Я полагал, что о мафии знаю все, как считает всякий более или менее культурный и внимательно читающий газеты сицилиец. Следил я за тем, что поведал Томмазо Бушетта,[1] в результате многословного покаяния которого его бывшие друзья и единоверцы заработали 2665 лет тюремного заключения.

Но та мафия, о которой рассказывал Бушетта, это мафия высокопоставленная, она далека от нас, и черты ее расплывчаты. О другой же, с которой мы имеем дело каждый день, но которой не знаем, мне рассказал в течение целого ряда встреч, по-театральному таинственных и в то же время драматических, один человек, «Семья» которого была полностью истреблена Корлеонцами и их союзниками, сумевшими всего за несколько лет установить на острове своего рода «пакс романа»,[2] чего прежде никто даже и не пытался достигнуть. С тех пор оружие в Палермо «говорит», адресуясь лишь к верным слугам Государства и агентам, засланным в ряды мафии, осведомителям или бывшим, уже ненужным более союзникам.

Из этого рассказа (причем сам рассказчик не сознает его исторической ценности) постепенно встает перед глазами картина эволюции «спрута» — от старой, привычной мафии, орудовавшей в сельской местности, на латифундиях со времен, последовавших за изгнанием Бурбонов,[3] к уже почти урбанизированной «садовой»[4] мафии, к невероятно жестокой мафии незаконного строительства, до, быть может, окончательной ее формы — мафии, связанной с политикой и опьяненной миллиардами, нажитыми на торговле наркотиками.

На протяжении всего повествования слово принадлежит одному лицу — самому рассказчику. Сперва совсем юному, который еще не в состоянии понять, что происходит вокруг него и с ним самим, и наивно восторгается идеологией, основанной в большей степени на уважении к личности, чем на уважении к деньгам, капиталу, на главенстве личного престижа, а не обреза, — и все это неизменно в рамках «правил», нигде не записанных, но абсолютных, безоговорочных, как евангельские заповеди. Потом — постепенно взрослеющему, более зрелому, теряющему иллюзии, но также и более опытному, осмотрительному. Мир, в который он верил, изменился, оставив его в рубцах и шрамах. И совсем одного.

Вот содержание этой книги: история, увиденная снизу, путь, пройденный в первом лице от латифундии до героина, исповедь без покаяния. Я записал и обработал этот рассказ, ни на шаг не отходя от фактов и стремясь как можно ближе «передать» язык рассказчика.[5] Быть может, больше, чем хотелось моему собеседнику, я старался уделить внимание начальным этапам его жизни, тому «отпечатку», который наложила мафия на формирование его личности и поведение.

В конце концов между рассказчиком и мною — тем, кто записывал его рассказ, возникла некая странная внутренняя связь, если не общность чувств. Сперва я пытался ее замаскировать, поскольку она меня тяготила, мешала работать, а также из опасения, что мою готовность, более того, страстное желание понять этого человека могут принять за «соучастие», за идейную с ним близость.

А потом я отбросил эти опасения. И если вместо обычных рецензий книга вызовет морализаторскую полемику, что же, терпение! По крайней мере, не будет скрыто то, чему жизнь учит всех, кто не глух и не слеп к ее урокам: истину можно найти и в аду, а ложь — в раю.

Автор

Из моего селения моря не видать. Его построили на горе, как обычно делали в древности, и вокруг — другие горы. Летом тут слишком жарко, а зимой слишком холодно. Нынче, при теперешних дорогах, до ближайшего приморского города можно домчаться на машине за каких-нибудь полчаса, а во времена моего детства до моря было не добраться и за шесть часов на бричке или за два на автобусе, который развозил почту. Я впервые увидел море, когда мне было уже лет пятнадцать.

Мой дядюшка Бартоло был бродячий торговец и знал все селения нашей провинции как свои пять пальцев. Это был своеобразный человек, всем-то он всегда был доволен. Он любил рассказывать о том, что ему довелось повидать в его странствиях. И рассказывал он так гладко, ну прямо тебе народный сказитель, причем умел с ходу придумать что-нибудь этакое, чего ему не хватало для байки. Мой отец считал его легкомысленным и называл «попрыгунчиком» — у него не было ни кола ни двора, он не завел семьи и избегал в жизни всякой ответственности. А мать — его сестра — говорила, что он «с приветом» с самого детства. Но тем не менее, когда он заходил нас проведать и начинал свои россказни, оба они — и мать, и отец — слушали его, раскрыв рот. И всякий раз, когда он заканчивал очередную историю, тоже, как и мы, ребятишки, покатывались со смеху.

Дядюшка Бартоло — на нашем диалекте произносят «дзу Вартулу» — частенько рассказывал мне о море, и я понял, что оно, должно быть, и в самом деле большое. Но я хорошо знал, что дядюшке ничего не стоит присочинить, и поэтому все же не очень-то ему верил. А потом, после того как мы целое утро тряслись под жарким солнцем в повозке, я так устал, что уснул. И вдруг, когда дорога перестала круто лезть вверх, дзу Вартулу разбудил меня, стукнув по лбу кнутовищем, и сказал:

— Ну-ка, погляди туда!

До самого берега я не произнес ни слова, так был растерян. Он шутил и смеялся, а я как язык проглотил. Потом он велел мне никуда не отлучаться и даже не думать купаться. Я должен был сидеть там, где он меня оставил, и ждать, пока он управится с какими-то своими делами. Стояла жара — был конец мая, подошло уже время обеда, вокруг почти никого не было видно. Я опустился на песок, но сразу же вскочил, так как волна подкатила к самым моим ногам. Потом понял, что это не опасно: она тут же откатилась назад. Но я никак не мог прийти в себя, голова у меня шла кругом.

Вскоре мимо прошли двое парней чуть постарше меня, в трусах, с загорелыми дочерна ногами. Я взглянул на них, чтоб узнать, смотрят ли они на меня. Мне хотелось задать им уйму вопросов — уж они-то, наверно, знали все насчет моря. Но я боялся показаться дураком. Отец всегда говорил, что самое лучшее слово — это то, которое ты не произнес. И этого я никогда не забывал.

Когда дядюшка вернулся, я бросился бегом ему навстречу и широко, как Иисус Христос, развел руками, желая сказать: с ума сойти! А он радовался и смеялся с таким довольным видом, словно море он изготовил собственными руками, и все спрашивал, что я «обо всем этом» думаю. Самым странным мне казалось, что вода, вместо того чтобы бежать вдоль берега, как я до того всегда видел, бежит навстречу берегу, прямо на пляж, все поднимается, поднимается, но так на него и не выплескивается. Когда я это сказал, дядюшка стал хохотать еще пуще.

— Ох, пустая твоя башка!

На обратном пути дорога почти все время шла вверх. Так как уже смеркалось и я до смерти устал, дзу Вартулу думал, что я сразу же усну. А я все никак не мог успокоиться и продолжал свои расспросы о море, о рыбах, о бурях. И поскольку даже и сам он знал далеко не все, дядюшка вдруг рассердился и снова стукнул меня кнутовищем:

— Да спи же ты!

Муссомели ничем не отличалось от моего селения. Такие же босоногие детишки, перед каждой дверью деревянные клетки для кур, на улицах стаи худых, голодных собак. Но мы отправились туда вовсе не за тем, чтобы продавать брошки и женские чулки. Дзу Вартулу хотел, чтобы со мной познакомился один важный человек. И вот под вечер, дождавшись, когда спала жара (дядюшка называл самое жаркое время дня «часом змей»), мы отправились на усадьбу, стоявшую на отшибе.

Перед домом был виноградник с навесом для тени, и под ним сидели верхом на стульях, облокотившись на спинки, четверо мужчин. Увидев моего дядюшку, они заулыбались. Один из них, с тонкими, длинными усами, проговорил:

— Вартулу, ну что ты нам принес на этот раз? Петушиное яйцо?

И все расхохотались. К навесу подошли и работавшие поблизости от дома крестьяне, взявшиеся неизвестно откуда пять-шесть ребятишек и две толстые женщины, и все они, казалось, обрадовались моему дядюшке. А он, как всегда, сыпал шутками и прибаутками. И чем громче вокруг смеялись, тем больше ему хотелось всех позабавить.

— А это что за паренек, Вартулу? — вдруг спросил усатый. Дядя подтолкнул меня в спину.

— Иди, поцелуй ему руку.

Дону Пеппе Дженко Руссо[11] в ту пору было, наверно, лет пятьдесят пять, и сегодня трудно понять, что представлял собой тогда такой человек, как он. Я уже насмотрелся на разных хозяев. Чем они все занимались? Командовали, заботились только о своем добре и не желали больше знать ничего на свете.

Он же был совсем другой. Сразу было видно, что его уважали не за то, чем он владел, а за то, что он собой представлял, а в нашей жизни уважение — вот самое ценное. Женщины, дети, здоровье приходят и уходят. А уважение, если его потерять, уже больше не вернешь. Целуя руку с большим, как у епископа, кольцом, я глядел ему прямо в лицо, и он мне так нравился, что мне хотелось выпить его до дна, как сырое яйцо. Он спросил, чем я занимаюсь, кем хочу стать, и дядюшка объяснил, что у нас в селении мне не найти работы, но что я парень стоящий, работящий и, главное, уважающий старших.

— Неужели у вас здесь на усадьбе не найдется какого-нибудь дела для мальчишки, который просит только об одном — дать ему любую работу? — воскликнул дзу Вартулу, изображая полное отчаяние и закрывая лицо руками. На сей раз дон Пеппе сохранил серьезность.

— Ты что думаешь, здесь в Муссомели не хватает своих молодых парней? — произнес он и посмотрел на меня. — Разве ты считаешь себя чем-то лучше них?

— С вашего разрешения я действительно так считаю, — ответил я и имел удовольствие получить легкую пощечину от дона Пеппе, который рассмеялся и подмигнул своим друзьям.

— Вы слышите, как отвечает этот мальчишка? За словом в карман не лезет. Вартулу, твой племянничек совсем на тебя не похож: у этого парня есть голова на плечах. Как тебя зовут?

— Джованнино.

— Роза, угости-ка чем-нибудь Джованнино.

Мне дали пару печений, что пекут на Рождество, залежалых и зачерствевших. Но в такой день, как тот, если бы мне дали камни, я грыз бы их и нахваливал. Однако в тот раз на этом все и кончилось: лишь пара рождественских сухариков и какой-то полунамек. Но вечером, когда мы вернулись домой, дзу Вартулу рассказал, что меня берут ухаживать за коровами и телятами, и разукрасил свой рассказ столькими подробностями, что я сидел, раскрыв от удивления рот. Однако никаких имен и фамилий дядюшка не назвал. Сказал только, что эти люди, его друзья, живут «в стороне Муссомели».

Отец не ответил ни «да», ни «нет». Мать спросила, далеко ли это. Дзу Вартулу рассмеялся и сказал:

— Далеко ли? По сравнению с тем, куда укатили его братья, Джованнино, считай, будет работать здесь рядом, за углом…

— Ну мы еще поговорим об этом поближе к делу, — закончил разговор отец.

Но «дело» оказалось не таким скорым. Когда меня позвали, мне уже стукнуло семнадцать, и кто знает, сколько раз моему дядюшке пришлось туда ездить и просить за меня. Из дому я уехал в марте. Думал, что ухожу до конца лета, а оказалось, что уехал более чем на тридцать лет. Даже мать не предполагала, что разлука будет такой долгой. Она положила мне в заплечный мешок хлеба на неделю, большой кусок сыра и сунула немножко денег. И надавала уйму советов, как делают все матери.

Отец же стоял с каким-то странным выражением лица и еле слышно произнес фразу, которую я никогда не мог забыть:

— Вот и последний птенец вылетел из гнезда.

Мне выпала честь присутствовать на похоронах Калоджеро Виццини.[14] Я говорю «честь», потому что из многих, кого он мог выбрать, дон Пеппе взял с собой из Муссомели только двоих молодых — меня и некоего Лючано, который потом эмигрировал в Америку. Дело было в 1954 году. В тот июльский день стояла невиданная жара. Я надел добротный черный костюм, купленный на сельской ярмарке, потому что шить у портного я не мог себе позволить. Но так как я был высок и широк в плечах, он на мне сидел, как сшитый на заказ, и я неплохо в нем выглядел.

О жаре все позабыли и думать. Нам с Лючано надо было бегать из одного конца селения в другой, следя за всем, за чем надо было следить, и ожидали прибытия дона Пеппе с его друзьями. До похорон должно было состояться важное совещание, и провести его было решено в доме одного крупного землевладельца, пользовавшегося в Виллальбе большим весом, — преданного друга покойного дона Кало́. Один из его слуг знал всех в лицо и называл мне имена прибывших, а я запоминал, потому что дон Пеппе, прежде чем войти самому, хотел быть уверен, что собрались все, кого ждали.

После этого совещания произошло нечто, чего я не ожидал. Проходя мимо под руку с одним из своих друзей, которого я знал в лицо, дон Пеппе увидел меня и остановился.

— Вот этот парень, про которого я тебе говорил. Как он тебе нравится?

Тот окинул меня взглядом. Он не обладал такой представительной внешностью, как дон Пеппе, а походил, скорее, на крестьянина, но из тех крепких хозяев, с которыми все считаются. Он еле заметно кивнул головой.

— Кажется, парень что надо. Сколько ему лет?

— Сколько тебе, Джованнино? Двадцать? — спросил дон Пеппе.

— Нет, ваша милость. Девятнадцать.

— Прогуляйся как-нибудь, щенок, до Рьези, — проговорил мужчина, и дон Пеппе увел его прочь. Между тем шедшие за ними приостановились и всё слышали и теперь, проходя мимо, бросали на меня любопытствующие взгляды. Я молча застыл на месте. Но потом повернулся к Лючано и показал головой в сторону ушедшего незнакомца, как бы спрашивая: «Кто это?» Лючано подошел ко мне, оглянулся вокруг и шепотом назвал имя:

— Франческо Ди Кристина.[15]

В Рьези этот человек, показавшийся мне похожим на богатого крестьянина, пользовался таким же престижем, как дон Пеппе в Муссомели. Я не понимал, за что мне была оказана такая честь, мне, который по сравнению с ними был никем и ничем. Я размышлял об этом; в церкви, во время похоронной церемонии, а потом в течение нескольких ночей. Но разве я мог что понять своим умом, да еще такой молодой?

Здоровье отца все более ухудшалось, и дома все сильнее бедствовали. Я рассказал об этом Старшему и почтительно попросил его позволения выполнить какую-нибудь «работку» для себя, на собственный страх и риск, разумеется, где-то подальше от нашего селения. Но он сказал, что это никому не дозволено и чтоб я забыл про это и думать. Но как-то вечером на усадьбу приехал дон Пеппе в развеселом настроении. Взяв меня за руку, он вдруг спросил, как у меня дела. Я сказал, что мне необходимо послать домой денег и что для своих отца и матери я готов на что угодно.

— Вот слова хорошего сына, — ответил он. Теперь я понимаю ход его мыслей: отчаявшийся человек может стать опасным и лучше от него поскорей избавиться. Но если этот отчаявшийся к тому же смелый, хорошо подготовленный «пиччотто»[16], он способен выполнить то, с чем не справиться другим. Поэтому-то он и переговорил обо мне с Ди Кристиной: в Рьези, как все говорили, жизнь была более активной, чем у нас. Там чуть ли не каждый день представлялись подходящие случаи, а я-то только их и искал. В окрестностях Муссомели трудно было найти деньги, которые были мне так нужны. Да и никаких сколько-нибудь сложных дел там тоже не придумаешь…

— Сегодня кончилась целая эпоха, — сказал какой-то представительный господин, выходя с друзьями из церкви после панихиды. Он был высокий, толстый и непрерывно вытирал белым платком пот со лба и шеи. Другой, гораздо старше его, ответил, кивнув головой на гроб, который в этот момент выносили из дверей, что покойный старался сохранять мир. По бокам гроба в почетном карауле шли дон Пеппе и какой-то незнакомый мне приезжий без галстука. Толстяк, что вытирал пот, сделав гримасу, сказал:

— А теперь что? Один вообще ни черта не стоит, а на другом тоже свет клином не сошелся…

— Пошли! — сказал Лючано и дернул меня за руку.

Когда мы шли за гробом, на нас все глазели, кто-то даже фотографировал. Но у меня не шла из головы услышанная фраза. Что бы она значила? Не может быть, чтобы про дона Пеппе говорили, что он ни черта не стоит, но тогда почему же про другого сказали, что на нем свет клином не сошелся? Мысли у меня путались, я ничего не понимал.

В отличие от моего селения, расположенного вверху, откуда видны лежащие внизу долины, Корлеоне находится в долине, окруженной нависшими над ней горами. Там, где я родился и вырос, мало было причин радоваться жизни, также и в Муссомели и Рьези мне не часто приходилось слышать взрывы смеха. Но Корлеоне, задавленное со всех сторон горами, было поистине мрачное место, и даже у детей там были серьезные лица.

Я уже знал все, что можно было о нем знать. Кто не слыхал про Корлеоне и Корлеонцах? Но я чувствовал себя готовым к этому испытанию: глаза нараспашку, уши на макушке, а рот на замке. Раз я еще молод и недостаточно опытен, значит, стой, сдернув кепку, с непокрытой головой и не подымай глаз. Но бояться я не боялся.

Когда я вошел в больницу «деи Бьянки», за столиком сидел кто-то вроде швейцара. Рожа у него была, как у полевого сторожа, и он поглядел на меня, как смотрят полевые сторожа, когда хотят понять, что у тебя в мешке: хлеб и белье или же несколько только что сорванных апельсинов. Я вежливо спросил его, могу ли видеть доктора Наварру.[18] Он мне ответил не сразу, а сперва оглядел с головы до ног.

— Зачем он тебе?

— По личному делу.

Да какой там! Ни да ни нет: он себе сидит и молчит, а ты стой перед ним как дурак, ожидая милостивого разрешения. Конечно, я мог бы в два счета научить его хорошим манерам, но вряд ли стоило, попав в новое место, сразу же о себе заявлять. А кроме того, я не хотел наносить обиду Доктору. Тогда я сказал, что приехал из Рьези, и стоило мне произнести имя Ди Кристины, как физиономия швейцара преобразилась. Он просил меня подождать и скрылся в коридоре.

Я тогда еще мало чего видел в жизни, но уже знал эту породу льстивых и трусливых подхалимов. Стоит им дать место школьного сторожа или привратника, они сразу же начинают свирепствовать, когда видят перед собой бедняка. Но едва завидят директора или хозяина дома, тотчас принимаются вихлять задом, как балерины, — «так точно, синьор», «слушаюсь, ваша милость».

Тоже в больнице, в «Феличуцца», в Палермо, несколькими годами позже мне довелось столкнуться с одним санитаром или кем-то вроде того, который командовал всем отделением, словно он главный врач. Серьезно был ранен выстрелами из пистолета один мой друг, и я привел к нему в больницу его жену, которая была на пятом месяце. Мы хотели узнать, как чувствует себя раненый, а этот тип не желал давать справок, хотели навестить его, а он говорил, что сейчас не время для посещения больных, просили передать, что мы пришли, а тот отвечал, что он не посыльный. «Неужели у вас нет сострадания к человеку, который умирает?» — спросила молодая женщина и расплакалась. А этот мерзавец преспокойно ей отвечает: «Одним бандитом больше, одним меньше…»

Я даже не хотел о него пачкать руки. Я пинками гнал его по всему коридору, и при каждом пинке он подпрыгивал чуть не до потолка.

Он вопил и призывал на помощь то свою мамочку, то святую мадонну, но поскольку не появилась ни та ни другая, то на выручку ему наконец прибежали врачи, больные и его сотоварищи-санитары. Они уверяли главного врача, что я сумасшедший, и требовали надеть на меня смирительную рубашку. Трое или четверо из них, дрожа от страха, подбадривали друг дружку.

Я уже совершенно успокоился и посмотрел им в лицо. «Синьора спросила, найдется ли тут у кого хоть капелька сострадания. У этого человека не нашлось. А у вас оно есть?» Врачи рассмеялись, и больным тоже понравились мои слова. Я сразу понял, что тут хозяйничают санитары и все их терпеть не могут. И действительно, заведующий отделением, не теряя времени, позволил нам поговорить с раненым и, по-моему, даже ничуть не рассердился по поводу происшедшего.

Доктор Наварра оказался поистине красивым мужчиной. Достаточно было только поглядеть на него, чтобы понять, что это человек ученый, который никогда в жизни не держал в руках мотыги. Настоящий синьор. Он осматривал двух стариков и велел мне присесть.

Когда больные ушли, он подошел ко мне и в упор поглядел на меня.

— Так значит, ты — Джованни. Мне тебя, Джованни, хорошо рекомендовали. Говорят, ты парень смышленый. Что же ты умеешь делать?

Я не ожидал такого вопроса. Я умел доить коров, делать прививки плодовым деревьям, ездить верхом, варить макароны, огородничать. Но я не мог говорить об этом в комнате, полной книг, с человеком, который работал и зарабатывал не деревенским трудом. Наконец я набрался смелости и ответил:

— Единственное, что я умею хорошо делать, это быстро усваивать то, чему меня учат.

— Посмотрим, — сказал он.

Такой человек не мог терять времени и учить меня всему тому, чему я должен был научиться сам. Но я был уже не мальчишка и начинал многое понимать без объяснений. В Корлеоне Доктор был господом богом и имел много преданных ему людей, но он никому не доверял: он всегда думал, что они могут между собой сговориться. Я же в Корлеоне был чужаком. Должно было пройти еще немало лет, прежде чем кто-то начал вести со мной доверительные разговоры, делиться своими делами, приглашать к себе в гости. И в моем селении тоже было так: если нет возможности что-либо разузнать о человеке и его семье, ему нельзя доверять. Я мог рассчитывать только на Доктора, а он того и хотел.

Он сразу же нанял меня охранником, и я стал каждый месяц получать свое честно заработанное жалованье. Дело заключается в следующем. Когда у кого-то есть цитрусовая роща — на Сицилии ее называют «садом» — и он хочет обезопасить себя от воров и хулиганов, он нанимает сторожа. Но если этот сторож какое-то ничтожество, то это напрасная трата денег. Если же это человек, который способен заставить себя уважать, то за свой «сад» владелец может быть спокоен и днем и ночью: даже самый последний бродяга не осмелится не то что сорвать один мандарин, но даже помочиться под деревом в этой роще.

Мой хозяин был состоятельным человеком: у него было большое поместье и содержалось оно по всем правилам. Время от времени я являлся к нему в город, спрашивал, есть ли какие для меня новые распоряжения, прощался и возвращался в поместье. Жил я на первом этаже в доме у Бастиано Орландо, который был для Доктора тем, чем Старший для дона Пеппе. Я научился водить машину и получил разрешение на ношение оружия.

Доктор подарил мне пистолет. Он был немецкого производства, уж не помню теперь какой марки. Первый раз, когда я пошел прогуляться по центральной площади Корлеоне, ощущая под мышкой его тяжесть, я поистине был взволнован. Джованни Марино, который был со мной, стал смеяться и сказал, что я прижимаю его к себе так крепко, как мать новорожденного. Но через недельку я к пистолету привык. Я никогда не выходил без него, а ночью клал под подушку и во сне то и дело до него дотрагивался. Этот пистолет был мне как жена.

Самое интересное произошло в феврале. Доктор взял меня с собой в Палермо. В машине он сидел впереди с Винченцо Кортимильей, а я развалился со всем удобством, как граф, на заднем сиденье. Думая о том, что сейчас увижу море, я весь дрожал от волнения. Кортимилья, который об этом знал, то и дело говорил мне: «Ну, приготовься, Джованнино, оно покажется с минуты на минуту!» Доктор тоже надо мной потешался. Море я помнил прекрасно, но не знал, что оно, как человек, один день спокойное и веселое, а другой злое как бешеная собака. Мы увидели волны высотой со стену, они были очень страшные и так близко, что брызги долетали до дороги.

Кроме того, я еще никогда не видел порта. Такие большие баркасы, что я даже не мог себе представить, и так близко, что я мог дотянуться до них рукой. Они плясали на волнах, вверх-вниз, и иногда стукались друг о друга бортами. Я сказал, что, по-моему, они тонут. На переднем сиденье расхохотались, а Доктор, повернувшись к Кортимилье, сказал:

— Понимаешь, Винченцино, ведь этот парень только совсем недавно спустился с гор…

Мы остановились у гостиницы «Солнце» на Куаттро Канти, в центре Палермо.[19] Да, это было вам не Корлеоне! Это было действительно роскошное заведение в самом сердце города. Еще в Муссомели я слыхал об этой гостинице, потому что дон Пеппе иногда жил в ней, когда ездил повидаться с Ди Кристиной, доном Кало́ Виццини и другими своими влиятельными друзьями. Дело там у Доктора было минутное. Мы с Кортимильей остались ждать на улице, но, увидев открывшееся моим глазам зрелище, я бы с радостью согласился ждать Доктора хоть целых два часа: роскошные автомобили, нарядные женщины и такие магазины, по сравнению с которыми магазины в Кальтаниссетте казались просто жалкими лавчонками.

— Смотри, Джованнино, не потеряйся тут, не то мы тебя никогда не найдем, — подсмеивался надо мной Кортимилья. В таких случаях мне достаточно было посмотреть на шутника, чтобы тот сразу заткнулся. Но в тот день разве я мог обращать внимание на какие-то насмешки?

Доктор был настолько любезен, что потом угостил нас кофе в баре Даньино. За витриной стойки нескончаемыми рядами лежали пирожные и трубочки, но так как платил Доктор, я постеснялся сказать, что хотел бы что-нибудь попробовать.

Между тем я уже привыкал к большому городу. Смотрел на все, конечно, вытаращив глаза, но делал вид, что меня ничто не удивляет, и помалкивал. Но когда мы приехали в «Отель делле Пальме», у меня отвисла челюсть. Казалось, это не гостиница, а рай земной. Доктор должен был там обедать с каким-то своим палермским приятелем.

— Встретимся в три часа, — сказал он Кортимилье. Я успел полюбоваться на эту гостиницу внутри: старинная мебель, стены обтянуты шелком. И люди там были высший класс. Даже официанты одеты, как господа, — в черных костюмах, с бабочкой, и уж не знаю, как там клиенты разбирались, кто перед ними — официант или тоже клиент.

Поздно вечером, когда мы возвратились в Корлеоне, Доктор отозвал меня в сторонку.

— Ну, Джованнино, видел, что за город Палермо?

— Да, ваша милость.

— Приготовься познакомиться с ним как следует.

Как-то воскресным утром летом 1957 года я гулял по площади с одним парнем по фамилии Тромбаторе. Вдруг он схватил меня за руку и воскликнул:

— Гляди, это Лиджо![22]

Я уже слыхал о нем разговоры, и мне было очень интересно его увидеть. Доктор называл его «горбуном» и говорил, что это жалкое ничтожество с большим самомнением, позабывшее, где его место, и что его следовало бы хорошенько проучить. Через пару лет я узнал, что ссора у них произошла из-за плотины, которую должны были строить неподалеку от Корлеоне для ирригации. Может, это и так, но, по-моему, дело тут было в другом: по одну сторону был человек, привыкший к всеобщему уважению и желавший, чтобы все оставалось по-старому, а по другую — человек, который любой ценой хотел выдвинуться и не боялся ни бога, ни черта.

Лиджо я знал только так, на расстоянии. Тогда его еще звали Леджо, фамилия в этих краях весьма распространенная. Также и у нас был один парень с такой фамилией, но они не были даже в далеком родстве. С Лиджо мне довелось разговаривать не более двух раз — так, обменялись несколькими незначительными словами. Но лицо его я рассмотрел хорошо и до сих пор не могу забыть. Не знаю почему, то ли из-за голода, то ли из-за болезни или чего другого, но он напоминал бездомную собаку, готовую укусить приходского священника, старуху, карабинера — любого, кто встретится на дороге.

В детстве я знал одного парнишку, приятеля моего брата Борино, который тоже был вот таким. И глаза у него были такие же. Звали его Нино. Однажды его дядя за какую-то дерзость дал ему затрещину, а тот схватил нож и всадил ему между ребер. Дядя был раза в четыре больше его, но свалился на пол и орал, как свинья, которую режут.

Когда это случилось, брат сказал, что Нино — «дикарь». Но я всегда от него ожидал нечто подобное. Конечно, нельзя бросаться с ножом на собственного дядюшку из-за такого пустяка, но Нино сделал это не из-за затрещины. Потом я понял, откуда в нем такая злоба. Его мать была незамужней, а такие вещи в провинции не прощают. В начальной школе учитель, чтобы посмешить ребят, называл его «незаконнорожденным», и прозвище у него было «шлюхин сын». Так продолжалось до тех пор, пока однажды, когда учитель лупил его по голове указкой, Нино не начал бить его кулаками в живот. Мальчишку вышвырнули из класса, и после этого он уже никогда больше не показывался в школе.

