия по борьбе с цензурой совета по английскому языку и литературе штата Нью-Йорк провела сравнительное изучение цензуры в школах штата Нью-Йорк. Их разыскания, основанные на 160 отчетах, установили, что «Скотный двор» занимает верхние позиции в списках «проблемных книг»; в качестве причины упоминалось то, что «Оруэлл был коммунистом».

Исследование в Висконсине в 1964 году показало, что «Общество Джона Бирча» включило «Скотный двор» в список запрещенных книг из-за фразы «массы восстанут».

Джонатан Грин в своей «Энциклопедии цензуры» под заголовком «Индекс запрещенных книг» называет «Скотный двор» одной из «особенно часто» запрещаемых книг.

Автор: Гарриет Бичер-Стоу

Год и место первой публикации: 1852, США

Издатель: Джон П. Джуэтт

Литературная форма: роман

Когда Гарриет Бичер-Стоу писала «Хижину дяди Тома», ее главной задачей было нарисовать столь душераздирающую картину рабства, чтобы белые люди поднялись против него. Она ставила целью спровоцировать перемену не только политическую, но и нравственную, поскольку верила, что подлинные перемены не происходят без перемен в сердце. Она считала, что единственный способ добиться настоящих изменений — обращение всей нации к христианству. Если каждый не только уверует в равенство, предопределенное Богом, но и исполнит это на практике, рабы станут свободными и каждый сможет войти в царствие Божие. Поэтому каждая сюжетная линия произведения сфокусирована на герое, принявшем христианство, или герое, вера которого подвергается испытанию. Добрые герои или злые зависит в большей степени от их религиозной сущности, чем от их поступков.

Одна из сюжетных линий рассказывает о рабыне Элизе, ее муже Джордже, живущем на другой плантации, и их сыне Гарри. Когда Элиза узнает, что хозяин, мистер Шелби, продал ее сына, чтобы заплатить долг, она решает, что у нее нет выбора, кроме бегства. Ее муж уже бежал: он боялся, что хозяин не позволит ему видеться с женой, а будет заставлять его жить с другой женщиной на своей плантации. Джордж считает, что нужно бежать в Канаду и заработать денег, чтобы выкупить Элизу и сына. Поскольку Элиза тоже решает бежать, она понимает, что ее единственная надежда — это Канада. Она бежит с ребенком за реку, которая отделяет ее родной штат Кентукки от свободного штата Огайо. Ее преследует работороговец Гейли, и ей приходится пересекать покрытую льдом реку Огайо с ребенком на руках, босиком. Она добирается до свободной стороны уставшая и израненная. К несчастью, после принятия закона о беглых рабах в 1850 году оказаться в свободном штате не означало быть спасенным. Новые законы запрещали гражданам свободных штатов оказывать помощь беглым рабам и требовали, чтобы те были пойманы и возвращены владельцам. Квакеры, известные своей ненавистью к рабству и не признававшие этот закон, предложили Элизе жилье и убежище и помогли воссоединиться с мужем. Семья все еще была в опасности: работорговец нашел двух наемников, которые должны поймать и вернуть Элизу и Гарри, и они вскоре напали на их след. Семья пытается бежать в Канаду, но их настигают. Джордж не намерен сдаваться, он начинает стрелять, ранит одного из преследователей и обращает в бегство других.

Элиза и Джордж — добродетельные христиане, тогда как Гейли и их преследователи — нет. Элиза верит, что Бог устроит все к лучшему — ее вера помогает ей перебраться через реку. Но вера Джорджа испытывается. Он чувствует, что он и все черные оставлены Богом. По мнению повествователя, Джордж должен принять христианство, это необходимое условие для того, чтобы стать хорошим человеком. Обращение происходит в доме квакеров, где он встречается с женой и сыном и где с ним впервые обращаются как с равным. Рассказчик говорит, что «вера в Бога и в провидение начала обволакивать его сердце, будто за золотым облако защиты и доверия тьма, человеконенавистническая, сковывающая, сомнения неверия и лютое отчаяние растаяли под лучами живого Евангелия…» Джордж изменился в душе и потому спасается; Гейли и два охотника за рабами показаны как зло не потому, что они ежедневно грешат, обращаясь с живыми людьми как с товаром. Дело в том, что они не христиане. Из повествования ясно: за отсутствие христианской добродетели им воздастся в Судный день.

Вторая сюжетная линия посвящена странствиям добродетельного человека, дяди Тома. Его тоже продали Гейли, но в отличие от Элизы он не убежал. Он верит, что должен делать то, что ему велит хозяин — как в этой жизни, так и в следующей. Плантатор доверяет Тому, и Том чувствует, что не может ослушаться. Важнее то, что Том верит: что бы ни случилось, все предопределено Богом, и он не может восстать против его воли. Хотя у Тома есть жена и дети, он покорно позволяет увести себя от них и вскоре оказывается на корабле, плывущем по Миссисипи. На борту он встречает маленькую девочку Еву. Том старается подружиться с ней, потому что она чиста, как ангел. После того, как она падает за борт и Том спасает ее, отец Евы, Огюстен Сен-Клер, соглашается купить его.

Тома привозят в его дом в Новом Орлеане, где читатель знакомится с множеством персонажей. Мать Евы, Мари, крайне эгоистичная особа, ипохондрик, которую более интересуют ее придуманные болезни, нежели настоящая болезнь ее ребенка. Сен-Клер, напротив, очень заботится и о своем ребенке и о своих рабах. Он считает, что рабство — зло, но не видит способов бороться против него. Он считает, что если рабы ведут себя плохо, то это его вина, потому что рабство сделало их аморальными. Сен-Клер не слишком религиозен, ибо, по его мнению, вера рабовладельцев ханжеская, и он не желает ходить в церковь, где священники вместо правды говорят рабовладельцам то, что они желают услышать. Мисс Офелия — кузина Сен-Клера из Вермонта; он приглашает ее вести хозяйство, поскольку его жена «больна». Она тоже ханжа, но ее ханжество иное, она религиозна и считает рабство злом, но она не признает чернокожих равными себе людьми.

Сен-Клер объясняет, почему его брат Альфред одобряет рабство (Альфред, «аристократ», выдвигает ряд аргументов в защиту рабства, сравнивая его с другими политическими системами):

«…американские плантаторы, правда в несколько иной форме, делают то же, что английская аристократия и английские капиталисты, которые полностью подчинили себе низшие классы. […] Рабовладелец может запороть своего непокорного раба насмерть, а капиталист заморит его голодом. Что же касается нерушимости семейных уз, то еще неизвестно, что хуже: когда детей твоих продают или когда они умирают у тебя на глазах голодной смертью. […] Я был в Англии, и мне легко судить, прав ли Альфред, когда он говорит, что его рабам живется лучше, чем большинству населения Англии». (Пер. цит. по изд. Бичер-Стоу Г. Хижина дяди Тома. Минск: Мастацкая лiтература, 1977.)

Ева — идеальная героиня. Стоу мечтает о том, чтобы все были такими же — чистыми христианами, не ханжами. Даже в смерти Ева остается чистой, поскольку она приближается к своему спасителю и обращает других на путь истины. В отличие от своей матери она не прикрывается Библией для оправдания рабства. В отличие от Офелии, она добра и милосердна на деле. В отличие от своего отца, она верит, что рабству можно положить конец и что ее миссия — изменить чувства окружающих, чтобы они освободили своих рабов. Она достигает этой цели через смерть. Ее отец настолько взволнован, что становится более религиозным и начинает готовить бумаги для освобождения Тома. А Топси — озорная, называющая себя «грешницей» юная рабыня — становится доброй, и Офелия начинает думать о Топси как о человеке, способном любить и нуждающемся в любви.

К несчастью, бумаги на освобождение Тома еще не были готовы, когда Сен-Клер гибнет (пытаясь остановить драку — поступок истинного христианина), поэтому Мари продает Тома. Его покупает на аукционе Саймон Легри, человек, избивающий своих рабов, чтобы добиться покорности. Он замучивает их до смерти, затем покупает новых. Сильнее его неуважения к человеческой жизни — желание заставить Тома отступиться от религии, сделать его негодяем. Когда, роясь в имуществе Тома, Легри находит молитвенник, он заявляет: «Ну, я скоро выбью это из тебя. На моей плантации ниггеры не молятся и не распевают псалмы, запомни это. Теперь я твоя церковь! Ты понимаешь, — ты должен быть тем, чем я прикажу». Когда Том отказывается выполнить приказ Легри и избить другого раба, хозяин приходит в ярость. Он говорит Тому, что тот принадлежит ему душой и телом, но Том отвечает:

«Масса Легри, вы купили меня, и я буду вам верным и преданным слугой. Я отдам вам все, что сделают мои руки, все мое время, все мои силы. Но над моей душой не властен ни один смертный. […] Вы можете запороть меня, уморить голодной смертью, сжечь — это только скорее отправит меня туда, куда я хочу отправиться».

Такое отношение пугает Легри, потому что он знает, что грешен и что после смерти он отправится в Ад. Этот страх выливается в ненависть к Тому, столь сильную, что он избивает его до смерти. Том — еще один образец христианского смирения: он скорее позволит убить себя, нежели причинит зло ближнему. Его смерть способствует обращению Касси, пожилой рабыни, отвернувшейся от Бога, потому что она считала, что Он отвернулся от нее. Смерть Тома приводит к обращению Самбо и Квимбо, рабов Легри, управлявших его плантацией и избивавших других рабов. Когда Том умирает, они понимают, какое зло они причинили ему и другим, и раскаиваются. В итоге смерть Тома приводит и к другому изменению: Джордж Шелби, сын старого хозяина Тома, освобождает всех своих рабов.

«Хижина дяди Тома» с самого момента выхода в свет породила множество дискуссий. Тема рабства находилась в самом центре идеологических споров в Америке. Она произвела истинный раскол: как может государство, основанное на принципах равенства, поддерживать систему, в которой пять миллионов населения было унижено и вынуждено находиться в рабском подчинении? Именно поэтому роман вызвал обширную полемику. Многие на Севере хотели знать, правдива ли эта история: живущие вдали от рабства и узнавшие о нем из первых рук не могли поверить в подобную жестокость. Вот почему Стоу включила в издание главу, названную «Завершающие комментарии», в которой она ручается за правдивость всех описанных ею случаев, включая бегство Элизы через замерзшую реку Огайо и печальные сцены разлучения семей на аукционах. Несмотря на дискуссию вокруг романа, и тот факт, что, по словам Джозефа Конлина в книге «Наша страна, наше время», он «был запрещен на Юге», роман быстро стал бестселлером: до начала Гражданской войны было отпечатано и распродано три миллиона экземпляров. В ответ на цензурный запрет разгорелся спор между активистами на Севере и на Юге, выступающими за и против рабства. Те, кто не был согласен с выводами, сделанными Стоу, критиковали роман. Появились, как выразился Джон Теббел, «анти-дядитомовы книги», такие, как «Хижина тети Филлис» или «Подлинная жизнь Юга».

«Хижина дяди Тома» представляла собой опасность не только для рабовладельческой системы. Идея равенства оскорбляла многих. Энн Хейт замечает, что в 1852 году книга «была запрещена во время «цензурного террора» Николая I». Цензура занимает значительное место в истории России, она распространялась не только на книги, но и на периодические издания, пьесы, музыку и другие формы высказывания. Это началось задолго до воцарения Николая I, но в его царствование давление особенно усилилось.

«Хижина дяди Тома» нарушала положения цензурного устава и поэтому оказалась под запретом. Аристократическая система, которую книга Стоу критиковала как антигуманную, процветала и в России. Царь и знать благоденствовали, в то время как низшие классы работали на износ за гроши. Свободная циркуляция подобных идей виделась царю опасной, поэтому роман запретили. Подобная цензура коснулась многих авторов.

Роман запретили и за подрыв религиозных идей — также согласно Уставу от 1828 года. Несмотря на то, что роман прохристианский, многое в нем направлено против церкви и священнослужителей. Стоу и ее герой Сен-Клер осуждают лицемерие христианской церкви, которая толкует Писание в угоду рабовладельцам. Когда Мари рассказывает о проповеди, в которой говорилось, что рабство было установлено Богом, Сен-Клер издевается над этой идеей: «Эта религиозная беседа о таких предметах — почему бы им не развить ее и не показать прелесть этого возраста, когда парень опрокидывает лишний стаканчик, засиживается допоздна за картами, и тому подобных вещей, так распространенных среди нашей молодежи; нам было бы приятно услышать, сколь это правильное и богоугодное дело». В финальном абзаце Стоу говорит: «И Север, и Юг были виноваты перед Богом; и христианская церковь будет отвечать по всей строгости…» Она верит, что церковь должна учить христианским добродетелям — доброте и равенству, а не поддерживать жестокую и несправедливую систему рабовладения.

Мысль, что церковь позволяет существовать этой незаконной системе, стала причиной папского запрета на роман. Хейт пишет, что в Италии и других католических странах в 1855 году «продажа книги была запрещена, несмотря на то, что в «Индекс» ее не включили». «В Индекс запрещенных книг» включались книги, которые было запрещено читать католикам, из-за содержавшихся в них богохульств.

Помимо многочисленных запретов в других странах роман часто запрещался в США теми, кто считал его расистским. Хейт пишет, что в 1955 году в Бриджпорте (штат Коннектикут) «сценическая версия… была опротестована черными как карикатура на реальность». Фактически роман Стоу представляет собой стереотипный взгляд на черных и белых. Например, когда тетушка Хлоя радостно описывает обед, который приготовила, она сравнивает себя со своей хозяйкой и здесь присутствует ряд скрытых расистских высказываний:

«Мы с миссис в тот день чуть не повздорили… Наконец сил моих больше не стало! «Миссис, — говорю, — поглядите вы на свои белые ручки да на тонкие пальчики все в кольцах. […] А у меня вон какие ручищи — словно черные обрубки. Так как же, по-вашему? Кому господь положил печь пироги, а кому сидеть в гостиной?»»

Подобные замечания, рассыпанные по всему повествованию, расстраивают читателей. В другом месте Стоу изображает черных, которым так нравится быть рабами, что когда Джордж Шелби дает им свободу, они от нее отказываются. Она также заканчивает линию Джорджа и Элизы, отправив их в Либерию, африканскую колонию, ставшую прибежищем для освобожденных рабов, делая таким образом очевидным тот факт, что образованные свободные черные не нужны Америке. Многие, кроме того, отмечали пассивность Тома, его нежелание бороться за свою жизнь, свободу или свою семью. Как отмечает Хейт, в 1950-х годах «фраза «Дядя Том» становилась унизительным намеком на покорность».

В 1984 году в Уокегэне (штат Иллинойс) книга вызвала протесты члена городского правления Роберта Б. Эванса-старшего, вместе с «Приключениями Геккльберри Финна» Марка Твена, «Убить пересмешника» Харпер Ли и «Унесенными ветром» Маргарет Митчелл. По словам Ли Берреса, учащиеся и их родители объединились в протесте против ««расизма» и «языка»» книг. Особенно, как пишет «Ньюслеттер он Интеллектуал Фридом», Эванс осуждал эти книги за наличие слова «ниггер» и требовал изъять их из программ учебных заведений: «В нашем округе нет книг о «латиносах», «макаронниках», «полячишках» или «узкоглазых». Точно так же как эти слова оскорбляют людей этих национальностей, слово «ниггер» оскорбляет черное население». Поскольку в школьную программу входил только «Геккльберри Финн», то дело ограничилось исключением этой книги из списка обязательного чтения.

Автор: Ричард Райт

Год и место первой публикации: 1945, США

Издатель: Харпер & Роу

Литературная форма: автобиография

«Мои дни и ночи превратились в мучительный нескончаемый кошмар. Надолго ли мне хватит сил терпеть?» (Здесь и далее — пер. Ю. Жукова, А. Мартынова). Так заканчивается тринадцатая глава (всего их четырнадцать) автобиографии Ричарда Райта — выражением крайней степени отчаяния, предшествующего осуществлению его тайной мечты о побеге из южных штатов на Север.

Озаглавленные как «Записки о детстве и юности», воспоминания охватывают 15 лет жизни героя — с четырех до девятнадцати. Он пытается взглянуть на события своей жизни и на отношения с другими людьми в поисках объяснения: что сделало его таким, какой он есть.

Детство Райта прошло в обидах, оскорблениях и бедности. Семья часто переезжала; сперва с плантации, где он родился и где его отец был издольщиком, — в Мемфис. Оттуда они вынуждены были уехать: отец Ричарда бросил свою жену и двух сыновей ради другой женщины. Семья скиталась в поисках дешевого жилья и средств к существованию. Иногда они жили у родственников, принимавших их с неохотой. Но такая зависимость стала постоянной после того, как мать Ричарда, довольно молодая женщина, перенесла удар, результатом которого стал паралич ног.

Основные воспоминания детства — это голод, недостаток и страх. После ухода отца они остались совершенно без средств, пока их мать не смогла найти работу. Голод, постоянный, свирепый, не покидал семью. Даже некачественной и убогой пищи не хватало. Зачастую не было денег и на то, чтобы протопить их лачугу. Иногда мать брала мальчиков с собой на работу, они жались в углу кухни, где она готовила, вдыхая запахи недоступной им еды. Денег на одежду не было тоже, и мать Ричарда, стыдясь нищенского вида сына, не отправляла его в школу. Побои были «автоматическими» ответами взрослых детям на их шалости и непокорность. Юный Ричард, упрямый и своенравный ребенок, часто получал розог или ремня от матери (до ее болезни) и родственников. Дядья и тетки запугивали его, чтобы сделать послушным своим желаниям. Побои преследовали его и в общении с местными шайками, и в школьном дворе. Ричард, новичок, чужак, должен был защищать себя, чтобы его признали своим.

Чувство заброшенности, обострившееся в сиротском приюте (мать не могла больше заботиться о двух мальчиках), и чувство ущербности — еще неосознанное — сформировали личность Ричарда. Их дополнял постоянный статус чужака: возможности завести прочные длительные отношения не представлялось из-за постоянных переездов и запретов взрослых. Он был лишен теплоты, нежности, поддержки, — исключение составляли редкие всплески эмоций у матери.

Религия была еще одним источником мучений и страхов, особенно когда мальчик жил у бабушки. Несмотря на свой юный возраст, он сопротивлялся попыткам бабушки приобщить его к ее пугающей религии. А когда его жестокая и набожная тетка, бывшая также его учителем, ударила его по пальцам линейкой (она была уверена: именно он, а не его набожные одноклассники, намусорил в классе), Ричард поклялся, что второго раза не будет. Когда она подошла к нему дома с хлыстом, он, борясь за свое чувство справедливости и независимость, пригрозил ей кухонным ножом.

Со всем этим контрастирует любознательность юного Ричарда, его стремление научиться читать и скорость, с которой ему это удается. Он начал складывать буквы и узнавать слова в книгах своих товарищей по играм в шесть лет; буквально за час угольщик научил его считать до ста. Он задавал вопросы обо всем на свете. Он поздно пошел в школу и учился урывками — лишь в 12 лет ему удалось проучиться полный год. Но учился он прекрасно и был отмечен на выпускных экзаменах. Книги стали его спасением, с ними он бежал от окружающих его ужасов и мечтал о будущем — «уехать на Север и писать книги, романы». Книги открыли ему мир серьезной литературы, интеллектуальную жизнь и поддерживали его стремление к жизни за пределами ограниченного Юга.

Ричард Райт признается, что в юные годы мало общался с белыми. Когда ему было девять лет, в нем жил страх перед белыми, подогреваемый страшными историями о расправах, о Ку-клукс-клане и об опыте его семьи. Его первая работа с белыми в подростковом возрасте подтвердила его впечатления об их подлости и жестокости, продемонстрировала их мнение, что черные — дети или идиоты, недочеловеки. Главным же разочарованием стало осознание того, что «система образования на Юге старалась убить» стремление черных граждан к знаниям.

После приобретения опыта в белом мире Райт решает держать свою мечту уехать на Север и стать писателем. Ему приходится долго учиться рабским манерам, языку и тону. Его неведение становится причиной потери работы и плохого обращения. Часть «проблемы», как замечает его друг, заключается в следующем: «Ты ведешь себя с белыми, будто не знаешь, что они белые». Шестнадцатилетний Райт молча признает, что это правда:

Его друг продолжает: «Может, ты решил, что я — дядя Том, так ты ошибаешься. Я этих белых ненавижу, они для меня хуже чумы. Но показывать свою ненависть я не могу — убьют».

Со временем Ричард Райт научился виртуозно управлять выражением лица и голосом, но не без напряжения и чувства стыда. Когда позже он погрузился в более урбанистическую атмосферу Мемфиса, ему постоянно напоминали о том, что нужно быть настороже. Этот опыт проявился в развитии и культурной ассимиляции Райта. Он также демонстрирует выработанные черными способы выживания перед белой угрозой: ложь, жульничество, обман и безответственность.

Размышляя о своей теперешней жизни и о будущем, Райт видит четыре пути: бунт, объявление войны белым, объединившись с другими черными; покорность и жизнь доброго раба, которую он отрицает: «жизнь научила меня доверять только самому себе»; дать выход смятению, борясь с другими черными, перенеся ненависть к себе на других чернокожих; забыть все, что прочел, выбросить белых из головы, не думать о них вовсе, ухаживать за девушками, пить, чтобы заглушить свою тоску. Далее он продолжает:

«Я не тешил себя мечтой получить образование и выбиться. Не только потому, что по своей натуре я был лишен тщеславия, — просто это было выше моих сил. В мире существовали преуспевающие негры, но этот мир был мне почти так же чужд, как мир белых».

В итоге, «надежда на лучшее победила здравый смысл». Посоветовавшись с матерью, братом и теткой, он делает шаг — и садится на поезд до Чикаго.

Ричард Райт был знаком с цензурой не понаслышке. Он был членом коммунистической партии в 1940 году, когда вышел «Сын Америки». Ему угрожали изгнанием, потому что один из партийных лидеров посчитал, что взгляды, выраженные в книге, расходятся с партийной идеологией. Райта не исключили из партии благодаря его популярности, делающей его чрезвычайно полезным членом партии. Были и другие попытки партии направить Райта на путь истинный. В 1940 году он объявил о выходе из партии.

Специальная комиссия по расследованию антиамериканской деятельности обратила внимание на Райта, посчитав его деятельность подрывной. Райтом интересовалось и ФБР — из-за его связей с компартией. Райт знал, что его знакомых допрашивали. Эти события предварили выход в свет «Черного». В пятидесятых годах Ричард Райт был признан неблагонадежным Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Согласно существующим правилам, его книги должны были быть изъяты из всех библиотек США.

«Черный» изначально назывался «Американский голод» и включал в себя опыт жизни Райта в Чикаго. Получив согласие «Харпер и Роу», редактор сообщил Райту, что книга будет разделена — первые две трети, жизнь на Юге, будут опубликованы отдельно от части, описывающей жизнь на Севере, в Чикаго и Нью-Йорке. Сперва Райт согласился на это без возражений; Констанс Уэбб, биограф Райта, замечает, что впоследствии он чувствовал «всем своим существом, что книга все же так или иначе была проверена цензурой». Он полагал, что, возможно, «Харпер и Роу» не желали задевать коммунистов, так как США и СССР в то время были союзниками; или компартия оказала давление на издательство. Он решил найти способ издать отвергнутую часть текста отдельно.

Когда книга вышла в свет, то, несмотря на то, что она была выбрана «книгой месяца» и получила широкую известность среди читателей и критиков, ее запретили в Миссисипи. Сенатор штата, Теодор Бильбо осудил книгу и автора в Конгрессе:

«Черный» должен быть изъят с полок книжных магазинов; продажу следует остановить; это проклятая ложь, от начала до конца; она создает ложное представление о Юге. Цель этой книги — посеять семена ненависти и раздора в уме каждого американца. Это самая грязная, самая непристойная, отвратительная и вонючая книга, написанная негром, от которого ничего лучшего ждать не приходится.

Автобиография Райта вызвала дебаты во многих школьных округах США. Большинство протестов носило локальный характер, но одно дело привлекло общенациональное внимание и создало прецедент. В 1972 году родители школьников в Мичигане осудили сексуальный подтекст книги и заявили, что она — неподходящее чтение для впечатлительных учащихся; в результате книгу убрали из программы. В 1975 году книга была изъята из школ Теннесси за непристойность, разжигание расовой вражды и аморальность.

Протест против пяти книг, включая «Черного», был выражен в ноябре 1975 года в Ист-Батон-Руж (штат Луизиана) Бабс Минхиннетт, председателем общества «Обеспокоенные граждане и налогоплательщики за пристойные учебники». Вопрос встал в ходе дебатов по поводу изъятия из школы двух книг: одной — школьным советом и второй — директором школы. Это привело в мае 1975 года к ряду протестов. В сентябре 1975 года школьный совет приказал выявить книги и материалы, содержащие непристойности, сквернословие или порнографию. Учителя и библиотекари критиковали постановление, заявляя, что оно противоречит решению, принятому в мае. Протест «Обеспокоенных граждан» против пяти книг стал причиной нового разбирательства. В ноябре комитет проголосовал за отклонение просьбы об изъятии книг — 6 голосов против 1.

Похожая ситуация возникла в Нашуа (штат Нью-Гемпшир) в 1978 году. Из-за протестов против изучения «Черного» в средней школе комиссия по пересмотру рекомендовала использовать его только в выпускных классах, в курсах по выбору. Дискуссия о «Черном» поставила вопрос о том, следует ли изучать подобные книги в школах по всему штату, и дала толчок к созданию новой организации — «Обеспокоенные граждане и налогоплательщики за улучшение образования». Целью этой организации был контроль за книгами, изучаемыми в школах нескольких округов, с целью охраны «традиционных иудео-христианских ценностей».

В сентябре 1987 года неофициальные советники губернатора Небраски Кея Орра встретились с лидерами группы «Налогоплательщики за качественное образование». Группа предложила ряд рекомендаций в связи с учебными программами, образовательными стратегиями и школьным администрированием. Они также указали на необходимость контроля в школьных библиотеках и предложили свой вариант списков для чтения. Джордж Дарлингтон, президент организации, назвал «Черного» в числе книг, которые необходимо исключить из библиотечных фондов, заявив, что она имеет «развращающий и оскорбительный характер». Приведя примеры использования брани и сцен насилия в романе, он заметил, что такие книги «подобны раковым опухолям на теле образования, которое мы стремимся дать нашим детям». Книга была изъята из библиотек, но впоследствии, после ряда дискуссий, возвращена.

В сентябре 1978 года в Анахейме (штат Калифорния) Ассоциация учителей обвинила Анахеймский совет попечителей средних школ в «запрещении тысяч книг из программы по английскому языку в средней школе». Попечители, руководствуясь рекомендациями окружной администрации, исключили более половины книг из списка, которым пользовались учителя английского языка. Президент совета Джеймс П. Боннелл заявил, что 270 книг, по прежнему доступных в 7–12 классах, — «адекватны». Учителям было рекомендовано сохранить книгу вместе с другими, но им не разрешалось предлагать эти книги в качестве дополнительного чтения или обсуждать их с учащимися. Местный школьный совет предупредил учителей, что если они будут использовать любую из этих книг на уроках, они рискуют быть уволенными. В результате этого противостояния разразилась настоящая кампания — получили распространение петиции за переизбрание Боннела и остальных попечителей; им были вручены «уведомления о намерении отозвать с должности». В результате перевыборов эти попечители были изгнаны из совета.

