История культуры часто бывает трагична. В XX столетии самым явным свидетельством кризиса некогда единой и великой культуры России стал ее распад. Политические коллизии последних десятилетий привели к эмиграции множества выдающихся культурных деятелей, а оставшимся на Родине пришлось выбирать между молчанием и участием в «советской культурной работе». Таким образом, естественная взаимосвязь между русским Зарубежьем и его Отечеством оказалась прервана по чисто идеологическим мотивам.

Справедливости ради заметим, что наше знание русской зарубежной культуры было и остается неодинаковым в разных ее областях. Если имена деятелей искусства – писателей Владислава. Ходасевича, Владимира Набокова, Бориса Зайцева, Ивана Бунина, музыкантов Игоря Стравинского, Сергея Рахманинова – все же пользуются известностью, то с представителями зарубежной русской науки дело обстоит гораздо хуже. Лишь специалистам ведомы труды инженера Игоря Сикорского, изобретателя цветного телевидения Владимира Зворыкина, лауреатов Нобелевской премии экономиста Василия Леонтьева, естествоиспытателя Ильи Пригожина. А что скажут большинству наших современников имена филолога князя Николая Трубецкого, философа и политолога Ивана Ильина, историка Георгия Вернадского? Почти ничего. '

Между тем наука в русском зарубежье развивалась и ничуть не менее, а может быть, и более интенсивно, чем на покинутой эмигрантами Родине. К числу выдающихся деятелей этой науки, без сомнения, с полным правом может быть причислен и д-р Эренжен Хара-Даван.

Детали биографии Э. Хара-Давана практически неизвестны. Достоверно можно утверждать лишь то, что в потоке первой волны русской эмиграции д-р Хара-Даван покинул Россию и обосновался в Югославии, где и увидела свет его книга, изданная на собственные средства автора.

В своей научной деятельности за рубежом д-р Э.Хара-Даван примкнул к одной из наиболее значимых и крупных историко-политических школ, получившей название «евразийства». Отношение Э. Хара-Давана к «евразийству», бесспорно, само по себе является ключом для понимания всего его творчества, в том числе и для понимания рассматриваемой книги о Чингис-хане. А поскольку «евразийство» принадлежит к числу наиболее сложных и дискуссионных явлений русской интеллектуальной жизни XX в., то, наверное, не будет лишним сказать несколько подробнее о его месте и содержании.

Среди эмигрантских историков и политиков, очутившихся в изгнании, резко преобладали две точки зрения на происшедшее в 1917-1920 гг. Находящиеся в большинстве деятели либерально-западнического толка рассматривали революцию и большевистскую диктатуру как результат победы традиций азиатско-татарской «нецивилизованной» русской государственности над неокрепшими институтами российской демократии, утвердившейся в феврале 1917 г. Малочисленные патриоты-почвенники вообще отказывались от какого-либо содержательного анализа происшедшего. Для них революция и террор были скорее жуткой случайностью, последствиями «дьявольского морока», затмившего души и умы «народа-богоносца».

Однако нашлись люди, одинаково отвергавшие и ту и другую точку зрения. Среди эмигрантов молодого поколения особенно сильным было стремление непредвзято разобраться в глубинных корнях случившегося в России и извлечь уроки на будущее. Именно эти представители «молодых эмигрантов» составили костяк кружка «евразийцев». Виднейшими представителями «евразийства» стали Н. С.Трубецкой, П. Н. Савицкий, Г. В. Вернадский, Н. Толь, Э. Хара-Даван.

Полный содержательный анализ концепции «евразийства» потребовал бы слишком много места, поэтому на этих страницах мы коснемся лишь тех аспектов «евразийской концепции», которые непосредственно относятся к теме книги Э. Хара-Давана.

Основным парадоксальным выводом в историографии евразийцев стал абсолютно новый взгляд на ту роль, которую сыграло военно-политическое наследие Чингис-хана в русской истории. Евразийцы стали первыми русскими учеными, отказавшимися от концепции татаро-монгольского ига. Эта заимствованная и глубоко поверхностная концепция официально утвердилась в русской историографии еще со времен В. Н. Татищева и Н. М. Карамзина, то есть с окончательной победой русского западничества, и сие нисколько не удивительно. Ведь подлинным автором этой теории был статс-секретарь Стефана Батория Геберштейн.

