Джек Конолли был одним из самых завзятых революционеров. Будучи членом нескольких тайных обществ, он числился в Ирландской Земельной Лиге, где примыкал к крайней левой. Погиб Джек Конолли в стычке с полицией в одну лунную ночь около Кантука. Джейка застрелил полицейский сержант Мордок.

И как раз в это время брат-близнец Джека, Денис, поступил солдатом в британскую армию.

Отечество после смерти брата опостылело Денису. Он собирался уехать навсегда в Америку, но это было невозможно. Проезд стоил семьдесят пять шиллингов, а таких денег у Дениса не было. Что было делать в таких обстоятельствах?

Денис взял да и поступил в армию. Это его избавляло от необходимости жить в Ирландии.

Ее королевское величество королева Виктория приобрела в лице Дениса очень ненадежного солдата. Его кельтская кровь была вся пропитана ненавистью к Англии и всему английскому. Дениса и приняли-то в полк только благодаря его росту и силе. Сержант-вербовщик снисходительно улыбался, глядя на молодого ирландца. Шесть футов роста и сорок четыре дюйма в груди! Ведь это не шутка.

Сержант отвел Дениса и дюжину таких же, как он, молодцов в казармы в Фермоэ. Тут они прожили несколько недель, а затем их отправили, согласно военному регламенту, за море. Все они были назначены в первый батальон Красного Королевского полка.

В описываемую мною эпоху Королевский Красный полк представлял из себя престранное зрелище. В нем служили и сражались за империю люди, которых ни под каким видом нельзя назвать патриотами, В Ирландии шла борьба не на живот, а на смерть. Аграрные неурядицы достигли своего кульминационного пункта. Одна часть населения, вооружившись ломами и мотыгами, производила днем дозволенную законом работу, другая же «работала» ночью. Это были особого рода работники — в масках и с винтовками в руках.

Людей озлобили, их лишали хижин и огородов. Эти озлобленные и оголодавшие люди проклинали правительство, виновное в их бедах.

Но ненависть — ненавистью, а есть надо, и ВОТ для того, чтобы найти себе кусок хлеба, эти люди поступали на службу к тому же правительству.

Но что это были за служаки! Перед самым поступлением на службу они совершали преступления: убийства и грабежи. В так называемых ирландских полках было не редкость встретить рекрутов, которые скрывали свои настоящие фамилии. Скрытность иногда понятна и естественна. Виселица далеко не приятная вещь.

В Королевском Красном полку таких сомнительных субъектов была тьма-тьмущая. Несмотря, однако, на это, полк имел отличную репутацию. Его солдаты славились безумной храбростью.

Но офицеры отлично знали, с каким народом им приходится иметь дело. Им было известно, что их солдаты насквозь прогнили от измены, что все эти ирландцы пылают непримиримою ненавистью к знамени, под которым им пришлось служить.

Главным центром этой измены и ненависти была третья рота первого батальона, а в эту именно роту и был зачислен Денис Конолли. Его товарищи были поголовно кельты, католики и бывшие арендаторы.

Что такое представляло из себя в глазах этих людей британское правительство? Они отождествляли его с неумолимым помещиком, с полицейским констеблем. Этот констебль всегда держал сторону помещика.

Да, попав в третью роту, Денис не оказался одиноким. Не он один выходил во времена оны на большую дорогу убивать помещиков и чиновников, не он один ненавидел здесь черной ненавистью проклятую Англию, которая убила его брата.

Да, в Ирландии шла непримиримая гражданская война. Злоба порождала злобу. Помещик, во всеоружии своих прав, хлопотал только о себе, он требовал того, что принадлежало ему по закону

Но какое дело было до этого закона товарищам Дениса: Джиму Голану, Патрику Мак-Квайру и Петеру Флину? Они хорошо помнили, как полиция разбирала крыши их жалких хижин, как их жен и детей вместе с убогим скарбом вышвыривали на улицу.

Эти воспоминания были слишком горьки для того, чтобы можно было, рассуждать о таких отвлеченных предметах, как право и закон.

Страсти загорелись, о справедливости забыли все — и помещики и арендаторы, — завязалась упорная, непримиримая, безжалостная борьба.

Человек, которого ранили, забывает обо всем и чувствует только боль от своей раны. Солдаты третьей роты были именно такими ранеными людьми. Ненависть и злоба — вот что они чувствовали.

Собранные в казармы Фермоэ, они то и дело шептались по углам, устраивали тайные собрания в соседнем кабачке и перекидывались условными словечками. Администрация казарм вздохнула свободно только после того, как этих молодцов нагрузили на пароход и отправили на действительную службу.

