После похорон восковые маски Гракха Старшего и его предков были помещены на домашний алтарь. Они должны были служить внушительным зрелищем «для юноши честолюбивого и благородного. Неужели в самом деле можно взирать равнодушно на это собрание изображений людей, прославленных за доблесть, как бы оживших, одухотворенных? Что может быть прекраснее этого зрелища?»[9] В 154 г. до н. э. никто и представить себе не мог ни то, какой революционный путь изберет Тиберий Младший, желая превзойти образцы для подражания, воплощенные в этих масках, ни то, какие необратимые изменения Рима это повлечет.

История великого римского потрясения, воплотившегося в фигуре Тиберия, поистине нравоучительна. Став сверхдержавой, Рим, как было сказано, отринул те самые ценности, на базе которых завоевал свое верховенство. Когда Рим достиг вершины своих достижений, добродетели, сделавшие республику столь успешной, иссякли и были навсегда утрачены. Для осознания важности этого момента, однако, следует остановиться на том, как именно Рим к нему пришел.

Греческий историк Полибий, проведший период 163-150 гг. до н. э. в римском плену, написал исторический трактат, помогавший римлянам ответить на один вопрос: каким образом Риму удалось подчинить Средиземноморье в течение всего лишь пятидесяти двух лет (219-167 гг. до н. э.)? Пусть труд Полибия пестрит мифами и легендами, потакая римлянам в их представлениях о данном периоде истории, это ни в коем случае не преуменьшает невероятных успехов Рима. Власть римлян над Средиземноморьем была столь подавляющей, что в 167 г. до н. э. Сенат смог отменить прямое налогообложение внутри Италии за счет богатств, поступавших от окраинных провинций.

Ведущие политики Рима, воспользовавшиеся этими достижениями, представляли собой небольшую группу людей из аристократических семей. Хотя получить членство в этих семьях (например, через усыновление) было несколько проще, чем думали сами римляне, но в период с 509 по 133 гг. до н. э. три четверти людей, избранных консулами (высшими, ежегодно сменяемыми должностными лицами республики), были представителями всего лишь двадцати шести фамилий. И добрую половину из них составляли члены десяти семей. Тиберий Семпроний Гракх Младший имел отношение к трем тесно переплетенным между собой семьям, оставившим яркий след в период римской экспансии: с Семпрониями Гракхами он был связан по линии отца, а с Корнелиями Сципионами и Эмилиями Пауллами — по линии матери (см. генеалогическое древо Тиберия Гракха). Если кратко проследить историю римских завоеваний в Средиземноморье, окажется, что именно родственники Тиберия Младшего возглавляли строительство Римской державы за пределами Италии. Эта потрясающая история начинается в Северной Африке, откуда римлянам был брошен вызов.

В 265 г. до н. э. древний город Карфаген представлял собой значительную силу в Средиземноморском регионе. Он был основан финикийцами (жившими на территории нынешнего Ливана) около 800 г. до н. э. Они были умелыми мореплавателями и целеустремленно добивались контроля над торговыми путями в Западном Средиземноморье, что к 265 г. до н. э. позволило Карфагену стать богатейшим и наиболее развитым городом региона. Центры его торговли простирались от берегов Испании и Франции до Сицилии и Сардинии и оттуда к югу, по всей Северной Африке. Хотя Карфаген, осваивая эти торговые пути, вошел в столкновения с другими морскими державами, прежде всего с греками, его отношения с римским городом-государством, а также и италийскими мореплавателями оставались дружественными: в 509 и 348 гг. до н. э. с Римом были заключены договоренности о защите торговых путей Карфагена. Но теперь, в 265 г. до н. э., ситуации суждено было перемениться, хотя в самом начале никто об этом даже не подозревал.

Первая великая война Рима с Карфагеном, известная как Первая Пуническая война (латинское слово «пуник» означает «финикиец»), началась в 264 г. до н. э. Поводом послужил конфликт на острове Сицилия, бывшем провинцией Карфагена (см. карту на следующей странице). Город Мессина, контролируемый наемниками из италийской Кампании, подвергся атаке со стороны воинов города Сиракуз. Рим принял сторону Мессины, Карфаген — сторону Сиракуз. Война переросла в прямое противостояние между Римом и Карфагеном, когда римский консул, возглавлявший войска, не только преуспел в освобождении Мессины, но и предложил Сиракузам, приняв его великодушные условия, отпасть от Карфагена и заключить союз с Римом. Стремясь отстоять свою провинцию, Карфаген уже серьезно включился в кампанию, выслав на остров в 262 г. до н. э. значительную армию. Так началась война, продолжавшаяся более двадцати лет. На карту была поставлена власть над Сицилией.

По мере эскалации конфликта возрастали и военные аппетиты Рима. Рим осознал, что для победы в войне необходимо полностью устранить Карфаген с территории Сицилии, а чтобы сделать это, требовалось ослабить контроль Карфагена над морскими путями вокруг острова. Подобное достижение стало бы огромным успехом, поскольку подразумевало наличие сильного флота — такого средства ведения военных действий, с которым Рим практически не был знаком, что уж говорить о его строительстве. Согласно Полибию, впервые в истории римлянам представилась возможность построить военные корабли после того, как одно из карфагенских суден, спеша пресечь переброску романских войск на Сицилию, село на мель у побережья Южной Италии. Захватив корабль, римляне воспроизвели его строение, и уже в течение года в их распоряжении был флот из сотни боевых галер. Они даже придумали оснастить корабли секретным оружием — раскладными зубчатыми мостками, позволявшими брать суда противников на абордаж. Вооруженные таким образом, римляне под началом Гая Дуилия выиграли свое первое морское сражение при Милах в 260 г. до н. э.

Несмотря на некоторые серьезные неудачи, включая непродуманное вторжение в Северную Африку, крушение флота (по меньшей мере трижды) в результате штормов и близость финансового краха, римляне каждый раз отвечали на все напасти судьбы одним и тем же образом: они просто строили корабли заново. На их счастье — и это стало ключевым моментом — им была дана передышка, когда в 247 г. до н. э. карфагеняне решили сосредоточить основные силы не на победе над Римом, а на восстановлении своего господства над соседями по Северной Африке — нумидийцами и ливийцами, которые начинали склоняться в сторону Рима. После того как 10 марта 241 г. до н. э. римляне одержали решительную победу над ослабленным карфагенским флотом у Эгатских островов к северу от Сицилии, они окончательно установили свое морское владычество. В то же время карфагенский военачальник Гамилькар открыл партизанскую войну против римской армии на Сицилии и добился в ней больших успехов. Не потерпев ни единого поражения, он, однако, последовал совету правителей Карфагена и заключил мир с римлянами.

То, что непобежденный военачальник сложил оружие, наилучшим образом символизировало итоги первой войны, по сути оставшейся незавершенной. В то же время мирный договор явно ущемлял лидерство Карфагена в регионе, а сами его условия были очень обидными. Так, сразу по окончании военных действий Карфагену пришлось полностью уйти с Сицилии, вследствие чего весь остров, за исключением остававшихся союзными ему Сиракуз, отошел к Риму, став его первой провинцией за пределами Апеннин. К тому же Карфагену пришлось взять на себя жесткие экономические обязательства: в течение десяти лет он должен был выплатить Риму контрибуцию в размере 3 200 талантов серебра, что эквивалентно 82 000 кг этого металла. Затем Рим, воспользовавшись ослаблением Карфагена, бесцеремонно прогнал карфагенян с Сардинии и Корсики. В течение всего нескольких лет Рим плавно перешел от «защиты» своих союзников в регионе путем изгнания карфагенян из «италийских» вод к откровенной эксплуатации трех процветающих островов в целях собственного обогащения. Отсюда в Рим потекли зерно и другие богатства. Но, несмотря на столь откровенно выраженные римлянами имперские амбиции, вопрос о том, кому достанется Средиземноморье, не был снят с повестки дня.

Следующим объектом спора между уже сформировавшейся империей Карфагена и распространяющейся за пределы Апеннин Римской державой стала Испания. Карфагенский полководец Гамилькар во главе экспедиционных войск прибыл туда в 238 г. до н. э. с намерением присоединить эти земли к своей империи в качестве компенсации за потерю Сицилии, Сардинии и Корсики. Копи Испании были богаты золотом и серебром, новую армию легко можно было собрать из местных племен, а запасы зерна вполне могли возместить утраченные урожаи на Сардинии. Чередуя военные походы с мирными договорами и заключением союзов, Гамилькару вместе с его сыновьями удалось добиться прочного контроля над Испанией, чему способствовало то, что из Карфагена регулярно прибывало пополнение экспедиционных войск в виде новых солдат и офицеров, боевых слонов, а также колонистов, заселявших строящиеся города. Риму решительно не понравилось то, как стремительно Карфаген упрочивает свое военно-политическое присутствие в Испании, и в 226 г. до н. э. в Новый Карфаген (нынешний испанский город Картахена) прибыли римские послы с требованием к карфагенянам ограничить их продвижение в глубь материка рекой Эбро (см. предыдущую карту). Хотя те согласились, это было только временное перемирие, поскольку Рим заключил стратегический союз с независимым городом Сагунтом на средиземноморском побережье к северу от Нового Карфагена. Найдя союзника на периферии расширяющихся карфагенских владений в Испании, Рим обеспечил себя на будущее законным поводом начать войну под предлогом защиты Сагунта. Таким образом, фитиль грядущей войны был подожжен.

Человеком, которому было уготовано померяться силами с Римом во второй раз и попытаться исправить последствия первой войны, оказался младший сын Гамилькара Ганнибал. В 221 г. до н. э. он принял на себя командование карфагенскими войсками в Испании. Рассказывают, что, когда ему было семь лет, отец обагрил его руку жертвенной кровью и заставил принять клятву в вечной вражде к Риму. Теперь у двадцатидевятилетнего военачальника появился весомый повод дать выход своей благородной ненависти. По его мнению, Сагунт, откуда время от времени совершались набеги на близлежащие города карфагенян, стал представлять собой угрозу и препятствовать контролю над Испанией и общему спокойствию западной части империи. Поэтому, получив санкцию со стороны властителей Карфагена, Ганнибал пересек реку Эбро и взял город штурмом. Это было объявлением войны.

Римляне готовились к тому, что ареной Второй Пунической войны послужит территория Испании. Но они жестоко просчитались. Война, продолжавшаяся с 218 по 201 гг. до н. э. и ставшая самым масштабным конфликтом между двумя враждующими державами, знаменита прежде всего невероятным стратегическим решением Ганнибала вторгнуться в Италию и двинуть войска на Рим. Весной 218 г. до н. э. он преодолел расстояние в 1600 километров враждебной территории, ведя войско из 12 000 всадников, 90 000 пехотинцев и 37 боевых слонов. Подобный маневр требовал дерзости и хитроумия. На реке Роне, шириной в пятьсот метров и слишком глубокой для перехода ее вброд, погонщикам удалось хитростью заманить слонов на плоты, покрыв последние таким слоем земли, что плоты стали похожи на твердую сушу. Стоило перевезти на другой берег двух самок, как остальные слоны успокоились и последовали за ними, хотя без жертв в итоге не обошлось. Но самым серьезным препятствием для Ганнибала стала не река, а заснеженные Альпийские горы.

Преодолевая засады, обвалы и камнепады, крутые, скользкие тропы, не устрашаясь скудости пищи и холодов, Ганнибал сумел провести свою армию через узкие перевалы, проявив изобретательность и вдохновение прирожденного лидера. Когда его люди замерзали, он ночевал вместе с ними на открытом воздухе; когда дорогу преграждали оползни, он отдавал приказ кипятить кислое вино, лить его на упавшие камни и таким образом освобождать себе путь; когда его армия ослабевала от истощения, он поднимал дух воинов, напоминая им о возможности стяжать славу и о трофеях, которые ожидали их впереди: «Теперь вы одолеваете стены не Италии только, но и Рима!»[10] За четыре недели Ганнибал преодолел весь массив Альп и вступил на италийскую землю в сопровождении по меньшей мере 20 000 пехотинцев (хотя, возможно, их было в два раза больше), 6000 всадников и незначительного числа слонов. Он дал войскам двухнедельную передышку, прежде чем добиться ничуть не менее грандиозного успеха, чем достижение Италии, — разгрома всех военных сил Рима, которые оказались у него на пути.

В промежутке между зимой 218 г. и летом 216 г. до н. э. в битвах уТицина, Требии и Тразимена (см. карту на с. 51) молодой полководец Ганнибал проявил чудеса интуиции, талант стратега и отважную решимость, раз за разом вступая в бой и сокрушая численно превосходящие его армию войска. Кульминацией его италийской кампании, однако, стало сражение при Каннах — это название стало нарицательным обозначением катастрофического для Рима события. В ходе этой битвы, имевшей место в области Апулии, Ганнибал сумел взять в кольцо армию, числом вдвое превосходившую его собственную, с помощью превосходной африканской кавалерии, действовавшей по флангам. Стоило сомкнуться кольцу карфагенских сил, как началась резня, продолжавшаяся очень долго: в результате было убито 45 500 пеших воинов Рима и их союзников, а также 2700 всадников. Бойня безжалостно прошлась и по офицерскому корпусу из аристократической знати: не менее восьмидесяти сенаторов полегло на поле брани. Говорят, что ни одна западная армия не понесла за один день больших потерь, чем римляне при Каннах, ни до, ни после этого события. Эхо шокирующего поражения прокатилось по всей Южной Италии, и многие римские союзники и колонии переметнулись теперь на сторону Карфагена. Это входило в замыслы Ганнибала. Казалось, ничто не может помешать его плану и наспех сколоченная держава Рима обречена на скорую гибель.

Но сразу после битвы появился муж, который проявил несгибаемую волю к победе, позволившую Риму перевернуть ситуацию в свою пользу. Им оказался Публий Корнелий Сципион — дедушка Тиберия Семпрония Гракха. В то время девятнадцатилетний молодой человек, чей тесть погиб на поле боя в Каннах, сумел объединить оставшихся в живых командиров римского войска. Энергия и воля Сципиона остановили бегство деморализованных солдат. Подчиняясь Сципиону, они сомкнули ряды и дали клятву верности Римской республике. Столь же неукротимый дух был проявлен римлянами и у врат родного города. Победоносный Ганнибал отправил к ним парламентеров, будучи уверенным в том, что враг предпочтет сдаться. Римляне, однако, даже не дали парламентерам пересечь городские границы. Тогда Ганнибал самолично привел войска под стены Рима. Как гласит легенда, земля, на которой лагерем встали карфагеняне, была как раз перед этим выставлена на продажу. Римляне настолько были уверены в собственной непобедимости, что покупатель нашелся еще до того, как Ганнибал увел оттуда свою армию. Настрой был ясен: римлянам свыше определено сражаться — и сражаться до победного конца.

Сципион возглавил их контрнаступление в 216-202 гг. до н. э. Ключом к успеху стала поразительная способность римлян к неизменному восполнению своих людских ресурсов. Хотя италийские союзники Рима на юге перешли на сторону Ганнибала, многие другие сохранили преданность, и именно благодаря этим союзным общинам Риму удалось собрать новые войска. Имея их в своем распоряжении, римляне вместе с тем применили новую тактику. Они дали Ганнибалу спокойно обосноваться на юге и попытаться собрать новую армию, а сами атаковали Карфаген в Испании. Их замыслом было не допустить нового вторжения и не дать Ганнибалу получить столь необходимое подкрепление из-за моря. В возрасте двадцати шести лет Сципион взял Новый Карфаген, победил несколько испанских племен и полностью вытеснил карфагенян из Испании. Его популярность была настолько велика, что, несмотря на сопротивление римского Сената, энергичный и амбициозный молодой военачальник смог набрать новую добровольческую армию и замахнуться на то, чего во время Первой Пунической войны римлянам сделать не удалось: завоевать Северную Африку.

Поскольку Ганнибал и его армия были призваны на защиту Карфагена, Сципиону в конце концов предстояло сразиться с ним лицом к лицу, и это сражение произошло в 202 г. до н. э. у города Замы примерно в 120 километрах от Карфагена. Выйдя навстречу противнику, Ганнибал сначала попытался заключить мир. Сципион отверг это предложение. Римлянин понимал: преимущество на его стороне. Когда обе армии выстроились к бою, и он, и его войска знали, чего ожидать от карфагенян. Стоило, например, Ганнибалу пустить на римлян слонов, как воины Сципиона по его приказу, не отступая, просто пропустили их через четко обозначенные пустоты в своих рядах. Затем, когда стороны сошлись в сражении, была применена тактика окружения, только на сей раз в капкан попали Ганнибал и его армия. В итоге погибло 20 000 карфагенян и только 1500 римлян. Таким образом, сражение при Заме принесло Риму оглушительную победу и дало ему возможность завершить Вторую Пуническую войну с результатами, превосходившими всякие ожидания. Невероятный успех Рима был увенчан соответствующим мирным договором, согласно которому за Карфагеном были оставлены его прежние владения в Северной Африке, но все территории, принадлежавшие ему за морем, были отобраны навсегда. Ему также пришлось отдать свой флот и боевых слонов, выплатить контрибуцию размером в 10 000 талантов серебра (250 000 килограммов) и, что самое главное, дать согласие никогда не производить перевооружения (что напоминает нынешние соглашения о нераспространении ядерного оружия) и не начинать никаких войн без разрешения Рима.

Сражение при Заме стало поворотным пунктом в истории противостояния. Если Карфаген потерял западную часть своей средиземноморской империи, то Рим ее приобрел, став хозяином двух новых провинций в Испании и единоличным властителем над всем регионом. За проявленный талант полководца и командира Публий Корнелий Сципион получил титул Африканский. Но не он один купался в славе. За определяющий вклад в победу на западном фронте весь древний аристократический род Корнелиев Сципионов получил исключительный статус среди римской элиты. Пример завоевателей Западного Средиземноморья вдохновил другого предка Тиберия Семпрония Гракха на покорение восточных соседей Рима — греков.

Методы, с помощью которых Рим овладел восточными территориями в 197-168 гг. до н. э., несколько отличались от тех, которые были использованы в ходе западной кампании. По окончании Пунических войн внешние признаки империи стали видны невооруженным глазом. Римские гарнизоны и отряды регулярной армии были теперь дислоцированы на Сицилии, Сардинии, Корсике и в Испании; эти провинции были обременены более высокими налогами, чем прежде; ежегодно назначаемые на пост правителей провинций римские чиновники незамедлительно начали безжалостное использование всех природных ресурсов этих земель для обогащения Рима. На востоке, напротив, римский Сенат применил более гибкую, постепенную и дипломатическую тактику по утверждению римского владычества.

Восточное Средиземноморье состояло в то время из нескольких отдельных царств. Они носили общее название «царства диадохов», т.е. преемников Александра Македонского, так как их царские династии были основаны сподвижниками Александра после смерти великого полководца и краха его огромной, но недолго существовавшей империи. Один из этих царей, правитель Македонии Филипп V, уже успел вызвать гнев Рима. Он воспользовался ослаблением республики после битвы при Каннах и заключил союз с Карфагеном. В 197 г. до н. э., когда Карфаген был разбит, Рим только искал повода, чтобы начать войну уже с Филиппом. Этим поводом, естественно, послужила необходимость защиты греческих «друзей» от македонской тирании. В течение года войска Филиппа были сокрушены (главная битва состоялась при Киноскефалах), и римляне могли теперь сделать с его царством все, что заблагорассудится. Однако, вместо того чтобы превратить Македонию в провинцию республики, глава римских войск в регионе, посетив Истмийские игры[11] в Коринфе, где был принят с восторженным радушием, с каким обычно принимали греческих царей, расчетливо объявил Грецию «свободной». И вслед за тем увел свою армию.

Вскоре римлянам представилась возможность еще раз проявить подобное великодушие. Когда греческий царь Антиох Сирийский расширил свое царство Селевкидов, напав на Малую Азию (ныне территория Турции) и Северную Грецию, римская армия вновь вернулась в регион с декларированной целью помочь греческим городам, которым угрожала опасность. Антиох потерпел поражение в битве при Магнезии в 190 г. до н. э., и его царство вернулось в свои прежние пределы, в то время как занятые им греческие земли были приняты в военный союз с Римом. Римские же войска снова оставили регион. Хотя по окончании этих непродолжительных войн могло показаться, что греческие города сохранили свободу и суверенитет, на деле все обстояло не так. Следствием римской интервенции стало то, что греческие города попали теперь в негласную зависимость от Рима. В обмен на свою «свободу» они обязались проявлять преданность Риму.

Деятельность одного из царей, однако, заставила римлян снять маску благодетелей. Когда сын Филиппа Пятого Персей занял трон, он предпринял попытку восстановить престиж и влияние Македонского царства в регионе. С помощью вмешательства в локальные конфликты он добился своего, получив широкую поддержку со стороны греческих городов-государств. Но произошло это за счет моральных потерь, которые понес Рим, а для римских сенаторов подобное положение вещей было неприемлемым. Появился новый повод для «справедливой войны», и она была объявлена в 171 г. до н. э.

Поначалу боевые фаланги македонской армии Персея действовали успешно. Но в июне 168 г. до н. э. этим тесно сомкнутым линейным построениям тяжелой пехоты, под началом Александра Македонского покорившим все известные на тот момент земли мира, предстояло провести свое последнее сражение. В битве при Пидне на северо-восточном побережье Греции римские легионы Луция Эмилия Паулла одержали решительную победу: 20 000 македонян были убиты, еще 11 000 взяты в плен. Некогда могущественное греческое царство распалось на четыре республики, подчинившиеся Риму, а чуть позднее Македонии предстояло стать вовсе провинцией Рима со всеми вытекающими отсюда последствиями. Царь Персей, последний потомок Александра, попал в плен и был доставлен в Рим. Здесь его провели по городу в качестве трофея, символизирующего власть Рима над Восточным Средиземноморьем. Узник шел в триумфальной процессии Луция Эмилия Паулла — полководца-триумфатора, чьим внучатым племянником позже окажется Тиберий Семпроний Гракх Младший.

За славные деяния, проявленные в ходе покорения римлянами Восточного Средиземноморья, за победы в войнах и уничтожение вражеских армий семья Эмилиев Пауллов была выдвинута, наряду с Корнелиями Сципионами, в передние ряды римской элиты. Тиберий Семпроний Гракх Старший доказал, что и его семья достойна такой же славы и почета. Его отец был консулом и героем войны с Ганнибалом. А теперь и сам он покрыл фамильное имя новой славой. В 180 г. до н. э. Гракх Старший покорил Северную Испанию, а тремя годами позже сокрушил восьмидесятитысячную повстанческую армию на Сардинии. За эти заслуги Гракх получил право жениться на Корнелии — самой завидной невесте в высшем свете Рима. Она была дочерью Сципиона Африканского и племянницей Луция Эмилия Паулла. Таким образом, Корнелия объединила три знаменитые фамилии. О н и составили три ветви родства в генеалогическом древе сына Корнелии — Тиберия Семпрония Гракха Младшего, — а теперь, в 154 г. до н. э., их представители стояли рядом на похоронах Гракха Старшего. Но, несмотря на невероятные успехи всех трех семей в деле покорения Средиземноморья, их деятельность порождала один важный вопрос.

Его можно сформулировать так: что именно дали Риму их завоевания? Действительно ли войны, которые они вели, были оборонительными и справедливыми, как утверждали многие, или они стали чистым проявлением тяги к наживе? Кому в действительности должны были достаться плоды побед? Римской республике в целом или же группе аристократов, обогащавшихся во время пребывания на своих постах? И самое главное — какое влияние внешняя экспансия оказала на моральный дух Рима? Способствовала ли она укреплению нравственной силы римских воинов и их лидеров или потакала алчности и моральному разложению? Правда ли то, что личные амбиции и стремление к славе подменили интересы республики и римского народа? Все это стало темой бурных обсуждений, а в 146 г. до н. э. случилось событие, обратившее искры споров в бушующее пламя.

ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ: РАЗОРЕНИЕ КАРФАГЕНА

В конце 148 г. до н. э. промежуточные итоги Третьей Пунической войны для римлян можно было расценить как плачевные. Консулы, возглавлявшие поход на Карфаген и окрестные земли, провели несколько опрометчивых атак, окончившихся неудачей и поражением. К тому же среди солдат развились леность, алчность и эгоизм. Из трех войн с Карфагеном третья была наиболее неоднозначной, и теперь, по мнению многих жителей метрополии, настала очередь римлян платить за свои ошибки. Историк Полибий, бывший свидетелем последних этапов войны, указывает на ее противоречивость, утверждая, что мнения народов Средиземноморья относительно решения римлян в третий раз идти войной на старых соперников разделились:

«Одни одобряли поведение римлян и называли принятые ими меры мудрыми и для владычества их полезными. Ибо они уничтожили грозившую им постоянно опасность [Карфаген] …что и свидетельствует о высоком уме и дальновидности народа. Другие возражали на это, уверяя, что не ради таких целей приобрели римляне господство над миром».[12]

Отношение к войне с самого начала было противоречивым. Решению об открытии военных действий предшествовали бурные споры в Сенате, расколовшие его на две части. «Голуби мира» доказывали, что вместо попытки разрушить Карфаген его следует использовать как средство сдерживания и поддержания баланса сил в Средиземноморье. Таким образом, по их мнению, Карфаген должен был спасти Рим от обладания чрезмерной властью, которая порождает «алчность», подрывающую «верность слову, порядочность и другие добрые качества».[13] Сторона «ястребов» возражала им, играя на старых римских фобиях. Карфаген, утверждали они, возродился и окреп, и если его не разрушить, то от него всегда можно будет ждать угрозы. Аргументация этой стороны, озвученная ее главой Катоном Старшим, была расцвечена яркими и хлесткими высказываниями. В них карфагеняне изображались людьми ненадежными, порочными, женоподобными, к тому же приносящими в жертву детей. Отсюда следовал вывод, что это недочеловеки, с которыми следует поступать соответственно их уровню развития. Упрямо поднимая вопрос на повестку дня, Катон каждое свое выступление завершал фразой «Delenda est Carthago» («Карфаген должен быть разрушен»). В конце концов он так замучил своих оппонентов, что те сдались, и «военные ястребы» добились большинства в Сенате по этому вопросу. Все, что теперь оставалось, — это придумать обоснование для начала войны.

Повод нашелся довольно быстро. Проведя инспекцию Карфагена и окрестных земель, римская комиссия рапортовала в Сенат об «обилии материалов, необходимых для судостроения», и делала вывод о том, что карфагеняне построили флот в обход запрета, наложенного на них в результате Второй Пунической войны. Однако и по сей день у нас нет веских археологических или исторических свидетельств о наличии у Карфагена этого вида вооружения в тот период. Впрочем, даже когда Карфаген действительно явно нарушил условия договора (пойдя войной на соседнюю Нумидию, не испросив разрешения у Рима), ситуация не была такой уж однозначной. Причина тому проста: это Нумидия, по тайной указке Рима, первой начала агрессию против Карфагена. Таким образом, цинизм римских политиков проник и в дипломатическую сферу. Вследствие чего аргументы в пользу начала войны становились еще более шаткими. Римские сенаторы были готовы попрать одну из самых священных и исконных нравственных норм республики — «фидес», т. е. «верность» данному слову.

Когда военная машина Рима пришла в движение и между Италией и Северной Африкой начали курсировать корабли, а пехота и кавалерия общим числом в 80 000 человек были приведены в боевую готовность, карфагеняне отправили по меньшей мере три посольства к римлянам в течение одного 149 г. до н. э. Послы каждый раз предпринимали отчаянные попытки избежать войны, заявляя о готовности Карфагена сдаться. Первому посольству римский консул пообещал мир и автономию Карфагена под общей юрисдикцией Рима. Но при одном условии: карфагеняне должны предоставить триста заложников, прежде всего сыновей самых знатных людей государства. Карфагеняне добросовестно выполнили это условие. Затем, когда это было сделано и цвет их элиты отбыл в Рим, римский консул в Африке, Луций Марций Цензорин, выдвинул следующее условие: сдача 200 000 комплектов оружия и 2000 катапульт. Послы вернулись в Карфаген в смятении, но делать было нечего: карфагеняне собрали требуемое оружие и отправили его в лагерь римлян. Однако лукавый Цензорин припас еще один сюрприз.

Последним условием для заключения мира было следующее: город Карфаген необходимо перенести с побережья на 16 километров внутрь материка. Довод, приведенный Цензорином, представляет собой образец редкостного лицемерия. По его словам, именно море с его доступом к торговым путям испортило Карфаген. Море породило в нем «алчные наклонности». Карфагену следовало взять пример с Рима. «Живя на материке, — заявил он, — среди сельских радостей и покоя, становишься куда уравновешеннее».[14] Онемев на миг, послы не могли удержаться от слез гнева и бессилия. Принять это условие означало навсегда уничтожить свой собственный город. Только теперь они осознали, что римляне и не думали исполнять обещания. Они просто добивались преимущества в войне, которую теперь — да и до того — было не остановить.

Двумя годами позже вероломство, проявленное римлянами в преддверии войны, многими выдвигалось в качестве причины неудач. Народ Рима уделял огромное внимание тому, насколько справедливы были войны, которые они вели, расширяя свою державу. Их рассуждения строились следующим образом: «Если народы причину войны считают законною, то тем большее значение получают победы и тем малозначительнее становятся поражения; последствия получаются обратные, когда причину войны признают бесчестной или незаконной».[15] В конце 148 г. до н. э. показалось, что эта логика подтверждается жизнью. Но, когда весной следующего года в Африку прибыл новый, деятельный полководец, ситуация изменилась.

Желая выйти из мучительного тупика, в который зашла война с Карфагеном, римский народ во главе с Сенатом обратился к молодому аристократу по имени Публий Корнелий Сципион Эмилиан. Его репутация была безупречной. Он принадлежал к патрицианскому роду Корнелиев Сципионов; его родной дед был консулом, погибшим в битве при Каннах; человеком, усыновившим его отца, был не кто иной, как Сципион Африканский, триумфатор Второй Пунической войны; отец же его был Луций Эмилий Паулл, победитель царя Македонии Персея (см. генеалогическое древо на с. 48). Сам Эмилиан хорошо проявил себя в начале войны с Карфагеном. Возглавляя четвертый легион, он был едва ли не единственным командиром, добившимся сколько-нибудь значительных успехов. Ныне, несмотря на то что ему было всего тридцать семь — на пять лет меньше, чем требовалось для занятия должности консула, — желание народа Рима видеть на этом посту именно его было столь подавляющим, что Сенату в конце концов пришлось сделать исключение из правил и дать ему возможность проявить себя. На должности консула его обязанности свелись к простой задаче: принять командование войсками в кампании против Карфагена и победоносно ее завершить.

С этой целью Эмилиан вернулся в Северную Африку, навел дисциплину в армии и принял новую стратегию ведения военных действий. Он запретил римлянам ввязываться в любые побочные столкновения. Все боевые единицы римской армии сконцентрировались на задаче взять город осадой с последующим штурмом. Летом 147 г. до н. э. он взял Карфаген в кольцо, не оставив ни единой лазейки для доставки провианта или подкрепления. Со стороны суши он распорядился возвести двойную стену земляных укреплений, на что ушло всего двадцать дней. Со стороны бухты были произведены не менее впечатляющие работы. Чтобы блокировать доступ в порт, был возведен барьер из камней и булыжников общим размером 15 000 кубических метров. На выраставшей из моря стене Эмилиан разместил военные орудия. Хотя некоторые отважные карфагеняне оказывали сопротивление и пытались атаковать неприятеля, к зиме город оказался в непроницаемом кольце осады. Эмилиан потратил несколько месяцев на подавление очагов сопротивления по стране, и вот, когда пришла весна 146 г. до н. э., его армия была готова взять город. В помощь им с Апеннин прибыли новобранцы. Одним из этих зеленых юнцов был двоюродный брат Эмилиана — семнадцатилетний Тиберий Семпроний Гракх.

На правах близкого родственника Тиберий поселился в одной палатке с Эмилианом. В конце концов юноша приходился ему не только двоюродным братом, но и шурином: Эмилиан был женат на старшей сестре Тиберия — Семпроний. Но и кроме родственных уз между молодыми людьми было много общего. Война дала обоим уникальный шанс проявить себя. Консульское звание на время укрыло Эмилиана от критических стрел недоброжелателей. В молодости он избегал активных попыток преуспеть на политическом поприще и однажды пожаловался своему другу и наставнику — историку Полибию: «Все считают меня тихоней и лентяем, напрочь лишенным энергичного духа подлинного римлянина, поскольку я не склонен выступать на публике. Говорят, что моей семье нужен совсем другой представитель — не такой, как я. Это ранит меня больше всего».[16] Год, проведенный в звании консула и верховного военачальника, был его единственным в жизни шансом доказать свое соответствие семейным стандартам и покрыть новой славой имя Корнелиев Сципионов. И до славы было рукой подать. Главное было не сломаться под бременем всеобщих ожиданий.

Многого ждали и от его двоюродного брата. Тиберия вместе с сестрой и младшим братом после смерти отца в одиночку воспитывала их мать Корнелия, дочь Сципиона Африканского. Она позаботилась о том, чтобы Тиберий получил превосходное эллинистическое образование, прежде всего в риторике и философии, что вполне отвечало умственным наклонностям юноши, его благородной и идеалистической натуре. Но мать также зажгла его честолюбивыми надеждами на блестящую карьеру и желанием выделиться на общем фоне благодаря таким традиционным римским добродетелям, как мужество и умеренность. В результате, будучи столь же благородным, вдумчивым и альтруистичным человеком, как его брат Эмилиан, Тиберий, в отличие от него, обладал отчаянно непреклонным нравом. Эта черта сослужила ему добрую службу тем летом, которое он провел у стен Карфагена.

Тиберий присоединился к штабу Эмилиана с тем, чтобы выучиться у него военной науке. Однако война дала ему также возможность встать на нижнюю ступеньку политической лестницы, воспользовавшись механизмом «cursus honorum» — ежегодных выборов на младшие должности, в которых участвуют особо отличившиеся молодые люди. Дело в том, что в Древнем Риме, в отличие от наших дней, военные и гражданские карьеры не были отделены друг от друга, а являлись частями одного целого, и честолюбивые юноши должны были сначала проявить себя в нескольких военных кампаниях, прежде чем получить право занимать младшие посты в иерархии магистратов. Но для построения политической карьеры требовалось нечто большее, чем просто участие в серии кампаний. По замечанию того же Эмилиана, обретение власти в Риме, согласно старинным аристократическим представлениям, начинается с внутренней целостности: «достоинство звания возникает из внутренней целостности, честь обладания должностью — из достоинства, высшая власть — из должностных полномочий, свобода — из высшей власти». Свобода делать то, что хочется, — вот черта, особо ценимая римской знатью. В ней заключалась сущность республики. Но как встать на столь сложную политическую стезю? Как начать вырабатывать в себе такой характер? Как получить право посоревноваться с собственными предками? Тиберий сумел найти ответ на все эти вопросы, пока Эмилиан и его солдаты заканчивали последние приготовления к взятию Карфагена.

У нас нет документальных свидетельств, в которых были бы зафиксированы слова Эмилиана, сказанные им офицерам перед боем, но легко предположить, что главное место в них занимали традиционные мотивы. Предстоит битва за свободу и справедливость против тирании. Благородству римлян пора одолеть коварство и лживость карфагенян. Высокая культура должна победить культуру упадочную и разложившуюся. Взятие Карфагена после 120 лет противостояния положит конец ненависти и атмосфере подозрительности. Таким образом, на вопрос о том, кто и как станет править миром, будет дан наконец прямой ответ. Чтобы поощрить офицеров к проявлению личного мужества в битве таких масштабов, Эмилиан, возможно, напомнил им о причитающихся наградах. Древние римляне отмечали героев не медалями, а коронами, браслетами, ожерельями и миниатюрными копьями. В зависимости от подвига вручались короны нескольких видов. Некоторые были из травы, другие из дубовых листьев, третьи из золота. Но столь важному случаю соответствовала только одна корона. Первому человеку, который поднимется на городские стены, причиталась т. н. «Стенная корона».

Быть может, именно об этом думали Тиберий и солдаты его части, ожидая на рассвете трубного сигнала к бою. Тиберий, в котором жажда славы боролась со страхом, готовился впервые испытать вкус битвы. И вот трубы оповестили о начале штурма. Римляне высыпали из своих укрытий, быстро возвели вокруг стен сеть лестниц, развернули орудия для взятия города и бросились на 30 000 карфагенян. Под дождем стрел, копий и веревочных петель, которыми защитники стаскивали атакующих с лестниц, войсковая часть Тиберия пошла на штурм городских стен шириной девять и высотой восемнадцать метров. Хотя рядом с ним то и дело на землю падали сраженные римляне, Тиберий сделал то, что казалось невозможным: он стал первым командиром, приведшим своих солдат на вершину карфагенской стены. Но, когда они оказались наверху, им стало ясно: бой только начинается. Теперь им предстояло сразиться лицом к лицу с врагами в яростной схватке. Не успев насладиться триумфом, Тиберий оказался в настоящем пекле.

Жестокий бой длился шесть дней и ночей. Уже в городе смертоносные отряды двигались от дома к дому, от одной узкой улицы к другой. Они прорубали себе путь по трем главным улицам, ведшим от карфагенского Форума, и оттесняли врагов к городской цитадели — Бирсе. Когда обреченные карфагеняне, пытаясь просто спасти свою жизнь, стали осыпать римлян всевозможными снарядами с тесно лепившихся друг к другу крыш, римские солдаты ворвались в несколько первых домов, убили находившихся там людей и вскоре были на крышах. Перебрасывая настилы через узкие переходы, они двигались с одной крыши на другую, оставляя за собой < >< > и шлейф изувеченных трупов или скидывая их на землю. Потом, в усугубление стоявшего вокруг крика, визга и животного стона, Эмилиан отдал распоряжение поджечь улицы. Гудящее пламя привело защитников в окончательное смятение. Из рушащихся домов, оставляя укрытие, выбегали старики, раненые, женщины и дети.

Затем специальные отряды по очистке улиц попытались несколько упорядочить творившееся вокруг безумие. Они освободили улицы от трупов и раненых, сваливая их в ямы вместе с камнями. Улицы требовалось очистить для того, чтобы по ним могли двигаться когорты воинов и кавалерия. Кони ступали по валявшимся тут и там частям тел, оторванным головам. По уровню жестокости эта война достигла новых высот, далеко превзойдя кровопролитные полевые сражения времен Ганнибала и тем более — морские бои времен Первой Пунической войны. В то же время Эмилиану любой ценой нужно было сохранить дисциплину в войсках. Пока отряды солдат сменяли друг друга, дабы не ослабить натиск, сам Эмилиан, едва выкраивая время на еду и сон, следил за ситуацией практически круглые сутки.

На седьмой день усилия римлян увенчались успехом, и 50 000 изможденных, доведенных до голодного истощения карфагенян вышли к Эмилиану, неся к его стопам гирлянды бога врачевания Асклепия в знак своего желания сдаться в обмен на сохранение жизни. Эмилиан принял их просьбу. После небольшой передышки римская армия обратила всю свою мощь на священный храм Эшмуна. Он находился в цитадели города на возвышении и представлял собой хорошо защищенное убежище, в котором укрылся карфагенский военачальник Газдрубал с отрядом из девятисот человек. Римляне окружили холм, но взобраться по нему к храму с наскока не смогли. Однако извечные спутники войны — усталость, голод и страх — заставили карфагенян выйти на крышу храма. И тут они увидели, что бежать им некуда. Когда Газдрубал, поняв, что они обречены, тайно покинул цитадель, Эмилиан не замедлил воспользоваться этим. На виду у непокорных защитников города он инсценировал жалкую сцену сдачи в плен их струсившего командира. Спустя некоторое время после этой деморализующей картины защитники, в том числе жена Газдрубала с детьми, оставили всякую надежду и нашли смерть в пламени, накрывшем храм.

Римляне праздновали полную победу. Однако реакция Эмилиана на безжалостное разграбление Карфагена была поразительной. Он не только не поддался безудержному, бездумному ликованию, но, напротив, погрузился в печаль, раздираемый сомнениями и даже чувством вины. Полибий, видевший все собственными глазами, засвидетельствовал это в своем трактате. Эмилиан, желая поговорить с ним, повел его в место, откуда открывалась ужасающая картина разрушений, и разразился слезами. Он даже процитировал строки из «Илиады» — древнегреческого эпоса, чье авторство приписывается Гомеру:

Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем, Будет некогда день, и погибнет священная Троя, С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.[17]

Когда Полибий спросил, что он имеет в виду, Эмилиан ответил, что однажды Рим будет ждать та же судьба, какая была уготована Трое и ее царю Приаму. Да и древний город Карфаген был столицей империи, существовавшей в течение семисот лет. Он «правил столь многими землями, островами и морями и был некогда так богат армией и флотом, слонами и деньгами, как свойственно только могущественнейшим из империй». И вот теперь он лежит в руинах. Удивительно, насколько не похоже на своих предков, стремившихся захватить все и вся, рассуждал этот римской полководец. Он задумывался не о славе Рима, не об успехе построенной на принципах справедливости и свободы республики, но о ее будущем и неизбежном закате. Гомеровские стихи звучали уместно еще и по другой причине. Падение Трои послужило причиной бегства троянца Энея. Это бегство привело, по легенде, к основанию Рима. Троянцы-римляне, говорил Эмилиан, пройдут той же дорогой, какой прошел Карфаген, а до него — их собственные далекие предки.

В течение нескольких следующих дней Эмилиан контролировал сбор карфагенского золота, серебра и предметов культа, предназначенное для передачи Римскому государству. Он также проследил за тем, чтобы никто из его друзей и соратников не участвовал в широкомасштабном разграблении города, иначе враги могли обвинить их в использовании военной кампании для личного обогащения. Подобное поведение было бы воспринято как позор, поскольку ставить собственные интересы выше интересов республики считалось тяжким грехом. Только после того как основная масса богатств была зарезервирована за государством, Эмилиан отдал остатки города в алчные руки своих солдат.

Вскоре из Рима прибыла специальная комиссия из десяти человек, передавшая великому завоевателю последнее указание. От Карфагена, заявили они, ничего не должно остаться. И вот, после того как город выжигали в течение десяти дней, а затем разбирали камень за камнем, кирпич за кирпичом, римлянам наконец удалось успешно завершить самое грандиозное и самое методичное в истории Древнего мира уничтожение целого города со всей его культурой. Следы пожара и разрушения Карфагена существуют по сей день. От миллионного населения города осталось всего 50 000 человек, и все они были проданы в рабство. Города, поддерживавшие Карфаген, также были стерты с лица земли; города же, помогавшие Риму, получили вознаграждение. Новой римской провинции дали название Африка. Однако обнаружить в действиях римлян хотя бы намек на их исконные добродетели — благочестие, справедливость, верность слову — становилось все сложнее.

