«Мне это ваше ток-шоу претит», — сказал сын Фрэнка Синатры, поднимаясь с кресла, на которое обычно усаживают приглашенных гостей, и направляясь к выходу из студии.

Говард Харт, телеведущий, ухмыльнулся ему вслед, обнажив частокол искусственных зубов.

— Фрэнк Синатра-младший, он ушел или остался? А Говард Харт, что он делает? — спросила Вирджиния.

Элвин швырнул пустую бутылку из-под виски марки «Эрли таймс» в шестнадцатидюймовый экран телевизора, и тот разлетелся вдребезги.

Вот так! Шел бы куда подальше сынок этого Синатры, гребущего лопатой деньги за свое горлодерство, да и прощелыга Харт туда же…

Элвин вошел в раж.

На полочке над диваном красовались тарелки с изображениями президентов США. Выполненные в цвете портреты Эйзенхауэра, Кеннеди, Линдона Джонсона, его жены — леди Берд, этой божьей коровки, Ричарда Никсона и Джералда Форда полетели в сторону пианино. Элвин старался попасть в фотографию своей жены Вирджинии. Обрамленная в серебряную рамку фотография, на которой она была запечатлена сидящей за органом марки «Майти Хаммонд», стояла на крышке пианино.

Элвин метнул тарелки шесть раз и шесть раз промазал, но зато разбил их все, вместе с президентами, о стену за пианино.

Бутылка из-под виски была еще цела, и он сбил фотографию Вирджинии этой бутылкой, затем подобрал ее и метнул бутылку вращательным движением, словно томагавк, в большое венецианское окно — разноцветные осколки стекла посыпались на пол с оглушительным звоном.

— Элвин, опомнись! Что ты делаешь? — воскликнула Вирджиния.

Заткнулась бы лучше, обрыдлая баба!

Не говоря ни слова, он схватил Вирджинию в охапку и потащил на кухню. Она молотила его кулаками, царапалась, стараясь вырваться, и он размахнулся правой рукой, намереваясь ударить ее по голове, но промахнулся. Она стала жутко вопить. И тогда он нанес ей точный удар — прямо в лицо, вмазав ей в длинный, обтянутый лоснящейся кожей нос, который она вечно сует куда не надо.

Он ударил ее с такой силой, что расшиб себе руку — ему пришлось пойти на кухню и подставить ладонь под холодную воду.

Когда приехал Билл Хилл, Элвин впустил его в дом и пошел на кухню, бросив на ходу:

— Это она позвала тебя, да? И когда только успела!

Элвин не нуждался в ответе. Дотянувшись до верхней полки кухонного шкафа, он вытащил из-за банок с консервированным зеленым горошком и дробленой кукурузой бутылку кентуккийского виски-бурбона «Джим Бим».

Билл Хилл был одет в свой лучший светло-синий летний костюм и спортивную бордовую рубашку с распахнутым воротом. На груди виднелась массивная золотая цепь с медальоном, на котором была выгравирована надпись: «Слава Тебе, Господи!»

Его темные волнистые волосы, взбитые надо лбом, были обильно покрыты лаком — у него было назначено свидание, и он уже уходил, когда позвонила Вирджиния.

Она лежала на диване и, всхлипывая, прижимала к лицу маленькую шелковую подушку. Билл склонился над ней.

— Ну-ка, дай я посмотрю! — сказал он и осторожно отнял подушку от ее лица.

Темные впадины ее глаз были мокры, лицо покрыто красными пятнами. Уже стал проявляться возле носа синяк, но крови не было.

— Он тебя ударил кулаком?

Вирджиния кивнула, пытаясь снова прижать прохладный шелк подушки к воспаленной коже лица. Билл Хилл потянул за подушку, намереваясь задать ей пару вопросов.

— У него что, запой? Давно запил?

— Вчера пил целый день, сегодня тоже. — Вирджиния старалась говорить не двигая ртом. — Я позвонила в реабилитационный центр «Анонимные алкоголики» примерно час назад, но никто не приехал. Поэтому я позвонила тебе.

— Пойду принесу мокрую салфетку, ладно? Все будет хорошо, Джинни. Я с ним поговорю.

— Он никогда не был в таком жутком состоянии.

— Насколько я понимаю, у него срыв.

В доме было душно. Спертый воздух был пропитан затхлым запахом сигаретного дыма, несмотря на то что в гостиной работал потолочный вентилятор, тарахтевший, как аэроплан, на весь дом.

Элвин, привалившись к раковине, пытался откупорить бутылку виски «Джим Бим» здоровенным кухонным ножом. На его несвежей рубашке проступали пятна пота. Грязные сальные волосы свисали патлами по обе стороны от пробора. Волосы у него всегда были прямые, как солома, независимо от того, насколько он был пьян.

— Вид у тебя еще тот! Догадываешься, думаю, — сказал Билл Хилл.

— Тебе чего, поговорить не с кем? — огрызнулся Элвин. — Своей суженой-ряженой я заткнул рот, теперь ты нарываешься? Почему бы тебе не убраться отсюда подобру-поздорову? Я тебя не звал, понял? — Он сорвал наконец пробку, налил полстакана виски, плеснув туда немного газировки «Севен-ап» из бутылки на столе. В раковине было полно грязной посуды и пустых пакетов из-под молока. — Может, хочешь выпить, так доставь себе удовольствие, — добавил он.

— Я хочу знать, что с тобой происходит, — сказал Билл Хилл. — Почему ты поднял руку на Джинни? Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю, что заткнул ей проклятый рот. Я предупреждал ее… Говорил ей, ради Христа, помолчи, немного побудем в тишине. Но она гнула свое. — Элвин повысил голос и, передразнивая ее, произнес: — «Что ты делаешь? Снова пьешь? Присосался к бутылке с виски!» Я ответил, что у меня уже не хватает нервов, чтобы сдерживать себя.

— Хватило ненадолго, — усмехнулся Билл Хилл. — Думаю, ты отдавал себе отчет в том, что делаешь, не так ли?

— Я всего лишь заставил ее заткнуться. Язык у нее как помело… Все ля-ля-ля да ля-ля-ля. Рот у нее никогда не закрывается. Она меня достала.

— Ты сам отвезешь ее в больницу или мне это сделать?

— Какая больница, чего ты несешь? С ней все в порядке. Я слегка ее приложил.

— А если у нее сотрясение мозга, что тогда? Пойди и посмотри на свою жену, которую ты ударил в лицо кулаком. Храбрец выискался! Бесстрашный ты человек, Элвин, скажу я тебе.

— Оставь свои комментарии при себе, а то без зубов останешься! Я тебя предупреждаю… Понял?

— Понял, Элвин. Я понятливый, — вздохнул Билл Хилл. — Однако можешь ты объяснить, что случилось? Возможно, я наивняк или что-то в этом роде, но я не возьму в толк, почему ты поднял руку на свою жену и учинил погром в гостиной?

— Почему? — усмехнулся Элвин. — Да потому, что эта надоедливая баба следит за мной, преследует меня…

— Минутку, — прервал его Билл Хилл. — Ты сам как бы следишь за собой, сам ловишь себя на том, что делаешь что-то не то… Это называется угрызением совести. Когда ты прячешь эти бутылки, ты прячешь их от самого себя.

— Чушь собачья! Думаешь, она не в состоянии их найти? У нее чутье как у собаки…

— Ты прекрасно понимаешь, что́ я имею в виду. Ты стараешься не пить какое-то время, встречаешься с людьми и выглядишь вполне прилично, не так ли? Потом срываешься — и пошло-поехало… Разбил всмятку автомобиль, газанув в стену гаража, противоположную от ворот, задираешься, распускаешь руки… Что в этом хорошего? Теперь ты ударил свою бедную, беззащитную жену…

— Бедную, беззащитную зануду…

— Послушай меня, хорошо? Ты можешь послушать меня хоть минуту?

— Бедный, беззащитный рот не закрывается целыми днями…

— Элвин, в чем дело? Ты прешь на рожон, норовишь дать выход своему раздражению и в результате оказываешься за решеткой или в реабилитационном центре. Тебе нравится такая жизнь?

— У меня появилась отличная идея, — оскалился Элвин.

— В самом деле?

Билл Хилл взглянул на Элвина. Этот широкоплечий буян был на несколько дюймов выше его. У него были огромные натруженные руки, напоминавшие корни дерева, — руки рабочего человека.

— И что это за идея? Расскажи мне о ней.

— Убирайся отсюда подобру-поздорову, а не то я вышибу тебя вместе с дверью.

— Думаю, сможешь, — кивнул Билл Хилл. — Но лучше будет, если мы приведем в порядок Джинни. Что ты скажешь на это?

Он взял чистое кухонное полотенце, намочил его в холодной воде, отжал и сложил вчетверо, а Элвин снова стал рассказывать ему о том, что его дражайшая супруга не закрывает свой рот с самого утра, когда он встает, и до самого вечера, когда он пробирается в комнату и ложится спать, матерясь про себя в темноте. Она не смолкает целый день, когда он пытается сделать какую-то работу по дому или хотя бы поискать в местных газетах объявления о найме рабочей силы. Но разве он, строительный рабочий высокой квалификации, найдет что-либо, если в профсоюзе одни черномазые, а на стройках ниггеров навалом. Он и пьет, потому как жизнь не в радость!

Элвин уронил стакан на пол и стал наливать себе другой.

Билл Хилл вошел в вестибюль реабилитационного центра. Его внимание сразу же привлек стенд с объявлением. На листе ватмана крупными буквами было написано следующее:

Билл Хилл не спеша подошел к регистрационной стойке, за которой дежурили молодой человек в футболке и симпатичная чернокожая девушка.

— А здесь ли Ювеналий? — спросил Билл Хилл у девушки.

— Ювеналий? — переспросила она, вскинув брови.

— Не думаю, что он здесь, — вмешался парень в футболке, кинув взгляд на график, висящий возле коммутатора. — Нет, сегодня Юви нет.

— А какая у него фамилия? — поинтересовался Билл Хилл. — Я запамятовал.

— Я не знаю, никогда не слышала его фамилию, — ответила девушка.

— Вы член нашей организации? — спросил парень.

— Нет. Я познакомился с Ювеналием у Элвина Уоррела, который находился у вас на излечении.

Молодой человек кивнул, но промолчал. Билл Хилл облокотился на стойку. Эти двое дежурных производили впечатление отзывчивых и дружелюбных, но для них он был чужим. Быть «своим» здесь означало быть алкоголиком.

Он обратился к ним с просьбой пригласить для беседы отца Квинна. Все дело в том, пояснил он, что его знакомый Элвин Уоррел проходил здесь курс лечения, но снова запил.

Молодой человек обратился к кому-то по коммутатору с поручением разыскать отца Квинна и попросить его спуститься в приемную для посетителей.

Билл Хилл вошел в приемную для посетителей, подошел к окну. На противоположной стороне улицы возвышалась пивоварня — сооружение из красного кирпича, с огромным фирменным слоганом, освещаемым по вечерам красной подсветкой — чтобы видели все алкоголики! — который гласил: «Наше пиво мгновенно утоляет жажду». Билл Хилл покачал головой.

В приемной было душно и жарко — кондиционеры отсутствовали. Билл Хилл был в полосатой спортивной рубашке, кремово-желтых брюках и белых мокасинах. Хорошо, что не надел костюм, подумал он.

Отец Квинн появился в зелено-белом тренировочном костюме и кроссовках.

Кивнув в сторону пивоварни, Билл Хилл спросил с улыбкой, чем является для пациентов слоган пивоварни — искушением или предостережением. Хотелось завязать легкий и непринужденный разговор.

— Алкоголики, находящиеся здесь на излечении, знают, что у них есть возможность умереть, либо закончить жизнь в психушке, либо бросить пить. Они должны сделать выбор, — отчеканил отец Квинн.

Лишенной всякой натянутости беседы не получилось.

— Думаю, единственная проблема, которая заботит Элвина, — это сделать выбор между виски марки «Эрли таймс» и «Джим Бим», — парировал Билл Хилл.

Отец Квинн отвернул рукав и посмотрел на часы.

— Беда Элвина в том, что он знает о своей алкогольной зависимости, но еще не ударился с силой о самое дно, чтобы почувствовать это в полной мере, — отбил пас отец Квинн.

— Но зато он наносит достаточно сильные удары окружающим у себя дома, — навесил Билл Хилл. Поняв, что его не собираются пригласить присесть, он опустился в кресло. — Вы знаете Вирджинию, отец Квинн?

Отец Квинн продолжал стоять, в своем зелено-белом тренировочном костюме, и теперь смотрел на него сверху вниз.

Забавно! Священник, похоже, спортсмен… Возможно, он жалкий гомик, однако наверняка весьма информированный, со своими свисающими на уши седеющими волосами и проницательным взглядом человека, который с ходу сечет, когда ты под парами гонишь пургу.

— Конечно! Вирджиния сюда наведывалась… — сказал отец Квинн, вскинув подбородок.

Билл Хилл мгновенно увидел на нем шрам. Ха! А ведь отец Квинн хоккеист… Однажды ему вмазали шайбой, а «Крылатые отцы» — неслабая команда.

Подумать, какая встреча! Отец Квинн — частый гость на спортивном телеканале.

— Она, кажется, играла на органе в вашей церкви? — добавил Квинн.

Видали? Этот отец Квинн весьма осведомлен.

— Да, — кивнул Билл Хилл. — Это было много лет назад.

— Вы священнослужитель, не так ли?

— Я занимаюсь продажей транспортных средств для отдыха и развлечений. Но когда-то у меня была единоверческая церковь. На самом деле она представляла собой сооружение под открытым небом, своего рода амфитеатр, способный вместить полторы тысячи человек. У нас была часовня, сувенирная лавка, но толпы людей привлекало самое высокое в мире, освещенное прожекторами распятие, ста семнадцати футов в высоту, с голубой неоновой надписью «Господи, помилуй!» на самом верху, которую вечером и ночью было видно отовсюду.

— Эта церковь находилась где-то здесь?

— Нет, в предместье Долтона, штат Джорджия. Я переместил все это зрелище сюда и обанкротился. Но это отдельная история.

— Потрясающе, — покачал головой Квинн.

— Вирджиния была у нас органисткой, впрочем, вы знаете об этом. — Билл Хилл помолчал. — Вы, должно быть, знаете и о том, что к ней вернулось зрение.

— Я понял, вы были там, когда это случилось.

— И еще был парень из центра по имени Ювеналий. Вирджиния считает, что он сотворил с ней чудо.

— Какое такое чудо? Что за чудо? Великое множество приятных, удивительных вещей случается повсюду и постоянно.

— Он исцелил ее, если угодно. Вернул ей зрение, наложив на нее руки.

— Наложив на нее руки? — вскинул брови Квинн.

— Именно, если вы допускаете употребление этой фигуры речи. В нашей единоверческой церкви наложение рук практиковал преподобный Бобби Форши, считавшийся целителем. Но у него это не всегда получалось. А с Вирджинией Уоррел произошло нечто невероятное, но очевидное. У нее было чистое лицо перед тем, как это случилось. А после того, как Ювеналий коснулся его, на нем появилась кровь… Вокруг глаз, на лбу… Что вы скажете об этом?

— Возможно, у нее пошла кровь из носа. Она дотронулась до лица и размазала кровь, — произнес торопливо Квинн, снова кинув взгляд на свои наручные часы.

— У Вирджинии не было носового кровотечения. Она утверждает, что у нее вообще не было никаких порезов, повреждений, ран…

— Возможно, у нее лопнул кровеносный сосудик в глазном яблоке. Но я не офтальмолог и этой темой не владею, — произнес с расстановкой отец Квинн. — Вы хотели поговорить со мной об Элвине, не так ли?

— Не только о нем, но и о Ювеналии, — ответил Билл Хилл. — Скажите, вы обсуждали с ним то, что случилось с Вирджинией?

— Давайте поговорим об этом в другой раз. Сейчас, к сожалению, у меня нет времени. У нас по распорядку дня волейбольный матч, и я уже опаздываю на встречу.

— Может быть, мне удастся поговорить с Ювеналием… Я бы хотел с ним побеседовать.

— Пожалуйста, в любое время…

— Вирджиния — моя хорошая знакомая. Была незрячей пятнадцать лет и вдруг прозрела. Ювеналий был там всего несколько минут. Я видел, как он присел на диван рядом с ней. — Билл Хилл помолчал. — А потом он внезапно ушел. Возможно, став свидетелем ее прозрения, он испугался? Как вы думаете?

— Вы сами спросите его об этом, а мне пора. Думаю, он будет рад побеседовать с вами.

— Мне сказали, что его сегодня нет.

— Приходите в любое время. И если у вас есть ненужная одежда, захватите с собой. Вы выглядите как заправский щеголь, — сказал отец Квинн и ушел.

— Ничего себе заявочка! — с усмешкой произнес Билл Хилл. — Заправский щеголь… Надо же!

Он появился в центре на следующий день с парой спортивных трикотажных костюмов и полудюжиной рубашек к ним, почти неношеных. Ему обрадовались, словно старому знакомому. Сообщили, что отец Квинн, к сожалению, уехал в Торонто, а Юви в приемном отделении с одним из новоприбывших, которому прерывают запой. Билл Хилл ждал больше часа. Когда детоксикация была окончена, выяснилось, что Юви куда-то ушел, и никто не мог сказать, где он.

Когда Билл Хилл наведался в центр в третий раз, отец Квинн вернулся из Торонто, но отлучился на целый день, и его ожидали только к вечеру. Юви был в центре, его пытались найти, но опять не смогли. Странно! Здание центра не такое уж и большое! Четыре этажа, гимнастический зал и бассейн…

Четвертое посещение центра также оказалось безрезультатным. Отец Квинн готовился к заседанию опекунского совета, Юви уехал по вызову, и никто не мог сказать, когда именно он вернется.

— Вы знаете, что это такое, когда люди, проявляющие милосердие, избегают вас? — обратился Билл Хилл к симпатичной темнокожей девушке.

— Расскажите, что вас волнует, — отозвалась та.

— Не понимаю, в чем дело. Здесь все такие приветливые и отзывчивые, но я, похоже, пришелся не ко двору. Думаю, мне не удастся побеседовать с Ювеналием.

— Ничего не поделаешь, стечение обстоятельств. Я бы с удовольствием дала вам телефон Юви, но, понимаете, анонимность — это непременное условие деятельности нашей организации, ведь она и называется «Анонимные алкоголики».

— Вы хорошо его знаете?

— Я вам ничего не скажу, — покачала головой негритянка, — поэтому не спрашивайте меня.

Но почему? Зачем вся эта тайна? Почему Ювеналий избегает его?

— Позвольте задать вам прямой вопрос, — сказал он погодя. — Как сюда попадают алкоголики?

— Следует записаться в список очередников.

— Список очередников? А если я, к примеру, в очень плохом состоянии?

— Все алкоголики в плохом состоянии, но мы записываем сто тридцать семь человек в день.

— А женщин вы принимаете?

— Алкоголичек, хотите сказать? Разумеется. Алкоголизм по половому признаку не различается…

— И как долго приходится ждать?

— Три или четыре недели. Исключение делаем для тех, кто обращается к нам в крайне отчаянном состоянии, — вздохнула негритянка. — Мы не отказываем бедолагам в приеме.

— Остается надеяться, что не отказываете. — Билл Хилл не удержался от сарказма.

