В Париже журнал «Revolution» быстро приспособил меня к написанию некрологов. Помню, что я написал по их просьбе некролог Жану Жене, когда он умер в 1986 году, а позднее — некролог Симоне де Бовуар. «Revolution» был интеллектуальным органом PCF — Коммунистической партии Франции. Я сотрудничал с ними с 1980 по 1992 год. Может быть, были и еще некрологи, написанные мною для «Revolution», но я их забыл?.. Возможно. Ясно, что французские коммунисты-интеллектуалы считали меня подходящим типом для написания некрологов. Я уже тогда был очень зол, но, может быть, это было качество, которое и требовалось. Не допустить недостойных через врата вечности — вот чего от меня ожидали. Жана Жене я допустил пройти, к Симоне де Бовуар был суровее.

Нечто подобное я опять совершил в последние месяцы, когда писал по просьбе издательства «Лимбус Пресс» книгу воспоминаний, которой дал название «Некрологи». Связь «Некрологов» с «Книгой мертвых», опубликованной в «Лимбус Пресс» в 2000 году, очевидна. Однако есть и различия. Перечитав «Некрологи», я нахожу, что стал добрее, или безразличнее. С медицинским любопытством, например, я цитирую конспектированные мною аккуратно разговоры с моей выжившей из ума матерью, холодно дистанционно говорю об отце, с чуть большим интересом — о Наталье Медведевой.

Хочу остановить внимание читателя, будущего обязательного мертвого, на особенностях моего таланта, проявившегося и в книге «Некрологи», которую он держит в руках. Если ты уже читал мои книги, мой неизвестный друг или противник, то ты встретишь на страницах «Некрологов» массу знакомых.

Моё творчество оригинально (среди прочих черт) еще и тем, что в моих книгах читатель сплошь и рядом натыкается на лиц, о которых он уже имеет представление, читал о них в других моих книгах. Я сделал мой мир именно таким образом намеренно, так же как Бальзак смоделировал свою «Человеческую комедию». У Бальзака, к примеру, мы находим Растиньяка в разные периоды его жизни: молодым честолюбцем, бросающим вызов Парижу: «Et maintenent, a nous deux!» («А теперь к нам двоим!», то есть «А теперь мы двое, кто кого!») в романе «Отец Горио». А затем — успешным к концу жизни генералом и пэром Франции («Блеск и нищета куртизанок»). Я свою «человеческую комедию» населил во множестве вполне реальными лицами: молодые мои отец и мать присутствуют в первых книгах «Харьковской трилогии»: «У нас была великая эпоха» и «Подросток Савенко». Позднее они предстают в романе «Иностранец в смутное время», пожилыми и уставшими, а в текстах «Некрологов» читатель увидит их умирающими и умершими. Я считаю, что такой ретроспективный показ реальных героев самой жизни демонстрирует и превратность судьбы, и горькую, на самом деле, участь человеков. В таком виде я представляю вам жизнь без подделки. Я демонстрирую вам итоги жизни. А они неутешительны для индивидуальных особей («физических лиц» — говорит неуклюжее государство): словосочетание «плохо кончил», увы, применимо ко всем, кто жил со мной на Земле.

Красавицы вянут и превращаются в уродливых старух, могучие молодцы умирают в дерьме в вонючих постелях, мой отец, увиденный ребенком Эдиком как витязь в сияющих доспехах в книге «У нас была великая эпоха», доживает слабый и жалкий, со сморщенным, как орех, черепом, не имея сил добраться до туалета.

«Хорошо кончившими» приходится признать тех, кто погиб рано и быстро, кто встретил пулю либо осколок, кто не мучился на больничной койке. Придется тебе, читатель, захлопнув книгу, взяться за пересмотр твоей эстетики, если ты не остолоп.

Он стоит у меня перед глазами как кататоник, застыл навеки в движении за стеклянной дверью его галереи на бульваре Распай. Клетчатая рубашка, начинающаяся лысина. Мелок. Я уже на бульваре, я полуразвернут к нему, он закрывает двери. Рот его открыт — это он мне говорит: «До свиданья!» По обе стороны от дверей — два французских жандарма с автоматами, ибо в те годы — с 1985-го по 1988-й — во Франции активизировалась армянская террористическая организация ASALA, провела серию взрывов… и исчезла. Но только из Франции, потому что уже в те же годы ASALA всплыла в СССР и в Армении. Они как рыбы в мутную воду перебазировались в перестроечный Советский Союз. Как следствие перебазирования несколько русских офицеров были убиты в Ростове-sur-Don (так писал великий Селин: Rostov-sur-Don). И что бы еще они наделали, эти горячие армянские парни, в Москве и российских городах, борясь за независимость, но их внимание отвлек Карабах. Там они нашли свое место. Я полагаю, что ASALA перебазировалась в СССР не без помощи французской разведки. А что, это было мудро с точки зрения французов — чтобы эти парни не взрывали французских граждан на французской земле, им помогли передислоцироваться. Пусть взрывают советских.

При чем тут жандармы, стоящие у входа в галерею Басмаджяна на бульваре Распай весной 1988 года? Французское министерство внутренних дел выставило в те дни охрану к советскому посольству, к консульству, к торгпредству. Но почему к галерее? По-видимому, они рассматривали Басмаджяна как часть советского мира. Он свободно ездил в СССР, возможно, у него даже был советский паспорт. Еще в его галерее собирались эмигранты из СССР. Он всех нас подкармливал. В тот день я приходил к нему за деньгами в долг. Денег он не дал, зато щедро угостил кокаином и коньяком. Поэтому у меня, поворачивающегося к нему и машущего ему рукой, вполне довольный вид.

Он уже отворачивается тоже и уходит в месиво чужих рук, и торсов, и лиц. С этими людьми он вышел меня провожать. Я их не знаю, и глядя из года 2008-го в 1988-й сквозь толщу двадцати лет, вот я думаю, чихая от пыли этих лет: может быть, они его и грохнули, это общее месиво, эти отдельные лица? Потому что он вскоре пропал в СССР и так и не был найден.

Он, наверное, был шпионом. Как у многих армян, у него была захватывающая биография. Начнем с того, что он родился в городе Бейруте, некогда город называли Парижем Ближнего Востока. Родившись в Бейруте, он почему-то свободно ездил и в Ереван, и в Москву, то есть свободно передвигался, чего все мы, эмигранты тех лет, были лишены. Мы ему завидовали. К тому же, что не редкость среди армян, он умел делать деньги. Он продавал картины русских художников XIX века, всяких третьестепенных Айвазовских, к которым я, признаюсь, и тогда, и теперь испытывал презрение. Но он продавал и был верно ориентирован уже тогда: свидетельство тому — сегодняшний успех русского рынка искусства: Сотби'с продают Айвазовских уже за приличные деньги.

Впервые я попал к нему с моей опереточной женой Еленой: в 1980-м у меня с ней опять начался роман. Чтобы этот роман получался глубоким, нам нужны были наркотики. Ничего серьезного мы не искали, хотели купить гашиш. Басмаджян был нам рекомендован художником Юрием Купером, бывшим Куперманом. Галереи тогда у Басмаджяна не было, жил он в забытом мною месте Парижа, но помню, что на окраине. Увидав красивую опереточную жену мою Елену, он сделался гостеприимным и дружелюбным. В клетчатой рубашке, рано начавший лысеть, невысокого роста, не богатырского телосложения, он раскинул перед нами свои богатства: предложил сколько угодно амфетаминов, таблетки эти он в промышленном масштабе привозил из СССР, во Франции они считались наркотиками, в СССР стоили буквально медные копейки. Он накурил нас у себя, не продал, но подарил приличный кусок гашиша. Когда мы ехали от него ко мне на rue des Archives, мы были уверены, что Гарик отличный тип. Добрый товарищ, меценат для поэтов и красивых женщин. Впоследствии мне не пришлось сменить это мнение. Видимо, просто потому, что я не жил с ним вплотную следующие восемь лет. А лишь приближался к нему моментами. У меня оформлялась моя, особая, только моя литературная и личная судьба — в ноябре 1980-го у меня вышел первый роман по-французски («Le poete russe prefere les grandes negres»), роман имел шумную известность, я удалился от толпы эмигрантов во французскую, крепкую, как сигареты «Житан», жизнь. У Басмаджяна шла его жизнь, он стал носить пиджаки, завел галерею в очень престижном месте, пиджаки год от года становились все более солидными и стоили, видимо, все дороже. Однако меценат в нем не угас. Он с удовольствием поил и развлекал у себя в галерее шумных русских художников, даже с риском оттолкнуть покупателей — он принимал их и оставлял французских покупателей ради русских художников без сожаления.

Он продолжал ездить в СССР, видимо, без особых затруднений и с явной выгодой для себя. Он мало что говорил о своих поездках. С годами я все более уверил себя, что наш меценат — шпион для нескольких стран: Армении, СССР, Ливана, плюс французской разведки. Может, мне хотелось так думать. Небольшая тень в наших отношениях упала на него, когда, может быть, за год до его исчезновения Наташа Медведева напилась пару раз у него в галерее в компании русских художников. Как раз тогда сломалось ее железное здоровье, и она все чаще и быстрее пьянела. В пьяном виде Наташа представляла собой стихийное бедствие. Она могла влезть на стол и танцевать голой, как утверждали злые языки. В том же 1988-м я силой повел ее, молчаливую и хмурую, в черном пальто и черном платке, к доктору. Доктор сказал, что мне нужно приготовиться к подвигу всей моей жизни, потому что женский алкоголизм не лечится. Я сказал, что я готов, доктор выписал алкоголичке белые мелкие таблетки Esperal и наказал принимать их каждый день с утра. Подразумевалось, что если моя подруга выпьет алкоголь, то ей будет очень худо, к физиономии прильет кровь, взлетит вверх давление, чуть ли не кровь закипит. Мы молча ушли. Я обошел всех ее русских знакомых и попросил, кого вежливо, кого настойчиво, а иных — угрожающе, не пить вместе с больной алкоголизмом Наташей. Большинство изгнанников восприняли мою просьбу с пониманием. Басмаджян посочувствовал мне, но давать обещание отказался. «Наташа — вольный дух, и как я могу ей запретить приходить сюда. Вы — мне оба друзья, а проверять, пьяная она или нет, я не буду. Не преувеличивай, Эдик…»

Эдик не преувеличивал, дела с Наташей обстояли плохо. Философичность Басмаджяна мне не понравилась. Я ушел и появился у него только через несколько месяцев — смирив гордыню, пошел занимать денег. Вот тогда я увидел его в последний раз в стекле дверного проема его галереи: я полуразвернут к нему, он закрывает двери. Как оказалось, двери в его жизнь. Больше я его не видел. Вскоре стали циркулировать слухи, что он пропал в Москве. Выехал на встречу и не вернулся. Черные умы вскоре заговорили о том, что «Басмаджяна пропустили через мясорубку». В те годы внезапно закипевшая Россия уже пользовалась мрачной славой черной дыры.

Я вспомнил о нем уже в следующем, 1989 году, в декабре, когда сам оказался в Москве, в гостинице «Украина», откуда, если верить информации нескольких моих парижских знакомых, и вышел в свой последний путь Басмаджян. Гостиница напомнила мне тогда древний храм Змеи из фильма «Конан-варвар», на ее стенах были установлены проволочные сетки для ловли падающих кирпичей. Полуосыпавшаяся, разрушающаяся, она все же была величественна и как-то слилась у меня с образом человека, выходящего из ее дверей на мученическую смерть. Я неплохо описал и гостиницу «Украина», и черную дыру Москвы в книге «Иностранец в смутное время».

Строились и, видимо, строятся и сейчас теми, кто его не забыл, и его родственниками наверняка догадки о том, кто ответствен за его исчезновение и, по-видимому, убийство. Бизнесмена Басмаджяна могли убить криминальные бизнесмены — говорят, у него при себе была крупная сумма денег, либо эти люди верили, что у него может быть спрятана крупная сумма денег, и могли пытать его, а потом и убили. Если же поверить в то, что он был шпионом (а в это заставляет поверить небывалая легкость, с какой он пересекал границы, да не пустой, а с килограммами наркотиков), то количество разведок, которые могли убрать его, наказав за предательство или проступок, также велико. Могли убрать его и ребята из террористической организации ASALA.

Возможно, он перед ними в чем-то был виновен. Не зря же французское государство приставило в те годы охрану к его галерее.

Так как я жил рядом с этим странноватым человеком, курил его гашиш, нюхал его кокаин, пил иногда его коньяк, то иногда он снится мне во сне живущим в огромном каменном доме в республике Нагорный Карабах. Он сменил фамилию и сделал пластическую операцию. И живет себе припеваючи с новой семьей. Мне хочется верить не в мясорубку, а в счастливую сказку.

Так называемые писатели вообще-то жалкие существа. Иоганнов Вольфгангов Гёте среди них мало. В основном это мятые, нерасторопные люди с ярко выраженной дисгармонией и в одежде, и в лице, и в фигуре. И в деталях лица, и в деталях фигуры. Такое впечатление, что дисгармония — их отличительный признак. Знаменитый поэт Байрон весил около девяноста кг, будучи совсем небольшого роста. Романтик толстяк, толстяк романтик.

Довлатова помню, как такое сырое бревно человека. Его формат — почти под два метра в высоту, неширокие плечи, отсутствие какой бы то ни было талии — сообщал его фигуре именно статус неотделанного ствола. Не знаю, как он был одет в Ленинграде, но в Америке люди его склада радостно облачались в бесформенные джинсы и мятые рубахи, а то и просто в потные безразмерные тишотки, то есть обретали вид вечных нерях. Он обычно носил вельветовые заношенные джинсы, ремешок обязательно свисал соплею в сторону и вниз. Красноватое лицо с бульбой носа, неармянского (он говорил, что он наполовину армянин), но бульбой, вокруг черепа — бесформенный ореол коротких неаккуратных волос. Судя по фотографиям, в Париже в 1978-м он был с усами. Впоследствии прибавил к усам бороду, заспанную и недлинную. Он умудрялся всегда быть с краю поля зрения. И всегда стоять. Именно сиротливым сырым бревном.

Впервые я увидел его фамилию в журнале «Эхо»: такой журнал издавался в начале 80-х годов в Париже эмигрантом, бывшим питерским писателем Володей Марамзиным и поэтом и музыкантом Алексеем Хвостенко. В номере 3 этого журнала за 1978 год были опубликованы отрывки из моей книги «Дневник неудачника». Вот не помню, в том же ли номере «Эха», либо в следующем, были опубликованы и отзывы на мою публикацию. Некто Ефимов называл меня «литератором-бандитом», а Довлатов меня защищал. Он написал: «Бандит ли Лимонов или нет, это либо беда, либо нет для его семьи, а вот талантливость Лимонова меня возвышает и радует». Меня и сейчас не балуют похвалами, а в те годы меня атаковали литераторы всех поколений эмиграции. Мои два первых произведения (отрывки из «Это я, Эдичка» появились в журнале «Ковчег») атаковали с такой яростью, словно защищали от меня жизни своих детей. И вот на фоне истеричных визгов «против» я прочел довлатовское «за». Мне хватило его высказывания на несколько месяцев хорошего настроения. Его фамилия мне ничего не говорила, из питерцев я знал Бродского, Марамзина, Хвостенко, поэта Кривулина, тех, кто приезжал в Москву. Ибо удосужиться съездить в Питер я, до эмиграции, так и не соизволил. Попал туда впервые уже после эмиграции по делам партии.

Недолго посидев в Париже, Довлатов приехал в Нью-Йорк. Он держался одной компанией с семействами Вайлей и Генисов. Они где-то там в Квинсе, кажется, все вместе и поселились. А может, в Бронксе. Я же жил в стремных криминальных отелях в центре города. Во время первых месяцев пребывания Довлатова в Нью-Йорке мы несколько раз встречались. Реальной причиной для моего с ними соединения, впрочем, был вовсе не Довлатов. Брат Вайля был женат на чудесной зеленоглазой Светке, у которой был маленький ребенок и старый любовник, австриец. Брат Вайля, правда, уже не жил со Светкой. Я влюбился в Светку и стал с ней спать. Впрочем, иногда к нашей паре присоединялась еще одна девочка — я описал ее в рассказе «Мой лейтенант», да так прочно, что забыл ее настоящее имя. Каюсь, я всегда был сластолюбивым типом, похотливым и козлоногим. Остаюсь и сегодня таким — моя похотливая природа приносит мне в наказание не только удовольствия, но и неприятности. Часть моей истории со Светкой правдиво рассказана в рассказах «Ист-Сайд — Вест-Сайд» и «Знак голубя». О, Светка, как жаль, что любовь наша была столь коротка! У нее были чудесные половинки попы, в форме пышных эллипсов, и пронзительные зеленые глаза.

…Ада, Довлатов! Я помню, что мы всей большой компанией искали дешевый ресторан на воздухе. Был летний вечер, и не хотелось забиваться в окондишенное помещение. Я предложил им, не мудрствуя лукаво, купить алкоголь и еду в супермаркете и отправиться в Централ-Парк. Мы шли в это время по 59-й Централ-Парк Южной улице. Там были открытые загончики ресторанов, за столиками сидели респектабельные миссис, мисс и мистеры. Но нам, эмигрантам, эти заведения были не по карману.

— Вон он, тенистый, ждет нас, — указал я на тихо шумевший кронами деревьев на противоположной стороне Central Park South — Центральный Парк.

— Американцы убеждали нас с наступлением темноты в Парк не ходить, — сказал Петр Вайль. — Там опасно.

— Чепуха, — сказал я. — Посмотрите на себя, вы сами опасны, здоровенные ребята! Я хожу в мой отель «Diplomat» через Парк в любое время дня и ночи, потому что если его объезжать на автобусе, путешествие будет очень долгим. Через сам Парк неохотно ездят такси, да на такси у меня и денег нет.

Довлатов осторожно поддержал меня. Мы договорились, что купим вина и продукты, но далеко в глубину Парка углубляться не станем, расположимся у ограды. Когда мы вошли в Парк с покупками, Довлатов с Вайлем все же притихли. Влажный Парк еле шевелил своими зелеными щупальцами. В нем было пустым-пусто. Мы взгромоздились на поросший зеленью холм у самой ограды, у корней остро пахнущей пинии. За оградой красиво шелестели колеса больших автомобилей. После первых стаканчиков калифорнийского белого шабли они вынули сигареты и расслабились. С нашего холма легко было наблюдать и посетителей ресторанов и прохожих. Огни различных цветов мигали, вспыхивали.

— Приятно, — сказал Довлатов. — Спасибо, Лимонов.

Сказать, что я помню, о чем мы впоследствии говорили, я не могу. Потому что не помню. Помню момент. Влажный вечер в раскаленном Нью-Иорке, мы укрылись на краю свежей рощи. Светка, некоторое время стеснявшаяся брата мужа, подошла, села рядом со мной. Обняла меня… И мы крепко вдохнули запахи растений.

Довлатов, видимо, производил впечатление на людей с деньгами. Ему дали денег на издание газеты «Русский американец», и он стал конкурировать с «Новым русским словом». Так как Яков Моисеевич Седых, владелец «Нового русского слова», обвинив меня в пожаре в помещении газеты в 1977 году и настучав на меня в FBI, сам позиционировал себя как мой враг (меня два раза вызывали в офис FBI в Нью-Йорке на допрос и провели против меня расследование, даже мою жену вызывали; один из агентов все время ошибался, называя меня «Мистер Лермонтов»), получалось, что только по одному этому Довлатов — мой друг. Друг-то он, возможно, и был дружелюбен, но напечатать в своей газете интервью со мной он так и не смог. Или не захотел. Вероятнее всего, не захотел, чтобы не подвергать себя ненужному давлению. У меня уже была репутация опасного революционера и troublemaker(а). Я на Довлатова не обижался, мне было не до него. Я не относился к нему серьезно, то, что Довлатов сочинял и начал публиковать («Соло на ундервуде», 1980; «Компромисс», 1981; «Зона. Записки надзирателя», 1982; «Заповедник», 1982), воспринималось мною как полная хохм бытовая литература. В ней, по моему мнению, отсутствовал трагизм. Когда впоследствии, уже после своей смерти, Довлатов сделался популярен в России, то я этому не удивился. Массовый обыватель не любит, чтобы его ранили трагизмом, он предпочитает такой вот уравновешенный компот, как у Довлатова: так называемый приветливый юмор, мягкое остроумие, оптимистическое, пусть и с «грустинкой», общее настроение. Мой «Эдичка» большинству обывателей был неприятен, чрезмерен, за него было стыдно, а герои Довлатова спокойны без излишеств.

Постепенно он стал боссом, потому что, если ты главный редактор эмигрантской газеты, то перед тобой вынужденно заискивают. Искать твоей дружбы одних гонит тщеславие и страсть к графоманству, других — жалкая бедность эмигрантского бытия. Довлатов в короткое время стал новым Яковом Моисеевичем Седых. Седых тоже, в конце концов, не был лишен достоинств и таланта. Главный редактор эмигрантской газеты вынужденно принимает на себя и роль своего рода главы мафиозного клана. Он может не принять рекламу нового колбасного магазина, русские и евреи не станут туда ходить, и ты прогоришь. Или рекламу рыбного магазина, или ресторана. Довлатов управлялся со своим новым местом очень неплохо, много врагов не нажил, всех старался ублажить, и все более-менее были им довольны в Нью-Йорке. У него оказался талант к налаживанию существования, Бродский отнес его рассказ в «Нью-Йоркер», и легендарный журнал, печатавший в 20-е и 30-е годы на своих страницах лучших авторов Америки, опубликовал Довлатова. Потом Бродский устроил ему английскую книгу. (После чего Бродский возревновал все-таки Довлатова к американскому читателю и прекратил ему помогать.) Об успехах Довлатова я узнавал уже в Paris, куда переехал вслед за судьбой своего первого романа в мае 1980 года. Вести об успехах привозили наши общие знакомые.

Я побывал в Америке в 1981 году и встретил Довлатова на конференции по новой русской литературе в Университете of South California в Лос-Анджелесе. Знаменитая моя шутка, когда поэт Наум Коржавин ругал меня десять минут и не хотел заканчивать, а я, спросив у ведущего, полагается ли мне время, и если да, то сколько, подарил свое время Коржавину, и он продолжал ругать меня уже за мой счет еще десять минут, имела место именно на той конференции. Довлатов верно передал ее. Он забыл, однако, упомянуть, что на той конференции я пережил свой литературный триумф, да такой, какого не имел ни один русский писатель со времен выхода «Ивана Денисовича». В первый же день на первой сессии конференции оказалось, что из четырех прочитанных западными профессорами докладов три доклада были посвящены мне и моей книге «Это я, Эдичка».

Когда я наконец попал опять в Нью-Йорк осенью 1990 года — издательство «Grow Press» пригласило меня для промоушэн моей книги «Memoires of a Russian punk», — Довлатова уже не было в живых. Он умер в августе 1990-го от сердечной недостаточности.

Что я думаю сегодня о его творчестве? В сущности, думаю то же, что и в 1980-е годы. Что писателю Довлатову не хватает градусов души. Что раствор его прозы не крепкий и не обжигающий. Самая сильная литература — это трагическая литература.

Тот, кто не работает в жанре трагедии, обречен на второстепенность, хоть издавай его и переиздавай до дыр. И хоть ты уложи его могилу цветами. Ну а что, это справедливо. Только самое жгучее, самое страшное, самое разительное выживет в веках. Со слабыми огоньками в руке не пересечь великого леса тьмы.

Хотел бы я хоть чуть-чуть походить на Довлатова, и чтоб моя биография хоть чуть-чуть напоминала бы биографию этого сырого мужика с бульбой носа? Решительно не хотел бы — если бы увидел в себе черты «довлатовщины», то есть ординарности, то я растоптал бы такие черты.

Старые фотографии XX века имели свойства быстро желтеть, засыхать, как вложенные меж страниц книги растения, становиться ломкими, выцветать, как выцветают сейчас листки, присланные по факсу. Интересно, в век цифровых фотографий станут ли так же быстро выцветать фотографии, отпечатанные на бумаге «кодак»? Неизвестно. Фотографии моей памяти тускнеют, это факт.

В школе с девятого класса у нас учились в классе Лях, Ляшенко и Ляхович. Мало того, что все три фамилии происходили от одного корня «лях», то есть поляк, в просторечии украинского языка (вспомним, Тарас Бульба перед тем, как убить сына Андрия, грозно-сочувственно вопрошает его: «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»), то есть, видимо, предки этих наших ребят прибыли когда-то в Харьков из Польши и так и звались «ляхами», так еще Лях и Ляшенко были двоюродные братья!!! Оба занимались спортом: Толик Ляшенко был отличным легкоатлетом, бегуном, а Генка Лях отличался на ниве тяжелой атлетики: толкал штанги, метал диски. В спортивных штанах, майке, довольно крупный, хотя и невысокий: старательный чубчик чуть набок — таким мне сохранили Генку фотографии моей памяти. Толик же Ляшенко полностью соответствовал классификации легкоатлета: долговязый, выше всех в классе. Оба были спокойные, знающие себе цену ребята. Семьи у них были, как тогда говорили, «итээровские», то есть они были из семей инженерно-технических работников, жили они не в квартирах, но в частных домах. Так получилось, что я у них дома никогда не был, но понимал, что их отцы принадлежат к несколько иному имущественному классу, чем моя семья: мы — отец, мать и я — жили в одной комнате в коммуналке.

Они и дружили: Лях, Ляшенко + Ляхович — с такой же элитой нашего класса, к которой я не принадлежал. Из девочек это были безоговорочно Вита Козырева и Лариса Болотова. Эти две девочки тоже проживали в частных домах. У Козыревой я несколько раз был: на стенах у них висели картины маслом и даже какие-то барельефы в виде венков и ваз. Мне это великолепие и наличие двух этажей, многих комнат, казалось несусветной роскошью. К этим пятерым, безусловно, самым богатым детям нашего класса, примыкали Витька Проуторов (я писал об этом парне в «Книге мертвых»-1), не только потому, что жил с матерью и отчимом тоже в частном доме рядом с домом Виты Козыревой, по и потому, что был он красивый мальчик и музыкант, и Лина Никишина, — мать ее была простым доктором, и жили они не в частном доме, — подруга и Болотовой, и Козыревой. Они все так и ходили втроем в сцепке: девочки. А с ними три «ляха», как мы их называли, и Витька Проуторов. То, что они (кстати, все они были еще и первыми отличниками нашего класса) дружили все по классовому принципу, стало мне ясным лишь недавно, а именно в 2007 году. Случилось это так: в августе 2007 года украинское правительство аннулировало черный список российских граждан, которым запрещен был въезд в Украину (в списке значились такие разные люди, как Э. Лимонов, Ю. Лужков, К. Затулин, В. Жириновский или А. Дугин). Узнав об этом, 15 сентября я взял охрану, сел в автомобиль «Волга» и отправился в Харьков. 16 сентября моей матери должно было исполниться 86 лет. Мать свою, Раису Федоровну, я нашел сморщенной подозрительной старушкой с железными зубами. Тогда она еще ходила и имела достаточно сил сидеть со мной и гостями за праздничным столом. Проведя день с матерью, я отправился на следующий день посетить места моего детства и ранней юности. Меня должен был сопровождать в моем «хадже» местный тележурналист Филипп Дикань. Мы с ним встретились в старом районе Харькова, на Салтовке, когда-то Салтовка была зеленой рабочей окраиной, но с тех пор ее поглотил город. Она давно уже не рабочая и не окраина. Мы встретились у здания бывшего клуба «Стахановец», к нашей машине подъехали телевизионные ребята Диканя. Мы все вышли из машин и стали обсуждать маршрут «хаджа». Пока обсуждали, подъехали еще две телекоманды, мы там все затоптались на некоторое время. Осень в Харькове — самое лучшее время года. Листья обычно держатся долго, очень красиво на улицах. Деревья в Харькове, кстати, не покинули улиц и не сведены только к бульварам. Они растут прямо из квадратов земли в асфальте, потому там ходишь по улицам, как в роще гуляешь.

Уже целым кортежем мы отправились в среднюю школу № 8, где я учился. Благо, она всего в нескольких сотнях метров от «Стахановца». Стоя у школы, я давал интервью, затем Дикань предложил мне снять меня внутри школы, например в классе, где я учился. Я выразил сомнение, что нам разрешат сделать телерепортаж «Лимонов в родной школе», но Дикань удивился моему пессимизму и счел нужным напомнить мне, что здесь не Россия.

— Это в России, Эдуард Вениаминович, вас ненавидит власть, здесь мы вас любим, вы наш великий земляк.

Через минут пять Дикань действительно вышел из дверей школы (куда он удалился тотчас после комплимента мне) и возвестил, что на все наши пожелания и просьбы ответ может дать только директриса, она сейчас во дворе школы.

— Кстати, сказали мне, она — дочь вашего соученика.

В это время как раз из двора пошли разного возраста и разных наций школьники и школьницы. Последними шли китайцы.

— Китайцы! — сказал я.

— Это, Эдуард Вениаминович, вьетнамцы, — заметил Дикань. — У нас тут много вьетнамцев.

Вьетнамцы выглядели чистенькими, у всех были белые манжеты и белые воротнички на темных костюмах.

— А вот и директриса, видимо! — сказал Дикань. К нам направлялась худая высокая молодая женщина. Она улыбалась нам.

— Мне уже сообщили, — она повертела в руках мобильный телефон, потому стало ясно, что ей сообщили о моем появлении по мобильному.

— Я дочь вашего соученика Александра Ляховича!

— Ой, — сказал я, — надо же! Как он?

— Да нормально, хорошо. Новую квартиру обживает. Полы циклюет.

Мы все пошли в школу, так как дочь соученика сказала, что разрешает снимать везде, где захотим. Школа оказалась намного более просторной, чем школа моих воспоминаний. Каждый этаж обладал поистине огромным залом-коридором, полы были чуть ли не навощенные. Стены были свежеокрашены, классы вылизаны. Дети выглядели смирными, но не подавленными. Мы зашли в один из классов, когда-то он служил кабинетом физики, и наш классный руководитель, физик, помню, заводил туда наших учеников и избивал их там, ребята возвращались, выплевывая кровь. Я не сказал об этом школьникам, слаженно вставшим при появлении директрисы Ляхович и моем.

— Вот, ребята, Эдуард Вениаминович, он окончил нашу школу, — сказала приветливо директриса.

— Да, — подтвердил я, — в 1960 году! Выдержанные детки ничего не сказали. Однако личики их выразили и испуг, и недоверие. К той бездне, почти полустолетней глубины, отделяющей их от того майского утра, когда вот этот, нагрянувший к ним черт знает кто, стоял на своем последнем звонке.

— Учитесь и еще раз учитесь, — покровительственно произнес я. И удалился, чтобы их не смущать. Про себя я подумал, что эта вылизанная школа, как она ни натужится, и в следующую сотню лет не примет в свои стены такого, как я. Это была чистая случайность.

Мы, когда закончили работу, стали откланиваться. Я дал дочери моего соученика номера моего мобильного и домашнего телефона моей матери.

— Кстати, — сказала она, — у отца завтра день рождения, вы, конечно, не помните, может быть, вы придете?

Я сказал, что да, разумеется, вовсе не имея в виду, что приду. Затем я отправился в дальнейшее путешествие, «хадж» привел меня в тот день и к пруду, где я мальчиком купался и загорал, и к двери Дома культуры, где я мерз, ожидая, когда нас запустят на танцы (ноги были обернуты газетами), и к дому 22 на унылой Поперечной улице, где мы жили в те годы… Я забыл о Ляховиче и всех ляхах, и если бы сам Ляхович не позвонил мне на следующее утро, я бы так и не узнал, что Генка Лях умер.

Он позвонил довольно рано. Мать-старушка кипятила что-то на кухне. Я взял трубку. Охранники мои курили на балконе.

— Здорово, Эд, — сказал он и добавил в рифму ругательство, — х… тебе на обед! Это Сашка!

— Кто? — спросил я. Последние лет двадцать пять никто на земле, кроме родной мамы, не осмеливался называть меня на «ты», не говоря уже о ругательствах, следующих вплотную за обращением.

— Я тот, кого ты лживо назвал в своей книжке евреем, в то время как я действительный член дворянского собрания и потомственный шляхтич Ляхович! — закончил он. — У меня сегодня день рождения, Эдик. Приезжай к вечеру. Ничего особенного, выпьем в кругу семьи.

Он продиктовал адрес и объяснил, как доехать.

Если бы он не обругал меня матом, я бы не поехал к нему. Но я захотел посмотреть на наглеца. Довозил нас полковник Алёхин, мой давний приятель, за рулем была его большая юная женщина, настоящая великанша, по профессии, насколько я понял уже на следующий день, целительница.

Вечером Харьков, и район Салтовки особенно, стали непроницаемо загадочными ввиду почти полного отсутствия фонарей в этой части города. Я и два моих московских охранника на заднем сидении «ситроена» даже притихли. Мы привыкли быть волевыми сильными ребятами, всегда управляющими ситуацией, а тут оказались несомы спорящей парой, несомы их настроением, вдруг обнаружившейся усталостью великанши. Мы сумели купить пару коробок конфет, а вот купить спиртное около полуночи на земле моего детства и юности оказалось делом невозможным. В конце концов мы так запутались в темноте и в разбитых шоссе, так завязались с ними в тугой узел, что пришлось просить помощи у друга детства.

Грубо, с матерком, Ляхович объяснял то полковнику, то великанше за рулем по мобильнику, где он будет нас ждать, и мы, наконец, остановились. Охранники вышли. Нашли лысого носатого старого мужика под фонарем. Я вышел из машины.

— Эдик, что ж ты меня в евреи записал… (мат) я член дворянского собрания, заместитель председателя… (мат)

— Хватит ругаться, Сашка, — сказал я. — Здравствуй!

Мы обнялись. Распрощались с полковником и великаншей. Пошли к нему. Квартира хорошо пахла свежим паркетом. Он горделиво показал мне несколько комнат. Предметы прилажены, налажены, сведены вместе. Дверные ручки сияют. Из таких наконец налаженных, уютных квартир, из последних пристанищ стариков и выносят на кладбище. Устроился удобно, и уже вперед ногами — пожалте. Я пробормотал несколько приятных для него слов, но совсем не тех. Мои мысли о его доме, я их приблизительно изложил, были страшнее его грубого мата, я думаю. Потому я ему их не поведал: не дал ему испить яду своего холодного пессимизма. В просторной свежей кухне сидели, ну, не ручаюсь за точность, но там определенно были: его круглолицая жена, его дочь-директриса, сын директрисы лишь показался. Подросток, его, как всех подростков, отрекомендовали, пробормотав: «Ему с нами неинтересно, у этой молодежи на уме компьютер, и они живут в интернете». Подростка быстро спровадили. Он посмотрел на меня с тоскою, уходя, бедняга. Там были еще две тетки. Сидели они давно, видимо…

Мне и охранникам (они спросили: «Можно, Эдуард?») налили водки и дали всяких салатов и огурчиков либо помидоров на тарелки. Все это сопровождалось замечаниями старого друга о том, что «жена у меня хохлушка» (то есть у него), и воспоминаниями: «А помнишь, как я тебе бутерброды с салом носил, когда ты в нашем подвале скрывался» (к присутствующим: «Он из дома убежал»). Я помалкивал и рассматривал его. Это был определенно Сашка, но через сорок семь лет после нашего последнего звонка. Это был высокого роста лысый мужик с большим рубильником носа, развязный и простой. В советские времена он мог быть и директором продбазы, и руководителем конструкторского бюро. Ему, видимо, легко давались социальные связи. Он был в жизни как рыба в воде. Когда он открыл форточку и закурил, то стал совсем типичным.

Странным образом они меня ни о чем не спрашивали, может быть, знали о моей жизни из газет. Пришел старший их сын, брат директрисы. Его отправили за алкоголем…

— Как наши? — спросил я, выждав момент, когда он закончит очередную волну каламбуров и словесных конструкций, подкрепленных гримасами и ругательствами.

— Наши? Да никого уж в живых не осталось. Ты, я, Толик Ляшенко… вот, пожалуй, и всё.

— А Тищенко?

— Сашка умер. Не так давно. А ты не знаешь?

— У меня одна мать здесь корреспондентом. Но они с отцом, может, ты не знаешь, еще в 1968 году уехали с Салтовки.

— Генка Лях умер, — сказал он.

— Когда?

— Да вот недавно.

— А девочки?

Оказалось, что и девочек, не всех, но нескольких убила смерть. Так как я толком не запомнил, кого именно убила, то не стану называть фамилий.

— Вита Козырева жива?

— Жива. После смерти Генки вышла замуж за К. (Он назвал фамилию ближайшего друга Генки Ляха.)

— А что, она не могла найти кого-нибудь со стороны? Как-то глупо выйти замуж за одноклассника, а после его смерти за его лучшего приятеля.

— Вот я взял в жены хохлушку, — сказал Ляхович. Та заулыбалась.

— У тебя фотографии наши есть, Саш?

— Есть, конечно. Сейчас принесу. — Он вышел и вернулся с несколькими пакетами фотографий. Рассматривая фото, я и понял, до какой степени «классовым» было общество нашего класса. Все его фотографии, за исключением, может быть, пары-тройки, были фотографиями его группы. Вита Козырева в кепке, Вита с палкой, Вита с нарисованными усами, трое «Ляхов», разнообразно стоящих и лежащих, в пальто и кепках, либо в спортивных костюмах, Витька Проуторов, Болотова и Никишина, и опять, и вновь. Три четвертых нашего класса отсутствовали вообще. Я был мельком запечатлен на двух-трех фотографиях.

Тут я понял, что принадлежал если не к «болоту», не к общей массе учеников, то был одиноким штучным мальчиком, эксцентричным поэтом, которого элита нашего класса держала на расстоянии. Иногда они меня приближали к себе из каприза. Иногда забывали обо мне на годы. Нельзя сказать, что это позднее открытие меня задело или обескуражило. Но оказалось именно так: у них была своя группа. Иначе я был бы на многих его фотографиях. Он не придавал мне в те годы никакой ценности.

Сейчас придавал. Он повел меня в одну из комнат, извлек из сундука красную папку и стал показывать мне сертификаты своих изобретений. Он изобрел некий кран плюс еще особую втулку. Он гордо демонстрировал мне свои патенты и объяснял. Я мало что понял, к тому же довлела все же выпитая за день водка, но одно было несомненно: он передо мною отчитывался. Он хотел продемонстрировать мне, по поводу чьего приезда в двухмиллионном Харькове собирались огромные пресс-конференции, о ком говорили все телеканалы города, чей день рождения не забывали отмечать в городе, он хотел продемонстрировать, что он, мой соученик, с которым он сидел некоторое время за одной партой, тоже многого добился в этой жизни. Я понял и терпеливо изучал патенты, хотя меня ждала на другом конце города старушка-мать.

Старушка-мать позвонила вдруг.

— Приехал, а с матерью не посидишь? Где ты, езжай домой.

Я стал собираться. Но выбраться оттуда было нелегко, как из плена. Но мы выбрались. Вызвали такси и поехали сквозь ночь. Ляхович провожал меня. Мы обнялись, и он выругался…

Из всего моего пребывания в Харькове в тот раз меня, впрочем, зрительно впечатлила более всего другая, не человеческая драма. Но драма Тюренского пруда. (Пруд этот, находящийся на территории соседнего с Салтовкой района — Тюренки, или Тюриной дачи, обильно изображен у меня в книге «Подросток Савенко».) Пруд лежал одинокий, холодный, закисший по краям в мазуте, по нему плавали пластиковые пакеты, он на две третьих зарос бросовым камышом и рыжими, незначительными, плебейскими по происхождению водными растениями. Вышки, с которой прыгали летом спортсмены, не было, видимо, в голодные 90-е ее спилили и сдали на металлолом. Та же участь постигла высокую железную ограду. Ступени нескольких лестниц, подымавшие и опускавшие граждан от пруда и к пруду, развалились, из портиков и балюстрад были выломаны куски, непролазная черная, черноземная грязь застыла в той форме, какую ей придали последние прохожие. Только где-то на самом центре пруда ветерок шевелил рябью чистую воду. Между тем, вода была целебная и минеральная. Со всех сторон пруд окружали непотребные новые бараки и сараи. А когда-то тут кипела жизнь, гремела музыка, плавали по дорожкам в воде спортсмены, у труб минерального источника набирали воду принарядившиеся по этому случаю барышни, а их разглядывали и с ними заговаривали принарядившиеся по этому случаю кавалеры.

Не так ли и жизнь, выбрав какое-то место, вначале обживает его, делает самым замечательным для его участников местом в мире, чтобы спустя полсотни лет забросить, вытоптать, надругаться над ним и превратить в мерзость и запустение?

Пожили и ушли со своего места «Ляхи». Зато в другом месте собираются в сгусток другие ребята. А потом последние уцелевшие от резни времени выходят под фонарь лысые, носатые, сопровождая осмысленную речь еще более осмысленным горьким матом.

Как хорошо, что я не человек, но сверхчеловек.

Двадцатые числа ноября 2000 года. 21-е или 22-е. Город Барнаул. Алтайский край. Мы заехали к нему в тот же двор, где его высадили 23 сентября, то есть около двух месяцев назад. Обшарпанный дом в центре Барнаула, вечно открытый подъезд, двери настежь, слева от входной — двери в квартиру. Звонка не было, стали стучать. Дверь в квартиру была тоже старая, видавшая виды, разрисованная, потрескавшаяся, у замка — вмятины и пустоты, видно было, что замок много раз насиловали, видимо, меняли, а дверь не раз вышибали. Впрочем, мы знали, что за дверью — «сквот», так что все соответствовало. Витька жил в «сквоте», а кто прописан там как хозяин, он, может, и сам не знает. Виктор Золотарев не имеет паспорта. Он бомж.

Мы — это я и печник Николай Балуев. Он присоединился ко мне в Новосибирске, заявив, что может водить уазик и у него есть права. Права у него действительно есть, но когда мы добираемся до машины, она у нас в горах на границе с Казахстаном, выясняется, что водить он не умеет. Отчего мы искали Золотарева? Я надеялся, что он присоединится к нам и поедет с нами в горы. А если не поедет, то мы хотя бы заночуем у него в «сквоте». Мы только что приехали в автобусе из Новосиба. Хотим спать.

Дверь открывается. Девушка лет двадцати пяти на пороге, прикрывает грудь шалью: простоволосая, с красивым, совсем простонародным лицом.

— Мы к Виктору, — говорю я.

— Виктор умер, вчера похоронили, — говорит она.

Теперь проступают крупным планом ее заплаканные глаза. Теперь я ее узнаю, это ее я уговаривал отпустить с нами Виктора в августе этого же года. Отпустить в горы. И уговорил. Она из Москвы, его девушка.

— Как это случилось?

— Нашли мертвым. — Она берется за дверь. — Извините, я не могу разговаривать. Я очень устала. — Закрывает дверь.

Николай Балуев — странный молодой человек с наивным лицом — ничего не понимает.

— Надо же, — говорю я, — я высадил его здесь двадцать третьего сентября, загорелого, здорового, он взял свой мешок, там у него были вещи, попрощался и вошел в эту дверь.

Кто мог знать… Ему лет под сорок всего… Было.

Ловим машину и направляемся к местному руководителю нашей партии, журналисту Евгению Берсеневу. Мы запоздали на целую неделю. Я звонил Берсеневу из Красноярска и договаривался, что приеду в середине ноября, но по независящим, как говорят, обстоятельствам, приехал позже. В Красноярске я работал над книгой о предпринимателе Анатолии Быкове, опрашивал свидетелей. У Берсенева выясняется вот что — цитирую, чтобы не повторяться, по моей книге «В плену у мертвецов»:

Берсенев, хлопая белыми ресницами, рассказывает, что весь день 17 ноября Золотарев провел у него. Более того, он явился к Берсеневу вечером 16 ноября. Переночевал. Весь день 17-го они провели в разговорах. Согласно Берсеневу, уходя за сигаретами, Золотарев был трезв.

Золотарев был со мной на Алтае в августе/сентябре этого, 2000 года, я его уговорил, его девушка не хотела его отпускать. Он был нашим проводником, так как хорошо знал горы, животных, травы и корни Республики Алтай, был неутомимым ходоком, инструктором и мастером по выживанию. Он научил нас ловить сетью рыбу, печь лепешки, распознавать съедобные грибы и превратил городских жителей во вполне сносных обитателей гор.

Смерть его выглядела странно. Причин для нее не было, его не ограбили, он был трезв. Он намеревался вернуться, купив сигареты. К тому же было много побочных обстоятельств. За мной велась слежка: на вокзале в Красноярске меня провожали топтуны. Одинокие, на мерзлом перроне, они ушли, только когда уехал я. Я должен был остановиться у Берсенева, договорился об этом по телефону 12 или 13 ноября. Приехать должен был 15-16-го. Как раз в это время к Берсеневу явился Золотарев. А так случилось, что я и этот барнаульский бомж в Барнауле и Дерсу-Узала в горах, чрезвычайно оказались похожи: мы одинакового роста, одинакового телосложения. У него были такого же типа бородка и усы. Разница в возрасте — 15 лет — перекрывалась вполне моей моложавостью и его некоторой преждевременной изнуренностью. Он, правда, был лысоват и потому брился наголо, но в середине ноября головной убор в Барнауле обязателен. Его могли принять за меня.

То, что за мной следили, блестяще подтвердилось уже через несколько дней. Выехав в Республику Алтай на автомобиле некоего охотника, мы остановлены на выезде из Барнаула. Нас обыскивают. Командует десятком ментов, обвешанных оружием, бледный эфэсбэшник, якобы представляющий уголовный розыск. С ним нас уже ждут понятые, то есть понятых нашли раньше, чем остановили нас.

Как я себе представлял тогда и представляю сейчас убийство Золотарева? Ну разумеется, у них не было цели убивать его. Они следили за квартирой Берсенева, зная, что я приеду 15-го или 16-го. Когда к нему пришел вечером Золотарев, они приняли его за меня и продолжили слежку. Вечером в 23.30 следующего дня «объект» вдруг выходит, идет в магазин. Покупает сигареты. Велик соблазн. Им никто, может быть, не приказывал задерживать Эдуарда Лимонова, но они же провинциальные эфэсбэшники, всем им грезятся великие подвиги, раскрытие заговоров и повышение по службе и в звании. Подходят:

— Пройдемте с нами! Ваши документы! Может быть, они бы проверкой и ограничились.

Но у Золотарева нет паспорта. Он не то выбросил его принципиально, по натуре он анархист, собиратель корней и не сгибающий выю перед властями альтернативщик. Не то он потерял свой паспорт давным-давно.

— Как нет паспорта, парень?! Ты же Лимонов, вчера приехал из Новосиба…

— Вы чего, ребята, у вас что с головами?

— Идем! Разберемся. — Они сажают его в машину. И везут на допрос. Обычно это делается в управлении, но вероятнее всего, так как он задержан без причины, следовательно, незаконно, они везут его на одну из контролируемых квартир, либо квартиру их агента. И там допрашивают.

Дополнительная злоба и страсть у эфэсбэшников в этот день имеет под собой причину. Золотарев погиб в ночь с 17 на 18 ноября, его нашли мертвым, сброшенным из окна, по версии милиции, около 4 утра 18 ноября. А именно 17 ноября, вопреки активному противодействию российской ФСБ и латвийских спецслужб (об этом противодействии мне расскажет позже, после ареста, подполковник ФСБ Кузнецов), трое нацболов захватили Собор Святого Петра в городе Риге. К концу дня об этом объявило большинство российских радио и телеканалов. Им есть от чего быть злыми. Десятки нацболов задержаны, сняты с поездов, восемь человек арестованы в Латвии, а акция все же проведена!

Уже ясно, что он не Лимонов. Но он значится у них как проводник отряда Лимонова в горах на границе с Казахстаном.

— Что ты там делал, сука?! Признавайся!

Следуют удары… В конце концов, впав в раж, они перестарались. Золотарев мертв в результате несдержанных ударов, может быть, по голове, может, в область сердца. Они ругаются матом, а затем поступают согласно старой методике КГБ: чтобы скрыть убийство, выбрасывают труп из окна. (Второй метод — бросить труп под колеса поезда: никакой паталогоанатом не обнаружит истинную причину смерти. Выбросили его из окна того дома, у которого его нашли, либо выбросили из окна иного дома, а труп подбросили под этот дом, суть лишь детали.

О нет, читатель, это не моя буйная фантазия. Сейчас я подкреплю свой сценарий произошедшего весомыми фактами. Оказавшись в тюрьме, я стал размышлять о таинственной смерти Золотарева. Он и майор Бурыгин, скоропостижно скончавшийся в марте следующего, 2001 года, за неделю до моего ареста, от побоев, были двумя из двенадцати товарищей, побывавших со мной на Алтае. Очень уж высокая доля смертей в такой короткий период в несколько месяцев — один из шести, получается, погиб.

Из тюрьмы Лефортово я направил в Генеральную прокуратуру письма по поводу странных смертей, и в частности, по поводу смерти Золотарева, приводя множество данных, неизвестных прокурорам. Просил расследовать убийство. Генпрокуратура переслала мое ходатайство прокурору Алтайского края. Параскун его фамилия. Далее начались совсем интересные вещи.

В своем письме ко мне от 13.11 прокурор написал, что получил мое ходатайство из Генпрокуратуры 15.10, то есть 15 октября. И что 13 ноября Прокуратура Алтайского края возбудила уголовное дело по составу преступления, предусмотренного частью 1 статьи 105 (умышленное убийство) по факту смерти Золотарева В. М.

О чем меня не уведомил прокурор, но уведомили барнаульские товарищи, что 27 октября 2001 года был найден мертвым у железнодорожных путей в городе Барнауле Олег Михеев, одноклассник Золотарева, тот самый, который взялся самостоятельно расследовать обстоятельства гибели Золотарева. Что-то до этого он целый год не погибал, а теперь вот, когда в Прокуратуру Алтайского края пришло по повелению Генпрокуратуры мое ходатайство и стали подымать дело Золотарева, он срочно погиб. Через всего двенадцать дней.

Барнаульские товарищи также передали мне произошедшее в ночь с 1-го на 2-е ноября того же года с барнаульским национал-большевиком Дмитрием Колесниковым. Этот эпизод может быть квалифицирован как похищение человека и принуждение под страхом смерти к сотрудничеству с ФСБ. Колесникова выманили из дома ночью капитан ФСБ Жданов А. В. и еще один сотрудник, посадили в машину, вывезли на Власихинское кладбище. Колесников знал капитана Жданова, потому что тот допрашивал его «летом по делу Лимонова», то есть летом 2001 года. На кладбище капитан Жданов вел себя так вот:

Колесников прибавляет:

Он написал заявление в прокуратуру.

Колесникова позже обвинили не в клевете, а в том, что он, якобы, в отделении милиции избил, оказывая сопротивление, шестерых сотрудников милиции. Он был приговорен к двум годам колонии-поселения. Он отсидел свои два года и уже находится на свободе.

Капитан Жданов присутствовал на моем процессе в Саратове на его заключительной стадии. Свидетель Берсенев на процессе заявил, что капитан оказывает на него, свидетеля, давление с целью добиться от Берсенева ложных показаний. Судья допросил в ходе процесса и Жданова. В результате вместе с моим приговором суд вынес и частные определения. Одно, в котором суд указал на очень плохую работу следователей ГСУ ФСБ во главе со следователем по особо важным делам подполковником ФСБ Шишкиным, второе — в адрес капитана ФСБ из Барнаула Жданова А. В. В результате из ФСБ Алтайского края Жданова перевели в ФСБ Амурской, кажется, области.

«Дружеский разговор» с капитаном ФСБ Ждановым закончился для Колесникова не роковым исходом. Страхом на кладбище, выстрелом и через некоторое время ложным обвинением в избиении в ОВД шестерых милиционеров (кто в это поверит в России?!) и двумя годами лишения свободы. «Дружеский разговор» с Золотаревым Виктором 1958 г. р., нашим проводником по Алтаю, закончился иначе. Убийством. Вряд ли преднамеренным, скорее, переусердствовали, допрашивая. А он свалился, неживой. Тогда и имитировали иную смерть — выбросили из окна. После этого на перекореженном трупе лучший патологоанатом не найдет настоящей причины смерти.

Получив из Генпрокуратуры 15 октября приказ расследовать убийство Золотарева, «они» на всякий случай стали заметать следы. 27 октября гибнет под поездом (он в ту часть города никогда не ходил, ему там делать было нечего) одноклассник Золотарева, Олег Михеев, расследовавший убийство на свой страх и риск. 1 ноября — угроза убийством Колесникову. Вот такие «дружеские разговоры»…

Я вспоминаю Виктора привычно идущим быстрым шагом впереди. Легким шагом охотника и проводника. Остановится, укажет на ягоды, либо разотрет в руках лист растения, либо покажет на ходу корень, и опять легко идет, заставляя нас пыхтеть, городских. Вокруг девственные дебри Республики Алтай. Никакого производства, только маралов выращивают раскосые алтайцы на лошадках. Или еще видение: Виктор в сапогах спокойно входит в ледяную реку, держа в руках сеть. Переходит реку, укрепляет сеть большим камнем, идет обратно. Укрепляет сеть на этой стороне реки. Выходит. Выливает из сапог поочередно воду.

Я твердо знаю, что он был бы жив и поныне, если бы в августе 2000 года он не познакомился со мной. Это я сманил его от женщины и от неспешной жизни в барнаульском «сквоте» в горы, любимые им навек. Я сманил, а они его за это убили. Я твердо знаю, меня будет мучить эта вина до скончания моих дней, что я его сманил. Но убили его они, эти безалаберные, мутные офицеришки.

Опускаешься мысленным взором в некий черный котлован и проводишь этим взором, как белым лучом, по стенам и по дну котлована. Уцепляешь и вытаскиваешь сцену, образ, облик, поворот, смех, два-три слова. Такова работа вспоминающего.

Майор Саша Бурыгин обыкновенно является мне в фольклорном виде: заматывает на ступне портянку. Розоволицый, как персик, он принадлежал к тому типу полнокровных русских блондинов, которых было немало в русских деревнях Центральной России. Я говорю «было», потому что Майор родился в 60-е годы, а с тех пор русские граждане потемнели, даже в деревнях. Может, от переживаний. Воистину потемнели, верьте мне.

Его занесло к нам в бункер на 2-й Фрунзенской как-то под вечер вместе с сотоварищем — большим эксцентриком Женей Яковлевым. Случилось это летом 1995 года, тогда в НБП стали приходить первые рядовые нацболы, что называется, с улицы. Дежурный встретил меня известием:

— Нацболы из Электростали приехали!

При этом дежурный паренек на самом деле чуть иронически улыбался.

— Что? — спросил я.

— Странные какие-то…

Действительно, они оказались странными. Во-первых, они оказались старше нацбольского возраста, хотя этот возраст вырисовывался в 1995-м повыше, чем позже, когда к нам повалили подростки. Они были мужики после тридцати. Яковлев явился в фельдъегерском мундире, в этом ведомстве он тогда работал, Бурыгин представился майором, хотя и был одет в простецкие синие джинсы и рубашку неопределенно-горчичного оттенка. Как позднее выяснилось, у Яковлева были черты, позволявшие понять, почему он пришел к нам. Этот безумный самородок из подмосковного города имел натуру художественную: лепил и обжигал сам керамические скульптурки и тарелки, выучил французский и читал по-французски, то есть, как все первые нацболы, Яковлев был чудаком, эксцентричным типом, его, видимо, привлекла художественная, культурная часть нашего движения. А вот какие причины были у Майора, как мы его стали звать, я не понял. Я решил, что он явился «за компанию», в провинциальных городах возникают странные дружбы. К «Женьке» Майор относился с дружелюбным покровительством, как к достойному уважения чудаку не от мира сего. Так они и стоят в моей памяти: кругленький Яковлев в фельдъегерском мундире, чуть подвыпивший для храбрости, и Майор — выше Женьки на голову, с простецким розовым лицом бригадира или плотника. Стоят, смущенные, в большой приемной бункера, где за столом сидит дежурный в повязке и сложены штабелями газеты.

Прошлое, даже самое ужасное, имеет вынужденный налет сентиментальности. Я вижу себя, замедленно подающего им руку… В сущности, все мы в этой сцене были отборные, странные русские персонажи. «Женька», с его французским и керамикой (взгляд направо, да нет, не в воспоминаниях, а в 2008-м заканчивающемся году — на книжной полке притулилась женькина керамическая граната-«лимонка» в виде лимона на подставке из трех точек, время лишь сорвало «лимонку» с подставки), и где? В Электростали!!! Да знаете ли вы, что такое Электросталь, граждане? Само название этакое трансформаторное, уже воняет нам в лицо алюминиевой опарафиненной фольгою, горячими проводами, раскаленными пластинами. В реальной действительности планеты Земля в Электростали в 1995 году вдоль дорог проносились черные выгоревшие корпуса заброшенных заводов, каркали вороны, падали со стен сопревшие кирпичи. Там у них даже стержни для ядерных реакторов изготавливали на этой многострадальной ядовитой индустриальной земле.

