Усталый конь то и дело спотыкался о корни деревьев и поваленные буреломом стволы. Рыжее солнце задевало своим животом за верхушки елей. Близились сумерки. Конан то и дело погонял своего скакуна в надежде до наступления темноты добраться до какого-нибудь селения. Прошлую и позапрошлую ночи провел он под открытым небом, утолив голод черствой лепешкой, размоченной в ручье, и закутавшись в шерстяной плащ, не спасавший от предрассветной сырости. Но нынче у него были все основания рассчитывать на более удобный ночлег: судя по всему, граница между Коринфией и Немедией, пролегавшая в мрачных еловых лесах, им уже пройдена, и должны начаться более обжитые места. Об этом же говорила и тропа, по которой он ехал, становившаяся все шире, явно протоптанная людьми, а не оленями или зубрами.

Киммериец держал путь на север, в Нумалию. У него не было нужды особенно торопиться, ни одно срочное дело не ждало его в этом немедийском городе, но все же он предпочел бы миновать дикие и неприветливые леса поскорее.

Намного лучше он чувствовал себя в степях или в горах, где глазам его открывался широкий простор, где кругозор его не был сжат высокими хвойными великанами. Да и конь его в степи или на луговине не спотыкался бы так часто.

Миновав пруд с черной водой, заросший осокой, ирисами и кувшинками, Конан с удовольствием отметил, что тропа стала еще шире, еще утоптанней, а по обеим сторонам стали попадаться свежие пни и ворохи обрубленных веток.

Еще через недолгое время до него донеслись типичные звуки, сопровождающие поселение землепашцев и пастухов: лай собак, крики домашней птицы, мычание коров, возвратившихся с пастбища…

Деревня, разом открывшаяся перед ним за поворотом тропы, лежащая в уютной, зеленой ложбине с высокой травой, была совсем маленькой. Домов двенадцать — пятнадцать, не больше. Дома из толстых бревен, приземистые и очень прочные на вид, как это свойственно всем немедийским поселениям, стояли россыпью. Извилистая и тонкая, золотящаяся в лучах закатного солнца речушка… Аккуратно ухоженные лоскуты огородов… Светлые камни погоста, издали похожие на рассыпавшиеся детские кубики…

Тонкие струйки дыма из нескольких труб…

По опыту киммериец знал, что в столь маленьких деревнях, как эта, не бывает ни постоялых дворов, ни трактиров.

Чтобы не тратить зря времени, он решил попроситься на ночлег в самую крайнюю, самую ближайшую к нему избу.

Привязав коня к перекладине изгороди, он открыл калитку, прошел сквозь небольшой дворик, чисто выметенный и ухоженный, и постучался в дверь.

На стук ему никто не ответил. Толкнув дверь и убедившись, что она не заперта, Конан вошел внутрь. В комнате, еще более аккуратной и чистой, чем дворик, никого не было.

— Эй, есть здесь кто-нибудь живой? — громко осведомился варвар, оглядываясь по сторонам.

Полная тишина была ответом. Казалось, хозяева просто вышли куда-то ненадолго, перед этим тщательно вымыв и убрав свой дом. Первой мыслью киммерийца было дождаться обитателей избы, которые, конечно же, как всякие простые люди, не откажут ему в ночлеге и в скромной трапезе перед сном. Он даже подошел к кухонному столу и осмотрел содержимое пары глиняных горшков, чтобы, не теряя времени, приступить к ужину прямо сейчас. Горшки были чисты и вымыты, как и все в доме, и абсолютно пусты.

Конан потянулся было к котлу, висевшему над очагом, но внезапно передумал. Пустая, тихая и излишне чистая изба отчего-то не понравилась ему. Привыкший быть настороженным и подозрительным в незнакомых местах, варвар решил не дожидаться неведомых хозяев, но обратиться с просьбой о ночлеге в другой дом. Отвязав коня и ведя его в поводу, Конан дошел до соседней избы. Но здесь его ждала абсолютно та же картина: незапертые двери, прибранное и пустое помещение, полная тишина… Прежде чем стучаться в третью избу, Конан огляделся вокруг и выбрал ту, над крышей которой вился дымок. Во время беглого своего осмотра он отметил, что, несмотря на ранний еще час (солнце только-только скатилось за лесистую линию горизонта), ни во дворах, ни в огородах, ни на песчаном берегу ручья не было видно ни одной человеческой фигуры. Лишь собаки, козы да куры оживляли вечерний деревенский пейзаж.

Третья изба была, несомненно, обитаема. Но массивные двери ее оказались плотно заперты изнутри. Как ни грохотал в нее Конан своими крепкими дублеными кулаками, как ни кричал, что он всего лишь странник, одинокий странник, идущий из Коринфии в Нумалию, усталый, голодный и безобидный,— никто не откликался ему. Больше того, при первом его стуке внутри наступила неестественная затаившаяся тишина. Он хотел было заглянуть в одно из окошек, но все они были задвинуты плотными ставнями.

Кром! Не лезть же ему в печную трубу, чтобы добраться до этих проклятых пугливых селян!..

Но что, интересно, стряслось в крохотной немедийской деревушке, затерянной в глухомани лесов?.. Набеги враждующих соседей? Но у Немедии с Коринфией давно уже прочный мир… Проказы шайки разбойников, наводящих ужас на всю округу? Но что можно взять разбойникам с полунищих огородников и пастухов, кроме козьих шкур да тощих куриц?..

Почти совсем уже потеряв надежду на горячий ужин и ночлег под крышей, Конан внезапно заметил во дворе дома наискосок мелькнувшую женскую фигуру. Он поспешно бросился в ее сторону. Поселянка, невысокого роста, с полураспущенной косой, перекинутой за спину, запирала в сарай теленка, ласково уговаривая его не безобразничать и не толкаться лбом о двери.

Заслышав шаги киммерийца, женщина обернулась. Вблизи она оказалась совсем молоденькой, не больше семнадцати лет. Лицо ее было простым и милым, с округлыми щеками, с распахнутыми серыми глазами, смотревшими на киммерийца растерянно и испуганно.

— Не пугайся меня! — воскликнул Конан.— Я не гpaбитель и не убийца, но всего-навсего путник, валящийся с ног от усталости. Не откажи мне в ночлеге! В три дома я уже стучался. Первые два словно вымерли, а обитатели третьего замуровались, как в осажденной крепости. Можешь ли ты мне сказать, что тут у вас происходит?..

— Лучше бы ты ехал мимо, чужеземец,— справившись с растерянностью и испугом, ответила девушка.

— Клянусь Кромом, ты не слишком-то гостеприимна! Впрочем, как все в вашей забытой светлыми богами деревушке. Я с радостью проеду мимо, если ты скажешь мне, как добраться к ближайшему от вас селению. И еще: успею ли я доковылять до него на моем выдохшемся жеребце до наступления полной темноты?

— Ближайшую от нас деревню найти просто. Надо все время ехать вдоль берега ручья, вверх по течению, — ответила девушка.— Но вот успеешь ли ты добраться до полной темноты…— Поколебавшись какое-то время, она ответила искренне: — Вряд ли. Особенно, если конь твой устал и не сможет скакать галопом.

— Так неужели же ты прогонишь меня на ночь глядя, не накормив и не позволив выспаться хотя бы на клочке сена! — воскликнул киммериец с упреком.— Ни за что не поверю, что такая красотка может оказаться жестокой! Правда, скажу честно: мне нечем заплатить тебе, но…

— Дело не в деньгах! — прервала его девушка. — Если хочешь, входи в мой дом и ночуй. Места хватит. Места в нем даже слишком много сейчас,— добавила она с затаенной горечью.— Но только предупреждаю тебя, чужеземец: как бы не пришлось тебе пожалеть. Не минет и полночь, как ты поймешь, что лучше бы тебе было скакать в темноте в соседнюю деревню.

Суровые ее слова, непонятные угрозы, звучавшие в них, совсем не вязались с полудетским обликом девушки.

Проверив, хорошо ли заперт сарай с теленком, она быстро взглянула на начинающее темнеть небо, вздохнула и пошла в дом, не оглядываясь на навязчивого чужеземца.

— Положим, я не очень-то люблю, когда мне гpoзят! — проворчал Конан, двинувшись следом.— Особенно, если грозят непонятно чем. Так что выражайся яснее, красотка! Чем ты собираешься напугать меня сегодня в полночь?..

Не ответив, девушка указала ему на коня, застывшего у калитки, о котором киммериец чуть было, не забыл.

— Конюшни у меня нет, а в сарае совсем мало места,— сказала она.— Но оставлять его под открытым небом нельзя. Придется завести его в сени. Только привяжи его как можно крепче и сделай короткий повод.

Не понимая, зачем требуются такие меры предосторожности, Конан пожал плечами и послушно провел скакуна в сени. Прежде чем привязать его, он как следует, его напоил и позволил перехватить пару охапок сена.

Пока он ухаживал за конем, девушка закрыла наружную дверь на тяжелый засов, пару железных крючков и в придачу подтащила еще наполненный мукой ящик.

— Ты ожидаешь нападения диких гирканцев? — поинтересовался киммериец.— А может быть, тебя осаждают по ночам чрезмерно ретивые поклонники?.. Если так, не трудись, двигая ящики! Сегодня можешь спать спокойно: я уж как-нибудь тебя защищу!

— Вряд ли ты сможешь меня защитить, чужеземец!— ответила девушка, придирчиво осматривая результаты своего труда.— Один Митра может меня защитить и то, если очень-очень захочет…

Войдя следом за юной хозяйкой в комнату, Конан увидел двух ребятишек, забравшихся с ногами на широкую лежанку. Мальчик лет десяти играл с трехлетней девчушкой, раскладывая перед ней лоскутки и самодельные костяные фигурки. При виде незнакомца они забыли про игру и уставились на него с настороженным любопытством.

— А где ваши родители? — спросил Конан, присаживаясь на лавку возле стола.

— Они умерли,— просто ответила девушка, пододвигая гостю глиняный кувшин с молоком, ломоть лепешки и сыр.— Пять дней назад.

— И что же с ними случилось? — спросил он, с сочувствием поглядев на девушку, почти ребенка, так рано оставшуюся сиротой.

— Наньяка приходила за ними,— ответила девушка.

— Наньяка?! Это еще кто такая?..

— Разве ты никогда не слышал о наньяках?..— удивилась она.

Девчушка на лежанке тоненько заголосила, видимо услышав знакомое страшное слово. Брат принялся ее утешать, тряся перед носом яркими лоскутками.

— Может, и слышал,— пробормотал Конан, стараясь припомнить, не связано ли у него что-нибудь с этим названием.— Но слово это немедийское, я же родом из Киммерии. Может быть, то же самое мы называем там по-другому.

— Может быть… Но лучше не говорить сейчас о них. Иначе малышка сильно расплачется и не сможет потом заснуть.

— Ладно,— согласился Конан, с аппетитом принимаясь за угощение.— Можно будет поговорить о них утром. Надеюсь, тогда ты станешь более разговорчивой и перестанешь трястись, как овечий хвост. Да и мне, признаться, гораздо больше, чем болтать, хотелось бы сейчас вытянуть где-нибудь во всю длину мои усталые кости. Две прошлых ночи я спал под открытым небом и просыпался от первых утренних воплей птиц. Хотелось бы отоспаться, как следует хоть сегодня.