Что ж, пора уходить! Устал он здесь слоняться в ожидании. А дальше что? Дальше будет видно, но прежде надо выпить.

Линн Мэри Фолкнер покинула единоверческую церковь в 1968 году, за несколько месяцев до того, как Билл Хилл перевез стосемнадцатифутовое распятие из штата Джорджия в штат Мичиган. Линн не испытывала восторга от того, что придется жить на севере. Слишком холодно для девушки из Майами, говорила она.

Причина, по которой она оставила единоверческую церковь в девятнадцать лет, на пике своей многообещающей карьеры, не отличалась оригинальностью. Она просто вышла замуж за Дугласа Уайли, завзятого участника состязаний, входящих в основную программу родео, в ходе которой ковбой должен в течение определенного времени удержаться верхом на дикой или полудикой лошади. Это круто, это не каждому по плечу! Если принять во внимание, что при этом используется специальное легкое седло, за которое наездник держится одной рукой, свободной же рукой пользоваться он не имеет права. Дуглас был призером Лонгхорнского чемпионата мира по родео. Забавно, что, когда наконец она развелась с Дугласом в прошлом году — 1976 год она будет помнить всегда, — родео проходило в Мичигане, в городе Понтиаке, на крытом стадионе «Серебряный купол» под серебристым шатром.

Дуглас Уайли непременно вызывал восторженный прием у зрителей. Особенно в так называемом «связывании бычка». Сидя верхом на лошади, он, как никто другой, умел красиво заарканить бычка с помощью лассо, эффектно спешиться, с легкостью свалить бычка и связать ему вместе три ноги.

Но он не учел, что супружеская жизнь — это не родео, хотя, между прочим, одним из видов спортивных состязаний ковбоев являются гонки на походных кухнях, дойка дикой коровы, к примеру…

Как-то раз, ввалившись в передвижной дом-прицеп где-то после двух и не обнаружив ни хлеба, ни тарелок на столе, он гаркнул:

— А где мой обед? Ты что, разве не знаешь, что у меня сегодня соревнования?

Ему следовало бы сначала кинуть ласковый взгляд на свою крошку, взять полтоном ниже, а не стучать кулаком по столу. Вместо этого он набычился, прищурился, дохнул на нее перегаром и нахамил, что и послужило поводом для разрыва отношений.

— На этом покончим, друг мой любезный! Ты забираешь трейлер, а я — автомобиль. Давай таким образом разделим наше совместно нажитое имущество, если не хочешь слушания дела в окружном суде Окленда. Я могу рассказать судье, каким первоклассным козлом ты был восемь лет из восьми с половиной.

У Линн уже был свой адвокат и перспектива работы в сфере музыкального бизнеса, поэтому она решила ограничиться разводом по обоюдному согласию в Мичигане. А раз она уже приняла решение, у нее не было никаких оснований изменять его или испытывать чувство вины. Ситуация была совершенно ясной.

Дуглас был пьяницей и полным обалдуем, не представлявшим никакой ценности для Линн, хотя поклонницы вились вокруг него табунами. Никому из девиц, похоже, и в голову не приходило, что за имиджем лихого ковбоя в ковбойском прикиде скрывается полупьяный осел без царя в голове, постоянно разводящий турусы на колесах, но палец о палец не ударивший, чтобы добиться в своей жизни чего-то лучшего. Пусть катится на все четыре стороны, пришла к выводу Линн, и посмотрим, кому он будет нужен.

Множество досадных мелочей разрушило их так называемый брак, и почти все они относились к незрелости Дугласа. Пока муженек постоянно вертелся перед зеркалом, она набиралась ума-разума.

Линн все время читала. Прошлогодние выпуски «Нэшнл джиографик», ежемесячного иллюстрированного научно-популярного журнала, расширяли ее кругозор. Книги о том, как обрести друзей, как выработать уверенность в себе, как перестать беспокоиться и начать спокойно жить, заставили многое переосмыслить.

Писательница, поэтесса, критик, юморист Дороти Паркер, знаменитая своими сатирическими стихами и парадоксальными афоризмами, помогла ей обнаружить, что она имеет право на более содержательную жизнь. Ну а популярный иллюстрированный музыкальный еженедельник, основанный в 1967 году и первоначально посвященный исключительно рок-музыке, приобщил ее к этому виду искусства. Она с удивлением узнала, что этот журнал назван по имени английской рок-группы «Роллинг стоунз» и хита Боба Дилана «Сродни катящемуся камню». А «Даблью-даблью-джей», коммерческая теле- и радиостанция города Детройта и его пригородов в диапазоне FM, стала ее гидом в области музыкальной культуры.

Она стала часто бывать в обществе, где обратила на себя внимание лиц, заинтересованных в рекламе музыкальных новинок на рынке шоу-бизнеса. И однажды менеджер стадиона «Серебряный купол» в Понтиаке, замечательный парень, пригласил ее на работу в отдел по связям с общественностью в журнале «Америкэн рок-н-ролл», редакция которого находилась в Бирмингеме — модном пригороде Детройта. Народ в редакции разгуливал в подрезанных выше колен и обтрепанных джинсах, в майках и топах, что было для нее невиданно и неслыханно, хотя погружение в водоворот рок-н-ролла пришлось ей по нраву.

Линн продавала записи компании «Детройт рекордс», и спустя какое-то время эта компания предложила ей работу промоутера грамзаписей, гарантировав семнадцать с половиной тысяч долларов в год плюс автомобиль и оплату представительских расходов. Она заглянула к своему старому приятелю и бывшему боссу Биллу Хиллу и рассказала ему об этом, горделиво добавив: «Не так уж плохо для дирижера хора единоверческой церкви, которая не знает ни строчки из сборника церковных гимнов. Здорово, да?» Билл Хилл ответил: «Замечательно, малышка. Ты достигла моего уровня, хотя я уже в том возрасте, что гожусь тебе в дяди».

Это было девять месяцев назад, когда Линн Уайли впервые вышла на работу в студию грамзаписи в Детройте, покинув Лос-Анджелес и снова взяв свою девичью фамилию. Линн Фолкнер, без второго имени Мэри…

Семнадцать с половиной штук баксов плюс автомобиль и оплаченные представительские расходы — это звучало грандиозно. За исключением того, что здесь не было офиса, а это означало, что ей придется работать у себя дома с автоответчиком и телефаксом. Ну и хорошо! Может быть, даже и к лучшему!

Она сняла квартиру в Сомерсет-Парке, престижном пригородном жилом комплексе с бассейнами, теннисными кортами, площадкой для игры в гольф, где, возможно, — ха-ха! — навалом холостяков! Спальня, столовая, гостиная с балконом, выходившим на площадку для игры в гольф, и всего за триста девяносто баксов в месяц, половину из которых она имела право списать на служебные расходы.

Автомобиль, темно-зеленый «шевроле-нова», бывший в употреблении, купили у почтовой конторы. Нормально! Линн пришлось приобрести радиоприемник AM-FM диапазона, оплатив его стоимость из транспортных расходов, которые исчислялись в размере двадцать центов за милю.

— Может, мне взять с собой диск-жокеев? — спросила Линн у Арти Рэппа, директора студии.

— Куда ты их хочешь взять? К себе домой? — пожал плечами Арти Рэпп. — У них есть машины. Все, что тебе надо делать, — это следить, чтобы наши рекламные ролики звучали в эфире, а пластинки продавались. Необходимо оказывать внимание музыкантам, приезжающим в Детройт, брать у них интервью, короче, придется основательно готовиться к предстоящим концертам и рекламной кампании.

— Оказывать внимание музыкантам… Что имеется в виду?

— Делать все возможное, чтобы они остались довольны. Придется уделить им немного своего свободного времени. Иначе что тебе делать здесь, в Сомерсете, с такой ломовой зарплатой? Знаешь, сколько людей хотели бы с тобой поменяться местами?

— Сколько? — вскинула брови Линн.

— Для начала я приглашаю тебя поужинать, — улыбнулся Арти Рэпп. — В Сомерсете есть местечки, где хорошо кормят, — добавил он, вскидывая ноги на кофейный столик Линн. — Короче, мы будем вместе работать…

Линн поладила с Арти. Она установила деловые контакты с менеджерами музыкальных радиоканалов, диск-жокеями. Ей все удавалось, потому что она действовала напрямик и не тратила время впустую на словесную шелуху. Если ей действительно нравилась пластинка, она могла продать ее без особых усилий и напористых действий. Если возникала необходимость дать взятку за рекламу на радио, ТВ, это делал Арти. Линн избегала всяких разных приманок, не спала ни с одним местным диск-жокеем и не собиралась уступать никому из них, даже в этом шоу-бизнесе, ориентированном на молодежь.

Накануне своего тридцатилетия она изменила имидж. Белокурые волосы, стриженные лесенкой, она зачесывала назад, красила ресницы двадцатидолларовой тушью, румянила щеки до состояния вполне естественного румянца и красила ногти в бежевый цвет. У Линн был аккуратный, слегка вздернутый носик, глаза с поволокой и стройная фигура.

Арти утверждал, что она потрясающе сложена и что он убежден в одном: хорошенькая женщина — вывеска в делах мужчины.

Разве нет?

Линн улыбалась, но помалкивала.

Арти обхаживал ее девять месяцев, но желаемого не добился.

Диск-жокеи, западавшие на нее, обычно кидали на Линн томные взгляды под конец тусовки в каком-либо из баров.

— А не заняться ли нам сексом? — вопрошали они.

Линн обычно отвечала:

— Я верующий человек, соблюдаю заповеди и занимаюсь этим только по любви.

— Так давай полюбим друг друга!

— Любовь — это тончайший нервный раздражитель, как музыка… Если композиция вызывает удовольствие, ее пускают в эфир и пластинка продается миллионными тиражами. Короче, секс без любви — это не для меня!

Парни из музыкального шоу-бизнеса скоро поняли, что банальный кадреж в общении с Линн не проходит. Она оказалась весьма коммуникабельной особой, однако не шла ни в какое сравнение с теми ультрамодными герлами, снять которых не составляло никакого труда.

Но и у нее были свои слабости!

У Линн был роман с одним ведущим теленовостей, продолжавшийся до тех пор, пока его прическа — копна коричневато-седеющих волос — однажды не вывела ее из себя. Они покуривали травку и валялись в постели до полудня, а когда парень наконец собрался уходить, он целый час приводил свою прическу в порядок, готовясь к выпуску вечерних новостей. Линн очень скоро пришла к выводу, что за его убойной внешностью и нарочитой обходительностью скрывается самовлюбленный показушник.

У нее был роман с женатым менеджером радиоканала, весьма искренним человеком. Он появлялся у нее дома по понедельникам и вторникам и все вечера напролет рассказывал о критической ситуации на работе и о трагической — дома: жена у него была алкоголичка. Линн казалось, что она любит его, но спустя несколько недель, после выслушивания его горестных излияний, когда он приходил, усталый и разбитый, но «постельные функции» выполнял исправно, она пришла к выводу, что искренность и содержательность — вещи разные. Да и вообще, тем, кто любит плакаться в жилетку, лучше всего исповедоваться собственной мамуле либо психотерапевту!

Арти после шести месяцев работы повысил ей жалованье до двадцати тысяч в год. Она восприняла это спокойно. Ну и что? В этом разве счастье?

Ей хотелось уединения, хотелось тихой, спокойной жизни. А ей приходится вечно улыбаться, сохраняя лучезарное выражение лица, когда совсем не хочется этого делать! Эти улыбочки — прямо как заноза в заднице… Этот формат не для нее! Да и вообще, едва только узнаешь человека поближе, сразу хочется послать его подальше. А эти рокеры — просто головная боль. Во-первых, они появляются со своими рок-концертами, когда их перестаешь ждать. Да и вообще, у них напрочь отсутствует чувство времени! Ей приходится часами ожидать их прилета в аэропорту Детройта. А затем толкотня в номерах и вестибюлях гостиниц, тягостное ожидание за кулисами в толпе поклонников и администраторов гастролирующих групп, высокомерное отношение со стороны менеджеров и прочих представителей музыкального шоу-бизнеса… Короче, ожидание успеха или провала…

Да, но кто из бывших церковных дирижеров всего лишь со школьным образованием, парой сезонов работы в церковном хоре и девятью годами тряски в трейлере бывшего мужа-ковбоя получает двадцать штук в год да еще оплачиваемые служебные расходы?

Впрочем, Америка — страна великих возможностей. Это раз! Два — в жизни не исключаются счастливые случайности — этот вечный резерв Господа.

— Все эти лабухи такие значительные и выдают такой напряг, будто кто-то в соседнем номере умирает или рожает, — вздохнула Линн. — Но все, что они умеют делать, — это лабать рок-н-ролл. И я думаю иногда — что я делаю здесь?

— Зарабатываешь деньги, — заметил Билл Хилл, стоявший возле двери на балкон, выходящий на площадку для гольфа, совершенно безлюдную. Народ, похоже, ужинал. — А у меня балкон выходит на парковку. Сколько ты платишь? Примерно четыреста баксов?

— Триста девяносто, — ответила Линн.

Она сидела на диване, поставив телефонный аппарат на журнальный столик рядом с бутылкой шампанского «Асти Спуманте» за четыре доллара девяносто девять центов, которую принес Билл Хилл. Линн предпочитала за семь долларов девяносто девять центов, но с некоторых пор полюбила белое вино «Галло вайнери» калифорнийской компании по производству вин.

— Понимаешь, я внушаю себе, что нахожусь там, где хотела. Я могу, ты знаешь, становиться рассудительной. Но мой желудок одергивает меня. Велит мне убираться отсюда, а не то, мол, его вывернет наизнанку…

— Твой желудок… — повторил Билл Хилл.

— Короче, меня тошнит от всех этих агентов, менеджеров… Приезжают на место, устраиваются. Но именно я устраиваю им радушный прием. К примеру, заказала только что прибывшей группе пиво, водку, виски, мясную нарезку, превосходный набор сыров…

— И где это все?

— В отеле «Шератон», рядом с Понтиаком. Если группы выступают в «Сосновой шишке», обычно мы размещаем их в «Шератоне», разумеется, если они не попали в список неблагонадежных лиц, вызывающих неприязнь у администрации отеля.

— «Кобры»… Обормоты какие-то… Вряд ли я когда-либо слышал о них, — покачал головой Билл Хилл.

— Ты, похоже, на пороге вступления в период половой зрелости, — усмехнулась Линн. — Эти «кобры» одеты в трикотажные облегающие комбинезоны из ткани типа шкуры змеи, открытые спереди практически до гениталий и выставляющие на всеобщее обозрение костлявые белесые телеса. Все они в ботинках на платформе. Два брата, Тоби и Эббот, и четверо других парней из этого «отряда пресмыкающихся», думаю, выходцы из какой-то секты.

— О господи! — вздохнул Билл Хилл.

— Они слабаки, но подожди… — Линн отпила из бокала шампанского, закурила и откинулась на спинку обитого малиновым велюром кресла. — Арти тоже здесь, но я одна все устраиваю. Я пригласила кое-каких знакомых из магазинов, торгующих грампластинками. Пригласила прессу… Думаю, придут юнцы, ну прямо из школьной стенгазеты, но кто знает. Пригласила знакомых диск-жокеев… Не громкие имена, но хорошие парни. Обещал прийти Кен Калверт, музыкальный директор филиала Эй-би-си. Я его умоляла поддержать мое реноме в глазах всей этой дерьмовой братии из Лос-Анджелеса. Впервые в жизни я умоляла кого-то о чем-то. Кенни сказал, что он содрогается лишь при одном упоминании о группе «Кобры», но согласился прийти, взять у них интервью.

— Боже, — покачал головой Билл Хилл.

— Кен пришел, а также парочка диск-жокеев, присутствуют представители торговли, прессы… Все поклонники и администраторы толпятся вокруг, поглощая напитки и сыр, а эта группа, гребаные «Кобры», не желают выходить из своего номера, примыкающего к фойе. Тоби или Эббот, не знаю кто, лишь раз вышел к ним в своем трико, обтягивающем яйца, насадил на вилку почти половину сыра и удалился. Я пошла, постучала в дверь. Вышел малый, которого я прежде не видела, и сказал, что у них есть все, что им нужно. Я сказала ему, что люди пришли на встречу с «Кобрами». А Кен Калверт из филиала Эй-би-си собирается взять интервью. И тогда на пороге появился еще один и заявил, что ребята ни с кем не хотят разговаривать. И ты знаешь, почему они уперлись? Потому что вчера вечером в Толидо, в штате Огайо, группа-дублер смела их со сцены.

— На самом деле? — вскинул брови Билл Хилл.

Он слушал вполуха то, что говорила Линн, но уделял ей внимание, удобно устроившись в кресле с рюмкой водки и лимонным соком и выжидая, когда наступит момент, позволяющий прервать ее и приступить к изложению дела, ради которого он оказался здесь.

— «Кобры» ведут себя нагло и бесцеремонно, — продолжала Линн, — потому что группа, открывшая шоу, играла громче, чем они. Я посоветовала администратору уменьшить звучание динамиков у дублеров. Видишь ли, «Кобрам» приходится пользоваться усилителями, пускать их на всю катушку, потому что у них абсолютно отсутствует талант. Тут появился какой-то тип и стал наезжать на меня. Мол, зачем я пригласила столько народу. Я взглянула на Арти, а он ни гугу. Короче, некоторые из приглашенных стали свидетелями этой разборки…

— Ужасно, — сказал Билл Хилл.

— Вот именно! — кивнула Линн. — Но кого это волнует? В сфере шоу-бизнеса у многих непомерное самомнение. В особенности у панк-рокеров, у лабухов. Порой с ними просто невозможно общаться. На каждом шагу нарываешься на хамство…

— Я бы ушел, — прервал ее Билл Хилл.

— Я так и сделала.

— Неужели?

— Представь себе! Арти пытался меня удержать, но я села в автомобиль и уехала. Если он объявит мне, что я уволена, скажу, что сама ушла. Если нет… Короче, мне надо отдохнуть, прежде чем принимать какое-либо решение.

Билл Хилл подошел к Линн и налил ей в бокал еще немного «Спуманте». Она выглядела не лучшим образом. Усталые глаза, подрезанные выше колен и обтрепанные джинсы, футболка с глубоким вырезом…

— Деньги — это еще не все, если работа не радует, — произнес он вполголоса.

— Дело не в работе, — возразила Линн. — Если я не в состоянии справиться с трудностями, которые встречаются на любой работе, надо уходить. Иначе я стану раздражительной и несчастной.

— Знаешь, кто сейчас самая счастливая? — спросил Билл Хилл, подойдя к барной стойке. — Вирджиния Уоррел…

— Знаю. Она звонила мне.

— Звонила? — Билл Хилл стоял у стойки с бутылкой водки в руке и во все глаза смотрел на Линн. — Я и не знал, что вы настолько близко знакомы.

— Думаю, она звонила всем, кого знает. Стать снова зрячей — это, согласись, чудо.

— Она рассказывала тебе об этом парне по имени Ювеналий?

— Она расспрашивала меня о том, как делать макияж. Она считает, что я дока в этом деле. Я сказала ей, что делаю легкий макияж, и посоветовала ей не слишком усердствовать с тушью для ресниц, вспомнив, что у Вирджинии прекрасные густые ресницы.

— Что она говорила о Ювеналии?

— Сказала, что он милый и приятный.

— Хочешь с ним познакомиться?

— Мне-то зачем?

— Вирджиния говорила тебе о том, что они с ним виделись?