Встречаясь, мы обязательно здоровались, но я всегда избегал с ним разговоров, потому что это могло плохо кончиться. Он был старше меня, но я умел заставить себя уважать любого. Однако он вообще плевать хотел на уважение: таких вещей он даже не понимал. Если бы мэр случайно наступил ему на ногу, он набросился с кулаками и на него. Вот таков был Нино. Лиджо в этом на него походил. В глазах окружающих он был кособоким недоростком, невежественным бедняком, и никто его не ставил ни во грош. Но даже самый последний, самый жалкий из людей, если он решителен и бесстрашен, может добиться всего, чего ни захочет.

В тот день в 1963 году, когда убили президента Кеннеди, я находился в Палермо. Я не в силах был поверить в случившееся. Но закон этот одинаков везде, что на Сицилии, что в Америке и во всем остальном мире. Ты можешь быть могуществен, как сам господь бог, но стоит найтись кому-то, у кого хватит смелости продырявить тебе голову, и ты отправишься прямиком на тот свет, как и все прочие смертные. Лиджо был из такого теста, но, в отличие от Нино, к тому же умен. В то воскресенье в Корлеоне я понял это, как только его увидел. Доктор же, хоть человек ученый и хорошо его лично знавший, того не усек. И это было катастрофой для всех нас: для него самого, для меня и многих, многих других.

Как бы то ни было, этот Лиджо начинал беспокоить всех вокруг. Теперь он уже не был полевым сторожем. Он за сущие гроши купил славную усадебку в Пьяно делла Скала. Но этого ему было мало. Он полез еще и в политику, стал совать нос во все дела. «Еще немного, и он захочет служить еще и воскресную мессу», — сказал однажды Орландо, много лет подряд имевший с ним дела. В Палермо обо всем этом хорошо знали, но делали вид, что им ничего не известно. Он же, в свою очередь, делал вид, что сидит тихо и не высовывается, а сам между тем творил что хотел, выкидывал самые неожиданные номера. «Да как он смеет себе это позволять, этот босяк!» — кричал Доктор, не в силах постичь такое полное отсутствие всякого уважения.

Чтобы понять, как Лиджо мог не считаться с Доктором, достаточно сказать, что тогда, когда я впервые его увидал, он, наверно, уже лет десять как скрывался от закона и действовал уже больше в Палермо, чем в Корлеоне. Но когда у него появлялись дела в нашем городке, приезжал он совершенно спокойно, и, хоть и не прогуливался мимо казармы карабинеров, невозможно было поверить, что они об этом ничего не знали.

Ему тогда было, наверно, лет тридцать: еще слишком молодой, чтобы вытворять то, что он вытворял. И уже собрал вокруг себя других молодых парней, которые слушались его, как слушаются евангельских заповедей, и все они были готовы, как и он, на все. Было чего опасаться, и я в глубине души действительно не был спокоен. Доктор же только и знал что насмехаться или возмущенно кричать, кричать и возмущаться.

Ну ладно. Как-то вечером мы с Антонино Говернале шли домой к Доктору. Вдруг на перекрестке появился владелец сада, находившегося под моей охраной. За ним шли другие, которых я не знал. Лицо у него было красное, и он, еще даже не дождавшись, пока мы подойдем поближе, начал кричать:

— Нет воды! Нет и никогда больше не будет. А я вместо сада посею пшеницу, так хоть не сдохну с голоду, не останусь без куска хлеба…

Он чуть не плакал. Говернале начал его расспрашивать, потом повел к Доктору, а я остался на улице с остальными. Я стоял, руки в карманах, и молча слушал, что они говорили. Из их разговора я понял, что Лиджо со своими дружками отвели воду для полива садов, чтобы снабдить ею консорциум владельцев овчарен. Это было серьезное дело, посерьезнее, чем грозящая гибель мандаринов, которую оплакивали эти люди. Когда Говернале вернулся, он мне подмигнул с довольным видом.

— Считай, что этого типа уже нет в живых, — шепнул он мне, чтобы никто другой не услышал. На сей раз Доктор, видно, всерьез рассердился.

Но я в этом не должен был принимать участия. Не потому, что мне не доверяли. Тем более что мне было известно абсолютно все о готовящейся операции. «Это дело внутреннее, оно касается нашего селения, и участвовать должны только односельчане», — объяснил мне Орландо, когда я спросил, не понадобится ли моя помощь. С таким обычаем мне пришлось сталкиваться и впоследствии, в Палермо: если кому жена наставила рога, то стрелять должен сам рогач, а не кто-то другой — его ближайший друг или родственник.

В тот июльский день стояла адская жара. Я вел «тысячу сто»[23] Доктора, которому надо было объехать несколько селений нашей провинции. Он был очень весел и все подшучивал надо мной, потому что тогда я водил машину еще не очень-то уверенно и на узких поворотах слишком сбрасывал скорость. Обратно мы вернулись поздно. Перед домом нас ожидал Орландо. Он был один. Лиджо удалось уцелеть, возможно, он ранен.

До сих пор я еще почти ничего не знаю о том, как было дело. Одни говорили, что их там в Пьяно делла Скала, наверно, кто-то предупредил и они были наготове, другие, — что просто не повезло, третьи вообще ничего не желали говорить. Чтобы узнать правду, всегда надо какое-то время подождать. Но времени ждать уже не было.

В тот вечер Орландо показался мне каким-то растерянным, да и мне было не по себе от злости и огорчения. А Доктор казался довольным. Иногда у него появлялась странная манера разговаривать: при каждом слове он тихонько ударял одной ладонью о другую, словно отбивал такт, слушая музыку. Он считал, что мы хорошо проучили этого голодранца. И теперь, если у него есть голова на плечах, он станет благоразумнее.

— Как бы то ни было, поскольку он ранен, я готов его подлечить, — закончил он, продолжая смеяться.

Несколькими днями позже я поехал в Палермо. Мне надо было там взять обычную почту: большой красный конверт. На ощупь он был набит деньгами, но это могли быть и документы: в те годы десятитысячные ассигнации были величиной с лист гербовой бумаги. Встреча была назначена в десять часов вечера на улице Макуэда. Но и в пол-одиннадцатого человека, которого я ждал, все еще не было, и я начинал беспокоиться. Наконец он явился, но без конверта.

— Можешь идти. Для тебя ничего нет.

— То есть как это — нет?

— Наварра мертв.

Его прошили очередью из автомата вместе с другим врачом по дороге в Прицци. Нынче стреляют даже в папу римского, стреляли бы и в Иисуса Христа, если бы он рискнул сойти с креста. Но в 1958 году нечто подобное невозможно было себе даже представить. Можно было подумать, что мы в Америке, такое мы видели только в кино. Даже Доктор этого не ожидал — в самом деле, в поездку он отправился без всякой опаски. К тому же лил сильный дождь и на дороге не было ни души. Сделать это было легче легкого.

Но в тот вечер я еще действительно ничего не знал о случившемся и никто не мог мне ничего сообщить. Время было уже слишком позднее, чтобы слушать радио; я решил прогуляться пешком до вокзала, чтобы по дороге все хорошенько обдумать. Но мысли у меня в голове путались. Если бы у меня выросли крылья, я, несмотря на темноту, помчался бы в Корлеоне, чтобы скорее узнать, как там это стряслось. Первое такси подошло к вокзалу в четыре утра. Это была «тысяча сто» старого типа. Однако водитель не хотел везти меня так далеко, потому что у него уже был заказ на семь часов. Это был упрямец, не желавший слушать никаких доводов. Мне не хотелось бросать деньги на ветер, но это был не тот случай, чтобы думать о расходах.

— Ну давай соглашайся, я тебе заплачу сколько скажешь, — сказал я. Но шофер продолжал упрямиться.

— Я дал слово. Дело не в деньгах.

Я уже сел рядом с ним на переднее сиденье. Расстегнув пиджак, я показал ему кобуру с пистолетом.

— Ну если ты не хочешь это сделать ради меня, то сделай хотя бы ради вот этого несчастного малыша…

В селении творилось нечто невообразимое: уверен, что даже собаки обсуждали друг с дружкой случившееся. Карабинеров было не счесть, некоторые и в штатском. Я сразу же пошел в дом покойного. Визиты с выражением соболезнования одинаковы во всех селениях Сицилии. Женщины рыдают в голос, а мужчины заходят и выходят. Все целуют друг друга и говорят между собой шепотом. Ставни на окнах прикрыты.

Впервые я отдал себе отчет в том, что Доктор оказался небогат. У него был широкий круг друзей, он пользовался уважением и обладал престижем. Но все это нельзя оставить кому-то в наследство. Также и похороны были совсем не такие, как у дона Кало́. А кроме того, сразу было видно, что люди здесь напуганы. Когда кто-нибудь из нас шел по улице, на него смотрели, как на приговоренного к смерти. Уж если не побоялись разделаться с генералом, разве была надежда уцелеть солдатам?

Мы в тот же вечер собрались в пустом сарае, где хранили зерно. Наиболее решительно был настроен Винченцо Кортимилья, но с ним согласны были и остальные. Я помалкивал, и не только потому, что был еще молод. Я все еще оставался для них чужаком. Доктора, который любил меня, больше не было в живых. Чтобы разобраться, каково было мое положение, мне следовало подождать. Последним слово взял Себастьяно Орландо. Он сказал, что намерен отправиться в Палермо и поговорить с друзьями Семьи. Только после этого мы сможем принять какое-то решение. Никто ему не возражал. Теперь, когда Наварры не было в живых, Орландо был самым авторитетным. Нам необходимо было чувствовать, что нами командует кто-то, кто знает, что нам надо делать.

А потом карабинеры начали всех нас, одного за другим, вызывать на допрос. Я ожидал своей очереди, но был спокоен. Орландо сказал мне, что я, чтобы объяснить свое присутствие в селении, должен заявить, что я его служащий. Надо было только остеречься и постараться не наделать тем временем каких-нибудь глупостей. Но я понимал, что положение меняется с каждым днем. Только мне было показалось, что я окончательно устроился, как вдруг приходится вновь начинать все сначала.

Мы снова собрались, когда Орландо вернулся с новостями. Нам советовали сидеть тихо и ждать, пока все не успокоится. А что делать дальше — посмотрим потом. Пока что было подтверждено доверие к самому Орландо. Поскольку встречаться всем в одном месте было опасно, мы условились, что с этой минуты и впредь приказы и сообщения мы будем передавать по цепочке один другому. Дело было за два дня до Феррагосто. Ко мне постепенно вновь возвращалось спокойствие, также и потому, что карабинеры все меня не вызывали, тогда как все другие уже подверглись допросу. Дело в том, что в документах муниципалитета и карабинеров я не значился. Приезжих либо сразу берут на учет, либо их будто и вовсе не существует. А я остерегался, чтобы меня вообще кто замечал, а уж особенно карабинеры.

Но я жестоко заблуждался, считая себя в безопасности. Я был дома и брился, собираясь выйти на улицу, когда началась ужасная перестрелка, в которой погибли трое наших — Марко, Джованни Марино и Пьетро Майюри. Мы все бросились бегом туда, где гремели выстрелы. Безмолвно мы глядели друг на друга и на распростертые на земле тела убитых, которые нельзя было трогать до прихода судьи. Так как Джованни Марино был моим другом, Орландо стал меня спрашивать, не делился ли он со мной в последние дни чем-нибудь важным. Он не мог поверить, что после смерти Наварры в селении, где полным-полно карабинеров и журналистов, эти мерзавцы решились на такое дело без серьезного на то повода.

Он предполагал, что братья Марино сговорились с Пьетро Майюри осуществить какую-то решительную акцию, а потом их застали врасплох. Однако следом за тем убили на улице и Винченцо Кортимилью, а уж он-то был самый опытный и ловкий из нас. Зная о моей страсти к оружию, он однажды в поле показал мне, как стреляет, и научил некоторым приемам и трюкам, когда берешь кого-нибудь на мушку. Уж он-то действительно знал свое дело. И он тоже мертв. Тем временем все близилось к концу: перестали приходить приказы, не поступали деньги — друзья Доктора не давали о себе знать. Иногда я вспоминал, что Наварру убили всего несколько недель назад, и не мог поверить: мне казалось, что с тех пор прошли годы, так много каждый день было новостей. И все одна хуже другой.

Исчез Бастиано Орландо, и как они его ликвидировали без всякого шума, уму непостижимо. В тот вечер я зашел к нему домой довольно поздно, когда было вероятнее всего его застать. Навстречу мне выскочили две разъяренные, как тигрицы, женщины. Они ждали его возвращения уже несколько часов и знали, что он не из тех, кто может в такие времена, как теперь, куда-то уехать, никого не предупредив, но в глубине души уже не верили, что он вернется. И кусая себе руки, проклинали всех и вся: свое селение, Сицилию, весь мир и самого господа бога.

— Они его прикончили, — проговорил какой-то проходивший мимо по улице старик. И перекрестился.

Я ушел, не смея поднять головы. И в тот поздний час я не хотел ни к кому больше заходить, но навстречу мне попался Лука Леджо, возвращавшийся домой, чтоб отправиться на боковую после нескольких стаканов вина. Я спросил его, не видал ли он Орландо.

— Нет, наверно, он дома.

Вот что за друзья у меня были: одного схватили и увезли неизвестно как и куда. Другой для храбрости напился, и я уверен, что у него даже нет под рукой пистолета. Остальные кто знает где. Или дрыхнут, или попрятались, выжидая, когда мы сможем все вновь собраться, чтобы сосчитать, сколько нас уцелело в живых, и нести всякую чепуху.

В ту минуту я принял решение: мне нужно отсюда уехать. Если другие не хотят еще этого понять, я для себя это уже понял. Страха я не испытывал, но мне не хотелось умирать. В ту же ночь, в то время как безуспешно я пытался уснуть, вдруг начали изо всех сил бить в дверь, пытаясь ее высадить. Я присел на кровати и стал палить как сумасшедший. Такие минуты никогда не забудешь. На улице все тихо, а соседи, услышав стрельбу, заперлись на все засовы. Было уже больше двух часов ночи. Я не знал, что мне делать, не мог даже зажечь свет. Может, снаружи лежат на земле два трупа, а может, меня поджидают четверо живых.

Едва начало светать, я оделся во все самое плохое, что у меня было. Взял с собой только деньги и пистолет. Снаружи никто меня не поджидал, а на земле не было даже следов крови. Я пустился бежать, стараясь держаться как можно ближе к стенам домов. Дурак я был, что ждал этой минуты. Нужно было сматываться отсюда сразу же, как я узнал о смерти Доктора! Исчезновение Орландо означало, что к смерти приговорена вся Семья. И в самом деле, одного за другим всех отправили на тот свет: Рамондетту, Тромбаторе, Говернале, Рейну и остальных. Доктор еще не успел остыть, а уже никого не осталось, чтобы его оплакивать.

Но все это я узнал потом. В тот момент я думал только о том, как мне убежать из селения и скорее скрыться в полях и лесах, подальше от всех дорог.

С тех пор прошло три десятка лет, и я в эти проклятые места никогда больше не возвращался.

И начался один из самых тяжелых периодов моей жизни. Возвращаться в родное селение я не мог. Если меня искали, то первым делом должны были искать именно там. Прятаться там означало подвергать верной опасности отца и мать, а я не хотел, чтобы они даже знали, почему я скрываюсь.

В Муссомели я не мог вернуться. Прежде всего потому, что мое появление могло бы скомпрометировать дона Пеппе. А кроме того, тот период уже ушел в далекое прошлое: неужели мне вновь было браться пасти телят и чистить хлевы? Я ведь уже понял, что могу заниматься совсем другим, стал мужчиной и хотел им оставаться. Сегодня, по прошествии тридцати лет, я добавлю еще одну вещь, которой тогда не понимал: дон Пеппе не взял бы меня обратно в поместье, а возможно, даже и не помог бы спрятаться. Человека прячут, когда хотят ему помочь укрыться от правосудия, а не от «друзей». Корлеонцы не слишком-то много значили в таком далеком месте, как Муссомели. Но все же значили куда больше, чем я.

Подумал я и о том, чтобы нанести визит Ди Кристине, поскольку это он направил меня к Доктору. Но ведь я никогда не был его человеком. Какое отношение имел я к Рьези? Он мог даже, если бы захотел, притвориться, что вообще меня не знает. Мог он сделать и нечто похуже: из дружбы с Доктором он послал меня в Корлеоне, из дружбы с Лиджо мог поступить совсем иначе. Разве я знал, насколько тесно они связаны между собой?

Конечно, Франческо Ди Кристина был человек чести на старинный лад, каких нынче на Сицилии уже не сыщешь. Он не одобрял кровопролития и всегда умел заставить себя уважать, не прибегая к силе, — так, как бывало в прошлые времена. Но ведь я мало его знал и тогда не мог этого понимать.

Я начал бродить по полям и лесам. Погода стояла хорошая, и ночевать я мог где придется. Время от времени я приближался вечером к какой-нибудь деревне или городку и как можно незаметнее заходил на его улицы. В первой же попавшейся мне лавке покупал все, что мог, и сразу же исчезал. Это было опасно: всякий раз на меня все глазели, сразу же видя, что я нездешний. А кроме того, ведь жизнь тогда была не такая, как теперь. В маленьких селениях вообще не было лавок, а где и были, не торговали хлебом, так как хлеб крестьяне пекли дома или же покупали прямо в пекарнях, которые вечером, когда появлялся я, были уже закрыты.

Другой опасностью на деревенских проселках, особенно во время уборки урожая, были патрули карабинеров, а также повсюду была уйма полевых сторожей. Но постепенно я смекнул, что мне делать. Когда было возможно, я ночевал на кладбищах — это самое спокойное место на земле. Сначала было, понятное дело, чуть страшновато. Но я уже достаточно долго прожил на свете, чтобы знать: живые куда опаснее мертвецов.

Однажды вечером, поскольку начал накрапывать дождик, я укрылся в какой-то семейной часовенке. Наутро, когда я еще спал, пришли четверо каменщиков и принялись работать прямо перед этим склепом. Стоял один из тех сентябрьских дней, которые кажутся июльскими, и там, внутри, можно было задохнуться от жары и вони. Тут, пожалуй, было еще похуже, чем когда я спрятался на стройке под железной бочкой. В полдень, вместо того чтобы идти домой, каменщики уселись под кипарисом обедать.

Я глядел на них сквозь щелку двери. У них был свежеиспеченный хлеб, чайная колбаса, сыр, фрукты. И вино: по бутылке на брата. Из-за голода и отчаяния мне пришла в голову мысль: выбелить лицо известкой, раздеться догола и выскочить, как восставший из гроба, вытянув вперед руки. Они, наверно, убегут со всех ног. А я смогу поесть и выпить за их здоровье, а потом смыться. Но это было бы с моей стороны глупостью, и дело кончилось тем, что я просидел, затаившись в темноте до шести часов вечера. Я не мог справиться с мучившей меня жаждой и бросился пить застоявшуюся воду из какой-то канавы с лягушками и головастиками.

Как только погода стала портиться, я сменил кладбища на церкви. Теперь я уже не заходил в маленькие селения, а в крупных селениях и городках больших церквей сколько душе угодно. В те времена они всегда были открыты. Я незаметно проскальзывал внутрь под вечер. Картина всегда была одинаковая: несколько старух, ожидающих своей очереди исповедоваться, четыре зажженных свечи, а вся остальная церковь тонет во мраке. Я устраивался за алтарем — и спокойной ночи! Самое сложное было выйти утром, но лишь однажды меня заметил церковный сторож — наверно, у него были не все дома, потому что он только рассмеялся и ничего не сказал.

Вот так я обошел пол-Сицилии. Такие голодные места, как Санта-Элизабетта, Петралия, Делия, Контесса Энтеллина, я помню до сих пор. Они были еще беднее, чем селение, где я родился. Городишко, где я задержался немного дольше, это Капикатти, в провинции Агридженто — там я застрял на целых три месяца. Однажды я ночевал в тамошнем кафедральном соборе, находящемся не на главной площади, как обычно, а на какой-то безлюдной площадушке. Наутро, выходя из собора, я заприметил напротив него палаццо с очень запущенным садиком. Вечером, вновь проходя мимо этого дома, я не увидел в нем ни единого освещенного окна.

Входить в это палаццо и выходить из него легче легкого — на площади других жилых домов не стояло, и, едва темнело, она превращалась в пустыню. На всякий случай я разбил лампочку в единственном фонаре, и ночлег мне был обеспечен. Я сделал солидные запасы продовольствия и наконец-то устроил себе нечто вроде постели. Единственной проблемой были крысы, огромные и худющие; они голодали уж не знаю сколько веков и набрасывались на мои припасы даже днем и при мне без всякого ко мне уважения. Они бы сожрали даже мой пистолет, если бы я вовремя не принял меры: пришлось купить крысиного яда, хотя это было и не мое жилище.

Между тем деньги таяли с каждым днем. А кроме того, приближалось Рождество, и я не знал, что мне делать. Если я не приеду и даже не пришлю весточку, дома могут вообразить неизвестно что. Но именно тут-то и таилась опасность. Где наверняка можно найти того, кого ищешь? У него дома, в день Рождества! Я думал-думал и в конце концов нашел решение. Я черкнул два слова, сообщив, что не могу приехать, и поздравив с праздником. Потом пошел на автовокзал, откуда отходил автобус на Агридженто, и начал вглядываться в лица отъезжающих. Один из пассажиров был одет так, как одеваются крестьяне, когда едут в город. Ему было лет пятьдесят пять — шестьдесят. Со всей вежливостью я попросил его опустить в почтовый ящик мое письмо, как только он приедет в Агридженто, потому что не хочу, чтобы некоторые люди знали, где я нахожусь. Но этот человек не дал мне закончить и взял меня за руку.

— Я понял. Можешь быть спокоен.

Я тоже оказал бы такую услугу, если бы меня кто попросил.

В день святого Стефана я ушел из палаццо с садиком. Теперь дома, в моем селении, меня никто не мог ждать. Поскольку родители мои неграмотные и письма, которые получают, просят соседей читать им вслух, содержание моего письмеца уже всем известно. Я решил, что смогу провести денек дома, а потом уехать. План был хорош, но поездка окончилась, еще не начавшись. Едва я, выходя с площади, свернул за угол, как напоролся на патруль — двух карабинеров во всей амуниции, в тяжелых сапогах, с винтовками за спиной. Я только что побрился, но волосы у меня отросли длинные. Я понял, что мне не повезло. Они остановились, когда я проходил мимо них, оглядели с головы до ног, потом окликнули:

— Эй ты, у тебя есть документы?

Документы у меня были. Но они обыскали меня и нашли пистолет. Надо было только на них поглядеть, как радовались эти молодые ребята. Но когда я показал им разрешение на оружие, они выпучили глаза и застыли с идиотским видом. Они никак не могли поверить и долго сличали фотографию с моим лицом. Наконец отвели меня в казарму. Старшина был неаполитанец и, видно, не мог примириться с тем, что Рождество ему придется провести в Капикатти — ему, привыкшему к морю и Везувию. Он начал расспрашивать, зачем мне оружие.

— Посмотрите на разрешение: кто его подписал? Мэр, префект, начальник полиции? Вот у них и спрашивайте, зачем они мне его дали.

— А для чего ты его испрашивал?

— Это уж мое дело.

Он дал мне пощечину. Не слишком сильную. Для него я был мальчишка, и он думал, что имеет на это право. Но то время, когда я получал затрещины, уже прошло. Я сказал ему:

— Вот видите, старшина, для чего мне может пригодиться пистолет? На вас форма, но предположим, если бы ее не было…

Меня бросили в камеру. Может, хотели запросить обо мне информацию, но если бы дело затянулось, оно могло принять скверный оборот. После этого случая я усвоил, что иногда лучше не поддаваться на провокации. Если бы я вел себя тихо, что они могли мне сделать? Преступлений за мной не числилось, разрешение на оружие было в полном порядке. Через денек им пришлось бы меня, хочешь не хочешь, выпустить.

Я же был вынужден чуть не неделю иметь дело с правосудием. Дня через два-три я стал есть только немного хлеба и почти ничего не пил, боясь кончить, как Пишотта.[24] Однако это были напрасные опасения. Ничего плохого не случилось, и меня в конце концов выпустили. Старшины я больше так и не видел. На дворе стоял жуткий холод и дул ледяной ветер — трамонтана.

Так как был последний день года и нечего было и надеяться успеть попасть к вечеру домой, я чуть было не поддался искушению вернуться в дом, где провел все это время. Но этим Капикатти я был, как и старшина, уже сыт по горло. И поскольку, как известно, сумасшедшим везет, один шофер согласился меня подвезти. Грузовик был старый с длинным рылом. Но водитель был приличный парень, который спешил домой, чтобы встретить праздник с семьей. Он поделился со мной своим вином, поведал мне о всех своих невзгодах и наконец высадил меня в деревне в пятнадцати километрах от моего селения — в трех часах пути, если идти быстрым шагом.

В дорогу я пустился в полночь. Я ни о чем не думал. Самым страшным врагом в тот момент для меня был холод: только его я и страшился. У меня уже два дня почти ничего не было во рту, кроме глотка вина, которым угостил водитель грузовика. Вокруг была кромешная тьма, не было видно ни зги. Я шагал, то громко проклиная все на свете, то шепча молитвы, но поскольку не помогало ни то, ни другое, я запел. За все время, что я шел, на дороге не появилось ни одной машины. Вокруг в долине не мерцало ни одного огонька; также и селения высоко вверху почти не было видно.

Когда дорога пошла в гору, трамонтана задула со страшной силой. Пришлось перестать петь — я не мог пошевелить губами. Я шел с закрытыми глазами — меня несли сами ноги. Время от времени ветер ненадолго стихал, и это казалось настоящим счастьем: подносил ладони ко рту и дул на них изо всей мочи, хотя сил у меня оставалось все меньше. А потом трамонтана вновь начинала дуть с прежней яростью.

Так как я не мог явиться домой в четыре часа утра, то решил провести остаток ночи в старом, давно заброшенном каменном сарае у околицы. Встречать Новый год среди прелой соломы, конечно, удовольствие небольшое, но мне бы она показалась пуховым ложем!

Однако сарая больше не было. Уж теперь не помню, то ли у него обвалилась крыша, то ли он сгорел. Я стоял и глядел на остатки низких каменных стен. Потом побрел дальше. Когда я думал о том, в кого я превратился, меня разбирал смех. Неужели это я, у которого еще в начале августа карман был полон денег, кто имел два хороших костюма и обедал в приморских ресторанах Палермо? Наконец я отыскал подходящий, укрытый от ветра двор и свернулся в углу клубочком. Едва рассвело, я отправился домой. Под ногами то и дело попадались осколки — на Новый год, согласно обычаю, били тарелки.

Когда я постучал, ответил голос отца, спросившего, кто там, но дверь мне открыла мать.

— Джованнино!

— Да благословит вас господь.

Она обняла меня, но тотчас отшатнулась и бросила испуганный взгляд на отца.

— Да у тебя жар!

Два года пролетели как один день. Я выполнял разные поручения, но это не были задания, которые дают верному человеку — такие, какие доверял мне Доктор. Я ходил в муниципалитет поговорить со служащими — нашими друзьями. Речь шла о лицензиях, справках, удостоверениях — всяких административных делах.

Жалованье мне выплачивали в магазине тканей, где официально я значился посыльным. Поселился в старом доме, на самом верхнем этаже. У меня была одна комната, но большая и светлая, с отдельной просторной террасой на крыше дома. Летом я развлекался тем, что стряпал на этой террасе на газовой плитке, вспоминая те времена, когда мы с отцом и братьями готовили себе ужин в поле. Только с той разницей, что тогда, поев, я укладывался спать прямо на землю и меня кусали муравьи, а теперь у меня был мягкий, набитый шерстью матрас и всегда чистые простыни.

Проработав так целый год, я начал выполнять поручения и другого рода. Всякий раз, когда мне удавалось видеть Диану, я со всем моим к нему уважением намекал, что способен на большее, и если они хотят, то могут меня испытать. Он или отмалчивался, или начинал шутить и меня подкусывать. Но однажды ответил, что я должен знать свое место и пора перестать морочить ему голову. И он не шутил.

Однако в один прекрасный день меня послали на стройку, находившуюся на дороге в Мессину. Сегодня, если поднимешься на гору Пеллегрино, то увидишь внизу город, похожий на Нью-Йорк. Но тогда еще ничего этого не было и наиболее могущественные Семьи бросились в дело жилого строительства и грызлись между собой из-за лицензий и участков застройки. Иногда их опережали рабочие-строители и мастера, желавшие сами получить строительный подряд. Если речь шла о небольшом подряде, то достаточно было сунуть взятку, и все в порядке — можно начинать строительство. Но если дело было покрупнее, то им приходилось искать компаньонов среди влиятельных строителей, а иной раз и уступать им подряд.