— Я постелю тебе на полу, киммериец.— Девушка поднялась с лавки и принялась хлопотать, расстилая на досках пола набитый сеном тюфяк и лоскутное одеяло.— Но не обессудь, если и этой ночью тебе не удастся выспаться…

Последнее, о чем успел подумать киммериец, вытянувшись во всю длину и с удовольствием вдыхая терпкий запах прошлогоднего сена, прежде чем погрузиться в сон, это то, что девушка (как оказалось, ее звали Анита, и было ей всего шестнадцать зим от роду) явно боится приставаний чужеземного гостя. Это было видно хотя бы из того, что спать она улеглась между сестренкой и братом, крепко прижимая их к себе с обеих сторон. Чудачка!.. Конечно, она миленькая и нравится ему, но Конан ведь не насильник… к тому же он не соврал, сказав, что больше всего на свете ему хочется спать… спать… Но хорошенько выспаться — как и обещала туманно девушка — ему не удалось.

Конан проснулся от странных звуков, доносившихся снаружи дома. Судя по тяжести в голове и слипавшимся глазам, была глубокая ночь. На столе теплилась свеча. Анита, крепко обняв сестренку и брата, сидела, забившись в самый дальний угол лежанки. В остановившихся, широко распахнутых глазах ее был ужас. Все трое были белы, как известь. Малышка от страха не могла даже плакать и лишь тоненько поскуливала.

Звуки, разбудившие Конана, доносились со двора сквозь щели в ставнях. Больше всего они напоминали волчий вой в полнолуние, но вой очень мелодичный, меняющий тембр от высокого, как птичий посвист, до низкого, словно утробное рокотание сытого тигра. Звуки все время менялись, то приближаясь, то отдаляясь, обволакивали и были до того отвратительны, несмотря на всю мелодичность, что, казалось, вытягивали из груди душу… Было совершенно ясно, что ни одно животное издавать их не может. Как, впрочем, и человек.

— Это и есть ваша наньяка? — спросил Конан.

Анита кивнула. В промежутке между двумя заоконными подвываниями стало слышно, как постукивают ее зубы.

— Кто бы она ни была, эта тварь, сейчас она пожалеет, что не дала мне выспаться! — пообещал киммериец, быстро натягивая одежду и вытаскивая из ножен меч.

Он рывком распахнул двери в сени. Конь его, весь в мыле, бился и хрипел у своей привязи. Судороги дрожи пробегали по его бокам и крупу. Желая успокоить его, Конан потрепал жеребца по шее, но вызвал лишь новый спазм судорог, да полузадушенное ржанье.

— Что ты собираешься делать, киммериец?! — заплетающимся от страха языком спросила Анита, вышедшая из комнаты за ним следом.

— Собираюсь попросить ее орать чуть потише,— ответил он, вытирая с ладони конскую пену и берясь за засов.

— Не смей!..— Девушка повисла на его руке, сразу обретя и голос, и силу.— Не смей открывать двери! Ты погубишь нас всех! Если наньяка ворвется в дом — мы все погибнем!..

— Да не буду я никого пускать в дом! — попытался Конан ее успокоить.— Я поговорю с этой тварью во дворе. Если ты так боишься, можешь снова задвинуть засов, лишь только я выйду!

Но девушка не слушала его и продолжала оттаскивать от дверей. От страха она совсем обезумела.

— Нет! Нет! Нет! Только не открывай двери!..

Конану почудилось, что отвратительный вой во дворе притих. Казалось, загадочная ночная тварь, затаив дыхание, прислушивается к их спору.

— Ну ладно,— смирился он.— Я не буду открывать дверь. Но с одним условием. Ты сейчас же расскажешь мне все, что знаешь об этом воющем отродье. Кто она есть, эта самая наньяка?.. Почему она совершает набеги на вашу деревню? И неужели у вас совсем не осталось мужчин, которые могли бы прищемить ей хвост?!

Они вернулись в комнату. Девушка дрожала и задыхалась, и киммерийцу пришлось напоить ее водой из кувшина, прежде чем она обрела способность говорить спокойно.

Он усадил ее на лавку и обнял за плечи.

— Хорошо, я расскажу тебе, киммериец,— заговорила Анита. Она оглянулась на братишку с сестренкой, по-прежнему замерших, скорчившись, на лежанке, и через силу улыбнулась им.— Если ты обещаешь мне не подходить к дверям, я расскажу все, что знаю. Правда, знаю я не слишком много. Тебе лучше было бы поговорить со стариком или старухой, прожившими долгую жизнь… Наньяка — не зверь и не человек.

— Об этом я догадался,— перебил ее Конан.— Ни у человека, ни у зверя не бывает такой глотки.

— Отчего же ты тогда не догадался, что ее невозможно убить? — спросила она с горьким вызовом.— Отчего рвался выскочить во двор с жалким своим мечом?!

— Положим, мой меч не жалкий,— возразил задетый за живое киммериец.— Если б ты знала, сколько врагов на его счету — и не только людей, между прочим, но и кое-кого похуже! — ты остереглась бы произносить эти слова!

Воющая тварь, притихшая было во время их пререканий в сенях у засова, возобновила свои леденящие душу песнопения. Анита замолчала, не в силах справиться с перестуком зубов. Даже тяжелая и теплая рука киммерийца на ее плечах не успокаивала ее. Конан вздохнул.

— Или рассказывай побыстрее, или я открываю дверь, чтобы разобраться с ней самому! — рявкнул он.— У меня уже живот заболел от твоей дрожи!..

— Хорошо,— кивнула она и заговорила очень быстро.— Не сердись за мои слова о твоем мече. Я верю, что ты очень храбр и очень силен, чужеземец с севера! Но наньяку убить нельзя. У нее нет тела, в которое можно было бы вонзить меч, или копье, или топор. У нее нет крови, которую можно было бы из нее выпустить. Те, кто видел ее сзади, говорят, что она похожа на столб тумана. Те, кто видели ее спереди… их нет больше! Она убивает взглядом. Вернее, некоторые так говорят: убивает взглядом, испуская из своих зрачков смертельно ядовитые лучи. Другие считают, что лицо ее так страшно, что невозможно его вынести, и сердце само разрывается. Точно никто не знает. Разве что какой-нибудь очень старый и мудрый старик…

Отвратительные песнопения за ставнями стали стихать. Казалось, наньяка утомилась от долгого и бесплодного воя. Спустя недолгое время лишь слабые отдаленные звуки напоминали об этой блуждающей в ночи твари.

— Она убралась восвояси,— сказал Конан.— Наконец-то можно будет выспаться! Впрочем, я хотел бы дослушать твою историю до конца.

— Она уходит только с первыми лучами рассвета,— с тоской возразила девушка.— Она просто пошла стучаться в другие дома…

— Ну, все равно! Главное, под твоим окном она подвывать уже больше не будет!

— Она может вернуться… Если никто не откроет ей, и она не насытится, она возвращается вновь и вновь, кружит по деревне, пока солнце не прогонит ее…

— Неужели у вас находятся такие идиоты, которые открывают, заслышав этот тошнотворный вой?.. Впрочем, конечно, находятся. Я ведь видел пустующие избы!

— Да… Но все это не так просто. Наньяка очень хитра.

— Она не только воет, она притворяется и обманывает. Мой отец и моя мать не были глупыми, но они открыли ей…— Девушка помолчала. Видно было, что ей очень трудно говорить о несчастье, постигшем ее совсем недавно.— Меня не было здесь, когда все это произошло… Я гостила в соседнем селении у своей тетки. Обычно в это время года я помогаю ей на огороде, так как она живет совсем одна и ей трудно справляться с хозяйством. Малышей я прихватила с собой, чтобы было веселее. Когда дошли слухи, что в мою деревню по, ночам стала приходить наньяка, я хотела тут же вернуться, но тетка не отпускала меня. Она говорила, что ей очень страшно за меня и малышей, она умоляла меня остаться у нее насовсем… Но я все-таки вернулась. В этот день как раз хоронили моего отца и мою мать. Я не знаю, отчего они открыли ей!.. И никто никогда этого не узнает. Стоит лишь наньяке проникнуть в дом, в живых не останется никого. Даже грудных детей она не щадит… Каждую ночь кто-нибудь открывает двери. Каждый день какую-нибудь семью хоронят соседи…

Конан помолчал, обдумывая ее невеселый рассказ. Наньяка больше не осаждала их дом, избрав иные жертвы.

Слабые, отрывистые подвывания, напоминавшие теперь зимние песни вьюги в печной трубе, доносились с противоположного края деревни. Братишка и сестренка Аниты заснули, обнявшись. Но даже во сне лица их были бледны, а тела, то и дело вздрагивали. Девушка склонилась над ними и заботливо укутала одеялом.

— Наньяка сейчас далеко,— нарушил молчание киммериец.— На другом краю несчастной вашей деревни. Я выйду из дома, и ты быстренько закроешь за мной дверь. С тобой ничего не случится.

— О нет, нет! — умоляюще воскликнула девушка.— Не открывай дверь до тех пор, пока не взойдет солнце!.. Ты даже не понимаешь, на что ты хочешь пойти. Тебя ждет не просто гибель, о нет! Гораздо страшнее…

— Что может быть страшнее гибели? — пожал плечами Конан.— Ты просто запугана до потери рассудка и не соображаешь, что говоришь. Жалко, конечно, что в деревушке вашей не нашлось настоящих мужчин. Никогда бы не подумал, что немедийцы так трусливы! Пусть не один, но хотя бы двое-трое, собравшись вместе, запросто могли бы отучить эту тварь подвывать под окнами… Жаль, что таких не оказалось! Придется выполнить эту грязную работу заезжему киммерийскому варвару…

— Пока я жива, я не позволю тебе открыть дверь до восхода солнца,— сказала Анита. От многодневного страха и бессонных ночей она казалась изможденной до последней степени, едва державшейся на ногах. Но голос ее звучал твердо.— Я не потеряла рассудка. И мужчины в нашей деревне есть! Вернее, были… Не слабее тебя и не менее отважные, чем ты, киммериец! Но их нет больше. Потому что наньяка не человек. Если кто и может справиться с ней, то только существо такой же природы…

Конан почувствовал безмерную усталость. Язык с великим трудом шевелился во рту. Налитые чугуном веки против воли его падали на глаза, и приходилось часто моргать.

— Ладно…— пробормотал он.— Если тебе так хочется, чтобы ваша деревня вымерла — пускай. Я устал с тобой препираться… Спать… Хвала Крому, вой ее больше не сотрясает стены…

Но передышка оказалась короткой. Всего лишь миг — так почудилось Конану — пребывал он в черном беспамятстве отдыха, как реальность снова заставила его пробудиться. Теперь это был не вой, но торопливый и громкий стук.

Стучали сначала в ставни, затем в двери.

Поспешно набросив одежду и сжав рукоять меча, Конан вышел в сени. Анита уже стояла там, тоненькая и дрожащая.

— Анита! Анита! — вместе с беспорядочным стуком доносился из-за двери взволнованный девичий голос.— Открой мне! Открой скорее! Это я, Мирча!.. Открой же, пока она далеко отсюда! Впусти же меня!..

