Ровно через два года после той истории, которая случилась у Эмиля с господином Грундайсом, со мной произошел на Кайзераллее удивительный случай.

Собственно говоря, я собирался сесть в трамвай 177, чтобы поехать в Штеглиц. Правда, никаких особых дел у меня там не было, но я люблю гулять в таких районах города, которые не знаю и где меня не знают. Там мне легко вообразить, что я нахожусь где-то на чужбине. А когда я чувствую себя совсем одиноким и потерянным, я быстро еду домой, уютно располагаюсь у себя и пью кофе.

Ничего не поделаешь, уж такой я человек. Но мое кругосветное путешествие в Штеглиц в тот день так и не состоялось. Потому что когда подошел трамвай и я уже занес ногу, чтобы опустить ее на ступеньку первого вагона, я вдруг увидел, что с передней площадки сходит странного вида человек в черном котелке. Он опасливо огляделся по сторонам, словно совесть его была нечиста, потом торопливо обогнул вагон, пересек улицу и поднялся на террасу кафе «Жости».

Я задумчиво проводил его взглядом.

— Вы что, садитесь? — спросил у меня кондуктор.

— Как видите, — ответил я.

— Тогда поторопитесь, — строго сказал он.

Но я не поторопился, а, наоборот, застыл на месте от изумления, не в силах оторвать взгляда от прицепного вагона.

Дело в том, что с прицепа слез мальчишка с чемоданом в одной руке и с букетом цветов, завернутым в папиросную бумагу, в другой. Он тоже все оглядывался, потом потащил свой чемодан к газетному киоску на углу, спрятался за ним, поставил чемодан на тротуар, а букет положил на чемодан и посмотрел вокруг.

Кондуктор все еще ждал меня.

— Все, у меня лопнуло терпение! — крикнул он в конце концов. — Не хотите ехать — не надо, не силком же вас тащить! — Он дернул за шнур, и трамвай 177 поехал без меня в Штеглиц.

Господин в котелке сел на террасе за столик и подозвал официанта. Мальчик, притаившись за киоском, наблюдал за ним, не спуская с него взгляда.

Я все еще стоял у остановки как истукан. (Кто-нибудь из вас знает, как выглядят истуканы? Я лично понятия не имею.)

Ну и ну! Я просто глазам своим не верил. Ведь два года назад господин Грундайс и Эмиль Тышбайн сошли с трамвая на этом самом углу! И теперь все это снова повторяется? Здесь что-то не то.

Я потер глаза и снова бросил взгляд на террасу кафе «Жости». Господин в котелке сидел там по-прежнему! А мальчик за газетным киоском устало присел на чемодан; вид у него был очень огорченный.

Я подумал: правильней всего будет подойти к мальчику и спросить его, что все это означает. И если он мне еще скажет, что у него украли сто сорок марок, я залезу на ближайшее дерево.

Так вот, направился к мальчику, сидящему на чемодане, и сказал ему:

— Добрый день. Что у тебя случилось?

А он сидел как пень и молчал, словно не слышал моего вопроса, и по-прежнему не спускал глаз с террасы кафе.

— Скажи, не украли ли у тебя, случаем, сто сорок марок? — спросил я тогда.

Тут он наконец поглядел на меня, утвердительно кивнул и сказал:

— Да, украли. Вот тот негодяй, который сидит там, на террасе кафе.

Я не только не успел залезть на ближайшее дерево, как собирался, но даже головой покачать не успел, потому что за спиной загудел клаксон. Мы испуганно обернулись, но увидели не машину, а мальчишку, который над нами смеялся.

— Что тебе надо? — спросил я. Он снова загудел и заявил:

— Меня зовут Густав.

У меня в горле пересохло. Просто с ума можно сойти! А может, мне все это снится?

А по Траутенауштрассе к нам тем временем бежал какой-то человек и возмущенно махал руками. Он остановился прямо передо мной и заорал:

— Чего вы здесь торчите! Суете свой нос в чужие дела! Вы же нам съемки срываете.

— Какие такие съемки? — спросил я с любопытством.

— Вы что-то туго соображаете! — взорвался разгневанный господин.

— Это у меня с рождения, — невозмутимо ответил я.

Мальчики рассмеялись. А Густав с клаксоном объяснил мне:

— Мы ведь снимаем фильм.

— Ну да, — подхватил мальчик с чемоданом. — Фильм про Эмиля. И я играю Эмиля.

— Да пройдите же наконец! — взмолился ассистент. — Пленка стоит дорого.

— Извините, что помешал, — сказал я и пошел своей дорогой.

А ассистент побежал назад к грузовичку, в котором была вмонтирована кинокамера, и оператор снова приступил к съемкам.

Я дошел, прогуливаясь, до сквера на площади Никольсбург и сел на скамейку. Я просидел так довольно долго, рассеянно глядя перед собой. Правда, я уже где-то слышал краем уха, что снимают фильм про Эмиля, но потом это совсем выпало у меня из головы. Ну, а если вдруг становишься свидетелем того, как история, происшедшая два года назад, снова точь-в-точь повторяется — и чемодан, и букет цветов, и клаксон, и котелок, — то у тебя, естественно, глаза на лоб полезут от удивления!

Немного погодя ко мне подсел высокий худощавый господин. Он был постарше меня, носил пенсне и глядел на меня, посмеиваясь… Наконец он сказал:

— С ума можно сойти, верно? Думаешь, что то, что происходит вокруг тебя, — это живая жизнь, а потом оказывается, что это лишь воспроизведение давным-давно случившихся событий.

Он сказал еще что-то вроде того, что искусство — это всегда обман. Впрочем, ничего дурного он этим сказать не хотел. Мы с ним поговорили немного на эту тему, а когда оказалось, что мы ее исчерпали, мой собеседник заметил:

— На этой сугубо штатской скамье сыщики скоро будут держать военный совет.

— Откуда вы знаете? Вы что, тоже из съемочной группы?

Он рассмеялся:

— Нет, что вы! Я просто жду здесь своего сына. Он хочет быть на съемках. Потому что он был тогда одним из сыщиков.

Тут я немного взбодрился, внимательно посмотрел на моего соседа и сказал:

— Разрешите, я попробую догадаться, кто вы такой?

— Прошу вас, — ответил он весело, его все это явно забавляло.

— Вы — советник юстиции Хаберланд, отец Профессора!

— Догадались! — воскликнул он. — Но откуда же вы это знаете? Вы что, читали книгу «Эмиль и сыщики»?

— Нет, я ее написал.

Это сообщение почему-то чрезвычайно обрадовало советника юстиции. И через несколько минут мы уже разговаривали друг с другом, как друзья детства, и даже не заметили, что к скамейке подошел мальчик. Он снял гимназическую фуражку и поклонился.

— Ах, вот и ты! — воскликнул советник юстиции Хаберланд.

Я узнал Профессора с первого взгляда. Правда, он вырос с тех пор, как я его видел, не очень, но все же вырос. Я протянул ему руку.

— Вы — господин Кестнер, — сказал он.

— Так точно! — воскликнул я. — Тебе нравится, как они снимают фильм про вашу историю?

Профессор поправил очки.

— Они стараются, этого я не отрицаю. Но такой фильм должны были бы сочинить и снимать сами ребята. Взрослые во всем этом ничего не смыслят.

Советник юстиции засмеялся.

— Его все еще зовут Профессор, — сказал он. — Но его уже давно пора бы звать Тайный советник.

Ну, а потом Профессор сел на скамейку между нами и рассказал мне о своих друзьях. О Густаве с клаксоном, который недавно получил в подарок к клаксону мопед. И о Вторнике. За это время его родители переехали в Далем, но он часто бывает в Берлине, потому что скучает по своим старым товарищам. И о Блеуере, и о братьях Миттенцвай, и о Трауготте, и о Церлетте. Я узнал много новостей. Ну, а Петцольд все такой же противный парень, как два года назад. Он со всеми вечно ругается.

— Да, что вы на это скажете? — вдруг перебил сам себя Профессор. — Я ведь стал домовладельцем.

Он выпрямился и с гордостью поглядел на меня.

— Я в три раза старше тебя, — сказал я, — но все еще не стал домовладельцем. Как же это у тебя так быстро получилось?

— Это наследство от его умершей двоюродной бабушки, — объяснил советник юстиции.

— Дом стоит на берегу Балтийского моря, — рассказывал мне Профессор, сияя от счастья. — И я приглашу к себе на летние каникулы Эмиля и всех сыщиков. — Он сделал небольшую паузу. — Конечно, если родители разрешат.

Советник юстиции искоса кинул взгляд на сына. Смешно было смотреть, как они сквозь очки уставились друг на друга.

— Насколько я знаю твоих родителей, — сказал советник юстиции, — они возражать не будут. Дом принадлежит тебе, а я являюсь в данном случае лишь твоим опекуном.

— Договорились! — сказал Профессор. — А если я когда-нибудь женюсь и у меня появятся дети, я буду вести себя с ними, как ты со мной.

— При условии, что у тебя будут такие же образцовые дети, как у твоего отца, — уточнил советник юстиции Хаберланд.

Мальчик придвинулся поближе к отцу и тихо сказал:

— Спасибо.

На том разговор окончился. Мы встали и втроем пошли по Кайзераллее. На террасе кафе «Жости» стоял артист, играющий роль господина Грундайса. Он снял с головы котелок и вытер вспотевший лоб. Рядом с ним стояли режиссер, оператор и тот самый человек, что накричал на меня у газетного киоска.

— Нет, так дело не пойдет! — раздраженно кричал актер. — Вы что, хотите, чтобы у меня был заворот кишок? Я должен съесть одну яичницу из двух яиц. Так и написано в сценарии: из двух яиц. А я съел уже восемь, но вам все мало.

— Ничего не попишешь, старик, — сказал режиссер. — Придется снять еще дубль.

Актер напялил котелок, с мукой воздел глаза, подозвал кельнера и печально сказал:

— Ну что же, валяйте — несите мне еще одну яичницу!

Кельнер принял заказ, покачал головой и воскликнул:

— Какой дорогой фильм! И ушел на кухню.

Вот он и снова появился! С тех пор, как мы его видели в последний раз, прошло больше двух лет. За это время он вырос. И у него новый выходной костюм. Тоже синий. И, конечно, уже с длинными брюками! Но если он будет и дальше расти так же быстро, то на следующий год ему придется носить этот костюм с короткими штанишками. А в остальном он мало изменился. Он остался тем же образцовым мальчиком, каким был. И маму свою он любит ничуть не меньше, чем прежде. И часто, когда они бывают вместе, он говорит с нетерпением: «Надеюсь, скоро я смогу зарабатывать много денег. И тогда ты не будешь больше мыть и завивать чужие головы». А мама всегда смеется и отвечает: «Вот и отлично. Тогда я буду мух ловить».

Подпись правильная. Сержант Йешке из Нойштадта успел за это время стать старшиной. Случай с памятником давно забыт. И иногда даже старшина Йешке после дежурства приходит к Тышбайнам пить кофе. А перед этим он всякий раз покупает у булочника Вирта большой пирог. И фрау Вирт, которая всегда укладывает волосы у парикмахерши фрау Тышбайн, сказала на днях своему мужу, булочнику Вирту: «Ты смекнул, Оскар, к чему дело идет?» И когда булочник отрицательно покачал головой, жена воскликнула: «Что-что, а уж пороха ты не изобретешь!»

Вот дом, который Профессор получил в наследство от своей двоюродной бабушки. Он находится в Корлсбюттеле, на берегу Балтики. Умершая бабушка была при жизни страстной садовницей. И сад, окружающий старый двухэтажный дом, — настоящее чудо. А пляж совсем рядом. Туда можно побежать прямо в плавках через ольховую рощу. Три минуты в зеленом сумраке — и ты уже в дюнах, а у твоих ног плещется море. А деревянный мол, к которому пристают местные пароходы, уходит к самому горизонту.

Знаете ли вы историю про человека, который нашел пуговицу, а уже к ней заказал себе костюм? Что-то в этом роде случилось и с Густавом. Сперва у него был только клаксон.

А потом он так долго канючил, что в конце концов отец подарил ему к этому клаксону мопед. Конечно, это не мотоцикл, и, чтобы ездить на нем, прав не надо. Но жителям соседних домов вполне хватает того треска, который подымает Густав, когда заводит свой мопед или с ревом заворачивает за угол. Глядя, как он в спортивном костюме лихо вскакивает на мопед, все думают: вон едет немецкий чемпион. Занятия в школе, правда, стали хромать, но Густав не унывает. «Из класса в класс кое-как переползаю, и порядок. Что еще надо?»

Когда мальчишке четырнадцать лет, он все еще мальчишка, часто даже сопливый мальчишка. Но едва девчонке стукнет четырнадцать, как она уже чувствует себя барышней. И только не вздумайте над ней посмеяться! Или сказать: «Ты чего так задаешься?» Кто на это решится, тому не поздоровится. Конечно, полной идиоткой Пони-Шапочка за эти два года не стала. Для этого у нее слишком сильное чувство юмора. Но если прежде она была настоящим сорванцом, то теперь она стала подростком. И бабушка не устает ей повторять: «Не торопись так, деточка, не торопись так, деточка! Старой перечницей ты всегда стать успеешь».

Вам довелось хоть раз видеть такую переправу? Вот в Штральзунде, например, есть такие вот удивительные пароходы: они подходят к особому причалу с рельсами, и весь состав, целиком, переезжает на палубу. И пароход этот отчаливает и плывет себе по морю, плывет прямо в Данию, или на остров Рюген, или в Швецию. Там он снова причаливает к берегу, и поезд преспокойно едет дальше как ни в чем не бывало. Здорово, верно? Хорошо ехать в поезде, и на пароходе — тоже. Но как, наверное, прекрасно ехать в поезде на пароходе!

«Три-Байрона-три!» играют немаловажную роль в нашей истории. Они артисты и выступают в цирке или на эстраде. Один из Байронов — отец, а двое остальных — сыновья. Зовут их Макки и Джекки, и они близнецы, хотя Джекки больше Макки. Папу Байрона это бесит, но Джекки ничего не может поделать: он растет. Другие ребята радуются, что растут. А Джекки Байрон приходит от этого в отчаяние.

