Беспросветная тоска прочно овладела Робертом Монтгомери. На столе перед ним была раскрыта конторская книга, в которой доктор Олдакр записывал свои рецепты. Еще тут были плоский деревянный ящик, разделенный на ячейки (на каждой ячейке — этикетка), коробка с пробками, сургуч, и множество пустых бутылочек выстроились в очередь, чтобы он наполнил их лекарствами. Но мрачные мысли не давали ему работать, и он сидел, понурившись и подпирая голову руками. Через давно не мытое окно на него смотрели темные кирпичные стены и шиферные крыши заводских зданий с возвышающимися над ними трубами. Казалось, они, подобно гигантским колоннам, несут на себе низкое, покрытое тучами небо. Сегодня в воскресенье, из них не валили клубы дыма, как это бывало остальные шесть дней в неделю. Отвратительный смог стелился по этой обнищавшей и изуродованной людьми земле. Да и вокруг, в радиусе многих миль, не было ничего, что могло бы принести хоть какую-то радость глазу и веселье отчаявшейся душе. Однако не от безрадостного пейзажа впал в столь тяжкое уныние помощник доктора Олдакра.

Для этого были более серьезные и более личные причины. До начала занятий в университете оставалось совсем немного времени. Роберту предстояло пройти последний курс, через год он мог бы уже получить диплом врача, но нужно было внести плату за обучение — шестьдесят фунтов стерлингов, а где их взять? В данный момент его возможности раздобыть эту скромную сумму или найти миллион были одинаковы — равнялись нулю.

От этих мыслей его отвлек сам доктор Олдакр, как всегда хорошо выбритый, тщательно одетый, чинный и как бы олицетворяющий благочестие и приличие. Поскольку его практика целиком зависела от поддержки местного духовенства, он больше всего на свете боялся поколебать сложившееся о нем в этом кругу представление. Он являл собой как бы образец человека, который всегда держится с достоинством, но тем не менее неизменно благожелателен к окружающим. Того же требовал он и от своих помощников.

И тут бедняга Монтгомери решился на отчаянную попытку: проверить, вдруг доктор не только представляется филантропом, но и в самом деле им окажется.

— Прошу прощения, доктор Олдакр, — сказал он, стоя перед патроном, — я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Выражение лица доктора из доброжелательного сразу стало замкнутым, губы были поджаты, а глаза больше не смотрели на собеседника.

— Слушаю вас, мистер Монтгомери.

— Вы ведь знаете, сэр, что мне нужно пройти последний курс в университете, чтобы получить диплом.

— Да, вы уже упоминали об этом.

— Сэр, это бесконечно для меня важно.

— Да, конечно.

— Но, доктор Олдакр, я должен заплатить шестьдесят фунтов…

— Сожалею, мистер Монтгомери, но мне некогда.

— Секунду, сэр! Скажите, пожалуйста, если… если бы я дал расписку в том, что верну долг с соответствующими процентами, не могли бы вы ссудить мне шестьдесят фунтов?.. Поверьте моему слову, сэр, я верну их в срок или отработаю — как вы найдете более для себя удобным…

Губ доктора уже совсем не было видно, а глаза метали молнии.

— Мистер Монтгомери, я поражен алогичностью вашей просьбы. Знаете ли вы, сколько в Англии студентов-медиков? А сколько из них не доучились, не имея средств, чтобы оплачивать свое образование? Вы считаете, сэр, что я всех их должен поддерживать? Почему? Или, наоборот, я должен сделать для вас исключение? С какой стати? Не могу даже высказать, мистер Монтгомери, насколько я на вас обижен: вы сознательно поставили меня в неловкое положение — ведь не могли же вы всерьез думать, что я удовлетворю вашу просьбу.

Он развернулся и покинул лабораторию, и даже его спина была преисполнена оскорбленного достоинства.

Монтгомери только хмыкнул и вернулся к работе. Господи, что за работа! Не нужно быть таким атлетом, как он, чтобы приготовлять эти лекарства. Но ничего не поделаешь! Стол и фунт стерлингов в неделю, то, что он здесь получает, позволили ему просуществовать летом и даже скопить немного денег на зиму. Но оплатить учебу при таком жалованье не удастся никогда. Ах, этот скупердяй Олдакр! Монтгомери чувствовал, что не обижен ни способностями, ни силой, только где найти на них покупателя?

Но, как известно, пути Господни неисповедимы. Откуда было Роберту знать, что с этого мгновения начался поворот в его судьбе?

— Эй, ты! — окликнули его с порога, громко и раздраженно.

Монтгомери оторвал взгляд от стола. В дверях стоял высокий, широкоплечий парень, с бычьей шеей и бульдожьей челюстью. Из темных глаз так и перла наглость. Праздничный твидовый костюм и ослепительный галстук довершали картину.

— Ты почему это до сих пор не прислал мне лекарство? Разве тебе хозяин не приказал?

Монтгомери уже давно не обращал внимания на шахтерскую манеру выражаться. Это сначала он выходил из себя, а потом привык и даже не замечал. Но в интонации этого посетителя он ясно расслышал намеренное грубое оскорбление.

— Фамилия? — спросил он как можно более официальным тоном.

— Бартон. И поспеши, а то ты ее никогда не забудешь. Ну-ка, быстро, при мне, сооруди лекарство моей жене. Пошевеливайся.

Монтгомери почувствовал облегчение, даже плечи у него распрямились. Наконец-то можно разрядиться! Этот тип хамил сознательно, и у Роберта не было никаких оснований сдерживать свою ярость. Он залил сургучом горлышко очередного пузырька с лекарством, приклеил сигнатуру, поставил его рядом с остальными, только тогда обернулся к посетителю.

— Послушайте! — сказал он ровным голосом. — До вашего лекарства очередь еще не дошла. Когда дойдет, его сделают и вам пришлют. А в лабораторию посторонним вход воспрещен. Можете дожидаться в приемной, если хотите.

— Ты вот что, — сказал шахтер, — валяй, готовь свое снадобье немедленно, пока я здесь, не то тебя самого лечить придется.

— Лучше вам не задираться, — сказал Монтгомери, уже не сдерживаясь. Полегче на поворотах, а то схлопочете… Ах, ты так?! Ну, держись…

Роберт получил боковой удар выше уха и одновременно нанес противнику прямой в челюсть. Он по достоинству оценил следующий молниеносный апперкот и понял, что имеет дело с опытным боксером. Но счастье было на его стороне: противник недооценил его и раскрылся. Удар!..

Бартон отлетел к шкафу, ударился головой об угол и упал, раскинув руки, с неловко подвернутыми ногами. Тоненькая струйка крови испачкала кафельный пол.

— Ну как? Хватит или еще? — спросил Роберт, с трудом переводя дыхание.

Ответа не было. Только поняв, что пациент доктора Олдакра потерял сознание, Монтгомери ужаснулся — если о драке узнают, этот благочестивый ханжа скорее всего его уволит, да и рекомендаций не даст. А без них не найти другого места, и что он будет делать без денег, без работы?

Значит, надо, чтобы инцидент не получил огласки. Роберт выволок поверженного противника на середину комнаты и выжал ему на голову мокрую губку. Тот застонал, зашевелился и наконец поднялся.

— Чтоб тебя черти задрали! — ворчал он, отряхиваясь. — Посмотри, что с моим галстуком!

— Я не хотел так сильно вас ударить, так уж вышло, извините, — бормотал Монтгомери.

— Ты это называешь сильным ударом?! Да так только мух бьют. Твое счастье, что этот распроклятущий шкаф тебе помог. Теперь можешь всюду хвастать, что отправил меня в нокаут с одного удара. Ну, а теперь валяй, состряпай моей миссис лекарство, и я пойду.

На этот раз Монтгомери выполнил его требование без возражений.

— Лучше бы вам немного посидеть здесь и прийти в себя, — только посоветовал он.

— Некогда мне тут рассиживаться, — пробурчал Бартон и вышел на нетвердых ногах.

В окно Роберт видел, как тот шел, слегка пошатываясь, потом встретил другого парня и оба, под руку, двинулись дальше. "Похоже, он долго зла не держит", — подумал Роберт, и у него появилась надежда, что доктор не узнает об инциденте. Он навел всюду порядок и вернулся к работе. Но поселившаяся в душе тревога не отпускала его весь день, а когда вечером ему сообщили, что в приемной его ожидают три джентльмена, она перешла в панику. Кто это может быть — полиция, судебный следователь, доброхотные мстители-родственники? Когда он вышел в приемную, лицо его и вся фигура выражали крайнюю степень напряжения.

Каждый из троих ожидавших его посетителей был ему известен, по крайней мере он знал их в лицо. Но что могло собрать их в это странное трио и привести к нему? Во-первых, тут был Сорли Уилсон — единственный сын и наследник хозяина крупнейшего в этом краю прииска «Нонпарель». Двадцатилетний студент колледжа святой Магдалины в Кембридже, спортсмен, щеголь, он проводил в родном краю пасхальные каникулы. В данный момент, присев на край стола, он покручивал кончики черных усиков и глубокомысленно разглядывал изумленного Монтгомери.

Вторым в группе был трактирщик Пэрвис. Ему принадлежала самая большая пивная в округе, но еще более он был известен как букмекер. Его грубое лицо, цвета красной меди, хотя и гладко выбритое, контрастировало с совершенно лысым, напоминающим отполированную слоновую кость черепом. Огромные красные руки лежали на толстых коленях. Он тоже устремил на докторского помощника пристальный взгляд из-под рыжих ресниц.

Третьим был объездчик лошадей Фоссет. Он изучал Монтгомери с таким же вниманием, как два его спутника. Откинувшись на спинку стула и вытянув во всю длину сухощавые ноги в кожаных крагах, он рукояткой хлыста выбивал дробь на своих крупных зубах. Все лицо его было сплошная тревога и озабоченность.

Вся троица хранила молчание и, похоже, была поглощена какими-то серьезными соображениями.

— Что вам угодно, джентльмены? — спросил Монтгомери, но посетители по-прежнему молчали.

Монтгомери окончательно почувствовал себя не в своей тарелке.

Первым нарушил молчание объездчик:

— Нет, не то! Совершенно не то. И думать нечего.

— Ну-ка, парень, повернись, дай себя разглядеть, — сказал трактирщик.

