<p>Дуглас Брайан</p> <p>Жертвоприношения не будет</p>

— Киммериец! Эй, киммериец! Тьма вдруг рассеялась, в подземный «мешок» хлынул горячий воздух, полный запаха песка и какой-то пряной выпечки, — воздух свободы. Конан, однако, не подавал признаков жизни. Сидел на земле, уткнувшись лбом в колени, и лихорадочно соображал.

Он никому не говорил о том, что родом из Киммерии. Никому из схвативших его. Для них он был просто «северянин», «варвар с севера». Правда, женщина знала его имя. Наверное, она рассказала слишком много… Хорошо бы выяснить, что с нею случилось. Впрочем, если сейчас пришли за ним, то скоро все откроется.

Конан поднял голову и увидел ослепительный солнечный свет, изливавшийся с небес. Потом на фоне света грязным пятном проступила фигура тюремщика, приземистого кривоногого малого, который взывал:

— Киммериец! Тебя хотят видеть — вылезай! Конан встал, ухватился за сброшенную ему веревку и начал подниматься наверх. Что бы ни ожидало его за пределами подземного «мешка» — туранской тюрьмы для опасных преступников, это было ощутимо лучше тюремного заключения. По крайней мере, наверху у Конана будут развязаны руки. Там, на воле, есть куда бежать, а если его попытаются остановить — киммериец всегда сможет подраться и победить.

Наконец Конан очутился наверху. Горячий ветер ударил его в лицо — ветер, прилетевший откуда-то из степей или пустынь. Должно быть, много диковин повидал на своем пути этот ветер! Конан на миг задохнулся и зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то увидел перед собой странно знакомое лицо.

— Ну, что же ты? — нетерпеливо произнес этот человек. — Не помнишь меня?

— Грифи? — выговорил киммериец. — Но этого не может быть…

Он знавал некоего Грифи пару зим назад. То был бритуниец с волосами странного рыжего цвета и очень светлыми глазами. «Как будто боги хотели создать альбиноса, но в последний момент передумали», — так описывал свою внешность сам Грифи.

Сейчас он стоял перед Конаном, одетый как истинный туранец. Его рыжие волосы были обмотаны скрученным куском ткани, свисающий конец головной повязки прикрывал нижнюю часть лица, чтобы жестокое солнце не обжигало нежную кожу. Широкий наборный пояс, охватывающий талию Грифи, несомненно, говорил о богатстве: туранец может носить лохмотья, если ему вздумается, но конь, оружие и пояс у него будут настолько хороши, насколько позволит состояние.

— Кром! — воскликнул киммериец. — Грифи, ты сделался заправским ту ранцем! По-моему, ты даже стал кривоногим… Как тебе это удалось?

— Заинтересовался? — хмыкнул Грифи. — Идем отсюда. Я выкупил тебя за трех превосходных лошадей, да еще этому уроду, — он кивнул в сторону тюремщика, — пришлось дать сотню серебряных монет.

Конан тряхнул волосами и засмеялся. Грифи показал ему на коня, ожидавшего неподалеку.

— Садись.

— Это мой? — уточнил киммериец.

— Пока ты на моей службе, — ответил Грифи. — Впрочем, если все пройдет удачно, он останется твоим навсегда.

— Согласен! — воскликнул Конан, вскакивая в седло.

Спустя миг оба скакали прочь от тюрьмы, навстречу ветру и свободе.

* * *

Владения Грифи находились к востоку от Шандарата. Конан с удивлением обозревал большое пастбище, мимо которого они ехали, а затем с еще большим изумлением увидел окруженный тенистым садом каменный дом, настоящую княжескую усадьбу.

— Боги! Грифи, неужели ты здесь живешь?

— Да, — с гордостью кивнул Грифи. — Это мой дом, и все такое. И ты — мой гость.

— Кажется, ты хотел нанять меня на службу? — спросил Конан. — Учти, Грифи, я не смогу вечно торчать здесь и служить твоим охранником. Это, конечно, прекрасная должность, сытная и спокойная, но ведь ты знаешь, что такие вещи не для меня.

— У меня даже в мыслях не было предлагать тебе нечто подобное! — искренне возмутился Грифи. — За кого ты меня принимаешь? Спокойное, сытное житье в доме богатого лорда? Да лучше умереть! Нет, Конан, то, ради чего я внес за тебя выкуп, гораздо проще, чем безбедная жизнь. У меня есть задание как раз по тебе.

Опасное, требующее силы, ловкости, бесстрашия, пренебрежения собственной жизнью. И если ты справишься, то получишь от меня хорошие деньги — и свободу убираться к демонам, на все четыре стороны.

— Что ж, — невозмутимо молвил Конан, — в таком случае, я, разумеется, согласен.

— Правильный выбор, — кивнул Грифи. — Если бы ты отказался, я отправил бы тебя обратно в подземную тюрьму.

— О, Грифи, — протянул киммериец, — ты ведь не сделал бы этого!

— А что мне помешает?

Они переглянулись и расхохотались. Наконец Конан обтер лицо ладонями, встряхнулся и спросил:

— Как ты меня нашел?

— Слушал на площади Шандарата когда женщине объявляли смертный приговор.

— Ее казнили?

— Сбросили в мешке в воду.

Конан помолчал, нахмурившись. Затем все-таки поинтересовался:

— Как все случилось?

— В общем, у этого Джемала был евнух. Не помню, как его зовут. Точнее, не знаю. Все эти евнухи — отвратительные люди. Лучше уж гнома в услужении держать.

— Гном в гареме? — Конан не удержался от ухмылки.

Грифи быстро махнул рукой, как бы отметая все посторонние мысли.

— Джемал знал, что ты пришел к его жене.

— Проклятье, Грифи! Это была пятнадцатая жена, и Джемал даже не интересовался ею… Красивая девочка, глупенькая, но очень симпатичная. Она хотела бежать. У нас был даже припасен костюм мальчика для нее… Она совершенно не заслуживала такой участи. Быть запертой в этой душной клетке, целыми днями ничего не делать, только скучать и поедать сладости.

— Как ты познакомился с ней?

— Она выглядывала за ограду сада.

— А ты что делал под этой оградой?

— Присматривался, нельзя ли забраться гуда и что-нибудь украсть.

— И в конце концов ты решил украсть женщину! Нет ничего глупее, Конан! Евнух выдал вас обоих. Тебя опоили снотворным и схватили, пока ты ничего не соображал. После этого не стоило никакого труда расправиться с женщиной. Тебя хотели казнить. Но когда я услышал на площади о том, что некий варвар, северянин, забрался по отвесной стене в сад уважаемого господина Джемала и пытался украсть у пего жену, я понял, о ком идет речь. Во всей Хайбории, кажется, существует только один варвар-северянин, способный на такие поступки. Я навел кое-какие справки… И, поскольку я тоже уважаемый господин, к моим словам прислушались. А при виде моих лошадей сделались на диво сговорчивыми. Все, что от меня требовалось, — обеспечить твое исчезновение.

— И что же ты припас для меня?

— Терпение, Конан! Сначала ты узнаешь, каким образом нищий бродяга из Бритунии сделался уважаемым господином, да еще в Туране.

Они подъехали к воротам усадьбы. Грифи взял небольшой рог, висевший у него на поясе, поднес к губам и дунул. Раздался тонкий пронзительный звук, и почти тотчас на стене показался человек в островерхом шлеме поверх головной повязки.

— Господин! Господин прибыл! — закричал он. — Скорей открывайте ворота!

Стражник исчез. Вскоре ворота распахнулись, и перед путниками легла ровная, посыпанная песком дорожка, ведущая между деревьями.

— Добро пожаловать, Конан, — произнес Грифи с легким, чуть насмешливым поклоном. — Добро пожаловать в усадьбу Грифи!

Они въехали под сень деревьев, и ворота за их спиной закрылись. Узорчатая тень ворот легла на дорожку.

Садовники, слуги, быстрые служанки с корзинками у пояса и ножницами в руках, — все они прекращали работу и низко кланялись при виде всадников.

Грифи не отвечал на поклоны, но с его лица не сходила милостивая улыбка.

Конан старался сохранять невозмутимую мину, но ему ужасно хотелось хохотать. Важничающий Грифи вызывал у него необузданные приступы веселья.

Наконец Конан не выдержал:

— Сдаюсь! Ты победил, Грифи! Я сгораю от любопытства — каким образом ты завладел всем этим богатством?

Грифи повернулся к своему спутнику. Едва заметная улыбка зародилась в углах его губ.

— Весьма простым и традиционным способом. Я женился на вдове.

— Хочешь сказать, дом, сад, пастбища — все это достояние твоего предшественника на брачном ложе?

— Именно, Конан.

— Кром! Как примитивно!

— Нет, если учесть, сколько усилий пришлось приложить для того, чтобы мне это позволили. Для начала я стал лучшим другом, а потом и названым братом ее родного братца; затем втерся в доверие к ее старому мужу… Я стал незаменимым другом в этой семье.

— Надеюсь, ты не помог старому мужу при переходе в Серые Миры?

— Нет, я просто навел кое-какие справки… Видишь ли, Конан, если ты — младший сын младшего сына и навсегда покидаешь родной дом, потому что там тебе ничего не светит, разве что головокружительная карьера писаря при каком-нибудь невежественном дворянчике… Ну как бы это объяснить подоходчивее… Ты становишься весьма изобретательным. И вот ты прибываешь в Туран — ты следишь за моей мыслью? — и выясняешь, что имеется поблизости некий господин, очень старый и больной; у него только одна жена, и притом из влиятельной семьи. Ты малый не промах и при первой же возможности сводишь знакомство, а потом и дружбу с членами этой семьи. Немного терпения, чуть-чуть везения — ну и доблесть, конечно, проявленная вовремя и там, где надо, — и ты уже почти член семьи. Тем временем события развиваются своим чередом, дети подрастают, старики умирают… Умирает и муж сестры твоего названного брата.

— Странная степень родства, — хмыкнул Конан. — И какая же доля наследства тебе причитается, если ты — всего лишь названный брат брата жены покойного?

— Мне причитается все, — спокойно сказал Грифи. — Потому что мой названный брат тотчас отдает мне руку своей сестры и заверяет, что никто, кроме меня, не сможет позаботиться о ней достойным образом. И вот я забочусь. О ней, об усадьбе, об этом саде, об армии слуг, о пастбищах, о лошадях и пастухах… Единственное, чего я не терплю у себя в доме, — это евнухи. Всех, кто здесь водился, собрал и продал. Как раз, кстати, хватило на то, чтобы выкупить тебя.

— Гляжу, ты стал заправским рабовладельцем, Грифи.

— Да, хватка у меня есть, — скромно сознался Грифи. — Но вот мы и дома. Входи, устраивайся в передней комнате. В сам дом не заходи, больно уж ты грязен. Тебе принесут умыться, переодеться, поесть и выпить.