В тот год, когда от Карфагена осталось пустое место, богатый греческий город Коринф также подвергся тотальному разграблению со стороны римлян. И вновь это стало наказанием за попытку бросить вызов власти Рима в регионе. Два эти события разделяют всего несколько месяцев, и потому 146 г. до н. э. можно считать переломным в римской истории. По всей ширине Средиземного моря — от Атлантического побережья Испании до греческих владений в Малой Азии — Рим теперь был единственным и полноправным хозяином.

Он мог делать все, что захочет и с кем захочет, не опасаясь никаких последствий. Ему даже не обязательно было держать данное слово. Несмотря на то что в войне с Карфагеном была попрана древняя добродетель «фидес», победа по-прежнему была на стороне Рима. Казалось, что римские боги благодушно улыбаются, даря удачу своим подопечным.

Прежде чем покинуть Африку, Эмилиан выполнил последнюю свою обязанность. Тиберий, который уже завоевал признание и любовь среди солдат, получил наконец из рук двоюродного брата «Стенную корону» в награду за военные подвиги, и прежде всего за то, ч т о он первый взобрался на стены Карфагена. В будущем, однако, последствия разрушения Карфагена еще аукнутся его героям: как усомнившемуся полководцу, так и семнадцатилетнему, увенчанному наградой воину. Более того, со временем это римское злодеяние будет стоить двоюродным братьям дружбы.

КРИЗИС

По возвращении в Рим Тиберия ждала слава. С золотой короной на голове восторженный юноша шагал по главным улицам города в составе многочисленной процессии. Все храмы были открыты, украшены гирляндами цветов и благоухали благовониями. Озаряемые солнцем, лепестки роз осыпались с крыш на шествующих солдат, а охране с трудом удавалось сдерживать ликующую толпу вокруг. На улицу высыпало огромное множество народа, люди искренне радовались, светились улыбками, обнимали друг друга. Поводом для торжества и ликования послужило грандиозное событие: за победу над Карфагеном Сенат наградил Эмилиана правом на триумфальное шествие.

Трубачи шли во главе процессии, играя те же воинственные мелодии, какими до того поднимали солдат на бой. Среди людей были и волы с позолоченными рогами, украшенные гирляндами. Некоторые солдаты, в парадной экипировке, несли макеты, схемы и рисунки, изображавшие покоренный ими город, а также главные события этой войны. За ними в руках у других солдат вырастал лес плакатов с названиями чужеземных городов, взятых римлянами. Затем по улицам вели плененных карфагенян, везли добытые в их городе трофеи и груды захваченного оружия. Завершая парад, на колеснице ехал Эмилиан. На нем была пурпурная тога с вышитыми серебряными звездами, а на лице — слой алой краски. В таком облике он являл собой воплощение Юпитера — величайшего бога — покровителя Рима. Но победоносный полководец едва ли мог ощутить себя настоящим небожителем. За ним стоял особый человек, который держал над головой Эмилиана тяжелую корону из золотой фольги и всякий раз, когда толпа разражалась ликованием, шептал военачальнику: «Не забывай, ты всего лишь человек».

Наконец процессия достигла храма Юпитера на Капитолийском холме, откуда годом ранее Эмилиан начинал свой путь. Здесь предстояло совершить ритуал жертвоприношения. Но сначала наиболее важных карфагенских пленников отвели в тюрьму у подножия холма и казнили. Когда с ними было покончено, Эмилиан взошел по ступенькам храма наверх, окропил вином бровь вола, осыпал его хребет подсоленной мукой, а затем медленно провел ножом вдоль позвоночника. После этого он, подобно жрецу, накинул на голову свободную складку своей тоги, давая тем самым знак слугам резать животному шею, что и было произведено по всем правилам. Вероятно, перед тем как уехать из Рима в Африку, Эмилиан пообещал совершить это жертвоприношение, и теперь он благодарил Юпитера за свой успех. Когда обещанный ритуал был завершен, началось праздничное пиршество.

Корнелия, чей сын, покрытый славой, невредимым вернулся в Рим, просила Тиберия сопровождать ее на званые приемы и собрания в домах у представителей знатной элиты. Для карьерного развития молодому человеку было необходимо активно налаживать контакты в свете, перенимать военный опыт, общаясь с великими полководцами, например с Эмилианом, и с максимальной выгодой использовать завоеванный в Карфагене знак отличия — «Стенную корону». Для молодого аристократа, жившего в Римской республике во II в. до н. э., слова «политическая карьера» означали совсем не то же самое, что для современных политиков. Нахождение в должности не подразумевало никакой зарплаты. Не было ни восьмичасового рабочего дня, ни пятидневной рабочей недели. Все надежды на политический успех для римского аристократа были связаны с одним-единственным событием, которое можно уподобить узенькому окошку в большую жизнь, — ежегодными выборами на государственные посты.

Однажды добившись успеха на своем поприще, римский чиновник обнаруживал, что награды — слава, почет, авторитет, богатства — начинают течь к нему сами собой. Как следствие, выборы проходили в жесткой борьбе, тем более что на высших ступенях властной лестницы число магистратов сокращалось, соответственно попасть в их число становилось еще сложнее. Эмилиан уже достиг вершины. Теперь настала очередь Тиберия. Правда, поскольку сама Корнелия была склонна преуменьшать заслуги обоих своих сыновей, о ней пока чаще говорили как о теще Сципиона Эмилиана, нежели как о матери братьев Гракхов. Как бы то ни было, пока мать раздумывала над перспективами политического роста Тиберия, сам он куда больше интересовался дискуссией, развернувшейся в высших кругах Рима. Она касалась тех богатств, которые, как все прекрасно видели, хлынули в город.

Военные трофеи из Карфагена и Коринфа, налоги, собранные с новых провинций Сицилии и Сардинии, сокровища испанских копей — столь мощный приток денежных средств обеспечил процветание Рима. Город будто превратился в пчелиный улей: кругом кипела работа, а средства тратились без счета. Возводились новые верфи и рынки, было удвоено водоснабжение, новые здания строились одно за другим. И все же, несмотря на новообретенные блага, они достались далеко не всем слоям населения. В городе, который предстал Тиберию по возвращении, все заметнее становился разрыв между богатыми и бедными.

Рим тогда еще не был тем самым городом периода развитой империи, который прославился домами из мрамора, продуманными городскими ансамблями и поразительными колоннадами. Это был город крайностей и контрастов. Стоило Тиберию отойти от центра с его Форумом, храмами и другими центрами общественной жизни, оставить позади Священную и Новую дороги, как он запросто мог заблудиться в хаосе тесных улиц. Проходы были столь узкими, что верхние этажи и балконы соседних домов почти соприкасались, к тому же мусор и нечистоты выбрасывали прямо из окон. В самых бедных районах, прежде всего на Эсквилине, дома строили из глины и прутьев, в результате они получались шаткими и держались только за счет того, что поддерживали друг друга. Ничего удивительного, что они регулярно обрушивались или выгорали — пламя легко переходило с одного дома на следующий. Пепелище по соседству с храмом, нарядно подновленным на деньги какого-нибудь аристократа, было самой обычной картиной.

Несмотря на отвратительное качество домов, они еще были поделены на квартиры, причем люди нередко жили на чердаках, в подвалах и даже в хибарках на плоских крышах. В поиске новых жильцов владельцы домов писали на них соответствующие объявления, при этом цены за съем неуклонно росли. Те, кто не мог оплатить квартиру, кое-как устраивались в закутках и трещинах общественных зданий, под лестничными пролетами и даже в могильных склепах. Поскольку в дешевых домах со съемными квартирами не было кухонь, бедняки и рабы шли в многочисленные кабаки и харчевни, кишевшие людьми. Волнение вокруг не затихало ни на секунду, сопровождаясь шумом повозок, телег, паланкинов, лошадей. Поистине Рим в конце II в. до н. э. никогда не спал.

В огромном пульсирующем городе каким-то образом умещалась большая часть римского населения, приближавшегося к отметке в миллион человек. В то же время для аристократической элиты, в чьих кругах вращался Тиберий, Рим представал совсем иным. На переполненных, грязных улицах бедных кварталов атмосфера могла быть сколь угодно удушающей, но на Палатинском холме воздух был свеж и чист. Именно здесь, в этом закрытом для других районе с роскошными дворцами и садами, украшенными колоннадами, отдыхали богатые, исполненные честолюбивых помыслов горожане. Стиль, в котором были построены их резиденции, отражал веяния времени. Завоевания не только дали элите огромные богатства, но и открыли ее иноземному влиянию. Особенно сильное воздействие оказала греческая архитектура, поскольку римляне преклонялись перед древней греческой цивилизацией с ее искушенностью в научных и эстетических вопросах.

Находясь в самом сердце новой империи, Рим стал центром увлечения греческим искусством, быстро завоевавшим признание. Аристократы наперебой стремились украсить не только город, но и собственные дома новыми памятниками, храмами и портиками в греческом духе. Чтобы произвести впечатление на Фабиев, Клавдиев, представителей любого другого знатного рода, достаточно было показать эффектную стенную роспись в эллинистическом духе или элегантную мраморную статую, доставленную из Греции. Мать Тиберия произвела подлинную сенсацию, когда в наследство от дяди — Луция Эмилия Паулла, покорителя Македонии — ей досталась крупнейшая во всем Риме библиотека греческих рукописей.

Столь открытые проявления богатства и успеха таили в себе опасность. О н и не только подчеркивали общественное и политическое положение того или иного аристократа, но и подстегивали, стимулировали других. Например, когда Эмилиан вернулся с полей сражений, он мог потратить часть своих богатств на возведение нового величественного монумента, создание какого-нибудь роскошного произведения искусства или на то, чтобы упрочить свое влияние в политической среде, снискать расположение простых римлян. И это было началом другой эпохи, поскольку теперь остальным аристократам требовалось соответствовать новым стандартам, иначе им грозила утрата высокого статуса. И единственным способом сделать это были выборы в магистраты. Должность претора могла дать ее владельцу возможность обогащения за счет управления какой-нибудь провинцией. А получивший должность консула и вовсе «срывал банк». В его руках оказывалось управление армией, с помощью которой он мог нажиться на новых завоеваниях. Только получив должность, аристократы могли посостязаться со своими удачливыми соперниками, и только так можно было уравнять положение их родов. В борозду, проведенную родами Корнелиев Сципионов, Эмилиев Пауллов и Семпрониев Гракхов, предстояло вклиниться соперничающим с ними аристократическим семействам. Но уже к концу 140 гг. до н. э. эта соревновательность в отношении личного обогащения стала осознаваться многими как фактор, разъедающий нравственные устои республики.

По мере того как выгоды от управления огромными территориями стремительно возрастали, усиливалось и противостояние элиты в борьбе за посты и влиятельность. Чем больше их занимало преследование собственных интересов, тем равнодушнее они становились к обнищанию народных масс Рима. Разрыв между богатыми и бедными все увеличивался на фоне неравномерного распределения доходов империи. Стали звучать голоса, что алчность и эгоизм элиты будут только усугубляться и что чернь устроит мятеж, будучи не в силах вынести собственных лишений и из ненависти к богатым с их непомерными запросами. Другими словами, великая и благородная «вольная» республика стояла на краю обрыва. Она готова была разодрать себя изнутри. Но как могла сложиться такая ситуация?

Пожалуй, основным раздражающим и разделяющим общество фактором стало распределение земель. Во II в. до н. э. римская армия, в отличие от современных армий, не была профессиональной и не состояла на содержании у государства. Она представляла собой временное ополчение, составленное из римских граждан и жителей союзных италийских общин со всего Апеннинского полуострова. Участие в формировании армии являлось обязанностью римского гражданина, а когда Рим покорил Италию, эта обязанность была перенесена и на тех граждан, которые жили вне метрополии. Для службы в армии было необходимо соответствовать минимальным имущественным требованиям. Эти требования диктовались тем соображением, что обладание собственностью наделяет свободного гражданина определенными правами в общественной жизни республики и потому он должен защищать ее, служа в армии. В результате большинство в ней составляли мелкопоместные крестьяне.

Пока Рим проводил кратковременные военные кампании внутри Италии, такая система работала успешно, поскольку она позволяла солдатам возвращаться к хозяйственным делам через регулярные промежутки времени. Однако при завоевании Средиземноморья выяснилось, что римляне должны теперь подолгу находиться вдалеке от дома: в Испании, Африке или на Востоке. Ситуацию усугубляли военачальники, склонные набирать в армию наиболее опытных воинов. В результате такие солдаты проводили в армии год за годом. Хотя некоторые из них в конце концов возвращались домой, большинству сделать это было уже несуждено. Естественно, от этого страдали их хозяйства, которые приходили в запустение, а следовательно, и семьи, которые были вынуждены влезать в долги и жить впроголодь. Чтобы как-то смягчить свое положение, мелкие землевладельцы и их семьи вынуждены были продавать или покидать свои участки.

На убытках мелких землевладельцев наживалась аристократия. Самым надежным вложением капитала в республике была покупка земли. Знать, богатевшая на военных завоеваниях и связанных с развитием империи коммерческих предприятиях (таких как государственные подряды на строительство дорог, канализации, зданий и акведуков, производство оружия, поставки провианта армии и флоту, эксплуатация копей и карьеров), вовсю пользовалась отчаянным положением мелкопоместных крестьян, лишая их земли. «…Небольшие участки бедняков богатые отчасти скупали с их согласия, отчасти отнимали силою. Таким образом богатые стали возделывать обширные пространства земли на равнинах вместо участков, входивших в состав их поместий».[18] Усугубляло проблему еще одно обстоятельство, сопутствовавшее росту империи: с финансовой точки зрения элите выгоднее стало использовать рабов, сгонявшихся со всего Средиземноморья, для выгона скота и полевых работ. В итоге мелкие крестьяне не могли даже устроиться батраками к крупным собственникам.

Часть крестьян, вырванных из привычного образа жизни, лишившихся своих владений, вынуждена была ютиться на жалких клочках земли, еле-еле выживая за счет того, что им удавалось с нее собрать, а также за счет найма на сезонные работы, например при сборе урожая. Другие, привлеченные перспективами устроиться на оружейное производство или на судостроительные верфи, отправлялись туда, где, по их представлениям, улицы были вымощены золотом, то есть в Рим. Их ждало разочарование. Рабочих мест на производстве было явно недостаточно, чтобы вместить всех новоприбывших; заняты были и другие места возможного заработка: сложным гончарным, текстильным и прочим ремесленным производством с куда большим успехом занимались рабы, пригнанные в Рим из развитых восточных стран и за бесценок обеспечивавшие римский рынок потребления нужными и превосходно сделанными товарами. В результате Рим наводнила армия безработных. Справиться с нарастающим кризисом, как вскоре стало ясно Тиберию, мешал раскол внутри аристократической элиты по вопросу путей его разрешения.

Взять, к примеру, Публия Корнелия Сципиона Насику — двоюродного брата Эмилиана и Тиберия. Этот язвительный, высокомерный и насквозь циничный политик в свои пятьдесят с лишним лет являлся одним из самых влиятельных сенаторов того времени. Будучи одним из крупнейших землевладельцев Рима, он был заинтересован в сохранении статус-кво. Его точка зрения звучала предельно ясно. Элита может делиться материальными благами с нижними слоями общества, но по той же схеме, что и всегда: исключительно из великодушия, по своей собственной доброй воле. Традиционная система работает превосходно и не требует изменений. Заботящаяся о черни аристократия, вещал он, обеспечивает ее деньгами на строительство общественных зданий, на закупки продовольствия и организацию увеселений, таких как гладиаторские бои и скачки на колесницах. Так чего же им нужно еще?

Другие придерживались противоположной точки зрения. По их словам, стремление консервативной части Сената оставить все как есть не вело к решению проблемы. Требовались срочные реформы и введение новых законов. Одним из ярых приверженцев такого взгляда был сенатор Аппий Клавдий Пульхер. Это был пожилой государственный муж, в меру философичный, но пылкий и честолюбивый, к тому же представлявший одну из древнейших патрицианских фамилий Рима. Он говорил, что республиканский строй покоится на согласии между разными слоями общества, между Сенатом и народом. Кризис, охвативший страну, нарушает это согласие, и необходимо что-то срочно предпринимать. В 140 г. до н. э. между двумя группировками произошел открытый конфликт. Сенатор Гай Лелий, назначенный в тот год консулом, воспользовался своими полномочиями и внес предложение о проведении земельной реформы, направленной на облегчение участи безземельных крестьян, чье количество все возрастало. Стоило ему, однако, озвучить этот законопроект перед Сенатом, как последовал такой взрыв негодования со стороны большинства сенаторов, чьи интересы ставились под угрозу, что Лелий снял свое предложение. За это решение он получил прозвище Мудрый.

К 138 г. до н. э. стало ясно, что консервативной партии во главе с Насикой удалось заморозить реформы Пульхера, и кризис в республике не только не пошел на спад, но продолжал усугублялся дальше. На Сицилии вспыхнуло восстание 200 000 рабов, и, поскольку римская армия в это время вела широкомасштабные действия в других местах, вскоре Рима коснулась проблема нехватки зерна. В том же году наблюдалось массовое дезертирство римских солдат из Испании, не согласных на то, чтобы длительное время находиться на военной службе вдали от собственных хозяйств. Насика лично участвовал в поимке и наказании многих из них: сначала их публично выпороли, а затем продали в рабство всего за один сестерций каждого. Тем временем в события оказался вовлечен Тиберий, которому предстояло лично убедиться в том, насколько сложная складывалась ситуация.

Хотя 138 г. до н. э. ознаменовался политическими катаклизмами, для Тиберия он стал началом продвижения по должностной лестнице. Летом его избрали на первый в его жизни пост — квестора, чьи обязанности в основном касались финансовых вопросов. Исполнение этих обязанностей заставило его снова покинуть метрополию и отправиться на войну, на сей раз в Испанию. На северо-востоке римской провинции Иберии в течение нескольких лет шла война с непокорными кельтиберийскими племенами из Нуманции. В бою испанские воины проявляли поразительную силу и отвагу, а также суровую решимость биться до конца. Местность, в которой развернулись военные действия, также была не подарок: драться приходилось в теснинах, опасных ущельях, на коварных горных перевалах. Вот почему ни одному из целой вереницы римских военачальников никак не удавалось закончить эту мучительную, затянувшуюся войну. Но от консула 137 г. до н. э. Гая Гостилия Манцина, возглавившего новую кампанию, требовалось подавить мятеж раз и навсегда. С ним, в качестве заведующего финансами, отправился и двадцатипятилетний Тиберий.

Держа в руках финансовые документы и твердо стоя обеими ногами на лестнице политической карьеры, Тиберий живо напоминал собственного отца, прошедшего славный жизненный путь. Однако по пути на войну Тиберий увидел нечто такое, что привело к подлинному рождению его как политика. Да и сама его личность преобразилась под воздействием увиденного. По мере следования через Этрурию Тиберий повсюду находил свидетельства того, насколько негативно отразилось на стране расширение государства. Вместо преуспевающих отдельных хозяйств римских граждан перед ним предстали крупные поместья с угодьями, обрабатываемыми толпами чужеземных рабов. Вполне возможно, что по пути встретились ему и некоторые крестьянские семьи, выжитые со своих земель после смерти кормильцев либо запустившие хозяйство, лишившись государственного попечения и поддержки. Древние источники определенно указывают на то, что именно путешествие по Этрурии определило тот драматический путь, который Тиберий избрал для себя по возвращении в Рим. Но все же непосредственным поводом к этому послужили события в Испании.

ПОЗОР

Начало кампании Марцина сопровождалось дурными знамениями. Так, цыплята, которых он собирался принести в жертву богам, разлетелись из клетки; затем, когда он садился на корабль, чтобы плыть в Испанию, ему послышался голос, кричащий «Мане Манцине» («Останься, Манцин»); после смены кораблей и даже порта отправки несчастный военачальник вынужден был вновь отложить отплытие, так как, взойдя на борт, заметил змею, которую к тому же не удалось поймать.

Как кампания началась, так она и продолжалась. Уже в Испании Манцин проигрывал нумантинцам одно сражение за другим. Единственным проблеском надежды служило присутствие в армии молодого квестора. «Среди необычайных несчастий и на редкость тягостных обстоятельств особенно ярко просияли и острый ум, и отвага Тиберия».[19] Вдобавок молодой аристократ проявил прекрасную выдержку, неизменно выражая «глубокое уважение» к своему начальнику, несмотря на ужасающие результаты его командования. Однако вскоре им обоим предстояла подлинная проверка на прочность.

Как-то ночью Манцин получил ложную информацию о том, что к нумантинцам готовится присоединиться значительное подкрепление от некоторых соседних испанских племен. Поддавшись панике, римский военачальник решил под покровом ночи сняться с лагеря и перевести армию на более выгодные позиции. Когда огни были потушены и римляне начали передислокацию, нумантинцы, прознав об этом маневре, молниеносно заняли брошенный римский лагерь и оттуда атаковали отступающую армию. В результате пехотинцы, шедшие в арьергарде, понесли большие потери, однако дело этим не ограничилось. Очень скоро 20 000 римских воинов оказались в настоящем капкане: враги, чья численность не превышала и четверти от их числа, заперли римлян на клочке земли с крайне неблагоприятным для защищающейся стороны рельефом. Путей к отступлению не было.

Манцину ничего не оставалось, как отправить к нумантинцам парламентеров с целью заключения мира. Испанцы объявили, что они не станут разговаривать ни с кем, кроме Тиберия. Столь высоко они ценили его личные качества и столь велико было их уважение к его отцу, что Тиберий оказался единственной приемлемой кандидатурой для ведения переговоров. В связи с этим уместно будет вспомнить 178 г. до н. э., когда отец Тиберия сумел договориться с нумантинцами и при этом внушил им такое расположение к себе, что они доверили ему защиту их интересов в Риме. Таким образом, ради сохранения мира он поставил на кон собственные имя и репутацию. Поэтому Гракх Старший, заключивший этот мир, «всегда старался, чтобы римский народ твердо и нерушимо его хранил».[20] И вот теперь Тиберий Младший на правах наследника достойного политического мужа вступил в переговоры с лидерами нумантинцев. Отвергнув часть претензий и сделав уступки по другим, он в конечном счете заключил с ними соглашение о перемирии на «условиях равенства нумантинцев и римлян».[21] Этот акт был скреплен торжественными клятвами.

Тем самым Тиберий спас жизни 20 000 римских солдат, не говоря о многочисленных рабах и войсковых маркитантах. Римскую армию выпустили из капкана и дали свободно вернуться в Рим. Правда, сначала нумантинцы отобрали у них все оружие и прочее имущество, а также заставили Манцина повторить слова клятвы в подтверждение мира. Однако по отбытии римской армии Тиберий проявил сознательность в отношении своих обязанностей квестора. Он в одиночку отправился в Нуманцию, где обратился к испанцам с просьбой вернуть отобранные у него ранее книги для записи финансовой отчетности. Лидеры нумантинцев были рады встретиться с ним снова, пригласили войти в город и объявили, что он может доверять им, как своим друзьям. После совместной трапезы с ними он отбыл в Рим, везя с собой драгоценные «гроссбухи». Вполне возможно, он рассчитывал на то, что его примут на родине как героя. Увы, он жестоко просчитался.

Большинство сенаторов отнеслось к мирному договору между римлянами и нумантинцами с ядовитым презрением. Разгорелись жестокие дебаты. Насика, двоюродный брат Тиберия и Эмилиана, озвучил точку зрения «ястребов», владевших большинством в Сенате: речь идет не о мире, а о жалком, постыдном предательстве интересов Рима. Нумантинцы никак не могут претендовать на звание «равных», собственно даже на мирный договор они рассчитывать не вправе. Речь идет скорее о мятежниках, посмевших нарушить покой в одной из римских провинций, и их необходимо подавить во что бы то ни стало. К ответу призвали Манцина. Он попытался оправдаться, напомнив о спасенных жизнях римских солдат, а также отметив, что, даже если соглашение само по себе не было удачным, нельзя было не принять во внимание обстоятельства, при которых оно было заключено. Тиберий, стоявший подле Манцина, также вступил в дебаты, стараясь защитить своего командира с помощью ораторского искусства. Но Сенат оставался неколебим в своей вере в римскую непобедимость. После разрушения Карфагена единственной сверхдержавой и хозяином Средиземноморья стал Рим. И он может делать все, что захочет и с кем захочет. Если во имя республики для победы над мятежниками-нумантинцами требуется гибель 20 000 солдат, значит, так тому и быть!

В ответ Манцин попросил Сенат принять во внимание слабый уровень личного состава армии, сражавшейся под его началом в Испании. Собранное воинство отличалось плохой подготовкой, скверной дисциплиной, проблемами с материальным обеспечением, причем все эти трудности достались Манцину «по наследству» от предыдущего начальника римской армии в Испании — Квинта Помпея, который ничего не сделал для исправления ситуации. Но и тут доводы защищающейся стороны оказались недостаточными. В частности, по причинам чисто субъективным. Дело в том, что у Помпея был и влиятельные друзья среди сенаторов, в то время как род Манцина имел куда меньший политический вес. Для тщательного рассмотрения дела была создана специальная комиссия во главе с Эмилианом и его друзьями. Следуя ее заключению, Сенат разорвал мирный договор — к ужасу Манцина и Тиберия.

Строго говоря, это решение не противоречило закону, поскольку любое соглашение такого рода должно было проходить процедуру ратификации со стороны римского Сената. Однако оставалась проблема морального порядка: непринятие мирного договора бросало тень на репутацию республики с ее принципом «фидес» — добросовестности и верности данным клятвам. Такое попрание собственных моральных принципов неминуемо должно было навлечь на Рим гнев богов. Чтобы сгладить ситуацию, комиссия вынесла на суд римлян следующий вопрос: следует ли предать нумантинцам Манцина как военачальника, командовавшего римскими войсками в Испании, или в качестве жертвы должны быть выбраны члены его штаба. Здесь в дело вмешался Эмилиан. Он приложил все свое влияние, чтобы выгородить двоюродного брата, в результате чего Сенат склонился к первому варианту развития событий, и его решение затем было ратифицировано Народным собранием. Согласно нему, вся вина была возложена на Манцина. В исполнение старинного военного обычая бывший консул был раздет донага, закован в цепи и под конвоем отправлен в Испанию, где был передан ну-мантинцам. Кельтиберийцы отказались принять эту жертву, и Манцин вернулся в Рим, покрытый позором.

Хотя Тиберий избежал столь сурового наказания, это было слабым утешением. Жизнь молодого человека казалась сломанной. Начать с того, что его двоюродный брат, притом шурин, да еще и человек, на которого он сам не так давно равнялся в Карфагене, отказался спасти Манцина. К тому же именно Эмилиан вынес на решающее голосование вопрос о мирном договоре, заключенном Тиберием. Дружеские узы, связывавшие двоюродных братьев, были разорваны. Гнев и взаимные обвинения навсегда омрачили их отношения.

Ничуть не менее болезненным был отказ Сената принять мирный договор, так как это автоматически означало крушение карьеры Тиберия. Заключая этот договор, он поставил на карту собственные честь и достоинство, а также имя своего покойного отца. Теперь же получалось, что он предал доверившихся ему нумантинцев. Это повлекло глубокие и очень ощутимые для него последствия. Решение Сената, отвергшего мирное соглашение, нанесло непоправимый ущерб репутации семьи Тиберия: и его самого, и его отца. В Римской республике фамильная честь всегда была существенной составляющей успешной политической карьеры, открывающей путь наверх. Аристократические семьи накапливали ее веками — благодаря рвению сыновей, стремившихся быть достойными детьми своих благородных отцов. И вот Тиберий навсегда лишился права на уважение и приязненность родственников, друзей и всего римского народа. По крайней мере, так казалось.

Судьба Тиберия Семпрония Гракха Младшего могла остаться неприметной черточкой в истории. В самом деле, разве мало было таких Тибериев — многообещающих молодых аристократов, так и не реализовавших свой потенциал и потому оставшихся для нас практически неизвестными? Но одно простое обстоятельство удивительным образом отразилось на линии жизни Тиберия: его личное крушение оказалось переплетенным с охватившим Рим кризисом. Это совпадение стало той искрой, от которой произошли самые серьезные изменения в республике за всю ее долгую историю. Тиберию предстояло в одиночку пойти против воли Сената (включая старых друзей семьи) и вписать свое имя во все учебники истории. Он не мог рассчитывать на такую карьеру, которая покрыла славой и почетом имена его предков: этот путь к славе был закрыт. Однако, как выяснилось, был и другой путь.

Выйдя из Сената с позором, Тиберий неожиданно встретился с диаметрально противоположным отношением к себе со стороны черни. Жены, матери, отцы, дети, бабушки и дедушки 20 000 спасенных в Испании солдат столпились у Сената, выкрикивая имя Тиберия и славя его как героя. Почти не желая того, он завоевал любовь и уважение плебса. Вполне возможно, именно в этот момент в нем зародилась смелая мысль. Теперь путь Тиберия к признанию лежал не через Сенат, но через защиту «дела простого народа». Это был единственный шанс приложить свой ум, идеалистические наклонности и политические таланты, единственная возможность достойно почтить память отца. Так честолюбивые помыслы аристократа нашли себе применение.

В период с лета 136 по лето 133 гг. до н. э. события развивались стремительно. Создавая законодательный прецедент, Эмилиан получил пост консула второй раз кряду — с тем чтобы возглавить поход на Испанию. Согласно всеобщему убеждению, только он был способен довести эту надоевшую всем войну до конца. В результате под давлением народа Сенат вынужден был временно снять законодательные ограничения, и Эмилиан, продлив консульские полномочия, в 134 г. до н. э. отправился в Испанию. Проявив, как и в Карфагене, гениальные способности военачальника, выдержку и решимость, Эмилиан в 133 г. до н. э. взял Нуманцию, также подвергнув ее безжалостной осаде. Она длилась одиннадцать месяцев, и в итоге в живых осталась лишь горстка нумантинцев (многие из которых предпочли покончить с собой, чем сдаться), а сам город был стерт с лица земли.

В то же самое время Рим стал свидетелем радикальных перемен в жизни Тиберия. Первым их знаком стала женитьба Тиберия на дочери Пульхера. Это означало, что он открыто разрывал отношения с фракцией Эмилиана и Насики, жестко противостоявшей Пульхеру, и принимал сторону реформаторской фракции в Сенате. В эту группу входили также видный законовед Публий Муций Сцевола и верховный жрец Публий Луций Красе. Тиберий рад был присоединиться к таким могущественным союзникам. Они соответствовали его политическим взглядам и были незаменимы в период кризиса, на который он делал ставку. Увиденное им по дороге в Испанию привело его к политическому пробуждению. Теперь, под воздействием унижения, которому он подвергся, те семена дали свои всходы. По словам Плутарха, главной побудительной причиной, заставившей Тиберия присоединиться к силам, которые возглавлял Пульхер, стало осознание им незавидной участи множества безземельных крестьян, подавшихся в Рим на заработки. Сам народ «всего больше разжег его решимость и честолюбие. .. исписывая колонны портиков, памятники и стены домов призывами к Тиберию вернуть общественную землю беднякам».[22] Но как облегчить их судьбу? Этот вопрос предстояло решить реформаторам.

Их план был прост: Тиберию надо выдвинуться кандидатом на пост народного трибуна. Эта должность с самого начала своего существования была предназначена для защиты интересов плебса. Человек, занимавший этот пост, имел право выступать с законодательной инициативой перед Плебейским собранием — верховным органом принятия законов плебсом. В случае избрания Тиберия народным трибуном у реформаторов появлялся шанс провести закон о создании специальной земельной комиссии. Ее задачей было бы установить случаи, в которых принадлежащая государству земля была занята незаконно в превышение установленного лимита в 125 гектаров, и распределить выявленные излишки между безземельными римскими гражданами. Справедливость этого предложения обосновывалась тем обстоятельством, что оно воскрешало к жизни старый закон, устанавливавший лимит по владению землей, но не соблюдавшийся уже веками. Все, что теперь требовалось для осуществления плана, — это успех Тиберия на выборах. Активно и страстно проведя предвыборную кампанию, Тиберий добился желаемого. Таким образом, в 133 г. до н. э. Тиберий стал одним из десяти народных трибунов.

Но консервативные круги Сената вовремя заметили опасность. Многие из них сами являлись крупными землевладельцами, нарушавшими ограничения, налагаемые законом. А человеком, который более всех пострадал бы в случае успеха предлагаемой Тиберием земельной реформы, был не кто иной, как Насика. Под его предводительством консерваторы подготовили контрмеры. На тех же самых выборах трибунов им удалось провести своего кандидата, который должен был представлять их интересы в Плебейском собрании. Марк Октавий, друг детства Тиберия, поначалу отказался помогать фракции Насики и принимать участие в выборах. Однако в конечном счете ему не хватило мужества и твердости характера, чтобы противостоять давлению со стороны мощной группировки сенаторов. Возможно, им достаточно было только намекнуть ему, что его карьере придет конец, если он откажется выполнять их требования. Как бы то ни было, Октавий принял участие в выборах и также был избран на пост трибуна.

После того как в начале 133 г. до н. э. оба государственных мужа вступили в должность, Римской республике предстояло пережить величайшее политическое потрясение в истории. Никогда доселе Форуму не доводилось быть свидетелем насильственного выяснения отношений.

УБИЙСТВО В РИМЕ

К началу 133 г. до н. э. приток баснословных богатств, случившийся после победы над Карфагеном тринадцатью годами ранее, вероятно, казался событием из какой-то другой эры. Строительные программы, которыми аристократы хотели увековечить свои военные победы, застопорились; цена на зерно сначала выросла вдвое, а затем еще раз удвоилась; затратная война в Испании, остававшаяся незавершенной, высасывала все средства из казны. Тем временем продолжающийся рост числа безземельных граждан вел к увеличению безработицы в городе.

И в этот именно год, когда повсюду царили напряженность и возбуждение, на побеленной деревянной доске, вывешенной в Римском Форуме, был начертан земельный законопроект народного трибуна Тиберия Семпрония Гракха. В назначенный для голосования день свое мнение предстояло высказать тридцати пяти трибам (или избирательным комиссиям) плебса. Четыре трибы представляли городской плебс Рима, семь — ближние пригороды и двадцать четыре — сельские районы. Поскольку сенаторы могли повлиять на городской плебс силой своего положения, денег и связей, Тиберию для принятия закона требовалось обеспечить прибытие как можно большего числа выборщиков из деревень.

Голосование могло быть устным либо письменным, в последнем случае использовались маленькие деревянные пластинки, смазанные воском; их подавали председательствующему магистрату, стоявшему на возвышении на особых деревянных мостках, — с помощью этих мер предполагалось оградить голосующих от угрозы какого-либо внешнего давления. Плебейское собрание располагалось на склоне к северу от Форума. Место для собраний представляло собой несколько концентрических рядов каменных ступеней, которые наверху близко примыкали к зданию Сената. Пользуясь выгодами своего местоположения, сенаторы могли наблюдать за происходящим у плебеев, приветствовать или освистывать их решения.

Очень скоро им представилась возможность воспользоваться этим преимуществом. В преддверии дня голосования было организовано несколько слушаний, в ходе которых Тиберий мог разъяснить положения предлагаемого законопроекта, а присутствующие — выразить свою точку зрения. Когда он всходил на трибуну, то в первом же его движении отражалась революционная сущность законопроекта: он вставал спиной к Сенату и направлял свою речь непосредственно собравшемуся плебсу. Это был вызов традициям, сложившимся в республике. Обычно любая законодательная инициатива сначала представлялась на одобрение Сенату и только после него выносилась на голосование. Но в том, как говорил Тиберий, никакого пренебрежения к традициям не ощущалось. Он спокойно стоял на трибуне, тщательно подбирал слова, при этом говорил выразительно, не допуская дерзости в тоне:

«Дикие звери, населяющие Италию, имеют норы, у каждого есть свое место и свое пристанище, а у тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света, бездомными скитальцами бродят они по стране вместе с женами и детьми, а полководцы лгут, когда перед битвой призывают воинов защищать от врага родные могилы и святыни, ибо ни у кого из такого множества римлян не осталось отчего алтаря, никто не покажет, где могильный холм его предков, нет! — и воюют и умирают они за чужую роскошь и богатство, эти «владыки вселенной», как их называют, которые ни единого комка земли не могут назвать своим!»[23]

Речь Гракха была истинным произведением ораторского искусства, и окончание ее можно уподобить страстному крещендо, в котором звучал один простой вопрос: кто должен воспользоваться плодами римских завоеваний? «Разве было бы справедливо, — вопрошал он, — общественное достояние разделить между всеми? Разве гражданин такой же человек, что и раб? Разве воин не более полезен, чем человек несражающийся? Разве участник в общественном достоянии не будет радеть более об интересах государства?»[24] Громкие овации и возгласы одобрения плебеев заглушали злобные реплики со стороны наблюдавших за происходящим консерваторов из Сената. Так Тиберий заложил политическую бомбу замедленного действия.

Для мелких землевладельцев, представленных в собрании, выгода от предложенного Тиберием закона была очевидна: перераспределение общественных земель не только позволило бы несколько уравнять материальное состояние всех сторон. Не менее важно было и то, что тем самым плебс вернул бы себе вес в государстве и положение в армии, вдохнув в нее новую энергию. Да и во много ли это обошлось бы крупным землевладельцам? От них никто не требовал отдавать собственные земли, им всего-навсего нужно было вернуть общественные земли, полученные ими сверх нормы. И все же группа наиболее влиятельных землевладельцев из знати подняла шум: они и слышать ничего подобного не хотели.

Этот нахальный смутьян, ведомый личной обидой, говорили они друг другу, подрывает самые основы республики. Лишая их земель, которыми они владеют долгое время, отнимая у них имущество, он грабит главных защитников отечества, ведущих народ за собой во время войны. Другие доказывали, что они и их предки вложили огромные средства в общественные земли. Многие из них были опустошены в период Второй Пунической войны, заверяли они, и только благодаря их стараниям, твердости и рвению — не говоря уж о финансовых затратах — удалось восстановить плодородность разоренных земель. Там же находятся их родовые поместья, и там же покоится прах их покойных отцов. Однако сенаторы ничего не могли поделать с тем обстоятельством, что у народа имелось право на окончательное решение. Только народные избранники могли голосовать за те или иные законопроекты. И вот в их распоряжении появился магистрат, готовый порвать с совещательными традициями, принятыми между Сенатом и плебсом, и, бросив вызов аристократии, на первый план выдвинуть интересы народа. Как бы ни были разъярены сенаторы, они ничего не могли поделать. Или все же могли?

В день голосования сенаторы прибегли к своему тайному оружию — Марку Октавию. На рассвете председательствующий магистрат произвел ауспицию (гадание по полету птиц), чтобы убедиться в благоволении богов предстоящим процедурам. Затем на улицы вышли глашатаи с тубами, призывая к сбору тысячные толпы прибывших в Рим избирателей. Наконец на кафедру взошли трибуны, и в обстановке радостного возбуждения председательствующий магистрат объявил о начале голосования. Но когда был заявлен законопроект о земле, Октавий поднялся с места и выкрикнул: «Вето». Толпа недовольно зашумела. Тиберий прекрасно знал, что самым действенным способом воспрепятствовать прохождению закона было воспользоваться правом вето, которым обладал каждый из десяти народных трибунов. Но он и подумать не мог, что кто-либо из трибунов наложит вето на законопроект, который вне всяких сомнений послужит на пользу народу, представителями которого они избраны. Тем не менее Октавий твердо стоял на своем, и голосование было приостановлено.

Так началось противостояние двух старых друзей, теперь превратившихся во врагов. День за днем созывалось Собрание, и Тиберий пытался переубедить своего оппонента, но под угрожающими взглядами консерваторов, стоявших на ступенях здания Сената, Октавий упрямо продолжал препятствовать принятию закона. Сенаторы не ошиблись в выборе человека. Октавию не было еще тридцати, он происходил из неприметной семьи, мечтавшей закрепиться в Сенате, к тому же он сам владел излишними землями. Таким образом Октавий, хотя и обладавший благоразумным и добрым нравом, лишился бы не только земли, но и всякой надежды на устроение карьеры в среде знати, если бы решил предать ее интересы.

Кульминацией публичного противостояния двух трибунов стало предложение Тиберия компенсировать Октавию все его земельные потери. К восторгу толпы он пообещал сделать это из собственного кармана. Когда «политика пряника» не прошла, Тиберий решил прибегнуть к «политике кнута», запретив ведение любых дел в государстве до тех пор, пока не состоится голосование по внесенному законопроекту. В результате жизнь в городе замерла. Судебные слушания были остановлены, рынки закрыты, всякий доступ к государственной казне воспрещен. Сторонники Тиберия не скупились на угрозы, чтобы никто не отважился нарушить запрет. Но выхода из тупика не находилось, чернь приходила во все большее возбуждение и бешенство, Тиберий все более укреплялся в отчаянной решимости идти до конца. Доведенный до предела, он наконец придумал, как ему преодолеть вето Октавия, и еще более накалил обстановку в Риме.

Когда массы разъяренных плебеев вновь собрались для голосования и Октавий вновь наложил свое вето, Тиберий выдвинул новое, беспрецедентное предложение. Он встал на кафедру и спокойным голосом попросил народ проголосовать за то, чтобы лишить Октавия полномочий народного трибуна ввиду того, что он явно не справляется со своими обязанностями. Толпа, жаждая крови, восторженно зашумела, и тут же начался подсчет голосов. Одна за другой трибы отдавали свои голоса в пользу отставки Октавия, так что председатель только поспевал выкрикивать: «Триба Палатина: против Октавия. Триба Фабии: против Октавия» и т. д. Тут Тиберию стало ясно, что после нескольких недель нараставшего напряжения толпа приблизилась к точке кипения. Еще чуть-чуть — и ее будет не обуздать.

Тиберий, дав знак приостановить голосование, горячо и искренне обратился к старому другу. Обняв и поцеловав его, он попросил Октавия уступить и предоставить народу то, что принадлежит ему по праву. Это обращение тронуло сердце юного трибуна, так как «глаза его наполнились слезами, и он долго молчал».[25] Но, стоило ему поднять глаза на Насику и его приспешников, наблюдавших за ним со ступеней здания Сената, как страх потерять их расположение вновь охватил его. В итоге именно это чувство возобладало над всеми другими, и Октавий в последний раз подтвердил свое вето, после чего голосование продолжилось. Перед оглашением волеизъявления последней из триб Тиберий, почувствовав надвигающуюся опасность, послал своих соратников к Октавию, дабы те увели его с кафедры и защитили от гнева толпы. Это было сделано как раз вовремя, поскольку сразу после завершения голосования и отстранения Октавия от должности толпа попыталась наброситься на бывшего трибуна. Его друзьям не удалось остановить ее, и только под прикрытием людей Тиберия Октавию удалось спасти свою жизнь. Его слуге повезло меньше: ему выдавили глаза.