«Автобиография» стала одной из одиннадцати книг, которые в 1976 году школьный совет округа Айленд-Трис (штат Нью-Йорк) исключил из школьной программы. Среди них были «Лучшие рассказы негритянских писателей», «Посредник», «Спроси-ка Элис», «Бойня номер пять», «Вниз по захудалым улицам», «Герой не кто иной, как сэндвич», «Смеющийся мальчик», «Голая обезьяна», «Душа во льду» и «Хрестоматия для писателей». Осужденные книги были названы «антиамериканскими, антихристианскими, антисемитскими, или просто непотребными». Из материалов процесса видно, что обвинения в адрес «Черного» были связаны с непристойностью, антисемитскими высказываниями и другими расистскими оскорблениями, например:

Мы, семи — восьми — девятилетние черные дети, бежали к еврейской лавке и кричали: «…Кровавые христоубийцы / Не верь еврею / Кровавые христоубийцы / Еврей на все способен / Красный, белый, голубой / Твой папашка — еврей / Мать твоя грязная даго / А ты кто такой, салага?» (пер. А.Е.)

Полемика разгорелась в марте 1976 года, когда председатель школьного совета Лонг-Айленда Ричард Дж. Аренс, воспользовавшись списком «оскорбительных» книг и оценками, собранными организацией «Общество родителей Нью-Йорка» (PONY-U), приказал изъять 11 книг из библиотеки средней школы учебного округа Айленд-Трис. Учителя заметили, что две книги — «Посредник» и «Лучшие рассказы негритянских писателей», изъятые из библиотеки, включены в программу по литературе. Местный профсоюз учителей подал официальную жалобу на совет, обвинив его в нарушении академической свободы. Группа местных жителей также выступила против такой цензуры, заявив, что они обратятся с протестом к уполномоченному по образованию штата.

Чтобы защититься от протестов со стороны учащихся и их родителей, школьный совет создал из родителей и учителей комитет для изучения опльных книг и определения их культурной ценности. Комитет порекомендовал вернуть семь из запрещенных книг на библиотечные полки, две поместить в ограниченный доступ, а две совсем исключить из фонда библиотеки, но совет проигнорировал эти рекомендации и проголосовал за то, чтобы изъять все книги, кроме двух. «Черный» попал в ограниченный доступ, а «Смеющийся мальчик» — в свободный. Остальные было решено «исключить из… библиотеки и школьной программы»: то есть они не должны были входить в списки для обязательного, факультативного или даже рекомендуемого чтения, хотя и обсуждать их на уроках не запретили. Голосование по большинству книг было единогласным. Аренс сказал: «Это не только наше право, но и наша обязанность — принять такое решение, и мы, если понадобится, сделаем это снова, чтобы остановить поток непристойностей, который выплескивают на нас СМИ».

Пять учащихся — один предпоследнего класса и четверо выпускников — 4 января 1977 года подали жалобу на школьный совет, требуя вернуть книги на полки. Учащиеся осудили цензуру, заявив, что школьный совет нарушил их конституционные права, прикрываясь заботой об их социальных и нравственных понятиях. Решение окружного федерального суда в августе 1979 было вынесено в пользу школьного совета. Судья окружного суда Джордж К. Пратт признал книги непригодными к «пребыванию в должности» и решил, что школьный совет имеет право проверять библиотечные материалы на предметы их «соответствия». В центре дискуссии оказалась конституционная роль школьного совета в народном образовании. Дело было передано в Окружной апелляционный суд, посчитавший (2 голоса против 1), что права, гарантированные учащимся Первой поправкой, были нарушены, а критерии изъятия книг слишком общи и расплывчаты.

Члены Верховного суда, разделившиеся в вынесении решения (5 голосов против 4), поддержали решение апелляционного суда. Суд назначил дальнейшее разбирательство, чтобы определить основание мотивации школьного совета. Большинство полагалось на концепцию «право на знание — необходимое условие для полноценного осуществления свободы речи, прессы и политической свободы». Судья Бреннан, говоривший от лица большинства (включавшего судей Маршалла, Стивенса и Блэкмуна и, с оговорками, судью Уайта), постановил: «Местный школьный совет имеет широкие полномочия в управлении школьными делами, но эти полномочия должны осуществлятся в соответствии с непреложными императивами Первой поправки».

Наша Конституция не разрешает официального давления на идеи. Таким образом, изъятие [школьным советом] книг из школьной библиотеки нарушает права [студентов], данные Первой поправкой… Если [школьный совет] намеревался своим решением об изъятии книг закрыть [студентам] доступ к идеям, с которыми [школьный совет] несогласен и если это намерение было определяющим фактором в решении [школьного совета], тогда [школьный совет] проявил свое благоразумие в нарушении Конституции. Разрешить подобные действия официальным органам означало бы поддержать… официальную ортодоксию… (выделено в оригинале).

[Мы] считаем, что местные школьные советы не должны изымать книги из школьной библиотеки просто потому, что их не устраивают идеи, содержащиеся в этих книгах, и усматриваем в их запретах «предрассудки, ведущие к ортодоксальности в политике, патриотизме, религии и других вопросах»… Такие цели должны быть неизбежно осуждены в данном прецеденте.

Разойдясь во мнениях, Главный судья Берджер и судьи О`Коннор, Пауэлл и Ренквист выразили беспокойство по поводу роли Верховного суда в вынесении решений по местной цензуре: «Если мнение большинства становится законом, суд подходит к опасной черте и рискует стать «суперцензором» по библиотечным решениям школьных советов, а в Конституции не сказано, что судьи в большей степени, чем родители, учителя и местные школьные советы должны устанавливать меры морали и вульгарности, допустимые в школьных классах». Не желая становиться местными цензорами, консервативные судьи порекомендовали оставить эту задачу на усмотрение местных общественных норм.

Противостояние закончилось в августе 1982 года, когда школьный совет Айленд-Трис проголосовал (6 голосов против 1) вернуть девять книг на библиотечные полки без ограничений на выдачу, но с условием, что библиотекарь должен письменно известить родителей, что их ребенок берет книги, содержащие материалы, которые они могут посчитать оскорбительными. Вопрос о возвращении «Посредника» Бернарда Маламуда в программу совет отложил.

В 1989 году указ, вышедший в Тегеране, стал отвратительным напоминанием о религиозной цензуре. Многие увидели в нем призрак далекого прошлого — инквизиции и сожжения еретиков. Смертный приговор, вынесенный аятоллой Хомейни писателю Салману Рушди, и повсеместное запрещение романа Рушди «Сатанинские стихи» за богохульство — потрясающий пример феномена, старого, как мир и, в то же время — в связи с всплеском религиозного фундаментализма в настоящее время, — нового, как заголовки свежих газет.

Цензура существовала и существует в любом обществе для защиты господствующей морали и общественного порядка. Истоки книжной цензуры в западной культуре восходят к эпохе раннего христианства, когда церковь начала преследовать альтернативные взгляды как еретические. Во II веке церковный собор в Эфесе сжег языческие книги и запретил «Acta Pauli», историю святого Павла, а в V веке римский папа впервые выпустил список запрещенных книг.

Поток неавторизованных переводов Библии и религиозных трактатов, хлынувший после изобретения в 1450 году печатного станка в Европу, а также вспышка религиозного разномыслия во время протестантской Реформации побудили церковь расширить свои цензурные функции. В 1559 году папа Павел IV опубликовал первый «Index Librorum Prohibitorum» («Индекс запрещенных книг»). «Индекс», который иногда называли «Римским индексом», проводила в жизнь инквизиция. Его ограничения должны были соблюдать все католики, иначе говоря, большая часть населения континентальной Европы, — за этим следили государственные власти. В то же время аналогичные «Индексы» составлялись теологическими факультетами в Париже и в Лувене, а также испанской инквизицией.

Так как церковь начала отделяться от государства в Европе XVI века, монархии стали учреждать собственные механизмы религиозной и политической цензуры в дополнение или взамен церковной. В тех регионах, где протестанты имели политическую власть, они стали запрещать произведения католиков и инакомыслящих.

Религиозная ортодоксия и политика издавна тесно связаны. Зачастую быть еретиком означало быть изменником, объектом наказания светских властей. А манипуляция религиозными чувствами во имя политических целей имеет долгую отвратительную историю, зафиксированные события которой открываются судом над Сократом в 399 году до нашей эры.

По мере того, как Европа становилась все более разделенной политически, а средства коммуникации совершенствовались, государственной цензуры стало недостаточно для контроля над распространением запрещенных книг. К XVIII веку распространение подпольного книгоиздания настолько расширилось, что, по словам французского книжного цензора Мальзерба, «человек, никогда не читавший других книг, кроме тех, которые появились при непременном участии властей, в полном соответствии с законом, отстал бы от своих современников почти на целое столетие».

Религиозную книжную цензуру невозможно рассматривать без отсылок к «Индексу запрещенных книг», который характеризуется как наиболее успешный и, без сомнения, наиболее живучий механизм цензуры нового времени. Однако, когда в 1966 году Ватикан в конце концов упразднил его после четырех веков существования, он уже был неэффективен. Церковь задолго до того потеряла возможность проводить его в жизнь, и список общепризнанно считался анахронизмом.

В сорок втором по счету и последнем «Индексе», который вышел в 1948 году и переиздавался до 1966 года, из 4126 книг, по-прежнему запрещенных для католиков, 1331 относилось к XVII и веку и ранее, 1186 к XVIII веку, 1354 к XIX веку и 255 — к XX веку. Многие из них были непонятными теологическими трудами или сочинениями, вызвавшими полемику в свое время, но на века забытыми. Была здесь и классика литературы и философии, представленная десятками авторов, олицетворяющих западную мысль, среди них: Бентам, Бергсон, Вольтер, Гиббон, Гоббс, Декарт, Дефо, Дидро, Золя, Кант, Локк, Монтескье, Монтень, Паскаль, Руссо, Санд, Спиноза, Стендаль, Флобер и Юм. После отмены «Индекса» цензура католической церкви не столько запрещала книги, сколько наказывала инакомыслящих католических теологов и призывала отдельных авторов-католиков следовать ортодоксальному канону.

Несмотря на то, что Первая поправка не позволяет государственным властям прибегать к практике религиозной цензуры в США, одиночки-традиционалисты и организации религиозных консерваторов успешно оказывают давление и добиваются изъятия книг (на их взгляд антихристианских) из публичных и школьных библиотек и учебных планов. Чаще всего внимание привлекают явная безнравственность, непристойный язык, обращение к сексуальности, а не религиозное содержание как таковое. Их мишенью стали учебники, которые рассматривают эволюцию без описания альтернативной теории «креационизма», книги, пропагандирующие религию «светского гуманизма», и — это набирающая силу тенденция — материалы, посвященные восточным религиям, идеям «нью-эйдж», колдовству и оккультизму.

Хотя «Сатанинские стихи» Рушди — наиболее известный случай книжной цензуры XX века, он не уникален. В исламских странах писатели сталкиваются с нарастающей угрозой своей свободе самовыражения и безопасности как со стороны властей, которые запрещают или преследуют тех, чьи произведения оскорбительны для исламских религиозных авторитетов, так и со стороны группировок воинствующих исламистов.

Египетский интеллектуал Фараг Фауда и алжирский романист и журналист Тахар Джаут, предмет восхищения алжирских интеллектуалов, были убиты в 1990-х годах фундаменталистскими террористами. В 1994 году было совершено нападение на лауреата Нобелевской премии, египтянина Нагиба Махфуза, он был серьезно ранен. Другие писатели, например бангладешская писательница Таслима Насрин, бежали из страны из-за угрозы жизни, или, как египетский романист Алаа Хамед, были заключены в тюрьму за богохульство. Произведения феминисток, таких, как Таслима Насрин, египтянка Наваль эль-Саадави и марокканка Фатима Мернисси, которые протестуют против интерпретации исламских догматов, заключающих женщину в узкие рамки, особенно раздражают и власти, и исламских фундаменталистов.

Книги, которые обсуждаются в этом разделе, представляют собой выборку из тысяч сочинений, ставших мишенями религиозной цензуры за прошедшие века. Среди них тексты великих мировых религий, романы и классические философские и научные труды, олицетворяющие интеллектуальное наследие западной цивилизации. Среди них также современные произведения, которые вызвали раздражение религиозных авторитетов, государственной власти, христианских и исламских фундаменталистов. Некоторые статьи, например, об «Оливере Твисте» Диккенса, описывают попытки запретить книгу в США, которые не увенчались успехом, но которые тем не менее заслуживают внимания, поскольку содержат обвинения в суде.

Многие из этих книг были заклеймены обвинением в ереси. Ересью назывались мнения или доктрины, которые расходятся с ортодоксальным религиозным учением, или, как писал историк религий Дэвид Кристи-Мюррей, «мнение, поддерживаемое меньшинством, которое большинство сочло неприемлемым и достаточно убедительным, чтобы его наказать». Других обвиняли в богохульстве, нечестивом или непочтительном разглагольствовании о священном. Всех их запрещали, потому что они казались опасными — для традиции, для веры и нравственности или для общественного и политического порядка.

История цензуры — это история жестокости, потерянных жизней и средств к существованию, загубленных талантов и гениев; история незавершенных, утаенных, утерянных или уничтоженных произведений. История и настоящее литературы затемнены безмолвием, — писал Тилли Олсен. Это также история бунта, сопротивления перед лицом смерти и стойкости — против притеснения, неодобрения и презрения. Кроме того, обзор запрещенных книг в этом разделе бьет по тщетности религиозной цензуры. Как писал историк Леонард В. Леви, вердикты, выносимые временем, сводят на нет приговоры и изменяют восприимчивость. Воззрения бунтовщиков становятся общепризнанными, а революционные идеи перестают шокировать. За века существования цензура произвела множество бестселлеров, ибо, как сказал Монтень, «запретить нам что-либо значит придать ему в наших глазах заманчивость». Как вода, которая медленно просачивается сквозь плотину, чтобы стать упорной струйкой или потоком, слова и идеи неумолимо высвобождаются из тисков цензуры.

«Книгу невозможно убить, — отозвалась марокканская писательница Надя Тажи о запрещении Рушди, — она живет и умирает самостоятельно. Однажды «вазы» «разбились», осколки жизни усеяли весь мир; голоса убегают и следуют своими опасными путями; и повсюду схватки, перемены и торжество духа».

Маргарет Балд

Литературная форма: религиозный текст

Библия — это собрание текстов, канонизированное в иудаизме и христианстве в качестве Священного Писания. В обеих религиях Библия считается книгой, появившейся благодаря божественному внушению. Христианская Библия состоит из двух частей: Ветхого Завета, который включает иудаистскую Библию, почитаемую евреями, и НОВЫЙ ЗАВЕТ (см.), который включает исключительно христианские писания. Иудаистская Библия разделена на три цикла: Закон, или Тора (известная также как Пятикнижие), состоит из первых пяти книг — Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие; цикл Пророков объединяет древние хроники и пророческие сочинения; Писания включают в себя молитвы, религиозную лирику и афоризмы.

Книги Библии писались разными авторами в течение веков. Авторство Ветхого Завета традиционно приписывается великим иудейским правителям, среди которых Моисей, Самуил, Давид, Соломон и различные пророки. Современные ученые, однако, пришли к выводу, что многие из книг являются более поздними компиляциями ранних преданий и писаний. Ученые полагают, что наиболее ранние книги Библии сначала бытовали в устной литературе и впервые записаны были после правления царя Давида, после 1000 года до н. э. Книга Бытия, например, содержит отрывки, которые можно датировать X веком до н. э., но целиком книга, вероятно, была записана в дошедшем до нас виде не ранее V века до н. э. Вся Тора, то есть первые пять книг Библии, использовалась уже около 400 года до н. э.

Ветхий Завет, написанный на иврите и отчасти на арамейском языке, рассказывает о сотворении мира и повествует о древнейших временах и об истории и религиозной жизни древнего Израиля (с 1300 года до н. э. до II века до н. э.). Ветхий Завет воспринимается христианами и евреями как запись «завета», или соглашения, заключенного Богом с человеком и открытого Моисею на горе Синай.

Канонические тексты Ветхого Завета и порядок их расположения различаются в иудаизме, католицизме и протестантизме. Иудаистская Библия, почитаемая евреями, состоит из 24 книг. В христианском Ветхом Завете некоторые книги разделены, поэтому их общее число увеличивается до 39. В католический канон включено семь книг Ветхого Завета, в аутентичности которых протестанты сомневаются и относят их к апокрифам.

27 книг Нового Завета, канонизированные только в христианстве, содержат описание событий с момента рождения Иисуса Христа до — приблизительно — 100 года н. э. Они содержат самые древние из сохранившихся документов о жизни и учении Иисуса и об основании христианской церкви. Христиане считают, что Иисус Христос заключил новый договор, «завет», который и завершает и заменяет завет, переданный Моисею.

Новый Завет делится на четыре части: Евангелия, или биографии Иисуса, Деяния апостолов, Послания или Письма апостольские и Откровение, книгу пророчеств. Написанный на греческом языке между 70 и 100 году н. э., Новый Завет был составлен во II веке. Хотя Новый Завет традиционно считается написанным апостолами и учениками Христа, современные ученые подвергают сомнению такую атрибуцию некоторых книг.

Ветхий и Новый Заветы были переведены на латынь Святым Иеронимом примерно в 400 году н. э. и собраны в качестве полного и точного текста в VI веке. Перевод Иеронима, известный как Вульгата, был определен римской католической церковью как авторизованная Библия и оставался таковым в течение тысячи лет, вплоть до Реформации XVI века. Первая книга, напечатанная в Европе в 1456 году — знаменитая Библия Гуттенберга — была изданием Вульгаты.

Эти слова поэта Вильяма Блейка точно описывают истоки многовековой истории цензуры Библии. Борьба вокруг единственно верной версии Библии началась во времена раннего христианства, когда первые церковные постановления включали в состав Библии одни книги и исключали другие. Во времена позднего средневековья католическая церковь выступала против перевода Вульгаты на национальные языки из опасения искажения и неверного понимания текста. В конце XIV века, вопреки церковным запретам, появился первый полный перевод Вульгаты на английский язык, выполненный ученым-реформатором Джоном Уиклифом и его учениками.

Уиклиф, чей трактат «О светской власти» был признан еретическим, утверждал, что все люди имеют право читать Евангелие «на том языке, на котором они лучше всего понимают учение Христа». Чтение Библии Уиклифа без специального церковного разрешения в Англии было запрещено. В 1409 году Кентерберийский собор в церкви св. Павла в Лондоне выпустил декрет, запрещающий перевод Священного Писания и чтение новых его переводов без специального разрешения под угрозой отлучения от церкви. Хотя переводы Библии предпринимались в других европейских странах, в Англии их больше не появлялось вплоть до Реформации. Библию Уиклифа, несмотря на запрет, постоянно переписывали, и некоторые ее фрагменты позже были заимствованы Уильямом Тиндейлом, первым переводчиком эпохи Реформации.

Протестантские реформаторы XVI века придерживались мнения, что раз Бог говорит с человеком посредством Библии, то изучение ее — право и обязанность каждого христианина. Они либо спонсировали, либо сами предпринимали переводы Библии на национальные языки. К 1522 году, когда был опубликован перевод Мартина Лютера на немецкий язык, или немного позже, существовало 14 напечатанных вариантов Библии на немецком языке; версии на народных языках появились во Франции и Италии, в Испании и Португалии, в Богемии, в Нидерландах и Скандинавии.

Протестантские реформаторы были убеждены, что Библию читателю нужно понимать — и в литературном, и в историческом планах — независимо от авторитетных церковных интерпретаций. Эта доктрина, sola scriptura (только одно Писание), показалась опасной католической церкви, которая теряла влияние по мере распространения Реформации по Европе. Католическая цензура сосредоточилась на множившихся вариантах протестантских переводов Библии: особое внимание привлекали переводы Мартина Лютера в Германии, Уильяма Тиндейла в Англии и Робера Этьена во Франции. Протестанты также не пренебрегали цензурой в том, что касалось Книги: они запрещали книги, написанные протестантами-отступниками, наравне с католическими. Правда, их цензура была замкнута внутри политических границ протестантских государств. Раздробленность протестантской Европы не позволяла цензуре реформаторов достичь всеохватности цензурных институтов католической церкви.

Особенно преследовался перевод Тиндейла; он первым перевел Библию на английский язык с языков оригинала — иврита и греческого, и первым опубликовал перевод. Его перевод Нового Завета, напечатанный в Кельне и Вормсе в Германии в 1524–1526 годах, был тайно ввезен в Англию, где был запрещен церковью и публично сожжен. Его переводы Пятикнижия (1530), книги Ионы (1531) и исправленный перевод Нового Завета (1534) также были запрещены и сожжены. Однако, несмотря на запреты, множество переизданий переводов Тиндейла контрабандой проникало в страну и распространялось.

В результате заговора, организованного английскими властями, Тиндейл был арестован в Бельгии, в Антверпене, осужден за ересь, задушен и сожжен на костре неподалеку от Брюсселя в 1536 году — вместе с экземплярами своего перевода Библии. Тем не менее репрессии не помешали переводу Тиндейла пережить своего автора и послужить основой для значительного числа последующих переводов Библии, в их числе «Официальный вариант» или Библия короля Якова, опубликованная в 1611 году.

Майлс Кавердейл, коллега Тиндейла, в 1535 году закончил полную версию английской Библии. Поскольку ее нельзя было опубликовать в Англии, книгу напечатали в Германии. Но поскольку на Библию в Англии имелся значительный спрос, а пресекать ее публикацию становилось все сложнее, король Генрих VIII выбрал авторитетную версию, «Мэтьюсову Библию», основанную на работе Тиндейла и Кавердейла. Она вышла в 1537 году с предисловием и комментариями Джона Роджерса, который скрывался за псевдонимом «Джон Мэтью». Роджерс был католическим священником, перешедшим в протестантизм, другом Тиндейла. «Мэтьюсова Библия» стала первой разрешенной правительством Библией на английском языке. Однако по восшествии на престол католической королевы Марии I, Роджерс оказался среди первых трехсот мучеников, заключенных в тюрьму и сожженных как еретики в 1554 году.

География запретов на новые версии Библии Англией не ограничивалась. В 1539 году Генрих VIII выпустил свою собственную «Большую Библию» — исправленный вариант ранней работы Кавердейла, — он должен был стать официальным в недавно реформированной англиканской церкви. Когда стало известно, что король хочет напечатать свою Библию в Париже, власти приняли меры к предотвращению публикации. Рено, известного парижского книгопечатника, выпускающего английские книги, инквизиция арестовала и бросила в тюрьму. Страницы «Большой Библии» были тайно вывезены из Франции под шляпами и отправлены во все церкви Англии вместе с указанием короля: каждому толковать Священное Писание самостоятельно.

В 1546 году доктора теологии в Сорбонне добились осуждения в «Лувенском индексе» запрещенных книг издания Библии, выпущенного известным гуманистом Робером Этьеном, собственным издателем короля Франциска I. Король ответил запрещением печатания и обращения во Франции «Лувенского индекса» и приказал отменить запрет на Библию Этьена. Однако со смертью короля в 1547 году запрещение было восстановлено и Этьену пришлось перевезти печатный станок в Женеву. Но протестантскую Женеву, находившуюся под властью реформатора Жана Кальвина, сложно было назвать оплотом религиозной терпимости: кальвинисты тоже запретили Библию Этьена.

В Испании времен инквизиции боролись с изданиями Библии, испытавшими влияние протестантизма. В 1551 году «Индекс Вальядолида» включал 103 издания, осужденных за ошибки и ереси к запрещению, исправлению или уничтожению.

Восстановление авторитета папы, церковных судов и законов против ереси в Англии в правление католической королевы Марии I позволило вновь утвердить запрет на протестантские Библии. В 1555 году королевский указ провозглашал: «никому не дозволяется проносить в это государство любые рукописи, книги, бумаги…, написанные Мартином Лютером, Жаном Кальвином, Майлсом Кавердейлом, Эразмом, Тиндейлом…, или любые подобные книги, содержащие ложные доктрины противные католической вере». Английские протестанты, которые нашли убежище во Франкфурте и Женеве, издали в 1560 году кальвинистскую Библию. И хотя в английских церквах был объявлен запрет на ее использование, между 1560 и 1644 годами вышло 140 ее изданий.

В 1546 году Трентский Собор католической церкви объявил латинскую Вульгату святого Иеронима единственным каноническим текстом Библии. Наперекор протестантским реформаторам собор постановил, что догматы передаются через учение церкви (чей авторитет равен авторитету Библии), и запретил чтение любых неутвержденных переводов. Первой версией на английском языке, одобренной католиками, стал перевод Нового Завета из Вульгаты, выполненный церковными учеными и опубликованный в Реймсе в 1582 году. Он был напечатан в 1610 году вместе с принятым переводом Ветхого Завета в составе Реймс-Дуэйской Библии.

В 1631 году в издании Библии, опубликованном в Англии Р. Баркером тысячным тиражом, в седьмой заповеди «Не прелюбодействуй» было по недосмотру пропущено слово «не». Издателей оштрафовали на огромные суммы, а само издание, известное как «испорченная Библия», уничтожали с таким рвением, что сохранилось всего лишь несколько экземпляров.

Поскольку права на «Официальный вариант» (короля Якова) принадлежали британской короне, публиковать его в Англии в XVII веке могли только королевские печатники. (Исключение составляли университеты Оксфорда и Кембриджа.) Поэтому в американских колониях издания разрешенных вариантов Библии не могли предприниматься до получения ими независимости. Первой Библией, опубликованной в Америке, стала не Библия короля Якова, а «Up-Biblum God» — перевод Библии для индейцев алгонкинов, выполненный Джоном Элиотом и опубликованный в 1661–1663 годах. Вероятно, впервые Библия была опубликована в США в 1782 году, в Филадельфии, однако историки располагают некоторыми свидетельствами в пользу того, что Библия могла тайно печататься в Бостоне уже около 1752 года.

Ханжество викторианского периода в Англии и в Соединенных Штатах породило новый вид цензуры Библии — публикацию изданий с лакунами. «Библия, новый перевод» Джона Беллами, последователя Сведенборга, была опубликована в 1818 году. Заявив, что ни один важный библейский персонаж не мог совершить действий, которые представляются ему неприемлемыми, Беллами решил: переводы с иврита ошибочны, — и исправил отрывки, которые посчитал неприличными. «Новая семейная Библия и улучшенная версия» доктора Бенджамена Бутройда, конгрегационалиста, решившего обойти «многие оскорбительные и неделикатные выражения» в Библии, был опубликован в 1824 году и неоднократно переиздавался. В том же 1824 году в книге «Библия, составленная и адаптированная для семейного чтения» Джон Уотсон, мирянин-англиканец, заменил оскорбительные отрывки пассажами собственного сочинения. Кроме того, он не следовал традиционной нумерации глав и стихов, поэтому читателям было сложно определить, что именно было вырезано. В 1828 году Уильям Александр, издатель-квакер, опубликовал «Библию, главным образом предназначенную для облегчения чтения вслух и светского чтения Священных Писаний». Он изменил слова и отрывки «не соответствующие взглядам и духу нашего изящного века».