Чем дальше такие господа от Англии, тем лучше. Пускай послужат.

— Мы знаем психику солдата, — говорили высокопоставленные военные, — и прежде приходилось отправлять на театр военных действий совсем плохие ирландские полки. Солдаты этих полков, отправляясь из Англии, говорили о врагах в таком тоне, точно это не враги, а их закадычные друзья. Но как только ирландцы становились лицом к лицу с неприятелем, картина мгновенно изменялась.

Вот эта картина: битва начинается, офицеры, размахивая саблями и крича, бросаются вперед. Что делается в эту минуту с ирландцем? Сердце его смягчилось, горячая кельтская кровь закипела, сердцем овладела безумная радость боя, ирландец бросается вперед, а его товарищ, медленный бритт, стоит, недоумевает и упрекает себя за то, что сомневался в патриотизме ирландца.

То же самое должно было, по расчетам английских офицеров, произойти и теперь, но Денис Конолли и его товарищи думали и рассчитывали иначе.

Дело это происходило на восточной границе Нубийской пустыни в марте месяце. Было утро, солнце еще не всходило, но небо было уже окрашено в нежно-алый цвет. На горизонте виднелось море; издали оно казалось длинной и узкой розовой лентой.

Вид местности был глубоко безотраден. Куда бы вы ни обратили взор, везде расстилалась песчаная равнина, по которой кое-где виднелись кустики мимоз и терна. Зелень деревьев не оживляла этой необозримой пустыни. Кусты имели какой-то серый, пыльный, меланхолический цвет; желтый песок утомлял глаз.

Только издали, в одной точке виднелось нечто, похожее на груду белоснежных камней, на низкую горку, но это не была гора. Это были белые человеческие кости. Здесь лежала сгнившая армия.

Скучные, унылые тона, жалкие, сожженные солнцем кусты, бесплодная, покрытая песком почва и, наконец, этот символ смерти!

Да, эта пустыня производила впечатление кошмара.

В восьмидесяти милях от морского берега эта безотрадная равнина начинала подниматься вверх, образуя отлогий склон, который заканчивался красной базальтовой скалой. Гора эта шла зигзагами с севера на юг. В одном пункте она выдвигалась высоко вверх и образовывала фантастическую по своим очертаниям вершину.

На этой вершине стояли в это мартовское утро трое арабских вождей — шейх Кадра из Хадендовы, начальник берберских дервишей Муса-Вад-Абурхеджель и Гамид-Вад-Гуссейн. Последний со своими воинами пришел сюда с юга, из страны Баггарас.

Вожди только что окончили утреннюю молитву. Встав со своих ковриков, они всматривались вдаль, вытянув шеи. Их носатые лица имели свирепое выражение. Заря разгоралась, и предметы становились явственно видными.

Еще момент, и над морем, вдали, показался верхний край красного солнечного диска. Вся береговая линия окрасилась в ярко-желтый цвет, раскинувшееся над ней небо стало ярко-голубым. Где-то очень далеко завиднелась белая точка, это — город, большая группа белых как снег, домов.

А там, в море, виднеются четыре детских кораблика. Вы знаете эти кораблики из бумаги, которыми забавляют детей. Не больше их, кажется, и эти военные транспорты ее королевского величества, а между тем три из них имеют по десяти тысяч тонн водоизмещения каждый, а флагманское судно еще больше.

Но не на далекий город, не на эти большие корабли и не на груды белых костей, которые теперь так зловеще сверкают внизу, в лощине, смотрели арабские вожди.

В двух милях от вершины в песке и между мимозами виднеется параллелограмм, образовавшийся после вырубки на всем этом пространстве кустов. И вот из этого-то параллелограмма поднимаются вверх, в тихом утреннем воздухе, тонкие струйки синего дыма. Оттуда слышится глухой рокот — голоса людей и рев верблюдов.

Но на расстоянии все эти звуки слабеют. До арабов точно жужжание насекомых доносится.

Начальник племени баггарас прикрыл глаза смуглой, жилистой рукой и произнес:

— Неверные приготовили себе утреннюю пищу. Поистине, их сон этой ночью был легок. Гамид и сто воинов обстреливали их лагерь всю ночь с того часа, как взошла луна.