Что оставалось Монтгомери? Он поворачивался медленно, словно был у портного на примерке, и убеждал себя, что надо набраться терпения, — должны же эти загадки как-нибудь разрешиться.

— Не то, ну совсем не то, — повторял объездчик. — Да Мастер его одной левой уложит.

— Чепуха! — перебил его юный франт. — Вы, Фоссет, как хотите, — можете не участвовать, а я не отступлюсь, даже если останусь в этом деле один. И подстраховки мне не нужно. Посмотрите, как он сложен — гораздо лучше Тэда Бартона.

— Мистер Уилсон, ну сравните их плечи.

— Подумаешь, плечи! Для победы важнее энергия, темперамент, порода.

— Вот уж точно, сэр! — вступил в разговор трактирщик. — Со щенками тоже самое. Чистокровный побьет любую дворняжку, хоть больше его, хоть крепче. Костьми ляжет, а побьет.

— В нем по крайней мере десяти фунтов не хватает, — гнул свое объездчик.

— Ну, вы ж не будете спорить, что он в полусреднем весе.

— Сто тридцать фунтов он тянет и ни фунтом больше

— Да нет! Поставьте его на весы — уверен, что все сто пятьдесят…

— Но ведь и Мастер немногим тяжелее.

— Сто семьдесят пять.

— Это теперь, когда он потолстел от спокойной жизни. А если он скинет лишний жирок, в нем будет совсем немногим больше, чем в этом парне. Сколько вы весите, мистер Монтгомери?

Первый раз кто-то из них обратился прямо к нему. До этого момента он ощущал себя конем в окружении барышников, и только чувство юмора помогало ему не дать волю гневу.

— Я? Одиннадцать стоунов.[1]

— Ну, что я говорил? Он полусреднего веса.

— А ежели недельку потренироваться, сколько тогда будет? — спросил Пэрвис.

— Я тренируюсь постоянно.

— Что он в форме, в этом сомнения нет, — признал объездчик. — Но речь ведь не о повседневной тренировке, а о занятиях с тренером. Я не я буду, мистер Уилсон, если он не потеряет полстоуна за эту неделю.

В ответ на это Уилсон одной рукой взялся за плечо Монтгомери, а другой за кисть и резко согнул его руку в локте. Под его пальцами перекатывался восхитительный, округлый и твердый, как мяч для крикета.

— Потрогайте сами, — сказал он.

Двое его спутников в свою очередь освидетельствовали бицепс, и выражение их лиц изменилось.

— Да, ничего не скажешь… Парень вроде подходящий, — пробормотал Пэрвис, отходя.

— Джентльмены! — воскликнул Роберт. — Я терпеливо слушал, как вы обсуждаете мое телосложение. Не пора ли объяснить мне, что все это значит?

Храня серьезность на лицах, троица снова расселась.

— Все проще простого, мистер Монтгомери, — сказал трактирщик несколько смущенно. — Но мы не можем ввести вас в курс дела, пока не решим окончательно, есть ли о чем говорить. Мистер Уилсон находит, что безусловно есть, а Фоссет противоположного мнения. А он тоже принимает участие в пари, так что у нас с ним равные права. А он еще и член организационного комитета.

Фоссет уже снова выстукивал рукояткой хлыста некий ритм на своих выдающихся зубах.

— Мне поначалу он показался слабаком, — сказал он, — но чем черт не шутит, может и выдержать… Как говорится, ладно скроен да крепко сшит. Словом, если вы, мистер Уилсон, на него ставите…

— Безусловно.

— А вы, Пэрвис?

— Вы видели когда-нибудь, чтобы я отказывался от своего намерения, Фоссет?

— Ну если так, то мой пай тоже остается в деле

— А я все время был уверен, что так и будет, — заявил Пэрвис. — Никогда еще Исаак Фоссет не подводил партнеров. Значит, так: мы, трое, организуем матч с призом в сто фунтов, если, конечно, мистер Монтгомери согласен.

— Мистер Монтгомери, нам давно пора извиниться перед вами, — сказал студент, — и поставить все с головы на ноги. Мы изрядно заморочили вас, но сейчас все поправим, и, надеюсь, вы нас поддержите. Вы знаете, кого вы нокаутировали утром? Это наша знаменитость, Тэд Бартон.

— Честное слово, сэр, мы все поражены тем, что вы нокаутировали его уже в первом раунде, — вступил в разговор трактирщик. — Когда у него была встреча с Морисом, а тот чемпион в своем весе, так вот, этому Морису пришлось здорово попыхтеть, пока он не уложил Бартона достаточно надежно. Что до вашего случая — это была чистая работа, и по всему видно, что у вас при желании это дело пойдет.

— Я только сегодня столкнулся с Тэдом Бартоном, а до того и не слышал о нем, — пробормотал помощник доктора Олдакра.

— Просто замечательно, что вы задали ему трепку, — сказал объездчик. — Это же разбойник с большой дороги, до того распустился. Бранится с каждым встречным, да и слова-то у него все такие, за которые судья назначает штраф по пять шиллингов за штуку. А если кто скажет ему хоть слово поперек, то сразу пускает в ход свои кулачища. Теперь, небось, будет поосмотрительней. Но вообще-то, у нас разговор не об этом…

Монтгомери по-прежнему ничего не понимал.

— А от меня, чего вы от меня хотите, джентльмены?

— Мы хотим, чтобы вы в следующую субботу встретились на ринге с Сайласом Крэгсом, он же Мастер из Кроксли.

— Но почему?..

— А потому, что драться должен был Бартон. Он наш чемпион и выступает за здешние шахты, а Мастер — за чугунолитейный завод в Кроксли. Мы делаем ставки на своего боксера. Его приз — сто фунтов. Но вы нашего чемпиона повредили, он же не может драться с дыркой в черепе. Придется вам его заменить. Кто справился с Тэдом Бартоном, тому и Мастер из Кроксли по силам. А если вы не согласитесь, мы просто пропали. Никакой другой кандидатуры здесь нет. Условия матча: двадцать раундов, перчатки весом две унции, квинсберийские правила, и если не будет нокаута, победа присуждается по очкам.

Сначала Монтгомери только дивился нелепости предложения, но вдруг понял, что сама Судьба протягивает ему сто фунтов, а с ними и врачебный диплом. Хватило бы только пороху взять их! Не он ли утром сетовал, что его сила пропадает зря, и вот — ей уже нашлось применение, какой-то час на ринге он может заработать больше, чем за год в аптеке.

Но были и сомнения.

— Как же я буду выступать за шахты? — спросил он. — Ведь я с ними никак не связан.

— То есть как это не связаны?! — заорал трактирщик. — Доктор Олдакр — врач шахтерского клуба, а вы его помощник. Кто может возразить?

— С этим все в порядке, — поддержал его студент. — Выручайте нас, мистер Монтгомери. Иначе — полный крах. Может быть, вас шокирует денежный приз? Тогда мы заменим его ценным подарком, скажем, часами, кубком или еще чем-нибудь. Но вообще-то, мы вправе требовать вашего участия, ведь это вы оставили нас без Тэда Бартона.

— Дайте опомниться, господа. Трудно решиться так внезапно. Да и доктор Олдакр не отпустит меня с работы… Конечно, он не позволит…

— А ему и знать ничего не нужно. По условиям, до матча имя боксера можно не объявлять. Важно только, чтобы в день боя, у него был нужный вес.

Монтгомери снова услышал зов Судьбы.

— Я согласен, джентльмены, — сказал он.

Вся троица вскочила. Правую его руку тряс трактирщик, левую пожимал объездчик, а студент наградил дружеским ударом по спине.

— Вот и умница! — говорил тем временем трактирщик. — Да если ты, парень, побьешь Мастера из Кроксли, то известней тебя не будет человека в округе — не то что какой-то захудалый докторишка. А уж в моем пабе[2] гарантирую тебе дармовую выпивку в любой день и час, пока ты жив.

— Учтите еще одно обстоятельство, сэр, — говорил тем временем молодой Уилсон, — если вы рассчитываете остаться здесь работать, то в случае победы от пациентов у вас не будет отбоя. Вы обращали внимание на павильон в нашем саду?

— Тот, что у дороги?

— Я оборудовал там спортзал. Тэд Бартон там и тренировался. Там все есть, что вам понадобится: груша, перчатки, гантели, гири и все остальное. Вот только как быть с партнером для спарринга?[3] Бартон тренировался обычно с О'Гияви, но для вас он, боюсь, будет жидковат. А как насчет Бартона? Он на вас не в обиде и вообще не так уж плох, только вот легко дает волю языку и рукам. И он с удовольствием будет с вами тренироваться. Какое время для вас удобно.

— Спасибо, мистер Уилсон. О времени я скажу позже.

На этом переговоры закончились, и три учредителя разошлись, а Роберт, оставшись в приемной один, наконец получил возможность спокойно осмыслить происшедшее В университете его тренером по боксу был экс-чемпион в среднем весе. Надо признаться, что к этому времени слава его была в прошлом, годы брали свое, движения уже не были молниеносны, а в работе суставов чувствовалась некоторая скованность. Но благодаря опыту, он еще долго оставался серьезным противником. Все же наступил день, когда Монтгомери выиграл бой у своего учителя, и стареющий спортсмен утверждал, что ученика способнее Роберта у него никогда не было. Он настаивал, чтобы Роберт принял участие в чемпионате любителей, но тот не собирался связывать свое будущее с боксом. Правда, один раз, в ярмарочном балагане, он принял вызов боксера-профессионала Хаммера Танстела. Он выдержал всего три раунда, но и противнику они не так легко дались. Вот и весь его опыт на ринге. Достаточно ли у него данных, чтобы выдержать бой с Мастером из Кроксли? Впрочем, особенно раздумывать не приходится. В случае победы он получит столь необходимые ему деньги, а в случае поражения — заслуженную трепку. Если есть хоть малейший шанс на победу, стоит рискнуть.

Тут в дверях появился доктор Олдакр. Он возвращался из церкви, с крупноформатным молитвенником в руке.

— Мистер Монтгомери, — обратился он к Роберту ледяным тоном, — вы совсем не ходите в церковь.

— Да, сэр, к сожалению. Я слишком занят.

— Весьма прискорбно. Я всегда считал, что мои служащие должны являть собой пример достойного образа жизни. На нас, образованных людях, лежит двойная ответственность. Если наше поведение не соответствует нашему положению, то что можно спросить с шахтера? Это ужасно, но приходится признаться, что прихожане нашей церкви гораздо больше думают о предстоящем кулачном поединке, чем о своем долге перед Господом.