— Говорила. Она ездила к нему в центр, и они там пили кофе.

— Я пытался встретиться с ним, ездил в центр четыре раза, но его будто прячут от меня. Я решил, что они наверняка виделись, и позвонил ей. И действительно, они встретились. Говорили о том о сем… Вирджиния считает, что он исцелил ее.

— Но ведь не от кулаков мужа она прозрела! — усмехнулась Линн.

— Вирджиния убеждена, что Ювеналий — чудотворец. Сказала мне, что он совершил чудо, но, мол, он избегает разговоров на эту тему и все время отшучивается.

— Ну и что? А мне она сказала, что он вселил в нее уверенность, оптимизм. И не потому, что говорил какие-то особенные слова, а просто у нее возникло ощущение своей значимости, значительности, если угодно…

— Любопытно, знаешь ли! А мне она сказала, что у нее возникло ощущение, будто он знает о ней то, о чем она ему и не заикалась.

— В разговоре со мной она упомянула об этом, — кивнула Линн.

— Она говорила тебе, что он был монахом-францисканцем?

— Нет, не говорила.

— А о том, что он был миссионером в Бразилии, в низовьях реки Амазонки?

— Тоже не говорила.

— Он вернулся примерно четыре года назад, служил какое-то время в нашей семинарии, а затем распрощался с орденом францисканцев.

— С чего это вдруг?

— Пару слов о францисканском ордене, для твоего сведения, так сказать. Дело в том, что в этом ордене, объединяющем аббатства или монастыри, живущие по единому уставу, никого не называют приором или аббатом, потому как все считаются братьями, а настоятели монастырей — слугами братьев. Францисканцы традиционно контролируют ряд университетов, колледжей, имеют свои издательства. Между прочим, в Оксфордском университете установлен памятник одному из наиболее знаменитых францисканцев — Роджеру Бэкону.

— Надо же, а я и не знала! — Линн отпила из бокала шампанского. — Образованные, стало быть, эти францисканцы. А как у них насчет дисциплины?

— Францисканцы никого в своих рядах насильно не удерживают. Думаю, Ювеналию не составило труда выйти из ордена. Но с другой стороны, если в Бразилии, будучи миссионером, он выполнял обязанности, касающиеся духовной сферы, почему все-таки он вышел из ордена?

— Быть может, что-то не устраивало его? Может быть, по уставу францисканцам не позволено заниматься тем, чем хочется? Ты видел фильм «История монахини»? Помнишь, монахиня — ее играла Одри Хепберн — убежала из монастыря из-за придирок настоятельницы. Терпела, терпела и в конце концов не выдержала…

— Я думал об этом. Но, как мне кажется, тут дело в другом. Возможно, в Бразилии Ювеналий, помимо миссионерской деятельности, занимался целительством, исцелял всяких убогих калек, и кому-то это стало поперек горла, поэтому его отправили восвояси. Понимаешь?

— Как не понять! Зависть никаким уставом не вытравишь…

— Допустим, но я о другом. Невежественные туземцы наверняка стали считать Ювеналия святым, и убогий народ со своими недугами к нему валом повалил, и тогда возникла угроза возникновения культа Ювеналия, что могло привести к коммерциализации религии, а это, как говорится, ни в какие ворота… Понимаешь, о чем я говорю?

— А то! Я как-никак у тебя работала…

— Я говорю о другом… — покачал головой Билл Хилл.

— Ну да! О другом… — Линн закурила. — Ты говоришь о настоящем целителе, а не о Бобби Форши, появившемся у тебя во времена оны, из каких-то там сосновых лесов. Между прочим, твой преподобный Бобби ужасно досаждал мне. Все пытался затащить меня к себе в постель! Ужасный человек… Ты знаешь об этом?

— Поговорим о нем в другой раз, а что касается Ювеналия, думаю, он и в самом деле целитель. А ты как считаешь?

— Откуда мне знать, целитель он или нет? — пожала Линн плечами. Отхлебнув шампанского, добавила: — Вообще-то в жизни порой происходят весьма странные, необъяснимые вещи. Я, к примеру, верю, не знаю почему, но верю в то, что даже твой преподобный Бобби Форши исцелил парочку-другую недужных, если уж вбил себе в голову, что может это сделать…

Вот это он и хотел услышать!

Билл Хилл снова опустился в кресло. Задумчиво кивая, он не столько соглашался с тем, что сказала Линн, сколько радовался тому, что она осталась приверженкой фундаментализма после года работы в сфере разнузданного рок-н-ролльного шоу-бизнеса.

— Ты веришь в чудеса? — спросил он, кинув на нее внимательный взгляд.

— Да, а что?

— А ты не хочешь познакомиться с Ювеналием?

— С какой целью?

— Чтобы убедиться в том, что он действительно целитель.

— А если да, что тогда?

— Понимаешь, он меня сильно заинтересовал. А тебя?

— Хочешь оставить свой бизнес, да? Решил, что понапрасну тратишь свой талант предпринимателя, впаривая заезжим туристам автофургоны, трейлеры, прицепы и тому подобное?

— Тебя Ювеналий заинтересовал или нет?

— Слегка. Я пока его даже не видела.

Пока… Стало быть, знакомство не исключается! Билл Хилл задумался.

— Ты ведь понимаешь, почему мне никак не удается побеседовать с Ювеналием, — сказал он после непродолжительной паузы. — Отец Квинн из реабилитационного центра, думаю, наслышан обо мне от Вирджинии. Он, на мой взгляд, мне не доверяет. Служащие там дружелюбные, коммуникабельные, однако, пообщавшись с ними, становится ясно, что о Ювеналии не узнаешь ничего, пока не станешь пациентом этого центра, которому присущи принципы организации «Анонимные алкоголики». А что, если ты попадешь туда на пару дней?

— Ну ты даешь! — Линн сделала большие глаза. — Я же не пьяница. Позволяю себе в неделю от силы пару таких бутылок. — Она кивнула на бутылку «Спуманте».

— Но зато ты в течение десяти лет наблюдала, как закладывал за воротник Дуглас. В каком состоянии он пребывал по утрам?

— Он был просто никакой! Казалось, он отдает концы, пока не опрокидывал первую рюмку.

— Ты можешь подобное изобразить? Скажем, пошатываться и чтобы руки подрагивали…

— Я никогда не смогу блевать так, как Дуглас.

— Скажешь, что тебя подташнивает, да и все. А когда увидишься с Ювеналием, сообщи ему вскользь, что у тебя какое-то заболевание и что ты по этой причине весьма удручена. Посмотрим, что он станет делать.

Билл Хилл выдержал паузу, давая Линн возможность осмыслить его идею.

Было еще светло, где-то без двадцати восемь.

— Ну скажу я ему об этом, а он примется мне внушать, что я здорова, и что? — произнесла Линн в раздумье.

— Важно выяснить, обладает ли он какими-либо особыми способностями, — стоял на своем Билл Хилл. — Если обладает, то почему держит их в секрете? Вот что вызывает недоумение. Вирджиния сказала, что ощущаешь какие-то флюиды, когда находишься рядом с ним. Хотелось бы знать, какие ощущения вызывает прямой контакт с ним.

Линн задумалась.

— Притвориться, будто я страдаю от недомогания? Но какого? — произнесла она после паузы.

— Ну, если ты алкоголичка, тогда это может быть гастрит, язва желудка, цирроз печени… Разве Бобби Форши не лечил тебя?

— Тогда у меня начинался сахарный диабет. То, что ты предлагаешь, не годится. Думаю, там сделают анализы и обнаружат, что у меня ничего этого нет.

— Придумаем еще что-нибудь…

Билл Хилл не беспокоился о деталях. Он добился главного — Линн согласилась.

— Этот центр напоминает больницу? — спросила она погодя.

— Скорее дом отдыха, — ответил Билл Хилл.

— Как я туда попаду? Скажу, что я алкоголичка, и все?

— Это только первый шаг. Затем, как правило, надо ждать…

— Как долго?

— Какое-то время, если только алкоголик не находится в крайне плачевном состоянии. — Билл Хилл помолчал, потом добавил: — Допивай бутылку, я принесу другую, хотя, думаю, дело пойдет быстрее, если выпьешь водки, и тогда утром тебя не сильно будет мучить жажда.

— Хочешь, чтобы сегодня вечером я напилась до потери пульса? — прищурилась Линн.

— Там у них другие мерки, — улыбнулся Билл Хилл.

Позднее Август Марри говорил, что, кроме него и еще двадцати членов Общества Святого Духа, практически все должностные лица в зале суда были чернокожими.

— Хотите составить определенное мнение о Детройте — наведайтесь в регистратуру актов в окружном суде. Фрэнк Мэрфи, либеральный демократ и сторонник нового курса президента Рузвельта, в бытность свою мэром Детройта, а затем министром юстиции и членом Верховного суда — неслабо постарался, уравнивая всех граждан в правах, — добавлял он с усмешкой.

Судебный делопроизводитель, сидевший за конторкой на возвышении, был чернокожим. Сержант полиции, он же судебный пристав, тоже. Присутствовали, конечно, и белые: девушка-адвокат, пытавшаяся что-то доказать, еще одна блондинка-стенографистка — короче, раз-два и обчелся.

В зале суда ожидали рассмотрения их дел черномазые карманники, чернокожие, избивавшие своих жен, черножопые насильники, хулиганы всех мастей, эксгибиционисты. Несколько белых тоже ожидали своей очереди.

Лицо у судьи Кинселла было серо-зеленым, но он, скорее всего, был белым. Помощник прокурора, заросший волосами, смахивал на какого-то гибрида.

Август дождался своей очереди спустя пару часов после начала заседания суда.

Он встал перед микрофоном и минут пять смотрел на судью, пытаясь перехватить его взгляд. Судья просматривал какие-то бумаги, разговаривал с черной женщиной-полицейским, и она ему в чем-то клялась, вскидывая руку. Августу Марри хотелось оглянуться, но он продолжал неотрывно смотреть на судью, ожидая, что тот поднимет глаза, окинет взглядом зал и увидит группу белых молодых людей с нарукавными повязками, на которых был изображен парящий белый голубь — символ Святого Духа.

На Августе Марри была спортивная коричневая куртка, из-под распахнутого ворота которой выглядывал воротник белой рубашки. Из нагрудного кармана торчала серебряная авторучка, набор карандашей и пара маркеров. На его левой руке тоже была повязка Общества Святого Духа. Он все ждал, что судья хотя бы заметит его повязку, но так и не дождался.

Когда судья оторвался от бумаг, он сразу приступил к делу. Август Марри стоял в демонстративно расслабленной позе. Ступни ног в коричневых ботинках на каучуковой подошве были расставлены на ширину плеч, кисти рук сложены за спиной — правая рука обхватывала левое запястье. Он собирался сохранить эту позу на протяжении всего судебного разбирательства.

Судебный секретарь сказал:

— Мистер Марри, вы обвиняетесь в нападении с нанесением побоев…

Затем он что-то сказал полицейскому сержанту, стоявшему рядом с ним, и их головы склонились над папкой с делом.

Август Марри, не спускавший глаз с секретаря, решил, что эта пауза не случайна. Он мысленно сказал ему: «Посмотри на меня. Ну посмотри же!»

Вишь ты, аккуратист! Темные волосы, зачесанные назад… Никаких бакенбард или другой растительности на лице. Чистенький. Серьезный. Никаких признаков того, что он обращается к гражданину под следствием, никакой суеты, пренебрежения. Секретарь сразу же почувствовал на себе его взгляд…

— Альберт… Отец Альберт Навароли, — произнес секретарь. — Присутствует ли отец Навароли в зале суда?

А как же! Ясное дело, присутствует… Марри усмехнулся. Он видел его в холле и еще какого-то священника.

— Сюда, пожалуйста, отец, — произнес полицейский сержант.

«Пожалуйста, отец»… Вишь ты! А ему сказал: «Встаньте там». Уже виновен, прежде чем слово успел сказать! Ничего не изменилось в стенах правосудия.

— Где ваш адвокат? — обратился к нему секретарь.

— Я сам себе адвокат, — ответил Марри.

Затем секретарь и судья стали снова совещаться, а молодой помощник прокурора, с волосами до плеч, обратился к хипповатому кудрявому священнику:

— Отец Навароли, пожалуйста, расскажите нам о том, что случилось.

Марри взглянул на отца Навароли. Он был гораздо выше священника. Отец Навароли, с кудрями до плеч, был одет в черный костюм с романским воротником, который застегивается сзади. На службе он появлялся в облачении, напоминавшем одеяние индейца во время ритуалов, со стеклярусом и бахромой по краю ораря.

— Итак, это случилось на утренней десятичасовой мессе, сразу же после проскомидии. Мы пели псалмы…

— На каком языке? — вмешался Август Марри.

— Мистер Марри… — одернул его помощник прокурора.

— Я задаю ему вопрос на правах адвоката, — заметил Марри.

— Если вы представляете самого себя, вы, разумеется, имеете право на перекрестный допрос. Вам дадут слово, когда настанет ваша очередь.

Вот так спокойно заткнул! Марри пытался перехватить его взгляд, но тот все время его отводил.

Были и другие помехи. Подходили какие-то люди, что-то шептали секретарю, судье. Судья с кем-то говорил и не обращал никакого внимания на священника, продолжающего давать показания.

— Этот мистер Марри появился в храме с группой своих сторонников и стал распространять брошюры прямо в главном проходе между рядами, мешая прихожанам слушать мессу…

— Мессу? — воскликнул Август Марри. — Это, оказывается, была месса?

— Мистер Марри, — покачал головой помощник прокурора, — вам уже было сказано…

— Мне происходившее действо не показалось мессой, — продолжил Марри, уставившись на судью. — Гитары, тамбурины… Я подумал, что попал на танцульку. — Он улыбнулся, испытующе глядя на судью. — Думаю, вы понимаете, о чем я говорю, ваша честь? На всякий случай поясняю. Если Первый Ватиканский собор провозгласил догмат о непогрешимости, то Второй — принял меры к модернизации, которая, на мой взгляд, приняла уродливые формы.

Судья и бровью не повел, а прокурор, поморщившись, словно от боли, посоветовал мистеру Марри помолчать, пока отец Навароли дает показания.

Марри по-прежнему держал руки за спиной, не двигаясь, зная о том, что его сторонники, рассевшиеся в беспорядке на расположенных полукругом скамьях, полны ожидания.

Кудрявый священник сказал, что он обратился к Марри и его людям с алтаря, по-доброму прося их занять места или покинуть храм, потому что они не имеют никакого права распространять «серую», то есть неофициальную, литературу. После этого Марри подошел к нему и принялся вопить, употребляя бранные выражения.

— Что конкретно он сказал? — спросил прокурор.

Секретарь посмотрел на стенные часы над дверью, а затем на свои наручные часы. Судья, казалось, погрузился в глубокое раздумье.

— Он оскорбил вас действием? — спросил прокурор.

— Он сказал… — Священник откашлялся. — Мистер Марри заявил, будто все, что происходит в храме, совсем не напоминает мессу. Мол, это клоунада, посмешище, святотатство. Затем он протянул мне свои брошюры, желая, чтобы я их взял. Брошюры упали…

— Он выбил их из моих рук, — уточнил Марри.

— Он ухватился за конец моего ораря и пытался его сорвать, — сказал священник. — Я схватил другой конец и стал тянуть на себя, словно мы занимались перетягиванием каната, и тогда он толкнул меня обеими руками, очень сильно, и свалил меня с ног.

— Он споткнулся о шнур микрофона, — снова уточнил Марри.

Судья уставился на него, словно пытаясь вникнуть в дело.

— Еще одно вмешательство в показания истца, мистер Марри, и я вынужден буду принять меры, предъявив вам обвинение в неуважении к суду.

— Сэр?

— Вам придется заплатить сто долларов или провести десять дней в камере предварительного заключения в тюрьме округа Уэйн.

Судья запнулся, увидев наконец нарукавную повязку Марри.

Марри усмехнулся, кинув на судью взгляд, полный смирения.

— Это за то, что я сказал «сэр», ваша честь?

— Если вы снова вмешаетесь в ход свидетельских показаний… — Судья пролистнул страницы дела, лежавшего перед ним. Взглянув на Марри, спросил: — Вы учиняли до этого беспорядки?

— Нет, ваша честь. — Марри покачал головой.

— На него уже было заведено два дела ранее, — вмешался помощник прокурора. — Одно — за оскорбление чести и достоинства, другое — за нарушение общественного порядка.

Судья выжидающе смотрел на Марри.

— Вы спросили, учинял ли я беспорядки, — пояснил Марри, изобразив улыбку малыша-несмышленыша. — Я не считаю те незначительные нарушения общественного порядка сильными беспорядками, ваша честь. Мне дали условный срок.

— Что касается условного срока за оскорбление чести и достоинства, — пояснил секретарь, — он нарушил его, учинив беспорядок в общественном месте, и был приговорен к штрафу в двести долларов в ноябре 1976 года.

— Вы не считаете это нарушением общественного порядка? — спросил судья.

— Ваша честь, на мой взгляд, вы понуждаете меня свидетельствовать против самого себя. Разве это допустимо?

Судья Кинселл кинул взгляд на часы. Он, похоже, утомился, хотя было только четверть двенадцатого.

— Суд требует, чтобы вы отвечали на вопросы, касающиеся предмета разбирательства, — процедил он.

— Вы спросили меня, учинял ли я прежде беспорядки. Я ответил, что нет, что я не считаю свои выступления беспорядками. Ответил я на ваш вопрос или нет?

Секретарь повернулся, слегка приподнявшись, чтобы переговорить с судьей. Августу Марри все это надоело, и он решил вывести из себя и судью, и секретаря.

— Прошу внимания, ваша честь, — произнес он с расстановкой.

Но судья не взглянул на него.

— Ваша честь…

— Подождите, пока я не закончу совещаться с секретарем, — бросил судья через плечо.

— Ваша честь, я всего лишь хотел сказать, что у меня закралось сомнение в вашей профессиональной пригодности. Мы сейчас присутствуем, если угодно, на особом слушании, а вы отлучены от церкви, ваша честь. Кроме того, вы развелись с женой и, если я не ошибаюсь, снова вступили в брак. Ведь мы говорим здесь о духовных ценностях, не правда ли?

— В данный момент мы говорим о вашем неуважении к суду, — нашелся судья.

— Ваша честь, я считаю, что судейство отлученного от католической церкви мирянина может пагубно отразиться на рассмотрении именно моего права защищать именно мою церковь и ее священные традиции, которые не в состоянии оценить тот, кто вне церкви.

Марри выдержал паузу, давая судье возможность сказать что-либо в свое оправдание.

— Я проявлял терпение по отношению к вам. Я предупреждал вас…

Ага! Он, видите ли, предупреждал…

— Ваша честь, я считаю, что вы дисквалифицируете себя тем, что с предубеждением относитесь к этому судебному процессу. Ваше назначение было ошибочным.

— Мистер Марри. — Голос судьи срывался, он с трудом себя сдерживал. — На этом судебном заседании слушается дело по обвинению вас в словесном оскорблении и угрозе физическим насилием. И больше не открывайте рот, пока я вам не разрешу. Понятно?

— Я хочу, чтобы это было внесено в протокол, ваша честь, — усмехнулся Марри. — То, что вы сейчас заявили в субъективной и эмоциональной манере, под влиянием приступа гнева…

— Вы не повинуетесь суду! — прервал его судья, поднимаясь со своего кожаного, с высокой спинкой кресла. — И будете возвращены под стражу судебного пристава!