Шейх Кадра указал саблей на другую часть английского лагеря и сказал:

— Та же участь постигла и вон тех неверных. Днем они пили мало воды, а ночью имели мало покоя. Сыны пророка глядели неверным в глаза, и сердца неверных падали… Этот клинок выпил вчера много крови. Сегодня же, прежде чем солнце успеет уйти от моря к горе, я также успею упиться кровью неверных.

— Но это все-таки совсем другие люди, — сказал берберский дервиш, — хотя я и знаю, что аллах отдал их нам в руки, но может случиться, что эти люди в больших шапках окажутся крепче и устойчивее проклятых солдат Египта.

— Молю Аллаха, чтобы ты оказался прав! — воскликнул вождь племени баггарас, сверкая черными глазами. — Ведь я привел с реки семьсот воинов не за тем, чтобы они охотились за женщинами. Гляди, брат мой, они уже выступают в поле.

Из английского лагеря доносился звук рогов. Кусты, закрывавшие с одной стороны лагерь, исчезли, и маленькая армия начала медленно двигаться по долине. Выйдя на открытое пространство, англичане остановились. Косые лучи солнца заиграли на штыках и дулах винтовок. Ряды стали смыкаться. Большие шлемы вытянулись в одну сплошную белую ленту.

Два красных пятнышка виднелись по обеим сторонам каре, которое двигалось вперед, но все остальное сливалось с песком пустыни. Темно-желтые «хаки» солдат делали их невидимыми на этом утлом фоне Нубийской пустыни.

В арьергарде двигались верблюды и мулы, на которых везли запасы и перевязочный материал. Небольшое количество кавалерии сопровождало отряд справа и слева. Впереди шла конная пехота. Она медленно двигалась по заросшей кустарниками лощине, останавливаясь на всяком пригорке и осторожно выглядывая все кругом. Эти разведчики готовили дорогу тем, кто шел по пятам товарищей. Кости этих товарищей белели впереди, у подножия горы.

Арабские вожди продолжали стоять на вершине; жадными глазами, плотно сжав губы, они следили за движением этого темного, сверкающего стальной щетиной пятна.

— А они куда тише идут вперед, чем солдаты из Египта, — пробурчал себе в бороду шейх Хадендовы.

— Но, может быть, они и отступают тише, брат мой, — ответил дервиш. — Ну, да, впрочем, их немного. Самое большее — три тысячи.

— А у нас десять тысяч. На копьях наших воинов почнет рука пророка, а наше знамя освящено его великим словом. Взгляни-ка на их начальника. Видишь, он едет с правой стороны и смотрит на нас в далековидящее стекло? Может быть он увидит и вот это.

И араб помахал саблей в сторону небольшой кучки всадников, которая выделилась немного из четырехугольника.

— Эге, да он кланяется, он машет рукой! — воскликнул дервиш. — А вот те, что в углу, наклонились и что-то делают… Aгa!.. Клянусь пророком, я так и думал, что это будет так!

В то время, как дервиш говорил, в углу английского четырехугольника показался волокнистый клуб дыма, а затем над самыми головами разговаривавших вождей разорвалась с сухим металлическим треском семифунтовая граната. Красные камни и осколки снаряда запрыгали кругом.

— Прекрасно! — воскликнул вождь Хадендовы. — Если их пушки достают до нас, наши достанут до них. Ступай, Мусса, на левый фланг и скажи Бен-Али, чтобы он содрал живьем кожу с египтян, если они не попадут вон туда. А ты, Гамид, поезжай на правый фланг, скажи там, чтобы три тысячи воинов залегли в тот ров, который мы высмотрели вчера. Остальные пусть бьют в барабаны и поднимут знамя пророка. Пусть эти воины знают, что их копья напьются крови, прежде чем взойдет вечерняя звезда.

Вершина красных гор представляла собою длинное, неровное и покрытое валунами плато. Спуск в долину был повсюду отвесный, за исключением одного места, где вниз в долину спускался извилистый овраг. Верх оврага был покрыт песчаными глыбами и кустами оливкового цвета.

На краю этого оврага и стояло арабское войско, состоявшее из самых различных племен. Тут были свирепые хищники и работорговцы из внутренней Африки, и дикие дервиши в Верхнего Нила. Бесстрашие и фанатизм объединяли эти разнородные элементы. Бледнолицый араб с тонкими губами сражался рядом с толстогубым, курчавым негром. Между ними не было и тени кровного родства, но зато они соединялись общей верой в Коран.

Прячась за кустами и скалами, они следили за приближающимися англичанами. Женщины разносили воинам воду и напитки, выкрикивая по временам воинственные тексты из корана. В час битвы эти тексты действуют на правоверных сильнее, чем вино, и наполняют его душу безумной храбростью.