Эти порядки мне никто не объяснял, но в первый же раз, когда меня послали на стройплощадку, я быстро разобрался во всей этой механике. Сначала кто-то из наших приходил и предлагал определенную сумму. Если «предложение» не принимали, то шел я и делал «предупреждение». Что случалось после того, не знаю. Однако иногда об этом можно было прочесть в газетах…

Я думал, что меня выбрали для такой работы потому, что у меня была представительная внешность и я умел разговаривать с людьми. Впоследствии я понял, что причина тут была в другом: поскольку всегда был риск, что владелец строительства или земельного участка пустит в ход кулаки или выхватит пистолет и этим делом потом займется полиция, человек, не имеющий как я, судимости, может все отрицать и ему скорее поверят. Так или иначе, но постепенно я понаторел в такого рода делах. Стоило мне увидеть в лицо человека, с которым я должен переговорить, ко мне сразу же сами собой приходили нужные слова. А если слова не помогали, я показывал ему рукоятку пистолета и клялся именем Пречистой Девы, что, если он только попробует шевельнуть хотя бы пальцем, я ему продырявлю его пустую башку.

В результате все шло как по нотам. Поэтому эту работу поручали всегда мне — со мной никогда не было никаких осложнений. «Ты — тот, кто делает последнее предупреждение», — сказал мне как-то Диана. И даже если он хотел надо мной подшутить, я понимал, что он: мною доволен, потому что я не посрамил его перед друзьями — ведь это он привел меня и как бы за меня поручился.

С владельцами земельных участков для будущей застройки было всегда легче. Хозяева на стройплощадках были все как на подбор опасные типы, готовые из-за мелкого подряда разорвать на куски родного брата. А те были люди как люди — крестьяне, разорившиеся аристократы, лица свободных профессий. Они сразу же бледнели от страха, начинали торговаться о цене, умоляли меня быть благоразумным. Они ни хрена не понимали, но не представляли собой опасности. Более того: их не следовало особенно сильно пугать, иначе они могли натворить какую-нибудь глупость. С каждым из них я беседовал в его же интересах. «Эти люди не шутят», — предупреждал я их. Намекал, что видел немало честных и порядочных господ, кончивших тем, что их закопали на их же собственном участке. А сверху вместо памятника с фамилией покойного воздвигли красивый десятиэтажный дом с лифтом и всеми прочими удобствами.

Имена этих людей не попадали в газеты, и у меня никогда не возникало необходимости «учить их жить». На стройплощадках же, наоборот, мне иногда приходилось вдоволь повозиться с каким-нибудь болваном, убежденным в том, что достаточно ему от меня избавиться, и все его неприятности позади. Я всех их помню, лицо и фамилию каждого. Как правило, я виделся с ними один только раз и никогда больше. Многие из них умерли не у себя в постели, может, и не сразу, а через пару дней после моего визита. А двое-трое прославились: сотни квартир, сады, строительные участки, миллионы во всех банках и друзья-депутаты.

Первые два года я не участвовал ни в одной операции. Только однажды отвез раненого в «больничку». Как-то вечером сижу я в баре, куда обычно ходил, и вижу светло-зеленую «600».[30] За рулем некий Антонино, мой ровесник. Мы с ним мчимся в незнакомый мне квартал. Там нас ожидает другая машина, побольше, уж не помню какой марки. Наша задача была «поднимать пыль».

«Поднять пыль» — значит сделать так, чтобы ничего не было видно, то есть отвлечь внимание. Когда нужно незаметно перевезти какой-то опасный груз или человека и рискуешь напороться на проверку на дороге, впереди тебя должна идти другая машина, готовая в случае необходимости «поднять пыль». Едва мелькнет форма полицейского, немедленно надо что-то придумать: или резко тормознуть и вылететь на встречную полосу, или слегка стукнуться. Кто тогда станет обращать внимание на машину, которая идет за тобой?

Мы подъехали к большому дому, стоявшему на краю города, — за ним уже начинались поля. Нынче его уже не найдешь — все вокруг густо застроено. В те времена там был большой красивый двор, из которого вела в дом внутренняя лестница, и на цепи сидел волк. В тот час уже стемнело, вокруг стояла тишина. В доме находился врач, самый настоящий врач, с целой маленькой амбулаторией и железной койкой, на которой он осматривал больного. Ему помогали две женщины: одна, наверно, его жена, а другая — медсестра. Было видно, что нас ждали. Раненого я никогда раньше не встречал: он был весь в крови, но так как стояли холода и он был тепло одет, то было не понять, куда ему попала пуля. Он стонал, как ребенок, и на него было тяжело смотреть. Доктор и две женщины молча хлопотали вокруг него. Они тогда не могли себе представить, что лечить этого раненого было бесполезно: его все равно убили через каких-нибудь полгода.[31] Когда мы выходили, Антонино подтолкнул меня локтем.

— Ты хорошо разглядел это место, Джованнино?

— А что?

— Запомни его хорошенько, потому что может случиться, тебе придется приехать и одному.

— Да кто меня сюда пустит? Они меня даже не знают…

— Сюда никто не попадает случайно, — сказал Антонино. — Это наша больница. Разве ты когда-нибудь видел, чтобы в больнице захлопнули дверь перед раненым?

У каждой Семьи в Палермо был свой пункт скорой помощи. Мало ли что у них еще там было, но пока что мне не полагалось знать больше того, что я знал.

Тем временем я объяснился Нучче в любви. Ее тетушка об этом уже знала, но так как отвечала за девушку перед ее матерью, единственно, что она ей позволила, это возвращаться после работы домой чуточку попозже. А в те дни, когда закусочная была закрыта, нам разрешалось часок погулять, но всегда только пока светло. Я водил ее в Ботанический сад, на Виллу Джулия — туда, куда ходят все влюбленные.

Так как официальная помолвка еще не состоялась, мы условились пока ничего не говорить родителям, но несколькими месяцами позже мне представился случай повидаться с матерью. Умер Франческо Ди Кристина, как раз в день именин своего сына.

Я не мог не пойти на похороны. Я поистине благоговел перед доном Чиччо. Настоящий человек чести, каких теперь уже не найдешь, справедливый и благородный. Он не сделал мне столько добра, сколько я видел от дона Пеппе в те годы, что провел у него в поместье. Но это было давно. Дон Пеппе болел, у него стало совсем плохо со зрением, ему не давали жить карабинеры. Поэтому я не мог навестить его и выразить свою благодарность — это было не в его и не в моих интересах. Но дон Чиччо Ди Кристина, сперва познакомив меня с Доктором, помог мне стать настоящим мужчиной, а потом, познакомив с Бернардо Дианой, спас меня от нищеты. Во что бы то ни стало я должен был проводить его в последний путь.

Похоронная церемония была еще пышнее, чем когда хоронили дона Кало́ Виццини в Виллальбе. Там, может, было больше уважения, глубокого почтения к знаменитому патриарху. В Рьези я увидел больше любви, искреннего горя всех жителей. В знак траура закрыли школы и учреждения. Потом я узнал, что газеты по этому поводу очень возмущались и писали, что это скандал, позор для всей Сицилии.

Какой там позор! Если бы умер не Франческо Ди Кристина, а какой-нибудь педик-епископ или вор-мэр, то газеты ничего не имели бы против того, что в похоронах участвовал весь городок. Но этого никогда и не могло бы произойти: народ оплакивает только по-настоящему порядочных и честных людей, тех, кто делал всем добро и был всем другом. Поэтому в тот день я отправился в Рьези. Покойный, почти не зная меня, помог мне и ничего не просил взамен. Таких, как он, теперь уже больше нет. Если бы такие еще рождались на свет, разве могли бы они выжить в том мире, в котором мы живем?

Целый день я выжидал удобного момента, чтобы подойти к его сыну Джузеппе. Когда такая возможность наконец представилась, я выразил ему соболезнование и спросил, помнит ли он меня. Память у него оказалась хорошая, как была и у покойного отца.

— Я живу в Палермо. Если вам что-нибудь понадобится, можете меня там найти, — сказал я. Это одно из правил чести: если ты уважал отца, то должен питать такое же уважение к сыну до тех пор, пока он этого заслуживает. Он пристально посмотрел мне в лицо, как в тот день у гостиницы «Солнце».

— А как твое имя?

— Джованни.

В тот же вечер я добрался до своего селения, но дома никого не застал. Соседи сказали, что умерла моя тетка — старшая сестра отца. Я тоже пошел попрощаться с покойной, и домой мы вернулись все вместе около десяти часов вечера. На дворе было очень холодно.

— Надеюсь, ты не должен уехать так быстро, как в прошлый раз? — спросила мать. Ей было бы мало, если бы я остался даже на целых полгода.

— Уеду завтра.

Отец ничего не сказал, утром он встал, как всегда, рано, но не пошел в поле. Пока мы жарили на жаровне оливки, он рассказал мне деревенские новости — о хозяйстве, о людях, которых я знал. Прежде чем сесть за стол, он сказал, что ему надо на минутку сходить к шорнику, и ушел. Мать только того и ждала. Она стала заглядывать мне в глаза, спрашивать, как я себя чувствую. Говорила, что я похудел, плохо выгляжу. Худой, как жердь.

— А жениться ты не собираешься?

Казалось, она читала мои мысли. Я рассмеялся, и она тоже стала смеяться, а ладонью все разглаживала рубашку у меня на груди.

— Ну в чем дело, сынок? Расскажи мне.

— Есть одна на примете, — ответил я. Мне еще не хотелось ничего говорить дома, но я был доволен этим коротким разговором и мать тоже. И когда отец возвратился с купленными в лавке несколькими сосисками в желтом бумажном кульке, он застал нас в самом развеселом настроении.

— У нас траур, а вы смеетесь, — сказал он. Но я его хорошо знал и понял, что он не сердится.

1963 год был для меня ужасным годом. Все, что случалось, било по мне, подобно непрерывному граду. И самое смешное, что я ни черта не понимал, потому что был совершенно не в курсе того, что происходит в Палермо. Я слышал только то, что болтали приятели в баре. Но от них я мог узнать немного, так как они сами мало чего знали, прикрывая свою неосведомленность тем, что, мол, умеют держать язык за зубами. Сегодня я могу объяснить то, чему был сам свидетелем.

За год до того, в декабре, государство придумало Антимафию[32]. Если бы такая идея пришла ему на пару лет раньше, то никто этого вообще не заметил бы, ибо все шло хорошо и между всеми царили мир и согласие. Но из-за этого изобретения на грани 62-го — 63-го годов в Палермо началось светопреставление. Контрабанда еще приносила доходы, но настоящие деньги теперь делали в строительстве. Город рос на глазах, и начался голод на строительные участки. Кроме того, давали также и казенные подряды, что было еще прибыльнее. Но чтобы получить их, надо было иметь друзей в муниципалитете, в областном управлении и в Риме. И у кого они были, тот не желал делиться с другими.

В январе отправили на тот свет Тото Ла Барберу. «Куда делся Лa Барбера?» — писали газеты. Он умер? Прячется? Его похитили? И все его искали. Но даже мне, который в те времена еще ничего собой не представлял, было известно, что его сразу ликвидировали. Об этом знал и его брат, потому что не прошло и нескольких дней, как взлетела на воздух машина у дома Тото Греко. До тех пор взрывчаткой пользовались самое большее чтобы проучить какого-нибудь строителя, не обученного правилам хорошего воспитания. А тут начали один за другим взрывать красивые дорогие автомобили!

В том году арестовали также и Пеппе Дженко Руссо. Вспоминаю, что известие об этом я воспринял как пощечину. Будто арестовали моего родного отца. Я ведь знал, что он уже стар и больше ничего не значит. Тронуть его, когда он еще мог всем им показать, что он за человек, они не решались, а теперь надели наручники на полуслепого пенсионера! Даже я понимал, что он утратил всякое влияние. Деньги одержали верх над уважением. Раньше он приказывал, не тратя лишних слов. Теперь он вообще молчал, потому что все равно никто его больше не слушал. Но поскольку его имя все еще было знаменито, его засадили за решетку, чтобы всем показать, что сила на их стороне.

В начале лета один мой приятель уговорил меня впервые выкупаться в море. Его звали Сальваторе, но мы прозвали его Треплом — так у нас называют тех, у кого слишком длинный язык, кто говорит то, о чем лучше было бы промолчать. Он повез меня в Монделло. Песок был раскален, я прыгал с ноги на ногу, а он хохотал. Море было совершенно спокойное, иначе разве я решился бы залезть в воду? И все же, когда волна плескала на меня, я вскрикивал от холода и страха.

О том, чтобы поплавать, не могло быть и речи. Трепло, который родился в Палермо, нырял и плавал, как рыба, чтоб показать, какой он молодец, и насмехался надо мной, потому что я застыл по стойке «смирно» там, где вода доходила до пупа, и не решался двинуться с места. Кто знает, если бы у меня было время, может, я и научился бы плавать. Но 22 июня застрелили Бернардо Диану. Стреляли в него вечером из «Джульетты»[33] в то время, когда он ехал на своей «500»[34] вместе с приятелем.

Никто этого не ожидал. Весь следующий день и половину ночи я жил в предчувствии, что снова повторится то, что произошло в Корлеоне за пять лет до того: постепенно перебьют всю Семью и не будет никакой возможности защититься. И мне останется либо надеть деревянный бушлат, либо опять куда-то бежать. Однако уже было известно, кто стрелял в Диану и что, когда придет время, этому человеку придется заплатить по счету. Но тогда я этого не знал. Не знал я также и того, как в сложившемся положении мне себя вести. Без Дианы я вновь был чужаком. Если за это время он не успел поговорить обо мне с теми, кто стоял над ним, мне не оставалось ничего другого, как спокойно вернуться к исходной точке — опять отправиться к гостинице «Солнце».

Как-то вечером, сидя в баре, я увидел вошедшего мужчину лет сорока. К тому времени я уже излечился от привычки стоять, засунув руки в карманы, и глазеть, как играют в бильярд. Даже обдумывая свои дела, я всегда следил за неожиданно появляющимися рядом людьми, опасался останавливавшихся поблизости от меня машин, никогда два вечера кряду не ходил по одной и той же темной улице. В общем, использовал свои глаза на все сто процентов.

Увидев его, бармен сразу же повел головой в мою сторону, и незнакомец уверенно направился прямо ко мне.

— Это ты — Джованни?

Я без всякого опасения ответил, что да, это я. Я сразу смекнул, откуда он, хотя раньше никогда его не видел. Не хочу раскрывать его подлинного имени, потому что сейчас он, как это сам называл, «закован в кандалы» (то есть сидит в тюрьме), и мне не хотелось бы еще больше осложнять его положение. Я буду звать его Козентино.

— Так вот, парень, слушай меня внимательно, — сказал Козентино. И в двух словах объяснил мне, что я должен сделать, где могу его найти, как должен себя вести и все такое прочее. Требовались солдаты, а я мог стать доблестным бойцом. Времечко, когда я ходил за справками в муниципалитет и выполнял поручения на стройплощадках, кончилось.

Однако он стал расспрашивать, есть ли у меня родственники карабинеры, в финансовой гвардии, в муниципальной полиции. Это означало, что даже если человеку полностью доверяют, но у него семья с гнильцой, то никогда нельзя поручиться за то, что может произойти. Потом он меня предостерег от смертного греха спутаться с женой, сестрой или дочерью кого-нибудь из «друзей». Трахнуть жену человека — это все равно что в него выстрелить, а стреляют только во врагов или посторонних. А в того, кто один из нас, одно с нами целое, — никогда.

Он спросил, умею ли я держать данное слово.

— Если не умеешь сдержать свое слово, это еще не беда — каждый волен выбирать: быть ему человеком или пульчинеллой. Но если не умеешь, то не должен его давать. Горе тебе, если обманешь. Или не давай слова, или сдержи.

Это была главная заповедь, которую обязан соблюдать человек чести. Козентино знал, что все это уже прочно запечатлено у меня в голове. Но все равно должен был повторить, поскольку я не давал клятвы. Впоследствии я не раз присутствовал при церемонии клятвы. Дело всегда шло о новичках, горевших энтузиазмом. Даже самые крутые «пиччотти» не могли скрыть волнения. Еще бы! В комнате почти совсем темно, звучат страшные слова, вроде тех, что произносят священники на великий пост, у присутствующих свирепые рожи. Но клятва — это не обещание, как полагали «пиччотти», которые ее приносили. Я это понял, потому что был постарше их и хорошо знал нравы этих людей. Это угроза. Сидящие вокруг стола не говорят: поклянись в верности навеки. Они говорят: если не будешь верен, ты умрешь.

Во всяком случае, весь наш разговор занял десять минут. Я был доволен, но он решил меня предостеречь.

— Не забывай, что ты здесь чужой. Знаешь, что это означает?

— Знаю.

— Мы тебе верим, — сказал Козентино, однако я понимал, что это доверие мне еще нужно заслужить и я должен думать об этом каждый божий день, как только проснусь, еще до того как выпью кофе.

Но в тот момент я был очень доволен и спокоен. Наконец-то я вновь почувствовал под ногами твердую почву и избавился от страха. Однако я оказался наивным: самое худшее еще ждало меня впереди. 30-го числа того же месяца натворили страшную глупость в Чакулли. «Еще одна “джульетта” приказала долго жить», — сказал мне знакомый парень, которого я иногда встречал в баре.

Тогда власти, которые до того дня занимались своими делами, решили, что пора показать, что у них есть зубы. Поскольку все кричали о кровавых бойнях и газеты стенали и требовали возмездия, то они начали хватать людей днем, и я, как идиот, угодил в лапы полиции, когда спокойно сидел в своем баре. Цятнадцать человек запихали в тесный фургон — и всех прямиком в квестуру[35] для установления личности и допроса.

Это был первый мой арест. Я не волновался, а что касается пистолета, у меня было на него разрешение. Но в такой момент, как тогда, и с такими людьми, как те, — с кем имел я дело, ни за что нельзя было ручаться. С тех пор как в Палермо началась война, даже «квестурини»[36] перестали соблюдать всякие правила.

Сперва на меня завели личную карточку. Похоже было на то, как меня в школе спрашивала учительница: вопросы и ответы, а когда отвечал неправильно, вместо удара указкой по пальцам отвешивали затрещину. Били несильно, но безнаказанно. Поднять на меня руку мог только отец. Допрашивали меня сержант и старшина, который уходил и приходил, так как у него в соседних комнатах сидели другие «клиенты». Потом появился уже пожилой полицейский комиссар. «Послушай, ты же не из этого вонючего города, с какой стати тебе расплачиваться за других?» — говорил он. Или же: «Сразу видно, что ты парень неглупый. Я могу тебя погубить, а могу и спасти. Все зависит только от тебя самого».

Когда это не подействовало, меня начали бить. Они были уверены или делали вид, что уверены в том, что я участвовал в убийстве Бернардо Дианы из-за того, что он не взял меня в компаньоны в одно дело по контрабанде сигаретами. Так как я в ответ только смеялся, снова побои. Тогда они стали меня обвинять в том, что я прикончил некоего Корсино, сторожа водозаборной станции. Это была явная нелепость, но разве я мог помнить, где был и что делал в тот день? Оставалось только отрицать — и вновь побои.

В один прекрасный момент старшина сказал комиссару, что самое лучшее немедленно меня освободить, дружески похлопать по плечу и сердечно поблагодарить — тогда мои дружки подумают, что я заделался стукачом, и без лишних разговоров отправят меня к праотцам. Комиссар возразил, что лучше этого не делать, потому что из-за всего того, что лежит у меня на совести, от пожизненного заключения, а то даже и двух сроков, меня не спасет и сам господь бог. Вот тут я в первый раз действительно испугался. Если пустят слух, что я бесчестный предатель, тогда мне наверняка крышка. Друзья могли подумать: «Ну, конечно, ведь он чужак, нездешний…» Но я не подал вида, хотя уже еле дышал. Я только сказал:

— Ладно, если у вас есть доказательства, передайте дело на меня в суд — и весь разговор.

Ночью я думал о родителях. Есть у карабинеров улики или нет, если мне дадут срок, моя бедная старушка может умереть от огорчения и стыда. А отцу я не смогу никогда показаться на глаза.

Однако вместо судьи пришел адвокат. Это был мой адвокат, но я никогда его раньше не видел. Ныне он — очень известный специалист по уголовному праву; в 1963 году ему было, наверно, лет тридцать, но он себя уже хорошо зарекомендовал. Он ничего не сказал по поводу синяков и ссадин у меня на лице. Разговаривал он вежливо, никогда не повышая голоса, неизменно держа под мышкой свои кодексы, которые в Палермо называют «статейниками». Спросил, исповедовался ли я в тюрьме, были ли свидетели-очевидцы. Комиссар все это время больше не показывался. В конце концов меня выпустили, не определив никаких мер пресечения, только отобрали разрешение на оружие. Адвокат взял меня под руку и сказал, что выгляжу я довольно-таки скверно: мне необходимо хорошенько отдохнуть, спокойно посидеть недели две дома, не работая и никого не видя. Как говорится, «уединение — это почти святость».

— Я понял.

— Молодец. Тебе ничего не нужно?

Разве мог я в чем-нибудь нуждаться? Вместе со мной арестовали несчастных бедняков, которые были совершенно ни при чем, и нескольких мелких уголовников. Им тоже досталось — и угрозы, и побои, но у меня был свой адвокат, крыша над головой, чтобы прожить. Мне не надо было, выйдя из квестуры, сразу же впрягаться в работу. Старая пословица гласит: «У кого много друзей, у того мало бед». А друзей у меня хватало, в них было мое богатство: они меня могли защитить, в том числе и от правосудия — правосудия Антимафии, которая притворялась, что ей не найти скрывающегося Лиджо, которая искала врагов государства в наших барах, вместо того чтобы искать их в муниципальном совете, а потом отправляла в ссылку Дженко Руссо, который уже не в силах был даже сам высморкаться. И вот люди читали газеты, рассматривали фотографии старика в наручниках, и все были довольны…

Все события происходили тогда на моих глазах; но осознал я их гораздо позже и сегодня хочу о них рассказать. Прошло столько лет, что как меня били, я уже позабыл. А вот как я завалился спать сразу же, как вернулся домой, и как здорово выспался, прекрасно помню. Я улегся в постель поздно вечером и проснулся, когда снова уже наступил вечер.

Поженились мы в Чефалу́. Не в моем селении, потому что ехать туда слишком далеко от Палермо, а кроме того, мать стыдилась, что дом у нас такой маленький и жалкий. И не в селении Нуччи, потому что там никогда еще не было видано, чтобы жених приезжал играть свадьбу на родину невесты, и неизвестно, что могли подумать люди. Уж так там принято, а на Сицилии в каждом селении свои обычаи.

Так как все-таки это тоже было не слишком близко и поездка стоила недешево, моих родных на свадьбе было мало. Сестра Джина хотела приехать, но ее мужу не удалось отпроситься с работы. Со стороны Нуччи была уйма женщин. В ее семействе были одни бабы, у всех у них рождались дочери, которые потом оставались вдовами. Из-за вечного траура все они — и молодые, и старые — всегда ходили в черном, и люди ворчали, что они приносят несчастье. Я в такие вещи не верю, но когда приехал в ее селение и познакомился с ними, то, оставшись наедине с невестой, спросил: «Ну хотя бы до сорока ты дашь мне дожить?»

Мать сшила себе новое платье; на отце был все тот же темный костюм, в котором женился он сам. Время от времени он его немножко подправлял, но за тридцать пять лет брака почти из него не вытолстел. Оба они были довольны, но мою мать сразу можно было узнать среди всех женщин, так она заливалась слезами. Отец же напускал на себя серьезный вид. Однако то и дело поглядывал на меня. После окончания церемонии, когда уже садились во взятую напрокат машину, он обнял меня и сказал:

— Ну, а теперь дело за внуками. Надеюсь, будет мальчик.

Я пригласил человек десять друзей из Палермо, а Козентино согласился быть шафером. На моей свадьбе у церкви стояли две «Джульетты» и другие дорогие автомобили. Так что перед родственниками я показался в лучшем виде. Но чего я не ожидал, так это подарка — пятьсот тысяч лир. Его преподнес не Козентино и никто из других «пиччотти» — каждый из них что-то подарил мне в соответствии со своими возможностями. А этот дар исходил от человека, с которым я еще не был знаком. Более того, я даже не знал о его существовании и о том, что в моей жизни он играет еще более важную роль, чем играли дон Пеппе в Муссомели, дон Чиччо в Рьези или Доктор в Корлеоне. Получить этот подарок было для меня честью, и, когда Козентино потихонечку мне его вручил, я прямо-таки растрогался.

— Благодарю от всего сердца, — сказал я ему и обнял.

— Это тебе на обзаведение.

Я отдал бы год жизни за возможность отвести в сторонку отца с матерью и показать им эту пачку новеньких десятитысячных ассигнаций. Но то было бы против правил, а я правила соблюдал, даже когда речь шла о родителях. Поэтому я ограничился тем, что сунул кое-что в руку матери, когда мы прощались. Но так я делал всегда.

В Чефалу́ мы пробыли четыре дня. Утром загорали на пляже, потом до отвала наедались рыбой, а после обеда и вечером гуляли. И это было нашим свадебным путешествием.

Я сказал, что война окончилась. Однако последствия ее еще ощущались. Отправили на поселение дона Пеппе Дженко Руссо — в какой-то городок на Севере Италии, все жители которого были против того, чтобы он там жил, — отправили туда, где его окружало презрение, а он вырос и состарился среди всеобщего уважения. Больше его я так и не увидел, а когда он скончался, не сумел выбраться на его похороны.

Правоохранительные органы продолжали без всяких улик хватать всех без разбора, лишь бы показать, что они существуют и на Сицилии еще что-то значат. Таких видных людей, о которых я был немало наслышан, как братья Рими из Алькамо, Гаэтано Филиппоне, как Винченцо Николетти, которого мне довелось видеть всего однажды в зоне его влияния — в Паллавичино. А потом и многих, с кем я был лично знаком или знал в лицо, в том числе одного моего друга по Корлеоне, некоего Бонанно. Говорили, что он перешел на сторону Корлеонцев: потому-то, мол, ему и удавалось столько времени оставаться в живых. Также были арестованы и многие из Корлеонцев: Леолука Багарелла, который был очень известным и достойным «пиччотти», Кришоне, Спарачо и другие. Взяли и Пьетро Торретту, друга Каватайо, который в Палермо был весьма могуществен. И наконец — кажется, это произошло в начале мая — квестор Мангано схватил прятавшегося в Корлеоне Лиджо. Я до сих пор помню напечатанную в газетах фотографию: растерянный Лиджо и от гордости надувшийся, как индюк, Мангано.

— Ну как, Джованнино, теперь можешь жить спокойно? — в тот же вечер спросил меня Козентино. Это была, конечно, шутка. О спокойной жизни не было и речи. Лиджо был болен, все знали, что ходил он с большим трудом. Но руки у него всегда были сильные, и даже сегодня, когда он вылечился и нормально ходит, руки у него по-прежнему действуют лучше ног. Правую его руку зовут Тото́ Риина, а левую — Бернардо Провенцано[43]. В то время они оставались на свободе и скрывались, сегодня они все так же на свободе и скрываются от закона, как и тогда. Человека можно держать в тюрьме всю жизнь, но если руки его на воле и он может, как хочет, ими распоряжаться, это все равно что на воле и сам весь целиком.

Так разве мог я чувствовать себя спокойно?

Но продолжали меня преследовать не люди Лиджо, а легавые. Они просто не могли спокойно видеть, как я беззаботно прогуливаюсь, и сразу же, безо всякого предлога, спешили надеть на меня наручники. Однажды поздно вечером они вломились ко мне в квартиру с обыском. Меня не было дома. Вернувшись, я нашел белую как мел Нуччу, которая была так напугана, что даже не могла плакать. «Да что им от тебя надо?» — непрерывно спрашивала она. А я, чтобы подбодрить ее, отшучивался и уверял, что это, наверно, какая-то ошибка и я устрою скандал в квестуре. Как они смеют вот так врываться к людям? Но она меня не слушала, чувствуя, что здесь что-то не так, но не понимая, в чем дело.

«Вот если бы ты был, допустим, механиком или пекарем, то полиция бы к нам не приходила. А чем занимаешься ты?» — не отставала она. Наконец Нучча немного успокоилась и уснула, но спала неспокойно, во сне дергалась и что-то говорила. Теперь я не мог уже больше врать, и на следующий день рассказал ей, что так как меня уволили, а работу никак не найти, то иногда, чтоб свести концы с концами, приходится по мелочи заниматься контрабандой. Она поклялась, что отныне будет сто раз пересчитывать деньги, прежде чем потратить, что ничего себе больше не будет покупать. И тогда мне не нужно будет больше таким образом зарабатывать деньги. И заставила меня поклясться на распятии, что я прекращу темные дела с сигаретами. Меня разбирал смех: что-что, а вот это я действительно мог обещать ей со спокойной совестью. К тому времени я давно уже не имел больше дела с сигаретами. Женщины все равно что малые дети: чтобы их успокоить, иногда довольно самой невинной лжи.

