Немало потасовок повидал на своем веку Конан-варвар, но такой, наверное, не случалось на его памяти никогда.

Начиналась она, впрочем, весьма обычно, да и место действия было вполне ожидаемое: рынок города Акифа в Туране.

Конан торговался из-за конской сбруи, демонстрируя несговорчивому торговцу не только свою поражающую воображение мускулатуру, но и не менее удивительный запас бранных слов на десятках языков Хайборийского мира. Тот владел куда меньшим ресурсом, однако пользовался тем немногим, что было в его распоряжении, с большим искусством. Он стучал кулаком себя по голове и заверял покупателя, что будет полным глупцом, тупицей, болваном, недостойным отпрыском мула и коровы, существом, которого даже грязный язык скотоложца погнушается назвать человеком… и так далее, если он согласится на цену в пять серебряных монет, предлагаемую тупым варваром за эту дивную, чудесную, надежную, великолепную, отменно сработанную упряжь, достойную украшать любого скакуна, включая и небесных коней, что несут по синей тверди светозарных богов.

Словом, разговор вышел увлекательный. Ни одному из участников не хотелось прерывать по, поэтому поначалу Конан даже не обратил внимания на шум, возникший поблизости. Мало ли кто шумит на рынке! Однажды Конан по молодости лет попал в глупую ситуацию. Бросился «спасать» молодую особу от «насильника», а оказалось, что та всего-навсего не сошлась в цене с торговцем-ювелиром. Впрочем, это было давно — несколько лет назад.

Поэтому Конан лишь досадливо покосился в сторону источника шума. Пусть себе ругаются, сочли заняться больше нечем, но нечего мешать почтенным господам договариваться о цене.

Но тут киммерийца сильно толкнули, так что не обращать внимания на происходящее он попросту больше не смог. Развернувшись в сторону драчунов, Конан отшвырнул одного из них ударом могучего кулака, после чего с удовольствием вернулся к прерванной беседе.

— Я сам назову тебя ублюдком пьяной короны, если ты не сбавишь цену, — заговорил он с торговцем.

Тот смерил Конана высокомерным взглядом.

— Должно быть, немало дел имел ты с пьяными коровами, если так хорошо разбираешься… Эй! Осторожней! — оборвал он сам себя, когда один из нападавших рухнул прямо на его прилавок и своротил навес, под которым торговец укрывался от яркого солнца.

Конан понял, что сейчас сделка не состоится. Невозможно разговаривать о делах в подобных условиях. Ну и городок этот Акиф!

Оставив своего собеседника причитать и возмущаться, киммериец наконец ввязался в потасовку.

Он сразу заметил, что часть участников этой свалки — гирканцы, с острыми чертами лица, смуглые и гибкие. Обычно подобные люди бывают рассеяны в толпе, но сейчас они непостижимым образом собрались вместе и в свалке, где, казалось, невозможно поддерживать даже видимость порядка, ухитрялись прикрывать друг друга. Было очевидно, что они действуют заодно.

Все прочие размахивали кулаками, почти не отслеживая, кому достался очередной удар. До ушей варвара донесся пронзительный вопль: кого-то уронили в общей сумятице и начали топтать ногами. Упавший человек отчаянно барахтался на земле, пытаясь подняться, но ему не позволяли: толпа оказалась слишком густой. Скоро крики затихли. Изрядно избитый, человек на четвереньках выбрался наружу. Лицо его превратилось в распухшую подушку, разукрашенную кровоподтеками.

Двое драчунов вцепились в Конана. Одного огромный киммериец сразу отшвырнул от себя, так что человек пролетел четверть полета стрелы и рухнул вдали от общей драки, сокрушая своим телом прилавок с пряностями. Душистое облако поднялось в воздух, и рынок огласился криками и чиханьем. У всех, кто оказался поблизости, слезы потекли из глаз, люди мучительно чихали, кашляли, терли глаза и еще больше размазывали по лицу мельчайшие частицы жгучего перца и удушливой корицы.

Хозяин прилавка в бешенстве бегал вокруг. У него тоже слезы лились рекой, но не столько от пряностей — за зимы торговли этим товаром он притерпелся к неожиданным эффектам, который дает соприкосновение с приправами из далеких стран, — сколько от досады. Одним махом погублен товар на сотни золотых! И кто это сделал? Кто виновник случившегося несчастья? Кажется, хозяин убил бы его, если бы встретил…

Но Конан тем временем уже занимался вторым своим противником. Незадачливый драчун напоминал тугое тесто под кулаками усердной стряпухи. Копан вымещал на нем всю свою досаду — и бил его до тех пор, пока тот не начал плеваться кровью. Тогда варвар с гневным рычанием отшвырнул его от себя и огляделся по сторонам в поисках следующей жертвы.

И тут он обнаружил, что драка концентрируется вокруг богатых носилок. Четверо чернокожих невольников, исключительно красивых молодых мужчин, из последних сил удерживали рукоятки носилок. Могучие черные тела лоснились от пота, лица были искажены гримасами.

Носилки раскачивались, как утлая лодчонка на море во время шторма.

Негры отталкивали дерущихся от носилок и пытались вырваться из общей свалки, но у них плохо получалось. Единственное, на что они могли рассчитывать, — это удерживать толпу на некотором расстоянии от самих носилок, но вынести своего господина из драки им не удавалось. Толпа наседала.

Конан пригляделся и понял, что в основном к носилкам пытались прорваться гирканцы. Вот один из них проскочил вперед, сразу же вслед за первым появился еще один, с другой стороны… Пригибаясь, озираясь вокруг себя, уворачиваясь от ударов, они рвались к носилкам.

Вдруг заверещал очень высоким, почти звериным голосом один из дерущихся. Толпа отхлынула, и Конан увидел кровь, а почти сразу же вслед за тем — блестящее лезвие кинжала, сверкнувшее в руке одного из гирканцев.

Сравнительно мирная драка превратилась в опасную поножовщину. Гирканцы начали доставать оружие. Стало быть, им чрезвычайно важно добраться до человека, скрывающегося в носилках. А это уже становится интересно…

Конан отшвырнул ближайшего к нему рыночного зеваку и рванулся вперед. Он обрушил удар могучего кулака на голову гирканца, обошел другого и очутился рядом с теми двумя, что подбирались уже к самым носилкам.

Размахивая кинжалом, гирканец приближался к негру-носильщику. Невольник с ужасом глядел на лезвие. Конан видел, как сокращаются мышцы живота, словно тело человека пытается стать меньше и уйти от неизбежного удара ножом. Тем не менее сам чернокожий оставался на месте. Костяшки его пальцев, удерживающие рукоятку носилок, посерели, крупные капли пота выступили на лице.

Конан понял: этот человек скорее даст себя залезать, чем бросит носилки. Кто же находится внутри? Какой-нибудь могущественный маг, подчинивший себе волю своих прислужников?

Ухмыляясь, гирканец поднял кинжал. Он был готов нанести чернокожему последний удар и тем самым расчистить себе путь к цели…

И этот миг занавески носилок раздвинулись, оттуда показалась женская ножка в парчовой туфельке. Она сверкнула, как атакующая змея, — стремительно и безжалостно. Гирканец взвыл и выронил кинжал. Женщина, прятавшаяся в носилках, ловко и безжалостно ударила его между мог. Нападавший согнулся пополам и, завывая, отошел в сторону.

Негр перевел дыхание. И тут огромный киммериец пришел к нему на помощь. Ибо вслед за первым гирканцем показался второй, а за его спиной уже маячил третий…

Конан обнажил меч. Это был длинный прямой меч, которым киммериец владел в совершенстве, — как раз подходящий для его могучих рук.

Конан взмахнул мечом и, не колеблясь, нанес удар ближайшему гирканцу. Клинок опустился на шею нападавшего, и голова покатилась по рыночной площади. Зеваки отскакивали, давая ей дорогу. Никому не хотелось соприкасаться с жутким трофеем. Пыль набилась в глаза и ноздри умершего. Наконец голова остановилась, слепо таращась на продавца конской упряжи. Тот плюнул и ушел в свою лавку.

Завизжала какая-то женщина. Толпа начала разбегаться.

И тут наконец на площадь явились стражники.

Большими круглыми щитами они оттеснили толпу, заставив ее вернуться на место происшествия. Толпа, выплеснувшаяся было в соседние улицы, опять заполнила площадь. Люди кричали, женщины истерически плакали и умоляли отпустить их домой. Какая-то кухарка повисла на шее капитана стражников, тыча ему в лицо только что купленной рыбой и уверяя, что «хозяйка повесит ее на воротах собственной кухни, если рыба протухнет». Кухарку едва отодрали от капитана, и она, не веря собственной удаче, бросилась бежать по улице — подальше от площади.

Другие оказались менее удачливы. Прокладывая себе дорогу через толпу, стражники приближались к носилкам. Там стоял, тяжело дыша, киммериец. Бездыханное тело гирканца лежало возле его ног, еще двое, раненые, отползали в стороны и скулили, точно побитые псы. Негры-носильщики настороженно смотрели по сторонам, а человек, прятавшийся в носилках, не давал о себе знать.

— Это твоих рук дело? — осведомился капитан стражи.

Конан посмотрел на изрубленного гирканца и отступил на шаг. Затем перевел взгляд на капитана:

— Уточни свой вопрос. Что именно здесь должно быть делом моих рук?

Капитан указал на труп:

— Вот это.

— Для начала, этот предмет изошел из лона какой-то несчастной шлюхи, которой не достало ума утопить младенца сразу же после рождения, — задумчиво произнес Конан.

Капитан понял, что над ним издеваются, и поднес меч к горлу киммерийца.

— Отвечай, когда тебя спрашивают представители закона!

— Интересно, где были представители закона, когда этот ублюдок пытался прикончить даму в носилках и ее рабов?

— Вопросы задаю я!

— А, — сказал Конан, зевая, — а я не понял. Ну, спрашивай.

— Кто убил этого человека?

— Если речь идет об этой навозной куче… — Конан указал на труп гирканца жестом философа-созерцателя.

Один из раненых прервал его и подал голос:

— Он набросился на нас! Он убил нашего товарища! Этот варвар — настоящий дьявол!

Капитан нахмурился.

— Я арестую тебя, — обратился он к Конану. — Полагаю, в тюрьме ты станешь более разговорчивым.

И тут занавески носилок наконец раздвинулись, и наружу явилась дама, которая скрывалась внутри.

Она была не слишком молода — лет тридцати, должно быть, и не слишком красива — во всяком случае, явно не входила в число первейших красавиц Хайборийского мира.

Кое-что в ее чертах выдавало гирканское происхождение, и это позволяло предположить, что дама относится к числу аристократии Турана. Кожа ее была светлее, чем у большинства уроженок Акифа, темные волосы отливали медью. Искусно подведенные глаза горели ярко-зеленым цветом. Чуть удлиненные, слегка раскосые, они смотрели на мир удивленно и с откровенной радостью. А улыбка была лучшим ее украшением. Крупный чувственный рот охотно улыбался — и, должно быть, так же охотно и сладко целовал.

Все эти мысли пролетели в голове Конана, когда он увидел даму. Должно быть, нечто сходное подумал и капитан городской стражи. Впрочем, у капитана появились и другие соображения — он явно знал эту даму.

Помолчав, он чуть отступил назад и поклонился.

— Госпожа Масардери, — произнес он. — Я должен был узнать ваши носилки.

— Немудрено, что в такой суматохе вы их не узнали, — отозвалась она. — Впрочем, теперь недоразумение выяснилось. Этот человек заступился за меня, и я прошу отпустить его. Без его помощи, без его отваги мы с вами сейчас бы, наверное, не беседовали.

— Пфа! — вскричал капитан с видом величайшего презрения и смерил Конана взглядом с головы до ног. — Этот варвар? Я уверен, что большую часть дела сделали ваши отличные чернокожие рабы… Кстати, госпожа Масардери, мое предложение остается в силе. Помните? Я предлагал вам по сорока золотых за каждого.

— Нет, — ответила она кратко. — А теперь позвольте мне и моему другу удалиться.

Она кивнула в сторону Конана так величаво, и вместе с тем так просто, что у киммерийца и мысли не возникло возражать. Разумеется, он нашел бы десяток свидетелей, которые высказались бы в его пользу… Но он был в этом городке чужим, к тому же — варваром, так что кое-какие неприятности ему были бы обеспечены. Госпожа Масардери, в свою очередь, предлагала ему свое гостеприимство. Пусть она делала это чересчур настойчиво — вряд ли в ее доме Конану не понравится.

Поэтому киммериец дружески ухмыльнулся капитану стражи и последовал за носилками. Больше всего Конана веселила мысль о том, что капитану предстоит теперь собирать показания свидетелей драки, а также заниматься уборкой площади. Что касается раненых гирканцев, то те почти наверняка успели скрыться. Поэтому разузнать, кто подослал их к Масардери, не представляется возможным.

Сулис женился довольно рано. В его кругу было принято сперва «встать на ноги», обзавестись связями в торговом мире, а уж потом вводить в дом жену. И хоть Сулис и унаследовал немалое состояние, так что особой надобности в том, чтобы «встать на ноги», не имелось, все же его ранняя женитьба вызвала некоторое недовольство родственников.

Хорошо предвидя, какую бурю поднимут они, если прознают всю правду касательно его избранницы, Сулис тщательно замел все следы и представил Масардери своей многочисленной родне как наследницу обедневшего аристократического рода откуда-то из Гиркании. Они даже нашли где-то и повсюду водили с собой на приемы старушку весьма обнадеживающей наружности: сухонькую, со вкусом носившую пожелтевшие кружева и умевшую с осуждающим видом кивать на все, что бы ей ни сказали. Эта старушка считалась родственницей Масардери и являлась чем-то вроде талисмана. Рассуждая о знатном происхождении Масардери, молодые супруги неизменно указывали в сторону старушки, а та осуждающе кивала, и все вокруг понимали — о да, такое лицо может быть только у очень-очень-очень знатной старой дамы.

Потом старушка скончалась, но представление о древнем происхождении Масардери уже укоренилось в головах ее новой родни.

На самом деле Масардери была танцовщицей из квартала увеселений. Она не помнила ни отца, ни мать; владелица заведения нашла девочку в канаве, неподалеку от городской свалки, куда частенько относят нежелательных отпрысков разные заблудшие служанки и дочери богатых домов.

Сердобольная хозяйка вырастила девочку. Поначалу та занималась уборкой в доме, но когда подросла и сделалась хорошенькой, хозяйка обучила ее танцам и разным хитростям в обращении с мужчинами, и Масардери начала работать с клиентами.

Она не была проституткой в полном смысле слова. Ее задача заключалась в другом: танцуя, исполняя песни, наливая мужчинам выпивку, она пробуждала в них желание; а уж как удовлетворить это желание — знали товарки Масардери но заведению.

Сулис был пленен ее манерой держаться — простой, сердечной, чуть лукавой. Спустя луну он сделал хозяйке предложение, от которого та не решилась отказаться: Сулис вручил ей тысячу золотых монет и забрал Масардери с собой. При расставании обе женщины, молодая и старая, прослезились. Масардери, как и ее приемная мать, понимала: отныне ей вход в это заведение заказан. Ни у кого не должно даже тени подозрения возникнуть насчет прошлого Масардери.

И Сулис увез ее в свой родной город, где представил родственникам как аристократку. Эта игра увлекала обоих, и они немало веселились, глядя, как их родственники-торговцы пыжатся, пытаясь выглядеть более «аристократично».

— Они полагают, что пить следует только разбавленное вино, — хохотала Масардери.

Сулис вторил ей:

— И после каждой фразы добавлять — «к вашим услугам, добрая госпожа»…

Они были по-настоящему счастливы вдвоем, особенно в первые зимы супружества.

Помимо ранней женитьбы, Сулис допустил еще один «промах», с точки зрения традиции: его жена была почти его ровесницей. Обычно супруги богатых купцов бывали лет на двадцать моложе. И когда обоим исполнилось по тридцать, случилось неизбежное: Масардери начала увядать, а Сулис только-только расцвел.

Несколько раз ей казалось, что муж начал поглядывать на более молодых девушек. Масардери не была ревнива — ее воспитание полностью исключало подобные чувства. Но все же ей было неприятно.

Впрочем, Сулис продолжал оставаться заботливым и милым. Из своих многочисленных поездок он постоянно привозил ей подарки и в том числе — тех четверых братьев-негров, которым были поручены носилки госпожи. Она по-прежнему вызывала зависть окружающих: красивая, богатая, вызывающе простая… истинная аристократка!

Единственное, чего не доставало Масардери и ее супругу, были дети. Как они ни старались, наследник все не появлялся на свет. И за спиной у Масардери уже начали перешептываться: мол, аристократы всем хороши, но иной раз вырождаются.

А все гордость! От гордости братья женятся на сестрах, чтобы не пускать в семью посторонних — и вот результат! Богам не угодны подобные браки и подобные семьи. Вот и случается бесплодие.

Да, не повезло Сулису. А все потому, что нарушил обычай. И для чего ему было гнаться за аристократизмом? Взял бы в жены простую девушку, с хорошим приданым, здоровую и молодую…

Сулис начал грустить. Как-то раз Масардери предложила ему:

Возьми наложницу. Посмотрим, сумеет ли она родить тебе сына. И если да — то объяви его своим наследником. Я не буду против.

