Четырехэтажка протяжно завывала, будто сказочный дикий зверь, продуваемая ветром через закопченные глазницы окон. Ута неподвижно лежала, свернувшись калачиком, на детском пыльном матрасе в углу у оконного проема. Это место ей нравилось: отличный обзор, все как на ладони. Хотя «лежка» не из самых лучших, даже, можно сказать, из опасных. Отходов почти никаких, если не считать огромную пробоину в стене в одной из квартир на третьем этаже, выводящую в соседний подъезд.

Она достала пачку «Данхила», закурила, с наслаждением затягиваясь. В голову почему-то лезли мрачные мысли. А это хуже всего, выбивает из колеи. Начинаешь нервничать, суетиться, делать ошибки. Работа, естественно, насмарку. А малейшая ошибка в ее положении может стоить головы. И в мозгу неустанно свербит: «Самое дорогое в жизни — глупость». Притушив окурок, она спрятала его в полиэтиленовый пакет, где уже звякали две вчерашние стреляные гильзы. Даже для экскрементов и мусора у нее был специальный пакет. Она ни где не должна оставлять после себя никаких следов. Это главное неукоснительное правило, которому она следовала всегда.

Она ждала приближения сумерек. Это было самое удобное для охоты время. После выстрела, как всегда — паника, потом начинают шевелиться, прочесывать, «зачищать». А в наступившей темноте вряд ли кто сюда сунется. Самим же дороже встанет. Двумя этажами ниже незваных гостей ждет пара искусно установленных Расулом «растяжек».

Она придвинула винтовку поближе к себе, напряженно вслушиваясь в завывание ветра, гуляющего по крыше, по заброшенному мертвому зданию с убитыми глазницами.

Уте вспомнились далекий заснеженный в это время года Тарту, поседевшая рано мать, родной университет, в котором училась, и надо сказать, неплохо училась. Почему же она здесь? В этой проклятой богом «дыре». В этой поганой холодной коробке, продуваемой насквозь холодным промозглым ветром, на грязном рваном матрасе, разостланном на захламленном цементном полу. Да, она и не Ута вовсе! Здесь она для всех Фатима!

Почему она здесь? Что привело ее сюда? Лютая ненависть? Месть? Деньги? Наверное, и то и другое, и третье. Ненависть к русским, переданная с молоком матери. Месть за убитого на Восточном фронте под Волховым деда, который воевал против частей Красной армии в группе «лесных братьев» под командованием своего земляка, Альфонса Ребане, потом в легендарной разведгруппе «Эрна», входящей в состав войск СС. За многострадальную его семью, что репрессировали после войны проклятые «коммуняки» и выслали в далекое Забайкалье. Месть за мамину четырехлетнюю сестренку, которая умерла в суровую зиму в далекой захолустной сибирской деревеньке. Наконец, месть за Хельгу, любимую подругу, почти сестру, с которой на соревнованиях разного уровня пробежала на лыжах не один десяток тысяч километров, которую в 95-ом в Грозном озверевшие солдаты, мстя за убитых товарищей, разорвали бэтээрами.

А что же деньги? Да, конечно, и деньги! Что скрывать. Она неплохо заработала на той и на этой войне, отстреливая из засады русских офицеров и солдат. За это платили. И платили не плохо. Платили «зелеными». После первой чеченской она прекрасно устроилась в Германии в Гамбурге, тренером по стрельбе. Часто приезжала к старенькой матери и родственникам в Эстонию с полными руками подарков. Они были рады за нее. Считали, что ее жизнь удалась, что она имеет хорошую любимую работу, что она вышла за границей удачно замуж. Замуж? Ха! Ха! Ха! Да она терпеть не может этих вонючих скотов, волосатых грубых мужиков. Она всегда испытывала к ним отвращение. Началось с того, как на одной из студенческих вечеринок ее пьяную пытались изнасиловать двое однокурсников. До сих пор она испытывает омерзение и покрывается «гусиной кожей», вспоминая их слюнявые губы и потные суетливые руки, ползающие словно осьминоги по ее стройному телу.

Подкатывался и здесь один молодой чеченец, красавец Рустам, думал, наверное, что неотразим, как Парис. Рассчитывал, видно, что она тут же кинется ему в объятия, забыв обо всем на свете. Но она отшила его. Потом он опять на одной из конспиративных квартир, где они вместе скрывались, попытался позволить себе лишнее и силой овладеть ею. Ей надоели его домогательства и она пожаловалась Исе. После чего боевики боялись посмотреть в ее сторону, не то что дотронуться пальцем. Иса, правая рука эмира Абу Джафара, его слово в отряде закон. Никто не смеет перечить ему. Иначе — жестокая смерть!

Она была всегда осторожной во всем, даже в своих привязанностях, и уж тем более в убийствах, в отличие от Хельги, за что та и поплатилась. Ута старалась в день делать не более двух выстрелов, это было как бы неписаным правилом для нее, гарантией ее безопасности. Хельга же, стреляя, входила в такой раж, что уже не могла остановиться. Она была азартным человеком и отменным стрелком. Президент Джохар Дудаев высоко ценил их дуэт. Хельга получала от «охоты» не только порцию адреналина, но и огромное наслаждение, сродни оргазму. Она буквально издевалась, играя со своими жертвами. Поочередно вгоняла пули в конечности солдатам, и когда те уже не могли двигаться и ползти, пятым выстрелом ставила окончательную точку на чьей-нибудь жизни.

Ута бережно извлекла винтовку из чехла. Прицел и ствол для маскировки были обмотаны тряпьем.

— Ишак, вонючий! — проронила она вслух, вспомнив, как Рамзан, эта волосатая грубая горилла, в пещере в темноте нечаянно уронил на ее винтовку ящик с боеприпасами, при этом разбив вдребезги ночной прицел. Что тогда было, трудно передать словами. Иса, рассвирепев, чуть не замочил боевика на месте. В базовом лагере под Ножай-Юртом были четыре снайпера: она, украинец Микола Ковтун из Львова, одноглазый афганец Абдулла и молодая чеченка Зухра. С молчаливой дикой Зухрой ей трудно было найти общий язык, та шарахалась от нее, как затравленный зверек, сверкая в испуге большими карими глазами, да она особенно и не стремилась к контакту с этой дикаркой. С тупым грязным арабом тем более. Что может быть общего у отличницы университета с темным немытым туземцем? С Миколой же у них сложились нормальные деловые отношения, можно сказать, даже дружеские, но не больше. Парень он был из себя видный, с внушительным послужным списком. Когда-то служил в спецназе в Афгане, потом воевал в Приднестровье, Карабахе, на Балканах. Ковтун неоднократно предлагал ей работать в паре, но она отказывалась, слишком опасно, Лучше надеяться только на себя. Так вернее. Чем платить жизнью за чужие ошибки.

Ей часто снились смеющаяся румяная Хельга в белой вязаной шапочке с красным орнаментом, с лыжами на плече, горящий разрушенный Грозный, соревнования по биатлону. Как она бежит, задыхаясь и преодолевая крутые подъемы, спуски, резкие повороты. Как пытается собраться на рубеже огня. Легла! Ноги в стороны! В упор! Подвела мушку! Выдохнуть! Задержать дыхание! Плавно нажать на спусковой крючок! Бах! Передернула пальцем затвор! Бах! Выдохнуть! Собраться! Плавно затвор! Бах! Пелена перед глазами! Бах! Стучит сердце! Вырывается из груди! Выдохнула! Еще раз выдохнула! Соберись же! Бах! Черт побери! В молоко! Четыре мишени закрылись, пятая же пялится на нее, смеясь, черным кружочком! Вскочила! Винтовку за спину! Где палки?! Штрафной круг! Быстрее! Еще быстрее! Маргус загрызет после соревнований! Будет пилить весь день! Всю неделю! Бежать!

Ута достала из рюкзака термос. Надо подкрепиться, а то без движения совсем можно окоченеть от холода. Как стемнеет за ней придет Расул, невысокий хмурый чеченец лет тридцати пяти, который снимет растяжки и отведет ее на ночевку к кому-нибудь из чеченцев, в надежное место. А на рассвете она вновь выйдет на «охоту», но уже далеко отсюда.

Пока не стемнело, она решила проверить еще раз свои записи, достала из нагрудного кармана блокнотик в дорогом кожаном переплете, где вела свои расчеты. Последнюю запись она сделала вчера, а предпоследнюю три дня назад, когда сняла солдатика, загружавшего на «Урал» бачки с едой и фляги. Это было в трех километрах отсюда, у блокпоста за мостом. Пуля на излете ужалила паренька точно между лопаток. Она видела, как он, дернувшись, выронил из рук флягу и рухнул на землю. Второй солдат, что принимал у него груз, дико заорав, тут же упал на дно кузова и в испуге забился в дальний угол. Машина рванула стремительно с места, оставив убитого лежащим в глубокой колее. Для нее он был всего лишь отметкой в блокноте. Его жизнь исчислялась для Уты в хрустящих купюрах. Целой пачке купюр. Если бы она осознавала, вереницу скольких покалеченных судеб влечет за собой ее меткая пуля, она могла бы смело просить больше.

Если судьба приготовила для тебя испытания, то моли ее лишь об одной поблажке — чтобы рядом в нужный момент оказался такой человек, как Славка Зайцев. Мише Тихонову, можно сказать, повезло. Когда сознание после удара немного прояснилось, он услышал откуда-то издалека хриплый Славкин голос.

— Ну, очнулся, капитан Немо?

Послышался всплеск воды, как будто кто-то зашлепал босыми ногами по мелководью. Миша, дернувшись всем телом, зашелся в кашле и с трудом приоткрыл глаза. Он почему-то лежал щекой на сыром песке, перед ним, склонившись, на корточках сидел Славка, из-за его спины выглядывали любопытные лица незнакомых черноглазых пацанят, с мокрыми висульками чубов. Миша застонал, зажмуриваясь от лучей яркого солнца, голова раскалывалась от боли, душил непрекращающийся кашель.

— Вини-Пух, ты на хрена воды столько наглотался, жажда, что ли замучила? — продолжал ерничать Славка, хлопая ладонью его по спине. — Ладно, хватит валяться и пузыри пускать. Поднимайся, кровь надо остановить.

— Какую кровь? — пробубнил Миша, еле ворочая поцарапанным языком.

Он сделал попытку приподняться, но сильное головокружение сбило и уложило его обратно на песок.

— Нос и лоб тебе расшибло! Вон полюбуйся на свой шлем! Треснул как грецкий орех. Не выдержал. Если б не эти пацаны, не выловил бы тебя. Ты уж извини, пришлось пальцами язык вытягивать, чтобы дыхалка заработала. Скажи спасибо, булавки под рукой не оказалось, а то бы пришпилил бы его к одежде, согласно инструкции по спасению утопающих.

Мишка моргнул вместо ответа. Язык болел и, похоже, опух. Что Славка умудрился с ним сделать?

— Это ты во всем виноват, — продолжал Славка, роясь в походной аптечке. — Последний порог, последний порог! И чего я тебя только послушался? И вообще, все твоя идея, так что теперь давай-ка, сожми зубы и терпи, пока я тебе на рану спиртом плесну.

В магазине было шумно и тесно. В преддверии новогодних праздников за покупками ринулись даже те, кто в другие дни о такой мелочи, как внимание близким в виде милых подарков, даже не задумывается. Лихорадка покупок охватила весь город и люди, срываясь в обеденный перерыв с рабочих мест, вместо приятного занятия в виде поглощения пищи занимались суетливыми поисками подарков самого разного калибра — маленьких и больших, дорогих и чисто символических. Обстановка магазинов как нельзя лучше способствовала всеобщему настроению — повсюду красовались ярко наряженные елки, увешанные гирляндами и мерцающими огнями, играла веселая музыка и красочные коробки в подарочной обертке под елкой призывали не забывать порядочных граждан о необходимости совершения священного акта покупки.