В те дни я понял разницу между тем, когда ты свободен, и тем, когда сам себя связал по рукам и ногам. Кортимилья когда-то, еще во времена Корлеоне, мне сказал: «Рисковый человек должен оставаться свободным. Что-нибудь одно: или жена, или пистолет». Я понимал, что он прав, так говоря. Но, святый боже, мужчина, у которого нет ни жены, ни детей, разве это мужчина?

За три дня до Рождества Козентино передал мне, чтобы я был наготове и весь день после обеда ждал в баре «Эден». Около четырех явился парень, которого я знал. Звали его Тано. Он был молод, всегда хорошо одет и молчалив. Когда заставал друзей, шел играть с ними на бильярде, а если никого не было, заказывал пиво и сидел, глядясь в зеркало за спиной у бармена. Заводить беседу он не любил. Всякий раз при встрече с ним я говорил: «Привет», и он отвечал: «Привет». Поэтому мы с ним не были ни на «вы», ни на «ты».

Козентино подъехал около шести. Тогда у него была красная «128», всегда вымытая до блеска и сверкающая так, что ее было видно издалека. Когда я выходил из бара, Тано вышел следом за ним. Это было не по правилам, но Козентино уже припарковал машину и шел с веселым видом нам навстречу. Он спросил, знакомы ли мы, и, прежде чем усесться в машину, настоял на том, чтобы угостить нас кофе. Потом, обратись ко мне, так как я был старше и сидел рядом с ним на переднем сиденье, Козентино сказал, что мы с Тано — «одна вещь» (то есть единое целое — принадлежим к одной Семье) и настало время нам с ним вместе выполнить одну работенку.

— Надеюсь, вы на праздники свободны? — спросил он и рассмеялся.

Когда мы остановились заправиться, я увидел, что бак еще наполовину полон. Это означало, что нам предстоит неблизкая дорога. И действительно, мы поехали в сторону Трапани. Автострады тогда еще не было. Около Калатафими Козентино сказал, чтобы мы перестали болтать и внимательно следили за дорогой, потому что нам надо ее хорошенько запомнить.

Это была дорога на Салеми, но до Салеми мы не доехали. У первой развилки он дал нам время оглядеться вокруг, потом то же самое — у второй. Уже стемнело, и разглядеть мы могли немного, но дорожный знак, каменная ограда или дерево — все же эти ориентиры мы смогли запомнить. Дорога была узкая, и навстречу нам никто не попался. Так мы доехали до заброшенной сторожки, и «128» остановилась.

— На сегодня прогулка закончена, — сказал Козентино. — В следующий раз вам надо будет проехать с километр. Там с левой стороны отходит узкий проселок. Проедете по нему пятьдесят — сто метров, потом оставите там машину, так ее не будет видно с дороги. Дальше пойдете пешком — приблизительно с полкилометра до рощи рожковых деревьев. Если еще будет светло, увидите неподалеку строение. В темноте вряд ли его разглядите, но вы проберитесь сквозь кустарник и идите все время в гору. Это развалины крестьянского дома с загоном для овец. Там скрывается один человек.

Я подумал, что это, наверное, кто-нибудь из наших, прячущихся там с разрешения друзей из Салеми. Но видно, час его уже пробил, хотя сам он, наверно, об этом даже и не подозревает. И действительно, разворачивая машину, чтобы ехать назад, Козентино сказал, что никаких трудностей не предвидится.

— Он совершенно спокоен, ничего даже не подозревает.

Как только наша «128» помчалась обратно в Палермо, Тано спросил, на когда намечена операция.

— На рождественскую ночь.

На следующий день я купил подарочек для матери и пошел на почту его отправить. Раньше я хотел попросить разрешения съездить домой, в селение, но, получив задание, от этой мысли пришлось отказаться. Кроме того, весь следующий день я провозился со своей машиной на случай, если она вдруг понадобится для предстоящей поездки, и тщательнейшим образом проверил все, что только можно проверить в автомобиле. Однако вечером, когда я ужинал, мне позвонили и сообщили, что для нас подготавливают «невинного».

«Невинный» — это автомобиль, который используют, потом немедленно возвращают обратно так, что его владелец даже не замечает, что машины какое-то время не было на месте. Для этого служат гаражи и авторемонтные мастерские, принадлежащие друзьям, — они всегда точно знают, когда владелец той или иной машины куда-нибудь уехал, когда должен возвратиться и нет ли риска, что вместо него за машиной придет жена или кто-то другой. Поэтому на «невинном» можно передвигаться без всяких опасений, а если нарвешься на контрольный пост — сказать, что машину тебе одолжил знакомый. Потом, когда возвратишь машину в гараж, друзья все проверят, подкрутят назад спидометр на сколько нужно километров и дольют бензин — ровно столько, сколько раньше было в баке. В случае же какого-то серьезного «прокола» от машины избавляются и заявляют о краже, что никого не удивляет, ибо в Палермо автомобили крадут даже из запертых на ключ боксов.

Утром в день операции я еще спал, когда раздался звонок. Я никого к себе не ждал. Стараясь не шуметь, подошел к двери и поглядел в глазок: это был Козентино, руки в карманах, с сигаретой в зубах. Он еще никогда не приходил ко мне. Он был человек компанейский, без всякого высокомерия, но домой к нам ни к кому не ходил.

Жены не было. Я отвез Нуччу в ее селение, так как мать у нее болела, обещав, что первый день Рождества мы проведем вместе. Она хотела, чтобы я приехал накануне вечером, к сочельнику, но я под каким-то предлогом отказался.

— Джованнино, ты спал? Конечно, сегодня праздник, но разве можно так долго дрыхнуть? — сказал, входя, Козентино. Я ответил, что хотел хорошенько выспаться, чтобы быть в форме, и он в знак согласия кивнул головой.

— Да, правильно, молодец. Вот что я хотел тебе сказать: вечером, часам к восьми, за тобой заедет в бар Тано…

Около полудня полил дождь. Я представил себе проселок, проходящий сквозь лакричную рощу. Подумал о грязи, темноте и холоде. Похолодало уже и в Палермо, где самый чудесный климат в мире: около Салеми мог выпасть снег. У меня была теплая куртка с капюшоном. Но подходящей обуви не было. Однако в кладовке должна была валяться пара старых резиновых сапог, которые я купил в одной лавчонке возле Собора, где продавали всякое военное обмундирование. Но разве я мог показаться в баре «Эден» в рождественский вечер в таких сапогах?

Тано явился минута в минуту. На нем были плащ и шикарные лакированные ботинки.

— Тебе не кажется, что ты немного легко одет? — сказал я. Он сделал гримасу.

— Вот увидишь, что разгуляется.

Однако чем дальше мы отъезжали от моря, тем дождь лил все сильнее и сильнее и протирать стекла приходилось каждые пять минут. Тано вел машину для такой дороги слишком быстро и в результате проскочил первую развилку. Когда же я ему об этом сказал, он обиделся. По-моему, он злился, что надел лакированные ботинки.

Когда мы вышли из машины и пошли пешком, дождь уже перестал, но земля под ногами превратилась в грязное месиво, было темно хоть глаз выколи, мы спотыкались и чуть не падали. Резиновые сапоги я принес в бар в пластикатовом пакете и переобулся в машине. У Тано был карманный фонарик, но мы решили зажечь его только в последнюю минуту — уже внутри домишки. Единственной проблемой было открыть дверь, но Козентино нам сказал, что она держится на честном слове: чтобы ее высадить, достаточно разок хорошенько хватить ногой.

Неожиданно тучи чуть разошлись и проглянула луна. Теперь мы хотя бы видели, куда ставим ноги, нас же из домика все равно никто не мог заметить, потому что одно из двух окон было заложено кирпичом, а другое забито досками. Эта развалюха напоминала заколоченный гроб. Тано взглянул на меня.

— Пойдем?

Я сказал, что, по-моему, следует вдвоем навалиться на дверь. Потом он включит фонарик, чтоб осветить мишень, а я выстрелю.

— Лучше стрелять будем оба, — сказал он и направился к домику. Однако, поскольку обе руки у него были заняты, на дверь он мог навалиться только спиной. Но при первом же прикосновении дверь сразу отворилась. Внутри воняло старой прелой соломой.

Тано зажег фонарик и осветил все углы. Я стоял совсем близко позади него и видел его достаточно отчетливо, но для полной надежности схватил его за плечо, приставил дуло пистолета к затылку и дважды спустил курок. Он отлетел к стене, и фонарик разбился о камень на полу. У меня была зажигалка. Боясь поджечь солому, я держал ее слишком высоко и почти ничего не мог разглядеть. Но и то, что увидел, было достаточно: у него было снесено полголовы.

По счастью, прибирать за собой не было необходимости. В Салеми кто-то уже давно улегся спать, чтобы в рождественское утро спозаранку выйти с большим мешком за плечами убирать мусор, чем пару раз, когда я был помоложе, приходилось заниматься и мне.

У въезда в Палермо я притормозил около телефонной будки. Мимо проносились машины, полные людей, возвращавшихся домой с рождественского ужина, усталых и довольных. Трубку снял сам Козентино. У него в квартире слышались веселые голоса и детские крики.

— Прошу прощения, что так поздно звоню, но я хотел пожелать вам счастливого Рождества…

— Ах, молодец, что не забыл. Спасибо за поздравление, Джованнино. Я тоже желаю счастья тебе и твоей жене. Как ты себя чувствуешь, ты здоров?

Я ответил, что со мной все в порядке и что я прекрасно провел вечер. У моего подъезда меня поджидал парень из гаража, чтобы взять машину. Я сразу же лег в постель, боясь, что простудился; кроме того, хотелось приехать к жене пораньше утром.

Но сон ко мне не шел. Я не думал о Тано: с ним я почти не был знаком. Он не принадлежал к числу моих друзей. Я думал о другом: о трюке, придуманном Козентино, о точно продуманных указаниях, которые он мне дал. Думал о том, что машину дали именно Тано, чтобы подчеркнуть особое к нему доверие. Наверно, он был опасный парень, раз решили расправиться с ним подобным образом, а не просто устроить засаду у его дома, как это обычно делается.

Или, может быть, его надо было убрать потихоньку, без кровопролития и шума, чтобы те, кому он был нужен, не могли понять, что произошло. Но как бы то ни было, сам Тано даже не мог вообразить, что его ждет — вот единственное, что я точно знал. Вот это-то и не давало мне уснуть. Тано был хитер, но не понимал, что ему готовят ловушку. И если бы на его месте был я, то погиб бы точно так же, как он. Теперь я знал, что может произойти так же и со мной то ли в рождественскую ночь, то ли утром на Пасху, то ли в любой другой день.

Я-то сперва думал, что ни о чем не догадывается кто-то, кто скрывается в домишке. Оказывается, там никто не прятался и это Тано не догадывался ни о чем. Об этом еще утром, когда зашел ко мне домой, мне сказал Козентино: «Он совершенно спокоен, ни о чем даже не подозревает. Постарайся сохранять спокойствие и ты. Притворись, что в домишке действительно кто-то скрывается. Постарайся, чтобы он вошел первым и выстрели сзади ему в затылок, чтобы было надежнее».

Так я и сделал — и прости-прощай, Тано.

Подсчитав деньги и увидев, что их, наверно, хватит, я решил, не откладывая, купить «семерочку». Это был земельный участок по соседству с нашим. Я в мыслях называл его так, потому что он был ровно в семь тумоло. Я хотел поторопиться, потому что из разговоров с братом владельца понял, что и другие соседи по участку имеют виды на эту землю.

Теща должна была делать операцию и приехала к нам в Палермо. Мне по многим причинам не хотелось везти Нуччу к себе в селение, и это был подходящий предлог оставить ее дома. Даже мать не нашла ничего странного в том, что я приехал без жены: по существующему обычаю, заботиться о здоровье престарелых родителей всегда дело дочери, независимо от того, замужем она или нет. Однако мать сразу же набросилась на меня с вопросами насчет того, почему у нас до сих пор нет детей. За три дня, что я пробыл дома, она затевала этот разговор раз десять, стоило нам только остаться с ней наедине. Я просто не мог больше выдержать.

Никому не сказав ни слова, я отправился к владельцу участка. Он признался, что с другими пока дело не идет дальше разговоров, и я понял, что с наличными в руках сделку можно будет заключить сразу же. Крестьяне долго раздумывают и всегда боятся продешевить. Но он знал, что я работаю далеко и у меня нет времени; как только я вынул бумажник, он сразу же дал согласие, и мы с ним выпили по стакану его домашнего вина. Я повел отца к нотариусу. Вид у него был растерянный и неуверенный. Он никак не мог поверить, что уже завтра утром, когда он выйдет в поле, эта земля будет его. Потом мы пошли к маклеру по продаже скота и сторговали второго мула — молодого и смирного. Мать плакала от радости и приготовила макароны и фасоль со эдоровым куском мяса.

Но отец даже не притронулся к обеду. Известно, что мужчина, что бы ни случилось, всегда должен оставаться мужчиной. Этот бедный старик, который всю свою жизнь был рабом у других, в одну минуту сам стал хозяином. Хватит нужды, хватит вечно что-то просить. Теперь ему уже никогда не придется батрачить, искать работу поденщиком и, если когда-нибудь ему вдруг не захочется вставать зимой на рассвете, никто не сможет обругать его бездельником. Разве ему было до еды? Он смотрел на миску с макаронами и только вздыхал. А мать глядела на него и у нее по щекам текли слезы. Я же сидел посередке между ними с ложкой в руке и не находил слов. Потом отец принялся рассуждать о том, что, по его мнению, надо сделать на новом участке — первым делом он сам мотыгой сразу же уничтожит межу. Наконец мы улеглись спать, но он всю ночь непрерывно ворочался в кровати и время от времени до меня доносился голос матери, увещевавшей его хоть минутку полежать спокойно, чтобы уснуть.

На следующее утро мы вместе пошли в поле. Отец скакал, как кузнечик: надо было только посмотреть на него! Он непрерывно повторял: «Погляди туда, погляди сюда!» и указывал то на то, то на другое, что я прекрасно видел и без него. Пришли соседи — те, что пытались купить участок до нас. Это были двое братьев — один вечно больной, с лицом, как у покойника, другой — приземистый и сильный, как бык. За три версты было видно, что они раздосадованы. С нами они еле-еле поздоровались. Я заметил, что это огорчило отца.

— Отец, не стоит обращать внимание. Они просто завидуют.

В ответ он неуверенно пожал плечами. Вид у него был смущенный. Впервые в жизни кто-то ему завидовал.

1971 год остается самым ужасным во всей моей жизни. Мне было 36 лет, и я чувствовал себя, будто совсем еще молодой пенсионер, жил спокойно и благополучно, без всяких забот. А между тем всего за какие-то два месяца все изменилось.

Начался год хорошо. Дела шли как по маслу, и все было тихо-спокойно. Я купил еще одну машину, подержанную «джулию», которая была совсем как новая. С женой мы заключили соглашение: я учу ее водить машину, а она меня учит плавать. Насчет первого не возникало никаких трудностей. Что же касается плавания, в глубине души я был уверен, что не научусь этому ни сейчас, ни никогда потом. Некоторым вещам или выучиваешься в детстве, или уже никогда в жизни. А кроме того, я все время вспоминал о судьбе одного своего приятеля по фамилии Рейтано. Он умер за год до того на пляже у дороги на Мессину. От инсульта. С морем шутки плохи.

В мае убили прокурора Скальоне. Случай беспрецедентный. Даже я, человек необразованный, знал, что судейских трогать нельзя. Не говоря уже о том, что Скальоне был не какой-нибудь там деревенский судья, а «его превосходительство». Своими собственными ушами я слышал, как Стефано сказал: «Теперь невинные поплатятся за виновных». Он подразумевал, что по чужой вине пострадают многие, те, кто совсем ни при чем. Газетчики набросились на известие, как свора охотничьих собак. Я читал газеты, и с каждой строчкой росло мое беспокойство. Весь этот бардак грозил большими неприятностями. А в тот период неприятности мне были совсем ни к чему. Нучча наконец-то забеременела. И на этот раз дело оказалось, по-видимому, серьезным.

Сначала я не беспокоился, потому что уже знал, что из-за недоразвитой матки она все равно не сумеет доносить ребенка. Но так как шла неделя за неделей и ничего не происходило, я вдруг подумал: «А что если я и в самом деле стану папашей?» И когда оставался один, тихонько смеялся от радости. Чтобы ничего с ней не случилось, я не выпускал Нуччу даже на балкой. Мы вызвали из деревни одну из ее младших сестер, которая не была замужем, так как страшна, как смертный грех. Но она была хорошая девушка и взяла на себя все заботы. И вот так, хотя из-за истории со Скальоне в Палермо в тот период нельзя было работать, я жил себе потихоньку и радовался.

Но 10 июля пришла телеграмма о смерти моего отца. Я спросил по телефону разрешение уехать и помчался в селение. Поехал я один — подвергать жену тяготам поездки и привозить в дом, где оплакивают покойника, значит потерять ребенка.

Я приехал в послеобеденное время. День был очень жаркий, и на улицах мне никто не повстречался. Дом был такой маленький, что казалось, покойник занимает его целиком. Пахло слезами и священником. Мать выглядела восьмидесятилетней старухой. Она меня обняла и крепко прижала головой к своей груди, словно малого ребенка. Родственников пришло немного: кого уже не было в живых, кто эмигрировал. Сестра приехала на следующий день, и я еле ее узнал. Она была вся налитая, кругленькая, как персик, а стала сухая, как сушеная фига. Муж ее не приехал, так как на заводе дней за свой счет на похороны тестя ему не дали.

Я взял на себя расходы за все, что полагается делать в таких случаях. Это должно было выглядеть достойно, но без излишней роскоши, и я заказал гроб темного дерева. К вечеру следующего дня отец уже лежал под землей, а я все еще не мог осознать случившегося.

— Да как же это произошло? — спрашивал я всех, кто приходил с «визитом». Он упал с мула и не мог подняться с земли. Его отвезли в больницу, и сначала дело не казалось таким серьезным. Однако среди ночи он умер. Мул убежал, и только через два дня удалось его найти. В наше время такая смерть может показаться необычной, потому что теперь уже никто не ездит верхом. В деревне все передвигаются на мотоциклах, мопедах, мини-тракторах.

— Он умер, не изменив старым обычаям, — сказал священник, знавший отца много лет.

Сестра сразу же вернулась к себе в Грульяско. Я побыл еще немного, но беспокоился о жене и каждый день ходил на почту звонить ей по телефону. Однако на третий день вечером мне никто не ответил. На справочной сказали, что телефон у меня дома в полном порядке. Я продолжал набирать этот чертов номер до тех пор, пока не закрыли почту, потом вернулся домой и стал ломать голову, что же могло случиться. На следующий день я выехал спозаранку. Мать сдерживалась, чтобы не плакать, все время крестила меня и целовала в голову.

В селении меня встретила старушка, которая уже не готовила пищу и проводила целые дни сидя на скамеечке у двери или чиня вещи моего отца, которые уже некому было носить. Голова у матери еще работала, но силы ее совсем оставили. Иногда, сидя на своем обычном месте за столом, она закрывала глаза, и было не понять, спит она или думает о чем-то своем. Она чувствовала себя так, как чувствовал себя я, когда сидел на молу в порту, — одинокой и растерянной: дальнейшая жизнь утратила для нее всякий смысл.

Я задавал ей разные вопросы, чтобы заставить говорить, ведь поговорить она всегда любила. И чтобы как-то занять, делал вид, что мне надо то одно, то другое: погладить брюки, зачинить рубашку, приготовить поесть. И она пыталась угодить мне. Теперь она уже не спрашивала меня, долго ли я погощу. Она знала, что мне надо уезжать, что у меня своя, непохожая на здешнюю жизнь. Говорили мы с ней и о земельном участке.

Поскольку я не мог им заниматься, надо было либо продать его, либо сдать в аренду какому-нибудь верному человеку. Я спросил ее, приходил ли уже кто из владельцев смежных участков просить об этом. Они так долго дожидались, разве теперь могли упустить случай?

— Никто не появлялся, — ответила мать и переменила разговор. Я был уверен, что ей просто не хочется продавать землю, потому что она помнила, как радовался муж, когда я ее им купил. Поэтому я решил не заводить с ней больше этого разговора. Что касается остального, то я не беспокоился. Карабинеры не приходили, меня никто не искал. Видно, у них в Палермо были дела поважнее.

Я каждый день ходил в поле. Отец успел кое-что сделать на участке и сжал пшеницу. Чтобы сжечь солому, я решил сперва сговориться с кем-нибудь из владельцев соседних участков: мы бы сделали это вместе, а потом, может, удалось бы найти тракториста и обработать зараз оба участка — так бы это нам обошлось немного дешевле. Но в поле никого не было и в селении мне никто из соседей ни разу не попался на глаза.

В ночь перед отъездом я не мог найти себе места из-за жары. Я вертелся с боку на бок, а голова разрывалась на части от разных мыслей. И вдруг меня пронзила одна совершенно неожиданная догадка и весь сон сразу как рукой сняло. Я сел на кровати и попытался разглядеть, спит ли мать.

— Мама…

Она не спала. Я поднялся и присел на край ее постели. Я никак не могу понять, почему до сих пор никто из наших соседей не попросил продать им участок? И почему, когда я иду в поле, я никого из них там не застаю? И почему они даже не пришли на похороны отца и не явились с «визитом» выразить соболезнование?

— Спи, Джованнино, спи. Уже поздно, — ответила мать и повернулась ко мне спиной. И тут я понял, что моя догадка правильна.

— Матушка, вы должны рассказать мне, как умер отец, — произнес я шепотом.

Но я не думал, что мои слова причинят ей такую боль.

Она реагировала очень бурно: плакала и причитала, твердя, что теперь — вслед за мужем и беременной невесткой — ей грозит еще и лишиться сына. И молила создателя поскорее прибрать к себе и ее, чтобы она была вместе со своим мужем. Наконец я понял, что в такое отчаяние ее приводят мысли об обнаруженном ею некогда у меня пистолете и о том, для чего он может мне служить. И она рассказала, что отец, когда уже был в больнице, велел ей поклясться, что она никогда мне не расскажет о том, что с ним случилось.

Он вовсе не упал с мула. Его из зависти, с досады забили палками соседи по земельному участку. Они подняли руку на старика, озлобленные тем, что у них из-под носа уплыла возможность заполучить эту землю. Может, они и не хотели забить его насмерть, но когда увидели, что натворили, то так испугались, что никто из них не пришел даже на похороны — они не знали, успел старик или нет перед смертью что-нибудь сказать. А как только узнали, что в селение приехал я, их всех будто ветром сдуло.

Пришлось полночи утешать бедную женщину, чтобы она хоть немножко успокоилась. Я поклялся памятью жены и ребеночка, что никогда не доставлю ей огорчения увидеть меня за решеткой из-за этих трусливых подонков. Наконец она уснула, а я провел остаток ночи, думая об отце. Его последней мыслью перед смертью было опасение за мою жизнь. Он не хотел, чтобы я за него мстил. А может быть, не хотел даже, чтобы я вообще знал, как он погиб. Для пожилого человека такая смерть не слишком-то достойна.

Больше об этом не хочу говорить. Если человек способен все это понять, то слова тут излишни. А если нет, то объяснить не хватит и всех слов, какие есть в книжках.

Когда я поправился, меня ждал сюрприз. Машина модели «127», которую я собирался купить, уже была для меня заказана и оплачена. Я мог ее получить в понедельник утром. Это был подарок Семьи за ранение, полученное мною.

В пятницу дул сильный ветер. После обеда я пошел к одному из друзей, который хотел купить мою «джулию», и мы с ним сразу же заключили сделку. Потом я отправился к себе на квартиру, чтобы проверить, как обстоит дело. Мне сказали, что за мной никто не следит и я могу жить спокойно. Я полил растение, стоящее в гостиной, захиревшее, как я, и сразу же вышел. Мне хотелось сытно и вкусно поесть, потому что в «больничке» под предлогом, что я чуть живой, меня кормили бульончиком из кубиков, а ломтики мяса были такие тонкие, что сквозь них можно было читать. А кроме того, мне хотелось полюбоваться на море.

С Козентино я увиделся только в воскресенье утром, потому что его не было в городе. Ему нужно было со мной поговорить, но и мне хотелось ему кое-что сказать. Поэтому мы просидели с ним у него дома в гостиной добрых два часа — сначала вдвоем, а потом пришли и другие. Вечером я с удовольствием принял душ и отправился к Лючии. Она одевалась, собираясь выйти из дому, и, так как она принарядилась, я стал над ней подшучивать, говоря, что она, наверно, нашла себе нового жениха, еще даже не зная, овдовела или нет. Она, не отрывая взгляда, глядела на меня и гладила по щеке.

— Значит, ты поправился? И где же ты был все это время? Неужели не мог дать мне о себе знать?

— Выходит, не мог.

— Вот это здорово! Я как дура искала тебя по всем больницам, а ты вдруг являешься, как ни в чем не бывало, в галстучке, весь надушенный.

— А ты не рада? — смеясь, спросил я.

Она клялась, что рада, а я говорил, что ей не верю, как Фома неверующий, пока она не докажет на деле, что действительно довольна. В результате мы вышли от нее слишком поздно, чтобы пойти в один из ресторанов, что я знал, и нам пришлось удовольствоваться рисовой запеканкой и слоеным тортом в забегаловке, которая закрывалась после полуночи. Домой мы вернулись около часа. Лючия сразу же начала раздеваться. Я смотрел на нее, застыв неподвижно, и молчал. Оно вдруг резко обернулась ко мне и спросила:

— В чем дело?

— Пришло время признаться тебе в одной вещи…

И я рассказал ей историю с Тано, о приказе, который я получил, и о том, что произошло той ночью в доме у дороги. Она слушала меня стоя, совершенно нагая, все больше и больше бледнея. Она спросила, не мучился ли он.

— Об этом не беспокойся: он даже не успел заметить.

— А где он сейчас?

— Ну кто знает? Может, бросили в заброшенный колодец или…

Я до тех пор никогда в жизни не слышал, чтобы женщина сквернословила, даже у себя в деревне. Она ругалась, царапала мне шею. Я пытался удержать ее на расстоянии, но она кусала мне руки, кричала и плевалась. Мне никак не удавалось оттолкнуть ее и пришлось, защищаясь, ткнуть кулаком в живот. «Я всегда это знала, сукин ты сын! Я всегда это знала!» — кричала она. А потом: «Бедняжка! Радость моя! Бедненький мой, любимый!» — и с таким чувством и со столькими слезами, что несчастный Тано был бы поистине доволен, если бы мог ее слышать.

Наконец поняв, что кулаками и пинками ей со мной не справиться, она бросилась за ножом. Но я ее на кухню не пустил. Схватив в охапку, я бросил ее на кровать. Потом объяснил ей, что, если бы такой приказ получил Тано, он точно так же застрелил бы меня.

— И правильно бы сделал! — крикнула она. Потом наконец успокоилась. Она лежала свернувшись клубочком, как собака, уткнувшись лицом в простыню и что-то тихо-тихо говорила, но я не мог разобрать. Слыша, что я ухожу, она так и не подняла головы. Я прикрыл за собой дверь и начал спускаться по узкой, казалось бесконечной, лестнице. Я думал о Тано. Это был обыкновенный пустой и легкомысленный парень, думавший лишь о том, как бы прифрантиться, каждые пять минут вынимавший расческу и приводивший в порядок свою шевелюру. А как человек чести он не сумел себя вести, раз было решено его ликвидировать. И все же Лючия его любила не меньше, чем меня Нучча. Таковы женщины. Они не рассуждают: они или говорят «да», или говорят «нет» и если уж сказали «да», то отдают себя до конца.

Дворик в конце лестницы тонул в темноте. Я приостановился, и из-под арки появились Эмануэле Д’Агостино и молодой парень, который отвозил меня к врачу, когда меня ранили. Потом я узнал, что зовут его Кармело и друзья называли его Мело или Мулуццу. Д’Агостино не произнес ни слова, он лишь поднял голову, указывая вверх, как бы спрашивая: ну что там?

— Можете подняться. Дверь только прикрыта.

— Порядок.

— Спокойной ночи, — попрощался я, подняв руку, и пошел прочь, опустив голову.

Только Лючия могла предупредить полицейское управление о том, что готовится акция против Ло Прести. В тот вечер, когда Тотуччо Федерико привез мне домой приказ, она слышала, как мы с ним говорили. Она долго ждала такой возможности. Сначала она меня разыскивала в баре «Эден», надеясь что-то выведать.

Наконец она решила сойтись со мной, клянясь, что позабыла Тано, даже более того — что зла на него за то, что он оставил ее, даже не потрудившись хоть что-нибудь сообщить.

«Значит, ты поправился?» — спросила она меня, как только я пришел к ней. Я уже все понимал, не то я спросил бы ее, откуда это она знает, что мне надо после чего-то поправиться. Все думали, что я просто исчез — и все тут. Никто ей не мог ничего обо мне сообщить, кроме тех легавых, которые в меня стреляли и видели мои кровавые следы на улице. И они дали ей все обо мне сведения, потому что она была их стукачка.