— А нельзя в обратной последовательности? — поинтересовался Конан. — Сперва выпить, потом поесть, потом… что там еще?

Грифи рассмеялся.

— Ты ничуть не изменился.

— Ты тоже.

Прохлада и полумрак зажиточного дома обступили обоих.

* * *

Где бы ни очутился Конан, он всегда чувствовал себя удобно. Тюремные нары или мягкая тахта, палуба галеры или роскошные ковры, жесткий кхитайский лежак или перины в доме аквилонского вельможи, — повсюду киммериец устраивался как у себя дома.

Что касается комнаты, которую отвел ему Грифи, то в ней вообще не было ничего непривычного для киммерийца: гора ковров, десяток кувшинов, из которых два содержали напитки — разведенное вино и сладкую воду; маленькая ароматическая курильница и гигантская серебряная ваза, наполненная фруктами.

Конан развалился на коврах, взял кувшин с вином и принялся отдыхать. Мысли его бродили лениво, сонно.

Мимолетно вспоминал он молодую женщину, которую пытался выкрасть и увести на свободу. Жаль, что она погибла! Этот Джамал заслуживает самого лютого наказания!

… Но не теперь. Теперь нужно дождаться Грифи и узнать, чего же он, собственно, хочет от старого приятеля.

Грифи заделался истинным туранцем. Не спешит заводить речь о существе дела. Сперва болтал о своей женитьбе, потом хвастался лошадьми, рассказывал о каком-то изумительном жеребце, которого ему доставили аж из самого Кхитая. Долго и нудно интересовался тем, удобно ли Конан устроился.

Что ж, в подобные игры варвар играть умеет. Грифи получил подробнейший отчет о том, какие ощущения испытывает Конан, лежа на ковре с мягким ворсом, и о том, насколько этот ковер лучше другого, с ворсом более жестким; а также поведал Конан своему другу о вкусовых качествах вина и о том, что разбавленное вино лучше утоляет жажду, но приносит меньше удовлетворения.

Когда киммериец заговорил о свойствах аквилонского вина, весьма дорогого, и начал сопоставлять его с кхитайским рисовым вином, Грифи не выдержал.

Новоявленный «туранский аристократ» разразился смехом и захлопал в ладоши.

— Ты переиграл меня, Конан! Сдаюсь!

— Я только начал, достопочтенный Грифи, — подражая размеренному тону туранских стариков, молвил Конан. — Итак, кхитайцы собирают рис в начале его созревания и…

— Все, все, сдаюсь! Довольно, Конан! Перехожу к делу.

Конан уселся на ковре удобнее.

— Давно бы так, — не моргнув глазом, объявил он. — Давай, выкладывай, Грифи, что у тебя случилось.

— По правде говоря, я и сам толком не могу понять, что это такое, — начал Грифи. — Люди говорят, будто в моих владениях завелся монстр. Сам я этого монстра никогда не видел. Но кое-какие следы он все же оставляет.

— Он режет твой скот? — спросил Конан.

— Хуже, набрасывается на людей.

— Не уверен, что это хуже, — пробормотал Конан, — но в общем и целом я с тобой согласен: терпеть на своих землях монстра — дурной тон. Даже младший сын младшего сына не может позволить себе так распуститься!

— Рад, что ты понимаешь, — кивнул Грифи.

— Принеси нормального вина, не разбавленного, — велел Конан. — Я не могу думать, когда у меня в голове булькает вода. Требуется напиток покрепче, чтобы во мне ожил полный злобы варвар.

Грифи щелкнул пальцами, и в комнате, как по волшебству, появилась юная девушка. Конан не успел заметить, откуда она вошла, но явно не через тот занавешенный тяжелой портьерой проем, через который проходил пару колоколов назад сам киммериец.

Она была очень юной, лет пятнадцати. Ее смуглые руки были украшены тяжелыми золотыми браслетами, большие влажные глаза с любопытством глядели на гостя. В руках она держала большой кувшин. Ее тонкий стан соблазнительно изгибался, когда она наливала Конану вино.

— Что она делала с вином наготове возле нашей комнаты? — поинтересовался Конан. — Подслушивала?

— Нет, я приказал ей ждать. Я ведь знал, чего ты захочешь, — снова рассмеялся Грифи. — Подожди, Конан, ты еще не раз будешь удивлен! Став туранским вельможей, я перенял многие их обычаи. Например, одно из любимых развлечений в этой стране — удивлять гостей.

— Некоторых гостей здесь принято удивлять до смерти, — заметил Конан, весело поглядывая на девушку. — Кто она?

— Просто рабыня. У меня в доме таких еще шесть. Терпеть не могу мужскую прислугу.

— Хорошенькая.

— Конан, если у тебя на уме то, о чем я подумал, то лучше сразу откажись…

— Кром! У меня на уме нет ничего, кроме хорошей еды и доброго вина!.. Скажи, Грифи, а твоя жена так же хороша, как эта девчушка?

— Я не намерен обсуждать мою жену с посторонними, — вдруг насупился Грифи.

— Вот так дела! — изумился Конан. — Прежде, бывало, мы с тобой болтали о женщинах ночи напролет… Особенно когда поблизости не было женщин. Что же случилось?

— Это моя жена, и я не собираюсь…

Конан махнул рукой.

— Хорошо, хорошо. Никто не покушается па твою жену. Если не хочешь говорить о женщине, перейдем к более приятной теме. Расскажи мне о монстре.

* * *

На землях, принадлежавших предшественнику Грифи, имеется низменный участок, где располагаются лучшие пастбища в округе. Разумеется, многие зимы эта земля считалась спорной, и имелось немало претендентов на нее. То и дело из сундуков извлекались разного рода грамоты, дарственные, письма влиятельных господ и даже самих властителей Турана и Иранистана, где подтверждались права на Зеленые Пастбища того или иного землевладельца.

Несколько раз соперники сходились в кратких, но кровопролитных войнах, так что требовалось вмешательство властей, дабы остановить бойню. В конце концов земля эта досталась супругу Джавис.

Здесь возникала некая пауза: поневоле хотелось задать вопрос — отчего же властитель Турана решил вопрос именно таким образом и почему он связал женитьбу на Джавис с болотным пастбищем?

Никто не решался заходить в своем любопытстве так далеко. Достоянием общественности стало то обстоятельство, что самый отчаянный из претендентов — тот, который, по общему мнению, имел на землю меньше всего прав, — был призван во дворец и после долгого разговора вышел оттуда с хартией, подтверждающей его вступление в права собственности.

Несомненно, Грифи, унаследовавший пастбище вместе с женой, кое-что знал об этом. Но Конан видел, что его приятель не расположен говорить на эту тему, и потому сосредоточился на монстре.

— Никто его не разглядел, — сознался Грифи. — Любой, кто встречался с ним на Зеленом Пастбище, навсегда терял дар речи.

— Выражайся точнее, — попросил Конан. — Твоя цветистая туранская речь тяжела для моего киммерийского слуха, почтенный Грифи.

— Живых после таких встреч не остается, — выразился точнее «почтенный Грифи».

— Понятно, — кивнул Конан. — Еще вопрос: он убивает всех без разбору или только чужаков?

Грифи призадумался.

— На первый взгляд кажется, будто всех без разбору, но, если подумать получше… Да, возможно, он не трогает людей Джамала.

— Опять этот Джамал! Житья от него нет.

— Он был одним из соперников в споре за эту землю. По общему мнению, он мог бы выиграть войну, если бы не неожиданное предложение насчет Джавис.

— Самое простое будет предположить, что монстра выпустил на пастбища сам Джамал, — вздохнул Конан. — Ничего удивительного, от подлеца, способного убить женщину, можно и не такого ожидать!.. Но это означает также, что монстр обладает некоторыми зачатками рассудка. Сам посуди! Даже я, с моим недюжинным умом, не в состоянии отличить твоих людей от людей Джамала, а монстр делает это без труда.

— Я только высказал предположение, — возразил Грифи. — Оно пока не основано на наблюдениях… Просто складывается такое впечатление.

— Хорошо, оставим пока Джамала с его людьми, — махнул рукой Конан, — вернемся к более приятной теме — к монстру. Ты осматривал тела погибших?

— Боюсь, от них мало что оставалось.

— То есть, он их съедает?

— Во всяком случае, разрывает на части.

— Это уже кое-что, — кивнул Конан, — стало быть, у него мощные челюсти, большие лапы с когтями… Что-нибудь еще? Следы остаются?

— Если и остаются, то я их не видел.

Конан вздохнул.

— Завтра отправлюсь на твои пастбища, Грифи, и погляжу поближе, что там да как. Сегодня уж посплю на мягких коврах, не обессудь. Говорят, что роскошь расслабляет и делает воина слабым, но я не сторонник того, чтобы всю жизнь отдыхать на земляном полу или на охапке гнилой соломы.

— Никто не говорит, чтобы тебе спать на охапке гнилой соломы! — всполошился Грифи. Он засуетился так, что Конан едва не рассмеялся. — Ты мой гость, и тебе будет предоставлено все самое лучшее!

— Я и сам сожалею, но придется мне перебираться поближе к болотам, — вздохнул Конан. — Поселюсь у каких-нибудь пастухов. Жить у тебя в усадьбе и выслеживать монстра на пастбищах как-то не с руки.

Грифи встал.

— Если тебе что-нибудь понадобится, только щелкни пальцами, и придет девушка. Она понятливая и сделает все, о чем ни попросишь.

Конан ухмыльнулся.

Грифи погрозил ему пальцем:

— Я дорожу моими служанками, имей это в виду.

— А что ТЫ имел в виду? — возмутился Конан. — Никогда в жизни я ни одну женщину и пальцем не тронул, если ей того не хотелось.

— Она рабыня и привыкла угождать, — предостерег Грифи. — Не злоупотребляй этим.

— Еще одно слово, Грифи, и я сверну тебе шею, — предупредил Конан.

Грифи рассмеялся и вышел. Киммериец остался один. Он сразу перестал улыбаться, и хорошенькая рабыня мгновенно вылетела у него из головы. Конан раздумывал о чудовище.

Грифи унаследовал его вместе с пастбищами. А предшественник Грифи завладел пастбищами потому, что согласился жениться на Джавис.

Чем больше Конан размышлял об этом, тем больше ему казалось, что Джавис — ключ к разгадке. Кто она, эта таинственная супруга Грифи? Почему женитьба на ней вознаграждалась столь щедро? И почему Грифи отказался знакомить Конана со своей женой? Судя по всему, рыжий Грифи ничуть не изменился с тех пор, как Конан был с ним знаком: все тот же веселый, жизнерадостный человек, готовый ради наживы на все, кроме вопиющей подлости.