Первое американское издание Библии было опубликовано с купюрами в 1833 году лексикографом Ноем Вебстером, который внес тысячи исправлений в материал, который считал неприличным. Однако, несмотря на то, что в 1835 году эта Библия была принята в штате Коннектикут, одобрена Йельским университетом и на протяжении двадцати лет широко использовалась на церковных кафедрах, желание Вебстера отредактировать даже «приличные» части Библии встретило критику. Третье издание, вышедшее в 1841 году, стало последним.

Государственная цензура Библии в XX веке была особенно широко распространена в странах социалистического лагеря. В 1926 году Советское правительство приказало изъять из библиотек СССР всю литературу религиозного содержания, включая Библию. Священное Писание было доступно только в крупнейших библиотеках страны. Ввоз Библии был также запрещен, а новое издание текста появилось лишь в 1956 году. В Китае эпохи культурной революции 1960–1970-х годов — в ходе кампании по борьбе с «четырьмя пережитками прошлого» (то есть культурой, мышлением, привычками и обычаями) — Библии были сожжены, а христианские храмы закрыты.

В 1986 году в Румынии с согласия властей была напечатана Библия для румынской баптистской церкви — впервые с 1951 года. Военное социалистическое правительство Эфиопии запретило в 1986 году несколько книг из Библии как «противные революции». Партия из 45 тысяч книг, предназначенная для церкви Эфиопии, была задержана на таможне на неопределенное время.

Многие попытки подвергнуть Библию цензуре были зафиксированы и в США. Родители или религиозные группы осуждали изучение Библии в курсе литературной компаративистики или считали, что она должна рассматриваться только как священное слово Божье — с их собственной точки зрения и в их интерпретации. Они предпринимали попытки изъять ее из школьных библиотек и исключить из школьных программ. Претензии к Библии, кроме прочего, зачастую основывались на непонимании решений Верховного суда, запрещавших молитвы в государственных школах. В 1963 году в деле «Абингтонский церковный приход против Шемпа» Верховный суд США запретил выполнять религиозные обряды в государственных школах. Однако суд не запретил изучение Библии в качестве литературного текста, а также в курсах истории и социологии. В своем решении суд объявил:

Вскоре консервативная религиозная организация обжаловала решение Верховного суда, предъявив иск Вашингтонскому университету за то, что в нем предлагался выборный курс по изучению Библии как литературного произведения. Организация утверждала, что подобный курс не должен читаться в государственном институте, и что подобный подход противоречит его религиозным воззрениям. Суды штата Вашингтон поощрили включение курса в общий учебный план.

В 1982 году изучение 17 исследований на базе школьных библиотек, проводившихся на протяжении двух предыдущих десятилетий, показало, что наличие или использование Библии в школе неоднократно вызывало протесты учеников, родителей или учителей, которые считали это незаконным, или возражали против принятых толкований текста. Подобные проблемы возникали и в 1980-х, и в 1990-х годах. Например, в 1989 году ученику начальной школы в Омахе (штат Небраска) запретили приносить Библию и читать ее в школе. При урегулировании иска, процесс по которому так и не начался, в федеральном окружном суде было решено, что ученик может читать в школе в свободное время любую религиозную литературу по своему усмотрению. В 1991 году один из постоянных посетителей публичной библиотеки в Мултноме (штат Орегон) решил, что государственные средства не нужно расходовать на религиозную литературу, и предложил изъять книги «Протестантские комментарии к Библии» и «Официальный католический служебник» из фондов библиотеки. Однако библиотека сохранила книги в фонде. В мае 1981 года христианские фундаменталисты сожгли экземпляры Живой Библии в Гастонии (штат Северная Каролина).

Шквал попыток ограничить чтение Библии в 1990-х годах напоминал то, как эту книгу пытались «очистить» в викторианскую эпоху, мотивируя это тем, что она содержит непристойности. В 1992 году в независимом школьном округе в Бруклинском центре (штат Миннесота) некий атеист, «стремящийся побить противника его же оружием» добивался запрета на чтение Библии, утверждая, что «непристойное, неприличное и жестокое содержание этой книги вряд ли пойдет на пользу маленьким детям». В 1993 году в библиотеке Ноэля Уайена в Фэрбенксе (штат Аляска) Библию назвали «неприличной и порнографической», но оставили в фонде. Протестующие требовали изъять Библию из школ Западного побережья около Хэррисбурга (штат Пенсильвания). Они процитировали «более трехсот примеров непристойностей в книге» и утверждали, что в Библии встречаются «выражения и истории, неприемлемые для детей любого возраста, — в том числе рассказы об инцесте и убийствах».

Хотя Библия относится к числу особенно пострадавших от цензуры книг, историческое первенство ее этим не ограничивается. Библия переводилась больше, чем любая другая книга; рекордное количество носителей разных языков могут познакомиться с ее переводом. К тому же она главный бестселлер в истории книгопечатания. В продаже есть 450 различных изданий только на английском языке. Долгая история цензуры Библии мало повлияла на ее сегодняшнюю доступность и авторитет.

Автор: Томас Пейн

Год и место первой публикации:1794–1795, Франция

Литературная форма: философский трактат

Англо-американский политический теоретик, писатель и революционер Томас Пейн был одним из величайших памфлетистов, писавших на английском языке. «Век разума», бескомпромиссная атака на христианство, основанная на принципах рационализма, стала самой популярным деистским сочинением из когда-либо написанных.

Сын английского квакера, Пейн эмигрировал в Америку в 1774 году и стал активистом движения за независимость. Его памфлет «Здравый смысл», опубликованный в январе 1776 года, призывал к образованию американской республики и направил общество на путь обретения независимости.

В 1787 году Пейн возвратился в Англию, где опубликовал в 1791–1792 годах «Права человека» — сочинение, защищающее Французскую революцию и нападающее на социальное и политическое неравенство в Британии. В следующем десятилетии книга разошлась полумиллионным тиражом и стала одной из наиболее широко читаемых книг в Англии. Обвиненный за «Права человека» британским правительством в бунтарстве и клевете, Пейн уехал в Париж, где принял участие во Французской революции в качестве члена Конвента. В течение десяти месяцев в 1794 году во время Террора он был заключен в тюрьму Робеспьером и якобинцами и вызволен послом Америки во Франции Джеймсом Монро.

Отправляясь в тюрьму, Пейн передал другу рукопись первой части «Века разума», которая была опубликована в Париже в 1795 году. Во время пребывания во Франции, Пейн убедился, что неприязнь общественности к реакционной деятельности французской церкви, выступавшей против революции в союзе с силами аристократии и монархии, вела французский народ к атеизму. В «Веке разума» Пейн решил спасти истинную религию от христианских догматов, которые он рассматривал как ханжескую подделку, «несовместимую с разумом».

Пейн так же, как многие выдающиеся американские и европейские интеллектуалы, такие, как Бенджамин Франклин, Томас Джефферсон, Вольтер и Руссо, был деистом. Деизм, религиозное проявление научного рационализма, предполагал, что существование Бога может быть выведено из порядка и гармонии творения. Деисты видели формальную сторону религии как избыточную и достойную осмеяния претензию на сверхъестественное откровение как основу веры. Божественное творение, по мысли деистов, было единственной Библией.

В своем труде Пейн популяризировал деизм, сделав философию доступной не только для интеллектуальной элиты, но и для массовой аудитории. Хотя критики назвали книгу «Библией атеизма», Пейн дистанцировался от атеизма. Он начинает книгу символом веры: «Я верю в единого Бога, и не более того; и я верю в счастье после этой жизни».

Объявленная Пейном во всех его политических писаниях, начиная со «Здравого смысла», цель состояла в том, чтобы спасти людей от тирании и ложных принципов, на которых держится власть. «Век разума» был написан в том же ключе. «Из всех тираний, которые влияют на человечество, — писал Пейн, — тирания в религии самая худшая; все остальные виды тирании ограничены миром, в котором мы живет, но эта пытается заглянуть за грань гробовой доски и хочет преследовать нас на протяжении целой вечности». Организованная религия была задумана, чтобы «ужасать и порабощать человечество и монополизировать власть и выгоду». Единственной истинной теологией была «натуральная философия, объемлющая всю научную сферу».

Пейн критиковал неискренние гонения на веру как «умственную ложь». Каждая национальная церковь или религия претендует на некую специальную миссию от Бога, передающуюся определенным индивидуумам, и каждая церковь провозглашает определенные книги откровениями и словом Бога. «Противоречием было бы назвать откровением что-либо, что приходит к нам из вторых рук, устно или письменно», — писал Пейн.

Пейн думал, что тайна, чудо и пророчество были тремя видами мошенничества, и что создание Ветхого и Нового Заветов нельзя приписывать откровению. «Я совершенно не верю в то, что Всемогущий когда-либо передал человеку что-то еще кроме универсальной демонстрации Себя Самого через труды творения, благодаря которому мы чувствуем в себе отвращение к плохим поступкам и предрасположенность к хорошим». Именно к «Библии Творения», а не к «глупой Библии церкви» должен обратиться человек за знанием. «Мои собственные ум и душа и есть моя церковь», — заявлял он.

Если в первой части «Века разума» Пейн в общих терминах рассуждал о доктринах христианства, во второй части он в саркастическом и насмешливом тоне нападал как на Ветхий, так и на Новый Завет. Подвергая сомнению аутентичность пяти книг Моисея, Пейн утверждал, что их написали не во времена Моисея, скорее, они представляли собой «анонимную книгу историй, сказок и традиционных или выдуманных абсурдностей, или откровенной лжи». Он описывал Ветхий Завет как книгу, полную «оскорбительных историй, разнузданного дебоширства, жестоких и мучительных расправ… историю злобных замыслов, которые служили для того, чтобы развратить и ожесточить человечество; я со своей стороны искренне ненавижу все это, как ненавижу все, что жестоко».

Критикуя Новый Завет, Пейн написал, что Евангелия, которые появились через века после смерти Христа, не были написаны апостолами. Он признавал, что Иисус был добродетельным и достойным почтения человеком, но отрицал, что он был Богом. Пейн наступал на церковное христианство, «религию помпезности, ориентированную на получение доходов», противоречащее характеру Иисуса, для жизни которого были характерны смирение и бедность. Он описывал историю концепции безгрешности как «кощунственно вульгарную» и расценивал описание чудес как «низведение Всемогущего до какого-то фокусника».

Из всех систем религии, которые когда-либо были изобретены, ни одна не является «более унизительной для Всемогущего, менее поучительной для людей, более противоречащей разуму и более противоречивой внутри самой себя, чем та вещь, которая называется христианством», — писал Пейн. «В качестве двигателя власти, оно служит деспотическим целям, в качестве средства накопления богатства, служит алчности священников, но пока, в отношении того, что касается блага для человека в целом, оно не ведет никуда в этом мире или за его пределами».

По той причине, что христианство поклоняется скорее человеку, чем Богу, оно является само по себе родом атеизма, религиозного отрицания Бога, — приходит к выводу Пейн. «Сотворение — это Библия деиста. В нем он читает в почерке самого Создателя определенность его существования и непоколебимость Его силы, а все остальные Библии и Заветы являются для него подделками».

«Век Разума» был написан доступным, легким для чтения языком и распространялся бесплатно или по низкой цене в Америке и Европе деистскими организациями. В Америке середины 1790-х годов книга Пейна выдержала семнадцать изданий и была распродана десятками тысяч копий. «Век разума» стал Библией американских деистов, Пейн — их героем, а сам деизм — массовым движением, сочетавшимся со стремлением к установлению республики.

Однако книга также возбудила враждебные чувства среди духовенства и верующих по обе стороны Атлантики — враждебность, которая сохранялась даже долгое время после смерти Пейна. Столетие спустя, например, Теодор Рузвельт назвал Пейна «грязным атеистишкой». «Век разума» вызывал гнев лидеров религиозного истеблишмента. Но он также вызывал злобу и у религиозных реформаторов, которые поддерживали Пейна в критике религиозного консерватизма, но отмежевывались от него, когда он отвергал Библию и любые формы христианства.

Подобно своей бунтарской предшественнице, книге «Права человека», «Век разума» был расценен британским правительством как истинно опасное произведение, потому что оно появилось на волне массовых выступлений, спровоцированных Французской революцией. Во Франции и Америке Пейн был вне досягаемости британского закона, а вот его издатели и книгопродавцы в Британии не могли похвастаться тем же. Их безжалостно преследовали в судебном порядке и кидали за решетку по указанию британского правительства на протяжении четверти века.

В 1797 году Томас Уильямс из Лондона предстал перед Королевским судом, состоявшим из специально отобранных присяжных заседателей, и был признан виновным в «богохульстве» за то, что издал «Век разума». Обвинение сошлось на том, что книга Пейна, извращая правду о христианстве, подрывала устои государства и конституции, которые основывались на христианской доктрине. Более того, «Век разума» грабил бедных, лишая их веры в счастливую жизнь после смерти. Уильямс был приговорен к году исправительных работ и к штрафу в тысячу фунтов стерлингов.

В 1812 году британская корона преследовала в судебном порядке издателя Дэниела Исаака Итона за богохульство и продажу нового издания «Века разума». До этого Итон находился в заключении за публикацию «Прав человека». «Наши гражданские и религиозные институты так тесно переплетены друг с другом, — сказал прокурор присяжным, — что они не могут быть разделены — попытка уничтожить один из них чревата катастрофой для всего государства». Итон был приговорен к стоянию у позорного столба и к восемнадцатимесячному заключению в Ньюгейтской тюрьме. Выйдя из тюрьмы, он снова бросил вызов властям, издав «Век разума», и снова его судили и обвинили в богохульстве. Однако, приняв во внимание его возраст и плохое состояние здоровья, его не приговорили к тюремному заключению.

Самую высокую цену за защиту права Пейна обнародовать его идеи заплатил издатель Ричард Карлайл, радикальный защитник свободы прессы, который между 1817 и 1835 годами провел в тюрьме более девяти лет за публикацию «Века разума» и других деистских трактатов. В 1818 году он впервые прочел «Век разума» и сразу стал деистом. Он решил опубликовать книгу, зная, что ее предыдущие издатели были заключены в тюрьму по обвинению в богохульстве. Обвиненный в кощунстве, Карлайл упрямо продолжал торговать книгой. Он предстал перед судом в октябре 1819 году и, защищая самого себя, прочел всю книгу перед лицом комиссии присяжных, на что ушло двенадцать часов в первый день слушания дела. Целью этого чтения на суде было то, что он хотел, чтобы работа была еще раз опубликована как часть стенограммы заседания суда. И действительно, благодаря шумихе, возникшей вокруг заседания, было продано 10 000 копий этой записи.

Карлайла сочли виновным в богохульстве и приговорили к двум годам тюрьмы и тысяче фунтов стерлингов штрафа за издание «Века разума» и к году тюрьмы и 500 фунтам стерлингов штрафа за публикацию деистской книги Элиху Палмера «Принципы природы». В течение часа, последовавшего за обвинением, правительственные чиновники арестовали его имущество и закрыли его магазин. Карлайл обанкротился и провел шесть лет в тюрьме, ибо не мог выплатить штрафы. Его жена, сестра и более двадцати работников также предстали перед судом и были заключены в тюрьму в течение нескольких лет, которые последовали за судом, — за продолжение издания «Века разума» и других материалов, расцененных как кощунственные.

Вместо того чтобы повергнуть в небытие работу Пейна, суд над Карлайлом и его арест возбудил интерес к ней. Четыре года спустя по Англии ходило уже более 20 000 экземпляров сочинения. По свидетельству философа Джона Стюарта Милла от 1824 года, «так как среди бедных классов обычно, что у одного экзепляра книги несколько читателей, можно подсчитать, что, по меньшей мере, сто тысяч человек внимательно прочли эту работу при обстоятельствах, крайне благоприятных для того, чтобы произвести впечатление на их умы».

Автор: Александр Пушкин

Распространялась в списках

Литературная форма: поэма

Поэма наследует французским кощунственным и порнографическим произведениям XVIII века (Вольтера, Парни, и т. д.). В основе ее сюжета — библейская история Благовещенья, дополненная обстоятельствами из апокрифов. «Конечно, фабула «Гавриилиады» — не для детей», — замечал Владислав Ходасевич.

Шестнадцатилетняя красавица-еврейке Мария томится замужем за старым плотником, который не исполняет своих супружеских обязанностей. Во сне девушке является Царствие Небесное, и Бог сообщает ей, что отныне она его невеста: «Готова будь к неведомой судьбине, / Жених грядет, грядет к своей рабыне». Однако девушка пленилась архангелом Гавриилом, которого заметила среди небесных жителей. Тем временем Господь, томясь от любви и сочиняя любовные псалмы, посылает своего любимца Гавриила на землю — в качестве сводника. «Но, старый враг, не дремлет сатана!» Прознав, что Бог влюблен в Марию, дьявол в обличье змея является девушке у ручья. Лукавый отвлек ее внимание своей интерпретацией истории Адама и Евы, а затем, обернувшись красивым юношей, овладел Марией. Неожиданно с небес является Гавриил. Ревнивый архангел затевает драку с сатаной и выходит победителем: «Но, к счастию, проворный Гавриил / Впился ему в то место роковое / (Излишнее почти во всяком бое), / В надменный член, которым бес грешил». Последовавшая передача Благой Вести завершилась вторичным падением Марии. После возвращения Гавриила с хорошими новостями Бог голубем летит к Марии и голубем же имеет с ней любовь. «Всевышний Бог, как водится, потом / Признал своим еврейской девы сына, / Но Гавриил (завидная судьбина!) / Не преставал являться ей тайком».

«При Николае I, — писал Владимир Набоков, — русский поэт вынужден был осторожничать, и пушкинские попытки подражать дерзким французам — Парни и Вольтеру — легко подавила цензура».

Считается, что Пушкин закончил поэму летом 1821 года в Кишиневе, в южной ссылке. Здесь же, в Кишиневе, поэма, по-видимому, и начала расходиться в списках. Издатель первого собрания сочинений Пушкина

П.В. Анненков так отзывается об этом событии: «Итак — с рокового 1821 года начинается короткая полоса Пушкинского кощунства и крайнего отрицания, о котором принято у нас умалчивать». Сам Анненков не чурался вымарывать кощунственные стихотворения Пушкина в подлинной рукописи, сохраняя, правда, как правило, копии.

Редактор первого научного издания поэмы в 1922 году, филолог Борис Томашевский писал в предисловии к нему: «До последнего времени изучение его [литературного памятника] было затруднено цензурными условиями. Еще полвека тому назад о «Гавриилиаде» принято было умалчивать. Даже в настоящее время не изжиты те психологические препятствия, которые мешают опубликованию полного ее текста».

Наш современник, о. Борис Васильев, автор книги о духовном пути Пушкина, продолжает традицию неприятия поэмы: он признается, что не читал «Гавриилиаду» из уважения к памяти поэта.

В первом «Послании цензору», которое также распространялось в списках, Пушкин пишет о неподцензурной литературе, обращаясь к цензору А.С. Бирукову:

Видимо, правительству «Гавриилиада» была известна в 1826 году. Но скандал вокруг поэмы разразился лишь два года спустя. «Дворовые люди штабс-капитана Митькова подали по начальству жалобу на своего барина, развращающего их чтением «Гавриилиады»», — рассказывает Ю. М. Лотман. По приказу Николая I дело Митькова было передано на рассмотрение особой следственной комиссии. Петербургскому генерал-губернатору, который вызвал Пушкина по этому делу в августе 1828 года, писатель, открещиваясь от авторства, соврал, что «в первый раз видел «Гавриилиаду» в Лицее в 15-м или 16-м году». Однако ему не поверили. На повторном допросе поэт рассказал, что «рукопись ходила между офицерами гусарского полку». «…Но от кого из них именно я достал оную, я никак не упомню. Мой же список сжег я, вероятно, в 20-м году. Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже в тех, в коих я особенно раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение столь жалкое и постыдное». Показания Пушкина показались неубедительными следственной комиссии и возглавлявшему ее императору. Поэтому Пушкин при поддержке Петра Вяземского пускает слух о том, что «Гавриилиада» принадлежит перу покойного князя Дмитрия Горчакова.

Николай предложил графу П. А. Толстому «призвать Пушкина к себе и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но желаю, чтоб он помог правительству, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем». Поэт не выдержал и, подумав, просил позволения писать лично государю. Скорее всего, в письме содержалось признание Пушкина в авторстве. Резолюция Николая I: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено. 31 декабря 1828 г.», — открывает новый период в истории «Гавриилиады». Современники вспоминают, что после дела Митькова «Пушкин всячески истреблял ее [поэмы] списки, выпрашивал, отнимал их, и сердился, когда ему напоминали о ней».

«Гавриилиада» была впервые напечатана Николаем Огаревым в первой части сборника «Русская потаенная литература XIX столетия» в Лондоне в 1861 году. Отсюда ее и перепечатывали в сборниках вроде «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений», вышедшем в том же году в Берлине.

В России первая публикация состоялась в 1908 году: поэма была напечатана во втором томе «Сочинений Пушкина» под редакцией

С. А. Венгерова — правда, с купюрами. Полностью текст впервые опубликовал Валерий Брюсов в 1918 году, но и в его издании есть кое-какие пропуски. После издания Брюсова появилось множество изданий полного текста поэмы. Иван Бунин в 1918 году с отвращением писал в дневнике о вечере в «гнуснейшем кабаке» «Музыкальная табакерка»: «Брюсов, говорят, читал «Гавриилиаду», произнося все, что заменено многоточиями, полностью». Уже через несколько лет после второго рождения поэмы политотдел ГИЗа настаивал, что ее «можно печатать только с предисловием, разъясняющим антирелигиозное значение произведения».

Автор: Мартин Лютер

Год и место первой публикации: 1517, Швейцария

Литературная форма: теологический трактат

Мартин Лютер, немецкий монах-августинец, — основоположник протестантской Реформации в Европе. Он был доктором богословия и городским проповедником в Виттенберге, где преподавал теологию в университете. Поездка в Рим убедила его в упадке и разложении католического духовенства и конкретно папы. В 1516 году в ряде проповедей он начал подвергать сомнению действенность индульгенций.

В соответствии с доктриной римско-католической церкви XVI века папа мог передавать избыток добродетели, сосредоточенной в Христе, Деве Марии и святых, каждому отдельному грешнику, — чтобы дать ему возможность претерпеть муки за земные грехи позже, в чистилище. Такой перенос наказания за грехи был выгоден и живым, и мертвым. Протестантский пафос Лютера был направлен на полное прощение грехов и примирение с Богом только через милость Божию. Это рассуждение привело Лютера к сомнению в доктрине индульгенций и распространившейся практике торговли ими.

На следующий год доминиканский монах Тетцель торговал индульгенциями вразнос, чтобы выплатить долг Альберта Бранденбургского, который тот взял на то, чтобы купить епархию Майнц и помочь заплатить за новую базилику св. Петра в Риме. Лютер решил высказать свою пастырскую озабоченность о духовных опасностях продажи индульгенций, как о препятствии для истинного покаяния и внутреннего обращения.

15 октября 1517 года Лютер вызвал своих ученых коллег на дебаты по этому вопросу. Лютер оформил свой вызов в традиционной манере — повесив на двери замковой церкви в Виттенберге объявление на латыни. Оно содержало 95 тезисов об индульгенциях. К его удивлению, тезисы получили широкое распространение как на латыни, так и на немецком языке по всей Германии, а через несколько недель — и во всей Европе, вызвав бурю споров, которым было суждено привести к протестантской Реформации.

В своих «Девяноста пяти тезисах, или Диспуте о силе индульгенций», Лютер отрицал ту идею, что святые обладают избыточной добродетелью, и что эта добродетель может копиться, чтобы позже ее могли использовать другие.

Папа не имеет контроля над душами чистилища, утверждал Лютер. «Они проповедуют людям вздор, утверждая, что как только их гроши зазвенят, падая в ящик, так их душа сей же час вылетает из чистилища» (здесь и далее — пер. И. Каркалайнен). Если папа действительно имеет такую власть, спрашивал Лютер, «почему папа не избавит из чистилище все души одновременно, ради всесвятейшей любви, из-за их острейшей нужды, как наисправедливейшего повода к этому избавлению, и почему он ради самого преходящего, ради денег на строительство собора св. Петра, освобождает бесчисленное количество душ на таком пустячнейшем основании?»

Он клеймил индульгенции как вредное явление, потому что они давали верующим ложное чувство безопасности. Исходя из предположения, что, заплатив деньги, можно отвести гнев Господень, торговля индульгенциями препятствовала спасению души, направляя в другую сторону милосердие и вызывая самоуспокоенность. «Нужно учить христиан, что дающий нуждающимся или дарующий бедняку поступает лучше, нежели жертвуя ради отпущения». Те, кто верят, что их спасение обеспечено, потому что у них есть индульгенции, окажутся перед лицом вечного проклятия, «вместе с их учителями», которые проповедуют нехристианскую доктрину.

Лютер выступал против того, чтобы церковь собирала деньги на строительство собора путем продажи индульгенций. «Почему папа не строит собор св. Петра на свои собственные деньги, но на деньги бедных христиан, хотя его состояние обширнее, чем любого богатого владетельного Красса?» — спрашивал Лютер. Он был убежден, что, если церковь считала необходимым подавлять силой все несогласия мирян с институтом индульгенций, а не решать эти разногласия конструктивным путем, это значит «выставить Церковь и папу на посмешище сделать христиан несчастными».

Тезисы Лютера были направлены на церковную реформу. Он не считал их нападками на власть папы и не намеревался инициировать религиозный раскол. Но реакция церкви на его предложения подтолкнула его к более радикальной позиции и заставила разорвать отношения с Римом, что в итоге привело к образованию новой церкви.

Сначала папа Лев Х не принял всерьез сообщение о появлении тезисов Лютера, отнесся к ним как к отражению соперничества между орденом августинцев, к которому принадлежал Лютер, и доминиканцев, которые являлись наиболее рьяными критиками Лютера. Но тезисы, быстро распространившиеся по Германии, получили активную поддержку среди крестьянства и городских властей, возражавших против того, чтобы Рим запускал руку в местную казну. Церковные иерархи убедились в том, что нападки на индульгенции должны быть отражены, а Лютера надо заставить замолчать.

В 1518 году папа попросил Иеронима, епископа Асколи, расследовать дело Лютера. Лютер был призван в Рим по обвинению в ереси и неповиновении, или нарушению субординации. Фридрих III Саксонский вмешался в разбирательство с требованием, чтобы слушание дела Лютера было перенесено на немецкую землю. Когда слушание в присутствии папского легата было перенесено в Аугсбург, где имперский рейхстаг (законодательная ассамблея) не сочувствовал папским требованиям, Лютер отказался отречься от какого-либо из своих тезисов. На дебатах с немецким профессором Иоганнесом Эком, проходивших в Лейпциге в 1519 году, Лютер утверждал, что раз власть папы имеет человеческое происхождение, а не была получена от Бога, папе можно противостоять, когда его указы противоречат Писанию.