Поколебавшись, но совсем немного, девушка взялась обеими руками за ящик у двери и стала сдвигать его в сторону.

— Помоги же мне! — крикнула она киммерийцу.— Скорее!

— Что ты собираешься делать? — спросил ее Конан. Вместо того чтобы помогать, он ногой придержал ящик.

— Разве ты не видишь?.. Я хочу открыть дверь! Умоляю тебя, помоги мне!

— Анита! Анита! — зазвенело за дверью еще торопливей и еще испуганней.— Она приближается!.. Спаси же меня!

— Кого ты собираешься пустить в дом? — жестко спросил киммериец.

— О, пресветлый Митра! Это же Мирча, моя лучшая подруга!.. Это ее голос! Умоляю тебя, не мешай мне, но помоги! Ты же слышишь, что она говорит: наньяка заметила ее, она приближается!..

— С какой стати твоей лучшей подруге вздумалось прогуляться на исходе ночи? Она всегда имеет привычку навещать тебя в это время суток?..

— Анита, сжалься же надо мной!.. Она уже близко!— Голос за дверью прерывался, задыхался, рвал душу.— Не дай же мне умереть так страшно! Анита!.. Спаси меня!

— Сейчас! Сейчас! Я уже открываю тебе, Мирча!..— Анита изо всех сил старалась сдвинуть ящик, который сама же приставила к двери на закате. Но куда ей было справиться с киммерийцем, продолжавшим невозмутимо придерживать его ногой.

— О, чужеземец, будь ты проклят… Наньяка убьет ее… Отойди!

— Ты убиваешь меня!.. Ты убиваешь меня, Анита… Не будет покоя тебе теперь… ни днем, ни в полночь… Прощай… прощай…

Голос за дверью слабел. Знакомые леденящие подвывания, наоборот, становились все громче. Торжествующий, похожий на хохот, вой поглотил жалобный лепет. Затем все стихло. Конан почувствовал, как тело девушки тяжело обвисло в его руках. Анита лишилась чувств от отчаяния и ужаса. Он пронес ее на руках в комнату и уложил на лежанку. К счастью, дети продолжали спать и ничего не слышали: видимо, узы детского сна более крепки, более милосердны…

Конан намочил холодной водой из кувшина край полотенца и положил его на лоб девушки. Струйки воды побежали по иссиня-белым ее вискам и скулам. Спустя недолгое время Анита открыла глаза. В них была такая тоска и такая боль, что Конан невольно отвел взгляд.

— Мы убили ее…— прошептала она еле слышно.— На рассвете я открою дверь и увижу на крыльце ее… мою Мирчу… Она стучалась и молила… Зачем ты попросился ко мне на ночлег… киммериец?..

— Спи,— коротко ответил Конан и натянул одеяло до ее подбородка.— Если ты не заснешь сейчас, ты сойдешь с ума. Да и я тоже.

Но девушка не закрывала глаз, казавшихся огромными на осунувшемся лице, не закрывала и не сводила с него.

Чтобы уйти от невыносимого их упрека, Конан поднялся и, отвернувшись, подошел к столу. Заметив, что свеча почти совсем догорела, он дунул на крохотный огонек. Стало видно, что еле заметные щели в ставнях светятся. Неужели наконец-то рассвет?..

Петушиные крики, посвисты зябликов и синиц свидетельствовали, что кошмарная ночь кончилась, и наступило утро.

Пройдя в сени, Конан похлопал по крупу своего жеребца, мокрого, шатающегося и обессиленного, и, сдвинув в сторону тяжелый ящик, отбросил крючки и снял засовы.

Солнце еще не выползло из-за полосы леса, но ярко-розовые облака расцвечивали половину небес. Птицы заходились все громче. Хрипло потявкивали нахлебавшиеся за ночь ужаса собаки.

На влажном от росы крыльце никого и ничего не было.

Когда Конан проснулся, далеко за полдень, в комнате никого не было. На столе был оставлен для него немудреный завтрак, состоявший, как и вчерашний ужин, из сыра, хлеба и молока. Покончив с едой, он вышел во двор. Брат и сестра Аниты, как ни в чем ни бывало, играли возле крыльца в разноцветные камушки и лоскутных кукол. О пережитом ими ночном ужасе говорили только синие тени под глазами.

— Послушай…— Конан сообразил, что не помнит, как зовут мальчика.— Послушай-ка, где ваша сестра?

— Анита обещала скоро вернуться,— ответил тот, обернувшись на его голос.— Она ушла к соседям. Она просила передать тебе, чтобы ты не уезжал, не попрощавшись с ней. Если, конечно, ты не очень спешишь.

Конан присел на верхнюю ступень крыльца. Спешит ли он?.. Говоря по правде, у него нет никаких срочных дел в Нумалии. Приедет он туда днем раньше или днем позже — это ничего для него не меняет… Но задерживаться еще на полдня или даже на четверть дня в этом странном и неуютном месте его совсем не тянуло, Пожалуй, он все-таки спешит! Но и уехать, не попрощавшись с этой славной и несчастной девочкой, было бы не слишком красиво… Было бы очень похоже на бегство.

К счастью, Анита, словно почувствовав его колебания, уже возвращалась. Быстрыми шагами, почти бегом, прошла она путь от калитки до крыльца и остановилась перед ним. На лице ее были видны следы недавних слез.

— Что случилось? — поднял на нее взгляд киммериец.

— Ты уже уезжаешь? — не ответив, спросила она.

— Да, мне, пожалуй, пора. Спасибо за ночлег. Правда, я совру, если скажу, что хорошо выспался и отдохнул. Но твоей вины в этом нет! Куда ты уходила с утра? Опять чьи– то похороны?

— Да.— Она кивнула с видимым усилием.— Умерла Мирча, моя подруга. А также ее мать, отец и сестренка. Я ушла с похорон раньше времени. Боялась, что ты уедешь, не дождавшись меня.

— И что же ты хотела сказать мне на прощание?..

— Спасибо. Если б не ты, меня бы уже не было. Да и их тоже.— Она кивнула в сторону детей, прислушивавшихся к их разговору.

— Значит, это не Мирча ломилась в твою дверь ночью?

— Ее тело нашли дома. Как и ее родных. Все, как всегда: распахнутая дверь и никого оставшихся в живых…

— Что ж! — Конан вздохнул и поднялся на ноги.— Как ни грустно все это, но теперь стало ясно, отчего перед наньякой распахивали двери! Она умеет подделывать голоса. Тебе нужно только предупредить об этом всех ваших. Тех, кто остался. Будет лучше, если жители твоей деревни станут затыкать на ночь уши воском! Насколько я разбираюсь во всяческой нечисти, она не отличается большим терпением. Поголодает ночку-другую, повоет без толку и оставит вашу деревню в покое!

— Да, наверное, ты прав! — согласилась Анита. В голосе ее слышались нотки облегчения и надежды.— Я обязательно стану затыкать уши воском, Конан!

Улыбнувшись ей ободряюще, киммериец принялся собираться в дорогу. Это не заняло у него много времени. Он оседлал коня, уложил в дорожную сумку сверток с лепешками и сыром, протянутый ему девушкой, кивком поблагодарил ее и проверил, не забыл ли чего в доме или на крыльце.

Анита и дети наблюдали за его сборами молча, Мальчик и девочка перестали играть. Девушка стояла, опустив вдоль тела тонкие руки. В серых глазах ее с залегшими под ними синими тенями была покорная обреченность.

Взявшись за повод и собираясь уже вскочить в седло, Конан обернулся и, поддавшись внезапному импульсу, обратился к ней:

— Послушай! Кажется, ты говорила, что у тебя есть тетка в соседнем селении?

— Да! — кивнула она.— А что?

— Я как раз сейчас направляюсь в ту сторону. Мне пришло в голову, что я могу прихватить тебя с собой и довезти до твоей родственницы. Пожалуй, для тебя это будет наилучшим выходом. Понадежнее, чем воск в ушах.

— Но как же они, Конан?..— Анита в растерянности оглянулась на малышей.

— Детей мы можем прихватить тоже! Не бросать же их здесь одних. Можно посадить их вдвоем на коня, а, самим идти рядом. Как-нибудь доберемся! Ну, давай, решайся скорее!..

Анита бросилась к детям и принялась радостно тормошить их. Затем она устремилась в избу, видимо, чтобы собрать свои нехитрые пожитки. Мальчик оставил игрушки и кинулся ей помогать.

Конан опустился на траву, приготовившись к терпеливому ожиданию. Но девушка очень быстро вернулась назад. Лицо ее было виновато-растерянным.

— О, Конан! Я совсем забыла! — воскликнула она с искренней грустью.— Мне нельзя уходить отсюда. Я не могу.

— Но почему? — удивился киммериец.

— У меня есть бабушка. Она очень старенькая и наполовину безумная. Она жила в семье брата моего отца, но наньяка приходила к ним ночью. Семь дней назад. Теперь бабушка осталась совсем одна. За ней некому ухаживать, кроме меня. Езжай один, Конан!

Киммериец недовольно поморщился и что-то прикинул в уме.

— А на коня нельзя ее усадить, твою бабушку? Вместе с детьми?..

— Ну что ты! Она совсем старенькая. Она еле ходит.

— Раз она такая старая, может быть, ей вообще уже пора…— Конан не докончил свою мысль, так как Анита возмущенно затрясла головой.

— Как ты можешь так говорить!.. Я ее очень люблю, свою бабушку! Все детство я провела с ней. Она для меня даже ближе, чем мои бедные родители… Знаешь, теперь она часто заговаривается, бормочет что-то, и очень трудно бывает ее понять. Но мне почти всегда удается догадаться, что она хочет сказать мне! Я не могу, Конан, не могу бросить ее…

— Ну, что ж! Дело твое.— Поднявшись с травы, Конан вскочил в седло и натянул поводья.— Уговаривать не буду! Безумную бабушку оставить, конечно, никак нельзя… Правда, на твоем месте я больше думал бы о жизни детей, чем стариков! — Он кивнул в сторону трехлетней девчушки, сидящей в траве у крыльца, и, пришпорив коня, выехал за калитку.