Перед вами — ученик официанта. Он работает в ресторане приморской гостиницы и станет когда-нибудь настоящим официантом, а может, и старшим официантом, или далее метрдотелем, а пока он помогает накрывать на стол и носить тарелки. И представьте — дел у него невпроворот: целый день крутится как белка в колесе. И все же иногда ему удается урвать часок-другой, быстро сбегать на пляж и доплыть до песчаной косы. Или сесть верхом на огромный надутый зеленый тюб — рекламу зубной пасты. И тут может случиться, что он встретит старых знакомых из Берлина и вспомнит события, происшедшие два года назад.

То, что перед вами старый морской волк, видно за версту. Он капитан торгового судна, которое плавает по Балтийскому морю. Иногда оно возит древесину. Иногда — уголь. Иногда — шведскую сталь. А иногда — ром. Слишком много рома. А от морского ветра, говорят, очень-очень хочется пить. В Корлсбюттеле у капитана Шмауха есть домик, а в гавани там стоит отличная парусная яхта: она тоже принадлежит капитану. Да, чуть не забыл: мальчишка, который учится на официанта, — его племянник. На свете вообще куда больше родственников, чем думаешь.

В Балтийском море, недалеко от берега, есть крошечный островок. Как-то давно один рыбак шутки ради отвез на этот остров пальму в кадке и высадил ее в песок. И представьте себе, в северном песке растет теперь африканская пальма, хотя вид у нее довольно жалкий. Просто курам на смех, но, к счастью, кур на островке нет — он необитаем. Во-первых, потому что он весь песчаный, а во-вторых, потому что слишком маленький, чтобы на нем жить. Если бы на нем кто-нибудь упал во сне с кровати, то угодил бы прямо в море.

В тот день старшина Йешке был после обеда свободен и явился к Тышбайнам с огромным яблочным пирогом. Мама Эмиля сварила кофе. И вот теперь они сидели втроем за круглым столом в столовой и налегали на пирог. Большое блюдо пустело медленно, но верно. Эмиль уже наелся до отвала. А господин Йешке тем временем рассказывал, что бургомистр Нойштадта решил заменить старую конку настоящим электрическим трамваем. Теперь все дело упиралось только в деньги.

— А почему бы уж сразу не построить метро? — насмешливо спросил Эмиль. — Без нашей конки Нойштадт потеряет половину интереса. Трамваи ведь есть везде.

Но мама успокоила Эмиля:

— Если это вопрос денег, то можно не волноваться: конка будет ездить по Нойштадту до скончания века.

Утешившись, Эмиль взял с блюда последний кусок яблочного пирога и, исполненный сознанием своего долга, принялся его уплетать.

Старшина вежливо спросил, можно ли ему закурить.

— Конечно, господин Йешке! — воскликнула фрау Тышбайн.

Гость вынул из кожаного портсигара огромную черную сигару, прикурил и пустил густое голубое облако дыма.

Тут фрау Тышбайн встала, составила чашки и тарелочки, унесла всю посуду на кухню и сказала, вернувшись, что ей надо выйти купить шампунь, потому что через час придет фрау Хомбург мыть голову.

Эмиль вскочил, чтобы сбегать в лавку вместо мамы, но она его остановила:

— Нет, мальчик, я пойду сама.

Эмиль с изумлением посмотрел на мать.

Господин Йешке кинул взгляд на фрау Тышбайн, поперхнулся дымом и закашлялся. Откашлявшись, он сказал:

— Эмиль, мне надо с тобой поговорить. Так сказать, как мужчина с мужчиной.

Внизу хлопнула входная дверь — фрау Тышбайн ушла.

— Ну что ж, давайте говорите, — сказал наконец Эмиль. — Но я что-то не понимаю, почему это моя мама вдруг сорвалась и убежала. Ведь покупать — это моя обязанность.

Старшина положил сигару на край пепельницы, перекинул ногу на ногу и провел рукой по мундиру, как бы стряхивая пепел, хотя никакого пепла на нем не было.

— Твоя мама ушла, наверно, для того, чтобы мы могли спокойно поговорить, — сказал Йешке и растерянно уставился в потолок.

Эмиль тоже поднял глаза. Но ничего интересного там не обнаружил.

Старшина снова взял в руку сигару и спросил без обиняков:

— Скажи-ка, парень, я тебе очень несимпатичен?

Эмиль чуть не упал со стула.

— Почему вы так думаете? Что за странный вопрос, господин Йешке? — Он помолчал, потом добавил: — Раньше я, правда, вас здорово боялся.

Старшина рассмеялся:

— Из-за той истории с памятником, да?

Мальчик кивнул.

— Мы тоже делали такие глупости, когда были школьниками.

Эмиль ахнул:

— Вы тоже? Лично вы?

— Да, я собственной персоной, — ответил полицейский.

— В таком случае вы мне очень симпатичны, — заявил Эмиль.

Господин Йешке этому явно обрадовался.

— Я должен тебя спросить об одной очень важной вещи, — сказал он. — С твоей мамой я уже говорил об этом. В то воскресенье. Но она сказала, что все зависит от тебя. Если ты будешь против, ничего не выйдет.

— Что, что? — переспросил Эмиль. Некоторое время он молчал, что-то обдумывая, а потом признался: — Вы на меня не обижайтесь, только я ни слова не понял из того, что вы сказали.

Старшина внимательно рассматривал свою сигару. Она успела потухнуть, и он тщетно пытался ее снова раскурить. Наконец он сказал:

— Трудно говорить об этих вещах с таким большим парнем. Ты помнишь своего отца?

— Почти нет. Мне было пять лет, когда он умер.

Старшина кивнул. Потом разом выпалил:

— Я хотел бы жениться на твоей матери. — Он довольно долго кашлял, а когда немного успокоился, добавил: — Меня обещали перевести работать в участок. А потом я стану инспектором. Экзамен я выдержу, это точно. Я, правда, не ходил в реальное училище, но все же я не дурак. А инспектор неплохо зарабатывает. И ты сможешь даже получить высшее образование, если у тебя будет охота.

Эмиль стряхнул крошки с цветной скатерти. Старшина добавил:

— Если ты будешь против, она за меня не выйдет.

Мальчик встал и подошел к окну. Некоторое время он глядел на улицу. Потом обернулся и тихо сказал:

— Мне надо как-то свыкнуться с этой мыслью, господин Йешке.

— Понятно, — ответил тот.

Эмиль снова стал смотреть в окно. «Собственно, я представлял себе нашу жизнь иначе, — думал он, провожая глазами грузовик. — Я сам хотел начать зарабатывать деньги. Много денег. Чтобы ей не надо было больше работать. И хотел жить с ней всю жизнь, никогда не разлучаться. Только вдвоем. И больше никого. А тут нежданно-негаданно приходит этот старшина и хочет стать ее мужем!» Эмиль вдруг увидел мать: она появилась из-за угла и быстро перешла улицу. Эмиль спрятался за занавеску. «Мне надо немедленно принять решение. И думать я должен прежде всего не о себе. Это было бы подло с моей стороны. Она всегда думала только обо мне. Он ей нравится. Я обязан скрыть, что мне грустно. Мне просто необходимо быть веселым, не то я испорчу ей всю радость…»

Эмиль набрал воздуха, обернулся и громко проговорил:

— Я согласен, господин Йешке.

Старшина встал, подошел к нему и пожал ему руку. И тут как раз открылась дверь. Мать вошла в комнату и пытливо поглядела на своего мальчика. У него в голове еще раз пронеслось с быстротой молнии: «Быть веселым!» И Эмиль взял Йешке под руку, засмеялся и сказал маме:

— Ну, что ты на это скажешь! Господин старшина только что попросил у меня твою руку!

Когда Эмиль на следующий день пришел из школы, мама дала ему письмо и сказала:

— Тебе письмо из Берлина.

— От Пони-Шапочки?

— Нет. Почерк незнакомый.

— А что там написано?

— Эмиль! — с изумлением воскликнула фрау Тышбайн. — Неужели ты думаешь, что я вскрываю твои письма?

Он рассмеялся.

— Ну, мама, с каких это пор у нас друг от друга секреты?

Он отнес свой портфель в соседнюю комнату. И мысленно сам себе ответил: «Со вчера. С прихода господина Йешке». Вернувшись, сел на диван, распечатал письмо и прочел:

Тяжелые дни и часы, если их ждешь, приближаются с быстротой урагана, налетают как черные тучи, которые ветер гонит по небу.

А хорошие дни подойти не спешат. Словно год — это лабиринт, в котором они заблудились и пути к нам найти не могут.

И все же в одно прекрасное утро начинаются летние каникулы. Просыпаешься рано, как обычно, и уже готов вскочить с постели, но тут вдруг вспоминаешь: каникулы! И не надо идти в школу! Лениво поворачиваешься к стенке и снова закрываешь глаза.

Каникулы! Это звучит, как две порции мороженого со взбитыми сливками. А тут еще летние каникулы!

Ты отрываешь голову от подушки, глядишь в окно и видишь: солнце сияет, небо голубое. Ореховое дерево перед домом не шелохнется; оно будто стало на цыпочки, чтобы заглянуть к тебе. На душе у тебя весело и легко, и, если бы не лень, ты на радостях подпрыгнул бы до потолка.

И вдруг ты вскакиваешь как ужаленный. Ведь ты же уезжаешь! И чемодан еще не уложен!

Босиком — не искать же тапочки! — вылетаешь в коридор и кричишь:

— Ма-а, который час?

И вот Эмиль уже идет по перрону. Мать держит его за руку. Старшина Йешке, специально ради этого случая отпросившийся с дежурства, несет его чемодан и пакет с бутербродами. Из деликатности он отстает на несколько шагов.

— Пиши мне через день! — сказала фрау Тышбайн. — Не заплывать далеко ты мне уже обещал… Но все же я буду волноваться. Столько мальчишек вместе! Разве предугадаешь, что может случиться!

— Все будет в порядке! — сказал Эмиль. — Ты же знаешь, если я что-нибудь обещаю, то всегда держу слово. Но вот за тебя я буду беспокоиться. Как ты проведешь это время без меня?

— Мне ведь надо работать. А если выйдет свободная минутка, пойду погулять. По воскресеньям мы с Йешке будем уезжать за город. Конечно, если только он будет не на дежурстве. А если он будет занят, я буду чинить белье. Несколько пододеяльников уже совсем порвались. Или напишу тебе длинное-предлинное письмо. Идет?

— Пиши почаще, прошу тебя, — сказал Эмиль и сдавил мамину руку. — А если что случится, ты тут же пошлешь мне телеграмму. И я сразу приеду.

— Да что может случиться? — спросила фрау Тышбайн.

— Этого нельзя знать заранее. Но если я тебе понадоблюсь, я немедленно приеду. Поезда не будет — я пешком дойду. Я ведь уже не маленький. Ты этого не забывай. Я не хочу, чтобы ты от меня скрывала свои заботы…

Фрау Тышбайн с испугом посмотрела на Эмиля:

— Да что я от тебя скрываю?

Оба молчали и не сводили взгляда с блестящих рельсов.

— Да я это так, вообще, — сказал наконец мальчик. — Сегодня вечером, как только доедем до места, я напишу тебе открытку. Но ты ее получишь, наверное, не раньше послезавтра. Кто знает, часто ли там, на побережье, вынимают почту из ящиков.

— А я тебе напишу, как только вернусь домой, — сказала мама. — Чтобы ты поскорее получил от меня весточку. Чтобы тебе не было одиноко.

Но вот показался берлинский поезд. Как только он остановился, старшина Йешке кинулся в купе, занял место у окна, бережно положил чемодан Эмиля на полку и подождал, пока, мальчик не войдет в вагон.

— Огромное спасибо, — сказал Эмиль. — Ты очень добр ко мне.

Йешке мотнул головой:

— Не о чем говорить, мой мальчик.

Потом он вытащил из кармана кошелек, вынул две пятимарковые бумажки и сунул их Эмилю в руку.

— Вот тебе немного денег на карманные расходы. Пригодятся. Желаю тебе хорошо провести время. Погода будет теплая. Так писали в газетах. Ну, а насчет того, что я тебе обещал на Верхнем рынке, так ты не беспокойся: свое обещание я, конечно, выполню. Я ежедневно буду навещать твою маму. Хотя бы на часок.

Эмиль аккуратно спрятал деньги. Потом он пожал старшине руку.

— Большое спасибо, Генрих.

— Не за что, мой мальчик.

Йешке попытался продвинуть чемодан еще глубже.

— А то, чего доброго, еще упадет тебе на голову при первом толчке. Ну, а теперь я пошел.

Он вылез из вагона и стал рядом с фрау Тышбайн.

Она подошла к окну, у которого стоял Эмиль, и велела еще раз передать привет бабушке, Пони и всем остальным.

— Не купайся слишком долго! И не перегревайся. А то получишь солнечный удар.

— Если получишь удар, сразу давай сдачи, — пошутил Йешке и от смущения сам засмеялся.

— Не забудь съесть бутерброды! — сказала мама.

Дежурный по станции подал сигнал. Поезд вздрогнул.

— Не разлюби меня, — сказал Эмиль, но так тихо, что мать не расслышала. Потом он был этому рад. Поезд медленно тронулся.

— Смотри не размалевывай памятники! — со смехом крикнул старшина Йешке.

Потом они могли уже только помахать друг другу.

Корлсбюттель — малоизвестный курорт. Десять лет назад там даже не было железной дороги. Чтобы попасть в Корлсбюттель, надо было сойти на полустанке. И хорошо еще, если там стояла старомодная, запряженная черным мекленбургским жеребцом коляска, на которой отдыхающие могли добраться до Корлсбюттеля. Коляска тряслась по разъезженной песчаной дороге, а слева и справа тянулись леса и поляны, поросшие кустами можжевельника. Словно зеленые гномы, стояли кусты между столетними дубами и буками. Кругом ни души, лишь иногда промелькнет косуля да поднимутся в небо голубые дымки от костров на лесных лужайках, которые жгут угольщики. Все как в сказках братьев Гримм.

За последние десять лет многое изменилось. До Корлсбюттеля едешь теперь без пересадки, выходишь из вагона, даешь свой чемодан носильщику, и через три минуты ты в гостинице, а через десять — в море. А прежде надо было преодолеть немалые трудности, чтобы добраться до моря. Не надо недооценивать значение трудностей, стоящих на пути к цели. В трудностях есть свой смысл.