Мы их немного повышучивали, слегка словесно поиздевались, но в душе и я, и первый коллектив нацболов — мы загордились, что они к нам пришли. Что бывший замначальника погранзаставы Майор оказался с нами. Что странный тип Яковлев примкнул к галерее странных типов в нашей юной партии. Никто не мог предвидеть, что меньше чем через шесть лет Майора не будет в живых, что он будет убит неизвестными и скончается на руках санитаров, перекладывающих его из «скорой помощи» на койку приемного покоя электростальского госпиталя. Что будет запугана до ужаса его семья, жена и сын, что Яковлев от ужаса уйдет в такой запой, что забудет, как нас звали. Но до этого еще далеко, шесть лет, и мы пожимаем друг другу руки. И из «сакральной» своей половины выходит Дугин, тоже довольный: «Что, из самой Электростали? Пошел, пошел к нам народ…»

Следующий эпизод, выхваченный из черного котлована памяти: некое поле и кустарник вдоль ручья, ручей служит границей участка, который мы осматриваем. Это недалеко от Наро-Фоминска. Я, Майор, на сей раз заслуженно в сапогах, Яковлев суетится больше всех, тоже в сапогах, и какие-то лица со мной, вот уж не помню, кто. Возможно, у меня еще и не было охранника. Яковлев придумал, чтобы Партия выкупила у знакомого фермера его участок, на который он получил кредит, но обрабатывать не смог, и мы бы там построили штаб, казарму, а часть земли засеяли бы, может быть, клевером хотя бы. Предложение заманчивое, у фермера есть даже трактор «Беларусь», казарма нам нужна, мы будем обучать членов Партии дисциплине, по утрам на плацу станем подымать флаг. Мы расхаживаем по полю, меряем его шагами. Неподалеку видна группа новоотстроенных коттеджей.

— Мы с ними граничим? — спрашиваю я фермера (фермер в пиджаке, в галстуке, в резиновых сапогах, как же еще…)

— Да, — соглашается он мрачно.

— Вениаминыч, — Майор смеется, — не тревожьтесь, эти буржуи будут у нас по струнке ходить.

Судя по выражению лица фермера, фермер не уверен, что будут.

И опять мы меряем шагами, движемся к ручью и от ручья, даже пытаемся поссориться по поводу того, где именно будет плац, а где казарма.

Возвращаясь обратно, мы замечаем за собой слежку: пока мы обмеривали поле, синяя «шестерка» терпеливо стояла на косогоре, она тотчас снялась с нами и плотно следует за нами через все повороты.

— Ну, представляете, сколько оперов сюда набежит, если мы заселимся? На каждом дереве с биноклями будут сидеть, — говорю я.

Фермер за рулем грустно кивает.

Мы не взяли тот кусок земли, потому что не успели. Уже через несколько дней, видимо разгадав наши намерения, землю у того фермера отобрали. За то, что не засеивал поле.

В апреле 1997 года мы отправились отвоевывать у Казахстана Кокчетавскую область. Девять нацболов, включая меня. Представители Семиреченского казачьего войска обошли российские патриотические и националистические организации, выступили с пылкими речами, суть которых сводилась вкратце вот к чему. 2 мая 1997 года в Кокчетаве соберется казачий круг. И это будет днем восстания. Казачий круг примет резолюцию поддержать решение Кокчетавского маслихата (то есть областного Совета), который в тот же день ранее примет постановление о выходе Кокчетавской области из состава Республики Казахстан. В том, что такое постановление будет принято, казаки не сомневались. Двадцать два из двадцати четырех депутатов маслихата были русские и должны были проголосовать за выход. В соседних российских областях, в частности в Курганской, у казаков, по их словам, были лагеря, где собраны были добровольцы, ждущие лишь сигнала. На вопрос, снабжены ли добровольцы оружием, казачьи эмиссары отвечали уклончиво, но так уклончиво, что становилось понятным, что снабжены.

Казакам обещали приехать на помощь «Черная сотня» и якобы даже РНЕ. Казаки просили либо добровольцев, либо денег. Дорогу обеспечить не могли. На общем собрании московского отделения, после речи казачьего эмиссара, называвшегося «Фёдорыч», мы, простые ребята (времена, впрочем, были другие), объявили запись добровольцев. Записались десять человек. Двое из десяти — Майор и Яковлев. Яковлев потом не поехал, у него образовалась, не помню, какая уж, коллизия, в которую я верю — не думаю, что он тогда испугался, он испугался позже. Когда я объявил, что командовать отрядом поеду я, бункер взорвался криком «Ура!». Я же говорю, времена были еще другие. В МВД России без сомнения знали о казачьем восстании 2 мая и о нашем походе. Нас два раза обыскали (впрочем, не тщательно, только меня и еще пару нацболов) на пути следования. И только. Сейчас бы они похватали нас по квартирам либо на вокзале и посадили бы сразу. Хотя мы отправлялись совершить патриотический геройский подвиг: вернуть в Россию российскую область из Казахстана.

Короче, мы едем: девять добровольцев, пьем чай, ходим друг к другу в гости, рассказываем байки. Плацкартный вагон. Майор использовал это время для агитации пассажиров. Он говорил им, что распил, разруб (но никак не распад) СССР — огромная трагедия для народов, составлявших СССР. И пассажиры его поддерживали. И даже были яростнее его. В вылинявших синих джинсах, в военной белой нательной рубахе, в пляжных тапочках (кривые розовые ногти), Майор сидел, подвернув одну ногу под себя, и без устали агитировал, агитировал и не уставал разговаривать. Со своим обыденным голосом, с простыми интонациями, он был убедителен. Я прислушивался. Я тогда еще подумал, что у Гитлера был в его окружении человек, которого называли «майор-рюкзак». Тот майор, с рюкзаком за плечами и часто на велосипеде, объезжал провинцию и агитировал соотечественников за национал-социализм. Гитлер любил «майора-рюкзака», приводил его в пример другим пропагандистам, упоминал в речах. Я подумал о нашем Майоре в том же ключе: отличный, простой, без заумности пропагандист. Наши студенты трактовали нашу идеологию запутаннее. А Саша Бурыгин взял из нее то, что ему было ближе: братство народов СССР, имущественное равенство, сильная армия. Вот, может, и весь его арсенал…

Мы были так неопытны, что не догадались хотя бы сойти не в Кокчетаве, а хотя бы на предыдущей станции. Или разделиться на группы. Ночью при въезде в Петропавловск, уже в Казахстане, по вагонам прошлась группа людей в кожанках, заглядывая в лица спящих. Пацаны мои бодрствовали рядом со мной на полках. Разводящим посты был Майор. Накануне вечером я сменил место, желая выспаться перед трудным днем, лег в глубь вагона среди простых пассажиров. Группа в кожанках, не обнаружив меня на моем месте, заметалась по вагону, но успокоилась тотчас, как только я отыскался.

Сходя с поезда в Кокчетаве, мы обнаружили, что весь перрон просто залит казахской милицией. Казахстанской, точнее. Нас окружили и повели, впрочем, без насилия, но настойчиво — собственно, куда нам было деваться? Я вздохнул, с сожалением вспомнив синюю (была весна) от молодой травы Великую степь, через нее вчера мчался поезд, и висели на проводах, спиленные кочевниками через один корешки телеграфных столбов. Там, где пилили с лошади, корешки были длиннее, там, где с верблюда, — короче.

В этом страннейшем путешествии, впоследствии получившем название «Азиатский поход НБП», Майор почти все время находился в кадре. Вот, после домашнего ареста, освобожденные, мы мчимся по двухтысячекилометровой траектории из Кокчетава в Алма-Аты, строго на юг. Майор агитирует «челночниц», везущих на продажу на юг свою северную картошку.

— Что же вы, русские, нас бросили! — чуть не плачут женщины. — Почему вы нас не защитите от наших баев!

— Защитим! — уверенно убеждает Майор. Спокойный рассудительный русский мужик в солдатской рубашке. — Все мы растерялись — и вы, и мы — и не смогли противостоять злой воле злых людей… Но вы и сами виноваты. Зачем голосовали за независимость?

— Да мы не голосовали, — утверждает со второй полки голос, принадлежащий матроне в шелковых синих шароварах.

На второй сидят аж три матроны. В Азии путешествуют скученно, целыми роями, вагон явно перенаселен. Понятно, что у половины пассажиров нет билетов.

Далее на помощь моим воспоминаниям приходят фотографии. Вот мы стоим: полковник Ушаков — начальник погранзаставы, я с биноклем, мой второй охранник студент-геолог Миша Хоре, Майор, на заднем плане лысая макушка нацбола Максима Суркова. Фотографию сделал, вероятнее всего, мой первый охранник, бывший муниципальный мент Лешка Разуков. Мы стоим лицом к Лешке, а сразу за спиной Лешки — граница с Республикой Афганистан, контрольно-пропускная полоса. Самого лучшего свойства, разрыхленная граблями, причесанная. Я навел бинокль на город Мазари-Шариф. Город, где родился Гульбеддин Хекматияр, один из лидеров, воевавших против русских, горит. Его окружили талибы и вот-вот возьмут. На саму Историю смотрю я в бинокль. И майор Саша чуть в стороне — простой прищурившийся русский парень с розовым лицом. Голубые потертые джинсы, камуфляжная курточка, белый воротничок рубашки. Глаза прищурены. Ярко-синее небо Азии с белыми облаками. Все ярко, сильно. Полынь, пучки травы, кусок военной техники брошен. Что он думал, прищурившись?

Следующая сцена. Проехав через четыре среднеазиатские страны, чудесным образом не потеряв людей, мы едем в поезде «Душанбе — Москва» в Москву, по территории Узбекистана. Наводящие ужас на пассажиров, нас обыскивают узбекские таможенники. В соседнем отсеке — драма. Я слышу: «Не сниму!» Заглядываю туда. Узбекским таможенникам приглянулись наши камуфляжные формы — подарок 201-й дивизии. У нас нечего отобрать, потому, следуя правилу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок», — таможенники рвут с ребят камуфляж. Я уже распорядился, отдал приказ: «Отдать!» У узбекских милиционеров вообще и у таможенников особенно — дурная слава. Несколько солдат 201-й дивизии пропали без вести на этом маршруте, трупы пассажиров порой вылавливают в арыках. Я, понимая, что сердцу пацана дорога камуфляжная, первая в жизни форма, да еще подаренная в экзотической стране экзотической 201-й дивизией, но жизнь дороже, рисковать не стоит, я отдал свою форму.

— В чем дело, Саша?

— У меня своя, не подаренная, Вениаминыч. Со времен службы.

— Мы его забираем! — говорит шеф узбеков и кладет ручищу на плечо Майора. — Будете его потом вызволять, — шеф невесело улыбается.

— Тогда мы все останемся вместе с ним, — говорю я.

— А, все — тоже хорошо, — зловеще продолжает улыбаться узбек.

— Саш, отдай, я тебе лучше куплю. Нам всем придется с тобой остаться. А у ребят матери, девушки ждут…

— У меня под камуфляжем только кальсоны, — говорит он, — а джинсы я выстирал. Мокрые везу…

— Саша. Надо.

Узбекские таможенники как волки смотрят на него. Как волки, готовые броситься.

Майор снимает камуфляжные брюки. Узбеки сгребают добычу и уходят. Уф-ф!!

Весной 2000 года я взял Майора с собой в Республику Алтай. Нас было четверо, считая со мной. Всю зиму я сидел за картами и книгами. На Республику Алтай навела меня шестнадцатилетняя девочка, нацболка из Бийска. В апреле мы прибыли в город Барнаул, где нас взяли к себе местные нацболы. Через несколько дней мы нашли проводника по Горному Алтаю и в его «фольксвагене» заторопились на юг, на Бийский тракт и далее на Чуйский тракт. Начало новому приключению было положено. Это начало привело меня через год в тюрьму Лефортово, а Майора — на тот свет. Но в том-то и дело, что исход любого приключения непредсказуем, однако человечество не очень отказывается от приключений.

Проводник — спортсмен и бизнесмен — привез нас к женщине-учительнице в село Амур Усть-Коксинского района. Дело в том, что спортсмен был еще и преподавателем-тренером и у него училась дочь учительницы, уже осевшая к тому времени в Барнауле. Учительница, полуалтайка с калмыцким лицом, жила в деревенском небольшом доме, через улицу жил ее сын-возчик с женой. В хозяйстве была больная мать, корова в дальнем сарайчике и телка, которую выращивали как родную дочь, чтобы к двум годам продать на мясо заезжему торговцу за мизерные семь тысяч рублей.

Проводник сел в «фольксваген», взял из моих рук деньги и уехал. Мы расположились у учительницы. Марье Ивановне, вдове с лицом калмычки, приглянулся блондин майор Саша. Вздыхала, глядя на него.

По утрам в небе зажигалось палящее солнце. А в горах лежали снега. В тех местах солнечных дней больше, чем в Сочи или в Сухуми. На третий день сын учительницы приехал с подводой, на которой отвез нас через ледяные еще, но вовсю текущие горы в отдаленный дом пастухов, собственно, это была неутепленная летняя изба из досок, где была железная печка. Мы там расположились. Майор был назначен заниматься хозяйством, топил печи (одна в избе, другая «дневная» — снаружи), готовил еду. Иногда в процесс вмешивался я, и тем ему досаждал. Приезжали на маленьких лошадках алтайцы, просили водки и заводили острые разговоры о Чингисхане. Прошлая слава монголов не давала их алтайским сердцам покоя. Уступая белому человеку уже несколько веков, они грезили у костров и печей о былом величии. Майор заводил с ними разговоры. Я обычно не выдерживал ночных бдений с полупьяными «Лёхами» и «Мишками» (на самом деле у алтайцев свои, странные имена, но они не доверяют своих имен случайным знакомым, боятся сглаза).

Внизу, в долине набухали и трескались почки, у нас в горах по ночам выли волки, и искусственный ручей, прорытый для удобства вблизи нашей избы, оттаивал только к полудню. Помню Майора, тщательно возящегося с вилками и мисками, особенно он настаивал на быстром омывании мисок после гречневой каши, потому что каша засыхала как цемент.

Мы разведывали местность. Подымались, опускались, переправлялись через бурные ледяные реки, проваливались в снега, спали под открытым небом при ночной температуре в минус 10°, поддерживая всю ночь костер. Вокруг не было ни души на многие десятки километров. Мы расходились с Майором в способах ночлега. Я предпочитал настил у склона горы и костер под навесом, он практиковал ночевку на рубленых ветвях сосен вокруг докрасна раскаленного костра. Мы с ним даже ругались по этому поводу. Я, городской житель, жалел сосны, которые он каждый раз изводил, он не имел к природе никакого почтения. По утрам мы варили крутой, как асфальт, кофе, и уж тут у нас не было разногласий.

Директор совхоза все более раздражался нашим присутствием в горах, накричал на учительницу Марью Ивановну, сказал, что мы шпионы, и нам пришлось перебазироваться. Весна уже подсушила горы, когда мы выехали на арендованном автомобиле в районный центр — село Усть-Коксу. Там в мае я дал Майору и еще одному моему спутнику довольно рискованное, каюсь, задание, и мы распрощались. Задание Майор и его и мой товарищ выполнили лишь частично, появились вскоре в Москве. Это ослушание послужило причиной моего гнева и размолвки между мной и Майором. Я встретился с ним еще только один раз — в феврале 2001-го. Отправляясь в августе в те же места, я уже не взял с собой Майора. Когда его убили, то я не мог увидеть его мертвого, так как был в это время в городе Барнауле, позднее — в горах, где уже 7 апреля на рассвете я был арестован.

Погиб же он вот как. 30 марта 2001 года Главное Следственное Управление ФСБ провело обыск в штабе НБП в Москве по адресу 2-я Фрунзенская улица, д. 7, а также обыски в квартирах некоторых активистов. Помимо этого, был задержан на вокзале в Новосибирске я (вместе с еще тремя товарищами) и подвергся обыску. Нас тогда отпустили, чтобы арестовать через неделю в горах. А Александр Бурыгин — наш Майор — был у нас также и держателем юридического адреса НБП (поскольку он был председателем организации офицеров запаса в городе Электросталь под названием «Щит»; «Щит»-то и дал нам справку о том, что они предоставляют нам помещение). Бурыгин пропал

30 марта и появился в доме глубокой ночью с 30 на 31 марта весь избитый. Он упал в коридоре. Перепуганные жена и ребенок вызвали «скорую». Умер он не то в самом автомобиле «скорой помощи», не то уже в приемном покое. Якобы от сердечной недостаточности.

В недостаточность я не поверил. Я поверил в одну единственную из возможных версию. А именно, поскольку ФСБ расследовало мою активность на Алтае, то, разумеется, они не могли обойти стороной такого важного участника моего первого похода на Алтай. Да еще военного, да еще бывшего заместителя начальника погранзаставы в Казахстане (меня обвиняли впоследствии в организации незаконного вооруженного формирования с целью отторжения от Республики Казахстан Восточно-Казахстанской области, так называемого Рудного Алтая, и создания там сепаратистской республики). Майора задержали 30 марта, вероятнее всего по юридическому адресу «Щита» и Партии, и допросили с применением силы, то есть избивали и пытали. Как результат: они перестарались, и Майор умер вследствие нанесенных ему побоев. Вот что я писал в книге «В плену у мертвецов» в 2001 году по свежим следам происшедшего, сидя в тюрьме Лефортово:

А в последнюю нашу встречу, в феврале 2001-го он в разговоре со мной сообщал, что его

К этому следует добавить, что жена на похоронах была не в себе до степени, намного превышающей горе при потере мужа и кормильца, а подросток-сын слишком долго, стоя у гроба, просил за что-то прощения у отца.

Основываясь на всех этих имеющихся у меня данных, я не мог поверить в присланное мне администрацией СИЗО письмо прокурора московской области Семченкова В. А. от 13.11.2001 года, в версию смерти Бурыгина, выраженную прокурором:

29.11.2001 года я обратился с письмом в Генеральную Прокуратуру к Генпрокурору Устинову В. В. и попросил возбудить уголовное дело по факту смерти Бурыгина по признакам, предусмотренным ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство). Как меня уведомил 28 января 2002 года открыткой из Генпрокуратуры прокурор И. М. Расулов, мое обращение направлено в прокуратуру Московской области.

Ну, разумеется, через некоторое время мне опять прислали тот же самый ответ, что от острой сердечной. Иногда я вижу Сашу в моих снах. Он стоит вполоборота в поезде «Душанбе — Москва», перед ним узбекские таможенники, лицо у Майора упрямое, он не скажет им ничего, ни о Партии, ни обо мне лично.

Я вышел из лагеря в заволжских степях и влюбился в мертвую жену. Я стал о ней навязчиво думать и видеть ее в характерных для нее сценах. Сцен, на самом деле, в темных глубинах моей памяти много, я сам инстинктивно отобрал, видимо, самые сильные и яркие. Дальше я их назову…

Я влюбился, влюбился. Меня особенно грело, что я ее вдовец, хотя мы не жили с июля 1995, а погибла она в ночь со 2-го на 3-е февраля 2003 года. Я помню, когда пошел к милиционерам сдавать бумаги на паспорт, так важно и меланхолично заявил: «вдовец». Они хотели написать «в браке не состоит» и тем самым оттягать у меня мою Наташку. Я настоял, чтоб писали «вдовец», и в паспорт хотел поставить, но выяснилось, что нельзя. Я был разочарован. Про себя я подумал, что, видимо, я стал ею гордиться. А еще я подумал, что предпочитаю ее мертвую — ей живой. И признал, что действительно предпочитаю. Живая она была неверна, строптива, иногда глупа, иногда мудра, стала худа до безобразия, еще чуть-чуть — и за нее было бы стыдно. Живая она пила, скандалила, видимо, стала принимать героин. У нее возник комплекс обиды на мир, горькой и отчаянной обиды. Мертвая, она теперь послушно исполняет роль архетипической проклятой, падшей женщины, талантливой до соприкосновения с гениальностью, отвратительно неуживчивой когда-то, на фото которой граждане все больше глядят с обожанием. Жаль, не все фотографии ее до 30 лет сохранились, она бывала красива как демон. Еще одно преимущество мертвой жены перед живой — она не сможет вас опозорить, изменив вам. Уже ты не можешь мне, Наташечка, делать мерзости, так-то… Только пользу приносишь — современники размышляют вот как: что же за сверхчеловек этот Эдуард, если с таким демоном смог тринадцать лет прожить? И продолжая мысль, они считают меня очень сильным Суперменом.

О смерти Наташи я узнал в такой трагической ситуации, что меркнут все бразильские сериалы, и Достоевский, будь он жив, застеснялся бы своей неадекватности. 4 февраля 2003 года в шесть часов и, может быть, семь или восемь минут утра я стоял уже в тулупе — шапка в одной руке, документы, необходимые мне в суде, в другой — у двери моей тюремной камеры третьего корпуса Саратовского централа и прислушивался («грел уши») к шумам тюремного коридора. Меня в этот день, как и восемь месяцев подряд почти ежедневно, возили в областной суд Саратова. Подходил к концу мой процесс. Несколько дней назад прокурор запросил мне уже целых двадцать пять лет постатейно в сумме, но принимая во внимание мой возраст (шестьдесят лет) и наличие престарелых родителей, просил суд приговорить меня к четырнадцати годам лагерей строгого режима. И вот я прислушивался к лязгу ключей — из камер «третьяка», как мы любовно называли наш корпус, выводили зэков, также отправлявшихся на «суд-допрос», так называлось это путешествие в тюремном словаре. Мои сокамерники мирно похрапывали. Мои горячие уши безошибочно определили, что выводящие уже на нашем этаже. Потому я повернулся к телевизору, чтобы выключить его. Телевизор был пристроен между рядами шконок (кроватей) в два яруса. У телевизора был выключен звук. Я не хотел разбудить сокамерников… Повернувшись, я увидел на экране большой портрет моей жены. Я подошел к телевизору и прибавил звук. Диктор НТВ сообщила, что в ночь со 2-го на 3-е февраля умерла в своей постели Наталья Медведева, певица и писатель, жена Эдуарда Лимонова. Диктор сказала, что в момент смерти в квартире никого не было, что ее нашли спустя двое суток, и что у нее во сне остановилось сердце.

Выводящий крикнул через дверь:

— Савенко на суд-допрос! Готов?

— Готов! — ответил я.

Они там воткнули свои ключи в дверь и со скрежетом стали их поворачивать. Я вышел и встал носом к стене. Мне приказали идти вниз. Я пошел, руки за спиной, тетрадки и бумаги в руках. Там есть в конце коридора до блеска отполированная, отвратительно опасная, почти вертикальная стальная лестница. На ней разрешено даже освобождать одну руку из-за спины, чтобы держаться. Я никогда не высвобождал руку, я шел, привычно балансируя на скользких, отполированных ступнями зэка стальных ступенях. Внизу на тебя из-под лестницы сверкали волчьи глаза зэка. Друзей твоих. В этот день я сошел также достойно.

— Приговор скоро, Эдик? — спросил меня гангстер из города Энгельса по кличке Хитрый.

— Сегодня узнаю, когда, — сказал я.

В «газели» меня, как обычно, посадили в «стакан». Так полагалось с моими статьями. Последним (я не видел, но знал) ввели Цыганка — бандита Алексея Цыганова. Он спросил:

— Бен Ладен здесь? — Я молчал, хотя знал, что это ко мне.

— Эдик, ты тут?

— Тут.

— Сочувствую, прими мои соболезнования. Сказали, что Наташа умерла.

— Да, — сказал я. — Спасибо.

Сам я подумал, откуда он узнал, что Наташа умерла? Он сидит на «спецу» в подвале. Телевизоров там не водится. Вероятнее всего, с ним говорил конвой.

В суде, когда нас подняли в зал, о смерти Наташи мне сообщил адвокат Беляк. Я сказал, что знаю.

— Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, — сказал я.

Судья Матросов открыл заседание суда. Затем он попросил меня встать.

— Савенко, вы в силах участвовать в процессе?

— В силах. Все нормально, — сказал я.

Я с раздражением подумал, что ничегошеньки не чувствую. Монстром стал. Притупили во мне всё.

Однако, возвращаясь после заседания в «стакане», в темноте я сочинил и нацарапал наобум ручкой стихотворение, эксцентричное такое, голое и ужасное, о мертвой жене. Я его печатал, но тут будет к месту его процитировать.

Страшноватенькие строки из меня тогда вылились. Ведь правда?

А видел я ее в последний раз в другой тюрьме. В Лефортово: 30 октября 2001 года. Не могу отказать себе в противоречивом поступке, точнее даже, в злодеянии — процитирую сам себя из книги «В плену у мертвецов», потому что если начну сейчас вспоминать то последнее лефортовское свидание с ней, то наверняка смягчу свое видение, поскольку она мертвая. Тогда она была живая, после свидания она ушла (вместе с boy-friendoм-наркоманом, он ждал ее за пределами тюрьмы, беседуя с адвокатом Беляком), а я пошел в камеру. Свидание это тоже могло бы быть предметом жгучей зависти и ревности Достоевского, если бы он был жив. Стеклянная и деревянная, как резные фольклорные ложки, клетка для свиданий почему-то находилась на территории выполненного в стиле «китч» тюремного кафе. Кафе ли пристроили к клетке для свиданий, или клетку позднее пристроили зачем-то к кафе, я не знал тогда и сейчас не знаю. Но все это выглядело отчаянно дико, как сауна. В дополнение к дикости два огромных, жирных лесных пейзажа украшали большую стену «кафе Лефортово», как я его мысленно назвал: толстые деревья, болотце между ними, ряска цвета хаки…

Там была дверь, отъездная, как в купе железнодорожного вагона. Я зашел. Сел на лавку. Передо мною была «уютная», домашняя, завитыми рогаликами решетка. Слева на стене — телефон. Через него мы должны были сообщаться с Натальей Медведевой в этой атмосфере сумасшедшего дома-сауны. Теперь цитата:

«Я увидел ее голову на той же высоте, где она и находилась шесть лет тому назад, но голова была другая, ссохлась, словно чучело, сделанное из этой головы. Время полумумифицировало голову моей некогда любимой женщины. Она не находилась в той степени мумификации, как знакомая мне с возраста двадцати четырех лет (я только приехал тогда в Москву) мумия в Египетском зале музея имени Пушкина, но была на полпути к этому состоянию. Вообще-то если бы я был добрый человек, мне следовало бы всплеснуть руками, ничего ей не сказать, разумеется, но возвратившись в камеру написать что-нибудь вроде баллады Франсуа Вийона „Дамы былых времен“. <…> Но так как я государственный преступник, судя по статьям, отъявленно жестокосердная личность, припомнив, сколько эта женщина попортила мне крови, я со злорадством подумал: „Так тебе и надо! Твоя некогда прекрасная физиономия фотомодели похожа на рукоять суковатой палки. Твои глаза: один меньше другого, они как два пупка. Тебя, Наталья Георгиевна, время изуродовало за твои пороки. В сорок три года женщина не должна так ужасно выглядеть. Ты похожа на ветеранку-алкоголичку (перевод с французского: alcoolique envetere). …Когда ты лицезреешь в тюрьме через стекло свою третью жену — самое время думать о Вечности“».

Всё время свидания она ломалась и говорила «гражданские» тупые глупости. В ней видны были тщеславие, кокетство, ни капли простоты или сочувствия. Мне было стыдно за нее перед караулившими меня двумя прапорщиками. Еще цитата:

«Что она могла в нас (во мне и прапорщиках — Э. Л.) понимать в своем сюртуке из кожи, похоже, содранной с брюха крокодила? Вместо того, чтобы закричать: „Ты — святой, я преклоняюсь перед тобой. Ты честнее и мужественнее, чем все, кого я знала!“ — она с упрямым апломбом сообщала мне всякую хуйню-муйню… Когда я шел туда, я планировал ей сказать, что уже не люблю ее, но что я так любил ее, страстную, пьяненькую, в те годы, долго любил. Что я счастлив, что у нас была наша любовь, такая, о которых пишут в трагических книгах: был Париж. Она пела в ночном кабаре на Шампс з'Элизэ, на блистательных Елисейских Полях, среди зрителей сидели Марлон Брандо или торговец оружием Аднан Кашоги или Серж Гинсбур… Я писал мои книги на чердаке, а до этого мы жили в еврейском квартале. Мы дрались и любили друг друга… Бля, она мне даже за всю жизнь спасибо не сказала — необыкновенному человеку, который взял ее за руку и привёз в необыкновенный мир! Вокруг нее больше не было человека, который мог бы вытащить ее в необыкновенный мир… Я признаю, она была страстная, пьяненькая, увлекательная, гибельная. Но без меня ее никто бы не увидел! Пизда засохшая, мне грозит больше двадцатника, почему не скажешь хотя бы сейчас: „Эдька, ты был необыкновенным, чудесным, самым ебнутым влюбленным в мире, ты вообще человек высшего класса, такие только в книгах живут…“»

Нашу последнюю в жизни встречу я выиграл. На самом деле она была душераздирающе трагична, несмотря на дикость интерьера, гротескную внешность героини и ее снижающие реплики («Не вздумай писать опять про мои гениталии», — высокомерно изрекла она). Я выиграл, потому что вся моральная правота, тонны ее, вся Лефортовская тюрьма, все мои страдания лежали на моей чаше весов. На ее — разве что ее сюртук из крокодила. Книга «В плену у мертвецов» вышла в 2002 году, Наташа успела ее прочитать, и сцена свидания ее оглушила. Она, злобно плача, звонила адвокату и угрожала мне местью своего Ьоу-friend(а) — наркомана.

— Представляешь, — сказал мне Беляк, — до чего она безумна? Он же в тюрьме, Наташа, скоро приговор будет… Как Сергей Лимонова побьет, где побьет, ты что?

Почему она так себя вела во время последней встречи? Хотел бы я, чтобы она себя вела как женский персонаж Эсхила или Софокла? Хотел бы. А то, что так приземленно провела встречу, оказавшуюся последней, ну, даже крупные люди порой не понимают историчности, трагичности момента, не умеют придать себе трагическую царственную серьезность. Я был подготовлен к встрече безмолвием тюрьмы, плитами тех сроков, которые мне грозили, а она подошла к казематам Лефортово рука об руку со своим наркоманом, у нее даже не хватило такта прийти туда одной. Я же говорю, из нее получился отменный персонаж трагедии, но она многого не понимала. Она, видимо, даже смеялась, могла смеяться, когда шла туда, смеялась в ответ на его шутки…

Углубляясь в темный колодец времени, нахожу ее и себя в самом конце 80-х. Мы в нашей мансарде в доме 86, rue de Turenne. Вторая половина дня, вчера она была крепко пьяна, мы ругались и совокуплялись, ненавидя друг друга потом. Она пьет красное вино, расплескивая его по розово-грязному ковру, вылезла из-под одеял и нашего (я сам сшил его) красного с золотым серпом и молотом покрывала. Я еще в постели, у стены, под покрывалом. На ней только красные трусы, сочные сиськи подрагивают, ее венчает куст красных волос, она слушает, врубив на всю мощность, Грейс Джонс «Аморэ миа!» И подпевает: «Love me forever / And let's forever / To be tonight…» И танцует с грацией сильной тигрицы, рост сто семьдесят девять сантиметров. Из постели я любуюсь ею. И не останавливаю, не пытаюсь ругать за то, что вчера она напилась до дикости. Я понимаю, что она в экстазе. Вот как я эту сцену и Наташу вспомнил в стихотворении «Наташе-1», написанном уже после тюрьмы:

Мы мало зрели парижских прикрас, Наташа! Мы мало гуляли в вечерний час, Наташа! У музея Пикассо тебя я застал, ты шла и пела! Я мимо прошел, я тебя обожал, и душу и тело! Вечер спустился и был тогда, ты шла в берете! О, если б вернуть мне тебя сюда, и чувства эти. «Аморе миа!» — пела Грейс Джонс, пантера, пантера… Так была ты безумна, и красных волос куст этцэтера! «Лав ю форэвер!» — кричала ты и ноги сбивала. Ты умерла, ушла в цветы, и было мало! Мало мы съели устриц. И роз мы нюхали мало Тринадцать лет и всего-то слёз, лишь миновало Ай лав форевер твое лицо и красный волос. О, если б знал я, в конце концов, что значит твой страшный голос А значил он вот что: смерть в феврале, под одеялом. Мы мало жили, и ног в тепле мне было мало…

Выпив, она не устранялась, не спала, как обычные алкоголики. Она впадала в экстаз. Ноги она сбивала, потому что натыкалась коленками, икрами и щиколотками о нашу небогатую и немногочисленную мебель. «Аморэ миа» в исполнении черной пантеры, как ее называли, Грейс Джонс — действительно мощный и глубокий гимн любви, любви вообще: не кого-то к кому-то, а гимн той трагической травле, которую партнеры устраивают друг другу. Ну да, это трагическая травля. Наташа пела вместе с Грейс, и ее голос, низкий и надтреснутый, звучал как любовный вой, как каннибализм самой страшной пробы. Жаль, что Наташа не исполняла эту песню на людях и не осталось записи. Это был ее персональный вой и ее суть.

Стихотворение «Наташе-2» также включило в себя детали нашей жизни в мансарде на 86, rue de Turenne (недавно кто-то вывесил на сайте «Э. Лимонов вне политики» фотографию нашей с нею крыши и нашей мансарды):

Мы любили друг друга при Миттеране, А когда к власти пришел Ширак, Мы разошлись, как в Вавилонском плену израильтяне. Вот так, моя мертвая, вот так… Там летали самолеты на твои день рожденья. О четырнадцатое число! О июль! Там остались всегда возбужденье, волненье, Там всегда над окном надувается тюль… Там на рю де Тюренн Больше нет этих сцен. Там, где жизнь в розовом цвете цвела — Лишь чердак… Это так. И парижских небес зеркала… Больше нет этих луж, И тебе я не муж, И ты мертвая, как крокодил. Я тебя три династии в прошлом любил (Да — Жискар-фараон, Миттеран-фараон И Ширак-фараон, дальше некто, кто он?). Я тебя три династии страстно волок — Так, как волк тащит детку-волчонка. Нет, я больше не смог, Столь высок был порог, Вот и сдохла ты, эх ты, девчонка…

«Сдохла» и «девчонка» рядом, конечно же, вопият о моей скрытой нежности к ней. Грубость «сдохла» употребляется, чтобы не плакать. Родилась она 14 июля, в день взятия Бастилии, и утром нас будили тяжелые самолеты, летящие низко-низко над нами с военного парада на Елисейских полях.

Я писал о Наташе еще при ее жизни. Роман «Укрощение тигра в Париже» написан в конце 1985 года и представляет собой оригинальный репортаж из нашей квартиры и из нашей общей постели. Написан он в период «интермедии» в наших отношениях. В июле 1985 года мы разъехались по разным квартирам: она некоторое время жила в Cite des Arts, а позднее переехала в студию на rue Saint-Sauveur (Святого Спасителя), в улочку, поперечную улице проституток Saint-Denis. Об этом времени написан рассказ «Личная жизнь». Из этой ее студии есть отличный видеорепортаж, сделанный нашим общим приятелем — художником Игорем Андреевым, имеющий место быть как раз в этой ее студии. Правда, в репортаже она не выглядит такой красивой, какой была в действительности. Дело в том, что в репортаже она с похмелья, потому опухшая. Явилась из кабаре, где пела, рано утром. Именно там, где кончается рассказ «Личная жизнь», я и забрал ее с улицы проституток и перевез к себе на rue de Turenne. Случилось это, если не ошибаюсь, 6 января 1987 года. Тогда как раз выпал грандиозный для Парижа снег. И стекла внизу моих окон в мансарде обледенели. Мы с Наташей радовались снегу.

Вот с тех-то пор и начались всяческие ужасы. Роман «Укрощение тигра в Париже» живописал, как оказалось, счастливый период нашей жизни.

К 1988 году выяснилось, что она уже неизлечимый алкоголик. Мы пошли к доктору, и тот, выслушав ее отдельно от меня, посмотрев ее, затем пригласил меня и сказал:

— Мсье, у вашей жены алкоголизм. Алкоголизм вообще не вылечивается, тем паче, у женщин он усугубляется обычно нимфоманией, так как моральная планка для женщины, интоксицированной алкоголем, опускается до уровня плинтуса. Вся тяжесть подобного поведения, мсье, падает целиком на плечи близких. Не надо верить, что ваша подруга вылечится. Надо знать, что вам придется нести этот груз всю жизнь. Готовы ли вы к такой жертве?

Я чуть подумал и сказал:

— Готов. Но нельзя ли как-то ее остановить? Доктор пожал плечами.

— Я выписал вашей подруге таблетки Esperal. Она должна принимать их каждый день. Вы должны следить за тем, мсье, чтобы мадам их проглатывала. Esperal — это не лекарство, не ждите от него результатов, предупреждаю вас. Esperal — как слабый засов на двери, при желании дверь можно легко открыть простым усилием, нажатием. Esperal действует так: при принятии алкоголя ваша подруга покроется красными пятнами, ей станет плохо, муторно, может быть, появится температура. Ясно, что это не ведет к смерти, и не ведет даже к серьезному недомоганию. Это просто предупреждение.

Доктор замолчал. Мы вышли в приемную к Наташе. Она уже оделась. Черное длинное пальто, черный платок. Доктор дал ей рецепт. И добавил:

— Я также работаю как психоаналитик. Программу финансирует город. Я бы советовал вам, мадам, разобраться в себе и для этого пройти хотя бы ограниченный курс психоанализа. Приходите. Мсье, постарайтесь убедить мадам, что это необходимо.

Мы вышли. Наташа взяла меня под руку и прижалась ко мне. Молча мы дошли из еврейского квартала, где была приемная доктора, к себе на rue de Turenne. Я чувствовал, что она мне благодарна.

Ее хватило на целых семь месяцев! За это время она успела написать множество рассказов. Затем она пропала на несколько дней и появилась в таком ужасающем виде — разорванные чулки, грязные на заднице трусы (просто в дорожной грязи), нечесаная и дикая, — что я решил от нее уйти. И ушел. Книги отвез к одному приятелю, вещи к другому (я выбрал время, когда ее не было дома), а сам спал у немецкой пары журналистов из «Франкфуртер Альгемайне». Каким-то образом она узнала, где я, и хозяева квартиры позвали меня к телефону. Она звучала как без ума от горя, мне было без нее очень плохо, я вернулся. После периода обильного секса и трогательной наивной заботы друг о друге, она вновь впала в запой. Она призналась, что когда хочет напиться, то кладет таблетку Esperal под язык и там скрывает ее. Когда я инспектирую ее рот: «Ну-ка, открой рот!» — таблетка не видна. Затем таблетка выплевывается.

В 1988 году заболел я. Но не алкоголизмом. Я даже стал пить много меньше. Вина в доме мы не держали, я пил outside, или, если приносил вино, то тайно и тщательно прятал его, обычно в соседнем с ванной комнатой нашем гардеробе. (Как-то, убирая из гардероба свои пустые бутылки, я обнаружил в другом углу гардероба несколько ее пустых бутылок. Я даже расхохотался, несмотря на трагичность ситуации.) Или же, когда я возвращался из супермаркета на rue de Rivoli, я заходил на пляс де Вож, извлекал из сумки бутылку (обычно «Cote du Rhone») и с наслаждением выпивал ее прямо из горлышка. Во Франции не существовало запрета на распитие алкоголя даже в таком публичном и историческом месте, как пляс де Вож. Нет, я заболел по-иному. У меня началось жжение в груди — там, где находится солнечное сплетение. Я покрывался противным холодным потом, у меня была температура, хотя и не высокая. Я похудел и чувствовал себя болезненно. К этому постепенно добавились трудности с бронхами: у меня в горле стояла мокрота и мне было трудно дышать в таких случаях.

Методом исключения, обращаясь к светилам науки, рекомендованным мне приятелями, каждый раз выкладывая за консультацию и сверхсовременные анализы немало франков, я последовательно выяснил, что у меня нет: 1) AIDS, 2) я не болен туберкулезом, 3) за две тысячи франков мне сообщили, что у меня нет рака. Жжения в груди продолжались, я ходил невеселый, и однажды утром, стоя у стойки бара на rue de Rivoli, возвращаясь из Госпиталя Святого Антуана, я подумал, что скоро умру, и пожалел себя. В конце концов, по совету уж не помню какого мсье из издательства Ramsay, я пришел на прием к обыкновенному нашему профсоюзному доктору (писатели, мы были, оказывается, приписаны к профсоюзу типографских рабочих). Щупленький, в очках, доктор выслушал меня, потом подвел к какой-то машине и приказал дунуть в трубку. Я дунул.

— У вас, мсье, всего-навсего астма! — весело сказал очкастый худышка мсье доктор.

Я отнес свою астму на счет алкоголизма и нимфомании Наташи Медведевой. Если любимая женщина, уйдя из дома веселая и красивая, возвращается через несколько суток со сбитыми ногами, в разодранных чулках, а под короткой юбчонкой — засохшая грязь на заднице белых трусов, — ответом вашего мужского организма будет астма, вы будете задыхаться от невыносимости такого порядка вещей. (Позднее я выдвигал еще одну причину возникновения у меня астмы: то обстоятельство, что к 1988 году моя литературная стезя перестала меня удовлетворять. Сегодня второе предположение представляется мне много менее вероятным, чем ранее.) Доктор-худышка сказал, что моя астма в начальной стадии, и прописал мне несколько различных ингаляторов для лечения. Мне сразу стало легче и спокойнее. Вот, правда, не помню уже, было это в 1990 году или в 1989-м. В 1988-м Наташа съездила в Питер и там запила. Результатом стала чудовищная книга.

Наташа тех лет стала увязать еще и в любовные истории. Одним из ее увлечений стал юный специалист по кино, приехавший в Париж. Она всерьез думала о том, чтобы покинуть меня, уехать в Санкт-Петербург и жить там с киноспециалистом в квартире его интеллигентных родителей. Я купил ей тогда желтую искусственную шубку, и она бегала в своей недлинной шубке на длинных ногах в черных чулках. Она курила с критиком гашиш, и черт ее знает, о чем она думала, если думала вообще. Она заказала себе визу в Петербург, и визу ей сделали. Однако, плача и злясь, за визой она не пошла, осталась жить со мной. С киноведом же она познакомилась в один из моих отъездов то ли в Голландию, то ли в Испанию, сейчас уже не помню, их было много, отъездов.

Причину ее привязанности ко мне в те годы определить трудно. Ну конечно, я уже тогда был известным писателем, и когда я познакомился с нею в Лос-Анджелесе, ее друзья показывали мне фотографию Наташи с прижатым к груди сборником стихов Лимонова «Русское». Она меня заочно приняла уже тогда. Без сомнения, она понимала, что я дисциплинирую ее хаотичную жизнь и придаю ей «респектабельность» (если можно говорить о респектабельности в применении к такой антиреспектабельной персоне, как она). Без сомнения, она любила меня с 1982-го по 1988-й сильной экстатической любовью большой талантливой русской девки, но после 1988 года? После 1988-го она пыталась от меня уйти. Ей нужна была опора, но в то же время она не хотела больше виться вокруг ствола-мужчины таким женским вьюнком.

Наташа понимала, что больна. Когда она понимала это, она льнула ко мне, когда же в возбуждающих парах алкоголя, и своего таланта, и любви, и страсти она не верила, что больна, она отстранялась от меня. О своем романе с киноведом она написала книгу «А у них была страсть». Это, конечно, звучит как вызов мне. Мол, вот тебе, у нас была страсть!!! «А у них…» сказано в борьбе против моих книг и моего таланта. Она соревновалась со мной не как женщина, а как мужчина с мужчиной. Как-то она мне сказала пьяная: «Я больше тебя!» И это не потому, что она была выше меня на пять сантиметров, а потому, что она соревновалась со мной в величине таланта. Она не уходила, видимо желая продолжения соревнования, хотела, может быть, уйти в момент своей победы. То, что я вносил вклад в ее победу, она не умела увидеть. В конце 1980-х мой приятель Оливье Рубинстайн основал «Editions Climat», где по моему совету издал одну за другой несколько ее книг. Она не поняла, что я убедил и уговорил Оливье издать ее, в противном случае она, возможно, никогда бы не нашла издателя на свои книги во Франции. Не потому, что книги ее не имели ценности, они имели, а просто потому, что тяжелый это и длинный бизнес — выпускать иностранные книги во Франции. Не поняла, потому что позднее представляла свои успехи (кавычки можно поставить, а можно и не ставить, потому что успехи были, хотя не было славы), как нечто отдельное от меня. Она боялась лишиться моей опеки, я знаю, что боялась, однако ее инвалидность нервировала ее. «Ты как террорист, ты не даешь мне жить свободно!» — кричала она в минуты озлобленности.

Тут я воспользуюсь случаем и развею несколько мифов ее биографии, упорно повторяемых и ее поклонниками, и СМИ.

Некоторые уточнения к ее биографии (а то биография навсегда застынет недостоверной):

1. Из СМИ в СМИ перепечатывается глупейшее утверждение, что я, якобы, был ее пятым мужем. То ли это было брошено самой Н. М. в злую минуту, то ли придумано журналистами, но в действительности, я стал ее третьим и последним мужем. Жить вместе мы начали в 1982 году, когда ей было двадцать четыре года. Скрепили свой брак много позднее, в мэрии Третьего арондисмана Парижа. Вместе мы прожили мужем и женой тринадцать лет, до 11 июля 1995 года, когда расстались в Москве. Мы не разводились, и 3 февраля 2003 года я стал вдовцом в Саратовском централе.

2. О моей якобы бедности, и миф о якобы хорошо зарабатывавшей Наташе. Когда она пела (а это бывало периодами) в «Распутине», в «Царевиче» или в «Балалайке» она получала мизерную зарплату, но могла рассчитывать (особенно в «Распутине») на щедрые чаевые клиентов. Торговцы оружием — арабы Аднан Кашоги и Антуан Трабульси — любили ее слушать и давали ей порой и пару тысяч франков чаевыми. Пустых ночей («Распутин» был ночной ресторан) бывало много больше. Все свои чаевые Наташа беспощадно и быстро тратила (с моего, впрочем, молчаливого согласия) на свои нужды, в основном на винопитие в кафе. Квартира наша, якобы скромная мансарда на 86, rue de Turenne, помещалась в историческом месте Парижа, в сотне метров от исторической площади де Вож (где принимал свои парады Людовик XIII) и стоила очень недешево. Только глупые русские этого не понимали и не понимают сейчас. За квартиру всегда платил только я. Всегда. Зарабатывал я к концу 80-х годов до 350 тысяч франков в год, то есть около 70 тысяч долларов. (Моя парижская бедность пришлась на 1980–1981 годы, то есть до Наташи.)

3. «Editions Climat», где Наташа опубликовала несколько книг, было создано моим приятелем Оливье Рубинстайном. Это я порекомендовал ему книгу Наташи «Мама, я жулика люблю» и убедил перевести ее на французский и напечатать. Успеха у книги не было, хотя ее и заметили.

4. Первый музыкальный дебют Наташи — запись концерта «Кабарэ рюс» — был записан на «Радио Франс» моей подругой-корсиканкой Мари-Сесиль Маззони. Мари-Сесиль немало помучилась и с отвратительно организованной Наташей, и с плохо организованными музыкантами из «Балалайки». Диск был выпущен много позднее в России.

5. Наташа никогда не писала ни для оппозиционной радикальной газеты «L'ldiot International», где я был членом редакционного совета, ни тем более для архибуржуазного «Figaro Madame». Всё это — бредни тупых журналистов и прихлебателей таланта Наташи.

Наташа была яркий, сверхталантливый, невыносимый человек, punk по жизни, но она не добилась нигде сколько-нибудь значительной известности, ни во Франции, ни в России, в конце концов. И не могла добиться, потому что тогда это была бы уже не Наташа. От неуспеха у нее была постоянная горечь.

Я был крепче ее в десятки раз, и она на меня опиралась. За внешней моей якобы сдержанностью всегда скрывалась глубокая любовь к ней и преданность. Она это знала и эксплуатировала.

Таланта у нее было много, неистовства — непочатый край, но ей нужна была опора. До 1995 года чутье не обманывало ее: все три мужа (1-й — Аркадий, 2-й — владелец ювелирного магазина А. Плаксин, впоследствии — муж певицы Любови Успенской + я, грешный) были для нее опорой, каждый по-своему. В 1995-м она пустилась в свободное плаванье (я окончательно устал от нее и решил дать ей уйти), попала не к тем людям и погибла так, как она погибла. Чутье отказало ей, или она сознательно решила обойтись без опор? Никто никогда не узнает.

После французского мотоциклиста — едко пахнущего потом Марселя, — после питерского киноведа у нее появился цыган Прокоп, музыкант из ресторана «Балалайка», где в конце концов нашла себе работу Наташа, разругавшись с рестораном «Распутин», с его хозяйкой, мадам Мартини. В романе «Укрощение тигра в Париже» я неплохо живописал «Распутин», где в интерьере полуцеркви-полубани шейхи, министры, киноартисты и даже президенты пили дорогое шампанское, слушали песни цыган и Наташи Медведевой, напивались и блевали. Бутылка самого дешевого шампанского стоила в «Распутине» не менее 900 франков. «Балалайка», располагавшаяся в старых cave (подвалах) здания наверху улицы Montagne Saint-Genevieve, в полувитке улицы от Пантеона, была в сравнении с «Распутиным» подвалом демократическим, много дешевле, и клиентура была там полурусская и восточноевропейская. Содержал его человек неопределенной национальности, по слухам, чех — Марк Лучек. Он был, со слов Наташи, неглупым ресторатором и талантливым музыкантом. В одно из моих путешествий по Европе или в Россию Наташка осталась одна на срок достаточный, чтобы прилепиться к цыгану Прокопу. Открыв все шлюзы своей страсти, она, как бывало не раз, в день моего приезда спешно скрылась с поля боя, то есть из нашей квартиры, оставив смятую постель и грязные два прибора и два бокала в кухонной раковине. Я никогда так и не понял, оставляла ли она постель и приборы намеренно, желая ранить меня, или же просто не успевала скрыть следы преступления. Я не помню, откуда приехал, помню, что через пару дней я должен был уехать уже в другую страну, на промоушн одной из своих книг. В один из вечеров мне позвонил цыган Прокоп.

— Ваша жена у меня, — сказал он.

— Да, — сказал я, — неужели?

— Она любит меня, мы очень друг друга любим, и она хочет жить со мной… — Он замолчал. Он был, как потом объяснила Наташа, дикий человек, прямо из шатра. Он, наверное, предполагал, что я стану плакать, закричу, упаду и умру.

— Сейчас проверим, — сказал я. — Дайте мне Наташу. — Послышались звуки возни, может, борьбы.

— Я сейчас приеду, — сказала Наташа сердито.

— Только, пожалуйста, без цыган, — сказал я. И стал пить Cote du Rhone, что и делал до того, как позвонили эти двое бесноватых. Одновременно я смотрел музыкальные клипы. Тогда была модна Рита Мицуко и только поднималась Патрисия Каас. Обе девочки мне нравились.

Она приехала часа через два, сердитая. Села, не раздеваясь, в пальто с большими плечами, на наш металлический «шоффаж» (железный электро-обогреватель с кирпичами внутри) и сказала:

— Ну, что скажешь?

Я выпил вина и пожал плечами:

— Он же сказал, что ты будешь жить с ним в таборе. Собирай вещи в табор.

— Дай вина! — сказала она. Я налил ей вина. Бывают моменты, когда неуместно читать лекции об опасности алкоголизма.

— Я не знаю, как я в это вляпалась, — призналась она, выпив. — Ты уехал, вот я и сорвалась.

— Ты что коза или корова, что тебя надо пасти и привязывать?

— Да, и коза, и корова, — сказала она. — И хуже. Не надо было оставлять меня одну. Я поеду, — она встала. — Он меня ждет. Я скажу ему, что не буду с ним. Я завтра приеду.

Я дал ей уйти. Назавтра она приехала, и несколько дней мы прожили тихо, занимаясь нестрастной, но близкой до кровосмешения любовью, как сестра и брат. 25 марта мне приснился сон, от которого я испустил дикий крик и проснулся в ужасе. Проснулась и Наташка и стала успокаивать меня. Приснилось же мне вот что: на черной школьной доске мелом нарисован поясной силуэт Дьявола — рога, абрис лица, шея. Я взял губку и стер силуэт. За это он облил меня огненной водой, и я проснулся в ужасе. Подобные вещи не снились мне ни до этого, ни после.

30 марта меня разбудил телефонный звонок. Было восемь утра.

— Мсье Савенко? — спросила меня мелодичным голосом женщина. — Вас беспокоят из Госпиталя Бога (Hotel du Dieu). Ваша жена у нас, она только что пришла в себя. Она хочет вас видеть.

— Что с ней? Мадам?

— Ее доставили к нам с многочисленными ранениями острым предметом в лицо. Еще у нее перелом руки и пальца. Поспешите. Мы находимся рядом с Notre-Dame de Paris…

Дальнейшее записано по свежим следам еще в 1992 году и опубликовано в виде главы книги «Убийство часового». Глава называется «И Дьявол плеснул в меня огненной водой». Там скрыто имя преступника по общему согласию моему, Наташи и музыкантов ресторана «Балалайка» — свидетелей того, как цыган Прокоп, разъяренный тем, что Наташа не ушла к нему, нанес ей шесть ударов отверткой в лицо. Один удар пришелся в висок, я видел, как в глубине раны пульсировала страшно оголенная артерия, два удара в щеку, пробившие щеку насквозь, оказались не страшны, также как и удар под нижнюю губу, но вот два, казалось бы, мелких колотых удара чуть ниже левого глаза частично парализовали лицевые мышцы левой половины лица. Помню, что подумал я, когда узнал о парализованной половине лица: «Вот и допрыгалась девка со своими страстями!» Подумал уже как бы со стороны.

Одновременно она доказала свою приверженность мне: между диким цыганом и мною выбрала меня, да только разве надо было радоваться этому?

С того цыганского дикого поступка (той же ночью, как потом оказалось, Марк Лучек посадил цыгана в самолет, отлетавший в Россию; впоследствии любопытная жертва — Наташа нашла Прокопа в каком-то подвале в Санкт-Петербурге, лежавшего в героиновом бреду) начала рассыпаться ее красота. Поздние ее фотографии показывают болезненно худую высокую женщину с вогнутым лицом. По всей вероятности, за ее высыхание ответственна гликемия — наследственная болезнь крови (характерна избытком красных кровяных телец в крови, сродни гемофилии, раны у Наташи долго не заживали). Ее отец ведь умер от рака крови, когда ей было всего два дня от роду. Наш общий друг Александр Петров, продолживший отношения с Наташей после моего с ней разрыва в июле 1995 года, периодически сообщал мне сведения о ней. Незадолго до моего ареста он рассказал мне, что Наташа и ее сожитель музыкант Сергей Високосов (с громкоговорящей кличкой «Боров») гостили у Петрова в доме на берегу Белого моря, дом Петров снимал на лето. Он сообщил, что, увидев Наташу в купальнике, был ошеломлен. «Ляжки у нее, Эдуард, были как у меня рука, такой толщины. Страшно смотреть». Но это был уже чуть ли не 2000-й год. «Боров» в тот период на время оставил героин и много пил. Воровал у Наташи деньги ранним утром, пока она спала, и шел в продмаг через дюны за водкой.

Но вернемся в самое начало 90-х годов. Прилетев с войны в Сербской Республике Славония и Западный Шрем в январе 1992 года, я пошел с Наташей (черное пальто, черный платок) в мэрию Третьего арондисмана Парижа, построенную из камней разрушенного в глубоком Средневековье замка тамплиеров, и зарегистрировал 30 января 1992 года свой брак с нею. Дело в том, что ей это стало очень нужно. Я понял. Десять лет не было нужно (мы прожили с 1982 по 1992 как сожители), а тут вдруг понадобилось. Я не верил, что мы с ней протянем как пара длительное время, но я сделал это для нее. Я любил ее куда больше, чем она думала, а уж надежен был, как каменная скала. Свидетелями бракосочетания стали с ее стороны старенький в очках ее приятель — профессор мсье Люкем (возможно, я исказил его фамилию), а с моей — эмигрант художник Игорь Андреев. Забавно, но она не пила на своей свадьбе.

Дальнейшие годы я провел в безумном темпе войн и исторических событий. Я все чаще бывал в Москве. Уже 6 февраля, через неделю после свадьбы, я участвовал в Съезде патриотических сил в кинотеатре «Россия». Медовой недели даже не прошло. Она жила в Париже, видимо, в прежней своей манере кипящих страстей. Хотя удары отверткой ее отрезвили на некоторое время, «скачка на тигре» (название книги Юлиуса Эволы) продолжалась.

Потом Наташа начала приезжать в Москву. Помню ее приезд осенью 1992 года. Я снял квартиру на Самотечном бульваре, из трех комнат, обшитую деревом. Оставил ее в квартире, полной запахов абхазских фруктов, привезенных с войны в Абхазии, и улетел в Боснию. Вернувшись, Наташу в квартире не нашел. Хозяйка, жена поэта-патриота, по-моему, его фамилия была Кузнецов, ждала меня. Она была одновременно в подавленном и гневном состоянии.

Добропорядочная женщина эта оказалась свидетельницей якобы «оргии», которую моя жена («Ваша жена») устроила. По какой-то надобности хозяйка оказалась в квартире (не успела уехать на дачу, где жила?), а в этот вечер у Наташи в гостях была подруга и двое мужчин. Я спросил: в чем заключалась оргия? — Они много пили и девушки все время бегали в ванну. Я спросил, а где сейчас Наташа, к тому же я не вижу ее вещей? Г-жа Кузнецова (так?) ответила, что не знает. Что Наташа накричала на нее, используя неприятные выражения, и уехала, ее сопровождал мужчина. Она была нетрезва.