В понедельник с утра Мишу Тихонова озадачил начальник отдела Евгений Михайлович Ястребов. Необходимо было срочно спаять макет опытного образца изделия, на серийный выпуск которого отдел возлагал большие надежды на будущее. Тихонов, несмотря на свои двадцать два года, уже успел заработать репутацию «золотых рук и светлой головы» в серийно-конструкторском бюро. Он учился на четвертом курсе заочного отделения политехнического института и работал на заводе в конструкторском бюро инженером. После успешного окончания техникума он пошел на завод, сколько можно здоровому парню сидеть на шее у матери, сначала он несколько месяцев проработал регулировщиком радиоаппаратуры в одном из цехов, а потом уже перешел в одну из лабораторий СКБ.

Миша давно уже привык к неожиданным заданиям начальства, и если ему поручалось спаять новый макет, ему, как правило, никто не мешал. Кроме, разве что, его непосредственного начальника, руководителя группы Федора Федоровича Белова, который имел извечную привычку весь день суетиться и мельтешить, мешая всем работать. Это был юркий маленького росточка человечек, который в силу своего холерического характера, не мог и секунды усидеть на одном месте, в голове у него ежеминутно роились и рождались интересные глобальные идеи, которыми он тут же начинал «грузить» своих подчиненных. Особенно доставалось Тихонову, как самому молодому сотруднику в лаборатории. В его обязанности входило воплощать в жизнь все гениальные наработки руководителя в жизнь, причем тут же, незамедлительно. У Федора Федоровича из-за его несобранности часто возникали с сотрудниками острые конфликты и всевозможные истории. То он нечаянно сядет на горячий паяльник, то уронит на ногу тиски, то в гараже упадет в смотровую яму, то куда-нибудь вляпается, то потеряет важную бумагу, то, уйдя домой, по рассеянности оденет чужое не по росту пальто, то отмочит еще что-нибудь… Срываясь, он во всех свалившихся на его голову бедах винил подчиненных. Но отдать должное, «котелок» у него варил замечательно, нестандартно. Руководство СКБ высоко ценило его как отличного специалиста.

Белов работал на заводе уже лет двадцать пять. Рабочий стол Федора Федоровича представлял собой уникальное зрелище, это была настоящая свалка, состоящая из обилия нужных и груды ненужных бумаг, чертежей, всяких железок, болтов, пружин, шестеренок, каких-то частей от электронных узлов и т. д. В ящике стола вообще творилось что-то невообразимое, какого только там хлама не было, одних только сломанных авторучек можно было бы вытряхнуть целый мешок. Его любимым занятием было, периодически копаться в этом бесценном для него добре. Во время ремонта лаборатории, столы некоторое время простояли в коридоре, и кто-то из чужаков видно помог ему в реализации драгоценного хлама.

— Скоты! Покрали! Хорьки! — неоднократно вопил расстроенный Федор Федорович на всю лабораторию, поминая неизвестных похитителей недобрым словом, заметив, что часть ценного барахла куда-то бесследно исчезла.

Радиозавод, на котором Лика работала переводчиком в Бюро технической информации (БТИ), был одним из крупнейших промышленных объектов в городе. Платили неплохо, хотя, если бы она устроилась работать в какое-нибудь коммерческое предприятие или фирму, она получала бы больше, но и ответственности было бы больше, задержки — чаще, что не вписывалось в ее график семейной жизни. Устроил ее на работу свекор, нашел знакомых, которые без проблем взяли девушку с хорошим владением трех языков. К тому времени Лика из юной восторженной поклонницы своего мужа-гения уже превратилась в погрустневшую, немного разочаровавшуюся молодую женщину двадцати семи лет. Работа ей нравилась, но не настолько, чтобы вдохновлять и прибавлять воодушевления. Она ответственно подходила к своим обязанностям и подкупила руководство исполнительностью и молчаливостью. В группе работали еще две женщины — Лидия Дмитриевна и Клара Наримановна. Лидия Дмитриевна была руководителем группы и обычно все новенькие приходили туда по ее рекомендации. Как правило, новенькие не задерживались подолгу — молодые выпускницы, набравшись опыта, покидали гнездышко и находили более теплое местечко. На их место приходили другие, и на этот раз Лика, сама того не ведая, заняла место ее потенциального протеже. Клара Наримановна была чуть младше Лидии Дмитриевны, работала в отделе довольно долго по той простой причине, что английский ее был не на высоте и более престижное место ей не светило.

— Лида, ну чего ты все придираешься к девочке? — спрашивала она Лидию Дмитриевну в отсутствии Лики. — Спокойная девочка, старательная. Ей бы освоиться — и все будет нормально.

— Да никогда она не освоится здесь, Клара. — Лидия Дмитриевна качнула копной подкрашенных в рыжеватый цвет волос, взбитых в пучок на затылке. — Разве не видишь, она не из тех, кто привык работать, белоручка. Только взгляни на нее.

— Да ладно тебе, просто она так выглядит, а работает не хуже других.

— Ну, тебе то, ясное дело, она нравится. Думаешь, не вижу, как ты ей переводы на правку подсовываешь?

Клара Наримановна сверкнула черными глазами и обиженно сжала губы. Все заметила, мымра! Ну и что тут такого? Раз Лика соглашается ей помочь, почему бы не использовать новенькую?

— Ладно, Клара, не дуйся. Все мы не без греха. А эта девочка, уж чересчур безгрешную из себя строит, немного раздражает даже. Знаем мы, что за душой у таких вот ангелочков. Про тихий омут и чертей — это как раз про нее.

— Почему ты так думаешь?

— Вот увидишь. Я таких за версту чую.

На новогодний вечер, устроенный их подразделением за три дня до реального праздника, Лика собиралась в совершенно упадническом настроении. Пригласили всех сотрудников с семьями, но Толик заявил, что очень занят, готовится к ответственному докладу.

— Толик, но мы и так редко выходим куда-то, ну давай пойдем! Увидишь, с кем я работаю. Какие могут быть доклады перед Новым Годом?

— Лика, если ты не понимаешь, как мне это важно, то я ничего не могу сделать. Мне это намного важнее, чем какой-то там повод собраться и выпить. Неужели тебе так хочется идти в средней руки ресторанчик, да еще так далеко от дома, только ради того, чтобы потрепаться с теми, кого и так каждый день на работе видишь?

Лика замолчала. Занятость мужа вопросов не вызывала. Она уже несколько недель уходила спать одна, потому что Анатолий по полночи занимался, а утром отсыпался, благо творческий отпуск по поводу важного этапа в подготовке докторской позволял. Так они и жили — максимум час общения в день, да и то, нормальным общением это трудно было назвать.

— Как знаешь, а я пойду. Это мой коллектив, мне интересно и я обещала, — с неожиданной для себя решительностью произнесла Лика.

Толик лишь пожал плечами.

— Как хочешь.

— Ты не заедешь за мной?

— Лика, мне на это придется часа два потратить, ваш ресторан от нас в часе езды! Возьми такси.

— Одна, поздно ночью? Может, лучше у Любы переночую, она там рядом живет.

— Да, наверное, так лучше.

Толик вновь уткнулся в бумаги и напрочь отвлекся и от Лики, и от ее вечеринки.

Праздники в лаборатории проводили шумно и весело. У них даже сложилась своя традиция — за пару недель до предстоящего очередного события покупали клюкву, разминали в трехлитровой стеклянной банке и заливали спиртом. Начальник лаборатории, Лев Владимирович, был законченным трезвенником. Обычно он всех поздравлял с праздником, желал всяческих успехов и удалялся, давая коллективу возможность оттянуться по полной программе. За клюквенную настойку, как правило, отвечал ведущий инженер Ушаков. Он знал такое великое множество рецептов приготовления всевозможных диковинных настоек, что тягаться с ним никто и не пытался.

Борис Иванович Ушаков был одним из самых ценнейших сотрудников отдела, слыл настоящей ходячей энциклопедией. Эрудит он, и правда, был редкостный. Мог часами подобно Энди Таккеру распинаться на любые темы и давать ценные советы. Но была у него слабинка — любил человек заложить за воротник, посидеть в дружеской компании за теплым разговором. Раньше он работал ведущим экспертом в подразделении маркетинга. И ему частенько приходилось встречать и провожать гостей, заказчиков и партнеров по бизнесу. В его функцию входило на «дружественных симпозиумах» наводить мосты, т. е. оккупировать кого-нибудь из прибывших на встречу гостей и обрабатывать их, по ходу рекламируя продукцию предприятия и налаживая прочные деловые контакты. После проведенных конференций, семинаров, совещаний, выставок он раскладывал на столе собранный обильный урожай, горы визиток, сортируя их по какому-то только ему ведомому признаку. Но в скором времени ему пришлось оставить любимый маркетинг и перейти в лабораторию и заняться научной деятельностью. Причиной тому стали настойчивые просьбы его жены, она заметила, что муженек начинает потихоньку спиваться, усердствуя с налаживанием контактов.

Ушаков маркетинг оставил, а чуть позже вообще бросил пить. Причиной послужил грандиозный скандал, который ему устроила жена по поводу того, что он не ночевал дома. Как он не оправдывался, как не клялся, что ни говорил, она так и не поверила ни единому его слову. А случилось вот что. Как-то на уборке картошки в подшефном совхозе, куда были брошены лучшие силы отдела, он после застолья, последующего после трудового подвига, забрался на стог, где и уснул. Приехали автобусы, все погрузились и уехали в город, а про него забыли. Борис Иванович проснулся ночью от промозглой сырости, над головой на черном небе алмазами ярко поблескивали осенние звезды, вокруг — тишина. Пришлось ему добираться до дому свои ходом, разве из деревни ночью уедешь? Вот и получилось, что дома он появился уже под утро, когда обеспокоенная жена успела обзвонить всех его коллег, милицию, больницы и морг. С тех пор он не пил, но клюквенную настойку все равно делал для отдела — никому не доверял сей тонкий процесс.

Выходной выдался холодным и дождливым. Моросил нудный мелкий дождь. Весеннее небо было затянуто серыми рваными тучами. Они встретились как всегда — под аркой между домами. Долго стояли, обнявшись. Их жизнь превратилась в череду выходных. В рабочие дни Лика по-прежнему направлялась после работы домой. Анатолий ничего не знал и даже не подозревал, у него в самом разгаре шли апробации тезисов его докторской, он настолько погрузился в эту суматоху, что, казалось, ничего не замечал вокруг. Какое-то время он возмущался, что Лика стала совершенно равнодушна к его персоне, и свекровь его накрутила, капая ежедневно, что за жена такая, совсем мужу внимания не уделяет, не помогает, занята своими никому не нужными переводами и семью совсем забросила. Лика лишь пожимала плечами. Ей было удивительно, что они только сейчас почувствовали, насколько она им чужая. Ей-то это стало ясно уже давно, просто все казалось таким размытым, нечетким, как рисунки на песке после дождя. Она не понимала, отчего ей было так грустно. И скучно. Именно скучно жить. А вот с Мишей стало все понятно. Сразу. Ее не волновали вопросы нравственности. О какой нравственности может идти речь, когда любишь? В такие моменты только любовь кажется правой. Только к ней прислушивается сердце. Толик — холодный, чужой. Миша — родной, теплый. Все просто, больше этого ей не нужны были объяснения. В начале января она сказала Анатолию, что хочет уехать к маме.