— Кулачный поединок, сэр? — голос Монтгомери звучал виновато.

— Я не вижу необходимости как-то иначе называть эту дикую забаву. А все вокруг только об этой драке и говорят. Есть тут один хулиган, наш пациент, кстати; он будет драться в перчатках с боксером из Кроксли. Почему власти не запрещают подобные развлечения? Имеется закон, запрещающий платные выступления кулачных бойцов.

— Но… я не ослышался? Вы упомянули о перчатках?

— Да какая разница?! Я слышал от компетентных лиц, что двухунциевые перчатки не являются средством защиты, а служат только для отвода глаз полиции и служителей закона. В любом случае, они будут драться за плату. И подумайте только, такой разгул беззакония и безнравственности в каких-нибудь нескольких милях от нашего мирного жилища! Именно поэтому, мистер Монтгомери, мы должны всегда быть на высоте, чтобы противопоставить этим пагубным факторам свое благотворное влияние

На кого-нибудь другого проповедь доктора Олдакра, может, и произвела бы впечатление, но не на Роберта, который не раз имел возможность убедиться в его ханжестве. Его, Роберта Монтгомери, эти разглагольствования не касались. Он твердо знал, что даже и в платном матче позиция боксера с нравственной стороны неуязвима. У организаторов матча, букмекеров, даже у зрителей, возможно, и будут проблемы с совестью и моралью, но с боксером все ясно. Мужество и выносливость — несомненные достоинства мужчины, и лучше уж быть жестким, чем изнеженным.

В табачную лавчонку на углу Монтгомери обычно заходил не только за покупками. Хозяин лавки был общительный человек, буквально начиненный местными новостями, и охотно ими делился. Вечером того же дня Монтгомери как бы между прочим спросил у него, знает ли он что-нибудь о Мастере из Кроксли.

— Да кто ж его не знает? — лавочник был изумлен самим вопросом. — Это наша знаменитость. Во всем Западном Ридинге его имя известно каждому — так же как имя победителя дерби. Ах ты, Господи! Минуточку!..

Он стал копаться в куче газет, но не прекращал разговора:

— Сейчас все ждут его поединка с Тэдом Бартоном. Шума вокруг хватает. Вот и в "Кроксли геральд" напечатали его биографию. Вот, нашел! Вы лучше сами прочитайте.

Материал о Мастере из Кроксли занимал целую газетную полосу. В центре полосы был помещен гравированный на дереве поясной портрет. Роберт увидел жестокое и волевое лицо, гладко выбритые обвисшие щеки и бульдожью челюсть, злобный оскал рта, маленькие и тоже злые глазки под густыми бровями. Голова сидела на могучей бычьей шее, а та переходила в не менее могучие плечи, которые хорошо обрисовывались под вязаной фуфайкой. Сверху над портретом была надпись: "Сайлас Крэгс", а под ним: "Мастер из Кроксли".

— Вот тут вы все про него найдете, — сказал лавочник. — Что за человек! Гордость нашего округа. Если бы не сломанная нога, быть бы ему чемпионом Англии, как пить дать!

— А что с ногой?

— Да плохо срослась. Сказать вам честно, некоторые называют его раскорякой. Да, нога его подвела, но руки, Боже мой!.. К этим рукам да другие ноги, посмотрел бы я тогда на теперешнего чемпиона Англии.

С газетой в кармане Монтгомери поспешил домой. Сведения, которые он почерпнул в статье, не принесли ему покоя. Длинный список побед и очень немногочисленные поражения…

Жизнеописание начиналось словами:

"Сайлас Крэгс, известный знатокам бокса как Мастер из Кроксли, родился в 1857 году, то есть сейчас он на пороге сорокалетия".

"Хоть в чем-то повезло, черт возьми, мне пока двадцать три", — подумал Монтгомери и продолжал чтение: "Его поразительный природный дар проявился в ранней юности. Одержав ряд побед в любительских матчах, он стал чемпионом округа и завоевал почетный титул Мастера, который стал его вторым именем… Приобретя покровительство в спортивных кругах, он в поисках славы в мае 1880 года впервые встретился на ринге с таким бойцом, как Джек Бартон из Бирмингема. Знатоки помнят эти пятнадцать напряженнейших раундов, после которых Крэгсу была присуждена победа по очкам и вручен приз Центральных графств Англии. Он весил тогда десять стоунов и два фунта. Затем, выиграв один за другим в матчах с Джеймсом Данком из Розерхита, Камеруном из Глазго и неким Ферни, он настолько уверовал в себя, что вызвал на поединок Эрнста Виллокса, чемпиона Северной Англии в среднем весе, и нокаутировал его на десятом раунде.

Перед юношей открывались ослепительные горизонты, он по праву мог стать первой перчаткой страны, но ужасная случайность помешала этому восхождению. Его лягнула лошадь, и целый год он вынужден был провести в постели со сломанной ногой. Из-за неправильно сросшихся костей он в значительной мере утратил свою необычайную подвижность на ринге. В первом бою после выздоровления его победил на седьмом раунде тот самый Эрнст Виллокс, которого он нокаутировал за год до этого. Потом была встреча с Джеймсом Шоу из Лондона, и хотя Крэгс снова потерпел поражение, победитель признавал, что более сильного противника у него не было никогда.

Но Сайлас Крэгс проявил себя как истинный спортсмен. Его дух остался несломленным, и со временем он выработал новый стиль боя, благодаря которому стал вновь побеждать, несмотря на хромоту.

В 1891 году во время боя с австралийцем Джимом Тейлором судейская коллегия обвинила его в применении запрещенных приемов. Оскорбленный до глубины души, он навсегда оставил профессиональный бокс и принимал участие только в любительских встречах, демонстрируя настоящий класс перед зрителями, которые зачастую не видят разницы между боксом и пьяной дракой. Вскоре состоится очередная подобная встреча. Несколько любителей на шахте Уилсона намерены выставить против Мастера своего боксера. Приз — сто фунтов. Кого прочат в противники Мастеру, пока точно не известно, но чаще всего в разговорах всплывает имя Тэда Бартона. Ставки на уровне семь против одного за Крэгса свидетельствуют о его неизменной популярности у публики".

Монтгомери прочел статью, потом перечитал и стал взвешивать свои шансы. Да, влип он в историю: противник не какой-нибудь местный самоучка, а первоклассный (во всяком случае в прошлом) боксер. Конечно, и у него есть преимущества, в первую очередь возраст, двадцать три против сорока. Есть старое боксерское присловье: "Молодость свое возьмет". Но есть и сколько угодно примеров того, как старый опытный боксер благодаря хладнокровию, выдержке, трезвому расчету и знанию кое-каких профессиональных уловок расправлялся с противником моложе его лет на десять-пятнадцать. Так что этим преимуществом воспользоваться, конечно, нужно, но с оглядкой. Во-вторых, безусловно в его, Монтгомери, пользу и то обстоятельство, что Мастер хромает. И в-третьих, весьма вероятно, что, будучи уверен в себе, Мастер не станет усердствовать на тренировках, готовясь к встрече с никому не известным любителем.

Если бы все так и сложилось! Ну, а если не так? Если противник не только одаренный от природы, но и тщательно подготовленный, богатый опытом и не утративший силы боец? Ну и что? Он должен сделать все, абсолютно все, что от него зависит. Готовиться к матчу, ничего не упуская. Что в боксе нужнее всего? Разумеется, и выдержка, и сила удара, и много чего еще, но самое важное — это умение стойко принимать удары. Эластичные и тугие, как гуттаперча, брюшные мышцы тренированного боксера способны снести страшные удары. За неделю такую мускулатуру не разовьешь, но всю эту неделю необходимо использовать максимально разумно.

Трое устроителей матча не случайно остались довольны его данными. Рост пять футов и одиннадцать дюймов — старые боксеры говорят, что этого достаточно для любого двуногого. Природа и спорт дали ему гибкости ловкость и почти невероятную выносливость. Мускулы у него были стальные, но главный ресурс его силы заключался не в них, а в той высшей нервной энергии, которую пока не научились измерять. Нос с легкой горбинкой. Широко расставленные большие глаза глядели прямо и смело. Ну, и еще он твердо знал, что исход поединка определит всю его дальнейшую жизнь, — и это прибавляло ему сил.

На следующее утро уже знакомая нам троица, сойдясь в спортивном зале Уилсона, не могла налюбоваться, как Монтгомери разделывается с боксерской грушей. Фоссет, который накануне решил подстраховаться и по телеграфу поставил на обоих боксеров, под влиянием этого зрелища отменил свое распоряжение и поставил на Монтгомери еще пятьдесят фунтов — семь против одного.

Но откуда взять время для тренировок, да еще так, чтобы доктор Олдакр ничего не заметил? Рабочий день Монтгомери был заполнен весьма плотно. Но многие пациенты жили далеко, и визиты к ним, а их он делал всегда пешком, сами стали немаловажным элементом тренировки. Свободное время распределялось между работой с грушей, занятиями с гирями и гантелями — утром и вечером по часу — и ежедневными двумя сеансами бокса с Тэдом Нортоном. Бартон не уставал нахваливать Роберта за сообразительность и реакцию, но был недоволен силой его удара. Своим поистине сокрушительным ударом он гордился и хотел, чтобы Роберт усвоил его стиль боя.

— Ну разве это удар?! — кричал он. — Зачем тебе твои одиннадцать стоунов? Ты бей, а то Мастер подумает что ты его гладишь… Ага, вот так уже лучше… Ну, давай же, давай! А так и совсем хорошо, — сказал он, перелетев вдруг от мощного удара через весь ринг, — это по-нашему. Кто знает, может, ты и победишь.

Не удалось скрыть от доктора, что Монтгомери соблюдает диету.

— Прошу прощения, мистер Монтгомери, — сказал он как-то за обедом, — я замечаю, вы что-то стали очень разборчивы в еде. В ваши годы такие капризы непозволительны. Почему вы едите только гренки и пренебрегаете хлебом?

— Я больше люблю гренки, сэр.

— Но ведь этим вы обременяете кухарку. И картофель вы перестали есть.

— Вы правы, сэр. Я думаю, картофель не слишком мне полезен.

— Ну, уж не знаю, что и сказать! А пиво вы пьете?

— Нет, сэр.