В тот же самый день законопроект наконец был принят единогласно. Сразу же была создана комиссия из трех человек, которым предстояло произвести оценку земель, забрать излишки и перераспределить их. В комиссию вошли Тиберий, его младший брат Гай и его тесть Аппий Клавдий Пульхер. Но когда первая радость от принятия закона улеглась, реформаторы столкнулись с непреодолимыми сложностями. История с отставкой Октавия только укрепила аристократическую верхушку в нежелании идти на компромисс. Сколько ни требовали реформаторы финансирования своей деятельности, Сенат каждый раз саботировал любые подвижки по этому вопросу. Нельзя исключать, что даже союзники Тиберия сочли его зашедшим слишком далеко в применении полномочий народного трибуна.

Кривотолки, перекинувшись из Сената на улицы Рима, дали толчок грязной кампании по дискредитации Тиберия: что он, дескать, стремится не к народному благу, а только к власти и попросту использует плебс для утверждения собственных амбиций и обретения верховенства в государстве. Коротко говоря, молва называла его тираном, стремящимся стать царем. Лучшим доказательством тому служило т о , как жестоко он поступил с Октавием, лишив его священного и неприкосновенного статуса трибуна. По мере нарастания этих слухов Тиберий и сам подыграл своим недоброжелателям, усердствуя в своей деятельности на волне головокружительного народного одобрения. В начале 133 г. до н. э. пришла новость о том, что скончался Аттал, царь Пергама, процветающего греческого города в Малой Азии, преданного Риму. В своем завещании он указал народ Рима в качестве наследника своего царства. В результате в распоряжении Рима оказалась богатая, развитая экономика Пергама. Но Тиберий воспринял эту новость по-своему. Он расценил ее как знак судьбы, дававшей ему те самые средства, которые так необходимы были земельной комиссии. Немедленно последовало представление Плебейскому собранию нового законопроекта, согласно которому деньги царства должны были пойти на финансирование реформы. Поскольку народ Рима значится наследником Аттала, рассуждал Тиберий, то он имеет право решать, как воспользоваться этими деньгами.

Очередной законопроект вновь привел в бешенство Насику и других консерваторов. Контроль над иностранными делами и экономикой всегда был в руках Сената, и только Сената. Враги Тиберия немедленно ухватились за новое предложение трибуна как за очередное доказательство его ничем не прикрытой жажды абсолютной власти. Масла в огонь подлил Помпей, один из членов фракции Насики в Сенате. Он, будучи соседом Тиберия, заявил, что видел, как посол Пергама прибыл в дом трибуна, держа в руках корону и пурпурное облачение из царской казны, так как Тиберий, по-видимому, «готовится и рассчитывает стать в Риме царем».[26] Это выступление повергло сенаторов в ужас. Но была и другая причина, по которой законопроект Тиберия, вызвавший столь неоднозначную реакцию, сыграл против него: он давал основание для официальных обвинений. Пусть против действующего магистрата не могло быть заведено уголовного дела, но срок полномочий Тиберия стремительно приближался к концу. Так что, как полагали сенаторы, ждать оставалось недолго.

Опасаясь за свою жизнь, Тиберий отныне повсюду ходил с охраной. Угроза смерти и слухи о заговорах настолько его волновали, что друзья и соратники Тиберия стали днем и ночью охранять его дом, разбив на улице целый лагерь. Они также обратились к нему с советом. Единственный способ избежать судебного преследования, говорили они, это остаться на своем посту — так почему бы ему не стать трибуном еще на один год? Хотя занимать одну и ту же должность в течение двух лет подряд запрещала традиция, однако Народное собрание своим голосованием вполне могло создать новый прецедент. Вдохновленный этой идеей и подбадриваемый близким окружением, Тиберий подготовил для своей кампании новый манифест, в котором заключался очередной перечень мер по дальнейшему урезанию власти Сената. Слухи и клеветнические обвинения, касавшиеся истинных мотивов Тиберия, все более начинали походить на правду. Может быть, им действительно двигали стремление к личной власти и желание отомстить людям, столь глубоко унизившим его, а отнюдь не радение об интересах черни?

Очевидно, от Тиберия отдалилась и его собственная фракция в Сенате — с какого-то момента древнеримские источники начинают все реже упоминать имена видных политиков, прежде поддерживавших его. В довершение бед деревенские выборщики, чья поддержка сыграла решающую роль в проведении закона о земельной реформе, разъехались по своим хозяйствам, дабы заняться сбором урожая. Не стоило рассчитывать, что они вернутся в город для переизбрания Тиберия. Тем не менее молодой политик решил не отступать и затеял игру, которая обещала стать самой важной в его жизни. Но это решение не могло не довести до предела его конфронтацию с Сенатом.

В день голосования на рассвете была произведена ауспиция. Ее результаты не предвещали добра. Как ни манили птиц кормом, они не хотели даже покидать свою клетку. Последовали и другие дурные знамения. Выходя из дому, Тиберий так сильно ушибся о порог, что даже сломал ноготь на большом пальце. Затем, когда он шел по улице, направляясь к Форуму, к его ногам с крыши упал камень, сбитый вниз вороном. Эти знамения настолько поколебали его решимость, что он уже подумывал о снятии своей кандидатуры с выборов. Но один из греческих наставников Тиберия, который немало повлиял на становление его политических взглядов еще в юношеские годы, сказал ему: «Какой будет срам и позор, если Тиберий, сын Гракха, внук Сципиона Африканского, заступник римского народа, не откликнется на зов сограждан, испугавшись ворона!»[27]

Когда Тиберий прибыл на Форум и взошел на Капитолий, вокруг него завязалась потасовка. Под приветствия и овации, звучавшие в адрес Тиберия, его сторонники схватились с приверженцами аристократической верхушки и начали толкаться и теснить друг друга. Когда началось голосование, через дерущуюся толпу к Тиберию пробился преданный ему сенатор и рассказал, что в этот самый момент на заседании Сената Насика и его фракция подстрекают других сенаторов к убийству Тиберия. Взволновавшись, Тиберий передал новость своим людям, дабы те приготовились к схватке. Однако до некоторых из них, увязших в толпе, было не докричаться. И тогда Тиберий положил себе на голову руку, пытаясь дать им понять, что его жизни угрожает опасность. Но его враги истолковали этот жест совершенно иначе. Они бросились к зданию Сената с криком: «Тиберий требует себе царской диадемы!»

Насика воспользовался этой новостью в своих интересах. Он обратился к консулу, чтобы тот спас республику и убил тирана. Консул, однако, отказался сделать это, отстаивая принцип справедливости, на котором покоилась республика: он заявил, что не станет применять насилие для разрешения политического спора, равно как и казнить человека без суда и следствия. Тогда Насика потерял самообладание и, в ярости вскочив, объявил чрезвычайное положение со словами: «Ну что ж, если глава государства — изменник, тогда все, кто готов защищать законы, — за мной!»[28] Затем, точно жрец перед жертвоприношением, Насика накинул на голову край тоги и вышел из здания Сената.

За ним последовали его рабы и подручные, вооруженные дубинами, а также сотни сенаторов, обвязавших вокруг пояса свои тоги, чтобы те не мешали при ходьбе, и вооружившихся по пути к Капитолию кто чем мог: сломанными посохами, а то и ножками от скамеек. Многие люди в толпе расступились перед ними из уважения к их званию и положению, а также из страха при виде такого множества знатных людей, полных решимости прибегнуть к насилию. Другие, даже сторонники Тиберия, запаниковали и стали давить друг друга, пытаясь рассеяться. В обстановке растерянности и хаоса Тиберий также обратился в бегство. Когда кто-то схватил его за тогу, он просто отбросил ее в сторону. Одетый в одну тунику, он вновь попытался скрыться, но споткнулся о тела упавших. Он упал на землю, и тут его настигли и забили до смерти.

Не менее трехсот человек в тот день приняли подобную смерть: не как благородные люди, сраженные в бою мечами, а как рабы — безжалостно избитые дубинками, палками и камнями. Младший брат Тиберия Гай просил, чтобы ему выдали тело убиенного брата. Но сенаторы отказали Тиберию в праве на достойные похороны и той же самой ночью скинули в Тибр его изувеченный труп вместе с телами его приверженцев и друзей. Так впервые в истории республики политический конфликт разрешился убийством.

Эпилог

В результате растянувшихся на почти 150 лет (с 275 по 132 гг. до н. э.) войн, кампаний и битв за пределами Италии аристократическая элита Рима привела республику к владычеству над всем Средиземноморьем. Тем самым знать добилась несметных богатств как для себя, так и для Рима, который превратился в сверхдержаву. Но, как сказал бы консервативный наблюдатель тех времен, за это римляне заплатили утратой принципов справедливости, честности и верности слову, которыми они обосновывали свои завоевания и которые так помогли им вначале, когда республика только обретала свое могущество.

После разрушения Карфагена стремление знати к военному превосходству, богатствам и власти только усилило соперничество за государственные посты, кипевшее между аристократическими семьями. Как следствие, они замкнулись на себе и, влекомые исключительно алчностью и своекорыстием, перестали обращать внимание на растущие социальные и экономические проблемы, порожденные созданием империи. В итоге они отдалили от себя многие слои общества, и эти слои в 130-х гг. до н. э. обеспечили поддержку Тиберию и его соратникам, стремившимся к преобразованиям.

Хотя Тиберий сделал неоднозначный политический выбор, решив отстаивать интересы народа в противостоянии со своей собственной средой, знатной элитой, цель его в сущности была консервативной: спасти республику, облегчив жизнь нуждающихся. С юридической точки зрения Тиберий как трибун имел полное право и предложить земельный законопроект без одобрения Сената, и инициировать отставку Октавия. Но, столь открыто поведя народ против Сената, Тиберий разрушал привычную атмосферу уважения, которой элита склонна была отводить место фундамента в отношениях между Сенатом и народом Рима. В глазах знати такое поведение было в высшей степени оскорбительным. Начиная с изгнания царей согласие и сотрудничество разных слоев римского общества считалось краеугольным камнем республики, уникальным источником силы, мощи и энергии. Вот почему врагам Тиберия, таким как Насика, ничего не стоило представить его бунтарем: намекнув, что Тиберий использует народ в своих личных целях, они попали в болевую точку давнего страха римлян перед самовластием.

В действительности, однако, Тиберий и его законопроект преследовали единственную цель: восстановить то положение вещей, которое существовало в Риме до притока богатств от заграничных завоеваний. Эта мысль не погибла вместе с Тиберием. Еще в течение трех лет земельная комиссия продолжала свою работу. Шестью годами позже горделивый младший брат Тиберия Гай продолжил его дело. Избранный на пост трибуна, он предложил еще более амбициозную и всеобъемлющую программу преобразований. Консерваторы в Сенате также объявили его врагом республики и убили. Убеждения обоих братьев вызывали у них только насмешку. Напротив, для народных масс Тиберий и Гай были героями. По крайней мере, в их глазах два сына Тиберия Семпрония Гракха Старшего и Корнелии достойно почтили посмертные маски отца и других своих благородных предков, выставленные в атриуме родового дома. В деяниях братьев ожила славная память о мужах, которых изображали эти жутковатые, точно призрачные, маски.

Что же на самом деле двигало Тиберием и Гаем — идеологические убеждения или честолюбие, — навсегда останется темой для дискуссий. Ясно одно: за клеветническими нападками и смертоубийством стоял принципиальный вопрос о том, кто будет пользоваться благами империи — богатые или бедные. И этот вопрос Тиберий поставил ребром. Никто до него (по крайней мере, никто из «своих») не шел столь радикально против мнения политической элиты, не обличал столь смело их лицемерие. Сделав это, он не только натянул до предела конституционные покровы республики. Он также открыл потенциал прежде неведомой, но чрезвычайно взрывоопасной политической силы, которой обладает толпа — этот спящий г и -гант, разбуженный Тиберием.

Но если Тиберий оказался человеком идеалистичным и недостаточно жестким, хотя упрямым и честолюбивым, то для эффективного направления народной мощи в нужное русло требовался ум более расчетливый, холодный и безжалостный. Этот ум использовал бы чернь не просто для победы над консервативным Сенатом, но для обретения верховенства вне легальных механизмов власти в республике; он использовал бы ее не для проведения земельной реформы, но для достижения собственного единоличного владычества над всем римским миром. Таким умом обладал Юлий Цезарь.

Как обычно и бывает, в истории восстания многое определили поступки и побуждения участников и в не меньшей степени — капризы фортуны. Неудивительно, что человек, назначенный командующим римской армией в Иудее, воспользовался войной, чтобы заявить свои права на абсолютную власть. Наградой за подавление восстания стал императорский престол, на который этот человек сел, вознесшись из тьмы безвестности и забвения. Именно он стал основателем новой династии и положил начало прославленному Золотому веку Римской империи. Имя этого человека было Веспа-сиан. Однако успеха в подавлении иудейского восстания и захвате власти в Риме он добился не один. Веспасиан во многом зависел от сына Тита, который сначала вслед за ним принял командование войсками в Иудее, а потом унаследовал и престол императора. Наследие, оставленное сыном и отцом, дошло до наших дней: это не только триумфальная арка Тита, но и один из ярчайших символов величия Рима — Колизей.

Примерно за сто двадцать лет до восстания против римского владычества Иудея, населенная в основном евреями, была маленьким царством, управлявшимся династией первосвященников. Столицей этого царства был священный город Иерусалим. Прежде Иудея входила в состав Персидской империи, затем — царства Птолемеев, а после — Селевкидов. Последнее из царств получило название по имени одного из военачальников Александра Македонского — Селевкида, основавшего новое государство, которым он правил из столицы Антиохия в Сирии. По прошествии времени государство Селевкидов включило в свой состав ряд мелких царств, лежавших к югу, одним из которых была Иудея. В конечном счете власть Селевкидов, как ранее и персов, сошла на нет, после чего Иудея попала в сферу влияния Рима. Расширение Римской империи принесло ей немало дивидендов. Она унаследовала как фантастические богатства, так и, получив в свое распоряжение произведения греческого искусства, сложную утонченную культуру старого эллинистического мира. Кроме того, Рим добился еще одного, крайне существенного приобретения. Колония римлян на востоке стала столь необходимой буферной зоной между Римской империей и ее величайшим недругом, располагавшимся на территории современного Ирана и Ирака — Парфянского царства.

По инициированному Помпеем решению, принятому в Риме, Сирия стала римской провинцией, которой управляли непосредственно из столицы. Что же касается Иудеи, то, в отличие от Сирии, там ограничились тем, что посадили на престол правителя, верного Риму. Самым известным из таких правителей стал Ирод Великий. Во время царствования первого римского императора Августа система управления провинциями была подвергнута изменениям. Некоторые из провинций продолжали управляться так, как это было во времена республики: во главе находились отслужившие один год в Италии консулы или преторы, получавшие должности наместников на срок от одного до трех лет. Изменение заключалось в том, что провинции, находившиеся по границам Римской империи, Август перевел под личное управление. В каждую из этих «императорских провинций» направлялся гарнизон, состоявший из римских легионеров, а управлялись они наместниками, которых назначал сам император. Таким образом, Сирия стала императорской провинцией, а в 6 г. н. э., после изгнания царя Архилая, ее судьбу разделила и Иудея. Так все и оставалось с некоторыми незначительными изменениями вплоть до восстания, разразившегося в 66 г. н. э.

Поскольку Иудея была маленькой провинцией, у руля управления стоял не наместник, обычно являвшийся сенатором, а прокуратор. Прокуратор Иудеи происходил из менее знатного сословия римлян — всадников, и он вместе с аппаратом чиновников проживал в Цезарии, городе, построенном в греко-римском стиле на средиземноморском побережье. Здесь, окруженный скорее эллинами, нежели иудеями, он и обретался в одном из роскошных дворцов, построенных Иродом Великим. Опять же, в отличие от Сирии, превосходившей Иудею размерами, в этой маленькой провинции не дислоцировался римский гарнизон, а общая численность вооруженных сил составляла всего три тысячи человек: пять отрядов пехоты и один — конницы, каждый по пятьсот человек, набранных в основном из местного населения. Для обеспечения успешного управления Иудеей римляне опирались на местное население и в других случаях.

В политическом плане, с современной точки зрения, Рим не руководил Иудеей. В некоторых городах и деревнях управление осуществлялось как встарь — небольшой группой старейшин, в других городах — на греческий манер: выборными советами и властями. Именно от них зависело не только эффективное управление провинцией, но, что более важно, выполнение договора между провинцией и императором. В качестве платы за относительный мир, защиту и свободы, которые обеспечивались пребыванием в составе Римской империи, народ Иудеи, точно так же как и население всех остальных провинций, собирал и платил налоги. Эта система являлась краеугольным камнем pax Romana — Римского мира, основой существования империи. Существовал налог на землю, а также подушный налог, и в обязанности прокуратора Иудеи, находившегося также во главе финансового управления провинцией, входил сбор обоих налогов. Однако в силу того, что бюрократический аппарат Римской империи, учитывая размеры подвластных земель, был крайне мал, римским прокураторам в сборе налогов требовалась помощь. И римские власти Иудеи, как и во многих других областях Римской империи, обратились за помощью к местной знати.

Прямые налоги, приносящие больший доход, собирали первосвященники и совет самых богатых евреев Иерусалима; косвенные налоги были отданы на откуп местным дельцам. На практике сборщиками налогов могли стать только богачи. Право на сбор налогов продавалось на аукционах, и человек, вышедший из торгов победителем, был обязан выплатить прокуратору крупный аванс из расчета, что при сборе налогов он полностью покроет расходы и заработает больше. Именно те же самые представители богатых слоев входили в советы, управлявшие городами и деревнями. Соответственно, располагая маленьким бюрократическим аппаратом, небольшим гарнизоном и полагаясь на местную знать, ответственную за сбор налогов, успешное управление Иудеей зависело не от силы и мощи римской армии, а от покорности населения провинции. Таким образом, управление провинцией было делом тонким и требовало поддержки и сохранения имеющегося равновесия. Однако в этом деле римляне допустили ошибку.

В первую очередь следует упомянуть о гражданстве. Обладатель римского гражданства до некоторой степени мог чувствовать себя защищенным от приговоров местных судов. Апостол Павел, будучи по происхождению евреем родом из Тарсуса, находившегося в римской провинции Киликия в юго-восточной части Турции, был приговорен к публичному бичеванию, после того как по его прибытии в Иерусалим в 58 г. н. э. в городе начались волнения. Бичевание остановили в самый последний момент по той простой причине, что Павел являлся римским гражданином и имел право на суд в Риме. Иисус, которому предъявили точно такие же обвинения, римским гражданином не был, и его распяли, хотя он и не сделал ничего дурного. Одна из характерных черт pax Romana заключалась в том, что римским чиновникам нередко было проще восстановить мир и защитить слабого от сильного до официального начала судебных слушаний. Таким образом, гражданство было весьма желаемым лакомым кусочком, которого многие в Иудее были лишены. Однако римские власти не придавали этому никакого значения.

Когда в 63 г. н. э. евреи, собравшиеся в Цезарии, чтобы выразить недовольство неравенством, столкнулись с местным греческим населением, имевшим римское гражданство, начались беспорядки. Римский прокуратор Марк Антоний Феликс жестоко подавил выступление, направив против бунтовщиков армию. Беда была в том, что и Феликс, и многие воины сами были греками, в результате чего евреи подверглись страшному избиению, многие из них были убиты, а их дома разграблены. Беспорядки, длившиеся много дней, вызвали столько противоречивых суждений, что стали предметом судебного разбирательства в Риме, на котором присутствовал Нерон. Нерон, симпатизировавший эллинам, решил спор в пользу греков, и прокуратор был оправдан. Узнав о решении императора, евреи были возмущены до глубины души.

Еще одним, даже большим, источником напряжения была религия. С точки зрения иудеев, владыка Иудеи мог быть только один — Бог. Тем не менее евреи смирились с божественной природой римских императоров, согласившись два раза в день приносить ему и римскому народу жертвы. В Евангелии сам Иисус признает возможность сосуществования Бога и Кесаря. Однако римляне снова перешли границу, совершив то, что иудеи не смогли стерпеть. В 26 г. н. э. римский префект Иудеи Понтий Пилат приказал выставить в Иерусалиме воинские штандарты, которым римские солдаты приносили бы жертвы. Данное решение в корне противоречило Торе, священной книге в иудаизме, содержащей, в частности, свод законов, согласно которым в Священный город запрещалось вносить изображения языческих божеств. Только спустя пять дней протестов Пилат сдался и согласился вынести штандарты. Однако впоследствии император, желавший, чтобы в Иудее еще усердней поклонялись его божественной личности, пошел куда дальше Понтия Пилата.

В 38 г. н. э. Калигула приказал римскому наместнику Сирии Публию Петронию выдвинуться в Иерусалим и возвести статуи императора для поклонения не только в городской черте, но и в самом Иерусалимском храме. В указе говорилось, что в случае протестов возмутителей спокойствия следует казнить или же обращать в рабство. В Иерусалиме, Галилее и Тиберии собрались тысячи возмущенных евреев, чтобы встать на пути солдат и подвод, в которых везли мраморные статуи императора. Неделя за неделей иудеи повторяли Петронию, что, прежде чем воздвигнуть хотя бы одну статую императора в Иерусалиме, ему придется перебить весь еврейский народ. Петроний оказался перед дилеммой: либо уничтожить протестующих, либо поставить под угрозу собственную жизнь, не подчинившись прямому приказу императора. Он выбрал последнее и вернулся в Антиохию, ожидая скорой смерти. К счастью для Петрония, смертный приговор прибыл из Рима, когда Калигулу уже убили, а вместо него провозгласили императором Клавдия, обладавшего менее вздорным нравом. На некоторое время пожар восстания удалось погасить, но тлеющие угли недовольства остались.

Помимо всего прочего оставался еще и экономический гнет Римской империи. Возможно, одной из главных причин напряженных отношений между римлянами и евреями были деньги. Во времена республики под словосочетанием «управление провинцией» понималось ее разграбление вместе с эксплуатацией и поборами местного населения. «Нельзя описать словами, сколь сильно ненавидят нас другие народы из-за распутства и жадности людей, которых мы посылаем ими управлять», — отмечал сенатор Цицерон в 66 г. до н. э. Законы, изданные Юлием Цезарем и Августом с целью обуздать аппетиты римских наместников и самоуправство легионеров, позволили до некоторой степени решить проблему коррупции, хотя в случае совершения преступлений пострадавшие нередко предпочитали молчать и не жаловаться. Судя по свидетельству в Евангелии, в Иудее удалось достичь определенного компромисса. Когда Иисус призывает отдать Богу Богово, а Кесарю — Кесарево, он фактически признает приемлемость сосуществования двух типов налогов: тех, что платятся Риму, и тех, что Иерусалимскому храму. В то же время, когда римские солдаты приходят к Иоанну Крестителю за советом, он велит им не вымогать денег и не клеветать, а довольствоваться тем, что им платят. Как мы видим, он не ставит под сомнение их право находиться в Иудее, однако из его слов мы можем заключить, что легионеры нередко прибегали к вымогательству.

По сути дела, для большинства простых иудеев по всей провинции бремя римских налогов и прочих поборов с самого начала было весьма тяжким. По мере того как шли годы иноземного гнета, слова Иисуса о допустимости римского владычества над Иудеей казались все менее и менее справедливыми. Многим крестьянам не хватало плодородных земель. Их наличие или недостаток как в настоящее время, так и тогда являлось камнем преткновения в Палестине и Иудее. В прибрежных районах располагались тучные поля, питаемые реками, однако лежащий внутри страны гористый массив был куда менее плодороден, мало орошаем, а толщина тамошнего слоя почвы незначительна. В результате было сложно свести концы с концами, прокормить семью и при этом выплатить храмовые подати, не говоря уже о том, чтобы отыскать средства для уплаты налогов в римскую казну.

Сборщиков налогов не любили еще по одной причине. Люди, бродившие по деревням Иудеи и забиравшие у бедняков последние гроши, даже не были римлянами. Еврейские крестьяне платили еврейским же богачам, процветавшим под римским покровительством. Неудивительно, что сбор налогов разделил евреев. Pax Romana кого-то обогатил, а кого-то обрек на медленную смерть.

Основа экономических и политических просчетов, ставших причиной нараставшего конфликта, была заложена в 63 г. до н. э., когда Рим получил власть над Иудеей. С этого момента напряжение так никто и не ослабил. К 66 г. н. э. Иудея напоминала адскую машину. Оставалось лишь поджечь запал, что в мае того же года и сделал римский прокуратор по имени Гессий Флор.

В последние годы правления Нерона император остро нуждался в деньгах, а денег ему требовалось много. Непосильные налоги и поборы тяжким бременем легли на провинции. Страдали Галлия и Британия, в Африке шестеро богачей, владевших половиной всех сельскохозяйственных угодий провинции, были приговорены к смерти, и вот теперь пришел черед Иудеи терпеть невзгоды. Так или иначе, Иудея должна была помочь покрыть нехватку средств и сократить разрыв между расходами и доходами Нерона. Флор объявил, что императору требуется огромная сумма денег — четыреста тысяч сестерциев. Прокуратор был даже готов изъять требуемые деньги из сокровищницы храма и заявил, что с этой целью в Иерусалим прибудут римские войска. Решение Флора казалось диким, поскольку он собирался получить искомую сумму, разграбив храмовую казну, складывавшуюся из податей, которые платили простые евреи для жертвоприношений, поэтому нисколько не удивительно, что его намерение осквернить храм вызвало бурю негодования среди иудеев Священного города.

Гессий Флор был типичным образчиком жадных римских наместников. «Обнищание евреев приводило его в восторг, он хвастливо рассказывал о своих преступлениях и никогда не упускал возможности обогатиться за счет грабежей и вымогательства, кои он считал особыми видами спорта». По крайней мере именно так отзывается о Флоре свидетель тех событий Иосеф бен Матитьягу. Иосиф (это имя ему дали римляне) был двадцатидевятилетним священнослужителем и ученым, отпрыском знатной еврейской семьи, которая некогда находилась в родстве с влиятельной священнической семьей Хасмонеев, правившей Иудеей в те времена, когда на ее землю ступили римляне. Иосиф изучил учения трех наиболее значительных иудейских сект и, поскольку не мог решить, к которой из них присоединиться, стал отшельником и провел три года в пустыне. Так он впоследствии утверждал. Проведя несколько лет в должности священнослужителя при Иерусалимском храме, он отправился с посольством в Рим, где и оставался на протяжении двух лет. В мае 66 г. н. э., возможно уже проникшись симпатиями к Риму, он вернулся в Иерусалим, где стал свидетелем начавшегося кризиса, спровоцированного Флором. Волна народного возмущения подхватила Иосифа, навсегда изменив его жизнь. С момента возвращения в Иерусалим Иосиф стал историком, впоследствии поведавшим нам о восстании иудеев против римского владычества, свидетелем и участником которого он оказался.

Пребывавший в Цезарии Флор оказался верен своему слову и приказал воинам изъять из казны Иерусалимского храма семь талантов (четыреста тридцать пять килограммов) серебра. Именно этот поступок и стал последней каплей. Долго копившееся недовольство римским владычеством нашло выход. Осквернение самого места, где царь Давид основал Священный город, царь Соломон воздвиг первый храм и куда евреи вернулись из вавилонского плена и основали второй храм, стало чудовищным надругательством над чувствами еврейского народа и его историей. Храм был наиглавнейшим символом веры евреев, воплощением их чаяний и надежд. Но Флору, было абсолютно все равно. Желая упрочить власть Рима, он с удовольствием отдал распоряжение воинам-иноверцам вторгнуться в святая святых, разогнать толпы священнослужителей и возмущенных верующих, стоявших у них на пути, и забрать серебро.

Иерусалим зароптал. Масла в огонь подливали радикально настроенные жители провинции. Когда в Цезарию пришли вести о том, что горожане вооружаются и готовы восстать, Флор, взяв в сопровождение отряд пехоты и конницы, лично направился в Иерусалим. У въезда в город он увидел, как несколько шутников, изображая нищих, просят подаяние якобы в п о м о щ ь обнищавшему прокуратору Иудеи. Теперь в ярость пришел и сам Флор. Прокуратор приказал поставить на одной из площадей помост, где под открытым небом устроил судилище над теми, кто его оскорбил. Местная знать стала связующим звеном между возмущенными простолюдинами и представителями римской знати. Иосиф и первосвященник Ханан были среди умеренно настроенных священнослужителей. От имени жителей Иерусалима они принесли извинения Флору, безрезультатно пытаясь успокоить толпу и восстановить порядок. Однако прокуратор не внял мольбам. Беда заключалась в том, что священнослужители, настроенные проримски, оказались меж двух огней. Если бы они отдали обвиняемых Флору, это привело бы к еще большему возмущению, а с другой стороны, если бы они приняли сторону подсудимых, то рисковали утратить расположение римских властей, а вместе с ним и свои привилегии. В связи с этим на судилище они тщетно пытались прийти к компромиссу и упрашивали Флора простить нескольких возмутителей спокойствия ради спасения мирных жителей, искренне преданных Риму. Однако поступок Флора лишь еще больше разъярил жителей Иудеи. Прокуратор пустил в дело конницу.

Подавление римлянами народных выступлений на рыночной площади превратилось в массовое избиение. Дома мирных жителей предали разграблению, около трех тысяч невинных убили, а возмутителей спокойствия распяли в назидание другим. Когда же у евреев хватило мужества снова выразить свое возмущение, и на этот раз во время резни опять пролились реки крови. Придерживавшиеся умеренных взглядов представители еврейской знати снова оказались между молотом и наковальней. По традиции пав на землю, разорвав на себе одежды и посыпав головы пылью, они униженно молили мятежников остановиться, указывая на то, что бунтовщики лишь дают римлянам еще одни повод продолжить грабежи. И снова прокуратор решил применить силу. Из Цезарии были вызваны еще две когорты, и воины забили насмерть многих протестующих. Когда конница пустилась в погоню за теми, кто пытался спастись, несчастных гнали до самых ворот Антониевой крепости, где в страшной сутолоке многие были задавлены, а некоторые забиты насмерть так, что их было не опознать. Каждый день приносил новые дурные вести и с каждым днем снижался авторитет местной знати и священнослужителей, а симпатии народа все больше склонялись на сторону восставших, тех, кто покорности предпочитал вооруженное сопротивление захватчикам.

Мятежники, преисполненные жаждой мести, желали сражаться. Они забаррикадировали улицы, отрезали в многочисленных тупиках и переулках римских солдат от основной массы войск, а потом, вооружившись копьями, пращами, камнями и кусками черепицы, пошли в наступление, выбив Флора и его когорты из города. После того как Флор бежал в Цезарию, единственная когорта, оставшаяся в городе, была полностью вырезана. Необходимо было принимать срочные меры, однако действия, предпринятые римлянами, не возымели никакого эффекта. На помощь призвали царя Агриппа, с одобрения римлян правившего землями, располагавшимися частью в Галилее, а частью на севере и востоке от Галилейского моря. Римляне рассчитывали, что его слова окажут воздействие на разбушевавшийся Иерусалим. По решению императора царь Агриппа на протяжении более десяти лет осуществлял надзор за управлением Иерусалимским храмом, включая назначение первосвященника. Однако, когда Агриппа вступил в Священный город и обратился к разъяренной толпе, его закидали камнями, и царь был вынужден спасаться бегством.

Известия об успешном сопротивлении, оказанном римлянам в Иерусалиме, разлетелись по всей провинции. По всей Иудее, крепость за крепостью, евреи вырезали римскую стражу и сами захватывали власть. Для восстановления порядка римский император и его советники из числа сенаторов обратились к Гаю Цестию Галлу, недавно назначенному наместником Сирии, в расчете на то, что мощью римских легионов и прочих войск удастся добиться успеха там, где потерпели поражение малочисленные гарнизоны Иудеи. В середине октября 66 г. н. э. Галл с тридцатитысячным войском выдвинулся из Антиохии на Иерусалим, рассчитывая подавить восстание одним решительным ударом. Однако префект Сирии был не военачальником, а политиком, более привычным к удовольствиям мирной жизни в провинции, нежели к суровым армейским будням. Галлу не удалось взять Иерусалим. Более того, вдобавок ко всему во время отступления он угодил в ловушку. Именно это событие и стало поворотным моментом, в результате которого восстание в маленькой провинции превратилось в войну с могущественным Римом.

В ходе отступления разгромленного и деморализованного двенадцатого легиона по направлению к Цезарии Галл не учел особенности рельефа и оставил без присмотра вершины холмов, прилегавших к горным перевалам, по которым двигались римские войска. В одном месте у Бет-Хорона, где тропа сужалась, большая армия повстанцев перерезала дорогу, остановила колонну римских легионеров и полностью ее окружила со всех сторон. После этого мятежники обрушились с горных склонов на войска захватчиков, осыпая их градом камней, стрел и копий. Римляне, не в состоянии контратаковать или, сохранив строй, двинуться вперед, прикрылись щитами и на протяжении нескольких часов подвергались обстрелу. Краткая передышка наступила только ночью, а на следующий день Галл с позором бежал. Римляне были разбиты наголову, их потери составили около шести тысяч человек. За всю историю Рима это было самое страшное поражение, которое народ восставшей провинции нанес регулярной римской армии.

Евреи во всей провинции ликовали. Многие сочли эту выдающуюся победу чудом. Пророки, возможно сговорившись с вождями восстания, тоже сыграли свою роль и указывали на вмешательство Всевышнего. Быть может, с Его помощью и удастся нанести поражение всемогущей Римской империи и избавиться от ее владычества? Чем еще, кроме как вмешательством высших сил, можно было объяснить столь невероятную, беспрецедентную победу? Вместе с тем Иосиф упоминает, что многие восприняли разгром римского войска скептически. Можно сколько угодно спорить о значении столь блестящего военного триумфа, однако с полной уверенностью можно было утверждать, что путь к переговорам отныне отрезан, и теперь вне зависимости от желания отдельных людей евреи были обречены на войну.

В Иерусалиме представители умеренных кругов вновь взяли власть в свои руки. Кое-кто из зачинщиков беспорядков был казнен, и с их смертью общественное мнение большинства жителей снова склонилось на сторону священнослужителей. Первосвященник Ханан и другие представители умеренных решили развить успех и авторитетно заявили жителям Иерусалима, что коль скоро Иудее придется сражаться с Римом, позвольте возглавить борьбу нам самим. Народ согласился и назначил священнослужителей руководить будущей войной. Вместе с этим нельзя забывать, что как Ханан, так и знать свои истинные намерения держали в секрете.

Несмотря на то, что разгром Галла и римского войска вдохновил многих горожан, вселив в их сердца надежду на победу, Ханан и его сотоварищи смотрели на будущее куда более трезвым взглядом. Они понимали, что наиболее вероятным исходом войны станет не победа евреев, а согласие Рима пойти на значительные уступки. Так или иначе, священнослужители могли напомнить друг другу, что всего лишь за шесть лет до описываемых событий римляне с трудом подавили в Британии восстание Буддики, предводительницы племени исени. Во избежание нового конфликта, не говоря уже о том, что он обещает стать затяжным, кровопролитным и в ходе него погибнет много римлян, — быть может, с Римом удастся договориться? Ханан и его сторонники были уверены в одном: они тоже должны поставить все на карту и присоединиться к восстанию. Единственным утешением им могло послужить то, что во главе мятежа теперь находились они, умеренные, а не безумцы, придерживавшиеся крайних взглядов.

Предстояло сделать очень многое. Пока Рим приходил в себя после чудовищного разгрома Галла, евреям надо было готовиться к сопротивлению — и делать это быстро. Ханан срочно подбирал людей, которым он мог доверить командование восставшими по всей стране, а в перспективе — подготовку городов к отражению нападения. Кандидатура на должность командующего Галилеей была для Ханана очевидной.

Когда известия о разгроме Галла дошли до Рима, император Нерон и его советники почувствовали опасность. Мятеж в маленькой провинции Иудея таил в себе страшную угрозу — восстание могло перекинуться на другие провинции и повергнуть в хаос все восточное приграничье Римской империи. Одна из возможных опасностей заключалась в том, что евреи, проживавшие в Александрии и Антиохии (втором и третьем крупнейших городах империи), могли присоединиться к восставшим соотечественникам: еврейские общины в Восточном Средиземноморье представляли собой «пятую колонну» в самом сердце империи. Вместе с этим имелся еще один источник опасности, вызывавший у советников императора еще больший страх — Парфия. Огромное количество евреев проживало в столице враждебного Риму Парфянского царства. Воспользуются ли парфяне волнениями, чтобы нанести удар? Не захотят ли они вмешаться в события, происходящие в Средиземноморье? Сенаторы лихорадочно искали того, кто смог бы им помочь в создавшемся положении. Их выбор для многих стал неожиданностью.

Сенатор Тит Флавий Веспасиан был опальным военачальником, проживавшим в то время в изгнании в Греции. Веспасиан, будучи сыном сборщика налогов, первый в своем роду получил пост сенатора. Нерон включил его в состав свиты, сопровождавшей императора во время поездки по Греции, в расчете на то, что сенатор станет послушно аплодировать всякий раз, когда Нерон будет выходить на театральные подмостки. Однако Веспасиан не только не научился хлопать в ладоши в нужном ритме, но даже уснул во время выступления Нерона. Гораздо больше ему по вкусу были вульгарные шутки и игра в мяч. Веспасиан был воином и отнюдь не являлся поклонником изящных искусств. Крепко сложенный полководец, с лица которого не сходило напряженное выражение, стал сенатором благодаря исключительным воинским заслугам. Будучи трибуном, он сражался в Германии, но подлинную славу завоевал во время покорения Римом Британии. Находясь на службе у императора Клавдия, он принял участие в не менее чем тридцати сражениях, за что ему были возданы почести и пожалована должность консула. Помимо выдающихся воинских заслуг в выборе сенаторов сыграло немаловажную роль тогдашнее местонахождение Веспасиана. Из Греции он мог добраться до мятежной провинции в два раза быстрее.

Вместе с тем следует упомянуть об еще одной детали, ставшей решающим фактором в назначении Веспасиана командующим карательной экспедицией. Нерон до ужаса боялся заговора аристократов, превосходящих его в богатстве и древности происхождения, поэтому преимуществом Веспасиана стало то, что военачальник не мог похвастать особой знатностью. Именно по этой причине Нерон простил невнимательность и безразличие, проявленные Веспа-сианом к выступлениям императора во время поездки по Греции, и сделал опытному военачальнику предложение, изменившее всю его последующую жизнь, — принять командование римской армией в Иудее. Когда до Веспасиана д о ш л и новости о его назначении, полководец не мог и представить, какие перемены ждут его с супругой и двумя сыновьями.

Ощущая необходимость в надежных людях, на которых он мог бы положиться, Веспасиан вызвал в Грецию старшего сына Тита, где они вместе приступили к разработке плана предстоящей кампании. Молодой человек был обаятельным, добродушным и пользовался популярностью среди солдат. Точно так же, как и отец, Тит был опытным воином, великолепным наездником и умело обращался с оружием, однако кроме этого у него были и другие таланты. Он обладал прекрасным голосом, играл на музыкальных инструментах и с легкостью мог сочинить стих на греческом или латыни. Теперь, когда сын и отец встретились, они вместе пришли к согласию, что Титу, который в то время был лишь квестором, будет передан пятнадцатый легион, расквартированный в Александрии, тогда как Веспасиан примет командование десятым и пятым легионами, дислоцированными в Сирии. Вепасиан решил пока не использовать в военной операции двенадцатый легион, который покрыл себя позором, потерпев поражение от иудеев в битве при Бет-Хороне. Перед тем как обрушиться на мятежников, три легиона должны были встретиться в прибрежном городе Птолемаида, расположенном в Галилее.

Несмотря на то, что три легиона считались весьма внушительной силой, на счету был каждый солдат. Перед отцом и сыном стояла непростая задача. В Иудее им предстояло покорить множество деревень и городов, а численность гарнизонов каждого из них, согласно свидетельству Иосифа,[68] который явно преувеличивает, составляла не менее пятнадцати тысяч человек. Более того, римские легионеры были не особо хорошо подготовлены и вооружены для партизанской войны, которую им уготовили евреи. И в заключение, в том случае, если бы войска восставших отошли бы в крепости, расположенные на вершинах гор и холмов, римские войска оказались бы перед неприятной перспективой затяжных осад, деморализующих армию. Веспасиан и Тит учитывали предстоящие сложности кампании. Следует отметить, что в ходе нее их отношения скорее напоминали деловые, нежели родственные. Оба пришли к согласию, что коль скоро им поручили командование войсками в Иудее, неудачи надо избежать любой ценой. Грабежами и продажей пленных в рабство можно было заработать много денег. Успешное подавление восстания обещало прославить их и снискать большую популярность.

Пока Веспасиан зимой 66—67 гг. н. э. стягивал силы в Сирии, командующий сопротивлением в Галилее тоже не терял времени даром. Иосиф руководил строительством укреплений в галилейских городах на севере Иудеи, а также взял на себя задачу по подготовке и экипировке иудейской армии. Позднее он отмечал, что старался следовать римскому образцу, желая ввести строгую дисциплину, обучить владению оружием и выстроить четкую командную иерархию. Задача оказалась крайне тяжелой. Молодой ученый из знатного рода обнаружил, что ему предстоит командовать бездомными бродягами, озлобленными крестьянами и селянами, которые отродясь не бывали в Священном городе. И вот теперь перед ними предстал чужак, более того, представитель знати, требовавший, чтобы они объединились и сражались за Иерусалим. Первой задачей Иосифа — сложной самой по себе — было завоевать авторитет среди подчиненных. Помимо этих сложностей, у Иосифа в Галилее возникла еще одна трудность.

К Иосифу пришел один из радикально настроенных местных жителей по имени Иоанн Бен-Леви, также известный под прозвищем Гискальский, данным ему по названию галилейского города Гискала, откуда он был родом. Иоанн со своими сторонниками предложил Иосифу помощь, которую Флавий с благодарностью принял. Иосиф был потрясен энергией, с которой Иоанн взялся за организацию восстановления стен Гискалы. Однако приятное впечатление было недолгим. Рассказывая впоследствии о подготовке к войне, которая велась в Галилее, Иосиф быстро сменяет хвалебные речи на ядовитые замечания. Он отзывается об Иоанне как о «лжеце», «самом беспринципном мошеннике, которого когда-либо видел свет», и о жаждущем власти негодяе, окружившем себя личной армией в четыреста разбойников, готовых убивать за деньги. Если попытаться прочесть столь субъективное свидетельство Иосифа между строк, то можно прийти к выводу, что Иоанн являлся обычным авантюристом-популяром, который в свете войны с иноземными захватчиками был готов пойти гораздо дальше священнослужителя, происходившего из богатой семьи. Ради власти и возможности сражаться с римлянами Иоанн был готов на все что угодно и не упускал ни малейшей возможности заработать. Присутствие Иоанна в Галилее превратило жизнь рассудительного, придерживавшегося умеренных взглядов Иосифа в ад. Более того, постоянные конфликты, вспыхивавшие между ними, дали римлянам неожиданное преимущество еще до того, как они вступили в мятежную провинцию.