— Зачем? — удивился он.

— Но как же, ты же сам говорил, что после праздников я могу к ней съездить.

— И надолго собираешься?

— На дня три. А может на дольше. Тебе не кажется, что мы несколько выдохлись?

— В каком смысле?

— Не знаю, как объяснить… Ты спокойно можешь прожить без меня, а я — без тебя. Мы уже давно не вместе, тебе так не кажется?

Толик сморщил лоб. Он терпеть не мог выяснять отношения. И терпеть не мог сложности в семейной жизни. Он настолько был поглощен работой, что все остальные факторы воспринимались им, как дополняющие, но никак не основные проблемы, требующие его участия. К тому же, увидев расстроенное, но в тоже время решительное лицо Лики, он вдруг испугался, что это не просто каприз, а серьезное решение.

— Лика, ну зачем ты так? Съезди на пару деньков, вернись, потом все обсудим. Ты просто соскучилась по маме, да? Поэтому и лезут в голову всякие нелогичные решения. Я не вижу никакой обоснованной базы для твоих слов.

Ее позабавило, что даже в такой ситуации он апеллировал научными выражениями. Он выглядел растерянным, озадаченным. Схватил свой спрей с сальбутамолом, прыснул, вдохнул. Он с детства страдал астмой, приступы, к счастью, случались довольно редко. Он знал о своем состоянии и всегда держал под рукой лекарство, пара вдохов — и приступ купировался, едва начавшись. Чаще всего приступы случались на нервной почве, перед важным докладом, перед испытаниями. Дома Лика видела его с баллончиком в руках крайне редко. Неужели наконец-то что-то пробило его, наконец-то он заметил, что его жена чем-то озабочена? Неужели огорчился? Даже испуг появился в глазах. Ей стало его жалко.

После возвращения от мамы разговора вновь не получилось. Анатолий попросил отсрочки — подождать до его защиты, потом что-то решать. Они превратились просто в людей, делящих одну жилплощадь. Иногда перекидывались парой слов, иногда даже ужинали вместе. Как друг Толик оказался куда более интересен, чем как муж. Когда она перестала ожидать от него внимания и нежности, она вновь увидела в нем умного, интеллигентного мужчину, всецело охваченного огнем науки.

Несмотря на негласный пакт о независимости, принятый между Ликой и Анатолием, афишировать свои отношения с Мишей она пока не решалась. Не хотелось оказаться вывалянной в грязи сплетен и ханжеских осуждений. Не хотелось ранить Толика преждевременно, не хотелось осложнять и так непростую жизнь.

— Я трусиха, да? — спрашивала она Мишу. — Я слабая, трусливая женщина, я не могу встать и громко заявить, что я люблю тебя. Я отчаянно трушу, за всех нас трушу, как оно все сложится?

— Замечательно все сложится, Лика. Я готов хоть сейчас украсть тебя у всех и объявить всему свету, как я тебя люблю.

— Знаю, милый. Но я не могу. Дай мне время. Дай мне время преодолеть страх и дождаться, когда все утрясется. Вот защитится Толик, и мы непременно все решим. Он хороший человек, не заслужил, чтобы я ему все испортила сейчас. Ты ведь понимаешь?

Миша не понимал. Но соглашался. Потому что с Ликой он не мог не согласиться. Он целовал ее в макушку и вдыхал аромат ее волос. И продолжал ждать воскресные дни, когда она убегала из дому «давать частные уроки английского языка». Погода редко баловала их. Они ждали настоящей, теплой весны, а она все не наступала, посылая вместо теплого солнышка серые дождевые тучи и холодный ветер.

Кирилл действительно жил совсем близко. Им пришлось проехать всего три остановки и они уже оказались рядом с его домом. Поднялись на второй этаж. После тихого звонка, дверь им открыл высокий щекастый увалень в очках, Кирилл. Эдакий местный Гаргантюа. Он очень обрадовался встрече, долго тискал Мишу в своих могучих объятиях, потом его представили очаровательной гостье.

— Добро пожаловать в мою скромную берлогу.

Он выглядел немного смущенным появлением красивой молодой женщины и от того его движения были еще более неуклюжими.

— Проходите в гостиную, не стойте в прихожей.

«Берлога» Кирилла представляла собой просторную трехкомнатную квартиру, окнами выходившую тихий сквер. Жил он здесь с бабушкой, родители его погибли в той самой страшной железнодорожной катастрофе 4 июня 1989 года под Уфой, когда из-за неисправности газопровода произошел взрыв. В эпицентре взрыва оказались два встречных поезда Адлер — Новосибирск и Новосибирск — Адлер. Миша заранее предупредил Лику, чтобы она не интересовалась родителями, воспоминания до сих пор были очень болезненными для Кирилла. Воспитание Кирилла легло на плечи бабушки, других родственников у него не было, кроме двоюродной тетки где-то на Алтае.

Кирилл провел гостей в просторную комнату, где в глубоком кожаном кресле дремал здоровенный полосатый котище. Комната представляла собой настоящий маленький музей, забита до предела дореволюционной мебелью, на стенах висели в рамках старые пожелтевшие фотографии начала века, у окна двухтумбовый письменный стол с массивной резной столешницей, с бронзовым чернильным прибором в виде двух тевтонских рыцарей, книжные шкафы, ломящиеся от старых книг.

Кирилл казался слишком большим даже для этой просторной комнаты, он стоял посередине и с предвкушением разглядывал коробку «Кара кума».

Лика улыбнулась. Еще один большой мальчишка. Такой же, как Миша. Немудрено, что они друзья.

— Вы вместе учились? Миша говорил, что знает вас с детства.

Кирилл вскинул голову, и очки сползли вниз. Он смущенно поправил дужку.

— Нет, учились-то мы в разное время. Я ведь постарше Миши, учился в одном классе с его братом, Артемом. Царствие ему небесное. Мы дружили с раннего детства. Не разлей вода — это было о нас. С детского садика, в одну группу ходили.

Артем… Наверное, был такой же романтик и мечтатель, как и его братишка, как и его друг. Лика медленно передвигалась по периметру комнаты, заворожено разглядывая каждую деталь. Обстановка напоминала ей дом ее бабушки, где все старинное бережно и с любовь хранилось, и истории о каждой вещице передавались из поколения в поколение.

— У вас тут как в настоящем музее.

Кирилл расплылся в довольной улыбке.

— Это все от прадеда осталось. Он у меня в царской армии служил, после Гражданской войны преподавал в военной академии. Потом репрессировали в тридцать седьмом как врага народа. Так и сгинул бесследно в сталинских лагерях. А вещи его остались. Это еще что! Из старинных вещей было много чего интересного, да в войну прабабушка за бесценок продала, тяжело было, голодали.

Он сделала два крупных шага и оказался около пожелтевшей от времени фотографии бравого военного в рамке, висевшей над черным кожаным диваном.

— Вот, он — мой предок, Владимир Васильевич, горделиво кивнул Кирилл.

Лика облокотилась на диван, чтобы поближе рассмотреть лицо человека, о котором до сих пор так много говорят неодушевленные вещи. Диван был древний, с валиками и кистями, таких уже ни где и не увидишь, только в старых фильмах. Над диваном на полочке стояла вереница белых слоников. Тех самых милых слоников, на которые когда-то давным-давно была мода, а потом их стали считать символом мещанства.

— А вы чем занимаетесь? — поинтересовалась Лика.

— Кирилл — классный фотограф, — вклинился в разговор Миша, откупоривая бутылку вина.

— Ну, уж ты скажешь, классный. Обыкновенный, как все. Ни хуже и не лучше.

— Киря, хватит прибедняться! Скромнягу из себя изображать. Кирюха — современный Бальтерманц, не меньше. Я так считаю. Лика, знаешь, сколько у него медалей со всяких фотовыставок и конкурсов? — Миша вскинул глаза на потолок. — Другим и не снилось.

Весна набирала обороты, и все теплее становилось на улице. Очередные выходные пролетели так же быстро, как и все дни, проводимые Мишей с Ликой. И это воскресение прошло. Они медленно шли по тротуару, направляясь к автобусной остановке. Они не торопились. А куда торопиться? Лике вовсе не улыбалось возвращаться домой в атмосферу полного отчуждения и молчания. Анатолий стал часто задерживаться и ночевать у родителей, которые жили близко к его работе. А может, и не у родителей. Лика, если и задавалась таким вопросом, долго на нем не концентрировалась. Ей даже подспудно хотелось бы, что на полный разрыв пошел именно Анатолий. Так было бы легче. Но он на разрыв не шел. Он настаивал на сохранении брака. Зачем? Она так и не могла понять. Ради репутации? Ради матери? Ради чего? Защиту отложили на начало осени. Толик открыл новый метод апробации своего изобретения и непременно хотел включить результаты в свою окончательную работу. Любой другой защитился бы поскорее и занимался наукой дальше, но Толик решил представить свою работу, как настоящее открытие, а не диссертацию для галочки, и потому шел наперекор всем разумным советам.

Защита докторской была главным рубежом, преодоления которого Лика ждала с нетерпением. Ведь она согласилась не подавать на развод до защиты, не предполагала, что все так затянется. Иногда ей закрадывалась мысль, что Толик специально оттягивает, не хочет никаких решительных мер. Зачем ему жена, не принадлежащая ему ни душой, ни телом? Хотя, о теле он еще не знал. Наверняка, слухи дошли и до его ушей. Напрямую он никогда не спрашивал. Но и в спальню к ней не заходил.

Воскресные встречи становилось все мучительнее закачивать. Лика шла и искоса поглядывала на Мишу. Тоже, видать, нелегко ему все это дается.

Еще утром был такой веселый, что аж искрился. Она еще спросила, в чем причина веселья.

— Да вот связался вчера со Славкой, — улыбался Миша. — Подшутить решили с ним над одним знакомым парнем, моим бывшим одноклассником, Валеркой Герасимовым. Я на завод пошел работать, а Валерка после института на военную службу подался в ФСБ. Так вот, сидим мы вчера вечером у меня, кассеты гоняем, а тут звонок. Является Валерка собственной персоной, уже слегка поддатый. Говорит, что скучные такие, давайте, я домой сгоняю, банку домашнего вина притараню. Отвечаем живо, мы не против, дуй за винишком, продегустируем. Он умчался. Сидим ждем, час ждем, второй, третий…. Одним словом не дождались. Оказалось, он домой пришел и спать завалился, про нас забыл.

И Славка предложил, что за такие дела надо бы молодого лейтенантика наказать. Подумали и решили ему гневное письмо написать и приложить к нему майорский погон без звезды. Этот замурзанный погон «с пушками» у меня еще с детства неизвестно откуда в барахле с инструментами завалялся. Одним словом, написали письмо и вместе с погоном отправили ему бандеролькой. Вот почитай, чего наваяли, — Миша протянул Лике копию письма.

— Ну, как тебе?

— Вот вы неугомонные. И хватает же у Славки времени на такую чепуху.

— И не говори. Но ведь юморной, зараза, и фантазия у него — на десятерых хватит.

— И что думаешь — этот ваш Валера среагирует на письмо?

— Одно знаю точно — запомнит надолго.

Лика прижалась к его плечу. Удается же ему жить, не загружая голову чересчур сложными лабиринтами переживаний. Он живет жизнь такой, какой она приходит каждый день. Он радуется шутке так же, как радуется хорошей погоде. Он еще такой ребенок, и тем больше щемящей нежности к нему расцветало в ее душе.

— А как твой английский? Хоть один урок прошел из того учебника, что я тебе дала?