— Я требую суда присяжных, — заявил Марри. — Бог мне поможет на другом суде. Это мое право, и я знаю об этом.

Август Марри расцепил за спиной руки и прижал их к бокам.

Судья вдруг вскинул голову, а полицейский сержант вскочил, хватаясь за револьвер в кобуре.

— Собираетесь стрелять в них? — усмехнулся Марри.

Двадцать членов Общества Святого Духа стояли молча во весь рост, развернув баннеры, где было написано красным по белому: «Долой поругание!»

— Ну, вперед! — кивнул Марри полицейскому сержанту. — Стреляйте в них!

Пожилая седоволосая женщина в желтой безрукавке принесла Линн завтрак в семь тридцать утра.

— Как ваши дела? — спросила она. — Меня зовут Эдит, я как бы ваша старшая сестра.

— Старшая сестра? — Линн вскинула брови.

— Все дело в том, дорогая, что я являюсь членом Общественной организации по оказанию помощи детям из неблагополучных семей. Члены нашей организации выступают в роли старших «братьев» или «сестер» этих детей, а также оказывают помощь различным благотворительным организациям, например этому реабилитационному центру.

— Я разве в центре? — спросила Линн, озираясь.

— Вы что же, не помните, как попали сюда?

Линн сидела на односпальной кровати, полагая как раз, что попала именно в сиротский приют, а не в больницу. В своем воображении она представляла белые стены, но здесь стены были бледно-зелеными и нуждались в покраске. Две свободные кровати в комнате были заправлены и накрыты выцветшими покрывалами. Зарешеченное окошко придавало комнате и вовсе унылый вид.

— Через пару дней, когда ваш организм очистится от алкоголя, вас переведут в четырехместную палату, — сказала Эдит, перехватив ее взгляд. — Я вам тут все покажу, принесу все, что вам нужно. Но я не вижу нигде вашего чемодана…

— Стало быть, я в центре, — произнесла Линн в раздумье, стараясь произносить слова невнятно.

Голова у нее была вполне ясной, хотя в висках стучало и ее немного подташнивало. Один раз в жизни, много лет назад, она испытала похмелье и после этого не употребляла спиртного в течение нескольких месяцев.

— Понимаете, мы сидели в баре с моим другом, выпивали, конечно, и разговаривали о том, как мне избавиться от этой пагубной привычки, — продолжила она.

Линн не накрасила ресницы, не подрумянила щеки — лишь мазнула ярко-красной помадой по губам. Билл Хилл сказал, что яркие губы подчеркнут ее бледный вид, когда они уходили из квартиры примерно в три часа ночи, оставив в ней несколько пустых бутылок «Спуманте». Хихикая, она сказала ему, что следует заявиться в центр голехонькой, чтобы оживить это место. Прощаясь, он сказал ей:

— Постарайся, чтобы тебя стошнило.

— Ваш друг сделал для вас доброе дело, — вздохнула Эдит. — Вы выглядите сейчас не так уж плохо — только глаза немного припухшие.

Сидя в дорогой двухдверной модели автомобиля «додж-чарджер» Августа Марри, отец Нестор какое-то время помалкивал, а затем сказал:

— Надо было бы мне с ним поговорить, если вы не вполне уверены.

— Я не говорил, что я не уверен, я сказал, что он хочет от этого уклониться. Он стал другим, — добавил Август. — Никакого смирения я в нем не заметил.

— Он всегда проявлял смирение. Насколько я помню, он был весьма скромен, послушен голосу рассудка. В конце концов, устав нищенствующего ордена францисканцев требует обязательного соблюдения благочестия, любви к ближнему, проявления участия и человеческого тепла. — Отец Нестор замолчал, а минуту спустя вскрикнул: — Ой-ой-ой! Мне нужно в туалет…

— Почему вы не зашли в туалет, пока мы были там?

— Зашел. Но мне снова надо, опять скрутило.

Август промолчал. Он обдумывал заголовок будущей брошюры, которую собирался издать в своей типографии.

А что, если назвать этот своеобразный пресс-релиз «История брата Ювеналия»? Нет, не годится… А если «Миссионер, творящий чудеса»? Нет, не то… А если «Чудотворец с Амазонки»?

— Мне невмоготу больше ждать, — проскулил отец Нестор.

А если статью озаглавить «По стопам святого Франциска»?

— Когда начинаются колики, жить не хочется, — промычал отец Нестор. — Врач сказал, что у меня амебная дизентерия. У меня она много лет.

— Мы уже подъезжаем, — сказал Август, поворачивая свой «додж-чарджер» на шоссе, ведущее к аэропорту Детройта.

Был час пик. Он без конца сигналил машинам, оказавшимся у него на пути.

— Алкаши чертовы, спят на ходу, — бросил Август в сердцах. — Зальют зенки винищем и пивом и не видят дороги домой. Не понимаю, не в состоянии постичь, почему он работает в центре для алкоголиков.

— Мы уже приехали? — вякнул отец Нестор.

Типография Августа Марри находилась прямо напротив здания аэропорта.

В нескольких кварталах севернее находилась средняя школа, где он учился, а чуть дальше — начальная.

Августу Марри было тридцать семь лет, он никогда не был женат, не ухаживал за девушками и был прихожанином храма Святого Давида всю свою жизнь, за исключением полутора лет учебы в семинарии. Его родители переехали в город Тампу, во Флориде, и он жил теперь один, в квартире над своей типографией, над черно-желтой вывеской «Печатное слово». Над входом в типографию была еще одна: «В присутствии заказчика».

Август припарковал машину за домом, поспешно направился к двери, гремя связкой из пятнадцати ключей, и указал отцу Нестору на туалетную комнату, проходя через вестибюль.

Отец Августа, бывало, по-хозяйски расхаживал здесь, но потом с ним случился удар. В помещении типографии царили тишина и полумрак. Работы почти не было. Офсетная печать использовалась мало. Работал опытный наборщик на IBM, имелся фотоаппарат, резак, фальцевальная машина на конце рабочего стола. Было душно, пахло типографской краской.

Отец Августа печатал приходские бюллетени, бумажные салфетки, картонные пакетики с бумажными спичками и вывешивал свои счета на деревянной доске на стене.

Август бросил газету на стол и включил вентилятор, стоявший на картотечном шкафу.

Никаких салфеток и прочей муры! Раскрутить Нестора — это главное. Это ж надо, такая удача!.. Как говорится, carpe diem — лови момент…

Отец Нестор Чарницки, пятидесятидвухлетний монах-францисканец, девятнадцать лет прослужил в Сантареме, в Бразилии, на реке Амазонке. Возвратился с амебной дизентерией и с историей о своем собрате, творившем чудеса.

Нестор Чарницки, дядя Грега Чарницки, члена Общества Святого Духа, был приглашен на встречу с просьбой рассказать о своей миссионерской деятельности. Август был ошеломлен услышанным. Это же надо! Ребенка исцелил. А что кровь появилась — это ведь знамение.

Отец Нестор служил обедни, используя латинские и португальские слова и никогда — английские. Если его заставят служить на английском языке, он лучше уедет во Францию и присоединится к католическому архиепископу Марселю Лефевру, богоугодному поборнику традиционной церкви.

Август попросил его рассказать подробнее о появлении крови на теле исцелителя. Разве он не видел следы крови? Получив положительный ответ, Август задумался. Главное — надо наладить отношения с Ювеналием, но не раскрывать ему сразу все карты. Но прежде всего следует основать новый приход, где Нестор станет пастором, затем следует пригласить архиепископа Лефевра освятить церковь. Точно так же, как это сделал в свое время папа Пий X в Техасе. Папа Пий X издал энциклику, отвергающую «модернистскую ересь» католической церкви, еще в 1907 году. Пора и ему приниматься за настоящие дела!

Спустя пять месяцев Общество Святого Духа арендовало недействующую баптистскую церковь в Олмонте. Возникла, правда, незначительная проблема — переписка с архиепископом Лефевром выявила досадный факт. Он мог приехать на освящение церкви не ранее чем через год.

Между тем отец Нестор нездоров. А что, если он испустит дух в туалете? В итоге план был пересмотрен.

В «Печатном слове» была изготовлена серия брошюр и распространена на мессах в приходах по всей епархии Детройта. Католиков призывали «прийти в церковь Святого Джованни Боско — в храм традиционного католического богослужения». Брошюры вышли с заголовками: «Без традиций — кто мы такие?», «Мы не отказываемся от нашей истинной веры», «Почему Святой Дух снизошел до Второго Ватиканского собора?», «Почему ныне священнослужители полагают, будто они знают больше, чем Бог?».

Призывы доходили до прихожан постепенно, число традиционалистов увеличивалось на несколько десятков человек в неделю. Наконец в минувшее воскресенье Август насчитал свыше двухсот человек на десятичасовой торжественной мессе и благословении. Многие после этого говорили о том, что долгие годы не слышали старых добрых песнопений Gloria in excelsis Deo, то есть «Слава в вышних Богу», и Te Deum laudamus, то есть «Тебя, Бога, хвалим».

Прихожанам объявили, что освящение церкви состоится в ближайшее воскресенье, и разослали приглашения знакомым, друзьям и представителям прессы.

Август с помощью отца Нестора должен был изготовить брошюры с условным названием «История Ювеналия» либо «Чудотворец» — короче, что-то вроде этого, и раздать их после церемонии. Если все получится так, как он задумал, то журналюги непременно поместят эту информацию о Ювеналии на первых полосах газет, и тогда он окажется в центре внимания.

Отец Нестор, уже расставшийся с туалетом, спросил:

— Будут ли газетные репортеры? Как вы думаете?

— Конечно, будут, потому что там буду я, а это для них очередная новость, — ответил Август, кивнув на газету на столе. — Я организовал саморекламу с целью попасть на страницы газет. В общем, все мероприятия, где я участвую, не останутся незамеченными. А то, что мы устраиваем вместе, то есть то, что считают разъединением церкви и ересью, — это тоже сенсация. Репортеры будут там, даю слово. — Август достал из нагрудного кармана ручку. — Между прочим, есть еще несколько фактов, о которых вы мне не сообщили. К примеру, где он родился.

— В Чикаго, — ответил отец Нестор. — Видите ли, все, кто приезжает в Сантарем, выходцы из Чикагской епархии. Хотя, прежде чем я приехал туда, я служил сначала в мужском монастыре Святого Паскаля, а затем в монастыре Святого Иосифа, которые относятся к епархии штата Луизиана, так что…

— Отец, мы говорим о Ювеналии, — прервал его Август. — Его родители по-прежнему живут в Чикаго?

— Он не знает своих родителей, — сказал отец Нестор. — Он жил и воспитывался в сиротских приютах, в частности в приюте Милосердной Девы Марии. Вы слышали об отце Келли? Он уже умер…

— Отец… — покачал головой Август.

— Хорошо, хорошо… — поморщился отец Нестор. — Из этого приюта его перевели в больницу, где он успешно работал братом милосердия, а вскоре после этого вступил в монашеский орден.

— Вы долго жили в Сантареме до того, как он там появился?

— О да, много лет…

— Вы помогали ему? Возможно, ввели в курс дела?

— Видите ли, мы находились в разных монастырях.

— Но ведь вы знали его!

— Да, я встречал его. И домой мы летели на одном и том же самолете.

— Давайте поподробней о том, что было до самолета.

— В каком смысле?

— Расскажите, как все происходило, когда начались чудеса и когда вы впервые увидели кровь.

— Ой! — воскликнул отец Нестор, поморщившись. — Мне надо в туалет, опять меня скрутило.

Джерри сказал, что стоит ему закрыть глаза, как он сразу видит парня, который вламывается сквозь стену прямо к нему в палату и прет на него.

— Подумаешь! — хмыкнул его сосед. — А я вижу мерзких тварей, шныряющих по всей комнате. Забираются ко мне в кровать, я кричу, стараюсь сбросить их, а они все лезут и лезут… Будто ящерицы!

— Ящерицы… — скривился Джерри. — А у парня в руке нож, он замахивается, собираясь зарезать меня…

— То-то я слышу крики из четвертой палаты, — заметила Эдит, постучав костяшками пальцев по столу. — Линн, хочешь еще кофе?

— Пойду принесу, — ответила Линн, поднимаясь.

Надо что-то делать. С утра до вечера кофе и эти бредни алкашей… После ужина четыре часа телевизор… Сидишь, переключаешь программы и озираешься по сторонам в ожидании Ювеналия. Где он, куда подевался?

Линн вернулась к столику с двумя чашками кофе в руках.

— Я скоро вернусь, — сказала она, поставив чашки с кофе возле Эдит.

Линн подождала минут десять. Когда Ювеналий не вернулся, она вышла в коридор, миновала холл, где кресло дежурного по-прежнему пустовало.

Было тихо, раздавался чей-то храп. Здесь все спали. А на втором этаже пили кофе, смотрели телевизор. Она задумалась, надо ли ей попрощаться с Эдит и другими. Придется объяснять, почему она уходит. Ладно, скажет, что по семейным обстоятельствам, либо еще что-то придумает, в зависимости от того, кто там сейчас. А вообще-то алкашам все ее объяснения до лампочки! Пожалуй, ей не следует появляться на втором этаже. Так будет лучше!

Дверь в палату Арнольда была все еще открыта. Ювеналия в комнате не было. Арнольд лежал на спине, глаза у него были закрыты, руки покоились на одеяле, которым он был накрыт. Дыхание у него было спокойное. Похоже, он спал… А где же Ювеналий? Арнольд неожиданно всхрапнул. Не спит, что ли? Может, Ювеналий пошел за таблеткой снотворного? Хотя вряд ли… Эдит говорила, что здесь редко дают пациентам снотворное либо транквилизаторы.

Все еще глядя на Арнольда, она подошла к кровати, наклонилась, прислушалась. Дыхание было ровным. А что это у него на щеке? Вся скула темная… Линн опустилась на колено перед кроватью, нащупала выключатель ночника над кроватью, включила свет и оторопела. На скуле Арнольда была размазана кровь, пятна крови были и на подушке. Откуда взялась кровь? Вот и у Вирджинии было то же самое!

Линн выключила ночник. Секунду она постояла на коленях, будто совершая молитву, затем поднялась.

Грег Чарницки, член Общества Святого Духа и племянник отца Нестора, приехал в типографию к Августу Марри. Состоялась беседа по поводу уже напечатанных брошюр.

— Как вы думаете, сколько людей знают о том, что такое стигматы?[1] — спросил Грег Чарницки, ознакомившись с их содержанием.

— Каждый когда-нибудь в своей жизни слышал об этом, — ответил Август.

— Согласен, но я бы вам посоветовал сразу заявить, что стигматы впервые упоминаются в жизнеописании святого Франциска Ассизского, основателя ордена францисканцев.

— Спасибо, Грег, — сказал Август. — Вы правы. Я сейчас же отдам в набор то, что вы сочли нужным добавить. А каково ваше мнение об остальных материалах?

— Впечатляет, — ответил Грег. — Позвольте, я взгляну еще раз. — Он взял гранки и стал читать.

— Почему вы не упомянули Ювеналия? — спросил Грег Чарницки, дочитав брошюру до конца.

— Потому что о нем пока еще никто не знает, — ответил Август. — Я в брошюре говорю о том, что нам нужен своего рода мессия. И вот он, пожалуйста! Можете представить, каков будет эффект? Я до сих пор не могу поверить этому. Нет, я вовсе не намекаю на недостаток веры. Понимаете, я трепещу, когда думаю об этом. Словно Господь возлагает на меня Свою длань и повелевает мной. Вы чувствуете это?

Грег кивнул, но подумал, что он чувствовал бы это еще глубже, если бы Август сказал «нас» вместо «меня».

— Не хочется об этом говорить, но я давно не была в церкви. Последний раз это было, когда сестра Дугласа выходила замуж. Знаешь, чем я сегодня занималась? Ходила по магазинам в поисках красивого платья. И наконец купила. Восемьдесят долларов отдала. Дорогое, но зато от Дианы Фюрстенберг. — Линн помолчала. — У меня такого платья никогда не было…

В комнате зазвонил телефон.

Линн и Билл Хилл сидели в плетеных креслах на балконе.

Линн не тронулась с места.

Билл покосился на нее.

— Чего не принесла с собой телефон? — спросил он после четвертого звонка.

— А я теперь вроде как не работаю. Вишь ты, раззвонились! Видать, понадобилась…

— Откуда ты знаешь, что это звонят с работы?

— А кто еще будет звонить мне в восемь вечера в субботу? Пацаны умотали за город со своими бабами. Это Арти названивает…

Телефон продолжал трезвонить.

— Ты собираешься отвечать?

Линн нехотя поднялась из кресла. Она выглядела совсем девчонкой — без всякой косметики, с ненакрашенными ресницами, в шортах и просторном батнике.

Билл Хилл всегда оказывал Линн знаки внимания. Она ему нравилась. После того как он узнал о ее разводе и переезде в Детройт, подумывал было о близких отношениях с ней, но, когда представлял, как это все произойдет, понимал, что будет выглядеть комично, учитывая двадцать лет разницы между ними. Они остались друзьями, делились сокровенным и были как родственники.

Поздно вечером во вторник она явно была не в себе, когда выбежала из центра, запрыгнула в автомобиль, торопливо бросив:

— Боже, ты в это не поверишь!

Она молчала, пока они не выехали на автостраду, ведущую на север от Детройта.

Он следил за дорогой и не задавал вопросов, стараясь представить себе то, о чем она рассказывала, и в конце концов съязвил:

— Но гвоздей-то в нем не было?

— Перестань! У него были раны, словно от вбитых гвоздей, и порез в боку, будто его пронзили копьем.

— Иисус из Детройта… — ухмыльнулся он.

— Да, Иисус! Представь себе… Стоял точно в такой же позе, как Иисус на распятии. Если бы у Ювеналия была борода…

— Что он сказал? — прервал ее Билл.

— Ничего. Только смотрел на меня.

— Но если у него были раны, наверное, ему было больно?

— Не думаю. Он выглядел опечаленным и каким-то скорбным, но он был совершенно спокоен.

— Смотрел на тебя и молчал, да?

— Он окликнул меня, когда я выбежала из спальни. Боже, зачем я сделала это?

— Я могу это понять, — сказал Билл Хилл.

— Убегая, я услышала, как он крикнул: «Линн!»

— Думаешь, он ждал от тебя помощи?

— А чем бы я могла ему помочь? Наклеить на раны бактерицидный пластырь, что ли? Нет, ты подумай! У него были те же самые раны, что у Христа на распятии… Не сам же он нанес себе эти раны! — Линн задумалась. — Считаешь, он хотел, чтобы я ему помогла? О господи! А я убежала, повернулась и убежала, будто дуреха…

— Не переживай! Он должен был знать, что́ ему делать, подобное случалось с ним раньше.

— Но почему он позволил мне увидеть его раны?

— Наверно, решил, что раз многие знают об этом, то одним больше, одним меньше — не имеет никакого значения. Помнишь, я говорил тебе, что у меня возникло ощущение, будто его прячут? Беседуют дружелюбно, участливо, только ни слова лишнего, будто чего-то утаивают. Если кто-то хочет оставаться анонимом, его пожелание исполняют, не так ли?

— Но больные, то есть алкоголики, не остаются же они там вечно! Выйдут и непременно проболтаются.