…Каникулярный поезд встречала половина жителей Корлсбюттеля. Вся вокзальная площадь была заставлена всевозможными тележками, тачками, повозками. Ждали много гостей и еще больше багажа.

Клотильда Зеленвеленбиндер, старая кухарка Хаберландов, стояла, прислонившись к турникету. Увидев советника юстиции, она замахала обеими руками. Он был на голову выше толпы, хлынувшей из поезда.

— Я здесь! — кричала она. — Господин советник! Господин советник!

— Не кричите так ужасно, Клотильда, — сказал он, пожимая ей руку. Давно не виделись? Она рассмеялась.

— Всего лишь два дня.

— Все в порядке?

— Еще бы! Добрый день, фрау Хаберланд. Как вы поживаете? Счастье, что я поехала вперед. В таком доме полно работы. Здравствуй, Тео! Ты что-то очень бледный, мой мальчик. Уж не болен ли ты? А это, верно, твой друг Эмиль? Я угадала? Здравствуй, Эмиль. Я много о тебе слышала. Постели я постелила. На ужин будут бифштексы с овощами. Мясо здесь дешевле, чем в Берлине. Ах, а это, конечно, Пони-Шапочка, кузина Эмиля. Сразу видно. Поразительное сходство. Ты привезла свой велосипед? Неужели нет?

Бабушка Эмиля заткнула себе уши.

— Остановитесь хоть на минуту! — взмолилась она. — Прошу вас, хоть на минуту. Вы меня совсем заговорили… Я — бабушка Эмиля. Добрый день, дорогая.

— Нет, это сходство просто поразительно! — воскликнула Клотильда. Потом она поклонилась и представилась: — Клотильда Зеленвеленбиндер.

— Бедняжка! Какое длинное имя. Сходите к врачу, может, он вам пропишет другое, а может, предложит операцию.

— Вы мне это всерьез советуете? — спросила Клотильда.

— Да нет, — успокоила ее бабушка. — Не всерьез, я почти никогда не говорю всерьез — обычно игра не стоит свеч.

Потом чемоданы и сумки погрузили на тележку, и носильщик покатил ее по Блюхерштрассе, а Эмиль и Профессор подталкивали сзади. Взрослые и Пони-Шапочка двинулись следом.

Вдруг кто-то громко просигналил, и из боковой улицы на большой скорости выскочила мотоциклетка и тут же затормозила. Носильщик остановился и выругался, да так громко, что в соседних домах задребезжали стекла.

— Чего раскричался? — огрызнулся мотоциклист. — Я не из пугливых!

Эмиль и Профессор выглянули из-за горы чемоданов, заорали в восторге: «Густав» — и кинулись навстречу старому другу.

От неожиданности Густав положил свою мотоциклетку прямо на мостовую, снял защитные очки и сказал:

— Только этого не хватало! Я мог бы раздавить своих лучших друзей! А мы собирались встретить вас на вокзале.

— Человек бессилен перед судьбой, — послышалось из канавы, идущей вдоль улицы.

Густав в испуге посмотрел на мотоциклетку.

— Ой, а где же Вторник? Он только что сидел за мной, на багажнике!

Они поглядели в канаву и увидели Вторника. С ним ничего не случилось просто он упал, когда Густав так резко затормозил.

— Каникулы хорошо начались! — сказал Вторник и расхохотался. И потом он вскочил на ноги и крикнул: — Пароль «Эмиль»!

— Пароль «Эмиль», — подхватили все четверо, продолжая путь уже вместе.

Взрослые шли далеко позади. Они вообще ничего не заметили.

— Вот он, дом Тео, — сказала Клотильда и показала рукой куда-то вперед.

Это был прекрасный старинный дом, окруженный заросшим садом с яркими клумбами. «Вилла „Морская“»— стояло на дощечке.

— Слева, как видите, большая застекленная терраса с раздвигающимися окнами, — продолжала Клотильда. — Над ней — балкон. Для солнечных ванн. Прилегающую к нему комнату я приготовила для господина советника и его супруги. Вам это по вкусу, фрау Хаберланд?

— Мне по вкусу все, что вы делаете, — приветливо сказала мать Профессора.

Клотильда покраснела от удовольствия.

— В соседней комнате будут жить бабушка Эмиля и Пони-Шапочка. А мальчиков мы поместим на первом этаже. В комнате рядом с террасой. В соседней комнате тоже есть диванчик. На случай гостей можно будет еще и раскладушку поставить. Есть будем на террасе. В хорошую погоду можно, конечно, и в саду, хотя на воздухе все стынет быстрее. Правда, если супницу накрыть крышкой… — Вдруг она оглянулась. — А куда делись мальчики? Они ведь должны были прийти раньше нас.

— Они легли спать, — сказала бабушка. — А если вы будете говорить еще некоторое время, они успеют выспаться и снова встанут.

Клотильда с сомнением посмотрела на бабушку:

— С вами никогда не поймешь, что всерьез, а что в шутку.

— Вопрос тренировки, — объяснила Пони-Шапочка. — Мой отец говорит, что бабушка всегда всех разыгрывает.

Пони открыла калитку сада и побежала к дому. Взрослые медленно двинулись за ней, объяснив носильщику, куда отнести вещи.

Основная часть сада была расположена за домом. Там сейчас носились мальчишки, выискивая место для мотоциклетки Густава.

Профессор сидел на скамейке, болтал ногами и рассуждал вслух:

— Собственно говоря, есть две возможности. Либо мы поставим мотоциклетку в теплицу, к помидорам, либо в сарай, где инструменты.

— В теплице слишком жарко, — заявил Вторник.

Эмиль подумал и сказал:

— А в сарае, наверное, лежат ножи и всякие там пилы, стамески. Они могут легко продырявить шины.

Густав побежал к сараю, заглянул в дверь и пожал плечами:

— Там все битком набито — и самокат не поставишь, не то что мою тяжелую машину!

Профессор засмеялся:

— И ты это называешь тяжелой машиной?

Густав обиделся:

— Без прав на другой не поедешь. Но мне и этой хватает. И если бы я там, на повороте, так классно не затормозил бы, от вас бы и мокрого места не осталось.

— Мы отключим отопление в теплице, — предложил Вторник.

Профессор покачал головой:

— Тогда помидоры будут зеленые.

— Думаешь, им, помидорам, не все равно, зеленые они или красные. Помидоры — это все мура! — воскликнул Густав.

Тут появилась Пони. Эмиль подозвал ее и спросил:

— Может, ты придумаешь, куда поставить мотоциклетку?

Она огляделась по сторонам, потом показала в глубь сада:

— А это что за штука?

— Это так называемый павильон.

— А на что он? — спросила девочка.

— Понятия не имею, — ответил Профессор.

И они все побежали к павильону; Густав толкал свою мотоциклетку.

Павильон оказался застекленным маленьким домиком, в котором стояли лакированный столик и зеленая лейка.

— Отлично! — воскликнул Профессор. — Вот вам и гараж. Лучше не придумаешь!

— Что бы вы без меня делали, — заметила Пони-Шапочка и открыла дверь. Ключ торчал в замочной скважине.

Густав втащил мотоциклетку в павильон, запер дверь, вынул ключ и сунул себе в карман.

Мальчики уже шли назад к дому. Они проголодались. Пони хотела их догнать, но Густав остановил ее:

— А что ты скажешь про мою машину? Тебе нравится?

Она еще раз подошла к павильону и сквозь стеклянную стену стала разглядывать мотоциклетку.

— Ну, что ты скажешь? — повторил свой вопрос Густав.

— Видала и лучше, — заявила она и величественно, словно королева, двинулась к дому.

Густав растерянно поглядел ей вслед. Потом кивнул своей мотоциклетке, обиженно проводил взглядом Пони и сказал самому себе:

— Это все мура!

Когда на следующее утро Клотильда постучала в дверь комнаты, где спали мальчики, она услышала сдавленный смех.

— Вы что, уже проснулись? — опросила она и приложила ухо к двери.

— Еще как проснулись! — крикнул Профессор и рассмеялся.

— Идите завтракать! Все уже в саду.

Ребята гуськом выбежали через дверь террасы в сад. За домом на газоне был накрыт большой круглый стол. За ним сидели родители Профессора, Пони-Шапочка и бабушка. Советник юстиции читал газету. Но все остальные с изумлением уставились на появившуюся троицу. Фрау Хаберланд тихонько тронула мужа за плечо. Советник рассеянно спросил:

— Что случилось?

Он поднял глаза от газеты и тоже застыл от удивления.

Профессор и Густав были в трусиках, а Эмиль — в красных плавках. Но не это привлекло всеобщее внимание.

Профессор напялил себе на голову панаму отца, а в руках держал его толстую трость. Эмиль накинул на плечи летнее пальто Пони, а на голове у него была ее соломенная шляпа, украшенная красными лакированными вишенками. Кроме того, он все пытался удержать на носу раскрытый пестрый зонтик. Но все лее смешнее всех выглядел Густав. Он напялил себе на голову бабушкин капор и завязал его под подбородком черной шелковой лентой. Завязал так туго, что едва мог открыть рот. Кроме того, он нацепил мотоциклетные очки, а в руке держал сумочку Пони и кокетливо ею помахивал. В другой руке у него был чемодан.

Мальчики с невозмутимым видом сели на свои места. Профессор звякнул ложечкой о чашку, и тогда все хором завопили:

— Добрый вечер!

— Бедняги, у них, верно, солнечный удар, — сказал советник. — И это на второй день каникул. Вот беда! И он снова углубился в газету.

— Надо позвать врача, — сказала Пони. — Я вам не прощу, если вы запачкаете мою сумочку, — добавила она уже другим тоном.

Густав повернулся и крикнул:

— Официант! Почему нас не обслуживают? Что это за кафе! — И он поспешно развязал ленту капора, потому что чуть не задохнулся. — В следующий раз я закажу себе капор у другой модистки, — ворчал он. — Этот все время сваливается!

Клотильда принесла из дому горячий кофе.

— Мы попались! Опять эта Клотильда! Везде эта Клотильда! Клотильда окружает нас!

Пони поглядела на бабушку и спросила:

— Что это с мальчишками? Что-нибудь серьезное?

— Да нет, весьма распространенная болезнь, — сказала бабушка. — Она называется «переходный возраст».

Советник кивнул.

— Я знаю эту болезнь очень хорошо. Сам ею когда-то болел.

…После завтрака появился Вторник, чтобы вместе с ребятами идти купаться. Советник юстиции с женой остались дома, а все остальные, в том числе и бабушка, отправились на пляж. Ребята решили ходить босиком. Говорят, это полезно.

На вершине дюны они снова остановились. Но теперь море выглядело совсем иначе, чем вчера вечером. Оно было зеленовато-синим и сверкало на солнце, а когда налетал ветерок, так отливало золотом, что слепило глаза. Бабушка надела темные очки, которые ей дала Клотильда.

Весь пляж, куда ни глянь, кишмя кишел людьми. И все те же плетеные кресла-корзинки, вымпелы и песочные крепости.

Время от времени на песок набегали волны.

Пони первая пошла по дорожке к пляжу. Эмиль и бабушка поспешили за ней. Эмиль обернулся и увидел, что ребята стоят на прежнем месте и, казалось, не думают двигаться дальше.

— Ну, чего же вы не идете? — крикнул Эмиль.

Они осторожно сделали несколько шагов по тропинке, но тут же снова остановились. Густав прыгал на одной ножке и ругался.

Бабушка рассмеялась:

— Твои берлинцы не привыкли ходить босиком — им больно наступать на гравий.

Эмиль подбежал к ним.

Густав пробурчал, скорчив гримасу:

— И это считается полезным?

А Профессор сказал:

— Благодарю покорно. У меня ноги не железные.

— Нет уж, дудки, я больше не пойду босиком, — поклялся Вторник и попытался сделать еще шаг. Он переступал с ноги на ногу, как петух.

— Ну, вы как хотите, а я сбегаю домой за тапочками, — заявил Профессор.

Так он и сделал. Густав и Вторник побежали вместе с ним.

Эмиль вернулся к бабушке. Она сидела на скамейке и глядела на море. У причала как раз стоял маленький белый пароходик. Эмиль поискал глазами Пони. Она уже ушла далеко вперед.

Бабушка сдвинула темные очки на изрезанный морщинами лоб.

— Наконец-то мы хоть на минуту оказались вдвоем. Как тебе живется, мой мальчик? Как мама?

— Спасибо, спасибо. Все хорошо.

Бабушка покачала головой.

— Нельзя сказать, чтобы ты был очень разговорчив. Расскажи-ка поподробнее. Я вас слушаю, молодой человек!

Эмиль уставился на море.

— Бабушка, да ты же все знаешь из наших писем. Мама много работает. Но без работы было бы скучно. Ну, а я… я по-прежнему первый ученик в классе.

— Так, так, — проговорила бабушка. — Так, так. Это звучит очень бодро. — Она ласково потрясла его за плечи. — Давай выкладывай все, как есть, негодник! Что-то не в порядке. Что-то не в порядке! Эмиль, я знаю тебя как свои пять пальцев!

— Что может быть не в порядке, бабушка? Все отлично. Поверь!

Она встала и сказала:

— Это ты еще кому-нибудь рассказывай. Но не своей бабушке.

Вереницей бежали счастливые дни. И солнце пекло, словно оно глядело на море сквозь лупу. Профессор и его гости стали сперва красные, как раки, а потом черные, как мулаты. Только Пони-Шапочка все оставалась красной и шелушилась, как луковица. Бабушка мазала ей спину вазелином, ореховым маслом, ланолином и еще каким-то специальным кремом для загара. Ничего не помогало.

Рано утром, когда бабушка будила Пони, приговаривая: «Вставай, графиня. Солнышко уже светит!» — Пони чуть не плакала от досады. «Почему все нет дождя?» — спрашивала она.

Но мальчишки были в восторге от хорошей погоды. Почти весь день они проводили в воде или на пляже. Либо ходили в гавань и любовались яхтой капитана Шмауха «Кунигунда IV». Они радовались, что скоро у их друга будет выходной день и они все вместе выйдут в море.

Иногда Густав уезжал на своей мотоциклетке в лес, а кто-нибудь из ребят садился к нему на багажник. Он ездил взад-вперед столько раз, сколько нужно, чтобы перевезти всех.