А между тем в русском языке ХШ-XIV вв. само слово «иго» никогда и не употреблялось в значении «господство», «угнетение» («иго» для русичей тех времен обозначало то, чем скрепляют узду или хомут). Употребление слова «иго» в его политическом смысле восходит лишь к эпохе Петра: так писали в грамоте запорожские казаки, указывая, что они «с немалой жалостью под игом московского царя воздыхают».

Ничуть не меньшей была и методологическая новизна евразийских идей. Евразийцы первыми обратились к реальному изучению тех взаимосвязей, которые существуют между географическими условиями жизни личности и народа и характером их культуры.

Евразийство в отличие от западноевропейских и большинства русских историков ориентировалось на осмысление естественноисторических закономерностей жизни народов и государств, и надо отдать ему должное – достигло на этом пути впечатляющих успехов. Именно отсюда ведет свое происхождение и сама идея существования России – Евразии как особого историко-культурного региона, равно несхожего с Западной Европой, Ближним Востоком или Китаем. Потому-то идея России – Евразии рождает вполне реальную нравственную координату – идею братства и естественной исторической близости между всеми разнообразными евразийскими народами. Соответствует этому научному и нравственному посылу и содержание книги Э. Хара-Давана. Но, разумеется, как и всякое другое значительное культурное явление, книга Э. Хара-Давана – памятник своего времени, иначе и быть не может.

Уровень знаний своего времени сказывается, конечно, не только на отношении автора замечательной книги к источникам. Не в меньшей мере этот уровень отразился также на, общей концепции возникновения Монгольской державы, исповедуемой Э. Хара-Даваном.

На уровне логики событий причины и следствия создания Улуса рисуются им следующим образом.

«Если земледелие вырабатывает у народов мирный характер, то скотоводство, а главное охота, воспитывают воинственный дух. Находчивость, выдержка, удаль, храбрость у монголов вырабатывались под влиянием главного их занятия – зверовой охоты» (с. 32, со ссылкой на мнение Рэнка).

Итак, по Хара-Давану, начальной посылкой создания огромной, державы, выступает характер ландшафта, определяющий и характер занятий, а тем самым и свойства поведения данного народа. Такая точка зрения была, в общем, характерна для науки конца XIX начала XX века, но сегодня она выглядит безнадежным анахронизмом, противоречащим фактам. В самом деле, в истории мы видим сколь угодно много примеров агрессивности оседлых народов и мирного характера народов кочевых. Разве в ходе второй мировой войны немцы (по преимуществу земледельцы) выглядели более мирно, чем скотоводы – шотландцы? Классическим примером беззащитности и доброты являются кочевые эвенки. Ответ на вопрос о причинах человеческой активности лежит, как показывает историческая практика, отнюдь не на поверхности – в сфере занятий. Лишь в конце 70-х годов нашего столетия, путем эмпирического обобщения множества исторических фактов методами естествознания, удалось установить, что видимые проявления активности у вида Homo sapiens носят прерывистый дискретный характер и связаны с наличием специфического признака – пассионарности. Пассионарность проявляется у человека как непреоборимое стремление к деятельности ради отвлеченного идеала, далекой цели, для достижения которой такой человек – пассионарий, жертвует не только жизнью окружавших, но и жизнью своей собственной. Именно сила пассионарности создает такие специфические, человеческие коллективы, как этносы (народы), а изменение числа пассионариев со временем изменяет и возраст этноса. Таким образом, каждый народ переживает детство, юность, зрелость и старость как фазы этногенеза. Именно количество пассионарности в этносе – фаза этногенеза – определяет характер поведения народа. Источником пассионарности являются взрывы этногенеза – пассионарные толчки, причина которых, по всей видимости, лежит в ближнем космосе. Один из таких пассионарных толчков, происшедший где-то на рубеже XII-XIII вв., и стал причиной резкого подъема активности монгольских племен в Забайкалье.

Именно рост пассионарности, появление пассионариев (получивших у монголов название «людей длинной воли») привели к появлению среди монгольских племен таких отмечаемых Э. Хара-Даваном качеств, как храбрость, находчивость, удаль и выдержка.