Среди этих храбрых оборванцев веяли знамена и разъезжали на степных конях и белых башаренских верблюдах эмиры и шейхи, которые должны были вести всех эти людей против неверных.

Шейх Кадра прыгнул на своего коня и обнажил саблю. Раздались дикие крики, послышался лязг копий, задребезжали барабаны. Эти звуки напоминали удары волн о покрытый каменьями берег. Еще момент — и десять тысяч человек стояли на скалах, размахивая оружием и прыгая от воинственного восторга.

Затем они снова спрятались за прикрытиями и в угрюмом молчании стали ожидать приказаний своих вождей.

Англичане теперь были в расстоянии полумили от гор. Их семифунтовые орудия выбрасывали гранату за гранатой. На правом фланге арабов раздался глухой рев: это начали действовать крупные крупповские орудия.

Шейх Кадра сразу же усмотрел своим соколиным взором, что орудия стреляют плохо, и что гранаты ложатся далеко за англичанами. Он пришпорил коня и помчался к месту, где стояла около орудия группа всадников. Пушки обслуживались взятыми в плен египетскими артиллеристами.

— Что же это такое, Бен-Али? — воскликнул он. — Эти собаки метились лучше, когда им приходилось стрелять в братьев по вере!

И вождь махнул саблей. Раздались дикие стоны. Шейх осадил лошадь и вложил окровавленную саблю в ножны. На земле корчились в предсмертной агонии два египетских артиллериста, которым он перерубил горло.

— Кто теперь будет заряжать пушку? — грозно спросил шейх, глядя на испуганных наводчиков. — Ну, иди ты. что ли, чернорожий сын шайтана, и меться получше. Ты отвечаешь жизнью.

Случайность ли это была, или новый наводчик оказался искуснее прежних, но две гранаты разорвались над английским отрядом. Шейх Кадра угрюмо улыбнулся и помчался снова на левый фланг. Копьеносцы уже начали спускаться в овраг.

В то время, как Кадра подъехал к этой части своего войска, внизу, в лощине послышался глухой шум, точно очень большой дикий зверь зарычал. Гарднеровский снаряд шлепнулся прямо в кучу арабов, и превратил их в кровавую, бесформенную массу. Остальные стали поспешно прыгать в ров. Немедленно же вслед за этим на протяжении всего горного склона послышался сухой и частый треск винтовок. Арабы начали обстреливать наступающего врага.

Английский четырехугольник продолжал подвигаться вперед с прежней медленностью. Каждые несколько минут он останавливался и перестраивался. Теперь уже было ясно, что арабы не устроили засады в долине. Убедившись в этом, отряд взял другое направление и двинулся параллельно неприятельской позиции. Генерал видел, что атаковать врага с фронта невозможно: склон был слишком обрывист. И он решил совершить обходное движение в правый фланг. Он надеялся, что это движение ему удастся.

Генерал знал, что на вершине этих красных гор он может достать титул баронета и большую пенсию. И он решил достать в то и другое не далее, как сегодня. Правда, этот огонь ремингтоновских винтовок был очень докучен, неприятна была и пара крупповских орудий. Они причиняли англичанам вред. У генерала было гораздо более потерь, чем он ожидал.

Но что же делать? Генерал все-таки предпочитал терпеть. Он не хотел отвечать на огонь огнем до тех пор, пока не получит более верной цели, а то это какая же цель — туманная куча из нескольких сотен человеческих голов, выглядывающих из-за скал.

Генерал был полный, краснолицый господин. Он прекрасно играл в вист и хорошо знал свое дело. Он был настоящий солдат, подчиненные в него верили, а он верил в них, да и нельзя было не верить в таких солдат. Материалом этот господин располагал безукоризненным. В теории он, правда, стоял за сокращение срока военной службы, но на практике предпочитал ветеранов. Его маленький отряд по качеству равнялся целому корпусу.

Левый фланг четырехугольника составляли четыре роты Королевского Вессекского полка. Правый фланг состоял из такого же количества рот Королевского Красного. Вторые батальоны этих полков составляли центр. В арьергарде справа шел гвардейский батальон, а слева — моряки. Арьергард замыкался батальоном стрелков. Два семифунтовых орудия двигались вместе с отрядом. Гарднеровскую митральезу везли впереди. Около нее суетилось человек десять-двенадцать матросов в белых блузах, которыми командовали офицеры в туго стянутых голубых мундирах. По временам матросы останавливались и наводили орудие туда, где из-за скал виднелись развевающиеся знамена пророка.