Конечно, Грифи перенял многие туранские обычаи — ведь он теперь «знатный туранец»; но это вовсе не означает, что он воспринимает всю эту игру всерьез. Нет, такое вовсе не в характере Грифи. К тому же он терпеть не может евнухов, в чем только что признавался, и не заставляет женщин своего дома закрывать лица.

Но жену он прячет от посторонних глаз. Ревнует, что ли?

Или за этой секретностью скрывается нечто более серьезное, нежели простая ревность?

Конан хлебнул из кувшина и растянулся на коврах. На короткое время задумался о той девочке, которую пытался украсть из гарема и которая погибла из-за своего стремления к свободе. Жаль бедняжку, но теперь уж ничего не поделаешь.

И тут портьера, висевшая в дверном проеме, шевельнулась, и Конан увидел крохотную женскую руку. Киммериец насторожился. Он чуть приподнялся на своем ложе и нащупал рукоять кинжала.

Рука помедлила немного, а затем отвела портьеру в сторону, и перед киммерийцем предстала крохотная женская фигурка. Ростом она едва доходила Конану до пояса. Ее лицо* было личиком хорошенькой обезьянки.

Будь это существо и впрямь обезьянкой, Конан счел бы ее очаровательной, но это была женщина, и потому киммериец в первое мгновение оторопел, когда увидел ее.

Длинные черные волосы женщины ниспадали до самого пола. На ней были пышные парчовые шаровары, схваченные золотыми браслетами у щиколоток, и просторная полупрозрачная блуза из белой ткани, шитой золотыми нитями. Крохотные колокольчики украшали подол блузы. Ноги женщины оставались босыми, а на мизинцах блестели крохотные перстеньки.

Конан счел неудобным лежать в присутствии этой особы и снова уселся на коврах. Она остановилась в дверном проеме, с любопытством рассматривая его.

— Прости, я не хотела тебе мешать, — тихо проговорила она. — Я думала, что ты уже спишь.

— Нет ничего более опасного, чем глазеть на меня спящего, — проворчал Конан.

— Почему?

Она улыбнулась, и ее мордочка как будто озарилась солнечным светом.

— Потому что спросонок я могу убить, — ответил Конан. — Я ведь постоянно ожидаю опасности.

— Должно быть, твоя жизнь ужасна, — сказала женщина. — Ты никого не любишь, и тебя никто не любит. Кругом только ненависть и страх. Да, это ужасно.

И она преспокойно погладила варвара по волосам.

— Кто ты? — спросил он, отстраняясь.

— Я Джавис, — ответила она, и Конану подумалось, что он знал ответ прежде, чем услышал его.

— Откуда ты взялась, Джавис?

— Мой муж не говорил обо мне?

— Он избегал рассказывать о тебе, — ответил Конан. — Но не думаю, чтобы это было оттого, что он стыдится тебя. Просто счел свои семейные дела не предназначенными для обсуждения с приятелем. Особенно таким ужасным, как я.

— Ты вовсе не ужасен, — засмеялась Джавис. — Ужасна только твоя жизнь, полная боли и подозрительности, — вот что я хотела сказать.

Конан устроился на коврах поудобнее, скрестив ноги, и показал Джавис место рядом с собой.

— Окажи мне честь и посиди со мной, Джавис, — попросил он. — Выпей вина и расскажи мне свою историю, а я расскажу тебе свою. Он очень тебя угнетает, этот деспот, твой муж?

— Господин Грифи? — она засмеялась весело и вместе с тем ласково, как смеются, вспоминая о любимом человеке. — О, нет! Лучше господина Грифи нет никого на свете!

Молодая женщина ловко устроилась рядом с киммерийцем и охотно приняла кувшин из его рук. Она глотнула вина, облизнулась с явным удовольствием и глянула на Конана лукаво.

— О чем ты хотел поговорить?

— Я хотел узнать, кто ты такая и почему женитьба на тебе приносит такие богатства.

— Ты имеешь в виду Зеленые Пастбища? — она прищурилась. — Что ж… Надеюсь, ты не боишься монстров, Конан, потому что я — самый настоящий монстр.

Вместо ответа Конан пощекотал ее затылок, и она поежилась от удовольствия.

— Я просто обожаю монстров, Джавис, и повидал их на своем веку столько, что всегда отличу симпатичного монстра от ужасного.

— Хорошо, хорошо… — Она закивала. — В таком случае, слушай. Мою мать привезли в клетке из джунглей Вендии. Считалось, что она животное. Несколько лет она жила в клетке и развлекала своим уродливым видом гостей своего господина. Ей не хотелось выдавать свою истинную сущность, и она решилась умереть, считаясь зверем. Лучше уж так, чем быть опозоренной и прожить век в дворцовых уродцах. А между тем она вовсе не была безобразной — по меркам нашего народа. Напротив, она слыла красавицей.

Но однажды она случайно раскрылась перед человеком. Это был один из туранских вельмож.

Он застал ее плачущей и спросил, даже не предполагая, что она может ответить, отчего она плачет. Разве ее плохо содержат? Или у нее нет чего-то необходимого? Многие люди, сказал он, охотно поменялись бы местом с этой обезьянкой, желая, чтобы их ласкали, кормили и украшали бантиками. И тут она не выдержала.

«Я поменялась бы местом с последним нищим, лишь бы обрести свободу! — сказала она. — Уже несколько лет я вижу только людей, которые мне неприятны, ненавистны, которые кажутся мне безобразными! У меня даже нет выбора — на кого смотреть! В мою клетку лезут отвратительные рожи, и мне приходится делать вид, будто они мне нравятся».

«Ты не животное! — воскликнул он. — Ты обладаешь разумом!»

«Удивляюсь только, как вы, обладающие разумом, не заметили этого раньше!» — сказала она.

— Он купил ее? — спросил Конан у Джавис, видя, что та разволновалась и едва не плачет. Киммериец счел правильным поскорее подвести рассказ к сегодняшнему дню.

— Вместе с клеткой, — кивнула Джавис.

— Ты наполовину туранка, а наполовину…

Он чуть было не сказал «обезьянка», но вовремя удержался. Джавис невесело улыбнулась.

— Ты угадал. Моей матери больше нет, а меня препоручили заботам туранского владыки… И он выделил мне богатое приданое, а потом и самолично подыскал мужа. Первый мой супруг был человеком добрым, но не считал меня за ровню себе. У него были наложницы, я же жила у него как дочь. Он прятал меня от посторонних глаз, боясь, чтобы меня не обидели недобрые люди. О, я знала о том, что в мире полно недобрых людей! У моего покойного отца был сын от первой жены, давно умершей, — мой сводный брат и нашел мне второго мужа, господина Грифи, своего приятеля.

— И ты довольна?

— Очень.

— Надеюсь, господин Грифи не относится к тебе как к дочери? — спросил Конан, щурясь.

— Нет. — Она очень мило опустила глаза. — Полагаю, нет.

Конан допил вино из кувшина и щелкнул пальцами, однако служанка, вопреки обещанию Грифи, не появилась. Конан поднял брови.

— Грифи определенно говорил, что служанка будет стоять под дверью и ожидать приказания возобновить запасы вина.

— Я велела ей уйти, — сказала Джавис. — Не хотела, чтобы она подслушивала.

— Лучше было бы ей подслушивать, — возразил Конан. — В таком случае Грифи мог бы быть уверен в том, что мы ничего дурного не делаем.

— Он и так в этом будет уверен, — заявила Джавис.

— Ты даже не догадываешься о том, кем он меня считает! — вздохнул киммериец. — Особенно учитывая мои последние «подвиги»… Но расскажи еще о себе. Чем ты любишь заниматься?

— Рукодельем, — ответила она. — Я вышиваю стеклянными бусами. Еще мне нравятся лошади.

— Так, — сказал Конан. — Похоже, мы подбираемся к пастбищу. Что тебе известно о твоем приданом?

— Только то, что там хорошая трава.

— Как давно там появился монстр, пожирающий людей?

— Со времен моего замужества.

— Значит, за всем этим стоит Джамал, — задумчиво проговорил Конан. — Что ж, Джавис, я рад был познакомиться с тобой. Обязательно расскажи мужу о том, что мы с тобой виделись и разговаривали, иначе он начнет подозревать меня в разных ужасных вещах. Ты даже представить себе не можешь, какая извращенная фантазия бывает у мужчин!

Джавис поцеловала Конана в лоб и скрылась в доме. Киммериец снова улегся на коврах и скоро погрузился в крепкий сон без сновидений.

* * *

На следующий день Конан покинул дом Грифи, едва рассвело. Хорошую одежду, которую Грифи подарил своему гостю, киммериец оставил в комнате. Он натянул старые штаны и рваную куртку, полагая, что хорошего киммерийского меча будет довольно для того, чтобы к нему относились с почтением. Незачем лазить по болотам и драться с чудищами, будучи облаченным в белоснежный плащ и расшитое бисером одеяние.

Да и у местных жителей возникнет искушение ограбить беспечного богатея, забредшего в дикие места.

Конан проехал по дороге довольно большое расстояние до моря Вилайет, а затем остановил коня, приподнялся на стременах и стал озираться. Судя по всему, Зеленые Пастбища — источник благосостояния Грифи — должны быть уже неподалеку.

И точно, впереди и слева варвар приметил сверкающее зеркало моря, а еще левее — ярко-зеленое пятно низины. Туда Конан и направил коня, свернув с большой дороги на боковую.

В колоколе езды от перекрестка стояла небольшая таверна. Конан подивился ее местоположению: неужели здесь бывает достаточно посетителей для того, чтобы это заведение не умерло естественной смертью?

Этот вопрос он и задал хозяину, заехав под дырявую крышу и попросив холодной воды на медную монету.

— Ты ведь приехал сюда, — меланхолически ответил хозяин. — Почему же ты интересуешься тем, бывают ли у нас посетители?

— Я спрашиваю из любопытства, — ответил Копан, озираясь по сторонам. — Ибо люди, ведущие оседлый образ жизни да еще рискнувшие завести что-то вроде таверны, всегда казались мне отчаянными храбрецами.

— Здесь не требуется особенной храбрости, — буркнул хозяин.

— Ты прикован к своей собственности, точно раб к веслу галеры, только, в отличие от раба, наложил на себя цепи добровольно, — ответил Конан. — С твоей точки зрения, это сущее безумие.

— Ты выглядишь как житель севера, — сказал хозяин, ничуть не обижаясь. — Ты похож на всех этих бритунийцев или аквилонцев, а рассуждаешь как здешний кочевник.

— Почему бы и нет? — хмыкнул Конан. — Своими светлыми глазами я вижу ничуть не хуже, чем кочевники — своими черными. Да еще владею преимуществом — ведь, по вашим воззрениям, синий глаз дурной.

И он нарочно вытаращил свои ярко-синие глаза, словно рассчитывая запугать хозяина. Но тот лишь махнул рукой.