— Но, Конан!.. Ты же сам сказал насчет воска! — крикнула вослед ему девушка.— Каждый вечер я буду затыкать уши! С нами не случится ничего плохого…

Как ни погонял Конан своего жеребца, тот все время норовил перейти с галопа на рысь, а с рыси на торопливый шаг, словно был не здоровым трехлетним скакуном туранской породы, а древней деревенской клячей. Спотыкался он еще чаще, чем накануне вечером, хотя тропа была наезженной и ровной. Видимо, жуткая ночь измотала несчастное животное еще больше, чем его хозяина. Кром!.. Воистину было бы намного благоразумней и третью ночь провести ему под открытым небом, в корнях какого-нибудь дерева, закутавшись в плащ, но, конечно, как можно дальше от проклятой богами, несчастной деревушки…

Мерзкая ненасытная тварь! Она не только не дала ему выспаться. По милости этого воющего в ночи исчадия на душе у него так гнусно, так тоскливо, как вряд ли когда-нибудь еще было…

Конан пытался думать о будущем. Он заставлял себя строить планы, представлять, что предпримет в первую очередь, лишь только доберется до Нумалии, богатой, беспечной, изобилующей столькими прекрасными возможностями для предприимчивого чужеземца. Но в памяти его то и дело вставало кроткое и измученное лицо Аниты, ее серые глаза с печальной обреченностью на дне их, ее упрямое и глупое нежелание оставлять безумную бабушку… В ушах его гудел ночной вой призрачной твари…

Селение, в котором проживала одинокая тетка Аниты, было больше предыдущей деревушки раза в три. В остальном оно ничем от него не отличалось. Такие же приземистые избы из толстых бревен, аккуратные огороды, ухоженные и подстриженные живые изгороди. Вдоль берега ручья носились мальчишки, увязая босыми ногами по щиколотку в песке. Беззлобно лаяли лохматые собаки…

Решив, что хотя бы этой ночью он должен выспаться и отдохнуть как следует, Конан, не особенно выбирая, постучал в первый попавшийся дом, собираясь договориться о ночлеге. Но оказалось, что в этом селении есть и трактир, и постоялый двор, где находят приют и пищу усталые путники, не беспокоя мирных обитателей иных жилищ. Известие это несколько смутило киммерийца, так как платить за постой ему было нечем. Впрочем, он не стал особенно колебаться и раздумывать. Зайдя в трактир, он заказал себе пару кружек пива и пообедал припасами, которые дала ему в дорогу девушка.

Несмотря на дневной час, в трактире кроме него сидело еще несколько мужчин, по-видимому, не знающих, как убить время. Двое из них лениво бросали на обшарпанный дубовый стол кости. Недолго думая, киммериец присоединился к ним, внеся в игру оживление и горячий азарт. Вскоре он смог уже не только расплатиться за пиво, но и заказать себе внушительный кусок жареной оленины.

На душе у него сразу повеселело. Он заказал еще пива, и не только себе, но и двум проигравшим и приунывшим было по этому поводу игрокам. Вскоре они уже болтали и смеялись, как добрые приятели.

Хотя Конану не слишком хотелось говорить сейчас о мрачном, но он не мог не расспросить своих новых знакомых о напасти, постигшей соседнюю с ними деревеньку. Кто она есть такая, эта самая наньяка?.. Почему избрала для своей ночной охоты именно это селение и никакое другое?.. Можно ли как-нибудь справиться с этой тварью, пока она не прикончила последнего жителя?..

Один из его собеседников, селянин лет пятидесяти с неухоженной, растрепанной бородой и лукавыми глазами, по имени Михес, охотно утолил его любопытство.

— Значит, ты имел счастье познакомиться с наньякой, чужеземец? — спросил он и сочувственно покивал головой, не дожидаясь ответа.— Считай, что тебе здорово повезло! Ты слышал ее, до тебя доносилось ее ледяное дыхание, и все-таки ты жив-здоров и пьешь сейчас пиво, как ни в чем не бывало!.. Поблагодари своего бога-хранителя, принеси ему хорошую жертву.

— Сдается мне, что не бог сохранил меня, а вот это,— Конан постучал согнутым пальцем по своему лбу.— Когда она вопила за дверью женским голосом, подделываясь под голос подруги хозяйки дома, у меня хватило ума не позволить распахнуть дверь.

— Да-да, наньяка хитра,— снова покивал Михес.— У нее есть масса уловок, одна другой хлеще… Ты спросил, почему она выбрала для своей охоты именно эту деревню? Причин много. Деревушка крохотная, сильных и умных мужчин мало — это раз. С четырех сторон окружают ее глухие леса — два. Но самое главное — жителей больше не охраняют их предки.

— Не охраняют предки? — удивился Конан.— Как это понимать?..

— Да так и понимать, Духи предков сильно разгневались и ушли. А все из-за этого прохиндея и лежебоки Жиббо. Если б не он, если б не его лень и жадность, ничего плохого бы не случилось… Жиббо всегда был голодранцем. Его тошнило от любой работы, какая бы она ни была. Он и жениться не стал из-за этого. Целыми днями валяться на кровати да почесывать пятки — было его излюбленным занятием. Около двух лун назад Жиббо неожиданно привалила большая удача. Он нашел крупный золотой самородок на берегу речки, в двух шагах от собственной хижины. В то время через их селение проезжал купец, которому Жиббо, не будь дурак, показал свою находку. Купец отвалил ему столько монет, что Жиббо ошалел, Куда девалась его лень! Он стал настоящим золотоискателем. С рассвета и до заката ползал он вдоль берега речки с деревянным совком, по колена в воде, без устали перемешивая песок. И удача улыбнулась ему во второй раз! Правда, лишь сначала это показалось удачей, затем же обернулось бедствием, страшнее которого давно ничего не было на этой земле… Жиббо набрел на золотую жилу. Знаешь, как это бывает: тоненькая нить золотого песка в двух-трех локтях под землей, она тянется, извивается, становится все шире… Позабыв обо всем, Жиббо рыл землю, набивая все новые кожаные мешочки золотым песком.

Он даже стал работать ночами, прихватывая с собой факел. Жила все расширялась. И вела она прямиком на… деревенское кладбище! Как только Жиббо осознал, в каком месте залегает главное богатство, он стал работать только ночами. Если б кто-нибудь из его соседей заметил случайно, где он роет, Жиббо не поздоровилось бы. Самое меньшее — его изгнали бы навсегда за пределы деревни. Но, к сожалению, никто ничего не заподозрил… Обуреваемый жадностью, Жиббо совсем спятил. Он потерял и рассудок, и совесть, и стыд, он ничего не соображал больше. Настала ночь, когда лопата его, охотясь за золотым песком, стала выбрасывать из-под земли белые кости предков…

Михес замолчал. Глаза его больше не были лукавыми и насмешливыми. Слишком страшные и суровые вещи приходилось ему рассказывать. Он подкрепил свой дух несколькими глотками пива и продолжал:

— Духи предков разгневались. Да разве и могло быть иначе?.. Никогда прежде в этих краях не совершалось такого кощунства, такого святотатства. Они разгневались и ушли, лишив деревню своей защиты. А всяческая нечисть, она сразу чует, если людское поселение лишается священной защиты своих предков. Так было и в этот раз. Наньяка напала на несчастную деревню, как волк на больную, отставшую от стада овцу. Самой первой ее жертвой стал Жиббо. Воистину этот прохиндей заслужил такую участь! Тело его обнаружили мальчишки-подпаски однажды утром на кладбище.

На нем не было ни одной раны, ни одного синяка.

Лицом он уткнулся в землю, и губы его были перепачканы золотым песком, словно он пытался наесться им напоследок… К сожалению, о том, что он стал первой жертвой наньяки, догадались не сразу. Вначале решили, что духи предков покарали святотатца, посмевшего нарушить их покой. Лишь через несколько дней, когда наньяка, приходя каждую ночь, уносила с собой по две-три жизни, стало ясно, что духи предков разгневались и ушли…

— И куда же они ушли? — спросил киммериец, заинтересованно внимавший рассказу.

— Кто их знает!.. Места много — и на земле, и в ее глубинах… Возвращаться они не захотели. Видимо, слишком сильна была обида. Не помогли ни молитвы, ни заклинания, ни обильные жертвы… Вот уже пол-луны, как наньяка приходит к ним каждую ночь. Она воет под окнами, стучится в двери и ставни. Все знают, что это нечисть, не человек, но голодный призрак, все знают, что в дом ее пускать нельзя ни в коем случае, но… каждую ночь наньяка уходит с добычей. Она очень хитра и изворотлива. Каждый день соседи хоронят соседей: мужчин, женщин, детей, стариков… В течение половины луны деревня опустела почти на треть.

— Я не совсем понимаю,— перебил собеседника Конан.— Ты говоришь: наньяка уходит с добычей. Но в чем она, эта добыча?.. Она ведь не пожирает тела убитых. Может быть, она пьет их кровь, и тогда это вампир, обыкновенный вампир, которого у вас, в Немедии, просто называют другим именем?..

— Наньяка не вампир,— возразил Михес.— Это было бы слишком просто и слишком хорошо, если бы она оказалась вампиром! Она не пьет крови, ей не нужны тела. Ее добыча — души убитых ею людей. Каким-то образом она ловит душу, покидающую тело, и присваивает ее себе.

— Но зачем?!..

— Об этом тебе лучше спросить у кого-нибудь, кто постарше и помудрее меня! Я ведь могу и соврать, и напутать. Помнится, от кого-то из стариков я слышал, что людские души нужны наньяке, чтобы увеличить собственную силу. У них, у наньяков, есть свой собственный мир, хотя человек никогда не сможет побывать в нем, не сможет даже увидеть его. Как и у людей, в их мире сильные побеждают слабых и становятся властителями, слабые же влачат участь слуг и рабов. Чтобы увеличить свою силу, наньякам приходится то и дело наведываться в мир людей. Они поглощают души своих жертв, они сплавляют их вместе, превращая в одно большое целое, обрекая на вечное бесформенное рабство. Поэтому-то так страшно оказаться их жертвой! Страшнее любой смерти, страшнее сожжения заживо… Впрочем, я уже сказал тебе: я могу и напутать. Может быть, на самом деле все и не так. Может быть, на самом деле все еще страшнее…

— Да уж куда может быть страшнее! — невесело усмехнулся Конан.— Спасибо тебе за рассказ, хоть он оказался не слишком-то веселым. Видимо, придется заказать еще пару кружек пива… Но ты забыл поведать мне сущую малость: можно ли расправиться с наньякой или хотя бы прогнать ее прочь, в тот мир, из которого она выползла?

— За пиво — спасибо, киммериец, оно будет кстати… Расправиться же с наньякой нельзя. Следом за злосчастным золотоискателем Жиббо жертвами ее стали самые отважные и сильные мужчины деревни, попытавшиеся вступить с ней в честную схватку. Никто толком не знает, как убивает наньяка: то ли из глаз ее исходят пронзающие насквозь лучи, то ли от ужасного лика ее разрывается сердце, то ли человек лишается чувств от страха, и она выпивает душу его, словно драгоценное вино из глиняного кувшина… Точно никто не знает, потому что ни один из видевших ее не спасся, чтобы нам это рассказать!.. А прогнать ее прочь могут только духи предков, если они вернутся на свое опозоренное кладбище. Но это вряд ли! Ни молитвами, ни щедрыми жертвами не удается вернуть их назад, не удается загладить причиненную им великую обиду.

— Хороши предки! — усмехнулся Конан.— Неужели же им совсем не жалко своих внуков? И все из-за того, что разрыли пару старых костей!

— Не говори так, киммериец! — испуганно замахал рукой Михес.— Только безродный бродяга может насмехаться над этим. Нет ничего страшнее, чем обидеть собственных предков и вызвать их гнев. Обида их так велика, что даже жалость к собственным внукам и правнукам меркнет перед ней. А может быть, они ушли так далеко, что просто не слышат молитв, не чувствуют ароматного дыма от сжигаемых жертвенных овец и телят. Может быть, они не знают, не видят, как страшно гибнут их правнуки и праправнуки…

— Может быть, они вернутся, если зарыть их кости назад? — предположил киммериец.