С трудом я нашел через день Наташу. История, сама по себе скорее анекдотическая, обернулась небольшой трагедией. Водитель автомобиля, который был пойман Наташей и ее спутником на улице, довез их до места назначения — до площади Восстания. Спутник Наташи вышел поглядеть пристальнее на номер дома. За ним (представляю!) вылезла Наташа Медведева. Водитель нажал на газ и уехал с вещами Наташи. Там были множество подаренных мною вещей, которые я любил видеть на ней. Та же желтая шубка, и самое болезненное для нее — там были фотографии за много лет жизни. Ее — юной и блистательной модели в Лос-Анджелесе, певицы ночного клуба «Распутин» в Париже. Она призналась мне, что всему виной ее страсть, опять ее страсть. Что она «спуталась тут с художником»… Зачем ты меня оставил?

Напряжением всех моих сил я заставил себя звучать как добрый родитель. Ей пора было улетать, у нее был обратный билет в Paris, который по счастью не украли, как и паспорт гражданки Франции, эти ценности лежали в карманах куртки. Если бы я повел себя как злой родитель, она бы ударилась во все тяжкие и не улетела бы. И в тылу у меня бегало бы безумное чудовище, нанося мне ущерб своими эксцессами. Мне удалось отправить ее. Она написала песню, начинающуюся словами «Меня обокрали! Сумку украли!», и далее текст:

«Там были фотографии, фотографии меня Где мне семнадцать лет, и черноморская волна…» —

и так далее. В 1992 году ей было тридцать четыре года.

Затем были события 3 и 4 октября 1993 года. Стрельба по Белому Дому из танков. Телевидение сообщало, что я ранен. Она в Париже вдруг развила необычайную активность. Трогательно (в стареньком черном пальто?) объездила враждующих русских эмигрантов, сплотила Максимова и Синявского, они там выпустили обращение. Тогда же она написала песню «Москва девяносто три», где есть строки: «На листовках Ельцин, Лимонов, Ленин…» Песни ее в жанре этаких современных баллад мне нравились.

Осенью 1993 года я принял решение участвовать в выборах в Государственную думу по 172-му округу Тверской области. Зюганов обещал мне поддержку, но поддержки от него я не получил. Первый нацбол Тарас Рабко мобилизовал офицеров академии ПВО и студентов ТГУ, и мы вели изнуряющую бедную избирательную кампанию. У нас даже автомобиля не было. Тарас Рабко придумал вызвать Наташу Медведеву и устроить концерт. Наташа была вызвана. Вид у нее был диковатый: высокие красные сапоги на полуметровых каблуках, дикая прическа. Зал был полон наполовину. Я все время сражался за каждую бутылку алкоголя для музыкантов, я боялся, что Наташа упадет на сцене. Концерт закончился более или менее счастливо, если не считать скандала, который закатила Наташа по поводу денег для музыкантов. Я объяснил ей с самого начала, что мою кампанию никто не финансирует. Когда я посадил их в поезд на Москву, я был счастлив. Выборы я проиграл журналистке из Ржева, некоей Астраханкиной. Впоследствии она много лет просидела в Госдуме, но стала известна не депутатской деятельностью, а тем, что возглавила раскол в КПРФ. Раскол был преодолен счастливо для Зюганова, а над Астраханкиной и ее сотоварищами сомкнулись воды Леты. Я считаю, что сама судьба, господин Рок отомстил Зюганову за то, что он отказал мне в поддержке, и вместо этого партия внесла в Госдуму Астраханкину. На следующий день после выборов я как раз задумал собрать всех активистов моей избирательной кампании, чтобы отблагодарить их и выпить с ними. На свою голову я взял из рук Тараса телефонную трубку. «Наташа?» Дело в том, что я во время избирательной кампании старался не разговаривать с ней по телефону, ибо она меня дестабилизировала.

— Эдуард, меня тут изнасиловали, — сказала она. — Суки! — и неожиданно заплакала. Я взял сумку и поехал на вокзал. А в Москве поехал в агентство Air-France за билетом.

Впоследствии, в злую минуту, много лет спустя, Тарас Рабко обвинил меня в том, что я бросил работавший на меня коллектив из-за Наташи. Тарас был прав. Это был первый и единственный раз, когда я проявил человеческую слабость.

Наташа, когда я прилетел к ней в Paris, ничем не отличалась от неизнасилованной Наташи. Она даже с некоторым удивлением посмотрела на меня, дескать, как ты тут оказался? На мои вопросы: кто? как? почему? — она отвечать отказалась. В марте 1994 года я улетел в Москву, уже не намереваясь возвращаться в Paris.

Пишу о жизни женщины, бывшей моей любимой и моей мучительницей. И своей мучительницей. Бременем для себя и для меня. Но даже в поздние мрачные годы были и улыбки счастья, и очарования минут, часов, и прекрасные разговоры, и мрачная, уже извращенная, тяжелая, но страсть. Суммировать во что-то одно Наташу Медведеву невозможно. Она была для меня и влюбленной девкой, бегавшей в зеленом берете красоткой с красными волосами, плачущей от злости у центра Помпиду, что мы с ней разминулись и что она так долго не могла меня найти. И эпатирующей певицей в гимнастерке и галифе, только что выступившей перед моими друзьями, французскими писателями, на пороге клуба я дал ей по физиономии, и она вступила со мной в драку. Она была и прильнувшей ко мне в постели в квартире в еврейском квартале нежной девушкой: «Лимочка, как жить будем, если так любим…» Она была женщиной, сидящей спиной к окну (за окном луна) в цыганской шали и поющей низким трагическим голосом: «Кататься я с милым согласна / Я волны морские люблю». Дело происходит в пригороде Парижа, в доме четы Синявских на rue Boris Vilde, мы: Андрей Донатович, Марья Васильевна, я — внимаем этой сильной песне и сильной женщине. И все же Наташа, с голой сочной грудью, сбивающая ноги, бродящая, кружащаяся по мансарде под рык Грейс Джонс «Аморэ миа, лав ми форевер!» — это самая из Наташ. Потому что этот кадр — синема моей памяти — выражает ее суть больше других. А суть ее — дикая страсть любви, изуверство любви. Каннибализм, пожирание партнера.

Она еще приходила в 1995 году в феврале участвовать в ремонте Бункера партии. Надев резиновые перчатки, сдирала со стен старые обои. Проработав несколько часов, ушла на репетицию к своим музыкантам. «Музыканты» начали меня немного заботить и смущать, потому что я не мог контролировать эту сторону ее мира. Она успела написать под псевдонимом Марго Фюрер десяток или более текстов в мою газету «Лимонка», я начал выпускать газету в ноябре 1994 года. Но доля «музыкантов» в ее жизни все увеличивалась, а моя все уменьшалась. Никто так и не персонифицировался из этой массы «музыкантов» тогда. Вышел ее диск «Трибунал Натальи Медведевой», и однажды в снежную ночь, сидя рядом с водителем уазика, мы везли из типографии «Тверской Печатный Двор» новый номер «Лимонки», я услышал по радио ее хит «На станции Токсово». Услышав первые аккорды, водитель прибавил громкость.

— Какая-то Медведева. Никогда не слышал о такой.

— Это моя жена, — сообщил я сдержанно.

— Сильная тетка, — сказал водитель.

В марте 1995-го приятели, укатившие в Соединенные Штаты, оставили нам теплую небольшую квартиру в Калошином переулке, окна выходили на Дом Актера и Театр Вахтангова. Измученный ее участившимися отсутствиями по полночи, я стал устраивать ей скандалы. Пытаясь убежать от скандалов, она пропала на четыре дня. Якобы уехала на дачу. 11 июля она явилась, нетрезвая и агрессивная. Я настоял на том, чтобы она забрала все свои вещи и ушла. К концу дня она, кривясь и негодуя, все же выполнила мое требование.

А потом через годы… тут следует вернуться к началу моего о ней повествования, к сцене в тюрьме Лефортово в октябре 2001 года, которой бы позавидовал Достоевский.

Я продолжаю, неожиданно для себя, думать о ней и писать ей стихи. Совсем недавно я записал вот такие строки:

Ресторан, там где zoo-магазин был (держали две старые феи) Расползлись и покинули милый террариум змеи Полнокровные дамы ушли от окон, разобрав свои шали И усатый «ажан» уже умер, оставив вело и педали… Где ты, поздняя юность в Paris и печаль полусвета? Где холодное старофранцузское лето? Выходил из метро я обычно на рю Риволи, Там к Бастилии некогда толпы бежали в пыли, Возмущенных де Садом, кричавшим на каменных стенах Революция валом вставала в кровавых там пенах А во время твое и мое во дворах еще были балы Вкусно пахло гудроном от каждой потекшей смолы Был носатый франсэ, крепко слипшийся с аккордеоном Вкусно пахло гудроном, едко пахло гудроном… Жил в квартале Марэ, выходил из метро я «Сент-Поль» Сам не знаю, откуда взялась эта поздняя боль… Впрочем, знаю, зачем я сегодня болею, Магазин вспоминая, в витрине которого змеи… Потому что обычно ты там со мной рядом стояла И пугалась, визжала, и руку мою зажимала А теперь тебя нет. Разве тень упадет мне на шею Я забыть никогда твой испуг, никогда не сумею… Это было в июле, в дрожащем от зноя июле По Бастилии дробно лупили старинные пули А два века спустя, мы с тобой посещали балы, танцевали Ты была так красива, что нас все франсэ замечали…

Примечания: речь идет о витрине зоомагазина в квартале Марэ, где мы часто останавливались с Наташей, возвращаясь домой. Там под лампочками лежали страшные змеи. «Ажан» — так называют в Paris полицейских. Во время, когда мы туда приехали, были еще полицейские-велосипедисты, такое это было далекое время. Де Сад, по воспоминаниям современников, еще за несколько дней до 14 июля 1789 года бегал по стенам Бастилии и кричал: «Граждане! Нас тут убивают!» — за что его перевели в другую крепость и 14 июля де Сада в крепости не было. Франсэ: Francais — французы мужчины. Francaise — женщины. Де Голль обращался к народу: Francais et Francaise — франсэ э франсэз — французы и француженки.

Еще одно, совсем недавнее стихотворение мертвой жене приведу и поставлю точку:

Она называла меня «Ли» А еще называла «Пума» Она бывала сажала меня на раскаленные угли Но я выжил ее угрюмо… Я вспомнил, когда она умерла И когда они ее сожгли Что у Эдгара По есть баллада зла О девочке Аннабель Ли «В королевстве у края земли Эти люди ее погребли…» О Аннабель Ли, Аннабель Ли, Ты ушла от меня в зенит Пять лет как скрылись твои корабли Но сердце мое болит… Я буду спать до середины дня А потом я поеду в кино И охранники будут глядеть на меня Словно я одет в кимоно Ты называла меня «Ли» А еще называла «Пума» Я один остался у края Земли В королевстве Тутанханума…

Когда в 2003 году, освобожденный из колонии в заволжских степях, я вышел из поезда «Саратов — Москва», на Павелецком вокзале меня встречала толпа нацболов и сочувствующих. Шел дождь. Из толпы протиснулся человек и передал мне конверт. «Это вам!» Когда вечером я нашел время открыть конверт, то обнаружил в нем цветную фотографию Наташи в гробу. Веки ее были накрашены золотым. Как у маски Тутанхамона.

^{Саша Непомнящий Саша Непомнящий Боб Денар Босния, 1992 год Егор Летов Егор Летов Мать, отец Мать, отец Наталья Медведева Наталья Медведева Андрей Гребнев Дмитрий Пригов Миша Соков Ляхи Ляхи Антон Страдымов Юра Червочкин Саша Бурыгин Александр Зиновьев Геннадий Айги Геннадий Айги и Юрий Яковлев}

На партийных собраниях он всегда садился в первый ряд. Или, если места в первом были заняты, то садился на какое-нибудь крайнее место в проходе. Чтобы подавать реплики. Реплики он подавал спокойным, неэмоциональным, несколько механическим, сухим с трещинкой голосом. Точнее, это были не реплики, он исправлял мои ошибки. Его невозможно было обойти или объехать, ошибки всегда были. Потому что он знал все. Мы собирались посылать его на интеллектуальные игры на телевидение, на все эти «Что? Где? Когда?», либо к Якубовичу на «Поле чудес», или что там еще, где граждане выигрывают много денег благодаря своим знаниям. Так и не собрались послать.

Выглядел он следующим образом. Худой, голова с большим лбом и грустными глазами, усики под носом. Одет был всегда в «советскую» одежду: обязательный простецкий темный пиджак, брюки неопределенного цвета, чаще узкие (либо ноги у него были тощие?). Зимой он носил темную меховую старую шапку. Вид и поведение у него были тихого неухоженного чудака, живущего одиноко на пенсию по инвалидности. Бомжа. На самом деле пенсии не было, жил он со старушкой матерью, работал на почте, потом долго был безработным. Я догадываюсь, почему. Какой начальник мог бы долго выносить уколы самолюбия, если Соков его ежедневно монотонно поправлял бы как вычислительная машина: «На (таком-то) автозаводе работает 41 тысяча 263 человека» или «Американские космонавты (следуют фамилии) высадились на Луне (дата)…» Он знал количество населения во всех регионах России и во всех странах мира, знал все модели стрелкового оружия, что производят заводы в Кокчетаве, параметры тракторов «Беларусь» и составы футбольных команд. При этом он был кротким, незлобливым и не кичащимся знаниями человеком.

Миша Соков был еще и старше большинства нацболов. Мне так и не пришло в голову узнать, сколько ему лет, но было видно по лицу, что ему далеко за тридцать. Как он к нам прибился, не знаю, однако, перебирая старые фотографии, вижу, что он присутствует на многих. Он был безотказный, обязательный партиец. Он вызывался отправлять газету «Лимонка» с вокзалов в самые неудобные часы ночи, когда не ходит метро, ему выдавались деньги, и можно было спокойно ждать, когда он позвонит в штаб, чтобы сообщить номер поезда и вагона.

Признаюсь, я некоторое время смотрел на его присутствие с недоумением. Мне казалось, что сильные, красивые, молодые нацболы должны были бы сторониться сутулого, худющего дядьки с усиками, стесняться его. Ничуть, оказалось, не бывало. Все было не так, нацболы считали Мишу Сокова как бы «маскотом», что ли, подразделения, приносящим удачу, а его феноменальная память вызывала гордость и восхищение. Новым членам Партии предлагалось задать Сокову вопрос, на который тот не смог бы ответить. Он отвечал на все.

Несколько раз я видел его пьяненьким. Он делался смешным. Подойдя ко мне (я с кем-нибудь разговаривал), он долго стоял и смотрел на меня. И глаза у него под очками были большие, с блюдце величиной. И такими растаявшими как бы. «Что вам, Миша?» — говорил я в таких случаях. Он ничего не отвечал, улыбался и медленно отходил. Иногда засыпал в углу. «Сокова не поить», — приказал я нацболам. «Да нет, мы не поим, мы и сами не пьем», — лживо отвечали нацболы.

Наши девочки старались привести его в порядок. Зашивали ему шапку, либо пиджак. Однажды видел, как гладили ему пальто. Но этот человек не от мира сего все равно оказывался вскоре в прежнем облике.

В апреле 2001 года меня арестовали, и вернулся я к пацболам только 1 июля 2003 года. На Павелецком вокзале под дождем меня встречали сотни нацболов и среди них молчаливо улыбающийся, мокрый Соков, большие дальнозоркие глаза кляксами расплылись под очками. В руке у него был сломанный старенький зонтик. Я успел лишь улыбнуться ему в ответ, меня подхватила и понесла толпа.

Оказалось, наш «бункер», он же «штаб», жив, и я сразу с вокзала поехал туда, на 2-ю Фрунзенскую улицу. Соков был там. Он не мог пропустить такого важного для нашего коллектива события.

В один из дней декабря 2003 года распространителям нашей партийной газеты «Лимонка» позвонили из одного российского региона и пожаловались, что к ним не пришла газета. Распространители взялись выяснять, кто отправлял газету, то есть отвозил ее на вокзал в Москве, договаривался с проводником и затем передавал номер вагона, номер поезда, имя проводника и время отправления поезда в штаб. Выяснилось, что газету в этот регион отправлял Миша Соков, однако он не отзванивался в штаб в ночь, когда должна была состояться отправка. Зная Сокова как обязательного и дисциплинированного партийца, мы тотчас встревожились и попытались связаться с ним. Мать отвечала, что дома он не ночевал и не появлялся уже пару суток, однако мать особенно не волновалась, поскольку иногда Миша ночевал в штабе, а когда выходила газета, почти всегда ночевал в штабе. Однако в этот раз в штабе он не ночевал. Его видели с пачками газет, выходящим из штаба в вечер отправки. Нацболы взволновались и бросились по больницам и моргам. Первые сутки поисков упехов не принесли. Затем нацболы нашли его труп в морге. И опознали труп, потому что документов на трупе не было. Согласно милицейскому рапорту, труп неизвестного мужчины был обнаружен в подъезде одного из домов по Волгоградскому проспекту. На трупе были многочисленные следы жестоких побоев. Смерть наступила от побоев тяжелым предметом по голове.

Мать воспротивилась похоронам с участием нацболов и похоронила Сокова быстро, чуть ли не на следующий день. Видимо от страха.

Он скончался в 2004 году в Париже.

В юности в Москве о Хвосте мне было известно, что он «наркоман». В те годы явление «наркоман» было редкостью. Хотя еще школьником я был знаком с морфинистом Гариком — длинноволосым моим сверстником, мать у него была медсестра, и Гарик воровал у нее ампулы с морфием и кололся. Он сидел у дома на скамейке в тапочках и халате (!) и играл на гитаре. Изображал из себя сверхчеловека. Нас он всех презирал. Что с ним стало, не могу сказать, не знаю.

О Хвосте, помимо того, что он «наркоман», мне было также известно, что он художник, поэт и еще поет песни под гитару. Я сразу сформировал о нем скептическое мнение, еще не встретившись с ним. Я считал, что работать надо в одном искусстве, если разбазариваться на несколько — останешься дилетантом. Что и случилось с Хвостом, он же Алексей Хвостенко, неизбежно, как и со многими другими. Занятие искусствами — занятие суровое, оно требует всего человека, всю его кровь, нервы, жизнь. Чтобы от жизни осталось удовлетворение, а в сокровищницу человечества, в его Вавилонскую башню был вложен твой кирпич, ты должен создать труд. Помимо таланта нужен еще и крепкий живот, внутренности, «guts», как говорят американцы. Guts на несколько искусств никогда ни у кого не хватит. Потом, пение под гитару — занятие, простите, легкомысленное, мужчина, поющий под гитару, недостойно как-то выглядит, думаю я сейчас.

Встретил я Хвоста впервые, если не ошибаюсь, у поэта Генриха Сапгира. Во всяком случае, Сапгир мне его, Хвоста, представил. Это было в Москве, и я был с Еленой Щаповой, но она не была еще моей женой. Мы сделали такой летучий набег к Сапгиру, выпили вина, чего-то поклевали… Был обычный московский конец дня. Елена была красива, высока, у нее были параметры юной дамы, самцам всегда хотелось показать себя перед нею. Схватился и Хвост за гитару. Он спел уже тогда знаменитую свою «Анашу», с припевом: «Анаша, анаша, до чего ты хороша!»

Помню его бурые нечистые волосы (впоследствии он облысел), худобу, завидный рост (выше меня, потому завидный), хриплый голос. Содержание же реплик, которыми мы обменялись, сжевало время. Видимо, с моей стороны звучала наглая снисходительность счастливого любовника светской красавицы, с его — он отмачивал всякие шутки, чтобы ей понравиться. Я запомнил, что он переехал в Москву из Питера. В конце действа, в момент, когда мы собрались уходить, он предложил нам «косяк», мы вышли в прихожую, затянулись и были таковы. Косяком нас было уже не удивить — моя подруга, работавшая в посольстве Австрии, привезла из Афганистана внушительный комок гашиша, и мы вначале безумели от него, а потом привыкли.

Быстро полетели годы, я встречал его нечасто, или встречал, но не помню. Я проживал в те годы блистательный роман, любовь, мне было не до приятельских отношений с кем бы то ни было. Да мы и не могли быть приятелями. В искусстве я невысоко его ценил. В стихах я уже соревновался даже не с Сапгиром или Холиным, но с Бродским. Хвоста я воспринимал как фигуру из хора. И сегодня воспринимаю его так. Герой посиделок, бесчисленных выпивок, гитары, что мне в нем?! Его воспринимали как хиппи, говорили: «Хиппарь».

В 1974-м я выехал в Вену, затем в Рим и в Нью-Йорк, где мы с Еленой расстались в феврале 1976 года. Все это время я не встречал Хвоста и забыл о его существовании. Правда, в 1978 году Алексей Хвостенко все же возник на моем личном горизонте. Журнал «Эхо» напечатал в номере третьем отрывки из моей книги «Дневник неудачника». Редакторами журнала были бывший питерский прозаик, тогда уже бизнесмен в Париже Владимир Марамзин и Алексей Хвостенко. Так он слегка поучаствовал в моей судьбе, Хвост. Я даже не знаю, жил ли он уже в то время в Париже.

В 1980 году, следуя за судьбой моего первого романа, я приехал в Париж. И застрял там. Хвоста в первые годы жизни там не помню. В декабре 1982 года ко мне присоединилась Наташа Медведева. Вот она-то и стала совершать экскурсы в русскую эмиграцию, а позднее и подружилась со многими из эмигрантов. Не одобряя её, я все же вынужден был время от времени встречаться из-за неё с эмигрантами. Как-то пошли мы и к Хвосту. «Он живет в таком интересном районе, Эдвард, — захлебываясь, говорила Наташа, — в арабском. На улице Goute d'Or. Французы боятся туда заходить».

Улица Золотой Капли, на мой взгляд, имела плохую славу незаслуженно. Я видал в моей жизни улицы куда более опасные или много более? зловещие. Конечно, с точки зрения ментальности французского буржуа на улице Золотой Капли жили пугающе чужие плохие парни и целые плохие семьи. На самом деле там обитал трудовой арабский люд, которому было удобнее жить вместе. Многие из стариков улицы Золотой Капли воевали в Алжире на стороне французов, потому бежали в 1962 году вместе с французами, прихватив детей и родственников. Тогда бежали из Алжира более миллиона людей. Ну, смуглая кожа в темноте выглядит опаснее, это ясно, но чего бояться арабов русскому человеку? Хвост снял там небольшую квартирку, а затем, осмелев, прорубил стену в соседний необитаемый дом и устроил там себе гостиную и мастерскую.

В тот вечер приглашены к нему были и какие-то полублатного вида израильтяне. Видимо, израильтян, привыкших к общению с арабами, и враждебному, и дружественному, арабский квартал тоже не пугал. Этот вечер мне запомнился тем, что, возвращаясь из гостей в такси, я получил комплимент от Наташи Медведевой, а она не рассыпала комплименты просто так. Речь шла о моем свободном уверенном поведении с блатными израильтянами.

— Я не знала, что ты так можешь, Эдвард! — комментировала меня моя маленькая крошка в сто семьдесят девять сантиметров ростом.

В тот же вечер, помню, у Хвоста за столом сидели сразу две его жены: бывшая и настоящая. Каюсь, я замечаю только самых необыкновенных женщин: либо замечательно красивых, либо замечательно уродливых, либо замечательно безумных. Потому я ни тех двух жен не помню, ни последующих, ни предыдущих. По-моему, у Хвостенко было их предостаточно, но ни одна, как понимаю сейчас, не остановила мой взгляд или внимание. Еще в Москве ходили слухи, что Хвостенко женился на женщине — лейтенанте милиции. Если бы я лейтенанта увидел, я бы не забыл. Но я не встретил милиционершу.

Позднее Наташа потащила меня в русский сквот. Где-то на северо-востоке Парижа, впрочем, может, я и ошибаюсь, и может это не Наташка потащила меня туда, но художник Владимир Толстый. Сквот помещался в одноэтажном здании, вероятнее всего, это был в прошлом сарай. Сарай стоял во дворе многоэтажного дома. Русские художники — Виталий Стацинский, Хвост, еще, может, с полдюжины забытых мною персонажей — побелили сарай, разгородили, повесили картины и стали там жить. Общались они друг с другом день и ночь. И с гостями, каковых было множество. В их ритуалах особое почетное место отводилось обрядам поклонения бутылке. Я запрещал Наташе Медведевой ездить в сквот, но мне доносили, что она там бывает. Я посетил это место раза два и нашел его слишком многолюдным, людей уродливыми, глупыми и даже грязными. Как цыгане или хиппи они там все клубились. И Хвост со своим хриплым голосом, с гитарой, в вечном подпитии или обкурении был там уместен и боролся за первенство только с художником Стацинским, тощим холериком, похожим на бомжа. Бабник, человек гибкий, Стацинский жил за счет Французской Республики в Cite des Arts (квартал художников на берегу Сены, в центре Парижа, напротив Notre-Dame), а затем получил какие-то права на часть сарая, о котором я повествую, и сквотировал остальную часть. Они там бродили как по московским кухням в старых «трениках» (тренировочных штанах), пили пролетарское вино «Bien Venue» в литровых, тисненых звездочками бутылках, ругались из-за девок и, видимо, находили свою жизнь великолепной. Я находил их жизнь удручающей. Я был уже автором десятка опубликованных по-французски книжек. В сквоте постоянно воняло, потому что Стацинский приносил из парижских помоек всякий хлам.

Я их не любил, и они отвечали мне тем же… Иногда мы где-нибудь сталкивались нос к носу, и я, поздоровавшись, спешил от них прочь. Думаю, они считали меня высокомерным. Как-то раз мы столкнулись носами у церкви Юлиана Бедного, что напротив Notre-Dame de Paris. Храм очень старый, основан еще до разделения церквей в 1054 году. Сюда захаживал (и, вероятно, однажды ограбил) поэт Франсуа Вийон. Они там стояли у двери в церковь: Хвост, художник Вили Бруй и пара девок.

— Здравствуй, Лимонов, — сказал Хвост. Я буркнул в ответ приветствие.

— Спешишь куда? Может, выпьем и поговорим? — сказал Хвост.

Я ушел.

Пригодился мне Хвост только через много лет. И не он сам, а его мелодия. 31 января 2003 года поздним вечером я сидел во мраке «стакана» (железный ящик в автозэке, с несколькими отверстиями для воздуха). Мы отъехали от Саратовского областного суда и теперь стояли на каком-то перекрестке, ожидали автомобили сопровождения. Потому что мне, как государственному преступнику, полагался помимо обычной команды конвойных еще эскорт из двух автомобилей ДПС — один спереди, другой сзади. Государственные обвинители — прокуроры Вербин и Бондарев — только что запросили для меня у суда четырнадцать лет строгого режима. В душе у меня было невесело. Явившись свыше, выбранная за меня кем-то, вдруг зазвучала во мне мелодия.

— Ла-ла-ла… — запел я тихо. Неземная мелодия эта подняла меня на ласковых крыльях и бережно закачала.

Борис Гребенщиков исполнял эту мелодию много лет, выдавая за свою. Но родные авторы ее — Алексей Хвостенко и Анри Волконский. Анри живет в Израиле, если не умер. В последующие до приговора два месяца (судья объявил перерыв) я «включал» эту мелодию очень часто. Она помогла мне, вселив и в меня неземное, красивое, высшее безразличие.

Я не родился с одной темой в голове. Я родился сложным. Мне близок и «острый галльский смысл» и «сумрачный германский гений». Мне близки и тюрьма, и ресторан. И ложе любви. В последние годы в Интернете всякие недочеловеки высказывают свое тусклое непонимание, почему я — человек протеста, «революционер», как они меня называют, появляюсь на «гламурных», как они такие вечера называют, сборищах. По простой причине, оунтерменши, что, помимо войны и разрушенных городов, я люблю и устрицы с шампанским (вкус отточил за четырнадцать лет жизни в Paris), и люблю лицезреть красивых девушек, и все это потому, что противоположный конец шкалы человеческой жизни, где унижения, тюрьма, война, смерть, мною хорошо разведан. Я впадаю в восторг от предельной удаленности устриц с шампанским от блюда, которым нас кормили в перерыв в Саратовском областном суде: суп с головами и хвостами килек — блюдо называлось «аквариум». Отвратительная гадость, я вам доложу. Я всю жизнь с пятнадцати лет и по сей день, то есть на протяжении пятидесяти лет (полустолетия!) пишу стихи. Их признают если не наилучшими, то из лучших стихов последнего полустолетия. То есть у меня есть вкус, стиль, и так случилось, что диапазон моего литературного и эстетического вкуса широк: от вонючего пойла с головами килек до устриц и «Вёв Клико» хотя бы.

Я понимал и понимаю рафинированное и изящное, и если удается ополоснуть палату рта глотком Шато-Лафит-Ротшильд, то я простенько радуюсь, а не мучаюсь противоречием между моими радикальными политическими взглядами и глотком Шато-Ла-фит-Ротшильд. Видимо, образ «революционера» у среднего обитателя Интернета связан с голодом и тюрьмой, лохмотьями на плечах и унылым выражением лица. Такое понимание «революционера» никогда не соответствовало действительности. Боевая организация эсэров, к примеру, вовсе не вела пуританский образ жизни, но даже на свои заговоры собиралась по преимуществу в дорогих ресторанах и трактирах. Конечно, эсэров и убивали, и казнили, но они не отказывались до совершения подвигов и от «красивой жизни», если она была возможна. До подвига. Или в перерывах между подвигами. Тот, кому завтра умирать, должен жить хорошо.

Меня никто не учил элегантности. Английский и французский язык мне пришлось учить, а элегантность я, видимо, имел с рождения, а то, чего не имел, впитал затем, гуляя по историческому блистательному Парижу, индустриально грозному Нью-Йорку, всматриваясь в лица красавиц, разглядывая живопись и фотографии, слушая музыку.

«И фотографии». Они чрезвычайно важны. Застывшее мгновение от первых дагерротипов начала XIX века (особенно поразительны дагерротипы середины XIX века из Индии и Китая, мне пришлось видеть один, запечатлевший улицу и большое количество отрубленных китайских голов с косичками. Они выглядели как коллажированные, однако это был дагерротип, о ужас!). Фотографии эстетизируют действительность и учат эстетизации действительности.

Оказавшись в Нью-Йорке, я стремился понять его. Мне повезло, потому что уже через год после появления в Нью-Йорке я остался один. Новую жизнь следует творчески познавать одному, ни в коем случае не под игом любимого человека, а тут мне повезло, ушла жена, модель, красавица. В последующие несколько лет Нью-Йорк был у меня наложен на модель и красавицу. Результат: трагедия, модели, красавицы, Нью-Йорк, мир красавиц и чудовищ — то есть Хельмут Ньютон. Помню, что самой запомнившейся для меня в те годы фотографией Ньютона было тревожное фото полуобнаженной длинноногой модели на заброшенной крыше индустриального здания в городе ужасов. Там было все, что меня угнетало и возбуждало: юная женщина, опасные тени, чреватая ужасом драма, незащищенность обнаженного тела среди индустриальных конструкций, порочность ситуации, ее и мазохизм, и садизм, угроза изнасилования, угроза смерти. Видение Ньютона было завязано в один клубок с единственной юной женщиной, которая меня тогда интересовала, с ушедшей моей юной женой. Она работала для агентства венгра «Золи». Она и жила там, а я пытался ее подстеречь ночами. И пребывал в тревожном отчаянии.

В Paris, куда я уехал в 1980-м, долгое время у меня висела на стене репродукция фотографии Ньютона «Крокодил и балерина». Из пасти чучела крокодила — ноги и попка обнаженной модели. Эта фотография нравилась моей покойной подруге Наташе Медведевой. Видимо, потому, что я иногда называл ее «crocodile».

В 1981-м я прилетел из Парижа в Нью-Йорк, мне нужно было продлить американский travel document. Узнал из газеты «Village Voice», что в магазине «Rizzoli» на 5-й авеню состоится презентация нового альбома фотографий Хельмута Ньютона. Что он сам будет в магазине и подпишет желающим книги. Я взволновался. Приготовился, надел, как юноша из хорошей артистической семьи, лиловый бархатный пиджак, белую рубашку в мелкий горошек и отправился. Был жаркий день самого начала осени. Улицы обычно оживленного Нью-Йорка были полупустыми. Я ожидал увидеть толпу поклонников Ньютона, ажиотаж, волновался, что невозможно будет попасть в магазин. Но там было полупустынно, как на улицах. Швейцар указал мне на лестницу на второй этаж, когда я спросил его, где проходит презентация альбома мистера Ньютона. Ньютон сидел под лампой в кресле, как мне показалось, грустный. И одинокий, это мне уже не показалось. На втором этаже царил полумрак. Может быть, шесть или чуть больше пожилых по виду светских дам листали альбомы. К Ньютону никто не подходил.

Подошел я. Это стоило мне некоторого напряжения силы воли, но я бы себе не простил робости. Я сказал, что слежу за его творчеством, что раньше жил в Нью-Йорке, а теперь живу в Paris, что так же, как и он, считаю обнаженное женское тело мистическим объектом. Что я писатель, у меня вышла в Paris первая книга и имела успех в прошлом году…

Он был очень рад. Он сказал, что ему чрезвычайно приятно, что его работы близки молодежи. Мне было тридцать восемь лет, но да, я выглядел тогда совсем молодо, ни одного седого волоса, вполне себе представитель молодежи. Мы некоторое время поговорили еще с ним. Где-то в Париже остались мои дневники тех лет, там наверняка законспектирована наша беседа, однако дневники мне недоступны.

Он встал, чтобы мне было не неловко наклоняться над ним. Встав, он оказался довольно приличного роста крупным мужчиной. Нос его кончался таким серьезным утолщением, казался налепленным искусственно. Как делают клоуны. К нему стали подходить решившиеся приобрести альбом дамы. Он с неохотой уселся опять в то же темное кресло, чтобы подписать пару книг. С явной неохотой, не потому, что именно я его так привлек. Просто я был разительно моложе и необычнее всех, кто находился в магазине. Не прощаясь, я отступил в сторону, а потом спустился по лестнице и вышел на 57 Street. Альбом приобретать я не планировал, в тот год я был очень беден, a «Rizzoli» был роскошный богатый книжный магазин. Не говоря уже о том, что альбом фотографий формата cofee table стоит всегда дорого.

Я не следил намеренно за его судьбой. Если мне попадались материалы о нем, я неизменно прочитывал статьи и рассматривал фотографии. Заметил, что он стал склоняться от эротики к садомазохизму. Я сам заинтересовался садизмом еще в 1977 году и тогда же посетил садомазохистский клуб «Нахтигаль», власти Нью-Йорка тогда запрещали их. Мои интересы как художника, видимо, порою совпадали с его интересами. Вот одно из его высказываний:

Жил он не совсем в соответствии со своими «фотографическими фантазиями». В 1948 году еще женился на актрисе Джун Брюннель (Браун) и прожил с нею более пятидесяти лет. Казалось бы, автор таких фантазий должен бы вести нестандартную жизнь. Но западные люди не пытаются, видимо, жить в соответствии со своими фантазиями. Я, признаюсь здесь, до сих пор пытаюсь.

Он родился в еврейской семье в Берлине в 1920 году. Бежал оттуда в 1938-м. В 1969-м переехал в Париж. Нью-Йорк, Париж и Лос-Анджелес — его города. Мои совпадают, за исключением Лос-Анджелеса, где, впрочем, проигран был один акт моей истории. Там, в ресторане на Сансет-бульвар, я познакомился с Натальей Медведевой. Она вполне могла послужить моделью для Хельмута Ньютона. Просто не попалась ему на глаза.

В последние годы он, видимо, износился:

23 января 2004 года Хельмут Ньютон выехал за рулем своего «кадиллака» из паркинга отеля «Шато Мормон» на Сансет-бульваре. Его «кадиллак» внезапно увеличил скорость, перелетел улицу и врезался в стену противоположного отелю дома. Хельмут Ньютон скончался через несколько минут в реанимации госпиталя Cedars Sinai. Завидная смерть в восемьдесят три года.

Отец остался для меня загадкой. Вот передо мною на столе его свидетельство о рождении, все подклеенное и переклеенное вдоль и поперек, выцветшее от времени. Свежей выглядит лишь пятнадцатикопеечная гербовая марка в левом нижнем углу. Свидетельство выдано Уездным ЗАГСом города Боброва Воронежской губернии 25 мая 1927 года в том, что гр-н Савенко Вениамин Иванович родился в 1918 году 20 числа марта месяца и что родители у него Савенко Иван Иванович и Савенко Вера Мироновна. Видимо, в 1918 году у власти были дела поважнее выдачи свидетельств новорожденным. Рядом со свидетельством о рождении глянцевое свидетельство о смерти на украинском языке, и не герб СССР венчает свидетельство о смерти, но украинский трезубец. Громадянин Савенко Вениамин Иванович помер 25 березня (25 марта) 2004 году, в вiцi (возрасте) 86 рокiв (лет). Между этими бумагами, старой, подклеенной и новой сине-фиолетовой, глянцевой, уложилась вся жизнь моего отца.

Я родился, когда ему было двадцать пять лет. Я даже не знаю, сколько классов школы он окончил. Вероятно, не десять, тогда не было десятилеток. Его жизнь до армии прошла вместе с родителями в городках Воронежской губернии — в Боброве, в Лисках (крупная узловая ж/д станция, некоторое время называлась Георгиу-Деж). Вспоминались им также, доходят глухо из моего детства: Масловка, Острогожск, Валуйки. Но никогда Воронеж. Туда мой отец не добрался. Когда летом в 2007 году, возвращаясь из Ростова-на-Дону, мы попали с нацболами в пробку на федеральной трассе «Дон» как раз в Воронежской области и решили ее объехать, то заблудились. Тогда по компасу, встроенному в мои французские часы «Tissot», мы стали пробираться на север и вдруг выехали к табличке «Масловка». И я остолбенел, проникнутый чувством судьбы, вынесшей меня прямиком к гнезду моей семьи. В деревне Масловка, как я запомнил от отца, должны были жить полным-полно Савенок, потомков запорожских казаков, переселившихся в верховья Дона. Мы повернули в Масловку. День был хмурый, выходной, на улицах ни души. Я спросил у пары девочек, сидевших на скамейке в самых что ни на есть пластиковых, распространенных во всем мире, куртках — был конец сентября — где живут Савенко. Девочки не знали, они, стесняясь, лишь хихикали. Ну не обстукивать же все дома! Масловка оказалась здоровенным поселком (и выглядела вполне зажиточно). Мы поехали к старой церкви с зеленым куполом в свежих лесах. Спросили священника. Священника не было — пока ремонт, он не служит, сказал не то сторож, не то строитель. На вопрос: «Где живут Савенко?» — он сказал, что не знает, так как он здесь всего лишь с начала лета, занят реставрацией храма.

Мы сели в «Волгу» и под сентябрьским солнышком поехали по французскому компасу по земле моих предков. По дороге мы наткнулись еще на одну Масловку, в которой нам сказали, что есть еще и третья. Не обнаружив Савенко во второй Масловке (там тоже было пусто, видимо, народ был чем-то занят, некими полевыми работами, либо еще чем), мы выехали на довольно широкую двухстороннюю дорогу, и справа и слева от меня замелькали указатели с именами городков из отцовского детства. «Бобров» — и недалекие крыши стали видны, я подумал: заехать бы, зайти в ЗАГС и спросить, какие есть у них документы о моей семье, есть ли что о рождении моего деда Ивана Ивановича или бабки Веры Мироновны Борисенко. Но мы торопились в Москву, и старые крыши Боброва в орнаменте из желтых багряных деревьев осени остались у нас за правым плечом. За левым, там где встречное движение, вскоре остались Лиски. Там у меня есть двоюродный брат Юрий, но адреса нет. Да и писать я не стану, он уже наверное старый человек, а старые люди на меня действуют угнетающе.

Из того, что я знаю, юный отец мой до армии уже проявил свои две страсти: любовь к электричеству и любовь к музыке. Любовь к электричеству привела его в киномеханики и в электромонтеры. Существовала фотография, где отец весело скалится с деревянного столба в окружении белых керамических изоляторов. На ногах у него металлические «кошки». Любовь к музыке уже тогда привела его к гитаре. Я не знаю, заканчивал ли Вениамин Иванович какую-то школу, где его обучали электротехнике, полагаю, что заканчивал как минимум курсы электромонтеров. Потому что, когда он был призван в армию, то попал в лучшие по тому времени войска, в войска ОГПУ. Поскольку, как феодал имел в Средние века право первой ночи, так и ОГПУ первыми выбирали себе солдат из призывников, все другие войска получали то, что осталось. На моей книжной полке фотография юного моего отца (фуражка, гимнастерка, галифе, сапоги), вытянувшегося у знамени, у древка. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — выгнуто полунимбом над гербом СССР, а внизу сказано: «20-й полк войск ОГПУ». Надпись — машинописный синий текст, печать и дату когда-то можно было разглядеть без труда, теперь это могут сделать разве что специалисты. «За отличные показатели в боевой…политической подготовке…» — все остальное съело время. Отец, красивый, не шелохнется, стоит, похожий на моего сына Богдана. На печати можно разглядеть «г. Дзержинск». Отцу скорее всего на этом фото лет двадцать или двадцать один. То есть это либо 1940 год, либо 1941-й. Отца призвали в 1937-м? Или в 1936-м? Не знаю. Знаю, что он после окончания срока срочной службы остался на сверхсрочную. Видимо, ему не хотелось возвращаться в маленькие городки Воронежской области. Возможно также, что нежелание его покидать город Дзержинск связано с тем, что он уже жил тогда в гражданском браке с Зыбиной Раисой Федоровной, 1921 года рождения, г. Сергач Горьковской области, то есть с моей матерью.

История их брака такова, что свидетельство о браке выдано им только в 1951 году, 7 сентября Сталинским районным ЗАГСом города Харькова. Вот что в свидетельстве фактически сказано: такой-то (Савенко В. И.) и такая-то (Зыбина Р. Ф.) «вступили в брак 28 марта 1941 года, о чем в книге записей актов гражданского состояния о браке 1951 года сентября месяца 7 числа сделана соответствующая запись за № 542».

Не сказано, что свидетельство повторное, следовательно, отец и мать мои жили нерасписанные целых десять лет. И я, когда родился, был незаконнорожденным. Интересно, что март в их жизни, и смерти, и браке оказался важен. Отец родился 20 марта, вступил в брак 24 марта, умер 25 марта, а мать умерла 13 марта. Эта погруженность в март таинственным образом помутила и мозги изготовителей их общего фото в крематории в 2008 году. Мастера ошиблись и поставили обоим одну и ту же дату смерти: 25 марта. То есть получилось, что они умерли в один и тот же день. Чего, полагаю, они и желали и чего заслуживали, как никакая другая пара из тех, что я знал.

То, что я незаконнорожденный, «bastard», некоторое количество лет разогревало мое воображение. Я представлял, что Вениамин Савенко не мой отец, я измышлял фантастические обстоятельства. Дело в том, что я еще в детстве, пытаясь найти деньги и намереваясь, видимо, украсть их, перебирал семейные документы. Проблемы полового созревания, впрочем, быстро оттеснили проблему моего происхождения на задний, дальний план.

Признаюсь, что не могу написать связную биографию моего отца. Слишком много тайн в судьбе этого человека, закончившего жизнь слабым стариком со ссохшимся лысым черепом, ушедшего из жизни через пять дней после своего восьмидесятишестилетия, 25 марта 2004 года. Если отец и мать жили в браке с 24 марта 1941 года (видим, что даже день указан), почему они не зарегистрировали брак в сталинские-то времена, когда всё и все были под контролем? Если не ошибаюсь, в 1941 же году отец вступил в партию. Партийный и не расписанный? На войну не спишешь: 24 марта еще не было войны. Еще одна тайна отца: не то в 1942, не то в 1943 году он «ловил дезертиров в Марийской тайге», обронила как-то мать, и в городе Глазове у него была женщина, к которой отец чуть не ушел от нас.

Отец не воевал. То, что он не воевал, на протяжении всей моей юности тревожило меня и болью отдавалось в моем сердце. Я тщательно скрывал это. В школе у нас было немало мальчиков и девочек без отцов. Дети рождения 1943 года вообще редкость. Я дико стеснялся, переживал и даже ненавидел отца. Моя мать объясняла то обстоятельство, что отец остался жив тем, что ему «повезло с призывом», он был призван до войны в элитные войска, его оставили на сверхсрочную службу. Элитные войска ОГПУ/НКВД уберегли отца. Не повезло его брату Юрию, моему дяде. Его призвали в год войны и, даже не переодев, отправили на фронт, где он пропал без вести в первом же бою под Псковом.

Иной раз я ловлю себя на жесте или интонации моего отца и растерянно не знаю, как к этому относиться. Тоненький юноша в гимнастерке, под знаменем 20-го полка ОГПУ мне безоговорочно нравится, а вот лысый беспомощный старик со ссохшимся маленьким черепом размером с орех вызывает во мне смущение, сострадание и отталкивание. Мне хотелось быть похожим на юного отца, но не на моего отца образца 1960 года и позже… Мне нравился таинственный военный, «чекист», видимо, стрелявший дезертиров в Марийской тайге с мандатом от Берии, но Вениамин Иванович повергал меня порою в стыд. Я написал подробно об отношении к отцу в трех романах харьковского цикла. В книге «У нас была Великая Эпоха» отец блистателен и неотразим, крошка-сын (ставший писателем французский гражданин Edward Savenko) любуется им. В двух других книгах — в «Подростке Савенко» и в «Молодом негодяе» — отец предстает без ореола. Но он еще не обычный обыватель.

Обычным обывателем он стал в 1968 году, когда пятидесяти лет от роду уволился из армии. Надел гражданскую одежду, сразу снизившую его образ, и стал обычным пожилым лысым мужчиной, со слабыми ногами и утолщением в талии, впрочем, небольшим. Он устроился в некую организацию, очень смахивающую на нынешнюю ФАПСИ, занимался, если не ошибаюсь, фельдъегерской службой. Я не уверен, что он ездил сам в командировки, развозя партийную почту, вероятнее всего, он сидел в кабинете среди таких же, как он, отставных военных, может быть, заведовал кадрами. Когда я покинул СССР в сентябре 1974 года, отца все-таки убрали с его фельдъегерской должности. Он нашел себе совсем безобидное занятие — стал заведовать кадрами в Обществе спасения на водах, входившем в систему ДОСААФ.

Получив разрешение на выезд из СССР, я заехал в Харьков попрощаться. Я был с юной женой-красавицей. Мои скромные родители, видимо, поражались буйной удаче и буйному безумию своего сына. Удачу олицетворяла красавица, висевшая у него на руке. («Она слишком красива для тебя, Эдик!» — сказала честная русская мама Раиса Федоровна, увидев Елену в Москве за два года до этого, чем обидела сына. Отец ничего не сказал. Видимо, он так не считал.) А буйное безумие выражалось в том, что с 1967 года их сын жил в столице, заявлял, что он гениальный поэт, и, о чудо, вокруг него были сотни идиотов, верящих в то, что он гениальный. Теперь их буйный сын уезжал с красавицей за границу. Что тут было говорить, он поступал, как сумасшедший, но ему, видимо, везло… Мы попрощались в квартире моих родителей и поехали в аэропорт. Рейс задерживался, и два юные исчадья ада: я и моя забубённая женушка, двадцати четырех лет от роду она была, и была блистательна, сели в буфете и стали пить. Внезапно в буфете появились мои отец и мать. Для таких суровых пуритан и самураев, какими были мои родители, подобный порыв был экстраординарен. Они подсели к нам, совали мне деньги, от денег я отказался, и даже выпили с нами. Это было одно из редких проявлений сентиментальности в моих родителях. Они оба были тогда еще бодрыми. Отцу было пятьдесят шесть лет, а матери пятьдесят три.

Я вновь увидел их уже стариками. В декабре 1989 года я позвонил им с вокзала в Харькове по номеру, сохранившемуся в глубине моей пасмурной памяти.

— Здравствуй, мама, — сказал я.

— Здравствуй, Эдик, — сказала мать хмуро. — Ты где?

— Я в Харькове, — сказал я.

Взял частника-грузина и через заснеженный город добрался до их окраины. Поднялся, нажал кнопку звонка квартиры 44. Открыла мне седая суровая женщина с резкой горизонтальной морщиной между бровями. Она мгновение рассматривала меня.

— Что-то ты так странно острижен, — сказала она вместо приветствия. Затем дала мне дорогу в квартиру, посторонилась. Острижен я был коротко, как военный.

— А отец пошел тебя встречать, — сказала она. Вскоре из темноты пришел отец, в темном пальто и шапке.

Они постарели. Отцу был семьдесят один год, матери шестьдесят восемь. Я тогда подумал, что отец отнесся ко мне куда более приветливо, чем мать. С ним мы обнялись. С непривычки они проявили больше суровости, чем требовалось. Я провел тогда с ними шесть дней, и постепенно они стали лучше, оттаяли, но все равно, я осознал, что мне привелось родиться в семье несентиментальной, даже жесткой. Непривычные к водке и эмоциям, помню, они рано заснули в большой комнате, каждый в своем кресле, запрокинув головы назад, захрапели и захрипели с открытыми ртами. Картина была нерадостная. Я, верный реализму живописец своего времени, запечатлел этот эпизод в книге «Иностранец в смутное время».

У меня такое впечатление, что отец любил меня больше, чем мать. Немногословный, видимо неглупый, некоторые его замечания позволяли мне судить о том, что он очень неглуп, он никогда не сказал мне: «Сын, я тебя люблю, хотя ты не похож ни на мать, ни на меня». Но он иногда подшучивал вдруг надо мною, над моими амбициями, так что было ясно: я ему нравлюсь. Когда вышла книга «Подросток Савенко», это был 1984 год (речь идет о русском эмигрантском издании), я передал им книгу, мать прочла «Подростка» и перестала писать мне письма. Она обиделась за то, что я высказал свое мнение о природе их пары. Я написал, что мать подавила отца, медленно поглотила его. В повествовании о послевоенных годах молодой лейтенант Савенко (в книге «У нас была Великая Эпоха») мифологизирован от сапог до шинели, витязь в сияющих погонах, а не лейтенант. Отец прочел все это. С момента, когда мне перестала писать мать, начал писать он. Жаль, в переездах и передрягах жизни у меня не сохранились его письма. Там он блещет и умом и скромным добрым юмором. Он был особенным, несмотря ни на что. Всегда тщательно следил за своими красивыми руками, подпиливал ногти и даже покрывал их бесцветным лаком. Аккуратным странным господином он выглядел всегда. Выгодно выделяясь на фоне простолюдинов. Вежливый, не пил, не курил. Я же говорю: он был и остался загадкой. Больше всего он походил на аристократа. Я до сих пор не исключаю возможности его непростого происхождения, которое он мог тщательно скрывать. Известно, что какие-то обстоятельства помешали его военной карьере, он уволился в скромном чине капитана.

Всего лишь. Может, происхождение и помешало? Вряд ли я когда-нибудь уже узнаю. Бабка Вера говорила мне в 1958 году, что среди наших предков был кавалерийский офицер-сотник. Больше этого не знаю. Я часто называю себя капитанским сыном и мне это нравится. Я видимо из этого сословия. Из военного. Потомственно.

Последние годы жизни они прожили лицом к лицу друг с другом в стерильном одиночестве. Отец работал довольно долго и после семидесяти лет, очевидно, боясь, что быстро умрет, если бросит работу. Только дорога в один конец (контора ДОСААФ помещалась в самом центре города на площади Дзержинского в конструктивистском причудливом здании, в одном из аппендиксов железобетонного паука) занимала у отца полтора часа, а то и два. Ездил он всевозможными видами транспорта. Начинал с троллейбуса, доезжал до метро, спускался в метро, а после метро садился в трамвай. Однако он ежедневно подвергал себя этим мучениям. Не из-за денег, но чтобы жить. Деньги я стал им высылать, однако они монотонно откладывали мои деньги куда-то в белье. Последние годы жизни, уже после смерти отца, мать стала настойчиво отдавать мне мои же деньги, так как боялась неожиданно умереть.

У меня сложилось такое впечатление, что отцу надоело жить достаточно рано. Еще в 1989-м, заметив пыльную гитару, я спросил отца:

— Ты что, не играешь больше?

— Куда там, — включилась мать, — забыл, думаю, как это делается… — Она метнула в отца укоризненный взор. Отец пожал плечами.

— Времени нет. Рано уезжаю, поздно возвращаюсь с работы.

— Ты бы записал свою жизнь, — предложил я. — Прошлое уходит, уже и я мало что знаю о вашем времени.

— Кому это все нужно, — буркнул отец. — Столько болтунов всего понаписали.

Между тем, думаю, ему было, что рассказать. Помню его короткий отзыв о Солженицыне еще в 60-е годы: «Что он знал? Ничего. Говорят, ужасы изобразил. Если бы я рассказал им, что я знаю…» Он замолчал. Я тогда понял, что отец знает нечто экстраординарное. Но он не оставил после себя рукописей. Наградные листы, медали, странный орден Красной Звезды, полученный неизвестно за что в разгар войны, всякие грамоты. Сослуживцы его любили.

Я видел его последний раз живым в 1994 году, высланный из Крыма, я подпольными тропами через Донбасс доехал до Харькова вместе с Тарасом Рабко. Тогда еще подобное путешествие было возможным. Меня мало кто знал в лицо. Помню, мы стали говорить об армии. Он с горечью, глухо ограничился констатацией того, что «армию убили». Уничтожили два ее важнейших становых хребта: институт политруков и институт старшин. В целом же у него образовался подавленный менталитет побежденного человека. После выдворения из Крыма (в паспорт мне поставили печать о депортации с трезубцем) я уже не мог попасть в Харьков к родителям. Когда по выходе из лагеря в 2003-м, в июле, я попробовал проехать в «лексусе» рядом с моим адвокатом Беляком, в КПП «Гоштвка» встали на уши все украинские пограничники. Шептались, бегали, забрали паспорт, угрожали задержанием на трое суток и последующим судом. Наконец через несколько часов меня препроводили на российскую сторону, каковая тоже не была очень рада мне. В иностранный паспорт мне поставили штамп, что мне запрещен въезд в Украину до 25 липня 2008 года.

Сострадательный Беляк предложил мне снять номер в гостинице в Белгороде, а он поедет и привезет мне мать в Белгород, что он и сделал. Отца транспортировать уже в то время было нельзя, он был давно и прочно прикован к постели. Самое интересное, что он не был ничем болен. Ему просто и банально надоело жить. Он еще держался во время тех двух с половиной лет, которые я, его сын, провел за решеткой. А когда вышел, Вениамин Иванович, видимо, решил, что его миссия на земле выполнена. Он лежал в лежку, и в конце концов перестал вставать даже в туалет. Мать водила его туда, поддерживая, потом сделала вот что: вырезала дыру в стуле, под стул подставлялся таз. Все эти вонючие бытовые ужасы мать рассказывала мне по телефону, с августа 2003-го я звонил ей теперь каждую субботу.

Отец надорвал здоровье матери. Он валился с туалетного стула, пачкался в дерьме, мать надрывала слабый позвоночник, подымая его, гордость не позволяла позвать соседей, гордость жены офицера. Плакалась она мне, и когда я сурово отчитывал ее за то, что она не обращается к соседям, она оправдывалась: «Эдик, я же не такая как они. Я им чужая. Я не сижу с ними на скамейке у дома. Они — деревенские старухи, я ни разу не вышла… твой отец офицер…» В конце каждого разговора мать не удерживалась от нападок на меня: «Вот если бы ты был с нами…» Обоим, и мне, и ей, было ясно, что я не мог быть с ними, что как большой корабль неуклонно уходит в большое плавание, оставляя в порту маленькие посудины, я должен был уйти и пытался уходить чуть ли не с одиннадцати лет, и ушел навсегда в двадцать один год. «Надо было родить еще ребенка. Вот он или она жили бы рядом с вами, приносили бы кастрюльку с теплыми котлетами и отмывали отца от дерьма…» — говорил я мрачно. Еще я говорил отчаянно, что да, я плохой сын, я это понимаю, однако не эгоизм руководит мною в жизни, но чувство долга, призвание, судьба… И, мама, все равно я не могу приехать, мне запрещен въезд в Украину. Как, мама?! Давай, ты возьмешь сиделку, у нас есть деньги, я буду платить за сиделку. «Никогда, — сказала мать, — чтобы чужие люди видели мой позор…»

Отца, конечно, можно было бы обвинить в животном эгоизме, в том, что, не желая жить, он свалил все заботы об уходе за собой, беспомощным, на мать, спутницу его жизни в течение шестидесяти двух лет. Однако в оправдание ему следует огласить вот такое мое мнение. За эти шестьдесят два года, прожитые вместе, он уже не мог отличить себя от нее и определить, где кончается она и начинается он. Они слились в одно существо. Он чувствовал, что она — продолжение его. Потому, полагал, видимо, он, это естественно, что одна часть его, которая сильнее, помогает слабой его части. Это была не аморальная позиция.

20 марта 2004 года отцу исполнилось восемьдесят шесть лет. Он чувствовал себя в этот день неплохо, даже выпил рюмку водки в честь дня рождения. 25 марта, через пять дней, около 13 часов дня, он повернулся на бок, часто-часто задышал и умер.