Гусары и уланы шли с боков, обшаривая кусты. В середине отряда двигалась группа верблюдов.

Эти животные с их веселыми глазами и надменно сжатыми губами имели пресмешной вид. Оки составляли странный контраст с покрытыми кровью людьми, которых везли в повозках. Этих раненых было уже очень много, и повозки были набиты битком.

Английское каре двигалось теперь параллельно горе. Двигалось оно по-прежнему медленно, то и дело перестраиваясь, подбирая раненых и делая выстрелы из орудий. Солдаты сделались серьезны и сосредоточены. Они видели, как арабы выскочили с воплями из-за скал. Враг был многочислен и свиреп.

Лица у всех были точно каменные. Все они знали, что должны или победить, или умереть — и притом умереть ужасной смертью.

Но всех серьезнее был сам генерал. Он заметил нечто весьма неприятное. Брови его тс и дело хмурились, а лицо краснело.

— Мне кажется, Стефен, — сказал он своему ординарцу, — что там, в Королевском Красном что-то пошаливают. Когда черные показывались из-за гор, рота на правом фланге заметно колебалась.

— Это самые молодые солдаты во всем каре, сэр, — ответил адъютант, разглядывая правую роту в бинокль.

— Скажите, Стефен, полковнику Флэнагану, чтобы он приглядывал за этой ротой, — сказал генерал.

Ординарец отправился в карьер выполнять приказ. Полковник, добрый старый солдат ирландского происхождения, немедленно же отправился к роте.

— Ну что, как солдаты, капитан Фолей?

— Нельзя быть лучше, сэр, — ответил старик-капитан. Этот капитан весь век прослужил в Индии, и терпеть не мог солдат из туземцев. Теперь, получив под свою команду ирландцев, он был в восторге и глядел на своих подчиненных чересчур оптимистически.

— Подбадривайте их! — крикнул полковник.

И он помчался в другое место. В этот самый момент сержант роты сделал вид, что зашатался, и упал в кусты мимозы. Вставать он не захотел и остался лежать в кустах.

— Сержант О'Рук убит сэр, — послышался голос.

— Не робейте, ребята! — закричал капитан Фолей. — Он умер, как подобает солдату, сражаясь за королеву.

— К черту королеву! — послышался хриплый голос.

Но рев гарднеровского орудия заглушил эти слова. Капитан Фолей слышал этот крик, слышали их и лейтенанты Грайс и Морфи… Есть, однако, моменты, когда глухота становится даром бегов.

Когда шум выстрела умолк, капитан крикнул:

— Смелее, Красный Королевский! Сегодня мы сражаемся за честь Ирландии.

— Мы знаем, капитан, как охранять эту честь! — раздался тот же, не предвещающий ничего доброго голос.

Вся рота загудела, вторя этим словам.

Капитан и два младших офицера отошли назад.

— А солдаты-то… того! — заметил озадаченный капитан.

— Верно, — ответил лейтенант Морфи, — при первом же натиске они разлетятся, как дикие утки.

— Да они чуть и не разбежались, когда черные показались на горе, — добавил Грайс.

— Я зарублю первого же, кто покажет тыл! — воскликнул капитан Фолей.

Говорил он намеренно громко, так что пять ближайших рядов его слышали.

Затем он сказал тихо, обращаясь только к товарищам-офицерам.

— Конечно, это очень мне неприятно, но надо донести о том, что вы сказали, начальнику. Я поеду к нему сам и попрошу поставить в арьергард за нами роту матросов.

И он отправился в штаб, имея в виду принять меры к охране безопасности каре, но прежде чем он доехал до места, каре перестало существовать.

Двигаясь вдоль горы, британский отряд дошел до начала оврага, в котором, скрытые кустарником и камнями, сидели в засаде три тысячи дервишей, предводительствуемые Гами-дом-Вад-Гуссейном из Баггараса.

— Тра-та-та! — раздалось впереди.

Три конных разведчика, шедших впереди левого крыла каре, сделали эти выстрелы и помчались во весь дух назад, спасая свою жизнь. Они мчались, склонясь к гривам лошадей и перепрыгивая через песчаные бугры. За ними неслись прямо по пятам сорок-пятьдесят арабов-всадников.