Процесс роста пассионарности хорошо объясняет и весь дальнейший ход событий, приведших к созданию великой монгольской державы. Э.Хара-Даван правильно отмечает и последующие обстоятельства: «Таким образом мы видим, что в умах монгольского общества того времени создались условия для появления гениального вождя и полководца» (с. 46). Правильнее будет, однако утверждать, что подлинные предпосылки миссии Чингиса заключались не в «умах общества», а в «поведении этноса», определяемом деятельностью множества появившихся пассионариев среди монгольских племен. Э. Хара-Даван так объясняет, почему именно Чингис-хан оказался достоин своей великой роли: «... Чингис-хан презирал оседлые народы и дал завет своим потомкам и всему монгольскому народу сохранить свой кочевой быт и остерегаться становиться оседлым..» Чингис-хан всегда и везде поддерживал аристократические начала: власть феодала над вассалом, господина над рабом, поощряя всегда верных слуг, и наказывая смертью изменников своему господину, хотя бы последний и был его врагом. Властелин монголов этим выражал истинные чаяния степной аристократии, которая потому и гордилась своим вождем и была ему слепо предана» (с.121). Противником Чингиса и, соответственно, приверженцем демократии Э.Хара-Даван считает Джамугу (с.106, 107, 118, 122). Заметим, что в делении монголов на партии аристократов и демократов Э.Хара-Даван следует позиции Б.Я.Владимирцова.

С точки зрения современной науки эти выводы, конечно, устарели. Даже если возводить аристократизм Чингис-хана к политике его отца, Есугей-багатура, как это делает Э.Хара-Даван (с.137), тогда в жизни монгольского общества ХII в. невозможно обнаружить предпосылок для формирования аристократии и демократии. Сие и неудивительно – до начала ХIII в. общество Монголии было родовым. Тот же Есугей был отнюдь не государем монголов, не являлся он и «владельцем 40 000 кибиток» (столько было всех монголов в его эпоху). Выражение «владелец 40 000 кибиток» следует понимать метафорически в том смысле, что все собственно монголы (как одно из племен степи) признавали Есугея своим военным вождем и также легко отказались от этого впоследствии.

На самом деле деление монголов в эпоху Есугея и Чингиса шло не по социальному, а по поведенческому признаку – сторонникам традиционных форм быта, «людям куреней» противостояли степные богатыри – «люди длинной воли». Да и сам Э. Хара-Даван, справедливо ссылаясь на работу Н. С. Трубецкого «Наследие Чингис-хана», указывает, что Чингис «...при назначении на высшие должности по войску и по администрации никогда не руководствовался только происхождением, а принимал во внимание техническую годность данного лица и степень его соответствия известным нравственным (выделено Э. Х.-Д.) требованиям, признававшимися им обязательными для всех своих подданных, начиная от вельможи и кончая простым воином».

Назвать такой принцип подбора людей аристократическим в привычном нам сословном понимании трудновато. Если мы учтем, что добродетелями для Чингиса были верность, преданность и стойкость, а пороками – измена, трусость и предательство, то станет очевидным совсем иной подход монгольского вождя к окружающим его людям. Вождь монголов делил людей на две категории – для одних – «подлых», «черная кость» их безопасность и благополучие выше их личного достоинства и чести, для других – «белая кость» – честь и достоинство всегда ценнее безопасности, благополучия и самой жизни. Чингис делал ставку именно на людей второго типа и именно для них он был вождем. Люди же первого типа – обыватели, среди которых были и родственники будущего хана – делали, как мы знаем, все возможное, чтобы избавиться от власти Чингиса и сохранить за собой право на безответственность и безобразия.

И если теперь мы вспомним, данное нами выше определение пассионарности, то поймем, что именем «белой кости», «людей длинной воли» монголы ХII в. называли именно пассионариев, не жалевших своей и чужой жизни ради далекой цели. С учетом этого соображения легко объясняются присущие Чингису и специфические взгляды на монголов, в которых он видел особую породу людей (с.128), кочевников, образ жизни которых казался ему предпочтительнее (с.133), и оседлые народы, которые он презирал за высокомерие, предательство, карьеризм (с.133).

В своих соотечественниках Чингис-хан действительно видел особую породу людей, и у него были некоторые основания. Народ с растущей пассионарностью всегда смотрится особо, ибо ему присуще чувство стихийной инициативы. Ошибка Чингиса была в другом: как и всякий современник, он решил, будто сегодняшние свойства его подданных сохранятся вечно.

Образ жизни кочевников действительно казался ему предпочтительнее, но не забудем, что это был его родной образ жизни.

Кроме того, как и всякий пассионарный человек эпохи подъема, Чингис придавал большое значение сохранению этнической традиции своего народа, справедливо видя в этом защиту от возможных потрясений.