Я пытался через немногих знакомых в Киеве получить разрешение на пересечение границы. Мне не удалось преуспеть. Если бы еще было у меня больше времени… но мать куда-то торопилась, стариков, по-моему, не отправляют в морг, они лежат одну ночь у себя в доме, а затем сразу утром едут в пламя крематория. 26 марта отца кремировали. Двое нацболов, я их послал, Анатолий Тишин и девушка Ольга, даже не успели прибыть к похоронам. Приехали только на поминки.

Мать говорила теперь по телефону куда легче. Однако у нее появились обвинительные ноты в адрес покойного отца. Однажды она, всхлипывая, сказала: «Вечная любовь! Вечная любовь!.. Шестьдесят два года вместе. Но такой ценой, Эдик, я за эти два года искалечила себя, от болей в позвоночнике не могу ходить. Если это плата за любовь, то почему? За что…» Это было знаменательное признание поражения мифа о вечной любви и верности. Филимон и Бавкида состоялись, но какой ценой! Впоследствии мать еще несколько раз повторяла те же упреки.

Это признание матери повлекло за собой целую цепь моих размышлений на ту же тему. Полагаю, что, отвергнув еще подростком образ жизни родителей, желая стать иным, я все же бессознательно копировал первое время в сфере чувств этих же родителей. Я искал у моих первых женщин любви, верности и преданности навсегда. В моей первой прозаической книге «Это я, Эдичка» на каждой странице чувствуется это желание связать себя с женщиной навсегда. Слава Богу, что этого не случилось (впрочем, уверен, и не могло случиться, потому что мне свойственно разочарование в человеке в такой же степени, как очарование личностью). Что бы я делал сейчас с семидесятиоднолетней Анной, с пятидесятивосьмилетней Еленой, о которой плакался Эдичка, этот мой «герой»?

Ничего, кроме ограниченности и слабоволия, я теперь не вижу в том потрясающем факте, что мои родители прожили вместе шестьдесят два года. Курьез, аберрация человеческих отношений, ненужный стоицизм, ненужная нравственность. Однако абсолютна моя уверенность, что вместе они были неким общим существом — мужчино-женщиной и женщино-мужчиной — и что так им было куда легче существовать, чем поодиночке.

Лежит их зола теперь в колумбарии на окраине Харькова. Ветерок из соседнего леса, голубые туи над ними быстро растут. Я не догадался смешать их пепел, это нужно было сделать.

Так случилось, что все мои четырнадцать лет в Париже я прожил в одном районе города, в Marais, в Третьем арондисмане. Первая квартира — на rue des Archives, 54, дом рядом с комплексом Национального Архива Франции, вторая — на rue des Ecouffes, в самом сердце еврейского квартала; и на rue de Turenne, 86. Три эти пункта образуют небольшой треугольник. Внутри этого треугольника и вокруг него и прошла моя парижская жизнь. Множество замечательных исторических зданий, одна только place de Vosges с одинаковыми средневековыми особняками чего стоит! Там принимал свои парады Людовик XIII, там находился особняк кардинала Ришелье, перед которым гвардейцы и мушкетеры намеренно устраивали дуэли. Мэрия Третьего арондисмана была построена из камней разрушенного Храма тамплиеров. Вблизи моего жилища на rue de Turenne проходили улицы Темпля (Храма) и улица Сторожевой башни Храма. Это мистические места. В мэрии Третьего арондисмана я и Наташа Медведева оформили однажды наш брак, прожив до этого без брака десять лет. Что произошло после оформления — все знают. А затем она погибла.

Вот на улице Сторожевой башни Храма и жил Стив Лэйси, саксофонист, гражданин Соединенных Штатов. Встретил я его, правда, не на улице Сторожевой башни Храма, но на пересечении rue Rambuteau и rue Boubourg, уже на той стороне улицы, где Центр Помпиду. Я еще не перешел, только подходил к переходу, а он уже перешел. Он вгляделся в меня и остановил меня.

— Если я не ошибаюсь, Эдвард Лимонов?

Я утвердительно признался, что «Yes».

— Я читал о тебе в Herald Tribune недавно. — Он протянул мне руку. — Я саксофонист Стив Лэйси. Я живу тут, давно уехал из Америки, там не заработать, для джаза там плохие времена. Слушай, вот тебе моя карта! — Пока он рылся в кармане, я рассмотрел его: худой, высокий, похожий на «Боги», актера Хэмфри Богарта. Серый костюм, поблескивает ткань, значит, костюм полиэстеровый, белая рубашка, узкий черный галстук. В руке футляр саксофона.

— Вот, — он дал мне визитку. — А я побежал. Еду в Амстердам, там у меня несколько концертов. Позвони. — И он быстро ушел, неся футляр так, что не размахивал им. Исчез серой спиной в яркой толпе у Центра Помпиду.

В тот же вечер я попал в компанию своих литературных друзей-американцев, к паре Кэрол Пратлл — Джон Стрэнд. Эти миниатюрные, оба небольшого роста ребята со среднего американского Запада издавали в Париже журнал. Американцев вообще во Франции тогда жили толпы. Ибо доллар стоял высоко, авиабилеты не были дороги, потому судьбы трагических Генри Миллера, Эрнеста Хемингуэя или Скотта Фицджеральда с удовольствием пытались повторить многие тысячи американцев. Кэрол и Джон, выслушав мое короткое сообщение о знакомстве с их соотечественником у Центра Помпиду, среагировали с небывалым энтузиазмом. Сказали, что Стив Лэйси — выдающийся джазовый артист, живая легенда американского джаза. Что множество джазовых музыкантов переселились во Францию еще в семидесятых…

Подхлестнув мое воображение, Кэрол и Джон способствовали тому, что я не забросил визитку Лэйси на кладбище визитных карточек, в картонную коробку, а уже через неделю позвонил ему. И отправился к нему в гости. Помню, что время он назначил позднее, после концерта. Жил он в доме 57 на улице Вьей дю Тампль, Сторожевой башни Храма, на первом французском (втором, следовательно, русском) этаже. Открыла мне подруга Стива — Ирэн, рост у нее был соперничающий с ростом Наташи Медведевой, а вот рот был даже больше, чем у Наташи, просто огромный. Ирэн выглядела очень эффектно, хотя нельзя было назвать ее красавицей.

— Стива еще нет, он в Концерте, — сказала мне Ирэн и, протянув руку, втащила в квартиру. — Проходи. Have a drink, and whatever you wish. — Я вошел. Квартира оказалась огромной.

По квартире беспорядочно бродили люди. Многие из них держали в руках напитки: кто пиво, кто виски. Напитки можно было найти в двух местах: в большой living room, на столе, накрытом белой скатертью, и в кухне. На кожаном диване сидел толстый негр в ярком, цвета кофе с молоком, костюме и на низеньком столике на большом зеркале делал кокаиновые линии. Негр улыбался, вертел головой и зазывал всех желающих. Он кричал:

— Drags for free! Drags for free! Only for musicians!

Я подошел к негру и сказал:

— Почему только для музыкантов? I am writer.

— For writers also, — сказал он и захохотал. Протянул мне коктейльную трубочку.

Я присел, взял трубочку. В этот момент к нам подплыли ноги Ирэн в черных чулках. Ирэн согнулась и познакомила нас с негром.

— О, you that famous Eddie! — весело воскликнул негр, и мы пожали друг другу руки. Его рука была обильно украшена перстнями. Оказалось, я уже был известен в их кругу, поскольку они были американцы, а действие моей книги «Le poete russe…» происходило в Америке.

Стив явился с концерта только через час. Все его гости были уже очень оживлены. И те, кто пил, и те, кто нюхал кокаин, и те, кто делал и то, и другое. Увидев меня, он сказал:

— Рад тебя видеть, Эдди. — И в этом внешне сухом приветствии была глубокая дружественность. Я же говорю, он был похож на Хэмфри Богарта, а когда такой как «Боги» приветствует тебя сурово, то ты таешь от удовольствия. Ушел я часа в три ночи. А они еще остались, железные люди.

Во второй мой приход я познакомился там с белесого цвета стариком, похожим на очень старого Мамлеева. Старик пришел с молодым человеком, который мог быть и медбратом, и бывшим любовником старика. Представил нас Стив:

— Эдди, это легендарный Брайан Гузн, учитель Уильяма Берроуза. Это Брайан изобрел метод cut-ups (нарезки текстов) и потом подарил его своему ученику Берроузу

— Брайан, это Эдди. Ты слышал, конечно, о нем, только что была статья в International Herald Tribune?

Брайан выцветшими глазами с любопытством глядел на меня, как на памятник. Он кивком головы подтвердил, что слышал. Я смотрел на Брайана. Брайан на меня. Подумав, Брайан сказал:

— Я не читал ваших книг. Но уже много слышал о вас. — Он помолчал. — А я давно оставил литературу — Опять замолчал. — Если у вас есть экземпляр вашей книги, передайте Стиву. Стив передаст мне. Стив очень хороший человек. Музыканты сейчас все безграмотные. Стив все читает, все знает… — Затем Брайан отправился к негру и его кокаину. Негр подвинулся, и Брайан сел рядом. Он был уже очень стар тогда, Брайан Гузн. Двигался замедленно.

Каждый приход к Стиву дестабилизировал мою жизнь. Находиться там и не употреблять предлагаемые алкоголь и наркотики, было невозможно. После каждого посещения квартиры Стива мне приходилось отлеживаться сутки. Это бы еще было выносимо, но я тогда энергично работал ежедневно и упрямо, и ночи, полные огня, у Стива (алкоголизировавшись и накокаинившись, все начинали танцевать) вышибали меня из ритма работы. У Стива собирались хорошие, веселые люди, друзья его и Ирэн (Ирэн была певицей, она иногда выступала с ним, жутко завывая какой-то звуковой модернизм под его саксофон), однако то, что служило стимулом им в их творчестве, меня резало без ножа, как говорят.

Я был намного моложе их всех и уже очень известен. К тому же я был русским, тогда русские считались в Европе экзотикой. Я мог бы заякориться в этой необыкновенной, сверхнациональной компании, мною бы они гордились. Но я не заякорился. Я любил заглядывать повсюду, но не принадлежать никакому кругу. Поэтому я инстинктивно отодвинулся от стиля жизни, угрожающего моему литературному труду. Стал бывать у Стива реже. Отстранение облегчалось еще и тем, что Стив часто исчезал на гастроли по Европе. Ненадолго каждый раз, но постоянно.

Наташа Медведева у Стива не побывала ни разу. В 1985 году мы с ней временно разошлись и разъехались по разным квартирам. Это обстоятельство, а также то обстоятельство, что она не любила ходить со мной в одни компании, потому что ревновала меня к людям, а людей ко мне, помешало, может быть, состояться ее музыкальной судьбе уже тогда, за десяток лет до того, как она состоялась. Ведь у Стива была толпа музыкантов, я, простофиля, был неучем в области американского джаза, там, видимо, с дринками в руках расхаживали живые гении. Благодаря знакомству с ними могла сложиться карьера Наташи Медведевой. Да не судилось. Всегда потом жалеешь, что ты не пошел в боковую аллею жизни, или что твоя женщина туда не углубилась.

В 2004-м русский «Rolling Stone» заказал мне текст о музыкантах моей жизни. Я написал. Написал и о Стиве Лэйси. Текст о нем заканчивался так: «Таких, как он, теперь можно увидеть только в фильмах.

А рыжая носатая дылда Ирэн — его подружка! О, какие типы! Не удивлюсь, если он еще до сих пор живет там, в доме 57 по рю Вьей дю Тампль, проходит через двор в сером костюме, при галстуке, саксофон в футляре мерно покачивается в такт походке. Здоровается с консьержкой:

— Bonjour, madame!

— Бонжур, мсье Стив, — отвечает ему консьержка».

Как оказалось, он умер 4 июня 2004 года.

Их было два Мишиных. Они прошли передо мною один за другим. Один — блондинчик, насмешливый московский паренек, друг поэта Володи Алейникова, автор смогистских стихов. Приколы и примочки — был его жизненный жанр. У таких ребят никогда не поймешь, где же собственно личность и какая она, ну не приколы же и примочки? Личность писала стихи, которых я не помню, но помню, что это были стихи, каковые должен был писать активист САМОГО МОЛОДОГО ОБЩЕСТВА ГЕНИЕВ (СМОГ) в 1968 году. Именно тогда, зимой начала 1968-го, я познакомился со смогистами, самой «крутой», как сейчас сказали бы, бандой молодых поэтов и литераторов. Часть их уже умерла (главарь, губастый Ленька Губанов, в возрасте тридцати семи лет, как и полагается «гению», Саша Величанский, похожий на французского певца Жака Брейля, ну вот и Мишин тоже умер, иначе бы я о нем не писал), другие сделались неактуальны (В. Алейников живет в Коктебеле, неизвестно, пишет ли до сих пор), самый актуальный — Слава Лён, с седой челкой бродит по московским салонам, всем друг и брат, фантазер, прожектер и большой выпивоха. Профессор, между тем.

Помню, что Мишин носил помимо двойного имени (ну что может быть более бестолковым, чем «Коля Мишин»?) еще и вечную шапку-ушанку со всегда опущенными ушами. Он был приятелем Алейникова, его оруженосцем, что ли, его номером два, потому так и случилось, что я с ним сошелся из-за Алейникова и алейниковской жены Наташи. Помимо Алейникова у нас не было ничего общего. Я противоположен людям приколов и примочек, и хотя не прочь похохотать при удобных случаях, все же нет, нет, не помню ни одного анекдота, не участвую в приколистских многочасовых перепалках, я скучаю с такими людьми. Но я крепко сошелся с Алейниковым, который также не был, по совести говоря, человеком моего типа. Это наши подруги подружились, Анна и Наташа Кутузова, ну пришлось войти в компанию и мне. К тому же мы с Анной жили в те годы в стесненных условиях, снимали комнаты, с санитарией и гигиеной было тяжело. У Алейниковых же была своя однокомнатная квартира, которую им построили родители. Мы ходили к ним мыться. Короче, за длинным алейниковским столом с бутылками (стол, по-моему, не убирали или убирали редко) помню Мишина с белой прядью волос надо лбом и помню его встающего, чтобы произнести приколистский тост, от которого все хохотали до слез. Кажется, в 1969-м, а может быть, и в том же 1968 году мы как-то поехали все — Алейников, Наташа Кутузова, Мишин, я и даже швед Ларе Северинсон — к моим родителям в Харьков. Из этой поездки я помню только, как Мишин учил Ларса выдавать себя за прибалтийского студента из Латвии. Но реакции моих родителей на нашу компанию подвыпивших молодых людей не помню. Видимо, это происшествие не было для меня важным.

Уже в 1969-м и особенно в 1970-м я отодвинулся от смогистов, у Алейникова распалась семья, у меня психически заболела Анна, я сблизился с другими людьми искусства. Далее жизнь моя отклонилась от нормально-ненормального своего течения, в ней появилась Елена Щапова, жена преуспевающего художника, был бурный роман, в 1973 году она стала моей женой, а в 1974-м мы улетели из России.

Когда в начале 90-х я вернулся на Родину, то сблизился с «патриотами». Я писал статьи для газет «Советская Россия» и «День». Потом было восстание Верховного Совета в сентябре-октябре 1993 года. В 1994 году я и отец-основатель (вместе со мной, Дугиным и Егором Летовым) НБП, девятнадцатилетний Тарас Рабко, пришли в здание Союза писателей России на Комсомольском проспекте, 13. Заместитель редактора газеты «Завтра» (бывший «День») Володя Бондаренко должен был познакомить нас с издателем. Мы намеревались напечатать красную книжечку «Программа Национал-Большевистской Партии». Бондаренко радушно встретил нас и повел по запутанным коридорам первого этажа в издательство «Палея». Там навстречу нам из-за стола встал массивный, как шкаф, полуседой, с блондинистыми усиками владелец издательства. Он отрекомендовался: «Николай Мишин», — улыбнулся, вышел из-за стола и раскрыл объятья. С возгласом что-то вроде: «Старый черт, Эдик! Рад, очень рад тебе, старичок!»

Я бы никогда не узнал его. Я мог бы просидеть с ним час, обсуждая нашу программу и полиграфию, но так бы и не понял, что это он — смогист Коля Мишин. Он безжалостно повелевал персоналом. Приколы остались, но теперь это были злые приколы. За какой-то надобностью он покинул нас на время, и я увидел, как расслабились его служащие. Он вернулся и предложил выпить. Служащие привычно поставили стаканы, появилась закуска — сыр, колбаса и хлеб. По всему было видно, что питейная церемония им знакома не хуже чайной церемонии. Откуда-то из-за спины своей широкой он достал бутылку коньяка. Мы вспомнили, как мы съездили к моим родителям во время нашей далекой юности, чуть ли не тридцать лет тому назад, отсчитывая от 1994-го.

— Ты, Эдик, старичок, должен обязательно поехать к северным корейцам. Отличные люди, я тебя познакомлю, ко мне ходит из посольства товарищ Ким, классный товарищ. Тебе идеи чучхе должны быть близки. Вот смотри, г? он, не вставая с кресла, сделал знак темноокой женщине, сидевшей за пишущей машиной гигантских размеров: — Мария, дай нам собрание сочинений товарища Ким Ир Сена, последний том! — Получив книгу, он ласково отер ее ладонью. — Я единственный издатель в России, кому корейские товарищи доверили издание полного собрания сочинений товарища Ким Ир Сена. Вот так, старичок. — Я услышал в его не словах, но в интонациях голос юного смогиста Коли Мишина, известного приколиста. Но, может быть, мне показались эти интонации, потому что лицо его оставалось предельно серьезным. — Я там у них почетный гость. Когда я прилетаю, то они с ночи начинают для меня собаку бить. — Он пояснил: — Собаку привязывают к перекладине, подвешивают и начинают бить палками, чтобы она мягкая была, когда ее будут готовить. Орет она дико. Я, первый раз когда приехал, проснулся ночью от этих диких воплей. Утром спрашиваю, что это было? А ничего, товарищ Николай, это в вашу честь по старому корейскому рецепту собаку готовят.

Глаза старого смогиста смеялись, а лицо оставалось серьезным, даже строгим. На нем был самый обширный двубортный пиджак, который я когда-либо видел. Из дальнейших встреч с ним я понял, что он недаром разместился в патриотическом помещении патриотического Союза Писателей России (конечно, не задаром, аренда стоила недешево) — он оформился из смогиста в такого православного, кондового, посконного патриота. В сравнении с ним я был патриот современный. Он же в сравнении со мной был патриот-ортодокс. Я попал в лагерь патриотов честно и не случайно, я — автор книги «У нас была Великая Эпоха» и не мог оказаться ни в каком другом лагере. Его путь в патриоты был мне неизвестен, может быть, у него были православные ортодоксальные родители? Если нет, то, следовательно, какие-то личные черты его мировоззрения заставили его примкнуть к патриотам. Из всей толпы молодых гениев, к которым я примкнул в 1967-м, когда пик движения уже прошел, рано выделился такой парень как Владимир Буковский, его позиция сторонника западнической демократии, скорее, более удивительна, чем позиция смогиста Мишина. Алейников проявился в 90-е годы аполитичным, да, впрочем, он всегда таким и был. Леонид Губанов умер еще до перестройки, определяться ему не пришлось. Думаю, однако, что Губанов занял бы патриотическую позицию.

Всегда интересно наблюдать за твоими сверстниками, пересекающими толщи времени. Трудно предугадать, кто из них кем станет. Если б мне сказали в 1968-м, что Коля Мишин будет владельцем издательства «Палея» и примется издавать по-русски труды товарища Ким Ир Сена, я бы счел, что у судьбы предполагается куда более буйная фантазия, чем это возможно.

А умер он просто. Болел, не появлялся на работе все чаще. Исчез из поля зрения общества. И умер в постели, очевидно, скорчившись, как все болеющие долго.

В Питере некоторое время не было организации НБП. Я приехал туда, помню, в феврале 1995 года, где-то выступал, и вдруг на сцену поднялся совсем юный дылда с прыщами на щеках и обратился к собравшимся с пылкой речью, сообщил, что создал отделение Партии. Фамилия его была Веснин. Выяснилось, что его отделение состоит из его одноклассников. Я встречался с ними на квартире Веснина. Это были прото-национал-большевики. Но на самом деле самый первый состав регионалки НБП образовался во время избирательной компании по выборам в Государственную думу в 1995 году. От НБП мы выдвинули в Питере Александра Дугина, в Москве кандидатом шел я. Состав питерской регионалки образовался вокруг полуподвального помещения на Потемкинской улице в бывшем доме терпимости (это обстоятельство первым нацболам нравилось). Помещение для избирательного штаба нашел Дугину музыкант Сергей Курехин.

Дугин заговорил и зомбировал Курехина. Курехин искал новых горизонтов, и нашел. Об НБП он впервые услышал в Германии. Дугин был в те годы успешным сказочником, недаром он чуть позднее с успехом поставил два десятка радиопостановок на радио 101 (радио Трансильвания, вел передачи Гарик Осипов). Дугин знал, как манипулировать аудиторией. Он мистически шипел, плотоядно чмокал, таинственно гудел, употреблял загадочные иностранные слова, экзотические имена были у него постоянно на языке, он ссылался на редкие знания. На самом деле, обладая знанием четырех языков (он говорил, что девяти, но и четыре разве не здорово?!) и некоторыми связями «за рубежом», он первый получал экзотические книги о фашизме и послевоенных традиционалистских учениях, первый читал и переводил Юлиуса Эволу, Рене Генона, мистика Серрано и еще сотни авторов. Он был культуртрегером. На его крючок попался и Курехин, между тем вовсе не простой гражданин, имевший и свои источники знаний.

Но довольно о Дугине, а о Курехине можно прочитать в моей «Книге мертвых». Объект этого моего некролога — рабочий завода пластмасс, второй «гауляйтер» Санкт-Петербурга Андрей Гребнев. Второй, а может, и третий, если первым считать юношу Веснина, а вторым — Дмитрия Жванию, некогда троцкиста, а сейчас — журналиста газеты «Смена», если не ошибаюсь. В начале 1996 года я вызвал Жванию для разговора в Москву и уговорил возглавить организацию в Петербурге. Дело в том, что Дугин проиграл избирательную кампанию вдребезги, не помог ни Курехин, устроивший специально для кандидата Дугина концерт «Поп-механики», ни скины, работавшие на расклейке агитматериалов. Дугин оказался малоизвестен, слабо раскручен, за ним не стояла раскрученная в СМИ организация. Кандидатом по округу, где баллотировался Дугин, стал некто Голов, вполне такой себе моллюск из «Яблока», но моллюск Голов нравился своей моллюсковостью питерским либералам. Санкт-Петербург традиционно был «яблочным» городом. Впрочем, я проиграл свою кампанию в Москве лишь с чуть лучшим результатом, чем Дугин в Питере.

Свою поездку в Москву ко мне Жвания описывает на страницах 330 самовлюбленной книги «Путь хунвейбина». Он там путает даты и не удерживается от глупых колкостей в мой адрес, но все же процитирую его выборочно, чтобы видна была ткань событий.

Жвания передает наш разговор в Москве на Гоголевском бульваре.

Пусть не слово в слово, но смысл сказанного мною тогда Жвании был именно такой. Я брал его как «спеца», у него был опыт руководства. Хоть небольшой группой, но был. Меня совершенно не интересовали его политические убеждения. Я брал его временно. Он согласился.

В начале декабря, пишет Жвания, он вступил в НБП. Я, честно говоря, не помню, в декабре ли. Вечером того же дня в штабе на Потемкинской я представил собравшимся (более тридцати человек) нового командира. А весной 1997 года в «Лимонке» появилось объявление о том, что группа коммунистов-революционеров «Рабочая борьба» вошла в НБП.

Но еще раньше, в 1996-м, в Питерское отделение пришли братья Гребневы: Андрей и Сергей, оба работали тогда на заводе пластмасс. Оба стриженые под скинов, с вытянутыми черепами. Настоящая молодежь с окраин, такую молодежь я давно хотел видеть в Партии. Хотел, ну вот она и пошла. В октябре 1998 года я увижу подобных ребят из сорока семи регионов России и сам буду удивлен до неожиданности. Удалось!

Андрей Гребнев, поэт, хулиган, человек холерического темперамента проживет совсем недолгую жизнь. Он изумлял, подавлял, возмущал и злил всех, кто с ним соприкасался. Но он обладал несомненным даром вести людей, заводить их. Жвания пишет, что он много пил и употреблял барбитураты. И пил, и употреблял барбитураты, да. Но не эти активности были главными в этом настоящем working class hero, просто ему было всегда мало активности, он, может, хотел от земли оторваться. А уж за власть в отделении Гребнев стал бороться без всяких правил, это уж точно. Он не жалел Жванию, и тут шло в ход все — и то, что у Жвании отец грузин (сторонники Гребнева расписали город к моему приезду надписями «НБП — убей горца!»), и троцкизм Дмитрия, и его соратники по распущенной «Рабочей борьбе» с фамилиями на «ский», и интеллигентность Жвании («На хуй нужны эти интеллигенты! Партия должна не трахать мозг, а работать вместе со скинами!»)… Если бы Жвания был правым и скином, я думаю, Гребнев был бы левым. Стал бы им.

Вокруг Андрея Гребнева уже к концу 1996 года образовалась группа, признающая его за руководителя организации. В ответ Жвания исключил их во главе с Гребневым из Партии (чего по Уставу НБП он не имел права делать) за то, что они пили алкоголь в штабе, но на самом деле — как соперников. Исключенные Гребнев и К° образовали мятежный НБФ — Национал-Большевистский Фронт — и написали мне письмо, где обвинили Жванию в том, что тот превратил отделение в Питере в сборище троцкистов.

Я немедленно выехал в Питер. Собрал общее собрание. Гребнев и его сторонники сели группой. Жвания и его люди — сели вокруг Жвании. Дело могло кончиться дракой. Но драка меня не пугала, меня пугал раскол, который вряд ли мог бы перекинуться на другие отделения Партии, однако раскол во второй по значению организации Партии — это было плохо, очень плохо, дальше некуда. Они стали высказывать свои позиции…

Вот что пишет Жвания об этом собрании:

Они тогда все замолкли от грандиозности замысла. Осуществили они его не так, как предполагалось. С меньшей выразительностью. Однако это все же была самая первая яркая акция НБП по захвату. 6 мая 1997 года, в двенадцать часов Гребнев вскарабкался на мачту, люди Жвании завладели палубой. Вывесили флаги, стали скандировать лозунги. В результате Гребнева стащили с мачты милиционеры, обалдевшие от ужаса, и он стал героем всех телерепортажей. Жвания общался с прессой (Жвания видит дело иначе, но по всем стандартам на мачте было самое опасное место), так что не удивительно, что после этой акции Жвания перестал бороться за лидерство в питерской организации.

Я еще 2 апреля был арестован в Кокчетаве вместе с отрядом нацболов из девяти человек, и мы сумели вернуться из Средней Азии лишь через полтора месяца.

«Следующие два года, — пишет Жвания, — Гребнев будет постоянным любимчиком вождя. Тогда казалось, что все наконец встало на свои места: именно петербургский лидер Гребнев сейчас покажет всей остальной стране, как нужно делать революцию».

Горькая ирония побежденного звучит в словах Жвании. Сам Жвания не был плох, он был выносим, а некоторое время был даже лучшим из имеющихся в наличии. Но чем не объясняй стиль «бури и натиска» Андрея Гребнева, да хоть барбитуратами, хоть алкоголем, Гребнев был великолепен, бесстрашен, безумен, если хотите. Даже безумен, но эффективен. Его любили и питерские нацболы, и нацболы всей России. Он умел быть и тихим, и умным. Со мной он таким бывал. И полезным. Привил немало незаметных умений и навыков Партии. Другое дело, что с соперником, с Жвания, Андрей был таким, каким, считал, следует держаться с соперником: наглый, злой, шумный.

У всех оказались свои скорости. Для пристойного «левого» Жвании НБП была слишком быстрой, летящей как пуля партией, жестоким собранием неудобных людей. Гребнев же, видимо, хотел разогнаться куда более стремительней, до самораспада. Он, когда-то сформулировавший кодекс нацбола сакраментальной и легендарной фразой: «Я перестал общаться с людьми вне Партии», — стал тяготиться партийной дисциплиной, тяготиться необходимостью идти в ногу с Партией. Он все больше общался с криминальными скинами. Чего уж они там находили в общении друг с другом, не знаю. Я видел, что у него личный упадок, что Гребнев отдаляется от нас. Я несколько раз с ним разговаривал. Пользы мои разговоры не принесли.

Я не удивился, когда узнал, что Андрей арестован и находится в «Крестах». Это случилось 27 октября 1999 года. Я приехал в Петербург на оглашение приговора, и он оценил, что зал был забит нацболами и я сидел в зале. Это было видно по его стеснительной улыбке. Его обвинили в соучастии в попытке убийства скинами, кажется, вьетнамского студента. Так как он во время совершения преступления другими спал (он не успел на метро и остался в квартире приятелей-скинов), то он отделался четырнадцатью месяцами тюрьмы, практически весь срок он уже отсидел в «Крестах». Сидел плохо, потому что мог быть по темпераменту только лидером, а в тюрьме свои лидеры.

Выйдя из тюрьмы, он быстро затерроризировал всех, в том числе родного брата Сергея. Сергей женился и жил с женой в квартире матери, куда вселился и Андрей. Между ними начались стычки, вызванные пьяными скандалами старшего брата Андрея. Андрей, наш герой рабочего класса, деградировал с огромной скоростью, как будто несся с высочайшей горы, куда забрался зачем-то.

Мы отстранили его от руководства отделением. Затем питерское отделение Партии исключило его из Партии, а мы в Москве подтвердили исключение. Мы любили его, но что мы могли сделать. Некоторое время Андрей состоял в крайне правой партии Юрия Беляева (бывшего милиционера и крайне мутного дядьки). Все более превращаясь в пьяное чудовище, он прожил таким образом несколько лет. Однажды его нашли утром на улице мертвым. Он был зарезан в ночной драке. Настоящая смерть штурмовика и автора стихотворения «Черное солнце спальных районов».

Вот что говорил сам Андрей Гребнев (напечатано в газете «Лимонка» № 114) о себе:

Еще одно его стихотворение:

Конечно, он был bad boy, зачем лицемерить и говорить, что нет. Нацболы утверждают, что Андрей был автором лозунга: «Завершим реформы так: / Сталин, Берия, Гулаг!»

У России, бывает, рождаются дикие и свирепые дети.

Об аресте Слободана Милошевича я узнал, находясь в гостинице «Центральная» в Барнауле. Случилось это 1 апреля. В этот день мы откопали наш уазик «буханку», он прозимовал в Барнауле на морозе под снегом и, оказалось, нуждался в ремонте: в замене некоторых частей. Вот эти дни и оказались роковыми для нас. Всего несколько дней, но мы не успели проехать в горы на пасеку Пирогова, началось таянье снегов. Если бы не ремонт, и мы бы уехали в горы 1 апреля, еще неизвестно, чем бы обернулась алтайская моя история. Несмотря на то, что две роты ФСБ уже находились в состоянии боеготовности в тех местах, но они еще не сидели, обосновавшись, со штаб-квартирой в соседнем маральнике, в десяти километрах от пасеки. Все могло случиться по-иному.

Арест Слободана Милошевича я видел по гостиничному телевизору. Вспышки камер, слепая стрельба его дочери, предатели Родины в военной форме, окружившие бывшего президента. Все это выглядело удручающе. Я сказал сопровождавшим меня лицам, что Милошевичу следовало отстреливаться и погибнуть, а в случае угрозы пленения застрелиться. Его ведь не ждет справедливый суд. Пришедший к нам из другой гостиницы, «Сибирь», уже завербованный ФСБ агент Акопян горячо поддержал мою точку зрения. И был блистательно правдоподобен. Мы еще поговорили на тему оказания сопротивления при аресте и разошлись по своим делам каждый. Акопян пошел докладывать сотрудникам ФСБ о моих планах, о том, в частности, что уазик неожиданно задержит нас в Барнауле.

С арестом Милошевича была перевернута последняя страница важнейшей главы в книге Истории Сербии. Злясь на задержку, я собирался в те дни начать новую важнейшую главу в Истории России, я сквозь пейзажи улиц Барнаула видел Сербию, Белград, его зеленые окислившиеся памятники…

В 1992 году случилось так, что я сблизился с Социалистической партией Сербии, с партией Милошевича. Произошло это потому, что предпочитаемый мною тогда сербский политик, националист и радикал Воислав Шешель получил второе по численности количество голосов (после социалистов), и его депутаты массово вошли в Скупщину (Парламент). Шешель и Милошевич вступили в союз. Ну и я вступил в союз, вслед за Шешелем.

Социалисты стали меня обхаживать и привечать. Среди них были молодые блестящие парни. Аккуратненькие, совершенно западного типа. Депутаты Шешеля были поколоритнее и попростонароднее. Толстый слой времени отделяет меня от тех событий и тех людей, многие имена я помню, но боюсь, как бы этим парням не повредило упоминание о них в моей книге. В Сербии у власти теперь другие люди. Недавно меня отыскала по электронному адресу переводчица моих книг Радмила Мечанин. Сообщила, что перевела мою книгу рассказов о сербских войнах «СМРТ». Однако она не может найти издателя, потому что Лимонов — одиозное имя в Сербии. «Один мой друг, — пишет Радмила, — издатель, живущий в Сараево, хотел печатать „СМРТ“, однако теперь там стало слишком опасно, я боюсь за него, он хорват, хочу найти издателя здесь, в Сербии». Она хочет, но так и не нашла, даже отдельный рассказ «Stranger in the night», отданный Радмилой в демократическую «Литературную газету», все-таки был отвергнут. Я — сторонник побежденной стороны, и в современной прозападной Сербии меня, пожалуй, арестовали бы, если бы я там появился.

В те годы было иначе. У меня была прочная репутация друга Сербии. Я печатал в популярнейшей газете «Борба» по нескольку статей в месяц (в переводах все той же Радмилы Мичанин). Позднее меня с удовольствием печатал еженедельник НИН. В те военные годы у меня вышли девять книг в этой небольшой стране. За несколько лет я создал себе в Сербии прочную и яркую репутацию. Это были годы, напомню, когда Россия, гордая и тщеславная дружбой западных стран, отвернулась от своего брата, единоверца и союзника. Я был единственным русским, безоговорочно поддержавшим их в их борьбе. Я участвовал лично в трех сербских войнах, подставлял свою шкуру. Они меня любили. Думаю, сербский народ и сейчас относится ко мне приязненно. Я ничего, по большому счету, не мог изменить в их судьбе, но я стал с ними рядом, когда в них стреляли. И я не изменил им сегодня, один раз выбрав их, я им не изменял.

В 1992-м, к осени, степень доверия ко мне стала столь велика, что однажды на пути в Боснийскую Сербскую Республику в предместье Белграда генерал Ратко Младич четыре часа посвящал меня в военные и государственные тайны, пытаясь через меня передать сигнал в Россию. Они переоценили мое влияние, но я был горд их вниманием.

Помимо Сербии был еще и Белград. Город и страна оказались не идентичны. Белград был полон агентов влияния Запада и просто шпионов. Открыто назывались газеты и журналы, издающиеся на немецкие деньги. Интеллигенция далеко не вся была патриотической, as a metter of fact она в большинстве своем была прозападной и прогерманской. За моими действиями, приездами, поведением на фронте пристально следили, докладывали, писали в газетах и печатали с удовольствием «компрометирующие» фотографии. Многие эпизоды в книге «СМРТ», к сожалению, достоверны. Распространялись слухи, что якобы я издевался над пленными (рассказ «Пленный»), что кафе «У Сони» является местом насилия над мусульманскими женщинами. И Лимонов посещал кафе «У Сони». Что я стрелял по Сараево и убил тетку некоего гражданина (письмо в редакцию).

Когда я спрашивал у молодых социалистов, почему Президент Милошевич не закроет враждебные издания, открыто финансирующиеся из Германии, то юноши отвечали мне пониманием, однако президент, отвечали они, не желает заслужить репутацию диктатора и душителя свобод.

— Но ведь издания, о которых мы говорим, открыто предательские! — Социалистическая молодежь разводила руками.

Депутаты шешелевской партии «Србска Радикална Спилка» были злее и агрессивнее социалистов. Но у них не было большинства в Скупщине. Они шли вторыми.

Я полагаю, что все сербское руководство тех лет, в том числе и лидеры непризнанных республик диаспоры — крайн, не ожидали жестокой агрессивности Запада, наивно предполагая, что западные страны будут топтаться, читать им моральные нотации, наблюдать, и только. Тем более, ни один из них не ожидал бомбежек Белграда в 1999 году. Если бы и Милошевич, и Караджич могли предвидеть подобное поведение стран Запада, они бы действовали иначе, и с самого начала вели бы иную войну.

Слободан Милошевич был президентом того, что осталось от Югославии, сербским лидером в тяжелейший период истории сербов. Ему было чудовищно нелегко. Он должен был сдерживать ярость сербских диаспор — крайн, крайнные сербы не хотели покидать веками обжитые земли и могилы предков. Одновременно, будучи честно избранным президентом, он должен был помнить об интересах своих избирателей. В подавляющем большинстве это были крестьяне из глубинных районов восточной Сербии, крестьянам нужно было возделывать пшеницу и продавать пшеницу и сливы. Эмбарго, введенное западными странами, лишило крестьян бензина и солярки: пахать, сеять и обрабатывать поля было невозможно. Милошевич таки сдал самую дальнюю крайну — Книнскую, расположенную на горных плато над Адриатическим морем, в самом сердце Хорватии. С болью оторвал от себя горную республику. В 1995 году она пала под ударами Хорватской армии.

Он был, видимо, обычный, более или менее, коммунистический чиновник. Вначале. А когда волею судеб на него лег груз, он оказался президентом страны, которую взламывал Запад, он вдруг, паче чаяния, проявил характер. Наши российские коммунистические вельможи, напротив, характера не проявили, они явились лицом к лицу с ревущей Историей такими себе анти-милошевичами. Горбачев саморазоружился, распустил Варшавский пакт, отдал Восточную Европу. Ельцин был еще подлее и глупее. Чтобы получить трон Руси, он лишил Горбачева должности, уничтожил соперника, распустив Советский Союз. Это вполне византийская подлость, неслыханное преступление. Историческое преступление. Милошевич метался как зверь в кольце охотников. Он отдал Словению, вывел оттуда югославскую армию, но долго зубами и когтями сербы защищали Боснию, президентом ее стал профессор Караджич.

Я стал появляться в компании депутатов-социалистов. Социалистическая партия устроила для меня торжественный обед, и об этом писали в газетах. Я поддержал их в нескольких интервью, данных по возвращении из Боснийской Сербской Республики. Переводчица Радмила Мечанин стала злой и говорила мне, что я не должен сближаться с социалистами и Милошевичем, что сербское общество моего сближения не понимает и не принимает. Я сказал, что белградское общество — это не сербы, зло прокричал, что половина интеллигенции — германские агенты влияния. Что я сам лучше знаю, что делаю. Радмила мрачно сообщила мне, что я потерял репутацию в Сербии.

Через несколько дней после обеда соцпартии в мою честь меня принял в президентском дворце президент Слободан Милошевич. Помню, как меня передавали из рук в руки, пока я не оказался в приемной президента. Был я в черных джинсах, черном кожаном пиджаке, в белой рубашке и с черным галстуком. Бывалый путешественник, я все же волновался, сидя в приемной. Ждать мне пришлось недолго. Внезапно распахнулись двери, распорядитель поднял меня, и я вошел в ярко освещенный зал, где меня приветствовал президент — седой короткий ежик над лбом, крепкая рука. Нас ослепили фотовспышки. Мы присели на такой себе диванчик на ножках, по-моему, голубого шелка с узорами. Возле диванчика стоял золоченый узкий и невысокий стол, а на нем в изобилии цветы. Мы стали беседовать. Иногда вмешивался переводчик президента. Беседовали мы свыше сорока минут. Президент спросил меня, какое впечатление произвело на меня мое пребывание на фронте в Боснии. Я подробно рассказал. Впечатление мое было самое героическое и историческое. Я встретил там, на боснийских фронтах, подлинных простых крестьянских Ахиллов и Патроклов. Суровые горы сформировывали поколениями твердые и сильные характеры этих военных. Президент слушал меня с интересом, мне показалось, что ему нравится мое историческое, как бы сверху, видение современной Истории Сербии. Сам он, возможно, под грузом ежедневных президентских забот редко прибегал к такому высокому видению.

В ходе беседы я извинился за мою страну, Россию, не помогающую братьям-сербам. Президент в нашей беседе проявлял себя как трезвый, но и страстный вождь народа. Он сказал мне то, о чем я догадывался сам и изредка читал в текстах наиболее честных аналитиков. Что Президент вынужден пытаться удовлетворить взаимоисключающие интересы его крестьянских избирателей из мамки-Сербии и интересы сербов диаспор, не желающих оставлять земли и могилы предков.

Наутро все газеты вышли с сообщениями о том, что президент Слободан Милошевич принял в президентском дворце русского писца Эдварда Лимоноф. Радмила сказала, что с моей репутацией покончено, что ее больше нет. Я равнодушно ответил, что уверен в честности и правильности моего поступка.

В следующем 1993 году я попал в Республику Книнская Крайна. Большинство населения Книнской Крайны откровенно неприязненно относилось к Слободану Милошевичу, считая, что он готовит сдачу их Республики хорватам. Изрядная доля истины в этом утверждении была. Милошевич не помогал в тот период крайнским сербам воевать и выживать. Запад пообещал ему в обмен на прекращение поддержки крайнских сербов снятие эмбарго. Его избиратели-крестьяне могли получить бензин и солярку. Находясь в Книнской Крайне, я стал относиться к Милошевичу прохладнее, что неудивительно, так как я ежедневно слышал от крайнских сербов хулу в его адрес. Постепенно и я поверил в это, по-видимому. Возвратившись из Книнской Крайны в Белград, я дал пресс-конференцию, в которой передал журналистам нелицеприятные отзывы книнских сербов о Милошевиче.

В последние годы я с головой бросился в российскую политику. Я был абсолютно уверен, что если в Москве будет нормальная власть, то на Балканах все наладится в пользу сербов.

И вот — 1 апреля 2001 года. И на экране телевизора в гостинице «Центральная» я увидел арест Слободана. Он, родившийся в 1940 году, принадлежит к моему поколению. Я подумал тогда, что ушла целая Эпоха, сменилась. Еще через шесть дней, на рассвете, арестовали в свою очередь меня, и я так же подумал, что сменилась наша Эпоха, наша со Слободаном. Но также наша с Караджичем, наша с Арканом, всех бойцов яростных девяностых…

ФСБ обещали мне пятнадцать лет за решеткой. Но мне повезло, и я яростно защищался. А повезло в том, что время еще было чуть-чуть иное. Если бы я был арестован и судим всего на несколько лет позже, я бы никогда не вышел на свободу. Летом 2003-го передо мною открылись ворота лагеря. Я вышел на свободу. А вот Слободан скончался в Гаагской тюрьме 11 марта 2006 года. Его, якобы, нашли мертвым на тюремной койке. В последние месяцы перед смертью Милошевич жаловался на здоровье. Еще в ноябре 2005-го он просил суд освободить его от участия в заседаниях на шесть недель. Именно на такой срок, согласно заключению врачей-кардиологов, требовался Милошевичу «отказ от физической и умственной работы». Слободан Милошевич обвинялся в преступлениях против человечности на территориях Хорватии, Боснии, Герцеговины и Косово. На территории Хорватии — это именно территория бывшей Книнской Сербской Республики, несколькими страницами ранее я писал о том, что книнские сербы обвиняли Милошевича в предательстве.

Конечно же, преступлений против человечности Слободан Милошевич не совершал. Он был президентом сербов в тяжелый период межнациональных войн, развязанных элитами хорватов, мусульман и албанцев и мощно поддержанных странами Запада. Все его преступление состояло в непокорности сербов Западу. Я свидетельствую, что Милошевич был умным осторожным политиком, ему не была присуща агрессивность или эмоциональная злоба. Человек он был спокойный, измученный тяжелейшей ответственностью, которая на него свалилась. Он погиб как мученик. После его смерти сербам стали не важны те или иные его непопулярные решения. Время примирило всех. Он стал героем сербского народа. И пребудет таковым. Я горжусь, что был рядом с ними в их тяжкие годы. Я поступал правильно. Мир твоему праху, Слободан!

Этого человека я так и не понял, а может, и понимать было в нем нечего. Когда я поселился во Франции в 1980 году, он находился в зените славы. Его приглашали на телевидение комментировать любое событие в России, любой чих, не говоря уже о смерти генсеков. Во Франции я его не встречал. Он ходил туда, куда меня не приглашали. Я общался с анархистами из «Дилетанта» (эти, сейчас богатые люди, Доменик Готье и его ребята, вели правильную издательскую политику), с безумными журналами «Actuel», «Cactus», «Echo de Savanne», «Revolution», короче, был передовым, модным, безумным и революционным. Автор «Зияющих высот» был на поколение старше меня и был, полагаю, старомодно буржуазен, потому общался с буржуа. Только раз мы почти пересеклись, но не пересеклись. Когда Jean-Edern Hallier, директор и основатель «L'Idiot International», решил вновь начать его публикацию (впервые после 1973 года, Hallier основал в свое время L'Idiot вместе с Сартром и Симоной де Бовуар), то в анонсе журнала был заявлен Александр Зиновьев. Однако выходу L'Idiot мешали всяческие обстоятельства, в большинстве своем финансовые, и выход был отложен. Когда чуть менее года спустя этот самый безумный на тот момент («Лимонка» впоследствии стала куда безумнее) печатный орган начал выходить, то ребята из L'Idiot пригласили сотрудничать с ними меня. Вместо Зиновьева.

«Tu a plus dur que lui» («Ты более крутой, чем он»), — так ответил Jean-Edern, когда я как-то спросил его, почему они все же остановились на мне.

Основное творение Зиновьева — «Зияющие высоты» — оказались скучны до невообразимых размеров. Читать книгу было невозможно. Я, очень въедливый и добросовестный молодой человек (так я себя чувствовал тогда и всегда), пытался прочесть эту книгу, но, ей-богу, только ознакомился с кусками. Сил не было пробиваться через унылых персонажей с глупыми кличками, через их разговоры, от которых можно было сделаться импотентом в самый короткий срок. Русской интеллигенции тех лет нравилось, читали. Но я бесцеремонно определил книгу как «мусорную» и даже выбросил ее в мусор. Наташа, моя несравненная, очаровательная, наивная и чистосердечная подружка, нашла ее в мусорном ведре и принесла. «Вот книга», — сказала она. «И что?» — «Ты что, намеренно её в мусор?» — «Ну да!» У Наташи от восхищения заблестели глаза: «Что же надо такого написать, чтобы тебя в мусор!» Я же говорю, она была очаровательно наивна иногда. Однако она мне не поверила на слово, отерла книгу от яичного белка и пошла читать. Села за свой стол в нашей большой комнате. Вечером, впрочем, в кухне, сбрасывая в ведро остатки ужина, я увидел «Зияющие высоты» в ведре. Я ей ничего не сказал.

Тут надо понимать, что книга оказалась не у тех читателей. Мы жили чувственной, быстрой, состоящей из конфликтов с чужими, прикосновений друг к другу, стремительной жизнью, в которой не было места теням советских диссидентов с кукишами в карманах. Из всех мелькавших вокруг тогда в Париже Зиновьевых, то ли с экрана, то ли из газет, я запомнил его высказывание о том, что революция 1917 года открыла для его крестьянской семьи огромные перспективы, что это благодаря революции он стал философом, его брат — полковником, еще один брат — доктором-хирургом. Я подумал: «Сказано справедливо», — остановился на мгновение на его простонародном воистину крестьянском лице, и меня утащило жизнью. Мне было не до Зиновьева.

Впервые я увидел его вживе уже в Москве, за кулисами Центрального дома литераторов. Было в разгаре некое патриотическое сборище, возглавляемое Прохановым, и там оказался он, в кожаном, помню, пальто. Александр Зиновьев в компании еще молодой, одетой светски супруги. Красивой, отметил я. За кулисами мы пили и закусывали бутербродами, и даже было, помню, некоторое оживление, нехарактерное для того времени — после разгрома восстания октября 1993 года на патриотических сборищах царило обыкновенно уныние. Я в это время уже был в России более известен, чем Зиновьев, так как с 1992 года лично участвовал во всех исторических событиях и вовсю писал в газетах. Видимо поэтому пара Зиновьевых сама со мной познакомилась. Вначале она, затем и он. С ним мы перекинулись вполне дружелюбными репликами. За несколько лет до этого вышедшую его книгу «Катастройка» я держал в руках. Его и моя оценка и Горбачева, и, позднее, Ельцина были близки. Он был, судя по характеру его книг, исключительно публицист, потому для сколько-нибудь длительного существования в литературной вечности ему не хватало страсти. Такие гибнут в памяти старых поколений довольно быстро, а новые его читать не будут. Эта же банальная трагедия случилась и с Владимиром Максимовым и еще десятками, если не сотнями, диссидентских писателей. Они обращались к разуму и усредненному интеллекту читателя, а читателя лучше брать снизу, за яйца. Шучу, конечно, но те, пусть даже умнейшие, произведения литературы и публицистики, в которых нет страсти, обречены. Лучшие публицисты — это Савонарола и протопоп Аввакум («Черви в душах ваших кипят!»).

Позже в ЦДЛ приехала моя, уже отдалявшаяся от меня, Наташа Медведева, веселая, и тут же стала работать на публику. Известная фотография, когда она якобы душит меня, схватив за горло, под названием «выжатый лимон» сделана в тот день, когда я знакомил Наташу со знаменитым Зиновьевым, я поймал себя на том, что делаю это в приподнятом духе. Тогда же я понял, что все же испытываю к нему пиетет, как к человеку, ставшему знаменитым, когда я еще не был знаменит.

Интерес к кумирам диссидентства в 90-е годы неуклонно снижался. Время сперва обогнало их, а затем обдало своей волной и сбило с ног. И они забарахтались, и их смыло. Кто-то выбрался, а большинство пропали в пучине. Объясняется этот неинтерес чрезвычайно просто. Их книги были не более чем полемикой с советским государством, с коммунистической системой. Полемикой, либо гневными развернутыми обличениями её. Тонны этих обличений, этой полемики, в одночасье стали не нужны, превратились в макулатуру в момент, когда исчез их point of reference — СССР. Не нужны стали все романы Максимова, Владимова, Войновича (этот хотя бы выбрался опять) и неуклюжие книги Зиновьева. Мне их жаль. Тем более, что Максимов и Зиновьев не приняли ту систему, которая воздвиглась на месте советской. Советская была благороднее, вынуждены были они признать.

В последний раз я видел Александра Зиновьева на традиционном сборище по поводу очередного юбилея радиостанции «Эхо Москвы». Это было, вероятнее всего, в октябре 2005 года. Он ходил среди гостей, придерживаясь за плечо хорошенькой миниатюрной девочки. Старый греховодник во мне немедленно зафиксировал девочку, а уж потом Александра Александровича. Он почтительно отозвался о деятельности нацболов, называя их «ваши ребята», расспросил меня о моём пребывании в тюрьме, представил мне спутницу: «Это моя внучка». А потом пошел от меня сквозь толпу, чуть опираясь на внучку. Как оказалось, удалился навсегда. Умер в середине мая 2006 года на восемьдесят третьем году жизни.

В памяти моей осталась его спина невысокого человека с лысиной.

Когда едешь по Садовому кольцу от Сухаревской площади в направлении к Триумфальной, то на эстакаде слева у тебя появляется в поле зрения Цветной бульвар, а справа и впереди — Самотечный бульвар. Обрати внимание на последний дом на углу Садового кольца и Олимпийского проспекта. Это такой себе аккуратненький, старенький домик. Для всех остальных его значение нулевое, но не для меня. Для меня этот домик имеет значение символическое. В подвале этого домика, в мастерской тогда молодого совсем скульптора Вячеслава Клыкова ночевал я свою первую в жизни ночь в столице нашей Родины. Это было в давнем 1966 году.

Тогда все были молодые, а если кое-кто и был старый, то мы не замечали. Тогда я не мог бы написать и двух десятков страниц «Книги мертвых», потому что личных мертвых у меня были: соученик Виктор Проуторов, да в раннем детстве помню смерть нашего соседа по коммуналке майора Печкурова. И всё.

Тогда все были молодые в Москве. Я, собственно, еще ни с кем и не познакомился. Только приехал. Еще не переехал, но приехал в первый раз. Вообще-то в той мастерской Клыков поселил не меня, но отдал ее в пользование харьковскому художнику Анатолию Крынскому. Крынский был художник-почвенник, но в то же время и умеренный модернист. Помню, что в тот вечер в мастерскую Клыкова сошлись три художника-харьковчанина: мой тогдашний друг В. Бахчанян — самый скандальный харьковский художник, и художники Крынский и Сухомлинов. В тот год Бахчанян уже начал сотрудничать с «Литературной газетой», с ее последней страницей «13 стульев». Там, в клубе «13 стульев», был рассадник и инкубатор тогдашних «либералов», как сказали бы сейчас. Вольнолюбивые и остроумные юноши так и липли к клубу «13 стульев», и всем этим заправлял Илья Суслов. Впоследствии и Суслов, и Бахчанян уехали в Америку, где я тоже коротко пребывал в 1975–1980 годах. Жив ли Суслов, не знаю, Бахчанян до сих пор жив. Седой как лунь, он пользуется неизменным почтением со стороны эмигрантов старой школы. Думаю, он добился бы куда большего, если бы остался в России, или хотя бы вовремя реэмигрировал из Америки опять в Россию. О Бахчаняне, человеке талантливом, когда-то блестящем и остроумном, можно было бы написать целую книгу под названием «Как зарыть талант свой в землю», да мне не до этого. Я честно восхищался им, когда он заслуживал этого, но сейчас, когда он выцвел и слился с фоном, не восхищаюсь. В одном из недавних своих интервью он рассказал публике, как спас молодого Лимонова от пьянства. От пьянства никого спасти невозможно, и его влияние на меня было минимальным, так что пусть не сочиняет. Проблем с алкоголем у меня никогда не было, а если бы были, публике стало бы известно, я бы их обязательно использовал в творчестве.

В день моего приезда мы там собрались в подвале дома. Провинциальные юноши, приехавшие покорять Москву. Художник Сухомлинов, этакая доска в свитере, церемонная, вежливая, но нелепая доска. Художник Крынский, тогда нахальный, уверенный в себе, имеющий успех у женщин, в Харькове он работал в газете, по-моему, «Ленiнська Змiна». Портретные зарисовки этих ребят можно найти в моей книге «Молодой негодяй». Мы пили сухое вино, строили планы. Мне заранее показали, где я буду спать, и сообщили, что на этом же месте спал не так давно актер Харьковской филармонии Лешка Пугачев. Хозяин мастерской, восторженно сообщили мне земляки, приготовил Лешке сюрприз. Когда тот пошел спать, в постели, вот здесь, где ты будешь спать, Эд, уже лежала теплая женщина. А была зима! А женщина уже согрела постель собой!

Мы были в восторге и от этих разговоров, и от Москвы. Хозяина, самого Клыкова, я помню неярко, поскольку, если ты не знаешь всех, тебя окружающих новых людей, то ты неизбежно видишь их потом такой слипшейся кашей, неразделенным месивом. В сравнении с художниками (Клыков, кажется, уже был членом Союза художников или, по меньшей мере, членом профкома художников, потому и обладал мастерской), я был и самым младшим, и самым далеким от официального искусства. У меня в мои 23 года не было опубликовано ни одного стихотворения, да я, честно говоря, никогда и не пытался публиковать мои стихи. А позднейшие попытки Бахчаняна пристроить меня в «Литературную газету» в клуб «13 стульев» не увенчались успехом. …Сухое вино, сыр, хлеб — что еще нужно молодому человеку? Вечер. Москва. Мы радовались и себе, и Москве.

Это был эпизод первый. В конце эпизода Клыков, крепкоголовый высокий парень, уехал домой в свою квартиру.

Эпизод второй наступил через множество лет. Уже в 1992 году. В редакции журнала «Современник» я оказался окруженным «патриотами», как тогда говорили. Среди Проханова, Зюганова, редактора «Современника» Куняева я обнаружил и Клыкова. Оказалось — он православный патриот. Мы стали фотографироваться. От эпизода сохранились скверные серые фотографии. Не знаю, куда я их задевал, архива у меня нет, а обыски и переезды изрядно потрепали те немногие обломки прошлого, которые у меня оставались. В том своем облике 1992 года Клыков был уже жилистый, худой, лысеющий мужик, всё-таки двадцать шесть лет прокатились по нам всем. На лицо легла сеть морщин.

В 1994-м, если не ошибаюсь, я увидел, как на Тверской подымают лебедками двуглавого орла, чтобы повесить его на дом № 13, здание мэрии. Рабочие сказали мне, что автор — скульптор Клыков, да он тут только что был, где же он? Я не увидел скульптора Клыкова поблизости, зато милиционеры разглядели меня, одного из смутьянов только что прошумевшего октября 1993 года, и зашушукались. Я предпочел уйти. Ушел, размышляя о том, что я активно против «цыпленка-табака» на фасаде мэрии Москвы, да и в любом другом месте. А Клыков вот сваял его. Из одной компании молодых людей 1966 года какие разные люди получились. Крын-ский и Бахчанян давно уже жили в Америке, что сталось с Сухомлиновым, убей бог, я не знал и не знаю.

