Спецкоманда оберштурмфюрера СС Штубера «Рыцари Черного леса», спешно сформированная управлением СД при штабе группы войск «Юг», прибыла в Подольск почти сразу же после вступления туда передовых частей вермахта и румынской королевской армии. В городе пока еще царил хаос: особые команды вылавливали по окраинам успевших переодеться в гражданское легко раненных окруженцев и дезертиров, «фильтровали» застрявших здесь беженцев; местная полиция, штаты тюрьмы и лагеря для военнопленных еще только формировались, а всевозможные армейские и гражданские тыловые службы только-только успели найти себе приют и распаковать ящики с документацией.

Однако вся эта неустроенность Штубера не смущала. Даже при такой неразберихе людям его профессии можно успеть очень многое. Тем более что в его подразделение из пятидесяти человек входили русские белоэмигранты, а также украинцы и немцы, давно являвшиеся агентами гестапо, службы безопасности или абвера и получившие хорошую подготовку в разведывательно-диверсионных школах. Кроме того, в большинстве своем «рыцари» уже приобрели достаточный опыт борьбы с подпольем и силами сопротивления в Польше, Бельгии, Франции… Вот почему командование было убеждено, что теперь они столь же эффективно смогут оказывать помощь гестапо, сигуранце и местной полиции в подавлении сопротивления на Украине.

Наспех обосновавшись в одном из зданий на территории давно опустевшего и вконец разграбленного женского монастыря, оберштурмфюрер затребовал списки схваченных в городе русских диверсантов и активистов, попытался выяснить контингент лиц, преследовавшихся большевистским режимом, а главное — наладить контакты с давно действовавшей в городе и его окрестностях немецкой разведывательной агентурой, досье на которую ему было предоставлено еще на правом берегу Днестра.

Но каково же было удивление Штубера, когда сам он вдруг получил совершенно неожиданное для него задание. Несмотря на то что фронт продвинулся уже на добрую сотню километров вглубь Украины, гарнизоны нескольких мощных дотов, составляющих когда-то узловые точки линии обороны по Днестру, все еще отказывались сложить оружие. Сначала их сопротивление показалось столь незначительным эпизодом этой войны, что командование 2‑й немецкой армии даже не сочло необходимым сообщать о сражающихся дотах в штаб южной группы войск. Однако потери возрастали, доты оказывались во все более глубоком тылу, и нужно было что-то предпринимать еще до того, как они попадут в сводки, направляемые в штаб Верховного командования вермахта.

Смелый рейд оберштурмфюрера Штубера по тылам русских, который он провел, воспользовавшись операцией по захвату моста в районе Подольска, и его обстоятельная разведка большого участка укрепрайона сразу же принесли ему славу опытного и бесстрашного разведчика. О его подвиге уже было доложено руководству гестапо в Берлине, и оно санкционировало представление Штубера к награждению Железным крестом.

Само собой разумеется, что когда стало ясно: гарнизоны дотов будут продолжать это бессмысленное сопротивление до последней возможности, — в штабе командующего группой армий «Юг» сразу же вспомнили об этом офицере. Ему и было приказано возглавить операцию по подавлению четырех дотов южнее Подольска. При этом в приказе особо подчеркивалось, что скорейшая капитуляция гарнизонов — задача не только сугубо военная, но и пропагандистская. Русские и их союзники на Западе не должны получать столь яркие примеры героической борьбы против непобедимой армии фюрера.

Да, действительно, не должны… Как человек, знающий цену пропаганде, Штубер был абсолютно согласен с этим. К тому же он с трудом соглашался верить, что гарнизоны дотов настолько непоколебимы. Просто в подобных ситуациях нельзя полагаться только на оружие и угрозы. Чаще всего, наоборот, нужно исключать и то, и другое. Именно поэтому, прибыв в расположение 120‑го дота, уже третьи сутки осаждавшегося немецкой и румынской ротами (а до них здесь оставили до трети своих составов две другие роты, сражавшиеся на этом участке в момент захвата укрепрайона), он был настроен весьма оптимистично. По крайней мере, Штубер твердо знал, что нужно сделать, чтобы русские осознали всю бессмысленность сопротивления.

— Господин оберштурмфюрер, вверенная мне рота…

— Знаю, обер-лейтенант, знаю, — снисходительно остановил его Штубер. — Еще несколько таких бездумных штурмов, и от вверенной вам роты останется только список личного состава. Сколько вы потеряли здесь людей?

— Сорок два человека, — Штубер был одного звания с командиром роты, но обер-лейтенант хорошо понимал, что простое соотношение званий здесь недопустимо. Перед ним был эсэсовец, сотрудник гестапо, командир особой команды… О чем его заранее поставили в известность.

— А наши доблестные союзники? — кивнул он в сторону запоздавшего с докладом румынского капитана, который, грузно переваливаясь с ноги на ногу, пытался подбежать оставшиеся двадцать метров.

— Около шестидесяти.

— Я вижу, вы даже убитых не хороните. И раненых тоже, наверное, оставляете на поле боя?

— Раненых стараемся подбирать, господин оберштурмфюрер. Ночью. В доте снайпер, мы несем большие потери.

— Что, действительно снайпер? Со снайперской винтовкой? Или просто метко стреляющий человек?

— Разве это можно определить?

— При некоторой наблюдательности.

— Не знаю. Но стреляет он метко. Не дай вам Бог лично убедиться в этом.

Они начали разговор на верхней террасе долины, однако Штубер постепенно спускался вниз, поэтому обер-лейтенант и румынский капитан, доклад которого Штубер так и не пожелал выслушать, вынуждены были спускаться вместе с ним. При этом они все время с опаской поглядывали на дот.

— Здесь уже опасный участок. Он простреливается из дота. Мертвая зона — вон там, господин оберштурмфюрер, — показал обер-лейтенант Вильке на плато за амбразурами. — Мы можем подняться на крышу дота. А на амбразуры можно взглянуть вон оттуда, от реки, из окопов…

— Я видел их, когда в этих окопах еще были русские, а вы со своей ротой отсиживались в тылу за пятьдесят километров отсюда. А что касается крыши — это интересно. Как ведут себя русские?