— Ну-у-у…

— Что ну-у-у? Не открывал даже?

— Понимаешь… Всякие там, паст пёфик, паст индэфенит, какой-то континиус! Голову сломаешь!

— Да, налицо богатейшие познания английского языка.

Она запрокинула голову и прищурилась на солнце. Укоряет его, а самой не настолько ведь и важно — знает он английский или нет. Что изменится в нем, как в человеке, от этого знания? Расширит свои горизонты, да, но для нее, для женщины по имени Лика, тепло его тела не зависит от того, сколько слов он выучил за неделю. Он принадлежал ей, она ему. И они оба — яркому солнцу, слепящему ей глаза.

— Ну, что я виноват, что ли, — пытался оправдываться Мишка. — Ну не получается у меня, не запоминаю я этих времен и прочих там, неправильных глаголов.

— Захотел бы, выучил. Лень — матушка. Что можно еще сказать.

— Зато я в технике здорово рублю. Лучше меня в отделе никто в электрических схемах не разбирается, если, конечно, не брать в расчет Федора Федоровича. А ради тебя не то, что инглиш, китайский выучу и буду тебе перед сном цитировать «великого кормчего» или Конфуция.

— Ну, и болтун же ты, Мишка! Лучше скажи, что мы сегодня делаем?

— Сегодня едем ко мне! Территория свободна!

Для Лики всегда оставалось загадкой, почему Мишино тело имеет над ней такую сильную, притягательную и странную власть. Она не могла сказать, что страсть, секс, являлись основным столпом в их отношениях. Они не рвали друг на друге одежды, не бросались, как изголодавшиеся животные. Ничего такого не было. Была нежность. Бесконечная нежность. Он раздевал ее и любовался ее изгибами, осторожно, словно боясь спугнуть, касался ее тела, целовал. Она поначалу смущалась. Она не привыкла, чтобы ее так разглядывали. Миша научил ее наслаждаться этим. Постепенно она стала растворяться в этом процессе, закрывала глаза и впитывала в себя каждое прикосновение. Сердце билось все чаще и чаще, ее белая прозрачная кожа покрывалась бархатными росинками пота. Его руки словно гипнотизировали, превращали ее в мягкий податливый пластилин. Иногда она перехватывала инициативу, и тогда принималась исследовать его тело, его губы. Она понимала теперь, что такое растворяться друг в друге. Она могла поклясться, что сливалась с ним в единое целое. В такие моменты она не ощущала себя отдельно от него, не ощущала себя Ликой, женщиной, человеком. Она ощущала себя частью невесомости. Но в невесомости этой они были вместе, вместе ним, навсегда, неотделимы.

Она открывала глаза и видела перед собой любимое смеющееся лицо.

— С возвращением? — спрашивал он.

— С возвращением, — едва слышно вздыхала она.

И они возвращались к реальности. Пили вино, перекусывали, смотрели телевизор, едва ли понимая, о чем говорят с экрана. Смотрели на часы и медленно одевались, нехотя, оттягивая момент. Иногда она до конца дня ощущала, что в голове ее все еще туманно. Какая-то часть ее сознания еще летала в неведомых далях, устремляясь за горизонт. Она отдавалась вся, без остатка. И он знал это, чувствовал, и от этого ощущения он любил ее еще больше. И еще больше не хотел отпускать.

На следующий день Миша пришел на работу раньше обычного. Еще никого не было, кроме охранников, но дверь в соседнюю лабораторию была почему-то открыта настежь. В помещении ярко горел свет, кто-то монотонно бубнил из дальнего угла из-за груды приборов. Заглянул. Ба! Да это Юрий Палыч. Склонился над учебником английского языка и бормочет, бормочет — новые слова пытается запомнить. Оказалось, Юрий Палыч на спор проиграл Белову в шахматы. И теперь должен за это выучить английский язык. Если он не выучит «инглиш» за три месяца, то год обязуется не брать в руки шахматы. А такое испытание для Можаровского было смерти подобно. Поэтому он приходит каждый день раньше всех и до начала рабочего дня усиленно долбит иностранный.

— Я к вам скоро присоединюсь! — сообщил ему Миша, вспомнив свое обещание Лике одолеть иностранный.

— Давай, веселее будет.

На остановке он с удивлением обнаружил Лику. Она стояла, словно никуда не торопилась, и время от времени оглядывалась в сторону завода. Заметила его, улыбнулась.

— Ты чего здесь? Уже поздно!

— Ждала тебя. Я заглянула перед уходом, ты о чем-то с Тельманом разговаривал, нахмурился. Что-то случилось? Ты выглядишь расстроенным.

Он ласково смотрела на него, как на больного, нуждающегося в уходе. Миша не умел скрывать свои эмоции. На его лице можно было прочесть все его мысли, словно по книге. Что же так расстроило его?

— Да нет, так, по работе.

Он замялся перед тем, как ответить. Он не знал, стоит ли ей говорить. Он страшно злился на всех злопыхателей, но расстраивать ее этими сплетнями не хотелось. Знала ли она о разговорах за ее спиной? Успели ли достать ее бабские языки?

— И все же ты сильно огорчен, — медленно произнесла она. — Надеюсь, это не из-за меня?

— Почему ты так решила?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Просто подумалось.

— Не бери в голову. Ерунда. Давай я тебя до дому провожу? Поздно уже.

— А давай лучше сходим куда-нибудь, просто пошатаемся по городу.

Она видела, что ему необходимо ее присутствие. Женская интуиция подсказывала ей, что вместе они смогут облегчить его состояние, что бы там ни случилось.

— А как же дома?

— Скажу, что была на дне рождения подруги. Да и какая разница, ему уже давно все равно, что происходит в моей жизни.

— А знаешь что? Пошли к Кириллу, хочешь? Он сегодня меня ждал, хотел что-то показать, к выставке готовится. Пойдем?

Лика улыбнулась.

— Давай! Я в его бабушку просто влюбилась, такая замечательная женщина!

— Кирюха тоже замечательный, только, пожалуйста, не влюбляйся в него.

Они оба весело рассмеялись. Миша прижал Лику к себе, забыв об осторожности, о том, что они еще рядом с заводом, о том, что любопытные сослуживцы еще не все разошлись по домам. Ему было хорошо и легко от ее тепла, запах ее волос действовал на него, как гормон счастья.

Наверное, когда ты вырастешь, ты спросишь, зачем твоя прабабушка все это писала? Ответ прост. Ты еще совсем малыш, а я старею и не знаю, доживу ли того дня, когда ты сможешь понять, когда тебе будет интересно, как же все начиналось. Наступит день, и ты узнаешь все о судьбе своего отца и матери, у тебя возникнет много вопросов, ты узнаешь много нового. Но я хочу сказать тебе уже сейчас, как сильно мы все тебя любим. И что я хочу тебе, как моему любимому внуку, передать историю нашей семьи. Лучше меня это никто не сделает. Ты — часть этой семьи, никогда об этом, пожалуйста, не забывай.

Так сложилось, что в нашей семье всегда все было непросто. Много выпадало невзгод, но мы несли свою ношу с гордо поднятой головой, не жаловались и преодолевали все невзгоды. Твоя судьба тоже непроста, с самого начала у тебя в жизни сложилось не так, как планировалось, не так, как могло бы быть. Но я уверена, ты сможешь взглянуть на все разумно и с благодарностью принять свою судьбу.

Впрочем, начну с самого начала, с моей мамы. Мама моя, твоя пра-бабушка, настоящая казачка, родом из станицы Ильинской, славилась своими роскошными косами. Мать ее умерла рано и заботу о детях взяла сестра отца Марина, строгая женщина, нелюдимая, волосы всегда туго обвязаны черным платком, косы спрятаны, ни один волосок не выбьется. Не очень-то ее любили в станице, но в одном отказать не могли — умела Марина вязать такие пуховые платки, какие другим и не снились. Была в станице такая традиция — помимо сельского хозяйства женщины обязательно еще и рукоделием занимались, вязали пуховые платки. Платки эти славились в самом Оренбурге, куда их возили продавать. Всех девочек с раннего детства приучали к вязанию, к подростковому возрасту невесты-на-выданье уже могли похвалиться своим умением. Лень не приветствовалась, но на детство скидка все же делалась — родители, хочешь не хочешь, а считались с тем, что дети не могут равняться на старших. Все, кроме тетки Марины. Марина и сама была нелюдимой, и девчонок своих на улицу не пускала. Нечего, говорила, играть там, все впустую время тратить. Лучше делом заняться. В шесть лет Полина с сестрой Шурой уже со спицами сидели. Тетка Марина следила строго. Вроде бы сама занята вязанием, спицы так и мелькают в ловких руках, а сам — зырк в сторону девчонок, если увидит, что отвлеклись, протянет спицы и давай колоть их руки.

Маме больше всего на свете хотелось иметь куклу, но куклы не было, и надежды, что купят, тоже. Бывало, свернет мама какой-нибудь лоскут в виде куклы и сидит, баюкает на руках этот сверток. Тетка, если увидит ее за игрой, начинает ругать и спицами вязальными тыкать. Мама не плакала, губы подожмет, насупится, в угол сядет и молчит, пока тетка вновь за спицы не посадит. Жизнь стало легче, когда отец Полины привел в дом мачеху. Мачеха была женщиной доброй, ласковой, девочек любила, и они, наконец, почувствовали, что такое детство — игры, пироги в доме, смех. Однако труды тетки Марины не канули в небытие. Мама со временем стала отличной рукодельницей, ее платки покупали через перстень, чем и славятся настоящие оренбургские платки. Когда ей исполнилось семнадцать лет, стали ее сватать, но мама наотрез отказалась от незнакомого жениха. А дело все было в том, что полюбила она красивого казака Василия. Василия Дмитриева воспитывала только бабушка, отец у него погиб в русско-японскую, а мать убежала с каким-то офицером. Парень он был прямолинейный, неизбалованный, к маме прикипел всем сердцем. За него и вышла замуж, жили они хорошо, дружно. Мама родила двоих сыновей и дочь. Начавшаяся Гражданская война перевернула судьбы многих людей. Василий ушел на войну и не вернулся, семья мамы таяла на глазах. Разруха, голодные годы, болезни, эпидемии сделали свое дело. Сначала заболели мальчики, их лихорадило почти неделю, исхудали, сил совсем не осталось, врачебной помощи в станице не было, лекарств достать неоткуда, вокруг лишь нужда и голод. Мама своими руками зарубила собаку, никому ничего не сказала, втихую сварила мясо, чтобы накормить детей. Но мера эта помогла лишь на очень короткое время. Мальчишки так и не справились с хворью, умерли оба, а вскоре за ними не стало и бабушки Василия. Станица переходила из рук в руки воюющих; то к красным, то к белым. Мама с сестрой Шурой переждали какое-то время, а потом решили все бросить и бежать в город. Такая безысходность господствовала везде, что казалось, хуже не будет нигде.

В город таких, как они, понаехало немереное количество, нужно было искать приют и работу. Поначалу работали с Шурой, где придется, любому куску хлеба были рады. Ночевали, где получится, а утром вновь отправлялись на поиски любого приработка. Дочку Таню маме временно пришлось поместить в приют. Думала, как только заработают на что-то существенное, как только угол постоянный появится, так ребенка заберет. Они с Шурой навещали девочку в приюте каждую неделю, а сами, не унывая, искали работу и пристанище. Танюша, добрая и ласковой девочка, казалось, все понимала и никогда не жаловалась. Когда мама приходила к ней на свидание, она доставала из кармана платья маленький кусочек сахара и говорила, что берегла этот кусочек, чтобы угостить маму.