— Кости давно зарыты! Каждая могила полита благовониями, полита кровью жертвенных животных. Что толку! Видимо, они не вернутся никогда… С наньякой могли бы справиться новые духи предков, если бы они появились в деревне и обрели покой на опозоренном кладбище. Но таких нет! Никто больше не умирает там ни от старости, ни от болезней. Видимо, деревня эта обречена. Пока останется в ней хоть один живой житель, неважно, старик или грудной младенец, наньяка будет приходить туда по ночам и собирать свой страшный урожай… Благодари своего бога-хранителя, что ты унес оттуда ноги живым, киммериец!

Рассказ словоохотливого любителя пива произвел на Конана гнетущее впечатление. Все удовольствие от выпивки и сытного обеда бесследно исчезло. Как ни пытался он настроить себя на будущее, как ни пытался думать о перспективах, ждущих его в богатой Нумалии, мысли его упорно возвращались назад, в прошлую ночь, в сегодняшнее утро. Судьба несчастной Аниты, милой, измученной и беззащитной, не оставляла его в покое. Да и малышей ее с синими тенями под глазами от страха и недосыпа — жалко… Пожалуй, они были несколько легкомысленны, его заверения, что с воском в ушах им не грозит ничего плохого. С чего он взял, что наньяка не способна выдумать что-нибудь похлеще, чем подделывание голосов?.. Быть может, уже нынешней ночью зловещий рок предназначил девушке и малышам стать жертвами и вечными рабами призрачной твари. Бесформенными рабами, не помнящими, не ощущающими себя…

Киммериец обрел некоторое внутреннее спокойствие, приняв самое правильное, на его взгляд, и единственно возможное в этой ситуации решение. Наведя справки у Михеса, он разыскал дом, где жила одинокая тетка Аниты.

Вышедшая на стук пожилая рыхлая женщина с настороженной неприязнью уставилась на чужеземца.

— Я только что от Аниты,— сказал Конан.— Наверное, ты в курсе, что творится сейчас в ее селении?..

Женщина кивнула все с тем же выражением лица.

— Значит, мне не надо тебе объяснять, какая опасность грозит твоим племянникам. Уже треть деревни переселилась из своих домов в сырые ямы в земле. Каждое утро хоронят двоих, троих или четверых… Девчонку и малышей надо спасать немедленно!

— А ты кто такой? — спросила женщина.

— Да какая разница?! — огрызнулся Конан.— Проезжий странник! Лучше б, конечно, пути мои пролегали подальше отсюда… Но раз уж так вышло! Мне некогда объясняться с тобой долго: до наступления ночи нужно привезти Аниту и детей сюда, в твой дом. Но там есть еще безумная бабушка, с которой твоя племянница ни за что не желает расстаться. Поэтому мне нужна еще одна лошадь. Одолжи у соседей, если у тебя нет своей. И побыстрее! Путь туда и обратно неблизкий… Прошлой ночью наньяка уже приходила к ним в дом. Они уцелели по чистой случайности.

Осознав, чего требует от нее подозрительный незнакомец, женщина отреагировала неожиданно. Вцепившись в дверной косяк, она закричала на него, словно торговка на базарной площади, у которой стащили медяк.

— Лошадь тебе дать?.. Не будет тебе лошади, проходимец! Иди, иди отсюда!..

— Ты что, свихнулась? — растерялся Конан.— Ты что, не поняла, что речь идет о жизни Аниты?

— Поняла, я все поняла! Либо ты меня обмануть хочешь, либо беду навлечь на мой дом! Не смей никого привозить ко мне из проклятой деревни, которую бросили ее предки! Ты хочешь, чтобы наньяка стучалась теперь в мои окна?! — Она кричала и трясла головой в исступлении, не давая ему вставить слово.— Я не пускала назад Аниту и малышей, когда они гостили у меня семь дней назад! Я умоляла ее остаться со мной, не возвращаться на верную гибель! Но она не послушалась. Она сама выбрала свою судьбу!.. Ты говоришь, чужеземец, что прошлой ночью наньяка приходила за Анитой и стучалась к ней в дом. Наньяка никогда не отступится от добычи, которую один раз выбрала! Она будет возвращаться снова и снова. Наньяка придет под мои окна, если Анита будет жить здесь! И думать забудь привозить ее сюда, чужеземец!..

Напрасно Конан пытался убедить вопящую женщину, что ей нечего опасаться: ведь духи ее предков не покидали селения, их кладбище не осквернено, над их домами простирается невидимая защита, и потусторонняя тварь никогда не осмелится приползти под их окна… Все было напрасно. Перепуганная тетка Аниты не желала слушать никаких доводов.

Под конец она стала вопить так громко, что собрались соседи. Узнав, в чем дело, они полностью поддержали охрипшую от крика и обезумевшую от страха женщину. Разом посуровевшие, заигравшие желваками мужчины заявили, что если киммериец привезет к ним из обреченной деревни хоть одного жителя, они встретят его на подходе к селению с луками, вилами и топорами.

Сплюнув и отведя душу в крепких ругательствах, пришлось смириться.

Некоторое время Конан пребывал в тягостных колебаниях. Рассудок настоятельно требовал отвязать от коновязи отдохнувшего и воспрянувшего духом жеребца и немедля продолжать свой путь на север, в направлении Нумалии. Но иная часть натуры, подспудная и непонятная, звала его вернуться. Киммериец, кляня себя последними словами, подчинился ей.

Михес, прощаясь с новообретенным приятелем, безмерно удивился, узнав, в какую сторону он намеревается держать путь.

— Пресветлый Митра! Ты показался мне нормальным парнем! Неужели у тебя с головой не в порядке?.. После рассказа о наньяках, который ты клещами из меня вытащил, ты все-таки возвращаешься туда?!

— Я позабыл там кое-что,— сухо ответил Конан.— Думаю, завтра к полудню уже вернусь.

— В этом я очень и очень сомневаюсь! — воскликнул добряк Михес, рассматривая безумца с искренним сожалением.— Впрочем; да помогут тебе твои боги-хранители!..

Конан то и дело пришпоривал своего жеребца, но тот, хотя отдохнул и пообедал не хуже хозяина, все время капризничал, изображая то усталость, то голод, то дурное настроение. Видимо, сообразительное животное смекнуло, по какой дороге они едут, и изо всех сил пыталось показать, насколько неразумно им возвращаться в места, полные невыносимой жути.

— Ах ты, хитрец! Ах ты, трусливая скотинка! — пожурил его Конан.— Уж тебе-то бояться нечего! Лошадиная душа — если она вообще у тебя имеется — наньяку не заинтересует!..

Конан хотел было огладить вороного упрямца плетью, но передумал. Обласканный свистящей кожей, жеребец, конечно, прекратит своеволие и помчится вскачь. И тогда он успеет в деревню до темноты. Появится там примерно в то самое время, что и вчера вечером. Но нужно ли ему это? Ведь тогда придется объясняться и препираться с Анитой, которая вряд ли поддержит его идею встретиться с наньякой один на один. Нет уж, лучше вступить в пределы обреченного селения вместе с первыми лучами луны.

Тогда у него будет шанс понаблюдать за призрачной тварью издали и, может быть, незаметно подкрасться к ней.

— Ладно, плетись рысью,— разрешил он коню.— Но уж если ты перейдешь на шаг… Плеть моя славно поработает!

Расчеты его оказались точными. Когда до деревни оставалось шагов пятьсот, сгустившиеся сумерки перешли в ночь. К счастью, луна неплохо высвечивала тропу под копытами, вьющуюся вдоль берега ручья. Почти одновременно с этим послышался знакомый омерзительный вой, пока еще далекий и довольно слабый.

При первых звуках воя конь захрипел и остановился. Вот тут оказалась кстати и плетка. Но даже под ее ударами жеребец продвигался вперед черепашьим шагом, хрипя, тряся головой, то и дело, оглядываясь на хозяина выпученным и налитым кровью глазом. Когда показалась крайняя хижина, Конан спешился и крепко привязал рвущегося из рук скакуна к дереву.

— Ладно, не трясись,— проворчал он, оглаживая его круп и спину.— Я же сказал, что тебя она не тронет. Если, конечно, не существует каких-нибудь лошадиных призраков, пожирающих души простых лошадей…

Судя по долетающим звукам, наньяка была в той стороне деревни, где жила Анита. Возможно, она опять завывает под самыми ее окнами, словно обезумевшая волчица. Правда, девушка клятвенно обещала ему затыкать уши. Но звуки эти настолько пронзительны, что, верно, растопят, разрежут любой воск…

Конан медленно крался по направлению воя, стараясь, все время держаться в тени, для чего приходилось совершать перебежки от стены к стене и от дерева к дереву. Дома с плотно закрытыми ставнями, запертые на все замки и засовы, были угрюмы и беззвучны, словно гробы. Ни одна собака не лаяла, ни одна птица не свистела, ни одна цикада не тянула свою монотонную ночную песню. Перед потусторонней тварью трепетало все живое, от венца природы до крохотных насекомых…

Как и опасался Конан, наньяка осаждала дом девушки, которую ей не удалось поглотить и поработить прошлой ночью. Видимо, она обладала чем-то вроде самолюбия, которое ныне было уязвлено. Вой ее то становился мягким, вкрадчивым, похожим на расслабленное мурлыканье кошки, то превращался в визг, разрывающий барабанные перепонки, ломающий сухие ветви в саду.

Осторожно приблизившись на расстояние тридцати шагов от крыльца, киммериец попытался, как следует, рассмотреть призрачную нечисть. Но ему это плохо удавалось, Наньяка все время находилась в движении, скользя от окон к дверям и обратно, то заворачивая за угол дома, то блуждая среди деревьев сада. Больше всего она напоминала туманный, слабо светящийся столб, но не ровный, а извивающийся, колеблющийся, мерцающий. То и дело от туловища-столба вытягивались отростки, ощупывали двери, ставни, бревенчатые стены избы и втягивались обратно. В ее движениях было что-то студнеобразное, вязкое и в то же время стремительное и неуловимое. Она ни разу не обернулась назад, поэтому лица или того, что было у нее на месте лица, Конан рассмотреть не мог, как ни пытался.

Внезапно наньяка прекратила свои завывания и замерла. Перебежки, колыхания и извивы кончились. Теперь она больше всего напоминала призрак женщины, высокой, худой и прямой, закутавшейся с головы до ног в мерцающий, словно пыль под луной, саван. Она стояла на крыльце, прижавшись к двери и вытянувшись во весь свой немалый рост.

Конан подумал, что тварь, скорее всего, замышляет очередную уловку. Должно быть, сейчас она начнет стучаться и молить человеческим голосом… Хвала Митре, Анита больше не попадется ни на какие ее хитрости. Даже если девушка и не заткнула уши, как обещала ему, ее не обманут никакие поддельные голоса.

Как и ожидал киммериец, наньяка, выждав паузу, застучала в дверь. Стук ее не был лихорадочно-испуганным, как прошлой ночью, но — спокойным, неторопливым. И голос, который исторгла она из мерцающего столба, был негромким мужским голосом. Слов разобрать Конан не мог, но интонация показалась ему успокоительно-убеждающей.