Ты забываешь о том, что все эти разговоры о "вырождающейся аристократии» не имеют к тебе никакого отношения, — возражал Сулис.

— И правда! — улыбалась она. — Я и забыла, что мое происхождение выдумали мы с тобой…

— А если это моя вина? — продолжал Сулис. — Наложница только подтвердит то, что я сам подозреваю… И для всего города сделается очевидным, кто из нас двоих бесплоден. Какой позор для меня!

Масардери обняла мужа и прошептала:

— В таком случае, пусть все останется как есть. Я согласна считаться бесплодной, лишь бы ты не подвергался унижению.

И Сулис понимал, что судьба одарила его настоящим сокровищем.

Во время своей последней торговой поездки в Вендию он задержался чуть дольше, чем этого требовали дела. Ему хотелось привезти жене какой-нибудь особенный подарок. Что-то удивительное. Такое, от чего она всплеснула бы руками и радостно рассмеялась, а потом расцеловала бы его.

Но что купить ей? У них, кажется, имелось в доме все. Драгоценности — ожерелья из изумрудов и рубинов, алмазные диадемы, браслеты для запястий и щиколоток изумительной работы, с бубенчиками, с инкрустациями из слоновой кости и эбенового дерева… Шкатулки работы самых различных мастеров, от Кхитая до Шема… Ткани — тончайшие шелка, почти прозрачные, изящный прохладный лен… Узорчатые покрывала, керамические и металлические сосуды, статуи из всех стран, где только побывал Сулис…

Так что же может удивить Масардери? Он побывал в нескольких городах Вендии прежде чем отыскал действительно красивую вещь. И самое странное — ему не пришлось за нее платить, ибо он отыскал ее в глухих вендийских джунглях, посреди заросших травой развалин какого-то давным-давно заброшенного храма.

Зрелище поразило купца. Он пробирался со своим караваном по джунглям. Проводник оказался пьяницей, ни к чему не годным и к тому же полоумным. Он свернул с троны, объявив, что знает более короткий путь, — и, разумеется, завел караван в чащобу. Несколько дней кряду путешественники вынуждены были прорубаться сквозь джунгли. Двое носильщиков погибли, укушенные ядовитыми змеями, и сам Сулис едва избежал смерти, когда наступил на гнездо земляных ос, чрезвычайно злых и также ядовитых. Они изжалили проводника, и тот распух так, что его пришлось нести вместе с товаром, уложив на носилки.

Сулис понимал, что обязан подавать своим людям пример стойкости и твердости, поэтому когда караван остановился и люди в изнеможении попадали на землю, хозяин вызвался пройти вперед и разведать дорогу. Его провожали взглядами, полными тоски и отчаяния. Люди уже не надеялись выбраться из этой ловушки. Проводник бредил и не понимал, когда к нему обращались.

Сулис сделал десяток шагов и очутился на большой поляне. Он споткнулся и понял, что некогда здесь имелось каменное строение. Его чуткие пальцы нащупали резной камень, наполовину ушедший в землю и заросший растительностью. Сулис огляделся и вдруг яркий золотой блеск привлек его внимание. Как будто какой-то озорник пустил солнечного зайчика прямо в глаза чужестранцу.

Сулис выпрямился. Да, он не ошибся. Среди густой зелени, в самой гуще развалин, стояла маленькая золотая статуэтка, изображающая танцующего мальчика. Она была выполнена с таким искусством, так тщательно, что невольно хотелось взять ее в руки, провести пальцами по гладкой поверхности статуи.

Сулис приблизился и протянул к ней руки. Статуэтка была размером в локоть, не выше, но оказалась очень тяжелой. Сулис, хоть и был человеком довольно крепким, с трудом поднял ее. Он внимательно рассмотрел ее, медленно вращая перед глазами. Статуэтка являла собой совершенство. Никогда прежде Сулису не доводилось видеть таких изысканных, таких чистых линий.

Мальчик застыл в сложной танцевальной позе, поджав под себя одну ногу и вывернув ступни и ладони в особых положениях. Неведомый мастер изобразил цветочный узор на набедренной повязке мальчика и тонкие кисточки, украшающие ее по нижнему краю. Видны были и браслеты на ногах и руках танцора. Лицо мальчика, тонкое и красивое, приветливо улыбалось, глаза, казалось, постоянно следили за наблюдателем.

Внезапно Сулис понял, что ничего в жизни гак не желал, как завладеть этой статуэткой. Сейчас он уже не расстался бы с нею ни за какие блага мира. Поэтому, невзирая на то, что она была очень тяжелой, он все же взял ее с собой и вернулся к своим спутникам. Теперь он был совершенно уверен в том, что выберется из джунглей.

Сулис всегда хорошо находил дорогу. Он нарочно оставлял очевидные приметы: ломал ветки, привязывал к деревьям обрывки лент и веревок, бросал приметные цветные камни.

Но сейчас сколько бы он ни старался, он не мог отыскать пути назад. Он звал тех, кого оставил на поляне, кричал, пока не охрип, но никто ему не откликался. Хуже того, Сулис не мог отыскать собственных примет. Ни зарубок на стволах, ни ленточек на ветках.

Он сделал еще десяток шагов и огляделся. Поднял голову. Высоко в небе кружила птица, как бы растворенная солнечным светом. Это было все, что он видел сквозь густую листву.

Сулис прищурился. Статуэтка, которую он держал в руках, давила на локти, гнула его к земле. Казалось, с каждым мгновением она делается все тяжелее.

Вдруг какой-то странный маленький предмет бросился Сулису в глаза. Он стремительно наклонился и поднял его. Это был обрывок ткани — несомненно, тот самый, который был оставлен здесь самим Сулисом. Но что это? Почему он так выцвел? Создавалось впечатление, что его вымачивало дождями и трепало ветрами на протяжении долгих-долгих дней…

А вот еще одна примета — зарубка на стволе бамбука. Но только Сулис оставлял ее на высоте своего роста, а теперь бамбук вымахал так, что зарубка «уехала» на еще одну длину его роста…

Как такое могло случиться? Он ведь отсутствовал не более колокола! Со щемящим сердцем Сулис пошел вперед. Он не ошибся, он правильно избрал направление. Но в этих колдовских вендийских лесах явно что-то произошло. Что-то непостижимое. Сулис боялся даже думать о случившемся. Сколько же его не было на поляне? А вдруг минуло уже несколько столетий, и он никогда больше не увидит свою милую жену Масардери?

Мысль об этом показалась ему невыносимой, и он почти побежал сквозь джунгли, не боясь даже потревожить неосторожным движением ядовитых змей и не менее опасных насекомых.

Вот и поляна. Весь товар с нее исчез, если не считать тюка наполовину сгнившей ткани — видимо, носильщики сочли эту ношу чересчур тяжелой и бросили здесь, а все прочее прихватили, сочтя хозяина погибшим.

На остатках носилок Сулис обнаружил также человеческий скелет. Вероятно, бедолага проводник все-таки умер на этой поляне, и его тело попросту бросили. А может быть, носильщики оставили его еще живым, не пожелав тащить дальше бесполезную тушу.

Сулис смотрел на оголенные человеческие кости, и отчаяние прокрадывалось в его душу. Он поставил золотую статуэтку на землю, сел рядом и долго, безутешно плакал. Как ни странно, слезы придали ему сил. Спустя поворот клепсидры он уже готов был идти и бороться за свою жизнь — чего бы ему это ни стоило!

Поскольку он лишился всех своих товаров, решение взять с собой драгоценную золотую статую крепло с каждой терцией. Сулис взвалил ее себе па плечо и зашагал через джунгли.

Милостивые боги были снисходительны к нему — а может быть, на какую-нибудь из богинь произвела впечатление его твердая решимость добраться до людей, до родного города и жены. Как бы там ни было, а скоро Сулис уже выбрался на грунтовую дорогу и спустя несколько колоколов стучал в дверь небольшого, но вполне ухоженного постоялого двора.

Хозяин встретил Сулиса весьма приветливо. Когда гость сообщил, что денег у него с собой немного — только то, что оставалось в поясе, когда он расставался со своими спутниками, — хозяин вздохнул, но не отказал ни в пище, ни в ночлеге.

— Мне и прежде доводилось пускать к себе людей совершенно бесплатно, — сообщил он. — Ничего не поделаешь, зато с кого-нибудь другого сдеру за услуги три шкуры. — Он улыбнулся, однако Сулис понял, что тог не шутит. Что ж, не Сулису осуждать хозяина — не может ведь он допустить, чтобы благотворительность разорила его! — Заходи, господин, и отдыхай. Я вижу, что ты проделал долгий путь. А кто это с тобой? Обезьянка из джунглей?

— Нет, это статуэтка… Я нашел ее в развалинах какого-то древнего храма, — объяснил Сулис. Он нахмурился. Странно, что хозяин не разглядел золотого сияния статуи.

Хозяин прищурился.

— Больно уж неказиста твоя находка. Стоило ли тащить ее с собой? И послушай моего совета: коль скоро ты обнаружил ее в одном храме, лучше бы тебе оставить ее в другом. Так надежнее. Боги — плохие спутники для людей. Особенно чужеземные боги, а ты ведь не вендиец, хоть и часто здесь бываешь и говоришь по-нашему очень недурно.

Сулис устало улыбнулся. Его находка неказиста? Да это самая прекрасная вещь из всех, что ему доводилось видеть! Сулис очень устал и потому решил не мучить себя раздумьями насчет этих слов хозяина. Мало ли что! Он уже сталкивался с тем, что одно и то же явление представляется в одних странах прекрасным, а в других — отвратительным. Например, многие обезьяны считаются в Вендии священными животными, а в Аквилонии те же обезьянки служат для забавы богатых дам. Или пузатые кхитайские полубожки. Кхитайцы находят их очаровательными, а в Бритунии они не вызывают ничего, кроме неприязни.

Может быть, золотой мальчик показался хозяину некрасивым именно в силу этого различия обычаев и представлений о прекрасном?

В глубине души Сулис знал, что ошибается. Такое совершенство, да еще воплощенное в золоте, никому не может показаться отвратительным. Но в тот момент он предпочитал не думать о возможности других объяснений.

Поэтому Сулис молча поставил свою находку на пол и уселся на циновки, а хозяин принес ему тушеных овощей на лепешке и большой кувшин со свежим молоком. Эта трапеза показалась Сулису самой прекрасной из всех, какие только доводилось ему вкушать.

Насытившись и немного передохнув, он стал расспрашивать о своих спутниках. Хозяин, поразмыслив, припомнил: да, из леса выходили носильщики с грузом. Они выглядели так, словно ворвались из пасти ада. Их одежда была истрепана, тела истощали, на лицах написано отчаяние! Впрочем, с собой они несли кое-какие товары, которыми и расплатились за ночлег и еду. Они отдыхали здесь почти седмицу. Говорили, что заблудились в джунглях и потеряли несколько человек, в том числе и хозяина.

— Как давно это случилось? — в волнении спросил Сулис.

Хозяин подвигал бровями, припоминая.

— Это было еще до сезона дождей, — сказал он наконец. — В начале года…

— А сейчас? Какое время года сейчас?

— Сезон дождей миновал. Сейчас — окончание года.

— У тебя сохранилось что-нибудь из тех вещей, которые они несли с собой?

— Да, поскольку именно товаром они и расплатились со мной за услуги… Почему эта история так взволновала тебя? Неужели то были твои спутники?

— Скажу точно, когда увижу вещи.

Хозяин, явно заинтересованный происходящим, принес шкатулку и раскрыл ее. Сулис взял ее трясущимися руками. Эта вещица, несомненно, была ему знакома. Он сам покупал ее. И рубиновое ожерелье он узнал.

— Да, это мои вещи, — сказал он наконец, возвращая шкатулку хозяину.

Тот следил за купцом настороженно. Сулис понял, о чем думает его собеседник, и вымученно улыбнулся ему:

— Не бойся, я не стану предъявлять своих прав на эти предметы. Мои слуги обокрали меня, думая, что я мертв. Не могу осуждать их, ведь я действительно пропал очень надолго. А ты был добр к ним и ко мне и, стало быть, заслужил награды…

— Рад, что ты так думаешь, господин, — улыбнулся хозяин. — Мне весьма не по душе бывает убивать постояльцев, когда они проявляют несговорчивость.

— У тебя нет оснований убивать меня, — кивнул Сулис. — Я очень сговорчив. И я благодарен тебе.

Он растянулся на циновке и погрузился в сон. Хозяин несколько мгновений рассматривал своего гостя, доверчиво спавшего возле его ног, а затем повернулся и бесшумно вышел.

О том, что произошло дальше, Сулис сохранил лишь смутные воспоминания. Ему снилось — а может быть, это происходило на самом деле, — что его обнимают чьи-то ласковые руки. Но сне он ощущал тепло чужого тела и чьего-то дыхания поблизости. Наутро все исчезло. Когда Сулис проснулся, солнце пробивалось во все щели, что имелись в стенах и крыше дома, золотая статуэтка по-прежнему стояла возле ложа, а хозяин сидел поблизости, скрестив ноги, и созерцал своего постояльца.

Сулис сел, потер лицо руками.

— Долго ли я спал?

— Достаточно, чтобы отдохнуть, — ответил хозяин. — Я дам тебе немного денег в дорогу и укажу верный путь к караванной тропе. Присоединишься к какому-нибудь каравану и доберешься до дома без помех.

— Ты очень добр, — сказал Сулис.

Хозяин пожал плечами.

— Твое рубиновое ожерелье стоит тысячи таких ночлегов, так что я не останусь внакладе.

Сулис взял с собой десяток лепешек, завернул статуэтку в льняное покрывало и с узлом за спиной зашагал по дороге. Спустя несколько лун он уже был в Акифе.

После того, как Друэль был найден мертвым, рассказ Масардери стал вызывать сомнение у всех, начиная с капитана городской стражи. Масардери поняла, что отношение капитана к ней изменилось, тотчас же после того, как они покинули злополучную гостиницу. Теперь он посматривал на вдову с подозрением и подолгу молчал прежде чем ответить на какой-либо ее вопрос.

Наконец она не выдержала:

— Скажите же наконец, что происходит?

— Вам видней, госпожа, что здесь происходит, — был многозначительный ответ.

Она не произнесла больше ни слова. Было слишком очевидно, что во всем случившемся теперь подозревают ее саму.

Впрочем, никаких оснований обвинять Масардери в том, что она отравила своего мужа, а затем для чего-то расправилась с жуликом по имени Друэль, не было. Поэтому история постепенно заглохла.

Масардери догадывалась о том, что городская стража время от времени присматривается к ней. Капитан при встречах с ней раскланивался, но по его лицу она видела: он только и ждет, чтобы она выдала себя каким-нибудь неосмотрительным поступком.

Однажды она даже получила письмо, в котором «некий неизвестный друг» предупреждал ее: «Весьма вероятно, Друэль знал некую тайну, связанную с Вами, госпожа. Берегитесь, как бы еще кто-нибудь не узнал эту тайну! Равно как и тайну смерти самого Друэля. Будьте осмотрительны».

Она бросила это письмо в огонь. Какие глупости! Какую бы тайну ни выведал Друэль, это не нарушило бы отношений Масардери с супругом, так что он мог говорить обо всем совершенно свободно. Что касается других «друзей»… Какая ей разница, что о ней станут говорить? Она потеряла самое дорогое, что было в ее жизни. Ничего худшего случиться уже не может.

Но Масардери ошибалась. Она слишком любила жизнь, чтобы оставаться безразличной к чьим-то попыткам отнять ее.

А покушения начались вскоре после гибели Сулиса — через день или два после того, как вдова получила таинственное письмо.

Был вечер. Масардери попросила старого слугу принести хрустальные фигурки, изображавшие воинов, дам, осадные орудия и крепости, а также игральную доску. Они расставили фигурки на доске и принялись играть.

Масардери любила эту игру, которая напоминала ей о муже. Он купил эти фигурки в Аграпуре. Там его и научили играть. Он весело смеялся, когда Масардери, увидев подарок, принялась гадать — для чего бы могли предназначаться столь странные предметы.

— Неужели это какие-то магические приспособления? — удивлялась она. — Но для чего? Наверное, для любовных заклинаний! Вот эта дама — я, воин — ты. А крепость — это моя неприступность, что до осадного орудия, то это…

— Тс-с, — с улыбкой он положил ладонь ей на губы. — Ты почти угадала. Это игра. В Аграпуре говорят, что это игра полководцев и королей, а шепотом прибавляют: «И любовников», ибо в ней действительно речь идет о крепостях и осадах, о битвах и наградах.

И вот теперь Сулиса нет, а его подарок — игра королей и любовников — остался…

Старый слуга хорошо умел распоряжаться этими фигурками. Когда Масардери была на прогулке или занималась каким-нибудь важным делом со своей портнихой, Сулис играл со слугой.

— Тебе, кажется, непривычно сидеть за доской со мной? — грустно обратилась к слуге Масардери.

Он кивнул.

— Нам всем не хватает господина, но с этим ничего не поделаешь. Надеюсь, боги хорошо приняли его в своих чертогах, потому что сам он всегда почитал богов.

— Особенно Дэркето, — добавила Масардери, делая первый ход.