До разгрома парламента я и Клыков находились приблизительно по одну сторону баррикады. После 1993-го он, видимо, эволюционировал в сторону власти, смыкаясь с ними на общей платформе патриотизма, православия и даже монархизма. Памятник Николаю II в Тайнинском, взорванный юношей-комсомольцем Соколовым, был работы Клыкова. Почти в то же самое время он удостоился чести поставить на Манежной, точнее, на пятаке, который от Манежной остался, памятник маршалу Жукову. О Жукове я спорить не буду, о нем и Бродский не спорил, когда написал свою оду «На смерть Жукова», а уж мне сам бог велит приветствовать Клыкова за этот памятник. Часть публики упрекает Клыкова за высоко поднятый хвост коня под Жуковым. Ну, опущенный хвост стоил бы статуе потери в героизме. Я за героизм, за картину «Горации против Куриациев». А вот Николая II Соколов взорвал по делу, нечего расставлять Николая Кровавого, переполовинившего российские деревни войнами Японской и Первой мировой.

Клыков стал присутствовать на всяческих торжественных официальных мероприятиях. Думаю, он в конце концов и на Красную площадь бы поставил свое творение, да вот смерть поставила ему предел. В июне 2006 года он скончался на шестьдесят седьмом году жизни. Он был удостоен звания народного художника Российской Федерации, удостоен золотой медали Российской Академии наук. О кончине Клыкова сообщило миру духовное лицо, наместник московского Сретенского монастыря архимандрит Тихон. Архимандрит сказал, что Вячеслав Клыков «до конца дней служил православной России и был истинно русским художником».

Ну да, архимандрит прав, Клыков и родился (и был похоронен) в селе Мармыжи Курской области. Он соорудил памятники протопопу Аввакуму в селе Григорове Нижегородской области (там, кстати, неподалеку родились и мои прадед и дед по матери — Зыбины, Никита Алексеевич и Федор Никитович, а до них множество поколений предков), Петру I в Липецке, Илье Муромцу в Калуге, Александру Невскому в Курске, Кириллу и Мефодию в Москве, и вряд ли я упомянул все его творения.

Умер. И нет его. Итог его жизни неплох. Он был скульптором-реалистом и создал в камне целую идеологему России. Ведь и Александр Невский, и Петр I, и, уж несомненно, Илья Муромец и протопоп Аввакум — это суровые идеи России, нашей, так уж пришлось, страны. Хочется сказать: «Уважаю». Пойду завтра погляжу на Жукова.

Незадолго до его смерти мы с ним столкнулись. Вот где, не упомню, вероятнее всего в Манеже. И он мне сказал: «А ты помнишь, Эдик, что первую ночь твою в Москве ты спал у меня в мастерской? — и обратился к сопровождавшим его людям: Он приехал тогда покорять Москву из Харькова…» Все закивали… Покорять, это понятно.

Щуплов работал в газете «Книжное обозрение», на Сущевском валу. Время было совсем бедное для меня, 1994-й, у меня не было дома телефона, и я приходил к нему звонить. Ещё я ходил звонить в журнал «Юность», но это уже другая история.

Щуплов был веселый, толстый. Он знал множество сплетен и слухов. К нему приходили потрепаться всякие литературные люди. И вокруг него группировались литературные юноши. У него можно было опрокинуть стопку-другую, что в те времена моего нового старта, начала второй жизни в Московии, было немаловажно. После двух десятков лет отсутствия я не имел в России обычной сети друзей и знакомых. Все приходилось начинать сначала.

Когда я начал выпускать газету, он стал писать у нас под псевдонимом «Алекс Киви». В ранних «Лимонках» 1994–1995 годов можно найти его тексты, иногда злые, иной раз блаженные, клоунские. Такой он был человек, с подковыркой.

Он был гей, но это обстоятельство делало его протестной личностью a priori. Он, видимо, рассматривал себя как революционера и члена страдающей группы населения. Крупный, а потом и толстый, он никогда не унывал, изощрялся в яростном юморе, переходящем в гротеск. Одевался неброско, был похож на лоха и гопника, хотя и был, вроде, гей… Я пишу «вроде», потому что не видел его в его гейском проявлении. Для меня он был русский полный мужик, любитель позлословить, посмеяться и выпить.

Поэта Щуплова я не читал. Я вообще существо, видимо, экстремально эгоистическое, потому я с удовольствием брал от него то, что мне было необходимо: позлословить, посплетничать, посмеяться и выпить. Но я знал, что он поэт, и говорили мне, что неплохой. Но с этой стороной его личности я не сталкивался. Он иногда пытался меня пристроить, делал то интервью, то писал рецензию. Если я ничего не забыл, его хлопоты обо мне редко давали результат.

Гей-патриот (не такое уж, кстати, редкое сочетание), он был яростным патриотом. Его выбор был сделан давным-давно, и никем другим он себя ощущать не мог. Он был и ксенофобом, и расистом, думаю, хотя все это изрядно разбавлено было юмором и стебом. Он чувствовал себя на своей земле и подшучивал или зло стебался над теми, кто плохо говорит по-русски или выглядит не по-русски.

Где-то он жил за городом. По-моему, в городе Жуковском. Были у него многочисленные любовные приключения, о которых он мне много раз пытался повествовать, но я непоколебимо отказывался от такой чести.

— Саша, будь пристоен, — требовал я от него.

Он повиновался. Он общался со мной с некоторой опаской. И так как ценил общение со мной (иногда он немножко хвастался этим общением перед московскими литераторами) и, видимо, высоко ценил меня как творца, то он не позволял себе фамильярности. Думаю, он недоумевал, почему я с ним общаюсь. А всё просто объяснялось: он был живой, непосредственный, слегка сумасшедший дядька. Он развлекал мою суровость, разбавлял мои будни. Пару лет, как-никак, я заглядывал к нему в крошечный его кабинетик на первом этаже в редакции «Книжного обозрения». Кроме самого хозяина, кабинет Щуплова мог вместить ещё двух только гостей.

Иногда мы где-нибудь с ним встречались случайно. Если там, где мы встречались, был буфет, мы немедленно оказывались в буфете. Однажды он пригласил меня в театр «Сатирикон». Он, я и еще несколько сотрудников газеты напились шампанского в буфете. Спектакль был отвратительный, «Игра в жмурики». Со спектакля я убежал. И, убежав, встретил на Сущевском валу желтого мужичка-дьявола. Этот эпизод описан у меня в книге «Анатомия Героя». Так что Щуплов невольно организовал мне встречу с Дьяволом. Это было 1 августа 1995 года. 11 июля я расстался с Наташей Медведевой, потому было самое время с помощью агента Щуплова встречаться с Дьяволом.

За день до встречи с Дьяволом, впрочем, процитирую себя из «Анатомии Героя»:

Вспоминаю еще, что у Щуплова всегда был вид веселого заговорщика, готового интриговать и подмигивать. Что иногда он появлялся в большом синем двубортном костюме, и это всегда что-то означало: будет событие. Что волосы у него были пегие, а некогда, видимо, рыжие. Что он был на шесть лет младше меня. Что он никогда не читал мне своих стихов и никогда не дарил их. Что мы никогда (или почти никогда) не разговаривали о литературе, весело злословили о литераторах, это да. Что он надевал очки на нос.

Умер он незаметно для меня. Смерть его проскользнула мимо меня. Умер как истинный офисный работник (газеты) от последствий инфаркта, в августе 2006 года. Эти утолщенные мужчины, плохо остриженные, в не пригнанных по фигуре одеждах тащатся, обратите внимание, тотчас после шести вечера к станциям метро. На одном плече у них обязательно увесистая сумка, а если сумку снять, то плечо окажется ниже другого плеча. В сумке у них обыкновенно лежит набор нужных мужчинам этой категории вещей. Чужие и свои рукописи, чистые носки, бумажные стаканчики на случай непредвиденной встречи с товарищами. Может быть, даже нарезка колбасы. Есть штопор, само собой. Мятые газеты. Полбатона.

Вот я думаю, что вспоминаю о нем тепло, что мне не свойственно. Я поддерживал с ним отношения всего пару лет и уже к концу 1996-го легко прервал их. Он, видимо, был мне нужен на каком-то бытовом совсем уровне: позвонить по телефону, позубоскалить. Но годы прошли, и в тяжелых перипетиях моей жизни я не забыл о нем, веселом пегом дядьке, русском гее и патриоте. Он был одним из существ, встреченных мною на моем земном пути. А потом, он, этот Алекс Киви, невольно организовал мою встречу с Дьяволом на Сущевском валу, а это очень важно.

Она была рослая, крупная, худая женщина, в туфлях без каблуков, седеющие волосы, очки в железной оправе. Выглядела как какая-нибудь немецко-скандинавская пуританка, последовательница тонкогубого Лютера. Такой я ее впервые увидел летом 2005 года у здания Никулинского суда. И подумал: вот аскетичная, пуританская, но страстная женщина-обличительница.

Нас познакомили. Политковская посмотрела на меня без восторга и стала общаться с матерями обвиняемых нацболов. Обвиняемых в Никулинском суде было тридцать девять юных душ. Самый большой процесс, на который решилось сдуру государство Российское.

В первый день процесса они нагнали туда тысячи ментов. Сотни были видны простым глазом, еще сотни сидели в автомобилях в окрестностях. Даже за небольшим леском за нашими спинами стояли, как оказалось, подразделения ОМОНа, там дымила, мне сказали, полевая кухня. Вообще-то судить нацболов за то, что они пришли 14 декабря 2004 года в помещение Администрации Президента и потребовали, запершись в одном из помещений, его отставки (лозунг был: «Путин, уйди сам!»), полагалось в суде Тверском. Однако в Тверском суде не было судебного зала, способного вместить тридцать девять обвиняемых. В Никулинском, недавно отстроенном на юге Москвы, подобный зал нашелся. И туда в три клетки стали ежедневно привозить нацболов, одна из клеток вмещала девятерых девушек. Все красавицы.

Старая Россия допотопных ящеров-чекистов судила молодую Россию.

У меня было сложное положение. Из семидесяти восьми отцов и матерей меня не осуждали лишь немногие. Я выглядел для большинства абсолютным злом, сбившим с пути их детей. (Моя мать, в свою очередь, бурчала мне по телефону: «Твои нацболы опять приведут тебя в тюрьму. Возьмись за ум, брось ты эту чертову партию!») Видимо, в первый день и Политковская отнеслась ко мне так же. Я, однако, упорно продолжал ходить на заседания, игнорируя глухой ропот за спиной и то, что со мной здоровались лишь несколько родителей: Колунов, Калашникова, еще пара отцов. Однажды я привел туда Катю Волкову, мы еще не были женаты. В зале за спиной у нас отчетливый женский голос сказал: «Ему что, у него всё в шоколаде, с девками гуляет…» Политковская, сидевшая через одного родителя от меня, поглядела на меня, как мне показалось, с состраданием. У меня было, повторяю, тяжелое положение. Я должен был ходить на суд, обязан перед нацболами. И в то же время злые взгляды и реплики родителей грозили сорваться в истерику, в нападение, в злую драку, в скандал на виду у журналистов.

По мере продвижения процесса, однако, родители приобретали опыт столкновения с режимом через его судебную систему. Слушая показания свидетелей обвинения, большая их часть — чиновники и милиция, родители убеждались снова и снова, что эти свидетели заведомо лгут. Что судебная машина настроена на осуждение. Потому они добрели ко мне день ото дня. Некоторые стали подходить и задавать вопросы. Я их переломил своим молчаливым упрямством. Я отказывался давать интервью в здании суда и тем показал, что не ищу себе рекламы. Я скромно входил и только рукой приветствовал ребят и девушек в клетках. Они же дерзко начинали кричать: «Наше имя — Эдуард Лимонов! Наше имя — Эдуард Лимонов!» Родители злились, пучили глаза, кричали мне, чтоб я это прекратил. Но они поняли, что их дети относятся ко мне вот так вот, что я для них непререкаемый авторитет. И стали, видимо, вдумываться.

Все это наблюдала Политковская. Она честно и исправно ходила на заседания суда и разразилась серией статей в пользу нацболов в «Новой газете». Она наставила общество, как правильно понимать нацболов, и общество, ведомое ею, на глазах меняло свое к нам отношение. В конце концов с этим новым благожелательным отношением общества вынуждена была считаться и власть. Потому приговоры, вынесенные тридцати девяти нацболам, хотя и не были оправдательными — тридцать один человек был отпущен из зала суда, пробыв за решеткой год, остальные восемь нацболов приговорены были к срокам заключения от двух до четырех лет, среди них три девушки, — однако без этого поворота общественного мнения срока были бы куда большими.

Анна Степановна навсегда запомнится мне окруженная стайкой матерей и отцов, которыми она верховодила с грацией и внимательным состраданием аббатисы монастыря. Всех выслушивала терпеливо и всем давала советы и утешала. Со мной она теперь вступала в беседы и даже советовалась, помню. Точнее спрашивала: «Как вы думаете?» — далее следовали ее попытки заглянуть в психологию судьи либо окружающей многочисленной милиции. Адвокатов в лучшие дни собиралось до двадцати шести человек. То есть, ей хотелось разобраться в настроениях и намерениях всей этой толпы.

Я пересмотрел многочисленные статьи Анны Политковской о процессе над тридцатью девятью нацболами. Она начинала понимать нас с малого. 8 августа 2005-го в «Новой газете» она присоединила нацболов к себе («нас») и к обществу. Она писала:

Это дорогого стоило в тогдашней атмосфере лжи, распространявшейся о нацболах кремлевскими проповедниками и имевшей, увы, отклик в среде либеральной оппозиции. Дескать, «фашисты» эти нацболы, что их жалеть.

В номере от 14 декабря «Новой газеты», когда был оглашен приговор, вот как она его оценивает:

Что Политковская сделала для нас? Она приобщила нас к обществу. Объяснила нас людям — тем, что признала нас политическими заключенными. Воссоздала в своих статьях атмосферу гнусного судилища над молодежью России. Подобных массовых судилищ на нашей земле не случалось с конца XIX века. И вот возродились в XXI веке.

Уже как своего человека приветствовала меня Анна Политковская на первой конференции «Другой России» в июле 2006 года. Она произнесла смелую разъяренную речь, направленную своим острием в прибывших и убывших вскоре с конференции Ирины Хакамады и Михаила Касьянова. Политковская увидела их барами, кокетливо заглянувшими на конференцию, где должна была быть сформирована оппозиция недоброму и зловещему режиму. Действительно, загорелая, в звездном платье, на высоких каблуках Ирина Хакамада выглядела неуместно. Михаил Касьянов с широчайшей веселейшей улыбкой мог бы выглядеть скромнее, ей-богу, не таким успешным, мог бы потерять лак премьер-министра. Было понятно, что пуританской, аскетичной натуре Политковской, привыкшей общаться с беженцами, сидеть в судебных залах, осматривать больницы и морги, эти фестивальные в тот день, светские политики были неприятны. Она кричала свои слова в микрофон из зала, стоя, затиснутая в толпе. Я вспоминаю ее разъяренную хриплую речь тогда как обличительный крик. Ей оставалось жить меньше трех месяцев. Помню, что когда мы готовили вторую конференцию «Другой России», мы решили показать и дать её речь в записи. Однако возникла проблема с её этой горькой «филиппикой», выпадом против Касьянова и Хакамады. Специалисты все же вырезали ее гнев. Нельзя было обижать союзников.

7 октября 2006 года Анну Политковскую убили в подъезде дома, где она жила, что на Лесной улице. Я поехал на кладбище. Там уже находились все нацболы Москвы. И те, кто успел приехать из соседних областей. Ребята вручили мне белые гвоздики. Очередь мрачно и долго двигалась через похоронный зал. Потом состоялась похоронная процессия. Портрет Анны Политковской несла наша девочка, нацбол, в очках в металлической оправе. Очень похожая на Политковскую. Только меньше ростом.

Айги в моей жизни появился, маленький как гном, вместе с гениальным художником, пациентом шиздомов Володей Яковлевым, тоже маленьким как гном. Это был, видимо, 1968 год, в тот год я как раз и познакомился с большинством контркультурных гениев в Москве. А Яковлев прибился к нам с Анной, моей первой женой, из-за Бориса Кушера и по причине того, что Анна сама была «шиза», как она себя называла. Ее жизненное путешествие по российским и украинским психбольницам было прервано лишь мною, во время нашего с ней сожительства с — 1964-го по 1970-й она в психбольницах не лежала. Жалостливая «шиза» относилась к маленькому, близорукому и беспомощному Володьке как «мама». «Лимон, Анька, усыновите меня, а? — просил Яковлев не раз. — Я вам картинки буду рисовать!» Злые языки утверждали, что мать Володьки безжалостно эксплуатирует его, заставляя рисовать на продажу. Яковлев противился этому диктату матери своеобразно, отказывался рисовать на таком основании: «Ты еще, мам, те старые рисунки не продала, чего я буду рисовать новые». А Борис Кушер тут упомянут недаром. Он оставил нам — мне и Анне — крошечную квартиру в цокольном этаже старого здания школы в Уланском переулке. Отец Кушера когда-то был директором этой старой краснокирпичной школы. Сам Кушер жил неведомо где, по-моему, у своей подруги. А мы уже пускали в квартирку, подселивали таких же бездомных, как мы сами: художника Ворошилова, революционера Володю Гершуни, Володю вот, Яковлева.

Тогда телефонов было ничтожное количество. Undergroundная Москва ходила из квартиры в квартиру, из мастерской в мастерскую без приглашения. Редко кто имел силу воли выгнать собратьев. Собратья приводили с собой кого хотели. Яковлев привел Айги. Постучались в старую дверь, вход в директорскую сырую дыру был отдельный, и от школы его отделял забор. Я выглянул из соседнего к двери окна крошечной спальни (там умещалась только кровать). Стояли два гнома в запыленных костюмах. Яковлев в черном, Айги в буром. Полагаю, что тогда, в 1968 году, Айги было всего тридцать четыре года. Но так как мне было двадцать пять лет, то память подсовывает мне не того Айги, которого я увидел в окно спальни, а старшего, с бурой щетиной. Чур тебя, ложная память! Он не мог быть в тот год старичком, каким он прожил большую часть жизни. Он должен был быть без бороды и с гладким лицом, как подобает в тридцать четыре года. Однако верно и то, что он рано состарился, может, от мудрости, может, он сам этого хотел. Поговаривали, что он происходит из старого рода чувашских шаманов. И все же, думаю, Айги был в тот день обросшим бурой щетиной!

Я не принял его стихов. Я отдал должное его стихам, но классифицировал их как слишком нарочитый, ученый, принесенный ветрами с Запада модернизм. Такие поэты были у поляков (Ружевич) и чехов (Волькер), почему бы им не быть у чувашей?

Вот его стихотворение «К портрету работы Владимира Яковлева»:

Это стихотворение Айги предлагаю сравнить с текстом Яковлева к его собственному рисунку цветка (Яковлев рисовал исключительно цветы и портреты, цветы безумной выразительности и портреты — мистическое углубленное продолжение портретов Хаима Сутина). Так вот текст Яковлева к цветку Яковлева:

Для меня яковлевский текст ярок, зрителен, в то время как текст Айги довольно умозрителен и скорее бесцветен.

В тот день я читал им стихи. Так было принято тогда, а вот что читал, не помню. Наверное, читал «Кропоткина» и стихи из «первой вельветовой тетради» («вельветовой» она называлась потому, что я переплел ее в синий польский вельвет). Помню, что пока читал в самой светлой клетушке-гостиной (может быть, 2x3 метра, вряд ли больше), в кухне вовсю шуршала и бегала мышь. Что нас не беспокоило, впрочем, — мы все были близки к природе, граждане шестидесятых годов. С санитарией и гигиеной дело обстояло спустя рукава, бывало, спали не раздеваясь, ходили мыться либо в бани, либо к поэту Володе Алейникову и его жене Наташе, у них была однокомнатная своя квартира на улице Бориса Галушкина.

В пользу того, что Айги — чувашский Ружевич, или чувашский Иржи Волькер, говорит и тот факт, что Айги много переводил поэтов и Западной, и Восточной Европы. Если не ошибаюсь, еще в 60-е годы он перевел (на чувашский!) антологию «Поэты Франции» (там представлены были стихи семидесяти поэтов), за что получил какую-то премию. Мы все тогда верили, что он получил кавалера ордена Почетного легиона, так считала undergroundная Москва, но на самом деле он получил премию Французской Академии. Затем Айги выпустил на чувашском книги: «Поэты Польши» и «Поэты Венгрии», так что он был «в теме», как сейчас говорят, знал европейскую поэзию досконально. Современная ему европейская поэзия именно и погрязла в выхолощенной умозрительной мудрости, отказавшись от украшений рифмы и ритма.

Я всегда отличался невыигрышной прямотой в суждениях и прямо-таки глуповатой искренностью. Поэтическую систему Айги я встретил в штыки. И не скрывал этого, хотя наше окружение было уверено, что он гений. Впрочем, словечком «гений» тогда разбрасывались щедро. Видимо, до Айги дошли мои пренебрежительные суждения о его творчестве, потому мы никогда не стали с ним близки. Несмотря на то, что у нас были общие близкие друзья: Володя Яковлев, Игорь Ворошилов, Мишка Гробман. Интересно, что до самой своей смерти Айги не упоминал меня как поэта, словно меня и не было. И это несмотря на то, что уже в 1968 году я был известен и популярен среди поэтов underground(a), и даже официальные Евтушенко, Вознесенский, Тарковский, Д. Самойлов, Слуцкий знали меня и ценили. Видимо, моя неприязнь к его рациональным стихотворениям (ни в коем случае ни к нему лично, мне как раз нравился его ореол потомка чувашских шаманов), именно рациональным, хотя он всячески хотел предстать прямо противоположным, мистическим даже, вызвала в нём ответную неприязнь ко мне лично и к моему стихотворному миру. Ну бог с ним, всем мил не будешь.

В августе 1968 года в Москве умер поэт-футурист Крученых. Помню, что мы, компания молодых поэтов — помню двоих, Александра Морозова и Володю Алейникова, — узнали о его кремации и явились на кладбище к крематорию Донского монастыря раньше времени и уселись в аллее. Было очень жарко, воняли полугнилые мокрые цветы, назойливо докучали уколами, шелестом и жужжанием насекомые. Молодые поэты всегда веселы и навеселе, мы приехали, видимо, с какой-то сходки, где, вероятнее всего, пили сухое вино. Я помню отчетливо-отчетливо этот день сорок лет назад. Я был под воздействием возбуждения от события и от алкоголя.

Автобус с телом запаздывал. Саша Морозов (он впоследствии стал лауреатом «Букера» за роман «Чужие письма») пошел к администрации крематория, он был самый коммуникабельный и светский из нас, и ему сообщили, что «Крученых» запаздывает. Появилась Анна в крепдешиновом платье, вся томная, с сумочкой, тяжело стуча стальными «шпильками» по старому асфальту крематория. Выяснилось, что она принесла цветы — георгины — и уже успела положить их к гробу.

— Какому гробу! — воскликнули мы. — Крученых еще не привезли! Ты положила цветы к гробу чужого человека! Бесцеремонная и бестактная Анна пошла и совершила кощунство. Сняла свои цветы с гроба и вновь появилась перед нами. С цветами.

Когда наконец приехал автобус, то из него вышли несколько сопровождавших покойного: горстка сопровождавших. Там были, помню, поэт Борис Слуцкий, исследователь футуристов Харджиев и поэт Геннадий Айги. Если я правильно помню, то распорядителем был именно Айги. У Алексея Крученых не то не осталось родственников, не то они не захотели принимать участия в кремации. Я писал об этом эпизоде в «Книге мертвых», потому не стану повторяться. Почти под самый уже конец приехали Лиля Брик в белых сапогах и поэт Вознесенский в клетчатой кепке. В тот день в крематории мы с Айги лишь поздоровались.

Так мы и прожили, старательно обходя друг друга, в Москве до 1974 года, когда я уехал на Запад. Появился он передо мною вновь уже в 1988 году, в Париже. Приехала советская делегация, и в ее составе были и Окуджава, и Ольга, жена Окуджавы, и Вознесенский с женой. Был там Евгений Рейн, был и Айги. Мы довольно тепло поговорили, поскольку всё-таки оба принадлежали к одной среде, и то, что Ворошилов и Яковлев, чистые рыцари живописи, были общими друзьями для нас с ним, бросило нас хотя бы на этот вечер друг к другу. Дело происходило в Министерстве культуры, а министром, если не ошибаюсь, был тогда Jack Lang. Айги предстал передо мной тогда в Париже уже законсервированный и полностью оформленный в облик старичка-лесовичка. У него было «колючее» лицо, не только благодаря стихийной бороде повсюду, но в нем возобладали родовые, видимо, черты чувашского шамана, перемешанные с природой. В свете приглушенных огней зала Министерства культуры он выглядел куском природы, деревенским пастухом, вышедшим из придорожных кустов, с лица не успели опасть колючки. Темная матовость кожи, синева линии губ, — я помню его лицо, увиденное близко, потому что мы долго стояли и беседовали лицом к лицу. Я понял тогда, что он «вещь в себе», как камень, поросший мхом, или валун, оставшийся от обледенения. С ним невозможно было взаимодействовать. «Такого даже в кафе не пригласишь», — думал я, зачем ему кафе, он не впишется, этот самый французский среди всех чувашских поэтов. Что делать с ним в кафе? Я ему оставил свой телефон, абсолютно уверенный, что он не позвонит, хотя советская делегация собиралась задержаться в Париже надолго. Так и вышло, он не позвонил. Впрочем, мне он не был нужен, эта «вещь в себе», я дал ему мой телефон лишь из лояльности к прошлому, к общим друзьям.

Размышляя о нем, прихожу к выводу, что он феномен такого советского оригинала. Если в Великобритании появляются время от времени эксцентричные чудаки: Бой Джордж или, спустя поколение, Мэрилин Мэнсон, то в России по деревням и весям появляются вдруг причудливые индивидуумы: Геннадий Лисин из деревни Шаймурзино, выучивший французский до степени смешения себя с образом французского поэта Айги и проживший в этом облике до самой своей кончины в 2006 году. Благодарная Франция дала ему звание командора Ордена искусств и литературы в 1998 году, понимая, что этот причудливый чуваш имеет душу француза. В детстве и ранней юности, прошедшей на окраине Харькова, у меня был приятель Павел Шеметов, я о нем писал в книге «Молодой негодяй». Выходец из предместья Тюренки, отслуживший во флоте, «Поль», как он сам себя называл, самостоятельно выучил французский язык до степени совершенства, правда, его творческий импульс не был сравним с Геннадием Лисиным. Судьба Поля сложилась трагически, в отличие от судьбы Геннадия Лисина-Айги. Поль пытался бежать на Запад через Турцию, для чего поехал в Армению и устроился работать на строительство пограничной дороги. Он попытался уйти через границу, был пойман, посажен в психушку. Дальнейшая судьба его мне не известна, возможно, его давно нет в живых. Лисин из Шаймурзино пробился в свою желанную Францию, сумел сделать из своего хобби судьбу.

Юный Айги ходил в гости к Пастернаку, так же высоко, как я, ценил Хлебникова, дружил с Крученых, но от Пастернака в его стихах нет ничего, мало что есть от Хлебникова, и всё есть от современной ему французской поэзии. Он — французский поэт. Нерифмованный свободный стих сразу обрекает русского поэта на забвение. Думал ли об этом Геннадий Лисин?

Шаманы, говорят, перед каждым камланием ели мелко нарубленные мухоморы, а те, что жили дальше к северу, ели нарубленные бледные поганки. Айги перед камланием начитывался французов. Айги был «вещь в себе», этим французским поэтом, писавшим по-русски, гордится Чувашия. Когда мне нужно стихов, я читаю Гумилева или Лермонтова.

«Этот парень здорово похож на Жана Жене», — подумал я, увидев Сумеркина осенью 1978 года. Я работал тогда в американской деревне «Glencowmills» (может быть, правдивое написание деревни Glen cowmills, то есть коровьи мельницы Глена, а может быть, верен первый вариант). Я был членом бригады работяг, возглавляемой заводным брюнетом Майклом. Кроме меня, членами бригады были парни Билл (толстый блондин) и Джордж (тощий меланхолик). Мы занимались тем, что восстанавливали старую ферму, чтобы превратить ее в загородный дом светской дамы Реми Сондерс. Деревня находилась в up-state штата New York, на его севере, в паре часов езды на автомобиле от заброшенного городка Хадсон (он же Гудзон). Реми Сондерс хорошо говорила по-русски, жила на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке и была в те годы лучшей подругой и менеджером балетного танцора Михаила Барышникова. Это она определила меня в бригаду строителей, якобы помня о данном мне обещании найти работу, а на самом деле потому, что рабочий, на место которого меня взяли, проворовался, украл часы. По уикендам Реми обыкновенно приезжала с инспекцией — посмотреть, как идет строительство. Почти всегда она привозила гостей. Так вот и случилось, что я впервые увидел моего будущего издателя, стоя в траншее под домом, — мы долбили траншею в скальном грунте, чтобы подвести под дом новый фундамент из «конкрита», то есть бетона. Старый фундамент истлел за двести лет существования фермы.

Они приехали, а мы работали. Кроме Реми и Сумеркина приехали еще две американские молодые девки-сестры (они промелькнули у меня в «Дневнике неудачника») и стали заглядывать к нам в траншею, что вызвало всеобщее наше, работяг, раздражение. Мы были и без них злы, потому что скала, появившаяся на глубине полуметра, не была предусмотрена. Нам хотелось не долбить ее, а взорвать, но приходилось долбить, монотонно, каждый день. А тут еще явились туристы. Реми была максимально доброжелательна, девушки — тоже. Сумеркин присел на корточки. Его лицо мопса скорчилось в доброжелательной улыбке.

— Эдуард, я читал вашу рукопись у Барышникова. Это очень странная, гениальная, не боюсь этого слова, свежая книга. Я ее обязательно издам…

— Вы что, издатель? — я выпрямился и посмотрел на него с интересом.

Позади у меня уже были два года мытарств по американским и русскоязычным издательствам, и я относился к людям, связанным с издательским бизнесом, со скепсисом, все более похожим на ненависть.

— Я всего лишь литературный директор и консультант в издательстве «Руссика», — сказал Саша.

— А, знаю, эти ребята, Валера и Надя, как их?

— Они только служащие, как и я. Деньги дает один венгерский еврей, Дэвид. Я попытаюсь его уговорить…

Сознаюсь, я не очень ему поверил. Два года неудач не убили моей энергии, но породили во мне священную злобу. Я постарался забыть об этом предложении. Мне действительно пытались помочь окружающие. Татьяна Яковлева и Алекс Либерман примерно в то же время познакомили меня со своим соседом Робертом Страусом, совладельцем компании «Фаррар, Страус энд Жиру», издателем Бродского. Тот попросил меня прислать ему рукопись. Воодушевленный, да что воодушевленный, трепещущий, я послал ему рукопись наибыстрейшей почтой «Экспресс», угрохав крупную сумму на пересылку. Спустя несколько недель ответил мне не он, но один из его служащих. «Мы сожалеем, мистер Лимонов, но Ваша рукопись не для нашего листа». «Не для вашего листа, суки!» — горько размышлял я, вглядываясь в письмо. Моя гениальная книга… Реми Сондерс также внесла свою долю в попытку помочь мне опубликовать мою книгу, за что я ей низко кланяюсь сейчас. (Если я не ошибаюсь, она давно умерла, если нет, тем лучше.) Она не нашла мне издателя, но нашла литературного агента — тоже светскую женщину, красивую еврейку Сэру Фрейманн. Сэра стала работать со мной — я перевел за свои деньги несколько глав книги, а потом и всю книгу, и Сэра пыталась пристроить книгу в издательства. К началу 1980 года у меня было уже тридцать пять отказов. Сэра была в отчаянии. Издательство «Random House» я нашел себе сам, уже живя в Париже. Увидел интервью с редактором «Random» Эроллом Макдональдом и написал ему письмо, предлагая издать мою книгу. Книга им пришлась к их листу. Они были согласны. Но контракт я поручил негосиировать Сэре. Так что доля Реми Сондерс в моем американском успехе есть. Спасибо ей.

Через некоторое время я вернулся в Нью-Йорк, поскольку для меня уже не было работы в Glen-cowmills. Скалу мы додолбили, залили конкритом, я выложил кирпичами фасад, остальное остались доделывать Джордж и Билл. Они были местные, из соседней деревни. Сумеркин связался со мной и предложил встретиться с владельцем издательства, тем самым Дэвидом. Все еще скептически настроенный, я отправился на встречу. Адрес теперь уже не помню, где-то в Lower East Side, это давно уже модные и дорогие места, а тогда это были скучные улочки промзоны и кварталов, населенных эмигрантами из Восточной Европы. В помещении, полном коробок и упаковок с книгами, Сумеркин познакомил меня с упитанным и плохо стриженым (кудельки сальных черных волос вокруг лысины) человеком. Он был тотально не похож на моего издателя, каким я его себе представлял. У него не было даже кабинета! Мы просто присели среди хаоса коробок, освободив для этого какой-то стол и пододвинув стулья. К моему удивлению, Дэвид Даскал (такая у него была фамилия) извлек откуда-то пачку бумаг и протянул мне. Это были три экземпляра контракта на мою книгу. На английском. Мы же находились в Соединенных Штатах.

— Read it! — Дэвид говорил с ужасным акцентом, я подумал, что акцент даже не венгерский, но какой-то простонародно украинский. (Тут я поймал себя на том, что даже не помню, какой аванс я получил за свою первую книгу, сыгравшую огромную роль в моей жизни, и продолжающую играть.) Я внимательно читал. Надо сказать, что это не был первый мой контракт. Я уже заключил один на книгу стихов в издательстве Карла Проффера (тоже умер, и давно) Ardis-press. Контракт, протянутый мне Дэвидом, был составлен между Edward Savenko (я) и Index Publishers.

— Почему Index Publishers, а не «Руссика»?

Ответил Сумеркин:

— Видите ли, Эдвард, в основном «Руссика» занимается даже не издательской деятельностью, но продажей книг. Это чтобы от нас не отвернулись наши пуританские клиенты-эмигранты. — Он улыбнулся. Глядя на лицо Дэвида, я понял, что он ничего не понял из сказанного Сумеркиным.

— Дэвид почти не понимает по-русски, — сказал Сумеркин.

— Very litile, — подтвердил Дэвид с улыбкой.

«Ну и издатель, не понимающий тот язык, на котором он выпускает книги!» — подумал я и стал читать дальше. Помню, что когда дошел до места, в котором издательство Index Publishers приобретает у меня права на продажу прав на создание фильма, я заулыбался, чтобы не расхохотаться.

— Александр, неужели он верит, что такое возможно? Кто обратит внимание на книгу на русском языке, изданную в Америке никому не известным издательством Index Publishers!

— Видимо верит, — вздохнул Сумеркин. — Я, Эдвард, этот контракт не составлял.

— Listen, Dawid, неужели вы верите, что кто-нибудь, какой-нибудь продюсер или режиссер найдет русскую книгу и прочтет ее?..

— Почему нет? У меня много знакомых венгров-эмигрантов, работающих в Голливуде, — возмутился Дэвид и перечислил венгерские фамилии. — Очень большой финансист — Джордж Сорос, родился в Венгрии, венгерский еврей, как и я…

Я уж не помню, какими были дальнейшие мои аргументы, мы спорили часа три, но я добился изъятия пункта о киноправах из договора. Сумеркин, помню, переживал наш спор, это отражалось на его обыкновенно невозмутимом лице. Между тем, мы с Дэвидом подписали контракт и пожали друг другу руки.

— Say thanks to Sasha, he is really crazy about your book. He managed to convince me, that your book is genious, — сказал мне Дэвид на прощанье. (Скажите спасибо Саше, он сошел с ума от вашей книги. Он сумел убедить меня, что ваша книга гениальна.)

Впоследствии Дэвид не пожалел, что вложил деньги в публикацию «Это я, Эдичка». Книга была переиздана много раз, имела сотни гневных рецензий и несколько восхищенных. Дэвид не был Соросом, масштаб не тот, но этот венгерский еврей был лишен тупой тонкогубой догматичности любого русского издателя. Он был человек, которого можно было уговорить на авантюры: будь это покупка полусотни бочек китового мяса (представим) или публикация книги странного русского эмигранта. Книга вышла в 1979 году.

Но основная часть заслуг в публикации книги по-русски отходит, конечно, к Александру Сумеркину. Филолог, составитель собрания сочинений Цветаевой, редактор многих других книг, да простят мне мою наглость или не простят читатели, всё же более известен и будет известен тем, что первым решился пустить в мир сногсшибательную книгу и открыл русскоязычному миру разительно нового и иного автора. Тот момент, когда он наклонился надо мною, стоящим с киркою в руке в траншее, в котловане фундамента, для русской литературы момент исторический.

Русский «Эдичка» вышел в 1979-м, а 22 мая следующего 1980 года я уже летел через Атлантику в брюхе самолета кампании PAN AM. Я направлялся к французскому издателю, прославленному Jean-Jacques Pauvert. И застрял во Франции на последующие четырнадцать лет.

С Сумеркиным мы сошлись опять, может быть, в конце 1981 года, когда я появился осенью в Нью-Йорке. Дело в том, что я должен был там появляться раз в год, для того чтобы не потерять права на временный американский документ. Я пишу «может быть» по простой причине, когда, точно уже не помню, но в 1982 году вышла еще одна моя книга в Index Publishers «Дневник неудачника». Чтобы она вышла в 1982-м, нужно было сговориться о ее выходе в конце 1981-го, потому что в начале 1982-го года я в Нью-Йорк не ездил.

Именно в то время я несколько раз побывал на 26, Saint-Marks place, apartment 2FW, где жил Сумеркин. Помню строгую пуританскую обстановку: четкие ряды книг, ничего лишнего, просто солдатскостью какой-то веяло от его квартиры. Помню его boy-friend(а) Сережу, вышколенного молчаливого парня, при виде которого мне первый раз за все время знакомства с Сумеркиным пришла в голову мысль, что он же гей. Позднее знакомые подтвердили, что да, гей. Но вид у него был такого простецкого отпрыска рабочего люда, лобастого хулигана с некоторой деформацией лица, полученной, может быть, в драке. Вид у него был опасный. Позднее до меня дошли слухи о его свирепом нраве, если его «достать», а также о том, что он будто бы был садистом в сексуальной жизни и охотно применял к своим любовникам методы B&S, то есть bondage and discipline. Вот вам и филолог, составитель полного собрания Марины Цветаевой! Хочу пояснить, что мне этот человек, о котором пишу, дорог, и я его принимаю во всем его разнообразии, которое вовсе не кажется мне неестественным и уж тем более не кажется предосудительным. Многие, наверное, скажут: «Каков писатель — таков и издатель!» Может быть, и будут правы. «Этот здорово похож на Жана Жене», — первое впечатление было для меня уже исчерпывающей рекомендацией этому парню.

В 1995 году Сумеркин возглавил «Новый журнал», но пробыл редактором недолго. После выпуска двух номеров его уволили за попытку напечатать в журнале мои рассказы. Все-таки он пострадал из-за меня, через шестнадцать лет после того, как мог пострадать, но не пострадал.

Он скончался в декабре 2006 года, вероятнее всего от AIDS, как (о моя тяжелая ирония!) подобает жителю St. Marks place, где зародилось ньюйоркское панк-движение и где ночи продолжались до утра. С его невысокого этажа можно было участвовать в бурной ночной жизни Lower East Side тех лет, стоило открыть окно. Шум, музыка, смех, крики, перелив огней из кофи-шопов, ресторанчиков и открытых всю ночь бутиков punk-одежды, визги девушек и рычание парней. Ему нравилось там жить.

Я вышел из лагеря 30 июня 2003 года. 1 июля на платформе Павелецкого вокзала меня встречала под дождем патриотическая общественность. В «мерседесе» адвоката Беляка с Настей на сидении рядом я медленно поехал в Бункер, в наш штаб, как видел это в моих снах. Через несколько дней я занялся моими делами. Я отправился по издательствам собирать деньги. Пока я находился за решеткой, нацболы, не имевшие опыта общения с издателями, продавали мои книги задешево. Все, что было выручено, между тем, ушло на процесс и на основные нужды Партии. Несмотря на то, что в тюрьме Лефортово я написал семь книг и еще одну в Саратовском централе. Мне нужны были деньги.

К первым я явился в «Ультра-Культуру» на Новокузнецкой улице. Они были в зените успеха. Об этом кричал и их офис, куда следовало звонить по местному телефону под бдительным взором охранника из застеколья. В самом офисе у них висел на всю стену красный анархистский лозунг, а стена была, ой, высока. Первым, кого я увидел, был бывший нацбол Алексей Цветков-младший, он, оказывается, работал в «Ультре» литературным редактором. Меня проводили в бледно-салатного цвета крупный кабинет, весь вытянутый к большому окну. Аппарат для кофе у стены, черный овальный стол, стулья, книги в беспорядке. Вначале в наличии была только вторая половина руководства: Саша Касьяненко, черноволосый худущий молодой человек, как потом выяснилось, — израильтянин. Он (это я также узнал впоследствии) занимался в издательстве техническими проблемами: был автором и соавтором обложек книг и вел дела — оформлял договора, выдавал деньги. Привел меня в «Ультра-Культуру» нацбол Анатолий Тишин. Он ли нашел издательство, либо «Ультра-Культура» нашла Тишина, но Анатолий заключал с ними договора на мои книги. Деньги, как я уже говорил, были минимальные.

Я сразу взял неправильный тон в разговоре с ними. Я был подозрителен, зол и гневен, как только может быть подозрителен и гневен бывший зэк, живущий на свободе первую неделю. Я им брякнул правду-матку о том, что они задешево купили мои книги, и что они теперь — не хотят платить? Пришел Кормильцев, первая половина руководства издательства: он производил впечатление добродушного финансового работника: бухгалтера. Между тем, как объяснил мне потом на улице Тишин, Кормильцев был поэт, автор песен для популярной в России группы «Наутилус Помпилиус». Гладенький, лысенький, утолщенный в талии как все русские мужчины его возраста, Кормильцев не вызвал во мне интереса. Во времена известности «Наутилуса», хотя бы и «Помпилиуса», я жил за границами нашей Родины. Who is who в РФ, было мне неведомо.

Сознаюсь, я говорил с ними излишне резко. А они не догадались дать бывшему зэку сразу хоть какую-нибудь сумму денег. Я ведь жил на деньги, данные мне адвокатом Беляком. Я ушел от них, фыркая и размахивая сумкой с книгами, которые от них получил. Мне предстояло собирать библиотеку с нуля. Мы сели в красную шестерку, но не уехали далеко. Второе мое издательство «AD MARGINEM» находилось рядом. Этих издателей было также двое, и пара походила на пару из «Ультра-Культуры»: условно говоря, был толстый (Саша Иванов, ну не толстый, но в те годы он был округленный) и тонкий высокий Миша Котомин. Эти понравились мне много больше. Хотя бы потому, что, пожав мне руку, тотчас вручили мне конверт с деньгами. Такие манеры вчерашний зэк мог только приветствовать. Видимо, ребята из «AD MARGINEM» лучше знали человеческую натуру, чем ребята из «Ультра-Культуры».

Во второе свидание Ультра-Культуровцы понравились мне больше. Они подписали со мной договор на еще одну книгу, написанную в тюрьме, и дали мне за нее вдвое большую сумму. Выплатили ее сразу в конверте. Я просидел у них пару часов, пил кофе и коньяк и уехал в полном убеждении, что был не прав в первый свой визит. Меня еще раз нагрузили книгами, и моими, и чужими, издательства «Ультра-Культура».

Следующая встреча с Кормильцевым случилась под самый Новый 2004 год. Происходила она в модном о двух этажах ресторане с вьетнамским именем, он и посейчас расположен там же, на Тверской улице между Триумфальной и Белорусской, HKONG. Это был вечер журнала «ОМ», и Григорьев, главный редактор, пригласил меня, так как я уже был колумнистом журнала «ОМ». Я скромно стоял с бокалом шампанского рядом с охранником Михаилом, у него в руке сок, когда ко мне подошел лысоватый бюргер и напомнил, что он — мой издатель из издательства «Ультра-Культура», Илья Кормильцев. «Помните меня?» Я имею ужасно плохую зрительную память (однако никогда не забываю понравившихся мне девок). Потому редко узнаю людей, с которыми виделся лишь пару раз, в новом интерьере. Мы стали разговаривать. Михаил скромно отошел в сторону. К нам присоединилась высокая девица, которую Кормильцев не сразу отрекомендовал как свою жену. Девица обращалась ко мне, как будто мы вчера вечером расстались. Стала говорить мне о некоем музыкальном проекте, который она намеревается осуществить в Лондоне.

Когда ты несколько лет просидел в тюрьме, то ты отвыкаешь от гражданских, как я их называю, обычных людей. Их логика представляется тебе вздорной и капризной. Кормильцев и его жена, чуть ли не на голову выше его, представились мне престранной парой. Понадобилась пара часов, чтобы они преодолели мое зэковское недоверие. У них значился на билете другой столик, чем у меня, но мы договорились с распорядителем вечера и уселись за один большой стол. Визави от меня — Кормильцев и его жена, рядом — мой охранник. А по правую руку от меня уселась испуганная девушка невысокого роста. Она, впрочем, быстро покинула нас, видимо, почувствовав себя неуютно. Кормильцев сообщил, что это была телеведущая Тутта Ларсен. Самой экспансивной в нашей группе оказалась жена Кормильцева. В её поведении сквозил такой простонародный ветерок, освежающий наивный взгляд на вещи отличал её.

Принесли устрицы и я накинулся на них, ожидая, что сейчас на них накинутся и другие. Я никогда не отказываю себе в удовольствии поглотать этих сочных моллюсков. Когда я заглатывал третью, оживились и Кормильцевы и обратились к устрицам. На всех других за столом устриц уже не хватило.

В это же самое время за спиной Кормильцева на белом экране на стене стали появляться умершие в истекшем 2003 году люди. Самой красивой умершей была, без сомнения, моя жена Наталья Медведева, бывшая колумнистом «ОМ» до меня — выйдя из тюрьмы, я как бы подхватил эстафету. (И был колумнистом до самой смерти журнала.) Ну так вот… было очень странно сидеть там, вдовцом, и глядеть на кадры с блистательными фотографиями моей подруги жизни. Я пил вино, слушал жену Кормильцева, а проектор, видимо загруженный на круговой показ, преодолев соперников Наташи, умерших в 2003 году, вернулся к ней. Я на мгновение подумал, что через некоторое время этот же или иной проектор покажет и нас, сидящих за столом. В качестве ушедших из жизни. В случае Кормильцева это случилось уже через пять лет.

Поскольку я не присутствовал в России именно те двадцать лет, в которые была популярна группа «Наутилус Помпилиус», я не знал, естественно, текстов Кормильцева. Потому мои отношения с ним начались как отношения писателя с издателем и закончились так же. Где-то уже за год до его смерти. Дело в том, что издательство «Ультра-Культура» вдруг стало чихать, как умирающий мотор, почихало, опять пошло работать со скрипом, однако ненадолго. Финансовым фундаментом издательства служило гигантское полиграфическое предприятие из города Екатеринбурга «Уральский рабочий». Возглавлял предприятие некто Бисеров. «Ультра-Культура», прежде чем заглохнуть, выпустила следующие мои книги: «В плену у мертвецов», «Другая Россия», сборники эссе «Контрольный выстрел» и «Русское психо», также еще сборник моих избранных стихов «Стихотворения». Последними по времени, в апреле-мае 2004-го вышли сборники эссе. Далее, как я предполагаю, Бисерову накрутили хвост некие неизвестные мне силы, так как уже в том же 2004 году «Ультра-Культура» вернула мне права на издание книги «Другая Россия» (смелый курс лекций для нацболов, критика русской семьи, образования, общества и государства. В книге я впервые говорю о «русском адате»). С тех пор, несмотря на отличные продажи, мои книги в «Ультре» более не издавались и не переиздавались, за исключением книги стихотворений (выдержала три издания). От Кормильцева до меня доходили сведения о том, что Бисеров предъявил права на контроль над принимаемыми к печати рукописями. Хотя до этого момента ответственности были строго распределены: Бисеров контролирует производство и финансирование, Кормильцев осуществляет отбор рукописей и связи с авторами. В результате этих новшеств дела издательства пошли куда хуже. Из экономии «Ультра» переехала из отличного модернистского обширного офиса на Новокузнецкой улице в квартиру, переделанную в офис, на Ново-Рязанской улице, на задворках Казанского вокзала. Там я единожды встретился с Бисеровым и Кормильцевым для обсуждения финансовых проблем, возникших между нами: я считал, что они должны мне несколько тысяч долларов, они же так не считали. Встреча закончилась ничем. «Ультра-Культура» стала свертывать свою деятельность. Умерла она еще раньше Кормильцева.

Я встречал его в последний год в нескольких неожиданных местах. Так мы встретились на Зубовской площади на заседании жюри исламской премии по литературе. Он был председателем жюри, а я — его членом. В самый последний раз я видел Илью с его экспансивной женой в доме театрального продюсера Эдуарда Боякова. Бояков пригласил нас послушать старого, как кусок старого дерева, обкуренного парижского негра. Не помню, как звали негра, он хорошо пах на несколько метров от себя ароматной травой, был сед и одет в умопомрачительные яркие лохмотья. Неграм в пристрастии к такой одежде могут составить конкуренцию только цыгане. Любой седой негр похож на призрака на самом деле, а тот парижский гость Боякова был особенно похож. Я помню, что мы сидели отдельной компанией: я, моя жена Катя Волкова, Кормильцев и его жена. И над чем-то очень хохотали. Хотя хохотать было, видимо, не надо. Вскоре Кормильцев умер в Лондоне от редкой болезни (Курехин тоже умер от редкой, от саркомы сердца), Катя Волкова, упрямо зловольная, убежала в down-shifting в Гоа, сделалась отрицающей Россию женщиной-хиппи, вот и сейчас, когда я пишу эти строки, она тайно от меня сбежала в Гоа с нашими детьми. Чему же было нам тогда радоваться отдельной компанией и хохотать? Нечему.

Вспоминая его, всегда буду вспоминать его на фоне сменяющихся диапозитивов тогда свежеумершей Натальи Медведевой. Видимо, это был подсказ мне, намек от судьбы, мол, гляди, он будет следующим. А может, и не намек, а слившиеся случайности.

Они буквально ворвались в мой кабинет, эти два рокера. С них обильно тек пот, длиннющие волосы Саши Непомнящего прилипли ко лбу. Блондин Коноплев испуганно таращил глаза. Они были в панике.

— Эдуард Вениаминович, вы выгнали Дугина?! Это раскол. Это ужасно. Это конец Партии… — Непомнящий даже заикался.

— Успокойтесь, Саша, — сказал я. — И вы, Роман, успокойтесь. — Сам я подумал, что уже лето, и где они были последние два месяца, раскол начался 6 апреля.

Оказалось, они были на каком-то рок-фестивале, и поэтому весть о событии достигла их с опозданием. Я не люблю истерик и истеричных людей, потому я ждал, когда они успокоятся.

— Конец всему! Вы не должны дать ему уйти! Вы должны уговорить Дугина остаться! — стонал Непомнящий.

— Да, Эдуард Вениаминович, вы должны позвонить ему, поехать и поговорить с ним! Мы готовы организовать встречу!

— Слушайте, — сказал я, — вот послушайте меня внимательно. А для этого сядьте!

У меня был, как полагается, мой канцелярский стол, а к середине его был приставлен еще один обшарпанный канцелярский стол — для приема посетителей. Они, неуклюже двигая стулья, уселись. Дышали как паровозы. С обоих лил пот, с русого, как русалка, Непомнящего и с ржаного блондина Коноплева… Тёк по лбу, по щекам. «Вот — психопаты, — подумал я с досадой, — сейчас мне придется их успокаивать».

— Инициатором разрыва был Александр Гельевич, — начал я терпеливо. — Да-да. Он заявил, что якобы нацболы украли у него двести пятьдесят рублей, часть выручки от продажи его книг, находившейся в железном ящике в большом зале. Когда я напомнил ему, что ключи от нашего помещения имеются и у электриков, и у газовщиков ЖЭКа, потому неразумно обвинять в краже нацболов, Дугин потребовал исключения из Партии четырех товарищей, они якобы грубо с ним разговаривали. Среди перечисленных был и мой личный охранник. Я сказал, что отказываюсь исключать из Партии людей на основании недоказанных подозрений, даже если исключения требует мой друг и один из основателей Партии. То есть я принял сторону активистов Партии…

— Можно их исключить, а потом принять, — сказал Непомнящий.

— Нельзя, Саша, — сказал я. — Мы исключаем только за предательство. Потом, Дугин развел тут торговлю своими книгами, в храме. Я возражал против продажи книг в штабе политической организации, потому что это создаст нездоровую атмосферу. Вот и создалась такая атмосфера.

— Вы должны с ним встретиться, — вздохнул Коноплев.

— Я уже с ним встречался, — сказал я.

— И что? — вопросил Непомнящий. Вид у него был как у молящегося Дугину фанатика. Мол, что же сказало божество?

— Я предложил ему, что я отдам пропавшие деньги и мы забудем историю. Он не захотел. Требовал исключения. Я не мог ему сделать такой подарок: принести в жертву четырех активистов. Более того, я уверен, что он разыграл всю эту историю, чтобы уйти от нас. Его «Введение в Геополитику» выдержало два издания, в немецких газетах Дугина называют аналитиком, представляющим официальную доктрину Генштаба РФ, которую он же и сформулировал. Вот так, и не больше, и не меньше. Дугина понесло. Голова закружилась, он решил, что НБП ему не только не нужна сегодня, она ему мешает. Вот он и придумал предлог, чтобы покинуть нас.

Ой, как они мне не верили! Непомнящий глядел на меня, страдальчески сморщившись. Они заливали меня своими сомнениями еще довольно долго. Пытались напугать меня своим выходом из Партии. В результате лишь добились того, что убедили меня в своей слезливой ненадежности.

Непомнящего привела в Партию Нина Силина в середине 90-х. В 2001-м Нина была арестована по одному делу со мной и показала себя стойким товарищем. Не сдала, не предала, выстояла, всегда улыбалась на процессе. Ни сегодня, ни во время процесса мы уже не связывали Нину с миром музыки. Тем не менее, факт, она некоторое время была подругой Непомнящего. Он пел песни протеста под гитару, собственного сочинения песни. Антизападная и патриотическая темы звучали в его песнях. Одна называлась красноречиво и кровожадно «Убей янки!»

Быстрые аккорды, потный лоб, Непомнящий тяжело трудился над исполнением текстов. Во многих из них, во всяком случае в тех, какие он пел, когда был с нами, главный его враг — Система, «Всемирное государство».

Ребята НБП постоянно устраивали в 90-е годы концерты близких к Партии групп и исполнителей. Помимо сверхзвезды панк-идола Летова, Паука из «Коррозии металла», группы «День донора» Саши Аронова и многих других, из среды нацболов вышла и группа «Запрещенные барабанщики». Одно время к нам примыкал вступивший в Партию Сантим («Банда четырех»), в Партии некоторое время состоял и Дима Ревякин «Калинов мост», группа «Нож для фрау Мюллер», всего я как-то насчитал шестнадцать музыкантов — членов Партии! Это только известные мне лично, а были еще музыканты и в регионах. К настоящему времени мертвы четверо: Сергей Курехин, Наташа Медведева, Саша Непомнящий и Егор Летов.

Непомнящий участвовал в концертах, играл и у нас на митингах. Однажды у нас был митинг на Васильевском спуске, куда должен был прийти и Летов. Летов опоздал, некоторое время самозабвенно исполнял свои песни Непомнящий, когда пришел Летов, Саша как-то стушевался. Он был много проще Егора, «фанатов» у него было меньше. Он производил впечатление простого провинциального юноши, с некоторым трудом двигающегося по жизни, одолевающего мировоззрение за мировоззрением с напряжением, непросто. Отвращение к Системе у него смыкалось с явным отвращением к современности, он так яростно порицал всякие жвачки «Орбит» и «Макдональдсы», как фанатик пуританского образа жизни. Мне подобные мелочи никогда не казались достойными моего внимания, тем более внимания политического. В Саше Непомнящем чувствовалась излишняя фанатичная принципиальность неофита. Лицо и внешность были у него простые, патриархального такого, с длинными волосами, ортодоксального музыканта, происходящего от хиппи.

Когда в нем совершился переход к Непомнящему последнего его периода жизни, я не увидел. Может быть, как раз в те годы, когда я находился за решеткой. Анонсировали его смерть как смерть «православного поэта». В один голос трубили СМИ: «Умер православный поэт». Он стал (если он стал таковым, я не видел его последних текстов и не слышал их) православным поэтом, видимо, легко, его сделало православным его отвращение к современности. Ко всем проявлениям современности. По-настоящему «православных» песен у Непомнящего, насколько я знаю, нет. Есть ретроградные. Ну вот пример:

Более искренне и органично звучат у Непомнящего традиционно патриархально-патриотичные ноты:

В 2004 году ко мне пришел Толя Тишин и сообщил, что Непомнящий неизлечимо болен и нужно дать ему денег на операцию, что собирают деньги — и что мы должны ему помочь. К тому времени мы уже не считали Непомнящего своим. По простой причине — он не считал более нас своими. Он, впрочем, и Дугина уже не считал своим. Толя Тишин был исключением. Он всегда как бы собирал в себе все боли Партии и работал такой ходячей совестью Партии. Денег тогда у нас не было, я и сказал Толе, что денег нет. Толя посмотрел на меня печальным взором. Однако ничего не сказал, потому что был уверен, что я пожалел бы денег на похороны своих родителей, пожалел бы и на свои собственные, если бы это физически было возможно. Потому что я сберегал деньги на нужды Партии. Индивидуально нацболы, конечно, жертвовали деньги на операцию Непомнящему.