Кром! А что если у Аниты есть жених в деревне, и именно его голосом убеждает ее наньяка отодвинуть засов с двери?.. Несмотря на все предупреждения, девушка может сглупить и послушаться своего затрепыхавшегося сердечка!

Конан, стараясь двигаться столь же неслышно, как босые пикты в своих диких лесах, перебежал к дому и вжался в стену, напротив крыльца. Теперь он не мог видеть наньяку (как, впрочем, и она его), но зато слышал каждое ее слово. Мужской голос, имитируемый ею, показался ему смутно знакомым. Где же он мог слышать этот уверенный, грубоватый тембр с легкой хрипотцой?..

— …открой же, открой, Анита? Это я, твой вчерашний гость, чужеземец с ceвера! Я вернулся с полдороги, я передумал!.. Я решил не оставлять тебя здесь одну!.. Ты не узнаешь меня? Это я, киммериец, я, Конан!..

— Не открывай, Анита!!! — взревел Конан, толчком выбрасывая тело из-за угла дома.

Одновременно с криком он обрушил свой меч в самый центр мерцающего столба. Лезвие вонзилось в доски двери, не встретив никакого сопротивления на своем пути. С таким же успехом он мог бы пронзить лунный блик или отражение дерева на водной глади. Ему потребовалось время, чтобы вытащить меч обратно, с такой силой он рассек дубовые доски. За это время тварь переменилась: из ровной и высокой стала приземистой и колеблющейся, волнообразной…

И еще она повернулась к нему лицом!

Но того, что было у нее вместо лица, Конан не увидел. Он все время помнил про пронзительный, убивающий взгляд твари и держал глаза свои опущенными. Он видел только доски крыльца, свои собственные ступни в кожаных сапогах и слабое мерцание (предположительные конечности твари, закутанные саваном). Ориентируясь по этим косвенным признакам, он снова вонзил меч, теперь уже в лицо (место, где обычно бывает лицо у людей), и провернул его несколько раз вращательным движением кисти. Ему показалось, что второй его удар достиг кое-какой цели, поскольку тварь издала невнятный звук.

Одновременно с этим Конан увидел, что дверь в избу начала приоткрываться.

— Не открывай! — еще громче и отчаянней проревел он.

Кром! Неужели она ничего не слышит, ничего не соображает?! И отчего она так быстро сумела сдвинуть свой ящик и отбросить засов?..

Он поднял глаза выше, примерно до середины груди твари. Он увидел, как наньяка отвернулась от него, вильнула и устремилась в расширившуюся дверную щель.

— Стой! Стой, отродье Нергала!

Конан взмахнул мечом и в третий раз всадил его, на этот раз в спину чуть ниже уровня шеи. И этот удар достиг, наконец, цели. Ладонь его, сжимающая рукоять меча, ощутила, что лезвие вошло не в лунный блик, но в плоть!

Что она там говорила, эта девочка: у наньяки нет тела, в которое можно всадить меч, нет крови, которую можно выпустить?.. Но вот же оно, тело, живое, упругое, он прочувствовал его всей своей задрожавшей от торжества ладонью! И вот кровь — красная, как и у людей, обагрившая до середины лезвие, теплая, обильная, красная…

— Конан! — слабо окликнула его Анита.

Она лежала навзничь в темных сенях, раскинув руки, в полотняной ночной рубашке, с разметавшимися волосами.

В полосе лунного света, падавшей в приоткрытую дверь, было видно, что на груди ее рубашка быстро темнела.

Мерцающей твари не было ни видно, ни слышно.

— Конан!.. Посмотри… как… дети…

Киммериец опустился на колени возле девушки. Он знал силу своей руки и не обольщался. Жить ей оставалось не больше нескольких мгновений.

— Дети… — снова попросила она.

Лицо ее стремительно белело.

Конан послушно поднялся и отворил дверь в комнату.

Мальчик и девочка, напуганные до оцепенения, но живые и невредимые, сжались в углу лежанки среди вороха лоскутных одеял. Ни наньяки, ни каких-либо следов ее видно не было. На этот раз призрачная тварь никого не убила.

Вместо нее убийцей стал Конан.

Он вернулся в сени и снова присел рядом с умирающей девушкой.

— Дети живы,— тихо сказал он.— Она их не тронула. Но ты!.. Зачем ты открыла дверь? Неужели ты ничего не слышала?..

— Я слышала,— прошептала Анита.— Она говорила твоим голосом… потом ты пытался ее убить… Ты забыл… это невозможно…

— Кром! Ведь ты же обещала заткнуть уши!..

— Да я хотела их заткнуть… Но я испугалась… что ты можешь вернуться… а я не услышу…

— Вот я и вернулся,— глухо пробормотал он.— Вернулся… чтобы тебя убить.

— О, нет…— Она попыталась улыбнуться ему, но лишь слабо дрогнули уголки губ. Сил на улыбку уже не было.— Не говори так… Это только к лучшему… То, что произошло…

— К лучшему?..— усмехнулся он с горечью.— Как это понимать?..

Анита хотела ответить ему. Она приоткрыла губы, но последние силы оставили ее. Она попыталась ответить глазами, подняв их на киммерийца. И больше не отводила их.

Всю оставшуюся часть ночи Конан просидел на крыльце, подставив лицо игольчатым звездным лучам.

Он ждал наньяку. Она должна была вернуться, ведь ей никем не удалось поживиться на этот раз. Она должна была вернуться — ведь до первых солнечных лучей было еще столько времени! Но призрачная тварь не приходила.

Должно быть, при всей своей хитрости тварь эта не особо умна, думал Конан, машинально поглаживая лезвие меча, лежавшего на коленях. Ей бы каплю разумения и она бы вернулась. Ибо он, Конан, ничего не хочет и ничего не может сейчас другого, кроме, как броситься на нее. Не с мечом, так с голыми руками. Он не способен сейчас холодно и трезво взвешивать. Не способен думать об осторожности и выстраивать хитрые стратегические приемы.

Потусторонняя тварь имеет все шансы попировать на его костях! Впрочем, это еще большой вопрос, кто стал бы пировать и торжествовать сегодняшней ночью…

С первыми лучами рассвета Конан вернулся в дом. Он не хотел, чтобы дети видели мертвое и окровавленное тело сестры, поэтому прикрыл его от макушки до пят покрывалом.

Когда мальчик и девочка проснулись, он отвел их к соседям, молча, не отзываясь на их испуганные расспросы.

Соседи приняли детей безропотно, но крайне удивились. Их поразила не гибель Аниты, но то, что брат и сестра ее остались живы.

Пришлось Конану нарушить угрюмое молчание и очень скупо, в двух словах рассказать о том, что случилось нынешней ночью. Он нисколько не сомневался, что они не поверили ему.

Рассказ был слишком невероятен. Голос его — слишком бесстрастен и невыразителен. Да и весь облик чужеземца — огромного, угрюмого, заросшего черной щетиной, не мог внушить несчастным, измученным страхом людям ни симпатии, ни доверия.

Впрочем, Конану было абсолютно безразлично, что о нем думают и в чем подозревают…

Вместе со всеми он прошел на кладбище, находившееся за холмом, в двух шагах от деревни. Никаких следов кощунства, канав и ям, прорытых нечестивым золотоискателем Жиббо, не было видно. Погост был чистеньким, аккуратным и ухоженным, как, впрочем, и все остальное в этом немедийском селении.

Аниту похоронили быстро, почти без слов и без слез. Не оттого, что в деревне ее не любили. Видимо, просто иссякли все слезные источники за те пятнадцать дней, что гостила у них хозяйка смерти — наньяка.

Когда девушку, закутанную в плотное светлое полотно, опустили в могилу и стали засыпать землей, случилось нечто, нарушившее кроткий и чинный порядок похорон.

От группы молчаливых, покорно-печальных женщин отделилась старуха. Груз годов пригибал ее к земле, выцветшие глаза слезились, руки тряслись. Распахнув в бессмысленной улыбке рот, в котором желтели два или три зуба, старуха принялась плясать у разверстой могильной ямы.

Она приседала, подбирая юбки, подергивала ногами, кружилась. Больше того, из распахнутого ее рта начали вылетать слова, отдаленно напоминающие песнь радости и торжества.

— Кто эта сумасшедшая? — спросил Конан у ближайшего к нему мужчины, пожилого и понурого.

Тот покосился на него со страхом и неприязнью и ответил с большой неохотой:

— Родственница Аниты. Она осталась теперь совсем одна.

Конан вспомнил слова девушки об одинокой бабушке, которую она никак не хотела оставлять здесь без своей заботы, даже во имя спасения жизни. Правда, она определила ее как «полубезумную», старушка же выглядела свихнувшейся полностью и окончательно… Странно было, что никто из остальных участников похорон не предпринимал ни малейшей попытки остановить старуху с ее жутковатым и неуместным весельем. Должно быть, люди дошли до крайней степени безысходности и апатии.

Старуха, к счастью, была совсем слаба, поэтому веселье ее оказалось непродолжительным. Она быстро выдохлась и рухнула, разметав юбки по высокой траве. Правда, она продолжала радостно бормотать, поигрывая безумными глазами и пощелкивая пальцами…

Когда Конан вернулся в опустевшую избу Аниты, он застал там двух женщин, сосредоточенно скребущих пол и охотящихся за пылью на полках и шкафчиках. Поистине страсть к чистоте и порядку, свойственная немедийцам вообще, в этой гибнущей деревушке возросла до чрезмерных размеров…

При виде киммерийца они побросали ведра и тряпки и, не докончив свой труд, суетливо и поспешно исчезли. По-видимому, он внушал немалый страх бедным селянам. Он усмехнулся с горечью при мысли, что стал для них чудовищем номер два — после наньяки…

Конан устало опустился на лежанку и прикрыл глаза. Но сон не шел к нему, несмотря на бессонную ночь и душевную измотанность. Снова и снова возвращался он мыслями к мучившему его вопросу: каким способом можно справиться с ненасытной призрачной тварью, и если не уничтожить ее окончательно, то хотя бы навсегда отучить наведываться сюда?.. О том, чтобы продолжать путь на север, в Нумалию, богатую, благополучную, думать сейчас он не мог. Даже вопроса такого перед ним не стояло. Он двинется дальше, но только тогда, когда расплатится с наньякой за все.

Почему-то перед мысленным его взором то и дело вставала пляшущая над свежей могилой старуха. Он стал вспоминать все, что мельком рассказывала о своей бабушке Анита. Кажется, она жила в семье брата ее матери…

Однажды ночью к ним наведалась наньяка, и все погибли. Но отчего уцелела старуха? Ведь Анита говорила, и не один раз, что наньяка забирает всех, кто есть в доме, от стариков до грудных младенцев. Ее задача — скопить как можно быстрее, как можно больше человеческих душ… Жаль, что этот вопрос сразу не пришел ему в голову. Тогда бы он задал его девушке и, возможно, что-нибудь бы прояснилось.

Чем дольше размышлял киммериец, тем отчетливей убеждался, что в безумии старухи может оказаться что-то не совсем безумное, что-то ценное и важное именно для него, Конана. Наверное, имеет смысл познакомиться с родственницей Аниты, так много для нее значившей, поближе.