Небольшая гостиная, где они устроились, была обставлена изящно и удобно. Мягкие низкие кресла с подлокотниками помогали расслабиться и настроиться на отдых, столик из черного дерева, инкрустированный перламутром, разместился между креслами, и на нем стояли кувшин с разбавленным вином и блюдо с фруктами и сладостями. Свечи потрескивали в серебряных подсвечниках.

Неожиданно странный низкий звук прокатился но дому. Масардери замерла с хрустальной фигуркой дамы в руке.

— Что это?

Слуга пожал плечами. Он выглядел обеспокоенным.

— Не знаю. Впервые слышу. Прежде такого не было.

— Может быть, ветер завывает в трубе? — предположила хозяйка.

— Труба на кухне, и когда сильный ветер, звук все равно сюда не доносится, — возразил слуга, прислушиваясь.

Стало тихо. Масардери вздохнула:

— Должно быть, нам почудилось.

Она сделала ход, слуга ответил. Игра началась.

Спустя полтерции звук повторился. Низкое горловое рычание, в котором слышались угроза и лютый голод, приблизилось. Женщина побледнела.

— Что это может быть?

Слуге не понадобилось отвечать. Дверь в гостиную распахнулась, как от толчка, и в комнату ворвался огромный леопард. Точнее, это был настоящий монстр, в полтора, если не в два раза больше обыкновенного хищника.

В Вендии, да и в Иранистане богатые и знатные люди иногда держат у себя гепардов и леопардов. Эти животные, если вырастить их среди людей с раннего детства, привыкают к своим хозяевам и ведут себя почти как собаки. Их используют и для охраны, и во время охоты. Исключительно красивые и страшные, ручные хищники, находясь рядом с человеком, как бы подчеркивают его мужество, отвагу, его власть над всеми, даже над дикой природой.

Но эта тварь не была похожа на обычного домашнего леопарда, по какой-либо причине вырвавшегося на свободу.

Нет, то было нечто ужасное, только имевшее облик леопарда. И самым жутким показался в тот миг обоим жертвам именно его огромный размер.

Животное присело на пороге, хлеща себя по бокам длинным хвостом. Оно прижало уши к голове и оскалило желтоватые клыки. Масардери как завороженная глядела на эти клыки: левый был чуть обломан, зато правый мог поспорить с длинным острым кинжалом.

В самом чреве зверя зародился рык. Мощные лапы согнулись, гибкое тело вытянулось — хищник приготовился к прыжку.

Старый слуга схватился за саблю, висевшую на стене в качестве украшения, а Масардери выдернула из ножен кинжал. Оба приготовились дорого продать свою жизнь.

Леопард прыгнул. Масардери видела, как пестрое сверкающее тело пролетает у нее над головой. Ей казалось, что конца этому прыжку не будет — зверь как будто застыл в воздухе.

Затем хищник приземлился на мягкие пружинящие лапы. Он оказался точнехонько перед старым слугой.

Человек взмахнул саблей, целясь зверю в горло. Леопард ударил лапой, наполовину забавляясь: он не считал старика таким уж опасным противником.

Масардери вспомнила рассказы мужа. Хищник, отведавший человечины, навсегда утрачивает почтение к роду людскому. Многие хищные звери испытывают нечто вроде суеверного ужаса перед человеком и никогда не нападают без особенной надобности — острого голода, например, особенно если этот голод грозит гибелью детенышам, или для защиты потомства. Чаще всего встретив человека дикий зверь стремится уйти. Но случаются исключения. И если по какой-то причине зверь убьет человека, в его темной душе как будто падают незримые барьеры, и он готов убивать снова и снова.

Старик ударил леопарда саблей. Красная полоса проступила на пестрой шкуре. Хищник яростно зарычал, хлеща себя хвостом по бокам. Пена закапала с его клыков. Он резко мотнул головой и ударил клыками своего противника. В последнем усилии старик вонзил саблю в тело зверя, и тотчас же хищник перекусил пополам худое тело старого слуги.

Масардери, обезумев от ужаса, набросилась на леопарда с кинжалом. Она вонзила клинок зверю между лопаток и откатилась в сторону. Леопард бился в агонии. Кровь и пена текли из его пасти, зубы бессильно лязгали, когти скребли пол. Длинным хвостом он задел подсвечник и уронил свечи. Стало темно.

Масардери забилась в угол, стараясь не дышать. Она слышала, как в полном мраке издыхает огромный зверь, она улавливала каждый его вздох, ее ноздри трепетали, раздраженные резкой вонью звериного тела. От леопарда пахло гнилым мясом.

Затем все стихло. Масардери выждала еще некоторое время, но ничего не происходило. Леопард не подавал никаких признаков жизни.

Она не знала, как долго просидела в неподвижности, оцепенев и не в силах заставить себя двинуться с места или подать голос. Должно быть, она потеряла сознание.

Когда она открыла глаза, комната была ярко освещена факелами. Двое чернокожих рабов стояли возле входа, держа пылающие факелы, а служанка и еще один слуга находились возле лужи крови. Госпожа пошевелилась, и служанка с громким плачем бросилась к ней.

— Вы живы, госпожа! Мы уж не знали, что подумать! Что здесь произошло?

Масардери попыталась встать. Затекшие ноги плохо слушались. Она взглянула на то, что осталось от старого слуги, и не поверила своим глазам.

Посреди комнаты растеклась огромная лужа крови, в ней плавали хрустальные фигурки, и свет горящих факелов причудливо отражался в их прозрачных гранях. Рядом, как изорванная вещь, валялось тело старика. Оно было перекушено пополам, растерзано гигантскими челюстями, — все так, как и виделось Масардери во время нападения леопарда.

Но самого хищника в комнате не было, ни живого, ни мертвого. Остались следы — глубокие царапины от когтей на полу. А рядом лежала старая, потертая шкура камышового кота, которая обычно висела в людской на стене, закрывая щели.

Масардери наклонилась над шкурой, коснулась головы кота. Шкура была выделана в свое время довольно искусно, просто за долгие зимы она вытерлась и облезла, почему ее и повесили в комнате для прислуги.

Но Масардери не могла оторвать глаз от этой шкуры. Она видела то, что сказало ей больше, чем все слова, которые могли сейчас прозвучать в комнате, где произошло убийство.

Левый клык кота был обломан.

Старый слуга не был рабом, поэтому о его странной насильственной смерти было доложено городской страже. Прибыл капитан, осмотрел место происшествия. Удостоил хозяйку дома подозрительным взором.

Масардери честно рассказал ему обо всем, что видела.

— Но как вы объясните этого леопарда? — не поверил капитан.

— По-вашему, я сама притащила в дом леопарда и натравила его на безобидного старика, которого, к тому же, любила? — не выдержала Масардери.

Капитан пожал плечами.

— После того, как ваш супруг вернулся из Вендии, вы сильно переменились, госпожа Масардери, — сказал он. — Вам об этом уже говорили?

— Я потеряла мужа! — резко ответила она. — Вам не кажется, что это поневоле заставило меня изменить образ жизни и поведения?

— Речь немного о другом, — вздохнул капитан. — Все эти события весьма подозрительны.

— Благодарю вас, а то я не знала… Но клянусь вам, я понятия не имею, как это произошло! Я не практикую магию, если вы об этом. Возможно, кто-то другой… Но не я.

— Вы уверены? — прищурился он.

— Поверьте, капитан, если бы я занималась колдовством, я бы об этом знала! — парировала Масардери.

Капитан ушел, оставив дозволение похоронить тело погибшего и прибраться в комнате. На шкуру камышового кота он даже взглянуть не пожелал, сочтя все рассказы хозяйки пустой болтовней глупой (или лживой) женщины.

На следующий день в дом госпожи Масардери прибыл некий господин. Хозяйка еще спала, измученная вчерашними происшествиями, так что посетителя встретил Конан.

Господин — коротконогий приземистым туранец с очень смуглым лицом и мясистым носом — воззрился на киммерийца с нескрываемым удивлением.

— А это что еще за птица? — вскричал он. — Масардери не говорила мне, что собирается нанимать дворецкого!

— Я похож на дворецкого? — осведомился Конан.

Пришельца его тон, похоже, нимало не смутил.

— Ну, кем бы ты ни был, доложи госпоже, что пришел Кэрхун, — приказал он.

Конан скрестил на груди руки и воззрился на маленького туранца сверху вниз.

— Кэрхун? — переспросил он. — А Масардери захочет тебя видеть? По-моему, ты не из тех мужчин, завидев которых женщина теряет голову и, позабыв обо всем, мчится навстречу.

Кэрхун налился багровой краской негодования.

— Да кто ты такой, наглец?.. — начало было он. — Я проучу тебя!..

— Что здесь творится? — раздался за спиной Конана голос Масардери, и дама в полупрозрачной домашней одежде вышла к спорщикам. При миле Кэрхуна ее лицо изменилось, любопытство и обеспокоенность сменились скукой. — А, это ты, Кэрхун! — произнесла она таким тоном, что Конан счел себя полностью удовлетворенным.

— Да, дорогая. — Кэрхун обошел Конана, как если бы огромный киммериец был башней или каким-нибудь другим громоздким строением. — Заглянул проведать тебя и узнать, как твое самочувствие. Говорят, вчера в городе на твои носилки было совершено нападение.

Масардери чуть вздохнула.

— Ты прав, действительно на рынке вышла отвратительная сцена. И к тому же малопонятная. Я до сих пор не понимаю, с чем связаны все эти покушения… и покушения ли это вообще. Но неприятности — точно. — Она кивнула в сторону Конана. — На всякий случай я наняла телохранителя.

— О! — Кэрхун скорчил гримасу, которая могла означать что угодно, кроме одобрения.

Масардери взяла его за руку и развернула к Конану лицом.

— Конан, это Кэрхун, мой племянник. Точнее, племянник моего покойного мужа.

— А, ну тогда понятно, — буркнул Конан.

Туранец ответил ему полным торжества взглядом. Конан только усмехнулся.

Кэрхун заговорил с дамой так, словно Конана не было поблизости:

— Дорогая, ты не предложишь мне холодного питья? День только начался, но жара уже стоит невыносимая. Думаю, будет буря.

— Прошу в дом, — спохватилась Масардери. — Я еще не вполне проснулась, так что позволила себе быть невежливой. Прости.

— Какие могут быть счеты между родственниками! — махнул рукой Кэрхун. — А ты моя любимая родственница, — добавил он так многозначительно, что лишь такая опытная в обращении с мужчинами дама, как Масардери, могла не заметить скрытого в его тоне намека.

Заметив, что Конан входит в гостиную вслед за госпожой, Кэрхун недовольно нахмурился.

— А это для чего? — Он повелительно кивнул Конану: — Я намерен поговорить с хозяйкой дома наедине.

— Если у тебя нет в мыслях ничего непристойного, то мое присутствие тебя не стеснит, — парировал Конан. — Меня наняли для того, чтобы я охранял ее. Чем я и намерен заняться — прямо сейчас.

— Говорят тебе, неотесанный варвар, я ее родственник! — Казалось, Кэрхун теряет терпение.

— Говорят тебе, толстый туранец, я — ее телохранитель! — фыркнул Конан. — Не играй со мной в игры, тебе все равно не выиграть.

Кэрхун схватился за рукоять кинжала.

— Что ты себе позволяешь?

— А ты?

Они впились друг в друга взглядом. Затем Конан откинул голову назад и расхохотался.

— Я останусь при Масардери, это решено, — объявил он. — Я не буду вмешиваться в ваш разговор. Скоро ты вообще забудешь о моем присутствии. Но не требуй, чтобы я ушел, — я стараюсь не отходить от нее ни на шаг, поскольку имел уже случай убедиться в том, что госпоже Масардери действительно угрожает опасность.

— Он прав, — мягко заметила Масардери. — И не будем больше спорить об этом, хорошо?

— Можно подумать, это я пытаюсь тебя убить! — возмущался Кэрхун.

Нет… Я так не думаю, но это не важно, — продолжала Масардери. — Я не могу сейчас объяснить всего, потому что это звучит по меньшей мере невероятно… Во всяком случае, мне будет спокойнее, если Конан останется рядом. Считай что моей прихотью.

— Хорошо, — сдался Кэрхун.

Он прошел в комнату и устроился в том самом кресле, где вчера так уютно отдыхал Конан. Положил ноги на скамеечку, откинулся на спину, принял из рук хозяйки большой кубок с прохладным, сильно разбавленным вином.

В конце концов, в том, что я хочу тебе сказать, действительно нет ничего непристойного, — добавил Кэрхун. — И тайны здесь тоже нет. — Он мельком глянул в тот угол, где устроился Конан, и поморщился, заметив, что варвар непринужденно наливает себе неразбавленного вина в огромный кубок с большим рубином.

Масардери уселась на ковры, скрестив ноги. Конан успел уже заметить, что помимо внешности, выдававшей в Масардери гирканское происхождение, эта дама сохранила также некоторые привычки кочевого народа. Объяснить это воспитанием было невозможно, поскольку выросла она в «веселом доме», где любая девушка умела стать такой, какой хотел ее видеть клиент. Нет, то говорил в Масардери голос крови.

Давным-давно Туран был основан гирканцами — последователями пророка бога Эрлика, Вечноживого Тарима, и с тех пор гирканцы, светлокожие, с точеными чертами лица, считались в этой стране аристократами. Низкорослые, плотные туранцы с иссиня-черными волосами давно вели оседлый образ жизни и возделывали землю; гирканцы, сохранявшие многие привычки и обыкновения воинственных кочевников, несколько презирали своих мирных соседей.

Непринужденность, с какой Масардери сидела на коврах скрестив ноги, говорила о ее принадлежности к диковатому и воинственному народу больше, чем ее светлая кожа. Конан мгновенно отметил эту разницу между дамой и ее собеседником и взял на заметку. Масардери была куда ближе ему по духу, чем многие мужчины.

Впрочем, Кэрхуна, кажется, эти мысли занимали меньше всего. Отхлебнув из кубка, он решительно заявил:

— Дорогая тетя, тебе необходимо отправиться и путешествие.

— Путешествие? — Масардери подняла брови. — Боюсь, что путешествие меня добьет. Я и гак еле жива…

— Тебе нужно сменить обстановку, — пояснил Кэрхун. — Коль скоро кто-то в Акифе так настойчиво добивается твоей смерти, ты должна уехать. На время, разумеется. Пусть улягутся страсти, пусть остынут кинжалы, уже вынутые из ножен, и пусть они вернутся в ножны.

— Звучит весьма образно, — сказала Масардери, покосившись на Конана.

Варвар сохранял каменное лицо. Он напоминал истукана — за тем, впрочем, небольшим исключением, что истуканы не употребляют вино с таким удовольствием и из таких больших кубков.

— Я предлагаю тебе уехать вместе со мной и еще парой кузин в мое имение на одном из Туранских островов, на море Вилайет. Там прелестный климат. Если у тебя и есть тайные враги, то им придется проделать немалый путь, а потом еще и проплыть по морю до острова… Ты будешь отделена от неприятностей проливом! Что скажешь, тетя?

— Как это мило, когда ты называешь меня «тетей», дорогой Кэрхун! — рассеянно произнесла Масардери.

Конан между тем с равнодушным видом взирал не то на хозяйку, не то на стену. Он никак не выражал своего отношения к предложению Кэрхуна. С одной стороны, уехать означало признать свое поражение. Враг может затаиться и выжидать, пока Масардери не успокоится и не вернется в Акиф. И вот тогда, когда она будет ожидать этого менее всего, нанесет удар.

С другой стороны, возможно, за время ее поездки страсти действительно улягутся. А Конан будет рядом с женщиной до тех пор, пока не встретится с ее врагами лицом к лицу и не одолеет их. Когда вчера на Масардери накинулся нетопырь, Конан почувствовал, что ему брошен вызов. Киммериец был не из тех, кто уклонялся от вызова.

— Хорошо, — сказала наконец Масардери, видя, что надеяться на совет от телохранителя не приходится. — Я согласна. Отправляемся завтра же, если ты готов. Это отличная идея! Я наконец отдохну от этого душного города — и от капитана городской стражи, который, кажется, подозревает меня во всех этих ужасах и убийствах. Так что я могу зарезаться у него на глазах — он только воскликнет: «Я же говорил, она сама покушалась на собственную жизнь!»

Постоялый двор Конан отыскал без труда. Путники добрались туда уже через два колокола после захода солнца. Все они устали и нуждались в отдыхе. Казалось, впрочем, что самым утомленным из всех является Кэрхун. Поглядывая в сторону племянника, Масардери презрительно морщила нос: она все больше и больше ощущала себя «славным потомком гирканцев», «кочевником», в то время как Кэрхун был типичный туранец. По большому счету, племянник был истым домоседом. Даже странно, что он выбрался из своего отлично обустроенного островного поместья с намерением помочь тетке избавиться от кошмаров. Ведь Масардери однозначно дала ему понять: его ухаживания нежелательны. Должно быть, он рассчитывает уломать ее за время путешествия. Что ж, в таком случае, жалуясь и стеная, он явно избрал неправильный путь.

Масардери, впрочем, несмотря на всю свою лихость тоже с трудом держалась в седле, но она, по крайней мере, не проклинала свою несчастную долю, в то время как стенания Кэрхуна оглашали пустыню, точно вой голодного койота.

Негры бежали за лошадьми ровным, уверенным шагом. Их тела лоснились от пота, и сейчас, облитые лунным светом, они казались какими-то странными божествами, принявшими человеческое обличье, но все же не вполне похожими на людей.