Однажды даже бабушка поехала с ним до домика лесника. Слезая, она сказала:

— Феноменально! Я упустила свое призвание. Мне надо было стать вовсе не бабушкой, а мотогонщицей.

Они писали домой письма. И получали письма. Время от времени советник юстиции всех фотографировал, а когда снимки были готовы, они посылали их своим родителям.

В лес они ходили и пешком, причем всякий раз приносили огромные букеты полевых цветов. Эмиль знал почти все растения, называл их ребятам и очень интересно про них рассказывал. Как-то раз, случайно это услышав, советник юстиции тут же поехал в Росток и купил в книжном магазине учебник по ботанике и атлас растений.

Но именно с этого дня интерес к цветам, травам и кустам почему-то у всех пропал. У всех, кроме Эмиля.

— Сидеть над учебником летом — нет уж, приветик! — заявил Густав.

Однажды бабушка получила письмо из Нойштадта. Длинное письмо. Она перечла его дважды, потом сунула в сумочку и сказала про себя: «Вон оно что. Вон оно что».

Но Эмилю она ничего не сказала. Во всяком случае, пока.

Они сидели на террасе и обедали, когда советник объявил:

— Если присутствующие не возражают, я предлагаю пойти всем сегодня вечером в гостиницу посмотреть эстрадное представление.

Мальчишки так разволновались при этом сообщении, что даже сладкое им уже не полезло в горло, хотя на сладкое было винное желе — коронное блюдо. Клотильды.

Но все же они кое-как управились со сладким и бегом помчались в гостиницу. Пока они, стоя перед гостиницей, решали, кому из них войти и поговорить с Гансом, появилась Пони-Шапочка.

— А ты как сюда попала? — спросил Густав.

— На своих двоих! — объяснила Пони. — Я хочу заказать на вечер столик. Может, у вас есть возражения?

Возражений ни у кого не оказалось.

Пони пошла в ресторан и нашла там Ганса Шмауха. Он как раз нес целую гору тарелок, ловко ею балансируя, хотя паркет был натерт.

— Минуточку, Пони. Я сейчас.

Она подождала.

Он тут же вернулся и спросил:

— Чем могу служить?

— Я хотела бы заказать столик на вечер.

— На сколько человек?

— Подожди, надо подсчитать. Советник, его жена, бабушка, я, Клотильда и трое мальчишек — всего…

— Восемь человек, — подхватил Ганс. — Будет сделано. Постараюсь поближе к сцене. Может, мой дядя-капитан тоже сегодня придет. Вам надо с ним познакомиться.

Пони подала Гансу Шмауху руку и сказала:

— Значит, столик на девять человек.

Он поклонился.

После ужина все, кто жил в вилле «Морская», оделись понаряднее и торжественно двинулись к гостинице. Столик, который им оставил Ганс Шмаух, стоял в первом ряду, перед самой сценой. Советник заказал для взрослых вино, а для детей — апельсиновый сок.

Представление еще не началось, оркестр играл популярную музыку, а зал быстро заполнялся курортниками. Вскоре уже все столики оказались занятыми.

Советник юстиции похлопал Густава по плечу:

— С каких это пор ты стал таким прилежным, что даже на эстрадный концерт идешь с книгой?

Густав покраснел.

— Это английский словарь, — объяснил он.

— Ты что, собираешься зубрить слова?

Густав покачал головой:

— Во время каникул? За кого вы меня принимаете!

Пони рассмеялась:

— Наверное, он хочет поговорить с близнецами-акробатами.

— Ну да, — сказал Густав. — А их фамилия Байрон. Значит, они англичане. Если я не пойму, что они мне скажут, я посмотрю в словарь.

— Интересно послушать ваш разговор, — сказала бабушка.

На ней было платье из светлой тафты, и выглядела она очень торжественно.

Тут в зал вошел большой, плотный человек в морской фуражке и синем костюме. Он остановился в дверях и огляделся. К нему тут же подскочил Ганс, шепнул что-то и подвел его к столу Хаберландов:

— Разрешите вам представить моего дядю — капитан Шмаух.

И Ганс убежал.

Дети встали. Советник тоже. Он поздоровался с капитаном и попросил его сесть за их столик.

Капитан подал всем руку, а потом взмолился:

— Давайте не так торжественно, а то я не выдержу.

Тогда все снова сели. Капитан заказал себе грог с ромом и сказал:

— Столько детворы за столом — вот это по мне! Расскажите-ка что-нибудь про школу. Ведь прошло уже сорок лет с тех пор, как меня выгнали из гимназии. Хорошее было времечко.

Ребята силились вспомнить что-нибудь, что могло бы заинтересовать капитана, но им ничего не приходило в голову. Он выжидающе переводил взгляд с одного на другого, потом ударил себя по колену и воскликнул:

— Не могу поверить! Выходит, мы были из другого теста. У нас все откалывали такие номера, что только держись!

— Ах, вас вот что интересует! — воскликнул Густав.

— А ты думал, я хочу, чтобы вы мне декламировали «Колокол» Шиллера?

— У меня за неделю до каникул вышла такая история, умереть можно, начал Густав. — Сперва меня чуть было не выгнали, но потом все как-то уладилось… Так вот как было дело. Урок физики был в тот день после большой перемены. Мехнерт — есть у нас такой зубрила-отличник — побежал к директору и наябедничал на одного парня. Вовсе не на меня, кстати. Но я в классе что-то вроде высшей инстанции. Когда что-нибудь такое случается, мне нельзя сидеть сложа руки.

Но наш отличник Мехнерт, конечно, струсил и во время перемены куда-то смылся. Явился он только, когда мы все уже сидели в кабинете физики, вошел в класс вместе с Попрыгунчиком, то есть, я хочу сказать, с господином Каулем, учителем физики. Нам собирались показать что-то про электрические искры — не помню уж точно, что именно. Кауль возился с приборами, а потом велел дежурному задернуть черные занавески, чтобы мы лучше разглядели искры. «Старик, — шепнул мне тут Керте, мой сосед по парте, — это редкий случай. Представляешь, ты в темноте подкрадываешься к Мехнерту, даешь ему в ухо и, прежде чем Попрыгунчик, то есть господин Кауль, успеет зажечь свет, снова сидишь как ни в чем не бывало на своем месте».

Предложение показалось мне потрясающим. Такому гаду, как Мехнерт, полезно дать разок при всех. А из-за темноты будет неясно, кто ударил, получится, будто сама справедливость вершит свой суд. Представляете! Сверхъестественное явление на уроке физики — это нам здорово подвезло!

Густав обвел глазами сидевших за столом. Напряжение, судя по их лицам, нарастало.

— Так вот, — продолжил он. — Темно было, хоть глаз выколи. Попрыгунчик, то есть господин Кауль, сказал, что сейчас все начнется, и велел нам обратить внимание на искры. И пока все обращали внимание, я тихонько прокрался вперед и ударил что было силы. Ошибки быть не могло — Мехнерт с первого класса сидит в первом ряду на первой парте. Я так ему врезал, что чуть себе руку не сломал.

Капитан Шмаух хлопнул себя по коленке.

— Просто великолепно! Двинул ему разок и сел обратно на свое место как ни в чем не бывало.

Густав печально покачал головой:

— Нет, я не сел на место. От страха я стоял как вкопанный, не в силах пошевельнуться.

— От страха? — удивилась Клотильда. — Почему от страха?

— Оказалось, что Мехнерт лысый.

— Лысый? — переспросил Эмиль.

— Ну да, мой кулак скользнул по лысине, представляешь? Потому что это был вовсе не Мехнерт, а Попрыгунчик, то есть господин Кауль.

Даже официант, принесший капитану грог, не уходил, увлеченный рассказом.

— А получилось вот что… — продолжал Густав. — Кауль сел в темноте на парту рядом с Мехнертом. Он тоже хотел поглядеть на искры. Это можно понять. Учителю физики это, должно быть, очень интересно. Но не мог же я догадаться, что в темноте он сядет на место Мехнерта!

Капитан Шмаух смеялся так громко, что оркестра уже не было слышно, хотя играли как раз марш.

Клотильда даже побледнела.

— Ужасно! — шептала она. — Прямо мороз идет по колее.

Советник юстиции повернулся к рассказчику:

— Ну, а что было дальше? Густав почесал за ухом.

— В общем-то, все это мура, — сказал он. — Но все же чувствовал я себя не лучшим образом. Тут, конечно, сразу зажгли свет. Попрыгунчик сидел на месте Мехнерта и держался за лысину. Голова у него явно раскалывалась, и это было неудивительно. Я ведь бил не за страх, а за совесть. Класс застыл, будто громом пораженный. А электрические искры покорно сверкали, словно ничего и не произошло. Но никто не обращал на них никакого внимания.

«Кто это сделал?» — спросил Попрыгунчик, то есть господин Кауль, после долгого молчания.

«Я, — ответил я. — Простите меня, пожалуйста, господин учитель. Я ошибся».

«Да, ошибся, можешь в этом не сомневаться», — буркнул он и бросился посреди урока опрометью из кабинета. При этом он обеими руками обхватил голову, словно боялся, что она у него отвалится.

Густав помолчал, потом продолжил рассказ:

— Мне все стало вдруг как-то до лампочки. Ребята настолько обалдели, что никто не шелохнулся, а я кинулся на Мехнерта и стал его лупить. Я так его отделал, что он долго помнить будет, три дня потом в школу не ходил… Только я от него отвалил, как меня потащили к директору. Попрыгунчик сидел на диване и все прикладывал к голове смоченный в холодной воде платок. «Я только что узнал, — начал директор, — что ты, воспользовавшись темнотой, коварно напал на нашего старого, заслуженного преподавателя. Само собой разумеется, я выгоню тебя из школы, но все же я попрошу тебя объяснить нам причины твоего гнусного поведения».

Я просто зашелся от этих слов. Никто никогда мне не говорил, что я коварный. И меня прорвало. Я сказал им, что уж если кто коварный, так это их отличник Мехнерт. И удар по затылку тоже предназначался Мехнерту за то, что он во время большой перемены донес на своего товарища. И что они могут пойти в физический кабинет и полюбоваться останками своего любимчика. Если им такие типы больше по душе, чем я, то пусть… Ну, и так далее.

Капитан Шмаух глядел на разгневанного Густава с любовью.

— Ну, а потом что было?

— Потом произошло нечто, за что я до самой смерти буду благодарен господину Каулю.

— Что же он сделал? — спросил Эмиль.

— Он рассмеялся, — сказал Густав. — Он так расхохотался, что примочка упала у него с затылка!

Капитан Шмаух снова хлопнул себя по коленке. Потом он обернулся к официанту, который все еще стоял и слушал, и скомандовал:

— Еще один грог!

Оркестр играл туш. На сцену вышел шикарно одетый, пожалуй, далее чересчур расфранченный господин и от имени дирекции гостиницы приветствовал столь многочисленную публику. Он обещал, что все присутствующие прекрасно проведут вечер, и отпустил несколько шуточек, над которыми, кроме него, никто не смеялся. Это, видно, его разозлило, и он поспешно объявил первый номер: выступает Фердинанд Бадштюбнер, современный Карузо, с лютней.

Карузо-Бадштюбнер оказался толстым седовласым господином. Лютню он держал в руке, а на голове у него была студенческая фуражка. Перебирая струны, он пропел несколько песенок, в которых речь шла о студентах Гейдельберга, о любимой, о красивых хозяйских дочках, о вине и о пивных кружках. Голос у него был не первой свежести. Кончив, он помахал фуражкой. И занавес упал.

— В те годы, я вижу, времени на учебу совсем не оставалось, да? спросил Профессор своего отца.

— В песнях есть преувеличение, — объяснил советник. — Если бы мы не учились, мы бы ничего не знали.

У Клотильды тоже возник вопрос:

— Почему этот пожилой господин, который только что пел, все еще студент? А если он студент, то почему не учится, а поет нам под лютню песни?

Все переглянулись. Наконец бабушка ответила:

— Он, наверное, заочник.

— А, тогда другое дело, — сказала Клотильда.

Все засмеялись, но она так и не поняла, почему.

— Я получу аттестат и не буду дальше учиться, — сказал Густав. — Я буду либо автогонщиком, либо летчиком. — Обернувшись к Эмилю, он спросил: — А ты?

Эмиль на мгновение закрыл глаза. Он подумал о старшине и о том разговоре, который у них был на этот счет.

— Нет, — ответил он. — Я тоже не буду дальше учиться. Я хочу как можно скорее начать зарабатывать деньги и стать самостоятельным.

Бабушка искоса посмотрела на него, но ничего не сказала.

Следующим номером программы был акробатический танец. Артистка с такой быстротой вертелась вокруг собственной оси, что казалось, глаза у нее где-то на спине, а затылок на лице.

Капитан так громко хлопал своими гигантскими ладонями, что можно было подумать, лопаются надутые воздухом кульки. Наклонившись к Клотильде, он спросил ее:

— А вы умеете танцевать, как она?

Но он явно обратился не по адресу.

— Я бы постеснялась так изгиляться перед чужими людьми, — ответила Клотильда с достоинством.

— Ну, раз ты стесняешься перед чужими, то потанцуй для нас дома, сказал Профессор.

И мальчишки прыснули, представив себе, как Клотильда будет танцевать перед ними на террасе виллы «Морская».

Снова заиграл оркестр, на этот раз танго. Начались танцы. Капитан Шмаух пригласил Клотильду, советник юстиции — свою жену, а бабушка качала в такт музыке головой и была в прекрасном настроении.

Вдруг какой-то молодой человек подошел к Пони, поклонился и сказал:

— Фройляйн, разрешите вас пригласить?

Эмиль расхохотался:

— Да эта фройляйн и танцевать-то не умеет!

Но Пони встала.

— Да что ты в этом понимаешь! Сосунок! — бросила Пони и пошла танцевать.

И танцевала она так, словно всю жизнь только этим и занималась.

— Нет, вы только поглядите на нашу фройляйн! — воскликнул Профессор. Где это она так насобачилась?

— Мы, женщины, — объяснила бабушка, — умеем танцевать с рождения.

Густав сокрушенно покачал головой:

— Ну и девчонка! Не старше меня, а изображает из себя барышню!

Следующий танец был вальс.

— Вот это для нас, молодежи, — сказал капитан, приглашая Пони, и они в таком бешеном вихре закружились по залу, что никто больше не решался танцевать.