Когда, например, Иосиф разрешил Иоанну заняться поставками кошерного масла евреям в Сирии, чтобы те не нарушали религиозные запреты и не покупали масло, произведенное иноземцами, Иоанн, воспользовавшись возможностью, установил контроль над рынками масла в Галилее и стал продавать его покупателям, взвинтив цену в восемь раз. Так он заработал огромную сумму на военные нужды, часть которой, по свидетельству Иосифа, положил себе в карман. Деньгами, полученными от продаж, он оплачивал услуги своих последователей, устраивавших налеты и грабивших галилейских богачей. Хаос усилился, равно как и вражда между Иосифом и Иоанном. Отношения между ними ухудшились настолько, что Иосиф стал подозревать Иоанна в тайных умыслах убить его. Флавий опасался, что Иоанн хочет спровоцировать его и вынудить направить отряд против грабителей, подчинявшихся Бен-Леви, чтобы в начавшейся схватке Иосифа убили и Иоанн смог бы взять власть в свои руки. Иосиф имел все основания опасаться за жизнь. Вскоре Иоанн и вправду стал планировать покушение на Иосифа.

Сославшись на болезнь, Иоанн испросил у Иосифа разрешение отправиться в бани галилейского города Тиберия, чтобы восстановить силы и подправить пошатнувшееся здоровье. На самом деле Иоанн при помощи взяток, лжи и хитрости собирался поднять восстание против Иосифа, однако один из жителей Тиберии, преданный Иосифу, предупредил его о плетущемся против него заговоре. Узнав о кознях Иоанна, Иосиф проявил мужество, благодаря которому, возможно, Ханан и назначил его командующим войсками в Галилее. Не медля ни минуты, Иосиф кинулся в Тиберию, собрал народ и, обратившись к нему с речью, убедил людей в своей честности. Однако Иоанн не собирался сдаваться. Часть его наймитов пробралась сквозь толпу и, обнажив мечи, подкралась к Иосифу сзади. Люди в толпе криками предупредили Иосифа о готовящемся нападении, и ему удалось увернуться от удара — клинок прошел в нескольких дюймах от его горла. Иосиф спрыгнул с подмостков, на которых стоял, обращаясь к горожанам с речью, и с помощью телохранителя бежал на пришвартованной неподалеку лодке.

Произошедшего оказалось достаточно, чтобы симпатии народа вновь оказались на стороне Иосифа. Заговорщиков окружили, но Иоанн, опередив преследователей, бежал из города и снова принялся собирать сторонников в других областях Галилеи. Однако в будущем жизненные пути Иосифа и Иоанна пересеклись еще один раз. Их вражда была довольно типичным образчиком конфликтов, которые то и дело вспыхивали в мятежной провинции. Повсюду в Иудее и Галилее отношения между умеренно настроенными священнослужителями, руководившими восстанием из Иерусалима, и представителями местного населения, придерживавшимися гораздо более крайних взглядов, становились все хуже и хуже. В ходе подготовки к отражению нападения римлян некоторые из иудеев, настроенные более серьезно, чем Иоанн, вовсю пользовались царящим беспорядком и хаосом. В городе Акрабата крестьянский вождь по имени Симон Бен-Гиора лично собрал под своим началом повстанческий отряд и стал действовать независимо от властей Иерусалима, возглавляемых Хананом. Чем больше росло напряжение между группировками восставших, тем легче становилась задача, стоявшая перед римской армией. Однако как умеренные, так и радикально настроенные участники восстания к началу весны 67 г. н. э. понимали, что время борьбы за власть истекло. Римляне наступали.

Три легиона Веспасиана сосредоточились в Птолемаиде. Туда были стянуты подкрепления из вспомогательных и регулярных сирийских и цезарийских когорт. Также прибыли союзнические войска, посланные Агриппой, Антиохом и Соэмом — преданными Риму государями, правившими сопредельными землями. Вес-пасиан и Тит, имея в своем распоряжении армию численностью не менее шестидесяти тысяч человек, окончательно остановились на стратегии предстоящей кампании. Некоторые из их помощников указывали на то, что самым простым способом усмирить восстание является удар в его сердце, поэтому в первую очередь следует подавить сопротивление в Иерусалиме. Веспасиан не разделял подобную точку зрения. Ему была известна главная причина, в силу которой Цестий Галл оказался неспособен взять Священный город: Иерусалим был неуязвим.

Природа немало потрудилась над тем, чтобы превратить город в неприступную крепость. Иерусалим был построен на скалистом плато, изборожденном многочисленными ущельями с обрывистыми склонами. Три мощные концентрические стены служили великолепным дополнением к укреплениям, созданным самой природой. Будь Иерусалим построен не в горах, а на равнине, взять его все равно не представлялось возможным. С точки зрения Веспаси-ана, осада города и последующий штурм стали бы не только рискованным предприятием, исход которого был далеко не очевиден. Подобная военная операция привела бы не только к падению воинского духа, но и к серьезным потерям. Единственным безопасным способом сокрушить восстание, центр которого находился в Иерусалиме, представлялся захват и покорение прилегавших к городу земель. Сперва надо было разгромить повстанцев, засевших в городах, деревнях и крепостях Иудеи и Галилеи. Веспасиан также великолепно понимал, как именно следует усмирять мятежную провинцию.

Чтобы добиться преимущества и оказать психологическое давление на восставших, Веспасиан и Тит решили прибегнуть к террор у — привычной для Рима тактике ведения войны. Главный принцип данной тактики заключался в беспощадности террора: предавать смерти всех, кто может держать в руках оружие, обращать в рабство тех, кто неспособен оказать сопротивление, грабить и уничтожать все, что оказывается у римской армии на пути. Вкратце: римские военачальники собирались навести на Иерусалим ужас, чтобы восставшие жители в страхе им покорились. Один лишь вид римской армии на марше внушал трепет. Впереди шагали вспомогательные подразделения и лучники, за ними — тяжеловооруженная пехота, в состав которой также входили воины, ответственные за возведение лагеря; После них шли дорожные строители, груженные инструментами, для того чтобы убирать с пути препятствия. Личные вещи командующего находились под защитой отрядов конницы и копейщиков. После них плелась вереница мулов, тянувших осадные орудия, катапульты и тараны. И уже за ними вместе с другими военачальниками и телохранителями скакали Веспасиан и Тит. Обычно командный состав от основной массы войск отделяло кольцо штандартов, в центре которого высился самый главный — с изображением орла, «повелителя птиц, коему нет равных в бесстрашии». Строй замыкали слуги и маркитанты.

Вторгнувшись в Галилею с запада, Веспасиан сначала взял Габару, где восставшими руководил Иоанн Гискальский. Иоанну удалось бежать, чтобы перегруппировать войска в другом месте, а город, павший при первом же штурме, был оставлен победителям. Вступив в Габару, Веспасиан приступил к выполнению задуманного плана. Римский военачальник не знал пощады и, вырезав всех, кроме маленьких детей, сжег до основания как сам город, так и прилегавшие к нему деревни. Когда Веспасиан узнал, что командующий восстанием в Галилее стягивает войска к Потапате, крупнейшему городу в этой области, римский полководец направился прямо туда.

Как и в случае с Иерусалимом, сама природа славно потрудилась над тем, чтобы превратить Иотапату в мощную крепость. Город был построен у обрыва на вершине холма, который со всех сторон, за исключением северной, окружали глубокие ущелья. За городскими стенами укрылся Иосиф, ожидавший появления римлян. Несмотря на то что само присутствие командующего войсками Галилеи приободрило восставших, его душу разрывали противоречивые чувства. Умом он понимал всю бесплодность попыток противостоять мощи римлян. Впоследствии он даже утверждал, что предсказал падение города на сорок седьмой день осады. Единственной надеждой на спасение была немедленная капитуляция. Иосиф утешал себя мыслью, что если он отдаст себя в руки римлян, то скорее всего ему будет даровано прощение, а коли так, сражаться не было смысла. Однако в душе его было и другое чувство, куда более сильное. Он скорее умрет, чем предаст свою родину и доверие крестьян, вступивших в его импровизированную, набранную на скорую руку армию. Именно так описывает положение вещей сам Иосиф. Можно предположить, что он впоследствии так написал отчасти в попытке предстать перед римским читателем в выгодном свете. Одно было несомненно. Симпатизировавшему римлянам, не имевшему военного опыта Иосифу предстояло столкнуться лицом к лицу с грубой силой, благодаря которой Римская империя появилась на свет и которая теперь безжалостно, беспощадно уничтожала малейшие очаги сопротивления.

Для того чтобы расчистить дорогу и открыть римской армии проход к северной стороне Иотапаты, потребовалось пять дней. Выйдя на исходные позиции, Веспасиан начал штурм. На протяжении пяти дней иудеи мужественно отражали атаки значительно превосходивших их сил противника. Под прикрытием огня со стен Иосиф с воинами совершали дерзкие вылазки против римских войск, неоднократно контратакуя, тогда как Веспасиан гнал легионеров вверх по склону в тщетной попытке добраться до стен. Через пять дней обороны евреи преисполнились воодушевления, но тут Веспасиан сменил тактику. Чтобы прикрыть атакующих, он приказал возвести у северной стены осадные башни. И снова осажденные благодаря изобретательности взяли верх.

Когда римляне попытались защитить строителей осадных башен с помощью плетеных загородок, иудеи стали швырять со стен камни и таким образом сильно усложнили римлянам оборону. Когда легионеры наконец закончили постройку башен, Иосиф просто приказал надстроить северные стены повыше, а рабочих прикрыть щитами из натянутых воловьих шкур. Затем под прикрытием щитов и огня из выставленных полукругом ста шестидесяти катапульт Веспасиан бросил в бой стенобитное орудие. Когда солдаты наконец дотащили таран до стены и стали в нее колотить, иудеи, чтобы смягчить удары, стали сбрасывать со стен огромные мешки, набитые материей, прикрывая те места, куда целился таран.

Однако римляне не собирались отступать. Когда Веспасиан в одной из стычек был ранен стрелой в ногу, он не оставил поле боя, а продолжил сражаться, вдохновляя своим мужеством легионеров. Превозмогая боль, военачальник призвал воинов биться еще отчаяннее. Иосиф своими глазами видел, как человека обезглавило каменным ядром: «…его голова, оторванная снарядом, пущенным катапультой с расстояния более пятисот метров, отлетела словно мелкий камешек». Другое ядро отшвырнуло беременную женщину на сто метров. Среди шума битвы то и дело слышались свист летящих снарядов, грохот ударов и глухой стук тел, сыпавшихся со стен на землю.

Наконец римлянам улыбнулась удача, и с помощью осадных орудий им удалось проделать в стене пролом. Однако, когда легионеры пошли в атаку и попытались пробиться через пролом внутрь города, выяснилось, что у евреев в запасе имеется еще один сюрприз. Чтобы защититься от града камней, копий и стрел, летевших со стен, римляне приближались к городу, построившись «черепахой» (testudo). Для этого подразделение в двадцать семь человек становилось в четыре ряда, особым образом прикрывшись щитами: часть из них защищала солдат спереди, сзади и с флангов, а часть — сверху, внахлест накрывая друг руга. Спрятавшись в таких «панцирях», отряды римлян двинулись к северной стене. Однако Иосиф придумал, как одолеть подобную защиту. Когда римляне приблизились, иудеи стали лить на них со стен кипящее масло. Пузырящаяся, обжигающая жидкость нашла в «черепахе» бреши и обратила римлян в бегство. Некоторым из солдат удалось избежать ожогов, и они смогли приставить к пролому доски, чтобы вскарабкаться по ним вверх и попасть через дыру в стене в город. Однако евреям удалось предусмотреть и этот ход римлян. Осажденные облили доски вываренным пажитником, отчего дерево сделалось скользким, и легионеры при попытке добраться до пролома срывались и падали вниз. Несмотря на всю изобретательность и находчивость восставших, ничто не могло остановить римлян.

Незадолго до рассвета сорок седьмого дня осады Тит бесшумно провел через пролом отряд специально подобранных легионеров. Иудеи были так измотаны, что воинам Тита удалось незамеченным и подкрасться к спящим часовым, перерезать им горло и проникнуть в Иотапату. Вскоре подняли тревогу, но было уже поздно, и легионеры, подобно муравьям, устремились в город. Мятежники, охваченные паникой, рассеялись по узким улочкам. Кто-то из них сдавался, кто-то оказывал вялое сопротивление, а кто-то предпринял отчаянную попытку укрыться в пещерах. Сопротивление большей части восставших быстро удалось сломить, а спрятавшихся выманить наружу. Однако при захвате города римляне обнаружили, что отличить мятежника от мирного жителя не такая уж простая задача. Когда один из иудеев попросил римского центуриона помочь ему выбраться из пещеры, воин с готовностью протянул руку. Благодарностью ему послужил резкий удар мечом, прикончивший легионера на месте. Римляне начали прочесывать город и прилегающие территории в поисках восставших. Один человек их особенно интересовал.

Человек, верно предсказавший день падения крепости (по крайней мере так он впоследствии утверждал), тоже затаился в пещере с группой восставших. Там, никем не обнаруженные, они укрывались на протяжении двух дней, а на третий один из восставших, ушедший ночью добыть пишу, попал в руки римлян и выдал местонахождение Иосифа. Веспасиан немедленно отправил двух трибунов с наказом выманить командующего гарнизоном, посулив ему жизнь. Иосиф и его товарищи отказались выйти. Римские легионеры, собравшиеся у входа в пещеру, жаждали крови, однако прибывший на место третий трибун, по имени Никанор, сумел удержать их от расправы.

Никанор был другом Иосифа, с которым священнослужитель, скорее всего, познакомился в Иерусалиме. Трибун поклялся Иосифу их дружбой, что Веспасиан хочет сохранить жизнь командующему крепостью, проявившего во время осады мужество и изобретательность. В глубине пещеры предложение римлянина вызвало жаркий спор. Иосиф хотел сдаться. Истолковывая сны, недавно явившиеся ему, он полагал, что Господь разгневался на иудеев, и успех римлян — воля Всевышнего. Остальные мятежники, придя в ярость от того, что о сдаче в плен вообще зашла речь, обвинили Иосифа в трусости и предательстве и заявили, что единственный достойный выход из положения — самоубийство. Если Иосиф откажется к ним присоединиться, они его все равно убьют.

Иосиф, поставленный перед выбором, сначала возразил, сказав, что самоубийство противно Богу. Его слова лишь разъярили мятежников еще больше. Обнажив мечи, они с криками бросились на него, осыпая угрозами. И снова Иосиф, «поворачиваясь, подобно зверю в клетке, то к тому, то к другому», пытался переубедить своих товарищей: «…он же, окликнув одного по имени, окинув другого взором полководца, третьего схватив за руку, четвертого урезонив просьбами, сумел в своем горестном положении, обуреваемый разными чувствами, каждый раз отражать от себя смертельный удар».[69] Все было напрасно. Наконец Иосиф согласился на массовое самоубийство. Однако способ ухода из жизни тоже придумал он.

Чтобы не прогневить Бога, было решено тянуть жребий. Каждый третий, считая от человека, вытянувшего короткую соломинку, должен был принять смерть от стоящего рядом товарища. Так было положено начало чудовищному действу еврей перерезал горло еврею. По мере того как бездыханные тела один за одним опускались на пол пещеры, одного человека очередь то и дело миновала, и он продолжал стоять. Будучи образованным и, не исключено, искушенным в математике, Иосиф, похоже, подстроил счет так, что он всегда оставался одним из двух выживших. Несмотря на то что впоследствии на основе этих событий даже появилась математическая задача, известная под названием «Задача Иосифа», мы никогда наверняка не узнаем, что именно спасло Флавия — тонкий расчет или удача. Когда в живых кроме него остался только один человек, Иосиф обратился к нему с речью и в отчаянии попытался уговорить его остановить безумие самоубийства. Должно быть, ему потребовалось собрать в кулак всю силу убеждения, чтобы избежать смерти от меча товарища, ставшего свидетелем того, как военачальник отказывается от своего слова, после того как с жизнями уже расстались столько людей. Так или иначе, но оба они сдались на милость победителям.

После Иосиф объяснял свое спасение волей Всевышнего, однако избавлением от смерти беды его не кончились. Молодому командующему Галилеей, назначенному на эту должность первосвященником Хананом и властями Иерусалимского храма, не удалось оправдать надежд и сдержать натиск Рима. Теперь он стал пленником Ве-спасиана. Галилею можно было считать полностью утраченной, а Иосифа ждала долгая, полная страданий дорога до Рима, а там, возможно, и казнь. Однако в судьбе Веспасиана, Тита и даже Иосифа наступил переломный момент.

Под хриплые крики пленников-иудеев, оглашавшие улицы Иота-паты, римляне вывели Иосифа из пещеры, в которой он укрывался, и, осыпая оскорблениями, тычками и посулами скорой смерти, повели в лагерь Веспасиана. По свидетельству Иосифа, его спасло благородное происхождение — именно благодаря ему Тит сжалился над Флавием, пораженный удивительными капризами изменчивой фортуны, и попросил отца сохранить пленнику жизнь. Правда, однако, была куда прозаичной. Иосиф не мог рассчитывать на особое отношение к себе, вызванное его благородным происхождением. Ему предстояло разделить судьбу сотен командующих сгинувших армий, некогда противостоявших могуществу Рима: Иосифа должны были отвести в столицу империи, где бы он в цепях прошел по улицам города вместе с триумфальной процессией, после чего, по всей видимости, его ждала публичная казнь на Форуме. Однако, прежде чем все это случится, Иосиф решил рискнуть и сделать, пожалуй, самую важную ставку в своей жизни.

Иосиф попросил разрешения поговорить с Титом и Веспасианом наедине. Когда на его просьбу ответили согласием, Флавий, собрав всю свою волю, чтобы выглядеть спокойным, произнес слова, которым предстояло решить его судьбу. Он заявил, что является посланником Всевышнего. Отправлять его Нерону нет смысла, поскольку этот человек вскоре лишится императорского престола, а будущие императоры Рима сейчас стоят перед ним. Услышав столь вздорное пророчество, Веспасиан, должно быть, расхохотался: все римские императоры происходили из одной династии, одного аристократического рода. Не исключено, полководец рассердился, подумав, что Иосиф глумится над империей и над ним самим, простым римлянином, получившим столь высокий пост, всю жизнь карабкаясь вверх по карьерной лестнице. Вне всякого сомнения, подумал он, ученый муж готов сказать все что угодно ради спасения собственной шкуры.

На самом деле в своем предсказании Иосиф ссылался на Книгу Чисел, пятую в Пятикнижии Моисеевом, в которой говорилось, что Спаситель выйдет из земли Израилевой; просто Флавий, толкуя пророчество, применил его не к иудею, а к римлянину. Когда один из командиров, присутствовавших при беседе, поинтересовался у Иосифа, почему о н , столь искушенный в пророчествах, не смог предсказать падение города и собственный плен, Флавий возразил ему, указав на то, что такие пророчества он изрекал. Веспасиана крайне заинтересовала беседа, и он немедленно отправил посыльного, чтобы узнать, не лжет ли Иосиф. Вскоре посыльный вернулся и подтвердил, что Иотапата действительно пала на сорок седьмой день, как и предсказывал иудей. У нас есть основания предположить, что Тит и Веспасиан решили не упускать подвернувшуюся им возможность и оставили Иосифа в живых в расчете использовать его позднее. Что же касается самого Иосифа, то риск, на который он пошел, вполне оправдался. Флавию снова улыбнулась удача. Ему не только сохранили жизнь, но и осыпали богатыми подарками, дали новую одежду и проявляли о нем всяческую заботу. Да, он по-прежнему оставался пленником, однако пленником ценным, важным, своего рода талисманом.

Что же касается Веспасиана и Тита, то вскоре все их внимание вновь оказалось сосредоточено на более насущных задачах текущей кампании. Война на уничтожение, развернутая в Иудее и Галилее, только набирала обороты. В Тарихее, расположенном в государстве, где правил верный Риму царь Агриппа, Тит уничтожил шесть тысяч мятежников, напав со стороны озера на неукрепленную часть города. Взяв его штурмом, Веспасиан отделил восставших от простых горожан, решив не устраивать массовых казней, чтобы лишний раз не провоцировать местное население на бунт и не усложнять положение Агриппы. Однако потом римский полководец, предпочтя последовать совету помощников, сказавших, что «полезное следует предпочесть достойному», нарушил данное обещание из опасений, что ряду восставших удастся уйти от расплаты и они продолжат возмущать народ. Отпущенные ранее на свободу иудеи были собраны в местном театре. Тысяча двести человек — старики и ослабевшие — были убиты, 6000 самых сильных были отправлены на строительство канала в Истме, которое было начато по приказу Нерона. Около 8500 человек, являвшихся подданными Агрип-п ы , были возвращены царю, а остальные 30 400 человек были проданы в рабство. В Гамале римляне точно так же отомстили евреям за их упорное сопротивление — 4000 иудеев было предано смерти, а оставшиеся 5000 восставших покончили жизнь самоубийством, бросившись с обрыва в ущелье.

Пока Веспасиан сражался на юге, покоряя прибрежные города по дороге на Иудею, Тит сосредоточился на подавлении последних очагов сопротивления в Галилее. В заключительной схватке, завершившей кампанию 67 г. н. э., римского военачальника ждал сюрприз. Пока шла война, Иоанн Гискальский не терял времени даром, предаваясь грабежам и занимаясь обучением в Голанских высотах и своем родном городе ополчения, набранного из крестьян. Большую часть отрядов восставших Тит без труда разгромил. Когда Тит приготовился штурмовать Гискалу, Иоанн упросил его не нападать на город в священную субботу, а подождать следующего дня. Согласившись и взяв город после короткой отсрочки, Тит обнаружил, что Иоанн исчез. Предводителю повстанцев снова удалось в последнюю минуту спастись. Однако на этот раз было ясно, где именно он укроется. В Иерусалиме.

По сути дела, Священный город становился прибежищем всякому мятежнику, которому удавалось ускользнуть от римских легионов и таким образом спастись от смерти или рабства. В результате того, что в Иерусалим продолжали прибывать участники сражений с римлянами, в лагере вождей восстания, наступил кризис. Беженцы приносили в основном дурные вести. Они твердили, что Галилея полностью покорена, а римляне теперь медленно, но верно движутся к югу. Другие с возмущением выражали несогласие. Когда в Иерусалим прибыл Иоанн с товарищами, они принялись убеждать горожан, что разгром римских войск — вполне посильная задача и иудеи все еще могут одержать победу. По мере того как страсти накалялись, а напряжение между различными группировками восставших росло, над головами руководителей восстания стали собираться тучи.

Представители крайних взглядов утверждали, что власти храма и Ханан повинны во всех поражениях. Быть может, мятежники оказали столь вялое сопротивление римлянам, а командование восставшими было столь неэффективным только потому, что священнослужители, занимавшие умеренные позиции, с самого начала задумали сдать город и Иудею захватчикам? С течением времени крайние группировки стали получать все большую и большую поддержку, а к концу года их терпение кончилось. Последователи Иоанна сначала взяли умеренных под стражу, а потом и вовсе перебили. После этого они нанесли удар по Ханану и священнослужителям. Группировка Иоанна объявила их предателями, изгнала их из храма, захватив как сам храм, так и его сокровищницу. Вскоре храмовый комплекс стал полем битвы, а к декабрю Ханан и еще три человека, стоявшие во главе верхушки священнослужителей, были умерщвлены. «С их гибелью, — отмечал Иосиф, — началось падение Иерусалима».

В обстановке безвластия, образовавшегося после устранения умеренных руководителей восстания, город попал в руки нескольких крайних группировок, между которыми тут же вспыхнула вражда. За следующий год число их сторонников только возросло. После того как в 68 г. н. э. армия Веспасиана катком прокатилась по Иудее, Идумее и Перее, в Иерусалим со своим войском бежал крестьянский вождь Симон Бен-Гиора. Его появление только усугубило полыхавшую вражду. Когда пришли вести о том, что в иудейском войске идет отчаянная борьба с дезертирством, военный совет Веспасиана стал настаивать на приказе немедленно выступить на Иерусалим. Однако полководец выразил несогласие и снова отказался от штурма города, сославшись на то, что тому еще не пришло время. Пусть иудеи сами себя погубят. Мятежники убивают друг друга и бегут к римлянам, сильно упрощая задачу Веспасиана. Однако в 68 г. н. э. римская военная машина в Иудее полностью встала, но в том не было вины Веспасиана.

Самоубийство императора Нерона привело к одному из самых страшных кризисов власти за всю историю Рима. Веспасиан знал, что, согласно законам, прежде чем продолжить войну, на престол должен взойти новый император, и поэтому до избрания преемника военачальник приказал временно прекратить боевые действия. Однако империю ожидали сильные изменения, и дело не ограничивалось только лишь назначением императора. В государстве началась борьба за власть, швырнувшая его в горнило кровопролитной гражданской войны. На повестке стояло два вопроса: кому править Римом и из чего исходить при выборе императора. Во времена первой династии Юлиев-Клавдиев при передаче власти императора действовал принцип наследования, однако теоретически кандидатуру императора утверждали Сенат и народ Рима. Теперь подобной системе был брошен вызов невероятным откровением: выяснилось, что императора могли назначать не только власти Рима, но и сосредоточенные в провинциях легионы, желавшие видеть на престоле своих военачальников. Был открыт страшный секрет Римской империи: казалось, стал возможным выбор императора за пределами Рима.

Находившиеся на востоке Веспасиан и Тит стали свидетелями того, сколь изменчивой может быть фортуна. Когда Сервий Сульпи-ций Гальба, взойдя на престол, отказался от традиционных наградных выплат легионерам, войска, приведшие его к власти, изменили ему, и короткому правлению Гальбы пришел бесславный конец. Гальбе отрубили голову, а преторианская гвардия провозгласила его наследником Марка Сальвия Огона. Однако власть нового императора не распространялась за пределы метрополии, и вскоре легионы в Германии объявили о поддержке своего командующего Авла Ви-теллия. После того как войска Отона были разгромлены в битве при Кремоне, Отон покончил жизнь самоубийством и императором стал Вителлий. Однако и он, как и два его предшественника, царствовал недолго. В борьбу за власть над величайшей империей того времени вступил человек незнатного происхождения, но, несмотря на это, обладавший богатым военным опытом и пользовавшийся широкой поддержкой легионов в восточных провинциях.

9 июля 69 г. н. э. легионы в Иудее провозгласили Веспасиана римским императором. К ним тут же присоединились войска в Данувии. Пока Веспасиан брал под контроль одну из важнейших провинций империи — Египет, на Италию двинулись две его армии. Одна из них состояла из легионов восточных провинций и находилась под командованием наместника Сирии Гая Лициния Муци-ана, вторая — из легионов, стянутых из Данувии, ее вел Марк Антоний Прим. Войска из Данувии проложили дорогу армии из восточных провинций и приготовились к бою с силами Вителлия. И снова местом сражения двух римских армий стала Кремона. В тяжелейшей кровопролитной битве сторонники Веспасиана одержали победу. Однако братоубийственная вражда римлян была еще не окончена.

Находившийся в Риме брат Веспасиана Флавий Сабин, не дождавшись подхода армий Муциана и Антония, возглавил заговор против Вителлия. Злоумышленников разоблачили, и Сабин со своими сторонниками бросились к Капитолийскому холму в надежде найти там убежище. В последовавшей за этим стычке древний храм Юпитера охватило пламя. Гонимый пламенем, Сабин с заговорщиками выбрались наружу, где их схватили, привели к Вителлию и, не мешкая, казнили. Вскоре они были отомщены. Легионы, поддерживавшие Веспасиана, жестоко подавляя сопротивление, пробились в город и разгромили войска Вителлия. Город прочесывали поисковые партии с заданием отыскать Вителлия. Императора обнаружили спрятавшимся за дворцом в домике слуги. Вителлий пытался забаррикадировать дверь кроватью и матрасом. Императора полуголым вытащили на Форум, где прилюдно подвергли пыткам, отрубили голову, а останки бросили в Тибр.

Известия о победе Веспасиан получил в декабре 69 г. н. э., когда все еще был в Египте. Однако оснований для безудержного ликования у него не было. Императорский престол достался ему страшной ценой, в результате кровопролитной схватки, в которой погибло немало римлян. Тяжелейшую гражданскую войну вряд ли можно было назвать славным и достойным началом правления, о котором мечтал Веспасиан. Чтобы оправдать насильственный захват власти, объединить жителей государства и завоевать поддержку, императору Веспасиану требовалась ошеломительная победа в войне, причем как можно быстрее. Веспасиан обратил свой взгляд к Иудее. Назначив командующим войсками своего сына Тита, он сообщил, что теперь у войны поменялись цели. Новая задача, поставленная перед сыном, — немедленная победа над иудеями любой ценой, — оказалась как нельзя кстати. Будущее династии Флавиев теперь зависело исключительно от успешности военных действий в Иудее.

Новости и назначение оказались для Тита полнейшей неожиданностью. Молодой полководец вознесся на головокружительную высоту, став сыном и наследником императора Рима. Теперь Титу дали карт-бланш на проведение военной операции, соответствующей его столь резко изменившемуся положению, операции, которой отец пытался избежать на протяжении почти трех лет войны. Ему предстоял штурм Иерусалима. Однако резкое изменение в имевшемся положении вещей осознавал не только Тит. Поскольку предсказание Иосифа сбылось, Веспасиан призвал к себе пленника, снял с него цепи и отпустил на свободу.

Иосиф, несмотря на то что получил свободу, вскоре обнаружил, что война для него не закончилась. Стремительный взлет Веспасиа-на вполне мог служить Иосифу доказательством того, что Господь на стороне римлян, а разгром иудейского восстания — дело решенное. Иосифу — да, но не Титу. Новый командующий римской армией в Иудее, перед которым была поставлена самая сложная задача в жизни, остро нуждался в помощи Флавия.

К марту 70 г. н. э. Тит стянул свои армии к Иерусалиму, встав лагерем у стен Святого города. Вспомогательные части вместе с пятым, десятым и пятнадцатым легионами были усилены еще одним легионом — двенадцатым. Этот был тот самый легион, что под командованием Цестия Галла покрыл себя позором, потерпев поражение от иудеев. Теперь воины двенадцатого легиона жаждали мести. Несмотря на внушительные силы римлян, сосредоточившиеся у городских стен, среди группировок повстанцев, во главе которых стояли Иоанн Гискальский, Симон Бен-Гиора и Элеазар Бен-Симон (вождь зелотов), царило воодушевление. Римские солдаты появились возле города в первый раз за последние четыре года. Попытка Галла взять Иерусалим в 66 г. закончилась провалом, и с тех пор жители Иерусалима, когда речь заходила о штурме города, видели в рядах противника лишь смятение. Наверное, именно таким представлялось восставшим их положение.

И в самом деле, многие из жителей Иерусалима искренне полагали, что город неприступен. Запасов пищи и воды хватило бы на годы осады, тогда как у римлян, стоявших у городских стен в окружении лесов, холмов и пустынь, припасов было мало. Природа немало потрудилась, чтобы превратить Иерусалимский храм в крепость. Он возвышался на высокой скале, окруженный оборонительными сооружениями уже рукотворного происхождения, а именно тремя высокими стенами. Пока римляне тянули со штурмом Иерусалима, иудеи отнюдь не сидели сложа руки. Несмотря на то что большая часть времени уходила на стычки между группировками, боровшимися за власть, иудеи успели закончить работы над недостроенными участками северной стены, увеличив ее высоту до десяти метров.

Главная надежда мятежников на победу основывалась на количестве войск, которые Рим бросил на подавление восстания. Не переоценил ли Рим свои силы, отправив воевать в Иудею чуть ли не четверть всей своей армии? Может быть, враги империи воспользуются возможностью и нанесут удар, когда Рим сосредоточил значительную часть сил в Иудее? Может быть, римляне вместо затяжной войны и ослабления границ империи предпочтут заключить мир? Наверняка им придется волей-неволей дать Иудее независимость. Евреи великолепно осознавали свои преимущества, поэтому, когда Тит послал Иосифа к стенам города, чтобы огласить условия мирного договора, осажденные явили уверенность в своих силах.

Некоторые из стражников, стоявших на стенах, хорошо знали Иосифа. Когда он приблизился, они ответили презренному предателю не словами, но делом, пустив в него стрелу, которая, просвистев мимо Флавия, вонзилась в левое плечо его старого друга Ни-канора. Узнав о пущенной в парламентера стреле, Тит приказал разбить римский лагерь в 400 метрах от первой стены. Осмотрев периметр города, он обнаружил в стене слабые места, через которые м о ж н о было бы пробиться внутрь Иерусалима, к Антониевой крепости и храмовому комплексу. После этого Тит приказал построить три осадных орудия. Согласно плану, передвижные деревянные башни высотой в 21 метр предстояло придвинуть к северной стене так, чтобы они прикрывали легионеров, обслуживавших внизу стенобитные орудия. Так было положено начало великой осаде Иерусалима, о которой в своих воспоминаниях нам подробно поведал очевидец и непосредственный участник тех событий — Иосиф Флавий.[70]

Несмотря на то, что ополчение Симона Бен-Гиоры имело в своем распоряжении римские катапульты, отбитые у двенадцатого легиона Галла, иудеи толком не знали, как ими пользоваться. В результате этого римлянам удалось приблизиться к стенам и пустить в ход тараны. Несмотря на неожиданные вылазки, которые проводили иудеи, римлянам наконец удалось проделать в стене пролом с помощью самого большого тарана, названного «Виктор», т. е. «Победитель». Отряды римлян хлынули в пролом, пробились к воротам, открыли их, впустив основную массу войск, и вытеснили осажденных с первой стены. Четыре дня спустя римлянам удалось захватить и вторую стену. И тут Тит допустил фатальный промах.

Римляне продвигались вперед так быстро, что в спешке забыли расширить проход и снести участок стены, в которой совсем недавно сделали пролом. Когда восставшие пошли в контратаку, они прижали римлян ко второй стене. Воспользовавшись преимуществом, иудеи начали резать римлян, которые пытались отступать, силясь протиснуться в узкий проход. Поначалу, видя избиение римских легионеров, вожди восставших, Иоанн и Симон, пришли в восторг, однако радоваться им было суждено недолго. Тит немедленно бросил в бой лучников, направив их в начало и конец улицы, туда, где бой был особенно отчаянным и кровопролитным, ударив таким образом с тыла и дав возможность легионерам отступить. Иоанн и Симон относились к павшим горожанам столь презрительно, что на время завалили их трупами пролом во второй стене. Однако, несмотря на эту жуткую преграду, вторая стена в скорости тоже пала под ударами римлян, и Симону с Иоанном снова пришлось отступить.

Тит на время приостановил военные действия. Римский военачальник прекрасно понимал: для того чтобы добиться устойчивости осадных орудий, стянутых к третьей стене, Антониевой крепости и храму, требуется построить гигантские платформы. Возможно, он также полагал, что передышка даст время восставшим еще раз хорошенько подумать о предложении мира, сделанном римлянами, и преимуществах, которые сулила капитуляция. Пока поисковые партии собирали древесину, все больше и больше удаляясь от Иерусалима, кровавые схватки минувших недель сменила психологическая борьба, развернувшаяся между римлянами и мятежниками. Она стала не менее ожесточенной.

Тит решил сыграть гамбит. Ему хотелось продемонстрировать Иоанну и Симону внушающую трепет мощь римской армии. В ходе парада, продлившегося четыре дня, римские легионеры в полном боевом облачении маршировали у стен города. Эти усилия принесли желаемые плоды. В пределах городских стен царили упадок духа и уныние. Парад напомнил иудеям о том, сколь шатко их положение. Дело в том, что в течение последних лет к запасам пищи относились слишком расточительно, и вот теперь они подходили к концу. Тысячам мужчин, женщин и детей грозила голодная смерть. У Иоанна и Симона на демонстрацию силы, устроенную Титом, был готов свой ответ — террор. Дома богачей подвергались разграблению ради краюхи хлеба или пригоршни зерна, а евреев, выказывавших желание оставить город, запугивали и убивали.

В отчаянных поисках пищи иудеи втайне выбирались из города по ночам. Когда их ловили римляне, Тит приказывал в назидание осажденным пытать и распинать несчастных прямо у стен, на глазах оставшихся в городе жителей. Закаленные в битвах, ожесточившиеся римские легионеры, глумясь над пленниками, распинали их в жутких, неестественных позах. Когда при виде столь кошмарного зрелища некоторые из защитников Иерусалима заколебались, Иоанн и Симон сделали свой ход, специально заставив усомнившихся смотреть на обезображенных жертв жестокости римлян, утверждая, что перед ними не пленники, а слабовольные перебежчики, которые, желая мира, переметнулись на сторону захватчиков. Так, беспрестанно накаляясь, шла борьба за умы и сердца тех, кто находился в городе. Затем Тит пустил в ход секретное оружие.

Иосиф снова вышел к стенам города, где, обращаясь к стражникам, прокричал условия мира и призвал их сложить оружие. «Сохраните свою жизнь и жизни простых людей, спасите страну и храм! — воскликнул он. — Неужели еще не ясно, что Господь призрел Рим, а не Иудею? Римляне несокрушимы. Они властелины всего мира и не раз покоряли великие народы. Теперь, когда Иудея стала римской провинцией, сражаться слишком поздно. Попытка стряхнуть ярмо свидетельствует не о любви к свободе, а о безумном желании собственной смерти». Ответом Иосифу были лишь оскорбления, улюлюканье и град камней.

Через семнадцать дней после приостановки военных действий строительство платформ было закончено. Теперь вся мощь римской военной машины была готова обрушиться на третью стену. Блестящая победа римлян была неизбежна. Иоанн Гискальский, однако, придерживался иной точки зрения. Во время передышки он разработал и пустил в действие тайный план. Не покладая рук работая ночью и днем, восставшие выкопали под землей туннель, который вел прямо под огромные платформы. По мере продвижения они крепили стены туннеля деревянными подпорками. Свято веря в то, что с помощью смекалки и изобретательности можно нанести поражение римскому войску, Иоанн с защитниками трудились без устали, пока не сделали подкоп под одну из платформ. Затем Иоанн набил подкоп вязанками хвороста, пропитанного смолой, поджег их и бежал.

Когда пламя охватило хворост, земля неожиданно просела. Огромная платформа вместе с осадными орудиями и их расчетами с грохотом рухнула вниз. Вместе с ней ушел под землю и многодневный тяжкий труд римлян. Вдохновленный примером Иоанна, Симон бросился в отчаянную атаку на оставшиеся платформы. Схватив головни, авангард мятежников рванулся вперед «будто бы навстречу дорогим друзьям, а не заклятым врагам», намереваясь попытаться поджечь оставшиеся осадные орудия и тараны. Когда римляне кинулись спасать драгоценные платформы и сбивать огонь, все больше и больше иудеев, презрев собственные жизни, бросались в бой и принимали смерть — все ради того, чтобы пламя продолжало гореть.

Оценив нанесенный ущерб, римляне пришли в отчаяние. Тит знал, что чем дольше длится военная кампания, тем менее славной покажется достигнутая победа. Величие обретается не только посредством успешных результатов, но и скорости, с которой они достигаются. В создавшемся положении Тит собрал военный совет. Когда поступило предложение пойти на штурм, обрушив на восставших всю мощь римских войск, Тит ответил отказом. Однако восстановление платформ тоже не являлось достойным вариантом. Нехватка древесины приводила к тому, что за ней приходилось ездить за 16 километров, и ничто не могло предотвратить партизанские нападения на поисковые партии. Пора было остановиться на иной тактике, обеспечивавшей относительную безопасность римских войск и скорую капитуляцию города — устроить в Иерусалиме голодный мор.

Масштабность задуманного может служить великолепной иллюстрацией образа мышления римских военачальников. Тит приказал подчиненным возвести вокруг Иерусалима стену, которая накрепко затянула бы удавку на шее города — теперь никто бы не смог выбраться за ее пределы в поисках пищи. Скорость претворения плана в жизнь завораживает: за три дня римские легионеры возвели стену с тринадцатью башнями общей протяженностью в 7 километров. «Браться за простые дела, — сказал Тит, — ниже достоинства Рима». В скорости и качестве выполнения поставленной задачи легион соревновался с легионом, когорта с когортой. Когда Тит верхом на коне осматривал ведущиеся работы, то его взору открывалось, как «.. .простой солдат хотел отличиться перед декури-оном, последний перед центурионом, а этот перед трибуном; честолюбие трибунов побуждало каждого из них искать одобрения предводителей, а соревнование последних вознаграждал Тит».[71] Согласно плану римляне собирались приступить к строительству новых платформ и возобновлению боевых действий, дождавшись момента, когда защитники достаточно ослабеют. По свидетельствам Иосифа, содержащим жуткие факты, вскоре римский военачальник смог увидеть результат своей чудовищной задумки.

По словам очевидцев, одна женщина, обезумев от голода, съела собственного ребенка. Иерусалимские улицы были завалены трупами, а крыши домов, открытые взору римлян, покрывали тела женщин и мужчин, которые ослабели настолько, что были даже не в силах встать, когда римляне пытались соблазнить осажденных, показывая им еду. Непоколебимое желание Иоанна и Симона сражаться до конца восстановило против них даже самых ближайших и верных из последователей. Едва командующий гарнизоном одной из башен по имени Иуда собрал десять человек и прокричал со стены римлянам, что они готовы сдаться, Симон, прежде чем предатели успели перейти от слов к делу, ворвался в башню и перебил их всех. Другие восставшие, сказав, что они идут сражаться с захватчиками, выбирались за стены и сотнями отдавали себя в руки римлян. Однако в плену их ждало страшное открытие. Восставшие на собственном опыте узнавали, что еда порой может быть куда более смертельной, чем голод, от которого они бежали. Вместо того чтобы есть помалу и позволить истощенному организму снова постепенно привыкнуть к пище, они объедались, не зная удержу и меры, и в муках умирали.

Среди тех, на чью долю выпали ужасы осады, было два человека, о которых Иосиф беспокоился больше всего, — его отец и мать. Он узнал, что они живы, но заключены под стражу. Возможно, именно из-за опасений за их жизни Иосиф снова появился у стен, вторично обратившись к восставшим с мольбой о сдаче. На этот раз мятежники не промахнулись. Камень, пущенный со стены, попал Иосифу в голову, и он упал на землю без сознания. Восставшие тут же отправили воинов взять в плен лежащего без чувств предателя, которого они столь страстно хотели получить в свои руки. Однако римляне, обогнав их, добрались до тела первыми и спасли неудачливого парламентера.

На сбор древесины и строительство новых платформ ушел двадцать один день. Прилегающие к Иерусалиму земли являли приметы тяжкой, изнурительной работы: повсюду над дорогами клубилась пыль, и везде виднелись стволы поваленных деревьев. В то время как римляне вкладывали все силы в строительство новых осадных механизмов и платформ, армии Иоанна и Симона держались исключительно благодаря невероятной силе воли. Доведенные до отчаяния усталостью и голодом, они раз за разом поднимались в бой, чтобы помешать приготовлениям римлян. Несмотря на то что подобные стычки заканчивались поражением иудеев, сам факт того, что они продолжали происходить, являлся для иудеев моральной победой.