— Заметьте себе, мистер Монтгомери, что мне не по душе эти выверты. Вам следовало бы почаще вспоминать о тех людях, у которых нет ни картофеля, ни пива.

— Разумеется, сэр. Но, уверяю вас, мне лучше воздержаться от них.

Роберт решительно перевел разговор на другую тему:

— Доктор Олдакр, — сказал он, — я был бы очень благодарен, если бы вы предоставили мне выходной день в ближайшую субботу.

— Я решительно против, мистер Монтгомери. Вы знаете, что по субботам мы всегда работаем в напряженном темпе.

— Я сделаю вдвое больше в пятницу, так что никому никакого ущерба не будет. А к вечеру я уже вернусь.

— Сомневаюсь, что я могу вам это позволить.

Ситуация осложнялась. Не исключено, что ему придется уйти без разрешения патрона.

— Доктор Олдакр, я вынужден напомнить, что, нанимая меня, вы обещали мне один выходной день в месяц. У меня еще не было ни одного свободного дня, и я не просил вас об этом, но в субботу он мне настоятельно необходим.

Доктор отступал с боями:

— Ну если вы такой формалист, мне приходится согласиться, — сказал он с кислой миной на лице. — Но учтите, таким образом вы демонстрируете свое равнодушие к своим обязанностям, к моим интересам и к нашему общему делу. Вы по-прежнему настаиваете?

— Да, сэр.

От злости Олдакра перекосило, но не в его интересах было терять такого помощника — выдержанного, знающего, трудолюбивого. Отчасти по этой причине он отказал ему в займе. Ведь пока Монтгомери не кончит университет, он будет вынужден оставаться у него в помощниках, и это может длиться вечно.

Теперь доктора мучило любопытство: какие исключительные причины заставили всегда покладистого юношу проявить такую настойчивость?

— Не сочтите за нескромность, мистер Монтгомери, но где вы собираетесь провести субботу, не в Лидсели?

— Нет, сэр.

— Значит, за городом?

— Да, сэр.

— Вот это я одобряю. Что может быть полезнее для тела и духа, чем спокойный отдых на лоне природы. А какое направление вы избрали?

— В сторону Кроксли, сэр.

— Там, в самом деле, есть очаровательные места, только нужно миновать чугунолитейный завод. Я и сам с удовольствием полежал бы на солнечной лужайке, читая что-нибудь возвышающее душу. Вы можете осмотреть руины храма святой Бригитты — это памятник раннего нормандского зодчества. Но вашему тихому отдыху могут помешать: именно в эту субботу в Кроксли назначен кулачный бой, о котором я вам говорил. На него соберутся хулиганы со всей округи.

— Большое спасибо за заботу, сэр, — ответил Монтгомери, — я постараюсь избежать нежелательных встреч.

Когда в пятницу вечером Уилсон, Пэрвис и Фоссет пришли в спортзал проведать своего боксера накануне боя, Роберт как раз разминался. Его состояние было безупречно: воплощенное здоровье, мускулы играют под упругой гладкой кожей, взгляд бодрый и энергичный. Все трое глядели на него восхищенно.

— Ну до чего хорош! — воскликнул Уилсон. — Ну, Монтгомери, вы не зря тренировались. Сразу видно, как вы окрепли и как готовы к бою.

— Сил, конечно, прибыло, — признал трактирщик. — А как с весом?

— Десять стоунов одиннадцать фунтов, — ответил Роберт.

— Надо же… Всего три фунта спустил за неделю! — изумился объездчик. — Он и в самом деле был в форме тогда, неделю назад. Что ж… Материал, конечно, добротный, лишь бы хватило его… — И он в раздумье тыкал Роберту пальцем в ребра, как делал это с лошадьми.

— Говорят, Мастер, хоть и тренировался, все равно весит сто шестьдесят фунтов.

— Он бы и рад скинуть хоть сколько-нибудь, да никак не может обойтись без пива. Если бы не эта рыжая лахудра, которая не отходит от него ни на шаг. Говорят, она здорово оттрепала официанта из «Чекверса», который принес Мастеру галлон пива. Она ему и любовница, и тренер, и партнер по спаррингу. И это при живой жене!.. А ты кто такой? Что тебе здесь понадобилось?

В дверях стоял незнакомый подросток, с ног до головы перемазанный сажей и машинным маслом. Только он шагнул в зал, как его перехватил Тэд Бартон.

— Шпионишь, щенок? Ну-ка, уматывай, пока цел.

— Я пришел поговорить с мистером Уилсоном.

Питомец Кембриджа приблизился:

— Говори, дружок, я слушаю.

— Это касается завтрашнего боя, сэр. Я знаю один секрет Мастера и хочу рассказать про него вашему парню.

— Слушай, малыш, не морочь голову занятым людям. Мы и без тебя все знаем про Мастера.

— А вот и не все. Это только мы с матерью знаем. Вот и решили выдать его, чтобы ваш боксер наподдавал хорошенько.

— Ах, вот у тебя какое желание! Подумать только, и мы того же самого хотим. Что же это за секрет?

— Это ваш боксер, сэр?

— Допустим. Давай, выкладывай.

— Вот я ему и скажу: Мастер одним глазом не видит.

— Не может быть!

— Ей-Богу! Он не совсем окривел, а почти. Он старается никому не показать этого, но от нас с матерью ему скрыть не удалось. Если подойти к нему слева, он ничего не сможет с тобой сделать, и следи за его правой рукой: если он ее опустит, значит, готовит свой знаменитый апперкот правой. Обычно на нем бой кончается. Берегись этого удара.

— Спасибо тебе. Про слепоту — это очень важное для нас сведение, — сказал Уилсон. — Но как ты дознался? Ты, собственно, кто?

— Я его сын, сэр.

Уилсон присвистнул озадаченно и спросил:

— А кто же послал тебя сюда?

— Матушка послала. Ну, я пошел.

— Минуточку… Вот тебе полкроны, дружок.

— Нет, денег не возьму. Я не за ними сюда пришел. Я пришел…

— Из сыновней любви, — сказал трактирщик саркастическим тоном.

— Нет, из ненависти! — ответил мальчик и исчез за дверью.

— Похоже, от этой рыжей бестии Мастеру больше вреда, чем пользы, проговорил трактирщик задумчиво. — Мистер Монтгомери, заканчивайте. Никакая тренировка перед боем не заменит хорошего сна — минут на шестьсот. Уверен, что завтра в это время вы уже будете дома, целехонький и с сотней в кармане. Спокойной ночи.

В эту субботу рабочий день в округе закончился в час дня, потому что бой был назначен на три. Оставив доменные печи, шахты, фабрики, сталеплавильные агрегаты, мужское население двинулось на матч, причем почти каждого сопровождал пес. Спорт был единственным увлечением этих изнуренных тяжким трудом и погруженных в заботы своей беспросветной жизни людей. Только он один давал возможность отвлечься от тоскливой обыденности, выйти, хотя бы мысленно, из ее порочного круга. Для них не существовали наука, литература, искусство, но по части бегов, футбола, крикета, бокса они были знатоки. Они спорили о событиях в мире спорта, делали прогнозы — и все это вполне компетентно. Любовь англичан к спорту общеизвестна, но не все отдают себе отчет в том, какой это важный элемент народной жизни.

Погода в этой майский день никак не могла установиться: то дождь, то солнце.

— Мистер Монтгомери, погода вам не благоприятствует, — сказал доктор Олдакр. — По-моему, вам лучше перенести свою прогулку на какой-нибудь другой день.

— Боюсь, что это невозможно, сэр.

— Очень, очень жаль. Я получил записку от миссис Поттер, она просит ее проведать. А ведь к ней надо ехать через весь город. Нехорошо так надолго оставлять приемную пустой.

— Прошу прощения, сэр, но мне нужно уйти сегодня.

Помощник проявил редкостное упрямство, и доктор, убедившись в тщетности споров и уговоров, с мрачным лицом уселся в экипаж. Монтгомери вздохнул с облегчением и отправился к себе наверх за спортивным костюмом. Когда он снова сошел вниз, Уилсон уже ждал его.

— Я видел, доктор уехал? — спросил он.

— Да, и по всей видимости, надолго.

— Ну, теперь это уже не важно, так или иначе, к вечеру он все узнает, предположил Уилсон.

— Поймите меня, мистер Уилсон, для меня это очень серьезно. Конечно, в случае моей победы расстановка сил изменится в мою пользу. Не скрою, эта сотня фунтов решила бы многое. Но если я проиграю, то останусь без работы, потому что доктор все узнает — вы сами это сказали.

— Не волнуйтесь, мистер Монтгомери, мы вам поможем. Я только не могу понять, как это ваш патрон до сих пор пребывает в неведении. Ведь о том, что с Мастером встречаетесь именно вы, говорят по всей округе. Кстати, из-за вашей кандидатуры у меня даже вышло небольшое недоразумение с Эрмитейджем, меценатом Мастера. Он утверждал, что у нас нет законного основания выставлять вас от имени нашего клуба, и это длилось бы бесконечно, но тут вмешался Мастер и сказал, что ему наплевать на основания — он будет с вами драться и все тут. Но я все же предпочел внятно разъяснить Эрмитейджу, что ваша кандидатура бесспорная, а не то он мог бы где-нибудь нам напакостить — ведь он вложил в это дело немало денег. В конце концов я его убедил. Они там уверены в легкой победе.

— Постараюсь эту уверенность рассеять, — сказал Роберт.

Ленч прошел в молчании: Монтгомери мысленно был уже на ринге, Уилсон же прикидывал, сколько денег он потеряет в случае поражения.

Запряженная парой коляска Уилсона стояла у подъезда. К упряжи лошадей, за ушами, были прикреплены бело-голубые розетки — цвета спортивного клуба Уилсонских шахт.

У ворот аллеи, ведущей к докторскому дому, собралась толпа. Несколько сот шахтеров с женами и детьми встретили экипаж бурными приветствиями. "Наверное, все это мне снится", — думал Монтгомери. Никогда в его жизни не было еще таких приключений, да еще приправленных бушеванием человеческих страстей вокруг. Уилсон приколол ему на лацкан бело-голубую розетку, и теперь уже все увидели, кому предстоит защищать в бою эти цвета. Из всех окон и дверей каждого шахтерского домика махали платками и выкрикивали: "В добрый час!" и "Желаем удачи!"