Операций потребовалось несколько. У него оказалась прогрессирующая опухоль мозга, по-научному, надеюсь, не ошибусь, — скользкое и мерзкое название «глиобластома». Вот эта склизкая и гадкая свела в могилу Сашу Непомнящего в апреле 2007 года, тридцати девяти лет от роду. Похоронен он был в родном его городе Коврове Владимирской области. Мир его праху. Он был из породы простых и честных русских юношей, за все переживающих и все принимающих близко к сердцу. Видимо, он переносил стрессы и напряжения эпохи всем телом. В конце концов, первым не выдержал его мозг.

Кстати, и Сергей Курехин, и Илья Кормильцев были людьми хотя интеллектуально выше по уровню, чем Непомнящий, по-видимому, также дребезжали всем телом от напряжений эпохи, потому и умерли от редких болезней. Перегрузка это называется. При перегрузке у летательных аппаратов отваливаются крылья и хвост.

Я влюбился в Лену Ростропович, когда ей было лет восемнадцать. Сразу скажу, что она не ответила мне взаимностью, да и я не очень старался, все ограничилось несколькими встречами. Однако я честно пытался влюбиться в нее в 1977 году, мне было тридцать четыре года, и разница наша в возрасте, составлявшая всего-то шестнадцать лет, меня, помню, удручала. У Ростроповичей была квартира у Линкольн-центра, и дочери Лена и Ольга жили там, когда отца и матери не было в Америке. А я был соседом, только что, весной, поселился в отеле Diplomat, на углу Бродвея и 69-й Street.

Мне очень хотелось влюбиться. Я спал тогда с простыми девочками-эмигрантками (в том числе — с польками и румынками) и довольно быстро потом познакомился с девочкой-американкой Julie Carpenter, выведенной в моих книгах «Дневник неудачника» и «История его слуги» под именем Дженни Джексон, она же «миллионерова экономка». Лена Ростропович, видимо, нужна была мне, чтобы успокоить мое социальное «я». Дочь знаменитого виолончелиста — это было то, что мне нужно. В смысле «ухаживания» (отвратительное слово, «ухаживают» за больными и немощными, почему процесс соискания благоволения female по-русски так унизительно назван?) я всегда был полный ноль. Думаю, и сейчас я не умею расслабить female лестью и подношением конфет, кофточек или ювелирных изделий. Впрочем Лена, слава богу, получила американское воспитание, а американки, скорее, не любят, чтобы за ними «ухаживали», как за больными. Американки тех лет могли запросто залезть в штаны мужчине, если он им нравился, а они считали, что он слишком медлит.

Помню, я пригласил Лену вечером в ресторан, а потом мы пошли танцевать. А может быть, мы там же в ресторане и танцевали, уже не помню. К ним в дом приходил Барышников, так что мои дилетантские «па», наверное, выглядели нелепо, однако мой энтузиазм (была эпоха Траволты и фильма «Saturday night fewer») и трясение руками над головой в стиле фламенко все же заставили тоненькую девочку сказать мне: «А ты интересно танцуешь». По окончании вечера я, кажется, поцеловал ее и при этом почувствовал, что ничего не чувствую. Не знаю, чувствовала ли она, имеет смысл журналистам позвонить ей и спросить. Я же говорю, у меня к ней было такое иерархическое влечение. К девочке из знаменитой семьи.

Я больше представлял ее в моих литературных мечтаниях. В «Дневнике неудачника» в самом начале есть куски о ней, о моей Лотте (у юного Гёте была похожая любовь). В эпизоде под названием «Снег» есть следующие строки о ней:

Второй текст прямо ей и посвящен, помечен «Е. Р.», Елене Ростропович. Он о моих распаленных страстях.

Перечитав этот текст, вижу, что не всегда, видимо, мои намерения были такими уж мирными, видимо, желания насилия посещали меня также. Познакомил же нас большой любитель всяких интриг фотограф Ленька Лубеницкий, Бродский называл его «Рыжим», Ленька привел меня в квартиру Ростроповичей, когда матери и отца не было в Америке. В эмиграции я имел тогда репутацию уже такую же, как сейчас в России, единственное отличие, что знало о моем существовании куда меньшее количество людей, чем сейчас.

После дочери Ленька познакомил меня с мамой Галей. Он решил, что так будет лучше для моего романа с Ленкой. Галина Вишневская — мама «Е. Р.» — слыла особой резкой и бесцеремонной. В ней текла цыганская кровь.

— Как же ты меня собираешься познакомить? — помню, спрашивал я Рыжего. Мне казалось, что задача будет непосильной.

— Ничего нет проще, поэт, — ухмыльнулся Ленька. Он называл меня «поэт», и нам обоим такое обращение нравилось. (Лубеницкий, кстати, автор известной моей фотографии с крестом, поясная фотография полуголого якобы «Эдички».) — Галя — простая русская баба. Как таковая, несмотря на то, что у них со Славой миллионы, она никогда не отказывается выпить на халяву. Возьмем бутылку водки и банку огурцов и пойдем.

Так мы и сделали! Так просто и так банально. Мама Ленки мне понравилась, у нее был крутой нрав, прямота, и цинизмом дышало каждое ее слово. Речь зашла о дочерях, я сказал:

— Вы, наверное, Галина, для Лены хотите найти миллионера?

— Миллионера?! — воскликнула Вишневская высокомерно. — Нас миллионером не удивишь! Мы сами миллионеры. Пусть Ленка найдет себе парня, которого она полюбит!

Я зауважал тогда Галину Вишневскую и уважаю ее до сих пор за такую речь. Ростроповичи знали себе цену и держались с огромным достоинством. Она держалась лучше, чем он. Ни перед кем не заискивала. Знакомства с самим Славой Ростроповичем пришлось ждать дольше. Оно состоялось на широкой мраморной лестнице, ведущей в зал Карнеги-Холл на 57-й улице в Нью-Йорке. Познакомил нас (мы столкнулись лбами, что называется) опять-таки вездесущий Лубеницкий.

— Вот, Слава, — сказал Лубеницкий, — хочу познакомить тебя с поэтом. — Поэт, я был одет в лиловый бархатный пиджак, рубашку в горошек с рюшами на груди. Если оценивать с точки зрения моих сегодняшних вкусов, одет я был странно. На ногах — сапоги на высоких каблуках, сшитые из цветных кусочков кожи, сапоги были привезены из Италии, светлые брюки.

Ростропович был одет просто: в затасканный смокинг. Он пожал мне руку и ехидно спросил:

— Что, когда же будет у нас в Нью-Йорке революция?

Из чего я заключил, что дочь, вероятнее всего, показывала ему мою самиздатовскую брошюру — текст «Революция в Нью-Йорке» с подзаголовком «передача нью-йоркского радио». Сейчас я уже не помню, давал ли я Лене Ростропович свою существовавшую тогда в форме рукописи книгу «Это я, Эдичка» и таким образом предположить, читал ли ее Ростропович. Не помню, давал ли. Но вот, что несомненно. Галина Вишневская дружила с Реми Сондерс (приятельница и некоторое время агент Михаила Барышникова), и та вполне могла дать семье Ростроповичей мой роман в рукописи.

Впоследствии я имел с семейством Ростроповичей некий мирный нейтралитет. К тому же сохранять его, этот нейтралитет, было легко, их жизнь и моя с 1980 года, когда я переехал в Париж, не пересекались. И географически мы оказались в разных местах мира, а социально были далеки с самого начала. Они — семья всемирно известных богатых музыкантов, я — энергичный outsider, борющийся за признание. Ленька Лубеницкий, впрочем, доносил до меня их мнения.

— Слава вас уважает, поэт, — как-то донес он мне. — Он считает вас энергичным и талантливым парнем. Ваша стратегия жизни, считает Слава, куда более выигрышна, чем кажется с первого взгляда. Много выигрышнее полного подчинения местным вкусам и стандартам. Пусть только выбросит из головы революцию.

Жить мне тогда было тяжело, книги мои в Америке издатели не принимали, потому любое позитивное мнение обо мне бережно мною запоминалось и укрепляло меня. И хотя Ростроповичи были в элите эмиграции — все они жеманно фотографировались вместе: Ростроповичи, Бродский, Барышников, на ранних снимках есть Галич, а меня в элиту не брали, — я некоторое время относился к семье Ростроповичей с теплотой.

В 1983 году я оказался в американской провинции, в штате Коннектикут, в гостях у дирижера Максима Шостаковича и его сына Мити, по этому поводу я написал удачный рассказ «Лишние люди». Был я там недолго, всего несколько дней, но туда явилась беременная Лена Ростропович. Она сохранила ко мне дружелюбное отношение. Выяснилось, что сопровождавший ее мужчина — ее южноафриканский муж

Питер — музыкант. Мы, повздыхав, вспомнили прошлые времена. У меня была готова к печати в издательстве Random House моя многострадальная книга «Это я, Эдичка», я навязал себя Америке, а еще раньше с 1980 года у меня уже вышли книги во Франции и в Германии. То есть я был если не богатый, то уже успешный человек, и меня взяли в элиту.

— Отец всегда говорил, что Лимонов своего добьется, — спокойно сказала Лена в ответ на мой рапорт о моих литературных победах на мировом издательском рынке.

Я стал наезжать на Ростроповича только в 1991 году, после его появления в Белом доме, после знаменитой фотографии, где он, в каске и с автоматом, спит в кресле. Это 22-е августа. Либеральная ельцинская августовская революция победила тогда ГКЧП, и Слава, верный своей привычке быть везде на плаву и на виду, приехал попозировать. Меня его позиция возмутила. И не только потому, что я находился по другую сторону политической баррикады. Меня возмутило, что он присоединился к победителям, фактически уже после победы. Уж очень ловко, просто, без усилий и страданий ему досталось присоединение к победителям. Я вспомнил тогда, что это был не первый его политический пиар, что в 80-е годы он вместе с отцом и сыном Шостаковичами и Барышниковым был принят Рональдом Рейганом, выступавшим тогда в поход против СССР — Империи зла. Тенденция припадать к сапогу власти проявлялась у Ростроповича в старости все мощнее. Как, впрочем, и некоторые черты самодурства и русского барства. В его имении, рассказывали мне, где-то в штате Нью-Джерси, цементные ворота украшали две переплетенные буквы «С» и «Г», то есть Слава и Галя. Земли было такое множество, что чуть ли не сорок минут приходилось ехать от ворот до дома прославленной пары. Русские довольно банально распоряжаются обычно своим богатством, дальше цементных инициалов, выставляемых напоказ квадратных метров и тупой мебели их фантазия не идет.

В молодости в СССР они помогали Солженицыну, и он даже жил у них. Оба любвеобильные (ходили слухи об интимных связях Вишневской с членами ЦК КПСС), энергичные, пара не была так уж сильна своими талантами. Он не был гениальным виолончелистом, также как она не была экстраординарной певицей. Но они были ловкие политики и великолепные дипломаты и сумели получить высочайшие места на музыкальном Олимпе, благодаря своей экстраординарной вирильности, умению влиять на людей, быть в нужное время в нужном месте. «Powerful couple» — они хорошо подчиняли себе окружающих. Другое дело, что исполнительское искусство вообще не является первостепенным по значению. Безусловно только композитор в музыке — царь зверей, а все исполнители — лишь более или менее талантливые интерпретаторы. За посмертную славу Славы я не дам и ломаного гроша. Он был, прежде всего, светским человеком. Всё более и более консервативным в конце жизни. Он стал цинично приветствовать любую власть. Отсюда и Рейган был ему хорош, и Ельцин. Но вот был и такой человек на Земле. Умер он в апреле 2007 года.

Пригов приезжал ко мне в Париж. Кто-то его рекомендовал. Побывал у меня на rue de Turenne. Помню, что он долго объяснял мне, что ведет свою родословную от немцев. Мне было непонятно, зачем он так долго останавливается на своем происхождении. Допускаю, что он не хотел в моих глазах оказаться евреем, потому что он сказал: «Меня обычно принимают за еврея». Возможно, кто-то ему злостно солгал что-нибудь обо мне, может быть, солгал, что я антисемит. От людей всего можно ожидать, злых людей много. Я что-то о нем слышал, но неясное, читал несколько строк здесь и там. Решил, что его труды напоминают мои собственные формальные эксперименты 60-х и 70-х годов. Помимо напечатанной в сборнике «Русское» поэмы «ГУМ», я написал тогда и текст «Железная дорога», сделанный на основе русско-немецкого разговорника для путешественника. Там были перлы:

— Куда мне пройти для того, чтобы приобрести билет?

— Носильщик, какова Ваша цена? — и т. д. на многие страницы. Я быстро отказался от формальных своих изысков. Но когда прочел в журнале «Синтаксис» «Очередь» В. Сорокина и стихи Пригова, вспомнил, что, черт знает когда, тоже пробовал себя в этом жанре. Однако я недолго этим забавлялся. Мне хотелось большего простора и свободы, и было скушно повторять формальные приемы. К тому же я твердо запомнил прочитанное мною где-то высказывание Сергея Есенина о том, что стиху и литературе вообще необходима мелодрама. «Без нее, — сказал Есенин, — настоящей славы не будет. Так и проживешь всю жизнь Пастернаком!» Интересно, что Пастернак к концу жизни взял и создал слезливую мелодраму, роман «Доктор Живаго», и получил «настоящую славу» — литературный и политический скандал. Хотя сам роман — худшее из возможных, пошлятина, почему-то вышедшая из-под пера рафинированного эстета, декларировавшего: «Коробка с красным померанцем / — Моя каморка. / О, не об номера ж мараться. / По гроб, до морга!» Что касается замешанного мною тут Есенина, то хотя теоретик искусства из этого пропахшего водкой парня — никакой, но чутье — что нужно, что не нужно в литературе — было у него звериное. Потому и стал народным поэтом — знал, что именно нужно.

Пригов дружил с художником Ильей Кабаковым, дневал и ночевал у Ильи в мастерской на Сретенском бульваре. До моего отъезда из Москвы в 1974 году у Ильи Кабакова не дневал и ночевал, но часто бывал я. Кабаков высоко оценил мой (пророческий, как потом оказалось) текст «Мы, национальный герой». Он, видимо, давал Пригову читать мои тексты, сброшюрованные мною же в картонных обложках в сборники. Пригов приехал в Париж и зашел мне поклониться. В России он считался в те годы, вместе с Кабаковым, В. Сорокиным, Всеволодом Некрасовым, одним из основателей и идеологов русского концептуального искусства, себя они называли «московский романтический концептуализм». Кем там я у них считался, не знаю.

Но он обращался со мной с большим почтением у меня на rue de Turenne. Пытался заводить отвлеченные разговоры о теории искусства, но мне было неинтересно, зато я попробовал на нём свой дар революционного оратора. Я уже готовился к новой роли, и если даже сам порою не осознавал, что собираюсь в Москву, на самом деле уже полным ходом готовился и тренировался. Под моими речами бедный Пригов как-то съёжился, помню. Он не прочь был включать политику в свой концептуализм, но только для того, чтобы снизить и высмеять. Я же был серьезен, как животное.

В Москве в 1992 году я встретился с ним на авангардной выставке. Помню, там холсты держали солдаты. В стенах выставочного зала были сделаны дыры для рук, и бедные солдатики, просунув руки в дыры, сжимали холсты. Поза неудобная и унизительная. Их, конечно, продали художникам почасово отцы-командиры. Помню, что было тепло, я был в куртке, и нас с Приговым сфотографировали у стены здания, где была выставка. Фотография существовала, однако позднее исчезла в небытие, как, впрочем, и большинство моих possessions, что значит имущество, то, чем я обладал.

Я встречал его и впоследствии, в тех немногих местах, где совершались сборища лиц, причисляемых к культуре. Я появлялся на немногих, однако неизменно обнаруживал на них Пригова, видимо, он посещал все. Тяжелая работа, конечно. Такое впечатление, что у него не было семьи и личной жизни, только культурные сборища. Он относился ко мне с неизменным почтением. Я также ни разу не атаковал его, а ведь люди искусства — крайне вздорные люди и постоянно грызутся. Ну и он меня не атаковал. Он был старше меня на три года, но, по-видимому, стартовал как поэт позже. Это подтверждает и его биография. Он закончил Строгановское училище по отделению «скульптура». В 1975 году стал членом Союза художников. Видимо, его задержало изобразительное искусство. Потому, когда я уезжал в 1974 году из России, о нем и слышно не было. А если было, то негромко, я не слышал. Впоследствии, когда «Ультра-Культура» сделала мой избранный сборник «Стихотворения», ряд людей культуры говорили мне с удивлением, что не знали, что я писал в 1966–1974 годах «такие» вещи, подобными позднее шокировал и удивлял Пригов. И высказывали подозрения, что Пригов был под большим влиянием моих стихов. Был или не был, он уже никогда не скажет. Если был, то, наверное, не хотел сказать. Каждый artist хочет быть абсолютно первым в своей области. Во влияниях признаются неохотно. К тому же мои «произведения», работы 1966–1974 годов — лирические, а Пригов с самого начала уклонился в насмешливый, скептический, ёрнический и гротескный стиль. Больше похоже на то, что он учился у черного барачного поэта Игоря Холина, чем у наивно-пейзажного и мистического Лимонова.

Он себя называл и его называли Дмитрий Александрович Пригов. Это был его брэнд, этот «Дмитрий Александрович» придавал ему искусственную чудаковатость того же типа, что и именование «живописью» работ Ильи Кабакова. Приживалки советской эпохи, эти ребята — и Пригов, и Кабаков. Без того, чтобы прислониться к советскому быту и эпохе, их произведения стоять не будут.

Дмитрий Александрович Пригов — рыжий, носатый немец с простым лицом скрывал за своим усложненным двоящимся и троящимся образом что-то незамысловатое, простое и не талантливое. Как и Кабаков до сих пор еще скрывает. Поражает отсутствие трагедии в жизни этих «московских» и «романтических» концептуалистов. Единственная трагедия случилась не то 17, не то 16 июля 2007 года. Дмитрий Александрович Пригов скончался в кардиологическом отделении 23-й (Яузской) больницы. Сказать, чтобы о нём было много слышно с тех пор, я бы не сказал. Вздохнув, могу констатировать, что это, видимо, удел всех концептуалистов.

Солдат удачи Боб Денар умер в восемьдесят лет в своей постели. 13 октября 2007 года. Жизнь солдата удачи не удалась, таким образом? Сейчас разберемся. Газеты даже возраст его определяют по-разному. И семьдесят восемь, и семьдесят девять лет, и восемьдесят лет.

Я брал у него интервью в Париже, в далеком 1994 году. Процитирую немного самого себя:

О Денаре я написал огромнейший очерк. В 1995-м опубликовал его в русском журнале «Амадей». Отправил ему журнал, но журнал до него не дошел. Он в это время попытался вернуть себе Коморские острова (которые захватил в 1977-м и установил там фактический режим наемников, просуществовавший двенадцать лет. Министром обороны при президенте Ахмеде Абдулле был все эти годы полковник Сайд Мустафа М'Хаджу, в действительности — Боб Денар), но угодил в плен к французским коммандос. Его посадили в тюрьму. Так что ему было в то время не до моего репортажа. Впрочем, пережив два судебных процесса, Денар оказался на свободе.

В 1997 году меня занесло в Казахстан. Я возглавлял небольшой отряд в девять человек, отправившийся помочь кокчетавским казакам обрести независимость. Предприятие сие оказалось подавленным, а я с отрядом устремился на юг, прошел Казахстан, Узбекистан (даже проехал через Туркмению), и в конце концов мы прибыли в Таджикистан и приземлились в расположении 201-й Гвардейской дивизии. Мы пережили массу приключений. А я понял, какие богатые и экзотические земли лежат к югу от российской границы с Казахстаном. И вспомнил о седом полковнике Денаре. Написал ему. Тогда еще не было электронной почты. Наладил связь.

Я был арестован 7 апреля 2001 года. И создано было уголовное дело № 171 по обвинению Савенко (Лимонова) Э. В. и еще пяти моих товарищей в организации незаконных вооруженных формирований и попытке создать самопровозглашенную сепаратистскую республику на территории Восточно-Казахстанской области со столицей в Усть-Каменогорске. Одно из моих писем к полковнику Денару должно было послужить доказательством моей вины. Письмо было перехвачено еще до моего ареста в феврале 2001 года в аэропорту Шереметьево, изъято у гражданина Франции Тьерри Мариньяка и приобщено к делу. Следствие ГСУ ФСБ утверждало, что существовал международный заговор между мною и полковником Денаром о совместных действиях в Восточном Казахстане. Я же утверждал, что полковник Денар интересовался вложением капиталов в Средней Азии, и я сообщил ему, что в районе Рудного Алтая есть месторождения урана и редкоземельных металлов.

Письмо мое было переведено с французского на русский дважды. Эпизод с Денаром обсуждался в суде несколько дней. В уголовном деле № 171 он занимает видное место. Если бы меня судили сейчас, я бы получил лет 15–20, но тогда, в 2002–2003 годах режим еще не согнул всех губернаторов и все суды. Несмотря на то, что полковник Денар мертв, жив я, и потому еще не время рассказать детали нашего с ним сотрудничества. Они будут, я не сомневаюсь, интересны публике.

Как полагается в некрологе, пробегусь все же по его бурной жизни. Он родился где-то между 1927-м и 1929 годами в районе города Бордо, славном своим виноделием. Как и Жан-Мари Ле Пен — старый лидер «Фронт Насьёналь», Денар утверждал, что в подростковом возрасте принимал участие в движении Сопротивления против гитлеровцев, оккупировавших страну. Срочную службу служил в Индокитае и Марокко. Был посажен в тюрьму за предполагаемое участие в подготовке покушения на премьера Франции Мендес-Франса. Через четырнадцать месяцев вышел на свободу.

В 60-е годы мы находим его в Конго, где он участвует (командует подразделением минометов) в мятеже провинции Катанга против обретшей независимость республики Конго. Прославился впервые именно там, в Катанге. Белые наемники в черной Африке — новый феномен в тогдашнем мире. Их ненавидят и ими восхищаются. Молодой усатый француз в берете, тогда еще просто Боб Денар, нравится прессе и миру.

В 1963-м отложение Катанги не удалось, он обучает повстанцев в Йемене. С 1968 года служит президенту Омару Бонго в Габоне. В те годы Африка бурлит, одна за другой освобождаются бывшие колонии. Новых независимых стран много, армий у них нет, воевать они не умеют, им нужны военные инструкторы и наемники. Имена «бешеного» Марка Хоаре (бухгалтер из Южной Африки, ставший лидером наемников), Джека Шрамма (белый плантатор-бельгиец, вывел из Катанги многотысячную колонну белых беженцев в Родезию) и Боба Денара гремят рядом с именами кинозвезд и первых рок-стар.

Денар становится «специалистом» по Африке. Его имя связывают с военными операциями в Бенине, в Анголе, в Нигерии, в Родезии, даже в Иране. Но особенно прославила его блестящая операция на Коморских островах, когда Денар осуществил военный переворот, о котором я уже говорил, в мае 1977 года и фактически захватил Коморские острова.

Кроме всего прочего в разное время прессой утверждалось, что он пытался вызволить в 1969 году политического лидера Катанги Чомбе из тюрьмы в Алжире. Что он участвовал в попытке отстранения от власти президента Гвинеи Секу Туре в 1970 году. Что в 1969-м он убрал в городе Либревилле политического противника президента Габона Омара Бонге по имени Герман М'ба. Что в 1975-м и 1976 годах он провел неудачные операции в Кабинде и Анголе… Короче, о нем есть мощная легенда и множество слухов.

К 1994 году, когда я с ним познакомился в Париже, кстати говоря, это была редакция не журнала «Шок», но на пляс де ла Шапель, 16 располагалась редакция газеты «Minute», считавшейся во Франции фашистской. Дело в том, что Денар был правый герой, недаром он в юности участвовал в попытке убить премьера Мендес-Франса. К 1994 году я уже знал лично современных героев-солдат в Сербии, в Приднестровье. Но он затмевал их всех, полковник Денар.

Когда его арестовали в сентябре 1995 года, мне позвонила Наташа Медведева. Мы только что расстались с ней тогда, в июле 1995 года. «Включи телевизор, — сказала она басом. — Там твоего дружка арестовали». Кого? Не понял я, думая, что речь идет о России. «Полковника Денара, опять пытался совершить государственный переворот». Наташа прервала связь. В телевизоре арест Денара показали по всем каналам. В камуфляжной форме, седые усы и волосы из-под черного кепи, его ведут под руки, с почтением, французские парашютисты. Старый наемник таки захватил власть на архипелаге Коморских островов и продержался неделю. Но в этот раз его желания не совпадали с желаниями французского правительства.

Когда я получил известие о его смерти, я вспомнил свою встречу с одним из его лейтенантов, участвовавших с ним в Коморской победоносной операции, с молодым аристократом Хью де Трессаком. Мы сидели в кафе «Океан» на рю де Бур-гонь в Париже. Трессак сказал мне тогда: «Понимаете, старик Денар прежде всего профессиональный соблазнитель. Он больше, чем солдат. Его легенда действует и на мальчишек и на не мальчишек… Здоровые мужики готовы бросить семью, детей и идти за ним куда угодно. Меня он соблазнил тоже. От него пахнет авантюрой, приключением, он — персонаж книг, которые мы читали в детстве».

Боб Денар был женат семь раз. От разных жен у него осталось восемь детей. Кто-то из журналистов утверждал, что видел у него на стене над рабочим столом аккуратный список его детей, чтобы не забыть. В последние годы он страдал болезнью Альцгеймера.

У него был французский шарм и международный размах. В 90-е в горячих точках Европы я познакомился с новыми солдатами. Сербы — капитан Драган, великолепный Аркан, — подполковник Костенко в Преднестровье, несколько интересных солдат, таких как Ахмед-шах Масуд или генерал Дустум, появились в Афганистане, но все они уступают Денару и в размахе, и в человеческом измерении. Он до сих пор король, его не спихнули с трона. Несмотря на болезнь Альцгеймера и смерть в своей постели.

Иные люди влетают в твою жизнь случайно, один раз, на один вечер, но задевают тебя и ты их помнишь. На спектакль Виктюка «М. Баттерфляй» повел меня бог весть кто, то ли Александр Шаталов — мой первый издатель в России, то ли Никишин — мой второй издатель в России. Кто-то из них. А может, кто-то третий.

Для того чтобы попасть в театр на улице Казакова, надо было пройти через подземный переход, где лежали нищие и толпились алкоголики с Курского вокзала. Я еще жил на Западе и поэтому стометровый или более этот ужасный вонючий переход произвел на меня грандиозное впечатление. Просто-таки средневековый квартал «Двор Чудес» с лилипутами, инвалидами и другими зловещими персонажами. Вонь к тому же наполняла отвратительный переход. В довершение всего оказалось, что мы прибыли не туда, куда надо. У театра Романа Виктюка не было своего помещения. Нам дали неверный адрес. Мы сели в автомобиль частника, и скрипучий драндулет привез нас по адресу. Помню, что там был стеклянный вестибюль, а входить в театр нам пришлось с черного хода.

Я был впопыхах представлен режиссеру, так как спектакль запаздывал. Случилось это в большом сыром кабинете с тяжелыми столами. Представление — пожатие рук — получилось сухое, быстрое.

Я уже занимался в России политикой. Я считал себя отрезанным от искусства навсегда, последний свой роман («художественное произведение») «Иностранец в смутное время» я написал в 1990 году и в дальнейшем написания «художественных произведений» не планировал. Мне сказали, что спектакль «М. Баттерфляй» — скандальный, что «вся Москва» посмотрела и смотрит его с упоением, что это новое слово в театре, а исполнитель главной роли Эрик Курмангалиев просто восьмое чудо света. Потому я отвлекся от изучения Жириновского, изучения Анпилова и отправился изучать культуру погибающей страны.

Во время первых же десяти минут спектакля «М. Баттерфляй» я был загипнотизирован голосом Курмангалиева, витражами, таинственно светящимися на сцене, историей любви иностранного дипломата в Китае, изложенной с извращенным целомудрием. Не настолько музыкально образованный, чтобы понять, что там у главного героя с голосом, я только через несколько дней прочитал в газетных рецензиях, что Курмангалиев обладает редчайшим тембром голоса — у него контр-тенор. Такие голоса делали некогда, жестоко надругавшись над плотью мальчиков — путем кастрации. Курмангалиеву такой голос достался от природы.

Он загипнотизировал меня как сирена. Когда в антракте меня познакомили с ним все в том же тяжелом и сыром кабинете, он явился в халате, вдруг обыкновенный, скорее стеснялся, когда я пожимал ему руку. На шее и плечах у него лежало мятое полотенце как у боксеров. Я пробормотал что-то о чудесном, о магии, пытаясь изложить в словах то, что по природе своей может быть изложено только в звуках. Он молчал и улыбался загадочной улыбкой степного кочевника.

Горячий душ с восточными благовониями, мир картинок волшебного фонаря, некая сыворотка любви, плоти и нехорошей правды — все липкое, как возбужденные эпидермы любви, — так вот чувствовалось мне, пока я впитывал звуки продолжившегося спектакля. Удачная связь между голосом и витражами, абсолютно церковными по сути своей, повергала театральный зал в своего рода религиозный экстаз. Мне доводилось впадать в подобный экстаз с двумя или тремя женщинами в моей жизни. Религиозное очарование греховного — так можно назвать этот комплекс чувств. Дополнительную убедительность магии спектакля придал разбойничий ночной город в снегах, куда мы выскочили после спектакля. Нервно двигались толпы, раздавались крики, метались тени, совсем противоречащие плотской вязкой магии «М. Баттерфляй». На этом контрасте, впрочем, жизнь вдруг стала выглядеть как яркая вспышка.

Помню, что чуть ли не месяц жил воспоминаниями о магическом лицедействе. В 1992 году Курмангалиев получил титул «лучшего актера года». Однако очень скоро он пропал из виду. Чего ему не хватило, чтобы подхватить свою изысканную экстравагантность и, действуя ею как оружием, завоевать мир? Экстравагантный Рудольф Нуриев добился же мировой славы. Талант Курмангалиева был бесспорно экстравагантным и редчайшим. А судьба не получилась. Он много гастролировал в провинции, гипнотизируя там тех, кому его гипноз был не нужен. Он взялся петь и пел в симфониях композитора-авангардиста Шнитке, в кантате «История доктора Иоганна Фауста». Он снялся в фильме. А судьбы не получилось… Вероятнее всего, у него отсутствовала, нужная помимо таланта, энергия. Был завораживающий, как у сирен или у нимфы Калипсо, голос женщины-демона, но ноль энергии. Это мое предположение, потому что я видел его только раз, познакомился, чтобы разойтись. Он был эпизодическим персонажем моей многолюдной жизни. Он был нужен как один из кусочков паззла, без него зияла бы дыра, просвечивал бы бессмысленный пейзаж. Ибо мы есть то, что составляют все вместе встреченные нами в жизни люди? Мы — производное от сотен судеб, собравшихся в паззл?

Скончался он в ноябре 2007 года. Писали, что умер оперный певец, исполнитель главной роли в «М. Баттерфляй», спектакле Романа Виктюка по пьесе Д. Г. Хуана.

Юра умер в госпитале Бурденко 10 декабря 2007 года. Его избили бейсбольными битами вечером 22 ноября, и вот он скончался, не выходя из комы.

13 декабря я встал в пять утра, а в 06.15 мы на «Волге» присоединились у одной из станций метро к двум автобусам, на которых активисты нацболы и члены каспаровской организации ОГФ должны были отправиться в город Серпухов, в семидесяти двух километрах от Москвы.

Был зимний утренний мрак. Громады двух автобусов, между ними внедорожник Каспарова, затем наша «Волга» распарывали потусторонний мир декабря. В Подольском районе автобусы остановили. Заслон оперов, милиции и ОМОНа. Мы были предупреждены нашими людьми в автобусах по рации, потому избежали ловушки. Заехали глубже во мрак и стали ждать. Было отвратительно, и густо воняло опасностью. Заслон выглядел как фашистская засада в фильмах о Великой Отечественной. Свинорылый ОМОН, навздевав под форму все, что было, видимо, под руками, выглядел как отряд гоблинов. Пассажирам автобусов объявили, что происходит антитеррористическая операция «Автобус», с воображением у них, видимо, было небогато. Они тянули время, собрали паспорта, унесли. Переписали адреса иногородних. Пытались их высадить. Все же через час позволили ехать. Темнота так и осталась темнотой. Урча и фыркая, автобусы продвигались по мрачной российской земле, на похороны парня двадцати двух лет, убитого, как мы предполагали, сотрудниками Подмосковного РУБОПа.

В семнадцати километрах от Серпухова наш похоронный кортеж опять остановили. Та же история. Паспорта, операция «Автобус»… Все же доехали до сырого, холодного города со старыми зданиями сырого красного кирпича, с облупленными стенами. Жить здесь в Серпухове, я полагаю, не весело. В России, впрочем, везде жить невесело. Каркали вороны, перелетая с мертвого дерева на мертвое дерево. Внутри города нас опять остановили для каких-то переговоров с барашковыми папахами чинов милиции. Я вышел из «Волги», но участвовать в переговорах не стал, до того лица этих людей были мне отвратительны. Каждый из них мог отдать приказ о нападении на Юру. Кто отдал на самом деле, никогда не будет известно.

Пока был жив, жил Юра в частном доме. Мы, немногие, невеста Юры Аня Плосконосова, я, Каспаров, вошли во двор. Нас встретила худая маленькая женщина в очках, вся в трауре и с темным лицом. Я почему-то подумал, что она может быть кавказского происхождения, у Юры, рослого юноши, были сросшиеся четкие брови, так что, видимо, отец его русский, а мать, может быть, с Кавказа. Впрочем, это только были мои размышления. Я поклонился матери, сказал, что скорблю, сказал, что убившие Юру — нелюди. Я чувствовал себя напряженно, потому что тут такая трагедия, а я — руководитель организации, идеи которой вдохновляли Юру, он пал за наше дело. Возможен был взрыв эмоций, мать могла направить свое горе и гнев против меня. Мои охранники напряглись за моей спиной.

Мать спокойно и печально предложила нам пройти в дом на отпевание. «Всех мы принять не сможем, — сказала она, — проходите». Мы вошли в сени, оттуда лестница вела наверх, как бы на второй этаж. Деревянный и старый, дом хранил запах деревни. За мною поднялся Каспаров, кепки мы сняли, разумеется.

Мы поднялись в горницу. Там стоял гроб. Юра лежал — в черном костюме, затылочная часть закрыта повязкой. Нос заостренный, лицо желтоватое, и сквозь грим видны синяки. Пришел священник с мощной бородой, и служка, с черной, начальной. Нам всем дали свечи, разрезанные надвое и подпаленные заранее. У тех, кто готовил свечи, видимо, был похоронный, либо церковный опыт.

Священник отпевал, ходил вокруг гроба. Мы крестились, в простом, в сущности деревенском доме. Мать стояла чуть в стороне от изголовья. Худенькая, в черном, в очках, лицо смуглое, я опять отметил, напоминала чеченку в трауре. Священник положил Юре на лоб повязку и на грудь листки с молитвами.

Служба закончилась. Стали выносить гроб. Я и Каспаров вышли во двор. Ворота были открыты, и за воротами стояли наши активисты. С венками, портретами Юры и цветами. Гроб вынесли и поставили на два табурета. Мы подходили прощаться. Подняли гроб и понесли по улицам на плечах. Было так пронзительно, перестали кричать вороны. Шли в полном молчании, по скорбному городу. Нас, приехавших проститься, было человек триста. Кроме того, город был наводнен операми в штатском. Процессия дошла до школы, и там мы стали рассаживаться в автобусы. Гроб поместили в специальный мертвецкий автобус. Я опять сел в «Волгу», Каспаров — в свой внедорожник. Милиция дала процессии зеленый свет. Везде были расставлены машины ГИБДД, они перекрывали движение. Впереди ехал начальник ГИБДД. Молчаливо доехали до кладбища. Журналисты российских и особенно иностранных изданий, десятки телекамер. На кладбище выяснилось, что могила находится в километре от ворот. Мы пересели в малые автобусы, а большинство пошли пешком. Кладбище было все белое, в отличие от тревожного черно-белого города.

Добрались до заснеженной аллеи на дальнем краю кладбища. Гробовщики вынули гроб (гробовщики все были бритоголовые и одеты были в черные «бомберы». Правда для скинов они были староваты, лет по тридцать пять-сорок пять. «Бомберы» и лысые бошки, видимо, был их особый кладбищенский стиль). Могила уже была вырыта и зияла свежей мерзлой глиной. Гробовщики поставили гроб на табуреты. Опять прощались. Мы с Каспаровым скромно стояли в толпе. Нацболы положили Юре в гроб партийный значок и нацбольскую tee-short. Гробовщики забили гроб. Ужасные звуки. Подняли гроб и понесли его к могиле. Привычно на веревках опустили гроб в могилу. Присутствовавшие бросали по очереди комья мерзлой земли на гроб. Сделал это и я, бросил комок мерзлой земли, земля стучала Юре в крышку: «Бах! Бах!»

Прощай, товарищ! Затем гробовщики стали лопатами яростно заваливать гроб. Торопясь. Чуть прибили лопатами холмик. Стали класть на него венки. Ушел от нас Юра Червочкин.

Когда мы медленно ехали на кладбищенском автобусе по кладбищу, я стоял, прижавшись к заднему стеклу автобуса. Кладбище оживляло немыслимое ни в одной стране зрелище. Из засад, от могильных плит отделялись и выходили «опера», мужчины, одетые в темные джинсы, лыжные шапочки, морды большие и сытые. Были среди них и несколько женщин. Сливаясь на главной аллее, опера постепенно образовали толпу. Когда автобус застревал в сугробах, они приближались к нам. Я думал, кто из них нанес удары бейсбольной битой по голове нашему товарищу? Кто убил его? Дело в том, что в тот роковой вечер Юра расклеивал листовки, призывающие жителей Серпухова приехать 24 ноября в Москву на Марш несогласных. Он заметил, что его преследуют люди. Он успел сделать три звонка по мобильному телефону, все — нацболам, в том числе и его подруге Ане Плосконосовой, успел сказать, что за ним идут сотрудники РУБОПа, среди них те, кто его уже допрашивал. Через сорок минут после этих звонков Юра был найден у конфетной фабрики без сознания. С проломленным черепом.

Серпуховский нацбол в этом провинциальном умирающем городе был обречен на столкновение с властью, а следовательно, и с правоохранителями, как правило, убийцами по долгу службы. Многие из них стали таковыми, поскольку имели дело, опять-таки, по долгу службы, с бандитами, отсюда и название Региональное Управление по Борьбе с Организованной Преступностью. С бандитами они не церемонились, поскольку бандиты, по их мнению, находятся вне закона, потому бандитов, по их мнению, можно и нужно убивать. Но будь проклят тот, кто бросил УБОП на борьбу с политическими организациями!

Я его видел, когда он был жив, только один раз. В апреле 2007 года. Его привлекли для усиления моей охраны. Я выделил его лицо с крупными и резкими чертами и спросил моего охранника Мишу Ш.: «Что за парень? Наш?» — «Да, из Подмосковья. Взяли на усиление». Он назвал фамилию и акцию, в которой участвовал Червочкин. Это была акция на избирательном участке в городе Одинцово 11 марта 2007 года. Нацболы вошли в участок, стали скандировать: «Ваши выборы — фарс!»

Вот как детально описывает произошедшее 11 марта 2007 года судья Назарова А. М. в своем решении о признании Национал-большевистской партии экстремистской и о запрете ее деятельности:

Видимо, воспрепятствование работе избирательной комиссии было воспринято в Кремле как государственное преступление. Вряд ли мы увидим когда-либо документ, призывающий ужесточить борьбу с нацболами, и тем более не увидим документа, призывающего бить нацболов бейсбольными битами, но ясно, что приказание наказать жестоко было дано. Мы можем лишь колебаться в своих размышлениях: было ли дано изначально приказание убить одного, самого активного для устрашения, либо исполнители допустили в свою жуткую работу злобные эмоции и перестарались.

Дело Червочкина было замечено ввиду особого зверства и в родной моей стране, наконец, правозащитниками и рядовыми либералами и демократами. И недоверчивый Запад, до сих пор придирчиво относящийся даже к нашим политзаключенным нацболам, оценил зверскую дикость его убийства и поставил Юру Червочкина рядом с Политковской. Все эти побочные обстоятельства не утешают, конечно, нас в нашей потере.

Меня продолжают обвинять в том, что мои идеи приводят нацболов в тюрьму и вот, как в случае с Юрой Червочкиным, к смерти. Я могу ответить только, что, сознавая всю меру моей ответственности, я не могу согласиться с тем, что нацболы под влиянием моих идей совершают преступления. Они преступлений не совершают. Разве войти на избирательный участок и заявить, что здесь проходят бесчестные «выборы» без выбора — это преступление? Разве расклейка листовок в мрачном умирающем городе, призывающих поехать в Москву на Марш несогласных, — преступление? А ведь именно за эти деяния убили Юру.

Во время похорон рядом с матерью стоял высокий сильный парень в черном, с обритой головой — младший брат Юры. О чем он думал? Что обещал себе?

Связь между Парижем и Москвой я и Тарас, первые члены в будущем славной НБП, осуществляли в 1993 году через русских проводников поезда Москва — Париж. Поезд медленно полз через Белоруссию, Литву, Польшу и Германию и, наконец, вкатывался на Gare du Nord, т. е. Северный вокзал в Париже. Я там уже стоял в нетерпении, «серые» пятьдесят франков в кармане джинсов, отдельно, чтоб проводнику было сложнее пытаться выцыганить мзду, более высокую, чем «50». Этот поезд ожидали уже на Gare du Nord очень специфические люди, в которых опытный мой глаз еще в первый раз признал русских эмигрантов. Выглядели они, как правило, чопорно и старомодно. Большинство из них пользовались поездом для осуществления своих мелких гешефтов. Родственники посылали им, может быть, икру, матрешек и деревянные ложки. Во всяком случае, когда поезд, выпуская пары, подползал, они бросались к вагонам и тащили из них тюки, ящики и чемоданы. Мне передавали скромный конверт.

Внутри Северного вокзала, хотя ясно, что в 1993 году составы влекли сюда не паровозы и даже не тепловозы, но полноценные электровозы, воняло едким сырым паром. Было впечатление, что сожженным углем. И вот я стоял в этом паре, ждал, и первое появление в моей жизни словосочетания «Егор Летов» связалось у меня навсегда, теперь уже навсегда, с этим сульфурным паром. Ибо я открывал полученные пакеты там же на вокзале, в нетерпении, поскольку душа моя уже жила в Москве, но тело и разум временно пребывали в Paris. В тот день я, отойдя в сторону, меж двумя пустыми составами чуть ли не зубами разорвал конверт. Там были одиннадцать листов письма и вырезки. Одиннадцать для Тараса Рабко было немного, потому что он писал свои письма такими огромными буквами, что на странице бывало всего по десятку строчек. Он писал как бы для слепых, чтобы его могли читать без лупы. Тарас писал мне в тот раз, что нам нужно обратить внимание на Егора Летова и затащить его к нам (Тарас в это время занялся регистрацией Московского отделения НБП), что Егор Летов — идол молодежи, что он панк-идол, что если мы его привлечем, то к нам придет целое поколение панков. Поскольку Летов не только музыкальный идол, но и властитель дум русских панков. Юный гений Тарас Рабко оказался прав, и, действительно, Летов своим личным примером привел в зарождающееся движение вначале десятки и сотни, а в конечном счете — тысячи людей. Роль Тараса в организации национал-большевистского движения очень сильно недооценена, сам он скромно и молча ушел от нас по своим причинам, скорее, даже не ушел, но отошел в сторону, к тому же его в те первые годы заслонял своей тенью более яркий, но и более поверхностный Дугин. Впрочем, я слишком забежал вперед… А тогда я стоял в сульфурных парах и вынимал из грубого советского конверта газетные вырезки, прихваченные чуть по краям советским клеем, канцелярская культура моей Родины в те годы была грубой. В одной из газет в интервью Летов делился с журналистом впечатлением, которое оказала на него моя книга «Дисциплинарный санаторий». Он цитировал мою книгу с восторгом. Как раз тогда в 1993-м она и вышла в издательстве «Молодая гвардия» под одной обложкой с «Убийством часового». Так вот слились сульфурные пары в моём чувственном мире с Егором Летовым.

Первая живая встреча с Летовым состоялась в московской «двушке» вблизи метро «Измайловский парк». Точнее, вдали от метро, потому что помню, что нам пришлось ночью бежать к метро через этот самый парк довольно долго. Все тот же Тарас был со мною. Явившись по данному адресу, мы нашли сибирских панков в обычном, как оказалось, для них загуле. В коридоре лежал парень в бессознательном состоянии, из ванной доносились шумные стоны любовной пары. В большой комнате вокруг составленных вместе столов без скатерти сидели сибирские панки, но Летова среди них не было. Помню Манагера, помню, что был Роман Неумоев и музыканты «Гражданской обороны» и «Родины». Вскоре Летов пришел, мы познакомились, он сел рядом, и вдруг их всех втянуло в водоворот теологического спора. Насколько я мог судить, их познания в теологии были познаниями недавно соприкоснувшихся с религией советских ребят, но они изо всех сил изгибались и изощрялись в казуистике, как будто опытные спорщики. Спор сопровождался распитием исключительно водки, в качестве закуски служили, помню, салаты на бумажных тарелках. Столы, как я уже упомянул, были без скатерти, квартира выглядела не просто бедно, но так, как будто ее посетила бригада судебных приставов, не оставивших хозяевам ничего лишнего. Голая и убогая, короче говоря. Но они же были панки, и в этой квартире их принимал, видимо, хозяин — московский панк, потому аскетичность, видимо, была желаема и приветствовалась как правильный образ жизни. Когда мы с Тарасом бежали через парковый лес к метро, мы обменялись мнениями: Егор нам понравился, он был немногословен, зол, его слушали с уважением, хотя и, не раздумывая, возражали. Его облик: длинные волосы, усы, бородка, затрапезные простые очки, его скоромная тощесть — все располагало к нему. Даже церковный спор к нему шел, в нем присутствовала какая-то монашеская простота, простота религиозности. Или религиозность простоты. Мы не сумели в тот первый раз, как говорят, «загрузить» Егора создаваемым движением, то есть Национал-большевистской партией. Но были уверены, что нам удастся это сделать. Главное, что мы с ним познакомились, так мы решили. От этого эпизода остался запах водки и салатов из бумажных тарелок.

Следующий эпизод в моем личном видео под названием «Красный Егор» — это демонстрация 1994 года, совместно с Анпиловым. От нее осталась блистательная фотография, достойная быть агитационной открыткой. Рабко, Летов и я идем, выбрасывая вперед сжатые кулаки — рот-фронтовское приветствие. Мой и летовский кулаки слились в один. Мы даже еще не имели своего флага. У нас общекоммунистический флаг с желтыми звездой и серп-и-молотом в углу. Мы ведем с собой довольно внушительную толпу молодежи. Как левой, так и правой, а еще более молодежи незаряженной, летовские панки, прослышав, что «Егорушка» будет петь вживую на Воробьевых горах на митинге Анпилова, стеклись со всего города. Они идут плотной стеной за нами, выбегают со всех сторон, чтобы благоговейно хотя бы взглянуть на своего идола, некоторые протягивают ему «фенечки». «Егорушка, на фенечку!» — потупясь протягивает амулет юная квёлая особь. И, краснея, убегает. С нами идут и правые, так как весь 1994 год мы усиленно налаживали отношения с Баркашовым и РНЕ. К тому же, благодаря Дугину, у нас широкие знакомства в среде отмороженных культур-фашистов. Потому, что идти в одной колонне им нелегко, время от времени одна из сторон подбегает делиться ко мне своими эмоциями. Здоровенные фашизяки с отвращением смотрят на девочек с фенечками. «Эдуард, можно мы их отмудохаем?» — предлагает мне один из них. «Ни в коем случае, нельзя, табу, вы испортите нам все наши наработки. Ваш враг — власть, а не неформалы». Панки более миролюбивы, но и они жалуются.

— Егор, это правда, что мы примкнули к фашистам? — хмуро требует ответа паренек с синим ирокезом. В воздухе висит угроза. Будто бы не то «Черная сотня», не то «Память», не то даже РНЕ планируют нападение на нашу колонну.

Мы все-таки доходим до Воробьевых гор. Там стоит грузовик и уже начался митинг. Грузовик такой заводской, такой замасленный и грязный, что, может быть, он был жив и в 1917 году и с него, может быть, выступал Ленин. Мы под дружные приветствия, крики и свист присоединяемся к толпе коммунистов и панков, часть их собралась здесь и ждет Егора. Крики: «Егор! Егор! Летов! Летов! Летов!» «Я же тебе говорил, Эдуард, — весело блистает очами Тарас. — Егор для русских панков круче Джонни Роттена». Дальнейшие события подтверждают мнение Тараса, моего комиссара тех лет. У него была в те годы простая рассудительность и отличная политическая интуиция. Митинг происходит по общей для всех патриотических митингов того времени модели. Ораторы обличают режим, сопровождая речи выкрикиванием лозунгов «Банду Ельцина под суд!». Ведет митинг Анпилов. Убей бог, если я помню, что я кричал с грузовика в тот день. Я даже не помню точную дату. Вероятнее всего, это было либо 1 мая, либо 22 июня 1994 года. Не в пользу того, что это было 7 ноября, есть веское доказательство — мы легко одеты, без пальто… Панки слушают кондовые речи сторонников Анпилова, видимо, не понимая, какого дьявола их аполитичный доселе лидер вдруг законтачил с этими коммунистическими гопниками. Время от времени они начинают кричать: «Егор! Егор!». Летов стоит со мной на грузовике. Здесь же его музыканты. Он посмеивается, хотя и озабочен техническими проблемами. Усилитель оказался достаточен для произнесения речей, однако жалок и бессилен для воспроизведения музыки. Летов выговаривает Анпилову, тот злится. Оказывается, у нас всего два микрофона. «А для музыкантов, Виктор Иваныч, что, не нужны микрофоны, инструменты же слышно не будет?!»

Анпилов выпускает к микрофону хор из трех бодрых бабушек-фронтовичек. Одна бабушка с баяном. Они исполняют сатирические частушки про Ельцина.

— Вот, — удовлетворенно слушает бабушек Анпилов. И, обращаясь к Егору: — Вот, женщин же слышно, хорошо и звонко.

Егор с отчаянным выражением лица оборачивается ко мне. Я развожу руками.

— Я не буду выступать, — заявляет Егор.

— Что можно сделать? — спрашиваю я.

— Ничем нельзя помочь. Мне сказали, что будет все нужное оборудование.

— Я буду держать микрофон перед гитарой, — заявляет Анпилов. — А ты Егор, пой вот в этот! — И он объявляет: «Егор Федорович Летов! Сын коммуниста», — и что-то еще говорит, чего моя память не удержала. Егор действительно сын руководителя КПРФ в городе Омске.

— неожиданно исполняет Летов. Панки гудят, кричат, вопят. Непонятно, они в негодовании или в восторге.

Затем происходит многотысячная сцена на местности с участием панков и грузовика с Егором, со мною, Анпиловым и еще десятками лиц на борту. Развивалась эта акция следующим образом. Летов исполнил «Все идет по плану» и «Дурачка», то есть свои хиты того времени. Последние аккорды отзвучали. Анпилов проорал в микрофон объявление о митинге, долженствовавшем состояться в следующий раз, дал координаты, то есть место и время. Пока он это говорил, нам уже пришлось сбросить нескольких панков с грузовика современности, куда они пока еще тихо, но настойчиво карабкались. Егор задергался.

— Надо уезжать. Быстрее. Мои фанаты, надо их знать. Сейчас они все полезут сюда, общаться.

Егор, по моему твердому убеждению, боялся своих фанатов. Я наблюдал его страх не раз, особенно перед концертами. Он был, без сомнения, по психотипу — интроверт и поэтому выходил на люди с ужасом. До тех пор, пока не оказывался на сцене: там он впадал в транс, глотал из бутыли водку, как шаман жует свои мухоморы. Там он отбивался от них своей… Я хотел употребить слово «музыка», но не музыкой, но криками и надрывом. Я понял опасность.

— Надо срочно уезжать, — сообщил я Анпилову.

Он ввязался сразу в несколько разговоров, нудных, как резина, выслушивал жалобы и просьбы своих медлительных и истеричных сторонников.

— Счас, Вениаминыч! — обронил он.

— Виктор Иваныч, вы не знаете, что такое толпа панков. От переполненности чувством любви к Егору, они сейчас разорвут его на куски, а потом нас с вами на закуску.

Вдвоем с бывшим депутатом ВС СССР Вавилом Носовым, крепким сибирским мужиком, мы сорвали с борта грузовика увесистого грязного панка в красном платке, он выглядел как пират, и без жалости выбросили его за борт. Там было кому его подхватить. Панкам эти кувыркания привычны. Во время нескольких концертов Летова нацболы исполняли обязанности службы безопасности. Я тоже был на сцене. Мы хватали взобравшихся на сцену панков, я и мой охранник Костя Локотков, и бросали их в зал под радостные крики снизу.

— Где водитель? — Анпилов, показалось мне, понял, что это не шутки. Толпа есть зверь.

— Я здесь, — отозвался мужичок в фуфайке. Он, оказывается, копался под капотом своего, право слово, допотопного чудовища.

— Давай, Иван, гони!

— Сейчас, сейчас, завести надо. — Иван быстро прошагал к кабине, вынул из-под сидения, о ужас, невиданное мною с 50-х годов приспособление для запуска двигателя — изогнутую коленом ручку — и ринулся к переднему бамперу. Дернул раз, еще раз, еще, мотор затрясся и испустил облако вонючего сизого дыма.

Теперь уже десяток панков висели на бортах

— Егор! Егор! Подойди! Егор, дай тебя потрогать! — там были и девки.

— Гони! — крикнул я.

Шофер был уже в кабине, и грузовик резко рвануло. Стойки допотопных микрофонов, флаги «Трудовой России» и мы все от резкого толчка покатились к кабине ископаемого грузовика. А он сдвинулся с места и поехал по аллеям Университета. Очень не быстро. Видимо, на заводе, откуда его вызвал Анпилов, он передвигался только внутри заводской территории на недальние дистанции.

— Ура! Ура-а-а-а! — закричали панки и ринулись за нами.

— Быстрее! Гони! — кричал я, стоя над кабиной водителя и ударяя в нее кулаком. — Они нас линчуют, гони!

Водитель дал газу.

Со стороны все это массовое действо напоминало, видимо, съемки масштабного фильма о революции или как минимум о массовых беспорядках. Только атрибутика и костюмы участников были до дикости смешаны. Послевоенный, а то и дореволюционный грузовик, засаленную широкую платформу в масляных пятнах, с красными флагами по ветру и группой страннейших личностей на ней преследовала многотысячная толпа диких панков из конца XX века.

Водитель жал на газ, сизый дым рвался из-под капота. Расстояние между бежавшей широким фронтом по аллеям университета толпой панков и грузовиком увеличивалось. Егор сиял. Простецкий Вавил Носов, коренастый, со сломанным вопреки или благодаря фамилии носом, не понимал происходящего.

— Дикие какие у вас товарищи! — сказал Вавил Носов.

Что мы ему ответили? Видимо, ничего не успели, так как мотор допотопного грузовика заглох, и мы остановились.

— Ура-а-а-а! — захлебнулись в радостном реве панки и прибавили ходу.

— Я задержу их, — сказал Анпилов, выпрыгнул из грузовика и побежал на панков с широко растопыренными руками, как будто мог весь их фронт зацепить этими руками и остановить.

— Товарищи панки! — закричал Анпилов. Его голос покрыл рев панков. И в этот драматический момент на всех парусах и парах из-за поворота навстречу нам вырвались три милицейских автомашины. Они промчались мимо нас, развернулись лихо налево, встав правым бортом к бегущим панкам. Из автомобилей выскочили милиционеры и почти в тех же позах, руки растопырены («Как ловят кур, — хохотал Тарас Рабко. — Эдуард, Эдуард, посмотри, как кур ловят!»), побежали на панков. В этот момент грузовик завелся и мы поехали, все так же против движения, нарушая все правила. Мы с Тарасом и Летов с музыкантами соскочили с грузовика где-то недалеко от метро «Университет». И пошли к метро, весело обмениваясь впечатлениями.

Грустную историю умирания моей матери Савенко, в девичестве Зыбиной Раисы Федоровны, можно начать в любом месте, стартовав со дня смерти отца, а именно с 25 марта 2004 года. Но я начну эту историю телесной и духовной деградации с записи от 1 декабря 2007 года в моем дневнике.