— Вчера они пытались вырваться из окружения.

— Вот как? Весь гарнизон?

— Почти весь. В доте оставалось несколько добровольцев, прикрывавших прорыв. Это была яростная атака.

— И что же?

— Семерых мы убили. Остальных заставили уползти в свою каменную нору.

— Почему же не ворвались в дот на их спинах?

— Это происходило около двух часов ночи. Русские прорывались в двух направлениях. Все произошло неожиданно.

— Понятно: вы не сумели организовать штурм дота, когда он, по существу, был небоеспособным. И еще… объясните мне: почему вы не выпустили русских? Почему не разомкнули кольцо окружения?

Обер-лейтенант удивленно смотрел на Штубера и не мог понять, шутит тот или говорит серьезно.

— Что вы так смотрите на меня, обер-лейтенант? Вам не понятен вопрос? Или размышляете над тем, как бы получше донести на меня в гестапо?

— Мы не имели права упускать этих русских.

— А загонять их назад, в дот, чтобы они сопротивлялись еще яростнее, обстреливая наши переправы и дорогу на той стороне, вы имели право? — Штубер не повышал голоса. Он говорил спокойно, с почти доброжелательной улыбкой на лице. Но именно это спокойствие гестаповца привело обер-лейтенанта в холодный ужас. — Русские вышли из дота. Почти весь гарнизон. Пошли на прорыв. Неужели непонятно, что на вашем месте любой мыслящий офицер бросал бы каждому русскому по плитке шоколада, только бы он подальше убрался отсюда? А вам, капитан, это тоже непонятно?

— Понятно, господин, э-э… — привстал капитан на носках, пытаясь разобраться в звании Штубера.

— А если вам все понятно, господа, тогда выстраивайте свои роты, сами становитесь впереди и строевым шагом, под барабанный марш, идите на амбразуры, выбивайте русских. Делайте что хотите, но чтобы до вечера их там не было. А я посмотрю отсюда, с этой крыши, как это у вас получится.

Капитан и обер-лейтенант переглянулись и опустили глаза. Сейчас-то они, конечно, поняли, что относительно психической атаки оберштурмфюрер шутит. Тем не менее каждый из них с ужасом подумал, что этот гестаповец и впрямь может заставить их снова пойти в лобовую атаку на дот. Ведь решались же они на такие атаки уже дважды!

— Да, господа офицеры, не зря не только в штабе армии, но и в штабе группы войск обеспокоены тем: в состоянии ли вы выполнить эту заурядную тыловую задачу.

— Но ведь есть же газы, господин оберштурмфюрер, — поспешил перевести разговор в другое русло Вильке. — Одна газовая атака — и…

— …И весь мир узнает, что мы нарушили международную конвенцию, запрещающую использование химического оружия, — вновь улыбнулся своей обаятельно-садистской улыбкой Штубер. — Кроме того, я уже побывал в одном из захваченных дотов. Там есть фильтрационные устройства, бойцы снабжены противогазами… Так что оставим фантазии, обер-лейтенант.

— Может, допросим пленного, господин э-э… — нерешительно предложил толстячок капитан на своем скверном немецком.

— А что, взят пленный из гарнизона? — удивленно уточнил Штубер, глядя на Вильке. — Почему он до сих пор не здесь?

— Его взяли румыны, господин оберштурмфюрер, — поежился тот.

— Ах, его взяли румыны? Так доставьте его сюда вместе с вашими румынами.

Пока из ближайшего блиндажа доставляли пленного, которого специально придержали в надежде, что он обратится к гарнизону с просьбой последовать его примеру, Штубер сел в свою переоборудованную из бельгийского полицейского фургона пропагандистскую машину и приказал двум помощникам поднести громкоговорители к мертвой зоне, поближе к доту.

— Русские солдаты, — сказал он спокойно и несколько устало. — С вами говорит командир осадного отряда оберштурмфюрер СС Штубер, — он не считал необходимым скрывать свою фамилию. Откровенность должна импонировать несчастным, которых загнали в каменный мешок. — Вы храбро сражались, до конца выполнив не только приказ командования, но и свой солдатский долг. И не ваша вина, что войска вынуждены были бежать, оставив вас на произвол судьбы. — Штубер помолчал, давая русским возможность осознать истинность сказанного им. Конечно, любой другой немецкий офицер сейчас же предложил бы красноармейцам уничтожить командира и большевиков и выйти с поднятыми руками. После чего им гарантируется… Однако Штубер считал этот ход примитивным. Заставить стрелять в людей, с которыми ты только что сражался насмерть! Или поступать против воли командира… Возможно ли это в условиях дота? — Да, вы храбро выполнили свой долг, и я, как офицер, ставлю вашу храбрость и преданность в пример своим солдатам. Но вы сами понимаете, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Гарнизоны многих других дотов уже сдались. Пора и вам тоже подумать о своем спасении. Предлагаю такой план сдачи в плен. Я отведу своих солдат еще метров на триста от дота. Вы выходите с личным оружием и складываете его возле входа. После этого состоится беседа, и вас на автомашине доставляют в ближайший лагерь для военнопленных. Со временем уроженцы освобожденных нами от большевизма мест будут отпущены по домам, к своим семьям. Раненых сразу же поместим в немецкий госпиталь, где им окажут необходимую помощь. Жизнь офицеру и коммунистам также гарантируем. Я заявляю это, имея полномочия штаба группы армий «Юг» войск Великой Германии. На размышление — двадцать минут. Для уточнения условий сдачи можете выслать парламентеров.

Штубер выключил микрофон, вышел из машины и, закурив сигарету, пошел к карнизу, под которым, на нижнем ярусе склона, находился дот. Повсюду сопровождавший Штубера фельдфебель Зебольд тотчас же подал ему бинокль.