Монтгомери представил себя рыцарем, спешащим на ристалище. Предстоящий турнир, несмотря на очевидную грубость, не был лишен и духа благородства ведь в этом бою он представляет многих. Самому себе он дал слово, что если его побьют, то из-за перевеса в силе и мастерстве, но никак не из-за недостатка отваги и стойкости. Они проехали мимо дома Фоссета, который как раз влезал на свою высоченную двуколку. Он отсалютовал им своим неразлучным кнутом и шлепнулся на сиденье.

Чуть позднее они обогнали трактирщика Пэрвиса, восседавшего рядом с празднично принаряженной супругой. Чем ближе к Кроксли, тем больше их украшенная бело-голубым коляска напоминала голову кометы, а хвост терялся вдали. Он состоял из пешеходов, всадников, повозок. Видавшие виды шахтерские двуколки были переполнены. Процессия растянулась по крайней мере на четверть мили, и воздух был насыщен сквернословием, щелканьем кнутов, свистом, выкриками, лошадиным топотом. А тут еще в процессию влился кавалерийский эскадрон — матч совпал по времени с ежегодными маневрами. Всадники следовали сразу за коляской Уилсона, образовав как бы почетный эскорт. Поднявшаяся дорожная пыль не могла заслонить от сверкания медных касок, яркие мундиры, веселые загорелые лица над покачивающимися конскими головами. Нет, это могло быть только сном!

Уж совсем поблизости от Кроксли дорога сливалась с другой, и эта другая была забита таким же потоком болельщиков противной стороны. Колонна Уилсона замедлила движение. Литейщики, приверженцы своего Мастера, пошучивали по адресу соперников или же, наоборот, ворчали неприязненно. Впрочем, и шутки были чем-то сродни тяжелым чайкам, и навстречу им как будто летели куски антрацита: "Да ему соска нужна, вашему боксеру?" — "А гроб вы с собой захватили, а то как его будете упаковывать?" — "А где ваш хроменький?" — "Эй, малыш, ты хоть сфотографировался? А то как раз лица и не будет!" — "Ах ты, докторишка недоделанный!" — "Вот увидите, как он подлечит вашего калеку!"

Так и шел обмен любезностями, пока по толпе литейщиков не прошел гулкий ропот, сначала прорезаемый отдельными восторженными восклицаниями, а затем превратившийся в бурю восторга. Мимо промчалась коляска четверней, украшенная развевающимися алыми лентами. На белой шляпе кучера тоже красовалась алая розетка. На заднем сиденье ехала пара, причем женщина обнимала мужчину за талию. Монтгомери увидел только низко надвинутую на глаза меховую шапку, толстое фризовое пальто и алый шарф мужчины, рыжую шевелюру и наглое, вульгарно накрашенное лицо женщины и услышал ее возбужденный смех.

Проезжая мимо экипажа Уилсона, Мастер обернулся и внимательно оглядел Монтгомери, ощерив в ухмылке неровные зубы. На этот раз Роберт успел разглядеть грубое лицо с выступающими скулами и свирепыми глазами. В этой многоместной коляске вместе с Мастером ехали его покровители: горновые мастера, начальники цехов, управляющие. Мелькнула чья-то приветственно поднятая рука с большой металлической фляжкой. Вскоре дорога очистилась, и армия Уилсона, подкрепленная кавалерией, продолжала свой путь.

Дальше дорога шла в обход Кроксли, по сторонам ее поднимались холмы, сплошь исковерканные и выпотрошенные в поисках угля и железа. О размерах образовавшихся под землей пустот легко было судить по огромным отвалам пустой породы и горам шлака. Наконец впереди показались развалины громадного строения — ни крыши, ни дверей, ни оконных рам…

— Это старая фабрика Эрроусмита, — сказал Уилсон, — здесь и происходят встречи. Ну, как вы?

— Спасибо, сэр, как нельзя лучше.

— Я в восторге от вашей выдержки, — сказал Уилсон. Его самочувствие как раз оставляло желать лучшего. — Ну уж, в любом случае мы увидим настоящий бокс за свои деньги, и будь, что будет. Раздевалка вон в той пристройке, бывшей конторе.

Новый взрыв криков встретил остановившийся экипаж. Пустые коляски и двуколки в несколько рядов запрудили дорогу до самого поворота. Огромная афиша у входа сообщала цены на билеты: один, три и пять шиллингов и половина стоимости билета за собаку. Вся выручка, кроме накладных расходов, предназначалась победителю, так что было очевидно, что сумма приза заметно превысит предполагаемые сто фунтов. Но хозяева собак не хотели за них платить, и у входа царили суматоха, ругань и лай. Однако этот бурный и вдруг вскипающий людской поток все же понемногу втягивался в здание.

У дверей бывшей конторы уже стояла опустевшая увитая алыми лентами коляска. От лошадей валил пар. Уилсон, Пэрвис, Фоссет и Монтгомери также оставили свои экипажи и вошли в раздевалку.

Большая комната с почерневшими стенами и протертым линолеумом на полу была почти совершенно пуста. Только несколько скамеек, стол с кувшином и тазом да весы. Новоприбывших встретил толстяк в синем жилете и алом галстуке. Это был тот самый Эрмитейдж, о споре с которым рассказывал Уилсон, богатый мясник и скотовод и ревностный спортивный меценат в Ридинге.

— Ну, наконец-то, — все приговаривал он густым, с хрипотцой, басом. Покажите-ка вашего боксера.

— Вот он, весь как на ладони. Мистер Монтгомери — мистер Эрмитейдж.

— Счастлив познакомиться с вами, сэр. Должен вам сказать, мы тут в Кроксли в восторге от вашей храбрости. У нас нет пристрастий ни к кому, мы хотим одного — видеть настоящий бокс. Мы тут в Кроксли считаем, пусть победит сильнейший.

— Я того же мнения, — ответил помощник доктора Олдакра.

— Замечательно, только такого ответа я и ожидал Мистер Монтгомери, вы приняли на себя большое обязательство, и должен вам сказать, что любой, кто имел со мной дело, вынужден был свои обязательства выполнять. Крэгс взвешиваться!

— Мне тоже?

— Разумеется, но сначала разденьтесь.

Монтгомери замялся, глядя на стоявшую у окна рыжую.

— Не обращайте внимания, сэр, — сказал Уилсон, — переоденьтесь там за занавеской.

Из отгороженного занавеской угла Роберт вышел как воплощение молодости. Он был в белых свободных трусах и парусиновых туфлях, на талии — спортивный пояс цветов известного крикетного клуба. Гладкая молодая кожа блестела как атлас, а под ней играли мускулы. При каждом его движении они образовывали твердые, как слоновая кость, узлы и шары или свивались в длинные тугие жгуты.

— Ну, как он тебе, — спросил у рыжей женщины Бартон, секундант Роберта. Та смерила молодого атлета презрительным взглядом.

— Нечего сказать, подставил ты мальчика. Да разве ему выстоять против настоящего мужчины. Мой Сайлас разделается с ним одной рукой.

— Бабушка надвое сказала, — ухмыльнулся Бартон. — Я, например, поставил на этого «мальчика» свои последние два фунта и не очень-то за них тревожусь. А вот и Мастер. В прекрасной он форме, ничего не скажешь.

Из другого занавешенного угла вышел, чуть припадая на одну ногу, коренастый мужчина с необъятной грудной клеткой и чудовищными руками. Но не чувствовалось в нем той свежести, какой веяло от Монтгомери. На смуглой коже виднелись бурые пятна, а посреди заросшей черной шерстью груди — большая родинка. Такие плечи и такие руки с кулаками, наводящими на мысль о кузнечном молоте, вполне могли принадлежать и боксеру в тяжелом весе, но бедра и ноги были слабы для этого мощного торса. Монтгомери же выглядел, как античная статуя. Один из противников мог заниматься единственным видом спорта, другой любым. Оба глядели друг на друга с любопытством, и оба — массивный бульдог и подвижный терьер — были полны отваги.

— Здравствуйте.

— Здрась… — щербатый рот растянулся в усмешке, и, сплюнув, Мастер добавил: — Подходящий денек для боя.

— Замечательный, — согласился Роберт.

— Вот это по мне! — хрипло воскликнул толстяк-мясник. — Ну что за парни, первый сорт! Возьми хоть мясо, хоть кости! Ну, смотрите, чтоб все у нас было как полагается!

— Если он меня уделает, пусть его Бог благословит.

— А если мы его — пусть ему Бог поможет, — вступила в разговор женщина.

— Заткнись стерва, — зарычал Мастер. — Тебя что ли спрашивают? Вот заеду разочек, так век не будешь лезть не в свое дело.

Но женщина, видимо привыкшая к таким угрозам, не выглядела испуганной.

— Побереги кулаки для него вот, — заметила она. — Моя очередь после него.

Тут в контору вошел джентльмен необычного для этих мест обличья. Такие пальто с меховым воротником и столь блестящие цилиндры обычно не встречаются в радиусе больше десяти миль от Гайд-парка в Лондоне. Поскольку цилиндр был сдвинут на затылок, нижняя сторона полей казалась нимбом, обрамлявшим лицо. Он скорее вступил, чем вошел в помещение. С такой торжественностью обычно выходит на арену цирка шпрехшталмейстер.

— Будьте знакомы, джентльмены, это мистер Степльтон, рефери из Лондона, сказал Уилсон. — Как вы доехали, мистер Степльтон? Я имел удовольствие быть представленным вам в Коринфском клубе, на Пикадилли. Помните?

— Вынужден признаться, сэр, мне представляют столько народа, что просто невозможно всех запомнить, — говоря так, новоприбывший пожимал протянутые руки. — Вы ведь Уилсон? Рад вас видеть, мистер Уилсон. Я запоздал немного — не мог найти экипаж на станции.

— Мистер Степльтон, — торжественно обратился к нему Эрмитейдж, — мы гордимся, что человек вашего масштаба не погнушался приехать на наше маленькое провинциальное состязание.

— Бокс для меня превыше всего. Ну, что у вас тут? Боксеров взвешивали?

— Как раз готовимся взвесить, сэр.

— Давайте, я сам этим займусь. Мне уже случалось вас видеть, Крэгс. Хорошо помню вашу вторую встречу с Виллоксом, когда он взял у вас реванш за первое поражение. Что на весах? Сто шестьдесят три фунта, минус два фунта на костюм, итого сто шестьдесят один. Теперь, юноша, вы. Постойте, что за цвета на вашем поясе?