Я переговорил об этом с Козентино, однако сам хотел во всем убедиться, прежде чем ставить точку в этом деле. Поэтому я и признался ей в том, как погиб Тано. Разве могли у меня еще оставаться сомнения после того, как я увидел ее лицо? Мне не раз приходилось смотреть в глаза тем, кто хотел моей смерти. Любовь можно скрыть. Ненависть — нет.

Вот это и ожидали услышать от меня Д’Агостино и Кармело: надо им подниматься или нет. Я сказал, чтоб они поднялись, и прости-прощай Лючия.

Из событий, относящихся к тому периоду, мне запомнилось то, что газеты называли делом Леонардо Витале.

Газеты подняли шум, потому что у них не было ничего другого, чтобы заполнить первые полосы огромными заголовками и фотографиями, которые сразу привлекают всеобщее внимание и становятся пищей для разговоров. Для журналистов золотые времена дела Чакулли и бульвара Лацио похоже что кончились. Этот Витале был наполовину псих, которому взбрело в голову донести на всех своих друзей и разболтать все, что он знал. Его называли «Первый раскаявшийся».

Я его хорошо знал. Однажды мы с ним встретились в баре «Куба». Двух слов было достаточно, чтобы понять, что мы с ним из одной Семьи, и я не мог его больше задерживать. Он уехал, прочитав мне проповедь не хуже попа в святую пятницу. Я слушал его открыв рот. Сперва его болтовня меня забавляла, так как манера говорить у него была совершенно ни на кого не похожая, трудно даже объяснить какая; это была смесь итальянского языка, палермского диалекта и жаргона мафии, так что порой я его даже не понимал. Но потом я забеспокоился, потому что наболтал он слишком много и выболтал вещи, которые могли кое-кому навредить. Дослушав его, я решил, что он — сумасшедший, и в тот же день рассказал об этом Козентино. Но у того были свои заботы, и он, не слушая меня, стал кричать:

— Да это же псих! Просто ненормальный!

Потом мы с ним встретились вновь и он держался так доверительно, что, глядя на нас со стороны, можно было подумать, что мы с ним по крайней мере молочные братья. И я понял, что это завистник. Он злился на Куриано.[48]

Со всех сторон он только и слышал, что тот и Скарпуццедда[49] — самые смелые люди чести в Палермо, и подыхал от зависти. Однако Скарпуццедда действительно не вызывал симпатии. Я его лично не знал, но мне говорили, что он человек очень грубый и ни с кем не ладил. Куриано же был всеобщим любимчиком, и им все восхищались. А Витале исходил от злости желчью.

И так как в детстве он был служкой в церкви и, кажется, имел какого-то родственника-священника, то в один прекрасный день вдруг принялся проповедовать и вещать от имени господа бога, с которым не только не был знаком, но даже не знал в лицо. И поскольку никто не принимал его всерьез, в конце концов он пошел поплакаться в жилетку первому же полицейскому комиссару, который согласился его выслушать.

И хотя я рассказываю о событиях, произошедших всего каких-нибудь полтора десятка лет назад, времена тогда все-таки были совсем другие. Тогда никто не мог даже допустить, что какой-то там ничтожный Витале пойдет и выложит все, что ему известно, позабыв о данной им клятве человека чести. Поэтому Козентино не стал меня слушать, когда я пошел его предупредить. И даже в полиции никто Витале не верил. Витале рассказывал, а они смеялись. Поэтому ни к чему было его убирать, когда он столько лет спустя вышел из тюрьмы.[50] Но, видно, тот, кто это сделал, уже рассуждал современно — так, как теперь рассуждают все: прежде чем думать, скорей спусти курок, ибо мертвый тебя не выдаст и не сможет навредить. Поэтому прежде я тебя убью, а уж потом будем выяснять, чем ты там занимаешься.

Я и позабыл о Витале, когда в мае 1974 года снова арестовали Лиджо. Его схватили у кого-то на квартире в Милане. Я слышал от Терези, от самого Стефано и от многих других, что он скрывался в Милане, но не знал, действительно ли это так. Когда квестор Мангано надел на него наручники, я обрадовался, потому что наивно полагал, что, когда Лиджо за решеткой, я могу чувствовать себя в большей безопасности. Но Риина и Нровенцано тогда остались на воле, были на свободе и в 1974 году, на свободе и сейчас. И я никогда не мог взять в толк, почему Лиджо попал в тюрьму, а двое самых близких к нему людей всегда остаются на воле. «Когда-нибудь я тебе это объясню», — сказал мне как-то вечером Миммо Терези, да будет земля ему пухом. И рассмеялся.

Наконец Ди Кристину выпустили на свободу. Я надеялся повидаться с ним в Палермо, но это было невозможно. Поэтому я выждал, когда подвернется подходящий случай, и отправился к нему в Рьези.

Дверь мне открыла его жена, красивая темноволосая дама в очках, которой я никогда раньше не видел, Ди Кристина чуточку постарел, вид у него был усталый. Но он мне обрадовался, и мы сели пить кофе.

— А как поживает Сокол?

Он имел в виду Стефано Бонтате. Я знал, что его так называют некоторые друзья. Но что я мог ответить? Я не был напрямую связан со Стефано: моим начальником был Козентино. Я слушал, что скажет он, что скажут Д’Агостино, Терези и другие. Я мог ответить лишь одно: Стефано отличный парень, серьезный, честный, настоящий человек чести. Моим принципом всегда было: не предавать. И я в своей жизни никогда никого не предал. Но к Стефано я к тому же был особенно привязан, как ни к кому другому. Ради него, если бы понадобилось, я готов был даже пожертвовать жизнью. Так я и сказал Ди Кристине и понял, что он одобряет мои слова.

— Каждый инструмент похож на того, кто им работает, — ответил он сицилийской пословицей. — Я знаю, что ты верный человек, Джованнино. И все то, что ты сказал о Стефано, правильно. Поэтому-то мы с ним и такие большие друзья. Но наше с ним время подходит к концу…

Я почтительно спросил, что он под этим имеет в виду. Он сказал, что времена чести и верности прошли и тот, кто во все это еще верит, — или кретин, или ищет смерти. Когда дело касается денег, теперь обо всем забывают, а когда деньги такие большие, то не остается уже места ни для чего другого.

— У меня и у Стефано высшее образование. Ты слыхал об этом?

— Да, ваша милость.

— В этом-то вся беда: мы слишком много учились. Львы пожирают волов, потому что они не учились. А если льва заставить учиться, он потом уже ни на что не годен и его одолеют шакалы. Понимаешь?

— Нет, ваша милость.

— Да потому что все шакалы — неграмотные и плевать хотели на книги. Наши со Стефано отцы послали нас учиться, потому что хотели, чтобы мы достигли большего, чем они. Они заблуждались, Джованнино: они оказали нам самую плохую услугу, какую только могли. Я это понял. Но не знаю, понимает ли это Стефано…

Прошло много времени, и точных слов в этом нашем разговоре я уже не помню. Но смысл их был именно таков. Дело было вечером, мы сидели вдвоем, и на меня эта встреча произвела большое впечатление. И я ощущаю это испытанное мною чувство до сих пор. Разве можно такое забыть? Происшедшие потом страшные события заставили вспомнить слова Ди Кристины так, словно он произнес их вчера. В конце концов действительность подтвердила правильность всего того, о чем говорил он в тот вечер в Рьези.

Когда я стал с ним прощаться, он дал мне несколько секретных поручений, которые мне предстояло выполнить в ближайшее время в Палермо и в Трапани. И дал мне так много денег, что я смутился и не знал, что сказать.

— Отложишь про запас. Через месяц-другой наклюнутся выгодные дела и тебе пригодится каждый грош. С небольшим капиталом, и если к тому же немножко повезет, сможешь здорово разбогатеть.

Но эти слова не улучшили моего настроения. Я был обеспокоен тем, о чем говорил раньше. Если это действительно так, то скоро можно ждать беды, для всех нас. И мне впервые пришла в голову мысль выйти из игры. Я знал, что это невозможно, и мне даже этого не хотелось. Но если Семья исчезнет, как исчезла Семья Доктора, я не хотел искать новых хозяев. Мне тогда было сорок два года, но я чувствовал себя почти стариком. А старики имеют право уйти на пенсию.

С такими мрачными мыслями я возвратился в Палермо, когда уже начало смеркаться. И так как я еще не включил фары, машину остановил патруль на мотоциклах и меня впервые в жизни оштрафовали. Мне дали зеленую квитанцию, и я храню «на счастье» этот листок. Сам не знаю почему.

Потом бог прибрал к себе и мою мать. Но на сей раз оставил мне хотя бы то утешение, что она умерла на моих руках. Она болела уже почти целый год и теперь весь день не вставала с постели, поднимаясь только, чтоб сходить в уборную. Я приезжал проведать ее каждую неделю, а иногда, когда не мог оставить свои дела в Палермо, ездил даже тайком. Под вечер садился в машину, приезжал домой, пару часов спал и на рассвете, около пяти утра, уезжал обратно.

Последние две недели перед смертью она уже перестала соображать. Даже не узнавала меня. Однажды вечером, только приехав, я сел рядом с ее постелью и спросил, как она себя чувствует, что ей нужно. Она отвечала: «Хорошо, спасибо», «Ничего, спасибо» таким тихим голосом, что еле было слышно. Потом когда я встал и отошел, то услышал, как она спрашивает у сидевшей по другую сторону постели соседки:

— А это кто такой?

Дом получился на славу: на втором этаже было две комнаты и ванная. Но мать не желала туда подниматься. Она по-прежнему спала на первом этаже, хотя там было сыровато. Она говорила, что так привыкла и не хочет обживать новые комнаты, потому что если в них начать жить, то можно испачкать. Но также и нижнюю комнату теперь было не узнать — пол выложен керамической плиткой, с потолка свисает красивая хрустальная люстра. Кто бы мог поверить, что в углу, где стоит телевизор, когда-то ел, спал и справлял нужду мул? И когда ночью, в темноте, мы, мальчишки, слыша это, смеялись, отец иногда шутил: ничего, так будет теплее.

На этот раз сестра приехала вместе с мужем. Своего зятя я не видел уже много лет. Он ничуть не изменился: немножко ссохся, но все такой же жалкий, без всякого достоинства. Теперь он приехал на похороны не из-за любви к теще, а потому что ему не терпелось получить что-нибудь в наследство.

И действительно, после похорон он отвел меня в сторонку и сказал, что нам надо поговорить как мужчина с мужчиной.

— А со мной только так и можно говорить, — ответил я, но до него не доходили такие тонкости. Он взял меня под руку и спросил, что я собираюсь делать с домом и землей. Я сказал, что дом теперь это уже не тот хлев, что он помнит, потому что я на собственные деньги сперва купил его, а потом перестроил и увеличил. И за семь тумоло заплатил я, записав на имя отца только потому, что не хотел значиться владельцем сам. Я ему растолковал все это ясно и понятно, хотя знал, что он знает об этом не хуже меня.

— Однако я вовсе не собираюсь оставлять сестру с пустыми руками и дать ей лишь те крохи, что причитаются, — тут же добавил я и сделал у него на глазах некоторые подсчеты. Я оценивал все по ценам, которые были тут, в селении, и делал вид, что все покупали и строили с отцом. Сумму — весьма кругленькую — я предложил ему наличными. Он закурил сигарету и сказал, что должен минутку подумать.

— Тут думать нечего. Даже если тебе кажется мало, все равно придется удовлетвориться.

Он сразу потупился. Я знал, что ему этого хватит: он приехал сюда, боясь, что ему вообще не достанется ни гроша. Но это был такой тип, что, если бы ему предложили миллиард, он все равно попытался бы выцыганить еще сто тысяч. Они собирались задержаться на два-три дня, но мне хотелось остаться одному, и более дня я не в состоянии был видеть своего зятя даже на фотографии. Я уж не говорю об их дочерях — они были уже совсем взрослые, но даже не потрудились приехать на похороны ни деда, ни бабки. А Джина все показывала мне их фотографии: на море полуголые с женихом, на природе в деревне — с другим, на берегу По — с третьим и так далее. Они не работали, не выходили замуж, у них не было никаких обязанностей. Только одни права. Слава богу, что такой человек старых правил, как мой отец, видел их от силы два-три раза, когда они были еще совсем маленькие.

Ну хватит. Я сказал, что меня ждут в Палермо, у меня там срочные дела и мне надо поскорее уехать и запереть дом. Когда мы прощались, сестра разревелась.

— Неужели теперь мы с тобой вообще не будем видеться? — спросила она и обняла меня. Она превратилась в одну из тех женщин, что сейчас смеются, а через минуту плачут. Уверен, она рекой льет слезы, даже когда смотрит фильм по телевизору и по разным другим пустякам. Но меня она по-своему любила. Я сказал, что всегда буду о ней помнить, и так оно и было.

Когда они уехали, я вернулся на кладбище, чтобы паедине проститься с матерью. Я позаботился, чтобы могила красиво выглядела. Велел установить фотографии — черно-белые, в овалах, как тогда было принято. Отец был сфотографирован в кепке и в своем неизменном темном костюме с жилетом. Мать — с шиньоном, лицо свежее и отдохнувшее. Рядком, бок о бок, как прожили всю жизнь…

— Ты еще вернешься? — поинтересовался один из моих двоюродных братьев, постарше меня. Я виделся с ним только на похоронах и свадьбах. Не то чтобы его волновало, представится ли ему еще случай обнять меня: он хотел знать, что я собираюсь делать с землей. Он был туповат от природы, но крестьянин хозяйственный и толковый. Мы составили с ним документ, по которому я отдавал ему участок в аренду на три года.

За время болезни матери я уже привык к этой езде туда-сюда и выучил наизусть все повороты. Но когда я выехал из селения, то мне подумалось, что, может, больше не приеду сюда целых полгода, а то и год. А когда приеду, уже недостаточно будет только стукнуть в дверь, чтобы войти в дом. Придется доставать ключи. И это будет впервые: никогда раньше у меня не было ключей от этого дома.

После смерти матери я ощущал в голове какую-то пустоту. Не стало больше никаких забот. Теперь я мог забивать себе голову чем угодно. А начинались горячие денечки. Время больших денег, о котором говорил мне Ди Кристина.

Кое-кто уже добрый десяток лет занимался наркотиками. Преимущественно те, у кого были друзья в Америке. Не знаю, откуда они их получали, но система была та же, что и с сигаретами: пароход, рыбачий баркас и автофургон. Потом наркотики переправляли в Соединенные Штаты, а то, что оседало в карманах, стоило полсотни партий сигарет. Потом дело пошло вширь, и в конце концов все стали кормиться от этого пирога.

Поскольку мне на глаза не попадались ни пачки денег, ни пакетики с порошком, я как-то спросил у Козентино, чем объяснить, что Семья не хочет заняться такой выгодной работенкой. Он объяснил мне, что Стефано не любит этот товар, однако предоставляет всем нам полную свободу действовать на свой страх и риск.

— Я иногда вкладываю в это дело немножко деньжат. Но лично ни в чем не участвую.

Тех, кто поставлял товар, называли «турки». Они запрашивали определенную цену. Тех же, кто являлся, чтобы купить его на доллары, прозвали «кузены» — почти все они были американцы сицилийского происхождения. И платили они более высокую цену. Разница в цене и составляла наш заработок. В те времена, когда мы занимались только посредничеством и перевозкой, мы с каждого вложенного миллиона получали десять — пятнадцать, в зависимости от качества. Потом в работу включились химики. Не знаю уж, где они этому выучились, но навострились перерабатывать поставляемое «турками» сырье в тонкий товар, годный для продажи в розницу. А другие взяли на себя хлопоты по переправке наркотиков за океан, используя аиельсины, мебель, гробы и все прочее, что только можно было использовать.

И «кузены» стали платить совсем другие цены. До тех пор слово «миллиарды» я встречал только в газетах. Его употребляли, когда писали о государственной казне. И вдруг я услыхал его из уст тех, кто еще лет пять назад проверял сдачу с бумажки в тысячу лир. Мне казалось, что я вновь в одной из тех распивочных, что когда-то были у нас в селении. Когда поздно вечером я заходил туда, там было полно народа. Все орали во все горло, никто не слушал друг друга. Все уже были, кто больше, кто меньше, под градусом и ничего не соображали. Опьяненные плотной пищей и вином, они каждую минуту готовы были сцепиться друг с другом или приняться петь хором — как бог на душу положит.

Так в течение доброго десятка лет, пока я оттуда не уехал, было и в Палермо. Все хмельные от миллиардов. Лаборатории по переработке имелись в Багерии, Партинико, на Острове Женщин и во многих окраинных кварталах города. Они не были свободными, каждая из них принадлежала той или другой Семье или, во всяком случае, находилась в контролируемой ею зоне, то есть под ее покровительством. А вокруг лабораторий ошивались люди, которых раньше никогда никто и в глаза не видел в Палермо. У всех теперь были компаньоны: неаполитанские, калабрийские, французские, греческие, американские… Мне всякий раз подолгу морочили голову и темнили, хотя я был из соседней провинции, а сами потом путались с какими-то подозрительными чужаками, заведомо зная, что это не люди чести, и, когда потеряют интерес к делу, могут расколоться.

Особенно я не активничал. Но вместе с тем жалел, что Стефано держится в стороне от этих выгодных сделок и что Козентино тоже разделяет его мнение. Поэтому я не высовывался поминутно с вопросами насчет того, предвидится ли какая новая комбинация, да меня никто и не искал, чтобы об этом поскорее сообщить. Поэтому речь шла о сделках самое большее на полкило и всегда с одними и теми же друзьями. Сделки быстрые и надежные. Заработанное я откладывал, и пару месяцев ничем таким больше не занимался. Однажды мне довелось побывать на одной из таких фабричек — они неизменно находились где-нибудь в сельской местности, подальше от жилья и укрытые в лесу, потому что от них шла уж слишком сильная вонь.

Внутри там был какой-то странный народ, я не знал в лицо ни одного из них. Ничто никого не волновало, кроме белого порошочка. На меня никто даже не посмотрел, не поинтересовался, кто я такой. Они были отравлены наркотиком еще больше, чем те, кто колет эту пакость себе в вены. С минимумом оборудования, в двух комнатках, говорил мне Д’Агостино, они производили сорок — пятьдесят килограммов «мела» (так называют героин) в неделю. Миллиарды! И у всех, кто туда входил, глаза были голодные — такие я видел во времена Доктора, когда ездил с ним в Норманнский Замок. Там тоже ворочали миллиардами. Люди приходили туда охотиться за депутатом и его милостями, зная, что одного его словечка достаточно, чтобы изменить всю их жизнь.

Иногда с кем-нибудь из друзей я ездил в составе охраны. Мешочки укладывали в багажник машины без всякой маскировки. Правило было такое: если остановят для проверки, сразу открывать огонь — и никаких. Впервые я увидел вблизи автомат. Более того: как-то вечером Кармело, которого впоследствии скосило как раз автоматной очередью, стал учить меня, как им пользоваться. Он говорил, что автомат куда лучше пистолета. Это был парень лет двадцати, но с автоматом был уже хорошо знаком, и у него лежало больше двух миллиардов в трех десятках различных банков: он знал, что, если вклад превышает сто миллионов, директор банка должен извещать карабинеров и сообщать фамилию вкладчика. Теперь рассуждали только так: дела решались при помощи автоматной очереди, а счет шел на миллиарды.

Не успело начаться то благословенное времечко, как похитили Луиджи Корлео. Нино Сальво был женат на его дочери. Это было серьезное дело. Люди, не имеющие отношения к мафии, не могут себе даже представить, насколько это был неслыханно наглый вызов. Теперь я уже многого насмотрелся, но не стыжусь сказать, что когда об этом услыхал, то просто остолбенел от изумления.

— Вопрос нескольких дней, — как-то вечером сказал Терези, разговаривая при мне с Козентино. Но Козентино с сомнением покачал головой.

— Боюсь, его уже нет в живых.

Он оказался прав, да только мы тогда еще об этом не могли знать. Между тем шел день за днем и все было тихо. Пока однажды Стефано лично не сказал мне, что решил поручить троим-четверым верным парням поискать Корлео, а заодно и тех, кто его похитил. Стефано знал, что даже если он и велит мне какое-то, пусть даже долгое, время оставаться в стороне от дел, то я все равно не обижусь, тогда как другие станут жаловаться из-за потери жалованья. Я об этом еще скажу потом, но этот юноша по причине своего доброго характера не проявлял той властности и решительности, которые требовались в такие времена, как те. У него в доме или в кругу друзей каждый мог позволить себе критиковать его, и он ни на кого не таил обиду.

Но я знал, что он дал мне это задание потому, что доверял мне и питал ко мне симпатию. И я этим гордился. Козентино сунул мне в руку толстую пачку стотысячных банкнот и дал пару советов. Поиски следовало начать с Трапани, где у нашей Семьи еще со времен дона Паолино были старые друзья.

Целый год я искал Корлео. Работал не хуже карабинеров: слежка, допросы, доносы. Днем я только этим и занимался, а ночью, лежа в темноте в постели, тоже только об этом и думал. Однажды утром, в воскресный день, в Эриче мне повстречался Нино Сальво. Он спросил, как идут дела, но было видно, что он почти уже примирился с неудачей.

— Будьте спокойны, ваша милость, вот увидите, что-нибудь удастся сделать, — заверил я его в конце разговора. Он похлопал меня по плечу.

— Стефано мне сказал: если это не сумеет сделать он, то не сумеет никто другой… Ах, Джованни, помнишь, как хорошо мы с тобой жили в Риме?

Я почувствовал, что наступил решительный момент. Мы знали, что случившееся — дело рук Корлеонцев. Если мне действительно удастся выполнить задание, то я сильно укреплю свой престиж в Семье. Но, увы, мне не удалось, и это было одним из самых тяжелых поражений в моей жизни. Мы не нашли даже места, где прятали похищенного, а это, несомненно, свидетельствовало о том, что его сразу же убили. Это не было настоящим похищением. Этим людям деньги были не нужны. Они хотели лишь одного: оскорбить нас.

Когда я наконец возвратился в Палермо, Козентино меня очень тепло встретил.

— Ну что, кончился твой отпуск?

В его шутке была большая доля правды. Это и впрямь был последний отпуск. Война еще не началась, но все знали, что это вопрос нескольких месяцев. Однако дел было навалом, друзья покупали себе квартиры, будто трубочки с кремом: по дюжине зараз.

Последнее мое приятное воспоминание о том периоде — это прогулка на рыбачьем судне. Без всякого товара: именно настоящая прогулка. Раньше нога моя никогда еще не ступала на палубу, и мне хотелось насладиться морской прогулкой. Приглашений я получал немало, так как многие мои знакомые купили моторки. Но я опасался выходить далеко в море с недостаточно опытными людьми — ведь я так и не научился плавать. С рыбаками же мне было спокойнее, и я помогал им в работе. У крестьян и рыбаков работка почти одинаковая, и у тех и у других такие же мозоли на руках.

Старик-рулевой чем-то напоминал моего отца, только вместо кепки на голове у него была красная шерстяная шапочка, делавшая его похожим на молодого парня. Он был не очень-то разговорчив, но все же рассказал кое-что о себе. У него тоже был свой «шеф» — ему принадлежал и баркас, и сети, а кроме того, он снабжал горючим, необходимым оборудованием, за свой счет делал все починки. Расчет производился не поденно, а в зависимости от улова. Старик не жаловался. Пока позволяет здоровье, говорил он, буду ходить в море.

— А когда больше не позволит?

— У меня есть дети, — ответил он. У него было четверо сыновей и три дочери. И он знал, что все семеро готовы выполнить свой долг.

Вот как должно быть. А не так, как поступал я, покинув дом и родное селение и успокаивая совесть только тем, что давал родителям какую-то сумму. Поэтому-то, оставшись без меня один, и погиб мой отец, и его враги и завистники были уверены, что могут безнаказанно забить его палками. Сила мужчины — его смелость, сила старика — его сыновья.

Когда мы сошли на берег, я про себя уже принял решение отомстить за отца. Я обещал матери, что не доставлю ей новых огорчений, но теперь, когда и ее не было на свете, меня больше не связывало это обещание. Я и так уже потерял много времени и поэтому не хотел больше медлить.

Я пошел к Козентино и спросил у него разрешения. Он был в курсе дела и не выразил удивления. Он сказал, что это мой долг и обещал поговорить со Стефано, но выразил уверенность, что никаких трудностей не возникнет. Он достал мне другой пистолет — 7,65 со стертым номером.

— Даже если потом тебе придется его выбросить, не беспокойся. Понятно?

— Да, ваша милость.

Я поехал на поиски Ди Кристины. Мое селение находилось не так далеко от его, и был риск, что какому-нибудь старшине карабинеров взбредет в голову отнести моего покойника на его счет. Я нашел Ди Кристину в Палермо, на квартире у Тотуччо Индзерилло. Он принял меня, как родной отец, и внимательно выслушал. Это дело могло доставить ему некоторые неприятности, и он сказал, что сначала лучше собрать кое-какую информацию. Если в течение десяти дней я не получу от него никаких сообщений, то могу спокойно отправляться в свое селение.

— Может, тебе нужна помощь?

— Нет, ваша милость.

И поскольку после того прошло уже две недели и он никого ко мне не прислал и ничего не передал, в начале декабря я уложил чемодан и поехал в свое селение.

Приехал я при сильном снегопаде. Я не видел снега много лет и был доволен. В детстве, когда шел снег, мать давала мне теплое вино со снегом. Получалось нечто вроде «граниты»,[51] и мы ели ее с хлебом. Но матери больше не было, в доме не было вина и вообще никаких запасов. Я пошел кое-что купить: соседи, увидев свет в окнах, пришли со мной поздороваться. Вечером я отправился проведать двоюродного братца.

Он очень сетовал, что урожай был не такой, как он надеялся. Я его слушал молча и в конце ни похвалил его, ни обругал. Я понял, что он так многоречив из-за волнения. Постепенно я перевел разговор на соседей по полю, и он мне рассказал, что тот из братьев, что болел, умер прошлым летом. Один из двоих избежал возмездия, но я не огорчился: этого беднягу заставили стать соучастником преступления родственные узы. Другой же брат был жив и находился в добром здравии.

Его я встретил на следующий день на площади. Было воскресенье, и погода разгулялась. Он мне очень обрадовался. Он уже успел забыть то, о чем ему хотелось забыть, и был уверен, что мне ничего не известно о том, как было дело. Он во что бы то ни стало хотел меня чем-нибудь угостить. В двух шагах от нас был бар, но он повел меня в другой, подальше, «к своему куму». И парень за стойкой, не дожидаясь, пока он закажет, налил ему стакан белого вина. Он осушил его залпом, даже не поперхнувшись. Видно, в этом деле у него был немалый опыт. А владелец бара стал его кумом, наверно, только потому, что давал ему пить в кредит, а это лучшее свойство на свете.

— Ну так как идут у тебя дела? — поинтересовался он под конец. Я чуть не рассмеялся. Неужели он до сих пор надеется оттягать у меня мои семь тумоло? Но я ошибался. Едва я ответил, что, слава богу, дела у меня идут что надо, он вместо того чтобы скривиться с досады, взял меня под руку и вышел со мной из бара. У него тяжело больна жена, потом умер брат и были большие расходы на похороны. А брат оставил долги и двух маленьких детей, которых надо кормить.

— В общем, одни неприятности — и огорчения, и безденежье…

Его жалобам не было конца, но с божьей помощью он наконец выложил то, что хотел сказать: он готов продать мне свой участок. Понятно, он уступает его мне не потому, что у него нет других покупателей. Люди стоят в очередь с раннего утра у его дверей, чтоб купить эту землю, полную камней, и где самое молодое миндальное деревце старше Мафусаила. Он предлагает землю мне из уважения как соседу и из давних дружеских чувств к моей семье.

— Ну что же, если цена подходящая, то, пожалуй, можно и подумать, — ответил я, делая вид, что меня его предложение не слишком заинтересовало.

Дома, варя себе немножко бульона с вермишелью, я подумал, что господь бог, видно, решил в этом деле принять мою сторону. Соседа по участку звали Паолино. И с тех пор как он убил моего отца, Паолино научился как следует выпивать, мало работать и тратить много денег. В одно мгновение меня вдруг осенило, как мне следует действовать. Не нужно никакой секретности. Наоборот, пусть все нас видят вместе, всегда под ручку, как двух настоящих кумовьев.

И поэтому мне ни к чему было его подкарауливать. Он сам присосался ко мне, как пиявка. Он сто раз на день стучался ко мне в дверь, провожал в поле, чтобы показать свой участок, который был совсем запущен, но он его расхваливал на все лады, будто дочь на выданье. То и дело угощал меня кофе. И пока я пил кофе, он мешал вино, аперитивы и горькие настойки. Хотя он всякий раз хватался за бумажник, платил теперь почти неизменно я, потому как однажды вечером кум-бармен объявил ему при всем честном народе, что если не увидит перед собой на стойке наличных, то больше не даст ему в кредит даже ликерной карамельки.