Иоганнес Фробен из Базеля опубликовал «Девяносто пять тезисов» в издании, в которое вошли также и проповеди Лютера. В феврале 1519 года Фробен писал, что осталось только десять экземпляров издания и ни одна книга, которая когда-либо выходила из-под его печатного пресса, не распродавалась так быстро. Извлекая максимальную выгоду из новых возможностей печатного станка, издатель добился того, что книга распространилась не только в Германии, но и во Франции, Испании, Швейцарии, Бельгии, Англии и даже в Риме. В том же году теологические факультеты университетов в Лувене и Кельне приказали сжечь экземпляры тезисов за ересь.

Папа назначил комиссии для изучения писаний Лютера. 15 июня 1520 года папа объявил в папской булле «Exsurge Domine», «Восстань, о, Господь, и рассуди твое дело. Дикий кабан вторгся в твой виноградник». Булла объявила сорок одну ошибку Лютера «еретической, или скандальной, или фальшивой, или оскорбительной для благочестивого уха, или обольстительной для простых умов, или отвратительной для католической истины, соответственно». В предисловии папа писал: «Наш пастырский дом более не может терпеть распространяющий заразу вирус следующего сорока одного заблуждения… Книги Мартина Лютера, содержащие эти заблуждения, должны быть проверены и сожжены… Ныне, таким образом, мы даем Мартину шестьдесят дней, в течение которых он должен подчиниться». Было запрещено печатать, распространять, читать, хранить или цитировать любые книги, трактаты и проповеди Лютера.

Тогда в августе, октябре и ноябре 1520 года, Лютер опубликовал три революционных трактата, которые в еще более значительной степени обострили его разногласия с церковью. Это были «К христианскому дворянству немецкой нации», в котором осуждалась концепция власти папы над мирскими правителями; «О вавилонском пленении Церкви», где отвергались церковные таинства и институт священников; и «О свободе христианина», в которой повторялась доктрина Лютера о самодостаточности веры. Первое издание тиражом 4 000 экземпляров «К христианскому дворянству…» было распродано в течение недели. Пользуясь поддержкой общества, Лютер в своих проповедях, диспутах и письменных трудах предложил радикальную альтернативу католической церкви.

10 октября до Лютера в Германии дошла папская булла. В ответ Лютер незамедлительно разразился острым памфлетом «Против проклятой буллы антихриста». «Говорят, будто некоторые мои тезисы суть ересь, некоторые ошибочны, некоторые возмутительны, а другие оскорбительны, — писал Лютер. — Из этого следует, что те, которые суть ересь, не ошибочны; те, что ошибочны, не возмутительны, а те, что возмутительны, никого не оскорбили». Призывая папу к отказу от «дьявольского богохульства и отчаянной нечестивости», Лютер заключал, что «лучше мне умереть тысячу раз, чем отказаться от одного-единственного слога из запрещенных писаний».

В октябре книги Лютера были сожжены в Лувене и Льеже, а в следующем месяце — в Кельне или Майнце. 10 декабря 1520 года Лютер и его последователи публично сожгли папскую буллу в Виттенберге вместе с экземплярами канонического закона и папскими указами. «Раз они сожгли мои книги, я жгу их», — сказал Лютер. В январе 1521 года папа выпустил новую буллу «Decet Romanum Pontificum», которая утверждала отлучение от церкви Лютера и его последователей и сожжение его сочинений.

Огромная популярность Лютера, выросшая благодаря его обращению к националистским настроениям немцев, которые были направлены против вмешательства Рима в их дела, спасла его от судьбы других еретиков. Фридрих III Саксонский, временный покровитель Лютера, отказался выдать его для суда в Риме. Единственной властью в Европе, способной запретить произведения Лютера, был император Священной Римской империи Карл V, убежденный католик, преисполненный решимости выдернуть ересь с корнями.

18 апреля 1521 года Лютер предстал перед собором в Вормсе. Перед лицом императора и собравшихся принцев империи он отказался отречься от своих текстов. «Если бы я отрекся в этот момент, — сказал он, — я бы открыл дверь еще большей тирании и нечестивости, и получится еще хуже, если будет выглядеть так, как будто я сделал это по настоянию Священной Римской империи». Он продолжил далее: «Если я не буду убежден Писанием и простым здравым смыслом — я не признаю авторитет пап и консулов, ибо они противоречат друг другу — моя совесть пленена [лишь] Словом Божиим».

26 мая 1521 года Карл V заявил в Вормсском эдикте, что Лютер является «членом, отсеченным от Божией церкви, упрямым раскольником и отъявленным еретиком… никто не должен предоставить ему приют. Его последователи также должны быть прокляты. Его книги должны быть изъяты из памяти людей». В эдикт входил «Закон о книгопечатании», который запрещал печатание, продажу, хранение, чтение и копирование работ Лютера или любых других его будущих работ, которые он мог написать. Хотя императору и удалось убедить большую часть немецких князей подписать обвинение, на самом деле мало кто из них действительно был его ярым сторонником, и, несмотря на то, что эдикт призывал арестовать Лютера, его друзьям удалось укрыть его в вартбургском замке Фидриха III. Здесь Лютер перевел Новый Завет на немецкий язык и начал десятилетний проект по переводу всей Библии. Рискуя жизнью, в марте 1552 года он вернулся в Виттенберг и провел остаток жизни, распространяя свое учение.

Цензура трудов Лютера была в Европе повсеместной. Его произведения и сочинения его учеников и последователей были запрещены и уничтожались в Англии, Франции, Испании и Нидерландах. В 1524 году нюрнбергский ландтаг постановил, что «каждый князь на своей земле должен сделать все, что в его силах, для претворения в жизнь Вормсского эдикта». Однако именно это, если исходить из содержания эдикта, на большей части территории северной Германии сделать было невозможно. Города на юге Германии и в других местах северной Европы присоединились к лютеранской реформе. Как отмечал современник, «лютеранские книги можно было купить на рынке прямо рядом с эдиктами императора и папы, запрещавшими их».

В 1555 году Карл V подписал Аугсбургский мир, отказываясь от дальнейших попыток заставить князей-протестантов обратиться в католичество. По условиям мира каждому князю позволялось выбирать религию подвластной ему земли и утверждалось, что нельзя препятствовать людям, проповедующим свою религию. Так укоренилось лютеранство.

Сочинения Лютера оставались в ватиканском «Индексе запрещенных книг» вплоть до 1930 года. Но и позднее они оставались под запретом — в соответствии в церковным каноническим законом, запрещавшим католикам под угрозой наказания за смертный грех, читать книги, «которые предлагают для обсуждения или защищают ересь или раскол».

Автор: Михаил Лермонтов

Год и место первой публикации: 1842, Санкт-Петербург — отрывки; полностью: 1852, Берлин (на немецком языке); на русском языке: 1856, Карлсруэ, Берлин; 1860, Россия

Литературная форма: поэма

Поэма Лермонтова, названная в подзаголовке «восточной повестью», состоит из двух частей, в каждой из которых шестнадцать строф, с заключением. Это романтическая, «байроническая» поэма, богоборческий пафос которой воплощается в центральном персонаже — Демоне.

В первой части «изгнанник рая» «летал над грешною землей», вспоминая первые дни творения, когда «он верил и любил». За прошедшие после падения века зло наскучило отверженному Богом ангелу, властителю зла на земле. Пролетая над Кавказом, «гордый дух» не пленяется его красотами.

Тем временем грузинская красавица княжна Тамара, дочь Гудала, готовится выйти замуж. Но Демон увидел ее — «И вновь постигнул он святыню / Любви, добра и красоты!» По дороге на брачный пир, искушаемый злым духом, гибнет жених Тамары. Демон утешает девушку, повергая ее в смятенье волшебным голосом, своими словами («мечтой пророческой и странной») и неземной красотой.

Во второй части Тамара просит отца отпустить ее в монастырь, объясняя:

Однако и после пострига сердце девушки «полно думою преступной», она ждет Демона. Тот после тяжелых раздумий и перепалки с ангелом является в обитель

Рассказав Тамаре, кто он, Демон дает ей клятву отречься от «злых стяжаний», и она отдается ему. «Смертельный яд его лобзанья» убивает Тамару.

Ее душу нес в рай один из ангелов, когда дорогу им преградил адский дух, который «гордо в дерзости безумный» заявляет: «Она моя!» Но ангел не отдает ему душу Тамары.

Молодой Лермонтов был фигурой политически ненадежной. В стихотворении «Смерть Поэта», написанном сразу после смерти

А.С. Пушкина, власти увидели «воззвание к революции». Гневные строки были опубликованы через 21 год — в 1858 году, а поэта после ареста перевели служить на окраину империи — на Кавказ.

Поэму «Демон» Лермонтов начал еще учеником Благородного пансиона при Московском университете в 1829 году. В связи с чтением поэмы при дворе наследника в 1841 году появилась очередная надежда напечатать поэму — Лермонтов создал последнюю, восьмую редакцию. Но перед отъездом на Кавказ он передал автограф А. П. Шан-Гирею: ««Демона» мы печатать погодим, оставь его пока у себя». Поэма, над которой будущий классик работал всю жизнь, так и не была опубликована при его жизни.

«Как жаль, что не напечатана другая поэма Лермонтова, действие которой совершается тоже на Кавказе и которая в рукописи ходит в публике, как некогда ходило «Горе от ума»: мы говорим о «Демоне»», — сокрушался В.Г. Белинский в статье «Стихотворения М. Лермонтова» (1841).

После смерти Лермонтова А. А. Краевский хотел опубликовать поэму в своем журнале «Отечественные записки». Он подписал корректуру 9 декабря 1841 года, однако в январском номере, вместо поэмы появилось следующее извещение: «Поэма Лермонтова «Демон» не будет напечатана по причинам, не зависящим от редакции».

Тогда Белинский и Краевский решили напечатать хотя бы отрывки. С большим трудом они получили цензурное разрешение на их публикацию: «Отрывки из поэмы» появились без заглавия в шестом номере журнала в 1842 году, при содействии влиятельных лиц — исключительно потому, «что его высокопревосходительство [С. С. Уваров] находит возможным позволить напечатать отрывки из поэмы покойного Лермонтова». Они потом перепечатывались в «Стихотворениях М. Лермонтова», во второй части сборника, вышедшего в 1842 году, и переиздававшегося в 1852 и 1856 годах; а также в «Сочинениях Лермонтова», изданных в 1847 году А. Смирдиным.

В 1852 году поэт-цензор А. П. Майков недоумевал, допускать ли в Россию берлинское издание сочинений Лермонтова на немецком языке:

Комитет также не решился взять на себя ответственность и переслал дело в главное управление цензуры, которое предписало «запретить для публики этот перевод».

В 1856 поэма была впервые опубликована А. И. Философовым полностью на русском языке в Карлсруэ, тиражом 28 экземпляров. Издание предназначалось для членов царской семьи, высших сановников и лиц, близких издателю. Вскоре за границей (в Бадене, в Берлине) вышли еще несколько изданий.

В 1860 поэма была полностью напечатана в России первом томе «Сочинений» под редакцией Дудышкина. Цензуровал это издание еще один литератор — И. А. Гончаров, который также не взялся самостоятельно дозволить издание к печати. Однако он составил донесение, где были перечислены запрещенные ранее стихи из поэмы, с таким комментарием: «…запрещения в печать этих мест у Лермонтова, как писателя классического, подают и буду подавать повод к перепечатыванию его поэмы в заграничных типографиях. Поэтому я имею честь испрашивать разрешения цензурного комитета к одобрению в печать как означенных в поэмах «Демон» и «Орша» мест, так и других…»

Однако широкое распространение поэмы по-прежнему было под запретом. В 1891 году в своем докладе для Ученого комитета Министерства народного просвещения А. Родонежский вопрошает: «На что деревенскому мальчику, школьнику и простолюдину знать «Демона»?». А в 1897 году поэт К. Случевский в аналогичном докладе утверждает: «Такая высокохудожественная вещь, как «Демон», конечно, ничего общего со школою иметь не может…»

Автор: Галилео Галилей

Год и место первой публикации: 1632, Италия

Литературная форма: научная монография

Работа великого итальянского астронома, математика и физика Галилео Галилея оказала глубокое воздействие на развитие науки и философии, заложив основы современной экспериментальной науки и углубив понимание человеком природы и вселенной. Хотя польский астроном Коперник утверждал в книге «О вращении небесных сфер», опубликованной в 1543 году, что Солнце является центром вселенной, а Земля — планетой, которая вращается, вера в геоцентрическую систему Птолемея (названную так по имени астронома II века Птолемея) превалировала в начале XVII века. Теория Птолемея помещала неподвижную Землю в центре вселенной, а Солнце, Луна и пять планет вращались вокруг нее, вписываясь в сложную систему круговых движений.

Когда Галилео, профессор математики в университете Пизы, впервые взглянул на небо через рефракционный телескоп, который сконструировал сам, минуло полстолетия с тех пор, как Коперник выступил со своей теорией о гелиоцентрической вселенной. Однако в первый раз опытное наблюдение небес через телескоп подтвердило гипотезу Коперника. В 1610 году Галилео опубликовал «Звездного посланника», — памфлет, на двадцати четырех страницах которого были зафиксированы его астрономические наблюдения за луной и планетами. Галилей описал там четыре обнаруженных им ранее неизвестных небесных тела, движущихся вокруг планеты Юпитер и доказал, что теория Коперника была верной. Он также отметил, что Луна не является телом, испускающим собственный свет, но она освещена светом Солнца.

Сенат Венеции назначил Галилею жалование за его открытия, и он стал математиком герцога Тосканы. В 1613 году он опубликовал «Письма о пятнах на Солнце», в которых обнародовал свою веру в теорию Коперника. Галилео обвинили в том, что «книга Природы написана математическими символами», и что в наблюдении и измерении лежит наука о будущем. В 1632 году Галилео опубликовал работу, которой суждено было стать поворотным пунктом в истории науки — «Диалог о двух основных мировых системах — Птолемеевой и Коперниковой».

В своем диалоге с платоновской традицией, Галилео позволил высказать аргументы за и против системы Коперника своим трем друзьям: флорентийцу, который верит в систему Коперника, стороннику системы Аристотеля, поддерживающему геоцентрическую теорию, и венецианскому аристократу, к чьей пользе они и проводили этот спор. Галилео написал текст на итальянском языке для неспециалистов, вместо того чтобы писать на латыни — языке ученых и интеллектуалов.

Структурируя «Диалог», Галилео сообразовывался с церковными указаниями, что гелиоцентрическая теория может обсуждаться как полезная математическая гипотеза, но не как проявление физической реальности. Однако взгляды, которые он высказал в «Диалоге», явно поддерживали Коперникову систему. Галилео обнаружил, что Земля, подобно другим планетам, вращалась вокруг своей оси, а планеты вращались вокруг Солнца по эллиптическим орбитам, определяемым силой притяжения. Идея конечной вселенной, вмещавшейся в некую внешнюю сферу, обладавшую неизменным совершенством, была отвергнута. Доказав, что Земля не была центром творения, но, напротив, скорее, незначительной его частью, Галилео перевернул средневековую систему космологии, основанную на теориях Аристотеля о движении тел.

В «Диалоге» Галилео выразил два принципа, которые стали руководящими принципами современной науки. Во-первых, заявления и гипотезы, касающиеся природы, должны всегда быть основаны на наблюдении, а не на авторитетах; и во-вторых, природные процессы лучше всего могут быть поняты, если представлять их на языке математики.

В 1616 году система Коперника была объявлена опасной для веры, и Галилей, вызванный в Рим, получил предупреждение от папы Павла V «не придерживаться, не преподавать и не защищать» теории Коперника. Галилео пообещал подчиниться наставлениям папы и вернулся во Флоренцию. Похожие теории, опубликованные германским астрономом Иоганном Кеплером в «Новой астрономии», были запрещены папой в 1619 году. Согласно папской булле, сопровождавшей этот запрет, изучение и даже чтение книг Коперника и Кеплера было запрещено.

В 1624 году Галилео снова отправился в Рим, чтобы засвидетельствовать свое почтение вновь назначенному папе Урбану VIII.

Несмотря на запрет 1616 года, он попросил у папы разрешения опубликовать книгу, в которой сравниваются доктрины Птолемея и Коперника. Папа отказал ему в этой просьбе.

Несмотря на предупреждения Ватикана, перечислявшего многочисленные исправления, которые необходимо было внести в книгу перед обнародованием какой-либо из Коперниковых теорий, в 1632 году Галилей опубликовал «Диалог о двух главнейших системах мира». Он попытался удовлетворить власти, включив предисловие ведущего ватиканского теолога, описывавшее теорию Коперника как всего лишь интересное интеллектуальное упражнение. Но папу это не убедило. Книга привлекла внимание всей Европы. Растущая угроза протестантизма провоцировала папу на агрессивную реакцию — ради сохранения единства церковной догмы.

Затем враги Галилея в Ватикане предположили, что, публикуя книгу под колофоном (эмблемой издательства) трех рыб — обычным оттиском флорентийской типографии Ландини — Галилео сделал клеветническую отсылку к трем безграмотным племянникам папы Урбана VIII, которых он продвинул в церковной иерархии. Далее они предположили, что под одним из участников диалога, Симплицио, консервативным защитником геоцентрических взглядов на вселенную, выведена карикатура на самого папу.

В феврале 1633 года Галилея призвали в Рим. Хотя он серьезно заболел во Флоренции, и врачи предупреждали его, что ему не стоит предпринимать такое путешествие в середине зимы, что оно может оказаться фатальным, папа пригрозил насильно привезти его в цепях, если он не объявится сам. Великий герцог Флоренции дал носилки, в которых Галилео должны были отнести в Рим, где он был заключен в тюрьму. В июне он предстал перед судом в обвинении в ереси.

Суд сконцентрировался на формальностях, касающихся того, что говорили ему церковные иерархи во время его визита в Рим в 1616 году, и того, насколько четко он понимал неодобрение папой Коперниковых теорий. Вердикт инквизиции гласил, что Галилео «подозревался в ереси, а именно в том, что он верил и придерживался доктрины, которая является ложной и противной Священным и Божественным Писаниям, в соответствии с которым Солнце является центром мира и не движется с востока на запад, и что Земля движется и не является центром мира, что это мнение может быть принято и защищаемо как возможное, — после того, как было объявлено и определено, что оно противоречит Священному Писанию…»

Галилео был приговорен к тюремному заключению на неопределенный срок, и от него потребовали сделать публичное и формальное отречение. Утром 22 июня 1633 года, в возрасте 70 лет, Галилео опустился на колени перед судом и объявил: «С чистым сердцем и непритворной верой я отрекаюсь, проклинаю и отвергаю ранее высказанные заблуждения и ереси и также любую и каждую секту и заблуждение, которые входили бы в противоречие со Святой церковью, и я клянусь, что в будущем я никогда не скажу или признаю устно или письменно, что-либо, что могло бы навлечь на меня подобные подозрения…» «И все-таки она [Земля] вертится», — по легенде пробормотал он после своего отречения.

В 1634 году «Диалог» был формально осужден и запрещен вместе со всеми произведениями Галилея. Галилей был заключен в уединенном доме в Арчетри, в пригородах Флоренции, где ему позволялось принимать посетителей только с разрешения представителя папы. Во время заключения Галилео сумел завершить новую работу «Диалог о двух новых науках», который был контрабандно вывезен из Италии и опубликован протестантами в Лайдене в 1638 году, за четыре года до его смерти. Последние четыре года своей жизни Галилео был слеп. В конце концов, папа разрешил, чтобы ему помогал молодой ученый Виченцо Вивиани. Галилей умер в уединении 8 января 1642 года, через месяц ему исполнялось 78 лет.

«Индекс запрещенных книг» 1664 года подтвердил запрет на сочинения Коперника и Галилея и всех остальных трудов, подтверждающих движение Земли и неподвижность Солнца. В 1753 году в «Индексе Бенедикта XIV» вышел общий запрет на книги, которые учат гелиоцентрической теории.

И лишь только в 1824 году, когда Кэнон Сеттель, профессор астрономии из Рима, опубликовал работу о современных научных теориях, церковь окончательно объявила о принятии «общего мнения современных астрономов». Из следующего папского «Индекса» 1835 года имена Галилео, Коперника и Кеплера были исключены. 31 октября 1992 года папа Иоанн-Павел II формально реабилитировал Галилея — через 359 лет, четыре месяца и девять дней спустя, после того, как Галилея заставили отречься от своей ереси, что Земля обращается вокруг Солнца.

Автор: Аввакум Петров

Год и место первой публикации: 1861, Россия

Распространялось в списках

Литературная форма: автобиография

Протопоп Аввакум Петров — пожалуй, первый в русской истории диссидент, оппозиционность которого воплотилась в тексте, ставшем со временем настолько авторитетным. Житие, наиболее популярный среди мирян жанр церковной литературы (оригинальной светской в XVII веке не было), Аввакум, отвергая реформы патриарха Никона, наполнил актуальной религиозно-политической полемикой. Опальный протопоп, один из лидеров старообрядцев, на литературном поле стал не менее, а может, и более заметной фигурой, чем в истории православной церкви: его «Житие» — первый в русской литературе опыт автобиографии.

В догматическом вступлении Аввакум, обращаясь к учению Дионисия Ареопагита, прямо заявляет свою позицию по отношению к никонианским реформам: «потеряли новолюбцы существо божие испадением от истиннаго господа, святаго и животворящего духа». Но прежде, уже в первой фразе «Жития» звучит стилистическое кредо автора: «…и аще что реченно просто, и вы, Господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет».

Аввакум родился в селе Григорове Нижегородского края в 1620 году, но, по неизвестным причинам изгнанный оттуда, переселился в село Лопатицы того же края еще в юности. С этого изгнания начинается история бедствий и скитаний строптивого священника. В 21 год, в Лопатицах он был рукоположен сначала в дьяконы, а позже в попы. Ревностное наставление на путь истинный своих многочисленных духовных детей не раз навлекало на Аввакума гнев светских начальников, от которых ему приходилось терпеть и притеснения и побои. Дело, наконец, закончилось изгнанием. В Лопатицы он вернулся с грамотой влиятельных московских протопопов Стефана Вонифатьева и Ивана Неронова, но — после новых преследований — был изгнан вторично. Аввакум снова отправился в Москву, где получил назначение протопопом в Юрьевце-Повольский. Местная паства потерпела протопопа два месяца, а затем учинила расправу:

На этот раз, в 1652 году, Аввакум пошел в Москву без семьи. В столице он устроился священником в Казанском соборе, настоятелем которого был Иван Неронов. Вскоре Аввакум вошел в кружок ревнителей благочестия, члены которого пропагандировали строгую церковную религиозность. В столице тогда как раз избирали патриарха, и Аввакум поддержал перед царем Алексеем Михайловичем кандидатуру своего будущего недруга. Однако после ареста 4 августа 1653 года Ивана Неронова Аввакум встает во главе старообрядческой оппозиции. Спустя некоторое время за активное участие в борьбе с нововведениями Никона протопопа заключили в Андрониев монастырь. После разнообразных издевательств Аввакума все-таки не расстригли, как многих его соратников, — благодаря заступничеству царя; протопопу предстояла ссылка в Сибирь, в Тобольск. Но и отсюда доносы погнали его в Даурию, на границу Монголии. В скитаниях протопоп не раз чудом избегал смерти, от голода и холода умерли двое его сыновей.

В 1661 году царь вызвал Аввакума в Москву — мириться с церковью. По дороге, которая заняла три года, ссыльный протопоп неустанно обличал «безбожную лесть». В Кремле, где Никон уже потерял к тому времени все свое влияние (он сам оказался в опале), Аввакуму прощали все в обмен на обещание молчать. Автор «Жития» сдерживал свой «огнеопальный» дух полгода и, в конце концов, «паки заворчал». Власти ответили ссылкой — на этот раз на Крайний Север, в Пустозерск; но зимой добраться туда было трудно, поэтому Аввакума с семьей сослали поближе — в Мезень. В марте 1666 года протопопа снова вызвали в столицу: на этот раз в связи с созывом Церковного Собора, посвященного главным образом борьбе со старообрядцами. После полутора лет уговоров и наказаний упорного традиционалиста вместе с другими идеологами старообрядчества расстригли, предали проклятию и в августе 1667 года отправили в Пустозерск. Тем временем, в 1670 году на его соратников обрушилась новая волна репрессий; только покаяние смогло заменить сыновьям протопопа Ивану и Прокопию виселицу на тюремное заключение. Однако террор не смиряет воинственного заключенного: в 1676 году он пишет царю Федору Алексеевичу вызывающую по тону челобитную.

После выступлений московских старообрядцев в январе 1681 года церковные власти разрешили царю Федору Алексеевичу поступать с раскольниками по своему усмотрению. В Пустозерске 14 апреля 1682 года Аввакум вместе с попом Лазарем, иноком Епифанием и дьяконом Федором был сожжен на костре «за великие на царский дом хулы».

Борьба русской церкви с «отреченными», или «ложными», «сокровенными», то есть еретическими книгами началась почти сразу после христианизации Руси. В «Изборнике Святослава» (1073 год) представлены списки «истинных» и «ложных» книг — «Богословьцы от словес». Их сопровождает предостережение читателю: «Книги ложные, их же не подобает чести и держати православным христианам». Одно из первых упоминаний о репрессивных мерах по отношению к чрезмерно любопытным читателям появляется в «Кормчей книге» (1284 год): «Иже кто иметь еретическое писание у себя держати, и волхвованию его веровати, со всеми еретики да будет проклят, а книги те на темени их сожещи».

Сочинение Аввакума, конечно, ни в коей мере не было языческим. Но в XVII веке церковь не отделена от государства, поэтому резкое неприятие протопопом никонианских реформ и борьба с ними — это двойное преступление против государства: религиозное и политическое.

До второй половины XVIII века книгопечатание было исключительной прерогативой государства — у частных лиц просто не было необходимых технических средств. До этого времени была только одна возможность «опубликовать» текст, а именно: создать произведение, которое, благодаря своей популярности, будут переписывать и пересказывать. «Житие протопопа Аввакума» отвечало этим условиям.

В заточении Аввакум развил энергичную литературную деятельность: ему принадлежит авторство более чем 80 произведений, большинство из которых были написаны в Пустозерске. Инок Епифаний, «соузник» протопопа, убедил написать его свое «Житие»; в 1672–1676 годах были созданы дошедшие до нас три редакции.

В начале ссылки опальные расколоучители могли достаточно свободно передавать свои сочинения сторонникам старой веры. Подпольных типографий тогда не было, поэтому старообрядцы переписывали произведения своих идеологов. В раскольничьей среде Аввакума считали священным страдальцем, стражем церкви, осмелившимся в своих челобитных сказать царю правду, — в Пустозерск совершались настоящие паломничества.

Указ 1681–1682 годов запрещал распространять рукописные и печатные тексты, содержавшие рассуждения на религиозные темы, которые «на Москве всяких чинов люди пишут в тетрадях, и на листах, и в столбцах… и продают у Спасских ворот и в иных местах, и в тех письмах на преданные святой церкви книги является многая ложь». Тем не менее «Житие» получило к концу XVII века известность в старообрядческой среде, его переписывают и переделывают.