Остановив первого попавшегося на глаза мальчишку, Конан узнал у него, где живет одинокая бабушка Аниты, и, не мешкая, постучался в двери указанной ему избы. Старуха ничуть не удивилась его приходу. Она покивала ему, приглашая войти, все с той же бессмысленно-радостной улыбкой, что была у нее на кладбище.

В комнате царил полный хаос, контрастировавший с вылизанными жилищами остальных селян, как живых, так и переселившихся на погост. Казалось, старуха не то ищет что-то, суетливо перебирая с места на место вещи, не то собирается в дальний путь.

— Я ненадолго,— сказал Конан, останавливаясь в дверях.— Ведь ты бабушка Аниты, верно? Она говорила о тебе. Я хочу спросить тебя кое о чём. Задать два вопроса.

— Задавай, задавай, чужеземный красавчик! — откликнулась старуха.— Да только поскорее!.. Ты вовремя прибежал сюда. Еще бы немного, и уже не застал бы… И пришлось бы тебе задавать свои вопросы моему венику в углу.

Она кивнула на облезлый веник, а затем схватила его и принялась подметать пол, вздымая тучи лежалой пыли.

Киммериец чуть не раскашлялся.

— Погоди, старая! — воскликнул он.— Отложи свой веник и слушай! Вот мой первый вопрос. Это очень важно: Анита говорила, что к вам в дом приходила наньяка. Все погибли, ты же осталась жива. Почему так случилось?

Старуха бросила веник, но взамен его схватила пуховку из беличьих хвостов и принялась смахивать пыль с подоконников и подсвечников.

— Приходила наньяка?.. Не помню, не помню,— бормотала она, ни на миг не прекращая суетиться.— Наверное, меня не было… Наверное, я гуляла… А, может быть, я спала?.. Не помню, красавчик!

— И все-таки вспомни! — рявкнул Конан, начиная терять терпение. — Ты спряталась под кровать? Ты не смотрела ей в лицо?.. Ты творила особые заклинания? Что?! Почему, старая ведьма, здоровые и сильные мужчины гибли, как кролики, ты же осталась целехонька?! Может быть, тебя потрясти, чтобы освежить твою память?

Старуха отшвырнула пуховку и принялась быстро-быстро перематывать клубки цветной шерсти.

— Да что ж такое ты говоришь?.. Память моя свежа, как майская роза! Да как твой киммерийский язык повернулся на такое слово: потрясти!.. Дай-ка лучше я потрясу тебя, заезжий красавчик, тогда ты, может быть, что-нибудь и поймешь!..

Старуха неожиданно подскочила к нему, вцепилась костлявыми пальцами в плечи и принялась трясти изо всех своих слабых силенок. Ошеломленный Конан в первый момент потерял дар речи.

— Смотри, смотри на меня, красавчик! Смотри в глаза!.. Может быть, ты увидишь в них что-нибудь!.. Может быть, в твоей бычьей голове от тряски шевельнется что-нибудь, и ты поймешь!..

Конан хотел было движением плеч стряхнуть ее с себя, как назойливое насекомое, но что-то заставило его помедлить и послушно вглядеться в желтовато-прозрачные, как слюда, круглые глаза под трясущимися, коричневыми веками. Вполне безумные старческие зрачки… Но что-то в них было еще помимо безумия. Что-то шальное, что-то знакомое, но не поддающееся словам…

— Ладно! — Он сбросил морщинистые ладони со своих плеч, так что старуха, потеряв равновесие, едва не шлепнулась на пол.— Я понял. Наньяке не нужны души спятивших с ума. Но у меня есть еще второй вопрос! Может быть, хоть на него ты сумеешь ответить толком. Отчего ты плясала на кладбище? Разве Анита не была твоей внучкой? Разве она не любила тебя, не ухаживала за тобой?..

— Анита любила меня! А уж как я-то люблю ее, мою славную девочку, мою утреннюю синичку!..— Старуха снова засуетилась. На этот раз она стала зачем-то осматривать подол своего платья и хлопать себя по карманам.— Еще бы мне не плясать! Еще бы мне не радоваться! Ведь я теперь не одна буду, а с ней, с девочкой моей ласковой, с хлопотуньей моей ненаглядной!..

Видимо, Анита ошиблась. Старуха была не наполовину безумной, но полностью, с ног до головы, охваченной старческим слабоумием. Беседовать с ней дальше не имело никакого смысла.

— Прощай! — Конан повернулся к выходу.— Славно мы с тобой поговорили! Но если ты все-таки вспомнишь и захочешь помочь мне… приходи! Я остановился пока в доме Аниты. Только не слишком поздно! Нынче ночью, как только стемнеет, я собираюсь потолковать с глазу на глаз с наньякой. Чует мое сердце, что разговор этот будет последним.

— Последним, последним, мой красавчик! — закивала старуха.— В этом можешь не сомневаться!..

Конан чуть было не спросил у нее, для кого он будет последним, для него или для воющего отродья, но вовремя прикусил язык. Что толку задавать вопросы тому, чей рассудок помрачен безвозвратно!..

— А меня не жди, не жди, заезжий красавчик! — запричитала она ему в спину.— Сегодня я отправлюсь в другое место! Вот только приберу свою хижину, переоденусь во все чистое и отправлюсь!..

День казался бесконечным. Солнце ползло по небу медленнее улитки. Конан не знал, чем занять себя в ожидании ночи. Он не мог ни спать, ни просто лежать, бездумно накапливая силы.

Он принялся было затачивать широкое лезвие своего меча, но вскоре бросил это занятие. Бесполезно! Удары меча для наньяки все равно, что касания легкого ветерка, если не меньше. Если и можно ее победить, то иным способом. Но вот каким?..

С наступлением долгожданных сумерек он вышел во двор и присел на крыльцо, настороженно ловя слухом все звуки отходящей ко сну деревни. Впрочем, не ко сну, конечно, но к привычному кошмару, к обмираниям и спазмам тоскливого ужаса за закрытыми ставнями…

На этот раз наньяка изменила своему правилу возникать из ниоткуда с наступлением полной темноты. Вот уже звезды высыпали и разгорелись, вот уже луна вынырнула из-за острых макушек елей и плавно всплыла до середины небосвода — призрачной гостьи все не было.

Неужели так испугал ее вчера Конан? Вряд ли. Скорее, не лишенная сообразительности тварь прибегла к какой-то хитрости.

Догадка Конана подтвердилась, лишь только он решил покинуть двор и прогуляться вдоль замершего селения. Стоило ему миновать три дома, как он заметил знакомый мерцающий силуэт под окнами четвертого. Наньяка появилась, как и обычно, но она перестала выть! Тихо, как тень от облака, как лунный блик, ощупывала она бесплотным телом своим и колеблющимися отростками все выступы и щели избы. Интересно, отчего эта здравая мысль раньше не приходила в ее призрачную голову? Отчего она всегда подвывала, громче, чем целая волчья стая, если в тишине, усыпив бдительность обитателей дома, проникнуть вовнутрь несравненно легче?..

Впрочем, когда Конан приблизился к ней на расстояние двадцати шагов, он услышал кое-какие звуки. Но очень слабые. Наньяка не стучалась в двери и в ставни, но тихонько скреблась, она не выла и не упрашивала громогласно, но что-то шептала вкрадчиво, Конан не стал вслушиваться, что именно она обещает или о чем просит несчастных, затаившихся за стенами обитателей дома. Он вытащил из ножен свой меч, пусть и не способный рассекать плоть признака, но спокойным холодом рукояти, зажатой в ладони, придающий уверенность, сделал два шага вперед и громко окликнул:

— Эй, ты! Ненасытное отродье Нергала! Подойди-ка ко мне!

Наньяка мгновенно обернулась и двинулась в его сторону, словно только и ждала его зова. На этот раз киммериец решил не опускать глаза. Что толку, если он будет махать мечом, как в прошлый раз, упираясь взглядом в собственные ступни! В лучшем случае наньяка опять ускользнет от него, в худшем — опять подставит под меч чью-нибудь грудь или спину.

Конан ни на миг не забывал о ядовитых лучах, которые тварь испускает из своих зрачков. Он все время держал в уме, что сейчас увидит нечто столь страшное, что не в силах вынести сердце обыкновенного человека. И все-таки не опускал глаз. Ведь безумная бабушка Аниты смотрела в лицо наньяке, и осталась, при этом, жива! Он был уверен, что странная старуха не пряталась под кровать, не творила магические заклинания, не упиралась выцветшими глазами в пол. Ее спасло нечто иное. Может быть, шальной вызов в зрачках?.. Или смех ее, нелепый и сумасшедший?..

Наньяка приближалась. Она не шла, но плыла, плавно колыхаясь всем телом. Вначале Конан не мог, как следует рассмотреть ее лицо, вернее, то, что находилось в верхней части призрачно-мерцающей головы. Лишь когда между ними оставалось не больше пяти шагов, он увидел… Нет, открывшееся ему нельзя было назвать уродливым или запредельно страшным. Наверное, по каким-то — нечеловеческим — меркам лицо ее можно было назвать красивым: удлиненный овал, тонкие черты, широко расставленные глаза. Но черты эти находились в беспрестанном движении — колебались, извивались, струились, перетекали одно в другое. Тяжелые веки над лунными радужками глаз вдруг утончались, совсем исчезали, углы глаз растягивались к вискам, горбинка на носу исчезала, сам нос удлинялся, нависал над верхней губой — вот уже совсем другое лицо… Оно держится три-пять мгновений, а затем перетекает в нечто третье, совсем не похожее на предыдущее… Единственное, что оставалось неподвижным в этом отвратительно текучем облике, были зрачки глаз. Четкие, жесткие, пристальные.

Наньяка приблизилась почти вплотную. Расстояние между ними теперь было не больше локтя. Она была одного роста с ним, и поэтому зрачки ее приходились на уровне его глаз. Впрочем, еще прошлой ночью он заметил, что она умеет менять свой рост, то вытягиваясь, то становясь приземистой и широкой. От нее веяло холодом, но не спокойным холодом зимы или высокогорья, но холодом незнакомым, небывалым, пронзительным, Казалось, если бы удалось сжать в один комок, в одну фигуру высотой в четыре локтя все самые злые морозы Асгарда или Ванахейма, все вьюги, всю ледяную застылость их бескрайних равнин — получилось бы нечто вроде этой нелюди.

Прошлой ночью Конан не успел почувствовать исходящий от нее запредельный холод, должно быть оттого, что сам был чрезмерно яростен и разгорячен. Но сейчас он чувствовал. Ему показалось, что подбородок его, грудь и колени превратились в лед, а следом за ними стремительно леденеет все тело. Так вот отчего умирали те, на кого обращала наньяка свой взгляд! Не от ядовитых лучей из зрачков, но от холода…

Хотя текучее, переливчатое лицо нельзя было назвать безобразным и страшным, в выражении его не было ничего человеческого. Нельзя было сказать, что наньяка смотрит с ненавистью, с гневом, с вожделением или с опаской. Взгляд ее был очень сильным, давящим, но чем жили эти глаза, какие чувства — если они были вообще! — таились в ледяной груди, понять и ощутить было невозможно. Иноприродность этой твари, нечеловеческая ее суть у обыкновенного человека вызывала, должно быть, ужас. Конан же почувствовал отвращение, сильное, как удушье. Кром! Так вот отчего погибают те, кто выдерживает запредельный холод! От вязкой и плотной, тошнотворной волны отвращения…

— Ну, что ты смотришь?! Скажи что-нибудь, плевок преисподней! — крикнул Конан, чувствуя, что если он не сбросит сейчас оцепенения, холод доберется до сердца и остановит его. Либо же — он задохнется от отвращения.