Время от времени капитан подбрасывал Пони высоко в воздух — это получалось у них великолепно, не хуже, чем у настоящих артистов. Все аплодировали, даже официанты.

Капитан заставил Пони поклониться. И сам тоже поклонился.

Потом снова вышел на сцену расфранченный господин… Он сказал, что с особым удовольствием объявляет выступление следующего артиста, потому что повсюду, далее в самых шикарных кабаре страны, его встречают бурными аплодисментами.

— Интересно получается, — изумился капитан. — Если у него везде такой огромный успех, чего же он забрался в такую дыру, как наш Корлсбюттель?

Все стали ждать, пока снова поднимется занавес. А когда занавес наконец поднялся и знаменитый артист показался на сцене, Эмиль сказал громко, чуть ли не на весь зал:

— Во дает!

Потому что знаменитым артистом, которого повсюду встречают чуть ли не овациями, оказался не кто иной, как сам конферансье. Он только успел надеть на голову цилиндр, сунуть в глаз монокль и взять в руку тросточку.

— А вот и я, — доверительно сообщил он публике. — Начнем с серьезного жанра. Я спою вам печальную песню «Такова жизнь»…

Когда певец замолк и поклонился, бабушка сказала:

— Если этот тип хоть раз пел в большом кабаре, то можете меня называть герцогиней Лихтенфельдской.

Затем знаменитый артист спел две веселые песенки, но они оказались не менее печальными. А потом он объявил антракт на десять минут.

На следующий день дождь лил как из ведра. Ребята не выходили из дому, писали письма и открытки с видами, играли в шахматы и глядели все время в окно. Им казалось, что они как лягушки в банке. К счастью, в гости пришел Вторник. Он взял отцовский зонтик и стоял теперь в саду, словно гриб.

Едва он вошел в дом, мальчишки стали ему наперебой рассказывать про трех Байронов и их акробатические трюки. Рассказали ему и о том, что Пони-Шапочку вчера назвали «фройляйн».

— Да, да, — сказал Вторник, — мы стареем.

И так как Пони была на кухне, где Клотильда учила ее готовить, они ворвались туда с криком:

— Фройляйн, ваш партнер стоит у дверей!

Пони не удержалась и посмотрела в окно. Мальчишки расхохотались и побежали назад на террасу. Профессор от нечего делать взял со стола отцовскую книгу и стал ее перелистывать.

— Послушайте! — сказал он вдруг и громко прочел: — «Нормальные, здоровые дети приходят в мир не с пустыми руками. Природа дает каждому все, что ему повседневно необходимо. Развивать эти дары — наш долг, и часто все это лучше развивается само по себе». — Профессор захлопнул книгу и поглядел на друзей. — Вот видите, что сказал великий Гете.

— Что мы видим? — спросил Густав. — Все мы нормальные, здоровые дети. Ну, а дальше что?

Профессор ткнул указательным пальцем в книгу:

— Гете хочет сказать, что мы от природы обладаем уже всем, что необходимо для жизни. И все, что в нас заложено, считает Гете, может развиваться само по себе. Никто не должен нас опекать… — Профессор посмотрел на вошедшего отца. — Ты знаешь, что я не тебя имею в виду, сказал он, — но многие родители совершенно неверно обращаются с детьми.

— Чертовски трудно воспитывать детей, — сказал советник, — чтобы заниматься ими не слишком много и не слишком мало. И с каждым ведь все по-разному получается. У одного легко развиваются его природные качества, у другого их надо вытаскивать клещами, иначе они не выползут на свет божий. Советник сел. — Вы все это поймете потом, когда сами станете отцами.

— Насчет «саморазвития» — это мне по душе, — заявил Густав.

— Уважаемые господа, — сказал советник с улыбкой, — не хотите ли вы несколько дней развиваться самостоятельно, без всякой опеки? Пожалуйста, я вам это устрою. Я проходил сегодня мимо бюро путешествий и прочел объявление, что послезавтра отправляется пароход в Копенгаген. Поездка эта рассчитана на несколько дней. А я давно уже не был в Дании. Короче, я предлагаю всем взрослым и Пони-Шапочке тоже отправиться послезавтра на этом пароходе в Данию, в Копенгаген.

— А мы? — спросил Профессор.

— Вы, мальчики, останетесь одни в Корлсбюттеле. Обедать можете в столовой. Деньги я вам дам, если вы не усмотрите в этом покушения на самостоятельность вашего развития.

— Мы уж не так мелочны, — сказал Густав. — Деньги мы возьмем.

— А обо всем остальном вы сами позаботитесь, — сказал советник. — У вас будет полная возможность развиваться без помех, по своему желанию. Вы сами будете за себя отвечать и увидите, удовольствие это или обуза. Договорились?

Мальчики были в восторге.

Профессор подошел к советнику и гордо спросил у ребят:

— Видели ли вы лучшего отца?

— Нет! — заорали все в один голос.

Вторник поднял руку, как в классе:

— Господин советник, а моих родителей вы с собой не прихватите?

После обеда по-прежнему лил дождь. Когда все пили кофе, появился капитан Шмаух. Клотильде пришлось тут же сделать ему грог. Он сел в кресло, набил свою трубку, выпустил синее облако дыма и сказал:

— Здесь очень уютно. С тех пор как я посидел вчера вечером с вами, мне в моем доме стало как-то одиноко.

— Вам надо было жениться, когда вы были помоложе, — заметила бабушка.

— Нет, — сказал капитан. — Муж всегда в море, а жена всегда одна дома это тоже никуда не годится. Сегодня вечером я снова ухожу на несколько дней в Швецию. Повезу лес. Так я живу уже десятки лет. Всегда один! Если бы хоть Ганс остался со мной в Корлсбюттеле. Но и это невозможно. Когда кончится его срок учения, он поедет в Англию и во Францию. Хороший официант должен поработать за границей, он не может из-за своего старого дяди навсегда здесь поселиться. Вот так-то. И с каждым годом становишься все старше, пока в один прекрасный день…

Он расчувствовался не на шутку. Поэтому ему пришлось немедленно сварить еще один грог.

А потом капитану Шмауху уже было пора отправляться на борт своего парохода. Он надел брезентовый дождевик и зашагал под ливнем. В сторону Швеции.

Через два дня взрослые и Пони уехали утром в Варнемюнде, чтобы там сесть на пароход, отплывающий в Данию. Женщины, а особенно разволновавшаяся Клотильда, хотели быстренько, в последнюю минуту, дать ребятам еще тысячу всевозможных полезных хозяйственных советов. Но господин Хаберланд буквально силком загнал их в купе, сунул Профессору двадцать марок и сказал:

— Обедать будете в столовой. Все остальное, что вам понадобится, купите в лавке у Варкентиена. Кроме того, в кладовке есть кое-какие запасы. Запирайте вечером дом как следует. Не делайте глупостей! А если окажетесь в безвыходном положении, дайте телеграмму в Копенгаген. Мы будем жить в гостинице «Англетер».

— В телеграмме нужды не будет, — заверил его Профессор.

— Тем лучше, — сказал отец. — Желаю вам веселого развития.

И он поднялся в вагон.

Несколько минут спустя Эмиль, Густав и Профессор остались одни. Ничто больше не препятствовало их свободному развитию.

Они вернулись домой. Погода стояла пасмурная, дул холодный ветер. О том, чтобы купаться, нечего было и думать.

Профессор взял с письменного стола карандаш и бумагу и поправил очки.

— Прежде всего, — начал он, — нам нужно составить план действий. Каждый по очереди будет день дежурить. Сегодня — я. Завтра — Эмиль. Послезавтра Густав. Дежурный должен будить остальных, ходить в магазин, варить кофе, готовить ужин, хранить ключ от дома и вообще делать все, что надо.

— А зубы каждый сам себе чистит? — спросил Густав и глупо захихикал.

Но он тут же стал серьезным и сказал, что не умеет варить кофе.

— Научишься, — решил Эмиль.

Потом они пошли в кладовку и произвели полную инвентаризацию наличных запасов. Они точно записали, сколько там есть яиц, консервов, колбасы, картошки, огурцов, яблок, хлеба, сала, масла и т. д.

— Взрослые должны быть поражены, как легко мы становимся самостоятельными, — сказал Профессор и взял, поскольку он был дежурным, сетку, чтобы отправиться за покупками.

Эмиль и Густав пошли вместе с ним.

В магазине они долго рассматривали все, что было выставлено в витрине, а хозяин предлагал им то одно, то другое.

Профессор растерянно поглядел на друзей.

— Извините за беспокойство, господин Варкентиен, — сказал он наконец, но, как я вижу, все это у нас уже лежит в кладовке.

И они вышли с пустой сеткой.

— Все постигаешь на опыте, — заявил Профессор, когда они пришли домой.

— Ага, — сказал Густав, сбегал за яблоком и вонзился в него зубами.

Профессор тут же взял опись наличных продуктов и вычеркнул одно яблоко.

— Безупречный порядок — залог успеха! — заявил он.

Густав пробормотал, жуя:

— Все это мура!

Когда они собрались пойти в столовую, Эмиль предложил:

— Мы могли бы сэкономить эти деньги. Послушайте, давайте я сам приготовлю обед!

— А что ты приготовить? — осведомился Густав.

— Я сделаю яичницу, — заявил Эмиль и засучил рукава. — Яйца есть. Масло и колбаса тоже. Я пожарю колбасу и залью яйцами. Если мы съедим это с хлебом, то будем сыты. А на сладкое консервированный клубничный компот.

Эмиль повязал себе передник Клотильды, приготовил на столе масло, яйца, колбасу, нож и соль, поставил сковородку на огонь, положил масло, потом нарезанную ломтиками колбасу, разбил о край сковородки два яйца и ловко вылил их на колбасу, а потом посыпал все это солью.

Друзья следили за его увлекательными действиями с огромным вниманием и тихим восхищением.

— Желток не растекся, — с гордостью заметил Эмиль. — Это самое трудное.

Тут они увидели, что у открытого окна стоит Вторник. Потом он подтянулся, залез на подоконник и уселся там, как завороженный глядя на Эмиля.

— Как настоящий повар!

— Достигается упражнением, — объяснил Эмиль. — Если мама занята, я сам готовлю еду — больше ведь у нас некому.

Потом Вторник сообщил, что ему разрешили остаться ночевать у Профессора. Ребята были этому страшно рады.

— Но в Копенгаген мои старики ехать наотрез отказались, — сказал Вторник. — Им почему-то не хочется! Ну, разве это уважительная причина?

— Какие же они у тебя упрямые! — возмутился Густав.

— Как можно в таких условиях свободно развиваться? — И Вторник пожал плечами.

Эмиль прикрутил газ.

— Все вместе мы есть не сможем, — объяснил Эмиль. — Первую порцию получит Густав, как самый прожорливый.

Мальчики рассмеялись.

Но Густав не смеялся вместе со всеми.

— Эх вы, погремушки! — сказал он. (Это ругательство он сам выдумал.)

Профессор вынул из буфета тарелку и вилку. Эмиль переложил яичницу на тарелку и отрезал два ломтика белого хлеба.

Густав сел за кухонный стол, накрошил хлеб в глазунью и стал есть.

Профессор принес посудное полотенце, и они повязали его Густаву вокруг шеи вместо салфетки. Густав выглядел, как пациент у зубного врача.

Эмиль тем временем жарил вторую порцию яичницы с колбасой. Профессор тоже сел за кухонный стол и сказал:

— А сейчас самое главное. Пока мы с Эмилем будем есть и мыть посуду, Густав и Вторник сбегают в гостиницу и поговорят с Гансом Шмаухом. Необходимо выяснить, не изменились ли планы у мистера Байрона. Если нет, то Ганс должен обо всем с ним договориться. Нам надо точно знать, когда он намерен удрать и как — поездом или пароходом.

— Может, одолжить им свою мотоциклетку? — со смехом спросил Густав. Выходит, мы будем сидеть сложа руки, пока он будет готовить побег. Так, что ли? Ведь мы можем просто пойти к нему и сказать: «Послушайте, дорогой, не валяйте дурака! Не вздумайте смываться, не то вам придется иметь дело с нами!» Так будет куда лучше. Верно?

— Нет, — сказал Эмиль, — так не будет лучше. Если мы пойдем к нему, он для отвода глаз задержится на два-три дня, а потом тайком удерет. Пусть без Ганса. Но Джекки все равно останется с носом.

— Вот именно, — сказал Профессор. — Следуйте моим указаниям.

— И скажите Гансу, — добавил Эмиль, — чтобы он назначил побег на как можно более поздний час.

— Почему? — спросил Вторник.

— Потому что ночью Джекки будет спать и не заметит, что его отец сбежал. А утром, когда он проснется, отец с Макки уже вернутся — об этом мы позаботимся. И Джекки не узнает, что отец хотел его бросить.

Густав встал.

— Такой вкусной яичницы я в жизни не ел. Официант, отложите мне клубнику на потом!

Он спихнул Вторника с подоконника в сад и сам выпрыгнул вслед за ним.

Слышно было, как они бежали по посыпанной гравием дорожке. Потом хлопнула садовая калитка.

Следующий день — это была среда — по дому дежурил Эмиль. Когда он рано утром открыл дверь, чтобы взять оставленные у порога молоко и хлеб, он вдруг остановился как вкопанный: на газоне сидел Ганс Шмаух. Увидев изумление Эмиля, он рассмеялся и сказал:

— Доброе утро! У меня ведь сегодня выходной. Его надо использовать.

— Почему ты не позвонил в дверь?

— Нет уж, звонить в дверь по утрам я ни за что не буду. Я достаточно долго служу в гостинице, чтобы знать, как ужасно, когда тебя звонком вытаскивают из постели. А посидеть здесь на травке было очень приятно. Барометр поднимается!

Они пошли на кухню и стали варить кофе. Тем временем Эмиль объяснял Гансу план, который накануне обсудили сыщики.

— Еще раз повторяю основное… — сказал он. — Мы, сыщики, сядем на пароход в Граале, Байрон и Макки — в Корлсбюттеле, ты — в Хайдекруге. А Густав будет стоять с мотоциклеткой в Варнемюнде на пристани. Если Байрон вздумает упираться, Густав позовет полицию. А мы будем держать артиста за жабры.