Синтетический жанр сочинения (А. Н. Робинсон называет его «исповедь-проповедь») и язык, сочетающий в себе древнерусское красноречие и разговорные интонации, обеспечили ему сначала идеологический, а затем и литературный успех. Правда, собственно «литературный» успех пришел много позже. Первая публикация сочинения Аввакума состоялась именно благодаря тому, что стало возможно прочтение его как литературного или исторического памятника. Духовные цензоры двух столиц «одобрили к напечатанию» «Житие», но, на всякий случай, переправили в Священный Синод, а Синод — епископу харьковскому Макарию. Последний, автор первого точного упоминания «Жития» как автобиографии Аввакума (в статье о русском расколе, напечатанной в 1854 году), со знанием дела и не без остроумия написал отзыв, датированный 27 марта 1861 года:

В октябре 1861 года вышла шестая книга «Летописи русской литературы и древности», в которой была опубликована «Автобиография протопопа Аввакума». А 1 ноября 1861 года Петербургский комитет духовной цензуры разрешил отдельное издание «Жития».

Старообрядцы, надо сказать, по-прежнему предпочитали рукописный текст.

Автор: Петр Ершов

Год и место издания: 1834, Санкт-Петербург

Опубликовано: в журнале «Библиотека для чтения»

Литературная форма: стихотворная сказка

Петр Павлович Ершов остался в истории литературы автором одного произведения. «Конька-горбунка» он написал в студенческие годы, к моменту первого появления сказки в печати ему было 19 лет. Попытки Ершова стать профессиональным литератором не были удачными, несмотря на легендарную высокую оценку его сказки Пушкиным: «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить». С 1837 года его правильнее называть чиновником (служит в Сибири), чем писателем. И тем не менее «Конек-горбунок» — один из первых опытов создания русской литературной сказки.

В «Коньке-горбунке» встретились несколько сказочных сюжетов — о Сивке-бурке, Иване-дураке, добывании Жар-птицы. Крестьянский сын Иван получает от волшебной кобылицы конька

Конек-горбунок сопровождает Ивана в его похождениях — сначала из дома на царскую службу («…Так и быть, / Стану, царь, тебе служить, / Только, чур, со мной не драться / И давать мне высыпаться, / А не то, я был таков!»), затем в поисках чудес, которые требует хоть из-под земли достать царь. «Образ паршивого жеребенка, — пишет исследователь фольклора В.Я. Пропп, — есть чисто сказочное образование; сказка любит контрасты: точно так же именно Иван-дурак оказывается героем». От себя добавим: и героем-любовником.

В конце концов царь потребовал привезти из-за моря-окияна царь-девицу, дочь Месяца, пробудившую в нем на старости лет сладострастие. Иван задание выполняет (традиционно, под страхом смертной казни и с помощью конька), но девице царь кажется старым:

Условием женитьбы царь-девица ставит процедуру омоложения, которую должен пройти царь:

Царь заставляет Ивана опробовать метод первым, и тот действительно становится писаным красавцем. Царь, последовав за ним, сварился. Иван женится на царь-девице и сам занимает место старика.

Содержание сказки с классовых позиций так пересказывает в 1922 году Л. Жмудский, политредактор ГИЗа:

«Фабула — православный (это всюду автором подчеркивается) Иван-дурак наперекор своим умным собратьям становится царем — нельзя лучше сатира на дореволюционную Россию. Но беда в том, что услужливый автор, как националист — ненавистник «басурман» и мечтающий о «святом кресте даже на Луне» (конечно, в образе сказочных достижений), глубоко верует в звезду Ивана-дурака. Не в пример сказкам Пушкина, сказка Ершова лишь лубочная карикатура на них. По части воспитательной для детей в ней все от реакционного и непедагогического, — здесь все по царю мерится и по боярам. Восхваляется «Царь-надежа», которого, конечно, народ встречает восторженным «ура». На с. 42 — даже порнография — царь, «старый хрен», жениться хочет: «Вишь, что старый хрен затеял: хочет жать там, где не сеял! Полно! Лаком больно стал!» На основании вышеизложенного считаю «Конек-Горбунок» к выпуску весьма нежелательным, если не недопустимым».

Сказку не напечатали.

Сказки вообще находились под пристальным вниманием советской цензуры. Нельзя не упомянуть скандал с «Курочкой-Рябой». Между Главным управлением по социальному воспитанию (Главсоцвос) и Государственным ученым советом (ГУС) разгорелась нешуточная дискуссия по поводу оценки сказки. Деткомиссия при ГУСе была против издания «Курочки-Рябы»… Аналогичный спор возник вокруг сказки «Белочка».

Сочинение Ершова привлекло не менее пристальное внимание царской цензуры. В третьем томе журнала «Библиотека для чтения» за 1834 год была опубликована только первая часть и несколько стихов из второй части сказки. Но уже летом того же года в Санкт-Петербурге вышло полное отдельное издание. За следующие тридцать лет «Конек-горбунок» публиковался еще четыре раза, что в XIX веке могло значить только одно — книга была бестселлером. Издания быстро раскупались и стали библиографической редкостью.

Однако доктрина «официальной народности» не мешала правительству Николая I подвергнуть гонениям первых русских литераторов-сказочников. В 1832 году вышел «Пяток первый» собрания сказок В. И. Даля, который был немедленно конфискован за «насмешки над правительством».

Какие бы качества он выказывал в своей монаршей профессии, — писал Владимир Набоков о Николае I, — нужно признать, что в обращении с Русской Музой он вел себя как наемный убийца или, в лучшем случае, шут. Учрежденная им цензура оставалась в силе до 60-х гг., ослабла после великих реформ, вновь ужесточилась в конце прошлого века, ненадолго была упразднена в начале нынешнего и затем удивительным и ужаснейшим образом воскресла при Советах.

Журнальный текст «Конька-горбунка», равно как и текст первого отдельного издания, изобиловал цензурными вычерками. Позже, в 1849 году, цензура сформулировала принцип, согласно которому в книгах, «назначаемых для чтения простого народа», не должно быть «не только никакого неблагоприятного, но даже и неосторожного прикосновения к православной церкви и установлениям ее, к правительству и ко всем поставленным от него властям и законам».

В 1855 году было запрещено печатать очередное издание популярной сказки. Цензурный комитет почти дословно воспроизводит формулировки 1849 года, добавляя: «во многих шуточных сценах приводится имя Божие и употребляется крестное знамение».

Время и место появления: VII в. н. э., Аравийский полуостров

Литературная форма: религиозный текст

Коран, или Qur’an (Чтение), — самый ранний и наиболее совершенный образец классической арабской прозы, священная книга ислама. Мусульмане считают, что она была продиктована Богом пророку Мухаммаду. Архангел Джибраил был медиатором в общении Бога с пророком с 619 года н. э. до смерти последнего в 632 году н. э. Для мусульман Коран является единственно верным воспроизведением слова Божьего, хранящегося на небесах. Вначале последователи Мухаммада заучивали его наизусть и пересказывали. При жизни пророка откровения Корана были записаны на пальмовых листьях, камнях, костях и коре деревьев. Стихи Корана были собраны халифом Омаром, а канонические тексты были утверждены в 651–652 годах н. э. при халифе Османе арабскими редакторами, которые следовали инструкциям секретаря пророка.

Откровения Корана разделены на 114 сур, или глав, каждая из которых начинается фразой «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного». За исключением краткой первой главы, включенной в ежедневную молитву мусульман, суры в основном расположены в соответствии с объемом, по убыванию: от самых длинных в начале — до кратчайших в конце. Самые длинные суры датируют периодом, когда Мухаммад был главой общины в Медине. В самых коротких излагается, по большей части, его этическое учение; они были продиктованы ему ранее, когда он проповедовал в Мекке.

Коран славит Бога единого, всемогущество и всеведение которого бесконечны. Он — создатель неба и земли, жизни и смерти. Коран также подчеркивает божественную милость и сострадание. Так как всемогущество Его сочетается со справедливостью, он прощает раскаявшегося грешника. В Коране Бог говорит от первого лица и оглашает свои законы. Коран устанавливает правила поведения основополагающие для мусульманского образа жизни. Мусульмане должны знать и применять в жизни верования и законы, чтобы соблюдать свою веру. Религия называется ислам, потому что аль-Ислам — это «Признание» воли Аллаха.

Обязанности в Исламе возлагаются на всех правоверных, вне зависимости от их общественного положения. Основные обязанности верующего, известные как пять столпов ислама, — это исповедание веры в Аллаха и его пророка, ежедневные молитвы в определенные часы, раздача милостыни, соблюдение поста в священный месяц рамадан и, если возможно, паломничество в Мекку. Для мусульман Коран — живое слово Бога, и, как таковое, он содержит не только вечную Истину, но и непревзойденный образец литературного стиля.

Первый перевод Корана на латынь был сделан около 1141 года преподобным Петром, аббатом Клюни. В период крестовых походов христиан стали более враждебны по отношению к арабам и их религии. Отцы церкви считали ислам ересью, мусульман — неверными, а Мухаммада «епископом-вероотступником, самозванцем», который взбунтовался против миссии Христа. К 1215 году церковь ввела законы, строго запрещающие мусульманам находиться в христианском мире.

Арабские тексты Корана были опубликованы в Европе лишь в 1530 году, в Венеции. Папа приказал сжечь это издание. Латинский перевод Корана был запрещен испанской инквизицией, и этот запрет оставался в силе до 1790 года.

В 1541 году печатник из швейцарского Базеля — Иоганн Опоринус — начал печатать латинский перевод Корана Роберта из Кеттона, сделанный в XII веке. Городские власти конфисковали весь тираж издания. Мартин Лютер утверждал, что произведение, напротив, должно быть издано, ибо знакомство с Кораном должно послужить «во славу Христа, к благу христианства, посрамить мусульман и послужить проклятию дьявола». Издание было позволено напечатать в 1542 году, предисловие к нему написали Лютер и другой протестантский реформатор Меланхтон.

Первое английское издание Корана и новый латинский перевод были предприняты в XVII веке. В исламском мире Коран все еще не был напечатан. Он мог воспроизводиться только в первоначальном рукописном варианте, которым пользовались ученики пророка. В конце XVII века турецкий книгопечатник Ибрагим Мутеферрика добился разрешения султана установить в Стамбуле первый в мусульманских странах печатный станок. В 1727 году, несмотря на протесты каллиграфов, он получил императорское разрешение на печать книг. Но печатание Корана все еще находилось под специальным запретом. Лишь в 1874 году турецкое правительство позволило печатать Коран, но только на арабском языке. Уже в новейшее время был разрешен английский перевод. В остальных странах мусульманского мира публикация Корана была по-прежнему запрещена.

Первое издание Корана в Египте появилось в 1833 году при паше Мухаммеде Али, которого считают основателем современного Египта. Его издательство «Балак Пресс» стало первым и самым известным издательством во всем арабском мире. Но когда паша Али Мухаммед находился на смертном одре, религиозные лидеры убедили его преемника, пашу Аббаса, изъять все напечатанные экземпляры и запретить их обращение. Книги вышли в свет только при паше Сэиде, правившем с 1854 по 1863 годы.

Первая официальная версия Корана была опубликована египетским правительством в 1925 году. Но эта версия и более поздние издания Корана в XX веке, опубликованные в других мусульманских странах, воспроизводились ксилографическим или литографическим способом, которые считались более близкими к рукописному тексту, чем наборная печать. Хотя исламский закон запрещает использовать перевод Корана только в литургии, некоторые мусульманские теологи и сейчас убеждены, что переводить Коран — кощунство. Но, несмотря на такое неприятие, Коран был переведен на 43 языка.

В 1995 году «Бакаан», малайский перевод Корана Оттоманом Али, опубликованный в Сингапуре, был запрещен правительством Малайзии. Запрет был частью официальной политики, направленной на объявление неортодоксальных исламских сект вне закона. «Бакаан» был объявлен «отклоняющимся от нормы», потому что он предлагал интерпретацию, которая отличалась от официального, одобренного правительством, варианта и не содержал оригинального арабского текста.

Государственная цензура Корана осуществлялась и в социалистических странах. В 1926 году в Советском Союзе в указаниях, направленных правительственными органами в библиотеки, говорилось, что религиозно-догматическая литература (Библия, Коран, Талмуд) будет доступна только в крупнейших библиотеках для пользования студентов-историков, из остальных же библиотек она должна быть изъята. Эти запреты были сняты, после того, как во время Второй мировой войны между мусульманами и государством был установлен modus vivendi.

В Китае во время культурной революции 1960–1970-х годов изучение и чтение в мечетях Корана было запрещено. Коран печатался в Китае с XIX века, и переводился на китайский язык с 1920-х годов. В 1952 году коммунистическое правительство опубликовало официальный китайский перевод.

Сообщалось, что в 1986 году в Эфиопии, при социалистическом военном правительстве, экземпляры Корана конфисковались и уничтожались армией; коранические школы и мечети закрывали или сравнивали с землей, мусульманам запрещалось молиться, а некоторых принуждали перейти в христианство и сжечь Коран. Правящий военный совет Эфиопии, Дерг, боялся, что возрождение исламского фундаментализма обеспечит моральную и финансовую поддержку мусульманам, которые противостояли марксистско-ленинской революции.

Сегодня Коран является самой влиятельной книгой в мире после Библии и является, наряду с Библией, самым читаемым из священных текстов.

Автор: Стендаль (Анри Мари Бейль)

Год и место первой публикации:1831, Франция

Литературная форма: роман

Стендаль — псевдоним Анри Мари Бейля — один из величайших французских романистов XIX века. «Красное и черное», история Жюльена, амбициозного провинциального юноши (осужденного на смертную казнь за убийство своей богатой любовницы), считается одним из наиболее смелых и оригинальных шедевров европейской литературы.

В «Красном и черном» Стендаль создает яркую картину французского общества и политики 1820-х годов, последних лет реставрации монархии Бурбонов. Ультрароялисты, сторонники абсолютной монархии среди знати, богачей и духовенства, с 1815 года вели борьбу за восстановление «старого порядка» — политического режима, существовавшего до революции 1789 года. После восшествия на трон в 1824 году французский король Карл Х положил начало антилиберальной, прокатолической политике, которая, после двадцати лет изгнания, вернула правительство и армию под контроль знати, и приняла меры к увеличению власть духовенства. Кульминацией сопротивления его политике стала Июльская революция 1830 года, которая покончила с правлением старшей ветви династии Бурбонов.

Сюжет романа отчасти взят из газетной статьи о неком Антуане Берте, молодом человеке, гильотинированном в 1828 году за попытку убийства своей бывшей любовницы, мадам Мишу; он был домашним наставником ее детей. В истории Жюльена Сореля много параллелей с делом Берте. Верьер, вымышленный город, в котором разворачивается действие книги, очень похож на провинциальный город Гренобль, где жил Берте и где провел детство сам Стендаль.

Жюльен Сорель, умный и способный юноша крестьянского происхождения, страстно желающий достичь социального статуса, который был бы выше его настоящего общественного положения. При Наполеоне наиболее предпочтительным путем к успеху была бы военная служба. Теперь, когда страна пребывает в мире под властью Бурбонов, которые восстановили политическое влияние духовенства, дорога к успеху ведет его в католическую церковь. Жюльен изучает латынь и теологию, чтобы приготовиться к поступлению в семинарию, и получает место гувернера в семействе господина де Реналя, богатого верьерского мэра.

Он вступает в любовную связь с женой мэра — эти отношения захватывают Жюльена возбуждением завоевания женщины высшего социального положения. Когда Реналь получает анонимное письмо, раскрывающее связь, Жюльен покидает семью и поступает в семинарию в Безансоне. Семинария, оказывается, совсем не похожа на убежище от провинциальной жизни Верьера, которую Жюльен видит погрязшей в жадности и мелком политиканстве. Церковная институция, предназначенная для обучения будущих руководителей — прибежище лицемерия и бездарности, полное политических интриг таких же подлых, как и во внешнем мире. Юные семинаристы движимы отнюдь не духовными или интеллектуальными устремлениями, но, напротив, строго экономическими.

«Почти все это, — пишет Стендаль, — были простые деревенские парни, которым казалось, что зарабатывать себе на хлеб, затвердив несколько слов по-латыни, куда легче, чем копаться в земле». Их склонность к религии основана на желании иметь хороший обед на столе и теплые вещи зимой. «…Французская церковь поняла, что истинные ее враги — это книги. Смиренномудрие — превыше всего в ее глазах».

Жюльен восхищается двумя священниками в семинарии — престарелым кюре Шеланом и ректором семинарии, благочестивым янсенистом аббатом Пираром, которого в конце концов смещает с его позиции иезуитская группировка во главе с заместителем ректора. Когда Пирар отказывается от должности, он забирает Жюльена с собой в Париж, где тот становится личным секретарем у дворянина, маркиза де Ла-Моля. Жюльен заводит роман с дочерью маркиза, Матильдой, которая очарована его смелостью и амбициями. Когда Матильда забеременела, ее отец вынужденно соглашается на ее брак с Жюльеном и соглашается обеспечить его доходом и титулом. Однако когда маркиз наводит справки о Жюльене в Верьере, он получает полное обвинений письмо от госпожи де Реналь, продиктованное ее духовником. Маркиз отменяет женитьбу, а Жюльен стреляет в церкви в госпожу де Реналь, преклонившую колени в ожидании службы, и ранит ее. Его тут же арестовывают.

Жюльена предают суду, но он отказывается защищаться. Несмотря на попытки местного духовенства склонить присяжных в его пользу, он признан виновным. В ожидании смерти на гильотине Жюльен ищет смысл и находит его только в запоздалой страсти к госпоже де Реналь. «Сказать по правде, если я там встречусь с христианским Богом, я пропал, — думает Жюльен, — это деспот, и, как всякий деспот, он весь поглощен мыслями о мщении. Библия только и повествует, что о всяких чудовищных карах. Я никогда не любил его и даже никогда не допускал мысли, что его можно искренне любить. Он безжалостен (Жюльен припомнил некоторые цитаты из Библии). Он расправится со мной самым ужасающим образом…»

Литературная репутация Стендаля формировалась медленно. Современники считали беспристрастность и психологический реализм его романов сложными для восприятия, поскольку его произведение не умещалось ни в один из литературных стереотипов эпохи. Некоторые читатели были возмущены тем, что считалось безразличием Стендаля к нравственности, тем, как он изображает персонажа, не стесняющегося в средствах, понимая и в то же время не защищая его.

Стендаль говорил, что пишет для «немногих счастливчиков», и безошибочно предсказал, что его оценят не раньше чем через пятьдесят лет. И действительно, при жизни было опубликовано лишь одно издание «Красного и черного». Полное отсутствие религиозного мировоззрения в романах, изображение библейского Бога как «мелкого деспота» и антиклерикализм писателя убедили католическую церковь запретить его сочинения. Антиклерикализм Стендаля продолжал интеллектуальную традицию Вольтера. Кроме того, его питали печальные детские воспоминания об обучении под надзором иезуитских священников.

Церковь, изображенная в «Красном и черном», разрывается между двумя фракциями — иезуитами, хитрыми и практичными представителями международной реакции и сторонниками «старого режима», и аскетичными янсенистами. Резко критическое отношение Стендаля к иезуитам было почти общепринятым во Франции того времени. В 1764 году иезуиты были изгнаны из страны, но продолжали тайно действовать до 1814 года. При режиме Бурбонов влияние их было восстановлено. В «Красном и черном» Стендаль описывает политические махинации могущественного тайного общества иезуитов, известного под названием «Конгрегация» (созданного по образцу существовавшей в то время организации «Рыцари веры»), которая продвигала ультрароялистские взгляды и политику Ватикана в ущерб независимости Франции и ее либеральным ценностям.

В 1864 году Ватикан поместил «Красное и черное», а также все «любовные романы» Стендаля в «Индекс запрещенных книг»; запрет был подтвержден в 1897 году папой Львом XIII. Романы оставались в списке вплоть до последнего издания «Индекса», вышедшего в 1948 году и имевшего силу до 1966 года. В России книга была запрещена в 1850 году Николаем I, чей девиз в кампании по подавлению либеральной мысли был «самодержавие, православие, народность». В 1939 году, в ходе похожей кампании в Испании, роман был изъят из библиотек диктатурой Франсиско Франко.

Автор: Джордано Бруно

Год и место первой публикации: 1584, Франция

Литературная форма: философский трактат

Итальянский философ Джордано Бруно в юности вступил в орден доминиканцев и был исключен из него в 1576 году в возрасте 28 лет, когда его обвинили в ереси. Пятнадцать лет он путешествовал по Европе, на шаг опережая своих цензоров, преподавал в Тулузе, в Париже, в Оксфорде, Виттенберге и Франкфурте. В труде «О бесконечности, вселенной и мирах», своей главной метафизической работе, опубликованной в 1584 году, он опровергал традиционную аристотелевскую космологию и ее ограниченные концепции вселенной. Бруно заявил, что физическая вселенная бесконечна и включает в себя неопределенное количество миров, каждый — со своим собственным солнцем и планетами. Он изображал мир состоящим из одиночных неделимых элементов бытия, называемых монадами, управляемых определенными законами взаимодействия.

Философия Бруно предвосхитила современную космическую теорию. Он принял гипотезу Коперника, что Солнце, а не Земля, является центром нашего мира. Но он пошел дальше Коперника, заявив, что Солнца — просто одна из звезд среди других. Все суждения о позиции относительны, так как существует столько способов смотреть на мир, сколько существует возможных точек зрения. Таким образом, ни одна звезда или планета не может быть названа центром вселенной. Человеческие существа не могут делать вывод о собственной уникальности, потому что присутствие жизни, более того, разумной жизни, не может быть ограничено Землей. Не существует абсолютной правды, и не существует пределов развития знания.

Бесконечная вселенная является продуктом пантеистической бесконечной божественной силы, или причины, результатом действия которой являются человеческие существа и вся природа. «Единое Божество превозносит свою собственную славу и проявляет величие своей власти, не в одном солнце, но в бесконечных солнцах, не в одной земле, но в бесчисленных мирах».

Так как власть Бога бесконечна, его создание также должно быть бесконечным. Действующая сила была бы несовершенной, если ее создания не удовлетворяли бы ее возможностям. Бруно считал, что понимание вселенной как олицетворения Бога освободит человеческий дух. «[Оно] открывает чувства, удовлетворяет душу, расширяет перспективы ума и приносит человеку благословенные новшества… Для того чтобы глубоко понять бытие и сущность, в которой мы находимся, мы обнаруживаем, что нет такой вещи, как смерть, не только для нас одних, но и для субстанции».

«Я желаю, чтобы мир мог обладать славными плодами моего труда, — писал Бруно в книге «О бесконечности, вселенной и мирах», — чтобы разбудить душу и открыть понимание для тех, кто лишен этого света, который, с высокой степенью вероятности, не является моим собственным изобретением. Если я и ошибаюсь, не думаю, что я делаю это по своей воле».

По мнению современников, Бруно действительно зашел далеко. Его нападки на аристотелевскую концепцию вселенной и его создание «новой философии» бросали вызов схоластике, царящей в университетах. Его теория шла вразрез со всеми церковными институциями — католиков, лютеран и кальвинистов. Его рассуждения о бесконечном числе божественных миров рассматривались как еретический пантеизм.

В 1577 году инквизиция в Неаполе инициировала разбирательство, направленное против Джордано Бруно, и он бежал из Италии. В 1592 году он опрометчиво вернулся, и его выдал некий венецианский дворянин. Бруно был схвачен венецианской инквизицией, его заключили в тюрьму и судили по обвинению в богохульстве, аморальном поведении и ереси. 26 мая 1592 года Священный суд собрался для рассмотрения его дела. Бруно сказал судьям: «Я всегда объяснялся философски и в соответствии с принципами Природы и ее света…, хотя я, может быть, выдвинул большое количество вызывающих подозрение соображений, которые явились следствием моего восприятия … но никогда я не учил ничему, что напрямую бы противоречило бы католической вере…» Когда его спросили, верит ли он в Отца, Сына и Святого Духа, единых по сути, но различных в лицах, он признал: «Я никогда не мог осознать, что эти трое — действительно Лица, и всегда сомневался в этом…» Бруно продолжал подчиняться всем церковным доктринам, но отказался отречься от своей философии.

Бруно оставался в тюрьме несколько месяцев в ожидании решения венецианской инквизиции. По той причине, что его рассматривали как основателя и вождя ереси, главный инквизитор приказал доставить его для проведения процесса в Рим. Бруно был выслан в Рим и 27 февраля 1593 года был заключен в тюрьму на семь лет. Ему запрещалось иметь книги и письменные принадлежности; его единственными посетителями были чиновники инквизиции и священники, призывавшие к покаянию. В 1559 году несколько кардиналов допросили его касательно ересей, извлеченных из его книг. На последнем допросе он заявил, что ни от чего не отрекается. В январе 1660 года на собрании под председательством папы было решено, что его сожгут у столба за «множество различных еретических и дурных суждений». Он был казнен в Риме 17 февраля 1600 года.

7 августа 1603 года все писания Бруно были занесены в «Индекс запрещенных книг», где они и оставались вплоть до последнего издания «Индекса», действующего до 1966 года. Кардинал Роберт Беллармино, который следил за процессом Бруно и его наказанием, в 1930 году был объявлен католической церковью святым. Работы Бруно никогда не пользовались популярностью в Англии или на Континенте и были редкостью в католических странах из-за гонений, которым они подверглись. Джон Толанд, английский деист XVII века, автор книги «Христианство без тайн», почитал Бруно как предшественника свободомыслящих людей своей эпохи. Толанд перевел часть книги «О бесконечности, вселенной и мирах» и вкратце изложил ее содержание. Философия Бруно также повлияла на становление мировоззрения Спинозу и Лейбница.

Автор: Чарльз Диккенс

Год и место первой публикации: 1838, Англия

Литературная форма: роман

Публикация «Оливера Твиста», второго романа Чарльза Диккенса, истории сироты, который попадает в руки банды воров в трущобах Лондона, упрочила высокое положение двадцатипятилетнего автора в литературе. Всего за несколько лет Диккенс стал самым популярным и широко читаемым писателем своего времени. Начиная с 1837 года «Оливер Твист» ежемесячно печатался в лондонском журнале. На следующий год он был выпущен книгой в трех томах. В «Оливере Твисте» появляется первый проблеск гения Диккенса, который достигнет полного расцвета в его более поздних романах. Он относится к наиболее сильным художественным произведениям, изображающим страдания, которые испытывает в повседневной жизни городская беднота, и равнодушную бюрократию, которая поддерживает систему угнетения.

Когда Диккенсу было двенадцать лет, его отец попал в долговую тюрьму. Когда остальные члены семьи последовали за отцом в работный дом, Диккенса послали на фабрику по производству ваксы клеить этикетки на бутылки. Этот опыт оставил в нем резкое и страстное неприятие детского труда и бесчеловечного обращения с бедными; он воплотился в язвительном сарказме, которым вдохновлены первые главы «Оливера Твиста».