— Напрасно стараешься, верзила, — пробормотал он. — Мы в тутошних краях такого навидались — нас ни светлым глазом не запугаешь, ни пустыми угрозами.

Конан сощурился.

— Ты говоришь о монстре?

— Если тебе все известно — для чего спрашивать?

И с этими словами хозяин отошел за прилавок, где у него нашлись срочные дела.

Конан допил воду, положил рядом с кружкой еще одну медную монету и выбрался из таверны. И сразу же увидел рядом со своим конем какого-то оборванца, который деловито осматривал великолепное животное, щупал ему бабки и даже заглядывал в пасть.

— Эй, ты! — гаркнул Конан. — Что ты здесь делаешь?

Оборванец изобразил на лице полное почтение к господину, явившемуся так внезапно.

— Ничего дурного, господин! — ответил он с поклоном. — Просто созерцал это прекрасное существо, созданное богами на радость человеку.

— Если ты насладился созерцанием, то отойди, ибо я собираюсь сесть в седло и продолжить путь, — приказал киммериец.

— О господин! — опять заговорил оборванец. — Мое имя Аббас, и я не хотел бы, чтобы между нами возникло какое-либо плачевное недопонимание.

— Между нами уже установилась полная ясность, — сказал Конан. — Отойди в сторону и не путайся под ногами, иначе, клянусь Митрой, я растопчу тебя!

Он вскочил в седло и пустил коня галопом. Настроение у киммерийца было дурным, его не покидали отвратительные предчувствия. Все здесь что-то недоговаривали, даже старый приятель Грифи, даже его очаровательная крошка-жена. Не говоря уж о хмуром трактирщике и хитром оборванце.

Однако монстр, несомненно, существует. На собственном опыте Конан убедился в одном: если тебе рассказывают о чем-то хорошем — можно и усомниться, но любые слухи о плохом всегда оказываются правдой.

Низина открылась перед всадником широченным ярко-зеленым пятном, усеянном белыми пятнами — то были овцы и козы, несомненно, принадлежавшие Грифи. Конан поехал вдоль края пастбища, внимательно рассматривая его. Несколько раз огромные лохматые псы с громким лаем подбегали к всаднику, дабы продемонстрировать ему, кто здесь всем заправляет. Но Конан не нарушал границ и не совершал ничего запретного, и потому псы отбегали, угрожающе ворча.

Конан спешился и наклонился к земле, пытаясь рассмотреть, есть ли здесь следы, не похожие ни на звериные, ни на человеческие, однако ничего не обнаружил. Он продолжал идти пешком, все более замедляя шаг и все острее ощущая близкую опасность. Инстинкты варвара предупреждали его о необходимости быть начеку. Конану стало казаться, что за ним кто-то наблюдает.

Он остановился и, выхватив меч из ножен, громко крикнул:

— Кто бы ты ни был — выходи!

Никакого ответа. Только ветви низкорослых кустов гнулись под порывами ветра.

Однако острый взгляд киммерийца успел ухватить движение за одним из кустов, и Конан безошибочно указал острием меча на того, кто прятался там:

— Я тебя видел. Выходи! Выходи, не бойся. Если ты не замышляешь дурного, то тебе ничего не грозит.

Куст заколебался, и навстречу Конану выбрался молодой человек, одетый в рваную рубаху и очень грязные штаны. Он был бос. Большой нос торчал на истощенном лице. Человек улыбался жалко и вместе с тем вызывающе.

— Кто ты такой? — властно спросил Конан.

— Я Аббас, здешний пастух, — был ответ.

Он поежился, и Конан вдруг уловил его сходство с тем оборванцем, который рассматривал коня возле таверны.

— Нет ли у тебя отца, Аббас? — поинтересовался Конан.

— У каждого человека есть отец, — молвил Аббас и переступил с ноги на ногу, не сводя с киммерийца тревожного взгляда.

— Я спрашивал не об этом, — нахмурился Конан. — Не играй со мной в словесные игры! Мне надоедает слышать увертки, я пускаю в ход мой меч.

— А я — моих собак, — тихонько пробормотал Аббас. — Но отец у меня действительно есть.

— Не мог ли я встретить его в колоколе пути отсюда, в таверне? — продолжал Конан.

— Да, — сказал Аббас. — Это он.

— У меня есть кое-какое дело в здешних краях, — сказал киммериец небрежно. — Так что, возможно, я задержусь на Зеленых Пастбищах на какое-то время.

— Неужто ты вознамерился уничтожить монстра, который запугал своими злодеяниями всю округу? Должно быть, ты — великий герой! Мы все живем здесь в страхе.

— Сколько здесь людей?

— Мой отец и я. Мы пастухи.

— Только двое?

— Основную работу делают собаки… Трудно найти людей, которые согласились бы жить в этих краях, — пояснил Аббас. — С тех пор, как здесь лютует монстр…

— Велики ли убытки? — продолжал расспросы Конан.

От Грифи он уже слышал о том, что странное чудище предпочитает убивать людей, но киммерийцу хотелось узнать подробности от пастухов, живущих в непосредственной близости от монстра.

— Смотря что считать убытками, — ответил Аббас с готовностью. — Овцам и козам нет никакого ущерба, и лошади остаются целы, и собак это существо не трогает, но вот люди… Люди — его главная добыча.

— Как мне показалось, места здесь довольно пустынные, — заметил Конан. — Где же ваш монстр находит себе пропитание?

— Я не знаю… — тихо отозвался Аббас.

— И почему вы с отцом до сих пор целы? — настаивал Конан.

— Не знаю… Ты должен мне верить, господин! — со слезами выкрикнул Аббас. — Я ничего не знаю о повадках этого зверя! Знаю только, что он задирает проезжих людей! Что он ест, когда нет добычи, почему он не трогает овец, где его лежка — ничего этого я не знаю!

— Ты его видел?

Аббас задумался, как будто до сих пор не решил еще для себя этого вопроса.

— Да… — выговорил он наконец. — Кажется… да. Вроде бы, видел. Издалека.

— Как он выглядит?

— Похож на огромного человека. Выше тебя. — Пастух показал рукой у себя над головой. — У него большие выпученные глаза, а вместо кожи — чешуя. И лапы с перепонками.

Довольно неплохо ты его разглядел, если учитывать, что смотрел издалека! — сказал Конан, хлопая пастуха по плечу. — Что ж, молодец. Покажи мне место, где я мог бы привязать коня и переночевать. Я поживу у вас, пожалуй, несколько дней.

Аббас махнул рукой в сторону небольшой хижины, крытой листьями и соломой.

— Здесь живем мы с отцом, — пояснил он. — Обиталище наше убогое, как и вся наша жизнь, господин, и за это я заранее прошу у тебя прощения. Ты ведь гость господина Грифи, не так ли?

Выговорив это, Аббас вдруг смутился.

— Да, я гость и давний друг господина Грифи, — подтвердил Конан. — Но тебе это откуда известно? Кажется, я еще ни словом о себе самом не обмолвился.

Аббас метнул на него быстрый взгляд.

— Слухи расходятся в этих краях быстрее кругов на воде, господин.

— Что ж, приму такое объяснение, — вздохнул Конан. — За неимением никакого другого. Принеси мне воды и позаботься о коне, Аббас.

Киммериец бесцеремонно занял хижину пастухов, предоставив Аббасу ютиться снаружи. Через два поворота клепсидры пришел отец молодого пастуха, и чуткий слух варвара уловил обрывки их разговора:

— … в таверне… спрашивал про монстра… живет у Грифи… неизвестно, кто такой…

Конан ухмыльнулся. Кажется, оба пастуха насторожились. Можно подумать, отцу и сыну на руку присутствие монстра. Оба они выглядели испуганными, это точно, но вот кто их запугал? Монстр или кто-то другой?

Конан почти не сомневался в том, что за всеми этими историями так или иначе скрывается Джамал. Если Грифи будет терять на своих пастбищах пастухов, то скоро он потеряет и само пастбище, и тогда для Джамала не составит никакого труда купить эти земли по дешевке.

Интересно, почему Аббас с родителем продолжают оставаться здесь, невзирая на очевидную опасность? И вот еще что хотелось бы знать Конану: какая участь постигла тех, кто старался уничтожить монстра? Почему-то киммерийцу с трудом верилось в то, что такой предприимчивый человек, как Грифи, уже не предпринимал попыток избавиться от чудовища.

Он приподнялся на локте.

— Эй, Аббас! Аббас! Иди-ка сюда.

Молодой пастух нырнул в хижину.

— Ты звал меня?

— Да. Скажи, были другие молодцы, охотившиеся на вашего монстра?

— Да, господин, было двое или трое. Все они погибли. — Аббас потупился. — Мне грустно вспоминать об этом. Это были отважные люди, и их смерть была ужасной.

— Подробнее! — приказал Конан.

— Их съели заживо. Затащили в пучину и… — Аббас осекся и быстро закончил: — Никто толком не знает, что произошло на самом деле, но этих людей больше не видели среди живых.

— Двое или трое, — медленно повторил Конан. — И что, их всех нанимал господин Грифи?

— Нет, — был ответ. — Они приходили по поручению первого супруга госпожи Джавис.

— Вы с отцом давно здесь работаете?

— Все эти зимы.

— И не боитесь?

— Я уже говорил господину, что мы живем в постоянном страхе, — сказал Аббас, ежась.

— А другие пастухи на этом пастбище были?

— Да.

— И что с ними?

— Погибли.

— Почему же вы с отцом уцелели?

— Потому что мы отходим далеко от нашей хижины и от дороги.

— Но, кажется, чудовище ловит также и путников, — стало быть, оно может выбираться на дорогу?

— Может быть, нам с отцом попросту везло, — сказал Аббас угрюмо. — Бывают же люди, оберегаемые богами.

— Ты не похож на любимчика богов, Аббас, — фыркнул Конан, за что был вознагражден злобным взглядом темных глаз. Киммериец лениво махнул рукой: — Ладно, ступай. Я должен побыть один и поразмыслить. Можешь принести мне чего-нибудь выпить.

Аббас ушел и больше не возвращался. Очевидно, желания принести гостю «что-нибудь выпить» у молодого пастуха не возникло.

Вечером в хижину ворвался старший пастух. Он увидел, что варвар мирно храпит, развалившись на соломенных циновках, и бесцеремонно растолкал его.

— Господин! Господин, проснись! Мы видели его! Мы только что видели его на пастбищах!

Конан вскочил и схватился за оружие.

— Монстр здесь? — спросил он.

— Да, господин, скорее! Если ты хочешь убить его, идем скорее! — торопил старший пастух.