Конан постоянно озирался по сторонам. В каждый миг он ожидал подвоха: выскочившего из-под земли или упавшего с небес монстра, который, натворив бед, под конец обратится совершенно безобидной вещью или горой мусора. В этой жестокой магии, кем бы она ни насылалась, Конану чуялось нечто глубоко оскорбительное, призванное издеваться над жертвой до конца. Быть убитым горой мусора! Погибнуть в челюстях балдахина! Пасть жертвой облезлой кошачьей шкуры!

Когда Конан думал об этом, он невольно скрипел зубами от ярости. Нет уж, такой добычи, как Конан-киммериец этот таинственный маг не получит!

На постоялом дворе их уже ожидали. Масардери сразу же попала в объятия своих кузин, которые в полном смысле слова набросились на нее с причитаниями:

— Ах, дорогая! Это было ужасно! Я до сих пор вся дрожу! Как ты только смогла выдержать такое? О, ужасно, ужасно! Но до чего же она мужественная, дорогие мои, вы не находите? Остаться там, когда уже темнело и все монстры вселенной выходили на охоту за живой человеческой плотью! И ради чего? Только ради того, чтобы похоронить этого бедного негра! А это! негр, кстати, очень симпатичный мужчина…

Тут старшая из кузин (и наименее привлекательная из всех) строго остановила остальных:

— Что вы такое говорите, дорогие мои! Кто может всерьез рассуждать о привлекательности чернокожего?

Тут они все три потупились с самым ханжеским видом, а Масардери, несмотря на все перенесенные испытания и тревоги минувшего дня, едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

Для Конана жилье уже было готово. Он убедился в том, что комната, которую займет Масардери, располагается по соседству с той, где намеревался ночевать сам варвар, и спустился и нижний зал. Усталый, пыльный и потный, он плюхнулся на скамью и устремил на зевающего, падающего с ног от усталости прислужника та кой свирепый взор, что скоро перед варваром выросла целая гора еды: наскоро поджаренное жесткое мясо (очевидно, верблюжье), рис в горшочке, стопка лепешек серого хлеба и кувшин молока.

Конан принялся за трапезу, жуя так же яростно, как сражался.

— Учитель!

В зал вбежал Мэн-Ся. Конан поглядел на молодого кхитайца с легкой досадой и пробурчал:

— Можешь оставить эти церемонии. И перестань все время кланяться! У меня от тебя рябит в глазах.

Мэн-Ся расхохотался и уселся рядом. Он быстро придвинул к себе горшочек с рисом и заглянул внутрь одним глазом, в то время как другой, узкий и хитрый, рассматривал Конана.

— Как мило было с их стороны позаботиться и бедном кхитайском философе! Ваша госпожа, полагаю, согласится заплатить за этот рис?

Не дождавшись ответа, он принялся быстро уминать рис. Он ел с жадностью изголодавшегося человека, так что Конан в конце концов спросил:

— У тебя что, нет при себе денег заплатить за ужин?

Не переставая набивать рот, кхитаец покачал головой.

— Согласно нашей философии, путник должен быть беден, дабы изведать дорогу во всей ее прямоте.

— Кажется, таким премудростям я тебя не учил, — заметил Конан.

Нет, учитель Конан, но у нас были и другие учителя…

— Стало быть, ты изменил моему великому учению? — нахмурился Конан, забавляясь.

— О нет, учитель, но наша философия дозволяет совмещать самые разные учения! В данном случае я отправился в путь, желая познать путь в его прямоте и людей в их самых разных свойствах, а это лучше всего делать не имея при себе денег.

— Понятно, — сказал Конан. Он отставил блюдо, на котором оставались только обглоданные кости, и взялся за кувшин с молоком. На мгновение задержался: — Может быть, ты выпьешь молока?

— Нет, учитель, благодарю. Я пью только чистую воду.

— Надо будет на досуге подпоить тебя чем-нибудь покрепче родниковой воды и посмотреть, что останется от твоей философии в пьяном виде.

— О, у нас есть учение о том, что пьяный человек раскрывает доселе сокрытые в нем возможности… — обрадованно зачастил Мэн-Ся.

Конан безнадежно махнул рукой.

— Ты невыносим, кхитаец.

Он откинулся к стене, ковыряя в зубах и озираясь по сторонам, и вдруг сердито нахмурился. Откуда взялся здесь этот человек? Киммериец мог поклясться, что когда он садился за свою вечернюю трапезу, незнакомца здесь не было.

Но теперь он сидел в дальнем углу и аккуратно, как кошечка, кушал какое-то жидкое варево, зачерпывая из глубокой глиняной миски.

— Кто это? — осведомился Конан у кхитайца.

Тот повернулся и несколько мгновений рассматривал чужака. Потом пожевал губами в явной растерянности.

— Кажется, он присоединился к каравану во время последнего перехода… Я его не заметил.

— В том-то и дело! — с досадой воскликнул Конан. — Я тоже.

— Вы, учитель? — поразился кхитаец, но тут же нашел ему оправдание: — Но этого и быть не могло, ведь вы находились далеко от нас, вы погребали доблестно павшего!

— Хочешь сказать, что он просто вышел из пустыни и пошел рядом с караваном, и шагал так, пока вы не добрались до места ночлега?

— Приблизительно так… Хотя повторяю, собственными глазами я этого не видел.

— Странно, не так ли?

— Странно.

Они помолчали, а потом, не сговариваясь, забрали — Конан свой кувшин с молоком, а кхитаец мисочку с недоеденным рисом — и пересели к незнакомцу; Конан справа, а Мэн-Ся слева.

— Мы не помешаем тебе? — спросил Конан с едва различимой угрозой в голосе.

Незнакомец глянул сперва на огромного киммерийца, затем на маленького кхитайца, приветливо улыбнулся куда-то в сторону и ответил:

— Пожалуй, нет. Вы уже пробовали здешнюю похлебку? Советую угоститься. Чрезвычайно питательно и полезно для пищеварения. Облегчает отбрасывание отходов жизнедеятельности…

— Ты врач? — перебил Конан, морщась.

— О нет, хотя иногда мне приходится врачевать страждущих, ибо в нашем несовершенном мире страдание и жизнь часто идут рука об руку, — был ответ.

Услышав о «несовершенном мире», кхитаец оживился.

— Вероятно, ты философ?

— Ни то и ни другое, — отозвался незнакомец. — Меня зовут Арвистли.

И замолчал, очевидно, полагая, что назвав свое имя, объяснил решительно все.

— О, — вежливо произнес Мэн-Ся, — в таком случае мое имя Мэн-Ся. Ученик философов, к вашим услугам.

— Конан, — буркнул киммериец.

— Очевидно, вы путешествуете вместе с моим другом Кэрхуном? — поинтересовался Арвистли. — Это чрезвычайно кстати! Я давно мечтал свести знакомство с кем-нибудь из друзей моего друга Кэрхуна. Видите ли, нет лучшего способа узнать человека, как только познакомиться с его друзьями.

— Что ж, в таком случае, могу сделать вывод о том, что Кэрхун — скользкая личность, — сказал Конан. — Ну, если судить по тому, что ты считаешься его другом.

Арвистли задумался. На его лице появилась странная улыбка — как будто он пытается разгадать какую-то грудную загадку и заранее знает, что ответ окажется забавным.

— Таким образом ты хочешь дать мне понять, что я — скользкая личность? — догадался наконец он.

— Приблизительно так, — заявил Конан.

Арвистли не то чтобы совершенно не нравился ему — скорее, он настораживал. Во-первых, представлялось невозможным определить его возраст. То он выглядел совсем молодым, не старше тридцати, то вдруг тени падали на его лицо так, что становились видны многочисленные мелкие морщинки, и тогда делалось очевидным, что Арвистли уже достиг пятидесятилетнего рубежа. Его волосы были пегими, и опять же оставалось неясным: натуральный ли это цвет или же седина. Худой, гибкий, с вкрадчивыми движениями, он явно не нравился Конану и ставил в тупик кхитайца.

В такой ситуации «друг Кэрхуна» служило не лучшей рекомендацией.

— Я немного практикую магию, — сообщил Арвистли, очевидно, ожидая от собеседников восторженной реакции. Но результат получился совершенно обратным.

Конан стал мрачнее грозовой тучи, а Мэн-Ся озабоченно сдвинул брови.

— Чародей? — переспросил варвар. — Немного лекарь, немного чародей, слегка философ… и друг Кэрхуна.

Арвистли торжественно кивнул.

Конан надвинулся на него и навис, точно скала над макушкой своего нового знакомца:

— Ну так запомни, Арвистли: теперь если случится какая-нибудь отвратительная вещь, я буду знать, чьих грязных ручонок это дело.

С этим он встал и зашагал к лестнице, чтобы подняться наверх и улечься наконец спать. Арвистли озадаченно смотрел ему вслед, затем перевел глаза на Мэн-Ся.

— Ты уже пробовал здешнюю похлебку? — спросил «немножко маг». — Она восхитительна, советую заказать.

— Ты уже советовал, — напомнил Мэн-Ся.

— Правда? — искренне удивился Арвистли. — А я, пожалуй, попрошу добавки. Закажу и тебе, если желаешь.

— Хорошо. — Мэн-Ся произнес эти слова так, словно принимал вызов.

Волоча ноги и зевая во весь рот, прислужник притащил еще похлебки и сообщил:

— Я ухожу спать, так что этот заказ был последним. И даже если хозяин снимет с меня голову за то, что я упустил какую-то прибыль, — я все равно не проснусь. Пара грошей ничего не значит, ясно? Можете не стучать ножами по столу и не топать ногами — я все равно не приду.

— Яснее некуда, — заверил его Мэн-Ся.

Похлебка из овощей, бобов и кусочков баранины, действительно оказалась вкусной. Во всяком случае, на взгляд такого неприхотливого человека, каким был кхитаец, — и такого причудливого, каким являлся Арвистли.

— Люблю экзотическое, — сказал Арвистли. — Я благодарен Кэрхуну за приглашение. В путешествии всегда можно узнать что-нибудь новое.

— Такова и моя цель, — обрадовался Мэн Ся. — Познать все тяготы и красоты прямого пути.

— Что означает «прямой путь»? — поинтересовался Арвистли.

Обычно так называют путешествие без денег, — объяснил кхитаец. — Вооруженный лишь знанием, жаждой познания и философией, человек пускается в странствие. Он бросается в людское море, он пересекает пустыни и леса — и возвращается назад умудренным. В таких случаях еще принято вести дневник, как это делал… — Он задумался и назвал несколько имен, а затем добавил: — Этому же учил и туранский мудрец Шах-Назар.

— О да, — с важным видом кивнул Арвистли. — Я изучал труды Шах-Назара, разумеется. Туранские мудрецы наиболее важны для нас, туранцев.

— Ты не похож на туранца, — сказал Мэн-Ся.

— Разве? Впрочем, мои предки из Иранистана… Хотя все мы происходим от одного корня. Странно, Мэн-Ся, что ты различаешь такие тонкости.

— Почему?

— Я полагал, что мы в твоих глазах все на одни лицо.

— Почему? — снова спросил Мэн-Ся.

— Коль скоро для нас все кхитайцы на одно лицо и мы должны быть для кхитайцев таковыми же. Так учит Шах-Назар, разве ты забыл?

— Произнес Мэн-Ся с ноткой почтения в голосе, — Должно быть, ты великий жулик, если говоришь так.

— Позволь теперь мне задать тебе тот же вопрос: почему?

— Потому что никакого Шах-Назара, тиранского мудреца, не существует и никогда не существовало, а ты не только признал его наличие, но и начал развивать какие-то теории, согласно его учению. На такое способен только человек, умеющий верить в собственную ложь.

Арвистли и бровью не повел.

— Этим я зарабатываю на жизнь. Можешь не удивляться — у меня еще много разных умений.

— И ты действительно маг?

— Скорее, мастер иллюзий.

— И какие иллюзии ты создаешь?

Вместо ответа Арвистли щелкнул пальцами, и в зал вдруг вошел прислужник. Яростно зевая с угрозой вывихнуть челюсти, он спросил:

— Ну, что вам еще?

— Жареного фазана, пожалуйста, — велел Арвистли. — В перьях, с драгоценными украшениями на голове… И, пожалуй, обложенного фаршированными куропатками.

— Чтоб вам' провалиться, — проворчал слуга. — Поспать человеку не даете…

Он удалился и, к удивлению Мэн-Ся, вскорости вернулся. Побагровев от натуги, он тащил огромное блюдо, на котором действительно красовался фазан в перьях, со сверкающими руби нами на голове и на шее. Возле фазана притулились десяток куропаток.

Плюхнув блюдо на стол, слуга выругался и произнес:

— Все! Ухожу спать. И хватит издеваться над человеком.

Он повернулся и, шаркая, потащился прочь. Мэн-Ся изумленно проводил его взглядом. А когда он повернулся обратно к столу, никакого фазана там не было. Там вообще ничего не было.

Арвистли смотрел на своего собеседника и весело посмеивался.

— Понравилось?

— Мне бы куда больше понравилось, если бы не был настоящий фазан, — признался Мэн-Ся. — Правда, я не ем мяса, но мой друг Конан был бы рад отведать…

— Конан? Этот неотесанный верзила? Он действительно твой друг?

— Я смею надеяться на то, что это так.

Арвистли поморщился.

— Ужасный человек. Совершенно явно ненавидит магию и вообще мастерство иллюзий и чуть что хватается за оружие. Сперва снесет голову, а потом спросит у бедняги — что тот имел в виду, когда назвал его «болваном». Ужасный человек, просто чудовищный!

— О нет, не говори так! — возразил Мэн-Ся. — Конан обладает определенной мудростью. Он учил нас в Кхитае своей философии…

Арвистли махнул рукой с видом полной безнадежности.

— Всю эту грубую лесть в адрес громилы с интеллектом лесной обезьяны я списываю на то, что ты идешь прямым путем — то есть не имеешь при себе денег. Ты должен учиться видеть хорошее в любом человеке, иначе у тебя не получится убедительным тоном просить у него денег и покровительства.

— Отчасти ты прав, — не стал отрицать Мэн-Ся. — Этим моим качеством и объясняется то, что я до сих пор сижу тут с тобой за столом и мирно беседую… Но Конан действительно мой друг. Без всякого притворства.

— Полагаю, он и не умеет притворяться, — буркнул Арвистли.

— Он не всегда считает нужным притворяться, — возразил Мэн-Ся, — однако по части розыгрышей и хитростей он опередит и тебя и меня. Обличье варвара и грубияна — лишь личина. И в большинстве случаев под эту маску лучше не заглядывать, можешь мне поверить.

Арвистли вздохнул:

— Как странно и сложно устроен мир! Я все время пытаюсь постичь его устройство, но каждый раз, когда мне кажется, будто я заглянул в самую его сердцевину, выясняется, что я так же далек от разгадки, как и в самом начале моего исследования.

Помолчав, Мэн-Ся снова нарушил молчание:

— А слуга, который приносил фазана, — он был настоящий?

— Да, — не без гордости ответил Арвистли. — Правда, он действовал во сне, так что наутро, скорее всего, ничего не вспомнит.

Мэн-Ся встал и поклонился Арвистли.

— Говорю тебе это без всякой зависти, Арвистли: ты воистину великий мастер иллюзий. Я выражаю тебе свое почтение и желаю приятных снов. Для меня будет честью путешествовать в твоем обществе, и я надеюсь многому от тебя научиться. Это не лесть.

Он снова поклонился и быстро побежал вверх по лестнице, направляясь к своей комнате. Но когда он проходил мимо двери, за которой храпел Конан, он чуть замедлил шаги. Храп тотчас прекратился, и неожиданно дверь приоткрылась. Мэн-Ся метнулся в сторону, однако киммериец оказался проворней: он успел схватить маленького кхитайца за полу одежды.

— Ай! — вскрикнул Мэн-Ся тонким голосом.

Конан втащил его к себе в комнату и запер дверь.

Мэн-Ся моргал, рассматривая в темноте огромную, угрожающую фигуру.

Ты поговорил с ним? — спросил Конан. — С этим чародеем?

— Да.

Конан перевел дух и уселся на кровать. Мэн-Ся, скрестив ноги, устроился на полу и уставился на киммерийца немигающим взглядом блестящих узких глаз.

— Это его лап дело? — спросил Конан мрачно. — Все эти смертоносные иллюзии, которые едва нас не загрызли?

— Вряд ли, Конан, — покачал головой Мэн-Ся. — Он просто шарлатан. Немножко иллюзий, малость внушения, чуть-чуть лжи… Это бездельник, который тратит кучу усилий на то, чтобы продолжать оставаться бездельником и ни в коем случае не быть вынужденным заняться каким-нибудь трудом. Лучше всего для него подошла бы должность шута при каком-нибудь королевском дворе.

— Откуда у тебя такая уверенность? — осведомился Конан.

— Важно ведь не только то, что говорит человек, но и то, как он говорит, — ответил Мэн-Ся. — Я смотрел и слушал. Он незлой человек. Он не смог бы создать нечто, такое, что привело бы к гибели людей. Это не в его характере.

— Ты успел изучить его характер? Он — маг, а это само по себе говорит о том, что ничто злое ему не чуждо!

— Он жулик, а это совершенно другое дело, — возразил Мэн-Ся.