— Вы, конечно, очень хорошо обратились к ним, — плелся Вильке вслед за оберштурмфюрером. — Но уверен, что они не сдадутся. Так просто они ни за что не оставят свой дот.

— Вы пророк, обер-лейтенант, — невозмутимо заметил Штубер. — А главное, только вы один знаете, как их можно выбить оттуда. Но храните это в тайне. С какой стати?

— Вот пленный, господин э-э…

— Не экайте, капитан. Если вам трудно запомнить мое звание — оберштурмфюрер, то называйте просто: мой генерал. Вашему коллеге, обер-лейтенанту Вильке, это будет импонировать больше, чем «э-э».

Он взглянул на пленного. Узкоплечий, приземистый, лицо посеревшее, осунувшееся, все в синяках и кровоподтеках; гимнастерка разорвана, левое предплечье перевязано грязным бинтом. Лет двадцать семь — двадцать восемь. Лицо простолюдина, без каких-либо признаков интеллекта. Судя по всему — из крестьян.

— Красноармеец Рогачук, — подсказал капитан, заглядывая в подсунутую ему унтер-офицером бумажку.

— Ты из гарнизона этого дота? — спросил пленного Штубер, расстегивая кобуру.

— Нет, — замотал тот головой, пытаясь отступить на шаг назад, но натолкнулся на конвоировавшего его унтер-офицера. — Я был в прикрытии.

— А почему ты испугался? Ничего страшного, даже если бы ты был из гарнизона. Приходилось бывать в доте?

— Нет. Туда посторонних не впускали.

— Сколько там осталось солдат?

— Не знаю. Всего вроде было тридцать. Сейчас не знаю.

— Ясно. Сколько пулеметов?

— Не считал.

— Что — находясь в прикрытии, не смог определить количество пулеметов?

— Да не определял я, — болезненно поморщился Рогачук. — Мне это ни к чему.

— Боишься выдать военную тайну? — поиграл желваками Штубер. Сейчас он с величайшим удовольствием разрядил бы в этого русского всю обойму. Но не время… — Ну ладно. Не стану принуждать тебя к этому. Последний вопрос, который военной тайной не является: как фамилия коменданта дота? Если ты не ответишь на этот пустяковый вопрос, я прикажу пригвоздить тебя штыком вон к тому клену.

Пленный молчал. Но за его спиной, оттеснив румынского унтер-офицера и двух солдат-конвоиров, уже стоял верзила-фельдфебель.

— Фамилия и звание офицера, который командует дотом? — повторил Штубер.

Ударом в голову фельдфебель сбил пленного с ног. Конвоиры услужливо подняли его, но фельдфебель сбил еще раз. И так повторялось трижды. Потом один из солдат полил на него из фляги, дал возможность сделать несколько глотков и, когда тот пришел в себя, поднял на ноги. Фельдфебель молча достал из ножен узкий длинный кинжал, обтер его об штанину и пошел на пленного. Тот попятился, споткнулся, но его подхватили под руки.

— Ответь, идиот, — по-дружески прошептал ему на ухо фельдфебель, схватив левой рукой за волосы, а правой приставив кинжал к глотке. — Мне уже пятерых пришлось зарезать. Он и тебя прикажет…

— Лейтенант, — еле выговорил пленный, ибо лезвие мешало ему говорить. — Кажется, Беркут. Так его называли.

— «Беркут» — это название дота. А фамилия лейтенанта? Его тоже так называли? Зебольд, уберите свой дурацкий кинжал, дайте поговорить с пленным. Так, значит, его тоже зовут Беркутом?

— Да, и младший лейтенант наш, и сержант называли его именно так.

— А фамилия?

— Ответь, — снова прохрипел на ухо Зебольд. — Он же заставит распять тебя.

— Кажется, Громов, — еле выдавил из себя пленный. — Да, я слышал: Громов. Но точно не знаю.

— Значит, лейтенант Громов, он же Беркут. Это уже кое-что. Как с тобой обращаются здесь, в плену?

Рогачук пожал плечами и с тоской посмотрел куда-то в сторону реки.

— Капитан, дайте возможность пленному помыться, накормите его, обеспечьте сигаретами и покажите фельдшеру. Завтра мы с ним еще поговорим.

Штубер посмотрел на часы. Объявленные двадцать минут давно прошли. Из дота никто не показывался. В сопровождении офицеров он спустился ниже, приказал фельдфебелю дать ему рупор… Но воспользоваться им не успел: в эту минуту оба орудия дота открыли огонь по дороге, ведущей к переправе, а пулеметчики сразу же пригнули к земле румынских солдат, высунувшихся было из окопов в предчувствии выхода гарнизона, которого ждали, словно пришествия Христа.

— Поздравляю, обер-лейтенант, — невозмутимо сказал Штубер, видя, как тот торжествующе улыбнулся. Очень уж не хотелось Вильке, чтобы Штубер оказался удачливее и хитрее его. — Этого и следовало ожидать. У вас есть радиосвязь с артиллеристами на противоположном берегу?

— Есть.

— Сколько там орудий?

— Четыре.

— От моего имени прикажите артиллеристам в течение получаса бить по амбразурам. Под их прикрытием вройте в землю еще четыре орудия — уже на этом берегу.

— У меня их нет.

— Вон они, — показал Штубер на дорогу, ведущую вдоль берега реки. — Там, в долине, за развалинами, два орудия. Их нужно подогнать как можно ближе и поставить на прямую наводку. Кроме того, наверху ждут две танкетки. Подготовьте для них укрытия, в той стороне, где завод. Пусть бьют, сменяя друг друга. В перерывах между стрельбой и потом всю ночь держать амбразуры под ружейным огнем. Отберите в своих ротах по десять лучших стрелков. А я постараюсь заполучить для вас хотя бы одного профессионального снайпера.

— Спасибо, господин оберштурмфюрер.