В субботу утром мы отправились к нотариусу оформить сделку и я в присутствии свидетелей дал ему пятьсот тысяч наличными. У него от радости выступили на глазах слезы. Этот Иуда-Паолино пытался меня даже облобызать, и все, в том числе и нотариус, расхохотались. Потом он потащил меня к себе обедать и по дороге начал сорить деньгами: сначала два кило самой лучшей свиной грудинки, потом самые дорогие бананы для любимого гостя, пакет самой свежей лапши, приготовленной этим утром. И вина: две большие бутыли. Сорт, название вина его не интересовали — ему главное, чтоб побольше.

Около четырех часов дня я сказал, что мне пора собираться к отъезду. Он меня снова поцеловал. Теперь это уже успело стать у него плохой привычкой. Я пошел домой, попрощался с соседями и уложил чемодан. В восемь вечера при такой стуже двери у всех уже были закрыты на все засовы. Я поставил свой «127» на площадушке при выезде из селения, среди других припаркованных там на ночь машин. Около одиннадцати я притаился в темноте в каком-то подъезде на улице, по которой пойдет Паолино, возвращаясь домой из бара. Я представлял себе, как он там, в баре, с карманами, набитыми моими деньгами, хвастается, как он сумел уговорить эмигранта заплатить запрошенную им цену. А хозяин бара, увидев перед собой такую кучу денег, вновь став ему кумом, наливает один за другим еще десять стаканов, а берет с него за двенадцать…

Я ждал, слегка дрожа всем телом. Прожив столько лет у моря, я уже отвык от такой стужи. Я не захватил даже перчаток, да и ботинки были слишком легкие. А кроме того, я не был спокоен: в Палермо стоило выйти и пройти пешком триста метров и тебя уже никто не знает. А если и попадется кто знакомый, то понимает, что лучше меня не узнавать. В селении же было по-другому. Тут следовало быть начеку.

Он показался около полуночи. Но был не один. Он и его приятель, которого я не знал, оба сильно под градусом, шли под ручку и очень оживленно беседовали. По счастью, Паолино настоял, что сначала он проводит своего приятеля до дома. Там они простояли еще с четверть часа, рассказывая друг другу всякую чушь, пока не вышла женщина и не увела мужа домой.

— Спокойной ночи! — крикнул Паолино вслед захлопнувшейся двери. Потом пустил мощную струю на стену и зашагал по улице, ведущей к своему дому. Он шел твердой походкой, но очень медленно. Подошел к одному очень удобному месту, но там светилось окно и слышались голоса. Я выждал, пока он свернет за угол, и пустился бегом вслед за ним. Он оглянулся. Паолино оказался не так уж пьян и, узнав меня, тотчас обрадованно раскрыл объятия.

— Дорогой куманек, как ты тут оказался?!

Много лет я думал о том, что скажу ему в эту минуту. Я приготовил множество слов, одно обиднее и злее другого. Мне хотелось его до смерти испугать так, чтоб со страха он наделал в штаны, чтобы бросился передо мной на колени…

Но я уже стал слишком опытным профессионалом. Это была не месть. Это был обет, дань уважения к памяти моего отца. Поэтому слов тут было не нужно.

Я упер ствол пистолета ему в сердце и прости-прощай Паолино.

Летом 1979 года произошло одно странное событие. Поскольку по натуре я человек нелюбопытный, в тот момент я не задумался над тем, что увидел, а уже через неделю забыл об этом и думать. И прошло немало времени, прежде чем я об этом вспомнил.

Случилось это в воскресенье. Я запомнил день, потому что стояла ужасная жара и я сговорился с двумя друзьями поехать на море: неким Гамбино, который несколько лет назад умер от рака, и неким Саро, прозванным Полчлена из-за операции, сделанной ему в детстве.[53] Мы с Саро были друзьями не только по Семье, но и вообще во многом схожи: даже в нашем отношении к морю. В самом деле, он тоже не умел плавать и не был способен этому научиться. Поэтому в то время как все плескались и получали полное удовольствие, мы с ним прогуливались вдоль берега по пояс в воде, с опаской поглядывая на набегающие волны. И если бы один из нас оступился или же его толкнули, другой должен был его поддержать. Таков был уговор.

Мне сообщили, что Стефано лично меня разыскивает. Я сразу же позвонил ему. Я должен был приехать к нему домой. В то время он жил с семьей за городом, в стороне Мальокко. Я застал его сидящим под деревом в одной майке. Он усадил меня на складной стульчик, такой, как бывают на пляжах.

— Итак, Джованнино, слушай внимательно. На этой педеле состоится встреча в конторе у Спатолы. Точной даты я еще не знаю. Ты должен быть наготове, чтобы прибыть туда за четверть часа и находиться у входа.

Я думал, что мне будет поручено его охранять, но речь шла о другом. Он мне объяснил, что если за участниками встречи кто-то будет шпионить, то после ее окончания я должен следовать за машиной главного гостя и проверить, не увязался ли за ней «хвост» — чья-то чужая машина. Дело нехитрое. Хуже было сидеть взаперти дома у телефона в такую жару, которая не спадала даже ночью. Я полюбил пиво и открывал одну банку за другой. Наконец раздался телефонный звонок.

Человек, о котором шла речь, оказался маленьким, худеньким, лицо у него было со впавшими щеками, на голове — несколько седых волос. С ним был Спатола. Потом приехали Стефано и Тото Индзерилло, который, судя по выражению его лица, был чем-то озабочен. Но у него всегда был недовольный и озабоченный вид. Потом был какой-то усатый — он разговаривал очень громко и нараспев, как уроженцы Катании. Он шел под ручку с другим, которого я знал в лицо. Кажется, это был асессор областного правительства Маттареллы, который тогда еще был жив. Других я не видел, но потом при разъезде гостей их оказалось больше: наверно, многие уже прошли в дом, когда я приехал.

Однако Стефано правильно сделал, что предпринял меры предосторожности. В находящемся поблизости баре я заметил знакомую физиономию. Сразу я не мог вспомнить, как его зовут, но, когда пришло время докладывать, его имя всплыло в памяти. Звали его Маркиз. Как только началось совещание, я нашел телефон и доложил — все заняло каких-нибудь полминуты. У него был мотоцикл: при том движении, что на улицах Палермо, мотоцикл стал самым падежным средством, чтобы следовать за автомобилем, не теряя его из вида. Он пристроился в хвост к машине старика со впалыми щеками, которая въехала в сад красивой виллы, расположенной невдалеке от города. Тут мотоциклист записал номер машины, адрес и уехал. Я обождал десять минут и тоже отправился восвояси.

Однако на этом дело не кончилось. Стефано вновь встретился с этим человеком, и на этот раз они были только вдвоем. Шофер Стефано заболел, и вести машину выпало мне. Так как мне никто не сказал, куда ехать, я направился прямиком к той вилле. Спохватившись, Стефано тронул меня за плечо:

— Эй, Джованнино, куда это ты едешь? Поворачивай назад, нам надо на улицу Нотарбартоло.

Старик непрерывно облизывал пересохшие губы. Говорил он тоненьким голоском, будто блеял, и то и дело запинался.

— Вам не о чем беспокоиться, — сказал ему в один прекрасный момент Стефано. — Этим можем заняться мы. Это для нас не проблема. Ах, если бы все трудности были вроде этой… — Потом объяснил ему что-то насчет аэропорта Пунта Раизи и назвал некоего работающего там Конильо или Конильяро. Под конец разговора спросил старика, что же тот решил.

— Я жду вашего ответа. Могу позвонить вам завтра после обеда?

— Я вам сам позвоню. Так будет лучше, — ответил Стефано и велел мне остановиться у какого-то старинного палаццо. Там стояла синяя «альфетта», один сидел за рулем, двое сзади. Водитель с любезной предупредительностью выскочил и бросился открывать дверцу нашей машины. Взаимные приветствия, казалось, никогда не кончатся, и, когда мы остались одни, Стефано издал громкий вздох облегчения.

— Ну, слава богу, кажется, кончил морочить нам яйца! Поехали, Джованнино, к Калоджеро Пиццуто. Ты знаешь, где он живет?

— Нет, ваша милость.

— Я тебе покажу. Поехали.

Как я уже говорил, много времени спустя мне попалась на глаза заметка в газете «Ора».[54] Рядом была помещена фотография Микеле Синдоны, сидевшего в тюрьме в Соединенных Штатах. Один итальянский судья требовал его выдачи и перевода в Италию. Только взглянув, я сразу же узнал его. На фотографии был тот человек, которого я отвез на улицу Нотарбартоло.

И все же начался год хорошо. Неожиданно пришла большая партия «грязных» денег, которые кое-кто в шутку назвал «мусор». Но это был поистине золотой мусор, потому что купить его можно было за половинную цену, за треть и даже четверть подлинного достоинства, если уж дело было действительно очень рисковое. Случилось так, что в тот момент нашлось не так много желающих приобрести их: кто вообще не занимался такого рода делами, у кого было полно других забот, у кого не было под рукой наличных. В результате весь пирог достался мне и нескольким моим друзьям и мы его поделили между собой.

Я положил денежки в надежное место — спрятал в сейф одного банка, принадлежавшего друзьям в Агридженто. Я их знал через Козентино. Ныне уже покойный Калоджеро Пиццуто, который был родом из Сан Джованни Джемини, лично проводил меня к директору банка, чтобы все было сделано как следует. Когда я, прежде чем вернуться в Палермо, заехал в свое селение, то чувствовал себя всемогущим, как сам господь бог. Пожелай я, за три дня мог бы скупить сотню гектаров хорошей земли и приобрести большой дом на главной улице. Но подобные глупости я не допускал даже в мыслях. Теперь меня там уже почти никто не знает, а те немногие, которые меня время от времени видят, пусть продолжают думать, что я обычный эмигрант — один из тех, что приезжают и уезжают, надеясь провести остаток своих дней, когда выйдут на пенсию, там, где родились.

И в то время как я находился в селении, там случилось то, чего я никак не ожидал. Мой двоюродный брат во что бы то ни стало хотел пригласить меня на воскресный обед. Гостей должно было собраться человек пятнадцать, и я был раздосадован, так как не выношу сутолоки. А кроме того, я уже привык беседовать, кушать и болтать в компании себе подобных. Но поскольку отказаться я не мог, то явился в положенное время. Рядом со мной посадили женщину лет сорока, во всем черном, куму моей двоюродной сестры. Звали ее, как и мою мать, Крочефисса, но все называли Финой или Финуццей. У нее был маленький мальчик, который вел себя за столом так спокойно, словно большой.

Под конец обеда братец, который, как обычно, выдул целую фьяску[55] вина, взял меня под руку, скорее для того, чтобы не упасть, чем из любви ко мне, и увел на терраску. День выдался ясный, и окрестные поля были видны до самых дальних гор.

— Ну как тебе показалась эта Финуцца? — сразу же спросил он, и я подумал, что он с ней трахается и хочет передо мной ею похвастать. Она была вдова, а вдовы обычно этим кончают, если опять не выходят замуж. Однако я ошибался. Финуццу они приготовили для меня!

Меня разбирал смех, но я не мог засмеяться, чтобы не обидеть двоюродную сестру — она была хорошая женщина. Они с мужем решили во что бы то ни стало устроить мою жизнь. Они твердили, что я должен об этом подумать, пока мне еще не стукнуло пятьдесят, не то будет уже поздно, что нечего мне привередничать. Вдова из приличной семьи и без оравы детей — это как раз то, что мне нужно. Кузина заверяла, что у Фины хороший характер, а кузен клялся и божился, что в селении никогда (он клал руку на сердце), никогда не ходило никаких сплетен на ее счет.

— А кроме того, она ведь весьма хороша собой. Ты же ее видел?

— Видел, видел.

— И ей всего лишь сорок. Сорок годков. Еще хоть куда.

Меня не интересовал вопрос, хотят ли мои родственники помочь устроиться куме, или действительно заботятся о моей жизни, или же имеют какие-то другие цели. Чтобы покончить с этим разговором, я сказал, что у меня уже есть женщина в Палермо, что, как только я улажу некоторые дела, может быть, еще в этом году, мы с ней поженимся. Сказал, что благодарен им за заботу, но считаю бесчестным, чтобы такая хорошая женщина, как Финуцца, напрасно строила иллюзии.

И больше мы об этом не говорили.

Я возвратился в Палермо и нашел Козентино в постели. Врачи не могли понять, что с ним. У него без всякой причины то поднималась температура, то падала, и ему не позволяли вставать. Я сразу же отправился его навестить. У него были другие посетители, но, как только я пришел, они с ним попрощались и вышли в другую комнату. Его жена принесла мне кофе, и наконец мы остались наедине — он лежал, положив высоко голову на две подушки, я сидел у него в ногах.

— Я ждал тебя, Джованнино… Настало время взять реванш. Несколько дней назад Корлеонцы убили Пидду Панно, в Кастельдачче. Помнишь ли ты Панно, он уже был пожилой человек? У него была маленькая вилла за городом, неподалеку от виллы Стефано.

— Да, ваша милость, помню.

Стефано был привязан к этому старику, который был другом его отца. И решил, что надо дать понять этим людям, что пора остановиться, вернуться в рамки правил. Он задумал убить Тото Риину и хотел сделать это наверняка. Единственная возможность застать Риину врасплох была во время совещания глав Семей.

Я почувствовал, как меня прошибает холодный пот. В глазах закона Сальваторе Риина был скрывающимся от правосудия. Они, бедняжки, лезли из кожи вон, нельзя сказать, что они не старались его поймать. Но найти его им нигде не удавалось. Они, поди, думали: теперь Тото уже состарился, ему уже за пятьдесят. Наверно, ему надоест все время прятаться в каких-то сараях, полных мышей. Вот увидите, что в один прекрасный день, и это произойдет скоро, он решится и придет сам отдаться в руки правосудия…

А он тем временем преспокойно разгуливал по Палермо так же, как и я. Мне то и дело случалось говорить с людьми, которые его видели. Но никто не знал, где он прячется, и, я думаю, он постоянно менял убежища. Поэтому устроить против него засаду было чрезвычайно трудно. Стефано и пришла мысль застрелить его неожиданно в тот момент, когда все соберутся вместе.

Но это было безумием. Верная смерть. Этот парень не вышел бы оттуда живым. Я сказал об этом Козентино. Он немного помолчал, прежде чем ответить.

— Может, да, а может, и нет, но риск, конечно, очень велик.

И тогда Д’Агостино сделал такое предложение. Каждый старший «десятки» предпринимает в секрете от других самостоятельные шаги и организует свой маленький отряд, или действует в одиночку, или кого-то нанимает. Это его забота. И ничего не говорит другим. Таким образом будет обеспечена секретность…

Как только я услышал слово «секретность» я вспомнил то, что мне рассказывал Саро Получлен расчет разговоров, что вел с ним Пуллара накануне выборов. Об этом я не мог умолчать. Если Пуллара тоже один из тех, кто должен соблюдать эту «секретность», то, значит, дело дрянь.

— Глупости, это все глупости, — ответил Козентино. — Да, внутри Семьи возникают иногда споры. Но не по сути дела, а скорее по форме. Со стороны Саро было глупо придавать значение таким вещам. Среди нас нет предателей. Когда люди беседуют друг с другом, всегда кто-то бывает не согласен с другими, но одно дело — дискуссия, а другое — предательство.

— Знаешь, сколько раз мы со Стефано не были согласны друг с другом? Не могу даже сосчитать. Но разве это значит, что я хочу продать его Корлеонцам?

— Нет, ваша милость.

— Ну, молодец. А теперь слушай…

Меня снова прошиб холодный пот. Как старший «десятки» Козентино решил поручить это дело мне. Не одному, но товарищей — одного, самое большее двух — я должен был подыскать себе сам, по собственному выбору. Он даже не желал знать их имена. И поскольку в отношении оружия я слишком разборчив, то, по крайней мере, один из моих товарищей должен уметь обращаться с автоматом, который в некоторых случаях незаменим. Когда мы будем готовы, я должен сообщить ему, а он разузнает и скажет, где искать нужного нам человека.

Слушая про все эти тайны, я понял одно. Козентино прекрасно знал, что внутри Семьи есть предатели. Он отрицал это в разговоре со мной, чтобы меня успокоить. Но я, теперь уже, после стольких лет, достаточно хорошо его знал и видел, что он озабочен. Если нельзя доверять Пулларе или кому-то другому, то как можно было на совещании старших открыто обсуждать этот вопрос? Риина об этом узнал бы меньше чем за четверть часа. И тут я понял, что это полностью инициатива самого Козентино. Он дал приказ мне, а может, и кому еще, надеясь, что нам удастся ликвидировать Риину до того, как Стефано захочет сделать это сам. И это было совершенно правильно: что значит жизнь солдата по сравнению с жизнью генерала?

Я вышел и пошел прогуляться. Кроме Саро, я знал лишь одного верного человека, и он ни с кем не был связан в Палермо. Я не называю его настоящего имени. Назовем его Мариано. Он был из Рьези, сын одного из людей Джузеппе Ди Кристины. Я познакомился с ним у него в селении, а потом он приходил ко мне домой. Он хотел выбиться в люди, и, хотя был молод, по тому, что и как он говорил, сразу можно было понять, что у него есть голова на плечах. А кроме того, кто приходит из деревни, тот еще не утратил чувства чести и уважения. Это город превращает людей в диких зверей.

Я отправился на его поиски и завел с ним разговор. Понятно, не говоря ничего о самом деле. Я хотел выяснить, насколько можно на него рассчитывать. Если он не проявит готовности, я уже намеревался переговорить с Кармело — тем, кто разрешил вопрос с Лючней. Но Мариано обрадовался возможности работать со мной.

Потом я поговорил с Саро. Козентино, возможно, не одобрил бы моего выбора, но я хорошо знал Саро. Он был мне предан, как собака своему хозяину. У него никогда не было семьи: он был незаконнорожденный и не решался жениться, так как был уверен, что рано или поздно жена наставит ему рога. Однажды вечером, заставив поклясться, что я никогда этого никому не скажу, он мне доверил секрет. Его семья — это я.

— Будь что будет, — сказал Саро, когда я рассказал ему о деле.

— Ты согласен?

— По-моему, это верная смерть. Но все равно ведь когда-нибудь надо умирать — не сегодня, так завтра.

Чтобы его немного развеселить, я повел его в дорогой ресторан в центре города, где он никогда раньше но был, и заказал блюда, которых он никогда не пробовал. Когда он пил вино, то так громко чмокал губами, что кое-кто из сидящих за соседними столиками начал на него коситься. Он это заметил и стал стараться пить без шума. Но я его подбодрил.

— Не обращай внимания, Саридду. Если кто осмелится хоть пикнуть, мы его заставим заплатить по нашему счету!

В начале апреля ко мне явился некий Ланца. Я его знал в лицо, и мне про него было известно, что в свое время он был «уважаемым человеком» в Крочеверде Джардини. Но теперь он собой ничего не представлял, хотя и держался с фасоном. А кроме того, он был уже слишком стар. Его прозвали, уж не знаю почему, Бубенчиком.

Меня ничуть не насторожило его неожиданное появление, но разве мог я предполагать, что он пришел именно ко мне. А когда он сказал, зачем, то я не мог поверить своим ушам. Комиссия приняла решение покончить счеты со Стефано Бонтате и выполнить это поручила мне. Когда человек слышит нечто, во что трудно поверить, то первое, что ему приходит в голову: наверно, это шутка. Но такими вещами не позволил бы себе шутить в свое время даже сам дон Кало́ Виццини, не то что эта облезлая овца Ланца.

Спустя столько лет я все еще не понимаю, как функционирует этот механизм. То немногое, что мне известно о Комиссиях, о «Куполах» и «Честной компании», я почерпнул из газет, и один господь бог знает, что тут правда, а что выдумки. Я, со своей стороны, в тех редких случаях, когда мои знакомые заводили разговор о таких серьезных вещах, старался сразу же его пресечь, а если это не удавалось, то затыкал уши, замыкал рот и думал о чем-нибудь постороннем. Таким образом, когда они, задрав голову, смотрели в небо, пытаясь разглядеть, чем там занимаются бог и святые, я глядел себе под ноги, чтоб не наступить в дерьмо.

Вечером мы с друзьями собирались вместе поужинать. Но разве тут полезет кусок в горло? Я пошел к морю, смотрел на воду и размышлял. Я был конченый человек. Если я откажусь подчиниться, то мне не сносить головы. Если скажу Стефано, то то же самое. Разве мог он что сделать, чтоб спасти меня, когда сам, просыпаясь утром, не знал, доживет ли до вечера? А если я сделаю эту работу, то потом за мной начнется охота с обеих сторон. Но мысль о том, чтобы ее не выполнить, мне даже не приходила в голову. Умереть так умереть, но пусть до последней минуты руки у меня останутся чистыми.

Но чего я не мог понять, так это причины. Время от времени приходилось слышать, что в наши ряды затесался какой-то мерзавец, и даже не один, а несколько, и вот поэтому-то наши дела идут плохо, поскольку кто-то из них близок к Стефано, может, даже его родственник. Разговор с Козентино подтвердил эти слухи. Но тогда почему приказ этот дали такому человеку, как я? Я ломал над этим голову всю ночь, но так и не нашел ответа. Наутро я встретил Миммо Терези, одного из тех, с кем должен был накануне ужинать.

— Что ты такой желтый, Джованнино? Плохо себя чувствуешь?

— Что-то с желудком. Промаялся всю ночь.

— Потому-то ты и не пришел вчера вечером? — спросил кто-то другой.

— Да.

— Мог бы предупредить. А то мы за тебя беспокоились.

Он был нрав. В такие времена, как те, если один из нас не являлся точно в назначенное время, то заставлял ожидавших друзей предполагать самое худшее. Потом у Терези, который меня уважал, невольно вырвалась фраза, которая открыла мне глаза.

— Тебе надо побыстрее прийти в форму. Такой надежный человек, как ты, может понадобиться каждую минуту…

Вот кто я был: надежный человек, человек, которому можно верить. И я горжусь этим. Таким я хотел быть и таким всегда был: человеком чести, человеком, который не предаст. Я мог подойти к Стефано, не вызвав у него подозрения. Я и сейчас считаю, что именно поэтому, а не по какой другой причине, и послали ко мне Ланцу: если я решу подчиниться приказу, мне легко будет приблизиться к намеченной жертве, а если не подчинюсь — они были уверены в моих чувствах по отношению к Семье и понимали, что придется меня ликвидировать.

У меня в распоряжении оставалось несколько дней, чтобы уладить свои дела и решить, следует ли посоветоваться с Козентино или же расхлебывать все самому, как, впрочем, я всегда и поступал. По счастью, в те дни Стефано был по горло занят и лишь немногие могли встречаться с ним с глазу на глаз. Говорили, что он устал и во всем разуверился.

Я слушал эти разговоры вполуха. Мозг у меня лихорадочно работал, я был в постоянном напряжении, внимательно следил за всем, что происходит вокруг. Я решил выждать. Каждая минута приносила что-то новое, и рано или поздно ветер должен был перемениться. Приказ гласил: быть наготове днем и ночью, а это означало, что готовятся большие дела.

— Наконец-то, с божьей помощью, пришел и наш черед, — сказал Миммо Терези. Эти его слова означали, что время разговоров кончилось, и никого это не могло обрадовать больше, чем меня, потому что если в те дни все остальные чувствовали себя неспокойно, то я чувствовал себя приговоренным к смерти. Я мог спастись только если разразится война и если победа в ней будет на нашей стороне. И пока что держал наготове Саро и Мариано. Как только Козентино сообщит нам какие-нибудь сведения насчет Риины, мы тотчас должны будем начать действовать.

Но вышло все по-другому.

Вечером 23 апреля я вместе со всеми остальными поехал за город, чтобы поздравить Стефано с сорокатрехлетием. Когда он ушел, я сразу же оставил всю нашу компанию, потому что мне хотелось повидаться с одним человеком по своему личному делу. Когда я освободился, было уже около полуночи, но сна не было ни в одном глазу. Совсем наоборот: я вновь чувствовал себя юношей. И решил нанести неожиданный визит одной женщине, с которой мы иногда встречались. Звали ее Тереза. Это была хорошая женщина, у нее был маленький ребенок. Муж ее работал официантом в Швейцарии и возвращался домой только летом, на Пасху и на Рождество. Он не хотел, чтобы она приезжала в Швейцарию, так как говорил, что трудно получить разрешение от властей. Я-то думаю, что там у него была другая хорошая женщина и тоже с маленьким ребенком и ему не хотелось, чтобы эти женщины и дети знакомились между собой.

Я приезжал к ней всегда ночью, потому что днем меня могли увидеть соседи и ребенок. Чтобы не шуметь, я не звонил, а открывал дверь своими ключами и входил. А утром уезжал около шести. Я родился в деревне, крестьянский сын, и вставать спозаранку мне не в тягость ни летом, ни зимой. Возвращаясь домой от Терезы, я вел машину потихоньку, не спеша. Если дело было летом, останавливался, чтобы купить «граниту» или бриошь по-палермски, то есть с мороженым внутри, а если зимой, — выпить кофе со сливками. В тот день я почувствовал запах теплого хлеба и купил булочку, чтобы без спеху позавтракать, как приеду домой.

Когда я открывал дверь, услышал, что надрывается телефон. Звонил кто-то из людей Федерико, не помню уж кто, но говорил он таким взволнованным голосом, что я его не сразу узнал.

— Его убили! Убили!.. — кричал он в трубку, непрерывно повторяя эти два слова. Я велел ему успокоиться, потому что ничего не понимал, но он даже не слушал, что я ему говорю. Наконец он сумел проговорить: Стефано мертв. Его застрелили вчера вечером, когда он возвращался с празднования своего дня рождения. Он остановил машину у светофора. Я знал, что он заказал себе бронированный автомобиль, кажется марки «Альфа Ромео». Ему эту машину должны были доставить через несколько дней. Но кто знает, выдержали бы и ее стекла очередь из «Калашникова».

Я вскочил. У меня не было времени даже подумать. Схватил только деньги, пистолет и ключи от своей «127». Булка так и осталась черстветь на столе на кухне.

На Страсбургской аллее в супермаркете я сделал покупки. Там были только домохозяйки да пенсионеры. Я набрал всевозможных консервов, стерилизованного молока, сухого печенья и сладостей, орехов, вина. Из свежих продуктов только то, что можно долго хранить в холодильнике. Потом купил электрическую бритву, радиоприемничек и кое-что из мелочей. Багажник машины был полностью забит. К десяти утра все было закончено, оставалось где-нибудь провести день, и это должно было быть надежное место. Надежные места — или среди толпы, или там, где никого нет. Но у меня в мыслях всегда было море, и я заметил, что никто не вглядывается в лица рыбаков или человека, сидящего на молу и глядящего на воду. Я поставил машину рядом с каким-то деревянным бараком, так, что ее почти не было видно с дороги, и провел день, сидя на утесе и глядя на стариков с удочками и ведрами.

Когда стемнело, все ушли, а я еще немного посидел. В голове у меня не было никаких мыслей. Для того чтобы подумать, у меня уже было достаточно времени раньше. Я вдыхал, закрыв глаза, запах моря — для меня это запах свободы. Впоследствии на это времени, наверно, у меня уже не будет, а если и будет, то совсем мало.

К часу ночи поднялся ветер. Я ехал через парк Фаворита, и деревья начали гнуться. Когда я приехал в Монделло, обрывки бумаги и пустые пакеты летали во все стороны, вокруг не было ни души. Я приглядел эту виллу уже года четыре назад, и вот через четыре года настал момент, когда она пригодилась. Принадлежала она одному инженеру из Турина, который приезжал каждый год в начале августа и проводил здесь весь месяц. Я проверял много раз: он никогда не приезжал ни на Рождество, ни весной. Только в августе.

Соседние виллы тонули в темноте. Я открыл дверь в одну минуту, внес внутрь все привезенное и вернулся к машине. В два часа я оставил свою «127» перед вокзалом и угнал «альфетту». Проезжая вновь через парк, я подумал, что достаточно мне наскочить на любой контрольный пост и я погорел. Быстро водить машину я не очень-то умею и вряд ли сумел бы в случае преследования уйти от погони. Единственная надежда была на то, что удастся спастись бегством, если выскочить из машины и броситься в чащу. Но в этот час и при таком ветре все уже лежали в постелях. Я оставил «альфетту» подальше от виллы и остаток пути проделал пешком. Это было на рассвете 25 апреля. Я оставался на вилле, никогда не зажигая света и не открывая окон, до 17 июля, в то время как за ее стенами исчезали один за другим все люди нашей Семьи.

Время от времени у меня в памяти оживают те восемьдесят четыре дня добровольного заключения, которое спасло мне жизнь, но угрожало сумасшествием.