Когда нищая мать Оливера, найденная лежащей на улице, умирает, рожая его в работном доме, ребенка берут под опеку смотрители местного прихода. Его отправляют в приходское заведение, где он и остальные сироты воспитываются в суровых условиях, «не страдая от избытка пищи или одежды» (здесь и далее — пер. «Оливера Твиста» А.В. Кривцовой).

Девятилетнего Оливера приход возвращает в работный дом мистера Бамбла, жирного бидла. Мальчиков в работном доме трижды в день кормили жиденькой кашицей — дважды в неделю с луком и с половиной булочки по воскресеньям. «Простите, сэр, я хочу еще», — говорит Оливер. В наказание за «кощунственное и позорное преступление» Оливера немедленно отправляют в одиночное заключение. Затем мистер Бамбл отдает Оливера в ученики к гробовщику, мистеру Сауербери, где Оливер живет и работает в условиях нищеты. Оливера, подравшегося со своим задиристым напарником Ноэ, избивают, и он убегает в Лондон. Там он случайно попадает в руки Феджина, мерзкого главаря воровской шайки, в число других заправил которой входят вор-взломщик Билл Сайкс, сообщница Сайкса Нэнси и карманник, известный как Плут. Когда Плут чистит карман пожилого джентльмена, Оливера хватают и приводят в полицейское управление. Обиженного и больного Оливера спасает великодушный мистер Браунлоу, который забирает его к себе. Но Нэнси находит Оливера и возвращает его в шайку. Когда Оливера заставляют сопровождать Сайкса в грабительской вылазке, в него стреляют и ранят, и он попадает к миссис Мэйли и ее протеже Роз, которые очень добры к нему. Дурной человек по имени Монкс, знакомый Феджину, судя по всему, имеет какие-то виды на Оливера. Нэнси, подслушав разговор Феджина и Монкса, отправляется к Роз и открывает ей, что Монкс — старший сводный брат Оливера — знает секрет его происхождения и хочет, чтобы любые доказательства его были уничтожены. Когда банда открывает предательство Нэнси, Сайкс жестоко убивает ее.

Пытаясь сбежать от толпы, Сайкс случайно вешается. Феджина арестовывают и приговаривают к казни. Монкс признается в том, что хотел погубить Оливера и забрать все имущество его покойного отца себе. По смерти своей матери Оливер должен был унаследовать состояние, если только в несовершеннолетии он никак не запятнает доброе имя своей семьи. Феджин же получил от Монкса вознаграждение за то, чтобы Оливера превратили в воришку. Выясняется, что Роз — сестра покойной матери Оливера. В конце книги Оливера усыновляет мистер Браунлоу. Мистер Бамбл заканчивает свою карьеру нищим в том самом работном доме, которым он сам некогда руководил.

В предисловии к третьему изданию романа Диккенса писал: «Я хотел показать в маленьком Оливере принципы Добра, которое выживает в любых враждебных ему обстоятельствах, в конце концов побеждает». «Оливер Твист» заканчивается хорошо, однако навязчивые воспоминания о бедствиях, которые вставали на пути Оливера в ночлежках и на улицах Лондона, остаются.

«Стены и потолок в этой комнате совсем почернели от времени и пыли. […] На сковороде… поджаривались на огне сосиски, а наклонившись над ними, стоял с вилкой для поджаривания гренок очень старый, сморщенный еврей с всклокоченными рыжими волосами, падавшими на его злобное, отталкивающее лицо». Страшный и злой Феджин представлен читателям «Оливера Твиста» в образе архетипически антисемитском, который много веков существует в западной культуре — злого и жестокого еврея. Карикатура Диккенса стала предметом разногласий и полемики с момента выхода романа.

Персонаж Феджина, которого в книге сотни раз упоминают как «еврея», создан в соответствии с традиционным шаблоном изображения евреев в литературе и на сцене в XIX веке. Рыжие волосы и борода Феджина как правило ассоциировались с древними изображениями дьявола. У него крючковатый нос, шаркающая походка, длинный сюртук из грубого сукна и широкополая шляпа, он мошенник, перепродающий поношенную одежду и побрякушки. Феджин, подобно Сатане, похож на змея, украдкой скользящего вдоль стен.

Хотя литературные критики полагали, что Диккенс не хотел оговаривать или ущемлять евреев, создавая образ Феджина, Диккенс был выходцем из антисемитской культуры своего времени. Отраженные в законах, публичных высказываниях, литературе и популярных развлечениях, предубеждения против евреев были частью наследия раннего периода викторианской эпохи. В 1830-х годах евреям запрещали владеть магазинами в черте Лондона, они не могли работать адвокатами, получать университетские степени или заседать в парламенте. Так как круг их занятий был ограничен, большинство английских евреев (которых насчитывалось от 20 до 30 тысяч человек) зарабатывали себе на жизнь скупкой и продажей старой одежды, мелочной торговлей и ростовщичеством.

В письме еврейке, которая протестовала против стереотипной трактовки Феджина, Диккенс писал: «Феджин еврей, потому что это, к сожалению, было правдой; во времена, к которым относится эта история, этот вид преступников неизменно представляли евреи». В 1830 году произошел суд над Айки Соломонсом, еврейским скупщиком краденого, который, подобно Феджину, приобретал краденые драгоценности, одежду и ткани. Этот процесс получил широкий резонанс и в значительной степени повлиял на изображение Феджина у Диккенса.

В 1830–1860-е годы положение евреев в Англии улучшилось. Юридические препятствия и коммерческие ограничения исчезли, евреев начали избирать на посты в местных и государственных органах управления, а многие заняли в обществе видное положение. Отношение общества к ним также изменилось; это отразилось в возрастающей осторожности и щепетильности Диккенса по части антисемитизма в следующие после первой публикации «Оливера Твиста» годы. «Мне не известно ни одной причины, по которой евреи могли бы счесть меня своим врагом», — писал Диккенс в 1854 году.

В 1867–1868 годах вышло новое издание произведения Диккенса. Диккенс пересмотрел текст «Оливера Твиста», внося в него сотни изменений, многие из которых имели отношение к Феджину. Он исключил большинство упоминаний о Феджине как о «еврее», либо вычеркнув их, либо заменив их на «Феджин» и «он». Тем не менее «Феджин остается «евреем», — заметил литературный критик Ирвинг Хоу, — и любой, кто захочет рассмотреть этот роман честно, будет вынужден лицом к лицу столкнуться с нижним слоем отношения, которое становится видимым благодаря навязчивому повторению Диккенсом — «еврей»». Критическое чтение романа может привести к лучшему пониманию антисемитских стереотипов, которые были частью массовой культуры Англии начала XIX века. «Нам ничего не остается, — писал Хоу, — кроме как противостоять исторической действительности нашей культуры, и всему тому, что извергается из ее отвратительных глубин».

В 1949 году несколько еврейских родителей из Бруклина (штат Нью-Йорк) протестовали против изучения «Оливера Твиста» на уроках литературы в старших классах средней школы; оно, по их мнению, нарушало право их детей на образование, свободное от религиозного влияния. Цитируя описание Феджина в «Оливере Твисте» и Шейлока в пьесе Шекспира «Венецианский купец», они подали иск на Управление образования Нью-Йорка. Они требовали, чтобы оба текста были запрещены в публичных школах Нью-Йорка, «потому что они направлены на возбуждение ненависти к еврею — как к человеку и как к расе».

В деле «Розенберг против Управления образования Нью-Йорка» Верховный суд графства Кингс постановил не запрещать эти две книги в школах, библиотеках или классах Нью-Йорка, заявив, что Управление образования «действовало честно, без злого умысла или предубеждения, и в интересах школьной системы, вверенной его контролю и опеке, а потому не существует достаточных оснований, вынуждающих запретить две обсуждаемые книги».

Отказываясь удовлетворить прошение истцов о запрещении книг, председательствующий судья заявил: «За исключением тех случаев, когда книга написана со злым умыслом и с очевидной целью разжигания нетерпимости и фанатичной ненависти к определенной расе или религиозной группе, общественный интерес свободного и демократического общества не может служить основанием или поощрять запрещение какой-либо книги по прихоти некоего чрезмерно чувствительного индивидуума или группы индивидуумов, посчитавших, что персонаж, описанный в этой книге принадлежащим к определенной расе, изображен непочтительным или оскорбительным образом». Изъятие книг «никак не посодействует спаду антирелигиозного чувства», — постановил суд.

Автор: Мишель де Монтень

Год и место первой публикации:1580, Франция

Литературная форма: эссе

Мишель де Монтень создал жанр литературного эссе и изобрел новую форму автобиографии. С помощью своих эссе, или «опытов», он решил испытать свои суждения в применении к широкому кругу вещей, его интересующих, открывая свою внутреннюю жизнь и личность. Написанные за двадцать лет — начиная с 1571 года, когда Монтеню было 38 лет, и до его смерти в 1592 году, девяносто четыре эссе показывают эволюцию мышления Монтеня в добавлении и изменении своих ранних текстов. Первая и вторая книги были опубликованы в 1580 году. Пересмотренное и дополненное издание было опубликовано посмертно в 1595 году.

Самые первые опыты, которые были заметками к тем произведениям, которые читал Монтень, являются, в основном, подборкой исторических анекдотов с краткими комментариями. С течением лет опыты становились более длинными и более личными. Его наиболее значительное философское эссе «Апология Раймона Себона», написанное в 1576 году, по объему приближалось к книге. Монтеневский скептицизм, квинтэссенцией которого стал его знаменитый девиз «Que scay-je?» («Что я знаю?»), полностью проявился в этом эссе, выступая постоянным аргументом для демонстрации немощности и суетности самоуверенного человеческого разума. В более поздних эссе автопортрет автора становится центральной темой.

«Опыты» открываются предисловием Монтеня «К читателю», он задает разговорный, личный и доверительный тон, который характеризует его произведение: «Это искренняя книга, читатель. Она с самого начала предуведомляет тебя, что я не ставил себе никаких иных целей, кроме семейных и частных. Я нисколько не помышлял ни о твоей пользе, ни о своей славе. […] Если бы я писал эту книгу, чтобы снискать благоволение света, я бы принарядился и показал себя в полном параде. Но я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыденном виде, непринужденным и безыскусным, ибо я рисую не кого-либо, а себя самого».

Основанные на собственных воспоминания, беседах с соседями и друзьями, чтении классической литературы и записках историков и этнографов, опыты охватывают очень широкий спектр тем, от каннибализма до образования, политики, дружбы, природы и смерти. Монтень показывает себя интеллектуально любознательным, терпимым, скептичным человеком, который не боится противоречить сам себе. Его цель — нарисовать откровенную картину его опыта и взглядов, ибо если человек не знает самого себя, что он знает вообще? «Я ставлю своею целью показать себя здесь лишь таким, каков я сегодня, ибо завтра, быть может, я стану другим».

Через стремление к самопознанию, Монтень пришел к осознанию общечеловеческих черт и ценностей. В своем последнем эссе «Об опыте», он заключает: «Абсолютно совершенным и буквально божественным является знание того, как правильно наслаждаться нашим существованием. Мы ищем других условий, потому что мы не понимаем того, как использовать наши собственные, и выходим за рамки самих себя, потому что не знаем, на что похожи внутри… Самые прекрасные жизни, на любой взгляд, те, что совпадают с обычным человеческим образом жизни, с порядком, но не подвержены чудесным влияниям и эксцентричности».

Первая попытка запретить «Опыты» была предпринята в 1580–1581 годах, вскоре после публикации первой и второй книг, когда Монтень путешествовал по Германии, Швейцарии и Италии. При въезде в Рим, как вспоминал Монтень в своем «Дневнике путешествия», его багаж был тщательно проверен на таможне. Хотя он проехал через Германию и «обладал любознательной натурой», у него не было с собой запрещенных книг. Тем не менее все книги, которые у него были, включая копию «Опытов» были конфискованы для проверки. В их число входили молитвенник (попавший под подозрение только потому, что был напечатан в Париже, а не в Риме), а «также книги некоторых немецких докторов теологии, направленные против еретиков, потому что, сражаясь с ними, они упоминали их заблуждения».

Хотя Монтень был сердечно принят папой Григорием XIII, позже в Ватикане ему посоветовали изменить или исключить из последующих изданий некоторые пассажи из «Опытов». Папский цензор, профессор теологии Систо Фабри, который не читал по-французски, обсудил с Монтенем различные недостатки, упомянутые в докладе некоего французского монаха. Цензор возражал против слишком частого употребления слова «судьба», против защиты римского императора IV века Юлиана Отступника, отказавшегося от христианства, против восхвалений поэтов-еретиков, против идеи, что тот, кто молится, должен быть свободен от злых побуждений, против критических комментариев о пытке («Все, что отличается от простой смерти, кажется мне чистой жестокостью»), и против рекомендации позволять детям поступать по собственному усмотрению, чтобы они совершали хорошие поступки, делая свободный выбор. Хотя Фабри остался «доволен теми объяснениями, которые я предложил, — комментировал Монтень, — на каждое возражение, которое этот его француз предоставил ему, он апеллировал к моей совести, побуждая переписать [эти места] другими словами, что показалось мне дурным тоном». Монтень ответил, что это его личные мнения, и он не считает их ошибочными, и предположил, что, цензор, возможно, неточно понял его мысли. Однако он пообещал подумать о некоторых уточнениях. В конце концов, ни одного из рекомендованных исправлений он в свои «Опыты» не внес.

В 1595 году неавторизованное издание с купюрами было опубликовано в Лионе Симоном Гуларом. Выпущенное для кальвинистов, это издание было лишено некоторого количества глав, а абзацы, в которых критиковались протестанты, были выпущены. В полном издании, отредактированном литературным секретарем Монтеня Мари де Гурнэ и опубликованном в 1595 году, «Опыты» оставались «бестселлером» во Франции до середины XVII века и переиздавались каждые два-три года. Книга стала классикой, а Монтень — образцовым автором.

Хотя произведения Монтеня были запрещены испанской инквизицией в 1640 году, лишь 84 года спустя после смерти Монтеня, когда «Опыты» уже находились в обращении около ста лет, они были осуждены Ватиканом. В 1676 году книга была помещена в «Индекс запрещенных книг» с пометкой «на любом языке, на каком она могла быть напечатана». Она оставалась в этом списке почти триста лет.

Монтень был верующим католиком, но он полагал, что сферы веры и разума должны быть разделены. Он считал, что когда вера и разум входят в противоречие, вера должна превалировать в религиозных вопросах. Даже такие самые важные церковные догмы, как существование Бога и бессмертие души, не могут быть доказаны. Скорее, они могут быть приняты на веру. Теология и философия были, таким образом, разделены, а современные научные открытия, такие, как новая астрономия, вызывавшая неприятие церкви, могли быть приняты как вопрос разума, без вызова религиозной доктрине.

«Ни одно утверждение меня не изумляет, ни одно верование не оскорбляет меня, — писал Монтень, — сколь сильно бы они не отличались от моих собственных». Скептицизм Монтеня, его терпимость и неверие в догмы отразили открытость его гуманистического духа. Подобное отношение было все еще возможно в дни Монтеня, пока преобладала либеральная философия Ренессанса. Но по мере того, как Контрреформация набирала силу, и церковные традиции начинали выступать против нововведений протестантской теологии, взгляды Монтеня на разделение веры и разума стали подвергаться нападкам как ересь «фидеизма». Помещение его «Опытов» в «Индекс» 1676 года считается результатом критики со стороны теологов, на которых повлиял рационализм Декарта, объявившего, что вера может апеллировать к разуму.

Год и место написания: около 1000–1550, Гватемала

Литературная форма: религиозный текст

«Пополь-Вух», священная книга народа киче, относящегося к группе племен майя, — важнейший текст корпуса памятников литературы, написанных на языках коренных американских индейцев, и величайший мезоамериканский мифологический труд. «Пополь-Вух» по праву занимает место в ряду мировых шедевров религиозной литературы. Смешивая мифы, легенды и исторические реалии, книга повествует о космологии, миграционных традициях и истории народа киче с высокогорья Гватемалы. Киче, которых на сегодняшний день насчитывается едва ли полмиллиона, живут в той же местности, чья древнейшая история была описана в «Пополь-Вух», или «Книге Совета», к которой обращались вожди киче, когда собирались на совет.

В первой части «Пополь-Вух», повествование начинается в первобытной тьме, еще до сотворения мира, в пустой вселенной, где есть только море, населенное богами, и небо. Сердце небес — триединое существо, также называемое Хуракан, и Создательница и Творец, обитавшие в изначальном море, решили создать мир. Они изрекли слово «Земля», и она сразу появилась из ниоткуда в форме тумана или облака. Затем боги начали создавать человеческие существа; с первой попытки они создали таких существ, которые могли только свистеть, пищать и кудахтать, — но, поскольку они не могли должным образом разговаривать, а значит, не могли и поклоняться своим богам, их обрекли на заклание в качестве пищи. Их потомки — птицы и животные.

Второй эксперимент произвел на свет создание из глины, которое было решено растворить в пустоте, ибо оно было неспособно разговаривать или поклоняться. Перед тем, как предпринять третью попытку, младшие боги посоветовались с хранителями дня, старшими божествами (Старцами Дня и Зари) по имени Шмукане и Шпийакок, которые умели толковать предсказания календарного цикла. Те одобрили создание людей из дерева, но, так как деревянные куклы получились пустоголовыми и не унаследовали памяти своих создателей, Сердце небес обрушило на них великий потоп и уничтожило всех. Единственные их потомки — лесные обезьяны.

Прежде чем рассказать о четвертой попытке создания человеческих существ, во второй и третьей частях повествования излагается цикл историй о том, как героические близнецы-братья Хун-Ахпу и Шбаланке, внуки Шмукане и Шпийакок, пройдя через многие приключения и испытания, покорили Вукуб-Какиша и его сыновей Сипакну и Кабракана.

Затем рассказ относится назад во времени и повествует о том, как в Шибальбе, подземном мире, еще одна пара близнецов — Один Хун-Ахпу и Семь Хун-Ахпу (соответственно отец и дядя Хун-Ахпу и Шбаланке и сыновья Шпийакока и Шмукане) — призываются подземными правителями и попадают во все расставленные теми капканы и западни, после чего приносятся в жертву повелителям смерти.

В последнем эпизоде рассказывается, какие приключения выпадают в подземном мире на долю первых близнецов, Хун-Ахпу и Шбаланке. Им удается избежать ловушек, которые расставили их отцу и дяде, и умереть так, чтобы затем восстать из мертвых. Когда это происходит, близнецы возносятся из Шибальбы на небо и становятся там солнцем и луною.

Теперь, когда была подготовлена почва для рассказа о четвертой попытке создания жизни, повествуется о том, как в ожидании восхода солнца, луны и звезд Шпийакок и Шмукане находят в горе зерна желтой и белой кукурузы. Шмукане перемалывает их девять раз подряд, после чего, смешав эту муку с водой, получает материал для первых людей: Балама-Кице, Балама-Акаба, Махукутаха и Ики-Балама, прародителей народа киче. Но, поскольку получившиеся у богов люди были слишком совершенны, боги стали волноваться, как бы их создания не сравнялись с ними в величии, и потому сделали их зрение слабее, чтобы они не могли хорошо видеть вдаль, а также ограничили их разум и понимание вещей. Затем боги создали каждому человеку по жене, и, как считается, именно от этих пар происходят старейшие и почтеннейшие семейства киче. В конце концов, после долгих жертвоприношений и молитв, взошло солнце. «Они были все вместе, когда наступила для них заря, и засиял свет над всеми племенами, но имена божеств остались в каждой группе теми же самыми» (здесь и далее — пер. «Пополь-Вух» Р.В, Кинжалова).

Миф о создании мира, который приводится в «Пополь-Вух», — это фактически карта звездного неба, повторяющая сотворение по прообразу ежегодного движения звезд. Действия богов, героев и их врагов соответствуют перемещениям Солнца, Луны, планет и звезд, а сотворение мира — не единый акт, но процесс, посредством которого божественные начала постоянно создают и поддерживают жизнь. В заключительной, пятой части «Пополь-Вух», приводится пространная история о миграции народа киче, содержащая как фактический, так и мифологический материал об этих племенах и их соседях-майя. Там перечисляются имена 14 поколений правителей киче вплоть до того времени, когда была написана эта версия «Пополь-Вух». В двенадцатом поколении после имен Три Оленя и Девять Псов следует вот какое предложение: «Они были те, кто правил, когда пришел Донадиу (Педро де Альварадо), и кто был повешен испанцами».

Первая книга «Пополь-Вух», была написана знатными представителями киче, на иероглифическом языке майя, в течение постклассического периода (1000–1500 годы нашей эры), и распространилась среди киче во время испанского завоевания в XVI веке. Однако рисунки на изделиях из глины и надписи, выбитые на каменных монументах, указывают на то, что мифы и легенды, приведенные в «Пополь-Вух», значительно старше и относятся как минимум к классическому периоду (250–900 годы нашей эры), то есть ко времени, когда культура и искусство майя находились на пике своего расцвета.

После 1523 года, когда завоеватель Эрнандо Кортес послал в Гватемалу конкистадора Педро де Альварадо с целью подчинить народы майя, испанские миссионеры сожгли тысячи иероглифических книг. По-видимому, оригинал «Пополь-Вух» постигла та же участь; в то время иероглифика считалась сверхъестественным дьявольским творением. Уничтожение письменных источников майя, таким образом, было частью спланированной кампании, направленной на уничтожение религии и культуры майя и установление европейского католицизма.

В 1550-х годах в гватемальском городе Санта Круз дель Киче текст «Пополь-Вух», был тайно переложен на латинский алфавит потомками знатных родов, которые некогда правили королевством киче. Миссионеры обучили этих безымянных авторов записывать свои тексты латинским алфавитом. Благодаря этому в 1701–1703 годах книга была переведена на испанский язык доминиканским монахом Франсиско Хименесом — это был приходский священник из близлежащего города Чичикастенанго. Ему показали этот документ, и он полностью оценил его важность и ценность. Он же сделал единственную существующую копию текста киче.

Считается, что оригинал «Пополь-Вух» был полностью проиллюстрирован — это был складной манускрипт, написанный на грубой бумаге, покрытой тонким слоем известки. Туда входили астрологические таблицы и ритуальные тексты, используемые для гаданий, схожие с теми, что можно найти на страницах единственных четырех книг или отрывков книг майя («кодексов», или рукописных книг), которые пережили разрушительное нашествие испанцев. Три кодекса еще в колониальные времена были вывезены в Европу из Юкатана (Мексика), и называются по именам тех городов, где они ныне хранятся — это Дрезденский кодекс, Парижский кодекс и Мадридский кодекс. Четвертый фрагмент, известный под названием кодекса Гролье и хранящийся в настоящее время в Мехико, был найден в пещере в местечке Чиапас (Мексика) в 1971 году. «Пополь-Вух» XVI века уже представлял собою развернутую версию исходной иероглифической книги и полностью рассказывал историю, сокрытую за картинами и таблицами.

По словам авторов алфавитной версии книги, иероглифический кодекс был одним из наиболее ценных предметов в собственности правителей киче, потому что «они знали, случится ли война, и все, что они видели, было им совершенно ясно. Будет ли гибель, или голод… Они знали все это наверняка, поскольку было, где узнать об этом — в книге». «Книга Совета» позволяла повелителям киче заново приобрести прозорливость, которую в свое время утратили их четыре праотца.

Первое издание Пополь Вух, вышедшее на английском без купюр, было выполнено Деннисом Тедлоком и опубликовано в 1985 году. Оно включает комментарии современного главы одной из наследных линий правителей майя Андреса Хилоджа. Несмотря на сложность мифологической системы, это увлекательное и захватывающее чтение, которое будет интересно широкому кругу читателей.

Автор: Никос Казандзакис

Год и место первой публикации: 1953, Греция; 1960, США

Издатель: Атенаи; Саймон & Шустер

Литературная форма: роман

«Последнее искушение Христа» греческого романиста, поэта, драматурга и переводчика Никоса Казандзакиса (более известного как автор романа «Грек Зорбас») пересказывает историю жизни Иисуса из Назарета, представляя события человеческой жизни, изложенные в Евангелии, в форме яркой, причудливо раскрашенной мозаики. Иисус в интерпретации Казандзакиса — это не самоуверенный сын Божий, следующий предопределенным путем, а слабый Христос; его борьба отражает столкновения людей со страхом, болью, искушением и смертью. Хотя Иисус часто сомневается в выборе пути, по мере развития сюжета его чувство собственного предназначения проясняется. Умирает он как герой, принявший своею судьбу.

Хотя сюжет вторит евангельскому повествованию, реалии и атмосфера романа уходят корнями в жизнь крестьян родного для Казандзакиса Крита. Роман написан богатым, перегруженным метафорами языком грека-простолюдина — языком повседневного общения современной Греции.

В тридцати трех — по числу прожитых Иисусом лет — главах «Последнего искушения Христа» Казандзакис изображает то, что он описывает как «непрерывную, беспощадную борьбу духа и плоти» (здесь и далее — пер. О.П. Цыбенко) — основную проблему его романов и философских трудов. Зло искушает Иисуса. Он чувствует его обаяние и даже поддается ему, ибо только такой ценой его окончательный отказ от искушения имеет смысл.

Роман открывается сценой, в которой молодой человек видит кошмар, в котором полчища людей ищут его как своего Спасителя. Иисус из Назарета, деревенский плотник, с раннего детства видел странные предзнаменования и чувствовал, что рука Бога царапает кожу его черепа. Он убегал от этих знаков и видений, надеясь, что если он согрешит, Бог оставит его в покое.

Иисус с детства любил Марию Магдалину, дочь деревенского раввина. Он хотел жениться на ней, но Бог безжалостно заставил Иисуса отказаться от нее. Для того чтобы забыть его, Мария стала проституткой. Сокрушенный Иисус ищет убежища в пустом монастыре. Мессия поневоле, он кричит Богу: «я … люблю хорошо поесть, выпить вина, посмеяться, я хочу жениться, иметь детей. Отпусти меня! Я … хочу взять в жены Магдалину, хоть она и блудница. […] Я делаю это преднамеренно. Чтобы Ты почувствовал ко мне отвращение. Ступай, поищи кого-нибудь другого, а я обрету избавление. […] Всю жизнь я буду изготовлять кресты, на которых распинают избранных тобой Мессий».

После пребывания в пустыне Иисус находит в себе мужество и решимость встать на путь пастыря. Центральные главы романа следуют известным эпизодам Евангелия — до минуты распятия, когда последнее искушение приходит к Христу в бреду на кресте в мечте об эротическом блаженстве и мирской жизни. Ангел-хранитель избавил Христа от распятия. Он пошел гладким, спокойным человеческим путем и женился, в конце концов, на Магдалине. После смерти Магдалины он женился на Марфе и Марии, сестрах Лазаря, и стал отцом. Теперь, будучи стариком, он сидит на пороге своего дома и вспоминает желания молодости и радость избавления от лишений и мук креста. Он встречается со своими бывшими учениками, которых возглавляет Иуда, обвиняющий Христа в трусости, отступничестве и предательстве. «Твое место было на кресте, — говорит он. — Бог Израиля там поставил тебя вести бой, но ты покрылся от страха холодным потом и в тот миг, когда смерть встала перед тобой, поспешил унести ноги». Иисус внезапно вспоминает, где он, кто он, почему ему больно. Им овладевает дикая радость. Хотя искушение на мгновение захватило его и сбило с пути, он с честью выстоял до самого конца. Радости брака и отцовства были ложью, иллюзией, посланной ему дьяволом. Он не предал своих апостолов, которые живы и преуспевают, проповедуя его учение. «Все было сделано так, как надлежало, — слава Тебе, Боже!»