Все — скалы, кусты мимоз, песок, — сразу ожило. Отовсюду лезли фигуры черных людей. Вой арабов, — протяжный, пронзительный вой заглушал команду офицеров. Королевский Вессекский полк успел сделать только два залпа, орудия пустили только по одному заряду шрапнели. Второй раз пушек зарядить не успели. Живая, черная блестящая от стали волна залила орудие. Королевский Вессекский полк оказался отброшенным назад, к верблюдам. Тысяча фанатиков врезалась в самое сердце каре. Эти фанатики рубили направо и налево. Мулы и верблюды, оставшись без проводников бежавших назад при приближении черных, столпились в одну кучу. Через эту кучу нельзя было увидать, что делается впереди. Но было очевидно, что черные приближаются. Крики «Алла, Алла!» становились все громче. В облаках желтого песка видны были взвивающиеся на дыбы лошади и суетящиеся, ругающиеся люди.

Вессекский полк стрелял вдогонку прорвавшим его строй арабам. Солдаты были сильно возбуждены. Врачи после рассказывали, что в ранах взятых в плен врагов они находили не одни только пули, а кое-что и похуже.

Дрались солдаты бешено. Одни из них, собравшись в небольшие кучки, яростно отражали штыками нападения всадников с пиками, другие стали спиной к верблюдам, третьи столпились около генерала и его штаба. Генерал стоял с револьвером в руке.

Расстроенное каре медленно подавалось назад. Неприятелю удалось разорвать угол четырехугольника, и он теснил теперь англичан.

Офицеры и солдаты других частей нервно оглядывались на арьергард, не зная, наверное, что там такое делается. Помощи товарищам они подать не могли, не нарушив строя.

— Ей Богу, они прорвали вессекцев, — воскликнул Грайс из Красного Королевского полка.

— Дьяволы нас подстерегли-таки, Тед, — произнес с сильным ирландским акцентом лейтенант Морфи.

Рота пришла в смятение. Строй был нарушен, и солдаты столпились около Конолли и заговорили все разом. Офицеры продолжали всматриваться вдаль, стараясь определить, что делается в арьергарде. Матросам удалось-таки увезти свою митральезу, и она снова извергала из своих пяти дул смерть на заливавшую все пространство волну дикарей.

— А, проклятая пушка! — раздался голос. — У нее опять что-то в брюхе застряло!

И, действительно, митральеза смолкла. Около казенной части суетилась команда.

— Это все этот вертикальный винт! — закричал офицер. — Неси сюда ключ, Вильсон. Кортики наголо, ребята, а то они вас сомнут…

Конец фразы офицер не проговорил, а простонал, так как в этот момент он был пронзен длинной пикой араба. Новая волна дервишей хлынула из кустарников и залила собой митральезу и правый фланг отряда. Матросов смяли в одну минуту. Но Красный Королевский полк показал себя. На вопль исламистов он ответил бешеным, злым криком. Дружный залп уложил на месте, по крайней мере, две сотни арабов. Черная волна хлынула вправо и ворвалась туда, где ей не было оказано никакого сопротивления.

В этом пункте стояла третья рота. Солдаты и не думали стрелять; они не сопротивлялись арабам. Опершись на свои винтовки, они стояли, задумчиво глядя вперед. Многие даже побросали ружья. Конолли, стоя в центре большой группы что-то громко говорил.

Капитан Фол ей, протеснившись через толпу, набросился на Конолли и начал угрожать ему револьвером.

— Это твое дело, негодяй! — закричал он. Чей-то тихий голос рядом произнес:

— Если вы не опустите револьвер, капитан, мы вышибем из вашей головы мозги.

Капитан оглянулся. На него было направлено несколько винтовок.

Лейтенанты, увидя, что начальник в опасности, поспешили к нему и стали с ним рядом.

— Что это значит? — воскликнул Фолей, оглядывая угрюмые, злые лица бунтовщиков. — Разве вы не ирландцы? Разве вы не солдаты? Зачем вы сюда пришли? Вы пришли сражаться за отечество.

— Англию мы за отечество не почитаем, — ответил один из солдат.

— Но вы не за Англию сражаетесь, а за Ирландию. Вы служите империи, а Ирландия есть часть империи.

— Будь проклята империя! — крикнул рядовой Мак-Квир, бросая на землю винтовку. — Эта империя помогала человеку, лишившему меня крова и земли. Да пусть моя рука отсохнет, если я выстрелю из этой винтовки!

— Нам на вашу империю наплевать! — крикнул другой солдат.

— Пускай за вашу империю сражается полиция!

— Да это лучше будет, чем выгонять бедных людей из их домов. Пускай-ка ваша полиция повоюет хорошенько.

— Ваша полиция застрелила моего брата.