Через несколько месяцев маме с тетей Шурой повезло — они устроились прислугой в дом к известному купцу Сафонову. Он имел пекарню и небольшой ресторанчик, платил хорошо и позволял прислуге жить в пристройке. мама решила на той же неделе забрать дочь, и на выходные помчалась с Шурой в приют. Дежурная сестра все искала в журнале фамилию и никак не могла найти. Мама следила, как та водила пальцем по многочисленным строчкам журнала, а у самой замерло сердце. Потом дежурная подняла голову и бесстрастным голосом сказала, что девочки нет, что она умерла от тифа и находится в сарае, куда складывают умерших детей. Когда сестры подбежали к сараю, и сторож открыл им дверь, они увидели страшную картину — там лежали штабелями голенькие тельца погибших детей, стриженные, исхудавшие, похожие друг на друга. Мама взяла себя в руки и принялась разбирать эти трупики и искать своего ребенка. Она оказалась в самом низу, по маленьким сережкам в ушках смогли опознать ее среди груды тел. Однако хоронить ей дочку не отдали, боялись распространения инфекции, согласно указу хоронить их надо было в общем специально отведенном месте. Так мама потеряла всю свою семью. Осталась только сестра Шура, с которой они продолжали пробиваться сквозь жуткие дни.

Мишкиному возмущению не было предела. Он гневно смотрел на шахматную доску и прикидывал, кто мог здесь поработать. Он отлучился всего лишь на час в Центральную заводскую лабораторию, оставив недоигранной партию с Герой, вернулся — а на доске полный бардак.

Гера, Лисицкий Георгий Иванович, инженер лет тридцати четырех. Работяга, каких поискать. Умница и скромняга, говорили о нем на заводе. Он был из категории тех тружеников, на которых, как правило, всегда все ездят, потому что они усидчивы и безотказны. Отличался он феноменальной памятью — стоило ему один раз услышать, он тут же запоминал, словно магнитофон, и легко мог впоследствии дословно все воспроизвести. Худощавый с арийским носом похожий на «ганса», успешно окончив институт, он приехал в их город на радиозавод по направлению из Питера. Думал на пару, другую лет. Оказалось навсегда. Как часто бывает, временное оказалось самым постоянным. Встретил здесь свою любовь, женился, обзавелся детьми. Страстно любил шахматы, рыбалку, ковыряться с женой в саду. Скромный, открытый и отзывчивый, он быстро снискал уважение и симпатии сотрудников.

Гера был из разряда чудаков, ярым последователем учения Порфирия Ивановича Иванова. В любое время года по утрам и вечерам он под любопытными взглядами многочисленных соседей появлялся на лужайке рядом с детской песочницей, неся два ведра с холодной водой. Стоя босыми ногами на пяточке, который уже покрылся ледком, он обливался. При этом от его тела облаком поднимался пар. Что интересно, капли воды на раскрасневшейся коже тут же испарялись. Поблагодарив громко вслух природу за подаренное здоровье, он брал ведра в руки и спокойненько шлепал к родному подъезду.

Когда дел был не так уж много, он и Миша от скуки поигрывали в рабочее время в шахматы. В лаборатории находился огромный ящик из пенопласта типа пенала с задвигающейся крышкой. В нем периодически проводили климатические испытания электронных блоков, засыпая в него сухой лед. Пристроив внутрь ящика шахматную доску и выдвинув наполовину крышку, сотрудники частенько коротали время за игрой. Когда кто-нибудь из посторонних или начальства входил в комнату, они просто-напросто задвигали крышку и вели непринужденную деловую беседу. А потом спокойно доигрывали. Но на этот раз за Мишу уже явно доиграли.

— Ну? И кто здесь хозяйничал? — возмущенно спросил Миша, оглядев окружающих. — Кто тут руку приложил? Кузя-хорек что ли тут опять отирался?

— Не поверишь. Шеф.

— Какой еще шеф?

— Наш шеф. Евгений Михайлович.

— А он откуда узнал, что мы играем?

— Пришел, помотался по лаборатории, поглазел по углам, спросил, почему пыль не вытираем, потом от нечего делать крышку сдвинул. Смотрит — шахматы. Давай, говорит, сыграем. Ну и стал за тебя доигрывать. Влепил мне мат через пять минут. Вот так-то.

— М…да, кончилась лафа, — грустно протянул Миша. — Поиграли…

Миша долго мучился, позвонить или нет. Он никогда не звонил к ней домой. Она сама выбирала время и звонила ему. За все время их знакомства она никогда не болела так, чтобы отпрашиваться с работы. Перед уходом он все же набрал ее номер телефона. Ответил мужской голос. Миша положил трубку. Метался около телефона минут десять, не зная, что делать. Потом побежал за Любой. Люба единственная, с кем сблизилась Лика. Насколько она была осведомлена об их отношениях, он не знал. Лика никогда не рассказывала. Зная стремление Лики к уединенности, можно было предположить, что подробности Любе неизвестны. Но зная любопытство и наблюдательность Любы, можно было предположить, что ничего не прошло для нее незамеченным.

Люба уже застегивала пуговицы на плаще.

— Любаш, срочное дело есть!

— Ты чего, Тихонов? Домой не идешь?

— Говорю же, дело есть. Выйди на минутку.

Люба поправила шарфик на шее и, кокетливо улыбнувшись, вышла с ним в коридор.

— Ну что там у тебя? Где горит?

— Ты Лику сегодня видела?

— Видела с утра, а что?

— А потом?

— Потом — нет. Да в чем дело?

— Говорят, она заболела и отпросилась.

— А ты уже испереживался весь, а, Тихонов?

— Люб, позвони, а? Как друга прошу. Узнай, что случилось. Я не могу, ты же понимаешь.

Люба собралась было пошутить по этому поводу, но увидев совершенно несчастные глаза Миши, смилостивилась.

— Хорошо, пойдем. Из проходной позвоню.

— Нет, лучше от нас. Наши все уже ушли, пусто в комнате.

— Не даешь ты мне спокойной жизни, Тихонов. Подожди, сумку захвачу.

Утром она проснулась от телефонного звонка. Противогриппозный порошок, которым напоил ее Толик, содержал в составе легкое снотворное, и она проспала крепким сном на том же диване, где и уснула, даже не слышала, как Толик ушел на работу. Звонок оглушил ее, и спросонья она слегка растерялась — где она, сколько времени, почему солнце так ярко светит, она опоздала на работу? Резко вскочила. Легкая, тупая боль в затылке напомнила о болезни. Телефон настойчиво звенел.

— Алло? Привет, Любаша.

Голос хрипел, горло нещадно жгло.

— Совсем разболелась?

— И не говори. Все тело ломит. Сегодня вроде чуть получше, может, до завтра уже оклемаюсь.

— И не думай! Тебя послушать — так тебе еще неделю валяться. Без тебя завод не рухнет, а здоровье дороже.

— Спасибо тебе, что беспокоишься. Я слышала, как ты вчера звонила, сил не было подойти.

В трубке зазвенел Любашин смех.

— Я, конечно, хорошая девушка, но все же звонки — не моя заслуга. Я вчера и не знала, что ты ушла рано. Твой рыцарь мне новость принес.

Лика улыбнулась. Какой же он милый и смешной, ее мальчик! Строго следует запрету не звонить домой, но находит пути узнать о ней.

— У меня тут еще новость. Ты вообще можешь говорить?

— Могу. Толик ушел, я одна. Представь, вчера он даже мне лекарство дал, неожиданная забота.

— Хм, это хорошо. — Люба слегка замялась. — Значит, можешь говорить? Тогда пусть он сам тебе скажет

— Кто он?

Трубку уже выхватил Тихонов.

— Лика? Ликуся? Что случилось? Что, совсем плохо, да? Может, привести что-то? Лекарства, фрукты, малину? Ты скажи, я передам.

— Спасибо. Но я в порядке. Обычный грипп. Пару дней — и пройдет. До субботы обещаю выздороветь, малыш.

— Обещаешь?

Надо же, даже не стал спорить. Обычно он яростно сопротивлялся, когда она его называла Малышом. И хотя Малыш был на две головы ее выше и в два раза шире в плечах, он все равно был для нее малышом — своей чистотой, своим прямодушием. При этом она вовсе не думала, что он инфантилен или наивен. Наоборот, в житейских ситуациях он был куда более приспособлен, чем многие более старшие ее знакомые, но все то хорошее, что может пронести человек с детства во взрослую жизнь, Миша сумел сохранить.

— Обещаю, Малыш. Ради нашей с тобой встречи я сумею одолеть любую болезнь.

— А я тебе сюрприз приготовил.

Да же по его голосу можно было догадаться, как сияет при этом его лицо.

— Какой сюрприз? Что ты еще придумал, а, Мишка?

— Подойди к окну.

— У меня все тело ломит, а ты меня заставляешь вставать!

— Подойди, подойди, иначе не увидишь.

— К какому окну?

— То, которое во двор выходит.

— Ну, хорошо, подожди.

Мама с моим отцом были очень счастливы. Родилась я, жизнь на какое-то время вошла в колею и не приносила серьезных потрясений. А потом началась война. Война все перевернула в нашей жизни. Наступили совершенно другие дни, полные тревоги, тяжелой работы, ожидания вестей. Нас эвакуировали в Казахстан и меня направили помогать воспитателям в детский дом, что находился на улице Нариманова, названной в честь советского партийного деятеля, как это было принято у нас в стране. Детский дом представлял собой большое одноэтажное здание с дворовыми постройками — кухней, изолятором, кладовой. Невеселое это было место. Сюда привозили детей 5-ти лет и старше из детского приемника, потерявшихся или осиротевших.

Внешне все выглядело благополучно — чистые комнаты, кроватки заправленные бельем, комната для игр, были даже цветы и какие-то игрушки. Поначалу мне очень понравилось, казалось, мы делаем такое благородное дело. В группах было по пятьдесят — шестьдесят человек, дети спали по двое, а если маленькие, то и по трое на кроватках. Потом я стала замечать, как скудно кормят детей, и это тех детей, что поступали в уже сильно истощенном состоянии, а у многие к тому же были больны разными заболеваниями. Голод — это страшное явление. Бедные дети постоянно крутились у кухни, ожидая, когда тетя-повар, пышнотелая, румяная тетка с золотыми зубами, сверкающими при улыбке, выйдет на крыльцо и позвонит в колокольчик. Время обеда! Дети бросались в столовую, обгоняя друг друга, чтобы быстро усесться за столики и ждать, когда им будут разносить еду в глиняных мисках и кружках из-под консервных банок.

Тебе, слава Богу, незнакомо чувство голода. Тебе трудно представить, как бережно дети в детском доме держали кусок хлеба — не дай бог, упала крошка со стола, все бросались найти и завладеть ею. Бывало, некоторые хитрили, выжидали, когда все съедят свою норму и будут с завистью наблюдать за тем, у кого еще остался хлеб. Хитрец отщипывал маленькими кусочками, смаковал, дразнил рядом сидящих, которые не отводили голодных глаз от «счастливчика».

В один из жарких сухих летних месяцев, присущих казахстанскому климату, мы расширили нашу семью. В то лето особо остро встала проблема с водой. Ее не хватало, водопровода не было, воду привозил рабочий хромоногий кореец, который весь день на коляске с бочкой возил воду с городской колонки. Дети ходили грязными, на умывание воды не хватало. За состоянием дел в детском доме, конечно, следили соответствующие органы, и когда ожидалась очередная проверка или комиссия, тогда начиналась срочная подготовка — детей купали в одном большом котле в пристройке, до тех пор, пока вода не превращалась грязную жижу, потом им выдавали из кладовой, где работала полька Соня, одежду — девочкам платья, мальчикам рубашки, всем носочки и обувь.