Созданный Казандзакисом неортодоксальный образ Иисуса критиками был оценен в пользу романа, мощного и значительного, — выдающегося и оригинального произведения искусства, которое в своем глубинном смысле прославляет духовную борьбу человечества. И тем не менее было широко признано, что с ортодоксальной точки зрения интерпретация писателя может быть расценена как еретическая или кощунственная. Однако основным мотивом для написания «Последнего искушения Христа» было не желание Казандзакиса поспорить с церковью. Он хотел, скорее, поднять Христа над церковью в целом, изобразить фигуру нового времени, языком, понятным в XX веке. В письме от 1951 года Казандзакис объяснил свои намерения: «Это творческая попытка, трудоемкая и священная, перевоплотить сущность Христа, оставив в стороне отбросы — мелочность и фальшь, которыми все церкви и все облаченные в сутану представители христианства затуманили Его облик, таким образом исказив Его».

«То глубоко человечное, что было во Христе, помогает нам понять и полюбить Его, помогает пережить Страсти Его так, словно это были наши собственные страсти, — писал Казандзакис в прологе к своему роману. — Не будь в нем частицы человеческого тепла, он никогда не смог бы так уверенно и нежно тронуть наши сердца, не стал бы примером в нашей жизни… […] Для того чтобы явить величайший пример человеку борющемуся, показав, что мучений, искушения и смерти не следует бояться, потому что все это уже было побеждено, — для того и написана эта книга».

В 1954 году, после публикации в Греции «Последнего искушения Христа», появились слухи, что Казандзакис был отлучен от Восточной православной церкви. Казандзакис писал: «Православная церковь Америки собралась и прокляла «Последнее искушение» как крайне непристойное, атеистическое и предательское, признав, что не читала его…» Казандзакис написал лидерам православной церкви, цитируя христианского мыслителя III века Тертуллиана: «К твоему суду взываю, Господи», добавив: «Вы прокляли меня, святые отцы, я же вас благословляю. Желаю, чтобы совесть ваша была столь же чистой, как моя, а сами вы — столь же нравственными и набожными, как я».

В том же году роман был также внесен католической церковью в «Индекс запрещенных книг». Казандзакис прокомментировал: «Я всегда поражался узколобию и бесчувственности людей. Вот книга, которую я написал в состоянии глубокой религиозной экзальтации, с горячей любовью к Христу, а ныне Папа всего этого не понимает…»

Тем не менее шум вокруг романа привел к росту продаж. «Я кончил тем, что стал знаменитостью в Греции, — писал Казандзакис в 1955 году. — Все газеты, за исключением двух, заявили, что поддерживают меня, и со всей Греции посылались протестные телеграммы против желания священников арестовать мои книги… А книги распродавались сразу же, как только сходили с печатного станка, и некоторые книгопродавцы скупали сразу большое количество экземпляров и продавали их по высочайшим ценам черного рынка. Какой позор! Средневековье какое-то!»

В конце концов Греческая православная церковь была вынуждена прекратить свою кампанию против Казандзакиса. Принцесса Мария Бонапарт прочла эту книгу и рекомендовала ее королеве Греции. Королева «не позволила Греческой православной церкви сделать себя посмешищем» — писала Елена Казандзакис в биографии своего мужа.

В 1962–1965 годах роман наряду с книгой Джессики Митфорд «Американский образ смерти» и поэзией Ленгстона Хьюза был в центре кампании в Лонг-Бич (штат Калифорния), организованной фракцией правого крыла и направленной на изъятие книги из публичных библиотек. Кампания была неудачной.

Снятый в 1988 году Мартином Скорсезе фильм по роману вызвал полемику во всем мире и был запрещен в нескольких странах — в основном из-за тех эпизодов романа, где Христос представлял, что влюбился, женился и стал отцом. Рим обвинял Скорсезе и директора Венецианского кинофестиваля в кощунстве, но их оправдали. В США иерархи римско-католической церкви осуждали фильм за богохульство. Три республиканских конгрессмена внесли на рассмотрение резолюцию об изъятии фильма. В Далласе (штат Техас) городской совет выпустил решение о запрете фильма. Национальная видеосеть «Блокбастер Видео» объявила, что не будет транслировать фильм. В округе Эскамбия (штат Флорида) совет членов комиссии муниципалитета проголосовал за постановление, запрещающее показ фильма в округе под угрозой двухмесячного тюремного заключения или 500 долларов штрафа, или и того и другого. Окружной судья Роджер Винсон выпустил предписание, ограничивающее этот запрет как неконституционное нарушение Первой поправки.

Отклик режиссера Скорсезе на цензурное преследование фильма было эхом слов Казандзакиса 34-летней давности: «Мой фильм был сделан с глубоким религиозным чувством… Для меня это больше, чем просто очередной кинопроект. Я думаю, что это религиозный фильм о страдании и борьбе за обретение Бога».

В декабре 1988 года роман был запрещен в Сингапуре — вследствие давления со стороны христианских фундаменталистов, связанным с дискуссией вокруг фильма.

Автор: Салман Рушди

Год и место первой публикации: 1988, Англия; 1989, США

Издательство: Пингвин Букс; Викинг Пингвин

Литературная форма: роман

«Сатанинские стихи», написанные британцем индийского происхождения Салманом Рушди, занимают уникальное место в истории цензуры. В 1989 году духовный лидер Ирана аятолла Рухолла Хомейни обвинил книгу в богохульстве, направленном против ислама и официально приговорил автора к казни. Смертельная угроза заставила Рушди скрываться, а шумный успех романа превратился в беспрецедентное событие мирового масштаба.

Сложная и требовательная книга Рушди — сюрреалистичная, буйная и изобретательная смесь правдоподобного и вымышленного. Действие в цикле из трех взаимосвязанных повестей разворачивается в современных Лондоне и Бомбее, в индийской деревушке и в Аравии VII века. Автор исследует темы миграции, смены привычных мест, природу добра и зла, сомнения и потери религиозной веры. «Это взгляд на мир глазами мигранта, — объяснял Рушди, комментируя замысел романа. — Он [роман] написан на основе опыта отрыва от корней, разъединения, метаморфозы (медленной или быстрой, болезненной или приятной) — условий миграции, из которых, как мне кажется, можно извлечь метафору для всего человечества».

Действие романа начинается на высоте тысячи метров над землей, с того, как двое мужчин выпадают из угнанного лайнера, взорвавшегося над Ла-Маншем. Мужчины — оба индийские актеры — чудом выживают после взрыва, и их выбрасывает на английский берег. Джибраил Фаришта, в прошлом Измаил Наджмуддин — легендарная звезда индийского кинематографа; Саладин Чамча, бывший Салахуддин Чамчавала — горожанин-англофил, неплохо зарабатывающий себе на жизнь озвучиванием телерекламы в Лондоне.

Рушди так описывает главных героев: ««Сатанинские стихи» — это история двух личностей, переживающих мучительный внутренний конфликт. В случае одного, Саладина Чамчи, это конфликт мирской и социальный: он разрывается между Бомбеем и Лондоном, между Востоком и Западом. Для другого, Джибраила Фаришты, это раскол духовный, трещина в душе. Он потерял свою веру и разрывается между жгучей потребностью и полной неспособностью верить. Это роман о поисках героями целостности».

К своему удивлению и замешательству, Джибраил и Саладин после падения с неба обнаруживают, что они преобразились и приобрели черты, несвойственные их прежним личностям. У женолюба Джибраила появляется нимб, означающий появление архангела Джибраила (Гавриила), в то время как у мягкого и правильного Саладина обнаруживаются рога, копыта и хвост по подобию Сатаны. Фантастические приключения этих двух ходячих символов добра и зла в Англии и Индии составляют канву повествования.

Во второй повести речь идет об исторических корнях ислама — в фактах, связанных с природой и последствиями откровения и веры. Действие происходит в сновидениях Джибраила Фаришты — в них он становится архангелом Джибраилом, и в фильме, основанном на его фантазиях, — в нем он играет роль архангела. Ряд сна-фильма, параллельный истории Пророка Мухаммада в Мекке, рассказывает историю Махунда (уничижительное средневековое прозвище Мухаммада). Он был дельцом, который стал Пророком Джахилии, города песка; божественное откровение снизошло на него через посредничество архангела Джибраила, и он основал религию, названную «покорностью» (это дословный перевод арабского слова «ислам»).

В третьей истории, которая также снится Фариште, харизматическая святая, покрытая бабочками, ведет правоверных мусульманской деревушки в Индии на паломничество в Мекку. По пути в Мекку все они гибнут, когда воды Аравийского моря, паче чаяния, не расступаются перед ними.

Отрывки, в которых описываются болезненные видения Джибраила (действие их происходит в Джахилии, городе Махунда), являются наиболее дискуссионными местами в книге. В них упоминается легендарный эпизод жизни Пророка, когда Мухаммад добавил в Коран строки, которые возводили в ангельское достоинство трех богинь, почитавшихся в Мекке верующими-политеистами. Позже Мухаммад исключил эти стихи, поняв, что они были продиктованы ему не Аллахом, но Сатаной, представшим в образе архангела Гавриила.

Наперекор версии этого события, существующей в истории ислама, Джибраил говорит во сне, что был вынужден «под непреодолимым давлением Пророка Махунда» произнести стихи. Это значит, что Махунд, а не Сатана, вложил из непонятных соображений неправильные строки в его уста. «Изо рта моего, — говорит Джибраил, — и утверждение, и отрицание, и прямое, и обратное, и космос, и хаос, — все явилось единым, и все мы знаем, как заставили раскрываться мой рот».

В другом сне упоминается эпизод из исламской истории, где писец по имени Салман изменил текст книги, которую диктовал ему Махунд. «Махунд не заметил подмены, — говорит писец, — так что на самом деле я писал, или, по крайней мере, переписывал, Книгу, оскверняя слово Божие своим нечестивым языком. Но, Боже мой, если мои недостойные слова нельзя отличить от откровения посланца Божьего, — что же это значило?» Салман замечает, что все откровения, снисходящие на Махунда от Джибраила, удачно рассчитаны по времени — «так, что когда правоверные оспаривали мнение Махунда о любом предмете — от возможности путешествий в космос до неизменности Ада, — внезапно появлялся ангел с ответом и всегда поддерживал Махунда».

Еще один провокационный эпизод из сновидений Джибраила — это кинематографическая фантазия о публичном доме под названием «Занавес» (это дословный перевод арабского слова хиджаб, вуали у мусульманских женщин) в Джахилии, где дела резко идут в гору после того, как двенадцать проституток принимают имена и обличья двенадцати жен Пророка. Целая вереница мужчин в ожидании своей очереди ходит по кругу во внутреннем дворе публичного дома «вокруг расположенного в центре Фонтана Любви во многом так же, как паломники, правда по другим причинам, ходили вокруг древнего Черного Камня». Услышав новости о том, что проститутки приняли новый вид, «скрытое восхищение городских мужчин было необычайно; однако им было столь боязно раскрыться, — как потому, что они бы точно тогда распростились с жизнью, узнай Махунд или его помощники о том, что они вовлечены в такие неподобающие дела, так и потому, что им хотелось, чтоб эта новая услуга в «Занавесе» просуществовала подольше, — что секрет этот хранили в тайне от властей».

История этого публичного дома в книге предваряется фразой Рушди, которую в ретроспективе событий, захлестнувших роман, можно назвать пророческой: «Где нет веры, нет и святотатства». Лишь потому, что мужчины в Джахилии приняли догматы новой веры, они смогли извлекать для себя тайное удовольствие из посещения публичного дома, где работали проститутки в обличьях жен Пророка.

В конце романа Саладин Чамча вновь вливается в индийское общество. Процесс обновления и восстановления, осуществленный через любовь и смерть, для него завершен, и он возвращается к своим корням в Индии. Напротив, Джибраил Фаришта, измученный эпическими снами и видениями, исполненными сомнения и скепсиса, теряет свою веру и не находит ничего взамен; не в силах скрыться от своих внутренних демонов, он сходит с ума и кончает жизнь самоубийством.

«Сатанинские стихи» были впервые опубликованы в Великобритании 26 сентября 1988 года. Четвертый по счету роман Рушди ожидали с нетерпением, и сразу по выходе он получил самые лестные отзывы в британской прессе. Его превозносили как «шедевр», «нечто действительно оригинальное», «освежающее… необычайно современное произведение… напоминающее поездку на «американских горках» по бесконечному ландшафту воображения».

Однако шум по поводу романа поднялся еще до того, как он был опубликован. Сиед Шахабуддин и Хуршид Алам Хан, мусульмане — члены оппозиционной партии в парламенте Индии, узнав о содержании книги из материалов индийской прессы, начали кампанию по запрещению книги.

«Цивилизация есть не что иное, как добровольное согласие на определенные ограничения, — писал Шахабуддин в защиту цензуры. — Ваше личное мнение может быть любым, но абсолютного права выражать его на публике у вас нет». Высказывая точку зрения, к которой, по мере того, как развивался конфликт, присоединились многие противники книги, Шалахуддин признался, что не читал и не собирался читать «Сатанинские стихи». «Мне необязательно бродить в сточной канаве, чтобы понять, что такое нечистоты», — заявил он.

Опасаясь гражданских беспорядков среди мусульманского населения, правительство Индии первым запретило книгу. 5 октября 1988 года, всего лишь через девять дней после того, как книга вышла в Британии, ввоз в страну английского издания был запрещен отдельным таможенным постановлением Индии. Индийские мусульмане связались с исламскими организациями в Британии, призывая их поддержать кампанию протеста. Незамедлительно два лондонских издания, финансировавшиеся правительством Саудовской Аравии, опубликовали заметки, в которых роман подвергался жестокой критике. У себя дома в Лондоне Рушди начал получать письма с угрозами убийства.

Исполнительная комиссия Великобритании по вопросам ислама выпустила заявление, в котором настаивала на изъятии книги из продажи и уничтожении тиража, а также требовала извинения и оплаты ущерба в пользу исламской благотворительности. «Это произведение, нехитро замаскированное под литературный труд, — писалось в нем, — не только чудовищно искажает картину исламской истории в общем, но и живописует наихудшим образом личности Пророка Ибрагима и Пророка Мухаммада (Мир им!). Оно также оскорбляет спутников Пророка… и святых жен Пророка и описывает исламскую веру и ритуалы самым низким, грязным языком».

Британское общество мусульманских организаций предложило привлечь Рушди к уголовной ответственности по довольно экзотическому и нечасто применяющемуся британскому закону, запрещающему богохульство против ценностей англиканской церкви. Однако правительство Великобритании отказалось рассматривать возможность распространения этого закона на выпады против исламской веры. Одиннадцатого ноября премьер-министр Англии Маргарет Тэтчер заявила, что «у правительства нет никаких оснований запрещать книгу». Двадцать первого ноября великий шейх египетской Аль-Ажар — мечети и университета, считающихся центральным авторитетом исламского мира — призвал все мусульманские организации Англии принять объединенные меры, направленные на предотвращение распространения книги.

В США, где роман еще не появился, в издательство «Викинг Пингвин» стали приходить тысячи писем с угрозами, а 24 ноября 1988 года «Сатанинские стихи» были запрещены в Южной Африке несмотря на то, что они не были там опубликованы. Запланированный визит Рушди в эту страну не состоялся, когда организаторы поняли, что не смогут гарантировать безопасность автора. В течение следующих нескольких недель книга была запрещена еще в ряде стран, где мусульмане составляли большинство населения: в Пакистане, Саудовской Аравии, Египте, Сомали, Бангладеше, Судане, Малайзии, Индонезии и Катаре.

В том же месяце в Англии «Сатанинские стихи» были награждены Уитбредской премией за лучший роман. В декабре, а потом в январе мусульмане в местечке Болтон неподалеку от Манчестера организовывали публичные сожжения книги, а в Лондоне состоялась массовая демонстрация против романа. Исламский совет обороны Британии направил петицию в «Пингвин Букс» с призывом изъять тираж из продажи, уничтожить остающиеся копии, не печатать больше экземпляров и принести извинения мировому мусульманскому сообществу. В петиции указывалось на следующие оскорбительные для мусульман детали: в книге Авраам назывался «ублюдком»; Пророку Мухаммаду было дано средневековое уничижительное имя Махунд, означающее «дьявол» или «лжеПророк»; в тексте утверждалось, будто бы откровения, полученные от Пророка, были подгаданы по времени так, чтобы прийти к нему именно тогда, когда «правоверные были в сомнении»; спутники Пророка были описаны унизительными словами, а жены его, или по крайней мере женщины с такими же именами, были изображены проститутками; наконец, священный исламский город Мекка был в романе назван Джахилией, что означает «невежество» или «тьму».

Однако издательство «Пингвин Букс» отказалось выполнить требования авторов петиции. 22 января 1989 года Рушди опубликовал заявление в защиту романа, где утверждал, что «Сатанинские стихи» — не антирелигиозное произведение. «Это попытка рассуждать об эмиграции, о стрессах и жизненных изменениях, связанных с нею, с точки зрения тех, кто эмигрирует с индийского субконтинента в Британию. Для меня самая горькая ирония заключается в том, что, после того, как я проработал пять лет, дабы облечь в художественную плоть и наделить голосом иммигрантскую культуру, частью которой я сам являюсь, книгу мою сжигают, не читая, те самые люди, для которых и о которых она написана, люди, которые на страницах этой книги нашли бы для себя немало интересного, и многое могли бы узнать».

Неоднократные попытки Рушди в ходе конфликта прояснить истинное намерение и значение его книги не оказали совершенно никакого действия на яростную оппозицию роману. Из тех, кто выступал против книги, ее прочитали единицы, а для многих достаточным основанием для обвинения автора в святотатстве было название, которое как будто намекало, что стихи Корана были написаны дьяволом.

Стоит отметить, что, хотя в снах Джибраила Фаришты нигде не говорится о том, что священную книгу написал Сатана, те эпизоды, где Джибраил утверждает, что получил стихи непосредственно от Махунда, а не от Бога, предполагают, что книга была написана без божественного вмешательства, — а в исламе считать Коран человеческим творением богохульство.

Рушди объяснял, что святотатственные видения Джибраила были направлены лишь на то, чтобы обострить и драматизировать борьбу между верой и сомнениями, а не на то, чтобы оскорбить мусульманство. «Наиболее болезненные сны Джибраила, те, что находятся в центре спора, — писал Рушди, — описывают зарождение и становление религии, во многом похожей на ислам, в магическом городе песка под названием Джахилия (что означает «невежество», так арабы называют доисламский период). Практически все отрывки, которые обвиняют в «оскорблениях», взяты из этих снов. О них в первую очередь стоит сказать, что для сновидца они мучительно болезненны. Это своего рода «ночное искупление, наказание» за то, что он потерял веру. Главнейшая цель этих снов — не очернить или «оклеветать» ислам, но описать душу, столкнувшуюся с могучим кризисом, показать, как потеря Бога может уничтожить человеческую жизнь».

Особенно оскорбительной для мусульман, на взгляд самозванных цензоров романа, была история публичного дома. Здесь Рушди указал на важную деталь, которую его критики зачастую игнорировали — а именно, что проститутки всего лишь взяли себе имена жен Пророка, в то время как настоящие жены «жили в целомудренности в своем гареме». «Потому задачей «эпизода с публичным домом», — объяснял Рушди, — было не «оскорбить и унизить» жен Пророка, но обозначить некоторые идеи о нравственности и сексуальности, поскольку в этом публичном доме… мужчины «Джахилии» получают возможность воплотить древнюю мечту о силе и обладании… И, если мужчины эти так возбуждаются из-за женщин легкого поведения, подделавшихся под великих жен, то это говорит кое-что о них, мужчинах, а не о женах Пророка, и о том, насколько сексуальные отношения связаны с понятием обладания».

Использование имени Махунд, позаимствованного у дьяволоподобного персонажа средневековых христианских мистических пьес, для похожего на Мухаммеда героя романа, также было вменено в вину Рушди как свидетельство его неблаговидных намерений. Сам же он объяснял свой выбор имени так: «это пример того, как роман пытается разнообразными способами заставить переосмыслить негативные образы, иначе отнестись к бранным словам». «Даже если забыть о том, что мой Махунд — Пророк из сна, а не исторический Мухаммад, — писал Рушди, — стоит все же отметить, что на странице 93-й романа есть такой абзац: «Вот он, не Магомет и не Мухаммеред; вместо этого он надел демоническую табличку, навешенную ему на шею фарангами. Чтобы превратить оскорбления в свое оружие, и виги, и тори, и черные с гордостью носили имена, которые давали им из насмешки»».

Рушди был убежден, что «нет никаких предметов, о которых нельзя было бы рассуждать, включая Бога и Пророков», — однако эту позицию явно не разделяли те, кто выступали за запрещение романа. «Использование вымышленных ситуаций, как мне казалось, должно было создать некую дистанцию, которая не дала бы читателю оскорбиться, — заявил Рушди. — Я был неправ».

12 февраля 1989 года в ходе демонстраций против книги, которые состоялись в Исламабаде, столице Пакистана, сто человек получили ранения, а шестеро погибли. На следующий день в Шринагаре (Индия) в ходе волнений погиб еще один человек, и шестьдесят получили травмы. Наконец, 14 февраля духовный лидер Ирана аятолла Хомейни издал против этой книги фетву, или религиозный эдикт. Вот что говорилось в эдикте Хомейни: «Я довожу до сведения всех правоверных мусульман, что автор книги под названием «Сатанинские стихи» — той, что была написана, напечатана и опубликована, дабы опорочить ислам, Пророка и Коран — а также все, кто имел отношение к публикации и знал о содержании этой книги, приговариваются к смерти. Я призываю всех верных мусульман казнить их быстро, где бы их не нашли, так, чтоб никто больше не осмелился оскорблять исламские святыни. Да будет воля Бога на то, чтобы каждый, погибший при исполнении этого долга, стал мучеником. Кроме того, всякий, кто имеет доступ к автору книги, но не имеет возможности казнить его, должен сообщить о нем людям, чтобы те наказали его за его деяние».

Фонд «15 Хордад», исламская благотворительная организация, предложила за убийство Рушди награду в 1 миллион долларов убийце не-иранцу, и 200 миллионов риалов (приблизительно 750 000 долларов) иранцу. Позже награда была увеличена до двух с половиной миллионов. В течение нескольких дней после того, как Хомейни издал фетву, несколько среднеазиатских террористических организаций, спонсировавшихся правительством Ирана, открыто объявили о своем намерении казнить Рушди. Перед британским посольством в Тегеране проходили демонстрации, а все книги издательства «Викинг Пингвин» были запрещены в Иране.

16 февраля при поддержке британского правительства Рушди скрывался. Два дня спустя он опубликовал заявление, где раскаивался в том, что его книга могла обидеть некоторых мусульман. «Как автор «Сатанинских стихов», — сказал он, — я понимаю, что мусульмане во многих частях света были искренне огорчены публикацией моего романа. Я глубоко сожалею о том, что книга оскорбила искренних последователей ислама, и, поскольку мы живем в мире многих вероисповеданий, этот опыт будет служить напоминанием того, что всем нам следует помнить о чувствах других». В ответ на это Хомейни также сделал заявление, в котором отказался принять извинения Рушди и подтвердил смертный приговор. «Даже если Салман Рушди раскается и станет самым благочестивым человеком нашего времени, — ответил Хомейни, — все равно священным долгом каждого мусульманина будет употребить все свои силы, всю жизнь и все состояние на то, чтобы послать его в ад».

22 февраля «Сатанинские стихи» были опубликованы в США. Сотни угроз поступили в адрес книготорговцев, и две крупнейшие книготорговые сети были вынуждены временно изъять книгу из продажи в трети книжных магазинов Америки. Двадцать восьмого февраля в два независимых книжных магазина в Беркли (штат Калифорния) были брошены бомбы.

В течение месяца после того, как вышел эдикт Хомейни, в Индии, Пакистане и Бангладеше продолжались яростные демонстрации. 24 февраля во время одного такого выступления в Бомбее погибло двенадцать человек. Ненасильственные протесты против книги проходили и в Судане, Турции, Малайзии, Филиппинах, Гонконге и Японии. 7 марта Великобритания разорвала дипломатические отношения с Ираном. Через несколько дней в Брюсселе были застрелены два умеренных мусульманских лидера, открыто выражавших несогласие с тем, что Рушди был вынесен смертный приговор. В середине марта Организация исламского диалога, хотя и по-прежнему отказывалась одобрить решение Хомейни, призвала правительства 46 стран-членов организации запретить книгу. В большей части стран со значительным мусульманским населением продажа и ввоз «Сатанинских стихов» были запрещены. Революционное правительство Занзибара, к примеру, за владение книгой предусмотрело наказание в форме трехлетнего заключения в тюрьме и штрафа в размере 2 500 долларов; в Малайзии аналогичное тюремное заключение сопровождалось штрафом в 7 400 долларов; в Индонезии хранение книги наказывалось месяцем в тюрьме или штрафом. Только Турция из всех стран с мусульманским большинством не объявила труд Рушди вне закона. Более того, в некоторых странах с мусульманским меньшинством на книгу тоже был объявлен запрет — например, в Папуа-Новая Гвинея, Тайланде, Шри-Ланке, Кении, Танзании, Либерии и Сьерра-Леоне.

В некоторых случая даже те страны, в которых количество мусульман было вовсе небольшим, создавали препятствия распространению книги. В Венесуэле обладание книгой наказывалось заключением на 15 месяцев; в Японии продажа англоязычного издания была запрещена под угрозой штрафов. Правительства Болгарии и Польши также ограничили ее распространение, а в ряде стран было запрещено обращение тех номеров журналов (например, «Тайм», «Ньюсуик», «Азияуик» и «Фар Истерн Экономик Ревью»), в которых были помещены статьи о конфликте.

Несмотря на запреты, книга ввозилась и продавалась «из-под полы» даже в тех странах, где была запрещена, например, в Кувейте, Сенегале, Египте, Индии и даже Иране, куда были контрабандой провезены несколько копий, передававшиеся из рук в руки. В результате своей печальной известности «Сатанинские стихи» стали бестселлером в Европе и США; к концу 1989 года было продано больше 1,1 миллиона экземпляров англоязычного издания.

3 июня 1989 года умер аятолла Хомейни. Эдикт против Рушди, однако же, оставался в силе, подтвержденный чиновниками из правительства Ирана. Продолжались террористические акты, связанные с протестами против книги. В 1990 году в пяти магазинах на территории Англии были организованы взрывы. В июле 1991 году Хитоси Игараси, японский переводчик «Сатанинских стихов», погиб от ножевого ранения, а итальянский переводчик Этторе Каприоло был серьезно ранен. В октябре 1993 года стреляли Вильяма Нигора, норвежского издателя книги, и серьезно ранили его. Тем временем Рушди продолжал находиться под охраной Скотленд-Ярда. Хотя с тех пор он стал значительно чаще появляться на публике и получил некоторую возможность путешествовать за границу, он все еще находится под круглосуточной охраной служб безопасности британского правительства. В 1998 году иранское правительство, возглавляемое президентом Мохаммадом Хатами, во всеуслышание отказалось от фетвы против Рушди, однако религиозные структуры подтвердили свое намерение претворить в жизнь задачу, поставленную Хомейни, и иранский фонд «15 Хордад» увеличил награду за убийство Рушди на 300 тысяч долларов.