Конан выбежал из хижины следом за ним и остановился. Собаки надрывались вдалеке, словно облаивали какое-то непонятное существо и не понимали, как себя вести: не то наброситься и разорвать, не то удирать, поджав хвосты, что есть мочи. Овцы беспокойно блеяли. А посреди зеленых зарослей стояло, покачиваясь, высоченное существо и размахивало перепончатыми лапами. Кожа у него была отчетливо зеленого цвета — это было хорошо видно в ярких лучах заходящего солнца.

— Туда! — рявкнул киммериец и помчался по болоту, перепрыгивая с кочки на кочку.

То и дело он оступался и падал, но всегда стремительно вскакивал и бежал дальше. Когда Конан в очередной раз растянулся на траве, чудище вдруг исчезло. Киммериец не мог понять, куда оно подевалось. Только что оно металось среди перепуганных овец и размахивало перепончатыми лапами — и внезапно все пропало. Овцы еще некоторое время бестолково носились взад-вперед, и разозленные псы сгоняли их на место.

Конан остановился и прикусил губу. Он успел позабыть, что такое — чувствовать себя одураченным.

Пренеприятнейшее чувство. Нужно будет поделиться этим с Грифи. Старине Грифи наверняка кое-что известно касательно обыкновения чудища неожиданно возникать перед глазами охотника и столь же неожиданно пропадать неведомо куда.

Конан осторожно двинулся вперед, держась прежнего направления. Навстречу ему выбежал молодой пастух.

— Ты видел его, господин?

Аббас казался чрезвычайно взволнованным. Он весь раскраснелся и тяжело дышал. Конан внимательно посмотрел на него.

— Да, — уронил киммериец, — я его видел.

— Я тоже! Я тоже! Он был совсем близко, и я сумел разглядеть его так же хорошо, как тебя!

— Успокойся, Аббас. Кажется, у него есть особенная причина не трогать тебя, так что можешь не беспокоиться — он и впредь оставит тебя в живых, — заметил Конан.

— Хорошо бы так и случилось, господин, но кто может предсказать, в каком настроении он будет завтра!..

Вместо ответа Конан молча покачал головой. От Аббаса пахло чем-то неприятным — острым и резким. Должно быть, так пахнет страх…

Конан прошелся по пастбищу под злыми взглядами собак, внимательно рассматривая примятую траву, сломанные ветки кустов, все, что могло бы считаться следами. Чудовище как сквозь землю провалилось. Но такого попросту не бывает! Не призрак же это…

Отвечая своим мыслям, Конан тряхнул головой. Призраки не похожи на саламандру и не едят людей. Да и вообще — все известные Конану привидения вели себя совершенно иначе…

А это что такое? Киммериец наклонился и поднял с земли то, что в первое мгновение принял за комок грязной земли или за тряпку.

— Шкура саламандры! — воскликнул он.

Аббас мгновенно очутился рядом.

— Можно к ней прикоснуться?

— Разумеется. Если я держу ее, значит, и для тебя она безопасна, — ответил киммериец.

Молодой пастух осторожно провел кончиками пальцев по шкуре.

— Убедился? — усмехнулся Конан. — Это шкура саламандры. Огромной, ростом с человека. Да, теперь я начинаю верить в то, что мне не показалось.

— Разумеется, не показалось, господин! — горячо заявил Аббас. — Ведь и собаки, и овцы его видели, не только ты. А собаки не могут различать привидений.

— Тебе и это известно? — Конан пристально уставился на молодого пастуха.

Тот горячо кивнул.

— О, господин, живя в глуши, можно многое узнать!

— Не сомневаюсь, — пробормотал Конан, рассматривая шкуру. Саламандры действительно часто сбрасывают шкуру, так что в находке не было ничего удивительного. Если не считать размеров этой кожи… Да еще того, что она, судя по ее виду, была сброшена довольно давно.

Со своей находкой в руках Конан отправился обратно в хижину. Он положил ее в углу, а сам растянулся на прежнем месте. К нему заглянул старший пастух. Мельком посмотрел на шкуру.

— Ты не боишься?

Конан приоткрыл один глаз.

— Чего мне бояться?

— Что чудовище придет за своей шкурой.

— Оно избавилось от этой кожи. Ни змеи, ни саламандры не возвращаются к тому, что больше им не нужно. Вот если бы это был труп самки-змеи — тогда можно было бы опасаться ее, с позволения сказать, супруга. А пустая шкура… — Конан презрительно свистнул и добавил: — Не мешай мне спать. Спросонок я бываю очень раздражителен. Впрочем, и не спросонок — тоже.

— Я положу это знание себе в сердце, — с поклоном ответил старший пастух и удалился.

* * *

Еще два дня Конан провел в хижине у пастухов, Он ел самую простую пищу и обходился без вина, употребляя ту же отдающую болотом воду, которую пили и сами его «гостеприимные хозяева». В конце концов Конану начало казаться, что он нанялся на какую-то совершенно неподходящую для него работу, и конца-края этой работе не предвидится.

Он вставал до рассвета и по нескольку колоколов бродил по пастбищам, рассматривая землю у себя под ногами — в поисках следов. Затем возвращался в хижину, где к тому времени уже находил приготовленную для себя скудную трапезу. После короткого отдыха киммериец опять выбирался на свою охоту — и так продолжалось до вечера, когда пастухи приносили ему ужин.

На третий день Конану решительно надоело обходить дозором Зеленые Пастбища, и он решил покончить с делом одним-единственным ударом. Он принес на пастбище шкуру саламандры, разложил ее и уставился на нее так, словно ожидал, что она оживет и заговорит с ним.

Младший пастух Аббас возник, как из-под земли, и вкрадчиво заговорил с киммерийцем:

— У тебя уже появились какие-то предположения, господин?

Конан резко повернулся к нему.

— Какие у меня могут быть предположения? У меня ничего нет, кроме этой пустой шкуры… Я приблизительно знаю, как выглядит это существо, но мне до сих пор неизвестно, где находится его логово.

— Ты не найдешь его логово, — убежденно произнес младший пастух. — Оно расположено глубоко под землей. Помнишь, как оно исчезло, когда ты заметил его в первый раз? Оно провалилось. Здесь, в болотах, есть несколько провалов/ которые уводят в подземную реку. Очень опасное место. Мы с отцом хорошо знаем эти края и никогда не гоняем скот в ту сторону. Вон там, видишь? Там, где трава ядовито-зеленого цвета?

Конан повернулся в ту сторону, куда указывал молодой пастух, и вдруг покачнулся.

— Что-то мне нехорошо… — проговорил варвар, опускаясь на землю.

Аббас встал над ним, глядя на склоненную голову варвара. Нехорошая ухмылка появилась на лице молодого пастуха. Конан не мог этого видеть, потому что уставился себе под ноги.

— Что с тобой, господин? — притворно озабоченным тоном осведомился Аббас. — Неужто тебе дурно? Эти болота странно действуют на чужаков, не привыкших к здешним испарениям…

Конан, хорошо разбиравшийся в людях, уловил в его голосе радостные нотки. Как ни старался Аббас скрыть своего ликования, киммериец легко уловил фальшь в его соболезнованиях.

— Голова кружится, — сказал Конан. — Все плывет перед глазами… Сейчас упаду.

Он действительно повалился набок и закрыл глаза. Несколько мгновений Аббас смотрел на поверженного киммерийца, а затем отвернулся и пронзительно свистнул. Ответом ему был такой же свист: должно быть, молодой пастух подал сигнал своему отцу, сообразил киммериец. Конан продолжал лежать неподвижно. Казалось, он не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой и превратился в жертву, которая только и может, что бессильно ожидать конца.

Киммериец ждал.

Со стороны провала — того самого места, которое только что показывал Аббас, — послышалось шлепанье. Кто-то быстро полз по болоту, перебирая перепончатыми лапами и время от времени сильно ударяя по земле хвостом. Конан поразился стремительности, с которым передвигалось это существо. Миг — и до киммерийца донеслось зловонное дыхание, вырывавшееся из разинутой пасти, и он услышал тихое шипение: тварь предвкушала добычу.

— Сюда, сюда! — бормотал в нетерпении Аббас. — Он здесь, здесь! Возьми его, а нас не трогай!

— Так вот что здесь происходило на самом деле, — спокойно проговорил Конан, поднимая на Аббаса холодный взгляд ярко-синих глаз. — Вы опаивали чужаков, а потом отдавали их зверю, и поэтому он не трогал ни вас, ни порученный вам скот.

— Я не… О, господин! Как ты мог подумать!.. — пролепетал Аббас. Он смотрел то на киммерийца, то на стремительно приближающегося монстра.

— Прощай, Аббас! — сказал Конан, вставая. — У меня хорошее обоняние. Сегодня я не пил воду, в которую вы подмешали мне настойку наперстянки.

И он бросился бежать.

Завывая от ужаса, Аббас побежал следом за киммерийцем.

Чудовище настигало людей. Болотному обитателю было безразлично, кого из двоих проглотить. Он готов был довольствоваться более медлительным.

С каждым шагом Аббас все больше отставал от Конана, и наконец до киммерийца донесся отчаянный вопль молодого пастуха: гигантская плотоядная саламандра схватила его. Конан развернулся и побежал обратно, вытаскивая на ходу из ножен меч.

Но чудовище почуяло неладное. Должно быть, какие-то зачатки сознания обитали в маленькой приплюснутой голове с широченной пастью, полной острых зубов.

Во всяком случае, чудищу и прежде доводилось видеть людей с мечами, и оно, кажется, хорошо знало, что от таковых не приходится ожидать добра. С громким шипением хищник помчался назад, уволакивая с собой свою добычу. Голова Аббаса беспомощно моталась из стороны в сторону, и Конан видел, что для молодого пастуха все кончено: он мертв.

Конан не испытывал ни малейшего сострадания к этому человеку. Несколько лет кряду они с отцом подмешивали яд в питье своих гостей — людей, которые им доверились, — а потом отдавали их на съедение чудовищу из глубины болот. Эти пастухи нарушали самый священный из неписаных законов человечества — закон гостеприимства, и потому не заслуживали ни малейшего сожаления.

Многое вставало теперь па свои места. Например, загадочное явление зверя посреди стада и столь же загадочное его исчезновение. У киммерийца не было ни малейших сомнений в том, кто изображал чудовище, нарядившись в шкуру саламандры, — очевидно, найденную на болоте и припасенную специально для подобного спектакля.

А ведь Конан в первые мгновения поверил увиденному! Поверил, хотя чудовище стояло на задних лапах, как человек. Истинное же чудовище передвигалось на четырех. Но Аббас в шкуре зверя предпочел подняться — иначе существовал риск, что Конан его попросту не увидит издалека.

Как ловко он потом сбросил шкуру и изображал удивление! Ловко — да. Но все же недостаточно, чтобы провести киммерийца. Потому что первые подозрения зародились у Конана уже тогда.

Гигантским прыжком Конан настиг зверя и уже занес над ним меч, как вдруг монстр со своей добычей провалился под землю. И на сей раз это не было представлением — из глубины донесся громкий всплеск. Чудовище и мертвый Аббас погрузились в подземную реку.