Конан поразмыслил немного, но затем упрямо покачал головой.

— В любом случае, он мог даже не знать, к чему ведут его фокусы. Положим, его попросили создать для смеху дракона из горы песка и костей. Он не мог знать, что этот дракон сожрет человека. Или внушить бедной женщине, что балдахин ее кровати обернулся кровососущей летучей мышью… А эта мышь вдруг проявила дикий нрав и попыталась действительно выпить кровь из своей жертвы.

— Двойная магия? — Мэн-Ся нахмурился. — Один, ни о чем не подозревая, создает безобидные иллюзии, а другой наполняет эти иллюзии зловещим содержанием?

— Такое возможно, как ты считаешь? — настаивал Конан.

— Возможно.

— Вот и я так думаю, — заявил киммериец. — Где ты ночуешь?

— Вместе со слугами, на заднем дворе.

— Это часть твоего обучения — или просто обстоятельства? — спросил Конан.

— И то, и другое.

— Ладно, — сказал Конан. — В следующий раз попробуем найти для тебя ночлег поудобнее. Поближе к госпоже Масардери. Вдруг что-нибудь произойдет интересное или опасное? Всегда полезно оказаться где-нибудь неподалеку, чтобы поглядеть с близкого расстояния.

Судя по тому, как фыркнул кхитаец, ему вовсе не улыбалась перспектива оказаться поблизости от какой-нибудь неприятной ситуации — удобства». Но Конан, разумеется, не обратил на эту малость никакого внимания.

Кое-кто из путешественников остановился в Аграпуре, но большинство направлялось в Вендию. Великолепный, блистательный Аграпур! Мэн-Ся горел желанием познакомиться с этим городом, о котором рассказывают легенды.

— Даже в Кхитае мы слышали о богатствах и роскоши Аграпура, — признавался маленький кхитаец Конану.

Госпожа Масардери также выразила желание погулять по городу, где караван задержался более, чем на два дня. Нужно было разгрузить товары, взять новые, а заодно и договориться об условиях, на которых новые путешественники и новые грузы присоединятся к прежним.

Все эти важные переговоры велись в большом караван-сарае на окраине Аграпура. Большая часть путников разместилась на отдых там же. Самые состоятельные решили нанять на пару суток комнаты в хороших гостиницах. Их примеру последовала и госпожа Масардери со своими спутниками — тремя кузинами, одним племянником и слугами. Конан, Арвистли и Мэн-Ся также составили свиту богатой вдовы, так что она сняла целый этаж в небольшой гостинице в самом центре Аграпура.

Мэн-Ся не мог прийти в себя от восторга. В первый день он не спал и почти не ел — жалел времени на эти «бесполезные занятия», а только ходил по городу и смотрел по сторонам. Масардери почти не выходила из своей комнаты. У нее постоянно болела голова. Обычно жизнерадостная сильная женщина, она растерялась и поддалась печали. Болезнь совершенно расстроила ее.

Чернокожие слуги, которых осталось трое, постоянно находились при ней — не в самой комнaтe госпожи, а у входа. Они сидели на полу, подтянув колени к груди, и неподвижно смотрели в одну точку. Никому не дозволялось входить к Масардери и тревожить ее уединение. Разве что какая-нибудь из кузин появлялась с прохладительным питьем или лекарством.

Эти кузины постоянно кружили возле Масардери. Конан поначалу пристально приглядывался к ним, пытаясь угадать: не таит ли одна из болтливых и смешливых дамочек какое-нибудь злое намерение относительно его нанимательницы. Но кузины были глупы — и только.

Конан занял небольшую комнату рядом с покоями Масардери. Дверь он постоянно держал открытой, так что все происходящее было ему хорошо видно. Для удобства Конан разместился поближе к выходу, куда перетащил кровать и столик, на котором стоял здоровенный кувшин с вином и закуски — холодная телятина, соус из рыбных внутренностей, и прочие блюда, которые позволяли ему не испытывать голода.

С этого наблюдательного пункта киммериец видел, как одна из кузин, закутанная до самых глаз в ослепительно-желтые шелка, извивающейся походкой прошла по коридору. В руках она держала пузатый флакончик.

Остановившись перед дверью, девушка жеманно проговорила:

— Любезные… э… любезные негры, не пропустите ли вы меня к госпоже? Я принесла ей отличное притирание для висков.

Негры не пошевелились, только один из троих приподнял голову и устремил на пришедшую долгий взгляд. Кузина хлопнула ресницами. Глаза у чернокожего были огромные, с синеватыми белками, и их зрачок странно подрагивал, то сужаясь, то расширяясь.

Затем женщина присела перед ним на корточки, и ее лицо оказалось вровень с лицом чернокожего. Конан, забавляясь происходящим, подвинулся ближе. Девушка сунула пальчик в пузатый сосудик и извлекла небольшое количество мази.

— Смотри, — она поднесла палец к носу чернокожего слуги, — видишь? Это целебная мазь. Если намазать ею виски, то головная боль пройдет. Давай я покажу тебе.

С этим она осторожно провела пальчиком по виску чернокожего. Он зажмурился, как большой пес, которого ласкает господский ребенок. На крупных мягких губах негра появилась улыбка.

— Кром! Она заигрывает с ним! — пробормотал Конан, потрясенный.

— Ну как, тебе понравилось? — спросила кузина.

Чернокожий кивнул и отодвинулся, позволяя молодой женщине войти. Та провела рукой по его волосам и проскользнула мимо, в комнату Масардери.

Как только она скрылась из виду, Конан тихо свистнул. Все трое братьев повернулись на этот свист и увидели, что киммериец выглядывает наружу.

— Эй, зайди-ка ко мне сюда, — позвал Конан того из них, с кем только что разговаривала кузину в желтом. — Есть одно дельце…

Негр поднялся и быстрым гибким движением скользнул в комнату к Конану. Он остановился в дверях. Киммериец протянул ему кувшин с вином.

— Глотни, освежись.

Негр осторожно отхлебнул вина и вдруг широко улыбнулся, сверкнув зубами.

— Нравится? — Конан ухмыльнулся ему в ответ. — Мне тоже.

Он отобрал кувшин и в свою очередь приложился. Затем обтер губы и продолжил:

— Эти три женщины, кузины госпожи, — они часто к ней заглядывают, не так ли?

— Они хотят ее развлечь, — объяснил негр, кося глазами в ту сторону, где находилась спальня госпожи.

— А что это за средство от головной боли?

— Не яд, — ответил негр кратко.

— Я тоже полагаю, что это не яд, — согласился Конан. — Ведь она намазала тебя на глазах у троих свидетелей. Если ты умрешь, все сразу поймут причину. Нет, это вовсе не яд… Но что это?

— Она проделывает это уже не в первый раз, — сообщил негр. — Это любовное зелье. Оно пробуждает в мужчинах и женщинах желание любви.

— Откуда ты знаешь?

— По его действию, — просто ответил чернокожий. — Эти три дамы не слишком привлекательны, не так ли? Ни для белого мужчины, ни для черного. Но когда она приходит со своим пузырьком, желание пробуждается во мне. И я ложусь с ней, как она того хочет.

— Иными словами, эта девица в желтых покрывалах пользуется своим снадобьем, чтобы разбудить в тебе плотскую страсть?

— Во мне и в моих братьях, — сказал негр.

Судя по тому, как спокойно он держался, он не находил в действиях женщины ничего предосудительного. Конан знал, что для многих чернокожих соединение мужчины и женщины не заключает в себе ничего священного или таинственного; это просто обычная часть жизни, такая же, как еда или сон. И если какая-то женщина не пробуждает в мужчинах естественного желания, она должна воспользоваться снадобьями и заклинаниями, иначе ее жизнь будет неполна.

Сам Конан не терпел насилия в подобных делах, ни грубого физического, ни тонкого, связанного с магией. Он всегда считал, что любовь — это дело добровольного согласия между мужчиной и женщиной.

Но чернокожий, похоже, держался совершенно иного мнения. По-своему он жалел некрасивых кузин прекрасной госпожи Масардери и готов был им помочь по мере своих сил. А то обстоятельство, что они с помощью приворотного зелья облегчали задачу, вызывало у него только одобрение.

— С тобой и твоими братьями все понятно, — кивнул Конан.

Чернокожий опять улыбнулся,

— В этом есть тайна, — сказал он. — Они священные сестры, а мы — священные братья.

— Но они вовсе не родились в один день, — возразил Конан. — У них разница в возрасте несколько зим.

Негр торжественно покачал головой.

— Мы решили считать их священными сестрами. Это оправдывает наш выбор. Обычно люди нашего племени женятся только на тех, кто способен, как и мы, производить на свет более троих детей одновременно. Но у нас нет выбора. В земле белых людей нет таких, кто был бы похож на нас в этом.

— А я еще считал, будто лишь кхитайская философия в состоянии оправдывать любое человеческое действие! — вздохнул Конан. — Но вот о чем я хотел тебя спросить: для чего твоя дама потащила свое приворотное зелье госпоже Масардери?

— Для того, чтобы госпожа Масардери также испытала любовный голод и утолила его с тем мужчиной, который этого жаждет.

Ну да, разумеется!

Чернокожий не видел в подобном поступке ничего предосудительного. И кузины с легкостью воспользовались его доверчивостью, чтобы заставить Масардери сделать то, о чем она впоследствии пожалеет.

— И кто же тот мужчина, который жаждет госпожу? — продолжал спрашивать Конан.

— Их несколько, и ты в том числе, — с детской искренностью и простотой ответил чернокожий. — Но сейчас, я полагаю, речь идет о Кэрхуне. Он давно смотрит на госпожу, облизываясь. Он места себе не находит. Бегает по комнатам взад-вперед, вздыхает, грызет себе руки.

— Ты уверен, что он вожделеет именно госпожу Масардери?

— А как же иначе? — Теперь чернокожий выглядел совершенно сбитым с толку. Чего же еще можно вожделеть, как не ее прекрасное тело? У нее доброе сердце, и это видно по ее лицу, а что до ее тела, то оно как сладкий лед в жаркий день…

— Так и хочется облизать, — заключил Конан, мрачнея. — Стало быть, эти девицы уже приступили к своему колдовству, а вы, глупые негры, этому не помешали… Ладно, не помешали вы, так вмешаюсь я.

— Что ты хочешь делать? — Негр вдруг испугался, видя, каким мрачным сделалось лицо Конана.

— Пожертвую собой, — ответил киммериец.

Он поднялся и вышел из своей комнаты. Озадаченный негр последовал за ним.

После Аграпура торговый караван, вместе с которым ехали путешественники, претерпел существенные изменения. К путникам добавилось еще семеро купцов со своим грузом, верховыми животными, телегами и слугами; все они направлялись в Кхитай и Вендию. Возле переправы путешественникам предстояло расстаться с караваном, поскольку торговцы намеревались обойти море Вилайет по южному берегу, в то время как Масардери и ее свита собирались сесть на корабль и плыть до острова, где у Кэрхуна было имение.

Путешествие до самого берега моря Вилайет прошло для путников без особенных приключений — если не считать того, что встречи болтливых кузин с чернокожими слугами Масардери сделались регулярными: каждую ночь слышалось хихиканье из их палатки. Масардери никак не показывала Конану, что помнит проведенное с ним в постели время. Она держалась с киммерийцем приветливо и ласково, но без всякой интимности. Конан не настаивал на продолжении их отношений. В конце концов, ему слишком хорошо было известно, какая сила толкнула Масардери в его объятия, и пользоваться магией в любви он считал ниже своего достоинства. Если уж на то пошло, у Конана имелись собственные чары, данные ему богами.

Он знал, что нравится Масардери. Знал и то, что она признательна ему за молчание. Масардери принадлежала к числу женщин, которых смущали порывы необузданной страсти.

Кэрхун молча злился, а Арвистли тащился чуть в стороне от своего благодетеля и виновато моргал белесыми ресницами. Единственный человек, который обращался с Арвистли по-прежнему весело и с уважительным любопытством, был Мэн-Ся. Молодой кхитаец без конца расспрашивал Арвистли о разных заклинаниях, о людях, с которыми водил знакомство маг. Закончилось тем, что Арвистли взмолился:

— Ты вытаскиваешь из меня сведения клещами! Пощади, Мэн-Ся! Я уважаю твое стремление к знанию, но не приходило ли тебе на ум, что не всякое знание идет на пользу человеку? Умоляю тебя, ради всех богов и всей философии, которую ты чтишь; — не пытайся применять на практике то, о чем я тебе сообщил. Однажды человек изготовил зелье по моему рецепту — и дело закончилось смертью. Я до сих пор оплакиваю его… ее. Ту женщину. Конан знает. — Он вздохнул. — Мне не нужна на совести еще одна смерть.

— О, прости! — кхитаец сразу стал серьезным и поклонился. — Я был слишком назойлив, учитель Арвистли. Но кладезь твоей премудрости заинтересовал меня сверх всякой меры, а наша философия учит, что нельзя увлекаться ничем сверх меры.

— Весьма мудрая философия, — сказал Арвистли.

И весь остаток дня они говорили исключительно о женщинах и еде, так что к вечеру Арвистли развеселился и вел себя как ни в чем не бывало. Это бесило Кэрхуна; впрочем, тот помалкивал и ограничивался лишь злобными взглядами в сторону мага и его молодого собеседника.

Переправляться через узкий пролив было решено утром, и вскоре после рассвета Кэрхун пошел договариваться с перевозчиками.

По всему было очевидно, что здесь Кэрхуна очень хорошо знали и ценили как щедрого господина, которому часто требовался корабль, так что он быстро нашел нужного ему капитана. То был очень смуглый кривоногий туранец с огромным носом и крохотными черными глазками. Солнце и ветер выдубили кожу капитана, голос его сделался хриплым от привычки постоянно кричать, перекрикивая шум ветра и волн и гомон людских голосов.

Завидев Кэрхуна, он обрадовался и заорал во всю мочь:

— Никак господин Кэрхун! Какая радость-то! Моя «Королева Вилайет» всегда к вашим услугам!

С распростертыми объятиями он бросился к Кэрхуну, но в последний миг приостановился и начал низко кланяться.

Кэрхун молвил:

— Ты прав, старый друг, работа действительно есть. Я рад, что встретил тебя здесь и не придется нанимать какой-нибудь другой корабль.

— Другой корабль? — завопил капитан. — Чтоб мне сгореть и сдохнуть, если вам придется по какой-то причине нанимать другой корабль! Да поселятся в моих кишках сразу четыре ветра и да разорвут они меня на четыре зловонных куска!

— Полагаю, это было бы излишне, — засмеялся Кэрхун. — Теперь слушай внимательно.

Капитан выпрямился и всем своим видом изобразил глубочайшее внимание.

— Я путешествую с дамами, — проговорил Кэрхун важно. — Ты понимаешь? Не с обыкновенными девицами, — тут капитан понимающе подмигнул, ибо Кэрхуну не раз доводилось возить к себе на остров разного рода девиц в пестрых одеяниях, — а со знатными дамами. Особенно одна из этих дам мне дорога.

— О, — пророкотал капитан, — это мне понятно.

И он зажмурился, поместив на лице сладострастную ухмылку.

Кэрхун строго приказал:

— Вот таких улыбок на корабле не надо, иначе госпожа будет возмущена. Она — дама изысканного воспитания и очень хорошего происхождения. Настоящая аристократка, гирканка. Богатая. Я хочу жениться на ней. Никаких намеков на любовные связи, особенно с девицами веселого нрава! Ты понял?

— Разумеется.

— Никакого пьянства.

— Сутки как-нибудь продержимся.

— И не сквернословить.

Капитан стал мрачнее тучи, а затем заорал, приседая от натуги:

— Изо всех сил постараемся держать рог на замке, чтоб нам передохнуть от лихорадки и изойти в блевотине!

— Выразительно, — молвил Кэрхун. — Стало быть, ты хорошо все понял.

— Лучше не бывает.

Кэрхун отправился к своим спутникам сообщить приятную новость — корабль с громким названием «Королева Вилайет» готов принять на борт пассажиров и уже стоит под всеми парусами.

Немедленно началась погрузка. Провозились, впрочем, до полудня. Сперва долго затаскивали повозки, потом уговаривали лошадей. Кучу времени потратили на ослика, принадлежавшего Мэн-Ся. С осликом никто не мог совладать. Животное раздувало брюхо, упиралось копытами, кусалось и исторгало из себя отвратительные звуки. В конце концов Конан, потеряв терпение, оглушил его ударом кулака между ушей и попросту занес на борт на руках.

Арвистли стоял на берегу с отрешенным видом. Он созерцал погрузку так, словно пытался извлечь из всей этой суеты некий философский смысл.

Кузины визжали, боялись идти по сходням и в конце концов трое негров-носильщиков перенесли их на борт, усадив себе на закорки. Кузины были в восторге, негры, судя по всему, — тоже.

Масардери была в очень хорошем настроении. Светило солнце, море переливалось яркой синевой, ветерок колыхал траву на холмах у берега. Красавец-корабль, хоть и небольшой, но очень хорошо оснащенный, покачивался у пристани. Его треугольный парус был выкрашен в алый цвет и посреди него красовалось изображение крылатого солнца с двумя глазами.