— А мою больную мать ваша империя выгнала на голод и холод. Пусть я сквозь землю провалюсь, а уж эту империю защищать не стану. Можете эти мои слова записать в вашу книгу. Это пригодится на военном суде.

И напрасно офицеры умоляли, убеждали, угрожали. Все было напрасно.

А между тем внутри каре продолжала кипеть битва, кровавая битва. Даже бунтующая рота должна была постепенно отодвигаться назад. Бесполезная митральеза с ее перебитой командой была теперь не ближе, чем в ста шагах.

И отступление становилось все быстрее и быстрее. Массы солдат, преследуемые неприятелем, искали чутьем более удобного места. Они старались выйти в открытое пространство, чтобы дать там отпор врагу. Три стороны каре были целы еще, но четвертая оказывалась серьезно помятой. Всего хуже было то, что на помощь товарищей эта сторона рассчитывать не могла. Гвардейцы выдержали натиск вождя Хадендовы и удачными залпами заставили арабов бежать. Кавалерия наехала на засаду. Завязался ожесточенный бой.

Перевес остался на стороне британцев, но все-таки они понесли крупные потери и в этом пункте.

Но как бы то ни было, каре отступало, надеясь освободиться на короткое время от наседавшего врага и успеть перестроиться.

Удастся ли это? Перестроится ли каре, или оно будет окончательно прорвано? От ответа на этот вопрос зависела судьба пяти полков и честь их знамени.

Несколько частей каре были, как уже сказано, расстроены. Третья рота Красного Королевского полка давно была уже расстроена и безо всякого порядка отступала, несмотря на увещания растерявшихся офицеров. Напрасно они старались удержать солдат, напрасно они умоляли и угрожали. Солдаты их не слушали. Их командиром теперь сделался рядовой Конолли, который и отдавал приказания.

Волнение не распространилось, впрочем, на другие роты, так как в суматохе каре расстроилось, и третья рота вышла из соприкосновения с другими войсковыми частями. Капитан Фолей, однако, не терял надежды образумить солдат и сделал новую попытку в этом направлении.

Побежав к Конолли, он закричал:

— Подумайте только, что вы делаете! В отряде более тысячи ирландцев, и все они погибнут, если вы убежите!

Одни эти слова вряд ли подействовали бы на этого старого бунтовщика. Он был малый сообразительный, и в его голове был уже готовый план: он имел в виду собрать всех ирландцев и увести их к морю.

Но как раз в эту минуту арабы прорвались через обоз. Борьба стала видимой. Раздались стоны, вот раненый мул упал на землю, вот раненый солдат, проткнутый насквозь пикой, вскочил на повозку…

А из-за верблюдов и мулов выбегала толпа голых дикарей. Они обезумели от резни, они были упоены убийством. Тела их были забрызганы кровью, с пик их капала кровь, в крови же были выпачканы их лица и руки.

Арабы испускали дикий вой. Их прыжки, их скорченные, извивающиеся фигуры, страшные фигуры их пик — все это делало арабов, похожими на сонм демонов, вырвавшихся из бездны.

— Неужели же это союзники Ирландии? Неужели они сражаются за Ирландию против ее врагов?

Вся душа Конолли закипела проклятиями при этой мысли.

Он был твердый и энергичный человек, он обладал большой решимостью, но теперь при виде этих воющих дьяволов его решимость поколебалась. Еще минута — и Конолли окончательно забыл о своих намерениях. Он увидел собственными глазами, как громадный, черный, как уголь, негр схватил кричащего от ужаса погонщика верблюдов и стал пилить ему ножом горло. Он видел, как дикий арабский всадник пронзил насквозь своей пикой его собственного приятеля, маленького барабанщика из Миньстрита.

Он увидел еще много кровавых дел. Негры убивали раненых, рубили безоружных…

А там назади он видел добродушные, здоровые лица матросов, которые собирались направо кругом. Красный Королевский уже был готов отступить.

Конолли бросился в самую середину третьей роты и стал вместе с офицерами уговаривать солдат сопротивляться.

Но было уже поздно. Солдаты оробели. Они были сбиты с толку окончательно, дикая атака арабов довершила дело. Страшные лица врагов и их обагренные кровью руки приводили их в ужас. Рота обратилась в бегство.

И в само деле, что за охота умирать за ненавистное знамя? И что это за вожак такой? Сам же уговаривал бежать, а теперь гонит сражаться. Нет, они уже ни под каким видом сражаться не пойдут. Они побегут к морю.