Конан осторожно отошел от провала. Не хватало еще утонуть в болотах. Бесславная кончина не входила в планы киммерийца.

Он повернулся и зашагал обратно.

Старший пастух уже спешил к нему навстречу. На лице пастуха играла улыбка, которая вдруг исчезла и сменилась выражением панического ужаса.

— Ты?.. — выговорил пастух, даже не пытаясь скрыть своего разочарования. — Ты жив?

— Разумеется, — бросил Конан. — Я видел чудовище, хоть и не успел убить его. Жаль, конечно, было позволять ему скрываться с добычей, но игра еще не закончена.

— С добычей? — переспросил пастух, тупо глядя на Конана и словно пытаясь дознаться, о чем тот говорит.

Конан пожал плечами.

— Жаль Аббаса — смышленый был паренек, и не без актерского дарования. Но для него все кончено. Надеюсь, в Серых Мирах он обретет успокоение. Если, конечно, не повстречает там тех, кого вы с ним отправили туда же раньше положенного им срока.

— Аббас! — закричал пастух, хватаясь за голову. — Ты позволил!

— Почему бы и нет? — ухмыльнулся Конан. — В конце концов, каждый получил по заслугам. Разве не так, достопочтенный?

— На его месте должен был быть ты! — выл пастух. Он рухнул наземь и принялся кататься по траве, вырывая из бороды клочки волос. — Это тебя должен был съесть зверь! Тебя, а не его!

— Люди взаимозаменяемы, — назидательно произнес Конан, глядя на него сверху вниз. —

Особенно если рассматривать их как пищу. Прощай — и впредь веди себя хорошо, иначе я расскажу господину Грифи, чем ты здесь занимаешься.

Конан, впрочем, и без того собирался открыть Грифи глаза на происходящее на Зеленых Пастбищах. Однако заменять пастуха сейчас было бы неразумно. Старик, по крайней мере, знает, с чем имеет дело, и у него есть какие-то шансы уцелеть, а свежий человек, будь он хоть десять раз преданным и честным, погибнет сразу.

Оставив пастуха рыдать и проклинать киммерийца с его коварством, Конан повернулся к нему спиной и зашагал обратно к хижине. Ему не хотелось пока оставаться на пастбище. У него возникло внезапное желание вернуться в усадьбу Грифи. Конан привык доверять своим инстинктам и обычно следовал порывам, когда они у него появлялись.

Может быть, в усадьбе кроется разгадка…

* * *

— Ты уже вернулся? — такими словами Грифи встретил своего друга. — Так скоро? Ну что, видел тварь?

— Видел и даже беседовал с нею, — хмыкнул Конан. — Нехорошие дела творятся на твоих пастбищах, Грифи. Даже не знаю, с чего начать рассказ.

— Начни с главного: ты убил его?

— Пока нет.

Грифи нахмурился.

— Конан, я рассчитывал на твою помощь.

— Я ведь ни от чего не отказываюсь… Помилуй, Грифи, прошло всего три дня! Дай мне хотя бы еще три дня сроку. Смотри, что я тебе привез.

И Конан вытащил из свертка шкуру саламандры. Грифи сморщил нос.

— Воняет отвратительно. Что это такое?

— Приблизительно так выглядит чудовище — самый привлекательный обитатель твоих земель.

Конан растянул шкуру. Грифи внимательно осмотрел ее, затем перевел взгляд на киммерийца.

— Похоже на большую саламандру.

— Так и есть, — кивнул Конан. — Здоровенная саламандра. Прямо у меня на глазах загрызла пастуха.

— И ты ничего не сделал?

— Кое-что я сделал… Грифи, умоляю тебя, не спрашивай сейчас ни о чем. Я знаю твой нрав. Ты настоящий берсерк. Если ты узнаешь всю правду раньше времени, ты впадешь в неистовство и покалечишь лишних людей. Клянусь Кромом, когда настанет время, я сам укажу тебе на тех, кого следует покалечить, — и впадай себе в ярость на здоровье. А сейчас распорядись, чтобы для меня приготовили купальню с ароматическими маслами, самое лучшее вино и самое сочное мясо. Помнишь ту красотку, которая заглядывала в комнату, когда я только-только к тебе прибыл? Пусть она мне прислуживает. Клянусь, я пальцем ее не трону без ее желания.

Грифи рассмеялся.

— Вижу, простая жизнь в пастушьей хижине приохотила тебя к роскоши аристократов.

— У цивилизации есть хорошие стороны, — проворчал варвар. — Я никогда этого не отрицал. Впрочем, оставляю за собой право считать всех так называемых цивилизованных людей глупцами и неженками. Ступай, распорядись.

Грифи рассмеялся, хлопнул Конана по плечу и ушел.

Спустя один поворот клепсидры, киммериец уже нежился в гигантской каменной купальне, в теплой воде, благоухающей лепестками цветов. Девушка с тонкими смуглыми руками подливала горячую воду из кувшина или подавала сладости и напитки. Киммериец принимал ее заботы с видом полного равнодушия.

Наконец девушка сказала:

— Ты чем-то недоволен, господин?

— С чего ты взяла?

— Ты не улыбаешься.

— Я должен улыбаться? — удивился Конан.

— Когда господин доволен, он улыбается.

Конан оскалился в жуткой ухмылке. Девушка вскрикнула от ужаса.

— Я пошутил, — сообщил киммериец, перестав ухмыляться.

Она недоверчиво уставилась на него.

— Ты пошутил? — переспросила она. — Это такая шутка? Я тебе совсем не нравлюсь?

— Ты мне очень нравишься, — серьезно сказал Конан, — но я дал честное слово моему другу Грифи, что не стану пользоваться своим положением. Иначе я давно бы затащил тебя в эту самую купальню…

Девушка захлопала ресницами, явно не зная, как относиться к этим словам. Конан не стал ничего объяснять.

— Ты хорошенькая, — сказал он. — Ты мне нравишься. Может быть, ночью? Если хочешь, приходи. Грифи не будет против.

Она быстро прикоснулась к его виску, потом наклонилась и поцеловала в губы. Конан не выдержал. Он схватил девушку своими могучими ручищами и прижал к себе. Она успела лишь слабо взвизгнуть. Еще мгновение — и оба они барахтались в теплой воде, разбрызгивая вокруг капли ароматического масла.

* * *

— Как тебя зовут? — спросил Конан красавицу некоторое время спустя.

— Жасмин.

— Чудесное имя. Тебе нравится в доме у Грифи?

— Он очень добр с нами, — сказала Жасмин. — И он, и госпожа Джавис.

— Я хочу спросить тебя по секрету, — прошептал Конан, — что ты знаешь о Джавис?

Девушка почему-то испугалась.

— Я не должна говорить о господах!

— Ничего, мне можешь сказать что угодно. Я тебя не выдам, — заверил Конан.

— Госпожа Джавис принадлежит к древнему вендийскому народу, — сказала Жасмин, оглядываясь по сторонам и ежась, как будто ожидая, что вот-вот кто-то появится и разоблачит болтушку. — Мне почти ничего об этом не известно. Народ ее матери обитал в дремучих лесах, но они не дикари. У них странная, жестокая религия. Госпожа Джавис давно ушла от своего народа. Она никогда даже не видела подобных себе. Она добрая, и господин Грифи любит ее. Мы все любим ее. Я больше ничего не знаю.

— Ладно, ступай, — сказал Конан.

— Я должна помочь господину вытереться полотенцами, — робко возразила Жасмин.

— Ступай, — повторил Конан. И презрительно глянул на мягкие полотенца. — Вытираться? Зачем еще? Вот глупости! Масло должно хорошенько впитаться в кожу, иначе для чего наливать его в воду?

— Господину лучше знать, — смиренно согласилась Жасмин.

— По крайней мере, так поступала одна очень высокопоставленная дама в Султанапуре, — с важным видом добавил Конан.

Устрашенная его познаниями касательно привычек и обыкновения высокопоставленных султанапурских дам, Жасмин с низким поклоном удалилась, а Конан уселся на край каменной купальни и уставился в воду.

Обычно в такие огромные каменные лохани воду наливали из бочек, а потом вычерпывали ковшом. Но в доме Грифи все обстояло иначе. Жасмин лишь вытащила затычку, и вода сама уходила из купальни.

Конан созерцал отверстие в полу и маленький водоворот, образовавшийся над ним. Странно, но вода то пузырилась, как будто некая сила вталкивала ее обратно, то вдруг принималась кружиться с неистовой скоростью, словно то, что мешало свободному стоку, неожиданно исчезало. Затем тонкое благоухание ароматического масла сменилось знакомой болотной вонью.

Конан прикусил губу. Ему начало казаться, что он кое-что понял…

Обмотав бедра первым попавшимся лоскутом, Конан выскочил из комнаты и бросился бежать по усадьбе в поисках Грифи.

Владелец имения обнаружился в саду. Он внимал игре на лютые. Заезжий лютнист, родом из Заморы, остроносый человек с загорелым лицом, меланхолически щипал струны.

— Нечасто встретишь столь утонченного знатока, — говорил он, обращаясь к Грифи. — Здешняя музыка просто ужасна. Какое-то лишенное мелодии завывание. А вендийские флейты? Это отвратительно. Вы знаете, что их делают из человеческих костей? Лютня — инструмент благородный и изящный.

— Ну, есть ведь еще волынка… — начал было Грифи робко.

— Помилуйте! — лютнист скривился так, словно речь зашла о чем-то крайне неприятном. — Их делают из плохо выделанных козьих шкур, и когда они раздуваются, то страшно смердят. Нет, мой господин, вы должны услышать новое сочинение, которое я написал специально в честь…

В этот миг обнаженный варвар выскочил из розового куста. Мокрые черные волосы спадали на широченные плечи Конана, синие глаза ярко блестели на смуглом лице. Громовым голосом он закричал:

— Вот ты где, Грифи! У меня есть мысль!

— Боги! — взвизгнул лютнист. — ЧТО ЭТО?

— Это мой старый друг, — строгим тоном произнес Грифи. — Исполняйте вашу мелодию, а мы пока побеседуем. Сядь, Конан, и прикрой свою наготу.

Конан глянул на себя, пожал плечами и, подстелив на землю полотенце, уселся.

— Расскажи о своих купальнях, Грифи, — попросил Конан.

— Кажется, я посоветовал тебе прикрыть наготу, — напомнил Грифи.

Конан сердито тряхнул черными волосами:

— Я не шучу. Грифи, расскажи о своих купальнях. Куда уходит водосток?

— Куда-то под землю, — рассеянно ответил Грифи. — Не понимаю, почему тебя это занимает. Ты никогда не видел таких купален?