«Ты мой»,— сказала наньяка, вытянув два-три отростка и пошевелив ими. Вернее, она ничего не произнесла, не издала ни звука, и рот ее с непрестанно меняющими форму губами не приоткрылся. Наньяка подумала эти слова, а Конан услышал их внутри себя, громко и отчетливо.

— Как бы не так! Это ты сейчас будешь моей, голодная нежить! Лучше тебе убраться отсюда подобру-поздорову!..

«Ты мой,— повторила наньяка.— Я уйду. Ты мой».

— Убирайся! Да поскорее!.. Я не люблю ждать!

«Я уйду. Ты мой. Ты один стоишь целой деревни. Я уйду насовсем».

От ее слов, монотонными каплями долбящих изнутри его череп, волна отвращения стала еще гуще. Конану стало нечем дышать. Он взмахнул правой рукой, намереваясь рассечь мечом несколько раз подряд отвратительный мерцающий призрак. Пусть наньяке от этих ударов не будет никакого вреда, зато рука его и грудь разогреются, и губительный холод отступит от сердца.

Он взмахнул… но рука не слушалась его. Холод сковал мышцы. Меч еще держался в сведенных пальцах, но грозил вот-вот выпасть и ткнуться острием в траву у его ступней. Конан напряг левую руку, затем колено, но результат был тот же. Тело отказалось ему повиноваться, негнущееся и застылое.

— Ты рано обрадовалась, тварь!..— пробормотал он.

Хвала Крому, голос ему еще повиновался. И зубы тоже. Он еще может впиться ей в горло, лишь только она бросится на него… В это мерцающее, призрачное, неуловимое, как пляска холодных лунных лучей…

«Ты мой. Мой. Ко мне!» — позвала наньяка.

Конана охватила странная апатия. Ему стало вдруг все равно. Он представил себе очень отчетливо, что случится в следующие несколько мгновений: холод доберется до сердца, окружит его со всех сторон, сожмет ледяным кулаком и остановит. Меч выскользнет из разжавшихся пальцев, и следом за ним он так же рухнет в траву. Призрачная тварь склонится над поверженным врагом, прикоснется губами, переменчивыми и текущими, будто лунные черви, к его макушке и выпьет душу его, словно драгоценное вино. Напиток силы, напиток бессмертия. Душу, которая стоит всех оставшихся жителей деревни вместе взятых…

Отчего он знал это так точно, так отчетливо? Должно быть, наньяка думала об этом, глядя на него в упор. Теперь во взгляде ее было что-то напоминающее человеческие чувства, хотя и очень отдаленно: нетерпение, вожделение, алчность. Богатая добыча ждала ее. Очень богатая! Ради нее стоило завывать под окнами, царапаться в ставни и стучать в двери много ночей напролет…

Сердце билось очень медленно. Удар… два долгих вздоха… еще удар… глуховатый, слабый… Должно быть, так умирают, засыпая в большой мороз в открытом поле. Когда ни души вокруг. Только снег и колючие звезды…

Неожиданно с наньякой что-то произошло. По алчно-нетерпеливому лицу ее пробежала судорога, Одна, другая, третья… Оно стало меняться и переливаться быстрее, чем раньше. Туманно-мерцающий столб ее тела затрясся, она стала меньше ростом, а затем вновь вытянулась и стала раскачиваться из стороны в сторону, словно язык колокола. Громкий, тоскливый вой вырвался из ее губ. В этом вое киммерийцу почудились жалобные нотки.

Одновременно с этими превращениями твари Конан почувствовал, что сердце его вновь забилось сильно и ровно. Стылые щупальца холода отступили от его груди. Подняв глаза, он не увидел больше пристальных, жестких зрачков, обращенных на него в упор! Наньяка не смотрела на него больше!

Чьи-то ладони прикрывали ее огромные, широко расставленные глаза. Одна ладонь, слева, была нежной и юной, с тонким запястьем и длинными пальцами. Другая, прикрывающая правый глаз твари, была морщинистой, коричневой и дрожащей…

— Убирайся прочь! — закричал он, воспрянув.— Жалкая нечисть! Червяк могильный! Прочь!..

Проснулся — или очнулся? — Конан довольно поздно. Он лежал ничком на траве, распластавшись и раскинув руки. Меч его, вынутый из ножен, лежал рядом. Место было тем же самым, в двадцати шагах от дома, под окнами которого извивалась вчера замогильная тварь.

Тело киммерийца находилось вблизи тропинки. Вряд ли за все утро никто из проходивших по ней селян не заметил его. Должно быть, они не на шутку ненавидят его, либо очень боятся, если ни один не полюбопытствовал, что же случилось с проезжим чужеземцем, убит ли он, ранен либо просто спит мертвецким сном. Что ж! Если такое отношение и задевает его, то совсем немного. Он вовсе не собирается жить здесь или задерживаться на какой-либо срок. Вот только накормит и напоит своего скакуна, томящегося на окраине деревни, под деревом, оседлает его… и только его и видели!

Поднявшись с травы, осмотрев себя со всех сторон и убедившись, что на нем нет ни единой царапины, Конан неторопливо двинулся в сторону своего заждавшегося жеребца. По дороге его внимание привлекли странные звуки, доносившиеся с одного из дворов. Вообще-то, звуки были вполне обычными — нехитрая музыка дудок, цимбал и флейт. Но странно было их веселье на фоне обреченной, траурной атмосферы, в которой пребывали жители деревни. Обычно подобная музыка раздается на свадьбах или осенних праздниках урожая,

— Послушай-ка! — остановил Конан пробегавшего мимо мальчишку лет тринадцати.— По какому поводу веселье? Сегодня чья-то свадьба?..

Тот приостановился с явной неохотой и, взглянув на чужеземца исподлобья, отрицательно помотал головой.

— Не свадьба! Совсем другое. Наньяка перестала приходить и стучаться в двери!

— Перестала приходить? — переспросил Конан.— Разве ее не было нынешней ночью?..

— Была, в самом начале. Сунулась было, но ее прогнали прочь! Теперь она не осмелится явиться к нам больше!

— И кто же прогнал ее, интересно? — спросил киммериец.

— Ну…— Мальчишка замялся, не желая выдавать чужеземцу сокровенные местные тайны.— Поговори лучше со взрослыми! — Он рванулся было бежать дальше, но Конан ухватил его за рукав.

— Погоди-ка еще! Скажи мне такую вещь: разве никто не умер в вашей деревне нынешней ночью?

— Умер,— кивнул мальчишка.— Умерла.

— Безумная старуха, бабушка Аниты, верно?..

— Верно.— Мальчишка удивился, но лишь слегка.— Вообще-то, она умерла вчера вечером, но нашли ее только утром.

— Она была в чистой одежде, и пол ее был чисто выметен?

— Да откуда я знаю?..— удивился мальчишка.— Пусти! — Рванувшись, как следует, он высвободил свой рукав и помчался дальше, мелькая грязными пятками.

Добродушный и словоохотливый завсегдатай деревенского кабачка Михес не на шутку обрадовался, увидев своего нового приятеля-киммерийца живым и здоровым…

Он долго не хотел верить, что варвар с севера не только умудрился уцелеть и сохранить свою душу, встретясь глаза в глаза с ненасытной нелюдью, но, больше того, эта самая нелюдь после встречи с ним убралась из терзаемой ею деревни.

Правда, ему никак не удавалось вытянуть из киммерийца подробности примечательной встречи. Конан ограничился лишь двумя-тремя фразами, и даже щедро расставляемые перед ним кружки, полные золотистого пива, не сделали его разговорчивей.

Михесу пришлось довольствоваться собственной болтовней, которую он то и дело перемежал крупными глотками. Он разглагольствовал об обидчивости предков, о запредельных тайнах, о магических заклинаниях, которые ведомы древним, дышащим на ладан старухам, но могучие и бесстрашные герои, к сожалению, не зная их, часто становятся жертвами всяческой нечисти… Наконец, когда язык его стал заплетаться через каждые полслова, Михес поднял отяжелевшие телеса с трактирной лавки и предложил своему приятелю отправиться им обоим к нему домой и отойти ко сну. Конан, по-прежнему молчаливый и углубленный в свои думы, не возражал.

Когда они вдвоем неторопливо брели по полуночному притихшему селению, что-то невнятно бубнивший Михес приостановился у одного из домов.

— Так она не позволила ей вернуться?.. Сказала, что не пустит в дом?..— пробормотал он неожиданно, вне всякой связи с тем, о чем говорил до того.

— Ты это о ком?..— не понял киммериец.

— Ты говорил, что тетка Аниты не позволила привезти ее с детьми в свой дом? Вот стерва!

— Да. Не только она, еще и соседи ее поддали жару,— ответил Конан.

— Стерва!.. Это ее дом. Славная была девочка! Я частенько видел ее здесь. Бывало, работала на тетку, в ее огороде и в саду в самую жару. И всегда улыбалась… А теперь ее нет больше. И только лишь из-за того, что старая и никому не нужная стерва испугалась за собственную шкуру… Ну, погоди у меня!

Михес поднялся на крыльцо и загрохотал кулаком в дверь, Вскоре в сенях раздались шаркающие женские шаги, и послышался недовольный и заспанный женский голос:

— Кого это принесло в такую пору?!..

Вместо ответа Михес поднял подбородок вверх и неуклюже завыл. Поняв, что он пытается изобразить наньяку, Конан не мог не рассмеяться.

— Не так! — сказал он.— Вот послушай, как она это делала!

Он втянул в грудь побольше воздуха, расправил плечи и завыл во всю мочь своих легких, то повышая, то понижая тембр голоса, стараясь как можно больше походить на призрачную тварь, чей голосок прочно засел в его памяти.

За дверью раздался грохот шлепнувшегося на пол грузного тела.

— Надеюсь, она только упала в обморок, а не отдала концы! — заметил Конан, не ожидавший такого эффекта и оттого слегка растерявшийся.

— Уж лучше бы отдала! — пылко возразил Михес.— Вот стерва! Если бы не ее трусость, девочка бы не погибла. Если б можно было отправить ее туда взамен Аниты, а девочку вернуть обратно!..

— Если бы! — вздохнул Конан.

Он задумался, и какое-то время не воспринимал, о чем толкует ему хмельной приятель, настойчиво тянущий его за рукав прочь от дома трусливой тетки Аниты. Заслышав, как в соседних домах стали с шумом задвигаться засовы, Михес перепугался, что ему может не на шутку достаться от односельчан за глупую выходку.

— Впрочем, — пробормотал Конан, скорее самому себе, чем собеседнику, — если бы Анита спряталась в доме у тетки, неизвестно, как бы, в конечном счете, все обернулось.

— Ты о чем? — спросил его Михес.

— А?..— Конан словно очнулся.— Я о том, что один Нергал знает, как я хочу сейчас вытянуть свои усталые кости и наконец-то выспаться!..