Ганс Шмаух нашел, что план отличный. Они накрыли стол для завтрака и разбудили остальных. Вторника они величали в это утро «барышня», потому что он спал на кровати Пони.

Ганс с салфеткой под мышкой образцово их обслуживал.

— Как настоящий официант! — сказал восхищенно Густав. — Еще стакан молока, пожалуйста.

— Сию минуту, сударь! — подхватил в тон Ганс Шмаух.

Он побежал на кухню, принес на подносе стакан молока, поставил его перед Густавом и спросил, продолжая игру:

— Вы намерены долго здесь пробыть, сударь? Погоду обещают хорошую. А гостиница наша первоклассная. Вам у нас понравится.

— К сожалению, мне тут же надо вернуться в Берлин, — сказал Густав. Дело в том, что вчера, уезжая, я запер жену и детей в шкаф и по ошибке захватил с собой ключ.

— Жаль, — сказал Ганс Шмаух. — А то вы могли бы в пятницу посмотреть в нашем кинотеатре фильм «Эмиль и сыщики».

— Что? — завопили все мальчишки, повскакав с мест.

Ганс вынул газету из кармана и прикрепил ее к раме какой-то картины. В полгазетного листа было напечатано объявление:

Они прочитали это объявление несколько раз подряд. Густав ходил взад-вперед и выкрикивал:

— Заходите, уважаемые зрители! Вы увидите самых замечательных детей нашего времени! Заходите! В первой половине от смеха вы умрете, а во второй — вновь оживете!

— Я волнуюсь, как будто сам должен выступать, хотя это уже готовый фильм, в котором мы к тому же даже не участвовали.

— Да ведь никто не будет знать, что мы сидим среди зрителей, успокаивал его Эмиль. — Или, чего доброго, ты проболтался, Ганс?

— Что вы, ни слова! — уверил ребят будущий официант. — Про вас здесь никто ничего не знает.

— Твое счастье, — сказал Густав. — Нам неохота, чтобы на нас глазели.

— Этого еще не хватало! — воскликнул Вторник. — Мы мальчишки, а не кинозвезды.

Вдруг Ганс ударил себя по лбу:

— Ну и дырявая же у меня башка! Я ведь пришел, чтобы позвать вас покататься на парусной лодке! Поэтому я и встал так рано. Давайте уедем подальше и устроим где-нибудь пикник. А после обеда вернемся.

— Я останусь дома. Сегодня я дежурный, — сказал Эмиль.

— Что за чушь! — возмутился Густав. — Дом никто не унесет. Поедешь с нами, погремушка!

— Места всем хватит, — сказал Ганс. — Да и каюта там есть.

Но Эмиль стоял на своем.

— Я тоже не смогу с вами поехать, — сказал Вторник. — Мне надо вернуться к обеду. Если я не приду обедать, родители запретят мне тут ночевать, это уж точно. И тогда я не смогу участвовать в погоне за мистером Байроном. Я уже пропустил один раз самое интересное, просидел тогда все время у телефона. Но на этот раз я буду с вами, и все!

— Ну что ж, тогда мы втроем пойдем на яхте. Завести мотор, если надо будет, я смогу, но в парусах, так и знайте, я ничего не смыслю.

— Зато я смыслю, — сказал Ганс. — А вы будете слушаться моей команды.

Они побежали на кухню, и Профессор выдал им продукты для пикника. Они взяли с собой яблоки, консервы, колбасу, хлеб, масло, ножи, вилки, тарелки и даже салфетки положили в корзинку.

Эмиль, как дежурный, записал в тетрадь, что выдано.

Густав схватил битком набитую корзину:

— Я ее понесу. С продуктами надо бережно обращаться.

— Все это мура! — сказал Эмиль и засмеялся.

— Вовсе не мура, — возмутился Густав. — Еду надо уважать.

И они все пошли к причалу.

— Возвращайтесь вовремя! — крикнул Эмиль, когда Густав уже завел мотор. — У нас сегодня еще много дел впереди.

— Ау-у! — крикнул Густав, садясь за весла.

— Он опять жрет яблоко, — сказал Вторник Эмилю и тоже крикнул в ответ: — Ау-у!

Лодка выходила из гавани. Ганс стоял у мачты и подымал большой парус.

Профессор надел берет и помахал ребятам. Яхта прошла мимо причала в открытое море. Дул легкий ветерок.

— Они уже заглушили мотор, — сказал Вторник.

Эмиль кивнул и, рукой защитив глаза от солнца, провожал взглядом друзей. Ганс поднимал теперь фок-мачту. Яхта держала курс на северо-запад.

Яхта «Кунигунда IV» шла уже несколько часов. Все еще дул легкий бриз. Ганс показал Профессору и Густаву, как надо обращаться с парусами.

Ребята были счастливы, что плыут в открытое море. Они уже перекусили, и вообще все получалось как нельзя лучше. Солнце сияло. Ветер ласкал их загорелые лица, словно хотел подружиться с ними.

Густав забрался в маленькую каюту, лег на койку и заснул. Ему снилось, что он мчится на своей мотоциклетке прямо по воде.

Профессор сидел рядом с Гансом, который управлял парусом, и глядел на море. Иногда он видел проплывающую мимо медузу, иногда рыбу.

Вдруг Ганс Шмаух крикнул:

— Это что такое? — и показал вперед.

Это был остров, и они направили к нему лодку.

— Давайте подплывем поближе, — предложил Ганс.

— А чего там смотреть? Песок да трава, — сказал Профессор.

Они подплыли уже совсем близко к острову.

— Пальма! — завопил вдруг Ганс. — Посреди Северного моря — пальма! Кто бы мог подумать?

— Судя по ее виду, она больна гриппом, — поставил диагноз Профессор.

И тут яхту здорово тряхнуло! Ганс и Профессор свалились с сидений.

Густав вскочил на ноги и больно стукнулся головой о потолок каюты. Ругаясь, он выполз на свежий воздух.

— Мы что, тонем? — осведомился он.

— Нет, наоборот, мы сели на мель, — сказал Шмаух. Густав огляделся по сторонам.

— Погремушки вы, а не моряки. Мимо этой жалкой кучки песка не могли проехать? Был бы еще настоящий остров!

Он вылез из лодки…

— Сесть на мель в открытом море — это же надо!..

— Все из-за пальмы: я хотел разглядеть ее получше, — смущенно пробормотал Ганс.

— Теперь уж наглядишься на нее вдоволь! — гневно крикнул Густав и подошел к этому причудливому растению. — Редчайший экземпляр. Пальма-то в горшке!

Профессор взглянул на часы.

— Нам пора возвращаться. Кончайте глазеть.

Они все навалились на лодку, пытаясь столкнуть ее с мели. От напряжения ребята стали красные как раки. Но лодка не двигалась с места. Ни на сантиметр!

Густав разулся и вошел в воду.

— Раз-два, взяли, — скомандовал он, — все вместе, толкайте! Раз-два, взяли!

Он поскользнулся на водорослях, плюхнулся в воду и исчез на несколько секунд.

Когда он вновь появился на поверхности, он долго отплевывался и в бешенстве ругался. Потом снял совершенно мокрый тренировочный костюм и повесил его сушить на ветку пальмы.

— Ну вот, видишь, и тропическое растение пригодилось, — заметил Профессор.

Они снова уперлись в нос яхты и, наверно, не меньше получаса пыхтели, как грузчики, которые переносят рояль. Но яхта, увы, не рояль. Она по-прежнему не двигалась с места.

— Чертова посудина! — кричал Ганс. — Ну, давайте. Раз-два, взяли… Еще раз — взяли…

Но, как они ни старались, ничего не получалось.

— Веселая история! — сказал Густав. — Что будем делать, ребята, если нам не удастся столкнуть ее с мели?

Ганс лег на корму и закрыл глаза.

— Уберем паруса и станем островитянами. Счастье, что у нас есть с собой консервы.

— Теперь уже ничто не помешает нашему свободному развитию. Здесь нет ни телефона, ни почтового ящика. Настоящие робинзоны!

Профессор ударил кулаком по песку.

— Мы должны вернуться! — крикнул он. — Должны!

Густав огляделся. Вокруг не было ничего, кроме воды и облаков. Он зло рассмеялся:

— Пошли пешком, Профессор, тут недалеко!

Вечерело. Солнце зашло за облако и залило небо и море розоватым светом.

Эмиль и Вторник уже больше часа стояли на причале и ждали ребят. Эмиль приготовил им бутерброды. Вторник, сжимая под мышкой пакетик, прыгал на ножке от радости, что будет участвовать в таком интересном приключении.

В гавань один за другим возвращались парусники разных форм и размеров. Но та яхта, которую они ждали, почему-то не появлялась.

— Вот они! — крикнул Вторник, показывая на лодку, направляющуюся к причалу. Но это были не они.

— Как-то странно, — сказал Эмиль. — Будем надеяться, что с ними ничего не случилось.

— А что с ними может случиться? Море как зеркало, полный штиль. Просто ушли небось далеко, и все. Эмиль крикнул проплывающей лодке:

— Вы не встречали «Кунигунду IV»?

— Нет, мы вообще девочек не видели! — крикнул парень в ответ, а его спутники рассмеялись.

— Дурак! — буркнул Вторник.

— Подождем еще полчаса, — решил Эмиль. — Если их не будет, придется идти в Грааль пешком, а не ехать на мотоциклетке.

Они терпеливо ждали. Потом Эмиль вынул из кармана листок бумаги и написал записку: «Мы без вас пошли в Грааль. Поторопитесь! А то пропустите пароход». Он прикрепил эту записку к столбу, к которому привязывали «Кунигунду», так, чтобы, причалив, они ее сразу заметили.

— Их все еще нет? — спросил Эмиль, вернувшись к Вторнику.

— Как видишь!

— Бродяги несчастные! Ну, делать нечего, придется переть пешком.

И ребята отправились в Грааль. Они шли быстрым шагом, иногда переходя на бег. В лесу было сумрачно и влажно.

Рядом тянулись болота. Тучи комаров преследовали путников. Лягушки прыгали по тропинке. Где-то вдали куковала кукушка. Через час они вышли на луг, где паслись черно-белые коровы. Одна из них — а может, это даже был бык — помчалась на них галопом, опустив голову. Они со всех ног бросились наутек. Наконец они добежали до какой-то ограды, перебрались через нее и оказались на песчаной дороге, ведущей к пляжу. Корова — а может, и бык удивленно и серьезно посмотрела на ребят, потом повернулась и потопала к стаду.

— Вот зверюга! — сказал Вторник, тяжело дыша. — Еле убежали. Я чуть не потерял пакет с бутербродами.

В это время Профессор на острове глядел на часы.

— Сейчас пароход отходит из Грааля, — сказал он. — С ума сойти можно!

У Ганса, лежавшего на песке под пальмой, глаза наполнились слезами.

— Я во всем виноват! Делайте со мной, что хотите.

— Высказался! Несет невесть что! — воскликнул Густав. — Господа, только в беде познается величие души! — заговорил он, передразнивая Ганса. — Не беспокойтесь, Эмиль и без нас покажет этому мистеру Пашульке, где раки зимуют. У Эмиля и Вторника котелки еще варят.

— Без нас у них с погоней ничего не выйдет, — сказал Профессор. — Эмиль и Вторник — всего двое сыщиков — это мало. К тому же они наверняка все еще стоят на причале в Корлсбюттеле и ждут нас. Может, они как раз в эту минуту заявляют в полицию, что наша лодка пропала.

Густав был другого мнения:

— С чего это Эмиль будет обращаться в полицию? Что с нами может здесь случиться? Мы переспим ночь в каюте. Еды у нас тоже хватит. Ну, а завтра пройдет какое-нибудь суденышко мимо этого идиотского острова.

— Ты рассуждаешь по-своему, — возразил Профессор. — Но Эмиль ведь не знает, что мы сели на мель. Откуда ему знать?

Густав растерялся:

— Ты прав. Конечно, он этого не знает. Я иногда бываю таким дураком!

— Эмиль, наверное, думает, что мы перевернулись, — печально сказал Ганс. — Что мы уже едва держимся на поверхности, цепляясь за киль лодки, что мы вот-вот потонем. — Он так расстроился, что даже высморкался. — А завтра утром дядя возвращается из Швеции.

— Да, старик, без пощечины дело не обойдется, — задумчиво сказал Густав. — Может, нам лучше навсегда остаться на этом островке? Мы здесь вполне прокормимся рыбой. Не верите? А из паруса соорудим кибитку, как у кочевников. Может, на этом идиотском архипелаге есть и кремень. Тогда мы будем вылавливать бревна и доски, сушить их и жарить на костре рыбу. Утром, в обед и вечером — рыбу. Как вам нравится мое предложение?

— Достойное тебя, — с насмешкой сказал Профессор. — Может, в один прекрасный день на этой пальме вырастут кокосовые орехи, да? В их скорлупе будем запекать яйца чаек. А кокосовое молоко лить в кофе.

— А разве у нас есть кофе? — удивился Густав.

— Столько же, сколько у тебя ума в башке! — заорал Профессор. — Ганс, а воды у нас надолго хватит?

— Если будем экономить, примерно на сутки.

— Уж будем экономить, не сомневайтесь, — строго сказал Профессор. — Нам должно хватить этой воды на два дня. Есть надежда, что завтра пойдет дождь. Тогда мы расставим пустые консервные банки и соберем дождевую воду.

— Вот здорово! — воскликнул Густав. — Профессор, ты, как всегда, отличный стратег.

— А продукты я запру, — сказал Профессор. — Я сам буду их распределять.

Густав зажал себе уши:

— Прошу вас, не говорите о еде. А то я сразу захочу есть.

Профессор подошел к берегу и стал смотреть на море. Густав ткнул Ганса в бок и тихо спросил:

— Знаешь, как он стоит?

— Нет.

— Как Наполеон на острове Святой Елены, — прошептал Густав и захихикал.

В среду рано утром капитан Шмаух вернулся в Корлсбюттель. Грузчики уже ждали на причале, а капитан показывал свой груз таможенникам. Когда все формальности были выполнены, капитан сошел на берег. Было прохладно, и он направился в гостиницу, чтобы выпить горячего кофе.

— Вы случайно не знаете, куда делся ваш племянник? — спросил, едва завидев капитана, хозяин гостиницы.