Вскоре под ударами римских таранов задрожала третья, последняя стена. Под прикрытием щитов, заслонявших солдат от града стрел, копий и камней, легионеры, работая таранами, ломами и просто голыми руками пытались расшатать камни, лежавшие в основании стены, и проделать в ней пролом. Наконец им удалось пробиться за стену, однако заслуга в том была Иоанна, некогда вырывшего подземный туннель. Подкоп, который помог иудеям уничтожить осадные орудия римлян, теперь сыграл захватчикам на руку. Стены туннеля обвалились, земля просела, и преграда рухнула, превратившись в груду камней. Тит немедленно воспользовался улыбнувшейся ему удачей, послав в бой самых сильных и опытных воинов. В два часа ночи передовые отряды римлян ворвались в оставшийся участок туннеля, где и столкнулись с поджидавшими их отрядами Иоанна и Симона. В страшной тесноте и горячке боя легионеры привычно работали короткими мечами, с трудом отличая иудея от римлянина и направление наступления от пути отхода. В дикой давке сражавшиеся топтали тела убитых, а зловонный туннель наполняли крики и стоны. Наконец, пролив немало крови, римская пехота пробилась к выходу, вынудив иудеев отступить к самому святому месту в городе — храмовому комплексу.

К этому времени Тит уже успел захватить Антониеву крепость, прикрывавшую колоннаду храмового комплекса. Теперь он приказал снести крепость до основания, чтобы расчистить и расширить проход для четырех римских легионов, облегчив им наступление. Перед тем как отдать приказ на штурм, Тит пожелал сделать восставшим последнее предложение. Он снова обратился за помощью к Иосифу, который, представ перед иудеями, находившимися под защитой храмовых стен, заговорил по-арамейски, взывая к Иоанну, предлагая ему сдаться, пощадить людей и спасти город. В этом случае Рим был по-прежнему готов проявить милосердие и пощадить мятежников. У Иоанна осталась последняя возможность сдаться. Если же он откажется и пожелает биться и осквернить храм, Господь его накажет. В ответ Иоанн обрушил на перебежчика поток ругательств и оскорблений. Молодой священнослужитель, почувствовав себя уязвленным, сдался. Задыхаясь от бури переполнявших его чувств, он прокричал: «Сам Бог вместе с римлянами приближает очистительный огонь к храму и обремененному ужасными злодеяниями городу!» С этими словами на восставших обрушилась вся мощь римской армии.

Храмовый комплекс представлял собой наиболее укрепленную часть города. После шестидневного обстрела стен внешнего двора на них не осталось ни единой выбоины. Наконец римлянам удалось поджечь серебряные ворота, а когда они расплавились, пламя распространилось на колоннаду и легионеры мало-помалу пробились во внутреннюю часть комплекса. По мере того как бой смещался ко внутреннему двору и святилищу, между Титом и его советниками разгорелся яростный спор о том, что делать с самим храмом. Некоторые выступали за его уничтожение, считая, что если его оставить, то в Иудее никогда не наступит мир. Храм станет символом для иудеев всего мира, и мятеж никогда не угаснет. Другие выражали несогласие с этой точкой зрения и говорили, что храм можно оставить, но только в том случае, если иудеи не станут в нем сражаться. В противном случае он перестанет быть священным местом и превратится в крепость, с которой по законам войны следует поступать соответствующе. Тит внимательно выслушал все мнения, но, возможно, на его окончательное решение повлияли слова Иосифа. В конечном счете командующий римской армией объявил храм произведением искусства. Сохранив его, он сделает бесценный дар императору и народу Рима.

В середине июля 70 г. н. э., через три месяца после начала военной кампании Тита, схватка разгорелась за внешний двор храма. Войска восставших и тяжелая римская пехота, построенная в восемь рядов, схлестнулись под ливнем стрел, копий и камней. Постепенно, шаг за шагом, легионеры, взяв верх, вытеснили иудеев во внутренний двор, куда римлянам удалось пробиться через несколько дней, когда строй иудейской армии рассыпался и мятежники рассеялись. Битва закипела с новой силой, и легионеры потеряли над собой контроль. После четырех тяжелых изнурительных лет войны римские воины спешили выплеснуть на врага кипящую ненависть. Устремляясь со всех сторон к храму, они более не делали различий между вооруженными мятежниками и мирными жителями, убивая всех без разбору. Ступени храма были залиты кровью. Невдалеке от них возле Святого алтаря громоздились груды тел. Те, что лежали сверху, время от времени соскальзывали вниз. Однако начавшееся избиение вскоре стало еще более кровавым и ужасным.

В хаосе битвы один из римских солдат схватил горящий факел и швырнул его сквозь небольшой проем внутрь храма. Пламя быстро охватило здание, о чем посыльный доложил Титу. Римский военачальник вскочил и в сопровождении пыхтящего охранника кинулся к святилищу. Оказавшись внутри, он увидел, что пожар еще можно погасить. Тит закричал легионерам, приказывая потушить пламя, но на него никто не обратил внимания. Ценности, найденные в храме, превратили легионеров в безумцев. Резня иудеев сменилась массовыми грабежами. Легионеры сновали промеж бушующего пламени, хватали сокровища и тащили прочь все, что только могли унести. Древние кубки и чаши из чистого золота, драпировки и усыпанные драгоценностями одеяния, а также самые священные предметы — семисвечник, стол для подношений хлебов и трубы — все это попало в руки римских воинов. Самая святая часть храма, центр и сердце веры всех иудеев, была полностью очищена от сокрытого там добра и оставлена на добычу жадному пламени.

Грабежи не ограничились пределами храма. У колоннады во внешнем дворе имелась казна, куда евреи снесли на время осады личное золото и ценности. Прежде чем предать все огню, римляне опустошили и эту сокровищницу. Случилось так, что там же собралась шеститысячная толпа мирных горожан — мужчин, женщин и детей, свято верующих в то, что именно в том месте их спасет Всевышний. По свидетельству Иосифа, слухи о божественном спасен и и распространили лживые пророки, наймиты Иоанна и Симона, которые желали остановить бегство из города и воодушевить людей на время битвы за храм. Теперь несчастные оказались полностью окружены пламенем, в котором и погибли.

Восстание иудеев было подавлено. Мятежники, сражавшиеся во внутреннем дворе, прорвали кольцо окружения и бежали в верхний город. Отряды римских солдат, неуклюже переступая через трупы, покрывавшие землю внутреннего двора, бросились в погоню за отступающими, однако Иоанну и Симону удалось бежать. В ознаменование победы Рима в храмовый комплекс доставили штандарты легионов и установили их напротив восточных ворот, а в честь императора были принесены жертвы. В едином порыве легионеры приветствовали Тита. На фоне полыхающего города к небу неслись хриплые крики: «Командующий! Командующий!» Каждому из воинов в добычу досталось столько золота, что, когда они его продали, цена в Сирии на этот драгоценный металл упала.

Бежав в верхний город, Иоанн, Симон и остатки восставших оказались в ловушке — выход был перекрыт стеной, воздвигнутой римлянами. Поскольку путь из Иерусалима был отрезан, у них не оставалось другого выхода, кроме как просить Тита о переговорах. Многие из мятежников, чей дух был сломлен, надеялись на прощение, однако вожди восстания собирались оставить город римлянам, а сами удалиться в пустыню, где мирно жить в окружении выжив-ш и х товарищей. Римский военачальник пришел в ярость. Враг был разгромлен и, несмотря на это, мятежники выставляли условия, словно они, а не римляне были победителями. Взойдя на стену, соединявшую храм с верхним городом, Тит с достоинством обратился к Иоанну и Симону, упрекая их в неблагодарности Риму, к державе, правившей Иудеей:

«Вы восстали на Рим, побуждаемые к тому нашей добротой. Сперва мы дали вам землю, дали править вами царям вашей же крови, мы позволили вам следовать законам ваших отцов и дали полную свободу в решении вопросов как внутренних, так и внешних сношений. Более того, мы позволили вам взимать налоги и подношения вашему богу, не вмешиваясь в то и не отговаривая тех, кто нес вам свои богатства, и все ради того, чтобы вы на эти деньги за наш же счет вредили нам и развязали против нас войну! Вы же, радуясь тому, обрушили накопленные силы на тех, кто эту силу вам даровал, и, подобно диким зверям, стали кусать руку, что кормила вас!.. [Когда мой отец прибыл в страну], он опустошил Галилею и прилегающие к ней земли, дав вам время образумиться. Но милосердие вы приняли за слабость, а наша мягкость лишь сделала вас еще более дерзкими… Действуя против своего желания, я доставил осадные орудия, которые обрушились на стены вашего города. Я сдерживал своих воинов, жаждавших вашей крови. И после каждой победы, как и после поражения, я взывал к вам, предлагая мир… И после всего этого вы, негодяи, предлагаете мне переговоры?»

Иудеи восстали против pax Romano, но, несмотря на это, Тит выдвинул последнее предложение: если оставшиеся в живых мятежники сдадутся, им сохранят жизни. Когда Иоанн и Симон с вызывающей дерзостью повторили свои требования, Тит отдал город солдатам. Приказ был простой: грабить, жечь и уничтожать.

В течение последующих нескольких дней все главные здания Иерусалима, включая здание Совета, были разрушены, а оставшиеся с о -кровищницы разграблены. Выживших в учиненной римлянами бойне легионеры согнали в храмовый комплекс, в место, известное под названием «Женский двор». Старые и ослабевшие были перебиты, тысячи восставших казнены. Общее количество погибших в ходе осады, по свидетельству Иосифа, составило 1 100 000 человек. Остальные 97 000 были проданы в рабство. Тех, что помоложе, римляне отправили на тяжкие работы в Египет, а часть разослали по театрам империи — таковым предстояло стать жертвами гладиаторов и диких зверей на потеху толпе. Самых высоких и красивых из восставших оставили для триумфального шествия в Риме. К ним присоединились Иоанн и Симон, которые решили сдаться, после того как они провели несколько недель в подземельях, где скрывались от гнева римлян.

После возвращения в Рим и встречи с отцом Тита ждал торжественный прием. Восторженные толпы горожан устремлялись на улицы, чтобы хоть одним глазком взглянуть на победителя. Среди свиты Тита, вступившей в город, был и Флавий. Вскоре он получил римское гражданство, щедрую пенсию и несколько комнат в доме, в котором проживал Веспасиан до того, как стал императором. Там он и зажил, работая над хрониками иудейского восстания. Через несколько дней после возвращения Тита отец с сыном получили и свою награду—пышное триумфальное шествие.

Увенчанные лавровыми венками, в традиционных одеждах победителей — пурпурных мантиях, усыпанных серебряными звездами, Веспасиан и Тит скакали в самом центре пышной процессии. Сперва они остановились у портика Октавии, сестры Августа, где их поджидали сенаторы и граждане из сословия всадников и где для триумфаторов были возведены подмостки. Когда на них взошел Веспасиан, радостные, громогласные крики легионеров и горожан, наряженных в лучшие одежды, сменила гробовая тишина. Прикрыв голову краем тоги на манер священнослужителя, император Рима вознес молитву богам.

Потом торжественная процессия двинулась дальше. Кроме тысяч захваченных пленников, обращенных в рабство, зеваки увидели ряд огромных носилок, украшенных золотом и слоновой костью, часть которых имела три, а то и четыре этажа. На этих носилках были закреплены щиты с изображениями самых важных, самых драматических эпизодов иудейской войны, так чтобы весь город стал свидетелем имевших место событий, а у людей возникло впечатление, будто им самим довелось побывать на той войне и они по праву могут разделить триумф Рима. При виде богатой добычи по толпе прошел вздох восхищения. Казалось, через Рим течет бесконечная река, целиком состоящая из золота и серебра. Наибольшее внимание привлекали драгоценности, добытые в сокровищнице храма и священная книга иудеев — Тора.

Теперь шествие приблизилось к храму Юпитера на Капитолийском холме. Скорее всего, в то время храм по-прежнему лежал в руинах, разрушенный за год до этого в ходе гражданской войны, предшествовавшей вступлению войск Веспасиана в Рим, что положило конец войне. Процессия остановилась и стала ждать новостей с Форума. Туда, по римским обычаям, привели Симона Бен-Гиору, бичевали, а потом казнили. Приговор, оглашенный Иоанну Гискальскому, был мягче. Он был обращен в рабство и послан на тяжкие работы до конца своих дней. Когда Веспасиану, находившемуся на Капитолийском холме, доставили весть о смерти Симона, были принесены жертвы богам и устроен пышный пир.

Однако Веспасиан на этом не остановился. Появление новой династии Флавиев также предстояло увековечить в камне. Доходы от иудейской войны были вложены в строительство Колизея. Строительство Колизея, возведенного в немалой степени на средства, полученные от продажи обращенных в рабство иудеев, было закончено Титом в 80 г. н. э. уже после смерти Веспасиана. Это здание остается одним из нерушимых символов римского могущества. Веспасиан также перестроил район, прилегавший к Капитолийскому холму, возведя там грандиозный храмовый комплекс. Намек иудеям, да и вообще всем мятежникам на просторах империи был более чем прозрачен: мы разрушили самые святые для вас места, а теперь платите за восстановление и украшение наших святилищ. Император посвятил новый храм богине Мира. Впоследствии, когда Тит умер после двух лет краткого, но славного правления, его брат, император Домициан, воздвиг в честь него триумфальную арку, ставшую известной как арка Тита. Таким образом, память о подавлении римлянами иудейского восстания дошла и до наших дней.

Военные операции по подавлению последних очагов сопротивления в Иудее продолжались вплоть до 74 г. н. э. Ни одна из крепостей, оставшихся в руках восставших, не представляла для римлян угрозы, однако Веспасиан приказал их всех разрушить. Наиболее драматические события этого периода связаны со штурмом крепости Масада, расположенной на вершине скалы, где укрылась группа восставших, известных как сикарии, возглавляемая Элеаза-ром Бен-Яиром. Восставшие удерживали крепость несколько лет, пока римляне не сделали на крутом склоне горной гряды насыпь. Когда легионеры достигли крепости, они обнаружили, что все из девятисот шестидесяти шести ее защитников покончили с собой, предпочтя смерть рабству. В живых остались только одна женщина и пятеро ее детей. Благодаря археологическим раскопкам удалось обнаружить невероятные находки, оставшиеся от римской операции по осаде и штурму Масады, свидетельствующее о неотступном намерении Веспасиана на корню подавить сопротивление иудеев.

После окончания войны система римского управления Иудеей претерпела изменения. Теперь там постоянно дислоцировался гарнизон римских солдат, а во главе разоренной провинции встал наместник, назначавшийся императором. Обезлюдевший Иерусалим лежал в руинах на протяжении шестидесяти лет. Со временем раввины придумали, как совершать службы без храма. Положение в провинции ухудшилось с приходом к власти Адриана, вознамерившегося основать на месте Иерусалима римское поселение. Это решение привело ко второму восстанию, которое было подавлено в 135 г. н. э., после чего, по свидетельству христианских источников, иудеи были изгнаны из Священного города.

К этому времени Римская империя процветала. Для нее наступил Золотой век мира.

Советники Константина, находившиеся под влиянием языческих жрецов, не разделяли радужных надежд своего повелителя. Они колебались и сомневались в успехе предстоящей кампании, указывая Константину на дурные знамения, явленные перед тем, как армия выступила в поход на Италию. Кроме дурных знамений у советников имелся ряд веских доводов. Три четверти армии Константин оставил на Рейне для обороны границ от набегов франков, а ему предстояло сойтись со стотысячной армией Максенция (усиленной вспомогательными частями из Сицилии и Африки), имея под своим началом всего лишь сорок тысяч человек.

Константин не согласился с советниками. Действительно, армия узурпатора численно превосходила легионы Константина, однако, в отличие от солдат врага, воины Константина были хорошо обучены, опытны и подготовлены к войне, получив закалку в боях за Галлию и Британию. Как выяснилось впоследствии, именно это преимущество и сыграло решающую роль. После переговоров, состоявшихся на одном из горных перевалов, войско Константина вторглось в Италию и быстро разбило три армии, брошенные ему навстречу Максенцием. К октябрю Константин, пройдя по Фламиниевой дороге, стянул легионы к местечку Сакса-Рубра (Красные скалы), находящемуся на расстоянии 15 километров от Рима. Следует отметить, что состав армии, вставшей там лагерем, был не совсем обычен.

Помимо офицеров и военных советников в ближайшее окружение Константина входили христиане. Максенций, несмотря на образ, созданный Евсевием в «Житии императора Константина», на самом деле не был фанатичным гонителем христиан. И все же христианам было за что его ненавидеть. Он изгнал из Рима трех епископов, а кроме того, так и не вернул собственность, конфискованную во время кампании по искоренению христианства в 303–305 гг. Константин, в отличие от него, вызывал у христиан куда больше симпатий. Он не был христианином, однако в 306 г. отменил в Галлии и Британии указ Диоклетиана о разрушении церквей и вернул христианам право совершать религиозные обряды. Подобная политика религиозной терпимости не могла ни привлечь внимания высокопоставленных христиан. Они прибыли ко двору Константина в Трир, прочли ему выдержки из своих религиозно-философских трудов, а впоследствии, когда он отправился в военный поход, присоединились к нему. Одним из этих христиан, сопровождавших Константина, вероятно, был Осий, епископ Кордовский. Н е исключено, что вторым оказался весьма уважаемый и влиятельный человек по имени Лактанций, которому в то время было около семидесяти лет.

Луций Целий Фермиан Лактанций, родом из Северной Африки, испытал на себе все тяготы гонений, выпавших на долю христиан. Некогда он прибыл в Никомедию, где и был обращен в христианство, а впоследствии вызван ко двору Диоклетиана самим императором, где стал преподавателем ораторского искусства. Во время трагических событий 303–305 гг. Лактанций потерял место и, чтобы спасти себе жизнь, в конце концов бежал на запад, ко двору Константина в Трире. Там он встретил императора, между 308 и 309 гг. написал труд под названием «Божественные установления», посвященный Константину, а впоследствии стал наставником сына Константина по имени Флавий Юлий Крисп, которого император прижил с любовницей еще до брака с Фаустой. Если среди христиан, находившихся в лагере Константина, был и Лактанций, то старик, по всей вероятности, не терял времени даром. Христиане в свите императора наверняка были рады, что оказались на стороне Константина, однако они скорее всего искали способ укрепить свое положение и усилить влияние, являвшееся результатом многолетних трудов. Единственное, ч т о требовалось христианам, — удобный случай, и как только он подвернулся, они тут же намертво в него вцепились.

Максенция, находившегося к югу от лагеря Константина, также окружали священники. Однако, в отличие от свиты Константина, священники Максенция были язычниками, и, опять же, в отличие от Константина и христианских священников, Максенций к мнению своих священнослужителей прислушивался куда с большим вниманием. Наступило 27 октября 312 года. До решающей битвы оставалось два дня. Максенций не находил себе места от волнения. Он был уверен, что для победы ему нужна серьезная поддержка со стороны римлян, и поэтому обратился к жрецам с просьбой во всеуслышание объявить о том, что предрекают ему знамения. Максен-ций отнюдь не был уверен в исходе предстоящей битвы, его мог ободрить лишь знак благорасположения римских богов. Жрецы вспороли брюхо агнца, запустили руки внутрь и принялись перебирать внутренности. Знамение было недобрым.

Авгуры объявили, что «враг Рима будет повержен».[79] В храме повисло тягостное молчание. Легко представить, что его тактично нарушил какой-нибудь сенатор или придворный льстец, не желавший, чтобы император окончательно пал духом. Ну конечно же, «враг Рима» — это Константин. Ну разумеется, повержен будет именно он. По крайней мере именно так Максенций решил истолковать слова жрецов. Императорский двор вздохнул с облегчением. У придворных были все основания смотреть в будущее с оптимизмом и уверенностью. Помимо того что войско Максенция численно превосходило армию Константина, придворные разработали хитроумный план, как сорвать готовящийся штурм города.

Чтобы вторгнуться в Рим с севера, армии Константина предстояло пересечь Тибр по Мульвиеву мосту (сейчас мост называется Пон-то-Мильвиа и восстановлен на прежнем месте, там же, где он и стоял в древности). Максенций и его советники, планируя оборону города, сделали главную ставку именно на этот мост. Максенций приказал уничтожить часть моста, а вместо нее сделать временный, наплавной мост, соединив его с оставшейся частью с помощью съемных железных штифтов. По плану войско Максенция должно было переправиться через мост и сойтись в бою с армией Константина. В том случае, если бы Константин начал одерживать верх и теснить легионеров Максенция, солдаты должны были быстро отступить и, не мешкая, извлечь штифты, отделив от Мульвиева моста его наплавную часть. Это, как предполагали Максенций и его советники, позволило бы отсечь преследователей, которые на глазах у защитников города попадали бы в воды Тибра.

Теоретически задумка Максенция была блестящей, однако Константин и его небольшая, по сравнению с войском противника, а р -мия получили психологическое преимущество, которое самым невероятным образом увеличило шансы Константина на победу. Произошедшее событие стало самым решающим, самым важным моментом в истории, но вместе с этим и наиболее спорным.

Незадолго до начала сражения Константину было явлено видение. По свидетельству Евсевия, на полуденном, залитом солнцем синем небе Константин увидел сияющий крест, на котором проступала надпись с пророчеством «Сим победиши!». По другому свидетельству, перед Константином предстал с крестом сам Иисус, а пророчество пропели ангелы.

Современные историки относятся к свидетельству Евсевия с некоторым недоверием, поскольку он, в подробностях описав столь удивительное событие в «Житии императора Константина», даже не упомянул о нем в «Церковной истории». Именно эта странность подтолкнула историков на поиски более рационального объяснения случившегося. Не исключено, что Константин стал свидетелем некоего атмосферного явления, а может, он видел метеорит (имеются доказательства, что именно в то время один из метеоритов упал в Италии). Однако, пожалуй, не так уж и важно, что именно увидел Константин. Важно то, как он истолковал это видение. В поисках объяснений случившегося Константин обратился к христианским священникам из своей свиты. Нам не известно наверняка, были ли среди них епископ Осий или Лактанций, но все же мы с уверенностью можем утверждать, что христиане, входившие в окружение Константина, немедленно ухватились за возможность укрепить свое положение и усилить влияние на императора. Они сказали, что Господь явил ему знамение, знак того, что Он избирает Константина своей десницей, которая сокрушит деспота Максенция.

По свидетельству Евсевия, теперь Константин не сомневался, что христианские священники говорят правду. Быть может, к тому моменту он уже был готов обратиться в христианство. Благодаря богатому военному опыту, полученному в прошлые годы, Константин понимал, что ему предстоит самая тяжелая, самая непростая битва в его жизни. Ему предстояло повести солдат в бой против армии, значительно превосходящей его войско по численности, и взять город, который прежде не удалось покорить ни одному иностранному завоевателю, даже Ганнибалу. Императору требовались опора и поддержка. Ему требовалось свидетельство того, что в предстоящей битве он с армией будет находиться под защитой высших сил. Однажды, в 310 г., эту роль сыграл Аполлон и культ Непобедимого Солнца: за два года до этого Константину было явлено видение в храме Аполлона, находившемся, по одним свидетельствам, в Галлии, а по другим — в Британии. После того видения на монетах, которые чеканились во владениях Константина, стали выбивать слова Sol Invictus, т. е. «Непобедимое Солнце». Но теперь в сознании Константина языческое божество сменил Господь, поскольку, когда после видения император обратился к советникам за объяснениями, наиболее правдоподобное толкование он услышал от христиан. Таким образом, им удалось завоевать симпатии Константина.

Должно быть, христианские священники никак не могли поверить своей удаче. Присоединившись к свите человека, который склонялся к обращению в христианство, они оказались в нужное время и в нужном месте. Римский император впервые не только выслушал их, но и согласился с ними.

Константин не тратил времени понапрасну. Он приказал всем своим солдатам написать на щитах белой краской две греческие буквы ХР, означавшие слово «Христос». (По свидетельству Лактанция, написавшего свой труд через четыре года после описываемых событий, император отдал такой приказ, выполняя волю Иисуса, явившегося к нему во сне перед битвой.) Несмотря на то, что часть легионеров была христианами, у нас есть все основания полагать, что большинство таковыми не являлось, поэтому приказ военачальника изменить традиционным богам вызвал у воинов шок. Вне всякого сомнения, в переломный момент войны, когда волнение и суеверие, властвовавшие над солдатами, достигли пика, повеление Константина ужаснуло армию. Не исключено, что Константин не ограничился этой мерой и пошел дальше, приказав армейским кузнецам переделать старые римские штандарты. Этой участи не избежал даже главный символ языческой римской армии. Возможно, он был изменен таким образом, что теперь включал в себя и крест. Император сделал самую главную ставку в своей жизни: он решил сражаться под символами христианской веры, избрав таким образом в свои покровители самого Господа Бога.

28 октября 312 г. армии Константина и Максенция схлестнулись на широкой равнине неподалеку от Мульвиева моста. Согласно первоначальному плану Максенций собирался остаться под защитой городских стен, однако, уверившись в победе благодаря благоприятному пророчеству, решил пересечь с армией Тибр по временному деревянному мосту и встретить противника в поле. Увидев многочисленных сов, опускающихся на стены города, Максенций дрогнул. Дурное знамение весьма правдиво предрекло последовавшие за ним события. Обширная равнина оказалась очень удобной для конницы Константина. Всадники врезались на всем скаку в ряды противника, и враг дрогнул. Суть заключалась в том, что легионеры Максенция особо не стремились сражаться и положить жизнь за своего повелителя. Те же из воинов, кто пытался оказать сопротивление, погибли либо под копытами лошадей, либо под ударами мечей наступавшей за конницей пехоты. Медленно, но верно армия Константина теснила противника обратно к Тибру.

Неожиданно, окончательно пав духом, войска Максенция развернулись и пустились наутек. Быстрее всех бежал сам узурпатор. Через некоторое время солдатам, возможно, удалось взять себя в руки, и армия наконец достигла наплавного деревянного моста, желая найти укрытие за стенами города. Тут-то и обнаружился страшный просчет в запасном плане, разработанном Максенцием и его советниками. Временный мост не выдержал чудовищного веса отступающей в панике армии, а механики то ли от испуга, то ли по ошибке слишком рано извлекли крепежные штифты.

Наплавной участок моста, отсоединившись от каменной части, с треском рассыпался. Солдаты, в отчаянной попытке спасти жизнь, цеплялись друг за друга, падали в бегущие воды реки и шли ко дну. Те же, кто успел добраться до каменного участка, кинулись к воротам, но проход был слишком узким, началась давка, в которой многие погибли. Когда все улеглось, берега Тибра были завалены тысячами трупов павших воинов. Имя одного из них установили сразу. Им был Максенций, которого выдавали богатые доспехи.

Константин одержал величайшую победу. Теперь он был единственным правителем западной части Римской империи, обязанным столь феноменальным успехам благоволению, покровительству и защите христианского Бога. Однако обращение Константина в христианство, если оно к тому моменту действительно состоялось, было относительно простой задачей. Совсем другим делом представлялось использование новой религии в политической жизни Рима, обращение в нее властителя восточной части империи и большинства языческого населения государства. Избрав себе в покровители Бога, Константин сделал лишь первый шаг, не предполагая, что ему еще предстоит воспользоваться всей мощью, которую заключал в себе этот союз.

Константин-освободитель вступил в Рим в окружении аромата благовонных курений, а народ осыпал его цветами. Повсюду виднелись радостные лица мужчин, женщин и детей, с восторгом выкрикивавших его имя. К Константину тянулись тысячи рук, и все новые и новые люди присоединялись к празднику «словно выпущенные на волю из клеток».[80] Константин ехал на колеснице, процессия, вышагивавшая за ним, несла голову Максенция, насажанную на копье. Люди осыпали мертвого тирана потоком оскорблений, а деньги, которые солдаты Константина совали в руки изголодавшимся, римляне встречали радостными криками. Однако, несмотря на ликование, с которым жители встретили Константина, он понимал, что этот торжественный марш отнюдь не является обычной триумфальной процессией.

Действительно, Константин не просто вступал в Рим. С политической точки зрения, он шел по лезвию бритвы. Победой он был обязан христианскому Богу, и вот теперь последователи этого Бога ожидали, что он надлежащим образом признает этот факт. Вместе с этим император вступал в древний город, в котором поклонялись традиционным языческим богам, город, где заседал Сенат, члены которого являлись последователями исконных верований римлян. Для них, как и для большинства жителей государства, христиане были не более чем группой странных чужаков, чье поведение казалось крайне подозрительным. Они отказывались признавать рабство, жили скромно, воздерживаясь от привычных удовольствий, верили в жизнь в раю после смерти и по какой-то нелепой причине считали целомудрие добродетелью. Перед новым императором стояла непростая задача — он должен был угодить как христианам, так и язычникам. Константин знал: как первые, так и вторые будут неусыпно следить за каждым его шагом.

Вступление Константина в Рим не могло не вызвать тревоги у приверженцев исконно римских традиций. Многие сенаторы с ужасом и отвращением заметили, что военные штандарты, которые торжественная процессия внесла на Форум, несколько отличались от тех, которые они ожидали увидеть. Все они были отмечены христианскими символами. Однако самый неприятный для сенаторов сюрприз заключался в другом. После того как Константин снял доспехи и пояс с мечом, приняв взамен пурпурную тогу, пучок дикторских прутьев — символ могущества и власти — и лавровый венок, толпа замерла, ожидая, что новый император совершит традиционное жертвоприношение Юпитеру. Священнослужители приготовили жертвенное животное, но Константин медлил. С одной стороны, он опасался, что отказ принять участие в церемонии оттолкнет от него солдат, а с другой — понимал, что победой он обязан вовсе не Юпитеру. В итоге он все-таки отклонил предложение подняться на Капитолийский холм и присутствовать на жертвоприношении. Он также отказался оставить лавровый венок в храме Юпитера и совершить подношения языческому божеству. После подобного публичного оскорбления традиций и славного прошлого Рима ему требовалось быть крайне внимательным и осторожным. Впереди его ждало еще одно испытание — беседа с сенаторами.

Появившийся было ледок в отношениях треснул, когда Константин представил своего предшественника в образе чудовища. Все, что случилось во время правления Максенция, было виной самого Максенция и нескольких его прихвостней. Рим не имел к решениям Максенция никакого отношения. Таким образом, сенаторы, с о -трудничавшие с Максенцием, получили прощение. Император проявил не меньшую изобретательность, когда огласил свое решение о судьбе армии деспота: дискредитировавшей себя преторианской гвардии предстояло отправиться на границы, где в боях с ордами варваров им следовало доказать свою преданность Риму и новому императору. Константин на этом не остановился и пошел дальше, простив сенаторов и поднявших против него оружие солдат. Он заявил, что хочет возродить былой авторитет армии и Сената. Константин обещал вернуть сенаторам их полномочия и власть. Отныне Сенат больше не станет в праздности довольствоваться данными ему привилегиями. Теперь самое деятельное участие в управлении государством будут принимать не только выходцы из армейских кругов, но и сенаторы, точно так, как это было прежде. Из числа сенаторов будут назначаться наместники провинций, судьи и префекты. Процесс преобразований должен был занять несколько лет, однако Константин совершенно точно выбрал правильный тон разговора и направление беседы.

Как только представители знати западной части империи услышали, что им предлагают стать помощниками нового государя, они тут же позабыли о Максенций. Сенаторы оказали Константину ответную любезность, провозгласив его императором Запада. В награду за освобождение Италии он получил золотой щит и лавровый венок, и в его честь в здании Сената воздвигли статую богини Победы. Еще одним даром Константину стала примыкавшая к Форуму огромная новая базилика, строительство которой начал Мак-сенций. Она была закончена и посвящена новому императору. А последний подарок со всей явственностью символизировал признание Константином христиан. У западной апсиды новой базилики вознеслась гигантская статуя Константина, сжимающего военный штандарт с монограммой Иисуса Христа.

На протяжении последующих нескольких месяцев Константин оставался в Риме. Это были непростые, но очень важные месяцы. Возможно, именно в это время Константин задумался о событиях, связанных с битвой на Мульвиевом мосту, о том, что значит — быть избранником Божьим. Не исключено, что он попытался побольше узнать о христианах. Вполне вероятно, он посетил ряд христианских общин и увидел, как они живут. Мы знаем, что за время пребывания в Риме Константин неоднократно приглашал к себе на обеды христианских проповедников и епископов. Может быть, среди приглашенных были и Лактанций с Осием. Н а м доподлинно известно, что христиане, входившие в свиту Константина и путешествовавшие вместе с ним неофициально, зимой 312–313 гг. получили должности советников по делам христианской церкви. Мы не знаем, о чем шла речь во время бесед Константина с христианами. Можно только с уверенностью утверждать, что плоды этих бесед не заставили себя долго ждать.

Когда Константин собрался отправиться из Рима в Милан в середине января 313 г., он имел все основания гордиться собой. Несколько месяцев в столице империи не прошли даром. Ему пока удавалось искусно лавировать между христианами и язычниками. Рим выражал покорность и поддержку, и теперь Константин мог по праву назвать себя властелином западной части империи. Теперь ему предстояло объединить и покорить восточную ее часть. С этой целью он отправил восточному императору письмо, ставшее для Максимина Дазы неприятной неожиданностью. В письме Максимина ставили в известность о новом титуле Константина, который был одобрен и подтвержден Сенатом. Кроме того, Константин в письме представал в образе защитника новой религии и требовал от Максимина прекратить преследования христиан. Однако Константину требовалась помощь, чтобы одолеть противника. Новый император задумал союз, который ему предстояло скрепить самым традиционным образом. Властитель западной части Римской империи вместе со свитой выехал в Милан — там его ждала свадьба.

Свадебная церемония состоялась в феврале в императорском дворце, а ее подготовкой и проведением заведовал лично Константин. Восемнадцатилетней невестой была сестра западного императора по имени Констанция. Она, как и многие представительницы знати начала III в., была христианкой. Вера для нее была очень важна, и Констанция придавала ей ключевое значение. Вместе с этим нельзя сказать, что она пришла в восторг от предложения брата выйти замуж за мужчину, который был гораздо ее старше, с которым она даже не была прежде знакома, которого она не любила и с которым ей предстояло связать свою судьбу исключительно по политическим мотивам. Чтобы пройти такое испытание, требовалось иметь определенную толстокожесть, а Констанция таковой не обладала. Однако выбора у нее не было. Константин настоял на том, чтобы она вышла замуж за человека, которому предстояло сыграть главную роль в планах императора по покорению востока. Молодожена звали Валерий Лициниан Лициний, и он тоже был императором.

Лицинию, происходившему из крестьянской семьи, проживавшей в Дакии (совр. Румынии), на момент свадьбы с Констанцией было почти пятьдесят лет. Точно так же, как и многие другие правители, входившие в тетрархию, столь высокого положения он достиг благодаря своим военным заслугам. В ходе приграничной военной кампании на Дунае он стал близким другом Галерия. Именно благодаря помощи Галерия Лициний скакнул вверх по карьерной лестнице. Это произошло в 308 г., когда система тетрархии уже трещала по швам. На совете в Карнунтуме Лициний был назначен императором западной части Римской империи, которой ему предстояло править на пару с Константином вместо погибшего Севера. После смерти восточного императора Галерия Лициний заключил с Дазой мир и взял под контроль часть территорий, принадлежавших покойному властителю. Теперь же, однако, хрупкость мира между Дазой и Лицинием стала очевидной всем. Союз между Константином и Лицинием, который предстояло скрепить свадьбой в Милане, в корне менял баланс сил. Империей должны были править два императора, и место для Дазы в этой новой системе не было предусмотрено.

После свадебной церемонии за закрытыми дверьми был заключен союз. Можно только догадываться, о чем именно говорили Ли-циний и Константин, но в общих чертах содержание их беседы очевидно. Лицинию предстояло править восточной частью империи, а Константину — западной. Союзники обязались оказывать друг другу военную помощь. Передел Римской империи был вполне ожидаемым событием. Однако Константин поставил еще одно условие союза — во всем государстве должна проводиться политика религиозной терпимости. Несмотря на то что Лициния нельзя было упрекнуть в преследованиях христиан, нет никаких сомнений в том, что сам он являлся язычником. И теперь ему предлагали провозгласить новую доктрину, согласно которой каждый римлянин был волен молиться кому угодно. Константин знал, как убедить Ли-циния, если тот вдруг начал бы упрямиться.

Даза, правивший на востоке, был общеизвестным гонителем христиан. Константин, возможно, привел довод о том, что политика религиозной терпимости привлечет на сторону союзников симпатии жителей восточной части империи, что поможет в войне с Дазой. Легко представить, как Константин, побуждаемый своими новыми советниками-христианами, пытался доказать верность нового политического курса своему новоявленному зятю-язычнику. Весьма вероятно, Константин был человеком искренне верующим, однако это нисколько не мешало ему использовать христианство в своих целях. Наконец Лициний согласился.

Вскоре союзники обнародовали эдикт, ставший известным под названием Миланского..Это был первый документ в истории Западного мира, провозглашавший свободу вероисповедания. Таким образом, преследования христиан были признаны ошибочными и неправильными. Однако более ощутимое преимущество эдикта, которым можно было немедленно воспользоваться, заключалось в другом. В нем говорилось, что вся церковная собственность, конфискованная в прошлом у христиан, должна быть возвращена законным владельцам. Не менее важен и тот факт, что христианам не предоставлялось никаких преимуществ по сравнению с язычниками, акцент делался лишь на том, что теперь за христианами официально признавались равные права с представителями других вероисповеданий. Отныне и те и другие могли поклоняться тому, кому им вздумается. Н а последнем, возможно, настоял Лициний, неразделявший религиозных верований шурина. Вероятно, именно новый союзник Константина позаботился о том, чтобы эдикт не наводил на мысль о том, что Лициний сам стал христианином. Об этом свидетельствуют следующие строчки эдикта, позволявшие римлянам «поклоняться любому из богов, обретающихся на небесах». Помимо всего прочего, данный эдикт весьма способствовал объединению новой империи, что придавало Константину и Лици-нию дополнительные силы.

Союзники сильно отличались друг от друга. Константин, будучи младше Лициния, вдобавок происходил из знатной семьи и, по свидетельству Евсевия, был благонравным, красивым и легко располагал к себе. Одержав победу на западе, он доказал, что является выдающимся полководцем и тонким политиком. Лициний, несмотря на все его воинские заслуги, находился в тени славы и блистательности западного императора. У него имелись все основания ревновать к более юному союзнику: Лициний был некогда назначен августом западной части империи, т.е. был верховным правителем, однако именно Константин, разбивший Максенция, захватил в конечном счете власть над западом. Однако времени на месть за былые обиды не оставалось. Союзникам предстояло разбить врага, который выступил против них еще до окончания переговоров в Милане. Даза пересек Босфор, вторгся во владения Лициния в Малой Азии и осадил город Византии. Итак, война была объявлена.

Лицинию удалось собрать армию за какие-то несколько месяцев. Бросившись в погоню за Дазой, он вытеснил его на равнину под Адрианополем (совр. Эдирне, Турция). 30 апреля 313 г. Лициний накануне битвы доказал, что Константин беседовал с ним в Милане не зря: он приказал солдатам прочитать молитву — пусть и не христианскую, но по своей сути более монотеистическую. Казалось, это решение принесло немедленные результаты: несмотря на то что тридцатитысячной армии Лициния противостояло семидесятитысячное войско, Лициний наголову разбил врага. Даза бежал в горы у г. Тарсус (совр. Турция), где покончил с собой, приняв яд, чтобы избежать унижения плена. Лициний, воодушевленный блистательной победой, соблюдая соглашение с Константином, разослал письма наместникам провинций, в которых ставил обитателей восточной части Римской империи в известность о новой религиозной политике государства.

Однако впечатление, что Лициний действует в силу пробудившейся в нем симпатии к христианству, немедленно рассеялось, как только стало известно о его следующем повелении. Чтобы никто не смог заявить свои права на престол восточной части Римской империи, Лициний устроил кровавую резню. Все сторонники Дазы, придворные советники и члены его семьи были казнены. Кроме того, по приказу Лициния по всей восточной части империи была развернута охота на жен и детей покойных тетрархов Диоклетиана, Севера и Галерия, которых выискивали и убивали. Несмотря на то что некоторые из христианских авторов с искренним одобрением отзывались о убийствах своих былых гонителей, пожалуй, даже они были потрясены жестокостью Лициция. Покончив с возможными претендентами на престол, Лициний, запретивший гонения на христиан исключительно из политических соображений, взял всю полноту власти над востоком империи в свои руки и поселился с молодой женой в новой столице Никомедии, откуда и правил государством. Однако тогда как Лициний, присоединившись к Миланскому эдикту, ограничился лишь провозглашением веротерпимости и сам к христианству остался равнодушен, проживавший в Трире Константин только приступал к главным преобразованиям.

Что касается публичной сферы жизни, то Константин продолжал следовать проторенной дорогой, никому не отдавая предпочтения: он отказывался принимать участие в языческих жертвоприношениях и при этом, как и все императоры до него, начиная с Августа, продолжал занимать пост верховного жреца (pontifex maximus). Константин не торопился наносить на монеты христианские символы, и они по-прежнему на протяжении еще долгих лет носили на себе имя монотеистического языческого божества Непобедимого Солнца. До нас дошла речь Константина, произнесенная в Трире в 313 г. Она является шедевром изворотливости. С одной стороны, Константин указывает на свою близость к высшим силам, но, с другой стороны, не отдает предпочтения ни одной из религий. Несмотря на то что Константин продолжал лавировать подобным образом, реальность была неумолима. Император понял, что может объединить империю. И вот теперь он стал использовать в управлении государством новый подход.

О первом шаге Константина нам сообщает эдикт 313 г., согласно которому христиане освобождались от ряда общественных обязанностей, как-то: от службы присяжными, наблюдения за сбором налогов, организации строительных проектов, игр и празднеств. Обычно подобные льготы предоставлялись только тем, кто и так служил государству, например врачам или учителям. И вот теперь Константин объявил, что христиане не менее достойны подобной чести. «Чем больше у них будет времени возносить молитвы христианскому Богу, — пояснил Константин, — тем больше от этого будет пользы обществу».[81] Таким образом, эдикт доходчиво давал понять, что христианство необходимо для процветания империи. Кроме того, император ввел жалованье духовенству, а также сделал христиан привилегированным сословием, освободив их от налогов. Помимо всего прочего епископы стали играть важную роль не только при дворе, но и во всем государстве: христиане получили законное право потребовать, чтобы их гражданский иск рассматривался не местным судьей, а епископом. Однако все эти беспрецедентные изменения не ограничились раздачей чинов и жалованием привилегий.