К моменту проверки все было «на высоте», комиссия обходила комнаты, удовлетворенная чистотой, обедом чуть сытнее обычного, и уезжала. В красном уголке проявлялась грамота с благодарностью заведующей детским домом. Комиссия уезжала, детей раздевали, все сдавали в кладовку до следующей проверки, и жизнь продолжалась. Дети продолжали голодать. Детдом стоял на окраине города, и прогулки в город для детей были большими событиями. Но самым трудным было пройти мимо раскинувшихся за городом огородами, откуда люди несли овощи. Дети кричали, выпрашивая морковку или чего-нибудь еще, заглядывали женщинам в корзину. Мне всегда было ужасно стыдно, что наши дети такие голодные, это было жутко неправильно, даже в такое тяжелое время.

В одном из помещений напротив самого дома находился изолятор, старое серое деревянное здание с высоким крыльцом в несколько ступеней. В изоляторе лежали больные дети. Окна были занавешены простынями от палящего солнца, но масса мух проникала внутрь и жужжала в темноте, находя свои жертвы, облепляя глаза и губы спящих ребятишек. Чем болели дети, вряд ли кто знал. Был у нас фельдшер, грузный усатый, немолодой мужчина, уставший от жизни и равнодушный ко всему. Когда я привела к нему из своей группы мальчика, у которого резко отекло все тело, фельдшер ткнул его во вздутый живот и произнес: «Меньше есть надо!». Мальчика все же поместили в изолятор, но не лечили, и через несколько дней он умер.

Тяжело больным детям назначали «усиленное питание» — кружку простокваши. Как сейчас помню, на крыльце кухни стоит сдобная повариха, сверкая золотозубой улыбкой, и кричит в сторону изолятора через весь двор «Простокваша!». Оттуда выползет на коленях девочка в длинной белой рубахе, в костлявой ручонке держит жестяную кружку, чтобы ей налили простокваши. Сил у нее нет, впалые глазенки, бритая головка еле держится на тонкой шее, как на ниточке, а голос поварихи ее торопит: «Давай! Давай быстрее Фатима!». У девочки не было сил ползти, она путалась в длинной рубахе, но старалась протянуть руку. Мы подняли ее, ослабшую, и уже ничего не ожидающую, тень смерти уже витала над ней. Ночью ее не стало.

Зачем я тебе все это описываю? Что бы ты вместе со мной ощутил благодарность тому, что твое поколение это миновало.

Каждое утро после завтрака сюда приходила дочь поварихи — красивая девушка с длинными черными косами и тюбетейкой на голове. Приносила сумку, набивала ее продуктами, которые отнимались у детей, и уходила домой. Все эти эпизоды воспринимались окружающими, как нормальное явление, возмущаться, жаловаться было некому, все боялись и знали, что надо терпеть и ждать окончания войны. Все списывалось за ее счет, и малодушие, и жестокость, и воровство.

Как-то утром во время завтрака я разносила детям норму хлеба с маслом. В группу привели двух новеньких мальчиков. Посадить было их некуда. Тогда сняли цветок со столика и их посадили за этот стол. Когда я принесла им хлеб и положила возле каждого по кусочку, а сама вернулась за другими порциями, один из мальчиков подбежал ко мне, схватил мою руку и стал ее целовать, я с трудом высвободила руку, обняла его, а у самой стоял комок в горле. Отнесла его на место, а он только смотрел на этот кусочек, не решаясь дотронуться до него.

Заведующая детдомом разрешала воспитателям на выходной брать кого-нибудь из детей в гости. Сама она тоже брала девочку из старшей группы, но вовсе не из гуманных целей, девочка у нее дома была как прислуга, мыла, убирала в огороде работала. Ко мне же в группе все время прижималась одна девчушка, симпатичная девочка, новенькая. Говорили, что ее привез на подводе с района какой-то мужчина с деревянным протезом, якобы с ней были два брата, постарше ее. По рассказам воспитателей, дети-сироты якобы откуда-то прибыли в деревню и жили там где попало, пока было тепло, люди подкармливали их чем могли, а потом девочку один мужик отвез в город и сдал в детский приемник, а оттуда ее определили в детдом. Имя девочки, настоящее или придуманное, уже не узнаешь, было Лида, а фамилия неизвестна, других сведений и вовсе никаких не было.

Когда у нее самой выпытывали, кто она да откуда, Лида рассказывала, что мама в поезде умерла, ее сняли с поезда, а детей отправили дальше. Было то правдой или ее фантазиями — никто не знал. Лида не отходила от меня, куда бы я ни шла, она- за мной. Ей было тогда всего четыре года. Я тоже привязалась к ней, стала часто рассказывать о ней родителям, попросила их позволить пригласить ее в выходной день. Так я один из выходных привела я ее к нам в дом. У меня оставались еще кое-какие игрушки, куклы, книжки, Лида, увидев все это, буквально замерла от восхищения. Она была очень тихая и грустная, так и хотелось обнять ее, приласкать, пожалеть. В понедельник утром надо было идти на работу, я стала собирать Лиду, говорю, что пойдем назад к детям. Она упала на пол и забила ногами, стала кричать, что не пойдет туда. С ней случилась настоящая истерика, ни в какую не хотела с места двинуться, рыдала в голос. С трудом уговорили ее и с тяжелым сердцем я ее привела назад в детский дом.

Вечером дома вместе обсудили случай с Лидой и мама сказала, что мы возьмем ее в нашу семью. Но тут начались споры. С нами жила сестра мамы, тетя Шура, которая работала портнихой в артели «Образец», ей хоть и жалко было девочку, но она сказала, что у маминого брата такая большая семья, почему оттуда не взять кого-то из детей, они тоже страдают, ведь если узнают, что чужого ребенка взяли, когда родные в нищете прозябают, будут очень обижаться. Это было правдой, мамин брат, Василий, с женой Дарьей, красивой женщиной, жили в то время в Оренбургской области в станице Ильинской и было у них восемь детей, не считая тех, которые умерли. Но двоим из его детей наша семья и так много помогла, определила на учебу, помогла встать на ноги. И потому решили мы, что все же возьмем Лиду. В ГорОНО разрешили оформить так называемый патронат, но с тем условием, что нас будут постоянно проверять и продлевать срок, если все будет нормально. Я даже не знала тогда, как важно было это событие для моей мамы, потерявшей троих детей. Тогда я еще не знала, сколько пришлось пережить маме. Она жила с этой раной в сердце долгие годы, не жалуясь никому, отдавая себя заботам о других. Двое племянников, дети того самого брата, жили у нас, и мамина сестра тоже. Она вернулась из Ферганы, и папа определил ее на курсы кройки и шитья, заставил учиться в вечерней школе. Так она у нас и осталась до конца. Замуж не вышла, но была для меня преданной няней, а когда у нас стала жить Лида, то и ради нее готова была на все.

Лида стала членом нашей семьи. Несколько лет была под опекунством, приходили проверять из Гороно. Помню, сразу по талонам ей выдали валенки, ну а остальную одежду, конечно, шили сами. Тетя Шура шила, мама вязала, так и росла она в нашем доме до последних дней мамы, папа-то умер в 1947 году, умер внезапно, никогда не болев до этого. Утром к нему пришел человек насчет очков, он занялся им. Заказчик ушел, папа отправился в комнату, прилег отдохнуть и скончался во сне. Никому не пожаловался, никому ничего не сказал. Лида прибежала ко мне на работу, я в то время работала секретарем в Военной прокуратуре. Это было 8 апреля 1947 года. Внезапная смерть отца ошеломила всех нас, мы потеряли такую опору, такого советчика, такого защитника, что передать это словами невозможно. Мы долго не могли опомниться от этого удара.

И опять-таки помогла нам выстоять мама. Сильная женщина, пережившая в жизни столько утрат, она сказала нам, чтобы мы не чувствовали себя несчастными, потому что завистники теперь думают, что папы нет, значит у нас все рухнет, не сможем жить, содержать дом, сломаемся. А мы не должны падать духом, не должны сдаваться обстоятельствам. И мы выстояли, благодаря маме, ее трудолюбию, ее стойкости и строгости, замешанной на заботе о других и памяти обо всех, кого пришлось потерять. И мы выросли, впитав в себя умение быть оптимистами и не бояться проблем. Мы выросли, будучи воспитанными на добре, на готовности позаботиться о других. Родители внушили нам чувство долга перед другими, чувство обязанности помочь тем, кто в беде. Теперь ты понимаешь, откуда взялись истоки истории твоего появления в нашей семье?

Тихонов, насвистывая что-то себе под нос, приводил в порядок документы на столе. Недавний переполох в отделе по поводу пропажи секретных документов послужил всем сотрудникам хорошим уроком. Перерыли тогда буквально все, Федор Федорович уже потерял надежду и собирался идти сдаваться высокому начальству, но тут его осенило, что в последний раз он с этими документами заходил в соседнюю лабораторию к Емельяненко. Помчался к нему, в итоге обнаружили документы у того в сейфе. Белов умудрился забыть их на столе, а Емельяненко, собираясь на обед, сгреб со стола стопку своих документов и запер их в сейф. Среди документов оказалась забытая папка Белова. Пропажу документов Белов обнаружил за пару часов до окончания рабочего дня, и сотрудникам отдела пришлось за эти два часа перевернуть все верх дном в лаборатории, обыскать каждый уголок. О своем визите к Емельяненко он вспомнил в последний момент. После этого случая Миша и остальные сотрудники поневоле стали бояться и за свои документы, потому что вечно несобранный и рассеянный Белов мог впопыхах запросто утащить и чужие.

Федор Федорович, сосредоточено читавший талмуд инструкций, со стороны напоминал усидчивого школьника. Миша ждал, когда же шеф покинет свое задумчивое состояние, порожденное перенесенным стрессом и родит новую идею. Белов не заставил себя долго ждать. Он открыл сейф и извлек один из последних электронных блоков и передал Тихонову, дав указание разобрать его. Миша, сгорая от скуки, не стал долго раскачиваться и тут же принялся за работу. Спустя час Белов вернулся от начальника отдела в приподнятом настроении, пожурил слегка лаборантку Свету за ошибки, допущенные в извещении об изменении, потом увлеченно рисовал какие-то каракули на миллиметровке за рабочим столом, поднимая порой голову и уставившись куда-то в пространство. Вдруг его что-то осенило, он стремительно вскочил и, открыв сейф, долго рылся в нем, чертыхаясь. Потом он замер как охотничья гончая, увидевшая дичь, и даже побледнел слегка. Подошел к Мише и тихо спросил, не начал ли тот разборку.

— Можно сказать почти закончил, Федор Федорович, — отрапортовал Тихонов, не поднимая головы. — Осталось только конденсаторы выпаять, да несколько микросхем.

— Миша, это конец! — воскликнул обреченным голосом Белов и тяжело плюхнулся на стул рядом с ним.

— Не понял вас, Федор Федорович!

— Нам конец! Мы не тот блок разобрали! Понимаешь? Не тот! Я, старый дурак, утром перепутал блоки, а ты поспешил!

Миша возмутился. Ничего себе, поспешил! А он-то тут вообще при чем? Кто приказ отдал?

— Что же теперь делать?

— Что делать? Что делать? Сливать воду! Шеф меня теперь прибьет!

— А Тихонов при чем тут? — вставил Тельман, который заглянул в лабораторию проверить кальки. — Ему сказали, он делает.

— А то я без посторонних этого не знаю! — раздраженно сорвался Федор Федорович.