Капитан изо всех сил старался сдерживать свои чувства и поэтому изъяснялся по большей части громовым мычанием. Очевидно, невнятное «м-м-м-м!!!» и «э-э-э!!!» заменяли у него те слова, которые он привык произносить в подобных же ситуациях.

Конан — и тот развеселился. Стоял, подбоченясь, возле Масардери и осматривался по сторонам.

— В такие дни, как сегодня, мне начинает казаться, будто все люди вокруг только тем и заняты, что стараются насмешить меня, — сообщила Масардери.

Конан фыркнул.

— Это чувство не оставляет меня большую часть жизни, — заметил он. — Особенно когда я наблюдаю за персонажами, вроде Кэрхуна. Такая почтенная личность, просто умрешь от смеха!

Масардери вдруг нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. — Конан пожал плечами. — Просто он мне не нравится. Но это, разумеется, не мое дело.

— Как это — не ваше, если он вам не нравится?

— Я хотел сказать: меня совершенно не касается то обстоятельство, что почтенный Кэрхун — пройдоха и негодяй.

— Не понимаю, — строго произнесла Масардери, — как вы можете осуждать моего родственника, когда даже не знаете его.

— Кое-что я о нем знаю, — возразил Конан. — Будьте с ним осторожней, вот и все. Он не опасен, — добавил киммериец, — просто может причинить неприятности.

Если Конан и хотел этими словами успокоить госпожу Масардери, то добился прямо противоположного результата. Она насупилась и несколько раз посмотрела на суетящегося Кэрхуна с явным неодобрением.

Наконец сама дама взошла па корабль, сопровождаемая Конаном. Сходни убрали, паруса наполнились ветром, и «Королева Вилайет» вышла в море.

Ей предстояло миновать узкий пролив, обойти несколько островов, пройти мимо опасных рифов и затем подобраться к цели, минуя еще одну гряду скал, выходящих прямо из воды и особенно опасных в момент отлива.

Морские птицы пронзительно кричали в вышине. С берега какие-то люди махали кораблю руками, и Конан подумал о том, что морское плавание всегда поначалу представляется своего рода праздником. Опасности, бури, болезни от нехватки воды и гнилой пищи — все это наступает потом; но пока берег не скрылся из глаз, праздник не прекращается. А поскольку сейчас «Королеве Вилайет» предстояло плыть вдоль берегов все время, морская часть путешествия обещала стать особенно приятной.

Несколько раз им попадались навстречу рыбаки, и пассажиры «Королевы» весело окликали их, а те, в свою очередь, обменивались с командой «Королевы» весьма солеными шуточками. Что взять с неотесанных рыболовов! Они ведь не получали строгих указаний от Кэрхуна касательно правил поведения при знатных дамах.

Арвистли, очень бледный, находился на нижней палубе. Почти все время он свешивался за борт и давился, а Мэн-Ся сидел поблизости с кувшином воды. Каждый раз, когда у Арвистли перекашивалось лицо, Мэн-Ся давал ему немного попить.

— Нет хуже, если тошнит на пустой желудок, — говорил маленький кхитаец. — Жидкости в теле должны находиться в полном равновесии, поэтому ты обязан постоянно пополнять запасы. Если блевать хочется, а нечем, может случиться удар.

Арвистли молча глотал воду и снова свешивался за борт. Он почти ничего не понимал из произносимого кхитайцем. Впрочем, тот и не рассчитывал, что его будут слушать внимательно. Главное — страдалец знал, что находится здесь не один, что поблизости некто ему сочувствующий. Журчание человеческого голоса, иногда вполне бессмысленное, может спасти жизнь. Так утверждал учитель Тьянь-По. И потому, являя милосердие к страданию живого существа, Мэн-Ся выполнял свой долг при Арвистли.

Конана меньше всего заботило самочувствие столь незначительного человека, каким был маг-шарлатан. Он внимательно всматривался в морские просторы. Несколько раз киммерийцу казалось, будто он замечает какой-то корабль, преследующий «Королеву».

Странное дело, этот корабль то появлялся почти совсем рядом, то вдруг исчезал в волнах. Он сам будто таял в мерцании вод, среди бликов растворенного в воде солнца. Конан жмурился, отводил глаза, а когда снова поворачивался туда, где только что неслась боевая галера, видел лишь воду и пустоту…

Эта игра света и теней продолжалась уже некоторое время. В конце концов киммериец начал сердиться. Что происходит? Опять какие-то магические штучки?

Он оставил Масардери одну — у той снова поднялось настроение, и она с наслаждением подставляла лицо морскому ветру, — и спустился туда, где видел Мэн-Ся с его приятелем.

— Арвистли никак не может заниматься наведением иллюзий, — заверил киммерийца Мэн-Ся. — Вы только взгляните на него! Нет, учитель Конан, такой человек, как Арвистли, здесь совершенно бессилен. Болезнь одолела его. Морская качка убивает моего друга.

— Передай ему мои поздравления, — сказал Конан. — Как только очнется, так сразу и передай. Потому что если бы его не убивала качка, его убил бы я, а это намного верней.

Мэн-Ся удивленно заморгал, но Конан уже поднимался наверх.

Корабль снова был виден. Теперь его заметили и моряки. Многие собрались на верхней палубе и показывали руками на длинную, выкрашенную в черное боевую галеру, которая догоняла «Королеву» так легко, словно та была детской лодочкой, выструганной из дощечки, а не отличным быстроходным парусником.

Капитан, напрочь позабыв обещания, данные Кэрхуну, изрыгал проклятия и отдавал приказания готовиться к бою.

— Пираты! Чума на голову и в задницу их мамаше! Откуда в этом проливе взялись пираты, так их и так?!! — орал он, топая ногами.

Кэрхун тоже поднялся на палубу. Он поглядывал на негодующего капитана, и на лице племянника Масардери застыло странное выражение. Он как будто был удовлетворен происходящим.

Разумеется, и думать нельзя было о том, чтобы сделать капитану замечание касательно его поведения. В боевой обстановке, как говорится, все средства хороши.

Трое чернокожих спутников Масардери и Конан-варвар тоже вооружились, ожидая нападения противника. Теперь уже было ясно, что таинственная галера — пиратский корабль и что уйти от нее не представляется возможным. Предстоит дать бой.

Длинные весла размеренно погружались в воду. Узкое «тело» галеры стремительно мчалось вперед. Корабль был похож на змею, готовую атаковать.

Первое столкновение оказалось ужасным. «Королева» содрогнулась всем корпусом. По кораблю пробежала дрожь, один из моряков не удержался на палубе и с воплем полетел в воду.

Он пролетел как раз мимо Арвистли. Тот схватился рукой за ванту и медленно повернулся к Мэн-Ся.

— Что происходит? — спросил он. — Один моряк решил покончить с собой?

— На нас напали пираты, — лаконически ответил Мэн-Ся. — И дела наши, похоже, плохи.

— Пираты? — Из бледного Арвистли сделался зеленым. — Боги, мне очень плохо…

Он повалился на палубу и закрыл голову руками.

Мэн-Ся остался сидеть рядом, с безучастным видом взирая на бесчувственного мага. На самом деле маленький кхитаец был напуган не меньше, но он считал, что наивысшим проявлением философской мудрости будет изображать полное безразличие к происходящему.

Конан выстроил моряков на палубе и приказал готовиться к сражению. Женщины спрятались во внутренних помещениях корабля, которых было очень немного: палубная надстройка и трюмы. В трюмах находились лошади, так что туда спускаться было небезопасно. Дамы сбились в стайку и тесно прижались друг к другу, молясь всем богам о том, чтобы летящие стрелы и копья не пробили тонкую древесину палубной надстройки и не поубивали несчастных перепуганных женщин.

Абордажные крючья впились в борг «Королевы». Конан не раз руководил подобными операциями, когда плавал в южных морях с чернокожими корсарами, и сейчас киммериец очень хорошо понимал, что именно делает пиратский капитан. Он намерен пришвартовать свою галеру к «Королеве Вилайет» и, ворвавшись с командой на палубу корабля-жертвы, перебить всех людей. Ему не нужны рабы, понимал Конан, и он не станет брать пленных. Ему нужен лишь корабль и груз. Поэтому он сделает все, чтобы не повредить «Королеву». В противном случае в парусах с нарисованным солнцем давно уже пылали бы зажженные стрелы.

Зверские рожи пиратов были уже совсем близко. Вот первый из них вспрыгнул на палубу, и тотчас удар могучего меча киммерийца разрубил ему череп. Но было поздно: один за другим пираты оказывались на палубе и вступали в схватку с моряками.

Капитан говорил сущую правду: обычно возле этих берегов пиратские корабли не промышляют. Поэтому команда «Королевы» совершенно не была готова к подобного рода бою. Тем не менее матросы дрались отчаянно, и погибая забирали с собой в Серые Миры одного, а то и двух и трех противников.

Конан находился в самой гуще схватки. Длинный прямой меч киммерийца взлетал над его головой и опускался с равномерностью кузнечного молота. Конан казался неуязвимым, и все атаки разбивались о его несокрушимую фигуру, как волны о скалу.

Один из пиратов припал на колено и выстрелил из лука. Стрела угодила варвару в предплечье. Кровь потекла из раны на палубу, но киммериец, казалось, даже не заметил этой незначительной помехи. Он продолжал биться с врагами, и гора трупов громоздилась возле его ног, становясь все выше.

Масардери чуть приоткрыла дверь палубной надстройки и выглянула наружу. Над косяком сразу же появилась стрела, следом за ней и другая, но женщина все равно продолжала смотреть на битву. Она испытывала больше страха, когда не знала, как развиваются события. Но теперь, видя своего могучего защитника, она почти успокоилась.

Кузины, напротив, дрожали и плакали и кричали ей:

— Закрой, закрой дверь, Масардери! Ты всех нас погубишь своим любопытством!

Чернокожие слуги Масардери сражались так, чтобы не подпускать пиратов к палубной надстройке, где скрывались женщины. Двое из них почти сразу же были ранены, но, к счастью, легко: у одного широкая царапина прошла через всю грудь, у другого было задето бедро. Это не помешало им продолжать битву. Раны только разъярили чернокожих.

Непрестанный звон стали и боевые выкрики оглушали кузин. Масардери заметила, что хоть те и испытывали страх, но в конце концов естественное любопытство начало брать верх. То одна, то другая находили предлог выглянуть наружу, а затем начались дружные перешептывания:

— Как он красив!

— Как силен и бесстрашен!

— А вы обратили внимание на моего? Какая стать!

Масардери некоторое время поглядывала на секретничающих женщин, а затем резко спросила:

— О ком это вы говорите?

Кузины разом замолчали и посмотрели на нее так, словно действительно участвовали в заговоре. Потом одна из них вкрадчиво произнесла:

— Не о Конане, поверь, дорогая.

Настал черед Масардери краснеть. Впрочем, в темноте этого не было заметно.

Между тем Конан обратил внимание на одну странность: хоть он сам, моряки и негры-носильщики поубивали уже целую кучу пиратов, врагов не убавилось. Черная галера как будто порождала все новых и новых пиратов, и те все лезли и лезли на палубу «Королевы».

Доски стали скользкими от крови. «Королева Вилайет» потеряла пятерых, один из негров получил вторую рану, тяжелее первой, а у Конана кровь текла из рассеченной брови. Капитан, сыпля всеми известными ему проклятиями, яростно отражал атаку за атакой.

Пора было заканчивать бесполезную битву. Выиграть невозможно: Конан уже понял, что в бой вступила магия. Даже горячка боя не смогла скрыть от него то обстоятельство, что одолеть пиратов обычными средствами не удается.

Киммериец начал перемещаться по кораблю, пытаясь отыскать источник магии. Ему вдруг пришло в голову, что он не видит Кэрхуна. Уж не племянник ли госпожи Масардери здесь практикует свое черное искусство? Правда, Кэрхун мало был похож на мага, но все-таки проверить не помешает.

Но Конана ожидало разочарование. На нижней палубе он увидел сперва несчастного Арвистли с покрасневшими, слезящимися глазами. Беднягу тошнило, и он ничего не мог с собой поделать. Рядом с ним маленький Мэн-Ся доблестно отбивал атаки сразу двоих огромных пиратов. А поблизости Кэрхун сосредоточенно сражался с тремя противниками. Конан на миг залюбовался: движения Кэрхуна выглядели отточенными и искусными, он как будто не на поле боя находился, а в фехтовальном зале, и сражался не боевым оружием против смертельно опасных врагов, а деревянным мечом против достойных соперников, которые, как и он, тщательно следят за тем, чтобы не причинить другому вреда.

Ни Кэрхун, ни кто-либо из его врагов ранен не был.

Конан испустил боевой клич и набросился на этих троих, дабы помочь союзнику. Потому что как бы сильна ни была неприязнь киммерийца к Кэрхуну, в этом бою они сражались на одной стороне.

Сперва киммериец снес голову одному из пиратов. Голова с громким плеском упала в воду и скоро показалась на волнах. Подскакивая на гребешках волн, она уплыла вдаль. Второй пират наткнулся на клинок Конана и застыл с разинутым ртом. Копан высвободил свой меч и повернулся к третьему пирату.

Тот побелел и затряс головой. Борода и усы на белой физиономии казались приклеенными, да и вообще что-то в облике этого человека было неестественное.

Кэрхун отошел назад и отвернулся — как будто для того, чтобы не видеть, что случится дальше. Пират неожиданно раскрыл рот и закричал. С громким воплем он бросился на киммерийца — так, словно кидался в пропасть очертя голову, чтобы миг спустя погибнуть.

Конан легко уклонился от этой атаки и, в очередной раз подивившись неумелости нападавших, нанес сокрушительный удар сверху вниз. Удар оказался так силен, что перерубил плечо и кости позвоночника и отсек верхнюю половину туловища пирата от нижней.

Заливаясь кровью, пират упал… и едва он коснулся палубы, как изуродованное тело начало разлагаться. Оно превратилось в груду черной плоти прежде, чем Конан успел повернуться к Мэн-Ся и посмотреть, как идут дела у кхитайца. Второй убитый пират также исчез, и на том месте, где он лежал, теперь белели кости.

Один из противников Мэн-Ся подскочил, уворачиваясь от короткого меча кхитайца, и прямо в воздухе рассыпался на белые костяшки. Другой бросился бежать, теряя на ходу конечности, и все они, едва прикасались к доскам палубы, разлагались и обращались в прах.

Повсюду на «Королеве Вилайет» происходило то же самое. До Конана доносились громкие крики удивления и оглушительная брань капитана.

Грозная черная галера, пришвартованная к борту «Королевы», также стала осыпаться. В считанные терции от пиратского корабля остался один остов, но и он рушился прямо на глазах.

— Рубите канаты! — закричал Конан.

Он боялся, что уходя под воду разваливающийся корабль опрокинет и «Королеву Вилайет». Это был уже третий призрачный противник, с которым сталкивался киммериец, и из прошлого опыта Конан хорошо усвоил: враг может быть иллюзией, которая в конце концов возвращается к своему исходному состоянию, но увечья и ущерб, наносимые этой иллюзией, всегда более чем реальны.

Не хватало еще пойти ко дну из-за какой-то горы хлама! Конан еще раз вспомнил клятву, которую дал сам себе: кем бы ни был маг, насылающий на спутников Масардери всех этих монстров, жизнь Конана-киммерийца он не получит!

— Рубите канаты!

Сверху гремел голос капитана:

— Рубите канаты!

Каждое слово он сдабривал изрядной порцией ругательств. Моряки бросились к борту, размахивая мечами. Скоро воронка на поверхности моря да несколько палок, уплывающих вдаль по волнам, напоминали о том, что совсем недавно здесь находилась пиратская галера.

Женщины выбежали из палубной надстройки и принялись заботиться о своих раненых героях. Несколько моряков тоже пострадали в битве, и Масардери в первую очередь занялась ими, в то время как кузины обрели каждая по собственной заботе. Масардери только посмеивалась, глядя, как они обихаживают рослых чернокожих красавцев.

Мэн-Ся подошел к Конану. К удивлению киммерийца, маленький кхитаец совершенно не пострадал и даже не выглядел слишком усталым.

— Я больше отгонял их, чем сражался по-настоящему, — объяснил он. — Моя философия не позволяет мне убивать людей.

— Это были не люди, а призраки, — мрачно сказал Конан.

— Скорее, иллюзии, — подтвердил Мэн-Ся. — Но иллюзорность противника — еще не повод для убийства. Кровь у них настоящая. По крайней мере, так это выглядит поначалу.

— Иной раз не убить гораздо труднее, чем убить, — заметил киммериец. — Ты искусный боец, Мэн-Ся. Приношу мои поздравления.

Мэн-Ся поклонился с очень серьезным видом.

— Благодарю, учитель Конан. Похвала от вас — наивысшая награда. Если не считать, конечно, похвалы от учителя Тьянь-По.

Конан покачал головой.

— Ты успел понять, откуда взялись эти пираты?

— Они не настоящие.

— Это было очевидно. Они лезли с той галеры, как осы из гнезда, и их все не убывало.

Оба замолчали, раздумывая над случившемся. Потом Конан вдруг спросил:

— А где господин Кэрхун?

Они огляделись по сторонам. Кэрхун стоял у борта, смотрел на море и весь дрожал. Его лицо было покрыто испариной, глаза покраснели, губы стали синими и вздрагивали.

— Что с вами, господин Кэрхун? — вежливо спросил Мэн-Ся.