Последние годы я имел ужасную привычку коротко конспектировать разговоры с матерью. Литератор во мне никогда не дремал, ведь я вел записи в блокноте даже лежа под огнем пулеметов в ночь с 3 на 4 октября 1993 года у технического центра Останкино. Запись разговора от 14 декабря, речь идет о необходимости взять ей сиделку. Я хочу это сделать, настаиваю, мать противится:

20 декабря 2007 года. «Звонила из Харькова Лариса, та, что ухаживает за матерью от Красного Креста. Мать совсем не встает и не ела с понедельника. Вот так, еще не хватало, чтобы мать умерла голодной смертью. Завтра стану звонить матери, уговаривать ее принять сиделку».

21 декабря. «Боюсь, чтобы не упасть. Я же не хожу вообще, и в памперсах. Вчера приходила тетя Валя, приносила мне борща. Тетя Валя не та…» Мой комментарий: «Тяжелое впечатление. Еле говорит. Опять упала. Лариса приходит к ней по понедельникам и четвергам. „Я на все согласна…“ Мать умирает, ноги отнялись, и говорит уже невнятно. Умирает. Печально это».

22 декабря. «Разговаривал с Ларисой. Выяснилось то, что и так было ясно: мать — тяжелый упорный параноик. Восстановила против себя своими обвинениями в кражах всех соседей и друзей. Вонь стоит там ужасная. Лариса приносит ей еду в понедельник и четверг. Оставляет рядом с постелью суп в банке, мясо, хлеб. „Ест она хорошо и сердце у нее хорошее“, — сказала Лариса, когда я предположил, что мать скоро умрет. „Соседи с первого этажа пришли, подняли ее, а она сказала, что они пришли и украли у нее простыни“, — сказала Лариса угрюмо».

В тот же день: «Позвонил полковнику Алехину. (Мой друг, в свое время — пресс-секретарь генерала Г. Трошева, участник второй чеченской войны.) Тот обещал найти женщину, которая будет приходить к матери хотя бы дважды в неделю, мыть ее и кормить. Это помимо Ларисы».

25 декабря, 23 часа. «Сейчас говорил с Ларисой из Харькова, той, что ходит к матери. Она водила к матери Елену Георгиевну, сиделку, которая будет смотреть за матерью. Мать потеряла разум. Сказала Елене Георгиевне: „Вот сын тут поселил людей. Они песни поют. И Лариса с ними“. Лариса: „Я боюсь с ней (с матерью моей) оставаться. Лежит, смотрит колючими глазками. Вдруг ей что-нибудь в голову придет. Еще даст по голове“».

27 декабря. «Отправил деньги Ларисе П., той, что носит матери продукты. На её адрес. Она будет платить сиделке Елене Георгиевне».

29 декабря. «„Я уже чуть руки на себя не наложила. Он включил радио, всех поднял“. (За голосом матери слышно: „На единичку, на первый канал. Сделала тише“. — „Чуть-чуть“.) Мать: „Лена вон уходит, телевизор у меня не работает“. Голос Лены (Елены Георгиевны): „Завтра приду с утра“. Мать: „А на кухне ничего нет, выключена плита?“ Из дальнейшего разговора с матерью выясняется, что якобы к ней приходил какой-то Димка, „музыку включал, принес апельсин и надгрызанный кусок торта“. Якобы сын одной из соседок. На самом деле — призрак, плод ее воображения. Никакой Димка в доме не проживает. Затем мать пожаловалась, что никто к ней не приходит. Я сказал матери, чтобы она перестала верить в то, что у неё крадут её вещи. Она бубнит свое, и приходят к ней, мол, мало, всего на два часа».

5 января 2008 года. «Я позвонил своей потерявшей разум маме. Ужас! Она сказала, что лежит голодная и не знает, когда придет сиделка. Затем оказалось, что сиделка придет все же завтра. Мать: „А что, твои ребята продают мои вещи?“ Я: „Ты что, мать, с ума сошла?“ — „Продают, продают“, — сказала мать убежденно».

12 января. «„Завтра меня отправят в лагерь. Местное начальство“. Я: „Откуда ты узнала, какой лагерь, мама?“ — „Через пол даже слышала. Отправят. Вечером они заседали. Рады стараться. Лена пришла ко мне. Лена будет готовить. Принесла мне квитанцию за телефон. Все оплачено…“ — „Плохо мне… Ни написать ничего не могу. От Нины Курышко пришла открытка (Н.К. - реальный персонаж, в начале 50-х жила с нами в коммуналке, была студенткой), просит номер телефона. Отправят твою мать туда, где Макар телят не пас“. Я: „Не выдумывай“. Мать: „Говорю то, что я слышала через пол. Я уже ничего без помощи кого-то не могу сделать. Мне нужна нянька… А Лена хорошо готовит. Поцелуй внука. И Катю. Послезавтра меня отправят“. То есть у матери идея, что ее отправят в некий лагерь для пенсионеров. Якобы она слышала некое заседание местного начальства через пол. Да! Разговаривал я с матерью десяток минут, больше не осилил. К тому же телефон хрипит и мать говорит невнятно».

Тот же день, но вечером. «Позвонил Ларисе в Харьков. От разговора с этой нормальной хохлушкой, здравомыслящей, простой, как-то хорошо мне стало. И мне было приятно с ней разговаривать, и ей со мной. Плюс я знаю ее. Она опрятная, среднего роста, хорошего сложения, симпатичное лицо, сыну 19 лет. Я как-то отдохнул, говоря с ней. Спасибо ей. Она ходит к матери два раза в неделю, а Елена ходит пять раз. Лариса говорит, что они уложатся в те деньги, что я послал, в два месяца. От матери воняет жутчайше, сказала Лариса. Ключи она держит, не дает, потому простыни ей приносят СВОИ эти две украинские женщины. Господи, я получил удовольствие от разговора с нормальной женщиной. Она реалистична, не лукавит, не рисуется, не ханжа, говорит буднично, но участливо о моей матери».

16 января 2008 года. «В 08.31 меня разбудил звонок по мобильному. Чистым голосом моя мать сообщила мне, что я должен защитить ее от соседа. Фамилии назвать она не могла. „Он ходил одно время в военном. А сейчас перевез сюда и детей. Он хочет отобрать у меня квартиру“. — „Как его зовут, мама?“ — „Не знаю“. — „В какой квартире он живет?“ Подумав, мать ответила: „Там же, где и я“. — „Хорошо, 4 сказал я, — я позвоню Ларисе“. — „Не надо Ларисе, — сказала она. — Сразу на горячую линию“. — „Хорошо“, — согласился я и отключил телефон».

19 января. «„Тут одна говорит, что ее Леной зовут, но она не Лена. Здоровье? Да ничего. Сейчас меня искупали и постригли. Маникюр будем делать… Зрение мое ж ухудшилось… Сыночек, я не хочу уходить из этой квартиры, а то я с ума сойду. (Сзади голос щирой украинки по звучанию. Новая сиделка „Лена“ подошла: „Вот твои очки“.) Сынок мой, как я рада… (длительная пауза)… Это не твой голос… это не ты…“»

Именно в те же дни, когда мать моя сошла с ума, происходила и вторая, а точнее по важности первая трагедия моей жизни: моя жена Катя Волкова отвернулась от меня. 6 января ночью произошел разрыв. А 13 января она уехала беременная Сашкой с Богданом (четырнадцать месяцев от роду) в Гоа, Индия. Эта книга о мертвых, потому ее героиней не может быть Катя Волкова, однако поскольку одновременно с естественным по сути своей умиранием моей восьмидесятишестилетней матери, совершалась и иррациональная трагедия с женой, то я думал в те дни о них вместе, о двух моих женщинах: о матери и о жене. Вот запись от 20 января: «А какой ангельский, очищенный голосок стал у моей матери! Потому что она совсем потеряла рассудок, с ней стало легко. И разговаривать тоже. Она со всем соглашается. Потеряв рассудок, она потеряла тяжесть, хрипоту. Она радуется моему звонку. Передает приветы Богдану и Кате. Она радуется тому, что ее помыли и остригли. До того, как она потеряла рассудок, она была тяжелая и подозрительная. А теперь она светлая.

Хорошо бы Катя потеряла остатки разума и вышла бы тогда в сияющее небо над облаками, куда подымаются самые высотные самолеты. А то сегодня Катя потеряла лишь причинно-следственные связи между частями рассудка, он у нее спутан, мокрыми и грязными колтунами в волосах женщины-бродяжки. Хорошо бы Катя поднялась туда же, куда моя мать поднялась. Она приобрела бы звонкий, счастливый потусторонний голос, а не ходила бы мрачно хромой волчицей.

Думаю, у меня хорошо, даже блестяще получились характеристики женщин моей жизни. Мама — звонкоголосая очищенная святая, поскольку совсем потеряла рассудок. Счастливая она стала. Катя — фурия и хромая волчица, потому что не совсем потеряла разум, он только у нее свалялся, спутался… Я, попавший в эту семью обывателей (Катя и ее мать), как ангел, попавший в общежитие строительных рабочих. „А на хер тебе, парень, крылья?“ — спрашивают работяги, придавив мои крылья своей жратвой. Кастрюлями придавив. Если первое время жизни со строителями-гопниками я их удивлял, и они стеснялись, то с течением времени перестали стесняться своей сути, своих кастрюль. А еще когда у одной из них от меня родился ребенок, тут они и вовсе распоясались. Почувствовали себя не то что на равных — выше. Я-то неуклюж в бытовке с крыльями… Почему моя мать и моя жена свихнулись одновременно, хотя и находятся на разных стадиях потери рассудка?»

26 января. «Мать: „Мой президент решил мне не давать на питание. Меня искала бухгалтер: „Раису Федоровну увидите, скажите: он на вас зол и не хочет вам давать деньги“. Все получают по четыре, а мне — одну… Я рада, что ты жив. А то тут ходят слухи, и картинки показывали“. (В звуковом фоне слышно, возится сиделка Лена.) „Лежу как бревно. Кормят меня. Тут показывали в цветах его и тебя. Ты его кормишь, он не хочет. И кошку. Ты насильно кормишь Богдана. Шкурка на нем, как на кошке. Я задыхаться стала. Вот так я и живу. Плохо мне, плохо. Да, неважно… Я целую тебя. Я волнуюсь. Меня, наверное, искупают сейчас. Встала на днях… И тут же на меня гром и молния набросились… Главное, нашли мою девичью фамилию и стали склонять…“»

29 января 2008. «Вчера разговаривал с Ларисой, 1-й сиделкой матери. Прихожу, говорит, утром к ней, а она лежит такая вымытая. Я ей комплимент. А она говорит: „Я за пенсией собралась“. Мать „видит“ детей в соседней комнате и ребят. „Лена купала ее в ванной, а она гадит под себя и бросается дерьмом. Лена (Елена Георгиевна) не обижается“, — говорит Лариса. Лариса разговаривает со мной явно дружелюбно и с удовольствием. Так что совесть моя спокойна. Мать имеет сиделок семь дней в неделю. Теперь это будет стоить мне дороже чуть, потому что сиделка номер 2 Елена не всегда все успевает, и будет оставаться на дополнительные часы. Когда же мать прочно потеряла рассудок? Тогда же, когда и обезножила. Накануне нового 2008 года.

Лариса сказала: у матери к руке привязаны ключи. В конце разговора мы сошлись на том, что моя мать, потеряв рассудок, стала добрее и светлее, а раньше была мрачная и злобная, как волчица…

Думаю: это настолько моя биография — эти сошедшие с ума две матери: моя мать и мать моих детей, такая органично моя биография, что даже оторопь берет, но и ясно, что только такая трагедия и могла меня постигнуть. Только такое комплексное испытание и могло мне быть послано».

2 февраля. «У меня сил нету. Я уже умереть хочу. Здоровье не выдержит. Как я выдерживаю. Не вижу не слышу… Одна я. Зачем это нужно, и мне и окружающим. Такое у меня состояние… Не знаю, какое число, какой месяц, какой год. (Я ей сказал дату, громко и отчетливо.) …Я задыхаюсь. Да разве мне до этого…» Комментарий: «Моя мать сегодня видимо вернулась временно в разум. Хрипит и звучит еле-еле и отчаянно».

9 февраля. «Сейчас звоню матери — никто не отвечает. Но у нее в это время и сиделка. Да и сама она лежит. Вероятнее всего, сиделка решила ее помыть до моего звонка. А может, сиделка еще не пришла, а мать померла? Всякое может быть.

Полчаса прошло. Дозвонился. Оказалось, трубка была плохо положена. Мать звучит ужасно. Фразы нечёткие. „Я тут живу при гостинице. Я уже хочу умереть. Встать не могу. Сейчас кушать буду“».

23 февраля. «Набрал мать. Она не берет трубку. Видимо, опять трубка не лежит как следует на телефоне. И еще набрал. Только хрипы ужасные. Сорок минут набираю мать. Ноль толку. Наконец дозвонился. Картина выясняется печальная. Она не узнала меня(!). Только под конец разговора опознала. Первая ее фраза мне: „Вчера умер отец Эдика. Передайте ему, что умер отец Эдика…“ (Отец умер четыре года тому назад). „Как Аня себя чувствует?“ (Моя первая жена умерла 18 лет тому назад.), А что мне быть разговорчивой… Вчера не могла найти прясло». Я говорю: «Вчера у меня был день рождения. Я ходил в театр…» — «Да…» — говорит она рассеянно.

В тот же день, к вечеру, 21:25. «Сейчас звонил Ларисе. Мать угасает. Лежит в ужасном виде. Уже сама даже воды не пьет. Хлеб под себя подгребает. Шапочку какую-то идиотскую надела. Долго она не протянет, говорит Лариса. Месяца два, разве что. Ну что ж, похороню, очищу квартиру. Выкину всё, или почти всё».

5 марта. «Звонил матери. Различил только одну связную, но загадочную фразу: „Надо держаться, приедут эти американцы“. Я ее все меньше понимаю. Рассудок у нее фрагментарный».

8 марта. «„Все нормально. Я уже рада умереть. Богдан где?“ Мать произнесла только эти три членораздельные фразы. Последняя: „Богдан где?“ удивительна, потому что я старательно умалчивал, что Катя уехала в Гоа и увезла Богдана. Но умирающая, видимо, имеет свою информацию, прямо из космоса. Она все же, видимо, приняла внука как главное событие своей жизни последних лет. Я поговорил и с сиделкой Еленой: „Кушает она плохо, жует, но не лезет в нее. Позвоночник — весь пролежень, в гное, кожа кое-где сошла. Одежду не меняем, выбрасываем. Только на сердце и держится. Я уже не понесу ее купать сегодня… Кровотечение у нее. Отек внутренних органов…“

Такое впечатление, что придется мне очень скоро в Харьков отправляться, даже в течение недели. Сразу стало как-то тихо и грустно. Любил ли я свою мать?.. Испытывал благодарность, что родила? Да».

9 марта. «Вчера Дима Сидоренко (охранник) высказал предположение, что меня в Украину не пустят русские, потому что я должник (Лужкову должен 500 тысяч), а недавно вышло некое постановление по этому поводу. То есть я не смогу похоронить свою мать, как не смог похоронить отца».

10 марта. «Звонил Ларисе. У матери все выделения кровавые. Лариса думает, что у нее был рак. Она гниет вся, и изнутри, и снаружи. Запах невыносимый. Еду ей уже не покупают. „Пища плохо проходит. Там уже такие пролежни! Кожа отдирается. Там кости видны. Проживет меньше месяца. Начала пить воду. И захлебывается. Одни мощи лежат. Открываю двери. Смотрю — шевелится или нет. Руки еле-еле шевелятся…“»

12 марта. «Смотрю, как спиливают постепенно дерево, затенявшее мне четыре года свет и жизнь. Захватывающее зрелище. Мужик в шапке и спортивном костюме, сильный, бензопилу порой одной рукой держит, вытянув вперед, а в ней ого-го килограммов…

Мужик спустился наземь, не дорезав две высокие ветки. Можно сказать, основной ствол… Нет, опять полез в коляску крана…

Да, все рано или поздно происходит. Дерево это они, кажется, решили извести совсем. Оно торчит обрубком до крыши двухэтажного здания, а работяги все не успокаиваются, и режут его теперь на уровне первого. Когда-то я мечтал, чтобы его срезали, а теперь мне даже жалко его. Дело в том, что из-за него было темно в квартире. Свалили! — стоят на стволе. Обвязали тросом оставшийся ствол дерева. Сейчас, видимо, слезут и станут пилить его на уровне почвы».

13 марта. «В 12:45 позвонила Лариса. Она пришла и нашла мою мать, САВЕНКО Раису Федоровну, мертвой. Попытаюсь поехать в Харьков. Миша (охранник) пошел за билетами. Я лег в темноте… и внезапно немного поплакал. Круглый сирота я теперь… исчезли какие-то нити».

Старуха лежала на диване. Она была похожа на увеличенную корку черного хлеба, надолго оставленного на солнце. Она была черна и местами желта. Рот у нее был приоткрыт, и оттуда выпирали огрызки металлических зубов. Челюсть была подвязана платком, но рот от этого не закрылся. Дело в том, что старуха умерла одна, никто при ней не находился. Умерла она с открытым ртом. Нашедшая ее мертвой наутро сиделка попыталась закрыть рот, но было поздно. Старуха была похожа на труп старухи, который он видел когда-то в центре опознания трупов под Вуковаром, в Сербии, ту старуху, правда, перед смертью пытали.

Старуха была его матерью. И это он был виноват, что у трупа не был закрыт рот. Будь он хорошим сыном, он бы присутствовал в момент смерти матери. Держал бы ее за руку… Закрыл бы ей рот. Но он был плохим сыном, потому приехал наутро…

Ему еще удалось приехать, его пропустили через границу обе стороны, и Россия, и Украина. Могли бы не пропустить. Россия — потому что он должен мэру Лужкову по суду пятьсот тысяч рублей, недавно они ввели закон, по которому должники не могут быть выпущены за границу по воле судебных приставов. Украина… Украина не пускала его на свою территорию последний десяток лет. Он был в черном списке, среди «врагов» Украины, но вот с полгода назад список аннулировали.

В последний раз он говорил с матерью шесть дней назад, восьмого марта. Она сумела сказать лишь три членораздельные фразы, все остальное был шум подсознания. Последняя фраза была: «Где Богдан?» Мать потеряла разум пару месяцев назад, но не потеряла метафизической связи с внуком. И правильно поставила вопрос: где внук? Хотя он, ее сын, врал, что жена с ребенком у бабушки, в Тольятти, на самом деле единственный поздний внук умиравшей был черт знает где, на другом боку глобуса, в столице хиппи и наркоманов, в Гоа, куда его увезла вдруг превратившаяся в оборотня жена стоявшего у трупа матери. Внук находился там уже два месяца, неизвестно с какими людьми. Жена его в довершение всего была опять беременна, на пятом месяце. Старуха уловила метафизическое дрожание в той части ее уже не работавшего мозга, которая отвечала за Богдана. Где Богдан? Не как он, но где он? Все правильно.

Стоявший над трупом был не только сын умершей старухи, отец украденного ребенка и муж красавицы, превратившейся в оборотня, но был еще и лидером запрещенной партии, ее основателем и бессменным вождем уже пятнадцать лет. Он принадлежал партии больше, чем отцу, матери, жене и ребенку. Ну ладно, мать и отца он бросил давным-давно, в 1964 году, но ребенка! Но жену! Жена постепенно отдалилась от него сама, и в конце концов фактически отреклась от него, как жена от мужа — врага народа, ожесточилась до степени непонятной ненависти и наконец, схватив сына, убежала в бессмысленную землю, где больше пошлых русских, чем серокожих индийцев. Что она там делает все это время? Можно надеяться, что у нее хватит благоразумия не употреблять наркотики, ведь она беременна. Можно надеяться, с поправкой на то, что она не благоразумна по природе своей… Партия. Партийцы погибали и сидели задело, которое он начал, в тюрьмах. Потому они были ему ближе, чем жена-красавица, превратившаяся в оборотня.

Женщины, соседи и сиделки, вытащили из-под трупа подушки. Его охранники, прибывшие с ним из Москвы, подняли легкий труп старухи вместе с одеялом и понесли вниз. Там у подъезда уже стоял на двух табуретах легкий, несерьезный гроб. Положили труп вместе с одеялом в гроб. Подоткнули куски одеяла под старуху. Голова старухи свалилась на одну сторону, понадобилась подушка. Побежали наверх за подушкой. Терпеливо ждал похоронный автобус. Подошли несколько старух и стариков и наклонились над гробом. По обычаю, им дали конфет из вазы.

Пока ходили за подушкой, он огляделся и внюхался в воздух. Здесь уже была весна, пахло сыростью, как у женщины между ног после оплодотворения. Дом был жилищем бедных людей, простых людей, как и вся эта окраина, когда-то названная «Новые дома». Родители прожили здесь сорок лет. Что же они делали все эти годы? Жевали, покупали одежду, запасали картошку, чинили крышу, так как у них был последний этаж. Бр-р-р! какую отвратительную жизнь они прожили, лишенную событий. Какой он оказался молодец, когда убежал из родного города, сломя голову, не понимая зачем, но следуя инстинкту. Какой провидец, какой молодой гений он был, убегая. Как все правильно устроил. Пошел дождь. Не сильный, потому лицо старухи прикрывать не стали.

Принесли подушку. Подложили под голову старухи. Долго возились с головой, которая упорно не хотела лежать прямо. Мать не носила при жизни платков, и теперь на ней было целых два платка, один на голове, другой удерживал челюсть. Она бы возражала против платков, если бы ей пришлось устраивать собственные похороны. Она носила шляпы, но шляпа на трупе выглядела бы неуместно. Мать до последних месяцев красила губы, покрывала ногти лаком. В той комнате, где он провел ночь, так и осталась у трюмо бутылочка с лаком для ногтей. Мать бы, если бы ей пришлось устраивать собственные похороны, обязательно накрасила бы себе губы и ногти.

— Все? — спросил водитель автобуса, он же единственный могильщик или служащий похоронного бюро. Человек тринадцать-пятнадцать, среди них он — сын старухи, трое его охранников, приятель-полковник и приятель же, местный авторитетный предприниматель, отсидевший за решеткой внушительное количество лет, сиделки и соседи, согласились, что все. Водитель вынул из автобуса крышку гроба и закрыл старуху. По обоим концам крышки торчали два приготовленных гвоздя. Могильщик с большим искусством, в хорошем, трагическом, ровном ритме вогнал эти гвозди до половины в гроб. Вогнал стильно, без нервных мелких стучаний, а уверенно и строго несколькими ударами каждый. Стук судьбы, роковой звук. Его охранники подняли гроб и вдвинули его в автобус. Он было предложил семидесятишестилетней тете Вале руку, чтобы она вскарабкалась в автобус вслед за гробом, но водитель сурово остановил его:

— Отсюда нельзя. Плохая примета. Войдите в боковую дверь.

Они вошли. Его охранники, сиделки, тетя Валя, две соседки, одна со вздутыми ногами. Остальные уселись в «шевроле» авторитетного. Водитель рванул разумно и умело покатил, отбрасывая пространства.

Он смотрел на гроб, в котором уплывало физическое тело женщины, которая родила его целых шестьдесят пять лет тому назад. С шестидесятичетырехлетием она его еще поздравляла по телефону, а к шестидесятипятилетию уже забыла, кто он такой. Когда он позвонил ей, чтобы поздравить с днем Советской Армии 23 февраля, она что-то лепетала в ответ, а потом вдруг сказала:

— Скажите сыну, что его отец умер!

— Мама, это я, твой сын, — заметил он, — а отец умер четыре года назад.

— Да-да, скажите ему, — ответила она и он заторопился закончить разговор. Ему стало неприятно глядеть в ее бездну.

И вот — последний путь. Он, видимо, чувствовал все, что чувствуют в таких случаях простые люди. Но поскольку был совсем не простым человеком, то чувствовал неглубоко. Не до слез, не до мурашек по коже. Если бы он хотя бы напился накануне, может, слеза-другая накатилась бы на глазное яблоко, и он сморгнул бы их. Но он не много выпил накануне, не случилось. Более сильным чувством, чем печаль (а он был печален), было, скорее, удовлетворение от того, что труп вывезен из квартиры и едет прямым ходом туда, где и полагается быть трупам — в крематорий-колумбарий. В конце концов, он почти сделал дело, ради которого приехал.

Он бегло пробежал по годам их совместной жизни, там не было печали — была молодая мать его, и был он — мальчик, чужой и, видимо, неприятный, хотя ловкий и, как сейчас говорят, «харизматичный». Таким, наверное, будет и Богдан, его поздний сын — чужим всем и одновременно соблазнительным… Из-под крышки гроба, он заметил, торчит часть цветка-гвоздики. И кусок одеяла — верблюжьего, таких уже не производят. Одеяло сгорит вместе с нею и присоединится к ее праху. Праха там будет всего ничего, мать высохла до тридцати с лишним килограммов.

Вдруг он почувствовал облегчение. Некая биологического свойства свобода опьянила его легкие. Все, я один, один, один! Как у скафандра водолаза, от меня отрезаны теперь все шланги, и я куда хочу, туда и поплыву.

Куда ты там поплывешь, одернул он себя. Куда? Ты давно освободился от них, давно перерезал шланги. Старуха, умершая в украинском городе, есть для тебя лишь эпизод в твоей подвижной жизни. Ты хоронил юных, что тебе смерть старухи! Не далее как в декабре ты стоял на заснеженном кладбище в подмосковном Серпухове, в мерзлую землю опустили гроб партийца. Он не дожил до двадцати трех лет. Его убили милиционеры за то, что он был членом твоей партии. Проломили череп бейсбольной битой. Вот там на кладбище ты неслышно всхлипнул. В нос, осторожно, чтоб никто не видел. Там были журналисты. Не мог же ты заплакать, железный вождь запрещенной организации! Ты всхлипнул. Никто не услышал. Сейчас ты везешь в крематорий лишь воспоминания…

Его охранники молчали. Женщины без умолку говорили о ценах на кремацию, которые поднялись, затем перешли вообще на рост цен. Русские женщины, они же украинские, высокоэффективны в соприкосновении со смертью. Они знают обычаи, не брезгуют сами обмыть тело трупа, обрядить его. Когда он с охранниками приехал с вокзала, целый женский отряд уже стучал ножами на маленькой кухне, нарезая салаты. Труп уже лежал обряженный и упакованный. Их не надо было ни просить, ни подгонять. Без оплаты, от радости жизни, куда входит необходимым элементом и смерть, они добровольно моют, обряжают, рубят, режут, варят картошку и готовят селедку. Они уже закупили десять бутылок водки и немного вина, когда он вошел в квартиру. Он смотрел на них, как на племя незнакомое, и изумлялся. Может, русские женщины презирают ежедневную жизнь и любят только праздники? А ведь смерть — это тоже праздник. Им бы каждый день похороны? «Фу, — остановил он себя, — как всегда, ты несешь ересь». Как был ты мальчиком не в своем уме, так и остался. Девочки в школе, помнишь, считали тебя сумасшедшим. Но случилось по Эразму Роттердамскому. Он как-то заметил: «Почти всегда побеждает тот, кого не принимали всерьёз». Победил ты, сумасшедший в глазах девочек — юных обывательниц. Впрочем, одновременно с едким осуждением, часть их была влюблена в тебя.

В крематории-колумбарии было спокойно. Сам крематорий выглядел несколько неуклюжим бетонно-стеклянным ангаром. Он мог бы служить в равной степени для ремонта или стоянки самолетов. Зато в колумбарии росли невысокие туи и можжевельники, голубые ели и пинии, которые обещали вскоре вырасти и создать покойникам еще больший уют, еще более терпкий запах, еще более глубокие и синие тени. Глядя из автобуса, он знал, что там есть свои аллеи и проспекты, и на одной из аллей вделана в плиту урна с прахом его отца, мужчины с недовольным лицом. После того, как кремируют старуху, урну с ее останками с примесью одеяла и одежды поместят рядом с прахом человека, которого она любила.

«На кой она его любила?» — подумал он зло. Они были верны друг другу именно потому, что у него было еще меньше жизненной энергии, чем у нее. У него были разнообразные таланты, он был музыкален, виртуозно играл на гитаре и на пианино, не в три аккорда, а сложно играл, но никто из них не повел другого на завоевание мира. Они родили его, и не воображали даже, что он окажется завоевателем. Они, в сущности, не понимали, не верили в него, и были глубоко уязвлены и поражены, когда в 1989 году его начали печатать в России, и он был встречен как большой человек. Им интересовались журналисты, в квартире, откуда только что вынесли мать, не смолкал тогда телефон. Мать сказала ему тогда мрачно:

— Твой отец такой хороший человек, почему нами никто не интересуется? — И у нее потекла по щеке слеза.

Он уже не был таким максималистом, как ранее, в те годы, когда был безвестен, уже был избалован славой, он поспешил успокоить мать ничего не значащим:

— Профессия у меня такая. — А сам думал: «Они со мною так, как с чужим, с завистью, я же их сын, почему они не чувствуют, что в моей победе есть и их победа?»

Тогда впервые он понял, что соперничают: отцы, дети, женщины с мужчинами… И вот его красивая, самая-самая красивая жена, как мужик, стала соревноваться с ним. Вот что… Он вспомнил опубликованное больше месяца назад ее интервью в популярной газете, где она, напыжившись, говорит: «Основной добытчик в семье — я…» Не говоря уже о гротескном преувеличении своих заслуг (он содержал семью, пока она была беременна и кормила ребенка, и впоследствии каждый день давал деньги по первому требованию; в целом году она проработала несколько недель, хотя, правда, ее труд исполнителя-актрисы оплачивался выше, чем его, творца), он остолбенел от этого разделения семьи. На нее — добытчицу, и его, якобы мало добывающего. И это она вынесла в желтую газету. С ней случилось перерождение в результате некоего кризиса сознания? Ей вот-вот должно исполниться тридцать четыре года. А начало ее лихорадить прошлой весной, в тридцать три, тогда она в первый раз полетела в Гоа, «восстановиться», как она сказала…

Автобус остановился, и все вылезли. Шел дождь. Сам автобус с гробом старухи уехал, чтобы сгрузить гроб с черного хода, с подъезда «только для мертвых и служащих». Водитель автобуса на прощанье сказал, что они еще увидят старуху, смогут попрощаться.

— Идите туда, — водитель указал на главный вход, довольно безобразные двери индустриального вида.

Пассажиры автобуса мертвых, они пошли к дверям. По пути на открытом пространстве площади, уложенной плитами, перед зданием крематория, к ним присоединились пассажиры «шевроле». Одна из женщин, та, у которой отекшие ноги, опиралась на палку. Его охранники поддержали ее при входе в индустриальные двери крематория, так же, как до этого свели по ступеням из автобуса.

Войдя, они оказались в вестибюле-предбаннике, голом и неукрашенном, только надписи: «Ждите приглашения в зал прощаний», «Вас вызовут» и ещё несколько в том же строгом духе дисциплины и порядка.

Они стали, как две скобки, заключающие придаточное предложение, с одной стороны: полковник, авторитет, сын старухи, а с другой — его охранники и женщины. Женщина с отекшими ногами стала говорить о том, что она за кремирование, и хочет, чтобы ее кремировали. У нее и деньги приготовлены. И ездить родственникам будет недалеко, и дешевле. Тетя Валя также склонялась к кремированию. Они беседовали будничным тоном, улыбались, когда считали нужным. Самая молодая женщина-сиделка, та, которая обнаружила мать мертвой, покинула их на время, уехав вместе с водителем. У нее была справка о смерти в руках. Но вот она вернулась и сказала, что нужно будет найти дома у старухи в ящиках документы, свидетельствующие, что место в колумбарии оплачено для двоих, иначе прах старухи не поместят с прахом мужа, а ее фотографию рядом с его фотографией — сердитого старого мужчины.

— Нужно найти, — сказала она, обращаясь к сыну старухи.

Вышел коротко остриженный, небольшой, компактный человечек в черном костюме и пригласил их в зал прощаний. Сын старухи нашел зал впечатляющим. Это был высокий сумеречный сыроватый зал с пропорциями достаточными, чтобы горстка прощающихся чувствовала себя сиротливо и выглядела неубедительно. У дальней стены зала на постаменте стоял гроб, и в нем лежала старуха — некогда его мать. Распорядитель указал им место по одну сторону гроба, а сам ушел на противоположную и взошел на кафедру, задрапированную сосновыми ветками, венками и лентами. Распорядитель произнес речь, настолько же умелую и подобающую, как и стандартную. В речи говорилось, что от нас уходит, нас покидает, отправляясь в мир иной, такая-то, он назвал старуху по имени-отчеству, и мы скорбим об ее уходе. Сумерки зала, умело расположенный свет, сами впечатляющие размеры помещения все же сообщали и речи распорядителя и самому простенькому ритуалу большую убедительность.

Закончив речь, распорядитель спросил, хочет ли кто-нибудь взять слово. Никто не выразил такого желания, потому распорядитель сказал:

— Тогда приступим к прощанию. Прощайтесь с покойной!

Сын старухи пошел первый, как будто только и делал, что прощался с покойными. Легкий, в своем черном бушлате и черном свитере, седой, похожий на черт знает какого полярника или капитана Немо. Подошел, наклонился, поцеловал платок на лбу старухи. Прошептал: «Ну вот ты и умерла, мама! Покойся с миром! Прости, я был тебе плохим сыном…» Старуха лежала с таким неземным и нечеловеческим лицом, как будто кусок горной породы или сломанная кость мамонта в снегу. Он отошел, за ним пошла тетя Валя в платочке на окрашенной голове, простилась с подругой. Что уж она там ей сказала, сын старухи не слышал.

— Прощание окончено, — сказал распорядитель. Взял крышку гроба и накрыл старуху, его мать. Зазвучала скорбная музыка. Распорядитель так же умело, как час назад водитель, вбил уверенные гвозди в гроб. Буф! Буф! Буф! Теперь уже вогнал их до шляпок.

Гроб вдруг поехал с постамента вверх, устремляясь в проем в стене, закрытый красными шторами из бархата. Чуть споткнувшись у самых штор, гроб смел их, и в несколько усилий ушел в недоступное прощающимся пространство. Шторы вернулись за ним в прежнее состояние. Музыка стихла.

— Церемония окончена, — сказал распорядитель.

Они пошли к выходу — ковыляющая старуха с больными ногами, тетя Валя, другие женщины, его охранники и пассажиры «шевроле». Выйдя под дождь, он подумал, что вот одна проблема, угнетавшая его уже несколько лет и ставшая зудящей болью к новому году, решена природой. «Нет человека — нет проблемы, — горько подумал он. — Одна мать, угнетавшая меня собой, ушла, но другая мать, мать моего сына, осталась», — признался он себе.

Они загрузились в тот же автобус, и тот же водитель помчал их, теперь уже неосторожно, обратно, на Новые дома. Сын старухи думал, что, собственно, свою миссию он выполнил. Можно бы и в Москву, но моральный долг перед женщинами, сиделками и соседями, принявшими значительное участие в этих похоронах, собственно они-то все и сделали, требовал удовлетворения. Их ждали поминки: самое приятное в церемонии смерти, языческий обряд алкоголизации и насыщения скорбящих.

В сущности, мать была самым старым, и давним персонажем его насыщенной людьми и приключениями жизни, потому то, что она наконец фактически исчезла из бытия, ничего не меняло в уже сложившейся картине мира. На самом деле он давно вычеркнул отца и мать из живых, и если писал им из тюрьмы, отвечая на их письма, то этим лишь соблюдал формальности. Именно в тюрьме он подвел итог своему отношению к семье, написав трактат «Монстр с заплаканными глазами». За годы, прошедшие со времени написания трактата, у него не было причин пересмотреть свои взгляды. Когда его освободили из лагеря, он, повинуясь скорее внушению своего друга-адвоката, у того были традиционалистские ценности, отправился на машине, взяв пару охранников, к родителям. На границе на пропускном центре Гоптивка украинские пограничники нервно заметались, увидев знакомую бородку и очки. В конечном счете он узнал, что ему запрещен въезд в Украину уже давно, что есть два постановления СБУ по этому поводу — одно от ноября 1999 года, другое, датированное мартом 2003 года. В марте 2003 года он сидел в тюрьме — ожидал приговора, поэтому мотивы, какими бы они не оказались, для постановления Службы безопасности Украины были либо лживыми, либо абсурдными. Но к кому было апеллировать? Не к кому. Ему поставили в паспорт штамп, что ему запрещен въезд в Украину до 25 липня (то есть июля) 2008 года, и пришлось поворачивать автомобиль. «Скажите спасибо, что мы не задержали вас на трое суток. Ведь вы пытались пересечь границу», — сказал ему на прощание украинский офицер. «Спасибо», — сказал он.

Отец в то время уже слег. Ему надоело жить. Он ничем не был болен — просто предпочел лежать, а мать его обслуживала. Для нее наступили тяжелые времена… Когда в «лексусе» адвоката они приближались к Белгороду, традиционалист, его адвокат, сказал, что сейчас он сгрузит сына старухи в гостиницу, а сам поедет, заберет и привезет сюда, в Белгород, старуху. Отца же отдадут на эти полдня на попечение охранников. Благородный адвокат. Если бы не его инициатива, сын старухи укатил бы в Москву без сожалений. Жестокий человек, он не понимал этих сентиментов. Его никто никогда не жалел, ни любимые женщины, ни власть, ни тем более враги и противники. Они же честно пытались проехать. Чего же еще?

Адвокат привез мать. Она оказалась сгорбленной старушкой с палочкой. Она очень радовалась встрече, поплакивала в некоторых местах, рассказывала физиологические подробности об отце, как она надорвала позвоночник, поднимая его, как он ходит под себя, если не уследить. Он выслушивал весь этот ужас и мечтал о том, чтобы скорее вернуться в Москву, где приятель отдал ему большую буржуазную квартиру, и где он жил со встретившей его из тюрьмы девушкой двадцати одного года. Адвокат отвез мать обратно, а вечером они с адвокатом сидели в ресторане на открытом воздухе, ведь был июль, и вокруг ходили юные девки, попахивая юной плотью. Еще и месяца не стукнуло со дня, когда он вышел из лагеря. Жизнь была ему праздником. Он ел шашлык, пил водку и пиво вдогонку по своему обычаю, ругался матом и радовался. Просто так. Потому что два с половиной года провел за решеткой.

Он сказал им:

— Выйдите. Оставьте нас одних! — правозащитники, среди них несколько пожилых женщин, прокуроры, офицеры Саратовского управления ГУИН и даже наш лагерный оперативник майор Алексеев, нехотя вышли. Он затворил за ними дверь. Затем он сел со мною рядом. — Вы сейчас морально выше меня, — сказал он. От него при этом пахнуло на меня коньяком. — Потому что вы в робе, а я при галстуке. Я с обеда, обеда с генералами и прокурорами, вы здесь…

Я еще раз с удовольствием и отвращением одновременно вдохнул запах коньяка и летнего пота, исходящий от этого пожилого, вполне упитанного человека, коллеги-литератора.

— Мы вас вытащим. К концу года… (он остановился) к осени, даст бог, будете дома.

— Хорошо бы, — сказал я, чтобы его поощрить. А то он подумает, что мне безразлично и не станет ничего предпринимать. Плох тот зэк, который не рвется на волю, такой зэк — живой мертвец.

— Мы вас непременно отсюда вытащим, — продолжал он. — Общество сейчас на вашей стороне. Вы — большой русский писатель, и здесь вам совсем не место, среди воров и убийц.

Я смотрел на него и вспоминал нашу единственную встречу с ним. Много лет назад в магазине «Globe» на Rue Buci, в самом центре Парижа. Я тогда напал на него… Какой это был год? Это мог быть любой год от 1988-го до 1992-го. Я зашел в магазин русских книг, не ожидая, что там происходит встреча с русскими писателями. С ним, Анатолием Приставкиным, с Людмилой Улицкой, а вот кто был третий, я забыл напрочь. Видимо, этот третий был мне активно безразличен, раз так. Нет, не безразличен. Третьего звали Лев Разгон. Парижская интеллигенция русского происхождения сидела на стульях ко мне, вошедшему, спиной и расслаблено слушала. Я поднялся на второй этаж, посмотрел, продаются ли мои книги по-французски, купил несколько советских газет и спустился вниз, а они там все бубнили. В момент, когда бубнил он… Нет, я с некоторым облегчением отчетливо вспомнил, что бубнил не он, но узник советских лагерей Лев Разгон. Я слушал, слушал. И не выдержал, сорвался:

— Хватит! — сказал я. Не закричал, но достаточно громко заглушил его. — То нам Солженицына здесь преподносили четверть века. Теперь вы лагеря по второму разу обличаете. Вы только и видите, что несчастья, несчастья, несчастья! Что вам больше нечего привезти сюда из СССР? Там страна бурлит, живет новой жизнью, а вы с лагерями, задолбали всех со своими несчастьями…

Присутствующие возмущенно обернулись ко мне, загалдели. Некто предложил вызвать полицию. Ко мне протиснулась Марья Васильевна Розанова, жена писателя Синявского и издатель моих русских книг, и сумела убедить меня не мешать им бубнить. «Пусть себе бубнят, — сказала она мне тихо. — Делайте свое дело, Лимонов».

Я замечаю, что мои воспоминания стали менее детализированными. Время очищает образы воспоминаний, заостряя внимание на портретах крупным планом, на падающих тенях, на вибрации или гулкости голоса, а вот имена (улиц, учреждений, ресторанов) удаляются с безжалостной безапелляционностью. То место по своим функциям было эквивалентом ресторана Центрального дома литераторов. Там сидели вокруг столиков шумные и подвыпившие белградские писатели. Это было чуть ли не в тот же вечер, когда я явился из Республики Славония и Западный Шрем, январь 1992 года.

В ста двадцати километрах от их шумных столиков с вином и снедью погибали сербские добровольцы и армейские призывники. Вуковар был практически срезан с лица земли на уровне фундаментов зданий. В своем ресторане живописные писатели (в кофтах, кто — даже с серьгой в ухе, в европейских костюмчиках, в цыганских юбках, длинноволосые большей частью, а еще большей — неряшливо обросшие) шатались от столика к столику, целовались, присаживались, вскакивали, кричали, ругались, обнимались. Несколько немолодых красавиц улыбались таинственными улыбками из мужских компаний. Некоторые из этих свободных улыбок направлены были и мне, но большая их часть призывно мерцала всем.

Мы сидели впятером за столом. И тот, что потом стал моим приятелем, вдруг спросил меня, так, походя, незначительно, может из вежливости даже, чтобы что-нибудь спросить:

— А в каком отеле вы останавливались в Вуковаре?

Я онемел. Я отчетливо помню, что некоторое довольно продолжительное время не мог найти слова, подобрать их. Вместо этого я жевал, и жевал, и жевал, и думал. Я вдруг понял, что этот притон литераторов находится не в ста двадцати километрах от Вуковара, но на другой планете. Он же не издевался надо мной, в самом деле. По виду этого русого толстоморденького парня — сербского писателя Момы Димича — нельзя было решить, что он издевается. Он, напротив, уже в течение предыдущих тридцати минут сообщил мне, что он очень интересуется моими книгами и читает мои статьи в «Борбе», что он был на октябрьских чтениях несколько лет назад, когда я был приглашен, и с интересом следил за моими интервью и полемикой с европейскими писателями…

Я открыл рот. Я спокойно сообщил, что сколько-нибудь пригодных для обитания зданий в городе Вуковар не сохранилось. Что вдребезги расколоты даже скульптуры на площадях. Что городские развалины минированы, и когда я попытался отойти отлить, на меня бросился один из офицеров: «Нельзя! Ссыте здесь! Везде мины-„паштеты“» — и как офицер этот швырнул кирпич в сторону стены, к которой я собрался приблизиться, чтобы совершить естественную надобность. И был взрыв. Что над городом не летают птицы. Что такое можно увидеть только в фильмах про 1941 год или про Сталинград.

Они вежливо помолчали. А потом загалдели опять. И тот, что спросил «в каком отеле?», больше всего интересовался, как мне пришел в голову гениальный замысел книги «Это я, Эдичка», он читал ее по-английски. Далее он пустился в анализ моего произведения, интерпретируя его как шок от столкновения двух культур: советской и американской, и двух моралей. Я слушал его с дичайшим изумлением. Я не мог понять, как можно иметь такие интересы, если в ста двадцати километрах отсюда люди твоей национальности, твои братья, в жестокой битве только что отвоевали город у хорватов. Как минимум, подчеркиваю, минимально можно хотя бы интересоваться, что там происходит, как выглядит война, ведь с полсотни лет уже не было войн в Европе!..

Когда мы вышли на воздух, он пошел меня провожать. Он сам объяснил мне положение вещей. По его словам, интеллигенция Белграда антикоммунистическая в подавляющем большинстве. Войну за Вуковар считают авантюрой коммуниста-президента Милошевича и сербов с окраин. Те — примитивные крестьяне, хотят отстоять свои интересы в противоположность интересам Сербии, а это — приблизиться к Европе, стать частью Европы. Война непопулярна у интеллигенции. Сербских писателей, занявших сторону власти в этом конфликте, можно по пальцам пересчитать. Тем более удивительна ваша позиция, вы знаете, вы смело бросили в игру вашу репутацию в Сербии…

— А вы? — спросил я. — Вы? Ваша позиция.

— У меня жена шведка. Половину времени я провожу в Швеции, — сказал он.

— И что, вам не интересна война как таковая? — спросил я. — Вне зависимости от Милошевича и «примитивных» крайнных сербов? Ведь войной интересовались и участвовали в войнах писатели: от Сервантеса до Хемингуэя и Оруэлла?

Он остановился и сказал удивленно:

— Да я как-то не думал в этом направлении… Вы в вашем романе…

— Да мать его, мой роман! — сказал я зло. — Там, Мома, сущий ад, я трупы детей видел, пятерых, со следами пыток. Там трупы воняют… Там такое… Вы же писатель, этот страшный опыт вам что, не нужен? И это ведь твоя страна, не так ли? Твой народ. Нужно разделять его судьбу…

Мы еще долго разговаривали в ту ночь. Я не знаю, какое впечатление он вынес из разговора со мной. Оказало ли на него влияние мое красноречие? Не знаю. Потому что я улетел из Белграда.

Я его видел два раза в жизни, издалека. В Нью-Йорке, у отеля «Американа» (я написал об этом эпизоде отличный рассказ «Выдры и бабы»). Второй раз я увидел его идущим с каким-то дядькой по Калошину переулку в Москве, где я тогда жил, это было в конце 90-х годов. Меня, помню, в тот раз удивил его высокий рост и борода, подстриженная под латыша. В третий раз я увидел его уже в гробу в соборе Донского монастыря 6 августа 2008 года. То есть я с ним знаком не был, мы не обменялись ни словом. Но я все же нарушу мое же правило, установленное еще для «Книги мертвых», писать только о тех, с кем лично был знаком. Потому что этот человек оказал на мою жизнь огромное влияние. Потому что я соревновался с Александром Солженицыным, бунтовал против него, как против отца. Они, кстати, одного года рождения: 1918-го.

6 августа 2008 года. Идет мелкий дождь. Мы едем в «Волге», я и мои охранники, в Донской монастырь. Время от времени в машине звучат телефонные трели. Это нацболы, посланные заранее в Донской, докладывают обстановку. Что поделаешь, иначе нельзя, это часть этикета. Я национально известный человек, лидер запрещенной партии, против меня обращено немало ненависти. Мы обязаны принимать меры безопасности.

Там уже около тысячи человек во дворе. Сам собор вроде пока закрыт. Огромное количество оперативников в гражданском. Потому что, говорят, приедет Президент Медведев. Впрочем, никто не уверен, что приедет. Однако милиционерами и операми в штатском контролируются все подходы. А подъехать к монастырю нельзя. Теперь мы уже и сами видим и милицию, и их автомобили, перегораживающие въезд в поперечные Ленинскому проспекту улицы, ведущие к Донскому монастырю. Высаживаемся на мокрый тротуар на виду милиции, и Стас — водитель — отъезжает от греха подальше. Идем, мои три охранника взяли меня в движущееся кольцо. Вот, они уже увидели, что идет Лимонов, «опер» нервно вцепляется в рацию, передает, что Враг государства прибыл. Во все время следования опера неотрывно следят за нами.

Хотя идем на разрешенное мероприятие — похороны писателя, — чувствую давление. Взглядов милиционеров, оперов, ближних и дальних. Михаил говорит, что наши люди в монастыре не выходят на связь. Высказывает предположение, что парней «повязали», так впоследствии и оказалось. Собор приближается к нам, он все больше. Дождь прекратился. Вместе с нами к собору направляются люди, но их удивительно немного. Масштаб личности умершего должен был бы иметь результатом поток людей.

Я решаю идти прямо внутрь монастыря. У ворот — толпа журналистов, фото и телеоператоров всего мира. Так как они ждут действия со стороны монастыря, то все объективы и взоры направлены туда. Лишь в последний момент они обнаруживают меня, вышедшего из-за их спин, и бросаются ко мне. Но поздно, я прохожу, не реагируя на просьбы об интервью. Не место, не время. Неэтично стать и разглагольствовать в сотне метров от умершего. Здесь же отпевание и похороны. Неуместно.

Под аркой установлены рамки нескольких металлоискателей. Вынимаю мобильный телефон и ключи, прохожу. Забираю ключи и мобильный. Сталкиваюсь грудью с подполковником милиции. Рядом с ним полковник. А за ними с отсутствующими взорами офицеры ФСО, разумеется, в гражданских костюмах.

— Подождите! — Подполковник сам лично берет из рук нижнего чина утюжок ручного металлоискателя и оглаживает меня им. Звук! Показываю пряжку ремня. — Подымите руки, пожалуйста! — Я подымаю. Подполковник ощупывает меня. Задерживает руку на левом внутреннем кармане. — Что там у вас?

— Паспорт и членский билет Союза писателей.

— Покажите! Достаю.

— Разверните!

Тут мое терпение лопается. Сую ему в руку билет.

— Вам надо, сами и разворачивайте.

Он разворачивает. Смотрит. Явно тянет время. Нормальные граждане, те, кто не Лимонов, проходят себе и топают по дорожке к собору, удивленно оглядываясь на меня. Рядом со мной отсекли мою охрану и ощупывают их.

— Подымите штанину!

— Чего?

— Подымите, пожалуйста, штанину!

Я подымаю. Это он хочет убедиться, что у меня в носках не спрятан нож или пистолет. Не примотан ли к щиколотке.

— Последний раз меня так осматривали в тюрьме, — говорю я. — Все? Я могу идти?

— Подождите…

— Чего ждать? Я пошел!

Они не руками меня останавливают. Но милицейской грудью. Несколькими.

— Подождите. Сейчас решим вопрос.

— Какой вопрос? Я пришел на похороны великого писателя. Либо задерживайте и оформляйте протокол.

Он почти шепчет, бедный подполковник:

— Ожидается приезд Президента. Подождите!

— Ах так, — говорю я. — Я иду к прессе!

Оставив в его руках мои паспорт и членский билет Союза писателей, поворачиваюсь, выхожу через рамку металлоискателя, выхожу из ворот. Сломя голову ко мне мчатся телеоператоры и фотографы всего мира.

— Меня не пускают проститься с писателем Александром Солженицыным. У меня забрали паспорт и билет Союза писателей. Мне говорят, что здесь присутствует Президент Медведев. Я пришел не на бенефис Президента Медведева, но на похороны писателя Александра Солженицына. Меня обыскали, заставили даже подвернуть штанины…

Меня осторожно касаются сзади за плечо. Два полковника. Оба тяжело дышат.

— Эдуард Вениаминович, идите, все нормально. — Нормально не все, так как они не пропускают моих охранников. — Без охраны, пожалуйста.

— А почему им нельзя проститься с великим писателем?

— Ну невозможно это. — Большой полковник даже потеет от натуги. — Здесь же Президент.

— Оставайтесь, парни, Президент вас боится! — Я прохожу через металлоискатель. И иду к собору. Там уже очередь. Мной тотчас занимается большой сердобольный мужик. Он все видел, он дает мне свечку, и мы тихо подвигаемся с очередью, перетаптываясь. За мной все наблюдают. Появляется какой-то попик.

— Вы что же со всеми стоите?! Там есть боковой вход. Для VIP.

— Я со всеми, — говорю я. Мой принцип. Я как все. И стою. Жду. Группы оперов по обе стороны от ступеней в храм стоят, перешептываются и переглядываются. Лица озабоченные. Сам президент ведь пожаловал. Обычно они выглядят бесцеремонно и нагло.

Мой добровольный опекун-мужик зажигает мою и свою свечи. Его свеча выглядит трогательно в огромном кулаке. Я пытаюсь угадать, кто он по профессии. Инженер с разгромленного жизнью военного завода? Небольшой ученый из НИИ? Решаю, что инженер с погибшего завода, но спросить не успеваю. Очередь движется быстрее, мы нащупываем ногами последние ступени, и вот уже мы в десятке метров от двери храма. Покачиваются перед нами головы. В каждой двери, их несколько, по обе стороны стоят здоровенные большерукие и толстошеие монахи, в черных рясах на крепких телах, если только это не сотрудники Федеральной службы охраны — офицеры. Они зорко впиваются нам в лица.

Зачем Медведев приехал — это ясно. Они пытаются прислониться к умершему старцу, чтобы часть ауры этого исторического персонажа налипла на них, на власть. Теперь уже не важно собственно, как к ним относился старец, — смерть все спишет. Важно, что он — исторический человек, портрет из учебника истории XX века, потому и они — исторические. Для этого Медведев приехал на его, старца, похороны.

Впереди виден гроб. По обе его стороны стоит по недлинной шеренге лиц в черном. Вижу черный платок вдовы, и, вот он где, Медведев стоит, Президент Российской Федерации. Молодой попик с нежной бородкой подходит слева от меня, шепчет:

— Здравствуйте. Может быть, вы хотите пройти в VIP-зону?

Я невольно улыбаюсь. Офицеры ФСО лягут костьми, но меня не пустят. Охрана Медведева умрет, но не позволит. Я представил себе всю цепь неожиданных неприятностей, которые сейчас случатся в этом пахнущем осенью, умиранием, цветами, свечным жаром помещении церкви, и решаю, что мне это не нужно. Попик просто не понимает, что я, конечно, ярчайшая звезда, но звезда отрицательная, «черная», можно назвать меня так.

— Спасибо, — говорю я, — я как все, попрощаться только.

И мы проходим не мимо тела, но за спинами той недлинной шеренги лиц, которая отделяет нас от гроба. Вдова, Президент и, видимо, дети стоят на дальней от нас стороне. Тот, кто носил в себе душу Солженицына, хорошо виден, узнаваем в седой бороде иконного образца, лежит спокойный в гробу, сугубо материальный объект. Повернув головы, шаркая, мы проходим. Я — впереди, мой опекун-мужик за мной, лишь на плечо сзади. Всего метров десять и дальше нас всех поворачивают налево, через человечий коридор из служек, монахов и оперов в штатском и в монашеском. Наша, инициированная моим опекуном, попытка отклониться вправо, к ногам покойного, точнее, в район ног покойного, пресекается жестко и грубо неким лысым, щуплым попом в бело-золотом одеянии. Лыс он потому, что видно, что лыс, — без головного убора.

— Не задерживайтесь, граждане, попрощавшись, выходите! — шипит поп и взяв меня под локоть, подталкивает в череду уходящих от гроба граждан. Я иду, и мой опекун за мной, но опекун отстает.

Пройдя церковные горницы (женщины в платках, венки, монахи…), мы выходим к той же лестнице в собор, по которой вошли. Там вместо нас стоят уже другие народные массы. Под пристальными их взглядами спускаюсь во двор монастыря. Пожимаю несколько рук. Отказываюсь от нескольких интервью журналистов с блокнотами. (Фотографов и тележурналистов так и не пустили. Еще? Уже?) Быстро преодолеваю двор, на ходу набирая по мобильному своих охранников, чтоб ждали у ворот. Одному идти среди людей, хотя бы и на особо охраняемой территории, очень непривычно. С 1996 года, то есть двенадцать лет подряд, я не появляюсь на улицах и в публичных местах один. Я одичал. Иду, беспокойно озираясь.

Выйдя из монастыря, решительно отказываюсь от всех интервью, мотивируя это тем, что неэтично давать интервью на похоронах. Пока мы идем к Ленинскому проспекту, меня все же догоняют бегом тележурналисты канала «Аль-Джазира» и итальянского теле. Сдаюсь, к тому же мы ушли от монастыря. Мои охранники и опера вдоль улицы все напрягаются и нервничают, пока я стою перед телеобъективами.

На Ленинском садимся в машину. Стас, водитель, уже слышал по радио «Эхо Москвы», что Лимонова пытались не пустить проститься с Солженицыным. Я звоню жене, чтобы сказать ей, что я освободился и сейчас еду в ее направлении. Мы договорились идти в Собес, оформлять пособие на нашу многодетную семью. По дороге отзваниваются задержанные нацболы, чтобы сообщить, что их отпустили. Говорят, что их задержали офицеры ФСБ, стороны знают друг друга в лицо.

Едем. Радио «Эхо Москвы» спрашивает меня по телефону о подробностях инцидента в воротах. В заключение я повторяю то, что уже сказал «Аль-Джазире» и итальянцам, — что чувствуй себя наследником Солженицына. Подъезжая к месту обитания моей семьи, машина свернула во двор, — мы узнаем из анонса часовых новостей, что Лимонов назвал себя наследником Солженицына.