— Да, вон, видите, на плато — трубы и бетонное отверстие. Это воздухонагреватели. Когда кончится обстрел, пошлите пару солдат, пусть забросают их гранатами и забьют камнями. Причем забьют так, чтобы туда не смог проползти даже муравей. Тогда русские будут дышать орудийной гарью. Это поднимет их боевой дух. И еще: через каждые два часа имитируйте пластунскую атаку. Пусть румыны, — Штубер замолчал и взглянул на стоявшего в стороне капитана, — ползком подбираются к доту, а в это время ваши стрелки будут бить по амбразурам.

После каждого взрыва дот вздрагивал, словно загнанный в яму-ловушку мамонт, который уже не в состоянии был ни спастись, ни ускорить свою мученическую гибель. Единственное, что ему еще удавалось, — это подавлять предсмертные стоны приступами глухой, гордой ярости: те, кто добивал его, не должны были слышать его стонов. Вот почему, когда начинались обстрелы, Громов все чаще приходил сюда, в дальний закоулок, где в углублении, уже внутри скалы, почти за пределами дота, был выдолблен небольшой колодец. Вода в нем оказалась удивительно холодной и по вкусу своему напоминала Громову воду лесного родника, который находился недалеко от его дома на Дальнем Востоке.

Возле колодца всегда стояло ведро, но, когда рядом никого не было, Андрей не пользовался им, а наклонялся и черпал кружкой. Ему казалось, что так, склонившись над колодцем, он даже улавливает источаемый им запах соснового леса. Того леса, из которого, вполне возможно, и пробилась сюда эта вода. Впрочем, пригоняла его сюда не жажда. Просто это было единственное место в доте, где, в виде небольшого подземного родничка, все еще пульсировала та естественная, завещанная Богом жизнь и где, созерцая ее пульсацию, лейтенант мог отсидеться, прийти в себя, осмыслить создавшееся положение.

Вот и сегодня, почувствовав, что от грохота, а еще от усталости и бессонницы, у него раскалывается голова, Громов подошел к колодцу, набрал в кружку воды и, вдыхая знакомый, почти пьянящий запах соснового леса, вдруг услышал… журчание ручейка. Дикость какая-то.

Прислушался внимательнее. «Галлюцинация? Не похоже. Галлюцинации — это чуть попозже, через несколько дней. Как зов с того света».

Он придвинулся поближе к стене, снова наклонился и ощутил, как из стенки колодца дохнуло на него сырым, могильным каким-то холодом. Нагнувшись еще ниже, лейтенант повернулся на бок и ощупал стенку. В двух местах пальцы его ушли в зияющую пустоту. Туда же постепенно уходила и вода.

«Только этого не хватало!» — с ужасом подумал он, поняв, что произошло. Строители дота не заметили, что от пустоты их отделяет лишь тонкая стенка камня. А сейчас, под взрывами бомб и снарядов, эта стенка дала трещину. Пока трещина захватила только верхнюю часть колодца и вода вытекает до определенного уровня. Но что будет завтра? После еще одного попадания бомбы? А без воды они больше двух суток не продержатся.

— Товарищ лейтенант, — налетел на него в проходе Степанюк. — Второй пулемет вышел из строя. Снаряд врезался в амбразуру и взорвался почти в доте. Ужицкий и Загойный убиты.

— Погибших — в спецотсек, — еле слышно проговорил Громов после тягостного молчания. — Опять потери. Почему мы так много теряем людей? Да, возьмите двух бойцов и заполните водой всю имеющуюся в доте посуду.

— Зачем? Ведь колодец…

— Очень скоро можем остаться без воды. В колодце трещина. Но говорить об этом бойцам не нужно. И еще… В доте есть «максим», которым вы нас прикрывали. Попытайтесь пристроить его на турель. На нем будем работать мы с Абдулаевым. Немцы не должны догадаться, что вывели из строя пулемет.

Сержант неуклюже козырнул и трусцой побежал к пулеметной точке. Глядя ему вслед, Громов подумал: «Хорошо, что я не отправил Степанюка и его людей наверх, как предлагал Газарян. К этому времени никого из них уже не было бы в живых. А так погиб лишь Загойный». И сразу же поймал себя на том, что уже не воспринимает смерть этих двух людей так болезненно, как воспринимал гибель первых своих бойцов: Сатуляка, Рондова, Кожухаря… Что это, очерствение души? Безразличие, появившееся перед ощущением близости и неотвратимости своей собственной смерти? Одно из проявлений обреченности? Впрочем, как бы это ни объяснялось, бойцы не должны заметить его черствости.

Подумав это, Громов сначала зашел в отсек, где лежали убитые, в присутствии всех пулеметчиков попрощался с ними, и только потом пошел в свой командный… По привычке взялся за перископ, но почувствовал, что он не выдвигается. Странно… Разворотило трубу? Просто забило ее? Он открыл амбразуру и сразу же отпрянул: прямо перед ним вырос столб взрыва.

— Газарян! — крикнул он в телефонную трубку. — Слушай меня! Пушкари на том берегу совсем обнаглели. Ударь по одному из орудий своими двумя. Подави его к чертовой матери. Потом возьмешься за другое. Не думаю, чтобы после этого немцы пригнали туда еще несколько орудий. Они нужны им на фронте.

Газарян что-то ответил ему, но расслышать его слова комендант не смог. Его заглушил взрыв гранаты. Взрыв, который прогремел уже в самом доте.

Андрей выскочил из отсека, огляделся. Снова взрыв. Где-то в районе санчасти.

— Мария! — крикнул он. — Что там, медсестра?!

— Немцы! Немцы забрасывают нас через трубы! — услышал в ответ голос Коренко. — Они угробят всю нашу вентиляцию!

«Вот оно что! Впрочем, и это еще не самое страшное. Куда страшнее будет потом, когда они начнут забивать вентиляцию камнями».

— Держитесь подальше от труб! — посоветовал он. — Где Мария?!

— Возле Роменюка. Он бредит.