— Анонимного крикетного клуба.

— На каком основании вы их носите? Я член этого клуба.

— Я тоже.

— Вы любитель?

— Да, сэр.

— И выступаете за деньги?

— Да, сэр.

— Вы понимаете, в какое положение вы себя ставите? С этого момента вы переходите в разряд профессионалов, и если вы еще раз выступите…

— Другого раза не будет, этот — первый и последний.

— Да уж конечно последний, — ввернула женщина, не обращая внимания на свирепый взгляд Мастера.

— Ну, дело ваше. Вставайте на весы. Сто пятьдесят один минус два — сто сорок, девять фунтов. Но на вашей стороне молодость и здоровье. А теперь давайте начинать, я рассчитываю уехать с семичасовым. Я верно запомнил условия: двадцать раундов по три минуты, перерывы — минута, бой по куинсберийским правилам?

— Все так, сэр.

— Ну и замечательно! Начнем.

Боксеры в накинутых на плечи пальто, организаторы матча, секунданты и рефери двинулись в зал, но тут перед ними предстал полицейский инспектор с записной книжкой в руке — зрелище, нагоняющее страх даже на лондонских кэбменов.

— Одну минуту, джентльмены. Я должен записать ваши фамилии на случай, если кого-нибудь придется привлечь к суду за нарушение общественного порядка.

— Вы что же, бой собираетесь отменить? — завопил толстяк Эрмитейдж. — Вот я, Эрмитейдж, и вот мистер Уилсон, мы гарантируем, что все будет происходить строго по закону.

— Я повторяю: я должен записать ваши фамилии на случай, если кого-либо из вас придется привлечь к суду…

— Бог с вами, инспектор, вы же всех нас знаете…

— Закон есть закон, — ответил инспектор. — Если бойцы в перчатках, речи о запрещении боя нет. Но список лиц, имеющих к нему какое-то отношение, должен у меня быть. Итак: Сайлас Крэгс, Роберт Монтгомери, Джеймс Степльтон из Лондона, Эдуард Бартон. Кто секундант Сайласа Крэгса?

— Я, — заявила рыжеволосая. — И нечего пялиться, я буду секундантом, хоть тут что. Имя — Анастасия…

— Крэгс?

— Нет, Анастасия Джонсон. Если вы его собираетесь забрать, то берите нас вместе.

— Ну что за чушь эта идиотка несет! Никто никого не забирает! — Мастер был вне себя. — Мистер Эрмитейдж, да пойдемте же наконец, мне это уже осточертело.

Группа лиц, перечисленных в записной книжке инспектора, двинулась дальше, причем в сопровождении владельца книжки. По пути он успел сначала убедить Эрмитейджа, что ему как представителю власти полагается бесплатное место в первом ряду, чтобы наблюдать за порядком, а потом, уже как частное лицо, поставить у того же Эрмитейджа тридцать шиллингов на Мастера по ставке семь к одному.

С трудом пробравшись через сплошную массу стоящих болельщиков, они наконец поднялись на помост и перешагнули через канаты. На этой квадратной площадке размером двадцать на двадцать футов должна была решиться судьба Монтгомери.

Бартон повел его в тот угол, где на стойке висел бело-голубой вымпел, и посадил там на стул. Сам Тэд и его ассистент, в белых свитерах, встали рядом с ним.

В противоположном углу на стуле сидел Мастер, рядом с ним стояли его рыжая секундантша и ее ассистент.

Оказавшись на ринге, Монтгомери, оглушенный ревом зрителей, на некоторое время лишился способности соображать. Но вдруг обнаружилось, что куда-то исчез Степльтон, произошла заминка, и Монтгомери стал озираться вокруг. Эту картину он не забудет никогда в жизни! Вокруг помоста амфитеатром расположены были ряды скамей. Они поднимались до самого верха старых стен, а вместо купола над этим импровизированным цирком виднелось серое небо со стаей ворон. На скамьях не было ни одного свободного места, причем в передних рядах преобладали зрители, одетые в хорошее сукно, дальше простиралось царство вельвета и бумазеи. И все смотрели на Роберта! Почти все они курили, и зал уже был наполнен сизым дымом и запахом дешевого трубочного табака. Скулили, рычали, повизгивали и лаяли собаки. Различить в этой атмосфере отдельные лица было невозможно, только сквозь мутную завесу поблескивали медные каски, которые сопровождавшие его кавалеристы держали теперь на коленях. Непосредственно у помоста расположились репортеры, двое даже из Лондона. Однако что же случилось с рефери? Неужели он затерялся в этой немыслимой толчее у входа?

Мистер Степльтон задержался, освидетельствуя перчатки, и поэтому вошел в здание не со всей группой, а один. Когда он с превеликим трудом пробирался к помосту, несколько разъяренных болельщиков Мастера встали у него на пути. Среди массы зрителей циркулировал слух, что от уилсонских шахт выступает джентльмен, а судит поединок тоже джентльмен. Это показалось жителям Кроксли очень подозрительным. Их больше устроил бы судья из их собственной среды, а тут, на тебе, лондонец! Прошли всего секунды, а его уже окружила возбужденная толпа и увесистые кулаки перемещались у него под носом. В спину его тыкал чей-то зонтик, а прямо в ухо женский голос сыпал мерзкие ругательства. Ну а уж выкрики вроде "Катись, откуда пришел!", "Тебя тут не хватало!", "Вали отсюда!" неслись со всех сторон.

Степльтон сдвинул свой лощеный цилиндр на самый затылок, огляделся, вынул золотые часы, положил их на ладонь и сказал очень спокойно:

— Если через три минуты не будет установлен порядок, я отменю матч.

Вокруг него все заклокотало. Спокойствие этого чужака в цилиндре прямо-таки будило ярость этих людей. Тяжелые кулаки задвигались было в ускоренном темпе, но… как ударить человека, который на тебя просто-напросто не реагирует.

— Еще две минуты — и я отменяю матч.

Новая вспышка ярости. Их дыхание уже обжигало ему лицо, а чей-то кулак придвинулся вплотную к носу.

— Еще одна минута — и я отменяю матч.

Победа оказалась на стороне хладнокровного упрямца. В толпе вдруг послышались совсем другие возгласы: "Эй, пропустите его, а то с него хватит и в самом деле отменит!", "Черт с ним, пусть идет!", "Билл, ты что, не слышишь, пропусти человека!" и даже "Дорогу рефери! Дорогу джентльмену из Лондона!"

Дальше уже Степльтона стали подталкивать к помосту и только что не несли туда на руках. На ринге он невозмутимо уселся на приготовленный для него стул рядом с хронометристом, положил руки на колени и сидел, как будто ничего не случилось.

На помост поднялся мясник Эрмитейдж и жестом толстых рук в перстнях призвал зал к тишине.

— Джентльмены, — начал он и чуть замешкался…

— И леди! — послышался выкрик из зала. И то сказать, женщин среди зрителей было не так уж мало.

— Погромче говори, не слышим! — закричал другой.

— А почем нынче свиные котлеты? — усердствовал третий.

Хохот, лай. Эрмитейдж пытался утихомирить развеселившуюся толпу, но выглядело это так, будто он дирижирует гигантским хором. Наконец беснование постепенно улеглось, все замолчали.

— Джентльмены! — беспрепятственно прокричал Эрмитейдж. — Сейчас состоится матч между боксерами среднего веса, то есть не тяжелее одиннадцати стоунов восьми фунтов. Результаты взвешивания: Крэгс — одиннадцать стоунов семь фунтов, Монтгомери — десять стоунов девять фунтов. Условия матча: двадцать раундов по три минуты, перчатки двухунциевые. Если бой продлится до конца, победа присуждается по очкам. Известный в спортивных кругах мистер Степльтон из Лондона дал согласие быть судьей. Мистер Уилсон и я вложили свои деньги в организацию состязания; мы безоговорочно доверяем мистеру Степльтону и просим вас подчиняться его решениям.

Закончив свою речь, Эрмитейдж обернулся к боксерам.

— Монтгомери! Крэгс! — произнес он.

И вдруг настала тишина. Зал замер. Собаки, и те умолкли.

Противники встали, поправили перчатки и сошлись в центре ринга для традиционного рукопожатия. Монтгомери был серьезен, с лица Крэгса не сходила ухмылка. Только когда они заняли исходную позицию, толпа перевела дух — словно ветер прошелестел по залу. Степльтон, откинувшись на спинку стула, бросил на боксеров долгий оценивающий взгляд.

Не было и тени сомнения: предстоит поединок Силы и Ловкости. Несмотря на свою хромоту Мастер производил впечатление незыблемого гранитного колосса. Покалеченная нога мешала ему наступать и отступать, но поворачиваться на ней он мог с головокружительной быстротой. Рядом с Монтгомери он казался таким огромным и тяжелым, а его смуглое загрубелое лицо выражало такую жестокость и решимость, что сторонники Уилсона пали духом. Все, кроме одного, — Роберта Монтгомери.

Если раньше он не на шутку волновался, то теперь, когда стоявшая перед ним задача приобрела столь конкретное выражение — победи этого хромого Геркулеса и получай свой вожделенный диплом, — теперь он успокоился. Его переполняли ощущение собственной силы и уверенность в победе. Глаза его горели. Он осторожно пошел на сближение, шажок вперед — шажок назад, искусно при этом лавируя в стороны. Крэгс, лицо которого как будто превратилось в маску злобы и угрюмости, поворачивался на покалеченной ноге, выставив левую руку и опустив правую. Монтгомери дважды ударил левой, несильно, но попадая в цель. Прямой удар Мастер отразил мощной контратакой, Монтгомери отскочил назад, а Анастасия прокричала слова одобрения. Мастер пустил в ход правую руку, но Монтгомери поднырнул под нее и вошел в клинч.

— Брек! — раздался возглас рефери.

Мастер нанес свой знаменитый удар снизу вверх, и Роберт еле устоял на ногах, но тут первый раунд закончился. Зрители были довольны — им показывали настоящий бокс. Монтгомери не чувствовал себя усталым, а Мастеру пришлось восстанавливать дыхание. Анастасия обмахивала его полотенцем, а второй секундант выжал ему на голову мокрую губку.

— Вот так бабенка! Славно работает! — кричали зрители по адресу Анастасии.