Когда через несколько часов я добираюсь до своего кабинета и включаю компьютер, оказывается, «сеть» кишит сообщениями об инциденте в Донском монастыре, с вариантами: «Лимонова не пустили на похороны Солженицына», или «Лимонова пытались не пустить на похороны Солженицына». Многие сообщения также оседлали тему «Лимонов заявил себя наследником Солженицына». Некоторые журналисты недоумевали: почему наследником, если Лимонов долгие годы критиковал Солженицына, обвиняя его в пособничестве крестовому походу Запада против России? Другие журналисты объясняли, что самоуверенный Лимонов имеет в виду, что он наследует роль духовного лидера нации, а не направление, по которому пытался вести русский народ Солженицын.

Я читал все эти сообщения, смотрел в окно, под окном были старые деревья и детская площадка. Пошел дождь. Я размышлял… И вспоминал.

Когда он приехал, пересекши Россию по транссибирской магистрали, наконец, в Москву, я встречал его на Ярославском вокзале вместе с первыми нацболами и негодующими старушками и работягами «Трудовой России». Перрон был окружен милицией, но меня все же пустили. Видимо, решили, что я пришел его приветствовать. Милиция, как позднее выяснилось, явилась охранять не его, но мэра Лужкова, он собирался встретить национального писателя. Рядом со зданием Ярославского вокзала, в полсотне метров от выхода с перрона, куда прибывал его поезд, приготовили трибуну. Лужков с чиновниками вошел в вагон, как только поезд остановился на перроне. Через довольно длительное время он вышел из поезда с Солженицыным. У писателя уже тогда была полуседая борода. Охрана Лужкова отталкивала толпу встречающих. Меня еле удерживали на ногах нацболы. «Трудовая Россия» скопилась у выхода с перрона. Старушки, среди них знакомая мне «баба Оля» (в 2003-м она встречала меня 1 июля на Павелецком вокзале, я приехал из Саратова, после освобождения, обняла и запричитала: «Эдинька!»), стали кричать: «Солженицын — враг России!» «Солженицын — враг русского народа!» Нацболы всецело поддерживали скандирование. Ну ясно, что лозунги всегда гротескно заостряют проблему. Солженицын не был никогда врагом русского народа. Однако совершенно верно и то, что своими некоторыми книгами (особенно поработал против России «Архипелаг ГУЛАГ») он объективно помог разбить психологическое и моральное основание коммунистической власти. При этом он не хотел понимать (предположить, что не понимал, значит отказать ему в аналитическом уме, он был умный мужик), что Советская власть, и русская власть, и русский народ, и его судьба срослись в одну глыбу. Что у них вынужденно одна судьба. Что избавиться от коммунистической власти, не повредив Россию и русский народ, невозможно.

Запад очень помогал ему в реализации его книг, и популяризации его книг и его самого, как писателя. Лично свидетельствую, что в 1979 году Роджер Страус, издатель и владелец «Фаррар, Страус and Жиру», говорил мне, что люди из CIA и Госдепартамента предлагали ему огромные деньги за публикацию «Архипелага ГУЛАГ» заоблачным тиражом за несколько лет до этого. «Но я отказался», — гордо заявил Страус. У них в те годы интеллигенция не считала возможным работать с CIA. Вообще-то Страус до вмешательства ребят из CIA собирался публиковать «Архипелаг» небольшим, нормальным тиражом.

Идеологией Солженицына было и осталось реакционное славянофильство. Про то, что его идеология погибла в Беловежской пуще в 1992 году, я уже упомянул. А он еще прожил целых шестнадцать лет. И, видимо, чувствовал себя как пророк, пророчества которого не оправдались. То есть препогано. Не пророком. Он продолжал упорствовать, создавал в поте лица своего многотомное «Красное колесо», очевидно надеясь, что в будущем, на каком-то витке истории, его идеология сможет осуществиться. Полагаю, где-то в середине правления Путина, после ареста Ходорковского, Солженицыну показалось, что Путин ступил на тот путь, который ведет к осуществлению его, солженицынской идеологии, к ее торжеству. Думаю, что именно так и было. Потому что иначе быть не могло. Он умер с теплящейся надеждой. Замечу, что если бы он поразмышлял бы холодно, то пришел бы к безжалостному выводу, что идеалы прошлого (союз славянских народов, православие в данном случае) никогда не побеждают. Побеждают либо идеологии Status Quo, либо, как правило в результате революций, идеологии будущего. Даже самые дикие и неподходящие к месту, как это случилось в случае победы экзотической ленинской интерпретации марксизма в российских снегах. Тот, кто прочел мои идеологические книги: «Дисциплинарный санаторий», «Убийство часового», «Анатомия героя», «Другая Россия», «Ереси», тот без труда поймет, что как идеолог я разительно не Солженицын. Я вообще не о том, и не про то пишу. Меня даже не интересуют те моменты истории России и те категории прошлого, которыми он оперирует. Я исхлестал железной арматуриной слов в пух и прах семью, школу, русскую литературу и государственность в «Другой России», а в «Ересях» провозгласил, что участь человечества — найти, пытать наших Создателей, выведать у них тайну нашего создания, убить и может быть съесть Создателей. Солженицын и его православие здесь мелко плавали. Единственная моя книга, с которой мог бы согласиться Солженицын, это «Дисциплинарный санаторий». Не удивлюсь, если он ее читал, и если в будущем всплывут какие-то свидетельства этого.

Общее у меня с Солженицыным — это масштаб претензий на водительство масс, на духовное их окормление. У него есть последователи, у меня есть последователи. Но моих последователей много больше, они молодые и они не вымирают, но рождаются.

Он был очень значительный человек. Но не настолько значительный, чтобы понять, что средневековая религия не может стать цементом, скрепляющим нацию. Что наши церкви — суть провинциальные мелкие музеи прошлого, и только. Что славянское единство, родившееся в середине XIX века, на многие века моложе славянской же взаимной враждебности (поляки и русские, сербы и хорваты, и так далее). Что он основал свою идеологию на категориях хрупких, и эмоциональных, и недолговечных, в сущности, давно уже полумертвых.

Вот что пишут другие о нем и обо мне.

Дмитрий Ольшанский в «Русском журнале»:

Константин Крылов на АПН останавливает свое внимание на иной схожести Солженицына и Лимонова. В статье «Гроссмейстер» он пишет:

Дмитрий Быков, писатель, отвечает на вопросы «Независимой газеты» о Солженицыне тотчас после его похорон:

Некоторую деревянность текста Быкова я отношу за счет того, что, видимо, редакционная девочка опрашивала его по телефону и законспектировала в соответствии с уровнем своей скорописи и развития.

В том же опросе НГ приводится мнение о Солженицыне Сергея Сибирцева. Он начинает: «Ушел из жизни русский пророк». И тоже связывает Солженицына со мной, вспоминает забытый мной эпизод.

Кирилл Лодыгин в статье «Возвращение Солженицына» пишет:

Далее Лодыгин сообщает, что я сказал, вы уже знаете что, остановлюсь лишь на нескольких моих фразах, процитированных им:

Далее Лодыгин делает неверный, но бог с ним, вывод:

Многие из наблюдателей русской жизни понимают, что в соборе Донского монастыря могло никого и не быть; только тело Александра Исаевича в гробу с повязкою на лбу и проходящий с зажженной желтой свечой Эдуард Вениаминович, пристально глядящий на лик покойного. Можно и картину такую нарисовать. А вот то, что покойный и человек с желтой свечой друг другу были противоположны и друг друга не любили, не имеет к делу передачи титула властителя дум от покойного к живому никакого отношения. 6 августа я забрал этот титул в соборе Донского монастыря и ушел. Он сейчас со мной.

В марте 2001 года обстановка вокруг меня в Ростове сложилась детективная. За мной открыто следили, оперативники ходили целыми толпами, ездили за моим троллейбусом на нескольких машинах, бежали дружною толпою, если я срывался с места неожиданно. Оперативники были всех видов: юноши в шапочках-«пидорках», грузные дядьки (одного мы с моим охранником Михаилом прозвали «Борманом»), и даже девушки и женщины. В марте 2001 года я не совсем понимал, откуда такой ажиотаж вокруг моей личности. Догадывался, но не понимал. Но поскольку уже 7 апреля меня арестовали за несколько тысяч километров от Ростова-на-Дону, в Республике Алтай, то размышляя о Ростове, о генерале Трошеве, о том марте вообще, я пришел к выводу, что они, зная, что меня арестуют, боялись меня упустить. Размышлял я уже в тюрьме Лефортово.

Вел я себя в Ростове в высшей степени подозрительно. Жил в квартире у молодого полковника-холостяка, в военном доме, встречался с военными и нацболами Ростова-на-Дону. Всех, с кем я тогда встречался, после моего ареста вызвали в Федеральную Службу Безопасности и в военную контрразведку для дачи объяснений и снятия показаний. Военные отвечали: дескать, знаем и любим Лимонова как литератора, вот и встречаемся, и сауны посещаем. Нет, он не уговаривал нас поднять мятеж в Северо-Кавказском военном округе.

Сауны мы действительно посещали. За нами с тихими огоньками автомобильных фар неизменно следовали оперативники. Когда мы выходили из наших машин, огоньки пристраивались в том же переулке и мирно гасли. Когда мы появлялись из двери, военные и я с Михаилом, и прощались с любезной хозяйкой, фары автомашин оперативников так же тихо загорались в ночи. И сопровождали нас до места нашего ночлега.

Даже и сегодня, спустя восемь лет, я не могу свободно говорить о цели своего появления в Ростове. Офицеры о ней не знали и потому позднее им нечего было утаивать от контрразведки и ФСБ. Когда же попытались расспросить у командующего Северо-Кавказским военным округом генерала Трошева, с чем к нему приходил Лимонов, то генерал послал «их» на великолепном русском ненормативном языке.

Там были такие приключенческие эпизоды, о! Я ускользал от них, и не раз. Однажды они ждали меня у офиса местной военной газеты, а я выехал оттуда в затрапезном автомобильчике, правда с затемненными стеклами. Но что больше всего произвело, я уверен, на них впечатление, так это мой визит к Трошеву в штаб Северо-Кавказского военного округа.

Представьте себе. Мартовская слякоть. Главная улица Ростова-на-Дону, крупнейшего города на всем Северном Кавказе. Автомобили потоками по главной улице. Еду я в автомобиле с охранником Михаилом и парой друзей. В потоке чуть ли не бампер к бамперу за нами едут три (три точно, а может, и более) автомобиля с оперативниками. На главной улице расположено все самое главное в городе, и в том числе, разумеется, массивное здание Северо-Кавказского военного округа. Наш автомобиль переходит внезапно в крайний к штабу ряд. Машины с оперативниками паникуют, им гудят, опера выглядывают в окно и ругают водителей, одна рука из одной из автомашин решается выставить на крышу жирофару. С какой целью машина с Лимоновым прижимается к зданию штаба военного округа? Что у этих отморозков на уме? На нашем пути, впереди — въезд на дорогу, ведущую к КПП штаба. Там проверяют документы на автомобили, глядят в багажники, сличают фотографии пассажиров. Чечня недалеко. Война рядом. Госпитали Ростова полны раненых. Что Лимонов собирается сделать?

Из боковой незаметной двери штаба вдруг выходит небольшой солдатик без головного убора и машет нам рукой. Я выхожу из машины и бегу к солдатику. Через минуту мы скрываемся в здании штаба. Замок защелкивается. Надежный военный замок. В той части здания штаба, куда мы вошли — пусто. Только из бокового коридора доносится зычный бас, распекающий неслышимого собеседника. Бас не выбирает выражений.

— Генерал Трошев? — спрашиваю солдатика.

Он улыбается, крутит головой, называет имя другого, тоже известного генерала. По широким лестницам мы подымаемся вверх. В большом зале за канцелярским столом с телефонами сидит дежурный. Среди телефонов есть красный. Есть зеленый. Стол в старом советском стиле, покрыт стеклом.

— Присаживайтесь, — говорит дежурный, — Вот здесь можно повесить пальто. Генерал сейчас освободится.

Я вешаю свой бушлат, держу в руках паксет с книгами. Дежурному офицеру, я понимаю, неудобно меня обыскивать, но по должности он обязан. Помогаю ему сам, вынимаю книги, демонстрирую: вот привез Геннадию Николаевичу в подарок несколько свежих книг. (Помню, что там была «Книга мертвых». Грустно, что через восемь лет вынужден писать о нем в этом же качестве, как о мертвом.) Усаживаюсь на кожаный диван, оглядываю помещение. Только сейчас до меня доходит: что нахожусь в бывшем дворце. Такие лестницы, и такие залы, когда стол дежурного выглядит миниатюрным вдали с моего дивана, могут быть только во дворце. Пахнет кисловато паркетом, в штабе, вероятно, не часто, но натирают мастикой паркет. Появляется знакомый полковник. Мы здороваемся. Собственно он-то и организовал встречу. Но по договоренности я не подаю виду, и он не подает. Скрывать нам нечего, но в марте 2001 года я уже имел репутацию человека опасного. Встречаясь со мной, генерал Трошев может и не рисковал должностью (впрочем, его все-таки сняли вскоре с должности командующего Северо-Кавказским округом), однако вопросы у высших чинов государства могли возникнуть. Забегая вперед, я уже сообщил, что свои вопросы высшие чины попытались задать через посредников из контрразведки и ФСБ через несколько месяцев после моего ареста. Генерал по-военному послал их.

Наконец от генерала вышли несколько военных, появился он сам и поманил нас рукой в кабинет. Полковник первым, я за ним, подхватив свои книги, мы пошли. Кабинет оказался очень высоким. В углу по диагонали от входной двери стоял массивный стол. За генералом — огромная стратегическая карта России с флажками по всей ее поверхности. На боковой стене висела титанических размеров карта, подобной которой я никогда, ни до, ни после, не видел. Это была ретроспекция сверху северного полушария: в центре Арктика, а также Канада и Соединенные Штаты с одной стороны и Россия — с другой. На такой карте было понятно, как близки наши две страны друг от друга. Опасно близки. Такую карту нужно вывешивать в школах. Ее полезно иметь и нашим умным пацифистам.

Я не стану пересказывать свою беседу с Геннадием Николаевичем Трошевым. Я был предельно внимателен и насторожен. Мне нужно было уловить в его ответах несколько нот и тональностей. Тогда, возможно, я перешел бы к предмету моего визита. Генерал был равно насторожен. Ему следовало быть настороженным с таким типом, как я. Мы рассматривали друг друга. Он года рождения 1947-го, то есть на четыре года младше меня. Но можно сказать — ровесники. Благодаря отличной наследственности я, впрочем, выгляжу моложе сверстников. У генерала на черепе была редкая растительность, у меня сохранилась в полном объеме, хотя я и седел в те годы быстро. Родившись в городе Грозном, Трошев имел опыт общения с самыми загадочными и опасными людьми, в этом нет сомнения. Мы неторопливо беседовали.

Перед визитом я собрал данные о нем. Он окончил Казанское танковое училище, Академию бронетанковых войск и Академию Генштабу. С 1995 года был командующим группировкой войск Министерства обороны в Чеченской республике. То есть был одной из высших военных фигур в первой чеченской войне. Во второй — тоже. С августа 1999-го — командующий федеральных сил в Дагестане. С декабря 1999 года — первый заместитель командующего Объединенной группировкой российских войск. Тогда же получает звание Героя России. В апреле 2000 года становится командующим Объединенной группировкой войск на Северном Кавказе. В этом кабинете генерал сидит с 31 мая 2000 года.

— Я знал генерала Рохлина, — говорю я. — Жаль его. Он так трагически погиб… Когда в 1997 году меня пригласили баллотироваться кандидатом в депутаты в Георгиевском округе, в Ставрополье, туда входит и печально известный Буденновск, Рохлин помог мне: связался с военными и просил их помочь мне, организовать встречи с солдатами в подразделениях, они же тоже избиратели. Вам он тоже тогда звонил при мне, Геннадий Николаевич, но не мог найти вас, вы куда-то улетали.

Трошев расслабился, это видно по лицу. Ясно, что перед ним человек не чужой армии. Мы пускаемся в воспоминания о странном генерале, трагически погибшем в июле 1998 года при таинственных обстоятельствах, якобы убитом собственной женой. Слухи распространялись тогда и распространяются сейчас о якобы существовавшем заговоре военных с целью совершения переворота в стране, во главе которого стоял Лев Рохлин.

Я не перешел к предмету моего визита. Решил, что не время и что сделаю это в следующий раз. Следующий раз намечался, мог произойти, но не случился. Был конец марта, а 7 апреля меня арестовали. Когда летом 2003-го я оказался на свободе, генерал Трошев уже не был командующим Северо-Кавказским военным округом. Его освободили от должности в декабре 2002 года. Неожиданно. Без объяснений. Некоторое время говорили о возможном назначении генерал-полковника Трошева командующим Сибирским военным округом, однако этого не произошло. С февраля 2003 года Трошев стал советником Президента по вопросам казачества, чисто церемониальная должность. Думаю, генерал-полковник, урожденный кавказец, человек с большими связями в регионе, авторитетный и в глазах чеченцев, казался Кремлю все более опасным генералом.

В отличие от генерала Шаманова Трошев не показал себя жестоким, но показал умным генералом. Он имел обычай встречаться с чеченскими старейшинами и пытался уговорить их, часто с успехом, повлиять на боевиков, не допуская бессмысленных разрушений городов и аулов. Его уважали, он имел и силу, и авторитет. Потому был подозрительно самостоятелен и рисковал встречаться с таким, как я.

Генерал-полковник Трошев погиб ночью 14 сентября 2008 года, в авиакатастрофе «Боинга-737», на котором он летел в город Пермь. При всей ясности ситуации не ясна причина крушения. Так же не ясна, как таинственное убийство Льва Рохлина.

В последний день старого 2008 года на мой e-mail с сайта нацболов пришло короткое грустное сообщение: «30.12.2008 в 15.00 в Харькове тихо и дома умер Борис Иваныч Чурилов. Пожалуйста, сообщите Лимонову. Отпевать будут скорее всего после НГ, 2/3 января, еще не решили». По-человечески благодарен. Подписано сообщение человеком, которого я не знаю.

Я посидел некоторое время перед горящим экраном компьютера. Затем выключил его и посидел некоторое время перед потухшим экраном, в темноте, освещаемый лишь тусклым светом из окон дома напротив. Борис Иванович Чурилов оставался последним человеком, который знал меня подростком. Он знал меня с 1958 по 1967 год. Я познакомился с ним в спортивной секции вольной борьбы. В первый же день моего появления в секции наш тренер Арсений поставил меня против опытного старшего Бориса. Борис вдоволь набросался моим телом, швыряя меня вдоль и поперек матов. Арсений таким жестким образом проводил необходимую селекцию. Униженный, я очень переживал свое поражение. Оделся и собрался уходить, чтобы никогда не возвращаться на место моего позора.

— Тебя ведь Эдом зовут? — обратился ко мне Чурилов, зайдя откуда-то сзади. Он уже успел переодеться, в руках у него была спортивная сумка.

— Эдом, — подтвердил я,

— Ты, Эд, не переживай. У тебя есть цепкость, и сила есть. На следующем занятии Арсений покажет тебе самые простые приемы. Ты ведь придешь на следующее занятие?

— Приду, — буркнул я.

— Вот и хорошо, — сказал Борис. — А то большинство не приходят. Не бери в голову, что я тебя побросал. У меня первый разряд между прочим. Иначе и быть не могло.

Мне было пятнадцать лет. И я был упрям, еще в большей степени упрям, чем сейчас. На следующем занятии мне показали несколько приемов, а бороться меня поставили с таким же новичком, как и я. И я положил его на лопатки. Несколько лет назад один из каналов харьковского телевидения проинтервьюировал моего старенького тренера. Арсений похвалил меня, сказал, что я был хорошим борцом, быстро получил второй разряд и далеко бы пошел, но секцию перевели с нашей Салтовки в другой район города. Туда нужно было добираться на двух трамваях. Неудобство маршрута заставило меня в конце концов прекратить занятия. Арсений жалел, что я не пошел в спорт.

Но Чурилов продолжал опекать меня. И в том числе помог мне развиться физически. Он посоветовал и помог мне купить гантели и нарисовал десяток схем гантельных упражнений. Тогда никаких руководств по гантельной гимнастике не существовало, но он знал упражнения и поделился со мной своим знанием. Благодаря ему я из сутулого подростка превратился в течение одной только зимы в ладного сухощавого юношу с выразительной мускулатурой. Я старался походить на Борьку. Чурилов был лет на пять либо шесть старше меня. Худой, стройный и жилистый, выше меня на полголовы, этот рабочий парень повлиял на мою жизнь, может быть, в такой степени, как никто другой. И главное, повлиял в нужное время. Он жил вместе со старой матерью в длинной, как трамвай, комнате, забитой книгами. Он собирал альбомы по искусству, у него я впервые увидел альбомы Ван-Гога и Гогена, импрессионистов. Борис не пил и не курил. Я пил, и пытался курить, я дружил со шпаной и готов был совершать первые преступления, и совершал их, движимый желанием казаться взрослым. Борька был слушателем и читателем моих первых стихов, он меня поощрял. Бывали случаи, когда, встретив меня в компании пьяных подростков, Борис силой уводил меня от них. Я написал о нем в книге «Подросток Савенко», есть он и в «Молодом негодяе».

Мои родители относились к Борису двойственно. С одной стороны, он был их союзником в борьбе против уголовной и алкогольной среды, в которой я оказался благодаря одному факту проживания в Салтовском поселке. Другой среды там не было. Однако моя мать не доверяла тому образу жизни, которым жил Борис и его мать. В поселке их считали «сектантами», мать Борьки была столь же странная, как и Борька. Сухая, пожилая женщина в мужском пальто, прямая в суждениях и в поведении жесткая. Борис как-то раз даже выгнал милиционера, чем-то обидевшего его мать. Отец Борьки давно умер, он, как и Борис, был рабочим.

С Чуриловым связана и моя первая любовь. Дочь подполковника, румяная Валя Курдюкова, жила по соседству с домом Чурилова, и это он познакомил меня с ней. Валя ходила в шапке-ушанке, с визгом каталась на санках с горки, была младше меня на четыре года, — когда мы познакомились, познакомил Борис, Вале было четырнадцать лет. Впоследствии ее родители вмешались в нашу любовь-дружбу, они даже явились как-то с визитом в мою семью. Это Вале я сказал накануне попытки самоубийства в ответ на ее «до завтра!» — «завтра может и не быть для меня». «Что ты такое говоришь, Эд!» — не поняла она. Я отправился домой, по дороге встретил Толика Толмачева, мы с ним пошли в голую квартиру к цыганкам, за цыганкой Машей он ухаживал. Глубокой ночью я перерезал себе вены в комнате, где жил с родителями. Мать спала, по ее разбудил звук моего свалившегося со стула тела.

В 1963 году Борис Чурилов устроил меня на работу, в тот же цех и в ту же бригаду, где работал сам, а именно — в цех точного литья завода «Серп и молот». Я проработал там полтора года, в 1963 и 1964 годах. А когда уволился, то это опять был Чурилов, кто устроил меня на должность книгоноши в книжный магазин на Сумской улице. Борис познакомил меня и с моей первой женой Анной Рубинштейн, и тем окончательно вытащил меня из Салтовской среды, потому что вскоре я стал жить вместе с Анной и ее матерью в центре Харькова, у здания ломбарда на площади Тевелева, 19. Дом этот давно снесен, я обессмертил его и Анну, а заодно и тещу Цилию Яковлевну в книге «Молодой негодяй».

Так что мне было о чем задуматься, сидя в темной комнате перед потухшим компьютером. Еще неизвестно, как бы сложилась моя судьба, не встреть я на своем жизненном пути страйного рабочего парня Бориса Чурилова. Возможно, это была бы плохая судьба.

У нас было множество общих интересов. Летом прямо с завода мы с ним отправлялись на Журавлевский пляж. Там мы расхаживали в одинаковых плавках, точнее это были не плавки, но детские трикотажные трусики, которые мы носили, используя как плавки. Мы носили одинаковые вылинявшие военные рубашки. Мы носили одинаковые вылинявшие китайские брюки. Законодателем этих мод был он, я лишь следовал его примеру. Господи, как же давно все это было! С завода я уволился в 1964 году, значит, сорок четыре года тому назад. Целую бездну времени тому назад был в моей жизни Борис Иванович Чурилов.

В 1967 году я переехал в Москву. Связь с Чуриловым прервалась. Он в это время вдруг проявил себя как творческий человек. Стал работать в странном средневековом жанре тиснения на бересте. Делал красивые и изящные портреты церквей и соборов. Очень быстро приобрел известность, стал продавать свои работы и зарабатывал своим народным промыслом немалые деньги. Этот и последующие периоды его жизни были уже скрыты от меня.

Я встретил Чурилова вдруг уже в 1980 году, в Париже, у музея современного искусства, у Центра Жоржа Помпиду. Мы вышли прямо друг на друга, и он, глазом не моргнув, спокойно приветствовал меня: «Здорово, Эд!» Оказалось, что он привез в Париж свою выставку тиснения на бересте. Советской власти, которой оставалось жить всего лишь десяток лет, вдруг понадобились церкви и соборы Чурилова. Я провел с ним тогда целый день. Посетив мое жилище на Rue des Archives, совсем недалеко от Центра Помпиду, мы пришли к нему в гостиницу и долго там разговаривали, попивая из бутылки ром. Впоследствии оказалось, что наш с ним разговор был записан куратором КГБ, жившим в соседнем номере гостиницы.

Вот собственно и все. Больше я его не видел. Следующие его и мои двадцать восемь лет прошли врозь. Он женился, жену его я тоже не увидел, кажется, ее звали Наташа. В качестве выгодного выставочного феномена после СССР его стала эксплуатировать Украина. Видимо, всякие ООН, ЮНЕСКО и прочие международные агентства с благосклонной радостью принимали портреты церквей. Судя по комментариям моих родителей, все же они жили в одном городе, он последние годы почему-то был враждебен мне. В чем дело, моя мать не знала. Она передавала мне его слова: «Я знал Эдика Савенко, это был отличный парень, что до Лимонова, я его знать не хочу». Моих родителей он не проведал ни разу. Ни тогда, когда я двадцать лет жил за границей, ни в последующие годы. Мою мать Борис раздражал до последнего. «Ну как же, Эдик, он к нам ни разу не зашел! Нам ничего от него не надо, но он же был твой друг. Сколько лет я его кормила, он называл меня Раисочка Федоровна и вот каким стал…» Мать удрученно кряхтела и причмокивала неодобрительно губами…

Тайну своей неожиданной враждебности Борис унес в могилу. Разве что его близкие что-нибудь знают об этом. Если это была простая осторожность перед лицом мстительной советской власти, то власть ведь скоро исчезла. (Странно, что он не посетил моих родителей в 1980-м, после встречи со мной в Париже. Тогда он позвонил им и сказал, что видел меня. Обещал зайти и не зашел. А им же хотелось задать свои материнские и отцовские вопросы: как выглядит, как питается сын?) Может быть, ему оказался неприятным «аморальный» образ эмигранта «Эдички» из моей первой книги? Может, я шокировал его откровенностью описаний? Причины не ясны, ясно другое: Борис отказался от меня, как отказываются от ужасных детей родители. Отказался и не простил. Возможно также, что ему, привыкшему к роли умного и сильного старшего брата, не удалось справиться с чем-то вроде зависти к брату младшему? Долгое время непутевому, загульному, шальному и самоубийственному, вдруг выросшему после тридцати большим талантом? Уже с 1989-го я становился в России стремительно знаменит… Душа человеческая — потемки. Одно я знаю наверняка — я не совершил по отношению к нему не то что ни малейшего предательства, но даже человеческой бестактности не совершил. Я признаю, что своей прямотой, пуританским и воинственным характером этот потомственный рабочий повлиял на меня, как ни одни человек, ни до, ни после. Редкий, редкий тип, что тут говорить. Он гордился своим рабочим происхождением. На заводе мечтали сделать его мастером, он решительно не соглашался. Аргументируя отказ тем, что хочет только продавать свой труд, «а чтобы у меня, Эд, задница болела за план, за недовыпущенные коленвалы, я, Эд, не хочу Так я отработал себе и поехал веселенький с тобой на реку, на Журавлевский пляж, или там по магазинам за книгами… и никаких проблем…»

У него был выход на городскую интеллигенцию. Он был известен как начитанный чудак-рабочий в магазине «Поэзия», вокруг которого клубилась творческая интеллигенция города. Туда он собственно и пытался меня устроить вначале, а когда не получилось, места были все заняты, устроил во второе по значению книжно-интеллектуальное заведение города — в магазин № 42 на Сумской. Директрисой его была, кстати, бывшая продавщица «Поэзии», так что она как бы отпочковалась. Познакомив меня с Анной, Борис обеспечил развитие моей творческой судьбы и биографии на следующие шесть лет, обусловил мое сближение с харьковской интеллигенцией. До тех пор я дружил, если исключить самого Бориса, с поселковой шпаной. Чурилов ввел меня в иную среду, то есть я поехал в иерархическом лифте вверх, а в этот лифт посадил меня он. Ну, конечно, я мог соскочить из этого лифта, выпрыгнуть и убежать обратно. Но здесь уже сработал мой характер, мои собственные заслуги, мое упрямство и мой талант. Тут уже не Борис. Есть легенда о шотландском поэте Роберте Вернее. Его бывшая подруга похвалилась тем, что якобы это она научила Бернса стихам, образовала его и сделала поэтом. На что Берне издевательски заметил, что если это было действительно так, то почему она не сделает поэтом мясника, с которым живет сейчас…

Думаю все же, Борис, как строгий отец, не простил мне того, что я вымахал в фигуру значительно большего масштаба, чем он предполагал. Все написанное мною не дает, к сожалению, представления об этом замечательном рабочем парне. Я даже отчетливо помню, как пах его едкий пот, когда он в далеком 1958-м швырял меня, пятнадцатилетнего, на маты, еще и еще раз, а молодая шпана, собравшаяся в секцию, довольно посмеивалась.

— Тебя Эдом зовут?

Я готов был его убить. А он подружился со мной.

Или вот он выходит из темной воды на Журавлевском пляже. Худой и мускулистый, как сушеная тарань. Всегда готовый к бою за себя и за меня, если нужно. Я думаю, когда он женился, купил себе квартиру, стал жить с продажи своих берест, он потерял в авторитете для меня. Хорошо, что я его в эти годы уже не видел. Я запомнил его широкоротым, насмешливым, злым, когда он тащил, помню, меня, пьяного подростка, и ругал меня не жалея, а я только мычал.

Курьезно, что совсем недавно у Чурилова появился дублер — второй претендент на лавры спасителя меня от пьянства, на вождя и учителя моей жизни. Несколько лет назад я прочел в каком-то журнале (вот не помню, где именно) интервью с художником Вагричем Бахчаняном, другом моего харьковского периода, жившим с 1967-го по 1973-й в Москве, а с 1974-го в Нью-Йорке, где он пребывает и поныне, только уже седой как лунь. Познакомила же нас в Харькове Анна Рубинштейн где-то в начале 1965 года (ну допускаю, что самое раннее — в ноябре-декабре 1964-го), тогда я уже жил у Анны на Тевелева, 19. Констатирую, что Бахчанян, причудливый талант, с большим элементом чудачества, оказал на меня культурное, эстетическое влияние, впрочем, одно из многих. Он был в те годы коллекционером наивного искусства, находил и популяризировал стихи примитивов и сумасшедших. Его формальные находки («Прав ДАДА» или «Я волком бы выгрыз лишь только за то, что им разговаривал Ленин», — первые пришли на память), впрочем, были неглубокие, поверхностное остроумие на уровне «Литературной газеты». Однако его претензии на спасение меня от пьянства не соответствуют действительности. Более того, именно он познакомил меня со своей компанией, куда входили будущие герои моей книги «Молодой негодяй»: Геннадий Гончаренко, Поль Шеметов («Француз», «Матрос», «Полюшко») и другие колоритные персонажи. Именно их времяпрепровождение изобиловало дружескими попойками. Я в них участвовал, так же как и Бахчанян, впрочем. Забавно, что если мы пили вместе, то самым пьяным у нас оказывался как раз Бахчанян. Он не выдерживал большого количества алкоголя, впадал в «амок», однажды сорвал с забытого мною учреждения государственный флаг и несся, осатанелый, с ним по улице. В советское время такое поведение могло дорого стоить не умеющему держать алкоголь. Я, в свою очередь, закаленный на пролетарской Салтовке, особых проблем с алкоголем в те годы (как, впрочем, и впоследствии) не имел. Желание выглядеть мудрым и правильным, традиционно покровительственное отношение к младшим, бывает сплошь и рядом ответственно за этакую подсознательную дедовщину памяти. Что и случилось с замечательным моим другом Вагричем Акоповичем Бахчаняном.

Я, видимо, мог казаться и казался моим приятелям тех лет каким-то «гулякой праздным». Между тем я тоннами писал тогда, искал и нашел собственный поэтический стиль. Сил у меня было много, хватало и на алкоголь и загульную жизнь, это да.

Чурилова я признаю как человека, повлиявшего на меня. И сегодня, отжимаясь от пола, либо делая другие несложные упражнения, я вспоминаю, что меня научил им пятьдесят лет тому назад харьковский рабочий парень Борис Иванович Чурилов. Когда же я ложусь на спину на кровати и кладу голову так, чтобы она висела над полом и «качаю» таким образом шею, я вспоминаю моего сокамерника по 2-й тюрьме строгого режима в городе Энгельсе — Ваню Рыбкина. Это он меня научил этому простому и эффективному упражнению. Я сознаю, что состою из умений, упражнений и привычек тела и разума, позаимствованных у других людей. Только меня не спасали от пьянства два раза. Один раз, может быть, спас Чурилов.

Оказалось, что Богородских кладбища два. На том, что находится рядом с Московским городским судом, мы не нашли свежих могил. Это компактное старое кладбище. Служитель сказал, что никакого 28-го участка у них нет и не может быть и тем более никто у них не был похоронен 22 января, на кладбище давным-давно никого не хоронят.

— Ваш парень, должно быть, похоронен на Богородском кладбище возле города Электроугли, — заключил служитель и поковылял в сторожку, за ним — старая молчаливая собака.

У меня в руке были гвоздики. Розовые, красных в соседнем киоске «Цветы» нашлась только одна. Мы сели в серебристый газик и отправились к этим далеким Электроуглям. Я должен был поклониться могиле только что убитого нацбола Антона Страдымова, двадцати лет. Это был мой долг. Ну и что, что кладбище в пятидесяти километрах от Москвы. Я обязан. Сегодня и сейчас.

Мы прибыли на место, когда еще было светло, но день уже заканчивался. Кладбище оказалось огромным и молодым. Оно лежало под снегом и молчало. Замерзший, но сильный дядька в камуфляже с красным лицом объяснил, как дойти до 28-го участка — «до конца линии фонарей и направо до конца линии могил». Мы пошли, пять человек. Был такой неприятный закатный свет, печальнее нет света на земле, если его поддерживает внизу снег.

Я шел быстро, гвоздики в руке. За мной ребята: Егор, Димка, Олег, Илья, все довольно крупные.

Я в шапке и с бородой. Они, кто без головного убора, кто с капюшоном куртки на голове, кто в бейсболке. А у меня черная шапка с кожаным верхом, такое ретро, что уже и не выпускают таких нигде, от отца досталась. Район могильных плит и оград закончился, и начался участок крестов и могильных холмиков, а поверх лежали венки, запорошенные снегом. Мы помыкались некоторое время, не понимая кладбищенских адресов. Потом разобрались. На черных табличках были написаны три координаты: номер участка, номер линии и номер могилы. Мы нашли могилу Антона, смахнули снег с таблички. На могиле лежал венок с черными траурными лентами; от матери и семьи. От нацболов венка не было, потому что родители скрыли от нас дату и место похорон нашего товарища. Мать, видимо, считала нацболов и меня лично ответственными за смерть сына. По некоторым сведениям похоронить Антона тайно матери посоветовали следователи.

История этой смерти тяжела. Антон пришел к нам, когда ему было пятнадцать. Партия еще не была запрещена. Активный, он участвовал во многих акциях парии. Утром 14 января в четыре часа утра тело Антона было обнаружено близ станции Выхино. Он еще дышал. Однако умер через час в больнице. Все кости лица были переломаны, также как и затылочные кости, череп был расколот в трех местах, так что кости черепа вдвинулись в мозг. Его избивали либо арматурой, либо бейсбольными битами. Несмотря на то, что при нем находились документы, идентифицирован он был по отпечаткам пальцев. Родителям о смерти Антона стало известно только 19 января, от милиции. Чем была вызвана задержка в пять дней сообщения о смерти? Никто не знал ответа на этот вопрос. В последнюю ночь своей жизни Антон, вероятнее всего, занимался расклейкой листовок, призывающих прийти на День несогласных 31 января.

Я снял шапку, положил гвоздики на заснеженный холм. Мои спутники стали полукольцом у могилы.

— Ну вот, Антон, — сказал я просто, — вот мы нашли тебя, хотя тебя от нас спрятали. Мы пришли и стоим тут: Егор, Дима, Илья, Олег и я, Эдуард, чтобы сказать тебе, что мы отомстим за тебя, когда придет время отомстить. Ты вечно будешь в наших сердцах, мы тебя не забудем. Граждане новой России, которую мы построим, будут поклоняться тебе и другим героям, отдавшим свои жизни за будущее. Мы перезахороним вас в один пантеон. А пока лежи тут спокойно. Мы, твои товарищи, будем приходить к тебе. Завтра придут московские нацболы.

С тем мы ушли, на ходу надевая шапки. Там было просторно, и ни души.

Только возле новенькой часовни крутились несколько сытых собак. Да в автомобиле с затемненными стеклами сидели опера и ждали, пока мы уйдем за пределы кладбища и уедем.

Честно говоря, я думал, она умерла давно. Но 23 января увидел в I-net, что в блогах обсуждают тему «Скончалась Дина Верни». Оказалось, она умерла пару дней назад. Возрасту ей дают кто восемьдесят девять лет, следовательно она родилась в 1919 году, кто утверждает, что она родилась в 1917-м. В любом случае могу свидетельствовать, что она была очень старая бабушка уже давно, еще в начале 1990-х.

Я познакомился с нею в 1974 году, в мастерской Ильи Кабакова, что находилась на крыше дома страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре. Стояло лето, на ней была белая юбка, шелковая блеклая пастельная кофточка и летняя шляпа, на ногах туфли с множеством переплетений ремешков. Такая себе немолодая парижская светская женщина. Я прочитал свою концептуальную, как ее представил Кабаков, поэму «Мы — национальный герой» и вызвал этим моим текстом неподдельный интерес Дины. «Это не стыдно показать в Париже, это замечательно», — энергично прокомментировала парижанка. Мы (я пришел с красавицей Еленой, уже моей женой) понравились Дине и она дала нам свой адрес и телефон. Мы уже знали, что уедем, ждали только разрешения на выезд из ОВИРа, потому лихорадочно коллекционировали европейские адреса. Я очень рассчитывал на мою поэму, мне казалось, что мифологизированные образы Эдуарда и Елены и необыкновенная их судьба (они становятся супер-звездами, знакомятся с Сальвадором Дали и Папой Римским, вообще эта конфетно-приторно-чуингамовая история, я не видел этого текста лет тридцать) вызовет интерес издателей всего мира. Талантливый провидец (мы действительно познакомились вскоре с Сальвадором Дали, а Елена позднее отдельно побывала на аудиенции у Папы, я действительно стал в 1993 году кандидатом в депутаты Российского парламента, но не был избран, как это и предсказал в тексте), я оказался никаким практиком. Авангардистские тексты не становятся бестселлерами. Я, впрочем, вручил свой текст Дине.

Что она с ним сделала, я впоследствии не спросил. Она улетала в тот же вечер.

С Диной я встретился через шесть лет. Перебравшись в Париж из Нью-Йорка в 1980-м, я однажды отправился в ее галерею на Rue Jacobe, недалеко от аббатства Сен-Жермен-де-Пре и кафе «Флор». Из Москвы представлялось, что галерея должна быть как минимум размером с музей изобразительных искусств имени Пушкина. На деле это оказалось цокольное помещение скромных размеров. Его нельзя было назвать полуподвальным (sous-sol), но несколько невысоких ступеней вели вниз. Хозяйка сидела в глубине помещения на темном диване, затянутом в материю с огурцами либо баклажанами. Было лето, немного душно. Хозяйка беседовала с женщиной помоложе. От неузнания Дины и последующего конфуза (я ее не узнал), меня спасла лишь молоденькая служащая либо посетительница галереи, встретившаяся мне у двери:

— Могу я говорить с мадам Верни? — спросил я у служащей.

— Да, конечно, мадам на диване.

И только тогда в те недалекие десяток метров, что я шел к сидящей на диване, я уверил себя, что это она. Почему-то в шесть лет она преодолела барьер между категориями «зрелая женщина» и «старая женщина». На ней был балахон, их обыкновенно и напяливают старые женщины, когда приходит старость, бесформенный, не скрывающий фигуру, как им кажется, а напротив, безоговорочно на нее, тяжелую, указывающий.

— Здравствуйте, Дина, — сказал я по-русски. — Я — Эдуард Лимонов, мы с вами познакомились в Москве в 1974-м в мастерской Ильи Кабакова.

Она улыбнулась, встала и подала руку.

— Вы надолго в Париже? О вас пишут газеты. Это надо было слышать, это «пишут газеты»…

Старомодно, но с каким уважением, как респектабельно это прозвучало. Несомненно всю ее жизнь эта женщина из Одессы (вначале девочка из Одессы) делила людей на тех, о ком пишут газеты, и на тех, о ком газеты не пишут. И ей-богу, в этом разделении был огромный смысл.

Дело в том, что мою первую книгу, еще не вышедшую (появилась она в магазинах только в ноябре), тем летом стала печатать в своем приложении «Sandwich» популярная газета «Liberation». Главы из книги вызвали интерес и очень большой. О еще не вышедшей книге вовсю говорила пресса. То есть Париж меня принял и потому приняла Дина Верни.

Я сказал, что я в Париже до самого конца года. А далее, может быть, и останусь.

— Я же вам говорила, что у вас все будет в порядке в Париже. У вас мировоззрение западного человека. Это редкость среди русских… — Она вдруг вздохнула.

Я подумал, что недавний дебош Шемякина у нее в галерее и их разрыв, о котором мне рассказал сам Шемякин, — именно он вызвал вздох Дины и ее замечание о том, что мировоззрение западного человека встречается у русских крайне редко. По смущенным и хмурым комментариям самого Шемякина, дебош случился в результате совместного запоя с его другом Владимиром Высоцким. Оба запойных таланта, это уже свидетельства эмигрантов в тот год, допились в этот раз до того, что Шемякин влез на крышу движущегося такси и якобы размахивал на крыше саблей, требуя, чтобы его везли на Rue Jacob, в галерею Дины. Он, якобы, намеревался с ней расправиться. После того запоя, в июле, вернувшись в Москву, умер Высоцкий. А Шемякин навсегда поссорился с Диной, потому что (вероятнее всего без сабли и не на крыше такси) все же приехал тогда, пьяный, к ней объясняться и бегал за нею по галерее, крича «сука!» и «убью!» Меня там не было, сам Шемякин подробностей своей пьяной удали не рассказывал, однако всякие отношения, и деловые, и личные, между сторонами прекратились, и иначе как с ужасом Дина о нём не вспоминала. Между тем, это именно она сумела вывезти из России еще в 1971 году (по другим данным — в 1972-м) красивого петербуржского парня-художника вместе с семьей: женой Ривой и дочерью Доротеей. Как это Дине удалось, бог весть, но вся биография этой дерзкой одесской девочки, дочери меньшевика-музыканта, была серией блистательных авантюр. Закончим с Шемякиным, а затем вернемся к авантюрам. Вероятнее всего, он был ее любовником, вряд ли только из уважения к таланту можно было вступить в битву за выезд человека из брежневского СССР. Страсть должна была бешено ударять во влюбленное сердце влиятельной женщины, чтобы совершить такой подвиг, как вызволение из советского плена. Причиной же их разногласий, говорят, послужили их финансовые отношения. Шемякину нужно было много денег, он жил на широкую ногу. Шестикомнатная его квартира глядела окнами на Лувр, рядом находились церковь Святого Варфоломея, откуда католики ударами колоколов подали сигнал к началу резни в Варфоломеевскую ночь, а через улицу находился дворец главного гугенота, адмирала де Колиньи, где его убили. В квартире Шемякина даже у попугая была своя комната. После разрыва с Диной Шемякин стал готовиться к бегству в Соединенные Штаты, между тем перебиваясь пока у малоизвестных галерейщиков. Помню, что осенью 1980-го, когда вышла моя книга «Le Poete Russe Prefere les Grands Negres», Шемякин уже жил в Америке, хотя семья еще обитала у Лувра.

Теперь о блистательных авантюрах Дины Верни. Ей было пятнадцать лет, когда ее познакомили со скульптором Аристидом Майолем. Невысокого роста, крепенькая, с сильным торсом, сильными ногами и сильной шеей Дина не была красавицей. Она была здоровенькая, упрямая еврейская девочка. На некоторых фотографиях того времени (а это то ли 1932-й, то ли 1934 год), у нее на голове выложен сильный такой бублик косы. Майоль был рожден в 1861 году, то есть был на пятьдесят шесть лет старше одесской девочки! Много лет разницы, бормочу я себе под нос, — я, у которого подружка всего лишь на сорок семь лет моложе меня, она 1990 года рождения. Неудивительно, что Аристид Майоль (Maillol, чтобы быть точным) завещал своей натурщице всё своё состояние и все свои богатейшие коллекции. Когда Майоль погиб в автокатастрофе в 1944 году, двадцативосьмилетняя Дина стала очень и очень богатой.

Я не совсем понимал ее исторический масштаб в то далекое лето 1980 года, понял я ее масштаб только тогда, когда Дмитрий Савицкий, мой приятель тех лет, повел меня в сад Тюильри и показал выставленные там несколько скульптур Майоля — натурщицей послужила Дина. Своеобразная Марианна, мадемуазель Франция в мраморе, лежала и стояла в траве сада Тюильри.

По-русски она говорила хорошо, с простонародным акцентом одесской торговки с Привоза. Легко, конечно, отпускать неуважительно насмешливые реплики в адрес старых и умерших дам, но в строптивую крепенькую еврейку, когда ей было от пятнадцати до тридцати, я бы и сам почти наверняка влюбился. И думаю, подошел бы ей. Но время развело нас по разным поколениям в невыгодную для нее сторону.

Кажется, еще до того, как я увидел ее в Москве впервые, я уже слышал ее пластинку блатных песен. Ее исполнение произвело на меня впечатление и производит до сих пор. Дина тут лучше всех. Может быть, это лучшее, что она могла делать — вот так пронзительно, просто с трагичностью Медеи в голосе, петь. (Может быть, ее таланты в постели были еще выше, но этого мы никогда не узнаем. Наверное были высоки, раз зажгла национального скульптора!). Голос у нее как одна простая строчка на тюремном ватнике, как поморский бабий плач над потерянным ребенком, что говорить: сильна, сильна. Так никто не пел и не поет. И, видимо, не будет петь, как эта тетка.

В последний раз я видел ее в 1994-м. Зашел, не предупреждая, в галерею. Она сделалась совсем бесформенная в своем балахоне, как большая жаба. Лицо стало плоское, почему-то огромное, как у каменной бабы. Откуда вдруг такое лицо? За что? Это ее упрямство и сила воли расползлись, материализовавшись? Я уверен, что в старости все плюсы и минусы характера человека выползают ему налицо. Если он слаб, то исчезает подбородок, череп показывается хрупким, становится крошечным, как перепелиное яйцо. Торс тех, кто был неумеренно силён, расползается, занимая пространство. А Дина Верни была, полагаю, очень сильная еврейская девочка. Вот и превратилась в большое, раздутое, приземистое существо.

У него было такое же пальто, как у меня, точнее, это был рижский плащ из толстой синтетики. Черный. Модный. Правда, несколько сот таких плащей разгуливали по городу Харькову. Правда, уже через месяц мой плащ потрескался в районе карманов, а на воротнике выступила на самом сгибе какая-то белая сыпь. Но все равно, мы были модные: Толик Мелихов и я.

Он учился на филфаке, на филологическом, я имею в виду. Мать его была дворничихой. Когда-то у него был отец, но когда мы познакомились, отца уже не было. Вспоминаю свой приход к нему, я относил ему одну из редчайших книг его коллекции, «Введение в психоанализ». Я держал книгу долго, потому что переписывал ее всю (!) от руки. Ксероксов тогда не было, вот я и переписал. Книга была издания 20-х годов, растрепанная, но заботливо упакованная в обложку из прозрачной бумаги — «кальки», как тогда говорили.

Жилище дворничихи выглядело архаичным даже для того баснословного времени, а это был 1964 год, — две крохотные комнатки на первом этаже допотопного флигеля во дворе старого дома, таких домов в центре Харькова было немало, они разваливались от дряхлости и были латанные-перелатанные. Когда я пришел, мать Толика мыла пол. Делала она это как в фильме о первых годах двадцатого века. Голые ноги, подоткнув подол, на корточках, тряпка в руках. Пока мы говорили с Толиком, она промыла пол два раза. На плите у входа стояла «выварка» и в «выварке» обильно пузырилось белье. Сейчас уже редко кто знает, что такое «выварка», а в те времена эти оцинкованные баки для кипячения белья были у всех.

После этого моего визита Толик, круглолицый, с простым лицом, стал для меня еще удивительнее, чем был. А был он потому удивительный еще с начала, что у него было лучшее в городе собрание старых и редких книг. Толику я обязан помимо знакомства с «Введением в психоанализ» (мне было двадцать лет тогда) также встречей с Хлебниковым. Трехтомник Хлебникова я тоже переписал от руки, правда без примечаний, хотя очень хотелось переписать и примечания.

Я отношу Мелихова к числу людей, приложивших усилия, чтобы образовать меня. Их немного. Чурилов. Анна Моисеевна. В изобразительном искусстве меня наставлял Бахчанян. Интересно, что Чурилов и Мелихов, оба мои ранние учителя жизни, умерли в течение месяца друг за другом. Чурилов 30 декабря 2008 года, а Мелихов 27 января 2009 года.

Он был старше меня на несколько лет. На своем филфаке он познакомился с девочкой из номенклатурной семьи. Краснощекая и очкастая Анна Волкова оказалась дочерью, как мне тогда сказали, «рыб-мясо-треста». Как в точности называлась должность Волкова-старшего, определить не представляется возможным. Родители Анны Волковой не были счастливы от того, что их дочь «встречается», как тогда говорили, с сыном дворничихи, но в конце концов смирились, убедившись, что их дочь крепко слиплась с сыном дворничихи. Толик был начитанный и, видимо, интересный девушкам парень — вероятно, и Анне было с ним интересно. Родители смирились с фактом, к тому же очкастая Анна оказалась девочкой упрямой и неслабой. Толика приняли, но решили облагородить. После окончания филфака его устроили инструктором в обком комсомола. Он надел галстук и стал ходить по Сумской улице мимо «Автомата» (закусочная, где собиралась богема Харькова) на работу в здание обкома партии на площади Дзержинского. Мы его дружно запрезирали тогда. В довершение всего он сменил сумку на ремне на портфель! Видимо, это была злая воля родителей Анны Волковой. Толик теперь жил у них, в их квартире, пошел в «приймы», как говорили тогда на Украине, стал «приймаком».

Я продолжал поддерживать с ним отношениям. Я давал ему читать свои свеженаписанные стихи. Так сложилось, что я не стеснялся его, сына дворничихи. Я тогда искал свой собственный поэтический стиль, и потому писал километрами. Мелихов, прочитав очередные мои творения, хмуро доставал их из портфеля. Не смотря мне в лицо, он отчитывал меня, впрочем, не зло, хотя и твердо: «Плохо, Эд. Пиши, напрягись, чтобы было твое и только твое…»

Наконец через год моих трудов, в 1966-м, Мелихов — был вечер, я поймал его в «Автомате» — сказал мне: «Ну вот, теперь ты поэт, Эд. Настоящие свои стихи написал. Мне никогда не удавалось написать таких». Мелихов стал грустным. Будучи отличным критиком и ценителем чужих талантов, он не был творчески талантлив сам. А среди тех стихов, которые он тогда признал как «мои», было, я помню, стихотворение «Книжищи», которое я всегда с тех пор включаю в собрание моих избранных стихов.

В дальнейшем его судьба оказалась трагической, и виной этому послужила его новая семья. Косвенная вина лежит, конечно, на них. Видимо, убедившись, что душа Мелихова не лежит к работе инструктора обкома комсомола, его новая семья решила дать ему работу, соответствующую его интересам. Внезапно он был назначен директором магазина «Военная книга». У него оказалось под началом двадцать три сотрудника. Планы его были грандиозны, я помню, он раскрыл мне их как-то вечером там же в «Автомате». Он еще был инструктором, был с портфелем, галстук он снял, мы пили портвейн.

— Возьму наших ребят на работу. Леню Иванова, он и в книгах разбирается, и книгоноша из него отличный. Не всех сразу сотрудников сменю, но постепенно старперов поувольняю. У них там такая свалка макулатуры, даже запах стоит, как в мертвецкой. Тетки в шалях разгуливают. И это «Военная книга»! Заведу отдел новинок современной литературы. Ими и буду торговать, на них план стану делать. Сейчас столько книг интересных выходит, а она плесенью покрылась, эта «Военная книга».

Мечтам его не суждено было сбыться. Уже тормозился тот разгон в современность, взятый Хрущевым, уже сидел на троне Брежнев, оттепель кончилась, страну подмораживали. «Интересные» книги еще выходили, поскольку часть из них зачали еще при Хрущеве, а часть продолжала выходить по инерции. Но страна застывала. Застыл, видимо, и Толик Мелихов, сын дворничихи, книголюб, книгоноша, неплохой продавец книг.

Я съездил в Москву в 1966-м, не закрепился там, вернулся, но убежал окончательно уже в следующем, 1967, году. Моя новая жизнь так захватила меня, что я редко вспоминал об оставленных в Харькове друзьях.

Летом 1974-го на пути в Москву из Крыма, уже получив разрешение на выезд из страны на постоянное место жительства за границей, я проехал через Харьков. Я был с юной своей женой Еленой. Мелихов был одним из тех, с кем я захотел попрощаться. Он назначил мне встречу в ресторане гостиницы «Харьков», что на площади Дзержинского. Был вечер. Меня встретил в ресторане немного пьяный толстый мужчина. Я узнал его, черты лица были те же, фигура вот совсем не та. И выражение лица. И пьяный пот появился.

Он, видимо, был завсегдатаем ресторана. Нас провели на террасу, откуда был хороший вид на площадь. Из парка Шевченко, с другой стороны площади, доносилась музыка и запах летних растений. Выпив еще, он расчувствовался.

— Это я открыл Эда, Лена, — говорил он моей подруге. — Я был его, пышно выражаясь, «наставником». Я думаю, я помог ему нащупать свою судьбу. Разве это не так, Эд?

Я заверил его, что так, он говорит правду. Он удовлетворенно поднял свою рюмку водки над столом.

— А вот свою судьбу я нащупать не сумел, — сказал он. — Просчитался.

— Что у тебя плохого, Толь? — возразил я. — Дочка, жена, ты — директор крупного книжного магазина.

— Что плохого? — Он как бы подумал. Замолчал. Потом ответил: — Теща меня видеть не может. Анну против меня восстановила. В магазине обнаружена крупная недостача. В следующем месяце назначена еще одна ревизия. Если недостача подтвердится, мне или главной бухгалтерше дадут срок. А может быть, дадут и мне, и ей, обоим. — Он рассмеялся. — Но не будем о грустном. Ты правильно делаешь, что уезжаешь. В нашей стране жить творческому человеку невозможно.

Через некоторое время к нам присоединилась его девушка. Мелихов не сказал, что это его девушка, но по многим деталям их общения стало ясно, что это так. Девушка нам с Еленой не понравилась, она была вульгарной. Или показалась нам вульгарной: ярко-красные ногти, налакированная прическа. Она с любопытством наблюдала за нами. Иссиня-черные ресницы тяжело двигались, когда она моргала, столь обильный слой краски был на ресницах.

Мы остановились у моих родителей, на окраине города, потому мы заторопились около десяти вечера. Мелихов встал проводить нас вниз, но так как он заметно качался, я сказал, что не нужно провожать. Он настоял на своем и все же вышел с нами на площадь и поймал нам такси. И остался стоять у тротуара, крупный, как бочонок, ветер сдул ему на лоб клок русых волос. Я обернулся и навсегда запечатлел его в заднем окне такси. Он поднял руку и помахал мне.

Вскоре его посадили. Дали много — целых девять лет, что по тем временам — срок очень большой. Судили за растрату. Думаю, судили за дело, он ведь сошел с рельсов и, видимо, стал распоряжаться магазином как собственным. Семейные несчастья только подогрели его страсти, ему требовалось, видимо, все больше денег для удовлетворения страстей. Есть, правда, мнение, что его, директора, «подставили». Я не моралист, и не даю уроков морали. Я воспринимаю судьбы людей как результат деятельности их души. Жизнь Анатолия Мелихова сложилась в соответствии с его русской душой.

В самом конце января 2009 года мне переслали сообщение следующего содержания: «Друзья, срочно передайте Эдуарду Вениаминовичу. Сегодня, 27.01.2009 умер „Толя Мелехов“ из „Молодого Негодяя“ (Анатолий Арсентьевич Мелихов). Похороны послезавтра 29.01. 2009, днем».