Константин щедро отпускал из казны деньги на строительство, расширение и украшение церквей. Результат его щедрости до сих пор украшает Рим, где Константин оплатил возведение не менее пяти-шести церквей. Величайшей из них стала базилика Святого Иоанна Латеранского. Несмотря на то что собор, стоящий сейчас на ее месте, относится к более позднему периоду, первоначальные размеры здания нам хорошо известны. Оно было не менее 100 метров в длину и 54 метров в высоту. Проекты этой и других церквей также дышали новизной. Хотя слово «базилика» в наши дни подразумевает храм, во времена Константина оно означало здание гражданского назначения — суда, рынка или же места общественных собраний. Итак, во времена Константина основной архитектурный принцип базилики — наличие большого зала — в ходе строительства крупнейшего христианского храма Рима стал первостепенным. В дальнейшем все христианские церкви строились по образцу именно этого храма.

Обычно церкви в Риме возводились за пределами городских стен, в местах поклонения апостолам и мученикам. Базилика Святого Иоанна Латеранского, построенная в самом центре Рима, стала исключением, поскольку она была сооружена на участке земли, примыкавшем к старому императорскому дворцу, который Константин преподнес епископу Рима (а именно Папе). Базилика Святого Петра, еще один собор, построенный на деньги, выделенные Константином, была местом отправления одного из раннехристианских культов. На склоне Ватиканского холма — центральном месте поклонения почитателей апостола Петра — была разбита огромная терраса. Когда под нее расчищали землю, рабочие обнаружили древние языческое и христианское захоронения, на месте которых и воздвигли огромную базилику Святого Петра. Сейчас там, где некогда высился храм эпохи Константина, стоит собор Святого Петра, возведенный в XVI в., однако из него до сих пор можно спуститься к тем древним погребениям.

Новые церкви отличались от языческих храмов не только внешне, они вдобавок играли несколько иную роль. Языческие храмы были просто обителями того или иного божества, а церкви, в отличие от них, не только домами Божьими, но и местами сбора христиан. Там по воскресеньям, которые впоследствии Константин сделал священными днями (321 г.), можно было встретить даже римских легионеров, которым император разрешал оставлять расположение частей, чтобы ходить в церковь. Рабам была также предоставлена удивительная привилегия — когда они находились в стенах храма, к ним должны были относиться как к свободным. Появление величественных соборов произвело в умах людей переворот: они поняли, что власть придает новой религии огромное значение и считает христиан привилегированным классом.

Здесь необходимо упомянуть об одном событии, которое лучше всего демонстрирует, сколь огромное значение Константин придавал христианству, видя в нем средство, цементирующее его государство и новую империю Лициния. В 313 г. до императора дошли известия о том, что Христианскую церковь в Северной Африке терзают сомнения в том, кто более заслуживает места нового епископа провинции — Цецилиан или Донат. Спор начался из-за того, что немало христиан считало Цецилиана недостойным сана епископа. Недовольные указывали на то, что Цецилиан опорочил себя во время диоклетиановых гонений на христиан тем, что отдал римским властям священные книги. В результате в епископы был посвящен соперник Цецилиана — Донат. Предшественники Константина сочли бы подобный спор мелкими дрязгами в далекой провинции, не имеющими решительно никакой важности. Однако новый император смотрел на все это иначе.

Намек, содержавшийся в послании, был более чем прозрачен: тогда как в прошлом императоры рассматривали петиции и разрешали споры по представлениям из провинций, авторитет Константина как правителя Римской империи в значительной степени определялся его способностью улаживать внутрицерковные распри. Разлад в рядах христиан угрожал единству империи, чего новая власть никак не могла допустить. Еще в эпоху диоклетиановых гонений Константин ясно осознал, что, если он сделает ставку исключительно на христианского Бога, полностью отвернувшись от других божеств, ему никогда не удастся объединить империю. И если он сейчас сорвет маску и открыто присоединится к христианам, подобный шаг, при наличии раздоров внутри самой христианской общины, не принесет ему никаких политических дивидендов. Распри не утихали всю зиму 315–316 гг., и тогда Константин написал письмо ее виновникам, пригрозив приехать лично. В этом случае спорщикам не поздоровилось бы. Впрочем, к этому моменту у Константина появились куда более важные дела.

Лето 315 г. было отмечено грандиозными празднествами в Риме. Властитель западной империи оставил резиденцию в Трире и в сопровождении семьи, епископов и придворных чиновников вернулся в город, который освободил три года назад. В ознаменование столь радостного события было устроено множество игр. Официально празднества были приурочены к «деценалии» Константина, т.е. к десятилетнему юбилею его пребывания на императорском троне. Окинув взглядом минувшее десятилетие, можно с уверенностью утверждать, что у Константина имелись все основания для торжества. Он провел несколько успешных кампаний против германских племен, и теперь граница империи вдоль Рейна была в безопасности. Он восстановил стабильность и мир в государстве, которое, казалось, вот-вот было готово распасться на части, и теперь оно вновь процветало. Сенат опять вернулся к делам и теперь, как и прежде, принимал живейшее участие в управлении государством. Вне всякого сомнения, Константин учитывал опасения сенаторов о том, что они, а значит и Рим, утратили былое значение, и поэтому увеличил их число. Теперь, чтобы стать сенатором, было необязательно проживать в Риме и присутствовать на слушаниях. Таким образом, Сенат стал включать в себя представителей со всех концов империи.

У представителей новой элиты, христианской, тоже имелся повод для праздника. Они теперь могли похвастаться привилегированным положением и влиянием, которое оказывали на императора, находясь при его дворе. Сам же Константин в разговорах и ученых беседах с Лактанцием и епископом Осием узнавал все новые и новые вещи о явившем ему милость Всевышнем. Это тоже не могло не радовать христиан. В искренности веры императора, по крайней мере внешней, можно было не сомневаться. О степени влияния христиан на Константина свидетельствуют специально отчеканенные памятные медали, увидевшие свет в том же 315 г. Эти медали с изображением Константина и монограммы Иисуса Христа (ХР) были торжественно вручены выдающимся чиновникам и придворным. Однако следует отметить, что священнослужители, верующие и сторонники исконно римских верований отнюдь не чувствовали себя незаслуженно забытыми. Благодаря новой политике религиозной терпимости культы языческих богов также переживали период бурного расцвета. Поэтому можно сказать, что на празднестве чествовались мудрость и осмотрительность императора.

Триумфальная арка Константина и по сей день украшает римский Форум. Этот памятник архитектуры знаменует собой переход от классического стиля к стилю, получившему название «поздняя античность». Скульптурные композиции, украшающие триумфальную арку, рассказывают нам об освобождении Константином Италии: одна из сцен повествует о разгроме Максенция, на другой изображены тонущие солдаты деспота и тирана, а на третьей — торжественный въезд Константина в Рим. Однако на всей арке нет ни одного христианского символа. Наблюдается как раз обратное. Некоторые из скульптур датируются эпохой Адриана. Как установили ученые, данные скульптуры, некогда изображавшие Адриана то на охоте, то приносящего жертвы римским богам, приняли образы Константина и Лициния. На триумфальной арке в последний раз встречается изображение римского императора, совершающего языческий обряд. Несмотря на все привилегии, дарованные христианам, властитель западной части Римской империи все еще не мог целиком и полностью открыто перейти на их сторону.

Константин стремился к объединению империи, и вот теперь он нашел средство, которое позволило бы ему достичь цели. Однако пока он решил умерить пыл, великолепно понимая, что открытая поддержка христианства сделает его уязвимым с политической точки зрения. Он все еще мог подвергнуться нападкам со стороны сторонников языческих культов среди сенаторов, наместников и высшего чиновничества, которые могли его обвинить в гонениях на почитателей исконно римских верований. Константин понимал, что открытая поддержка христианства не только оскорбит приверженцев прежних, языческих культов, — подобная политика может также натолкнуть их на мысль о том, что в новой империи они станут занимать более низкое положение. Это недовольство, учитывая тот факт, что большинство населения Римской империи оставалось языческим, в свою очередь стало бы плодородной почвой для разжигателей бунтов и волнений. Однако больше всего Константин опасался не сенаторов-язычников, а императора.

В тот же самый год, когда в Риме состоялись торжества (июль 315 г.), супруга Лициния Констанция родила сына. Год спустя, 7 августа 316 г., жена Константина, Фауста, также подарила мужу наследника. Рождение детей вполне могло служить поводом для ликования, поскольку теперь у их отцов появились наследники, которым можно было на законных основаниях передать власть. Однако вместе с их рождением Константин и Лициний все чаще и чаще стали задумываться над вопросом, который мучил их уже давно, — кому же на самом деле принадлежит империя. После заключения союза все более напрашивался ответ — Константину.

Сложно сказать, чем руководствовался Константин, когда принял решение о религиозных реформах и покровительстве христианству — может, дело было в искренней вере, а может, в тонком расчете. В любом случае его преобразования не только позволили объединить империю, но и вдохнуть в нее новую жизнь. Главное, они помогли Константину расположить к себе людей во владениях Лициния, где проживало большинство христиан Римской империи. Триумфальная арка с изображениями Константина и Лициния символизирует дружбу императоров. Власть, которую они мирно делили друг с другом, изображение их профилей на монетах того времени — все это предназначалось для того, чтобы не нарушить впечатления о безоблачности их отношений. Однако принципы, которые, по мнению Константина, должны были лечь в основу государства, никак не соответствовали столь прекрасному внешнему фасаду. Наличие одного Бога и одной империи, по логике, подразумевало одного императора.

Вскоре Лициний и Константин показали друг другу свое истинное лицо. Маски были сорваны, и два императора стали врагами, развязав новую войну. Это была война между сторонниками Константина и новой религии, покровителем которой он стал, и приверженцами исконно римских традиций. Так, по крайней мере, заявляли о себе те, кто встал под знамена Константина и Лициния. Несмотря на все слова противников, заявлявших, что они сражаются за святое дело, подлинная цель конфликта была проста и неоригинальна — захват власти над всей Римской империей.

Нам представляется довольно сложным перечислить все причины, превратившие императоров-союзников в злейших врагов. Вне всякого сомнения, у Лициния были все основания чувствовать обиду и даже ревность. Константин владел той частью империи, которая, как полагал Лициний, по праву принадлежит ему. Дело осложнялось еще и тем, что правителю восточной части империи было достаточно окинуть свои владения взглядом, дабы убедиться, что Константин пользуется у его подданных куда большей популярностью, нежели он сам. Христиане на востоке Римской империи молились на Константина в надежде, что настанет день, и привилегии, дарованные их братьям по вере на западе, будут пожалованы и им. Поскольку христиане были готовы принять смерть за свою веру, готовность умереть за Константина была не меньшей. Они прекрасно понимали, что Лициний не был ни их спасителем, ни воплощением их надежд. Не исключено, что Константин изначально планировал выставить Лициния в невыгодном свете: сперва его руками восстановить мир на востоке, а потом с помощью христиан ослабить его положение. Кроме того, Лициний завидовал популярности Константина, и у него была еще одна серьезная причина не любить правителя западной части империи. Именно она в конечном счет и подтолкнула Лициния к войне.

Больше всего Лициния выводили из себя меры, предпринятые Константином, чтобы помешать новорожденному сыну Лициния унаследовать власть. В 315 г. Константин отдал свою сводную сестру Анастасию в жены прославленному сенатору Бассиану, после чего отправил Лицинию посланника с предложением сделать Бассиана цезарем западной части империи. Лициний оскорбился. Весьма вероятно, ему стало очевидно, что теперь Константину осталось только назначить своего сына Криспа цезарем восточной части государства, после чего вся Римская империя досталась бы его наследникам. Возможно, именно в связи с этим Лициний решил разорвать дружеские отношения с Константином. Сделал это Лициний самым решительным образом — он начал замышлять убийство.

Для воплощения плана в жизнь Лицинию срочно требовались и союзники, и повод. К счастью, и то и другое оказалось под рукой. Смещение властителя западной части Римской империи можно было оправдать тем, что Константин нарушил Миланский эдикт и возвысил христиан над язычниками. Если бы этот предлог показался недостаточным, то можно было припомнить вторжение Константина во владения Лициния, которое произошло, по свидетельству историка-язычника, осенью 315 г.[83] Что же касается осуществления самого плана по устранению Константина, Лицинию было достаточно вспомнить о существовании римского Сената.

К 316 г. ряд сенаторов-язычников, несмотря на все блага, обещанные им Константином, буквально кипели от ярости. Он и крайне неодобрительно относились к трате государственных денег на строительство христианских церквей. Сенаторам казалось, что влияние на императора могут оказать только епископы, и только их Константин жалует приглашениями на свои пиры. Какой толк трудиться, сетовали сенаторы, если теперь можно сделать карьеру, только будучи христианином.

Лициний знал, что пора действовать. В Никомедии он обратился к придворному по имени Сенецио, приказав найти в Риме заговорщиков, которые согласились бы с ним сотрудничать. Убийца, в идеале, должен был быть высокопоставленным лицом, входить в ближайшее окружение императора и находиться вне подозрений. Сенецио тут же предложил отличный вариант: убийцей мог стать его брат и зять Константина — сенатор Бассиан. Реализуя план, Лициний не учел одну деталь. Легко представить, что, найдя себе союзника при дворе Константина, Лициний позабыл, что у властителя западной части Римской империи тоже имеется преданная союзница на востоке. Можно предположить, что именно она предупредила Константина об опасности.

Возможно, до Констанции дошли слухи, которые ползли по коридорам императорского дворца в Никомедии, или, не исключено, она стала случайной свидетельницей разговора между Лицинием и Сенецио. Вероятно, Констанция написала брату письмо фазу же, как только узнала, что на него готовится покушение, и передала послание через верных ей христиан. На этот счет мы можем строить догадки, однако одно нам известно точно. Когда Бассиан попытался воплотить план в жизнь, его тотчас же, к немалому удивлению сенатора, схватили. Именно он, а не Константин, которому покровительствовал Всевышний, в конечном счете и принял смерть. Когда Лициний узнал, что покушение на властителя западной части империи сорвалось, он приказал разбить статуи и бюсты Константина во всей Никомедии. Итак, война была объявлена.

Первые столкновения между армиями враждующих сторон произошли в 316 г. на Балканах у Цибала и Сердики. Несмотря на то что в обеих битвах Константин одержал верх, ему не удалось полностью разгромить основные силы противника. В результате военных действий императоры заключили новый договор. Греция и Балканы отходили к Константину, а у Лициния оставались Фракия, Малая Азия и восточная часть Римской империи. Также было принято решение по непростому вопросу о наследовании власти: 1 марта 317 г. Константин, находившийся в своей новой резиденции Сердика (совр. София, Болгария), объявил цезарями своих обоих сыновей (Флавия Юлия Криспа и еще одного — от Фаусты), а также сына Лициния и Констанции, т. е., иными словами, все они в будущем должны были стать императорами. Лициний и Константин также договорились на протяжении 317 г. делить власть консула, а потом ежегодно, каждый в своей части империи, чередоваться на посту консула со своими сыновьями. На бумаге между двумя императорами снова воцарились дружба и согласие, однако на деле установившийся мир был шатким и сразу же дал трещины. Договор не устранил имевшихся противоречий и лишь отсрочил продолжение войны.

В период с 317 по 321 г. Лициний продолжал следовать политике религиозной терпимости. Возможно, этому способствовали Констанция и епископ Никомедии, находившийся при его дворе. Однако Лициний терпеть не мог роль «освободителя» востока и единовременно спасителя христиан, которую ему приходилось играть. Теперь уже никто не сомневался в том, что Лициний объявил о следовании религиозной терпимости в силу краткосрочной политической необходимости, а не потому, что сам уверовал в Бога. Константин на западе, в отличие от него, все меньше и меньше скрывал свои религиозные взгляды. Он любил засиживаться допоздна, сочиняя пышные речи, которые затем произ носил перед придворными, читая ниспосланные ему свыше проповеди о том, какой на самом деле предстоит стать империи. В ходе выступлений великолепно проявлялся артистический талант Константина. Каждый раз, когда император упоминал о Божьем суде, его лицо делалось суровым, он делал голос тише и указывал пальцем вверх. Некоторые придворные, слушая его, склоняли головы, «будто бы слова императора секли их словно плети».[84] Другие же громко хлопали, но на самом деле не понимали, отчего император обращается к ним с таким пылом, и пропускали его проповеди мимо ушей.

Несмотря на то что император то и дело поминал слово «трепет», который следует испытывать перед Богом, он и сам мог проявить суровость и даже жестокость. В 317 г. в Африке все еще продолжали спорить о епископате. У Константина лопнуло терпение, и он вмешался. В результате кое-кого из возмутителей спокойствия отправили в ссылку, а кое-кого даже казнили. Несколько лет спустя был закрыт ряд языческих храмов — первая примета того, что эпоха многообразия религиозных культов уходит в небытие. На смену ему приходила новая вера, которой предстояло объединить людей.

Благодаря пожертвованиям, жесткой позиции епископов, раздаче зерна и одежды беднякам, сиротам, нуждающимся вдовам и разведенным, церкви быстро набирали силу, становясь в провинциях западной части империи организующими центрами. Около 321 г. судебные полномочия епископов расширили, а кроме того, было узаконено завещание собственности в пользу церкви. Таким образом, церквям в провинциях становилось легче привлекать на свою сторону знать. Представители высших классов по всей империи начали стремительно богатеть, у них появилась уверенность в собственных силах. Благодаря раскопкам мы знаем, что именно в это время монограмма Иисуса Христа (ХР) стала появляться на предметах, принадлежавших богачам, а в западной империи началось бурное строительство новых роскошных вилл. Обращение в христианство имело несомненные плюсы, а следование христианским заповедям являлось проявлением патриотизма. Именно христианство обеспечивало благополучие империи, которой, как полагалось, суждено было процветать, покуда Константин находился под защитой и покровительством Всевышнего.

Константин открыто заявил о своей позиции в речи, содержание которой чудом дошло до нас и которую он произнес перед христианами в Страстную пятницу где-то между 321 и 324 гг. Император заявил, что своим успехом обязан Богу, и, чтобы отблагодарить Всевышнего за покровительство и защиту, он должен убедить своих подданных в необходимости молиться Богу, протянуть руку помощи обиженным и гонимым и обратить в христианскую веру язычников и нечестивцев. Подобное заявление не могло не иметь серьезных политических последствий. Лициний оказался загнанным в угол, и его положение день ото дня ухудшалось. Вскоре он преподнес Константину подарок, которого властитель западной части Римской империи так долго ждал и которого требовала его вера, — повод, давший ему право возобновить войну.

Обретавшийся в Никомедии властитель восточной части империи становился все более и более подозрительным. Быть может, чиновники в его собственном дворе — на самом деле соглядатаи Константина? Лициний допросил чиновников, но доказательств их вины не нашел. Согласно свидетельству историков, для одного из придворных он устроил особую проверку на верность. Лициний попросил чиновника по имени Аксентий пройтись с ним в сад, где возле фонтана стояла статуя Диониса, обвитая пышной виноградной лозой. Император приказал Аксентию срезать лучшую гроздь винограда и, когда это было исполнено, велел чиновнику совершить подношение в честь Диониса. Аксентий отказался, и тогда император поставил его перед выбором: либо он немедленно возложит виноград к ногам статуи, либо пусть убирается прочь. Аксентий, который впоследствии стал епископом в городе Мопсуестия (в совр. Турции), предпочел оставить двор. Подобная проверка стала первой из многих, которые вскоре провел Лициний, ну а потом страх заставил его принять более крутые меры.

В 323 г. Лициний поставил всех чиновников перед выбором: они должны были либо совершить жертвоприношения римским богам, либо уйти в отставку. Точно такая же альтернатива была предложена военным. По совету недовольных из числа чиновников-язычников Лициний не ограничился этими мерами, и 24 декабря того же года до Константина дошли вести, что Лициний на празднованиях, приуроченных к пятнадцатилетию его правления, заставлял епископов совершать жертвоприношения. Всех отказавшихся ждало суровое наказание. Собрания и советы епископов были запрещены. Лициний не желал, чтобы ведущие представители христианской церкви объединялись, и не хотел их видеть в своем окружении, поэтому он издал эдикт о том, что епископам следует оставаться в своих городах и приходах. Теперь собрания христиан и богослужения разрешалось проводить только под открытым небом, а все налоговые льготы для христиан были отменены. Лициний не пошел еще дальше скорее всего только благодаря влиянию своей жены, которую очень любил, однако у чиновников в его администрации не было столь сильного сдерживающего фактора. Короче говоря, Лициний силой политики попустительства инициировал на востоке Римской империи новую кампанию по преследованию христиан. Наместникам провинций разрешалось без всяких опасений наказывать провинившихся христиан, закрывать и сносить церкви и даже убивать ведущих представителей христианской церкви, как это случилось с епископами провинции Вифиния-Понт. По свидетельству Евсевия, их тела были изрублены на куски и брошены в море на корм рыбам.[85]

Лактанций, советник Константина и наставник его сына, не уставал уговаривать правителя западной части империи встать на защиту справедливости. Когда Константин, весьма вероятно специально провоцируя Лициния, захватил его владения во Фракии под предлогом отражения нападения готов, обе стороны тут же ухватились за возможность продолжить прерванную войну. Помимо имевшегося повода к войне у Константина было еще немало оснований выступить против зятя и бывшего союзника. Властителю западной империи предстояло сражаться против деспота и тирана во имя спасения и освобождения гонимых и угнетенных.

Итак, все было готово для фактически последнего масштабного противостояния в истории Рима. Константин и Лициний быстро собрали войска. Численность армий поражала — каждая из враждующих сторон имела под своим началом более 100 000 человек пехоты и 10 000 конницы. Даже учитывая склонность античных историков к преувеличению, можно с уверенностью утверждать, что силы были стянуты немалые. Войско Лициния состояло из египтян, финикийцев, выходцев из Карий и Вифинии, греков из Малой Азии, африканцев. Константин, под властью которого находилась большая часть Римской империи, в основном полагался на вспомогательные части, нежели на римские легионы регулярного состава. Евсевий с удовольствием сравнивает армии противников: солдаты Константина, естественно, предстают воинами Божьими, а легионеры Лициния — болванами и шутами, почитателями традиционных божеств и восточных мистических культов колдунов, волшебников, пророков и предсказателей.

Прежде чем армии сошлись лицом к лицу, Лициний обратился к жрецам с просьбой погадать об исходе войны. Авгуры в поисках знамений провели гадание по полету птиц и вынесли вердикт, пообещав Лицинию, что он одержит победу. Дело на этом не кончилось. Лициний, взяв с собой самых преданных военачальников, повел их в чащу, в глубине которой находилась священная роща. Из-за ветвей деревьев и покрытых мхом скал, по которым бежали ручьи, на воинов взирали статуи языческих богов. Были совершены приличествующие обстоятельствам жертвоприношения, после которых Лициний обратился к военачальникам с речью. Эта речь весьма соответствует образу императора-язычника, который рисуют нам историки-христиане, приводя причины начавшейся войны:

3 июля 324 г. состоялась первая битва при Адрианополе во Фракии (совр. Эдирне), в результате которой надежды Лициния на успех и скорую победу развеялись как дым.

Армии заняли исходные позиции на противоположных берегах реки Гебр. Каждый раз, когда на глаза воинам Лициния попадался штандарт Константина с монограммой Христа, тишину разрывали улюлюканье и оскорбления. Однако в ходе этого странного стояния на реке Константину удалось захватить инициативу в свои руки. У него получилось обвести противника вокруг пальца, совершив обманный маневр: Константин сделал вид, что собирается строить через реку мост. Для вящей убедительности он даже отправил часть солдат в горы за лесом. Одновременно с этим Константин тайно искал брод. Когда его конница пересекла реку, она захватила войско Лициния врасплох. Легионеры Ли-циния пришли в смятение и бросились бежать. Конница кинулась в погоню и многих изрубила. Войско противника было рассеяно, немало воинов сдалось в плен, однако Лицинию удалось спастись.

Лициний и остатки его армии проследовали быстрым маршем к побережью, где сели на корабли и попытались пересечь Босфор, желая оказаться в безопасности. Константин, однако, предусмотрел такое развитие событий. Он приказал своему старшему сыну Криспу отправиться в погоню, и семнадцатилетний подросток, получивший под свое начало флот из двухсот кораблей, бросился исполнять волю отца. Лициний, в свою очередь, приказал командующему флотом остановить преследователей. Эскадры враждующих сторон встретились в узком проливе Геллеспонт. Крисп принял волевое решение оставить основную часть флота и атаковать противника восемью самыми быстрыми кораблями. Маневр оказался гениальным. Крисп нанес удар быстро и точно. В отличие от передовой группы Криспа, флот Лициния сгрудился в узком тесном проливе, где у него не было пространства для маневра. Над поверхностью моря, покрытого лесом парусов, воцарился хаос грохочущих, сталкивающихся весел. Криспу удалось потопить несколько судов противника, но потом опустилась ночь, положив конец битве. На следующий день подул сильный южный ветер, который завершил начатое сыном Константина: флот Лициния разбило о скалы. Таким образом, властитель Западной Римской империи одержал еще одну блистательную победу — теперь на море. Несмотря на это, Лицинию потребовалось всего лишь несколько недель, чтобы перегруппировать свои силы и собрать в Азии еще одну армию. Враги вновь встретились у Хрисополя. У Лициния еще было достаточно сил, чтобы продолжить борьбу.

Решающее сражение между Лицинием и Константином состоялось 18 сентября 324 г. Противники стянули огромные по численности армии к равнине, расположенной между Хрисополем (совр. пригород Стамбула) и Халкидоном. Армию Константина можно было сразу узнать по величественному штандарту. С перекладины свисал усыпанный драгоценными камнями стяг, на котором золотым шитьем была выткана монограмма Христа (ХР). Император понимал, сколь важен этот символ. Штандарт охраняли специально отобранные для этого воины, отличившиеся силой и отвагой, проявленными в бою. И вот теперь штандарт с гордостью вздымался над рядами солдат, которые ждали приказа броситься в атаку. Константин не торопился ринуться в бой. Возможно, он, как всегда перед битвой, находился в своем шатре и молился Богу, ожидая, что ему будет ниспослан знак. Когда же Константину казалось, что Господь изъявил ему свою волю, то он, как свидетельствует историк, «выбегал из шатра, поднимал войска и приказывал готовиться к скорой схватке».[87]

Первой в наступление двинулась армия Лициния. Быть может, на этот раз, увидев эмблему противника с монограммой Христа, солдаты Лициния смолчали и лишь мрачно взирали на штандарт врага. По свидетельству Евсевия, Лициний приказал своим воинам не приближаться к штандарту и даже не смотреть на него. Когда войско Константина подступило к врагу и многие из его легионеров пали под градом дротиков, то все солдаты, охранявшие штандарт, «чудесным образом», по словам Евсевия, остались живы. Возможно, именно это придало воинам Константина новые силы, и уверенность в неизбежной победе распространилась по рядам легионеров со скоростью лесного пожара. Когда армии наконец схлестнулись, легионеры Константина сражались с большим бесстрашием и мужеством, нежели солдаты противника.

Воины Константина бились столь отчаянно, что легионеры Лициния дрогнули и пали духом. Сражение при Хрисополе превратилось в кровавое избиение. По свидетельству историков, погибло более 100 000 солдат Лициния. Константин и христианство одержали решающую победу. Однако кое-кому посчастливилось избежать смерти во время кровавой резни. Лицинию удалось бежать в сопровождении остатков конницы. Пока Константин обозревал поле битвы, в ходе которой его противнику было нанесено сокрушительное поражение, измотанный, сломленный Лициний скакал в Никомедию, где находились его жена и девятилетний сын. Константин бросился в погоню и осадил город.

Возможно, Лициний хотел спасти себя от позорного плена традиционным способом — покончив жизнь самоубийством, однако, увидев своих родных в никомедийском дворце, он передумал. В одном из источников сообщается, что в ту ночь, когда Лициний вернулся домой, Констанция убедила его, что вместо самоубийства ему лучше сдаться на милость победителя. Как только ей удалось пробудить в супруге волю к жизни, Констанция ускользнула из дворца и направилась в лагерь к брату.

Константин увидел сестру в первый раз за десять лет. Перед ним была женщина, которую он восемнадцатилетней девушкой выдал замуж за своего врага, перед ним была супруга человека, которого Константин раз за разом пытался уничтожить, чтобы стать единовластным правителем Римской империи. И вот теперь она стояла среди измотанных, заляпанных грязью и кровью солдат и пленников, которых ждало «суровое наказание по закону войны». На казни заставили присутствовать главнокомандующего армией Лициния, а захваченных солдат принуждали покаяться и признать Бога, которому молился Константин, истинным и единственным. Должно быть, брату и сестре было непросто посмотреть друг другу в глаза в столь мрачной и гнетущей обстановке. Констанция собрала волю в кулак и взмолилась о пощаде. Помянув христианское милосердие, она попросила сохранить Лицинию жизнь. Константин согласился.

На следующий день была назначена торжественная церемония. Константин, одетый в роскошную тогу и ставший теперь единовластным правителем Римской империи, восседал на помосте, возведенном прямо в лагере неподалеку от городских стен. Его окружали епископы и придворные чиновники. Возможно, среди них были Лактанций и Осий, торжествовавшие победу христианства. Лици-ний медленным шагом прошел вдоль рядов вражеских солдат, выстроившихся от дворца до лагеря победителей. Не исключено, Констанции и ее сыну пришлось разделить его позор. Подойдя к помосту, на котором восседал Константин, Лициний в знак покорности опустился на колени. С собой он принес пурпурную тогу императора, которую теперь, склонив голову, поднес своему заклятому врагу. Вероятно, Константин, желая добавить соли на раны недруга, заставил его принять христианство. Мы точно знаем об одном унижении, которое пришлось пережить Лицинию: он признал Константина «господином и повелителем» и «попросил прощения за дела минувших дней».[88] После этого на основании официального решения Лициний с семьей был выслан в Фессалоники, где им и предстояло в мире доживать свои дни.

Однако легко представить, что, несмотря на всю пышность и помпезность церемонии и вежливые аплодисменты, оба недруга понимали: на самом деле ничего не изменилось. Через год после того, как Лициний сдался на милость победителя, его вместе с семьей отыскал в Греции отряд солдат, посланных императором. Как только Лициний увидел приближающихся легионеров, он сразу же понял, что Константин решил изменить своему слову — император не мог оставить врагам и их наследникам жизнь. Он никогда никого не прощал. Легионеры отвели Лициния с сыном в сторону и удавили.

Констанция пережила мужа и сына. Император пожаловал ей титул «Самой благородной из жен», и она продолжала играть важную роль при дворе брата. Весьма вероятно, жизнь ее была несладкой и преисполнена взаимных попреков и обвинений. Она умерла в 330 г., возможно не успев дожить до тридцати пяти лет. Однако следует отметить, что Констанция была не единственной из родственников Константина, пострадавших от его властолюбия.

В 326 г. Константин приказал умертвить старшего сына Криспа, которому он пожаловал титул цезаря, и свою супругу Фаусту, женщину, родившую ему трех сыновей. Причины, подтолкнувшие императора к подобному решению, покрыты завесой тайны. Среди придворных ходили слухи, что у Криспа был роман с приемной матерью. По версии другой сплетни, Фауста влюбилась в Криспа, но он ее отверг. Так или иначе, Константин не собирался закрывать глаза на столь аморальное поведение, представлявшееся абсолютно неподобающим императорской семье, исповедующей христианство. Блестящая карьера Криспа оказалась короткой и закончилась казнью. Согласно официальной версии хронистов Фауста задохнулась в слишком жарко натопленной бане.

Желание Константина всегда добиваться поставленной цели при полном отсутствии сантиментов нашло свое отражение в религиозной политике поздних лет его правления. После победы над Лицинием император издал несколько эдиктов. Христиане восточной части империи, пострадавшие от гонений, должны были быть выпущены из тюрем и получить назад конфискованную собственность. Им предоставлялись точно такие же привилегии, как и христианам запада. Епископы поощрялись в стремлениях отстраивать разрушенные церкви и возводить новые. Однако поздние указы сильно отличались от Миланского эдикта наставительным тоном. В посланиях, которые сопровождали каждый указ, Константин хоть и не заставлял своих поданных отречься от язычества и принять христианство, однако настоятельным образом их к тому побуждал. Император отмечал, что христианский Бог гораздо выше всех других богов. Именно Всевышний покарал деспотов и тиранов. Константин был всего лишь Его орудием. Подтекст посланий весьма очевиден — теперь власти Римской империи открыто оказывали христианам покровительство. А как же язычество?

Указы Константина были недвусмысленно направлены против язычества: император закрыл некоторые храмы, запретил совершать жертвоприношения и спрашивать совета оракулов. Особенно эти запреты касались наместников провинций и префектов. Однако картина, которую рисует Евсевий, обманчива и может ввести нас в заблуждение. Вне всякого сомнения, Константин желал искоренить предрассудки, запретив обращаться частным образом к предсказателям, наводить порчу, а также использовать колдовство, укрепляющее силы для любовных утех. Однако поклонение традиционным богам было совсем другим делом. Подобная форма язычества исчезла еще очень нескоро, поскольку эпоха массового обращения в христианство пока не наступила.

Императорский указ о запрете языческих жертвоприношений было невозможно претворить в жизнь. Приношения продолжались в Италии, а в Греции Константину даже пришлось пойти на попятную, и он дозволил отправление культа известного под названием Елисейские мистерии. Позднее Константин также разрешил строительство нового языческого храма в Италии, посвященного императорской семье. Император гарантировал неприкосновенность языческих храмов в Риме, и на протяжении IV и V вв. в обязанности римского префекта входили ремонт и поддержание в должном состоянии языческих храмов, статуй божеств и центров традиционных религиозных культов римлян. Несмотря на это, императоры, пришедшие на смену Константину, действовали куда более жестко в искоренении язычества. Римское многобожие уходило в небытие.

Возможно, именно церковь способствовала объединению христианской империи Константина. Однако общую благостную картину портили доктринальные разногласия. Когда Константин «освободил» восточную часть империи от Лициния, то обнаружил, что тамошняя христианская церковь еще более разобщена, чем в Африке. Здесь, однако, главный спор шел не о законности рукоположения в епископы того или иного священника, а о связи между Богом и Иисусом Христом: равен ли Иисус Богу-Отцу, или же Бог-Отец являет собой более высокую сущность? Священник по имени Арий утверждал, что Бог-Отец вечен и неразделим, а Бог-Сын пришел в мир позднее и стал орудием, посредством которого Бог-Отец спас людей. Несмотря на совершенную природу, Иисус Христос, следовательно, не был вечен и, таким образом, не мог именоваться Богом. В философский диспут вмешался Константин.

В 325 г. Константин созвал первый всеобщий совет представителей церкви, на котором присутствовал лично. Эта встреча получила название Первого Вселенского собора, или Никейского собора. Собор был беспрецедентным событием, его масштаб поражал. На встречу со всех концов Римской империи впервые съехались свыше трехсот епископов, чтобы подробно обсудить доктринальные вопросы, истинность которых Арий поставил под сомнение. В первый день собора в огромный зал, где собрались епископы, неспешной походкой с достоинством вошел Константин, одетый в красную, шитую золотом тогу, украшенную драгоценными камнями. В зале повисла тишина. Перед рядами епископов в центре поставили небольшое позолоченное кресло. Восторг, преисполнивший епископов от осознания того, что собрание почтил присутствием сам император, стал еще сильнее, когда Константин отказался сесть, пока в кресла не опустятся епископы. В результате Константин сел, только когда ему дали знак. После этого началось собрание. Император не только следил за его ходом, но и принимал в нем самое активное участие.

Согласно свидетельствам, именно он четко сформулировал доктрину, положившую конец спорам, заявив, что Бог-Сын и Бог-Отец представляют собой единую сущность. Подобная доктрина подразумевала, что Арий заблуждается. Несмотря на это вмешательство, Константин, прославленный полководец, положивший конец гражданской войне, не был склонен досконально разбираться в запутанных доктринальных спорах. Он всего-навсего желал погасить пламя противоречий и положить конец спорам. Упрашивая, запугивая и лавируя между римлянами и греками в попытках урезонить непокорных епископов, Константин уговорил большинство поставить свои подписи под предложенной им формулировкой доктрины, которая, как он полагал, положит конец спорам. Ария и двух его сторонников так и не удалось убедить, и в результате все трое были отправлены в изгнание. Если не брать в расчет нескольких раскольников, можно утверждать, что восторжествовало единство взглядов. Это стало великой победой. Так, по крайней мере, тогда казалось.

Вне всякого сомнения, имел место фантастический успех Впервые император Рима, самый могущественный человек на земле, воспользовавшись своей властью, принял участие в выработке доктрины христианской церкви. По многим вопросам Константину удалось добиться согласия большинства епископов, впервые собравшихся вместе. Несмотря на все знаки уважения, которые выказал им Константин, епископы были вынуждены подчиниться его власти, а решения, принятые на соборе, касались всех христиан. Изгнав Ария и его последователей, Константин продемонстрировал, что проблема «еретиков» перестала быть заботой епископов, и теперь отступников будут карать по законам, установленным императором. Императорская власть и религия стали единым целым.

На самом деле собору не удалось положить конец всем распрям. Евсевий, рассказывая о Никейском соборе, упомянул только о самых основных разногласиях. Впоследствии Арий вернулся из изгнания и продолжал совершать службы в Никомедии, крупном городе, в котором проживало много христиан. Следует также отметить, что в последующие годы Константин сам отошел от доктрины, формулировку которой он заставил епископов принять. Единство, о котором мечтал Константин в Никее, было реализовано лишь в молитве, получившей название «Никейского символа веры». Данный символ веры является воплощением сущности христианства и начинается со слов: «Верую в Бога единого Отца всемогущего, создателя неба и земли, всех видимых и невидимых…» До сегодняшнего дня каждое воскресенье христиане повторяют эти слова, которые, впервые произнесенные Константином, являются своеобразным кредо, объединяющим церковь.

Христианство позволило Константину вдохнуть в империю новую жизнь. Благодаря христианству и стараниям Константина Иерусалим стал священным городом не только для иудеев, но еще и для христиан. Однако император этим не ограничился. 8 ноября 324 г., сжимая в руках копье, он указал на место неподалеку от Византия (совр. Стамбул), где повелел заложить город, который назвал Новым Римом. Если Константин желал основать новую христианскую империю, то, конечно же, наилучшим решением было заложить новую столицу там, где он победил Лициния. Лучшее место вряд ли можно было сыскать — городу предстояло возникнуть в стратегически важном месте, где смыкались Азия и Европа. Как обычно, тяготея к славе, Константин повелел дать городу свое имя. Официально городу было присвоено название Константинополь 11 мая 330 г.

С образом Рима ассоциировались императоры минувших дней, языческие боги и героическое прошлое. Константин положил начало новой эпохе. Началось масштабное строительство: всего за шесть лет возвели стены, форумы, ипподром и даже императорский дворец, а также новое здание Сената, предназначенное для только что назначенных сенаторов-христиан. Кроме этого город мог похвастаться мавзолеем Константина. Что же касается христианских церквей, то многие полагают, что прообраз знаменитого храма Святой Софии был построен именно в эпоху Константина. Однако, несмотря на свидетельства Евсевия, следует отметить, что город, носивший имя Константина, не был исключительно христианским. Император наполнил его сокровищами со всего мира, превратив в огромный выставочный зал новой империи. Важно отметить, что он не переносил столицу в Константинополь, оставив ее в Риме. Сенаторы в Вечном городе продолжали принимать участие в управлении государством. Константинополь являлся скорее одним из центров империи на манер Трира и Милана. Единственное его отличие заключалось в том, что государь к нему был очень привязан. Большую часть времени из своих последних семи лет правления Константин провел именно там.

Константин скончался 22 мая 337 г. Он находился у власти дольше всех императоров, начиная с самого первого — Августа. Незадолго до смерти он был крещен, что свидетельствует об искренности его веры. После этого он больше не надевал красную императорскую тогу и носил только белое, как велели христианские традиции. У его смертного одра присутствовал епископ Ни-комедии, которого Константин освободил тринадцать лет назад после разгрома Лициния и который с тех пор нередко сопровождал императора.

После смерти Константина христианство продолжало процветать. Вслед за Константином на престол всходил только один император-язычник. Попытки Юлиана Отступника в течение 360-363 гг. повернуть время вспять с треском провалились. В конце IV в. в одном только Риме насчитывалось семьдесят священников и двадцать пять церквей. Храм Святого Петра приобретал все более пышные черты, свидетельствующие о покровительстве христианству со стороны римской знати и самого императора. Со временем Рим стал одним из основных мест паломничества пилигримов. Несмотря на все это, победа христианства не смогла повлиять на судьбу обновленной, вновь объединенной Римской империи.

Константин оставил после себя трех сыновей. Они согласились делить власть между собой, но, невзирая на это, тут же начали враждовать и пытаться уничтожить друг друга. По фундаменту Римской империи снова пошли трещины, которые Константин всю свою жизнь пытался залатать. Пятьдесят лет спустя они превратились в проломы. В 364 г. Валентиниан I основал новую династию. Он решил снова разделить государство на Восточную и Западную империи. При этом смертельный удар империи нанесло не ослабление центральной власти, а сила, которая сосредоточивалась на границах. На Рим надвигались варвары.

Народом, согнавшим готов с их земли и вынудившим их бежать к Дунаю, народом, ставшим «источником и первопричиной» кризиса на Дунае, были гунны. Величайший римский историк того времени Аммиан Марцеллин говорит, что это был невероятно «жестокий» народ, «тела их были могучими, руки и ноги крепкими, шеи толстыми», а его представители «были невероятно уродливы и передвигались, пригнувшись к земле, словно двуногие животные».[89] Менее пристрастна современная точка зрения, согласно которой гунны, являвшиеся великолепными лучниками, был и кочевым народом, пришедшим из евразийских степей. Эти степи простиралась от границ Монголии до восточных границ Европы. Малоплодородные земли и неблагоприятные климатические условия определяли кочевой образ жизни этого народа. Возможно, узнав о богатстве земель Причерноморья, гунны решили переселиться на Запад. По дороге они сеяли хаос, опустошая и разоряя поселения готов. Их переселение стало одним из решающих моментов в истории: готы были вынуждены покинуть насиженные места и перебраться к границам Римской империи.

Однако, приблизившись к Риму, готы, чьим основным занятием было земледелие, подвергали себя огромному риску. В их сердцах давно уже теплилась надежда найти пристанище. Экономика Римской империи действительно была стабильной и развитой, а жизнь в пределах Римского государства обещала стать лучше и спокойнее, чем за ее рубежами, где готы находились в постоянном страхе перед бесчинствами гуннов. Однако в то же время, перейдя границу, они полностью подчиняли свою судьбу воле и милости Рима. В империи готам грозила иная опасность — там их могли уничтожить или обратить в рабов. В конечном счете главы готских племен пришли к заключению, что жизнь под римским владычеством будет наименьшим из двух зол, и с настороженностью направили прошение императору Валенту. Вряд ли они могли предположить, что станут одной из причин кризиса.