— Я имею в виду персонал. Не могу поверить, что отец Квинн ничего не знает. Скажи, а ты обратила внимание на руки Ювеналия? Я имею в виду, когда разговаривала с ним до этого?

— Ничего особенного я не заметила. А ты полагаешь, у него должны быть шрамы?

— Думаю, да. Если рана открытая, после заживления всегда остается шрам. Разве не так?

— Так-то оно так, да не совсем. Дело в том, что это чудо…

— А кто сказал, что это — чудо? — прервал ее Билл.

— А разве нет? — вскинула брови Линн. — Разве не чудо — факт прозрения Вирджинии? Скажи, пожалуйста, слышал ли ты когда-либо о подобных явлениях?

— Да, слышал, но никакой специальной литературы по данному вопросу не читал и не знаю никого из ныне живущих, у кого бы подобное происходило. Я полагал, что это случалось лишь со святыми, в давние времена.

— У Иисуса Христа и у святых, да?

— Не у всех святых, а лишь у некоторых, — уточнил Билл.

Август Марри принял решение устроить перерыв в церемонии освящения церкви.

Такого отступления от правил требует недуг отца Нестора, объяснил он Грегу Чарницки и добавил, чтобы тот во время перерыва находился вне стен церкви и не выпускал из рук кинокамеру.

Отец Нестор сказал, что, когда был в Бразилии, видел собственными глазами исцеление мальчика-калеки.

— А что с ним было? — спросил Август.

— У него был поврежден позвоночник, и он ходил на костылях, с трудом волоча ноги.

— Ювеналий прикоснулся к нему?

— Мальчик стоял возле дороги, где резвились другие дети. Ювеналий подошел к ним, опередив меня и брата Карлоса. Мальчик посмотрел на Ювеналия, а тот как-то по-особому посмотрел на него — или это мне показалось — и остановился. Мальчик подковылял к Ювеналию, тогда он, опустившись на колени, обнял мальчика и прижал к себе. Спустя мгновение костыли упали…

— Мальчик улыбался?

— Не помню. Думаю, он был ошеломлен. Он в изумлении смотрел на свои ноги…

— И потом побежал?

— Нет, сначала он прошагал десяток метров, затем вернулся, по-прежнему глядя на свои ноги.

— А что вы можете сказать о других случаях, известных вам?

— Была одна маленькая девочка с изъязвленными опухолями на лице и шее, и он тоже наложил на нее руки…

— Эти язвы исчезли?

— Исчезли. На следующий день в деревне, где она живет, все только и говорили об этом. Приехал врач. И на теле у нее не оказалось не только язв, но даже и шрамов. Врач спросил, та ли это девочка.

— А у вас там, на Амазонке, он кому-либо вернул зрение?

— Да, одному парню, уехавшему из деревни в Сантарем, где он был тяжело ранен в какой-то драке в ночном баре. Люди говорят, что он потом умер, но у меня нет насчет этого никаких доказательств.

— Значит, он исцеляет не только детей… — медленно произнес Август Марри.

— Не только детей, — кивнул отец Нестор. — Одну пожилую женщину от туберкулеза исцелил.

— Неужели?

— Ну да! Некоторые говорили, мол, зачем он тратил свой дар на старуху, которая никому не нужна.

— Действительно, зачем? А сколько человек он исцелил?

— Наверное, семь или восемь…

— А почему не больше?

— Хотите сказать, почему его не направили в больницу? — Отец Нестор, похоже, улыбнулся. — Поди знай! Его отправили в монастырь, где он оставался до тех пор, пока его не отослали домой.

— Вот этого я не могу понять! — развел руками Август. — Кому понадобилось прятать его?

— Поговорите с ним, спросите его…

— На днях поинтересуюсь, хотя меня больше всего интересует все, что касается детей.

Август представил себе мальчугана, бросающего костыли, и увидел, словно наяву, как тот бежит и радостно кричит на бегу, а вслед за ним по пыльной деревенской улице с лаем несутся собаки. Говорят, на рекламных плакатах или на экране выгоднее всего использовать образы детей и собак. Именно они обращают на себя первоочередное внимание, вызывают эмоциональный отклик. Ну и, конечно, секс и полуобнаженные женщины.

Но в планах Августа Марри не было места ни собакам, ни женщинам. А вот дети годились.

Фотографии детишек можно помещать на первой полосе любой газеты страны. Подходящий ребенок в подходящее время! И в случае, если это сработает… Если дар Ювеналия вызовет всеобщий интерес… Главное — не суетиться, все делать вовремя и по плану. Ну и, конечно, без прессы не обойтись!..

Симпатии у Августа Марри вызывали Скотт Линейхэн, восьми лет, с церебральным параличом, которого в прошлом году поместила на своем рекламном баннере компания «Торч драйв»; миловидная малышка Бетти Дэйвис, девяти лет, слепая от рождения, и Кенни Мелковски, также девяти лет, со спинномозговым менингитом.

Симпатичному мальчику Ричи Бейкеру, десяти лет, постоянно носившему бейсболку «Детройтских тигров», Август отдавал предпочтение. У мальчугана был лимфогранулематоз, и, когда он снимал бейсболку, оказывался совершенно лысым — следствие лучевой терапии.

Август велел Грегу Чарницки сделать фотоснимки детей сразу, как только они выйдут из автобуса, и построить детей так, чтобы первыми по проходу после окончания литургии шли Скотти, Бетти и Кенни. Хотя от вида любого из дюжины детей-калек, которых он отобрал, щемит сердце и напрашивается вопрос: почему Господь поступил так с этими славными католическими ребятишками, зачем заставил их страдать? Может, для того, чтобы явить народу чудо исцеления? Похоже на то… Но если это так, то надо грамотно организовать рекламу, хотя в привлечении к себе внимания, разумеется, Господь не нуждается, но Всевышний, конечно, ему поможет…

Отец Нестор вдруг помчался в туалет, Ювеналий устремился вслед за ним, и у Августа екнуло сердце. Он увидел Грега в притворе. Тот стоял рядом с детьми и ожидал сигнала. Затем Ювеналий вернулся, и Август, почувствовав облегчение, обратился к прихожанам:

— Отец Нестор скоро вернется, и мы продолжим обряд придания святости нашей церкви. А пока я хотел бы воспользоваться этим непредвиденным перерывом и представить вам замечательного человека, который посвятил значительную часть своей жизни миссионерской деятельности в джунглях Бразилии, на реке Амазонке, и предоставить ему возможность сказать нам несколько слов о том, как он стал свидетелем милости Господа нашего, сотворившего чудо исцеления тех, кто был менее счастлив, чем мы.

Линн перевела взгляд с детей на Ювеналия. Лицо у него было спокойным, но, как ей показалось, с оттенком то ли грусти, то ли печали и смирения. Ей хотелось быть рядом с ним, хотелось остановить Августа, заставить его замолчать, хотелось отправить детей домой.

Щелкнул затвор фотоаппарата, еще раз щелкнул, затем раздалось жужжание, потом опять щелчок. Грег Чарницки в одеянии алтарного служки, которого она видела возле автобуса, пятился мимо нее с прижатым к лицу фотоаппаратом «Минолта», нацеленным на детей.

— Я попрошу наших маленьких прихожан подойти сюда, — продолжил Август, вскидывая руки и делая детям знак, — и получить благословение нашего дорогого друга Ювеналия, который уже проявил свое сострадание и любовь к детям истинно чудесным способом.

Линн обвела взглядом присутствующих. Девушка с длинными светлыми волосами и в зеленом платье-рубашке, на задней скамье, привстала и оглянулась, стараясь разглядеть детей.

Парни из Общества Святого Духа, стоявшие вдоль среднего прохода, изобразили «равнение на старшего», ну прямо почетный караул.

Грег Чарницки, пятясь по проходу, щелкнул затвором своей «минолты». Следом за ним шли дети — в праздничной одежде, в ходунках и на костылях. Слепая девчушка ехала на инвалидной коляске, несколько детей без видимых признаков болезни замыкали шествие.

— Господи Иисусе Христе! — произнес с благоговейным трепетом Билл Хилл, стоявший рядом с Линн.

Она увидела, как блондинка в зеленом платье-рубашке встала на скамью. Прихожане, сидевшие на скамьях по обе стороны прохода, повернулись, стараясь разглядеть детей, проходивших мимо.

Линн неотрывно смотрела на Ювеналия, добросердечного и милосердного человека, созданного для того, чтобы творить чудеса во имя многомилостивого Господа, но которого, судя по всему, использовали, загнали в угол, а он, похоже, не знал, что делать.

А чего тут не знать? Ведь помощи ждут от него дети, невинные души…

— Бедные маленькие страдальцы, — произнес Август. — Подойдите сюда, ко мне. Не торопитесь…

А Ювеналий между тем стоял, разведя руки в стороны, затем он дотронулся до белого саккоса, свисавшего по бокам, взглянув на свои руки, сложил их перед собой и устремил взгляд на детей.

У Линн сжалось сердце. Ее место рядом с ним!

— Куда ты? — прошептал Билл Хилл.

Линн не ответила. Отмахнувшись, она стала пробираться к левому боковому проходу.

Кэти Ворсингтон не обращала внимания на прихожан, глазевших на нее. Она наблюдала за происходящим.

Дети устремились к алтарю, где их ожидал Август Марри в белом саккосе. Сложив перед собой руки и приняв самую благочестивую позу, он явно хотел произвести впечатление на окружающих. Дескать, он здесь самый главный!

Парень, стоявший рядом с ним, смотрел на детей и не двигался — будто окаменел. Руки у него были закрыты саккосом. Может, так надо? Его, оказывается, зовут Ювеналий. В Древнем Риме в честь богини юности Ювенты отмечались празднества, ювеналии… Она запомнит это имя. Ювеналий… Совсем юноша! Высоченный, худощавый и не лишен своеобразного обаяния.

Позже она вспомнила момент, когда впервые увидела Линн Фолкнер. Стоя на скамье и наблюдая за происходившим сверху, она обратила внимание на девушку в сине-зеленом ситцевом платье, торопливо пробиравшуюся по проходу.

Кэти Ворсингтон еще в церкви сказала Августу, что она конечно же возьмет у него фотографии, но ничего не обещает. Он спросил, в каком формате она собирается писать об этом. Писать о чем? О том, что случилось? Ну да! Август вручил ей три экземпляра брошюры о стигматах, а также статью о Ювеналии под названием «Чудотворец с Амазонки» и, кроме того, для сведения, пару статей об Обществе Святого Духа.

Кэти быстренько укатила, а прихожане продолжали обсуждать происшедшее, и, как водится, разгорелись страсти.

Позже Август отправился в деловой центр города, в редакцию «Детройт фри пресс». В отделе местных новостей он появился в четверть пятого и удивился, увидев пустые столы. Он представлял себе, как репортеры прервут свою работу, увидев его. «Это же Август Марри!» — пронесется шепоток, и все уставятся на него в изумлении.

Но было воскресенье, и в отделе находились лишь помощник редактора, дежуривший по городу, и четверо репортеров, слонявшихся между столами, заваленными папками, подшивками газет и журналов, будто их сваливали здесь, чтобы потом сдать на макулатуру.

Кэти прервала беседу с каким-то парнем и отвела Августа к своему столу. Он протянул ей конверт с фотографиями.

— Как вы можете работать в таком захламленном месте?

— Что у вас здесь? — спросила Кэти, вытаскивая из конверта пачку черно-белых глянцевых фотографий. — Дети-калеки на улице, дети-калеки на паперти, внутри церкви… Ювеналий… — приговаривала она, перебирая фотографии.

Август решил вмешаться в процесс. Привстав со стула, он облокотился на стол.

— Обратите внимание на его руки, — произнес он с нажимом в голосе.

Кэти пристально взглянула на Ювеналия, снятого крупным планом.

— Обратила, и что? Никому не придет в голову, что на руках у него кровь.

— Но это же кровь! — воскликнул Август. — На нем и на ребенке.

— А вы сообщите читателю, что это кровь, напишите примерно так: «Внезапно его руки стали кровоточить, кровь хлынула так, словно гвозди вбили ему в ладони. И бок у него стал кровоточить, будто пронзенный копьем…»

— Я не вижу, чтобы его бок кровоточил. А вы?

— Он кровоточит, — сказал Август. — Когда у Ювеналия появляются стигматы, кровь сочится из ладоней, из бедра и из ступней.

— А где он сейчас?

Август помедлил с ответом.

— С ним все в порядке, — сказал он после паузы. — Послушайте, я не зря снабдил вас печатной информацией. Почитайте «Чудотворец с Амазонки». Это ведь достоверное описание первого появления у него стигматов во время его пребывания в Бразилии и свидетельство врача о том, что кровоточащие раны не являются результатом внешнего воздействия, то есть они не имеют естественного происхождения. Почитайте материалы, которые я вам дал.

— Почитаю, — кивнула Кэти. — А это кто с ним, его сестра?

— У него нет сестры.

— На мой взгляд, они похожи.

— Ее зовут Линн.

— А какая у нее фамилия?

— Послушайте, если стигматы не естественное явление, тогда оно сверхъестественное. Каким еще оно может быть?

— Противоестественным.

— Хотите сказать, оно от лукавого, иначе — от дьявола?

— Давайте рассуждать здраво, — сказала Кэти. — Отсутствие естественных причин означает, что эти причины неизвестны. Это может быть психосоматическое явление. Он верит в то, что… — Она запнулась.

— Ну-ну?.. — оживился Август. — Он, стало быть, верит… Продолжайте!

Кэти задумалась.

— Он концентрирует усилия на решении поставленной цели с такой силой… Короче, это явление сродни эзотерике, мистике, если угодно…

— Ничего себе мистика!

— Он полагает, будто с ним это происходит… Медитирует, так сказать…

— Но это на самом деле происходит. Мы все видели это, — усмехнулся Август. — Если бы он разделся, мы бы увидели пять ран, какие были у распятого Христа. При чем тут медитация? Он продемонстрировал всем нам, что Господь отметил его особым даром. Вы видели кровь. Именно кровь, а не кетчуп или что-то там еще, чем пугают зрителей. Это как бы знак!

— Большинство читателей…

— Большинство читателей не верят тому, что вы пишете, да?

Боже, он становится невыносимым. Кэти с трудом сдерживалась.

— Большинство читателей не поверят этому, — произнесла она с расстановкой.

— А вы напишите о том, что вы видели, вот и все. А всякую психосоматику оставьте науке.

— Хорошо, я напишу кое-что, но опубликуют ли мой репортаж, будет зависеть от главного редактора.

— Если напишете правду, не искажая фактов и не ссылаясь на непроверенные источники, ваш репортаж опубликуют. Напишите о том, что вы видели собственными глазами. Если захотите использовать в репортаже выдержки из моей публикации о стигматах, пожалуйста, цитируйте меня сколько хотите.

— Я напишу, что Август Марри — беспристрастный источник.

— Честный, добросовестный источник, заинтересованный в адекватном отображении в сознании воспринимающего информацию того, что существует объективно, то есть истины, — уточнил Август.

— Такой, какой именно вы ее себе представляете, — вскинула брови Кэти.

— Я говорю об абсолютной, безусловной, ни от чего не зависящей, взятой вне сравнения с чем-либо истине, а если точнее — о вечной, бесконечной духовной первооснове Вселенной, что, как известно, является синонимом Всевышнего. — Август помолчал. — О страданиях людей в нашей стране я уж и не говорю. Я считаю, что не только нынешняя церковь занимается разрушением этических норм морали общества, которое, если угодно, поразила пандемическая эрозия…

— Где вы вычитали это? Надо же, пандемическая эрозия…

— Довольно, с меня хватит! В лицо мне говорят одно, а за спиной — другое. Я читал статьи ваших репортеров, и всегда, когда писали обо мне, не обходилось без злобных выпадов. Вот вы — единственный представитель прессы, кто пришел на эту церемонию. Вы — единственная, кто стал свидетелем того, чего не случалось в мире уже многие годы. Вот и проникнитесь осознанием этого! Напишите правду о том, что вы видели собственными глазами, и сделайте выводы.

— Какие выводы?

— Выводы о том, что это знак Божий и весьма вероятно, признак святости.

— Я напишу то, что считаю нужным, и посмотрим, что будет. Повторяю, все зависит от главного редактора.

— О Ювеналии, прошу вас, поподробней!

— Это его настоящее имя?

— Это имя он получил, принимая постриг.

— А почему он покинул орден?

— Спросите его об этом сами.

— Может, его вынудили к этому?

— Он ушел по своей воле.

— Каково его настоящее имя?

Август помедлил.

— Он скажет вам об этом сам, если захочет.

— А вам оно известно?

— Да, известно.

— А почему не говорите мне?

— Потому что это его имя, не мое. Захочет — скажет.

— Хорошо! — кивнула Кэти. — Если увижу его, спрошу.

Август кивнул, опустился на стул, закинул ногу на ногу. Кэти, помолчав, спросила:

— На что мне еще следует обратить особое внимание?

— На чудесное исцеление Ричи Бейкера.

— Кто это?

— Десятилетняя жертва лимфогранулематоза, тяжелобольной мальчуган до двенадцати часов двадцати пяти минут сегодняшнего дня.

— Вы имеете в виду лысого мальчика?

— Ричи Бейкер потерял свои волосы в результате лучевой терапии в гематологическом отделении детской больницы. Он ходил туда на процедуры каждую неделю в течение двух лет. Можете это проверить.

— А кто сказал, что он выздоровел?

— Поговорите с ним, с его матерью.

— Думаете, этого достаточно?

— Наведите справки.

— Придется лично взглянуть на него, не так ли?

— Придется. И заметьте, исцелился, а не вылечился. Медицина пока еще бессильна. Сомневаетесь — наведите справки.

— Наведу, а пока позвольте мне начать работу.

— Может быть, вам нужна моя помощь? Как-никак у вас три темы: стигматы Ювеналия, Ричи Бейкер и Общество Святого Духа.

— Справимся как-нибудь, — ответила Кэти.

На самом деле у нее четыре темы, если принять во внимание проныру Августа Марри.

— Ну, Ювеналий, что скажешь? — произнесла она, взяв в руки его фотографию.

И оторопела. Его глаза на фотографии смотрели прямо на нее.

— Нет, это не настоящее мое имя, — сказал Ювеналий. — На самом деле меня зовут Чарли Лоусон.

— Чарли? Ну надо же! — удивилась Линн. — С парнями по имени Чарли подобные вещи не происходят, как мне кажется. Я даже вообразить не в состоянии статую святого Чарли в какой-нибудь церкви.

— Отчего же? Был такой святой… Святой Чарлз.

— А что он сделал?

— Не знаю. Скорее всего, был мучеником.

— Ну хорошо, мы еще обо всем этом поговорим, а пока иди в ванну и прими душ.

Спустя минут двадцать Ювеналий уже сидел в кресле, в ее махровом халате, босой, с влажными, зачесанными назад волосами.

Пока он мылся, она сменила платье за восемьдесят долларов на обтягивающие джинсы и хлопчатобумажный батник, оставив незастегнутыми две верхние пуговицы, ответила на телефонные звонки Билла Хилла и Арти и расстегнула третью пуговицу, перед тем как Юви вышел из ванны.

Он был Юви, когда она думала о нем, и Ювеналием, когда она с ним разговаривала.