Во втором раунде Монтгомери крутился вокруг Мастера, как котенок-игрун, а тот выжидал и вдруг стремительно двинулся ему навстречу. Роберт ушел от удара в сторону. Мастер снова застыл на месте и покачал головой. Со злобной усмешкой он сделал жест, приглашающий к сближению. Роберт приблизился, ударил левой и получил жестокий свинг по ребрам. На какое-то мгновение он был ошеломлен болью, и Мастер готовил решительный удар, но Монтгомери удалось уклониться от него, пока не прозвучало: "Время!"

Публика оценила раунд как вялый, перевесом на стороне Крэгса.

— Да, в силе ему с Мастером не сравниться, — сказал в перерыве какой-то литейщик своему соседу.

— Это так, но, сдается мне, от этого парня тоже можно кой-чего ждать. Погляди, как он прыгает!

— Все равно, Мастер сильнее, паренек у него допрыгается!

Следующий раунд Монтгомери начал с молниеносного удара правой — он пришелся Мастеру в бровь. Шахтеры одобрительно загудели, и рефери резко приказал замолчать. Монтгомери ушел от встречного удара, а еще один удар левой принес ему еще одно очко. Раздались аплодисменты, вызвавшие резкий протест Степльтона:

— Прошу не шуметь во время боя, джентльмены.

— Так их! Поучите их маленько! — прорычал Мастер.

— Молчать! Бой! — оборвал его судья.

Тут Монтгомери нанес ему удар в зубы, как бы подтверждая последнюю реплику. Когда раунд окончился, Мастер убрался в свой угол, окончательно рассвирепевший.

Монтгомери блаженно расслабился в своем углу. Он вытянул ноги и широко раскинул руки. Как дорога каждая секунда между раундами! В нем росло и утверждалось предчувствие победы. Надо только зорко следить за противником и не подставлять себя под удар, и тогда он выдохнется, даже не закончив матч. Из-за медлительности он расходует свою силу зря.

— Хорош, молодец, — шептал ему тем временем его секундант Тэд Бартон. Только гляди в оба и не раскрывайся, и он спечется.

Но Мастер был не так прост. Его колоссальный опыт компенсировал хромоту. Он медленно кружил вокруг Монтгомери, шаг за шагом тесня его, пока не загнал в угол. Роберт увидел, как угрюмость на лице Мастера сменилась выражением злобного торжества, а глаза заблестели. Град ударов… канат не дал отскочить в сторону. От фантастической силы апперкота правой Монтгомери согнулся и отчасти раскрылся. Отпрыгнуть в другую сторону опять не позволил канат. Он был в ловушке. От нового удара правой, сопровождавшегося жутким кряканьем, он сумел увернуться, но ему тут же достался мощный удар левой. Тогда он вошел в клинч.

— Брек! Брек! — крикнул рефери.

Выйдя из клинча, Монтгомери сразу получил боковой удар по уху. Литейщики не могли сдерживать свой восторг, и в зале стоял сплошной гул, но Степльтону удалось их перекричать:

— Джентльмены, я требую прекратить этот рев! Я соглашаюсь судействовать в приличных клубах, а не в зверинце.

Этот невысокий чужак с цилиндром на затылке обладал несомненной властью над толпой, которая затихла, как затихает расшалившийся класс при окрике учителя.

Когда Мастер уселся в своем углу, Анастасия звонко поцеловала его.

— Давай еще! Ну, еще разочек! — кричали из публики.

Мастер показал ей кулак.

Что до Монтгомери, то несмотря на усталость и боль, он держался бодро. Последний раунд многому его научил — больше он в такую ловушку не попадет.

Следующие три раунда прошли в одном стиле. Монтгомери бил чаще, Мастер сильнее. Наученный печальным опытом, Роберт не давал загнать себя в угол. Если Мастеру удавалось прижать его к боковым канатам и не удавалось уйти в сторону, он входил в клинч и выходил из него только в центре ринга. Возглас "Брек! Брек!" врывался в комбинацию других звуков: глухого топота резиновых подошв, гула ударов и частого, хриплого дыхания.

К девятому раунду противники были еще вполне боеспособны. У Монтгомери, правда, в голове все еще стоял гул и, вероятно, был вывихнут большой палец на левой руке — так он болел. У Мастера усталость проявлялась лишь в затрудненном дыхании. Список очков, заработанных Монтгомери, был к этому времени длиннее, но Мастер по-прежнему владел преимуществом силы: один его удар стоил по крайней мере трех ударов докторского помощника. Без перчаток Монтгомери и трех раундов не выстоял бы, и он это прекрасно понимал. Чего стоили его дилетантские удары? Жалкие щелчки по сравнению с таранными ударами рук, привыкших орудовать лопатой и аншпугом.

На десятом раунде ставки упали до трех к одному; уилсонский боксер оказался достаточно крепким орешком. Однако знатоки по-прежнему полагали, что профессиональный опыт, хитрость и изворотливость дают Мастеру неоспоримое преимущество.

— Смотри в оба, — шептал Тэд Бартон своему подопечному в перерыве. Берегись. Он готовит тебе подвох.

Но Монтгомери-то видел выдохшегося противника, с апатичным лицом, с повисшими руками. "Все-таки молодость и здоровье тоже чего-нибудь да стоят", подумал он и начал атаку отличным ударом левой. Ответный удар Мастера был гораздо слабее, чем в предыдущих раундах. Второй удар Монтгомери был не менее удачен, но следующий, с правой, его противник отвел ударом вниз. Зал немедленно взорвался криками:

— Слишком низко! Нечестный прием!

Степльтон пристально оглядел весь амфитеатр и сказал весело:

— Надо же, зал оказывается битком набит судьями.

Шутка вызвала восхищенные аплодисменты, но судья оставался бесстрастным.

— Вы не в театре, — сказал он. — Воздержитесь от аплодисментов.

Монтгомери испытывал необычайный подъем: противник выдохся, это очевидно; по очкам он давно опередил Мастера; надо вести поединок к завершению. На очередной удар, в скулу, Мастер ответил только растерянным взглядом, потом вдруг начал обеими руками растирать бедро. Да у него судорога!

— Давай! Бей! — кричал ему Бартон.

Монтгомери успел только сделать рывок к противнику, и вот он уже лежит посреди ринга, и сознание, кажется, оставляет его, а с шеей что-то неладное.

Опять он позволил заманить себя в ловушку, представился под легендарный чудовищный апперкот. Вот вам усталость, апатия, судорога! Мало кто мог бы выдержать такой удар — от пояса в челюсть. Мастер вложил в него весь свой вес, все одиннадцать стоунов. Когда Монтгомери рухнул и остался лежать, судорожно подергиваясь, зал застонал.

Мастер навис над поверженным противником, готовясь добить его, как только он начнет вставать.

— Назад! Назад! — крикнул рефери.

Мастер отошел к канату, опустив руки, но собранный и готовый к немедленной атаке. Хронометрист начал счет. Если на «десять» Монтгомери не поднимется, бой закончен. Бартон в своем углу выказывал все признаки отчаяния. Голос хронометриста доносился до Монтгомери, как сквозь вату:

— Три… четыре… пять…

Монтгомери приподнялся, опираясь на руку.

— Шесть… семь…

Он встал на колени. Голова кружилась слабость разлилась по всему телу, но он знал, что все равно встанет.

— Восемь…

Встал.

Мастер накинулся на него и принялся молотить обеими руками.

Зал затих, предвидя неизбежный печальный исход. Теперь уже большинство сочувствовало Монтгомери, глядя, как не желает сдаться человек, положение которого безвыходно.

Удивительная все-таки вещь наш мозг! Монтгомери был оглушен, соображал с трудом, замедленно, и вдруг само собой из глубины памяти всплыло то единственное, что могло его спасти, — рассказ мальчика о якобы слепом левом глазе Мастера. А ведь с виду ничего не заметно. Монтгомери кинулся влево, но драйв в плечо чуть не сбил его с ног. Мастер крутанулся на своей покалеченной ноге и снова был перед ним.

— Бей его, бей! — завопила Анастасия.

— Придержите язык! — сделал замечание судья.

Мастер проявлял редкостные проворство и ум, не давая Монтгомери уходить влево. В какой-то момент он развернулся и нанес ему прямой удар в лицо. Второй раз Монтгомери свалился на пол, не сумев сдержать стона. "На этот раз — все, думал он с горечью, слепо шаря руками по полу. — Мне не подняться". Но ускользающее сознание опять ловило как бы издалека доносящийся счет:

— Один… два… три… четыре… пять… шесть…

— Время! — раздался голос судьи.

Зал взорвался. Болельщики Мастера просто взвыли от разочарования. Другая сторона заглушала их радостным воплем. В самом деле, у них появилась надежда. За четыре секунды их боксер ни за что не оправился бы, а теперь у него впереди целая минута.

На этот раз рефери не пытался утихомирить зал, а напротив, наблюдал эту картину с довольной улыбкой. Его цилиндр и спинка судейского стула достигли предела в своем наклоне назад — еще секунда и упадут. С хронометристом он обменялся понимающим взглядом. Тэд Бартон и второй секундант подняли бесчувственного Монтгомери и усадили на стул в углу. Его голова бессильно свисала, и казалось, шансов привести его в себя нет, но от вылитой на голову холодной воды его пробрала дрожь, а потом он стал бессмысленно озираться вокруг.

— Ура! Очухался! — раздались крики. — Вот это крепыш! Так держать!

Несколько капель бренди, которые влил ему в рот Бартон, прояснили сознание. Монтгомери мог уже оценивать свое положение и не надеялся продержаться хотя бы раунд. Но тут прозвучало: "Секунданты, с ринга! Время!"

Мастер немедленно вскочил со стула.

— Не подпускай его близко! Устрой себе передышку, — успел прошептать Роберту Бартон, и Монтгомери шагнул навстречу своей судьбе.

Он усвоил и второй урок. Больше он не даст Крэгсу обмануть себя и заманить на ближний бой. Надо избавить себя от риска получить еще такой же удар — он его не выдержит.

Мастер, судя по всему, решил не упускать преимущества и бешено атаковал, работая обеими руками. Монтгомери довольно удачно уклонялся. Ноги его снова стали послушными и надежными, сознание и зрение прояснились, восстановилась быстрота реакции.

Зрителю, обладающему некоторым воображением, могло представиться, что тяжелый неповоротливый броненосец, пытается залпом из всех бортовых орудий накрыть небольшой фрегат, а тот, стремительно маневрируя, уходит из-под огня.