Тот обернулся и некоторое время глядел па кхитайца, словно не понимая, кто это перед ним. Затем глубоко вздохнул.

— Со мной? Ничего… Устал.

Он повернулся и, не прибавив больше ни слова, ушел па верхнюю палубу.

В имении Кэрхуна уже ждали гостей. Здесь все было готово для встречи: по дорогам, ведущим к господскому дому, были вывешены разноцветные фонари, деревья и кусты украшены гирляндами цветов и лентами, слуги в нарядных платьях выстроились перед домом.

Кэрхун и Масардери шествовали рука об руку впереди. Далее двигались две повозки с багажом, за ними шагали негры. Карета с кузинами ехала следом. Мэн-Ся правил лошадьми. Ослик бежал сбоку, то и дело пытаясь остановиться и попастись на обочине, причем тянулся преимущественно к цветам в гирляндах. На закорках кареты сидел Арвистли, который выглядел страшно утомленным и больным — путешествие, кажется, его совершенно измучило.

Конан ехал на лошади сзади всех и внимательно смотрел по сторонам. Ничто не говорило киммерийцу о возможной угрозе для жизни госпожи Масардери. Напротив, кругом все дышало миром и покоем.

Острова Туранского архипелага были очень красивы, а тот маленький островок, что откупил в свою собственность Кэрхун, был как будто нарочно создан богами для отдыха и любовных утех. Здесь были небольшие гроты, естественные и искусственные, невысокие, но очень живописные скалы с родниками, бьющими из небольшой расселины. На лужайках росли пышные цветы, а кое-где встречались и сады, причем плодородную почву для них нарочно доставляли с берега.

Слуг для своего имения Кэрхун нарочно собирал в разных уголках Хайборийского мира: одних рабов он привозил из Вендии, других — из Черных Королевств. Здесь был даже ванир, немолодой, с множеством шрамов на лице, с длинными белыми волосами. Этот человек явно провел весьма бурную жизнь и свою службу в поместье Кэрхуна воспринимал, скорее, как заслуженный отдых после многих лег сражений.

Господский дом был великолепен. Выстроенный из камня, он украшался снаружи искусной резьбой, а внутри — драпировками и превосходной мебелью. Все содержалось в идеальной чистоте. Для Масардери была приготовлена изящная комнатка с помещениями для ее спутниц-кузин. Каждая получила, кроме того, подарки от хозяина: шкатулки с украшениями и кхитайскими благовониями, обладавшими весьма специфическим ароматом.

Мэн-Ся, не дожидаясь просьбы Конана, проверил все четыре подарка и сообщил своему наставнику:

— Вполне безопасно, учитель Конан. Это всего лишь рыночные духи, которые наши торговцы продали глупому туранцу по завышенной цене. К сожалению, такие вещи случаются повсеместно. Но они без примеси яда или колдовских веществ.

— Ты разбираешься в магии, Мэн-Ся? — немного угрожающим тоном осведомился Конан.

— Я — нет, но я попросил совета у Арвистли.

— По-твоему, Арвистли разбирается в магии?

— Быть шарлатаном еще не означает быть полным невеждой, — возразил Мэн-Ся, кланяясь. — Простите меня, учитель Конан, если я выскажу свое мнение: лучшие эксперты по вопросам шарлатанства — это шарлатаны.

Прочие гости Кэрхуна также почувствовали заботу хозяина. Каждый из них получил роскошно убранную комнату, где уже приготовлено было угощение. Конан потребовал, чтобы его поместили поближе к Масардери, иначе ему трудно будет охранять ее.

— В моем доме госпоже Масардери ничего не грозит, — высокомерно ответил Кэрхун. — Или ты полагаешь иначе?

— Я ничего не полагаю, — скучным тоном ответил варвар. — Меня наняли охранять ее, вот и все.

— Охраняй, если желаешь, — ответил Кэрхун. — Я не намерен ничего менять. Мои слуги слишком долго старались, готовя помещения для гостей.

Конану пришлось смириться с тем, что есть. Он утешался лишь мыслью о том, что кузины поблизости — если что-нибудь случится, девицы поднимут визг, и Копан успеет прибежать на помощь.

Вечером, когда стемнело, был устроен большой праздник, еще одна затея Кэрхуна, которая вызвала всеобщий восторг. Гостям были розданы маски всяких сказочных существ. Маски эти, вырезанные из дерева и раскрашенные так искусно, что вполне могли бы служить при какой-нибудь религиозной церемонии, представляли драконов, морских и воздушных, а также волшебных рыб с человеческими глазами, людей с птичьими клювами и великанов с тремя глазами разного цвета.

Конану досталась маска жуткого урода с разинутой клыкастой пастью и желтыми полосами через весь лоб. Надо сказать, что киммериец ничего не имел против такого зверского обличья и, когда к нему обращались с разговорами другие персонажи, грозно и бессвязно рычал. Мэн-Ся обратился в грифона и очень веселился. Он изобрел для своего грифона особенную походку и шагал, подпрыгивая по-птичьи. Арвистли стал задумчивой девой с зелеными волосами, волочащимися по земле. Масардери обрела облик полу-рыбы-полуженщины и для этого закуталась в полупрозрачные шелка перламутрового цвета. Кузины стали живыми цветами с лепестками вокруг лиц, их выпученные глаза так и вращались в орбитах: отчего-то девушкам представлялось, что именно так должны выглядеть ожившие цветки.

Чернокожие слуги не отходили от них ни на шаг. Негры превратились в великанов и различались только цветом глаз на маске.

Кэрхун, однако, оказался великолепнее всех: он предстал в виде морского дракона. Копна раскрашенных перьев на голове изображала гребень морского чудовища. Он переливался всеми возможными цветами, от желтого до фиолетового, от зеленого до ярко-красного. Глаза, круглые и огромные, были обведены ядовито-зеленым. Усы в виде толстых шпуров свешивались из углов рта и почти касались земли. Одежда Кэрхуна состояла из сотен чешуек, выполненных из золота и серебра. Скрепленные между собой прочной нитью, они скрипели и сверкали в свете факелов и в лучах заката.

Появление «водного дракона» встретили всеобщей овацией. Даже Конан вынужден был признать, что неприятный ему Кэрхун имеет совершенно великолепный вид.

Приплясывая, напевая и стуча в барабаны, шествие двинулось к берегу моря. Разноцветные фонарики, которые гости видели сразу же после прибытия на остров, горели и раскачивались на ветру. Было удивительно праздничное настроение — у всех, включая недоверчивого Конана и хворого Арвистли. Что до Мэн-Ся, то философ просто наслаждался. Он впитывал новые впечатление, как губка влагу, и уверял всех и каждого, что это весьма способствует расширению его взглядов на вселенную в целом и па философию в частности.

— Мы изучаем человека, погруженного в мир во всех его проявлениях, — говорил Мэн-Ся одной из кузин (та таращила глаза и округляла рот, но едва ли понимала и четверть из произносимого). — Проявления эти бывают различны, и сцепление проявлений всего сущего также представляет великое разнообразие. Или, как говорит учитель Конан, ко всякому дураку требуется свой подход, но кулак — вещь универсальная и не требующая перевода.

Конан, уловивший краем уха часть этих речений, не без удивления понял, что кхитаец пьян.

Арвистли то и дело щелкал пальцами, пытаясь создать какую-нибудь маленькую иллюзию, и очень горевал оттого, что у него ничего не получаюсь.

Чернокожие приплясывали с грацией, присущей их племени, и кузины-«цветки» жадно любовались их могучими, блестящими от пота и ароматического масла телами — ибо негры разделись до пояса и натерлись маслами, как делали у себя на родине во время праздников.

Море шумело на берегу, как будто и эта неподвластная человеку стихия пыталась вплести свой голос в общий шум и радостный гомон.

Чуть поодаль прямо на берегу были накрыты длинные столы. Все уже приготовлено для пиршества: бочки с вином, закуски и жареное мясо. Гости бросились к столам, где их уже ожидали слуги. Служанки улыбались, разливая вино по кубкам, поварята, сверкая зубами, раскладывали мясо по блюдам.

Конан не остался в стороне от всеобщего обжорства и первым делом схватил здоровенную баранью ляжку и впился в нее зубами. Все-таки хорошо иной раз бывает оказаться среди богатых людей с хорошим вкусом!

Чтобы маска не мешала ему, киммериец сдвинул ее на затылок. Так поступили многие. Что до кузин, то они вынуждены были кушать очень аккуратно, чтобы не испачкать в соусе свои шелковые лепесточки, которые вдруг обрели забавное сходство с бородами.

Масардери, однако, не испытывала голода. Колдовство этой ночи захватило ее. Она была благодарна племяннику за этот праздник. Как будто все ее горести и страхи остались за проливом, и теперь вся ее жизнь будет представлять собой череду таких прекрасных дней! Прохладных! блеск моря, игра лунного света на воде, дуновение ароматного ветерка, отдаленный смех людей, гирлянды разноцветных фонариков на берегу — все это успокаивало ее.

Что-то прошуршало по песку. Масардери не обратила на это внимания. Остров был полон жизни, здесь постоянно слышались какие-то звуки. Молодая женщина вздохнула полной грудью, откинула голову назад, тряхнула волосами. Свобода! Свобода! Больше не надо бояться! Больше не будет пустых пыльных комнат, где живы одни лишь воспоминания…

Шуршание повторилось. Масардери невольно повернулась в ту сторону, откуда донесся звук. Ничего. Она тихонько засмеялась, потешаясь над собственной подозрительностью. Здесь и не может быть ничего! Слуги Кэрхуна отлично обо всем позаботились.

Забавный этот Кэрхун. И какой чудесный у него наряд! Как глубоко он все продумал! Странно, что киммериец его сразу невзлюбил. Должно быть, дело в ревности, решила Масардери, и от этой мысли приятное тепло разлилось по ее телу.

Шорох стал ближе. Она наклонилась, всматриваясь в темноту. Ничего… Или — нет, вон там тьма гуще, и внутри этого сгустка тьмы что-то движется…

Приятное тепло испарилось. Холод охватил душу женщины. Не может быть! Ей захотелось кричать. Она почувствовала себя обманутой. Каким образом неведомый враг сумел последовать за ней даже через пролив? И кто он?

— Конан, — шепотом позвала она, — отлично зная, что киммериец не слышит.

Луна медленно выступила из-за тучи, и вдруг Масардери увидела то, что шелестело в ночи.

Это была огромная змея с мощным туловищем, ярко-желтым с черными узорами. Змея приподняла голову и высунула длинный язык, как бы пробуя воздух. Ее глаза дьявольски блеснули.

— Конан! — вскрикнула Масардери, теряя сознание.

Великан выступил из полумрака. В руке он держал длинный меч. Левая была вооружена окороком на кости. Клыкастая пасть великана повернулась к испуганной Масардери. Женщина то проваливалась в забытье, то вдруг приходила в себя и видела странную ожившую сказку: клыкастый монстр, похожий на человека, с желтыми полосами на лбу, сражался с огромной змеей. Напрягая мышцы могучих рук, великан отрывал от себя змею и пытался душить ее. Затем, высвободившись из хватки рептилии, великан отскочил на пару шагов, схватил брошенный на песок длинный меч и занес его обеими руками. Змея, распластанная на берегу, шипела и била хвостом, готовясь атаковать. С силой Конан пригвоздил змею к земле, загнав меч в песок почти по самую рукоятку.

Змея дернулась, высвобождаясь. Клинок выскочил из рыхлого песка и застрял в теле змеи. Шипя, свистя, взлетая в воздух и низвергаясь на землю, змея пыталась освободиться. Масардери закрыла рот ладонями, чтобы не закричать. Как ни была она перепугана, она постоянно помнила о других людях и не хотела портить им веселье.

Конан тяжело дышал. Пот стекал по его лицу, жуткая деревянная образина на лбу прилипала к коже, и Конан сорвал ее.

Змея дернулась в последний раз и затихла. Внезапно она стала гораздо меньше, чем была. Конан наклонился и взял ее в руки.

— Нет! — тихо вскрикнула Масардери. — Не прикасайтесь к ней!

— Это всего лишь веревка, — сказал Конан. Он бросил веревку на землю, наступил на нее и поднял свой меч.

На лезвии остались следы крови, и киммериец заботливо обтер меч.

Масардери разрыдалась. Конан сел рядом и некоторое время молчал, позволяя ей выплакаться. Затем осторожно обнял за плечи. Масардери прижалась к нему содрогающимся телом.

— Что происходит? — бормотала она. — Почему кто-то непременно хочет убить меня?

— Ему нужны ваши деньги, — ответил Конан. — Ничего личного, я уверен.

— Это не может быть Кэрхун, — сказала Масардери. — Он не маг. И никогда не был магом. Он самый обыкновенный человек. Может быть, немного жадный. Но если бы он действительно хотел от меня избавиться, то не стал бы прибегать к такому сложному колдовству. Он просто нанял бы убийц.

Конан оттолкнул веревку ногой подальше.

— Мы не знаем, что происходит, ~ сказал он. — Но до сих пор у меня неплохо получалось охранять вас, не находите?

— Я повышу вам жалованье, — слабо улыбнулась она.

— Я сейчас говорил не о жалованье, а о вашей жизни, — строгим тоном возразил варвар.

— Как вы услышали, что я зову на помощь? Я ведь не кричала.

— Кстати, напрасно. Если видите что-нибудь страшное или опасное — орите во всю глотку. Как делал капитан «Королевы» или еще громче.

— Свистать всех наверх! Проклятье на вашу голову! Блевотина вашей матери! — подражая грубому голосу капитана, сказала Масардери и засмеялась.

Конан погладил ее волосы. Он сделал это машинально, как приласкал бы испуганную уличную девчонку — в награду за ее попытки быть храброй.

— Умница. И помните, я всегда рядом. Даже если кажется, что меня рядом нет. Теперь возвращайтесь к гостям, а я пойду посмотрю, чем занят наш мастер иллюзий — милейший господин Арвистли.

— Арвистли? — удивилась Масардери. — Вы подозреваете его?

— Почти всех, за исключением ваших негров. С ними я разговаривал — они действительно не имеют никакого отношения к… что это? — перебил сам себя Конан.

Масардери повернулась в ту сторону, куда указывал варвар, и замерла.

Ей показалось, что очень далеко, почти у самого горизонта, она видит в море странную человеческую фигуру. Если это действительно человек, то он должен быть либо чрезмерно большого роста, либо… либо это иллюзия.

Как бы там ни было, а некая личность бродила по морю, и лунный свет отчетливо высвечивал обнаженный торс, длинные черные волосы, мощные руки, сжимающие дельфина. Вот существо поднесло дельфина к разинутой пасти и откусило огромный кусок от бока несчастного создания.

Затем великан повернулся…

— Это женщина! — вскрикнула Масардери. — Вы видели? У нее груди!

У существа действительно имелись огромные отвисшие груди, похожие на бурдюки. Смуглое, с желтыми глазами, оно грызло дельфина и брело, рассекая животом волны, все ближе и ближе к берегу…

— Возвращайтесь к гостям, — сказал Конан своей нанимательнице. — Сядьте среди них и будьте умницей. Покушайте, выпейте вина. Я буду охранять вас, так что не бойтесь. Верьте мне. Я сумею вас спасти.

— Я вам верю, — просто ответила Масардери и поцеловала его в губы. — Я сделаю все, как вы скажете.

Кэрхун проводил ее к столу и усадил. Кэрхун метнул на них проницательный взгляд, но, казалось, успокоился, когда увидел, как киммериец уходит.

Конан даже не оглянулся па Масардери, покидая ее общество, и не видел, что кузины обступили ее, предлагая ей выпить, попробовать омаров, креветок, непременно кусочек жареного мяса и уж конечно же сладких фруктов в меду!

Один из негров указал Конану, куда отправился Арвистли.

— Он хотел сделать иллюзию, но у него почему-то никак не получалось, — объяснил киммерийцу чернокожий слуга. — Очень огорчился. Захватил с собой кувшин вина и побежал в заросли. Колдует там. Щелкает пальцами и что-то бормочет, а потом пьет, плачет и ругается. Отсюда не слышно, но если пройти пару шагов — можно услышать. Очень забавно, очень…

Конан хлопнул его по плечу и отправился в указанном направлении.

Он прошел десяток шагов и остановился, прислушиваясь. Ничего.

Еще десяток шагов. Тишина.

Это вдруг обеспокоило Конана. Обычно такие маги-неудачники, как Арвистли, производят очень много шума. Если они не выкрикивают заклинания, то болтают, если не болтают, то плачут или хохочут, а если ни то и ни другое, то они храпят во сне… Но Арвистли безмолвствовал.

Тишина показалась Конану зловещей. Он начал внимательно осматриваться по сторонам. К счастью, киммериец хорошо видел в темноте, да и луна время от времени показывалась из-за облаков, и тогда на берегу становилось светло, почти как днем.

Зоркие глаза варвара почти сразу же углядели полосу на песке. Такой след могла оставить большая змея.

Но позвольте! До сих пор странные предметы преследовали только Масардери. Арвистли вряд ли мог стать их жертвой.

Тем не менее змея здесь проползала. Конан нагнулся, потрогал след пальцами и содрогнулся: ему показалось, что он прикасается к чему-то раскаленному.

Он быстро пошел вперед.