Конолли, широко расставив руки, преградил дорогу товарищам. Он их убеждал, упрашивал, доказывал…

Все было напрасно. Можно ли повернуть назад катящуюся волну?

Солдаты бежали по пустыне, устремив глаза на море, и не оборачивались назад.

— Ребята, неужто вы и за это не постоите? — крикнул кто-то.

Крик был громкий, повелительный, и бегущие солдаты оглянулись. То, что они увидели, заставило их остановиться.

Рядовой Конолли воткнул в кусты мимозы свою винтовку, а на штыке развевалось маленькое зеленое знамя с вышитой на нем охотой без короны.

Это было знамя революционной Ирландии.

Бог знает, зачем, для каких бунтовских целей носил Конолли с собой это знамя, но теперь одно оно стояло неподвижно среди всеобщего бегства. Зеленое знамя стояло на одном месте, в то время как гордые знамена Англии двигались медленно назад.

— Кто за наше знамя! — крикнул Конолли.

— Вся моя кровь за это знамя! — послышалось в ответ.

— И моя!

— И моя!

— Господи, благослови Ирландию!

— К знамени, ребята, к знамени!

И третья рота быстро стала собираться к лоскуту зеленой материи. Убежавшие далеко вперед спешно возвращались назад, держась за руки и крича.

— Сюда, Мак-Квайр! Живее вы, Филипп и О’Гара! Становись около знамени! Наше знамя, наше знамя!

А знамена королевы все катились назад, к открытому месту, спеша перестроиться.

Но третья рота не шла назад. Мрачная, черная от пороха, окруженная подавляющими силами неприятеля, она быстро умирала, падая вокруг символа национальной революции, развевавшегося на кусте мимозы.

Прошло добрых полчаса, прежде чем каре, отбившись от наступавшего неприятеля и выйдя на открытое пространство, перестроилось, и начало снова двигаться вперед по тому же самому месту, которое было только что пройдено с такими потерями и трудом. Трупы солдат Вессекского полка и арабов устилали всю дорогу.

— А сколько их ворвалось в каре, Стефен? — спрашивал генерал, постукивая указательным пальцем по табакерке.

— Полагаю, что тысяча или тысяча двести, сэр.

— Я не думал, что мы выпутаемся. Коего черта зевали вессекцы? Гвардейцы работали хорошо. Да и Красный Королевский отличился.

— Полковник Флэнаган донес, что его передовая рота отрезана, сэр.

— Как, это та самая рота, которая вела себя так скверно во время наступления!

— Полковник Флэнаган доносит, сэр, что эта рота приняла на себя весь удар атаки. Только благодаря ей каре имело возможность перестроиться.

— Скажите гусарам Стефен, чтобы шли вперед, — сказал генерал: — гусары должны отыскать эту роту. Я не слышу пальбы. Пожалуй, Королевскому Красному полку придется позаботиться о пополнении своих рядов. Пусть каре возьмет вправо, а затем снова вперед.

Но шейх Кадра из Гадендовы увидел со своей вершины, что люди в больших шапках снова собрались вместе и возвращались назад. Шли они спокойно и деловито, как люди, которым надо во что бы ни стало окончить свое дело.

Шейх посоветовался с дервишем Муссой и Гуссейком из Баггараса. Велика была его скорбь, когда он узнал, что целая треть его войск переселилась в магометанский рай.

Нужно было кончать, пока еще можно хвалиться победой. Шейх отдал приказ, и воители пустыни скрылись так же незаметно и неслышно, как появились.

Сражение этого дня предоставило в распоряжение английского генерала плато на красных скалах, несколько сот копий и винтовок и долину, которая вторично покрылась убитыми.

Гусарский эскадрон первый приехал к месту, где развевалось мятежное знамя. Все кругом было завалено грудами убитых арабов. Знамени не было, но винтовка продолжала торчать из куста мимозы.

А вокруг куста, зияя смертельными ранами, лежали трупы. То был Конолли и его умолкнувшие навеки ирландцы.

Чувствительность не принадлежит к числу английских национальных пороков, но, тем не менее, проезжая мимо места бойни, гусарский капитан отсалютовал эфесом сабли павшим на поле брани.

Британский генерал немедленно же уведомил о событиях свое правительство, то же сделал и вождь Гадендовы. Сообщения эти не походили одно на другое.

Доклад шейха гласил:

[1]

Публикуется по изданию: Дойл А.К. «Подвиги морского разбойника. Военные рассказы» — М.: Д. П. Ефимов, 1905.