Днем я размышлял, ночью видел сны, и под конец то и другое путалось у меня в голове. Сначала я думал только о нем, о «у карузу»,[56] как его называли пожилые члены Семьи, те, кто знал его ребенком, еще в коротких штанишках, когда его отец был одним из самых влиятельных людей в Палермо. Они помнили, что он сделал потом для своего отца, когда тот болел и был прикован к постели, для своего дяди, у которого была та же болезнь, что и у отца, для брата, для друзей, для всех тех, кто обращался к нему с какой-нибудь просьбой. Стефано поистине был настоящим человеком, добрым и щедрым, слишком хорошим для этих иуд.

В такие минуты я боролся с искушением выйти из дома поздно вечером с пистолетом и кого-нибудь хлопнуть. Из тех, что помельче, я знал многих, знал, где их найти, знал, как они рассуждают, — это было бы легким делом. Но других — тех, что поважнее, в тот момент не сыскал бы и сам господь бог.

Иногда ночью я слышал, как перед виллой останавливаются машины. Уже стало жарко, люди приезжали купаться. Но всякий раз, как я слышал хлопанье автомобильных дверец, я подбегал к окну и пытался что-нибудь разглядеть сквозь прорезь жалюзи.

И в это время я строил всякие предположения, одно фантастичнее другого. Меня ищут? Благодаря радио я собирал информацию: знал, кто уже погиб, а кто убежал, как я. Гибель Индзерилло показала мне, что бойня не прекратится, пока жив и находится на свободе хоть один из нас. Его не спас даже бронированный автомобиль. Наверно, это была та машина, что заказал Стефано. Но разве человек может целый день проводить в автомобиле? Его «достали» в тот момент, когда он выходил из подъезда своего дома.

Я никогда не пропускал выпуска последних известий, но новости всегда были плохие. Кашиттуни погиб, его убили в собственной постели. Нцино был мертв: его застрелили вместе с Кармело. Убирали всех, одного за другим. Не было никакой надежды. Война уже кончилась раньше, чем началась. Мы не успели ее даже начать, как уже проиграли, потому что все остальные сговорились против нас, бок о бок с Корлеонцами. И радио сообщало только об убитых. О пропавших без вести, как я, ни слова, и я даже не знал, приходили ли меня искать у Терезы, в селении, у меня дома. Нашли ли «127» и поверили ли, что я уехал на поезде.

Я думал о своей двухкомнатной квартирке, о своих вещах. Уцелело ли что-нибудь? На комоде стояла фотография отца, в галстуке «бабочкой», вставленная в серебряную рамку. Я представлял себе, что ее разорвали или же бросили на пол лицом вниз. Может, она лежит на столе у полицейского комиссара или попала в чьи-то другие руки…

Консервы доводили меня до безумия. Я не мог больше их есть без хлеба. В определенном возрасте свежий хлеб нужен больше, чем женщина. Тот день, что я просидел, спрятавшись на стройплощадке в бочке, страдая от адской жары и трясясь от страха, был и то легче, чем эти два с половиной месяца на вилле в Монделло. Теперь я уже разговаривал сам с собой, смеялся, отрастил бородку — это я-то, который не выносит на лице случайного волоска. И вот в конце июня однажды ночью я решил выйти на минутку.

Ноги у меня дрожали. Я делал короткие шажки, как старик, и всякий раз, когда мне попадался кто-нибудь навстречу, начинал чесать нос или лоб, чтобы скрыть лицо. Как я уже говорил, дело было летом, и в этот поздний час на улице было полно народу, все с красивым загаром.

Я приблизился к морю настолько, чтобы вдохнуть его запах. Оно было совершенно спокойно, ни волн, ни дуновения ветерка. Потом увидел тележку с фруктами — одну из тех, что торгуют всю ночь напролет. Продавали также ломти арбуза со льда. Я съел большой ломоть и съел бы еще десять, но опасался, что меня запомнит хозяин, потому что он и так удивленно покосился на меня: столь жадно и поспешно, словно голодное животное, я пожирал арбуз. Я накупил всего столько, сколько мог унести, и вернулся на виллу довольный, как ребенок. Однако больше я не выходил.

После этой короткой вылазки я почувствовал себя лучше. Я вновь обрел способность мыслить, понимать что к чему. Прежде всего понял самое главное: после Стефано — никого. Я больше не желал иметь хозяев. Мне нужно было лишь одно — выжить. Если мне это удастся, я начну другую жизнь. Теперь я знаю, что рассуждать так меня заставили одиночество и внутреннее беспокойство. Остаться в живых — это от меня не зависело. Даже те, кто скрывался за границей, не могли быть уверены в своей безопасности. Что же говорить обо мне, у которого друзья были только в Палермо, и то их всех до одного, наверно, уже перебили. И все же каждый вечер, в темноте, я глядел на улицу и в голове у меня была одна неизменная мысль: я должен переменить свою жизнь.

16 июля я целый день занимался уборкой, привел все в порядок. Женщина бы сразу догадалась, что здесь жил кто-то чужой. Но инженер был вдовцом, и к тому же туринцем: разве мог он, бедняга, что заметить? Поздно вечером я вынес мусор, лег спать, а на следующее утро сбрил бородку и вышел на улицу, как самый обыкновенный гражданин. Пора было выпить утренний кофе, и тут как раз подошел автобус, идущий в центр. Это была самая приятная поездка в моей жизни.

Человеком, который меня разыскивал, оказался Нино Сальво. У него с кузеном Иньяцио были в руках все лотерейные конторы на Сицилии. И связи на высоком уровне — депутаты в Риме и в Палермо, строительные подрядчики, промышленники. Большая сила.

Со Стефано их связывала дружба, основанная не только на общих деловых интересах. Я знаю, что они с Нино питали взаимное уважение и любили друг друга. Именно это и прозвучало в первых же словах, произнесенных Нино, когда мы с ним встретились:

— Без Стефано просто жизнь не в жизнь. Все полетело кувырком, Джованнино.

До того я ему позвонил и он сказал, чтобы я пришел к нему домой. Это была прекрасная квартира, полная дорогих вещей. Мы сидели на диване. Он поинтересовался, где я так долго скрывался, без всякой помощи, не подавая вестей и не зная, что творится вокруг.

— У меня был транзисторный приемничек, пока не сели батарейки…

— Ты слыхал про Тотуччо Индзерилло?

— Да, ваша милость.

Но расправились не только с ним. Не было больше на свете ни Тотуччо и Анджело Федерико, ни Джузеппе Ди Франко. Миммо Терези тоже погиб, а вскоре после него и Эмануэле Д’Агостино. Пытались убить Конторно, но хотя бы ему удалось спастись.

— А Козентино?

— Он в Уччардоне. Ему оттуда не выйти до конца своих дней.

— Но Семья-то еще существует? — спросил я.

Сальво как-то странно на меня посмотрел. И утвердительно кивнул головой.

— «Правителем» назначили Ло Яконо. Теперь командуют он и братья Пуллара…

Уцелели также Верненго, Сакконе и им подобные. Все, кто голосовал против Стефано на тех проклятых выборах. Остальные же или погибли, или скрываются. А эти живут себе поживают, тихо и спокойно, как ни в чем не бывало, будто ничего и не произошло. Ни у кого из них и волоса с головы не упало. Я поглядел на Сальво.

— Они его заложили?

— Да, конечно. А если хочешь знать, кто предал Индзерилло, спроси, кто теперь «правитель» в его Семье. Нынче таких иуд хватает. Только свистни, сразу найдутся.

Я спросил про Саро Получлена. Но он о таком даже не слыхал. Он велел принести кофе и принялся рассказывать. Только что отправили на тот свет их друга — инженера Ло Прести. Они с ним, если не ошибаюсь, были еще между собой и в родстве. Ло Прести был в Палермо действительно крупной шишкой — одним из тех, у кого сто рук и все они вовсю работают. Также и это убийство для того, кто хотел понять, что происходит, означало, что теперь уже со всеми, кто был на стороне Бонтате и Индзерилло, покончено. Возможно, братьям Сальво благодаря большим деньгам, которыми они ворочали, и политическим связям, которыми обладали, и не грозила прямая опасность. Но разве кто мог поручиться, береженого бог бережет…

Наконец он сказал прямо, без обиняков: ему нужен охранник, верный человек из нашей среды. А я вполне отвечаю таким требованиям. Я должен стать его секретарем с пистолетом наготове. Предложение было подходящее, но хотелось знать, что он может дать мне взамен. И дело было не в деньгах.

— Пока что ты должен держаться в сторонке, Джованнино. Занимайся, спокойно своими делами. А я тем временем пущу вокруг слух, что ты теперь со мной. И вот увидишь: кто из уважения, кто из выгоды — все тебя оставят в покое. Ведь личных счетов у тебя ни с кем нет, не так ли?

Я ответил, что нет, про себя надеясь, что поручение найти Тото Риину осталось нашим секретом с Козентино. Потому как если об этом полученном мною задании стало кому-то известно, то даже будь кузенов Сальво не два, а двенадцать, им все равно не суметь помешать этому типу меня достать.

— Зайди недельки через две… если мы к тому времени еще будем живы, — сказал он. И пять минут спустя я уже гулял руки в карманах по Палермо и голова у меня разрывалась от всяких мыслей.

И я был еще жив.

В мае 1982 года в Палермо прибыл генерал Далла Кьеза. Дон Нино воспринял это назначение в высшей степени болезненно. Мало было ему финансовой гвардии и Корлеонцев. Мало было мучившего его с недавних пор страха, что он серьезно болен. Но я заметил, что больше всего опасался он генерала.

— Рано или поздно этот меня доконает, — говорил он. — Генерал берется за дело всерьез. Если он за кого принялся, то не отстанет, пока не узнает всю подноготную: даже какой марки лезвиями человек бреется… Вот уж настоящий пьемонтский карабинер…

Дон Нино ждал, что его с минуты на минуту арестуют, но никому об этом не говорил ни слова, потому что в Палермо все его уважали не меньше, чем министра финансов. Его кузен Иньяцио, насколько я мог понять, чувствовал себя увереннее. Но дон Нино был встревожен. Настолько, что однажды выкинул одну штуку, которой я никак не ожидал. Он взял меня с собой в один банк (какой именно, я сказать не могу), где у него был свой сейф, — из тех, что самые большие. Он дал мне подписать какие-то бумаги и сказал, что теперь я вместе с ним владелец этого сейфа.

— Надеюсь, что он битком набит деньгами, — пошутил я, когда мы спускались в подвалы банка. Но у него не было никакого желания шутить. Едва мы остались одни, он открыл сейф. Он был набит документами — наверно, килограммов пять бумаги. Планы земельных участков, квитанции, фотокопии векселей, банковских чеков, списки фамилий. Он объяснил, что ожидает обыска и эти бумаги не может держать ни дома, ни у себя в конторе.

— Ключ пусть будет у тебя. Если со мной что-нибудь случится, немедленно приезжай сюда с большой сумкой, свали в нее все, что есть в сейфе, и уничтожь. Сожги, чтоб не осталось и следа. Ты понял?

Понять-то я понял, но, однако, дело это мне не нравилось. Всегда существовала опасность, что расследование доберется до этого банка, а потом и до пустого сейфа. Чтобы спуститься в подвал, нужно было оставить свою подпись. Что я потом скажу судьям, если меня спросят, что я там делал?

— Об этом ты не должен беспокоиться, Джованнино. Директор банка наш человек. Как только запахнет легавыми, он сразу тебя вызовет, а потом сам позаботится, чтобы не осталось и следа ни от сейфа, ни от подписей. Все исчезнет, будто этих бумаг здесь никогда и не было.

Я надел ключ от сейфа на кольцо от связки со своими ключами и забыл о нем и думать. Нино тоже после того больше со мной об этом не говорил.

В конце августа произошло то, чего я давно опасался. Я сопровождал в ресторан каких-то гостей из Рима. Через полтора часа я должен был вернуться за ними на машине. Выходя из ресторана, я лицом к лицу столкнулся с одним типом из нашей Семьи, одним из тех, кто, как говорили, продал Стефано Корлеонцам. Вместе с ним были два пожилых элегантных господина. Увидев меня, он остановился, попросил извинения у своих спутников и отвел меня в сторонку, чтобы нас никто не мог слышать.

— Ну а ты что поделываешь?

Если бы я мог, я расшиб бы его о стену. В марте в Риме арестовали Тото Конторно. Другие люди Семьи или погибли, или залегли на дно. Те, что остались, либо предали, либо сдались на милость победителя. А этот сукин сын с жирной гладкой рожей без всякой опаски шляется себе по ресторанам, так спокойно, словно папа в Риме. И еще имеет нахальство спрашивать, как я поживаю.

Я ответил, что перебиваюсь помаленьку. И он завел со мной серьезный разговор. Сказал, что нельзя вот так бросать Семью. Я исчез, никому ничего не сказав, даже не намекнув, где меня искать.

— Среди тех, кто уцелел, — сказал я ему в лицо. А им бы хотелось, чтобы я был среди тех, кого уже нет в живых, как Стефано, Терези, Д’Агостино, Саро, и полсотни других убитых. А кроме того, эти разговоры о верности вызывали у меня смех. Этот хмырь всегда делал вид, что со мной незнаком. Уверен, он не знал даже моей фамилии. Когда пришло время выборов, мне не дали голосовать: при распределении дел меня никто не хотел слушать, а если и предоставляли слово, то последнему. А теперь это дерьмо собачье еще упрекает меня, что я не проявил достаточной преданности Семье. Лицемер хуже Иуды, убийца и человек без чести.

Для меня Семья — это был Стефано. Самое большее — Козентино. До остального мне не было никакого дела. Плевать я на них хотел. Так я ему и сказал, и рожа у него перекосилась от злобы.

— Благодари дона Нино…

— Дона Нино, а также и вот это, — ответил я, похлопав по тому месту, где висел пистолет. Он не сказал ни слова. Уходя, лишь опять бросил на меня злобный взгляд. Но он зря терял время. Такие типы, как он, опасны только для тех, кто им доверится. Достаточно лишь не забывать об осторожности — не поворачиваться к ним спиной.

Мне не хочется рассказывать о последних месяцах своей жизни в Палермо. Я чувствовал, что вот-вот что-то должно произойти, и жил в постоянном ожидании. Я шел к дону Нино, сидел и ждал. Теперь я уже не беспокоился о том, что должен охранять его жизнь. Я понял, что — пока — его не хотят убивать.

— День прошел — и слава богу, Джованнино, — нередко повторял он.

Я глядел на него и размышлял. Все-таки наивный он был человек, этот дон Нино. Он привык к легкой жизни, к тому, что впереди его никогда не ожидают никакие трудности, — всегда шагал, словно под горку, а при первом же подъеме уставал и падал духом. И когда начинал нервничать, становился многословным, говорил без конца, чтобы отвести душу. Я уж позабыл все то, что он мне выкладывал и что я слышал, когда он беседовал по телефону. Беспокоясь за свое будущее, он теперь непрерывно жаловался и перечислял всех тех, кто получал в свое время от него и его друзей деньги и разные милости, — послушать его, таких было чуть ли не пол-Сицилии.

Когда в начале октября посыпались ордера на арест и начался большой процесс, мне вспомнились его рассказы. Я читал списки обвиняемых и лиц, разыскиваемых полицией: дон Нино называл имена депутатов, чиновников областных органов власти Сицилии, промышленников, мэров, а также и нескольких судейских и полицейских чинов. Но почти все они сумели остаться чистенькими.

Что касается меня, то я-то водился с людьми попроще — с тюремными надзирателями, почтовыми служащими, курьерами, таможенниками.

Но никого из них и из тех, кого называл дон Нино, в клетке[61] на судебном процессе пока что я не обнаружил. Одни лишь «люди действия» да несколько наполовину выживших из ума стариков и множество несчастных, которые были совершенно ни при чем. За решетку попали сотня или две пистолетов. Так, по крайней мере, они хоть не будут больше стрелять. Но вместо каждого пистолета, который выбывает из обращения, сразу приходят на смену десять других. И всякий раз стоит осудить на пожизненное заключение какого-нибудь босса — как их называют журналисты, — так начинают скакать от радости те, кто мечтал занять его место.

В День поминовения мертвых я поехал в селение положить цветы на могилу отца и матери. Так как родственники не заботились менять лампадки и хоть изредка обметать надгробия, я платил сторожу и он ухаживал за могилами. Пользуясь случаем, мой двоюродный брат поинтересовался, каковы мои планы насчет аренды земельного участка, так как вскоре истекал срок договора.

— Ну как, возобновим?

— Не знаю, мне надо подумать, — отвечал я. Я хотел было уже сказать ему «да», но меня удержало какое-то предчувствие.

И в самом деле, не успел я вернуться в Палермо, как арестовали кузенов Сальво. Сообщение об их аресте произвело в Палермо впечатление разорвавшейся бомбы. Об этом сказали даже в «Последних известиях» по телевидению. Люди не могли поверить собственным ушам, и я уверен, что многие из тех, кто принадлежит к «высшему свету», наделали в штаны и бросились звонить своим адвокатам: «Что мне ответить, если спросят, был ли я с ними знаком? Может, сказать, что я их не знаю?» Не теряя времени, я тотчас отправился в банк, указанный мне доном Нино. Директор встретил меня свежий как роза. Он не знал, кого ему ждать первым, да, по-моему, это его и не слишком интересовало. Приеду я, он отдаст мне содержимое сейфа, — и дело с концом. А примчатся карабинеры — отдаст им — и тоже дело с концом.

Я засунул бумаги в большой пластикатовый пакет из супермаркета, вскочил в машину, и только меня и видели. Своего дома у меня уже не было. Жил я в шикарной однокомнатной квартире, которую дон Нино иногда использовал для своих дел. Понятное дело, там оставалось кое-что из моих личных вещей. Все за исключением денег, документов и пистолета. Но на все остальное мне было ровным счетом наплевать, начиная с ботинок за полмиллиона лир, которые вздумалось подарить мне дону Нино.

На сей раз я поехал по автостраде. Я не мог рисковать нарваться на контрольный пост с этими документами, что я вез. Чтобы протянуть время, я ехал не спеша и около полудня остановился у бензоколонки, чтобы налить полный бак и съесть булочку. Погода стояла прекрасная, было довольно тепло.

В Санта Катерину я приехал, когда занятия в школе уже кончились и все жители сидели за обедом. Я не знал, дома ли Маргерита и нет ли у нее кого. На всякий случай у меня была в запасе другая «нора», где я мог спокойно пересидеть в тепле, пока все не успокоится. Но в запасном варианте не оказалось необходимости. Эта несчастная дурочка даже разревелась от радости, когда меня увидела. Я ей наплел, что наделал ужасных глупостей: поколотил жену, разнес в щепы мебель, а за этим последовали увольнение и привлечение к суду…

— Может, меня даже разыскивают карабинеры…

Она была страшно взволнована, не знала, за что хвататься и не могла себе поверить, что получила в свое распоряжение мужчину, который ей не скажет: «Ну, ладно, будь здорова…», ибо стоит ему выйти из дому, как его могут замести. В тот же вечер мы нашли, где держать машину. И дело кончилось тем, что я провел в этом доме всю зиму.

Утром, пока она была в школе, я пробовал вникнуть в документы. Потом, после обеда, ложился подремать, а вечером смотрел телевизор и снова укладывался спать. За всю мою жизнь у меня не было возможности спокойно отдохнуть. В детстве и юности потому, что в четыре утра летом и в пять зимой я должен был вставать и идти в поле. А потом оттого, что даже тогда, когда мне нечего было делать, забот у меня, слава богу, всегда хватало, и когда я ложился спать, то по крайней мере хотя бы одно ухо должно было бодрствовать. В результате после трех месяцев сытной кормежки и крепкого сна, жизни в холе и покое я почувствовал себя другим человеком. Юношей.

Просматривая все эти бумаги, я понял, насколько же я в самом деле невежествен. Прочесть статью в газете — это одно, а читать эти документы — совсем другое. Некоторые были написаны от руки, и я не мог ничего разобрать. Другие составлены адвокатами в выражениях, которые они употребляют. Кроме того, были разные мелкие записи и фотокопии чеков и векселей. Черт ногу сломит.

Через две недели я все просмотрел, но в голове у меня была еще большая путаница. Однако в конце концов я все же начал кое-что понимать. Сжег все менее важное и стал не спеша перечитывать каждый документ. Речь в них шла о строительных подрядах, квартирах, которые давали в качестве взяток, о миллиардах, которые входили в Италию в одну дверь и выходили в другую. Все это были крупные сделки, дела, в которых дон Нино был мастак.

Для меня это была китайская грамота, но я понимал, что многие из этих бумаг уже бесполезны, поскольку речь в них шла о контрактах, чековых книжках на предъявителя, письмах, которые спустя месяц с лишним наверняка постигла та же судьба, что и опорожненный мною банковский сейф. Я живо представлял себе, как директора банков, чиновники областных органов и разных других учреждений Палермо спускают в унитазы все улики. Чтоб спастись от тюрьмы, эти люди уничтожили бы даже собственную мать.

Но банковские чеки — другое дело. Это было посерьезнее. Теперь уже отошли в прошлое времена, когда я держал деньги дома в потайном месте. Я достаточно разбирался в разных банковских хитростях. Тут были чеки римских и миланских банков, векселя с передаточными надписями, длинными, как роман. Есть вещи, которые никак не скрыть. В конце концов я решил оставить только чеки и векселя и сжечь все остальное. Каждое утро я разводил огонь, так что однажды это заметила даже Маргерита, хотя она была наивна, как маленькая девочка.

— Что это ты все жжешь, Джованнино, когда меня нет дома?

— Письма, моя радость.

А что я еще мог ей сказать? Конечно, письма моей жены. Любовные письма. Маргерита читала романчики для молодых девушек, те, что продаются в газетных киосках, и о сердечных делах знала все на свете. Услышав, что я коснулся этой темы, она растрогалась. И стала допытываться, страдаю ли я еще от разлуки с семьей.

— Немного страдаю, моя радость.

В начале февраля я решил, что пора возвращаться в Палермо. Маргерита опять рыдала. Она гладила меня по лицу и вопрошала господа бога, окажет ли он ей милость раньше, чем она умрет, вновь свидеться со мною.

— Да не беспокойся, — уверял ее я, но она, бедняжка, не знала, верить мне или нет. А я ведь не мог ей сказать, что никогда в жизни никого не предал и всегда умел доказать свою благодарность тому, кто мне помог. Я до сих пор, когда выдастся время, ненадолго заезжаю туда, где она теперь преподает. Тем более это приморский город.

В Палермо я прямиком отправился к одному адвокату, которого знал в лицо. Его клиент находился под судом. А на его имя в сейфе дона Нино имелся банковский чек. Один-единственный. Его фотокопия лежала у меня в бумажнике.

— Присаживайтесь, — сказал он, когда я вошел. Это был старинный кабинет, уставленный темной мебелью, такой, какую можно увидеть в ризницах. В то время как я все это рассматривал, адвокат не отрывал от меня глаз. Видно, он умел правильно судить о людях с первого взгляда. О нем отзывались хорошо: очень ловкий и высокооплачиваемый пеналист. И он был хитер, наверняка хитрее меня. Но я пришел к нему не для того, чтобы его объегорить. Мне надо было только сказать ему пару слов. И я сразу же это сделал, вынув фотокопию и положив перед ним на письменный стол.

— Не знаю, может ли это пригодиться вам и вашему клиенту…

Он поглядел и сразу нахмурился.

— Что вы хотите сказать?

— Это вам, наверно, известно лучше, чем мне.

Он думал, что я хочу денег. Но я сказал, что деньги мне не нужны. Думал, что меня кто-то к нему подослал. Я сказал, что никто меня не посылал. Он не в силах был поверить, что я ничего не требую. Он брал в руки чек, минутку размышлял и задавал очередной вопрос. А потом повторялось все сначала: он был похож на шершня. Под конец он поинтересовался, кто я и откуда у меня этот документ. Если бы он задал мне этот вопрос сразу же, мы закончили бы разговор в одну минуту.

На дворе стоял один из тех зимних дней, что бывают только в Палермо. Время было чуть за полдень. Я погулял до шести часов вечера, поглядел на все, на что только можно было. Я не знал, возвращусь ли еще когда в этот город, и хотел увидеть и запомнить как можно больше. А когда устал, вернулся к тому месту, где припарковал автомобиль, и выехал на дорогу, ведущую к моему селению.

Я вел машину и думал об адвокате. Мне хотелось невидимкой пробраться к нему в кабинет, чтобы услышать, что он говорит, и посмотреть, сколько раз он позвонил по телефону — один или десять. Но независимо от того — один или десять — теперь уже известие о том, что у меня имеются фотокопии банковских чеков, дошло до тех, до кого нужно. Может, оно уже никого и не интересовало, но, возможно, оно стоило подороже всякого бронированного автомобиля. В тот момент я не знал, кончена моя жизнь или я могу еще немножко пожить.

Но страха я не испытывал: что суждено, то суждено, и против судьбы не попрешь.

Я вел машину и вспоминал всех, кого потерял по дороге: целая гора мертвецов, и почти все они умерли не своей смертью. Первое время мне каждую ночь снилось, что ко мне врываются, высадив дверь, и расстреливают меня из автоматов — такие же кошмары мучили меня когда-то в Корлеоне, когда расправились с Доктором. И я просыпался весь в поту.

Но потом перестал об этом думать.

Со времени последних событий, о которых я рассказал, прошло три года. Единственное, что я могу сказать об этих трех годах, это то, что я вновь стал крестьянином. Возделываю свою землю — тот участок, что купил я, и тот, что был у отца. На этом участке, в земле, когда боронил на тракторе, я нашел лемех плуга, который сломался однажды в сентябре, когда я был еще маленький. Отец опустился на землю, около мула. Он сидел молча и рассматривал свои натруженные руки. Даже выругаться у него не было сил.

В селении нынче все не так, как когда-то. Можно себе спокойно жить-поживать без того, чтобы на тебя все глазели и о тебе судачили. В самом деле, мы встречаемся с Финуццей, а мой двоюродный брат, который живет с ней в соседнем доме и хотел меня на ней женить, даже ничего об этом не знает. Если бы такое случилось тридцать лет назад, через пять минут все в селении только об этом бы и болтали и бедняжка умерла бы со стыда. Финуцца хотела выйти замуж, но так как ей это не удалось, в конце концов утешилась тем, что нашла себе мужчину.

Не то чтобы я не хотел на ней жениться: она была хорошая женщина, порядочная, к тому же обиженная судьбой. Но нельзя повторять в жизни ошибок. А я один раз уже совершил ошибку, женившись на Нучче. Мужчина волен делать то, что хочет, но родители, братья и сестры, жена и дети не должны из-за этого страдать — они должны оставаться ни к чему не причастными и незапятнанными. Я всегда старался так поступать. Но в конце концов Нучча все равно узнала, кто я, и это ей стало известно не от меня. Я уверен, что из-за этого она и умерла. И если бы у нас тогда уже родился ребенок, то он или тоже погиб бы, или рос бы кое-как, под присмотром тетушек, соседей, в компании уличных ребят.

Все эти три года в селении я старался, чтобы обо мне ничего не узнали. Как-то вечером, когда я пешком возвращался домой, ко мне пристали трое парней, строивших из себя гангстеров. Это не было ограбление. В наших местах так не грабят. Самое большее может приехать кто-то из соседнего селения или городка и очистить банк или почту. Если бы я дал им пару десятитысячных бумажек, они бы от меня отстали и еще сказали бы «спасибо».

— Ну, что сдрейфил? — спрашивали они. И со смехом пытались повалить меня на землю. Мне ничего не стоило размозжить одному из них башку, чтобы научить двух остальных хорошим манерам. Однако я, избегая драки, сумел уверить их, что денег у меня нет и что в полицию я на них жаловаться не буду, но, когда один из них схватил меня за руку и хотел ее заломить, я напрягся и ему это не удалось. А его дружки стали над ним насмехаться, говорить, что он слабак, которому не справиться с собственным дедушкой. А я, выглядящий старше чем на свои пятьдесят три года, смеялся вместе с ними и прикидывался в самом деле дедушкой. Так дело обернулось шуткой и кончилось тем, что мы разошлись по-хорошему.

В другой раз у меня зашел спор из-за межи с соседями, купившими участок рядом с моим и захотевшими проложить дорожку, которая наполовину шла бы по моей земле. Вспоминаю также ссору с трактористом, потребовавшим сверх условленного, а также с хозяином соседнего дома, который, прежде чем вернуться в селение, работал на Севере и позабыл, как ведут себя воспитанные люди.

Но я ни разу не пролил ни капли крови. Кто со мной знаком, знает меня только в лицо, и, если мы здороваемся, первым здороваюсь я. Меня интересует только моя земля. И ничего больше. Как прекрасно возделывать землю без страха, что тебе может грозить голод. Спать в постели под простыней, не прислушиваясь, идет ли на дворе дождь. Потому что иногда дождь — это погибель, а иногда отсутствие дождя — тоже погибель. Но на тот случай, когда дождя нет, я пробурил колодец — современный артезианский колодец глубиной в восемьдесят метров. И вода у меня есть всегда, даже когда господь бог не желает ее ниспослать людям. Вот для чего нужны деньги.