Находившийся на востоке Валент должен был радоваться вести о прибытии готов, поскольку в будущем они могли пополнить ряды римской армии. При дворе Валента все шептались о том, что благодаря включению готов в состав армии империя сможет выкачать из провинций больше денежных средств. Вместо проведения обычного армейского набора правитель Восточной Римской империи мог потребовать у провинций предоставить ему золото. Но в действительности дело обстояло иным образом. Вероятнее всего, вести о сложившемся положении на Дунае вселили в Валента и его советников ужас. На восточной границе было сосредоточено огромное количество римских войск, в то время как на западе и на северных границах войск не хватало. Недостаток солдат свидетельствует о том, что Римская империя была не в состоянии взять сложившееся положение под контроль и не располагала нужными средствами, чтобы урегулировать кризис с готами, желавшими пересечь границы государства. Несмотря на это, Валент разрешил одному готскому племени переправиться через Дунай. День и ночь римляне перевозили людей из племени тервинги через опасную и быструю реку. Поток готов перехлестнул границы империи словно «лава вулкана Этна». Тем временем оставшиеся римские войска могли охранять берега Дуная, препятствуя вторжению племени грейтунгов. Тем, кому удалось пересечь границу, сразу стало очевидно, сколь неподготовлены были римляне к их прибытию.

Зимой 376-377 гг., пока римские военачальники на границе ожидали, когда Валент перебросит свободные войска с восточной границы, чтобы помочь в решении готской проблемы, сами готы томились от длительной и мучительной задержки. На берегах Дуная с римской стороны появились сотни тысяч шатров и времянок, которые готы построили в надежде выжить в тех ужасающих условиях, с которыми им пришлось столкнуться в ту суровую морозную зиму. Антисанитария и крайняя нехватка продовольствия превратила их жизнь в настоящий ад. Римские военачальники даже не пытались хоть как-нибудь помочь беженцам. Их действия как раз усугубляли и без того бедственное положение несчастных. Римляне вели себя как спекулянты, торгующие на черном рынке. Они не преминули воспользоваться возможностью быстро извлечь прибыль от страдающих «варваров». Римские военачальники давали умирающим от голода людям пищу в обмен на рабов и детей из самых бедных готских семей. Готы, вынужденные пойти на такой обмен, нередко с ужасом и отвращением обнаруживали, что за их детей римляне платили собачатиной.

Очень скоро напряжение между римлянами и варварами достигло апогея. Чтобы избежать нарастающего кризиса, командующий римскими войсками приказал готам переместиться в местный опорный пункт, расположенный в городе Марсианополе. Однако для охраны рубежей и одновременного сопровождения племени тервингов к Марсианополю у римлян не хватало войск. Племя грейтунгов, быстро осознав, что наблюдение за границей сняли, украдкой переправилось через реку на самодельных плотах и долбленках, сделанных из стволов деревьев, тайно проникнув таким образом на римские земли. Следуя на значительном удалении от племени тервингов, грейтунги добрались до Марсианополя. Однако там готов ждал еще один неприятный сюрприз.

Большей части готов пришлось встать за городскими стенами, поскольку легионеры не пропустили их внутрь. В самом же Марсианополе римские военачальники устроили пышный пир, на который пригласили только вождей варварских племен. Вероятно, чтобы привести готов в замешательство и полностью взять ситуацию под контроль, римляне предприняли попытку убить вождей готов, которая закончилась неудачей. После долгих месяцев лишений подобная подлость стала для готов последней каплей. Когда люди, находившиеся у стен Марсианополя, узнали о попытке покушения, они пришли в дикую ярость. Услышав разъяренный гул толпы за стенами города, вожди готов тут же обратились к римлянам с речью, заявив, что, если те не отступятся и все-таки убьют их, неминуемо разразится война. Избежать войны будет возможно, лишь отпустив их на свободу.

Римляне, принимая во внимание нехватку войск, были вынуждены освободить лидеров готов, тем самым подписав себе смертный приговор. Тысячи кипящих от бешенства, умирающих от голода беженцев были преисполнены ненависти к римлянам. Как только к ним присоединились их столь же обозленные и жестоко разочаровавшиеся вожди, готы тотчас же перебили римскую стражу и разграбили Марсианополь. Война началась.

Она длилась с 377-го по 382 г., и полем сражения стали Балканы. Валент в спешке заключил мир с персидским царем, стянул с восточных границ все свободные войска и ринулся на готов. Хотя конфликт произошел в той части государства, где правил он сам, Валент тем не менее был вынужден просить поддержки у правителя западной части империи. Грациан согласился протянуть руку помощи, однако он не мог немедленно предоставить восточному императору войска, поскольку в то время армия Грациана обороняла Средний Дунай, стремясь предотвратить вторжение в пределы империи еще одного германского племени — алеманнов. Итак, покуда силы властителя западной части империи были связаны, готы безнаказанно грабили Фракию, преследуя при этом лишь одну цель — выжить, а жители провинции страдали от бездействия римских войск. Однако вскоре на готов обрушилась вся сила и мощь могущественной римской армии.

Кровопролитная битва между готами и армией Валента состоялась 9 августа 378 г. Сражение произошло под Адрианополем. С самого начало было допущено несколько ошибок. Лето подходило к концу, армия Грациана на помощь не спешила, и в войсках Валента началось брожение. Когда римляне поняли, что армия готов неподалеку и с ней можно вступить в битву, был созван военный совет, принявший судьбоносное решение. Военачальники ввели Валента в заблуждение, значительно приуменьшив численность готского войска. Более того, в то время как одни командиры настаивали на необходимости проявить осмотрительность и осторожность, другие считали, что в этом нет никакой надобности. Последние желали незамедлительно вступить в бой, и при этом они знали, как правильно сыграть на чувствах императора. Валент весьма болезненно воспринимал военные успехи Грациана на западе, поэтому военачальники, желавшие ринуться в битву, указывали на то, что теперь настало время показать, на что способен восточный император. К этому времени Валент уже потерял всякое терпение и устал ждать обещанной помощи от Грациана. Теперь же, когда командиры распалили самолюбие Валента, он решил действовать в одиночку и положить конец вторжению готов раз и навсегда. Император искренне полагал, что его советники правы и помощь Грациана ему совершенно не нужна.

После восьмичасового форсированного марша по ухабистым дорогам под палящим августовским солнцем Валент бросил армию в битву, не дав ей ни отдохнуть, ни подкрепиться. Когда войска схлестнулись, Валент и его солдаты к ужасу обнаружили, что войско готов совсем не похоже на орду грязных варваров. Им противостояла хорошо организованная, великолепно оснащенная и дисциплинированная 20-тысячная армия. Конница готов тотчас же отсекла и уничтожила левое крыло римской армии, после чего, собрав все силы, готы обрушились на центр римского войска. Легионеры, подняв щиты, стояли слишком плотно друг к другу, что не позволяло действенным образом пустить в ход мечи. Кроме того, над полем битвы повисло огромное облако пыли, скрыв дождь из копей и стрел, сыпавшихся на римлян и выбивавших из строя одного воина за другим.

Изможденные, обескураженные легионеры отчаянно работали мечами, однако это оказалось недостаточным, чтобы решить исход сражения в свою пользу. Никакой стратегии и плана битвы у римлян не имелось. Некоторые воины в давке убивали своих же товарищей. В конечном счете римская армия побежала, и началась резня. К наступлению ночи погибли даже воины из личной охраны императора, а сам Валент был смертельно ранен. Свершилось то, что римляне прежде никогда не смогли бы представить. Варварское войско разбило превосходившую по численности армию Восточной Римской империи. Главнокомандующий, не менее 35 трибунов и около 13 000 солдат были убиты. Битва при Адрианополе стала самым тяжелым поражением римлян от чужеземцев со времен Ганнибала, уничтожившего римское войско в битве при Каннах примерно за шестьсот лет до описываемых событий. Когда Грациан достиг поля боя, он увидел лишь потемневшую от крови землю, усыпанную телами римлян.

Известие о разгроме прокатилось по всему государству, ввергнув его жителей в состояние шока. Битва в Адрианополе разрушила миф о неуязвимости Римской империи. По государству был нанесен чудовищный удар, от которого Риму впоследствии так и не удалось оправиться. Теперь Балканы попали в руки готов, которые в зависимости от своего желания могли продолжить свои скитания или же остаться. Империя утратила одну из своих областей, однако само присутствие готов на территории Римской империи представляло гораздо большую опасность. Война готов и римлян продолжалась еще шесть лет. В ходе нее готы разграбили и опустошили села, нанеся страшный ущерб сельскому хозяйству и подорвав налоговую базу империи. Сокращение налоговых поступлений повлекло за собой снижение имперских затрат на содержание армии. Эта тенденция представлялась пугающей, поскольку почти две трети денежных средств, поступавших в казну, расходовались именно на армию. Положение было отчаянным: ситуация, в которой властитель Римской империи остро нуждался в армии, сложилась в тот момент, когда сама возможность содержать эту армию оказалась под угрозой. Необходимо было срочно исправлять положение дел.

Преемником императора Валента стал Феодосии I. Он собрал новую армию, но и она также потерпела поражение. Феодосии, осознав, что он не может одержать победу над готами, 3 октября 382 г. был вынужден начать переговоры о перемирии. В соответствии с условиями договора, на которые согласились вожди, племенам тервингов и грейтунгов разрешалось обосноваться на Балканах, при этом готы не считались римскими гражданами и выступали в качестве фактически независимых союзников Рима. Представитель Феодосия в Константинополе отметил, что мир с готами стал настоящей победой, также заявив, что готы предпочли земледелие войне. Но в действительности все обстояло иным образом. На протяжении всей истории Римской империи именно римляне всегда принимали решение о том, стоит ли впускать в свои владения чужеземцев. Если они изъявляли желание их принять, это происходило в тех случаях, когда варвары опускались до крайней степени унижения, смиренно умоляя стать частью империи, и римляне великодушно предоставляли им такую возможность. Однако в 382 г. именно чужеземцы, большей частью готы, диктовали условия римлянам. Соотношение сил изменилось, но эти изменения не были окончательными.

Несмотря на все старания римлян построить отношения с готами на равных, готы считали, что изменение отношения к ним носит лишь временный характер. Более того, они искренне полагали, что римляне втайне ищут любой предлог, чтобы расторгнуть мирный договор. Опасения готов в основном касались одного пункта соглашения, из-за которого установившийся мир и был столь шаток. За императором сохранялось право призывать значительную часть готского войска на службу в римскую армию. А вдруг римляне воспользуются этим условием, чтобы ослабить своих союзников-варваров? Многие готы считали, что подобные подозрения вскоре должны полностью подтвердиться.

В начале сентября 394 г. у реки Фригида, на территории современной Словении, Феодосии I собрал огромную римскую армию. Солдатам римской армии предстояло сойтись в битве с силами Евгения, узурпировавшего власть в западной части империи. Перед началом сражения Феодосии расположил силы готов численностью в несколько тысяч человек в авангарде своего войска. Когда бой начался, в первый же злополучный день готы понесли наибольшие потери. Невзирая на то что Феодосии в конечном счете выиграл бой, для готов эта была пиррова победа, поскольку на поле битвы полегло около 3 тысяч готских воинов. Готы стали задаваться вопросом: какие еще нужны доказательства печальной истины, заключавшейся в том, что римляне считали их людьми второго сорта, чьими жизнями можно пренебречь?

Один из выказавших явное недовольство вождей готов во времена достопамятной переправы через Дунай в 376 г. был еще ребенком. К 394 г., несмотря на свою молодость, он стал военачальником, возглавившим готский отряд в сражении на реке Фригида. На следующий год, когда умер Феодосии, он был назначен вождем объединенных племен тервингов и грейтунгов. Молодого гота звали Аларих, и его цели были очевидны. Готы должны отомстить за те невосполнимые потери, которые они понесли в сражении на реке Фригида. Они будут сражаться до тех пор, пока римляне не согласятся внести изменения в договор 382 г. Они будут сражаться за лучшее будущее.

Сила, поставленная на службу Риму и сыгравшая решающую роль в победах римской армии в конце четвертого столетия, теперь была готова восстать против самой империи. Однако на пути Алариха встал один человек. Это был римский полководец, сражавшийся с ним рука об руку в битве на реке Фригида. Небезынтересен тот факт, что этот человек по имени Флавий Стилихон впоследствии станет не только орудием мести Алариха, но и спасителем, а в конечном счете и союзником готского вождя.

Перед смертью в начале 395 г. император Феодосии I решил положить начало новой династии. Двое его сыновей, Аркадий и Гонорий, стали императорами Восточной и Западной Римской империи. Решение было принято, несмотря на тот факт, что Аркадию, воцарившемуся на востоке, в тот момент было лишь семнадцать лет, а Гонорию, которому было предопределено править западом, — десять. Император Феодосии на смертном одре объявил, что опекуном его отпрысков должен стать самый одаренный и выдающийся из его полководцев — Флавий Стилихон. Стилихон, однако, был необычным римлянином.

Мать Стилихона происходила из римлян, а отец, командовавший конницей, был вандалом. Вандалы были германским племенем, которое, возможно, имело отношение к Пшеворской культуре, процветавшей там, где сейчас располагается Польша. Во времена правления Феодосия Стилихон проявил незаурядную отвагу и полководческий гений на полях сражений и достиг самых высоких чинов на политическом поприще, став главным советником императора и даже женившись на его племяннице. Его официальным званием было magister militum — главнокомандующий римской армией. В конце четвертого столетия люди, которые занимали высшие военные чины в империи, также входили и в политическую верхушку и являлись наиболее влиятельными персонами при дворе императора. После смерти Феодосия бывший солдат Флавий Стилихон, происходивший из вандалов, стал самым могущественным человеком во всем государстве. В его руки попала власть как на востоке, так и на западе.

Несмотря на тот факт, что нам мало известно о его характере, один случай из жизни Стилихона свидетельствует о том, что он был человеком необычайно упорным и целеустремленным. Когда было объявлено, что он станет регентом Западной империи в силу того, что Гонорий еще не достиг совершеннолетия, Стилихон заявил, что он также является регентом Восточной империи. Стилихон объяснил, что такова была воля умирающего Феодосия, которую император изъявил, когда Стилихон остался с ним наедине. Не исключено, что Стилихон лгал, желая сохранить единство империи, которое император Феодосии сумел столь блестяще, пусть и ненадолго, восстановить. Если Стилихон и вправду жаждал власти над всей империей, то его надеждам не суждено было сбыться. Как только Аркадий переехал в Константинополь, высшее чиновничество восточной части империи, осознав, что на их власть покушается какой-то вандал с запада, стали плести интриги, желая, чтобы юный император попал под их влияние. Стилихону пришлось умерить свои амбиции на востоке и пока сосредоточиться на помощи Гонорию в управлении западной частью империи. Через несколько лет после вступления в должность опекуна он женил Гонория на своей дочери. Все последующие тринадцать лет Стили-хон заменял молодому императору Гонорию отца. Молодой император действительно нуждался в железной хватке Стилихона, чтобы удержать трон. Разгоралось зарево новой войны: Аларих поднял мятеж.

Готы под предводительством Алариха для начала решили вынудить Восточную империю изменить прежние условия соглашения. Чтобы подтолкнуть двор Аркадия сесть за стол переговоров, Аларих решил применить силу. Из опорного пункта в Болгарии готы направились в грабительский набег через Балканы в Грецию и далее — по побережью Адриатики. Пролив немало крови, готы сочли павших при Адрианополе отомщенными. Вскоре заключили новый договор, но просуществовал он недолго. Чиновника, ответственного за переговоры с Аларихом, обошли при дворе недруги, желавшие решить вопрос с готами силой, и соглашение было расторгнуто. Оказавшись в безвыходном положении, Аларих решил вновь воспользоваться расколом империии ослабить одну из ее частей. Он направил всю мощь своей армии на запад и в 402 г. вторгся в Италию. Возможно, Аларих предполагал, что на западе сила станет более весомым аргументом, чем на востоке.

Требования Алариха были скромными: долгосрочное и законное признание прав его народа. Достичь этого он хотел двумя путями. Первым шагом должно было стать его назначение главнокомандующим, так как он надеялся, что эта высокая должность поможет ему представить готов законными союзниками, а готское войско равным помощником римской армии. Вторым шагом являлось требование продовольственной субсидии. Он хотел, чтобы Стилихон, его бывший товарищ по оружию, разрешил готам оставлять себе часть сельскохозяйственной продукции той области, в которой они осели. Кроме того, Рим должен был ввести специальный налог, деньги с которого передавались бы готам. У Стилихона, однако, были свои планы. Он не собирался удовлетворять эти требования и не собирался рисковать политической карьерой лишь потому, что готы были готовы приставить нож к горлу правителя Западной Римской империи.

В результате армии Стилихона и Алариха дважды сходились в битвах, но в обоих сражениях ни одна из сторон не сумела одержать решающей победы. Силой разрешить конфликт не удалось. Не сумев разгромить противника, Аларих, отрезанный от запасов продовольствия, был вынужден с позором отступить с измотанной армией в свои земли к югу от Дуная, туда, где сейчас находится современная Болгария, оставив пределы Северной Италии. Политика Алариха, направленная на заключение с Римом нового договора на более выгодных условиях, казалось, терпела крах. В то время он не мог и представить, что через несколько лет все коренным образом изменится. В 406 г. Стилихон был готов заключить сделку хоть с самим дьяволом.

Стилихон отправил к Алариху своего посредника, Иовия. У регента Западной империи имелось к королю готов послание. Этот жест продемонстрировал, что Стилихон теперь понимал: готы больше не представляют для него угрозы, напротив, они могли стать ключом к осуществлению его планов. Он решил убить сразу двух зайцев. Во-первых, он хотел предоставить готам законные права на земли, которые они занимали. Стилихон полагал, что, если ему это удастся, он достигнет и своей второй цели, которая заключалась в том, чтобы использовать армию готов для защиты северо-восточных границ Римской империи от возможного вторжения. Однако существовала одна загвоздка. Дакия и Македония (восточный Иллирик), в которых осел со своим народом Аларих, принадлежали не Западной, а Восточной Римской империи. Если бы Стилихону удалось силой вынудить восточный имперский двор отказаться от этих областей, он смог бы добиться третьей своей цели — получить великолепный и столь необходимый ему источник пополнения войск Западной империи. Таким образом, посланник Стилихона Иовий предложил следующее: в обмен на удовлетворение требований Алариха готы должны были присоединиться к армии Стилихона и вместе пойти войной на Восточную империю. Аларих согласился.[90] Но в тот момент, когда уже забрезжила надежда на мир между готами и римлянами, шанс заключить договор был безнадежно утрачен.

Аларих ждал армию Стилихона, но она так и не пришла. Прошел год, но армия Стилихона все так и не появлялась. Стилихону пришлось отложить военный поход в силу обстоятельств, которые он не в силах был предотвратить. Римская империя испытала второе сильнейшее потрясение, в результате которого в государстве воцарился хаос. Период 406-407 гг. стал вторым переломным этапом в истории падения Западной Римской империи.

На протяжении одного года Стилихон столкнулся на западе не с одним, а целыми тремя кризисами, вызванными второй волной нашествия гуннов, перешедших границу на северо-востоке Римской империи. Сперва вождь готов Радагес вместе с огромной армией воинов переправился через Дунай и вторгся в Италию. Радагес дошел до Флоренции, где его встретил Стилихон с самыми отборными частями римской армии, которые он только смог набрать, и сломил его натиск. Радагес был казнен, а тысячи его солдат влились в ряды армии Стилихона. Второй, гораздо более тяжелый кризис, с которым столкнулся Стилихон, был связан с новой волной варваров, перешедших северные границы империи.

В эту волну входили вандалы, аланы (кочевое племя, обитавшее в Причерноморье) и свевы (племя, говорившее на германском языке и долгое время жившее на Венгерской низменности). Вместе они переправились через Рейн невдалеке от города Вормс в Германии, разграбили старинную имперскую столицу Трир, разорили Галлию и в конечном счете, перевалив через Пиренеи, оказались в Испании. Так вторая огромная волна варварского нашествия перехлестнула границу Римской империи, опустошив римские земли. Необходимо отметить, что волна не откатилась вспять. Захватчики продолжали оставаться в пределах империи, не выказывая ни малейшего желания ее покидать.

Третий кризис был связан с легионами в Британии. В те времена армия Западной Римской империи состояла из гарнизонных войск, дислоцированных вдоль границ империи, крупных полевых армий в Галлии и Италии и небольших полевых подразделений в Северной Африке и Британии. В 407 г. британские войска объявили самозванца Константина III законным властителем Западной империи. Когда Константин прошел через Галлию и попытался преградить путь устремлявшемуся на запад потоку вандалов, аланов и свевов, его популярность резко возросла, что позволило ему склонить на свою сторону полевую армию, располагавшуюся в Галлии. Таким образом, под его властью оказались Британия, Галлия и Испания. Эти провинции представляли собой мощнейший плацдарм для вторжения в Италию.

Эти три удара поставили Западную Римскую империю на грань распада. Полевая армия Италии, разгромившая войска Ра-дагеса, все еще подчинялась приказам Стилихона. Но эта армия, которой оказалось под силу уберечь страну от Радагеса, была, однако, слишком слаба, чтобы противостоять самозванцу Константину или же объединившимся племенам вандалов, аланов и свевов. О рискованном союзе с готами на Балканах, вождем которых был Аларих, в тот момент уже не могло быть и речи. Великий западный полководец неожиданно обнаружил, что у него связаны руки. Однако подлинные последствия кризиса пока еще только начинали сказываться.

Чтобы собрать новые силы и оказать сопротивление, Стилихону были нужны деньги, но в начале пятого столетия денежные запасы Западной Римской империи был весьма скудны. В 406-407 гг., когда Западная империя билась в конвульсиях как от нашествия многотысячной армии варварских захватчиков, так и от захвата Британии, Галлии и Испании самозванцем Константином, доходы от налоговых сборов в провинциях были фактически равны нулю. Империя давно не знала столь сильного финансового голода: деньги в императорскую казну продолжали поступать только из Италии, Сицилии и Северной Африки. Кризис стал приобретать все более угрожающие формы. Готы, которых Стилихон раздразнил посулами о мире, начинали терять терпение.

Аларих, проведя год в ожидании армии Стилихона, с которым он собирался совершить совместный поход на восток, с беспредельной ясностью осознал, что союз с Западной Римской империей вновь уплывает у него из рук. Тем не менее, согласно договоренности со Стилихоном, он ожидал, что ему выплатят годовое содержание армии, и поэтому отправил письмо, в котором просил предоставить ему тысячу восемьсот килограммов золота. Но Западная Римская империя навряд ли могла внести столь огромную сумму. В доказательство серьезности своих намерений Аларих переместился со своей армией поближе к Италии, встав лагерем в Норике (на территории современной Австрии). Когда Стилихон получил известия о требовании Алариха, он отправился в Рим, чтобы посоветоваться с императором Гонорием и Сенатом о дальнейших действиях. Письмо Алариха вызвало жаркие и долгие споры.

Большинство сенаторов предлагало ответить на требование Ала-риха резким и безоговорочным отказом. Они говорили, что он заслуживает лишь одного — войны, которая раз и навсегда избавит римлян от готов. Стилихон, однако, высказывался против начала военной кампании и настаивал на выплате денег ради сохранения мира с готами. Спорная позиция, которую занял Стилихон, вызвала только недовольство. Сенаторы спрашивали его, с какой стати Рим должен терпеть унижение и позор и выплачивать столь огромную сумму этим ничтожным варварам. Ответ Стилихона был прост. Такова была цена примирения с готами. Ее надо было заплатить, чтобы Гонорий смог заполучить у Восточной Римской империи столь необходимую провинцию Иллирик. Он напомнил глубокоуважаемым сенаторам, что получить Иллирик было необходимо для того, чтобы поселить там готов, укрепить северо-восточные границы и вдохнуть в истощенную римскую армию новые силы за счет включения в ее состав готских солдат.

Это был основополагающий политический курс, который Сти-лихон пытался проводить в 406 г. В обстановке нарастающего кризиса в Западной империи ему ничего не оставалось, кроме как придерживаться именно такой стратегии. У Рима попросту не было выбора. Споры зашли в тупик. В то время как большинство сенаторов выступали за войну, Стилихон в полной мере понимал, что Западная империя не имеет достаточных сил, чтобы противостоять готам. Однако постепенно все стали осознавать правоту Сти-лихона, настаивавшего на необходимости выплатить готам требуемую сумму. Один из сторонников жесткой политики по имени Лампадий одобрил стратегию Стилихона, но тем не мене болезненно отреагировал на свое поражение. «Это, — объявил он, — не мир, это рабский договор!»[91] Однако в Сенате имелся еще один человек, который куда менее болезненно воспринял необходимость отсрочить войну.

Олимпий был хитрым сенатором, очень честолюбивым придворным и неофициальным лидером «партии войны» в окружении Гонория. Пока он наблюдал за тем, как перевес голосов склонялся в пользу Стилихона, он тешил себя мыслью о том, что как только они устранят угрозу, которую представлял империи Константин III, против готов сразу же выступят объединенные армии Британии, Галлии и Италии. В действительности нетрудно представить, почему Олимпий с оптимизмом смотрел в будущее. Император Гонорий был все еще молод, слаб и легко поддавался внушению. Он слышал лишь речи придворных льстецов и не имел ни малейшего представления о том, что действительно происходило в мире. Влияние Стилихона на императора постепенно уменьшалось. Не оставалось никаких сомнений, что великий полководец выиграл спор в Сенате, но за эту победу он заплатил немалую цену, израсходовав весь свой политический капитал. Олимпий, несомненно, полагал, что стратегия Стилихона, применяемая в отношении готов, представляла огромную опасность. Требовалось лишь время, чтобы у Стилихона ушла из-под ног почва. Вскоре оказалось, что расчет Олимпия был точен.

В 408 г. умер Аркадий, император Восточной Римской империи и брат Гонория, в связи с чем Стилихон оставил пост регента. Гонорий заявил, что он, будучи владыкой Западной империи, намеревается отправиться в Константинополь и разрешить вопрос о беспрепятственной передаче власти. Стилихон выступил против подобного решения. Возможно, он считал, что Гонорий слишком неопытен, чтобы возложить на себя такую ответственность. Вероятно, он просто не желал терять власть, к которой он, будучи опекуном молодого императора, так привык. Полководец настаивал на том, что в Константинополь должен поехать именно он. Какие у него имелись доводы? Чтобы покрыть расходы на путешествие императорского двора, в казне просто-напросто не было денег. Кроме того, Стилихон подчеркивал, что ситуация на западе становится угрожающей. Константин подошел уже вплотную к границам и расположился в Арле. В столь тяжелое время Италия нуждалась в Гонорий. Раздавленный, озлобленный и рассерженный Гонорий был вынужден согласиться. Как только Стилихон отправился в Константинополь, Олимпий воспользовался благоприятной возможностью и стал готовиться к устранению противника.

С притворной скромностью и христианской добродетельностью, всячески скрывая свои истинные намерения, Олимпий начал уговаривать Гонория выступить против Стилихона, когда они вместе отправились на смотр армии, основные силы которой дислоцировались в Тисино (совр. Павия, Италия). Не исключено, что Олимпий напомнил императору о кризисе, набиравшем обороты на западе. Константину, дошедшему к тому времени до Галлии, по сути дела, было достаточно сделать один шаг, чтобы оказаться в Италии, вандалы, аланы и свевы хозяйничали в Испании, Аларих и его армия готов все еще находились в Норике и представляли не меньшую опасность. В этом, утверждал Олимпий, была вина лишь одного человека, и этим человеком являлся Стилихон. В довершение ко всему, указывал сенатор, полководец преследует только личные интересы, желая снова подчинить своей власти одновременно запад и восток и править всей империей точно так же, как он это делал со времени восшествия на престол Гонория. Олимпий говорил, что Стилихон поехал на восток не для того, чтобы урегулировать конфликт, а для того, чтобы воспользоваться «возможностью устранить [выбранного Аркадием наследника] молодого Феодосия и сделать правителем империи своего собственного сына, Евхерия».[92]

Гонорий прекрасно знал, что Стилихон был самым близким другом его отца. К тому же император был женат на дочери Стилихо-на. Тем не менее Олимпий, кажется, смог привлечь молодого императора на свою сторону. Если у Гонория и оставались какие-либо чувства к своему бывшему опекуну, то нерешительный император, считавший себя оскорбленным, не выставлял их напоказ. У Олимпия, подобно тузу в рукаве, оставался еще один довод, еще один кинжал, который он собирался всадить в Стилихона. Возможно, Олимпий попросил императора не забывать, что Стилихон — сам один из «них», т. е. один из варваров.

То, что такой человек, как Олимпий, использовал подобные уловки, чтобы опорочить достойного человека, было вполне объяснимо. Старые, давно укоренившиеся предрассудки римлян основывались на взглядах Аристотеля на суть человеческой природы, которые заключались в следующем. Все люди состоят из разумных и животных элементов. В римлянах разумный элемент преобладает. Это дает им силы проводить мудрую политику и вести войны, наделяет даром предвидения, мужеством противостоять натиску и неуклонно добиваться поставленной цели, невзирая на краткосрочные неудачи, встречающиеся на их пути. В варварах, наоборот, преобладал животный элемент. Они действовали безрассудно, были пугливы и неорганизованны. Они имели склонность впадать в панику и терять голову перед лицом опасности, и даже самые незначительные перемены могли повергнуть их в ужас. Несомненно, Олимпий не забыл упомянуть о самой главной особенности варваров — им нельзя было доверять.

Гонорий пробыл в Тисино четыре дня, и в течение всего этого времени он обращался к солдатам с речами, призывая и воодушевляя их на войну с мятежником Константином. Во время смотра войск Олимпий вел себя как и подобает набожному христианину: сенатор посещал раненых и увечных в недавнем бою с самозванцем. Подобное за ним никогда раньше не замечалось. Помимо этого, Олимпий обратился к тактике, которая уже сработала с Гонорием: он стал настраивать верных ему командиров против своего недруга, указывая, что римлянам давно пора раз и навсегда покончить с варварами — и лучше всего начать с самого Стилихона. Все это было лишь частью тайного, тщательно продуманного плана по ослаблению влияния полководца в целом и по очернению политики терпимости по отношению к варварам в частности, которую проводил Стилихон. Олимпий умело настраивал римскую армию, тщательно при этом маскируя невероятную кровожадность своих подлинных намерений.

В последний день пребывания Гонория в Тисино по сигналу Олимпия солдаты, которые были в сговоре с сенатором, принялись убивать верных Стилихону людей в армии и окружении императора. К всеобщему ужасу и потрясению из ниоткуда, на ровном месте, неожиданно вспыхнул переворот. За связь со Стили-хоном были убиты ни о чем не подозревавшие командующие конницей и пехотой, судебные префекты, магистраты, казначеи, глашатаи и слуги императора. В том случае, если несчастные пытались спастись бегством, за ними тут же отряжали погоню. Го-норий ничего не мог поделать с творящимся бесчинством. Император, одетый лишь в нижнее белье и короткий плащ, выбежал из дворца, домчался до центра города, где и встал, выкрикивая приказы прекратить побоище, на которые никто не обращал внимания. В Тисино воцарился настоящий хаос. Но это было только лишь начало.

Стилихон планировал отправиться на восток, но он добрался лишь до Бононии (совр. Болонья) в 160 километрах к югу от Тисино. Возможно, по не совсем понятным причинам он и не собирался отправляться в Константинополь. Узнав о вооруженном мятеже в Тисино, полководец пришел в смятение. Он тотчас же созвал совет, в котором приняла участие горстка солдат, сопровождавшая его в путешествии. Это были новобранцы, готы по происхождению, которые перешли на его сторону после разгрома армии Радагеса. Было очевидно, что теперь эти «варвары» были воинами, искренне преданными Стилихону и римскому императору. Совет принял решение, что если император будет убит в ходе переворота, армия Стилихона, насчитывавшая 12 000 готов, пойдет на Тисино и будет сражаться с римскими легионерами, учинившими эти кровавые бесчинства. Когда выяснилось, что император жив, от первоначального плана отказались. Полководец знал, что невосполнимые потери, которые в случае вооруженного столкновения понесет римская армия, откроют двери в Италию как Алариху, так и Константину III. Стилихон, преисполненный осознанием воинского долга, желавший сохранить имевшийся порядок вещей и сражавшийся за целостность Западной Римской империи, не хотел нарушать шаткое равновесие между римлянами и варварами и подстрекать своих солдат, большинство которых были готами, вступить в бой с римлянами-легионерами. Подобный поступок Стилихон счел бы бесчестным. Он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы добиться мира между варварами и римлянами, и он не собирался изменять себе.

В конечном счете Стилихон решил вернуться в Равенну, любимую столицу Гонория, где и попытаться найти выход из положения. В пути он, возможно, начал догадываться о том, что на дружбу с Гонорием уже можно не рассчитывать, однако столь холодного приема он все-таки не ожидал. Олимпий, подчинивший императора своей воле, приказал солдатам в Равенне при первой же возможности арестовать Стилихона. Узнав об этом, Стилихон в ночь своего приезда укрылся в храме, зная, что там его не посмеют тронуть. К тому же теперь, когда полководец выиграл некоторое время, он мог посоветоваться с друзьями и союзниками, которые его сопровождали, и вместе выработать план дальнейших действий.

На следующее утро солдаты Олимпия явились к храму и стали стучать в двери. Они показали епископу письмо Гонория, в котором он приказывал заключить полководца под стражу, и поклялись, что не станут убивать Стилихона. Несмотря на предостережения своих соратников, Стилихон согласился покинуть храм, но стоило ему шагнуть за порог, как император тут же подписал новый указ, в котором говорилось о том, что за все преступления против Западной Римской империи Стилихон должен быть казнен. Сторонники Стилихона пришли в ярость и пообещали, что найдут способ спасти его. Разгневанным и грозным голосом Стилихон приказал им, чтобы они прекратили подобные разговоры, поскольку такие речи могли лишь ухудшить сложившееся положение. Сказав это, он спокойно отдал себя в руки солдатам, склонил голову на плаху и был казнен 22 августа 408 г.

События, произошедшие после смерти Стилихона, были столь же разрушительными, сколь и необратимыми. Олимпий приложил все усилия, чтобы очернить память о своем предшественнике, заставив полководца оговорить себя под пыткой. Подобным образом Олимпий желал запугать своих врагов. Вырванные с помощью пыток показания сенатор привел в качестве доказательства того, что Стилихон «алкал власти и трона».[93] Сын Стилихона, некоторые из его родственников и все оставшиеся соратники в рядах армии и чиновничьего аппарата были убиты. Его дочери, жене императора, повезло, ее без лишних церемоний разлучили с Гонорием и отправили в ссылку жить вместе с матерью. Массовые расправы достигли и Рима. Олимпий приказал конфисковать все имущество людей, занимавших какие-либо посты в правление Стилихона. Римские солдаты сочли начавшиеся репрессии за своего рода официальное разрешение излить давно затаенную злобу. Они грабили дома как в Риме, так и в городах Италии и нападали на всякого мужчину, женщину и ребенка варварского происхождения, убив, таким образом, много тысяч людей. Преследование союзников Стилихона вылилось в массовую резню и погромы.

Один из историков того времени посвятил Стилихону эпитафию, в которой описывал покойного полководца как самого сдержанного и справедливого человека, обладавшего в свое время наибольшим влиянием. Возможно, Стилихон был слишком честолюбив в своем желании власти, но его честолюбие было сосредоточено лишь на одной цели — сохранить Западную Римскую империю единой. Главным достоинством Стилихона была его преданность императору и Риму. Помимо того что он являлся выдающимся военачальником времен заката Римской империи, Стилихон также был связующим звеном в отношениях между римлянами и варварами. Он понимал, что романизация и сотрудничество с готами являются ключом к обеспечению спокойного будущего и, главным образом, к военной безопасности Западной Римской империи. Смерть Стилихона ознаменовала конец проводимой им политики. Сторонники Олимпия жаждали войны.

Однако кровавая расправа коснулась не всех. Примерно 10 000 солдат готского происхождения из армии Радагеса удалось избежать резни. Они обратились за помощью к Алариху, единственному человеку, который мог предоставить им убежище в горах и холмах Норика. Когда ему сообщили печальные новости из Италии, Аларих понял, что ему снова угрожает опасность. Он знал, что со смертью Стилихона потерял не только своего главного противника, но одновременно и главного союзника. Он понимал, что массовая чистка и смена состава западного имперского двора означала утрату последней надежды на мир. Новые власти отвергли все условия, выдвинутые Аларихом, а грубый и окончательный отказ Гонория только лишь подсыпал соли на раны готов.

Аларих вновь оказался в безвыходном положении, и ему оставалось лишь одно — то, что он меньше всего желал. Нужно было применить силу, оградить от опасности армию готов, которая теперь достигала 30 000 человек, и вонзить кинжал в сердце Западной Римской империи. В конце злополучного 408 г. Аларих вторгся в Италию. И на это раз он не собирался отступать до тех пор, пока не получит желаемого.

Осенью 408 г. готская армия под предводительством Алариха вторглась в Северную Италию и очень быстро штурмом овладела Аквилеей, Конкордией, Алтинумом, Кремоной, Бононией, Аримином и Пиценумом. Однако оставался один город, который готский вождь обошел стороной и не стал захватывать. Это была Равенна — резиденция императора. Равенна являлась городом-крепостью, и именно по этой причине здесь поселился Гонорий, несмотря на то что столицей Западной империи являлся Милан. По тем же причинам Аларих решил, что, даже располагая столь сильной армией, он не сможет сразиться с императором. Великий Рим, столица Древней Римской империи, представлялся гораздо более простой мишенью, более заманчивым объектом для будущего шантажа. К ноябрю армия Алариха окружила город. Военные силы были сосредоточены снаружи у каждого из тринадцати входов в город. Блокада Тибра отрезала доступ в порт Остии, и, таким образом, снабжение зерном из Северной Африки прекратилось. Аларих счел, что надежная и полная блокада древнейшей сокровищницы Западной империи нанесет императору Гонорию наибольший ущерб.

Через несколько недель город-государство, который управлял всем миром, обитель древних богов, христианского Бога и Сената, превратился в склеп, жуткий город-призрак. Лодки готов патрулировали Тибр, а полевые дозоры не оставляли без внимания ни пяди земли вдоль городских стен. В самом Риме ежедневный рацион жителей был урезан на две трети, люди умирали тысячами. Тела умерших невозможно было вынести за крепостные стены, поэтому они лежали на улицах и, разлагаясь, источали жуткий смрад, плотным покровом накрывавший город. С приближением зимы некоторые из жителей опустились до людоедства. Лишь богачи могли протянуть за счет тайных запасов еды. В то время как некоторые горожане в отчаянии продолжали прятать последние крохи, жена и теща бывшего императора Западной империи Грациана прославились тем, что раздавали пищу нуждающимся. Среди состоятельных людей, оказавшихся запертыми Аларихом в Риме, находился человек, чье присутствие в городе должно было нанести еще один удар по Гонорию в Равенне. В Риме осталась Галла Плацидия, которая была не кем иным, как сестрой императора. Несмотря на это, упрямый Гонорий не пошевелил и пальцем, чтобы спасти Рим. В качестве доказательства можно вспомнить тот факт, что первая делегация, которая предстала перед готским вождем, была не из Равенны, ее направили два именитых римских сенатора. Они не стали публично унижаться перед Аларихом, а, наоборот, угрожали ему расправой.

Двое сенаторов направили Алариху следующее послание: Рим во всеоружии, а его жители готовы сражаться. «Чем гуще трава, тем проще ее скосить», — ответил Аларих и разразился безудержным смехом. Агрессивное и безрассудное поведение сенаторов позабавило не только Алариха. Когда вождь готов только подошел к Риму, он послал за подкреплением, и его шурин Атаульф тот час же прибыл на помощь со вспомогательным войском, в которое также входили и гунны. Не исключено, что Атаульф вместе с Аларихом повеселился над посланием сенаторов.

Посольство римлян, осознав, что избранная ими тактика не предвещает ничего хорошего, решило пойти по другому пути. Сбавив тон, посланники всеми силами продолжали искать способ снять с города изнурительную осаду. Аларих и Атаульф выразили готовность пойти на уступки. Да, римляне действительно могли облегчить свое положение. В качестве платы за снятие блокады они должны были отдать все золото, серебро, драгоценности, предметы роскоши и рабов-варваров, находившихся в городе. «Но если вы все это заберете, что же тогда останется тем, кто находится в городе?» «Их жизни», — холодно и лаконично ответил Аларих.

Спустя несколько дней огромная, никогда доселе невиданная колонна подвод выехала из городских ворот и направилась прочь от Рима. В этих подводах находилось 2250 килограммов золота, 13 500 килограммов серебра, 4000 шелковых туник, 3000 овчин, выкрашенных в пурпурный цвет, и 1350 килограммов перца. Поскольку имперская казна в Риме была полностью опустошена, сенаторам пришлось затянуть пояса и собирать выкуп по крупицам. В переплавку пустили даже драгоценные статуи из древних храмов. Аларих и Атаульф, в свою очередь, согласились снять осаду, но только лишь на три дня. Снова открылись порты и рынки, в городе появилось продовольствие, и Рим вздохнул полной грудью.

Однако тогда как Атаульф купался в свалившемся на него богатстве и наблюдал за тем, как готы грабят Рим, Алариху было мало добытых драгоценностей и золота. Вне всякого сомнения, они пришлись весьма кстати: теперь в его распоряжении появились средства, чтобы привлечь в армию новых воинов и поддержать престиж среди солдат уже имевшейся у него 20-тысячной армии. Всех их надо было наградить и вселить в них уверенность в завтрашнем дне. При этом следует отметить, что Аларих не собирался останавливаться на достигнутом. Он желал, чтобы положение готов в долгосрочной перспективе изменилось и приняло совершенно иные формы. Ему предстояло стать более прочными полагаться не только на добытое золото. Для воплощения своей задумки в жизнь Аларих возобновил переговоры с римскими сенаторами. У него было к ним небольшое задание.

Когда Аларих согласился на время снять осаду, он указал сенаторам, что им следует с умом воспользоваться предоставленной им передышкой. Сенаторам предстояло отправиться в Равенну и привезти императора Гонория, чтобы усадить его за стол переговоров. Аларих хотел обсудить условия одного крайне важного и не терпящего отлагательства дела, являвшегося единственной целью, ради которой он начал осаду города: постоянный мир и союз с Римом. Сенаторы незамедлительно отправились в Равенну.