Общаться с ним было легко. Одним словом, непринужденно. По дороге домой она успела сообщить ему многое: о своем бывшем муже Дугласе Уайли, о Билле Хилле, о своей работе с Арти. Казалось, он все понимает с полуслова. Он вообще производил впечатление человека мудрого и в то же время наивного. И еще он выглядел прямо-таки красавцем! Впервые в ее жизни по-настоящему красивый парень не нес всякую ахинею, дабы запудрить ей мозги. Простой в общении, скромный, без всяких приколов… И главное — умеет слушать! Другой ведь слова не даст сказать, все о своем да о своем… Юви от природы такой, или же одиннадцать лет из его тридцати трех, проведенные в ордене францисканцев, наложили свой отпечаток?

Линн включила стиральную машину, куда загрузила его окровавленные сутану, саккос, слаксы, рубашку и носки, затем смыла кровь, засохшую у нее на левой руке. Его кровь…

Она вернулась в гостиную, села в кресло напротив него.

— А как ты стал Ювеналием? — улыбнулась она.

Он вернул улыбку:

— Вообще-то мне нравилось имя Рафаэль и, пожалуй, Антоний. Когда меня принимали в орден, спросили: «А какое еще?» — и дали перечень мужских имен. Я выбрал имя Ювеналий и стал братом Ювеналием.

— А почему ты стал простым монахом, а не священнослужителем?

— Мне казалось, что у меня нет призвания к священнодействию. Кроме того, я пришел к выводу, что, если придется по каким-либо причинам выйти из ордена, будучи монахом, это не будет считаться слишком уж греховным поступком.

— Может быть, тебе вообще не стоило вступать в орден францисканцев?

Ювеналий задумался.

— Линн, понимаешь, все на свете расценивается исключительно сообразно тому, в какой мере оно полезно для человека, — произнес он погодя, глядя прямо ей в глаза. — Одиннадцать лет в ордене не прошли для меня бесследно. Я усвоил, вернее, взял за правило избегать засорения души и ума всякими мелочными житейскими заботами.

— Сильно сказано! — улыбнулась Линн. — А я и без всякого ордена стараюсь так поступать. Вот ты сказал, что святой Чарлз был мучеником. А ты мученик?

— Мученичество — самый верный путь к святости — изжило себя, когда прекратились гонения на христиан, потому что не стало мучителей. Так что я не мученик…

— А может, ты святой?

— Не думаю…

Поразительно! Юви не рассмеялся, не одернул ее, а вот так просто: не думает, да и все тут!

— А я считала мучениками тех, кто истязает свое тело, чтобы оно перестало предъявлять греховные, так сказать, требования. Я читала, что для этого люди изнуряли себя постами, влача полуголодную жизнь, лишали себя сна, проводя ночи бдения, носили грубую и неудобную одежду и обувь, мучили себя тяжким физическим трудом…

— На ранней стадии христианства, — прервал ее Ювеналий, — существовало еще и самобичевание, когда человек до крови хлестал себя бичом, нередко с костяным наконечником, а также ношение власяниц — одежд из грубого конского волоса, которые надевали на голое тело.

— Сдохнуть можно! — покачала головой Линн, доставая из ведерка со льдом на журнальном столике бутылку шампанского «Асти Спуманте». — Ты как насчет шампанского?

— Нормально…

— Ну тогда давай выпьем! Разливай… Не будем умерщвлять свою плоть.

Линн хотела сказать «греховную плоть», но передумала.

— Понимаешь, Линн, — сказал Ювеналий, отхлебнув глоток из бокала, — человек самоистязал себя, но оставался таким же, каким и был, потому что никакие попытки умертвить свою плоть подобными невежественными методами не способны изменить несовершенную природу человека, что, видимо, под силу было только самому Иисусу Христу. — Ювеналий помолчал. — И пожалуй, основателю ордена францисканцев Франциску Ассизскому, в жизни которого, по сути, не было ничего, кроме должного следования евангельскому идеалу и духовному наследию Иисуса Христа, настолько совершенному, что его называют Alter Christus, то есть Второй Христос. Помню, мне было двадцать два, когда я прочитал «Житие святого Франциска Ассизского», где излагались также основы духовности францисканского ордена, поразившие меня.

— Слушай, расскажи мне о Франциске. Я слышала о нем, но мало что знаю. Сколько ему было, когда он умер?

— Сорок пять.

— А я считала, что он дожил до глубокой старости.

— Знаешь, «Гимн Солнцу» — первое стихотворение на итальянском языке, написанное Франциском, — дало толчок развитию поэзии, вдохновило великого Данте. Часто его называют «самым привлекательным святым», личность которого привлекает людей различных взглядов и мировоззрений как среди католиков, так и среди некатоликов и даже среди атеистов.

— Вот видишь! Давай рассказывай, я вся внимание.

— Родился он в 1181 году в городе Ассизи в итальянской провинции Умбрия, в семье купца и торговца тканями Пьетро Бернардоне. При крещении мать дала сыну имя Джованни, то есть Иоанн. Однако отец, бывший в то время в поездке, во Франции, после возвращения домой назвал мальчика Франциском.

— У итальянцев нет такого имени, — сказала Линн. — Или я ошибаюсь?

— Есть похожее по звучанию имя Франческо, но, очевидно, из уважения к стране, с которой отец поддерживал торговые связи, он дал ему имя Франциск, что означает «французик».

— Надо же! — Линн покачала головой. — А что было дальше?

— Учеба в школе не была продолжительной. Когда Франциску исполнилось четырнадцать, отец решил, что школьной премудрости тот уже набрался, чтобы вместе с братом помогать ему в торговле.

— А твой отец не возражал, когда ты подался в монахи?

— Я сирота, я не знаю своих родителей, — вздохнул Ювеналий.

— Получается, сам себя воспитал…

— И вера в Бога, — добавил Ювеналий. — Но вернемся к Франциску. Предводитель и любимец ассизской молодежи, юноша проводил дни в беззаботном веселье, а отец, в общем-то скуповатый, не жалел денег для своего любимого сына.

— Ох уж эти деньги! Английский писатель Сомерсет Моэм сказал, что деньги — это шестое чувство, без которого остальные пять бесполезны.

— А я позволю себе заметить, что состоятельный человек и состоявшийся — не одно и то же. Главное — духовное богатство. Не так ли?

— Так-то оно так, но все-таки… Ну и что Франциск?

— По мере взросления его воображение все сильнее захватывали баллады и песни странствующих трубадуров о рыцарских подвигах. И вот, когда ему минуло двадцать, он в рядах ассизцев принял участие в войне против города Перуджи в итальянской провинции Умбрия.

— Это что же, один город против другого в одной и той же провинции?

— В Средние века такое было сплошь и рядом. Случилось так, что ассизские отряды потерпели поражение, Франциск попал в плен, целый год провел в тюрьмах, а после освобождения заболел. Период пребывания в заточении и восстановления здоровья был для него временем размышлений. Он проникся состраданием к нуждающимся. Однажды, встретив бедного рыцаря, Франциск великодушно отдал ему свою одежду. Но он по-прежнему мечтал о рыцарских подвигах и славе. И вот спустя три года он отправляется в Апулию и однажды во сне видит прекрасный дворец, полный оружия и украшений. Ну и, разумеется, спрашивает, чей это дворец. И кто-то, кого он не видит, отвечает, что все принадлежит его воинству. Не поняв духовного смысла видения, Франциск принимает его за знак, предвещавший удачу в военном походе. Следующей ночью во сне Франциск слышит призыв следовать за Всевышним. Мне продолжать или достаточно?

— Пожалуйста, продолжай, ты интересно рассказываешь. Можно я закурю? — Она отхлебнула из бокала и закурила.

Ювеналий улыбнулся:

— Итак, я продолжаю. Франциск вернулся домой совершенно другим. Он потерял интерес к развлечениям, начал постепенно удаляться от мира, посвящая время постам и молитвам, стремясь определить свой жизненный путь. Важным моментом стала встреча с прокаженным, в котором он увидел страдающего Христа и обнял его. Продолжая работать в лавке своего отца, выручку от торговли Франциск начал раздавать бедным, и это привело к конфликту с отцом. Пьетро Бернардоне публично, перед епископским судом, лишил сына наследства, и тот немедленно отдал ему все — и деньги, и одежду. Было ему тогда двадцать пять лет. С тех пор он всегда ходил в тунике в виде креста, помогал больным и прокаженным. А когда ему исполнилось двадцать восемь, он основал орден францисканцев, устав которого устно утвердил папа римский Иннокентий III.

— А когда у него появились стигматы — до основания ордена или после?

— Стигматы он получил за два года до своей кончины. В 1224 году на горе Верна он проводил сорокадневный пост во славу святого архангела Михаила и, будучи сверх обычного преисполнен желания созерцания высших тайн, был объят пламенным стремлением увидеть небесное. И настало утро, когда он увидел Серафима с шестью крылами, спускавшегося с высоты небес. В стремительном полете по воздуху он достиг того места, где молился Франциск, и тут среди крыльев его явился образ человека распятого, руки и ноги которого были раскинуты и прибиты к кресту. Два крыла Серафима простерлись над его головой, двумя он поддерживал свое тело в полете, нижними двумя прикрывал тело распятого человека. Франциск понял, что под видом Серафима явился ему сам Христос, что по замыслу Божию видение это предстало перед ним именно тогда, когда он страстно молил Господа о ниспослании ему благодати, и именно такой, чтобы он осознал, что не мученичеством плоти, а всецелым устремлением духа сможет он преобразиться и уподобиться Христу распятому. И когда видение исчезло, в сердце Франциска горел пламень духовной страсти, да и на теле остались не менее удивительные знаки и отметины. У него на руках и на ногах начали проступать следы — словно от гвоздей, на правом боку, будто пробитом копьем, вздулся багровый рубец.

— Потрясающе! — воскликнула Линн. Помолчав, добавила: — Ты сказал, что на тебя произвели огромное впечатление основы францисканской духовности. Каковы эти основы, хотелось бы знать.

— Свой высший жизненный идеал францисканцы видят в жизни по Евангелию, в духе бедности и смирения. Орден францисканцев — это нищенствующий монашеский орден. Его устав требует от своих членов обязательного соблюдения бедности, отречения от любого имущества, существования исключительно на подаяние. Бедность францисканца предполагает полное упование на Бога во всех вопросах, служит средством преодоления любых преград в отношениях между Богом и человеком, а также между человеком и его ближними. Понимаешь, Линн, все данное человеку при рождении получено им от Всевышнего, поэтому и должно использоваться для служения ближним своим. Полностью принадлежат ему только грехи, и осознание этого приводит к смирению. При этом смирение заключается не в том, чтобы только умалять себя, но и давать высокую оценку другим людям, замечать в окружающих все хорошее, что в них есть, и постоянно служить ближним, и в особенности больным, униженным и отверженным. В то же время смирение не исключает решительности и твердости. Общинную жизнь францисканцев-монахов Франциск Ассизский понимал как послушание, соединенное с любовью, — как и в любой семье, в которой есть и подчинение, и свобода. В семье людей связывают узы любви, а любовь — единственное связующее звено между подчинением и свободой. Я понятно излагаю? Вопросы будут?

— Излагаешь замечательно, вопросы будут, — улыбнулась Линн. — Давай выпьем за послушание, соединенное с любовью, а потом я кое-что у тебя спрошу.

Ювеналий взял в руки бокал с шампанским, отпил пару глотков и откинулся на спинку кресла.

Подумать только! Юви, совершивший чудо, у нее в доме… Выглядит спокойным и умиротворенным.

— Слушай, Ювеналий, из тебя столько крови вытекло, а тебе хоть бы что… — улыбнулась Линн.

— Я к этому привык, — сказал Ювеналий. — Первые несколько раз я пугался до смерти.

— Не могу представить тебя испуганным.

— Я был просто ошеломлен.

— И сколько раз это было?

— Двадцать. Нет, теперь двадцать один.

— И давно это у тебя?

— В следующем месяце будет два года.

— И ты исцеляешь каждый раз, когда это случается?

— Думаю, да, хотя не уверен.

— А в первый раз как это произошло?

— Это случилось в Бразилии, в одной деревушке неподалеку от Сантарема. Ко мне подошел мальчик-калека, на костылях, и я обнял его. В тот же миг я почувствовал — что-то произойдет, и мне захотелось убежать.

— Боже! — воскликнула Линн.

— Я ощутил что-то влажное… Решил, что мальчик поранился… Потом я взглянул на свои руки, увидел раны и кровь на ладонях, кровь на ступнях — я был в сандалиях. Я не мог в это поверить. Затем подошла маленькая девочка…

— Можно взглянуть на твои руки?

Он протянул ей свои руки. На морщинистых, загрубелых ладонях виднелись красноватые шрамы, похожие на следы от химического карандаша.

— Надо же! Это у тебя навсегда?

— Нет, пройдет…

— Ну и что ты по этому поводу думаешь?

— В каком смысле?

— Стигматы, как у Франциска Ассизского?

— Думаю, да…

— И когда ты молишься, тебя тоже посещают благочестивые мысли?

— Мое обращение с молитвой к Господу больше похоже на беседу с Ним.

— Думаешь, Он слышит тебя?

— Конечно, иначе бы я не молился.

— А откуда ты знаешь, что Он слышит?

— Я не знаю, я верю в это.

— Ты всегда молишься распятию?

— Я молюсь не распятию, а перед распятием. Но не всегда…

— Дар исцеления у тебя от Господа, да?

— Думаю, да! Возможно, наука нашла бы иное объяснение, но иногда в природе наблюдают настолько необычные явления, что кажется неразумным позволять ученым портить ощущение от них. Согласна?

— Ты прав, конечно, — кивнула Линн. — Как реагировали на твой дар отцы Римско-католической церкви?

— Мне велели помалкивать об этом. Им не нужен еще один Христос или еще одна деревня Фатима, что в Португалии. Ажиотаж всегда чреват появлением всякого рода мошенников и жуликов.

— Об этом говорил Билл Хилл. Скоро стали бы продавать куклы, изображающие тебя, или нечто подобное.

— Мне надо встретиться с ним, — сказал Ювеналий.

— Он уже звонил, когда ты принимал душ. Хотел приехать, но я велела ему подождать. Вдруг что-то подобное случится еще раз.

— Думаю, долго ждать придется.

— Откуда ты знаешь? Ты что, чувствуешь приближение этого?

— Иногда я думаю, что это должно произойти, но это не происходит.

— А ты исцелял кого-либо без кровотечения?

— Нет. Вообще-то я не знаю, что происходит сначала. Может быть, и то и другое происходит одновременно.

— А почему ты уехал из Бразилии?

— Меня направили в семинарию, которую в XIV веке основал Джон Данс Скотус, схоласт-теолог. Это недалеко отсюда.

— Я знаю, где это, — сказала Линн. — Красивое место…

Ювеналий улыбнулся, увидев, как у Линн округлились глаза.

— Нет, не для того, чтобы кого-то исцелять. Мне просто нравится работать в больнице, я раньше, в юности, там работал. Мне велели подождать. Я прождал семь месяцев и ушел. Возможно, так не следовало поступать, но я распрощался с семинарией.

— И что потом? Ты попал в центр по лечению алкоголиков?

— Да, но не сразу.

Она ждала, что он расскажет, что было перед тем, как он оказался в реабилитационном центре, но он молчал. Юви, похоже, устал.

— Не возражаешь, если я задам один вопрос? — спросила она погодя.

— Не возражаю, задавай, — ответил он, кинув на нее внимательный взгляд.

— Впрочем, я и так задала тебе слишком много вопросов, этот подождет, — произнесла она в раздумье.

— Как знаешь! — улыбнулся Ювеналий. — А мне пора возвращаться в центр. Ты собираешься завершать свое лечение?

— Я уже вылечилась от алкоголизма, — усмехнулась Линн. — Но я тебя подвезу.

В понедельник ежедневная утренняя газета «Детройт фри пресс» опубликовала на третьей полосе статью, которая могла бы служить передовицей для первой, если бы сопровождалась фотоснимками.

В статье не упоминалось ни об Августе Марри, ни об Обществе Святого Духа, ни о чудесном исцелении маленького Ричи Бейкера.

Во вторник очерки появились в утренней газете «Детройт фри пресс» и в вечерней «Детройт ньюс».

Линн достала ножницы.

Изложение того, что случилось в воскресенье в церкви Святого Джованни Боско, не обошлось без упоминания имени Августа Марри. Он, видите ли, распространял брошюру «Стигматы», сразу же после «чрезвычайного происшествия в алтаре». В статье также приводились сведения об арестах Августа Марри, активиста религиозного традиционалистского движения, но не было дано никаких разъяснений по этому поводу.

На фото, занявшем три газетные колонки, был запечатлен Ювеналий с руками, разведенными в стороны, с глазами, устремленными на читателя. В статье освещалась пресс-конференция, состоявшаяся в реабилитационном центре. В статье приводилось интервью с Ювеналием. Факты подбирались тщательно, отметила про себя Линн, хотя некоторые цитаты были явно искажены. Такие слова, как «жизнеспособный» и «противоестественный», Ювеналий не употреблял.

Приводилось интервью с отцом Деннисом Диллоном, адъюнкт-профессором теологии Детройтского университета. Согласно буллам папы Бенедикта XIV, разъяснял он, «не существует многозначительной связи между святостью и стигматами, и Господь может ниспослать эту милость любому, кого Он выберет из тех, кто вообще не исповедует никакой религии, или даже из тех, кто предается смертным грехам…».

Это уж слишком, подумала Линн.

«Но в целом это явление имеет чисто естественное происхождение, поскольку обратное не доказано. Церковь с осторожностью относится к тому, чтобы причислить стигматы к чуду, потому что психофизиологические отрасли науки в будущем, возможно, обоснуют несостоятельность такого взгляда».

В общем, пришла к выводу Линн, этот богослов так ничего и не сказал.

В интервью с Аланом Капланом, доктором медицины и доктором философии, а также автором научного труда «Психоанализ: ловкий прием или метод лечения?», согласно Каплану, ничего нового не обнаружилось. Появление стигматов — это всего лишь результат крайне эмоционального, гиперэкстатического состояния. «Католики не имеют никаких преимуществ в этом вопросе. Такие же раны, какие получил пророк Мухаммед, сражаясь за распространение своей веры, появляются и у мусульманских аскетов. А как насчет недавнего случая, произошедшего с десятилетней девочкой в Окленде, штат Калифорния? Ранним утром в Страстную пятницу она проснулась с кровоточащими стигматами. Накануне она прочитала книгу о распятии Христа и увидела фильм об этом по телевизору. Девочка баптистка, и к тому же темнокожая». Каплан привел другие примеры спонтанного кровоточения, и в каждом из них фигурировала личность «с ярко выраженной предрасположенностью к истерии».

Но ведь у Ювеналия и намека нет на истерию! Он такой спокойный…

На фото был изображен Ричи, с поднятыми вверх глазами, дотрагивающийся до своей головы, и рядом с ним — горделиво улыбающаяся мать. «Как только мы увидели пушок на голове у Ричи, мы поняли, что это чудо, — сказала миссис Антуанетта Бейкер. — Мы упали на колени, вознося благодарение Богу за то, что Он сделал для нас». Далее сообщалось, что Ричи вернулся в детскую больницу, где после его полного медицинского обследования никаких следов лимфогрануломатоза ни в крови, ни в костном мозге не обнаружили. «Мы не утверждаем категорично о том, что ремиссия невозможна, но она, однако, не будет длиться вечно, и поэтому мы настоятельно советуем продолжать химиотерапию, поскольку рецидив неизбежен». Все было ясно. Но миссис Бейкер решительно возражала против продолжения лечения, убежденная в том, что в этом нет нужды. «И зачем мы с Ричи будем ходить туда каждый вторник, если Ювеналий его исцелил». Она добавила, что хотела бы как-нибудь встретиться с Ювеналием и поблагодарить его за тот драгоценный дар жизни, который он им преподнес.