Капитан от души рассмеялся:

— Как всегда, шутит. Пришлите-ка мне сюда мальчишку, я хоть погляжу на него.

— Да его здесь нет! У него вчера был выходной день, он ушел и не вернулся. Со вчерашнего вечера исчезли также мистер Байрон и меньший из близнецов.

Капитан вскочил.

— Кофе не надо! — крикнул он на ходу и помчался, насколько ему позволяли его старые ноги, в гавань, где стояли яхты.

Его лодки там не было! У него прямо ноги подкосились. Он растерянно оглянулся по сторонам. И тогда он заметил записку на столбике, к которому привязывают лодки.

Он нагнулся, достал записку и прочел ее.

Капитан с трудом выпрямился и, тяжело дыша, побежал назад, в город. Наконец он достиг виллы «Морская». Он распахнул садовую калитку и позвонил в дверь. Она была заперта. Тогда он обежал вокруг дома и заглянул на террасу.

У стола сидел Эмиль Тышбайн. Он спал, опустив голову на руки.

На диванчике у стены лежал Вторник и тоже спал. Он был с головой накрыт шерстяным одеялом, торчал только его чуб.

Дверь террасы тоже оказалась запертой. Капитан постучал пальцами по стеклу. Сперва тихонько. Но мальчики не просыпались. Тогда он стал барабанить все громче и громче.

В конце концов Эмиль поднял голову. Он был совсем сонный. Но вдруг глаза его сделались осмысленными, он с удивлением обвел взглядом террасу видно, что-то вспомнил, — пригладил рукой взъерошенные волосы, вскочил с места и отпер двери.

— Где Ганс? — крикнул с порога капитан. Эмиль быстро рассказал все, что знал.

— Из Варнемюнде мы вернулись среди ночи. Вторник никак не мог проснуться. Я снял его с телеги, кое-как дотащил сюда и уложил на диванчик. Сам я сел за стол и решил не спать до утра, чтобы как можно раньше сообщить портовой полиции, что лодка не вернулась. Кроме того, мне надо было как-то подготовить Джекки к тому, что случилось, и дать ему в утешение эти пятьдесят марок. И еще я собирался, если сразу не найду яхту, дать телеграмму в Копенгаген, в гостиницу «Англетер». — Эмиль пожал плечами. Все это я хотел сделать на рассвете, но, видно, сам не заметил, как заснул. Извините меня, капитан. Что вы теперь будете делать?

— Найму все лодки, какие только найду в гавани, — сказал капитан, стоя уже в дверях. — Они начнут поиски. Разбуди своего друга, и приходите в гавань.

И он убежал.

Эмиль подошел к диванчику и тряс Вторника до тех пор, пока не разбудил его. Они быстро почистили зубы, развязали пакет с бутербродами, который Вторник таскал с собой накануне весь день, и выбежали из дому, жуя на ходу.

На перекрестке Эмиль остановился:

— Малыш, беги в гавань. Может, ты будешь нужен капитану. А я разбужу Джекки и приведу его с собой. И Эмиль побежал в гостиницу.

Возвращение огромного спасательного флота и прибытие потерпевших кораблекрушение вызвало всеобщее ликование. На причале, на набережной и даже в окрестных переулках толпились люди и приветственно махали руками.

Капитан велел ребятам не спеша идти в гостиницу. А сам отправился с рыбаками в деревенский кабачок и угостил всех пивом. Поблагодарив за помощь, он быстро со всеми распрощался и торопливо зашагал к гостинице. Он повел ребят в ресторан и заказал роскошный обед.

Они заняли отдельный кабинет, чтобы чувствовать себя свободней. Каждый уплетал за двоих, но это не мешало им разговаривать. Они рассказали друг другу все, что произошло, во всех подробностях. Ганс Шмаух, хотя он и был учеником официанта, тоже сидел за столом, и его шеф, официант Шмидт, старательно его обслуживал.

На сладкое подали шоколадный пудинг с ванильным соусом.

— Я предлагаю дома пока не рассказывать о вашей робинзонаде, — сказал капитан. — Завтра возвращаются ваши из Дании. Их незачем волновать этим происшествием. А если что-нибудь выяснится, валите все на меня. Уж я как-нибудь выпутаюсь.

Эмиль и Профессор вскочили.

Капитан жестом усадил их на место.

— Я знаю, что вы хотите сказать. Вы, конечно, горды и желаете сами отвечать за свои проступки. — Он покачал головой. — Хватит того, что у меня заболел живот. Пощадите взрослых! У нас, взрослых, слабые нервы!

Эмиль и Профессор снова сели.

— Ну вот, — ласково сказал капитан. — А теперь дядя Шмаух пойдет торговать древесиной.

И он попросил счет.

После обеда мальчики побежали в гавань. Только Ганс остался в гостинице и снова превратился в ученика официанта. А ребята взяли из «Кунигунды» корзину с остатками продовольствия и торжественно водворили ее в кладовую виллы «Морская».

— Сегодня я дежурный, — важно заявил Густав.

Потом они послали Джекки в гостиницу за вещами и поставили ему у себя в комнате раскладушку, потому что в гостинице он жить больше не мог.

— А теперь неплохо бы выспаться, — сказал Профессор, который, несмотря на тропическую пальму, простудился на острове и говорил в нос.

— Нет, сон придется пока отложить, — заявил Эмиль. — Надо подумать, как помочь Джекки. Здорово, что из Андерса удалось выколотить пятьдесят марок, но долго на это не проживешь. У Джекки нет ни родителей, ни родных. Сможет ли он выступать один, еще неясно. Что вы предлагаете?

Вторник поднял руку.

— Мы сейчас отправимся в сад. Нас четверо сыщиков, а в саду — четыре угла. Каждый из нас сядет в свой угол и будет напряженно думать. А потом мы по очереди скажем, что придумали.

Это предложение было принято, и ребята разошлись по углам. Погода была на редкость прекрасной. Цикады играли на своих мандолинах. В траве прыгали кузнечики. В ольшанике свистели иволги.

Минут через пять они собрались, как и было условлено, у большого зеленого стола в саду.

— Если я не ошибаюсь, одного сыщика нет, — сказал Эмиль.

— Вы проницательны, — подыграл ему Вторник. — Нет Густава.

Они побежали в тот конец сада, куда ушел Густав, и увидели, что мотогонщик спит, растянувшись на траве.

— Вставай, горим! — тряхнул его Профессор.

— Что случилось? — пробормотал Густав, с трудом открывая глаза.

— Ты же должен думать, а не спать, — сказал Вторник.

Густав сел и проворчал:

— Ходят здесь всякие и только мешают сосредоточиться!

— Ах, вот как! Ты сосредоточился, а мы тебе помешали. Ну и что же ты придумал?

— Ноль, погремушки! Ничего!

Все рассмеялись и двинулись к столу.

— Заседание объявляю открытым, — сказал Профессор, — слово предоставляется Эмилю. Эмиль встал.

— Уважаемые коллеги… В пятницу, то есть послезавтра, здесь пойдет фильм «Эмиль и сыщики». Мы решили сохранить нашу тайну и пойти в кино, как обычные зрители. Но мне кажется, мы сможем помочь Джекки, если скажем зрителям, кто мы такие. Это, правда, не в наших правилах. Но тут, как говорится, «игра стоит свеч». Владелец кино может сообщить об этом через местную газету. И на афишах наклеят дополнительное объявление, что на сеансе будут присутствовать сами сыщики. Тогда, наверное, придет больше детей, чем обычно, и он заработает больше обычного. А за это пусть он отдаст Джекки весь сбор с первого сеанса.

Все кивнули.

— Никто не возражает? — спросил Профессор. — Предложение несколько необычное, но толковое. Значит, чтобы помочь Джекки, нам придется сказать, кто мы. — Профессор сделал выжидательную паузу. — Кто «за»? Единогласно! Впрочем, другого выхода нет. А теперь я предоставляю слово себе. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь из нас пошел в редакцию местной газеты и поговорил с редактором. Пусть там напечатают статью, которую напишет один из нас. В этой статье мы расскажем, как Андерс бросил Джекки на произвол судьбы. И еще напишем, что все дети, которые здесь живут, должны собрать для Джекки деньги. И что через несколько дней в газете сообщат, сколько они собрали.

— Отлично! — крикнул Густав. — Кто «против»? Никого? Принято единогласно. Слово имеет Вторник.

— Я предлагаю, чтобы Густав объехал на мотоциклетке все окрестные пляжи и повсюду рассказал бы ребятам, что случилось. Может, на пляжах надо далее вывесить плакаты с призывом помочь Джекки. Дети будут читать эти плакаты и рассказывать другим.

— Отлично! — закричали остальные.

— Нам здорово повезло, что я ничего не придумал. Хоть бы с этим управиться, — сказал Густав.

Они еще немного поговорили, а потом пошли на террасу и написали цветными карандашами восемь плакатов.

Густав вывел свою машину, Вторник сел на багажник со свертком под мышкой. И они умчались.

Наконец пришел Джекки со своими вещами. Эмиль и Профессор велели ему сидеть дома и ждать их. А сами тут же убежали, не сказав, куда они так спешат.

Когда Эмиль зашел к директору кинотеатра «Маяк», тот закричал:

— Нет времени! Я занят! Приходи в другой раз!

Минут через пять господин Бартельман оторвался от своих бумаг и увидел, что мальчик все еще стоит перед его столом.

— Ты не ушел? Ну, в чем дело?

— Я — Эмиль Тышбайн.

Господин Бартельман откинулся на спинку кресла.

— Кто, кто?

— Эмиль Тышбайн, о приключениях которого вы будете показывать фильм.

— Очень рад познакомиться, — сказал директор. — Правда, искренне рад. Ну, и что?

Эмиль изложил директору план сыщиков. Директор закрыл глаза — иначе он не умел думать. Потом поцокал языком, как жокей, когда ему показывают новую лошадь. Короче говоря, директор почуял выгодное дело.

— Хорошо, — сказал он, — вы получите весь сбор от первого сеанса, если обещаете в течение недели выступать каждый вечер.

— В течение недели! — воскликнул Эмиль. — Каждый вечер? Нам и один раз выступить неприятно. Мы ведь не клоуны.

— Без труда не вытащишь и рыбку из пруда, — сказал директор.

Мальчик подумал.

— Что ж, ладно, — согласился он наконец. — У нас нет выхода. Но тогда вы нам отдадите сбор со всех сеансов первого дня. То есть с трех сеансов.

Директор снова зажмурился.

— Из тебя выйдет толк, — сказал он. — Договорились!

И он напечатал на машинке текст договора. Под копирку. Они оба подписали по два экземпляра, и каждый получил свой.

— Порядок! — сказал директор. — В пятницу без опозданий!

Эмиль ушел. Договор хрустел у него в кармане.

Директор «Маяка» сразу же дал по телефону большое объявление в газету. Потом он позвонил в агентство рекламы и заказал дополнительно красные полосы к уже расклеенным афишам фильма «Эмиль и сыщики» со следующим текстом: «В течение недели сам Эмиль и все сыщики будут выступать после каждого сеанса!»

В это время Профессор сидел в редакции газеты и писал «Призыв к детям». Он рассказал про Джекки, про его беду и призвал ребят собирать деньги, чтобы помочь маленькому артисту. И подписал: «От имени Эмиля и сыщиков — Теодор Хаберланд, по прозвищу Профессор».

Он отнес текст в кабинет редактора. Редактор медленно прочел статью Профессора, позвал рассыльного и отправил его в типографию со словами: «Срочно набрать на первой полосе».

Зазвонил телефон. Редактор снял трубку.

— Вызывают из Грааля, — сказал он. — Кто это? Вторник? Какой Вторник? А, понятно. Да, он как раз сидит у меня. Профессор взял трубку и спросил:

— Что нового? Так. Так. Очень хорошо. Да, текст плакатов пусть остается без изменений. Наше обращение появится завтра в газете. Устал? Я тоже. Ну, всего. Пароль «Эмиль».

— А что за плакаты? — спросил редактор. Профессор рассказал, в чем дело.

— Да это же образец солидарности! — воскликнул редактор с воодушевлением. — Кстати, твое обращение прекрасно написано. Ты кем хочешь быть, когда вырастешь?

— Еще не знаю. Когда я был маленький, я хотел стать строителем. Теперь уже нет. Теперь меня больше интересует расщепление атома и все про электроны. Я это еще толком не понимаю. Но, наверное, это великолепная профессия. Ну, а теперь мне пора.

Он встал и поблагодарил редактора.

— Рад был познакомиться, — сказал редактор и проводил Профессора до двери.

В среду путешественники вернулись из Дании в Корлсбюттель. Клотильда была бледна как смерть. Ее замучила морская болезнь, и она уверяла, что и сейчас еще земля колеблется у нее под ногами.

Выпив капли, которые ей дал советник, она тут же убежала на кухню.

Все оказалось там в идеальном порядке. Клотильда просто глазам своим не верила.

Советник спросил ребят, произошли ли в их отсутствие какие-нибудь интересные события. Мальчики хотели было рассказать об острове с пальмой, но вспомнили совет капитана и смущенно покачали головами.

— Я так и думал, — сказал советник и улыбнулся. — Твоя мать, Тео, в ночь на среду вдруг очень разволновалась: ей показалось, что вам грозит какая-то опасность. Вот лишние доказательства того, что все эти предчувствия — сущая ерунда.

Сыщики переглянулись, но благоразумно промолчали. Вторник взял свою пижаму, зубную щетку, поблагодарил за гостеприимство и отправился в пансион к родителям.

Потом Профессор рассказал отцу про их неудачную попытку заставить мистера Байрона вернуться и про их план помощи Джекки.

— Знаешь, Джекки ночевал сегодня у нас на раскладушке. Сейчас он пошел в гости к Гансу. Если вы с мамой не против, он пока поживет у нас.

Господин Хаберланд не возражал.

— Вы хорошо воспользовались своей самостоятельностью, — сказал он. Хоть снова уезжай за границу.

Ребята, конечно, опять почувствовали себя неловко.

— Иногда взрослые все же нужны, — сказал Густав, как всегда, необдуманно.

Мальчики перепугались. Эмиль наступил Густаву на ногу. Густав охнул.

— Что с тобой? — спросил советник.

— Живот заболел, — сказал Густав.