Час от часу не легче. Утром Кристич сказала ему, что у Симчука тоже плохи дела. Рана начала гноиться, нужна операция, которую сама она, тем более здесь, в доте, сделать не в состоянии. А значит, все кончится гангреной. И мучительной смертью. Однако чем он мог помочь ему? Имеет ли он право удерживать раненых в доте? Имеет ли право обрекать их на физические и духовные страдания? Но что же тогда — открыть дот и сдаться в плен? Сдать дот, в котором еще несколько суток можно вести бои, сковывая вокруг себя как минимум две роты солдат и батарею орудий? Нет, на это он не пойдет. Тогда что же делать? Может, разрешить покинуть дот только раненым и медсестре?

— Товарищ лейтенант, это я, сержант Вознюк из 119‑го.

— Слушаю тебя, сержант. Как вы там? Еще держитесь?

— Да трое нас осталось. Всего трое. Один пулемет и винтовки. Что делать?

— Сражаться, сержант, — холодно, жестко ответил Громов. — Сражаться, пока есть такая возможность.

— Но ведь они взорвут дверь и ворвутся. Тут раненые говорят, что надо бы сдаться. Сколько можно мучиться?

— Много раненых?

— Одиннадцать человек, товарищ лейтенант. Шесть из них — тяжело. Что с ними делать? Страшно смотреть на их мучения.

— Да, страшно, — согласился лейтенант, думая еще и о тех раненых, за судьбу которых, за их мучения несет ответственность он сам.

— Я хотел разрешить им выйти. Вынести их. Но побоялся. А дот комбата не отвечает.

— И правильно побоялся. Устав не допускает сдачи в плен ни при каких обстоятельствах. Пока мы живы, приказ для всех один: сражаться! Еще раз поговори с бойцами. Лучше обречь себя на мучительную смерть, чем на позор плена.

— На словах оно, ясное дело… Но тут — сама жизнь…

— Именно о жизни, а не о словах я и толкую. Напомни раненым, что они солдаты. И что во все века, во всех крепостях мира раненые разделяли судьбу своих гарнизонов.

— А ведь так оно и было, — согласился сержант.

После разговора с Вознюком лейтенант сразу же попробовал дозвониться до Шелуденко, но дот действительно не отвечал.

«Может, ведут бой и просто некому поднять трубку?» — подвернулась спасительная мысль. Громову не хотелось верить, что дот Шелуденко замолчал навсегда. Уже отчаявшись услышать в трубке чей-либо голос, лейтенант покрутил ручку еще раз и… вдруг до него долетел слабый, будто идущий из глубокого колодца, голос комбата:

— Ты, Громов? Ты… Прощай, лейтенант…

— Что случилось, товарищ майор?!

— Сожгли они нас, гады. Огнеметами. В амбразуры. Всех, сволочи… Я один. Тоже… ранен… Тут у меня ящик… с гранатами. Сейчас… ворвутся, но я… С ними… Прощай, Беркут…

Андрей еще немного подержал свою трубку, но уже понял, что трубка майора упала в гнездо, а значит, больше он не услышит ни голоса комбата, ни того, что там произойдет.

Громов сел на нары и, обхватив голову руками, прижался затылком к стене. Он устал. Это уже какая-то нечеловеческая усталость, вместе с которой приходит безразличие к жизни. Он настолько устал, что в какую-то минуту вдруг сказал себе: «Поскорее бы это случилось! Нет сил. Пора кончать… Я сделал все, что было в моих силах». Но через минуту-другую все же сумел одернуть себя: «Не паникуй! Как там орал этот Штубер: “И не ваша вина, что войска бежали, бросив вас на произвол судьбы”? На психику жмет. Но ведь нас не на “произвол”, нас для борьбы оставили. В конце концов, кто-то же должен был остаться. Точно так же, как кто-то первым должен пойти на прорыв обороны противника… и погибнуть; первым ворваться в окоп — и тоже…»

— Камандыр! — закричал в трубку Газарян. — Наблюдай! Нэт адын арудий!

— Вижу, Газарян, вижу, — ответил Громов, не поднимаясь с места и не открывая глаз. — Молодец, младший сержант!

— Это тебе мой подарок, камандыр. От солнечной Армении!

— Спасибо, друг. Настоящий солдатский подарок. Береги людей.

— Но должэн тэбэ сказать, что они закапывают в землю два танка. На южный сторона, наблюдаешь?

— Ничего, значит, твоим гайдукам скучать не придется.

— Гайдуки, — сразу же пригасил свою радость младший сержант. — Правильно говоришь. Пусть будет, как хотел Крамарчук: гайдуки. Ребята привыкли. Какой был камандыр, а, какой камандыр! Но… война. Сейчас ничтожим другой арудий!

— Андрей, они забивают трубы камнями, — выросла на пороге Мария. — В отсеках становится трудно дышать.

— Так они и должны поступать. У них нет другого выхода. Чувствую, что у них появился знающий, толковый офицер, настоящий профессионал войны.

— Ты бредишь, лейтенант!

— Почему «бредишь»? Рассуждаю. Там ведь тоже офицеры. Они тоже выполняют приказы.

— Но ведь там, в отсеках…

— Я все понял. Иди к раненым. Успокой их.

— Андрей…

— Идите к раненым, санинструктор Кристич. Ваше место рядом с ними.

Как только она вышла, Громов выдвинул из-под нар ящик с лимонками, быстро распихал несколько штук по карманам, две взял в руки и побежал к выходу.

Видно, фашисты почувствовали себя настолько уверенными, что даже мысли не допускали, что кто-то из гарнизона может вырваться наружу и выбить их с крыши. Этим Громов и воспользовался. Пригнувшись, вскочил в окоп, потом, уже в конце его, выскочил, сделал несколько шагов в сторону и, увидев пятерых или шестерых солдат, таскающих камни, метнул в них одну за другой две лимонки, затем под пулеметным огнем залег, достал из кармана и бросил третью и только тогда спрыгнул назад, в окоп. К стонам и крикам раненых он прислушивался уже сидя под приоткрытой дверью. Что отвечать Марии, как вести себя, слушая ее донесение, — он не знал, зато сделал то единственное, что мог и обязан был сделать. Так пусть же это ему зачтется.