Бывают они нужны и на другое. Язву желудка я лечил в Швейцарии, сперва в Беллинцоне, потом в Цюрихе у врача, которого знавал во времена дона Нино, умершего, да будет земля ему пухом, тоже в Швейцарии. И вылечил язву я благодаря деньгам, потому что в Италии, если хочешь наверняка выздороветь, надо ехать за границу, а для этого требуются денежки.

Нужны деньги и тогда, когда меня охватывает тоска по морю. Тогда, не говоря никому ни слова, я уезжаю и отправляюсь в Палермо. Я купил себе машину «ритмо-дизель», настоящую игрушку. Я приезжаю, снимаю хороший номер в дорогой гостинице, ем в ресторане, где подают такую свежую рыбу, что она кажется еще живой, и официанты одеты в черные костюмы, а ночью сплю с такой девицей, какой у нас в селении не увидишь даже в кино. Тратить деньги на шикарные ботинки — это не по мне, но ради такого я всегда готов, не скупясь, открыть бумажник. А когда устану, возвращаюсь домой. Иногда кто-нибудь видит, как я приезжаю, и спрашивает, где я был.

— Ездил в ИНПС[62] насчет пенсии, — отвечаю я. Или же — делал анализы из-за своей язвы, или же — был на сельскохозяйственной ярмарке. Словом, там, куда ездят приличные люди.

Иной раз летом я остаюсь ночевать в поле. Так же, как в детстве с отцом и братьями. Но теперь сплю не на голой земле: для этого я уже не в том возрасте. Я выстроил себе домик, всего с одной комнатой, лишь бы не мочил дождь. Вечером что-нибудь готовлю на ужин, а потом выхожу на воздух и слушаю ночные звуки, пока не сморит сон.

— Все-то у тебя есть, Джованнино, — нередко говорит мне двоюродный братец, когда мы с ним видимся. Но это не так. У него есть жена, а у меня нет. Он живет себе бездумно, а я нет. Он меня приглашает каждое воскресенье, и я иногда к нему хожу. Но денег в долг никогда ему не даю. Если пройдет слух, что я могу запросто вынуть из кармана пару миллионов, прощай спокойная жизнь.

Поэтому я торгуюсь даже из-за пяти тысяч лир и во всех лавках, где что-нибудь покупаю, стараюсь получить скидку. Поэтому мне удается жить неприметно, а иной раз меня все это даже забавляет. А задушевных разговоров ни с кем не вожу, да мне этого и не нужно. Но не из-за высокомерия. Я просто уже привык так жить. Сперва я доверял всем, кто принадлежал к Семьям. И появились Корлеонцы, которые плевали на эти правила. Потом доверял только той Семье, в которую входил сам. И появились предатели, устроившие бойню и перебившие всех остальных. Так разве могу я теперь доверять кому-нибудь из односельчан, которые только называют себя моими друзьями и даже представить себе не могут, какова моя настоящая жизнь.

Самое большее — обменяться парой слов о погоде, о видах на урожай и о химических средствах борьбы с сорняками, которые теперь применяют. Да и вообще у меня нет времени на разговоры. Каждое утро покупаю «Сицилию» и читаю почти от корки и до корки. Делаю покупки, кое-что по дому, пью кофе в баре, и нескольких часов, свободных от работы в поле, как не бывало. Это бедная жизнь, но она для меня — отдых. И она мне правится.

В память о былых временах я храню только две вещи. Прежде всего пистолет, неизменно вместе с оформленным по всем правилам разрешением на ношение оружия. Только нынче он тоже отдыхает, покоясь в ящике комода. Я никогда не беру его с собой, когда выхожу из дому. Я знаю, что меня не могут убить. Но если я и заблуждаюсь насчет своей безопасности и моя судьба притаилась где-нибудь в темноте за углом, есть у меня пистолет или нет — все равно без разницы. Я об этом не думаю и не трясусь от страха. В оставшиеся мне годы мне хочется жить и спать спокойно.

Второе, что я храню — это воспоминания. Я знавал больших людей, людей в настоящем смысле этого слова. И в жизни мне выпали на долю испытания, которые пережил далеко не каждый. О некоторых из них я рассказал, но о других не могу, да и не хочу говорить. Если у человека нет секретов, которые надо хранить, значит, он прожил пустую и бесполезную жизнь.

Самые приятные воспоминания — самые незначительные, если рассказывать о них, они кажутся сущей чепухой. Некоторые летние вечера на усадьбе дона Пеппе вместе с другими молодыми ребятами. А потом — когда я в первый раз сел за руль машины или когда, называя меня по фамилии, перед ней впервые добавили «синьор». Но чаще всего вспоминаются некоторые минуты, проведенные с женой, и жизнь в Семьях, где я работал. Наверно, так бывает и у солдат во время войны: знакомятся между собой разные люди, которых каждую минуту поджидает смерть. И даже если уцелеют, потом они вернутся на «гражданку» и никогда уже больше не встретятся друг с другом. Но в те дни, когда были вместе, они чувствовали себя братьями. Потому что у солдат все потребности, все желания и мысли одинаковы. И оттого некоторые слова, даже произнесенные еле слышным шепотом, звучат, будто колокола в день Пасхи.

И некоторых из них я любил. Не только Стефано Бонтате и Саро Получлена. И многих из них уважал. И многие из них меня научили жизни, которая жестокий зверь, большой и сильный. Но ведь и хищные звери кормят молоком своих детенышей и вылизывают их, чтобы вычистить шерстку.

Я не был хорошим человеком, но я это сознавал, когда совершал какой-нибудь дурной поступок. Я рассказал тут только то, о чем мог рассказать, но мой пистолет пропел больше десятка раз последнюю песню тем, кто того заслуживал, но также и кое-кому, кто того не заслужил. Когда я так поступал, то об этом не думал, а если и думал, то все равно делал, потому что имел на то свои причины. И за это надо платить. Целой страницы не хватило бы для имен всех тех, кого я знал и кто заплатил собственной жизнью или пожизненным заключением.

Мне повезло. Жизнь, которую я прожил, оставила мне лишь шрам на ноге да язву желудка. Все остальное она навеки унесла — из всех, кого я знал, живы лишь немногие, да и те в тюрьме и никогда не выйдут на свободу. Остальных всех убили. Уцелел лишь я один. Живой, но один. Работа в поле да воспоминания — вот и вся моя компания.

Однако подчеркиваю: именно воспоминания — и никаких сожалений. О чем я могу жалеть? Ведь мне от рождения было предуготовано погибнуть в шахте, как моему брату. Или же пойти по дороге отца: до семидесяти лет за жалкие гроши гнуть спину на хозяина. Или же выучиться говорить на туринском диалекте на каком-нибудь заводе, выпускающем болты, вдалеке от моего селения, от моря, от родителей. Так разве мне есть о чем жалеть?

Я прожил жизнь такую, какую прожил. Она была то хорошей, то плохой — как уж выпадало. И если бы я родился вновь, то хотел бы прожить точно такую же.

Я ни в чем не раскаиваюсь.

В середине 1988 года в Италии вышла книга, наделавшая много шума: среди множества сочинений о мафии — и художественных, и публицистических, и научных — она привлекла внимание критики и читателей своей необычностью. Оставшийся анонимным автор предложил читателям выполненную им литературную запись воспоминаний также оставшегося неизвестным мафиозо по имени Джованни, который, кое-что не договаривая, кое-кого не называя, рассказал ему историю всей своей жизни — от нищего батрака в горном сицилийском селении до сначала охранника-«гориллы», а затем высококвалифицированного профессионального убийцы — члена одной из «семей» мафии, действовавшей в столице Сицилии — Палермо. Анонимный автор назвал эту исповедь, потрясающую своей откровенностью и жестокой правдивостью, «Уважаемый человек — поразительное свидетельство изнутри мафии». «Уважаемый человек», или «человек чести» — на языке мафии означает: член мафии, свято соблюдающий ее законы, за нарушение которых его ждет смерть — в их безусловном и безропотном выполнении он клянется при приеме в «семью». Джованни — «уважаемый человек»: проявленное к нему неуважение рассматривается как неуважение к «семье», к которой он принадлежит, и сурово карается; он и «человек действия», то есть такой мафиозо, который способен не только выполнять «технические» функции или охранять боссов, но и осуществлять «операции» — профессионально убивать, соблюдая полную секретность… Главное качество «человека чести» — не только абсолютная преданность «семье», не только «профессиональный опыт» и смелость, но и умение молчать, никогда не задавать лишних вопросов…

Джованни просто и безыскусно, порой грубовато, порой с крестьянским юмором повествует в первых главах книги о том, как он стал мафиозо. И этот его рассказ, на наш взгляд, убедительнее всех социологических исследований отвечает на вопрос о рекрутировании мафии, о самой природе этой организации, насчитывающей на Сицилии более двух веков существования. Нищета и забитость — вот что питает мафию, и правы те итальянские писатели-меридионалисты (так называются исследователи проблем жизни Южной Италии), которые говорят, что, пока на Сицилии и во всей Южной Италии будут существовать отсталость, бесправие, неграмотность, пережитки и обычаи прошлых времен, до тех пор у мафии будет питательная среда…

Далее Джованни рассказывает о своих «делах» и «операциях», и его повествование превращается в захватывающий детективный и приключенческий роман. Он участвует во многих кровавых переделках, говорит о вожаках мафии, которых знал лично или близко наблюдал. У него точный язык, феноменальная память. Борьба — и хитростью, и оружием — идет на два фронта — против органов правопорядка, охотящихся за мафиози (преимущественно рядовыми, как Джованни), и конкурирующих группировок — главным образом «семьи» из Корлеоне. Но потом возникает и третий — самый опасный и самый беспощадный — фронт: в «семье» появляются предатели, там начинается внутренняя борьба за власть. Рассказ Джованни доходит до самого последнего времени, до 1986 года, когда опьяневшая от огромных денег, нажитых торговлей наркотиками, и от пролитой крови мафия убивает в Палермо генерала Альберто Далла Кьезу и его молодую жену. После этого убийства префекта Сицилии, направленного на остров для подавления мафии, после гибели всей «семьи» Джованни, он благоразумно решает выйти из игры, унося с собой все свои секреты и тяжкие воспоминания…

Тут надо сказать, что книга «Человек чести» привлекла внимание не только читающей публики, но и органов, занимающихся борьбой против мафии. Полиция захотела раскрыть фамилии обоих анонимов — и писателя — автора литературной записи, и самого героя, скрывшегося под именем Джованни. Эффект был неожиданный, на что и рассчитывал Аноним. Автором оказался известный писатель, мастер детективного жанра Энцо Руссо, его герой Джованни — вымышленным персонажем, плодом его писательской фантазии, а «литературная запись» бесед — типичной литературной мистификацией, образцов которой немало имеется в классической литературе…

Однако все же вряд ли можно поручиться за то, что книга и ее главный персонаж и впрямь плод творческой фантазии. Кто знает, не пришлось ли автору, самому уроженцу Сицилии, проводящему там каждое лето, действительно встречаться с неким Джованни, обещая сохранить его фамилию в тайне…

Итак, перед нами художественное произведение, детективный роман, но вместе с тем и плод тщательного многолетнего изучения писателем уймы материалов о мафии — газетных, судебных отчетов, подлинных документов за три-четыре десятка лет. Энцо Руссо, помимо того, снабжает свою «запись бесед» с Джованни множеством сносок и пояснений — весь этот «аппарат» реалий придает роману особую жизненность и достоверность. И все же это не документальная проза, не просто биография — или, точнее, «автобиография» — наемного убийцы из мафии. Перед нами, повторим, подлинно художественное произведение, биографический роман, в котором возникает перед читателем не только и не столько социальный фон, сколько личность, характер мафиозо — подлинного или частично вымышленного — по имени Джованни, раскрывается его психология. Причем образ, характер Джованни мы видим в развитии — с годами он делается не только опытнее, но и осознает окружающее и свою роль в том, что происходит вокруг. Джованни признается, что книг он не читает, но он внимательно изучает газеты, особенно в том, что касается мафии и ее проблем, неплохо разбирается в политической игре на Сицилии. Он осознает, что меняется и он сам, и вся мафия. Джованни не одобряет перемен: он типичный представитель «старой» мафии с ее своеобразным кодексом чести, ему не по нутру бессмысленная кровожадность «новой» мафии, стремящейся к безудержному обогащению и власти. Участвуя во многих преступлениях, сам убивая по приказу людей, он против нынешнего главного занятия мафии — торговли наркотиками и оружием.

Однако — в отличие от многих других появившихся автобиографий, авторы которых — бывшие мафиози или террористы — каются во всех грехах и обещают встать на путь истинный, герой «Человека чести» ни в чем не кается, ни о чем не жалеет, готов начать прожитую жизнь сначала… Ведь он считает, что прожил жизнь достойно, что он человек «честный» и достойный уважения — он никогда никого не предал, был верен друзьям и «крестным отцам»… Что ж, может быть, такой финал заслуживает большего доверия, более жизнен и реалистичен, чем покаянные речи и битье себя в грудь некоторых «раскаявшихся», надеющихся таким образом вернуть свободу и уважение…

Энцо Руссо удалось показать опасность мафии не только как преступной организации, проделавшей большую эволюцию от защиты интересов помещиков-латифундистов до изощреннейших методов торговли героином и слияния с коррумпированными «верхами», но и ту моральную опасность, которую она несет сицилийской бедноте.

Книга нелегка для перевода — она написана характерным языком сицилийского крестьянина (правда, язык Джованни постепенно становится менее примитивным, более современным и «городским») со многими вкраплениями диалектизмов, слов и понятий мафиозного обихода. Читатель знакомится со многими реалиями: со сложной структурой мафии — ее «семьями», «комиссиями», «куполами» (совещаниями в верхах), выборами «крестного отца» и так далее, с ее иерархией — «десятками», состоящими из простых «парней», «солдат», которыми командуют «старшие», с церемонией клятвы и всем прочим, проникает, словно изнутри, в психологию этого замкнутого мирка со своими непреложными законами, выработанными за столетия. В глубине психологических характеристик, данных словно мимоходом, описаниях природы и быта, сюжетном построении, создающем полную иллюзию перипетий подлинной жизни, в напряженности действия отдельных эпизодов чувствуется рука талантливого и опытного писателя.

Энцо Руссо занимает заметное место среди мастеров итальянского детектива — жанра, получившего ныне в Италии неожиданно быстрое развитие. «Человек чести» имел широкий успех, переведен на многие языки, по роману снимается фильм. Вызвать сенсацию после успеха телесериалов и романа «Спрут», после «Имени розы» Умберто Эко в Италии не так-то легко.

Энцо Руссо 44 года, он родился на Сицилии, жил в Неаполе и Риме, но уже много лет живет в городке Монца возле Милана, куда ездит на работу в редакцию газеты. Дебютировал он фантастико-политическим приключенческим романом «Досье “Америка-2”» в 1976 году. Но еще раньше начал писать детективные повести для подростков, объединенные сквозным персонажем — отчаянной девчонкой Россаной, дочерью полицейского комиссара, которая во всех расследованиях опережает своего отца. Более десятка книг в этой серии вышли в солидном издательстве «Мондадори», с которым связана вся дальнейшая деятельность Руссо. Одна из этих детективных повестей для подростков переведена у нас («Следствие ведет Россана», «Детская литература», 1984). Успех в жанре детектива — уже теперь для взрослых — упрочил роман «Дело Монтекристо», вышедший тоже в 1976 году, удостоенный нескольких премий и переведенный за границей.

В следующем, 1977 году, Руссо выпустил политический детектив «Логово горностаев». Этот роман, посвященный разоблачению неофашистских заговорщиков, имел большой резонанс, так как вышел в разгар борьбы с «черным» (фашистским) терроризмом в Италии. В этой книге ярко проявились некоторые типичные черты итальянского детектива — его гражданственный, социально-политический характер и вместе с тем близость к стихии повседневной жизни — и любовь, и семейная жизнь, и быт его героев неизменно занимают важное место. Да и судья Балестрини (как впоследствии и комиссар Каттани из «Спрута», и Джованни из «Человека чести») — не некий супермен, а обычный человек, со всеми слабостями и недостатками, зависящий от внешних обстоятельств, которые сильнее его: в этом тоже одна из черт итальянского социально-политического детектива. «Логово горностаев» знакомо нашему читателю — перевод романа публиковался в журнале «Иностранная литература» (№№ 10 и 11 за 1984 год), а также выходит отдельной книгой в издательстве «Прогресс».

Весьма любопытным представляется и вышедший в 1979 году роман Руссо «Вторник дьявола», несколько напоминающий по атмосфере «Имя розы» Умберто Эко (заметим, что книга Руссо вышла за год до «Имени розы»). Действие также происходит в монастыре, столь же таинствен предмет поисков (он же и причина серии загадочных убийств) — некий документ, скрываемый монахами.

Летом 1990 года издательство «Мондадори» выпустило в свет новый роман Энцо Руссо. Его название — «Четырнадцатый ноль». Для того чтобы написать цифру, которая дает представление об общем капитале мафии в Италии, требуется именно четырнадцать нулей: сто тысяч миллиардов лир (восемьдесят миллиардов долларов) — таков ее годовой оборот… Итак, еще один роман о мафии — на этот раз о ее самых высших сферах — мирке большого бизнеса, в основе которого опять-таки торговля наркотиками, финансовые махинации, отмывание «грязных» денег. Книгу уже переводят в нескольких странах.

Оглядываясь на творчество Энцо Руссо, убеждаешься, что диапазон интересов писателя достаточно широк: не выходя далеко за рамки излюбленного жанра политического детектива, он критически, а то и обличая, исследует природу, власти в ее самых различных ипостасях: наднациональные монополии, стремящиеся установить власть над всем миром, — в фантастическом политическом романе «Досье “Америка-2”»; стремление к духовной, а на деле и политической власти католической церкви и монахов-иезуитов — в детективе «Вторник дьявола»; угроза фашистского переворота и установления власти «сильной рукой» в Италии — в романе «Логово горностаев»; и наконец, рвущаяся к власти мафия, пытающаяся упрочить свое господство любыми средствами — от уголовных преступлений до гигантских финансовых махинаций — в исповеди мафиозо «Человек чести» и романе «Четырнадцатый ноль».

Г. Д. Богемский

Томмазо Бушетта — один из главарей итало-американской мафии. Представитель «старой» мафии, он бежал от своих врагов в Бразилию, где сделал пластическую операцию лица. Арестованный в Сан-Паулу, где был директором таксопарка, который служил прикрытием для торговли наркотиками, он был доставлен в Рим. Желая отомстить «новой» мафии, уничтожившей его родственников, он впервые в истории мафии на таком «высоком уровне» нарушил закон круговой поруки, заговора молчания («омерта́») и выдал множество мафиози. На основании его показаний в 1984 году были выданы ордера на арест 366 человек и в 1986 году в Палермо начался сенсационный судебный процесс над мафией. — Прим. перев.

«Pax romana» — «Римский мир», мир под властью Рима. Так называлась система распространения Древним Римом своего господства на завоеванные страны при помощи договоров о подчинении их Риму. — Прим. перев.

Ветвь королевской династии Бурбонов правила в Королевстве Обеих Сицилии с 1735 по 1805 и с 1814 по 1860 год — до создания в 1861 году Итальянского королевства (окончательно Италия была объединена в 1870 году после присоединения Рима). — Прим. перев.

«Садами» на Сицилии называют рощи и плантации цитрусовых. — Прим. перев.

В итальянском тексте очень много сицилийских диалектизмов, а также слов и выражений на жаргоне мафии, которые переводчик по мере сил старался возможно ближе передать на русском. — Прим. перев.

Мера земли, равная 2143 квадратным метрам. — Прим. автора.

Пеппе, Пеппино — уменьшительные от имени Джузеппе. — Прим. перев.

Так южане в насмешку называют жителей Севера страны, где вместо макарон основной продукт — кукуруза. — Прим. перев.

Гражданский титул и форма обращения к лицам, награжденным орденами. — Прим. перев.

Буквально: Майская долина. — Прим. перев.

Джузеппе Дженко Руссо. Родился в 1894 году, его всегда заслонял пользовавшийся большим авторитетом Калоджеро Виццини. Оплотом его власти было селение Муссомели в провинции Кальтаниссетты. Однако, в отличие от Виццини, Руссо довелось самому пережить закат своего поколения — новая, рвущаяся к власти палермская садовая и строительная мафия его игнорировала. Зато правосудие оказывало ему максимальное внимание: он был арестован и после судебного процесса сослан в Ловеро в провинции Бергамо. Наверно, это был первый столь важный ссыльный в современной истории мафии. — Прим. автора.

«Сопрастанте» — надсмотрщик, приказчик — доверенное лицо землевладельца, надзирающее за батраками. Одновременно (как в данном случае) Старший — «чин» в иерархии мафии, командир «десятки». — Прим. перев.

Сальваторе Джулиано — знаменитый сицилийский бандит, действовавший в первые послевоенные годы по указке латифундистов итало-американской мафии и сепаратистов. — Прим. перев.

Калоджеро Виццини. В 1954 году, когда он умер, ему еще не было семидесяти. «Дон Кало́» считался главой сицилийской мафии, хотя его «царством» была Виллальба, сельскохозяйственный городок в провинции Палермо. Это, несомненно, был последний авторитетный представитель так называемой старой мафии, во всяком случае, «облагороженный» широкими политическими знакомствами и открытый для постоянных дипломатических контактов с центрами экономической власти и с другими «семьями» Сицилии и Соединенных Штатов. — Прим. автора.

Франческо Ди Кристина. Глава сильной и активной «семьи» в Рьези, в провинции Кальтаниссетты, принадлежал к традиционной латифундистской мафии. Когда он умер естественной смертью в 1961 году, много шума наделало то, что в знак траура были закрыты все государственные учреждения. Ему наследовал сын Джузеппе, который включился — хотя и был принят неохотно — в процесс усиления палермской мафии. Был одним из организаторов кровавой бойни на Виале Лацио. Когда почуял, что мафия из Корлеоне собирается его уничтожить, пытался переговорить с капитаном карабинеров Петтинато. Был убит 30 мая 1978 года. — Прим. автора.

Буквально: молодой парень, на языке мафии — «рядовой» в ее организации. — Прим. перев.

Буквально: «мышонок» — модель малолитражной машини «Фиат». — Прим. перев.

Микеле Наварра. Врач и директор больницы в Корлеоне. Это был мафиозо старой школы, более заботившийся о своем престиже и внешней стороне дела, чем об обогащении. Когда он поссорился с одним из своих подчиненных — Лючано Лиджо, возможно, он недооценил опасность и наверняка не понял, что за этим согбенным от болезни человечком стоит новое, готовое на все поколение мафии. Он был убит во время грозы на дороге в нескольких километрах от Корлеоне, когда ехал вместе с другим врачом в своей машине. Это произошло 2 августа 1958 года. Наварре было тогда 53 года. — Прим. автора.

Перекресток улиц Макуэда и Вптторио Эмануэле, — Прим. автора; Куаттро Канти (буквально: «Четыре стороны») называют в Палермо центральную площадь города — Пьяцца Вильена. — Прим. перев.

Предвыборная эмблема Итальянской коммунистической партии. — Прим. перев.

Эмблема Христианско-демократической партии. — Прим. перев.

Лючано Лиджо. Его считают единственным человеком, оставшимся во главе мафии, который способен руководить ее деятельностью даже из-за тюремной решетки. Он родился в Корлеоне в 1928 году. Его возвышение относится к началу 1958 года, когда он убил местного босса Микеле Наварру — за это преступление он был приговорен к пожизненному заключению. Этот приговор был единственным в его жизни: в самом деле, даже на судебном процессе в Палермо он был оправдан за недостаточностью улик. Арестованный в 1964 году, он вскоре бежал из клиники, куда был помещен, так как болел болезнью Потта, и скрылся. Через десять лет был вновь арестован, в Милане, и с тех пор находится в заключении. Но сгорбившийся из-за болезни, малограмотный полевой сторож преобразился: он превратился в элегантного, уверенного в себе господина, довольно правильно говорящего по-итальянски, читающего серьезные книги и занимающегося живописью. Недавняя выставка его картин в Палермо вызвала жаркие споры. — Прим. автора.

Модель автомобиля. — Прим. перев.

Гаспаре Пишотта — двоюродный брат и заместитель Сальваторе Джулиано, умер, отравленный в тюрьме в 1954 году. — Прим. перев.

День святой Епифании — 7 января — итальянский праздник, когда фея Бефана в образе доброй старушки, подобно Деду Морозу, приносит детям подарки. — Прим. перев.

Полное название газеты — «Иль джорнале ди Сичилия». — Прим. автора.

Сорт итальянских дешевых сигарет. — Прим. перев.

Марка автомобиля. — Прим. перев.

Название тюрьмы в Палермо. — Прим. перев.

Модель автомобиля «Фиат». — Прим. перев.

Возможно, речь идет о Винченцо Манискалько. — Прим. автора.

Так сокращенно называют в Италии парламентскую комиссию по борьбе с мафией. — Прим. перев.

Модель автомобиля «Фиат». — Прим. перев.

Модель автомобиля «Фиат». — Прим. перев.

Городское полицейское управление. — Прим. перев.

Так в Италии часто называют полицейских. — Прим. перев.

Микеле Каватайо. Родился в 1920 году, убит в трагический вечер кровавой бойни на Бульваре Лацио. Этот эпизод вдохновил создателей фильма «Признание комиссара полиции прокурору Республики» режиссера Дамиано Дамиани. Группа людей в полицейской форме вошла в контору одного предприятия и убила четверых людей, в том числе Каватайо, босса Акуасанты, и жестокого киллера, прозванного «зверем» и считающегося виновником кровавой бойни в Чакулли. — Прим. автора.

Марка легкого мотоцикла. — Прим. перев.

«Боевое» подразделение мафии, состоящее примерно из десяти человек. — Прим. автора.

Ассигнация в десять тысяч лир. — Прим. автора.

Уменьшительное от Винченцо. — Прим. автора.

Органы управления в сельской местности, аналогичные муниципалитетам в городах. — Прим. перев.

Сальваторе Риина и Бернардо Провенцано. О них упоминали всегда вместе, и вместе они были заочно приговорены к пожизненному заключению на судебном процессе в Палермо. Они пользовались славой жестоких и неумолимых киллеров. Они много лет скрываются от закона, и нет их недавних фотографий (особенно второго из них). Это они руководят, по приказам Лючано Лиджо, группой Корлеонцев, которая в течение последних десяти лет добилась безраздельно господствующего положения. — Прим. автора.

Стефано Бонтате. Сын «дона Паолино», совсем молодым унаследовал круг деятельности и руководство Семьей. Закончил юридический факультет. Менее кровожадный, чем другие палермские боссы его времени, считался самым авторитетным представителем так называемого умеренного крыла и — как свидетельствовали Бушетта и Конторно — до последнего верил, что удастся избежать худшего путем переговоров. Был убит очередью из «Калашникова», когда вечером возвращался домой, в апреле 1981 года, в свой день рождения. — Прим. автора.

На языке мафии: превосходный киллер. — Прим. перев.

Имеется в виду знаменитый Сальваторе Джулиано (Тури — уменьшительное от Сальваторе). — Прим. перев.

Вместе со своим двоюродным братом Иньяцио — с начала 60-х годов управляющий сицилийскими лотерейными конторами, доход которых был гораздо выше, чем в других областях Италии. Друзья Бонтате и так называемой «прежней» мафии (мафии, теряющей свои позиции), кузены Сальво обладали политическими связями на самом высоком уровне, и все расследования их деятельности оставались безрезультатными вплоть до 1984 года, когда они были арестованы за создание мафиозной организации. Два года спустя Нино умер от рака в Швейцарии, Иньяцио был осужден на семь лет (один год ему скостили) на судебном процессе в Палермо. — Прим. автора.

«Кориолано делла Флореста» — прозвище Тотуччо Конторно. — Прим. автора.

Прозвище Пино Греко, киллера из семьи Чакулли. — Прим. автора.

Его убили 2 декабря 1984 года, через полгода после освобождения из тюрьмы. — Прим. автора.

Гранита — вид мороженого: тертый лед, политый фруктовым соком или кофе. — Прим. перев.

Особое палермское блюдо. — Прим. автора.

Вероятно, обрезание. — Прим. автора.

Выходящая в Палермо газета «Ора» («Час»). — Прим. перев.

Оплетенная соломой бутылка, чаще всего двухлитровая. — Прим. перев.

На сицилийском диалекте — молодой парень, мальчик. — Прим. автора.

Первое означает — чтобы тебя убить, а второе — чтобы поговорить с тобой. — Прим. автора.

Старинная палермская гостиница на берегу моря, построенная семейством Флорио. — Прим. автора.

Кислота, которую применяли в камере смерти, не воздействует на металлы. — Прим. автора.

Вероятно, речь идет о судье-следователе Рокко Кинничи. — Прим. автора.

На многих судебных процессах в Италии, в частности по делам о преступлениях мафии, обвиняемые в целях безопасности находятся в больших железных клетках. — Прим. перев.

Национальный институт социального страхования. — Прим. перев.