В заключение предоставила слово лечащему врачу мальчика.

«Волосы, выросшие на голове Ричи за одну ночь, — это нечто из ряда вон выходящее», — заявил он.

В рубрике «Подробности» вечерней газеты была помещена статья, которую Линн прочитала дважды. Под фотографией Антуанетты Бейкер — в бикини и в весьма пикантной позе — стояла подпись: «Эротические танцы приносят хороший доход».

Как чувствовала себя в эти дни наделенная талантом, но не имеющая никакой профессиональной подготовки разведенная женщина, мать одиннадцатилетнего ребенка, больного лимфогрануломатозом? «Трудно передать словами то, что мы испытали, — отвечает Антуанетта Бейкер. — Неужели Господь внял моим мольбам? Теперь, когда Ричи выздоровел, я смогу высыпаться по четвергам в свои выходные дни и отдыхать сколько хочу». Антуанетта танцует в популярном баре «Каприччио», «интерпретируя» современный диско-стиль на свой манер, под радушное одобрение присутствующих джентльменов… Но как танцовщица относится к чудесам и воле провидения? Способна ли принять их должным образом? «Это проще простого, — говорит Антуанетта. — Бог даровал мне мое тело, и я не стыжусь его. А что касается чудес, то кто знает, какие планы строит Господь относительно нас здесь, на земле. Мне кажется, это подобно обладанию небывалой мощью, как в „Звездных войнах“ режиссера Джорджа Лукаса, где космические силы спасают от гибели человечество». Антуанетта сказала, что они с Ричи собираются в скором времени встретиться с Ювеналием, и она ждет этой встречи. Антуанетта считает, что у него красивые глаза и он весьма привлекательный. «Таким должен быть мужчина, который творит чудеса».

— Вишь ты, губы раскатала! — произнесла Линн вполголоса.

Видите ли, у нее нет никакой профессиональной подготовки. Никакой подготовки не требуется для того, чтобы крутить задницей. Линн закипала. Бог «даровал» этой бабенке тело, и она не стыдится его… Подумать только! Давалка нахальная…

Господи, чего это она? Ей-то какое до этой Антуанетты дело?! Никакого! Но все-таки…

Нет, по какому праву эта Антуанетта Бейкер красуется в своем бикини на первой полосе «Детройт ньюс»?

Линн долго не могла успокоиться…

Билл Хилл сидел на диване, вслух читая газету.

Линн была на кухне. Она отозвалась через открытую дверь:

— Я читала, что вчера утром компания «Хэрмони-Хаус» продала его пластинки — триста пятьдесят штук — за десять миллионов долларов.

Был четверг, без двадцати три.

Линн резала на кухне сельдерей и морковку, затем открыла банку с кукурузой и выложила в миску. Занимаясь стряпней, она услышала звонок домофона, нажала кнопку, открывающую входную дверь, внизу послышались шаги, и вскоре она с удивлением смотрела на Билла Хилла.

— Нет, я не сержусь на тебя. Нет, все в порядке… Да, я действительно кое-кого жду… Не желаю заниматься вместе с тобой никакими аферами, если ты не забыл.

Этот резкий тон был ей совсем не свойствен. Затем, стараясь выглядеть любезной, она добавила:

— Хочешь присесть на минутку?

Билл Хилл сидел уже пятнадцать минут, часы показывали без пяти три.

Он ведь не тупой, размышляла Линн. Понимает, что кто-то придет, и она не желает видеть его здесь…

Но Билл Хилл продолжал вслух читать газету.

— Вот послушай…

Надо сказать ему, чтобы он ушел, и все.

Она тоже этого не вынесет, если он не уберется отсюда ко всем чертям. Не позвонил, не предупредил, а взял и пришел…

— Эти отклики в газетах — дань любви и восхищения, — усмехнулся Билл Хилл, — или это подначка к выплате подати? Представляешь, какие ломовые бабки сделают на его пластинках и сувенирах? Продают футболки с надписью «Элвис Пресли», вымпелы, флажки с его портретом! Парень, который все это сварганил, сказал мне, что он уверен в том, что они бы Элвису понравились.

— Очень жаль, что тебя там нет, — бросила Линн, поставила миску с салатом в холодильник, обвела взглядом кухню и направилась в гостиную.

— Ну, у меня тоже кое-что есть, — сказал Билл Хилл, — касающееся нас, тебя и меня. Но тебе лучше сесть, прежде чем я расскажу тебе об этом, потому что ты сначала не поверишь, а когда поверишь, можешь упасть в обморок.

— Шапку, что ли, по кругу пустим?

— Ты прелесть! — хохотнул Билл Хилл. — Позвони тому, кого ждешь, и скажи, что занята. Надеюсь, это не тот волосатый парень, который шустрит на музыкальном канале?

— Собираешься обсудить со мной мою личную жизнь? — процедила Линн сквозь зубы.

— Откуда у тебя этот настрой? — заметил Билл Хилл.

Линн вышла на балкон, посмотрела по сторонам и вернулась встревоженная. Собрав газеты с кофейного столика, застыла на месте…

— Если не хочешь, чтобы мы снова были партнерами… — нарушил молчание Билл Хилл.

— А мы никогда и не были партнерами…

— Если не хочешь вместе со мной идти к успеху и счастью, не говоря уж о куче деньжищ…

— Оставь его в покое, — произнесла с расстановкой Линн. — Вот и все, что я могу тебе сказать. Оставь бедного парня в покое и позволь ему делать то, что он хочет.

— Бедного парня оставить в бедности и одного? Это не только глупо, но и грешно, потому что если у тебя есть дар и ты не пользуешься им, знаешь, что это такое? Это как бы оскорбление Всевышнего, словно ты говоришь Ему, что тебе не нужен этот дар. Мол, забери его назад, Господи, а я намерен уйти в монастырь, а возможно, и к алкоголикам…

— Уходи, Билл! Понял?

Билл Хилл поднялся с дивана, окинул Линн внимательным взглядом. Выражение лица у него было спокойным и уверенным. Он подтянул свои желтовато-бежевые брюки, одернул жилет-сафари и сказал:

— Ты хорошо выглядишь, знаешь об этом? Правда, одета не по моде…

— А я, к твоему сведению, не гонюсь за модой.

— Выброси ты эти обтрепанные шорты-джинсы и эту футболку, видавшую виды…

— Билл…

— Ухожу. Желаю тебе хорошо провести время со своим бедным парнем.

— Как ты сюда добирался?

— Мне одолжили автомобиль.

— И ты легко нашел дорогу?

— Конечно. Я ведь был здесь раньше.

— Но за рулем была я. Если специально не запоминать…

— Я запомнил.

— Хорошо выглядишь…

— Ты тоже…

— Я очень удивилась, когда ты позвонил.

— Мне пришлось сбежать оттуда. Все хотят на меня посмотреть, даже из журналов «Тайм» и «Ньюсуик». Не могу в это поверить. В центре, в кафетерии только и разговору что обо мне. — Ювеналий замолчал, взглянул на нее. — Но не поэтому я приехал сюда.

— Я знаю, — сказала Линн.

— Я приехал потому, что хотел тебя видеть. Хочешь знать правду?

— Хочу…

— Я просто умирал, так хотел тебя видеть.

Спустя мгновение ее руки уже обвивали его, а он, крепко обняв ее за плечи, прижимал к себе. Они стояли в холле, тесно прижавшись друг к другу, в лучах предзакатного солнца. Они не в силах были больше ждать. Им не было нужды скрывать свои чувства. Им хотелось держать друг друга в объятиях бесконечно долго, и они делали это. На какой-то момент окружающий мир перестал для них существовать.

— Я тоже умирала…

— Я был не в силах ждать, но я не мог быстро выбраться оттуда.

— Ну что мы стоим? Пойдем…

— Секунду, — сказал он.

Она взглянула на него. Его лицо было совсем близко, и они посмотрели друг другу в глаза, в глубину души друг друга. Их губы слились в поцелуе. Они целовались нежно и страстно, стараясь проникнуть друг в друга, и каждый стремился потеряться в другом. Возможно ли это?

Потом они стояли в гостиной, сомкнув объятия, не шевелясь и слившись в поцелуе.

Они целовали друг друга на ярко-красном диване перед кофейным столиком, где лежали газеты с сообщениями об Элвисе.

Боже, думала Линн, она, как юная девушка, вся пылает страстью… Нет, она целуется, будто впервые в жизни… Это не поцелуи ради поцелуев, не прелюдия, хотя, она знала, другое будет тоже. У нее были слова, которые хотелось ему сказать, но ей не хотелось нарушать столь значимого молчания громким голосом, поэтому она стала шептать нежные слова, как бы выдыхая их…

Они, обнявшись, полулежали-полусидели на диване.

— Я люблю тебя, — сказал он так, как никто никогда не говорил ей в жизни. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказала Линн. — Очень люблю… Я хочу почувствовать тебя. Я просто умираю… — Она положила руку ему между ног — на твердую, округлую выпуклость. — Я чувствую тебя. Здесь ты, прямо здесь. Это часть тебя.

Он положил руку ей на грудь.

— Какое изумительное ощущение! Ведь это ты, правда?

Она стала расстегивать пуговицы у него на рубашке, ее рука скользнула вниз, пальцы коснулись шрама на боку, который раньше кровоточил, дотронулись до сосочков у него на груди.

— Я увидела твое тело и полюбила его, — прошептала она. — А теперь я люблю его еще больше.

Он расстегнул пуговицы у нее на блузке, положил ладонь ей на грудь.

— Ах, Линн, касаться тебя ни с чем не сравнимое блаженство! Хочешь, я расскажу тебе, если смогу, что на самом деле я чувствую, как сильно я тебя люблю и что испытываю, когда ты рядом со мной? Я никогда прежде этого никому не говорил. Давай снимем одежду… И пожалуйста, не говори мне ничего. Мне самому тебя раздеть или сначала я должен раздеться?

— Давай это сделаем вместе, — сказала Линн.

Когда Августу Марри исполнилось семнадцать лет, он поступил в семинарию, среднее учебное заведение, где готовили служителей религиозного культа. Как говорится, в добрый путь! Ну что ж, в добрый так в добрый, хотя, если хорошенько разобраться, это сейчас, в наши дни, все пути-дороги открыты, а две тысячи лет назад, когда языческая Римская империя охватывала все страны Средиземноморья, Галлию, часть Британии и земли, простирающиеся вдоль Дуная и Рейна, римские прокураторы и императоры сурово блюли установленный закон и порядок. Чуть что не так — голова с плеч! Вот как было…

Исход суда над Иисусом был предрешен с самого начала — смертный приговор должен был положить конец смуте, вызванной Его проповедями. Христа распяли, а Он воскрес! Рим даже предположить не мог, что произойдет в дальнейшем. В глазах язычников христиане выглядели безбожниками, уклоняющимися от выполнения гражданских обязанностей.

Август Марри взял в библиотеке книгу «Христианские мученики», прочитал ее залпом и вынес убеждение, что христиане шли на смерть с непоколебимой верой в Бога, а гонения лишь укрепляли христианскую церковь.

К примеру, святой Поликарп, епископ города Смирны, более сорока лет управлял смирнской церковью. Когда начались гонения при императоре Марке Аврелии, паства уговорила своего епископа скрыться в одном селении. Однако скоро в место его укрытия явились преследователи. Поликарп распорядился угостить их, а потом бодро пошел на казнь. Разъяренная толпа ожидала епископа на площади. Старца привязали к столбу и разожгли огонь. Но вместо пламени вокруг мученика распространилось сияние. В воздухе разлилось благоухание ладана. Огонь никак не разгорался, и один из палачей пронзил святого мечом, после чего тело его было сожжено.

Святой Киприан, епископ Карфагена, происходил из знатного рода. Будучи в молодости язычником, он мучительно искал путь к истине, который указал ему пресвитер Цецилий. Киприан принял святое крещение, продал свое имение, раздал деньги бедным и сделался христианским подвижником. Спустя два года его рукоположили в епископы Карфагена. Во время гонений при Валериане язычники потребовали казни карфагенского епископа. Святой Киприан был предуведомлен в видении о времени и образе своей кончины. В 258 году он был обезглавлен.

Святая Агата Палермская оказала стойкое сопротивление префекту императора Десия, посланному управлять Сицилией, за что ее подвергли пыткам, а затем приказали сжечь на костре. Но как только начали разводить огонь, случилось землетрясение, и люди настояли на том, чтобы ей даровали жизнь. Позже она умерла в тюрьме.

Святой Себастьян принял мученичество во время гонений на христиан при императоре Диоклетиане. Он родился в Галлии, уехал в Рим, поступил там в армию, позднее стал одним из полководцев Диоклетиана. Когда обнаружили, что Себастьян — христианин и что он успел обратить в христианство множество солдат, был отдан приказ расстрелять его стрелами. Лучники посчитали, что он умер, однако одна вдова-христианка выходила его. После этого он предстал перед Диоклетианом, и тот приговорил Себастьяна к смерти посредством бичевания. Тело его, выброшенное в сточную канаву, отыскала другая набожная женщина. Ей приснился сон, в котором Себастьян попросил похоронить его останки в катакомбах.

Святая мученица София воспитывала трех своих дочерей — Веру, Надежду и Любовь — в крепкой христианской вере. Император Адриан приказал привести их к себе во дворец, надумав отговорить их от веры в Христа Спасителя. София и ее дочери, старшей из которых было двенадцать лет, не поддались уговорам императора отказаться от Господа. Девочек жестоко терзали на глазах у матери, а потом обезглавили. Софию Адриан отпустил. Она похоронила дочерей и на их могиле скончалась.

Августа потрясла мученическая смерть святого Лаврентия, архидиакона римской церкви. Обнаженного священнослужителя привязали к железной решетке и развели под ней огонь. Ни единого стона не сорвалось с уст страдальца! Спустя несколько минут он спокойно произнес: «Испеклось уже, пора перевернуть». Помолившись о своих мучителях, он тут же отошел к Господу.

Но почему во время гонений христиане безропотно расставались с жизнью? Может, считали, что их пребывание на земле временное?

Ответ на эти и другие вопросы Август получил, когда прочитал труд святого Августина «О граде Божием», где ревнитель христианства старался примирить «град земной» и «град небесный», проповедуя религиозную концепцию предопределенности.

«Исповедь», другой замечательный труд Августина, стала для Августа настольной книгой.

Святой Августин родился в Северной Африке в 354 году. Отец у него был язычником, которого мать Августина, Моника, примером своей святой жизни обратила к Христу. Детей она старалась воспитать в вере в Бога, но любимый сын доставлял ей немало слез и огорчений. Августин очень хорошо учился, но, не имея твердых нравственных правил, по примеру своих товарищей, вел беспутную жизнь.

Вот, оказывается, почему его нельзя считать мучеником! Жаль, конечно, но хотя бы имена у них схожие…

Закончив обучение, Августин стал преподавателем ораторского искусства в Карфагене, затем в Риме и в Милане, где он познакомился с епископом Амвросием и стал посещать его проповеди.

Мало-помалу страстные слова Амвросия проникли в сердце Августина, и он захотел принять крещение, твердо решив служить Богу.

На праздник Пасхи он принял крещение от епископа Амвросия, затем продал свое имение, раздал деньги бедным и стал иноком.

Три года провел он в подвижничестве и молитве, после чего был помазан пресвитером, а затем епископом города Остии в Африке.

Будучи епископом и участвуя в жизни клира, Августин продолжал жить как монах, но постоянно противодействовал всяческим лжеучениям, отрицавшим спасительность Божией благодати и признававшим лишь нравственно-аскетические усилия человека. Августин, прозванный к тому времени Блаженным, на собственном опыте знал, что спастись благодаря только одной своей воле человеку невозможно.

В годовщину смерти Блаженного Августина (он умер 28 августа 430 года, когда Остию осадили варвары) Август принял решение уйти из семинарии, где, как он считал, насаждались безропотная покорность и слепое повиновение. Сейчас церкви особенно нужны стойкие защитники веры. Мужественные борцы нужны, а не какие-то там хлюпики.

Он перевелся в один из университетов Детройта, где в основном налегал на социологию, меньше внимания уделяя философии, и окончил его с отличием.

Август немедленно вступил в Католическую гражданскую лигу, деятельность которой была направлена против «внедрения коммунистов в церковь и духовенство». Но лига, по его мнению, действовала недостаточно энергично, поэтому он вскоре вышел из нее и основал Общество Святого Духа (членские взносы — сто долларов в год) и приступил к изданию пропагандистской литературы.

В своих статьях он призывал к борьбе со всякого рода нарушителями общественного порядка — «поборниками всеобщих прав на жилье и работу», «шестерками разных мастей», наркоманами, геями и лесбиянками, «любителями» разнообразных шествий, «политическими проститутками» левого толка.

Его неоднократно арестовывали за дебоширство, а затем отпускали под залог.

Однажды приговорили к году условного заключения и прохождению психиатрической экспертизы, но он на этот приговор наплевал, как говорится, и о нем на какое-то время забыли. А когда он, видите ли, «оскорбил» этого жалкого кюре, отца Равиоли… нет, кажется, Навароли, состряпали суд присяжных, прости, Господи!.. А судьи кто?

Август Марри возлагал большие надежды на ток-шоу Говарда Харта. Вот уж где он скажет все, что думает! Вовремя этот Ювеналий подвернулся под руку. Зря он, конечно, перепоручил Биллу Хиллу вести переговоры с Говардом Хартом, самому надо было, потому как этот Билл Хилл прощелыга и выжига и, вне всякого сомнения, станет во время передачи тянуть одеяло на себя. Но, возможно, это и к лучшему — прилюдно щелкнуть по носу выскочку не помешает. Всем известно, что это превосходный прием, позволяющий переключить внимание любой аудитории на себя.

Гольф-вью, 22/57… Август притормозил у тротуара и вышел из машины.

Вот и табличка с ее фамилией! Стало быть, эта Фолкнер проживает на втором этаже.

Август нажал кнопку домофона, подождал, но ответа не последовало.

Он огляделся.

На улице — ни души, на пешеходных дорожках — тоже. Надо полагать, обитатели этого элитного комплекса зарабатывают себе на жизнь в поте лица — ха-ха! — либо укрылись от жары в своих апартаментах.

Август обогнул двухэтажный коттедж и оказался во внутреннем дворике, то бишь в патио, выложенном цементными плитами.

Как говорит его наборщик, хозяин «фишку сечет», хотя, как правило, «слабо ориентируется на местности». Ну, это еще как сказать! Из пары верхних балконов один балкон выглядит неухоженным, стало быть, квартира пустует, на втором — плетеная мебель… Этот балкон точно ее! А черномазая дрянь наврала с три короба, потому как Ювеналий не в отпуске, а у этой блондинки. Сексуально озабоченная стерва… Заманила парня к себе домой и наяривает! Поэтому и на зуммер домофона не отреагировала, видать, во вкус вошла…

«Затягивает Ювеналия в пучину разврата…» У Августа в голове сами собой стали складываться строки будущей статьи. «Подавляя его волю, обрекая на погибель его ангельскую душу…» Надо будет справиться в толковом словаре, как правильно: «истощая его жизненные силы» или «выжимая из него жизненные соки»? «Своей ненасытной жаждой секса…» А может, «неуемной»? Ладно, потом разберемся!.. Сейчас надо действовать, а не рассуждать.