«Ну что ж, теперь до вечера здесь, на плато, они успокоятся», — решил Громов спустя несколько минут, поднялся, сплюнул и спокойно, словно к себе в дом, вошел в дот.

Лейтенант погасил свет в отсеке и, прильнув к прикладу карабина, всматривался в фиолетовый квадрат долины, открывавшийся ему с командирской амбразуры.

Помня о том, как немцам удалось сломить дот Шелуденко, он теперь установил круглосуточное дежурство у амбразур, ибо могло случиться так, что однажды, открыв заслонки, они увидят в каждой из них трубу огнемета. И это будет последнее, что они смогут увидеть.

Неожиданно замолчал вечером и 119‑й дот. Еще час назад, когда Коренко (который сменил теперь Петруня у телефонов и стал как бы ординарцем коменданта) позвонил туда, Вознюк сообщил, что немцы пытаются взорвать входную дверь.

— Что значит «пытаются»? — подоспел к этому разговору Громов. — У вас уже некому стоять у амбразур? Отбивайте их от двери!

— Считай, некому, — прохрипел в трубку Вознюк. — Отвоевались мои казаки-казаченьки.

— Мы сейчас ударим по твоему доту. Прямой наводкой.

— Ударь. Пусть он и для фрицев станет могилой.

После этого трубку уже никто не поднимал. Хотя линия связи действовала. Неужели и там огнеметы? Да, вермахтовцы постараются использовать ту же тактику, которую использовали у дота Шелуденко. Немецкая страсть к шаблонам.

Громов посмотрел на часы. Без пятнадцати два. Бойцы отдыхали, сменяя друг друга у амбразур. Сегодня осаждавшие вели себя осмотрительнее обычного, но именно эта осмотрительность немцев показалась лейтенанту подозрительной, а недоброе предчувствие помешало закрыть заслонку и лечь.

Тем не менее, задумавшись, он слегка задремал, а очнулся от того, что услышал топот ног. Потом вдруг — длинная автоматная очередь, еще одна, душераздирающий крик человека, которого, очевидно, ударили ножом и, словно галлюцинация… голос Крамарчука, который Громов узнал бы среди тысячи других: «Гайдуки, подъем! Открывай!»

Этот голос мог явиться ему во сне, он мог послышаться от усталости… Однако Громов ни на секунду не засомневался в том, что действительно слышит Крамарчука и, схватив с лежака автомат, пулей вылетел из отсека.

— Камандыр! Там — камандыр! — пронесся мимо него Газарян, чуть не сбив Громова с ног. А вслед за младшим сержантом бежал еще кто-то из бойцов. — Он вернулся!

— Откуда он взялся? — на ходу пытался выяснить лейтенант.

Уже открывая дверь, Громов слышал, как на крыше дота взорвалась граната, но все же бросился в окоп. Правда, сразу же о кого-то споткнулся, а сзади на него навалился тоже споткнувшийся Газарян… И лишь тогда, уже из этой кучи, вдруг снова возник невероятно спокойный голос обиженного Крамарчука:

— Что ж вы, христопродавцы, навалились на меня, как на родного батька, всем гарнизоном?!

И еще им очень, просто-таки сказочно, повезло, что кто-то, выскочивший уже пятым или шестым, в последнюю секунду успел скосить появившегося на крыше фашиста. Правда, при этом шмайссер убитого скатился и больно ударил Громова по голове. Но это уже мелочи.

Потом несколько минут все они выползали из этой свалки, а те, что оставались у амбразур, прикрывая их, напропалую строчили из пулеметов и автоматов, хотя не видели вблизи ни одного фашиста. Из окопов, не понимая, что происходит, тоже начали палить по доту из всех видов оружия. Но когда прогремели первые разрывы снарядов, все пятеро уже были за спасительными стенами дота.

Только теперь Громов заметил, что Крамарчук одет в немецкий китель, а на голове каска. И с ужасом подумал, что, появись сержант в таком одеянии перед амбразурой, он, не задумываясь, выстрелил бы в него.

Бойцы сразу же обступили Крамарчука, ожидая рассказа о его похождениях, но, как всякий опытный балагур, он не спешил: достал пачку немецких сигарет, угостил всех, кому досталось, и, выждав, пока гарнизон успокоится, сказал:

— Однако покурим, гайдуки, потом. Сейчас снова все к амбразурам. А я выползу и соберу автоматы и гранаты. Но главное: один немчура тащил на спине какую-то хре… извиняюсь, здесь женщины… Так вот тащил ее — и не дотащил.

— Где лежит этот немец? — сразу же насторожился лейтенант.

— Недалеко. Это он заорал, когда снимал его ножом.

— Это огнеметчик. Что-то вроде баллона на спине? Точно, огнеметчик. Пойдем вместе. Нужно захватить огнемет.

— Хватит, камандыр, — решительно оттеснил его в сторону Газарян. — Не нада делать все сам. У тебя есть боец, который тоже хочет показать свой храбрость. Я пойду. И ты, Канашов. Тебе, дарагой, доктор Мария давно свежий воздух приказал.

Вслед за ними пошел на вылазку и Коржевский. Желая хоть как-то пособить им, Каравайный, Абдулаев и Кравчук тоже вышли в окоп, чтобы принимать оружие и прикрывать товарищей. Появление Крамарчука сразу же привнесло в жизнь дота неожиданное оживление, породив при этом волну не то чтобы храбрости, а какого-то отчаянного азарта. Прикажи им Громов в эту минуту прорвать окружение, они, конечно же, вышли бы все как один и смяли фашистов. Вышли — и смяли. Но лейтенант не приказал. Он просто не готов был к прорыву. Да и не об этом он сейчас думал.