Расстроенный Белов убежал к начальству каяться. Получив от руководства капитальную «вздрючку», он, вконец расстроенный, вернулся в лабораторию. ЦУ начальства было следующим: разбиться в лепешку, но чтобы блок сегодня же к вечеру был возрожден из пепла.

Миша выдал кривую улыбку. Он думал на обед Лику утащить куда-нибудь подальше от завода, посидеть в тишине, поговорить, а теперь придется весь день без перерыва пахать на «папу Карло». Делать нечего, он наклонился над столом и принялся за работу. При разборке некоторые радиодетали были повреждены, Белов обзванивал начальников цехов, знакомых специалистов, носился по всему заводу, ища недостающие компоненты для сборки экстренного блока. Миша воспользовался его отлучкой и вышел покурить и заодно навестить Лику.

Она сидела, укутавшись в шаль, хотя погода стояла теплая, и бойко стучала по клавиатуре, набирая перевод. Заметила Мишу, подняла голову и улыбнулась.

— Привет.

— Всем мое почтение, — громко бросил Миша, не сводя глаз с Лики. — Как работа идет?

— Нормально. Немного глаза болят, пожалуй, сегодня мне не стоит задерживаться слишком долго.

Он подмигнул и улыбнулся ей. Потом повернулся к Касаткиной.

— А как перевод описания наших последних схем, Лидия Дмитриевна? Продвигается?

— Вас за ваш корявый язык надо в топку выбросить. Или на курсы русского языка к Розенталю отправить, — скривилась Лидия Дмитриевна. — Кто текст составлял?

— Это к нашим милым дамам, наше дело — золотые руки, а не красивые слова. Ладно, побегу, а то Белов, наверное, уже тревогу поднял, что меня долго нет.

Миша повернулся и вышел. За спиной раздался веселый смех. Лика выбежала вслед за ним.

— Мишка, погоди! Что это у тебя? И давно ты Карлсоном работаешь?

Тихонов оглянулся. На хлястике халата болтался пластмассовый пропеллер от блока питания. Он с трудом отцепил его, хотел было выругаться, но увидел смеющиеся лицо Лики, улыбнулся.

— Пошел Кузю прибивать.

— Думаешь, он?

— А кому еще нечего делать, кроме как такой ерундой заниматься?

— Кстати, что он недавно такого вытворил? Что-то серьезное должно быть. Была утром в приемной, видела, как его к «главному» на ковер потащили.

— А, так это еще вчера, пока ты болела. Просто главного не было на месте, экзекуцию на сегодня перенесли.

— А за что?

Миша покрутил пальцем у виска.

— Представляешь, что учудил на сей раз? Прислали нам трех сопливых пацанов, практикантов из техникума. Особо важной работы мы им, конечно, не поручаем, а то нарубят дров, потом не расхлебаешься. Используем на побегушках, да что-нибудь несложное даем попаять, блочок ерундовый какой-нибудь настроить. Ну, они и слоняются от безделья по коридору. И вот стоят вчера около приборной кладовой, базарят, а тут Кузя откуда не возьмись. «Вы чего стоите, парни, дурака валяете? Видите, приборы списанные у стены стоят, берите отвертки и откручивайте, кому что нужно!». Ну, ребята, не долго размышляя, вооружились инструментами и давай потрошить аппаратуру. Кто лампочки снимает, кто ручки отвинчивает, кто, что-то посерьезнее внутри облюбовал. А приборы специально в коридор выставили, чтобы в КИП на периодическую поверку отвезти.

— Да ты что? — Лика прыснула. — И кто их засек?

— Заведующий кладовой, хромой Петрович. Как раз мимо ковылял. Увидел и обомлел от такой наглости. Как завопит: «Что вы тут вытворяете, вандалы?», а пацаны спокойненько отвечают: «Разбираем, как видите, приборы-то списанные». Тут и выяснилось, что, дескать, какой-то кучерявый проходил мимо и сказал, что можно их курочить, так как они давно списаны. Ну, тут Кузю, естественно, за жабры взяли и к стеночке приперли. Так, говоришь, к главному сегодня поволокли?

— Сама видела.

— И поделом. Может, успокоится, наконец, шут гороховый.

— Да ладно тебе. С ним веселее. Ты на обед пойдешь?

— Хотел, даже тебя хотел забрать отсюда, но не могу. Срочное дело.

Она пожала плечами.

— Ничего. У нас с тобой целые выходные.

— Два дня?

Она кивнула.

— Ты уйдешь на два дня? — переспросил он.

— Мне же обещано лечение, хочу вылечиться до конца. Так что думай, куда будешь меня госпитализировать.

Он еле сдерживал себя, чтобы не обнять ее. Она стояла совсем близко, нотки в ее голосе звучали так волнующе, что он готов был бы все бросить сейчас ради того, что умчаться с ней подальше от посторонних глаз. У него на лбу проступили капельки пота. Лика едва заметным движением коснулась его руки.

— Пока, Карлсончик, лети на рабочее место. Увидимся.

«Лечиться» Миша увез Лику за город. Набрали полный рюкзак всякой снеди, захватили бутылку вина для Лики и пиво для Миши, и поехали на электричке на природу. Погода стояла теплая, дул приятный ветерок, Миша выбрал место для пикника, расстегнул молнию на спальнике и расстелил его словно ковер на траве. Они улеглись, растянувшись, наслаждаясь пением птиц.

— Если замерзнешь, скажи. Вернемся.

— Нет, джинсы плотные, не замерзну. Мне сегодня намного лучше. Голова уже не кружится, и горло не болит. Слушай, я сегодня не завтракала. Что там у тебя так вкусно пахнет!

— Ага! Проголодалась?

Он откинул клапан рюкзака. Было заметно, что он накидал туда все, что попалось под руку в ближайшем магазине. Копченная рыбка, шпроты, сыр, охотничьи колбаски, черный хлеб, помидоры, соль и связка бананов.

— Ты на целую ораву продуктов набрал.

— Думаешь, не съедим? Плохо ты знаешь мой аппетит.

— Да ты лопнешь!

— Я? Никогда. Спроси мою матушку. Сколько ни приготовит — все съем. Я едок благодарный. Так что ты настраивайся — когда будешь для меня готовить, готовь сразу целую кастрюлю.

— Учту, — засмеялась Лика. — Но сегодня ты меня кормишь, как я понимаю.

— Это закон. На природе поварит всегда мужчина. Жаль, что здесь мангала нет. В следующий раз поедем к Кириллу на дачу. Там можно шашлычки замутить. Я такие шашлыки умею делать — закачаешься!

— У меня уже слюнки текут. Дай поесть!

Она схватила колбаску и с аппетитом откусила ее. Миша расплылся в улыбке.

— Давай-ка я вино откупорю, красное вино — лучшее лекарство. Его даже морякам-подводникам дают.

— Вино с копченой колбасой? Я, пожалуй, лучше пивка выпью.

— Э, нет. Можешь плюнуть на свое гурманство сегодня. Пиво холодное, а у тебя горло больное. Так что пей вино и не спорь. Вообще-то, красное вино больным дамам рекомендуется пить горячим. Давай на костре подогреем.

Она кивнула. Откинулась на спину, жуя колбаску и, раскинув руки, подставила лицо солнечным бликам. Жмурилась от удовольствия. По руке пробежал бойкий мураш. Где-то жужжали пчелы и стрекотали кузнечики. Лика ни о чем не думала, растворилась в покое. Хорошо так лежать и ни о чем не думать. Как будто нет проблем в жизни. И ничто не терзает сердце. И можно просто любить и не бояться этого. Ветви качались над ней, шелестя музыку леса, лаская слух. Лика мысленно качалась на волнах этой музыки, было легко и светло на душе, как никогда.

Миша перелил из горячей кружки теплое рубиновое вино в бокал и откупорил себе банку с пивом.

— Чему ты так улыбаешься, котенок?

— Всему, — промурлыкала она, открыв глаза. — Тебе, солнышку.

— Тебе точно не холодно?

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Лоб был прохладный, сухой.

— Из дома без проблем выбралась?

Она кивнула и посмотрела на него. Сейчас он продолжит тему о доме. А ей так не хочется ее обсуждать.

— Моя надпись еще красуется на стене?

— Да кто же ее сотрет? Таких сумасшедших, как вы со Славкой, среди наших соседей нет.

— А муж не видел?

— Не знаю. Скорее всего, нет. Ничего не сказал.

— А я бы хотел, чтобы увидел.

— Зачем?

— Что бы не осталось больше непоняток. Я все рвался с ним поговорить, но потом подумал, что ты расстроишься. А тебя я меньше всего на свете хотел бы расстроить.

— Ты пока так ничего и не решила?

А теперь я напишу тебе, мой милый, о любви. Ее так много и так мало в нашей жизни. Но она — основа основ. Банальные истины, скажешь ты? Да, банальные, но от этого не менее истины. В судьбе каждого человека есть место любви, не забывай об этом.

Еще когда я училась в школе, среди наших спортсменов в школе выделялся Колька Глущенко. Был он небольшого роста, с кудрявыми волосами, старше меня на два года. Коля выделывал на турнике такие трюки, что все смотрели, как завороженные на его всевозможные сальто. В испуге ждали, что вот-вот упадет, сорвется, но он никогда не падал, все получалось ловко и отлажено. Колька прославился далеко за пределами школы, им гордился весь район. Нам, девчонкам, он нравился, но мы в те времена были стеснительными, с мальчиками по одиночке не дружили, это осуждалось. Веселились только в компании девчонок и мальчишек, не раскрывая тайны своих симпатий.

Время шло, мы взрослели, я грезила по ночам о Колиных глазах, но никто об этом не знал, а о разговоре с ним я и не мечтала. Разве такой парень обратит внимание на пигалицу вроде меня? Однажды в нашу калитку постучали, пошел открывать папа. Вернувшись в дом, отец позвал меня и говорит: «К тебе гости!»

Я вышла и обомлела — у калитки стоял Колька. Смущенно поздоровался и предложил мне пойти в кино. Как поступить, я не знала, смутилась и побежала в дом спросить разрешения. Лицо мое горело, пока объясняла домашним, что за парень, откуда, с чего вдруг пришел. Мама внимательно посмотрела мне в глаза, видимо, все прочла в них, улыбнулась и разрешила пойти. Помню, пошли мы в кино в клуб железнодорожников. Шли молча, ни он, ни я не знали о чем говорить. Не вспомню уже название фильма, но помню только, что журнал к фильму был о горном воске. Колька спросил тогда, что это такое? Я ответила, что не знаю. Вот такое было первое свидание. Больше он не приглашал меня, не приходил к нам домой. Я ходила жутко расстроенная, не знала, что и думать. Девчонки в таком возрасте все в трагедию превращают. Думала, не понравилась я ему, все испортила своим молчанием на свидании. Много мыслей в голову лезло, не давая мне спать. А Колька делал вид, что и не ходили мы с ним в кино никогда.

А потом его родителей послали в другой район работать, а Колька остался со старенькой бабушкой жить. Бабушка готовить не могла, за ней требовался уход, и мама, как всегда, взяла на себя заботу о ней. Часто посылала к ним домой еду, если испечет что-нибудь, обязательно отрежет кусок и меня пошлет отнести. А я и рада была — лишний повод увидеть Колю. Потом мама стала его приглашать к нам, сначала это были редкие визиты, но у нас было хорошо, уютно, вкусно, Колька привык, стал частым гостем. Я уже осмелела, разговаривала с ним, не стояла столбом, как при первой встрече.