Имелась еще одна странность: след начинался как бы из ниоткуда. Словно змея упала с неба и сразу же поползла вперед в поисках первой жертвы.

Конан раздвинул кусты. Перед ним лежал Арвистли. Шея шарлатана была перекручена веревкой. Это был аркан, сплетенный из конского волоса, очень колючий. Конан присел на корточки рядом с магом, коснулся его шеи. К его удивлению, маг был еще теплым, и на шее бился едва различимый пульс.

Конан быстро размотал веревку и похлопал Арвистли по щекам. Веревка вдруг дернулась в ладони у Конана. Варвар отбросил ее в сторону.

Арвистли застонал и открыл глаза.

— Все в порядке, — сказал Конан.

— Змея, — прохрипел Арвистли.

— Я знаю, — ответил Конан. — Молчи. Потом все расскажешь.

Но Арвистли сел, затряс головой, а потом вдруг схватился обеими ладонями за шею и принялся отчаянно кашлять. Конан терпеливо ждал, пока пройдет припадок. Поблизости валялся кувшин, но он был пуст. Очевидно, Арвистли выронил его, когда гигантская рептилия набросилась па него.

Наконец кашель отпустил. Арвистли повернул голову в сторону своего спасителя.

— Благодарю…

— Я ничего не сделал, — ответил Конан. — Ты был еще жив. Эта тварь не успела тебя задушить как следует.

— Тебя послушать, так стоило бы, — грустно улыбнулся Арвистли.

— Да нет, теперь я так не думаю, — отозвался киммериец. — Ты ведь фокусник. Нe маг. И не хотел ничего дурного. Так что тебя я вполне могу оставить в живых.

— Хо-хо-хо! — донесся веселый голос. — Я грифон! О, я летаю и клюю, я летаю и клюю! Хо-хо-хо!

— Это Мэн-Ся, — пробормотал Арвистли. — Не хотел бы я, чтобы он видел меня в таком положении.

Он потрогал свою шею, затем боязливо покосился туда, где исчезла отброшенная Конаном веревка.

Но киммерийцу мало было дела до переживаний Арвистли. Он приподнял голову и позвал философа. Вскоре грифон появился перед обоими. Несколько мгновений Мэн-Ся рассматривал Арвистли, а затем маска грифона сползла на затылок, и явилось растерянное лицо молодого кхитайца.

— Что здесь произошло? — спросил он удивленно.

— Нашего друга чуть не задушили, — ответил Конан.

— Ой! — воскликнул Мэн-Ся, вкладывая в это маленькое словечко всю бездну сочувствия, на какое только был способен.

Он устроился рядом и быстро ощупал шею Арвистли чуткими тонкими пальцами.

— Возможно, я сумею снять боль, если правильно надавлю на целебные точки тела, — пробормотал кхитаец.

Он что-то сделал, потому что Арвистли вдруг взвыл нечеловеческим голосом, повалился на землю и забил ногами. Конан воззрился на Мэн-Ся поверх бьющегося в корчах тела Арвистли.

— Что ты натворил? — сурово вопросил киммериец.

Мэн-Ся растерянно пожал плечами.

— Я надавил на целебные точки, как вычитал в одном трактате…

— Разве можно лечить по книгам? — возмутился Конан.

Мэн-Ся встал и низко поклонился киммерийцу.

— Нет, учитель Конан. Я допустил непростительную ошибку.

— Что будем делать?

Мэн-Ся смотрел на сидящего Конана сверху вниз и потому видел не лицо киммерийца, а оскаленную клыкастую образину с желтыми морщинами на лбу, и юноше казалось, что так выглядит гнев учителя Конана.

— Что вы посоветуете, учитель Конан?

— Я посоветую сесть и подождать, — сказала Конан глубокомысленно. — По-моему, он приходит в себя. Тебе не удалось убить его.

— Какое облегчение! — вскричал Мэн-Ся, усаживаясь на песок.

Арвистли действительно вскоре пришел в себя. Он потрогал свою шею, убедился в том, что голова на месте и после этого обратился к Мэн-Ся:

— Тебе стоит подумать о карьере палача, Мэн-Ся. Будешь зарабатывать огромные деньги, вышибая признания из преступников, даже из самых упрямых. Впрочем, мне как будто действительно стало полегче…

— Рассказывай, что произошло. Обо всем по порядку, — велел Конан.

— Я сидел здесь и пытался творить иллюзии, — начал Арвистли. — Но у меня ничего не выходило. Даже искорки из пальцев не сыпались, а уж это-то умеет любой шарлатан, даже такой неудачник, как я.

— Я думаю, здесь творилась настоящая магия, и это мешало твоим фокусам, — заметил Конан.

— Что ж, это многое объясняет, — кивнул Арвистли и тотчас скривился от боли. — В общем, я выпил половину кувшина, и тут ко мне пополз волосяной аркан. Сперва я решил, что дело в выпитом вине. Когда пьешь незнакомое вино, никогда заранее нельзя сказать, какое действие оно на тебя окажет. Но — нет… Аркан действительно полз.

— Он не превращался в змею? — перебил Конан.

— В змею? — Арвистли на миг задумался. — Да, пожалуй… Ненадолго. Потом опять стал арканом. Я срывал его г себя, а потом потерял сознание…

— Должно быть, заклинание имело очень широкий ареал, поэтому и захватило сразу несколько веревок, — проговорил Конан.

— Я не вполне понял, учитель Копан, — вступил Мэн-Ся. — Несколько веревок? О скольких веревках мы сейчас толкуем?

Конан молчал.

Мэн-Ся закрыл глаза, погружаясь в медитацию. Он подумал было, что учитель Конан желает, чтобы мудрость последнего замечания дошла до учеников минуя их слабое сознание. Он вспомнил, как однажды глубокой ночью, почти засыпая, они пытались сосчитать монахов на одном древнем барельефе, который был устроен так, что одного монаха все время недосчитывались — или, напротив, считали одного за двоих…

— На госпожу Масардери напала огромная змея, — донесся до кхитайца голос Конана. — А когда я разрубил гадину, она обернулась обычной веревкой.

Кхитаец открыл глаза.

— Это была не притча? — осведомился он.

— Нет, самое обыкновенное нападение…

Мэн-Ся едва заметно покраснел.

Арвистли вдруг вытянул шею и уставился на что-то вблизи берега.

— Что это там такое?

Мэн-Ся вскочил на ноги.

— Там… огромный человек! Гигантская женщина! — выпалил кхитаец.

Конан уже знал, что именно они видят. То существо, которое они с Масардери заметили сразу после нападения змеи, приблизилось к берегу. Не то огни праздника привлекли великаншу, не то творившаяся на острове магия. Во всяком случае, создание было здесь — и не приходилось ожидать от него ничего хорошего.

— Я остановлю ее! — вскричал Мэн-Ся.

— Даже не думай! — Конан попытался схватить его и задержать, но юркий и быстрый, кхитаец вывернулся из хватки варвара и бросился бежать туда, где еще прежде, утром, приметил рыбачьи лодки.

— Он погибнет! — сказал Арвистли, бессильно глядя вслед убегающему юноше. Он перевел взгляд на киммерийца. — Что же ты стоишь? Чего ждешь? Дожидаешься, пока волны вынесут на берег его бездыханное тело?

— Мертвецов я, что ли, не видел, — проворчал Конан. — Пойдем. Я отведу тебя к остальным, пусть бабенки о тебе позаботятся. Попробую если не остановить нашего кхитайского приятеля, то по крайней мере подобрать его щуплый трупик.

Кхитаец открыл глаза и обнаружил себя закованным по рукам и ногам. Он попытался пошевелиться, но что-то не давало ему двинуться с места. Было темно, и понять, где он находится, не представлялось возможности.

— Где я? — прошептал он, не надеясь получить ответ, но неожиданно совсем близко прозвучал голос Конана:

— А, очнулся! Прикрой глаза, я подниму шторы.

В комнату хлынул яркий свет. Судя по всему, уже наступило утро следующего дня.

— Что со мной случилось? — зашептал кхитаец.

— Ты жив, больше с тобой пока ничего не случилось, — был флегматичный ответ.

На самом деле киммериец был вовсе не так безразличен к происходящему, как притворялся. Когда он появился с бесчувственным, обвисшим, точно тряпичная кукла, Мэн-Ся перед пирующими, поднялся громкий крик. Масардери устремила на киммерийца грозный взгляд и осведомилась — уж не подрались ли, часом, учитель с учеником.

— Возможно, вы показывали бедняге какой-нибудь новый способ махать кулаками? — осведомлялась она.

Конан не удостоил ее ответом. В конце концов, дама пережила очередное потрясение, так что нет ничего удивительного в том, что ее умственные способности несколько пострадали. Не без удивления он понял, что Масардери на полном серьезе считает своего телохранителя человеком хоть и преданным — не столько нанимателю, сколько собственной чести, — но жестоким и не всегда разумным.

Мне нужна женщина, разбирающаяся в медицине, — сказал Конан.

Кэрхун глянул на кхитайца с плохо замаскированным презрением.

— Что с ним случилось?

— Выбрал неудачное время для катания на лодке, — ответил Конан.

Все три кузины вскочили разом и предложили свои услуги. И поскольку они были весьма усердны, то Мэн-Ся оказался обмотан бинтами туго-натуго, так что очнувшись не смог даже пошевелиться.

— Для чего ты поплыл к этому чудищу? — спросил Конан у кхитайца. — Разве тебе с берега было плохо видно?

— Кое-чего я не видел, — тихо ответил Мэн-Ся.

— Например? — прищурился киммериец.

— Она не из Турана, — сказал Мэн-Ся.

Конан громко расхохотался.

— Разумеется, нет! — воскликнул он. — Я никогда не видывал, чтобы туранские женщины обладали таким ростом. Туранцы вообще невелики ростом, если уж на то пошло… — И киммериец горделиво расправил плечи.

— Меня интересовали черты ее лица, — пояснил Мэн-Ся. — С берега невозможно было разглядеть… Она выглядит не похожей на кхитайского демона. Наши демоны все с плоскими или втянутыми щеками… И на иранистанского дьявола она тоже не похожа. Вот в чем дело, учитель Конан. Вы меня понимаете?

— Не совсем, но продолжай; быть может, я сумею уловить твою мысль.

— Если бы она была обыкновенной женщиной — очень старой и некрасивой, но все-таки обыкновенной женщиной, — медленно произнес Мэн-Ся, — то я принял бы ее за уроженку Вендии… а это наводит меня на кое-какие дополнительные мысли.

— Это не наводит тебя на мысль о том, что ты мог погибнуть? — сердито поинтересовался Конан. — Причем погибнуть глупо, ни за что. Просто из-за пустой фантазии!

— О, учитель! — вскричал Мэн-Ся с неожиданной силой. — Когда меня ударило о скалу, я испытал просветление!

— Ты хочешь сказать, что у тебя искры из глаз посыпались? — уточнил Конан. — Что ж, такое просветление случается со всеми, кто стукается лбом обо что-нибудь твердое.

— Самая твердая вещь из всех, о которую только может стукнуться человек, — медленно и торжественно произнес Мэн-Ся, — это истина. И именно это со мной и случилось. Я врезался в истину и прозрел.

Он протер свои узкие глаза и поморгал ими, как бы показывая, что теперь видит гораздо лучше, чем прежде.

Тугие бинты едва позволяли ему двигаться, тем не менее Конан заставил беднягу проглотить немного жидкой каши и кружку молока. И только затем позволил продолжить рассказ.

— Возможно, это Даанли, — сказал Мэн-Ся. — Учитель Конан, вы слышали когда-нибудь о Даанли?

— Нет, — лаконично ответил Конан.

— О, — протянул Мэн-Ся, — это демоница из Вендии. Ей уже очень давно никто не поклоняется, ибо она стара, почти бессильна и к тому же безобразна. Она не может дать человеку ничего хорошего, она не в состоянии причинить людям большое зло. Много веков о ней ничего не было известно, и казалось, что самая память о ней навсегда исчезла, но затем один ученый маг разыскал кое-какие сведения о Даанли… Он вычитал это в древней вендийской книге, которую отыскал в одном заброшенном храме.

— Продолжай, — велел Конан. Киммериец вдруг насторожился. Возможно, кхитаец действительно испытал «просветление». Во всяком случае теперь его история о демонице из Вендии перестала казаться Конану такой уж бессмысленной.

— Это был заброшенный храм, — сказал Мэн-Ся. — Да, так он рассказывал мне, когда я расспрашивал его о путешествиях. Среди развалин, в траве лежала книга. Она была сделана из человеческой кожи. Всего пять страниц в деревянном окладе. На одной из этих пяти страниц была нарисована ужасная демоница, на другой — мальчик дивной красоты. Третья страница содержала рассказ о том, как этот мальчик был превращен злыми магами в золотую статуэтку. Четвертая — песнь Даанли, скорбную песнь матери, потерявшей сына. Пятая страница описывала проклятья Даанли тем, кто украл у нее сына, и ее обещание наградить богатствами и силой того, кто вернет несчастной великанше единственное сокровище ее жизни, ее ребенка…

— Золотой мальчик из заброшенного храма в Вендии, — медленно, с расстановкой проговорил Конан. — Мэн-Ся, я напишу учителю Тьянь-По о том, что он вырастил под сенью своего философического сада настоящего мудреца! Хоть ты и преступно молод, но ум твой остер и ясен. Демоница из Вендии! Она пришла сюда и бродит в поисках золотого мальчика!

Мэн-Ся тихо вздохнул.

— Теперь, когда вы признали мои достоинства и готовы объявить их перед учителем Тьянь-По, я совершенно счастлив и могу заснуть, — сообщил он.

— Нет, не спи! — возмутился Конан. — Рассказывай дальше.

— Но я рассказал достаточно для того, чтобы вы, учитель Конан, сочли меня мудрым. Я не вижу смысла продолжать, — возразил Мэн-Ся.

Конан скрипнул зубами, но было уже поздно: пользуясь своей привилегией раненого, молодой кхитаец мирно заснул, и разбудить его так и не удалось.

Конан вышел из комнаты и задумчиво прошелся по саду, окружающему господский дом на острове. Итак, «просветление» — а может быть, внушение со стороны демоницы, — открыло Мэн-Ся истинную цель гигантской женщины. Она разыскивает своего сына. Золотого мальчика.

Киммериец почти не сомневался в том, что речь идет о той самой статуэтке, которую покойный супруг Масардери привез из Вендии. С самого начала было очевидно, что статуэтка эта отнюдь не проста и заключает в себе какое-то колдовство.

Теперь, кстати, стало ясно и другое. Конан понял, почему не ощущал магических сил в Кэрхуне. Кэрхун и не был магом. Он не владел темными искусствами и не творил чар. Все делала его союзница — демоница. Узнав о горе чудовищной матери, Кэрхун разыскал ее и пообещал, что вернет ей золотого мальчика — в обмен на богатство и могущество. Очевидно, Даанли согласилась. Не могла не согласиться. Как многие низшие демоны, она доверчива, а горе сделало ее легкой добычей.

Очевидно, именно Даанли помогала Кэрхуну превращать в кровожадных монстров горы песка, костей, обломки и щепки, не говоря уж о самых простых бытовых предметах, вроде веревки или старой шкуры.

Одно оставалось для Конана не вполне понятным: почему Кэрхун одновременно пытался и жениться на Масардери, и убить ее. Но поразмыслив немного, киммериец понял, что здесь нет никакого противоречия. Если бы вдова дядюшки согласилась отдать свою руку племяннику, тот завладел бы золотой статуэткой и вернул Даанли ее сына, а демоница наделила бы Кэрхуна богатством, как и обещала. Но поскольку Масардери отнюдь не поощряла ухаживаний слишком уж настойчивого племянника, Кэрхун счел убийство упрямицы более простым путем к золотому мальчику.

И коль скоро демоница бродит в пределах видимости людей, это может означать только одно: и сама Даанли, и Кэрхун — оба уверены в том, что скоро золотая статуэтка окажется в руках демоницы, а Масардери умрет.

И только Конан может встать между несчастной женщиной и теми, кто желает ей погибели.

В последний раз Масардери оглядела «вендийскую комнату» в своем доме в Акифе. Конечно, жаль разорять такое уютное гнездышко, но всему когда-то приходит конец. Нельзя вечно сидеть здесь и грустить по умершему Сулису. Он был хорошим человеком… Наверное, боги сумеют о нем позаботиться. Если богам вообще есть дело до умерших.

Правда, если послушать рассказы Конана о посмертной участи доблестных воинов, то Сулису не слишком понравится в киммерийском «раю», там, где постоянно едят, пьют и сражаются. Сулис был человеком мирным, добросердечным. Любопытным. Отважным…

Нет, она больше не будет о нем думать. Жизнь продолжается. Именно так. Жизнь продолжается.

Масардери вздохнула и закрыла дверь.

Нанятый погонщик верблюдов с важным видом расхаживал по двору. Трое рослых негров, «священные братья», стояли поодаль и поглядывали на него безразлично, а тот, в свою очередь, бросал на чернокожих презрительные взоры.

Три кузины расположились в гостиной Масардери на уютных, обтянутых шелком низких сиденьях. На этих дамах были удобные просторные шаровары, легкие сапожки из мягкой кожи, длинные шелковые рубахи. Они готовились совершить путешествие на берег моря Вилайет и теперь оживленно болтали о предстоящем.