Прибыв на место, сенаторы обнаружили, что двор, полностью попавший под влияние Олимпия, пребывает в унынии. Гонорий развелся с женой (дочерью Стилихона) и, таким образом, разрубил последний узел, сдерживавший миропорядок, установленный его покойным опекуном. Теперь, когда Стилихона было уже не вернуть, император, возможно, начал понимать, сколь важную роль играл этот человек. И в самом деле, в сложившемся положении государству требовался как воздух талантливый полководец и тонкий дипломат. Именно таким и был Стилихон. После его смерти ни одной из многочисленных проблем, стоявших на повестке дня, так и не удалось решить, а положение дел либо не изменилось, либо в некоторых отношениях даже ухудшилось. В результате, когда сенаторы прибыли во дворец, император больше не отвергал предложения Алариха о переговорах.

В целом Гонорий согласился на военный союз с Аларихом. Вопросы о месте расселения готов и обеспечении им гарантированного источника доходов на этот раз не обсуждали. Тем не менее согласие на переговоры поначалу казалось шагом, сделанным в правильном направлении. При более тщательном анализе событий в ответе Гонория можно было с легкостью заметить влияние Олимпия. Возможно, главный советник императора напомнил ему о том, что территориальные уступки повлекут за собой еще большие проблемы. Приток налоговых поступлений из Рима и Италии в результате грабежей Алариха сильно сократился, и любые земельные уступки готам могли лишь усугубить бедственное положение. Нет земель — нет налогов, нет налогов — нет армии, а нет армии, вероятно, рассуждал Олимпий, возвращаясь к своей излюбленной теме, — значит, нет и империи. В конечном счете самое важное преимущество этого расплывчатого договора заключалось в том, что он давал императору возможность выиграть драгоценное время. Гонорий мог с толком его использовать, чтобы собрать римскую армию и пойти войной на Алариха. Таким образом, условия соглашения ни к чему императора не обязывали. Несмотря на значительные уступки, предусматривавшиеся договором, на самом деле Гонорий ничего не терял. Отбив таким образом мяч, брошенный из лагеря Алариха, Гонорий отправил сенаторов в Рим.

Аларих, получив ответ Гонория, пришел в восторг, искренне полагая, что мир уже не за горами. Поскольку его план осадить Рим принес столь великолепные результаты, он вместе со своей армией согласился покинуть город и направиться на север. Аларих так и не понял, что с ним снова сыграли злую шутку. Он так и не усвоил, что пытается заключить союз с людьми, которые видят в нем лишь неотесанного варвара, стоящего во главе орды точно таких же дикарей. Дело в том, что Гонорий и не собирался чтить заключенный союз. Аларих терпеливо ожидал на севере подписания соглашения, пока ему наконец не стали очевидны истинные намерения западного имперского двора.

Гонорий воспользовался передышкой, чтобы укрепить Рим. Он послал в город 6-тысячный отряд отборных солдат — это были лучшие из лучших легионеров Италии. Однако воины Алариха сумели обнаружить колонну, прежде чем она достигла Рима. Аларих тотчас же собрал всю армию готов, кинулся в погоню за отрядом, и вскоре все 6 тысяч легионеров были перебиты. Впоследствии императорским войскам пришлось вынести и другие унижения. Атаульф вместе с отрядом готов, разместившимся невдалеке от Пизы, буквально врасплох был застигнут внезапным нападением римских солдат, во главе которых стоял сам Олимпий. Готы потеряли в битве более тысячи своих воинов. Но стоило им перегруппироваться, как они в полной мере показали римлянам всю мощь и силу своей армии. Разгромленный отряд Олимпия с позором отступил к Равенне.

Не исключено, что за позорным поспешным отступлением римских войск, стремившихся укрыться за Золотыми воротами Равенны, наблюдал из окна сам Гонорий. Эта мрачная картина позволила ему окончательно убедиться, сколь сильно разнились плоды политической деятельности Стилихона и Олимпия. Вскоре после вышеописанных событий произошло то, что нередко случалось при авторитарных режимах на протяжении всей истории человечества: часть евнухов при императорском дворе решила воспользоваться благоприятной возможностью и потребовала крови. Представ перед императором, они объявили Олимпия главным виновником всех несчастий, обрушившихся на империю, и у Гонория имелись все основания согласиться с их доводами. Разочарование в политике Олимпия быстро сменилось гневом. Гонорий, будто бы очнувшись от дурмана, вероятно, наконец-то смог увидеть истинную картину происходящего. Не исключено также, что он, утратив присутствие духа, просто заметался, поспешно сменяя одну ошибочную стратегию на другую. Источники не сообщают нам никаких сведений, позволивших бы нам объяснить поведение императора. Так или иначе, юный Гонорий принял решение. Олимпий был низвергнут столь же быстро, как и вознесен.

Темной зимней ночью начала 409 г. приметы того, что будущее Западной Римской империи вновь висит на волоске, можно было увидеть в трех областях Италии. К северу от Равенны по дороге скакал свергнутый жестокий царедворец Олимпий. Желая спасти себе жизнь, он направлялся в Далмацию (совр. Хорватия), где рассчитывал затеряться. В это же время Аларих на юге не терял зря времени и готовился обрушиться со всей яростью на противника. Поклявшись в том, что больше не позволит римлянам оскорблять, бесчестить и выставлять себя на посмешище, Аларих отдал армии приказ вернуться к Риму и возобновить осаду, чтобы вновь подвергнуть жителей страданиям. Тем временем в императорском дворце в Равенне одинокий Гонорий бился в отчаянии, зная, что вскоре его заклятый враг Аларих снова набросит на Рим удавку. Пока римская армия в Италии зализывала раны после неудавшейся попытки одолеть готов в боях, в Галлии день ото дня росли авторитет и влияние самопровозглашенного императора и узурпатора Константина III. Гонорий пребывал в столь сильном упадке духа, что даже отправил узурпатору пурпурную тогу—символ императорской власти, таким образом официально признав заявленные Константином права на престол. Подлинный правитель запада пришел к печальному выводу, что ему все-таки может понадобиться помощь армий Британии и Галлии, находившихся под командованием узурпатора. Однако мрак отчаяния, в который погрузился Гонорий, несколько рассеивали лучики надежды.

Эти лучики явились императору в образе префекта преторианской гвардии Иовия и его помощника, командующего войсками, по имени Сар, который был опытным полководцем, проявившим свои воинские таланты во времена Стилихона и Олимпия. По сути дела, римская армия, дислоцировавшаяся в Италии, все еще насчитывала 30 000 человек, и Гонорий мог быть уверен в том, что Сар сможет повести ее в бой. Но генерал обладал и еще одной важной особенностью: он был готом, происходившим из знатной семьи, т. е. человеком одного круга с Аларихом. Они происходили из двух враждующих друг с другом родов, и не исключено, что Аларих одолел Сара в борьбе за власть, развернувшейся в 395 г. Эта борьба, естественно, не подразумевала проведения честных выборов, как это происходит в современное время. Речь шла о кровопролитной схватке за власть, в которой проигравший терял не только шанс править своим народом, но и свою семью, поскольку победитель не был заинтересован в сохранении жизни родственников несостоявшегося правителя. Оказавшись в одиночестве, Сар посвятил свою жизнь преданному служению императору и Римской империи. Этот гот, мучимый давней, горькой обидой и ненавидящий врага императора, лучше чем кто-либо другой мог помочь Гонорию одолеть Алариха. Иовий, однако, мог бы сыграть куда более важную роль в дальнейшей судьбе императора.

Во времена регентства Стилихона Иовий руководил чиновничьим аппаратом в Далмации. По сути дела, в его обязанности входила организация снабжения готов Алариха и проведение подготовки к совместному походу на восток, планировавшемуся на 406 г. Иовий некогда вел переговоры по старому соглашению Стилихо-на и Алариха во время пребывания в Эпире (на территории совр. Албании), провел немало времени в обществе готов и фактически мог назвать Алариха своим другом. Именно поэтому Гонорий обратился за помощью к Иовию и назначил его главным советником. Возможно, молодой император думал, что в конце концов ему удастся найти выход из отчаянного положения, в котором оказалась империя.

Историк Зосим рассказывает нам, что ученость Иовия сразу бросалась в глаза. Теперь он пустил в ход всю свою мудрость и такт, чтобы убедить Гонория принять единственное возможное решение, которое позволило бы преодолеть нарастающий кризис, — согласиться на мир с Аларихом.

Иовий знал, что Аларих держит Западную Римскую империю за горло. Армия готов была огромна, и теперь, после того как в ее ряды влилось немало беглых рабов, она насчитывала 40 000 человек. Это могучее войско окружило Рим, и Гонорий уже ничего не мог с этой армией поделать. По правде говоря, против готов можно было бросить римские легионы в Италии, но поскольку их численность была несколько меньше, подобный шаг был сопряжен со значительным риском — никто не гарантировал римлянам победу. Признание Гонорием Константина III на некоторое время действительно снизило опасность вторжения в Италию из Галлии, однако ни Гонорий, ни Иовий все еще не были готовы отдать самозванцу всю Западную Римскую империю. Весной 409 г. Константин III объявил своих сыновей наследниками, основав, таким образом, новую династию, и провозгласил расположенный в Южной Галлии Арль императорской резиденцией. Итак, Константин прочно обосновался в непосредственной близости к Италии. Если римская армия в Италии оказалась бы ослабленной войной с Аларихом, Константин не преминул бы тотчас пересечь Альпы, развязать войну и прибрать к рукам оставшиеся земли Западной империи. У Гонория больше не оставалось пространства для маневра.

Аларих прекрасно об этом знал, поэтому ничуть не удивился, когда Иовий прислал в Рим делегацию с известием о резком изменении политического курса и приглашением прибыть с Атаульфом на переговоры в расположенный невдалеке от Равенны город Аримин (совр. Римини). Несмотря на то что император многократно изменял собственному слову, а такое словосочетание, как «римская честь и справедливость», в значительной степени утратило свой смысл, Аларих ответил на приглашение согласием.

Следует признать, что Аларих опять окружил Рим, вновь перекрыв главную артерию Римский империи, однако он не собирался претворять свою угрозу в жизнь и предавать город разграблению. Подобный ход в конечном счете сыграл бы против него: опустошив Рим, Алариху удалось бы обогатиться и решить сиюминутные задачи, но при этом ему пришлось бы навсегда распрощаться с надеждой заключить с империей долгий мир, а положение его народа в стране стало бы куда более шатким и менее безопасным. Образно выражаясь, с политической точки зрения, брать Рим было все равно что биться головой о стену. Собравшись, Аларих принял решение, уговорил раздосадованного шурина оказать ему помощь, и они вместе в дурном расположении духа отправились на север, чтобы встретиться с Иовием. Аларих собирался наконец выжать из римлян все, что хотел.

Прибыв на переговоры, Аларих выдвинул следующие условия: ежегодная дань золотом и зерном, а также разрешение готам селиться в провинциях Венеция, Норик и Далмация. В заключение Аларих потребовал присвоить ему звание главнокомандующего римской армией, что обеспечило бы ему влияние при дворе и возможность отстаивать интересы своего народа. Условия были отправлены в письменном виде Гонорию и Иовию, после чего Аларих и Атаульф стали ждать ответа императора. Когда прибыл ответ и его стали зачитывать вслух, то вначале он показался многообещающим. Гонорий согласился на ежегодные выплаты зерном и золотом, но при этом даже и не упоминал о территориальных уступках. Что же касается поста главнокомандующего… Позволить варвару играть решающую роль в управлении государством? Об этом не могло быть и речи!

Аларих пришел в ярость. Ударив кулаком по столу, он пригрозил, что сожжет, разграбит и разрушит Рим, и поспешно вышел вон. Иовий, в свою очередь, направился в Равенну. Советник императора не был напуган тем, что сделка провалилась у него на глазах, он скорее опасался самого Алариха. Через несколько дней к вождю готов вернулось былое хладнокровие. В итоге, он попросил нескольких епископов отправиться к императору в качестве посланников и передать, что он коренным образом меняет свои условия. Ему были больше не нужны ни деньги, ни высокий пост, ни земли Венеции и Далмации. Он заявил, что хочет получить для своего народа лишь жалкую провинцию Норик, «которая располагалась далеко у Дуная, страдала от постоянных набегов и приносила мало налогов в имперскую казну».[94]

Жест вождя готов был проявлением невероятного великодушия. На руках Алариха имелись все козыри, он обладал огромной властью, и ему было достаточно лишь кивнуть, чтобы подписать Западной Римской империи смертный приговор. Несмотря на все это, он проявил готовность пожертвовать своим могуществом в обмен на долгий мир, землю, а также покой и процветание своего народа. По большому счету, он не желал гибели Римской империи при условии, что в ней найдется место его народу. Новое предложение Алариха потрясло даже Гонория. Когда епископы зачитали требование короля готов, «все были удивлены выдержкой этого человека».[95] Однако, как это ни покажется невероятным, своевольный и капризный император ответил Алариху отказом. Источники нам не сообщают, что именно подтолкнуло императора принять подобное решение. Возможно, в конечном счете Гонорий предпочел пожертвовать Римом, нежели пойти на уступки своему врагу. По всей видимости, император скорее был готов смириться с гибелью города, в котором в заложницах находилась его сестра, чем стерпеть унижение от того, что готы поселятся на римской земле и станут союзниками Рима.

Аларих двинулся на Рим в третий раз. Весьма вероятно, Атаульф и его полководцы, задыхавшиеся от злобы и ненависти к Гонорию и Западной империи, стали наседать на вождя, требуя выполнить озвученные им угрозы. Однако Аларих не собирался немедленно приступать к осаде и штурму. Следует признать, что Аларих к тому времени уже успел махнуть рукой на императора Западной империи, однако в нем еще теплилась надежда на здравомыслие других жителей государства. Летом 409 г. Аларих придумал хитроумный план. Теперь он знал, как добиться желаемого, не прибегая при этом к насилию. Вождь готов обратился за помощью к честолюбивому римскому патрицию и сенатору, жаждавшему власти и испытывавшему чувство ностальгии по былым временам. Готский вождь утвердил назначение этого человека на должность императора. Таким образом, древняя столица стала центром противодействия Гонорию, находившемуся в обожаемой им Равенне. В результате этих событий к наступлению лета 409 г. на западе невероятным образом имелось уже три «императора»: Гонорий, Константин III и Аттал. Наконец-то сбылась мечта Алариха, и ему на время нашлось место в Римской империи. Аттал назначил его своим главнокомандующим.

Этот смелый план, естественно, оскорбил Гонория. По мере того как благодаря победам армии Алариха в Северной Италии власть Аттала укреплялась все больше, Гонория стал охватывать ужас. Он даже подумывал о том, чтобы уехать из Западной империи, и приказал приготовить несколько кораблей, на которых собирался добраться до Константинополя. Решимость вернулась к нему, лишь когда на подмогу прибыл 4-тысячный отряд из Восточной империи. Равенну удалось отстоять. Вскоре, однако, Гонорий, вероятно воспользовавшийся советом Иовия, нашел способ найти управу на самозванца Аттала.

Провинция Северная Африка, неизменно поставлявшая в Рим зерно, оставалась по-прежнему верной Гонорию, поэтому законный властитель Западной Римской империи просто приказал остановить поставки хлеба. Недолгое правление Аттала быстро подошло к концу. Даже Аларих, который фактически посадил его на престол, разочаровался и потерял интерес к этой жалкой и ничтожной пародии на императора. Вождь готов сорвал с Аттала пурпурную императорскую тогу и отправил ее Гонорию в знак того, что снова меняет стратегию. В конце концов Аларих взял в заложницы сестру Гонория — Галлу Плацидию. Укрывшись в Равенне, черствый Гонорий все так же продолжал закрывать глаза на беды древней столицы, поставленной на колени перед варваром. А готы по-прежнему не начинали штурма.

Решимость Алариха, его предусмотрительность и настойчивость в достижении целей тем более удивительны, что ставки становились все серьезнее и серьезнее. Теперь вождю готов предстояло снова сойтись в битве, но на этот раз уже с собственными советниками. Если бы Аларих и вовсе отказался от затеи покарать Рим за его жесткое отношение к готам, расположившимся на итальянской земле, такой шаг вызвал бы бурю негодования. Атаульф и его соратники четко выразили свое отношение к сложившейся ситуации. Мирный договор с римлянами был несбыточной мечтой. Римлянам нельзя доверять, поскольку они никогда не держат своего слова. И Атаульф, и его неугомонные соратники имели веские основания, чтобы так рассуждать. Теперь, безусловно, голоса жаждавших войны звучали гораздо громче сторонников переговоров. Несмотря на то что все складывалось против него, Аларих был готов рискнуть быстро тающим авторитетом и в последний раз попытаться заключить договор.

Когда он отправил в Равенну последнюю делегацию, он даже и не подозревал о том, что Гонорий, по всей вероятности, уже склонялся к заключению перемирия. Условия были известны, и Гонорий с Аларихом выразили готовность решить крайне непростую проблему готов путем переговоров. Однако их надежда на мир пошла прахом в результате одного неожиданного и трагического события. Направлявшиеся на север Аларих, Атаульф и сопровождавший их отряд готов в 12 километрах от Равенны угодили в засаду, устроенную римским военачальником Саром. Вероломное нападение римлян как гром поразило Алариха.

Сар, не поставив императора в известность, решил действовать по своему собственному усмотрению. Он знал, что любой договор между Аларихом и римлянами поставит под угрозу его положение в империи, завоеванное тяжким трудом. В случае заключения соглашения в нем непременно должно было фигурировать имя Сара, поскольку в противном случае ему бы пришлось распрощаться с должностью, и не исключено, что заодно и с жизнью. Кроме того, нападение на Алариха давало Сару шанс свести старые счеты с заклятым врагом. И вот теперь, когда римляне и готы были готовы заключить мир, Сар решил сорвать переговоры. Не римлянин, но гот, гонимый жаждой мести, в конечном счете поставил крест на последней возможности избежать кровопролития.

Когда Гонорий узнал о засаде, он, возможно, осознал, что это печальное событие является очередным доказательством справедливости векового предрассудка: варвару, пусть даже такому романизированному, как Сар, ни в коем случае нельзя доверять. Направившись на юг, едва успев спасти свои жизни, Аларих и Атаульф зализывали раны, полагая, что тоже стали жертвами предрассудков и пожали плоды доверчивости, которой в очередной раз воспользовались римляне. Готы сочли, что Гонорий опять доказал, что остался все тем же хитрым и лживым обманщиком, каким и был всегда. Больше они не дадут обвести себя вокруг пальца. В жаркий августовский день 410 г. вожди готов в последний раз вернулись в Рим.

Взгляду открывалось удивительное зрелище: под городскими стенами стройными рядами стояли 40 000 солдат, т. е. почти 8 легионов. В последний раз город был разграблен кельтами в 390 г. до н. э. Ныне же, восемь столетий спустя, новая могучая армия ждала у городских стен приказа начать штурм. Старшие командиры и выходцы из знатных семей были одеты в шлемы, кольчуги и короткие плащи из волчьих или овечьих шкур. Их мечи, покрытые тонким узором, пока находились в кожаных или деревянных ножнах, отороченных мехом. Простые готские воины, сжимавшие щиты, остр ы е копья, луки и метательные топоры, были одеты лишь в короткие туники и штаны.

Высокий грациозный Атаульф чувствовал, что его правда восторжествовала. Политика благоразумия, которой следовал Ала-рих, показала свою полную несостоятельность, и жаждущий боя Атаульф подбадривал воинов, громыхавших своим оружием о щиты. Вскоре этот грохот усилился, став оглушающим: солдаты приветствовали Алариха, который вышел из шатра, чтобы лично возглавить штурм. Около двух лет назад король готов впервые занес над городом меч, и вот теперь он был готов его опустить. Однако, когда 24 августа 410 г. гордый и честолюбивый Аларих наконец отдал приказ на штурм, он знал, что в конечном счете все-таки проиграл.

Сломить сопротивление защитников города не составило никакого труда. В ночь штурма кто-то открыл врагам ворота. Согласно более поздним свидетельствам, на этот отчаянный шаг пошла некая женщина из знатного рода, поскольку была не в состоянии вынести бедственного положения, в котором находился город. На самом деле, скорее всего, неведомого благодетеля готов, открывшего ворота, просто подкупили. Ворвавшись в Рим, захватчики практически не встретили сопротивления — в городе не было гарнизона, и единственными его защитниками оказались солдаты всеми забытого почетного караула. Источники не сообщают нам подробностей того, что творилось в городе на протяжении последующих трех дней. Поразителен тот факт, что, несмотря на воцарившийся хаос, в войсках во многом удалось сохранить порядок и дисциплину. Разграбление Рима, вопреки ожиданиям, отнюдь не напоминало набег орды дикарей.

Аларих не только являлся христианином, но он еще был искренне верующим человеком, которому п р и этом на протяжении двух предыдущих лет помогали епископы. Из уважения к ним и к своей вере базилики Святого Петра и Святого Павла им не были тронуты. Готы не прикоснулись к церквям и хранившимся в них сокровищам, забрав только лишь огромную серебряную чашу для причастия, пожалованную в дар храму Константином. Происходившее в древнем городе не укладывалось в привычные рамки и разительно отличалось от чудовищных грабежей, которым римляне предали Карфаген и Коринф в 146 г. до н. э., и от сопровождавшихся тотальным мародерством, массовыми разрушениями, убийствами и обращением жителей в рабство. Однако, несмотря на то что Аларих и его готы являлись христианами, они тем не менее не были святыми. Они пришли грабить и мстить.

Отряды готов, возможно взяв к себе проводниками бывших рабов, переметнувшихся к Алариху, рыскали по городу в поисках домов богачей. Когда их поиски увенчивались успехом, готы, угрожая немедленной расправой, требовали отдать им все золото, серебро и другие драгоценности. Грабежей не избежали и языческие храмы, которые лишились статуй и прочих богатств. Вновь, уже вторично, были похищены сокровища Иерусалимского храма, разграбленного римлянами за триста пятьдесят лет до описываемых событий. Некоторым римлянам удалось спастись, но многие из тех, кто продолжал сопротивляться или попросту не мог бежать, были убиты, подвергнуты пыткам или же забиты до смерти. До нас дошли предания о мужественных женщинах, которые героически сопротивлялись насильникам или же, несмотря на побои, находили в себе силы защищать других (об этом в своих трудах упоминают Орозий, Созомен и Иероним). Подобные свидетельства говорят о том, что вдовы, замужние женщины и невинные девушки оказались гораздо храбрее мужчин.

На третий день армия готов, закончив тяжкий, внушающий ужас труд, вновь собралась воедино. Некоторые дворцы и постройки, в частности особняк Саллустия, базилика Эмилия и старое здание Сената, были преданы огню. Готы покидали поле боя, оставляя униженных римлян в густом черном облаке дыма, поднимавшемся над распахнутыми воротами. Солдаты сгибались под тяжестью добычи, однако Аларих уходил с пустыми руками, так и не добившись ни мира, ни земли.

Эхо ужасающей катастрофы прогремело не только в Римской империи, но и во всем мире. В Иерусалиме святой Иероним скорбел о том, что «в лице одного города погиб весь мир». Язычники и христиане пользовались падением Вечного города в своих интересах. Для язычников гибель Рима стала служить доказательством того, что город лишился покровительства и помощи древних богов, которых отвергли принявшие христианство жители. Святой Августин в Северной Африке усматривал в падении Рима совсем иной урок. Он встречался с очевидцами, бежавшими в Африку в поисках спасения от готов, и то, что он от них узнал, подтверждало лишь одно: Рим погружался в пучину нравственного упадка со времен падения Карфагена в 146 году до н. э. Лишившемуся могущественного соперника в Средиземноморье Риму стало больше некого опасаться, и он спокойно правил миром, предаваясь пагубным страстям, погрязая в алчности и упиваясь чувством превосходства. Теперь, с падением Рима, этот процесс пришел к своему логическому, резкому завершению. Святой Августин пришел к заключению, что ни одному городу на земле, даже Риму, ставшему христианским благодаря усилиям Константина, не избежать в конечном счете своей гибели. Вечен и совершенен лишь град Божий на Небесах. С падением Рима зашатались привычный миропорядок и античные представления о порядке вещей, основой которых являлся город, властвовавший над Средиземноморьем на протяжении долгих столетий.

Вторжение готов в Италию, завершившееся разграблением Рима, равно как и беспомощность западного императора, которому так и не удалось найти выход из кризиса, нанесли Западной Римской империи последний смертельный удар. Однако окончательное крушение империи все же было еще впереди. Конечно, текущее положение дел не внушало оптимизма. Варварские отряды вандалов, аланов и свевов все еще находились на территории Испании; лелеявший честолюбивые замыслы Константин III по-прежнему контролировал Британию, Галлию и оставшуюся территорию Испании, а Аларих вместе с армией готов пребывали в Италии, поэтому не будет ошибкой сказать, что Западная Римская империя прекратила свое существование.

И все же, как это ни странно, государство, считавшееся уже погибшим, удалось восстановить. Человек, благодаря которому произошло это небывалое возрождение, был блестящим полководцем и тонким политиком, занимавшим пост главнокомандующего, — должность, введенную во времена Стилихона. Он командовал римскими войсками на западе, и его авторитет затмевал фактического правителя Западной империи — слабовольного императора Гонория. Флавий Констанций, сделавший карьеру в армии и беспощадный к соперникам, родился в Наиссе (совр. Ниш в Сербии). Он был одним из последних величайших лидеров римского мира, и масштабы его личности вполне сравнимы с Юлием Цезарем, человеком, который самим фактом своего существования мог изменить ход истории.

Во-первых, когда готы окончательно оставили Италию, у Констанция оказались развязаны руки. После неудавшихся переговоров о мире с Гонорием Аларих вознамерился обосноваться в Северной Африке. Однако подававший такие большие надежды готский вождь не успел воплотить свою задумку в жизнь. В 410 г. Аларих скончался от лихорадки, скорее всего так и не дожив до сорока лет. Он был похоронен согласно готским традициям как настоящий король. Готы изменили течение реки Бузенто в Козенца (совр. полуостров Калабрия) и на ее дне вырыли могилу. Как только в нее опустили тело Алариха, дамбу разрушили, и река вновь хлынула в прежнее русло, навсегда укрыв своими водами готского вождя. Римские пленники, участвовавшие в подготовке погребения, были преданы смерти, чтобы место вечного упокоения Алариха осталось в тайне. Атаульф, приходившийся Алариху шурином, отказался от намерения переселяться в Северную Африку и в 412 г. переместился с готами в Галлию, разграбив по дороге Италию. У Атаульфа оставался на руках один козырь, позволявший ему по-прежнему рассчитывать на возможность мирного договора с Западной Римской империей. Сестра Гонория Галла Плацидия все еще оставалась в плену у готов. Вскоре Атаульф взял ее в жены, и она родила ему сына. Если бы Атаульф добился назначения на какой-нибудь пост при западном дворе, его сын мог бы претендовать на императорский престол.

Поскольку теперь у Флавия Констанция появилась свобода маневра, он бросил римскую армию в Италии против Константина III и одержал над ним победу. Самозванец был схвачен, казнен, а его голову доставили Гонорию в Равенну. Имея под своим командованием объединенные армии Британии, Галлии, Испании и Италии, Констанций теперь обладал достаточной силой, чтобы заключить мир с готами, однако сейчас уже сам мог диктовать им условия. В частности, он отказался предоставить Атаульфу равные права в управлении государством, с чем Атаульф согласиться не мог. Его упорство снискало ему дурную славу, поскольку Констанций решил прибегнуть к силе: окружив готов в Нарбонне (Юго-Западная Франция) и отрезав от поставок продовольствия, он попытался принудить их заключить договор. В конечном счете готы свергли своего короля, и вождь, пришедший ему на смену, оказался более сговорчивым и согласился с предложениями, выдвинутыми Констанцием. В 418 г. наконец-то сбылась мечта Алариха о доме для своего народа. Готы в итоге осели в Аквитании на Гаронской низменности на юго-западе Галлии (совр. Бордо). Согласно договору с Римом Галлу Плацидию возвратили Гонорию и насильно выдали замуж за Флавия Констанция. Ее сын от Атаульфа умер, и через некоторое время она родила новому мужу двоих детей.

Теперь Констанцию предстояло расправиться с вандалами, аланами и свевами. Полководец удачно воспользовался миром, заключенным с готами. Пополнив ими римскую армию, он отправился на юг Испании, разгромил вандалов, аланов и свевов, вернув, таким образом, иберийские провинции под власть Римской империи. Всего за десять лет Констанцию удалось преодолеть кризис Западной Римской империи, который чуть было ее не погубил. Он вновь объединил входившие в состав империи земли, которые десять лет назад казались безвозвратно утраченными, и теперь крепко держал их в своем кулаке. Однако за столь блестящую победу пришлось заплатить огромную цену.

Длившаяся долгие годы война и постоянные грабежи опустошили запад и привели к резкому снижению сельскохозяйственного производства, а значит, и доходов. Так как готы осели в Галлии, налоги в казну теперь поступали лишь с незначительной доли земель провинции. Британия, которую Констанций оставил без внимания, сосредоточившись на подавлении очагов сопротивления в Испании и Галлии, откололась от Западной империи и была навсегда утрачена. С этого времени Британия могла больше не рассчитывать на помощь легионов Западной империи. В результате подобных изменений резко сократились источники средств на восстановление сил западной армии, численность которой в ходе войн с варварами во времена переломного правления Гонория (395–420 гг.) сократилась в два раза. Несмотря на то что император восполнил огромные потери западных войск, создав новые воинские подразделения, большинство из них являлось не полевыми, а плохо обученными, вспомогательными, второстепенными отрядами, прошедшими переформирование и модернизацию. Денег в империи хватило лишь на незначительную реорганизацию армии.

Долгие годы, ознаменованные постоянными нашествиями варваров, вызвали в провинциях сильный рост недовольства среди широких слоев крупных земельных собственников. Виновниками недовольства являлись ответственные за сбор налогов автономные центры провинций, от которых зависело управление владениями империи. Причина растущего раздражения среди провинциальной знати была очень простой и заключалась в следующем. Император Гонорий, требовавший от них налоговых поступлений, не смог выполнить свою часть сделки — он оказался не в состоянии обеспечить защиту их собственности. После долгих лет неурядиц и беспорядков становилось все более очевидным, что старый договор между императором и провинциальной знатью мало-помалу себя изживал.

Недовольство могло с легкостью перерасти в открытое неповиновение. Крупные земельные собственники, вероятно, рассуждали следующим образом. Если жизнь под властью готов и вандалов окажется более безопасной, если в их власти будет больше преимуществ и она, гарантировав безопасность и защиту, окажется более благоприятной для сохранения подобного положения вещей, зачем тогда нужна Римская империя? В начале пятого столетия случаи разрыва отношений провинциальной элиты и Рима были редкостью, но это явление могло стать тенденцией и в конце концов ею и стало. Пять процентов жителей Римской империи владели восьмьюдесятью процентами всех земель, являясь столпом государства. Вторжение варваров стало одним из сокрушительных ударов, расшатавших этот столп, что сыграло немаловажную роль в развале Западной Римской империи.

В результате всего вышеизложенного, несмотря на успехи Констанция, империя продолжала содрогаться под воздействием тех же самых сил, которые заставили ее биться в конвульсиях в результате вторжения Алариха. Подобно больному, медленно выздоравливающему после серьезной операции, Западная Римская империя постепенно приходила в себя, являя миру лишь бледное подобие своей былой славы и могущества. Вскоре ей предстояло собрать все свои силы, чтобы выстоять под новыми ударами. Самыми пагубными для Рима стали события, произошедшие в богатой римской провин-ц и и Африке, житнице Западной империи.

В 421 г. Констанций, назначенный к тому времени Гонорием соправителем, внезапно заболел и умер. Когда Гонорий скончался двумя годами позже, началась ожесточенная и кровопролитная борьба за власть, в результате которой один правитель сменялся другим. В конце концов императором был провозглашен Валентиниан III, шестилетний сын Констанция и Галлы Плацидии. Фактическим правителем, выигравшим борьбу за власть в 431 г., был человек, оказавшийся достойным последователем Констанция. Флавию Аэцию, ставшему последним выдающимся римским полководцем, фазу же после назначения на пост главнокомандующего римскими войсками предстояло решить ряд сложных задач. Пока шла борьба за престол, вандалы, перегруппировавшись и восстановив силы, переправились через Тарифу в Южной Испании, в мае 429 г. высадились в Африке и двинулись на восток. Прибегнув к методам кнута и пряника, они постепенно захватили земли, на которых сейчас располагаются Марокко и Алжир. К 439 г. они взяли третий по величине город империи — Карфаген. Захватив африканскую провинцию, вандалы нанесли удар в самое уязвимое место Западной империи.

В начале пятого столетия Африка для Италии и Рима являлась главным источником зерна и налоговых поступлений. Во времена правления Юлия Цезаря из Карфагена ежегодно вывозилось 50 000 тонн зерна в год. С того времени из огромных римских портов, находившихся в Африке, в Италию постоянно отходили корабли с зерном. В связи с этим Африка была жизненно необходима Риму, и вот теперь Аэцию предстояло ее вернуть. В 430-е гг. римский полководец ничего не предпринимал против вандалов, поскольку западные провинции захлестнула новая волна варваров и мятежей. К 440 г. Аэцию, однако, удалось восстановить на западе мир. Кроме того, проявив себя блистательным дипломатом, он заполучил поддержку Восточной империи и в результате собрал в Сицилии огромный союзнический флот. Целью объединенных сил Западной и Восточной Римской империи было отвоевывание главной провинции — Африки. Однако в тот момент, когда Аэций уже собирался отдать флоту, состоявшему из 1100 кораблей, команду к отплытию, поход на Африку пришлось неожиданно о т -менить. Армия, по словам восточного императора, должна была срочно вернуться обратно на восток, поскольку Константинополю угрожала небывалая опасность. Решение отложить покорение Северной Африки оказалось решающим фактором, повлиявшим на падение Западной Римской империи. Человек, который послужил причиной этого падения, происходил из тех же народов, которые в 376 г. нанесли первый удар Западной Римской империи, напав на ее северные границы. Этого человека звали Аттила.

Точно так же, как гунны положили начало падению Западной Римской империи, они же его и завершили. В ходе кампаний 430-х гг. Аэций время от времени пользовался помощью их отрядов. Однако в 440 г. вождем гуннов, чьи владения протянулись от Черного до Балтийского морей, от Германии до центрально-азиатских степей, стал Аттила. Гунны вернулись не для того, чтобы возобновить выгодный военный союз, — теперь они желали большего. После двух опустошительных набегов в 441-м и 447 гг. Аттила пересек Балканы, вторгся в Восточную империю и шутя сломил сопротивление римской армии. Причина ошеломительного успеха его армии заключалась не только в умелом использовании луков. Войско гуннов стало первой армией варваров, которая научилась брать штурмом хорошо укрепленные города-крепости. Секрет их успеха заключался в умелом использовании осадных и стенобитных орудий, а также штурмовых лестниц, которые они строили по образцу римских. Разграбив Восточную Римскую империю, Аттила добыл в Константинополе огромное количество золота. Однако в 451 г. ему выпал шанс завладеть еще большими богатствами. Сестра Валентиниана, ненавидевшая брата, предложила Аттиле свою руку и сердце, и вождь гуннов обратил свой взгляд на запад.

Пожалуй, это была последняя великая война в истории Западной Римской империи. Аэцию удалось объединить армии римлян, готов, франков, бургундцев и кельтов и полностью разгромить врага в Галлии в битве на Каталаунских полях (совр. Шалон). Во время второго нападения гуннов в 452 г. Аэций оказался не в состоянии организовать достойное сопротивление. Аттила вторгся в Италию и разграбил несколько городов на севере. Его величайшим триумфом стала успешная осада столицы империи Милана, а Валентиниан III был вынужден в страхе бежать из Равенны в Рим. Однако на реке По вследствие нехватки продовольствия и эпидемий гуннам пришлось остановить продвижение, а впоследствии и вовсе отступить. В том же году Аттила умер. По свидетельству одного из источников, он принял смерть не на поле боя, а во время первой брачной ночи. Он устроил пир по случаю бракосочетания с прекрасной готской принцессой Гильдегундой, и после того как они отправились на брачное ложе, у великого вождя гуннов пошла носом кровь, которой он и захлебнулся.

Так же быстро, как империя разрасталась при жизни Аттилы, столь же стремительно она распалась после его смерти. К этому времени, однако, смертельный удар западу уже был нанесен. Аэций, возможно, воспринял известие о смерти Аттилы с радостью, но сил, чтобы отвоевать Северную Африку у вандалов, у него уже не было. Однако волею случая он так и не успел понять, что Римская империя обречена. В благодарность за блестящую оборону Западной империи от армии Аттилы император Валентиниан III в 454 г. убил Аэция, названного историками «последним римлянином». Император был пуглив и завидовал власти и авторитету полководца. В 468 г., по прошествии чуть более десяти лет после смерти Аэция, Восточная империя предприняла последнюю попытку вернуть Северную Африку. У берегов современной Ливии состоялось морское сражение, в ходе которого византийский флот был наголову разбит вандалами.

После утраты Африки единственные доходы, на которые могла рассчитывать Западная империя, поступали из Италии и Сицилии. Но этого было недостаточно, чтобы оплатить содержание армии и диктовать условия многочисленным варварам, осевшим на западе: готам, бургундам и франкам — в Галлии, готам и свевам — в Испании, вандалам — в Северной Африке. Соотношение сил между римской армией и армиями варваров, между западными императорами и варварскими правителями значительно изменилось. События, связанные со вступлением на престол в 455 г. императора Авита, ясно продемонстрировали, кто теперь обладал подлинной силой и властью. Авит оказался на престоле только благодаря военному союзу с королем вестготов Теодорихом II. С течением времени были заключены и другие договоры между римскими властями в Равенне и готами и вандалами, согласно которым последние признавались законными собственниками и наследниками захваченных земель, а также равноправными союзниками на западе. Мало-помалу центральные власти утратили контроль над оставшимися римскими владениями. Следует отметить, что последний вздох империя испустила все же в Италии.

К 476 г. финансовое положение и армия, подчинявшаяся центральным властям в Италии, пришли в столь сильный упадок, что они больше не могли поддерживать существование государства, не говоря уже о том, чтобы сдерживать натиск захватчиков. Границы, разделявшие римлян и варваров, чужеземцев и граждан, начали размываться. Однако некоторые различия оставались по-прежнему заметны и продолжали иметь большое значение. Возьмем, например, Одоакра. Этот человек, после того как вместе со своими солдатами осел в Италии, медленно, но верно прошел путь от римского военачальника до германского короля. По сути дела, крошечную римскую армию в Италии уже нельзя было назвать римской, поскольку она состояла из германских наемников, которые точно так же, как и их предводитель, происходили из племени скиров. У Одоакра не было денег, поэтому он расплатился с воинами землей, отдав им в общей сложности около трети Италии, а прежних владельцев выгнал прочь. Никто уже не мог определить, кто по праву является наследником земель Западной Римской империи.

Таким образом, Одоакр фактически стал правителем Италии. Наделив солдат землей, он обеспечил себе надежную защиту. Теперь оставалось решить, как поступить с мелкой незадачей, связанной с существованием несовершеннолетнего Ромула Августула. К тому моменту должность властителя Западной Римской империи полностью утратила свое значение и стала условностью. Теперь титулом императора варварские короли, желавшие проявить милость, жаловали своих ставленников. С юным Ромулом сложилась парадоксальная ситуация, в очередной раз свидетельствовавшая о том, что пышный титул императора стал лишь пустым звуком. Шестнадцатилетний Августул был сыном полководца и узурпатора, армию которого совсем недавно разгромил Одоакр. Ромул не имел власти за пределами Италии, а все, что происходило в самой Италии, контролировал Одоакр. Права на престол, если, конечно, они еще не утратили всякого смысла, в действительности принадлежали Юлию Непоту, которого Ромул с отцом незаконно отстранили от власти и который был последним западным правителем, официально признанным восточным императором. Зачем же тогда нужен Ромул? Да и вообще, зачем искать ему замену? Может, лучше просто выслать его к родным в Кампанию, положить достойную пенсию — пусть себе мирно живет в безвестности.

Соблюдая осторожность, Одоакр отправил к восточному императору Зенону посольство. Одоакр предложил Зенону занять престол государя всей Римской империи, в то время как германский король станет управлять Италией. Зенон оказался в затруднительном положении. Для него не составляло никакого труда сместить Ромула, тем более что Константинополь так его и не признал. Проблема заключалась в Непоте, которого признал он сам. Зенон понимал, что Непот был свергнут с трона, однако восточный император не хотел стать человеком, который фактически одобрит передачу власти германскому королю и тем самым официально положит конец Западной империи. Выйти из затруднительного положения Зенону помог случай.

Волею судеб в распоряжении Зенона было письмо Непота. Смещенный с престола западный император обращался к Зенону с просьбой о помощи, желая в последний раз попытаться захватить власть и вернуть себе Западную римскую империю. После некоторых размышлений Зенон составил два уклончивых ответа. Одоакру он сообщил, что королю необходимо присягнуть на верность Непоту, поскольку он был последним официально признанным западным императором и единственным, кто мог на законных основаниях признать статус Одоакра. В письме Непоту Зенон приносил извинения в том, что он не может оказать ему сколь-либо существенной помощи в отвоевании запада, отмечая тщетность подобных попыток. Таким образом, Зенон фактически признал, что возродить Западную империю невозможно, поскольку власть в землях, некогда принадлежавших ей, захватил Одоакр.

Свергнув Ромула, Одоакр собирался поставить последнюю точку в задуманном им предприятии. Что же ему делать с пурпурной тогой — символом власти западного римского императора? Сам Одоакр уж точно не собирался ее носить. Одоакр не намеревался провозглашать себя императором. Эта роль была ему не по вкусу, он не имел никакого отношения к династии Августов и не желал основывать свою власть на принципах, принятых в Риме. Он всего-навсего хотел стать королем. Лучше отправить эти одежды на восток императору Зенону. Крикнули гонца, и символы императорского достоинства — диадему и пурпурную тогу — увезли в Константинополь.

Если Одоакра и беспокоили мысли о том, что в истории наступил переломный момент и данные события имеют огромное значение, то он, вероятно, убедил себя в том, что когда-нибудь в будущем в Риме еще появится новый император. Возможно, однажды кому-нибудь подвернется возможность взойти на престол, однако в данный момент в должности императора не было никакой необходимости, по крайней мере в его, Одоакра, Италии. Древняя власть Августов, власть, которую они пестовали и благодаря которой долгие столетия правили империей, власть, воплощением которой являлись символы императорского достоинства, ныне уходила на восток.

Available in translation:

Cicero's Letters to Atticus (London, 1978)

Cicero's Letters to his Friends (London, 1978)

Tacitus, The Annals of Imperial Rome (London, 1989)

Petronius and Seneca, The Satyricon, The Apocolocyntosis (The Pumpkinification of the Divine Claudius) (London, 1977)

Suetonius, Lives of the Caesars (Oxford, 2000)

Plutarch, Fall of the Roman Republic (London, 1972)

Caesar, The Civil War (London, 1967)

Josephus, The Jewish War (London, 1981)