На протяжении трех раундов Мастер исчерпал весь свои арсенал трюков; разыгрывая усталость и переходя затем в стремительную атаку, он выложился до конца. Между тем к Монтгомери силы возвращались. Боль отступила куда-то. Весь первый после нокдауна раунд следуя совету Тэда, он довольствовался тем, что уходил от ударов. Во втором раунде он позволил себе резкие и легкие контратаки. В третьем бил, как только противник приоткрывался.

Теперь после каждого раунда свое одобрение выражали не только его болельщики, но и литейщики — ведь для всех этих людей не было пристрастия выше спорта, и в этом они были бескорыстны. Их воображение, не слишком-то развитое, честно говоря, поражал этот юноша, в своем стремлении победить ставший выше самого себя.

Тем временем настроение Мастера достигло последней стадии свирепости. Три раунда назад он считал победу обеспеченной, а тут, на тебе, начинай сначала. Но этот мальчишка, казалось, с каждым раундом становился сильнее К пятнадцатому раунду Роберт почувствовал, что дыхание его полностью восстановилось, а руки и ноги как будто налились силой. Однако Анастасия заметила кое-что новое в его поведении и поспешила поделиться своим наблюдением с Мастером.

— Вот теперь только по-настоящему дает себя знать твой удар по ребрам, Сайлас, — шептала она в перерыве. — Иначе зачем бы ему бренди? Давай, дожимай его, мой дорогой!

Монтгомери и вправду в это самое мгновение сделал хороший глоток из фляжки Бартона. Лицо его слегка порозовело, а взгляд как-то странно сосредоточился на одной точке. Рефери взглянул на него внимательно, а трактирщик Пэрвис, встревоженный этим неподвижным взглядом своего боксера, крикнул:

— Драться до конца, как уговаривались!

Литейщики поняли, что их Мастер одерживает верх, и орали:

— Давай! Жми! Двинь ему!

Если судить по внешнему виду, ни один из бойцов серьезно не пострадал. Для того и существует боксерские перчатки, чтобы удары только оглушали, но открытых ран не было. У мастера, правда, совершенно заплыл один глаз, а у Монтгомери уже выступили несколько синяков в разных местах. На очень бледном лице казались особенно яркими пятна румянца, вызванные глотком бренди; его опять немного шатало, а руки повисли, как будто им не поднять даже двухунциевые перчатки. Ну, что ж, картина ясная! Парень дошел. Хороший удар и он не встанет. Ну а если он тюкнет Мастера, тот и не почувствует. Словом, у джентльмена шансов нет.

— Давай! Врежь ему! Достань его! — бушевали жители Кроксли.

Эту волну страстей уже не смогли усмирить суровые взгляды и резкие замечания Степльтона.

А Монтгомери тем временем выжидал. Он настолько хорошо усвоил второй урок Мастера, что готов был сам разыграть со своим противником нечто подобное. Да, он устал, конечно, но не так сильно, как это видится со стороны. От глотка бренди прибавилось силы, и он сумеет ею распорядиться, когда представится возможность. Он только делал вид что не стоит на ногах, а на самом деле чувствовал, как счастливо бурлит в нем кровь. Наверное, он неплохо разыграл свою роль, потому что Мастер охотно пошел на приманку. Он кинулся на легкую добычу и обрушил на Монтгомери град ударов. Руки его работали попеременно: левая — правая, правая — левая. Каждый выпад сопровождался жутким кряканьем свидетельством того, что в удар вложена вся сила. Но Монтгомери умудрился избежать всех этих бешеных аперкотов. Он не дал прижать себя к канату. Он лавировал, отступал в сторону, подпрыгивал, уходя от ударов, мало этого, сумел блокировать их и даже наносить ответные. При этом на лице его сохранялось выражение безмятежности. К этому времени Мастер успел здорово устать от собственных непрерывных атак. Видя перед собой совершенно выдохшегося противника, он на долю секунды опустил руки, и в этот миг правая рука Монтгомери взлетела вверх.

Вот это был удар! Короткий, всем корпусом, вобравший всю силу ног, плеч, рук. И меткий — точно в челюсть. Не рожден человек, который устоял бы при таком ударе. И трудно представить себе, каким мужеством надо обладать, чтобы после такого удара подняться.

Мастер упал навзничь, и дощатый помост загрохотал. Ни один рефери на свете не смог бы сдержать крик потрясенной толпы. Мастер лежал на спине, ноги его были согнуты в коленях, необъятная грудная клетка раздувалась и опускалась. Огромное тело совершало какие-то непроизвольные движения, но оставалось на том же месте и в том же положении. Вдруг ноги Мастера судорожно дернулись, и потом он затих. Было очевидно, что матч окончен.

— Восемь… девять… десять… Аут! — произнес хронометрист, и под оглушительный рев своих и чужих болельщиков Мастер из Кроксли стал просто Сайласом Крэгсом.

А Монтгомери стоял и изумленными глазами смотрел на рухнувшего колосса. Он единственный в этом зале еще не понимал, что все кончено. Очень смутно он слышал, будто выкрикивают его имя; и вроде бы рефери шел к нему с протянутой рукой, но что это значило? Вдруг он заметил, как что-то летит на него. Он успел разглядеть только лицо фурии в огненном ореоле и тут же свалился от удара кулаком в переносицу. Лежа рядом с бывшим противником, он слышал, как выражает свое возмущение Степльтон и как визжит Анастасия, которую с трудом от него оттаскивали. Потом ему показалось, что в голове у него лопнула туго натянутая струна, и некоторое время он ничего не видел и не слышал.

Даже придя в чувство, он, как во сне, одевался, как во сне, пожимал дружелюбно протянутую руку Мастера и слушал, что тот говорит:

— Только что, малыш, я был готов свернуть тебе шею, но бой окончен, и мы уже не противники. Хорошо ты мне заехал — только раз в жизни, в восемьдесят девятом году, я получил такой удар, во второй встрече с Билли Эдвардсом. А ты не хотел бы продолжать? Тогда тебе не найти тренера лучше меня. Хоть для бокса, хоть для старинного кулачного боя, без перчаток… Словом, если тебя это привлекает, пиши мне сюда, на чугунолитейный.

Монтгомери поблагодарил, сказал, что польщен предложением, но отказался. В эту минуту ему вручили приз — сто девяносто золотых соверенов в парусиновом мешке. Десять из них он тут же передал Мастеру, который, кроме того, получил обусловленную договором долю выручки за билеты.

Когда садились в коляску, Уилсон поддерживал его под правую руку, Пэрвис под левую, а Фоссет нес за ними мешок с деньгами. Вдоль всей дороги до шахтерского поселка, без малого семь миль стояли люди и восторженно приветствовали победителя. Это был триумф. Впрочем, триумфатор сошел с колесницы на окраине.

Уилсон был в экстазе. Сначала он только восклицал: "Ну и ну! Вот это да! Подумать только!", а потом сказал:

— Знаете, Монтгомери, один парень в Барнсли считает себя первоклассным боксером. Что, если вас с ним свести? Вы бы ему показали что почем. Приз, можно сказать, обеспечен, вас ведь теперь любой будет рад финансировать.

— Да я первый его поддержу против любого боксера в среднем весе, — сказал Пэрвис, — независимо от возраста, происхождения и цвета кожи. Единственное условие — двадцать раундов по три минуты.

— И я, разумеется, — заявил Фоссет. — Вы знаете, кто сидит с нами? Чемпион мира в среднем весе, вот кто.

Но Монтгомери был непоколебим.

— У меня другие планы, — отвечал он на все эти лестные предложения.

— Какие тут могут быть планы?

— Мне предстоит завершить медицинское образование.

— Что за глупости! Докторов вокруг и так хоть пруд пруди, а вот кто еще смог бы нокаутировать Мастера из Кроксли? Впрочем, дело ваше. Когда получите диплом, милости просим сюда. На уилсонских шахтах для вас всегда найдется место.

Домой Монтгомери вернулся пешком и окольным путем. Судя по всему, доктор только что вернулся: экипаж еще стоял у крыльца, и лошади были порядком взмылены. Узнав, что в его отсутствие несколько пациентов ушли, не дождавшись ни его, ни Монтгомери, доктор пришел в отвратительное настроение.

— Благодарю вас, мистер Монтгомери, что вы осчастливили меня и наконец вернулись, — говорил он язвительно. — Но осмелюсь высказать пожелание, чтобы в следующий раз вы брали выходной день в более подходящее время.

— Я сожалею, сэр, что стал причиной некоторых неудобств.

— Некоторых? Поверьте, это были весьма значительные неудобства.

Тут доктор впервые поднял глаза на своего собеседника.

— Господи, что с вами случилось? — воскликнул он, показывая на памятку, которую оставила на лице его помощника Анастасия.

Монтгомери отмахнулся:

— Так, пустяки…

— И на подбородке у вас синяк. Это недопустимо, чтобы мой помощник выглядел так неблагопристойно. Каким образом вы так украсились?

— Вам известно, сэр, что сегодня в Кроксли был матч.

— И вас понесло туда, к этим мужланам?

— Да, я провел среди них некоторое время.

— Кто же вас так отметил?

— Один из боксеров.

— Кто именно?

— Мастер из Кроксли.

— Боже мой! Вы что, задели его чем-то?

— Вы правы, сэр, я его слегка задел.

— Мистер Монтгомери, я очень сожалею, но вынужден заявить, что при том положении, которое я занимаю в нашем городе, при такой практике, как у меня, в самых респектабельных кругах, я не могу больше допустить, чтобы…

Эту речь прервал протяжный звук корнета, а за ним вступил и весь большой духовой оркестр уилсонских шахт. Выстроившись под окнами лаборатории, он славил героя торжественным гимном. Там же стояла толпа шахтеров с приветственным плакатом. Они подпевали оркестру.

Возмущению доктора Олдакра не было предела.

— Что такое? Как это следует понимать?

— Это следует понимать так, доктор Олдакр, что я заработал на плату за обучение. И я официально предупреждаю вас, сэр, что вам нужно немедленно искать себе нового помощника.

Стоун — единица измерения массы, принятая в англоязычных странах; 1 стоун = 6,35 кг.

Паб (англ.) — пивная.

Спарринг (англ.) — вольный бой — тренировочный бой с целью всесторонней подготовки к состязанию.