Август притащил два металлических стула, стоявших поодаль, поставил один на другой, проверил прочность этого сооружения, забрался наверх, задел краем своих сандалий за перекладину верхнего стула и грохнулся вместе со стульями, ударившись лбом о цементную плиту.

Вторая попытка увенчалась успехом. С верхнего стула он без особых усилий дотянулся до балконных перил, подтянулся, с легкостью перемахнул через перила на балкон и оказался перед новой преградой — стеклянная дверь была заложена изнутри на щеколду. Август раздумывал не дольше минуты.

Сейчас рукояткой револьвера выбьет кусочек стекла возле щеколды — и вся недолга!

Не получилось. Стеклянная дверь разбилась вдребезги — осколки стекла посыпались на пол гостиной. Трах-тарарах!.. Август замер. Если стервозная бабенка примчится на шум, тем лучше! Подождав пару минут, он отодвинул щеколду, распахнул дверь и бросился через гостиную в спальню, с револьвером в руке, словно брал с налету бордель.

Влетев в спальню, он остолбенел — там никого не было. Где же это они — на природу подались, что ли? Н-да!.. А всякие прибамбасы из секс-шопа она, надо думать, прихватила с собой. Хотя вряд ли… Посмотрим, какие тут у нее штучки-вздрючки припасены! Черный пояс с резинками и черные чулки, по слухам, вздрючивают мужиков, а вибратор на батарейках — баб. Август подошел к комоду. В одном из ящиков он обнаружил женские трусики, когда в нижнем нашел упаковку с тампонами, внимательно прочитал инструкцию. Фу, мерзость! В шкафчике в ванной наткнулся на спринцовку. Ха! Запорами страдает бабенка, просраться не может.

Каждый день после обеда Август Марри приезжал в Сомерсет-Парк, поднимался на второй этаж, открывал дверь квартиры Линн запасным ключом, который обнаружил на кухне, и кидал газеты из почтового ящика на кипу скопившихся газет на кофейном столике. Если ей исправно доставляют газеты, стало быть, они уехали ненадолго, рассуждал Август Марри.

Во второй свой приезд он собрался было выбросить осколки разбитого стекла, но передумал. Пусть эта авантюристка считает, что у нее в квартире орудовал вор-взломщик…

Иногда он видел игроков на площадке для гольфа, но никто из них ни разу не вошел в дом. Он решил, что, если его спросят, что он тут делает, он скажет, что он брат Линн Фолкнер, которого она попросила присмотреть за квартирой в ее отсутствие.

Когда он приехал в третий раз, он обнаружил во встроенном шкафу пару мужских трусов и махровый халат. На следующий день он снова тщательно осмотрел квартиру, но не нашел никаких прибамбасов из секс-шопа. Может, в холодильнике у нее какие-либо мази, а возможно, и таблетки? Он поспешил на кухню. В холодильнике он обнаружил недопитую бутылку вина, банку с пивом, пакет молока, йогурт и баночку ночного крема. Ну вот, что ночью помогает, то и днем сгодится. Пару раз он приезжал где-то около полуночи, смотрел из машины на окна ее квартиры, не горит ли там свет.

Затем он решил, что они вернутся непременно вечером, и стал ждать их возвращения в квартире.

Мысленно он прикидывал, как это будет происходить.

Бабенка входит и застывает, увидев его сидящим в кресле. «Что вы хотите? Что вы здесь делаете?» Ювеналий, если он будет с ней, что-нибудь вякнет. У него наверняка и сил-то нет! Столько крови потерял… Да и вообще он производит впечатление человека, напрочь лишенного энергии. Квелый какой-то…

Какая бессмыслица, что такому тюфяку, как Ювеналий, Господь ниспослал такой дар! Будь этот дар ниспослан ему, он точно бы знал, что делать. Сначала он бы заявил совершенно определенно, что стигматы — дело рук Всевышнего, затем описал бы видения, которые ему явились, процитировал бы голоса, которые слышал во время своих бдений. И уж, конечно, заставил бы всех поверить в то, что стигматы — это знак одобрения Всевышнего. Разумеется, исцелял бы всяких калек и больных неизлечимыми недугами и в одно прекрасное утро проснулся бы знаменитым. Его имя затмило бы имя Альберта Швейцера, этого протестантского теолога, мыслителя, миссионера, врача, музыковеда, органиста, но… не чудотворца…

Если Ювеналий появится здесь вместе с ней, он сразу велит ему отойти в сторону. Если Ювеналий что-либо вякнет, он прикажет ему замолчать, а затем спокойно объяснит ему, что он подвергается пагубному влиянию блудницы, от которой необходимо избавиться.

А потом он достанет «смит-и-вессон» и убьет ее!

Сразу после этого он отвезет Ювеналия в Олмонт в дом приходского священника. Там надо будет аргументированно обосновать необходимость избавления от «лукавой искусительницы».

Ювеналий постепенно смирится с утратой похотливой бабенки. Он, похоже, покладистый человек и не станет упорствовать.

Но, как известно, человек предполагает, а Бог…

В пятницу Августу потребовалась бумага для типографии. Он звонил на фабрику, угрожал, бранился, но тщетно. Когда ему доставили бумагу и он расплатился, было где-то около восьми и Линн с Ювеналием были уже дома.

Говард Харт целых двенадцать минут распространялся на тему о разного рода махинациях и надувательстве всяких чудодеев, оракулов, телепатов. И при этом так и сыпал словечками типа «психогенетический», «психобиологический», «психофизиологический», «психосоматический», педалируя голосом «психо», что якобы придавало его высказываниям некую значимость, хотя никто из присутствующих в телестудии явно не улавливал никакого смысла во всей этой зауми.

Студия была набита битком. Всего присутствовало более сотни человек. Те, кто имел отношение к Ювеналию, — Линн Фолкнер, Билл Хилл, Антуанетта Бейкер, врач из детской больницы, где до сих пор находился под наблюдением Ричи и, как надеялась Антуанетта, смотрел в это время телевизор, Кэти Ворсингтон, отец Диллон, теолог из Детройтского университета, доктор наук Каплан, автор книги «Психоанализ: обман или лечение», — сидели в первом ряду. Двадцать семь молодых людей из Общества Святого Духа, в белых рубашках, но без нарукавных повязок, отец Нестор, сидевший в последнем ряду, сорок прихожан церкви Святого Джованни Боско и, наконец, фанаты передачи «В гостях у Говарда Харта» толпились на заднем плане.

Говард Харт сидел за гигантским письменным столом, у него за спиной якобы громоздились книжные полки. На нем был двубортный шелковый костюм и широкий галстук, слабо затянутый треугольным узлом.

Национальная телезвезда вела себя непринужденно, то и дело почесывая нос и поправляя парик.

— …В то время как мы пытаемся примирить мистические притязания нашего гостя с метафизической реальностью… — произнес он с улыбкой.

Психиатр Каплан пробормотал себе под нос:

— Он даже не осознает, какую бредятину порет…

— Ему, похоже, невдомек, как надо улыбаться в прямом эфире, — заметил Билл Хилл. — Рот до ушей, и все время скалится…

— Это у него ухмылка такая, кривая усмешка… — сказала Линн. — Тот еще перец!

— Мне сообщили, — продолжал Говард Харт, — что число откликов на эту передачу перекроет те, которые мы получили, когда сын знаменитого певца… — Харт ехидно усмехнулся, — демонстративно покинул студию во время нашей передачи, состоявшейся пару недель назад. — Харт выдержал паузу. — А теперь, если у вас есть вопросы к нашему гостю, дозванивайтесь до нас. Если у вас есть критические замечания, пожалуйста, изложите их. Я полагаю, наш гость не останется безучастным, что вызовет оживленную полемику. Я задействовал дюжину дополнительных телефонных операторов, и я уверен, мои преданные телезрители… — Харт оскалился, — не дадут мне ударить в грязь лицом. Итак, прямо сейчас встречайте нашего гостя!

Режиссер в наушниках, стоявший между двумя телекамерами в середине студии, повернулся лицом к аплодирующей публике. Аплодисменты усилились, когда появился Ювеналий, пожал Говарду Харту руку, которую тот протянул через свой гигантский стол, и опустился в крутящееся кресло — диковинную раковину из пластика на хромированных ножках.

— Боже, он выглядит так, будто его доставили сюда прямо из больницы, — заметил Билл Хилл.

— А на самом деле из центра, — пояснила Линн. — Прямо из гардеробной.

Костюм из льняной ткани в полоску висел на Ювеналии как на вешалке.

— Я уговаривала его купить новый костюм, но ему нравится этот.

Говард Харт пристально смотрел на Ювеналия и молчал — пауза затягивалась.

Наконец он сказал:

— Вы — Чарли Лоусон, но, как правило, вас называют — думаю, любовно — просто Юви. Но я намерен быть беспристрастным и буду именовать вас Ювеналием. Не возражаете?

— Намерен быть беспристрастным, — усмехнулась Линн. — Помолчал бы лучше! — Через секунду, взглянув на Ювеналия, она изменила свой настрой: — Посмотри на него, Билл. Разве он не обаятельный?

Говард Харт продолжал вещать:

— Сначала я хотел бы, чтобы вы рассказали о появлении у вас стигматов своими словами, а именно: что это такое — стигматы, и один из наших спонсоров интересуется, как вы это делаете.

— Как вы это делаете, видите ли! — всплеснула руками Линн. — Этот аферист диктует Ювеналию, что говорить…

— Не нервничай! — сказал Билл Хилл.

— Я ничего не делаю, — пожал плечами Ювеналий. — Все происходит само собой. Хочу добавить, что я не считаю появление стигматов мистикой, равно как и метафизикой. Поясните, что вы имели в виду, когда упомянули об этих категориях идеалистического мировоззрения.

— Вы верите в Бога? — спросил Говард Харт, игнорируя вопрос Ювеналия.

— Да.

— Вы верите в чудеса?

Ювеналию ничего другого не оставалось, как дать утвердительный ответ.

— Да, — кивнул он.

— Вы были одним из францисканцев, которые образуют особенный… мистического мировоззрения орден, не так ли?

— Я был монахом-францисканцем и скажу вам, никакой склонности к мистицизму среди своих собратьев не заметил.

— Скажите, вы человек впечатлительный, поддающийся внушению, возможно, несколько наивный?

— Возможно, да, — ответил Ювеналий.

— В таком случае ваши пять кровоточащих ран, скорее всего, не чудесное воспроизведение ран Иисуса Христа, а, пожалуй, результат вашего самовнушения.

— Скорее всего, — вздохнул Ювеналий.

— Внушая что-либо самому себе, вы, должно быть, крепко зажмуриваете глаза либо концентрируете свое внимание на распятии или же задерживаете дыхание?

— Я не делаю ничего подобного.

— Вы произносите молитву, типа: «Господи, ниспошли мне этот дар, пусть все увидят, что я, как святой Иосиф, чудотворец прямо из Средних веков?» — Говард Харт помолчал. — Так?

— Вы можете повторить ваш вопрос?

Линн засмеялась.

— Как вы думаете, почему Бог избрал вас, наделив этим… поразительным даром? Что в вас такого особенного?

— Я не знаю, почему Он это сделал.

— Итак, вы скромный человек, — сказал Говард Харт и улыбнулся в камеру. — Скромность — это часть вашего имиджа, да? Позвольте мне задать вам вопрос. Почему вы пришли ко мне на передачу?

Ювеналий помедлил с ответом.

— Потому что вы пригласили меня, — сказал он погодя. — Я решил воспользоваться этой возможностью… Ну, я подумал, ничего постыдного в том, что у меня этот дар, нет, как мне…

— Минуту, — прервал его Говард Харт. — Всего одну-единственную минуту! Это я вас пригласил? У меня сложилось впечатление, что ваш менеджер пришел ко мне…

— У меня нет никакого менеджера, — заявил Ювеналий.

— Ваш менеджер пришел ко мне и предложил подписать контракт, в котором говорилось о том, что вы, так называемый слуга Господа, самопроизвольное орудие Его милости, появитесь на этом шоу, не иначе как за… — Говард Харт смотрел прямо в телекамеру, — один миллион долларов.

— Мне должны заплатить за участие в передаче? — произнес Ювеналий с расстановкой.

— Разве вы не подписывали контракт?

— Я что-то подписывал, но не знаю, что это было.

— Вы не читали текст?

— Я лишь мельком взглянул на него.

— Итак, вы утверждаете, что ничего не знаете о гонораре в миллион долларов? Хотите, чтобы люди поверили, будто вы появились здесь в качестве благодетеля? — Ехидная улыбка Говарда Харта сменилась громким смехом. — После подобного заявления придется кое-что уточнить, — сказал он, глядя прямо в камеру.

В студии поначалу возникло замешательство, а затем те, кто присутствовал в церкви Святого Джованни Боско, стали обмениваться впечатлениями.

— Его кровь похожа на красную краску. Понимаешь? — сказала Антуанетта Бейкер.

— Будет тебе! — одернул ее Билл Хилл. — Самая настоящая кровь.

— Я знаю, что настоящая, но она не выглядит такой. То же самое сказал Ричи тогда, в церкви. Я хотела взять его с собой, теперь жалею, что не взяла.

— Кровь настоящая, — повторил Билл Хилл. — Видишь, она проступает сквозь его рубашку… Видишь или нет?

— На белом фоне гипса она мне показалась чересчур яркой, вот и все! Слушай, а как он освободил его от гипса?

— Стянул, и все. Ухватился за край возле шеи и потянул… Хочешь еще выпить?

— Если ты серьезно, то наша официантка вон там…

Билл Хилл подал знак официантке, одетой в черную униформу, подняв два пальца и кивнув.

— Насчет гипса надо подумать. У человека сломаны обе руки, шейные позвонки, ребра, а он с легкостью стаскивает с себя гипс. Какая разница, как он это сделал? Врач, к примеру, снимает гипс с помощью электропилы.

— Один раз я сломала лодыжку, поскользнулась и упала. В этом чертовом баре кто-то разлил пиво…

— Ты веришь в то, что случилось чудо? — прервал ее Билл Хилл.

— А чего мне верить? Я видела все своими глазами. Все видели.

— Нет, не все, — возразил Билл Хилл. — Телезрители смотрели на Августа, а не на Ювеналия. А ты заметила, Говард дал знак режиссеру направить камеру на него самого?

— Я следила за Августом, я думала, он сейчас встанет и пойдет…

Август размахивал руками, поворачивал голову, поднимал и опускал руки вверх и вниз, потирал запястья, стоя в трусах фирмы «Жокей», со спущенными до щиколоток пижамными брюками. Затем он сбросил их и остался в трусах, в белых носках и сандалиях.

Говард Харт то вскакивал, то садился. Мельтешил, суетился…

— Кенни, тащи эту гребаную камеру сюда! — крикнул он, и телезрители услышали это без всякого «бипа».

— Обрати внимание на беспорядочную суетню, — сказал Билл Хилл. — Непонятно, что происходит…

Ювеналий стоял вытянув кровоточащие руки. Пиджак у него был распахнут, на рубашке проступала кровь.

Линн медленно шла к нему.

— Ювеналий, расскажите нам, как вы это сделали, — сказал Говард Харт.

— Пойдем, Ювеналий, — сказала Линн. — Чао, аферисты! — Она сделала ручкой Говарду, Биллу и Августу, которые смотрели на нее во все глаза.

Линн и Ювеналий скрылись за задником. Они ушли, осталось лишь кровавое пятно на краю занавески.

— Я пригласил мистера Марри на передачу, — сказал Говард Харт, — но у меня не было даже малейшего подозрения о том, что что-то может быть заранее подготовлено. Мистер Марри, пожалуйста, присядьте. Расскажите, при каких обстоятельствах вы оказались в гипсе.

— А чего тут рассказывать? — усмехнулся Август. — У меня были множественные переломы, а сейчас я целехонек и ухожу…

Он направился к выходу в своем нижнем белье, носках, со следами крови на лице и теле. Говард Харт последовал было за ним, потом сел за свой письменный стол.

— Как вам это нравится? — произнес он, покачивая головой, и оскалился.

— С ним что-то не так, — сказал Билл Хилл. — Ты не знаешь его. Он вроде бы как переродился…

— Август, да? — спросила Антуанетта. — Я разговаривала с ним здесь на прошлой неделе. Он точно был другим. Я понимаю, о чем ты… Тот, кто незнаком с ним, не поймет, в чем тут дело…

— Где уж тут понять! — покачал головой Билл Хилл. — Говард целый час до этого нес какую-то ахинею.

— Ага! — кивнула Антуанетта. — Все про секс да про секс… Может, он импотент?

— Телезрители, по-моему, сбиты с толку. Надо выяснить, что именно больше всего поразило их.

В течение последующих тридцати восьми минут, не считая рекламных пауз и телезаставок, Говард Харт отвечал на выборочные телефонные звонки и на вопросы присутствующих в студии.

Кто-то спросил: «Что все это значит?»

И Говард Харт ответил: «Вы все видели. Что вы сами об этом думаете?»

«Думаю, над сценарием передачи здорово потрудились загодя».

Кто-то предположил, что гипс был разрезан сзади, поэтому его удалось без труда скинуть на пол.

Но большинство телезрителей задавали вопросы типа: «Где вы их нашли? Это даже лучше, чем ваша передача с трансвеститами. Святой, живущий во грехе, — это балдеж!»

«Ваша манера поведения в прямом эфире отличается дурным вкусом — это удручает».

«В следующий раз мы узнаем о том, что папа римский завел себе подружку, да?»

«Разве это не святотатство — нарочито зацикливаться на сексе так называемой религиозной личности?»

«Ее вина очевидна — об этом можно судить по тому, как она бесстыдно выставляет напоказ свои ноги».

«Выдавать случайную половую связь за любовь — это самая гадкая ложь!»

«И снова ваше шоу попустительствует аморальности и восхваляет ее».

«И он называет себя мессией?»

«Шокирующий момент заключается не в том, что он вешает нам лапшу на уши — он, возможно, и честный, — а в том, что он на глиняных ногах».

«Что может подумать Господь?» и т. д.

Говард Харт говорил каждому звонившему:

— Благодарю за звонок. Мне доставила удовольствие беседа с вами.

Телеканал получил на передачу с участием Ювеналия рекордное количество откликов. Ток-шоу «В гостях у Говарда Харта» в тот субботний вечер затмило все рейтинговые передачи.

— Всяко бывает, — сказал Билл Хилл, прочитав об этом в газете.

— Пути Господни неисповедимы, — заметил Август Марри.

— Кто бы мог подумать! — развела руками Антуанетта Бейкер.

Линн и Ювеналию не довелось об этом прочитать. Они ехали в Техас, намереваясь по дороге сделать остановку в Нашвилле.

Стигма́ты (греч. στίγματος, «знаки, меты, язвы, раны») — болезненные кровоточащие раны, открывающиеся на теле некоторых глубоко религиозных людей и соответствующие ранам распятого Христа. Принято считать, что впервые стигматы появились у святого Франциска Ассизского в 1224 году. У некоторых стигматиков раны кровоточат постоянно, у других — периодически.