— Не имеет значения, что я видел и чего не видел… — пробормотал Конан. — Возможно, мне встречались такие вещи, о которых ты даже помыслить не можешь. Сейчас важно другое. Под твоей землей протекает подземная река, не так ли? И в эту реку есть несколько входов — так называемых провалов?

— Ну, кажется… Я никогда об этом не спрашивал.

— Купальня досталась тебе от твоего предшественника или ты соорудил ее сам?

— Нет, она была здесь изначально… Копан, я так и не вник в суть твоих вопросов!

Ты не обязан вникать ни в какую суть, — сказал Конан, поднимаясь и великолепно пренебрегая забытым на земле полотенцем. — Главное — ты ответил на мои вопросы. Наслаждайся, Грифи. Оставляю тебя наедине с этим мушиным щипателем струн.

— Мушиным? — возмутился лютнист.

Ho Конан уже удалился, шагая широким шагом и вдыхая свежий воздух полной грудью.

* * *

Очевидно, Грифи был сердит на своего друга, потому что весь день избегал Конана и всячески уклонялся от разговоров с ним. Хозяин усадьбы даже не вышел к обеду, объявив слугам, что намерен перекусить у себя в кабинете, за чтением редкого манускрипта. Он, дескать, отыскал весьма любопытный текст и намерен посвятить остаток дня изучению его.

В конце концов Конану надоело ждать приятеля для откровенного разговора. Не слишком-то киммериец нуждался в откровениях Грифи, если уж говорить честно. Кое-что было Конану ясно и без всяких рассказов. Оставалось прояснить одну-две детали, а вот их Грифи вполне может не знать. Так что полагаться следовало лишь на собственную сообразительность да еще на свои наблюдения.

Конан удобно устроился в отведенной ему комнате и погрузился в размышления. Снова и снова перебирал он в мыслях впечатления последних дней: болото, подземная река, чудовище, живущее в глубине болот, двое коварных пастухов, странно устроенная купальня, малютка-жена Грифи, злобный и коварный Джемал, претендующий на Зеленые Пастбища…

Все это было каким-то образом связано между собой. Осталось только правильно проследить все связи, а затем — лишь обрезать ниточку в нужном месте.

Занимаясь умственными построениями, Конан незаметно погрузился в сладкую дремоту. Он ожидал скорого появления Жасмин. Поэтому ощутив в комнате женское присутствие — по легкому нежному запаху благовоний, по слабому дуновению ветерка, поднятому развевающимися одеждами, по шелковистому прикосновению волос, — Конан радостно зарычал и сжал тонкий стан в объятиях.

Женщина пискнула и попыталась высвободиться, но Конан, посмеиваясь, лишь целовал ее волосы.

— Как хорошо, что ты пришла! — сказал он наконец и взял ее за плечи, чтобы оттолкнуть от себя и рассмотреть получше. И тут же прикусил губу от смущения.

В его объятиях очутилась вовсе не Жасмин, как надеялся киммериец, а госпожа Джавис, крохотная жена Грифи.

— Ну, — сказал Конан спокойным, ровным тоном, — надеюсь, сударыня, вы объясните мне, что все это значит!

Джавис моргнула, удивленная подобным обращением. Затем она вспомнила о том, что является хозяйкой этого дома, госпожой, и возмущенно воскликнула:

— Как вы смеете!

— Не перебивайте! — сказал Конан все тем же надменным голосом. — Объяснитесь, иначе я разбужу весь дом!

У Джавис задрожали губы — она готова была заплакать, и Конану вдруг стало ее жаль.

— Да будет вам, — сказал он примирительно. — Я не хотел ни напугать вас, ни обидеть. Честно говоря, я принял вас за другую.

— Так вы кого-то ждете? Мне, в таком случае, лучше уйти!

— Нет. — Конан задержал ее, схватив за руку. — Я назначил встречу вашей служанке, Жасмин. Она чудесная девушка и, как мне показалось сегодня днем, мы поладили. Но это может подождать. Вы пришли, чтобы рассказать мне кое-что, а это гораздо важнее.

— Да. — Она помедлила, а затем проговорила, словно решившись на что-то важное: — Я могу увидеть шкуру этого чудовища?

— Разумеется.

Конан вытащил из-под ковра шкуру и разложил ее перед хозяйкой. Маленькая женщина внимательно уставилась на оболочку чудовища. Она прикоснулась к шероховатой коже, дотронулась до перепонок на лапах, до головы. Дрожь пробежала по ее телу, и она, вскрикнув, спрягалась на груди у Конана.

— Не нужно бояться, — сказал варвар ласково и провел ладонью по ее волосам. — Это ведь всего лишь сброшенная кожа.

— Оно придет за мной, — прошептала молодая женщина. — Я это знаю… Мне снилось нечто похожее.

— Снилось? — Конан нахмурился. Обычно он не доверял снам, но не в подобных случаях. — А что вам снилось? Расскажите! Мне вы можете рассказать.

Она слабо улыбнулась.

— Я не говорила об этом даже моему господину Грифи.

— Но я ведь не ваш господин Грифи, а всего-навсего Конан, — заявил киммериец. — Ваш друг. Можете закрыть глаза и считать меня своим родственником, если хотите.

Она с благодарностью посмотрела на него.

— Вам, наверное, уже говорили, что моя мать была из древнего народа, жившего в Вендии. Никто не знает, откуда произошел этот народ, и почему он вымирает. Но в те зимы, когда это племя еще процветало, люди поклонялись древнему божеству. В отличие от многих богов Хайбории, это божество во плоти обитало среди своих почитателей. Оно помогало женщинам рожать, а мужчинам — убивать дичь, но за это требовало жертвоприношений. Каждый год ему отдавали юную девушку, и никто не знал, что с нею потом происходило.

Я не знаю, какой облик имело божество народа моей матери, но думаю, что оно напоминало огромную саламандру. — Молодая женщина показала на трофей Копана. — Я полагаю так потому, что именно это начало являться в моих снах. И я верю, что сны эти насылает мне моя мать, которая боится за мою жизнь, а может быть, и призывает меня отринуть страх и отдаться в качестве жертвы божеству моего народа.

— Продолжайте, и прошу, избавьте меня от бредней о небожителях, — фыркнул Конан. — Я никогда в жизни не поверю, будто мать желает принести свою дочь в жертву какому-то мокрому монстру. Вздор!

Джавис вздохнула.

— Как бы то ни было, но огромная саламандра — покровитель нашего народа. Раз в году, на праздник в свою честь, она показывалась из-под земли и веселилась вместе с прочими, а затем забирала свою жертву и исчезала в подземных реках. Вот и все, что мне известно. В моем сне этой жертвой всегда бываю я. Я вижу себя с венком на волосах, украшенную, как невеста, в оранжевых шелках и с браслетами на ногах. Я танцую возле костра, а чудовище лежит рядом и смотрит на меня жадными глазами, и из его зубастой пасти вытекает слюна.

— Какой восхитительный сон, — сказал Конан. — Надеюсь, скоро вы от него избавитесь.

— Есть еще одна вещь, — добавила, помолчав, Джавис. — Несколько раз случалось так, что я едва избегала гибели.

— И Грифи об этом, разумеется, тоже не знает, — утвердительно произнес Конан.

Джавис вздохнула.

— У моего мужа достаточно забот, чтобы тревожить его еще и этим. Однажды у меня понесли кони, остановить их удалось только чудом. Другой раз я упала в бассейн. Клянусь, меня толкнули — но я так и не поняла, кто это был, потому что рядом никого не было. Были и другие случаи.

— Вы уверены, что вас хотят убить?

— Да, — сказала Джавис. — Не так, так эдак. И в довершение всего на наших землях появляется саламандра. Теперь мне точно не избежать гибели. Все прочее было лишь обычным покушением на жизнь человека, но саламандра… божество моих предков… Это — судьба. А уйти от судьбы еще никому не удавалось.

Конан взял Джавис за подбородок и обратил к себе ее серьезное маленькое личико.

— Да, — промолвил киммериец, — совершенно с вами согласен. Избегнуть судьбы невозможно. Но кто вас убедил в том, что быть съеденной чудищем, будь оно хоть трижды божеством ваших предков, — это и есть ваша судьба?

* * *

Джавис ушла, успокоенная. Было в Конане нечто, внушавшее ей уверенность. В самом деле, отчего она думает, будто непременно должна погибнуть в зубах монстра? Кто внушил ей эту мысль? И кто насылает на нее эти жуткие сны?

А киммериец растянулся на коврах. Ему больше не спалось. В комнате витало благоухание, оставшееся после посещения женщины, и Конан думал о прекрасной Жасмин, о ее гибком геле, о ее тонких руках и влажных глазах. Славная девушка. Хорошо, что Грифи добр со своими слугами.

Впрочем, у Грифи издавна была собственная теория на сей счет. Он полагал, что рабы должны обожать своего господина, и приложил немало сил, чтобы сделаться именно таким обожаемым господином. «Так мне спокойнее живется», — говаривал он еще в те времена, когда слуга у него имелся всего один, глухой на левое ухо и слепой на правый глаз. Этот лукавый тип всегда оказывался обращенным к своему хозяину либо слепым глазом, либо глухим ухом. И все же Грифи ухитрялся ладить даже с ним.

Однако странно, что Жасмин так и не пришла. Конан начал ворочаться. Тревога зародилась в глубине его души и постепенно начала разрастаться. Почему девушка пренебрегла приглашением варвара? Кажется, ей понравилось то, что произошло между нею и Конаном во время купания… Неужели она притворялась, и Конан нарушил свое правило — не принуждать женщин к тому, что им не по душе?

Heт, не может быть! Киммериец не мог припомнить ни одну, которая не ушла бы от него довольной.

Но если Жасмин что-то задержало, и это «что-то» — не господин Грифи… тогда что же?

Конан вскочил. Внезапно ему показалось, что времени у него не осталось. Он выскользнул из своей комнаты и бесшумно пошел по дому.

Вот покои господина Грифи. Там все тихо. Конан осторожно заглянул в щелку между портьерами. Грифи безмятежно храпел на широченной постели, рядом с ним прикорнула маленькая Джавис. Крохотная собачка, явно купленная для того, чтобы забавлять госпожу, приподняла мордочку и внимательно уставилась на Конана, но киммериец тихо зашипел, и псина снова разлеглась на подушках.

Убедившись в том, что Жасмин не ночует в постели своего господина, Конан окончательно впал в беспокойство. Что задержало красавицу? Какое непредвиденное обстоятельство?

Киммериец прошел на заднюю половину дома, туда, где обитали слуги, и вдруг услышал приглушенный шум. Как будто кто-то боролся, стараясь не разбудить окружающих. И сквозь этот шум Конан разобрал сдавленные рыдания и знакомое шлепанье перепончатых лап.

Сомнений больше не оставалось. Чудовище проникло в дом и пытается насладиться добычей!