Нет, этой ночью им действительно везло. Как может везти только в последний раз. Тем, кто уже обречен. Вылазку Крамарчука и остальных бойцов осаждавшие своевременно не засекли, поэтому трое румын, пытавшихся выяснять, что там произошло возле дота, были расстреляны группой почти в упор. Пока остальные бойцы группы собирали автоматы и гранаты, Газарян тащил то, что сейчас больше всего интересовало Громова: баллон с карабином, то есть огнемет. Потом лейтенант несколько минут выяснял, что там к чему в этой немецкой конструкции и как пользоваться этим, вроде бы примитивным, но в то же время страшным оружием, а бойцы тем временем успели вынести на плащ-палатках и оставить среди убитых фашистов тела двух своих товарищей. Завтра, подбирая своих, немецкие санитары подберут и этих бойцов, наверное, решив, что они погибли во время перестрелки, и, конечно, похоронят. Это все, что гарнизон мог сделать для своих погибших товарищей.

— Значит, тогда, во время прорыва, ты сумел прорваться через окружение — это ясно, — сказал Громов, когда все, кроме оставшихся у амбразур Конашева и Абдулаева, собрались в красном уголке. Сам Крамарчук, скрестив ноги, сидел на полу и не спеша курил дорогую, очевидно, у офицера добытую сигарету. — Что было дальше?

— Дальше?… Если бы мы поднажали именно там, где прополз я, наверняка все и вырвались бы. Хотя, конечно, вру: не все.

— А как же те, двое, моих? — подал голос Степанюк, которому места в отсеке уже не хватило, и он стоял за проемом двери.

— Храбрые были ребята твои бойцы, сержант. Да только жаль, что нет их больше. А вот Ивановский — тот действительно спасся бы. Он ведь вслед за мной пополз. Только я замер под пулеметом, а он обошел меня и дальше… По-моему, его просто не заметили. Тогда я тоже начал карабкаться вслед за ним. Вдруг смотрю: он, отчаянная душа, к пулемету свернул. С тыла решил. Спасение — вот оно! Еще несколько метров — и вершина склона, а за ней — кустарник и лес, и дальше — все места знакомые. Но Ивановский-то не уходить собрался, а подавить пулеметное гнездо. К нему ползет. А там их двое. Ну, беру курс на пулемет, чтобы, значит, привлечь внимание к себе. В воронку заполз — откуда до пулеметчиков можно гранатой дотянуться. Так свой же близко, мешает. Вдруг слышу: очередь из автомата. Но убил Ивановский только одного, а другой — за нож. Схватились и катятся прямо на меня. Я же — дай Бог разобраться, где свой, где чужой… И сразу за пулемет… Неужели не слышали, как я по немцам прошелся?

— Да не поняли сначала… — вставил Петрунь. — Вроде бы бьет, а кто и по кому?…

— А, то-то же. Фрицы тоже сначала не поняли. Но когда мы отползли и ударили по верхней галерке ихней — сразу всполошились. Ну, пулемет у нас ручной. Я вижу, что свадьба наша уже без музыки, поднялся, отхожу, кричу Ивановскому: «Драпай, браток!» А он метров десять отбежал и осел, хрипит. Несколько метров протащил его… Нет нашего Ивановского. От своей пули-крестницы, говорят, не уйдешь.

— Но, может, он только ранен?

— Ты что, командир, считаешь, что я смог бы оставить его раненого? Храбрый у вас политрук был. Здесь, в доте, мы его храбрости как-то не замечали. Вроде как все. А там он дал бой. — Крамарчук сделал глубокую затяжку, помолчал. — Ну, тогда я что? Я — к окопам. Но то ли заело у меня что-то в пулемете, то ли патроны кончились — ей-богу, так и не понял. Словом, отбросил эту бандуру подальше и даю драпа окопами. Они пустые, снарядами разрытые. Но вижу: от поселка — тоже немцы. Забился я в полуразрушенный блиндаж с обвалившейся крышей, залез под нары и только там докумекал, что я же совсем безоружный: автомат-то мой где-то возле пулеметного гнезда остался. Хоть повесься: ни гранаты, ни ножа… И даже камня под рукой. Ну, думаю, вытащит меня сейчас немчура за шиворот, встряхнет и начнет мной в футбол играть. Верите: лежу, потом холодным обливаюсь. Когда слышу: румын орет. А я ж тут среди молдаван жил, все понимаю. «Он здесь! — орет. — Убит!» Это он на Ивановского наткнулся. Потом уже и немцы закрякали. Пулемет нашли, убитого русского нашли и, считай, успокоились. Так, для порядка, потоптались возле окопов, фонариками посветили, но, видно, решили, что только один и прорвался. Посидел я в этой норе еще с часок. И тоска взяла. Дом рядом, всего за несколько километров. Но чувствую: не пройти мне туда. Пошарил по окопам, нашел засыпанную глиной трехлинейку с тремя патронами — и в перелесок. Немцы-румыны кругом, а я — как заяц под елкой. Когда вижу: Ганс-обозник с термосом на спине марширует. Согнулся в три погибели, тяжело ему. Аж пар из него валит. Конечно, пришлось помочь вояке. А вечером, как только стемнело, в его мундире и с его автоматом присоединился к румынам. Смотрю: несколько человек сюда снарядились. Я через окопы — и за ними. Румыны сзади кричат: «Немец, стой! Куда? Там дот!…» А мне туда и нужно. Ну а дальше вы все знаете.

Крамарчук еще раз затянулся, пустил сигарету по кругу и только сейчас заметил, что все удивленно уставились на него, как на седьмое чудо света.

— Вы чего? — не понял сержант. — Что — думаете, бульки пускаю?

Бойцы молча переглянулись.

— Чего ж ты сюда вернулся, Крамарчук?! — первым нашелся Конашев.

— Как это — «чего»? Куда же мне еще возвращаться? — не понял сержант.