Советник тут же принес желудочные капли, и, хотя Густав был здоров как бык, ему пришлось, ни слова не говоря, выпить лекарство.

Ребята ехидно улыбались.

— Если тебе не станет лучше, я дам тебе через десять минут еще двадцать капель.

— Нет, нет! — закричал Густав. — Я уже в полном порядке.

— Это замечательное средство. — Советник был доволен. — Оно действует безотказно.

…После обеда пришел капитан. Все еще сидели за столом. Поздоровавшись, он вынул свежую газету и сказал:

— Ну, ребята, вот это размах! Ради этого Джекки вы подняли на ноги чуть ли не все побережье. Кстати, где он?

— У вашего племянника, — ответил Эмиль.

Все сгрудились над газетой. Только Профессор не двинулся с места, хотя ему до смерти хотелось посмотреть, как выглядит его призыв.

Потом капитан показал объявление, где говорилось, что Эмиль и сыщики будут в течение недели выступать в кино после каждого сеанса и что весь сбор первого дня пойдет в пользу Джекки Байрона.

Пони была в восторге.

— Какое мне надеть платье? — спросила она взволнованно. — А может, позвонить, чтобы прислали из Берлина мое новое?

— Неужели это может доставить тебе удовольствие?! — изумленно воскликнул Густав.

— Какой ужас! — сказал Профессор. — Нас будут разглядывать, как колбасу на витрине.

— Ничего не поделаешь, — сказал Эмиль. — Есть ради чего страдать.

Пони встала.

— Ты куда? — спросила бабушка.

— Позвоню домой насчет платья.

— И не думай! Садись на место! — приказала бабушка.

Она сокрушенно покачала головой. — Как глупы женщины!

— Верно, — сказал Густав. — Она уже считает себя великой артисткой. Гретой Гарбо!

— Идиот! — буркнула Пони.

Он сделал вид, что не слышал, и сказал:

— Если бы я был девчонкой, я бы с горя ушел в монастырь.

— А если бы я была мальчишкой, — ответила Пони, — я бы дала тебе по шее.

…Капитан пошел в гостиницу, чтобы поговорить с Джекки. Но мальчика в гостинице не оказалось. Капитану сказали, что он на теннисном корте. Там капитан его и нашел. Джекки бегал и подбирал укатившиеся мячи. Увидев капитана, он радостно окликнул его:

— Привет, капитан!

— Привет, Джекки. Я хочу с тобой поговорить.

— К сожалению, сейчас никак не могу! — крикнул Джекки, кидая игроку два мяча и подымая три других, укатившихся с корта. — Я, как видите, работаю. Пятьдесят пфеннигов в час. Надо же зарабатывать на хлеб, верно? Я вообще не люблю болтаться без дела.

— Понятно, — сказал капитан. — Когда ты освободишься?

— Ровно через час, если меня не задержат.

— Тогда приходи ко мне ровно через час, если тебя не задержат.

— Есть, капитан! — крикнул Джекки и снова кинул игроку два мяча.

— Жду! — крикнул в ответ капитан и зашагал домой.

В пятницу сыщики провели объявленный сбор денег в пользу Джекки. Вторник и Профессор отвечали за пляж; и гавань, Густав — за купальни, Эмиль — за улицы городка, а Пони — за вокзал.

— Я так взволнована, — сказала она, — подумать только: сейчас по всему побережью ходят дети со списками и карандашами и собирают деньги для Джекки. Дайте мне тоже поскорее лист бумаги и карандаш. Я тоже хочу участвовать.

Когда в полдень ребята вернулись домой, чтобы подсчитать, сколько собрали, к ним на террасу влетела Клотильда. Она была вне себя.

— Разве можно стряпать, когда обрывают звонок! — кричала она. — Знаете, сколько раз сегодня трезвонили в дверь? Двадцать три раза! Приходят дети, спрашивают вас и суют деньги!

— Вот это да! — воскликнул Профессор.

— Для вас — да, а для обеда — нет. Молоко убежало, овощи переварились, телятина подгорела. Я нанималась готовить, а не деньги считать.

— Сегодня и подгоревшая телятина будет слаще меда! — сказал Густав.

Все еще ворча, Клотильда выгребла из кармана передника целую пригоршню монет и вывалила их на стол.

— Нате считайте: здесь три марки девяносто пфеннигов! Разводить бухгалтерию мне было некогда… Ой, картошка горит! — завопила она и умчалась на кухню, так и не сказав, что пятьдесят пфеннигов она прибавила от себя.

Дети высыпали все принесенные деньги тоже на стол и принялись их сортировать — медь к меди, серебро к серебру. Одинаковые монетки они складывали столбиком, а потом считали. Получилось сорок три марки. Проверили по спискам — все сошлось. А маленький Вторник прибавил к этой сумме бумажку в 20 марок и сказал, покраснев:

— Это от моего папы.

— Да здравствует большой Вторник! — закричали ребята.

Профессор сбегал в сад, отыскал отца, который возился с помидорами в теплице, и вернулся с десятью марками.

Потом они выпотрошили и свои карманы, выложили все, до последнего пфеннига, и успокоились только тогда, когда на столе лежало семьдесят пять марок. Они сияли от восторга.

Вторник вынул носовой платок, сгреб в него всю гору мелочи и завязал узлом.

— Ты что, собираешься фокус показать? — спросил Эмиль. — Деньги есть. Раз, два, три — денег нет, посмотри!

— Я их унесу, — сказал Вторник.

— Куда? — спросил Профессор.

— Пусть здесь лежат! — крикнула Пони.

— Не мешайте малышу. Есть один план. И на этот раз это моя идея, сказал Густав.

— О боже! И у тебя появились идеи! — ужаснулась Пони. — Может, ты заболел? А?

— Я — нет. А вот тебя мы завтра навестим в больнице, — сказал Густав и засучил рукава.

Девочка с визгом убежала на кухню.

— Погремушка! Раз в жизни мне пришла в голову хорошая мысль, а она воображает…

— Милые бранятся — только тешатся, — сказал Вторник, взял платок с деньгами и ушел.

Джекки явился к обеду. Телятина, несмотря на все вопли Клотильды, оказалась такой вкусной, что пальчики оближешь. Бабушка заговорила о сборе денег. Ей хотелось понять, как к этому относится сам Джекки.

— Знаете, как я рад, многоуважаемая бабушка, — сказал он. — Прежде всего потому, что ребята так обо мне позаботились. Настоящие друзья! Но и не только поэтому. Деньги всегда нужны, так? Видите ли, сегодня я три часа бегал за мячами на теннисном корте. Тоже, можно сказать, собирал деньги. Заработал марку восемьдесят пфеннигов. После обеда побегаю еще два часа еще одна марка. Так?

Все засмеялись.

— Ну что, я не прав? Вчера на корте я смеха ради крутанул несколько сальто. Все игроки пришли в дикий восторг, а один даже подарил мне свою старую ракетку. Теперь я сам научусь играть в теннис. Потом стану тренером. Так? А потом в один прекрасный день всех обыграю и стану первой ракеткой в Германии. А потом поеду играть в Париж и в Америку и стану чемпионом мира. Так? Конечно, фамилию я переменю на какую-нибудь красивую. Пашульке — не чемпионская фамилия. Так? Но ведь я уже был Байроном. Одной фамилией больше, одной меньше — какая разница? Так? А если у меня не окажется таланта к теннису, я пойду к вам юнгой, капитан! Так? — неожиданно закончил свою речь Джекки.

Он склонился над тарелкой и принялся уплетать за двоих.

— Да, — сказала бабушка. — За этого я не беспокоюсь.

— И я за себя не беспокоюсь, — сказал Джекки. — Для артиста, который слишком быстро растет, найдется профессия. Так?

— Мне кажется, Джекки вовсе не нуждался в нашей помощи, — шепнул Эмиль бабушке.

— Каждый добрый поступок всегда имеет смысл, — шепнула в ответ бабушка.

После обеда к причалу пришвартовалось два парохода. Один шел с западного побережья, другой — с восточного. И оба они были битком набиты детьми. Сотни детей заполнили весь Корлсбюттель. Повсюду слышались крики и смех. Самое большое столпотворение было перед кино «Маяк» (кассиры потом два дня не могли прийти в себя).

Ровно в четыре часа начался первый сеанс. Зал был битком набит. А на улице стояла огромная очередь в ожидании следующего сеанса. У директора сердце разрывалось при мысли, что весь сбор пойдет не в его карман. Но тут уже ничего не попишешь. Он вошел к сыщикам, которые сидели в его кабинете, дал им последние указания.

— Все! Отступать некуда! — сказал Эмиль.

— «Смейся, паяц, над разбитой душою», — пропел Густав.

После киножурнала в зале зажегся свет и раскрылся занавес. На сцене стояли четверо мальчишек и одна девочка! Дети повскакали с мест, многие встали ногами на сиденья. Зал медленно успокаивался, и наконец воцарилась полная тишина. Эмиль подошел к рампе и громко сказал:

— Привет! Все мы благодарим вас за то, что вы пришли. Мы благодарим вас и за то, что вы собирали деньги для Джекки. Он отличный парень, иначе мы бы к вам не обращались за помощью. После фильма он вас лично поблагодарит. А сейчас давайте посмотрим кино. Мы надеемся, что всем нам будет интересно.

Один маленький мальчик, сидевший на коленях у своей мамы, спросил тоненьким голоском:

— Ты и есть Эмиль?

Дети в зале засмеялись.

— Да, я — Эмиль Тышбайн.

Пони подожгла к нему и с гордым видом сказала:

— А я — Пони-Шапочка, кузина Эмиля.

Потом вышел вперед Профессор.

— А я — Профессор, — сказал он, и голос его дрогнул.

— А я — маленький Вторник.

Потом наступил черед Густава.

— А меня зовут Густав с клаксоном. Но теперь у меня есть мотоциклетка. — Он сделал небольшую паузу. — Ну, погремушки, все, что ли, собрались?

— Все! — заорали дети из зала.

Густав рассмеялся.

— А какой пароль?

— Пароль «Эмиль»! — крикнули все разом и так громко, что слышно было у вокзала.

А потом погас свет, и застрекотал аппарат.

Когда фильм кончился, ребята несколько минут хлопали в ладоши. Потом зажгли свет. Девочка, сидевшая рядом с Пони, сказала ей:

— Знаешь, с тех пор ты изменилась до неузнаваемости.

— Так ведь девочка в картине — это не я. Она только меня играет.

— Ну да? А Эмиль, про которого фильм, — тот самый Эмиль, который сидит рядом с тобой?

— Ну да! Он — настоящий Эмиль, это мой кузен, а с мальчиком, который играет в картине, я вообще не знакома. А теперь молчи! Это еще не все.

На сцену вышел Джекки. Он подошел к рампе и сказал:

— Вы собирали деньги для одного мальчика, так? Этот мальчик — я. Большое вам всем спасибо! Я считаю, что это просто здорово с вашей стороны. Когда я вырасту, а кому-нибудь из вас придется туго, пусть он меня найдет. Так? Договорились?

Потом на сцену снова вышел Густав. И он сказал, обращаясь к Джекки:

— По поручению моих друзей и всех ребят Корлсбюттеля я вручаю тебе сберегательную книжку на семьдесят пять марок. Вот сколько денег мы собрали!

Джекки пожал Густаву руку.

А в зале Профессор шепнул Вторнику:

— Так вот, значит, что придумал Густав.

Положить деньги на сберкнижку!

— Разве плохо?

— Наоборот, отличная мысль, просто отличная.

Густав крикнул в зал:

— А теперь я попрошу на сцену ребят из других курортных поселков!

Началась невероятная толкотня.

— Не всех, только по одному от каждого!

В конце концов на сцене оказалось семь мальчиков. И каждый передал Джекки сберкнижку. У Джекки в глазах стояли слезы, хотя, как вы знаете, он совсем не был плаксой.

Густав торопливо перелистывал все сберкнижки. А когда мальчики вернулись в зал, он крикнул:

— Всего собрано шестьсот пятнадцать марок! Кроме того, Джекки получит всю сегодняшнюю выручку. О-го-го! Джекки, я поздравляю тебя! Пусть тебе это поможет встать на ноги.

И Густав исчез за кулисами.

— Этого я не ожидал! — сказал Джекки. — Теперь мне нужен кассир! — И он снял свою куртку. — Мой старый друг капитан Шмаух посоветовал мне выступить перед вами. В знак благодарности. Я, правда, не привык работать один, но кое-что могу показать сам.

Сперва Джекки выжал стойку, потом пошел по сцене на руках. Потом он сделал шпагат, а потом мостик. Зрители хлопали. И тут Джекки стая крутить сальто; он кувыркался все быстрее и быстрее, а потом колесом наискосок пересек всю сцену!

Дети вопили и хлопали так, что у них ладошки распухли. Взрослые тоже были в восторге.

Наконец занавес закрыли. Но прежде чем успели выйти все зрители первого сеанса, в зал вломились ребята на второй сеанс. Поднялся такой шум и такая толкотня, что и представить себе невозможно.

— Сальто мне очень понравилось, — сказала бабушка. — Надо завтра самой попробовать.

Вечером к причалу снова подали два парохода, чтобы развезти детей по домам. Ребята с бою занимали места.

— Пароль «Эмиль»! — орали ребята на пароходе, плывущем на восток.

— Пароль «Эмиль»! — орали ребята на пароходе, плывущем на запад.

— Пароль «Эмиль»! — орали ребята из Корлсбюттеля, стоящие на причале.

На пароходах зажгли разноцветные фонарики. Один ушел направо, другой налево. А Эмиль и сыщики все стояли на причале и молча провожали глазами уходящие пароходы.

Прибежал Джекки.

— Ах, вот вы где! А я вас повсюду искал. Этот день я никогда не забуду! — сказал он в восторге. — Знаете, какое предложение мне сделал директор кино? Чтобы я выступал у него перед сеансами. А жить я буду у капитана Шмауха. Он меня пригласил. И по вечерам мы с ним на террасе будем играть в подкидного дурака.

В море плыли два освещенных разноцветными фонариками парохода. Волны набегали одна на другую, и белые гребни светились в темноте.

Потом Густав откашлялся, обнял за плечи ребят и сказал:

— Мы останемся друзьями навсегда. Даже когда у нас вырастут бороды, мы все равно будем вместе.

Ребята молчали, но они были того же мнения.