Началась война и вместе с ней призывы на фронт. Колю призвали вместе с соседом, Вовкой Рояновым. Сначала их увезли на военную подготовку, и мы не знали, где они, что с ними. Писем не было, но я не переживала, знала, что они пока в тылу, им ничего не грозит. И как-то в августе к нам прибежала незнакомая девчонка, босиком, запыхавшаяся, отдышаться не может, протягивает грязную ручонку, в ней бумажка смятая с нашим адресом. На ней написано: «Тетя, мы проездом на фронт, приходите на станцию. Коля». Мы с мамой растерялись, не знаем, за что взяться. Мама быстро набрала яиц, что-то было из печенного, завернула все в газету и сунула мне в руки. Сама же побежала к Рояновым сказать Вовкиной матери, чтобы та бежала на вокзал. Я не стала ее ждать, побежала на станцию. Около вокзала меня мама нагнала. Прибежали, а на вокзале нет никакого поезда. Стали всех спрашивать, нам сказали, что где-то там, на путях, вроде бы какой-то военный эшелон стоит. Мы с мамой бегом по шпалам, по шлаку помчались искать эшелон, бежали долго, пока вдали от вокзала обнаружили его. Там действительно, стоял длинный эшелон, а рядом бродили вдоль товарных вагонов солдатики, одетые в форму не по росту, в обмотках на ногах, худые и встревоженные. Стали искать, расспрашивать, не знает ли кто Колю Глущенко, а он сам нас нашел. Грязный, потный, загорелый, с облупленным от солнца носом. Я молчу, как истукан, на глазах слезы, в горле — комок. Он на маму глянул да вдруг как возьми и обними меня крепко, к себе прижал на мгновение, и отпустил. А мама только всхлипнула и потрепала его по голове. Командиры закричали: «По вагонам!». Колька, не отпуская моей руки, сказал маме: «Напишите моим, я уж не успею с ними свидеться». Потом обнял маму, она поцеловала его, береги себя, сказала, бога вспомнила, а я все стояла, как неживая. Эшелон ушел, мы вернулись домой. И я стала ждать писем. Они приходили редко, но я была рада каждой весточке. Сама же писала каждый день, и ждала, ждала.

Когда эвакуировались в Казахстан, я ему подробно адрес написала, но надежды, что увидимся до конца войны, не было никакой. Но судьба распорядилась иначе. В декабре 44-го его отправили в отпуск в связи с ранением. Вместо того, чтобы поехать к родителям, Колька приехал в Казахстан, разыскал нас и явился с букетом хвойных веток. Я к тому времени уже насмотрелась на смерть и несчастья, знала, как дорога каждая минута в нашей жизни, знала, что не упущу ни секунды своего счастья. Когда увидела его, идущего по дороге, слегка прихрамывая, вглядываясь в дома вдоль улицы, я сказала себе, что ни за что не отпущу его, не сказав, как я его люблю. Он возмужал, вытянулся, на гимнастерке у него красовался орден Красной Звезды. Он тоже успел увидеть такое, что все условности мирной жизни свело на нет, важными и ценными были только чувства, и возможность побыть вместе с любимым человеком. Пробыл он у нас всего неделю. Конечно, мы не успели пожениться официально, но это было не главное. Главное, мы успели вырвать у судьбы и у войны эти несколько дней нашей любви. Несколько самых счастливых дней в моей жизни. Успели до того, как он погиб, не дожив всего несколько недель до Победы.

Летняя сессия закружила Мишу в цейтноте. Справку на ученический отпуск ему в деканате не дали по причине числившегося за ним должка — нескольких несданных хвостов, курсовика и пары лабораторных работ. Пришлось днем ходить на завод, а по ночам заниматься. Но времени все равно катастрофически не хватало. Выходные он решил полностью посвятить подготовке к экзамену. Пришлось даже отказаться от встречи с Ликой, благо, она все правильно поняла и даже предложила переписать ему конспекты лекций, если понадобится. Он обложился книгами и конспектами. Дома было тихо, никто не мешал, мать с Катей уехали на дачу, оставив ему полный холодильник еды. Неожиданно за стеной у соседей раздался грохот, и об стену что-то разбилось. Марфа, мирно дремавшая на кушетке рядом с хозяином в испуге подскочила, распушив хвост.

— Черт бы вас побрал! — выругался Миша, вздрогнув и сморщившись. — Послал же господь соседей! Житья спокойного от них нет.

В стену опять что-то со звоном влетело.

— Опять Кешка куролесит, твою мать!

Взбешенный Миша отбросил тетрадь с конспектами и стремительно вскочил с кушетки, напялив на босу ногу шлепанцы, отправился к соседям выяснять отношения. Стучать в дверь не стал, она была приоткрыта. Вошел, огляделся. Посреди прихожки на полу валялись, словно брошенные рыцарские латы, две ноги, два протеза. Пьяные голоса и бабские всхлипы доносились со стороны кухни. Заглянул туда, там коромыслом стоял сигаретный дым, и сидели крепко поддатые Кешкины друзья. В углу у окна, на диванчике, свесив всклокоченную русую голову на грудь, дремал Васька Конопатин, однокашник хозяина. На стене над ним расплылось пятно и темнели потеки, от разбитых со всего маха о нее бутылок.

Самого Кешки на кухне не было. За столом на табуретках восседали безногий Саша Афганец и Антон Назаренко, Кешкин сослуживец. Со стороны казалось, что Саша поджал под себя ноги, так обычно любят сидеть за высоким столом маленькие дети. Антошка был пьян, как говорится, «в сопли». Он осоловевшими глазами уставился в стол, зажав давно потухший бычок в зубах, и горько рыдал навзрыд, как баба. Саша же, крепко вцепившись могучей пятерней ему в рубаху, буквально намотанную на кулак, и склонив к собеседнику лобастую бритую голову, что-то настойчиво пытался ему втолковать.

— Остается в скинхеды податься, — вырвалось у плачущего Антона.

— Да я тебя сам первым же урою, понял? — крепко грохнул кулаком по столу, багровея, Саша.

Посреди стола среди окурков, разрезанных луковиц, кильки и ломтей бородинского хлеба красовалась наполовину опустошенная трехлитровая банка с солеными огурцами. Похоже, новым заготовкам подошло время дегустации.

Антошка когда-то служил в разведвзводе в оперативной бригаде вместе с Кешкой, поговаривали, что он побывал в плену у «чехов», что его там насиловали. После возвращения оттуда «крышу» ему однозначно сорвало, напившись, он начинал куролесить, по поводу и без повода встревал в драки. Не дай бог, если на его пути попадалась личность «кавказской национальности». Пиши, пропало. После бесчисленных потасовок с проломленной головой он уже дважды попадал в реанимацию.

Саша был самым старшим из компании, ему довелось хлебнуть горечи выше крыши, служил десантником в Афгане, где подорвался на мине.

Из всей компании не служил только Васька с третьего подъезда, он учился в медицинском на хирурга и жил с больной матерью, тетей Тоней. У нее несколько лет назад случился инсульт в результате гибели старшего сына Николая. Он был морским офицером, служил на Северном флоте. Когда начались трудные времена и военным начали задерживать зарплату, он, как и другие офицеры, вынужден был переехать с семьей с берега на боевой корабль. Из-за вечной нехватки денег, из-за неустроенности быта, стали возникать частые скандалы и ссоры с молодой женой. Та, не выдержав, забрала ребенка и укатила на Смоленщину к теще. Через месяц сослуживцы обнаружили Николая застрелившимся во время дежурства. Васька долгое время вынужден был ухаживать за прикованной к кровати матерью, насмотревшись на ее страдания, твердо решил поступать в медицинский.

На вошедшего Михаила никто не обратил никакого внимания, словно он пребывал в другом измерении. Миша неодобрительно оглядел компанию. Вот нахрюкались, бедолаги. Совсем уже «хорошие». Где же Кеха? Уж, не за водкой ли побежал? Так ведь и квартиру по-пьяни спалить могут. Он вышел проверить другие комнаты. Кешка оказался в гостиной. В полосатом засаленном тельнике, в одном носке, он устроился на диване, согнувшись в три погибели. К большому пальцу обнаженной ноги был привязан конец натянутого шнурка, другой конец перетягивал левую руку над локтем. В дрожащей руке был зажат шприц, которым он тщетно пытался попасть в вену. Сгиб руки от постоянных инъекций превратился в сплошной синяк. Кешка поднял на вошедшего мутные глаза и криво усмехнулся пухлыми губами.

— Что, воспитывать пришел? Ну-ну, давай! Давай, давай, воспитывай!

Такси мчало Лику с Мишей на выставку Кирилла. Мчало — это громко сказано, потому что на самом деле машина то и дело замедляла ход из-за неумелых водителей на дорогах.

— Лика, как ты думаешь, что Кириллу подарить на день рождения?

— Не знаю. Ты же его друг. Должен знать его пристрастия.

— А ты женщина. И тебе виднее, что любят мужчины.

— Вот уж нет. Тут ты ошибаешься. Женщины обычно дарят что-нибудь красивое, парфюм, например, или галстуки. А вам мужикам, это, как потом оказывается, вовсе и не нужно. Вам подавай какие-нибудь удочки или железяки.

— Это верно! Я бы за набор инструментов полцарства отдал. Кстати, насчет галстука. Это идея! Хотя, черт его знает. Ты не смотри, что Кирюха в заштопанной толстовке по квартире бродит, он на самом деле знаешь какой франт? Одевается, как денди лондонский. Просто ты его все время дома видишь, а посмотрела бы в другой ситуации — не узнала бы. Уверен, что сегодня он тебя приятно удивит.

Рабочая неделя, как и лето, перевалила за середину. При плотной загрузке время летело быстро. Еще два дня и опять выходные. Еще два дня, и новая встреча с Ликой. Впрочем, встречи их стали более частыми. Лика все меньше и меньше тревожилась за своего мужа и более свободно позволяла себе отлучки из дому. У Миши мать с сестрой частенько ночевали на даче, а потому квартира распахивала для влюбленных свои объятия. Защита Ликиного мужа была назначена на начало сентября и Лика твердо обещала Мише, что сразу после защиты она собирает вещи и уходит. Они уже присматривались к ценам на квартиры и прикидывали, как они управятся со своим бюджетом. Даже на заводе обстановка изменилась. Перестав скрытничать и прятаться по углам, Лика с Мишей уже не вызывали такое обилие злобных сплетен, скорее, большинство весьма благосклонно относились к их отношениям, волна осуждения спала, только несколько самых яростных поборников нравственности, вроде Касаткиной, все еще злобно шипели им в след, но мало кто уже поддерживал их запал.

На заводе стояла та полуленивая обстановка, какая характерна для любого предприятия летом. Половина сотрудников разбежалась по отпускам, остальная половина маялась от жары и желания поменяться местами с первой половиной. Летом в лаборатории, расположенной на солнечной стороне, стояла невыносимая духота. В дальнем углу из-за груды приборов выглядывала лоснящаяся упитанная физиономия Юрки Варенникова. Он со своей могучей комплекцией очень тяжело переносил знойную летнюю погоду. Чтобы как-то облегчить свои страдания Юрка придумал такую вещь. За его спиной из стены торчали краники со сжатым воздухом, он напялил на штуцера краников полихлорвиниловые тонкие трубки, которые засунул себе в брючины. Когда он приоткрывал краники, трубки под действием сжатого воздуха начинали извиваться как змеи в его штанинах, обдувая вспотевшие полные ноги. Со стороны это было довольно прелюбопытное зрелище, казалось, что нижняя часть его тела существует как бы сама по себе. Все оценили его выдумку, но попробовать на себе не решились.