А вот говорить о презрении Чингис-хана к оседлому быту как таковому, на наш взгляд, не приходится. Считая кочевой быт монголов предпочтительным, Чингис ценил достижения культуры оседлых народов: письменность, ремесла, административные навыки. Учтем, однако, что в ХIII веке большинство оседлых народов, соседствующих с монголами, имели гораздо более низкую пассионарность, чем степняки. Соответственно, их отличал весь букет пороков, вызванных падением пассионарности. Монголы же и сам Чингис-хан просто приписывали эту разницу между собой и соседями наиболее ощутимому различию – различию в образе жизни.

И, наконец, необходимо коснуться еще одного мифа о Чингис-хане, которому отдал дань Э. Хара-Даван. Речь идет о якобы присущем Чингису стремлении к мировому господству, к созданию мирового государства. В подтверждение этому Э. Хара-Даван приводит официальную формулировку, вырезанную на государственной яшмовой печати: «Бог – на Небе. Ха-Хан – Могущество Божие на Земле. Печать Владыки Человечества».

Отметим в этой связи несколько существенных обстоятельств. Официальная формулировка не может рассматриваться буквально, ибо отражает не реальные устремления, а этикетные установки того времени. Кроме того, сам Чингис никогда не стремился к мировому господству. Его цель была совершенно очевидна и гораздо более узка. Он стремился к объединению под своей властью всех племен Великой Степи, дабы добиться мира, порядка и уверенности в завтрашнем дне. Все прочие его войны носили вынужденный характер. Другое дело, что политика объединения и, говоря современным языком, коллективной безопасности в Степи воспринималась его противниками как пролог к мировой экспансии, однако сказать, что такова была и внутренняя мотивация великого полководца, было бы, на наш взгляд, неправильно. Да и политика Чингис-хана в завоеванных странах мало напоминала тактику других завоевателей мира типа Наполеона или Гитлера. Сам Э. Хара-Даван приводит следующее высказывание Марко Поло: «Завоевывая какую-либо область, он не обижал население, не нарушал его прав собственности, а только сажал среди них нескольких своих людей, уходя с остальными на дальнейшие завоевания. И когда люди покоренной страны убеждались, что он надежно защищает их от всех соседей и что они не терпят никакого зла под его властью, а так же когда они видели его благородство как государя, они тогда становились преданными ему телом и душой и из бывших врагов становились его преданными слугами». Все, что мы знаем фактически о монгольской политике в отношении других народов, подтверждает правоту наблюдения знаменитого путешественника. В самом деле, к 1227 г. Чингис разгромил только печенегов (канглы) в Средней Азии, тангутов и маньчжуров. Таким образом, при жизни Чингиса монголы воевали почти исключительно с такими же кочевниками или ближайшими евразийскими народами за гегемонию в Степи. Даже в позднейшее время во всем обширном монгольском улусе иль-ханы (т. е. ханы завоеванной страны) правили только в Персии. Все остальные страны считались не завоеванными, а присоединенными или союзными (такова была, например, Владимирская Русь).

Как видим, книга Э. Хара-Давана, как и всякий другой старый научный труд, может быть правильно понята и оценена лишь с учетом современных знаний о предмете. Да это и естественно: наука не стоит на месте, развитие взглядов и уточнение оценок – необходимый и важный процесс развития наших знаний о прошлом.

Необходимость поправок и корректировок отнюдь не означает, что книгу Э. Хара-Давана читать не надо, ибо в ней заключено главное – непредвзятый взгляд на саму фигуру Чингис-хана и его роль в истории народов нашего Отечества. Разве не будет для современного читателя откровением то, что пишет Э. Хара-Даван о свободе Чингиса от национальных предрассудков, его военных и политических талантах и даже о его поисках союза с христианством? А ведь все эти зерна, заложенные основателем монгольской державы, дали плоды при его детях и внуках. Союз с христианами продолжал искать сын Угэдэя Гуюк, а осуществили его внук Чингиса Бату и его сын Сартак. Свобода от национальных и религиозных предрассудков была фактом монгольской истории вплоть до Узбека. Военный и политический опыт Чингис-хана, слившись с русским православием, в XIV веке дал жизнь Московской Руси. И поэтому читать книгу Э. Хара-Давана стоит. Отрадно, что издательство «КРАМДС-Ахмед Ясави» издает ее именно сегодня, когда так велика, потребность обратиться к истории и извлечь из нее уроки для настоящего и будущего.