— Проголодалась, гадина! — заворчал, как дикий зверь, Конан. Он выхватил нож и бросился туда, откуда доносился шум.

Когда он сорвал портьеру и влетел в комнату, то увидел, что все вокруг разбросано, как будто здесь только что отчаянно дрались. Кувшины и вазы были разбиты и расшвыряны по углам, ковры скомканы, одежды разорваны и покрыты кровью и слизью. Жасмин билась в лапах чудовища. Зверь придавил ее к полу, поставив перепончатую лапу ей на спину, и наклонился над шеей девушки, намереваясь перекусить ее.

Конан метнул нож, целясь в глаз монстра. Клинок сверкнул в полумраке и вонзился в голову чудища чуть выше глаза, над веком. Послышался стук, нож отскочил от твердого черепа и со звоном упал на пол.

Однако чудище дернулось и приподняло лапы.

Этого было довольно, чтобы Жасмин, рыдая, отползла в сторону. Она скорчилась в углу и закрыла лицо руками.

Конан одним гигантским прыжком переместился туда, где извивалось чудовище, и схватился с ним. Могучими руками киммериец обхватил монстра и попытался задушить его. Чудовище шипело и тянулось разинутой пастью к человеку. Конан задыхался от зловония. Когтистые лапы шлепали киммерийца по спине и пытались разорвать на нем одежду.

Они покатились по полу, сцепившись в смертельном объятии.

Жасмин тем временем очнулась от своего забытья. Она подобрала нож и, улучив момент, с силой вонзила его в спину чудовища, целясь между лопаток. Хватка зверя ослабла. Конан выпрямил руки, отодвигая от себя оскаленную морду чудовища.

Он не столько услышал, сколько почувствовал, как хрустнули шейные позвонки гигантской саламандры.

Затем тяжелое тело обмякло, лапы упали на пол, голова откинулась назад, а хвост несколько раз стукнул по полу и остался лежать неподвижно, как полено.

Конан отшвырнул от себя труп и сел на иолу, тяжело переводя дыхание. Жасмин стояла рядом, выпрямившись на коленях. Конан взял ее за руку и притянул к себе.

Девушка с протяжным рыданием бросилась ему на грудь. Конан обнял ее и почувствовал, что ее сотрясает крупная дрожь.

— Все кончено, — прошептал Конан, гладя ее по спине. — Ты убила его. Он больше никогда не появится. Посмотри на него. Посмотри на пего, Жасмин!

Она заставила себя открыть глаза и взглянуть туда, где бесформенной массой лежал труп чудовища. При виде монстра девушка содрогнулась всем телом.

— Это было ужасно! — вырвалось у нее.

— Ты победила его, Жасмин, — повторил Конан. — Ты храбрая девочка.

— Что это было, Конан? — жалобно спросила она. В ее голосе звучала обида, и Конан вдруг понял: эта молодая рабыня никогда не знала зла. С ней всегда хорошо обращались. Никто никогда не был с ней жесток или несправедлив. Господа всегда баловали девушку, а ее обязанности были легкими и приятными.

— У твоего хозяина есть враг, — объяснил Копан. — Джемал. Очень злой человек, Жасмин. Он совершает ужасные вещи. Он убил свою пятнадцатую жену только за то, что она хотела убежать от него. Но это злодеяние он совершил между делом, просто потому, что счел нужным поступить именно так. А главная его задача — уничтожить господина Грифи и его жену. Я думаю, это он вывез из Вендии чудовище, приученное нападать на женщин из народа госпожи Джавис. Я не верю, Жасмин, в то, что это — божество, пусть даже древнее. Божество все-таки соблюдает могуществом. А это — просто гигантская саламандра, привыкшая поедать человеческую плоть, только и всего. Наивная вера госпожи Джавис едва не погубила ее.

— Но зачем этому Джемалу убивать Джавис и господина Грифи? — пролепетала Жасмин.

— Чтобы завладеть Зелеными Пастбищами, разумеется…

Конан вздохнул.

— Я думаю, Жасмин, самое время разделаться с этим господином Джемалом. Довольно он коптил небо, довольно причинял вреда другим людям. Не то чтобы я был таким человеколюбивым, но… Такие, как Джемал, просто не должны жить! Мне доводилось отправлять в Серые Миры куда более достойных людей. Вставай, Жасмин, сегодня ты ночуешь у меня в комнате.

— Я… не могу, — пробормотала девушка.

— Тебя никто не заставляет ничего делать, — заверил Конан. — Просто будешь спать рядом со мной. Видишь ли, — добавил он с серьезным видом, — иногда мне снятся кошмары. Особенно после таких вот историй. — Он кивнул в сторону убитого зверя. — И тогда мне бывает нужна поддержка какого-нибудь живого, теплого существа. И лучше, если это будет женщина.

* * *

Ежегодная ярмарка в Шандарате открывалась шумным празднеством. Прямо на улицах были расставлены столы с угощением, и на каждом перекрестке имелись бочки с вином, возле которых дежурили пьяные виночерпии. Ближе к вечеру начались представления бродячих артистов, которые съехались в город за несколько дней до начала торжества.

Повсюду что-нибудь происходило, так что любой зевака мог отыскать себе зрелище по вкусу: тут жонглировали факелами, там балансировали на шаре или ходили по канату. Но больше всего народу собрал заезжий кудесник из Бритунии. Рыжеволосый, в причудливом одеянии из шелка и шкур, с бахромой и колокольчиками, в меховой шапке, надвинутой на самые брови несмотря на жару, бритуниец выступал вместе с лютнистом. Лютнист исполнял громкие странные мелодии и что-то напевал, приплясывая, в то время как рыжеволосый громко выкликал:

— Спешите посмотреть на диво! Только сегодня! Спешите видеть чудовище!

Его пронзительный голос разносился по всей улице, и люди сбегались к большой бочке, установленной на телеге, дабы лицезреть чудовище, которое привез с собой бритуниец.

Рыжеволосый охотно рассказывал:

— Оно обитает в подземельях, оно живет на дне самых глубоких подземных озер и питается глубоководными рыбами, слепыми и без чешуи, что живут в этих странных местах…

Народ теснился возле бочки, по очереди заглядывая внутрь и сплевывая от отвращения. На дне бочки действительно сидел монстр. Его шкура пересохла, чешуйки торчали и грозили отвалиться. Чудовище шевелило перепончатыми лапами и бессильно рычало, ворочая плоской головой.

Лютнист с мрачным лицом дергал за струны, извлекая из инструмента зловещие звуки.

— Дорогу! Дорогу господину Джемалу! — раздались крики в конце улицы.

Толпа быстро начала редеть, потому что слуги господина Джемала в подобных случаях не церемонились: если их хозяину требовалось пройти, они расчищали ему путь ударами плетей.

Скоро перед бочкой предстал сам господин Джемал. Хозяина бочки он удостоил лишь коротким, пренебрежительным взглядом. Стоит ли заезжий чужестранец того, чтобы великий Джемал расточал на него свое драгоценное внимание!

— Это ты — владелец чудовища? — высокомерно спросил Джемал, заглядывая в бочку.

— Да, мой господин, — с низким поклоном ответил бритуниец. Он говорил с ужасающим акцентом, так что его едва можно было понять, а лохматая шайка еще ниже наползла ему на глаза.

Согнувшись в поклоне, чужестранец застыл. Это понравилось Джемалу. Похоже, чужак знает свое место и умеет держаться в присутствии знатных людей!

— Где ты раздобыл чудовище?

— Его поймали пастухи неподалеку отсюда, на болотах, — объяснил рыжий. — Я заплатил им хорошие деньги, господин! Я разбираюсь в таких вещах. Это очень дорогое животное. Оно очень свирепое, господин, оно может задрать корову и убить человека.

— Как же ты намерен содержать его?

— О, мой господин, я держу его на цени и кормлю лягушками! — охотно объяснил бритуниец. При этом он почему-то развеселился и принялся фыркать на все лады, так что лютнисту пришлось скорчить самую свирепую рожу, на какую он только оказался способен, и извлечь из несчастной лютни ряд немелодичных завываний, которые, по мнению музыканта, наиболее созвучны туранской душе.

— Это дорогой и серьезный зверь, — заявил Джемал. — Вроде гепарда. Ты, конечно, даже не слыхал о том, что на востоке многие знатные люди держат у себя гепардов вместо собак, чтобы те помогали им в охоте.

— О, господин! — возопил бритуниец, склоняясь еще ниже и подобострастно тряся головой.

— Да, можешь запомнить это, — милостиво позволил Джемал. — А теперь послушай. Я тоже люблю охоту, и я — знатный господин. Ты понял, что это значит?

— О, господин? — вопросил бритуниец.

— Это значит, что я намерен купить у тебя твое животное! — сказал Джемал. — Оно будет помогать мне в охоте. Иногда я охочусь на болотах на берегах моря Вилайет. Тебе это ясно?

— Как белый день, господин, — сказал рыжеволосый и поежился. От непрерывных поклонов у него затекала спина.

— Вот тебе деньги, — объявил Джемал, вручая бритунийцу кошель, набитый монетами. — Я забираю твое животное. Оно слишком хорошо для того, чтобы какой-то пустоголовый иноземец показывал его зевакам на ярмарке.

Джемал сделал знак слугам, и те потащили повозку с поставленной на нее бочкой. Бритунец выпрямился и со странным выражением лица долго смотрел в спину удаляющемуся Джемалу. Как будто хотел навсегда вместить этого человека в свою память.

* * *

Джемал потирал руки от удовольствия. Удача сама повернулась к нему лицом! Проклятые пастухи, несомненно, погибли. Джемал не сожалел о них. Они получили по заслугам, жалкие предатели!

Главное — чудовище теперь в руках у своего истинного хозяина. Осталось лишь вернуть его в дом Грифи и выпустить там. Остальное произойдет само собой.

* * *

Конан постучал в ворота усадьбы Грифи на рассвете. Грифи сам открыл ему и бросился навстречу своему другу.

— Ну что, как все прошло? — спросил он нетерпеливо.

— Я голоден, — объявил Конан. — Кроме того, мне понравилось ароматическое масло, которое твои служанки наливают в каменную купальню вместе с горячей водой. Приятный запах. Забери эту шкуру и сожги ее. От нее сохнет кожа.

— Я понял, понял, — поспешно проговорил Грифи. — Тебе необходимо ароматическое масло.

— И девочка по имени Жасмин, — добавил Конан. Он потянулся и засмеялся, оглядываясь по сторонам. — Ты сделался настоящим туранским лордом, Грифи!

* * *

Слуги обнаружили господина Джемала со сломанной спиной в его личных покоях. Кругом видны были следы перепончатых лап, так что ни у кого не оставалось сомнений в том, кто повинен в гибели этого человека.

Чудовище так и не нашли. Очевидно, оно исчезло в болотах навсегда.