Автор: Иоганн Вольфганг фон Гете

Год и место первой публикации: 1774, 1787, Германия

Литературная форма: роман

«Страдания юного Вертера» — первый роман великого немецкого поэта, драматурга и романиста Иоганна Вольфганга фон Гете. Успех этого эпистолярного романа о безответной любви и самоубийстве молодого человека был незамедлительным и оглушительным. Двадцатипятилетний автор прославился. Опубликованный в Германии в 1774 году и переведенный затем на основные европейские языки, роман стал одной из главных литературных сенсаций XVIII века. Романтическая чувствительность романа задела потаенные струны в душах молодежи Европы, чье восхищение книгой граничило с культом.

Роман эпистолярный: полтора года — с мая 1771 по декабрь 1772 — молодой человек по имени Вертер посылает письма своему другу Вильгельму. В «Книге первой» Вертер пишет другу об идиллических весне и лете в деревушке Вальхейм. Он рассказывает о наслаждении от созерцания красот окружающей природы, описывает свое мирное существование в уединенном доме, окруженном садом, и радость от общения с селянами.

«Я переживаю такие счастливые дни, какие господь приберегает для своих святых угодников…» (здесь и далее — пер. Н. Касаткиной), — пишет он 21 июня. На балу он знакомится с девушкой по имени Шарлотта (Лотта), очаровательной дочерью судьи. Хотя он знает, что она помолвлена с уехавшим Альбертом, Вертер страстно, до безумия и одержимости, влюбляется в Лотту. Он навещает девушку каждый день и ревнует ее к другим знакомым. В конце июля возвращается Альберт, и счастливая идиллия с Лоттой должна завершиться.

Он проводит шесть мучительных недель в компании пары, страдая от безответной и бесплодной страсти. В августе он пишет: «Могучая и горячая любовь моя к живой природе, наполнявшая меня таким блаженством, превращая для меня в рай весь окружающий мир, теперь стала моим мучением и, точно жестокий демон, преследует меня на всех путях». В начале сентября он уезжает, дабы разрядить напряжение.

Вторая книга повествует о последних тринадцати месяцах жизни Вертера. Он становится секретарем некоего посла, ему неприятного. Он отвечает скукой на честолюбивые помыслы «мерзких людишек», с которыми ему приходится общаться, и его раздражает зависимость его положения. Когда он узнает, что Лотта и Альберт поженились, он оставляет свой пост и в качестве компаньона сопровождает принца в загородные владения, но и это не приносит ему облегчения. Вернувшись в Вальхейм, он снова начинает встречаться с Лоттой и Альбертом. Его письма становятся все более унылыми: он пишет об ощущении пустоты, о своем желании заснуть, чтобы больше никогда не проснуться.

Последнее письмо Вертера датировано 6 декабря 1772 года. Далее безымянный издатель берется поведать о последних неделях жизни Вертера, ссылаясь на сохранившиеся письма и заметки. Вертер подавлен, он истощен и встревожен. Лотта советует ему реже навещать ее. Как-то вечером, в отсутствие Альберта, Вертер приходит домой к Лотте. Он заключает ее в страстные объятия, но Лотта в страхе убегает и запирается в своей комнате. На следующий день Вертер посылает своего слугу к Альберту, с просьбой одолжить ему для прогулки в горах пару пистолетов. Написав прощальное письмо Лотте: «Лишь немногим славным дано пролить свою кровь за близких и смертью своей вдохнуть в друзей обновленную, стократную жизнь…», — Вертер выстрелил себе в голову. Он умер на следующий день, не приходя в сознание. Деревенские работники похоронили его под сенью деревьев в Вальхейме, «никто из духовенства не сопровождал его».

Гете однажды заметил по поводу автобиографичности большинства своих произведений, что все его работы — «части большой исповеди». «Страдания юного Вертера» были вдохновлены двумя событиями жизни Гете. Отношения Вертера с Лоттой основаны на пережитом писателем несчастливом увлечении Шарлоттой Буфф, невестой его друга И. К. Кестнера. Страдая от депрессии из-за нереализованного чувства к Шарлотте, Гете был глубоко потрясен самоубийством Карла Вильгельма Иерузалема, своего друга по Вецлару, секретаря посла Брунсвика. Оскорбленный аристократическим обществом, влюбленный в жену коллеги, Иерузалем застрелился.

В своих мемуарах — «Из моей жизни. Поэзия и правда» — Гете писал: «Внезапно я услышал о смерти Иерузалема, и сразу за первой же вестью пришло точнейшее и подробнейшее описание рокового события. В это же самое мгновение созрел план «Вертера»; составные части целого устремились со всех сторон, чтобы слиться в плотную массу. Так вода в сосуде, уже близкая к точке замерзания, от малейшего сотрясения превращается в крепкий лед» (пер. Н. Ман). Гете говорил, что вдохнул в этот роман страсть, которая стирает различия между вымыслом и действительностью.

Публикация «Страданий юного Вертера» в 1774 году была с энтузиазмом встречена читателями по всей Европе. Томас Манн, немецкий писатель XX века, чей роман «Лотта в Веймаре» посвящен центральному событию «Страданий юного Вертера», писал: «В Вертере нашло отражение все богатство дарования [Гете]… Доведенная до предела, нервная чувствительность этой небольшой книги… вызвала бурю восхищения и, преодолев все границы, чудесным образом опьянила весь мир». Роман стал «искрой, упавшей в бочку с порохом и пробудившей силы, ждавшие этого».

Провозгласив право на эмоции, книга выразила кредо молодежи — протест против рационализма и морализаторства старшего поколения. Гете говорил за целое поколение. Роман стал великим воплощением духа века чувствительности и первым опытом литературы, которую позже назовут исповедальной.

Весть о том, что история Гете основана на реальных событиях, в частности, самоубийстве юного Карла Вильгельма Иерузалема, сыграла на руку «вертеровской лихорадке», которая охватила континент и продолжала буйствовать еще несколько десятилетий после публикации романа. Появились продолжения, пародии, подражания, оперы, пьесы, песни и поэмы, основанные на этой истории. В моду вошла туалетная вода «Вертер», дамы отдавали предпочтение драгоценностям и веерам в духе романа. А мужчины щеголяли в синих фраках и желтых жилетах «под Вертера». В Китае на экспорт изготавливались фигурки Вертера и Лотты из знаменитого фарфора. За двенадцать лет в Германии вышло двадцать пиратских изданий романа. К концу века в Англии насчитывалось двадцать шесть различных изданий переводов романа с французского. Наполеон признался Гете, что перечитывал его книгу семь раз. Путешественники со всей Европы совершали паломничество на могилу Карла Вильгельма Иерузалема, где они произносили речи и возлагали цветы. В XIX веке могила была включена в английские путеводители.

Самоубийство Вертера вызвало волну подражаний среди юношей и девушек в Германии и Франции: в карманах юных самоубийц находили томики Гете. Сложно сказать, случились бы самоубийства, если бы не было романа Гете. Однако критики набросились на писателя с обвинениями в разлагающем влиянии и поощрении болезненной чувствительности. Духовенство выступало в проповедях против романа. Лейпцигский факультет теологии призывал запретить книгу на том основании, что она пропагандирует самоубийство. В 1776 году в Дании был запрещен перевод книги, как противоречащий лютеранской доктрине, признанной короной государственной религией.

В мемуарах Гете писал о своем романе: «Мне эта вещь, более чем какая-либо другая, дала возможность вырваться из разбушевавшейся стихии…своенравно и грозно бросавшей меня то в одну, то в другую сторону. Я чувствовал себя, точно после исповеди: радостным, свободным, получившим право на новую жизнь. […] Но если я, преобразовав действительность в поэзию, отныне чувствовал себя свободным и просветленным, в это время мои друзья, напротив, ошибочно полагали, что следует поэзию преобразовать в действительность, разыграть такой роман в жизни и, пожалуй, застрелиться. Итак, то, что вначале было заблуждением немногих, позднее получило широкое распространение, и эта книжечка, для меня столь полезная, заслужила славу в высшей степени вредоносной» (пер. Н. Ман).

В 1783–1787 годах Гете переработал книгу. В окончательный вариант 1787 года он добавил материал, подчеркивающий душевное расстройство Вертера, чтобы отвратить читателей от следования его примеру — самоубийству. Обращение к читателям, предваряющее первую книгу гласит: «А ты, бедняга, поддавшийся тому же искушению, почерпни силы в его страданиях, и пусть эта книжка будет тебе другом, если по воле судьбы или по собственной вине ты не найдешь себе друга более близкого».

Через 163 года роман «Страдания юного Вертера» снова подвергся цензурным гонениям. В 1939 году правительство испанского диктатора Франсиско Франко приказало очистить библиотеки от произведений «таких позорных писателей, как Гете».

Время и место создания: Палестина и Месопотамия, примерно II–V вв.

Литературная форма: религиозный текст

Талмуд, собрание учений, изложенных еврейскими учеными античности, является сводом устного закона и традиций иудаизма. «Талмуд» происходит от древнееврейского слова, означающего «изучение». Собрание состоит из Мишны, книги закона, написанной на иврите, и комментария к Мишне, известного как Талмуд или Гемара, написанного на арамейском языке. Мудрецы-талмудисты верили, что Бог открыл Моисею две Торы. Одна из них была «Священным Писанием», записанными книгами. Вторая, Мишна, сохранялась в устной традиции; она передавалась из поколения в поколение в течение многих столетий и была собрана к концу II века. Материал Мишны распределен на шесть частей, называемых «порядками», которые охватывают вопросы сельского хозяйства, субботы и празднеств, женитьбы, гражданского и уголовного права, ритуальных жертв и гигиены. Порядки делятся на 63 трактата, или книги.

Устные разъяснения и комментарии, которыми обросла Мишна за века, были позже записаны и названы «Гемара». Существуют две версии Гемары: одна была составлена в IV веке учеными Палестины, и другая в V веке учеными Вавилонии; последняя стала более авторитетным сочинением. Талмуд считается, вместе с Библией, фундаментальной для иудаизма и важнейшей для еврейской культуры книгой. Она обладает религиозным авторитетом, общепризнанным среди всех ортодоксальных евреев.

История запрещений Талмуда насчитывает много веков: первые попытки предпринимались уже в VII–VIII веках. В средние века, после первого возрождения и появления книг, содержащих теологические штудии, католическая церковь начала более сурово относиттся к подозрительным книгам. Она начала исследовать еврейскую литературу и Талмуд более интенсивно.

В 1144 году католическая церковь сожгла Талмуд в Париже по обвинению в кощунстве и безнравственности. На протяжении следующих ста лет фиксировались и другие цензурные инциденты. Своего апогея кампания против Талмуда достигла в 1239 году, когда папа Григорий IX приказал сжечь все еврейские книги. Он действовал по наговору перешедших в христианство евреев, утверждавших, что Талмуд содержит ересь. Григорий разослал письма королям и прелатам Англии, Франции, Наварры, Арагона, Кастилии и Португалии с приказом, чтобы во время следующего великого поста, в субботу, пока евреи будут в синагогах, книги конфисковали и доставили монахам нищенствующих орденов для проверки и чтобы книги, признанные еретическими, были уничтожены. Полностью этот приказ был выполнен только во Франции.

В 1244 году папа Иннокентий IV повелел французскому королю Людовику IX сжечь все экземпляры Талмуда. Это приказ повторился в 1248 году, когда двадцать груженных книгами телег было сожжено в Париже, и еще раз — в 1254 году. В 1264 году в Риме папа Клемент IV назначил цензурный комитет для исключения из Талмуда всех отрывков, унижающих христианство. Евреям позволили иметь только такие отредактированные варианты. Три года спустя Клемент IV приказал королю Арагона заставить евреев отдать Талмуды инквизиторам.

Многочисленные случаи официального сожжения Талмуда были зафиксированы во Франции в XIV веке, по ходу продолжения антиеврейской полемики. В 1415 году папа Бенедикт XII приказал доставить все экземпляры талмудических книг епископам, для хранения вплоть до дальнейших указаний от папы. Самим евреям запрещалось владеть любыми текстами, считавшимися враждебными христианству, читать и изучать Талмуд. Церковный синод в Базеле в 1431 году подтвердил строгий запрет.

Из-за того, что множество экземпляров Талмуда с веками было утеряно, в XV веке евреи очень заинтересовались новой технологией — печатным станком. Первое издание Талмуда появилось в Гвадалахаре (Испания) в 1482 году. Однако Талмуд очень быстро привлек внимание испанской инквизиции. В 1490 году в Испании великий инквизитор Торквемада по приказу Фердинанда и Изабеллы сжег еврейские книги; позже в Саламанке он совершил аутодафе, в котором погибло более 6 000 томов, названных магическими или зараженными еврейской ересью. Когда евреи были изгнаны из Испании и Португалии, все еврейские книги были конфискованы.

В 1509 году Иоганнес Пфеферкорн, священник-еврей, перешедший в христианство, выступал за уничтожение еврейских книг во всех странах, находящихся во власти императора Священной Римской империи. Император Максимилиан спросил мнения другого священника, Иоганна Ройхлина. Ройхлин, опубликовавший первую грамматику иврита для христиан, возразил, что для того, чтобы понять Ветхий Завет, необходимо скорее собирать и изучать еврейские манускрипты, чем уничтожать их. Он предложил собирать книги у евреев и открыть кафедры иудаистики в каждом университете Германии. Его рекомендации встретили мощное сопротивление, на которое он ответил произведением «Augenspiegel» («Зеркало глаза») в 1511 году. Он различал антихристианские сочинения и классические работы на иврите, которые, по его мнению, нужно сохранить. Между гуманистами, поддерживающими Ройхлина, и церковниками и руководителями инквизиции, которые поддерживали Пфеферкорна, развернулось длительное противостояние. В 1521 году Римская папская курия запретила тексты Ройхлина, направленные против Пфеферкорна.

В 1520 году папа Лев Х разрешил напечатать Талмуд в Венеции, и в следующие десятилетия появилось несколько изданий. В 1530 год Мартин Лютер, убежденный, что в Моравии христиан заставляют переходить в иудаизм, потребовал, чтобы евреев выслали в Палестину, запретили им заниматься ростовщичеством, сожгли синагоги и уничтожили книги. Немецкие княжества выслали евреев из некоторых местностей и запретили их книги. В других немецких городах, таких, как Франкфурт и Вормс, к евреям относились терпимо.

С развитием Контрреформации и борьбы церкви с ересью и властью печатного станка, в 1553 году папа Юлий III отменил разрешение на издание Талмуда, данное папой Львом X. В 1555 году дома евреев обыскивали, а евреям приказывали под страхом пыток и смерти сдавать все книги, в которых поносился Христос. Князям, епископам и инквизиторам было приказано изымать Талмуд. Книги собрали и сожгли в первый день Рош га-Шана, еврейского Нового Года. Христианам запрещалось под угрозой отлучения хранить и читать еврейские книги или помогать евреям размножать их, переписывать или печатать. Еврейские книги, включая редкие рукописи, тысячами сжигались в итальянских городах. Около 12 000 томов еврейских текстов было сожжено после того, как инквизитор Сикст из Сиены уничтожил библиотеку еврейской школы в Кремоне. Талмуд больше не издавался в Италии эпохи Возрождения.

Жесткость декрета Юлия III была несколько смягчена папой Пием IV в 1559 году: он разрешил распространять Талмуд при условии, что будут исключены места, в которых оскорбляется христианство. Продуктом этого решения было издание с купюрами, выпущенное в Базеле под надзором католических монахов. В последующих изданиях часто возникали подобные лакуны. Во многих европейских странах, где Талмуд можно было печатать только с официального разрешения, патенты выдавали только издателям-христианам.

Первый церковный «Индекс запрещенных книг» 1559 года включал Талмуд. В «Индексе», пересмотренном Трентским собором в 1564 году, были запрещены все работы о еврейской вере, за исключением разрешенных лично папой после того, как еврейская община предложила ему существенный денежный «дар».

В 1592 году папа Клемент VIII выпустил буллу, запрещающую и христианам, и евреям владеть, читать, покупать и распространять «нечестивые талмудические книги и рукописи» или тексты на еврейском и других языках, в которых «подспудно или явно звучат еретические или ложные утверждения в отношении Священного Писания, Ветхого Завета или Нового Завета». Любое подобное сочинение — с купюрами или без них — должно было быть уничтожено. В 1596 году этот указ был смягчен: была разрешена публикация Махсора — основной книги иудаистских молитв, но только на еврейском языке.

Активное преследование Талмуда католической церковью продолжалось и в XVIII столетии. В 1629 году один итальянский кардинал хвастался, что собрал десять тысяч запрещенных еврейских книг, предназначенных для уничтожения. Уже в 1775 году папа Клемент XIV подтвердил запреты, наложенные предыдущими папскими буллами. Ни одна еврейская книга не могла быть куплена или продана, пока ее не проверит и не одобрит церковь.

В XX веке самые масштабные преследования Талмуда в Европе осуществлялись в годы власти Коммунистической партии в Советском Союзе и при нацистах во время Холокоста. В 1926 году правительство Советского Союза постановило, что такие религиозно-догматические книги, как Талмуд, могут остаться в крупных библиотеках, но должны быть изъяты из маленьких. Фактически, с этого момента не вышло ни одного издания. Русский перевод, первый, который был разрешен после революции 1917 года, был недавно предпринят при помощи Российской Академии наук. В 1939 году большинство еврейских школ в Европе были полностью уничтожены нацистами. Бесчисленные экземпляры еврейских религиозных текстов были утеряны во время Холокоста.

Отношение западного христианства к Талмуду изменилось после Второго Ватиканского собора в 1965 году. На соборе прозвучало сожаление по поводу антисемитизма и преследований евреев, была подчеркнута библейская связь церкви с иудаизмом и общее религиозное наследие христиан и иудеев.

Автор: Леонардо Бофф

Год и место первой публикации: 1981, Бразилия; 1985, США

Издатель: Эдитора Вочес; Кроссроуд

Литературная форма: теологические эссе

Бразильский теолог-католик Леонардо Бофф относится к числу основных представителей теологии освобождения — интерпретации христианской веры, спроецированной на опыт неимущих. «Церковь: харизма и власть», собрание эссе, речей и конспектов лекций, содержит пассажи, которые можно отнести к самым острым критическим текстам в адрес римско-католической церкви в Латинской Америке. Бофф утверждает, основываясь на своем опыте взаимодействия с беднотой в преимущественно бразильских сообществах — с рядовыми избирателями, что католическими сообществами руководят миряне. Он требует институциональной реформы католицизма и его трансформации в «освободительную церковь», не просто для бедных, но церковь, принадлежащую бедным. Критикуя иерархические власти, он призывает к возвращению к коллегиальной структуре ранних христианских сообществ, в которых и духовенство, и миряне имеют равную церковную власть.

Главный тезис Боффа состоит в том, что борьба за справедливость и человеческие права не может быть отделена от подобной же борьбы внутри самой церкви. Предпочтительно, чтобы заботой о благосостоянии бедных, занималось духовенство внутри самой католической церкви. Институциональная церковь должна отойти от своей опоры на власть и применение силы и пойти по пути демократической модели открытости и терпимости, по изначальному пути, к той модели, в рамках которой Христос основал церковь. Бофф утверждает, что церковная иерархия обрела свою форму только после смерти Иисуса. Когда христианство стало официальной религией Римской империи, церковь начала отражать феодальную структуры имперской власти, включая ее институты, законы и бюрократическую централизацию.

Бофф различает два вида власти — exousia, власть любви, исповедуемая Иисусом, и potestas, власть доминирования и управления, которая была характерна для римского официоза. Он описывает проявление potestas в духовенстве и разделение между клиром и мирянами, как раковую опухоль внутри церкви. Харизматическая сущность церкви, в которой каждый имеет харизму, или дар, которую можно кому-либо предложить, была уничтожена. «Христианство противоречит не власти как таковой, — пишет Бофф, — но ее дьявольским формам, которые показывают себя как доминирующие и контролирующие». Используя марксистскую терминологию, Бофф говорит о «постепенной экспроприации духовенством духовных средств производства у христианского народа».

Церковь должна содержать такие виды харизмы, как учение, служение, проповедь и администрирование, равно как и власть. Папство действительно занимает особое положение внутри церкви в поддержании доктринального единства, основанного на возникающем консенсусе сообщества. Власть может быть харизмой, утверждает Бофф, до тех пор пока она служит всем и является инструментом для выстраивания справедливости в сообществе.

Ортодоксальность подхода Боффа была исследована в Ватикане в 1976 году и еще раз в 1980 году на предмет расхождений с церковными доктринами. Расследование в 1980 году велось вокруг его книги «Иисус Христос, освободитель». Но Ватикан, в общем, желал оставить вопрос ортодоксальности отдельных латиноамериканских теологов их собственным епископам.

Когда «Церковь: харизма и власть» была опубликована в Бразилии, Испании и Италии в 1981 году, никто не ожидал, что она вызовет столь масштабные споры. Книга просто развивала дальше идеи, высказанные Боффом в его диссертации и в предыдущей книге по эклезиологии, или изучению структуры церкви. Бофф не был особенно оптимистично настроен в отношении аудитории, которую найдет его книга, бывшая скорее вольным собранием различных заметок и рассуждений, нежели исчерпывающим анализом.

Однако книга почти сразу же спровоцировала бурные дискуссии. Бофф предоставил возможность взглянуть на теологию освобождения, ранее направлявшуюся на реформирование светского общества, на саму церковь. Его выбор словосочетания «символическое насилие», которое относилось к тем методам, с помощью которых Ватикан воздействовал на несогласных, и его использование квазимарксистской терминологии для анализа церковной структуры обозлило критиков.

В книге он приводит длинную цитату из сочинения бразильского католика, который последовательно проводит параллель между кремлевским и ватиканским стилями управления. В другом весьма полемичном абзаце он пишет: «Удивительно видеть, что церковные институты развились именно такими, какими Христос не хотел их видеть».

Бофф ранее описал ватиканское Братство за принципы веры как основанное на порядке, неприемлемом для гражданского общества: «кафкианский процесс, в котором обвинитель, защитник, судья и присяжный являются одним и тем же человеком». В 1982 году подобный процесс был проведен для рассмотрения взглядов Боффа.

В феврале 1982 году Бофф, который знал, что его критики уже пожаловались в Ватикан, отправил в Рим почтой в качестве жеста доброй воли копии некоторых отрицательных отзывов на книгу и ответ бразильского отца Урбано Зиллеса. Три месяца спустя он получил ответ от Иосифа Кардиналя Ратцингера, главы Братства за принципы веры, с просьбой ответить на критику. Он написал ответ и опубликовал его. В мае 1984 году Бофф получил шестистраничное письмо от Ратцингера с критикой своих взглядов и утверждением, что они не «заслуживают одобрения». В письме говорилось о теологическом методе Боффа, о его анализе структуры церкви, его концепциях догмы и откровения и описании того, как церковь использует свою власть. Письмо критиковало его «экклезиастический релятивизм» и его «социологический» анализ. Ратцингер обвинил Боффа в использовании языка «полемики, клеветы и памфлетов, абсолютно неприемлемого для теолога», в использовании «идеологических принципов, вдохновленных неомарксизмом», в предложении «определенной революционной утопии, чуждой церкви» и в «релятивистской концепции» понимания того, как функционирует церковь и какой доктрины она придерживается.

Бофф ответил документом в 50 страниц, настаивая на том, что он написал «только чтобы исправить баланс в отношении опыта мирян, для бедных и для того, чтобы сделать вклад в общественные науки». Он заключает: «Я уверен в одной вещи: я предпочитаю войти в церковь, а не пройти мимо нее с моей теологией. Церковь — это та реальность Веры, которую я принимаю. Теология — это продукт разума, который я исследую».

Вместо того чтобы обратиться к бразильским епископам, которые поддержали бы Боффа, Ратцингер призвал его в Рим на «собеседование» в сентябре 1984 года. Бофф повез с собой в Рим петиции, подписанные 50 000 бразильцев, его сопровождали два бразильских кардинала, решившие оказать ему поддержку. Хотя Бофф не мог бы сказать, что «Церковь: харизма и власть» полностью отражает все его идеи, собеседование превратилось в полноценный допрос, посвященный его взглядам и тому, как они были выражены в книге.

В марте 1985 года Братство опубликовало «Уведомление» и распространило письмо, которое Ратцингер написал год назад, объявив его одобренным папой. Братство заявило, что его соображения о книге Боффа «не были существенно поколеблены», и что Бофф был виноват в трех ошибках: его заявление, что церковь заимствовала общественные черты у современного римского и поздних феодальных обществ; его релятивистская интерпретация догмы как чего-то положительного для конкретных обстоятельств и времен; его заявления, что духовенство экспроприировало духовные средства производства у мирян. «Интерпретации Леонардо Боффа, проанализированные здесь, представляют опасность для единой доктрины веры, которую это братство имеет задачей пропагандировать и оберегать», — заключало «Уведомление».

В мае 1985 года Бофф получил официальное послание братства, в котором ему приказывали немедленно начать хранить «послушное молчание» в течение не уточненного периода времени. В послании заявлялось, что этот период молчания «позволит монаху Боффу получить время для серьезных раздумий». От него требовали полностью воздержаться от писания и публикации и редакторских обязанностей в «Ревиста Экклезиастика Бразильера», самом влиятельном теологическом журнале Бразилии, от работы редактора книг по теологии для издательства «Эдиториа Вочез» и от преподавания и чтения лекций. Бофф подчинился этому устранению шума, сказав: «Поскольку я христианин, францисканский монах и теолог, моей обязанностью является послушание и повиновение».

Десять бразильских епископов, которые рассматривали атаку Ватикана на одну из самых выдающихся фигур в либеральной теологии как неприемлемое вмешательство Рима в дела Латинской Америки и угрозу праву католиков свободно мыслить и писать, предприняли крайне необычный шаг, выступив с публичной критикой обращения Ватикана с Боффом. Высший эшелон бразильских епископов встретился с папой Иоанном-Павлом II в Риме в марте 1986 года. И через десять месяцев после того, как Боффу запретили высказываться, наказание было снято. Бофф сказал, что он получил новости «как подарок на Пасху» и был уверен, что это был жест доброй воли со стороны Ватикана по отношению к бразильским епископам.

В 1991 году Бофф опубликовал серию статей, призывавших к изменению положения, запрещающего священникам вступать в брак. Когда церковные официальные лица отказались одобрить публикацию его следующих рукописей, он отрекся от сана. В открытом письме своим последователям он писал: «Я оставляю священнический пост, но не церковь… Я продолжаю быть и буду всегда оставаться теологом католического и экуменического направления, борющимся вместе с бедными против их бедности и за их освобождение».