— Ну ведь ты уже был там, на свободе. Зачем же ты сюда?… Господи, мне бы только вырваться отсюда…

— Так ведь я и не прорывался, — пожал плечами Крамарчук. — Мы ж как договорились, вон, с товарищем лейтенантом? Отвлекаем фашистов, прикрываем отход. И назад. А тут получилось, что вроде бы я обманул и дал драпа. Целый день на душе муторно было. Представлял себе, как вы тут меня чехвостите. А я что? Если бы уходить хотел, я бы так и сказал…

«Узнают ли когда-нибудь историки войны, — подумал Громов, слушая Крамарчука, — Украина, вся страна или хотя бы этот небольшой городок, под стенами которого мы умираем, о том, какие человеческие драмы здесь разыгрывались, какое мужество и какую преданность проявляли эти ребята — Крамарчук, Коренко, Газарян, Ивановский? Неужели все, что мы здесь пережили и что нам еще предстоит пережить, так и останется для потомков мрачной тайной этого подземелья? Это было бы несправедливо. Слишком несправедливо…»

Утром на позициях немцев южнее дота вдруг начали рваться снаряды. Они падали нечасто, хаотично, но стрелявшие клали их именно в ту просматриваемую с «Беркута» долину, в которой фашисты накапливались и в которой уже были готовы к стрельбе два танка.

— Крамарчук! — приказал по телефону Громов. — Немедленно поддержи из обоих орудий. Это ожил 121‑й дот. Степанюк, причесывай пулеметами всех, кто высовывается из окопов.

А сам вызвал по телефону «Сокола». Трубку поднял Родован.

— Наблюдаю работу твоих пушкарей, лейтенант. Возьми чуток ниже, поближе к реке. Мы поможем.

— Нет уже моих пушкарей, Беркут.

— Как нет? А стрельба?

— Я сам стреляю. Телефон переключил сюда, на артотсек. Только что погибли санинструктор и двое моих последних бойцов.

— И даже санинструктор? — невольно вырвалось у Громова.

— Последнюю атаку она отбивала, стоя у амбразуры. Мужественная была женщина. В городе осталось двое ее детей. — Они оба помолчали. — У меня здесь вблизи цели для орудия нет. Так что пока видишь разрывы моих снарядов — лейтенант Родован жив. Последняя гастроль, Беркут, последняя гастроль…

— Держись, лейтенант, держись.

— Извини, некогда… Гости с того берега.

Орудие «Сокола» замолчало через полчаса. Минут десять Громов пытался дозвониться до Родована, но безуспешно. Потом вдруг орудие ожило еще раз. Снаряд лег почти возле дота. Очевидно, лейтенант послал его, уже будучи тяжело раненным. Это был его прощальный выстрел. Прощальный салют своему погибшему гарнизону.

Когда утром Штубер подъехал на своей, как он называл ее, фюрер-пропаганд-машинен к доту, пленный Рогачук уже стоял там, в окружении румынского капитана, немецкого обер-лейтенанта и двух немцев-конвоиров. Приказ оберштурмфюрера был выполнен в точности: пленный побрит, гимнастерка постирана, правый рукав оттопыривался, скрывая бинты, которые — Штубер в этом не сомневался — были свежайшими.

— Пленного — к машине, — бросил оберштурмфюрер, приказав фельдфебелю Зебольду включить магнитофон.

Рогачук подошел и остановился в двух шагах от дверцы, но Штубер велел ему подойти еще ближе.

— Военнопленный, для того, чтобы поместить вас в лагерь, где вас будут содержать со всем надлежащим для подобных лагерей обеспечением, нам нужно выполнить небольшую формальность. Вы обязаны ответить мне, как представителю немецкого командования, на несколько вопросов. Ваша фамилия, имя, отчество?

— Рогачук Степан Петрович.

— Воинское звание?

— Красноармеец, — неохотно отвечал пленный.

— Вы сдались в плен добровольно?

— Раненым взяли. Раненым. Я не сдавался.

— Почему вы так заволновались? Мы не собираемся выдавать вас русскому командованию, которое могло бы предать вас суду. Даже если бы вы оказались перебежчиком.

— Но я не перебежчик. Я не сдавался, — с тупым упрямством твердил пленный, слегка раздражая Штубера.

— Как с вами обращались теперь, здесь, в плену? — сделал ударение на слове «теперь».

— Ну, вчера хорошо.

— Вы ранены, поэтому вам оказали медицинскую помощь: перевязали, сделали укол и, конечно же, накормили?

— Да… вроде.

— Жаль только, что нечего курить? Могу предложить сигарету. Что вы говорите, обер-лейтенант? Солдаты угощали его? Немецкие солдаты действительно поделились с вами сигаретами, военнопленный Рогачук? У вас целых две пачки?

— Да. Только я у них не просил. — Он вынул из карманов обе пачки и бросил на землю перед автомашиной. Но те, кто будет слушать запись допроса, этого не увидят.

— Отказавшись сдаваться в плен, сражаясь в окружении, вы совершили тяжелое преступление против армии фюрера. На вашей совести много погубленных жизней, много сирот среди детей немецких солдат, которые пришли сюда с единственной целью: очистить вашу землю от коммунистической чумы. Однако немецкое командование гуманно. Вам будет сохранена жизнь. Вы будете помещены в лагерь для военнопленных, организованный прямо здесь, недалеко от Подольска. Да, кстати, вы местный? В каком селе проживает ваша семья?

— В Грушевом.

— Очевидно, это недалеко отсюда?

— Недалеко.

— В таком случае вам повезло. Вы дадите точный адрес, и комендатура лагеря сможет сообщить о вас родным. А те, в свою очередь, смогут повидать вас. Через три месяца, если вы будете хорошо работать в лагере и не будете нарушать дисциплину, вас освободят и отправят домой.

— Уж вы отправите!… Это точно.

— Речь идет не только о вас. Так поступают со всеми, кто ведет себя благоразумно.

В тот день, в перерывах между жесточайшими обстрелами дота, Штубер четырежды пропускал эту запись через громкоговорители, призывая гарнизон «Беркута» прекратить бессмысленное сопротивление и разделить божескую участь своего товарища.

— Мужественные защитники дота, — завершил он четвертый сеанс агитации, сидя в своей фюрер-пропаганд-машинен, — вам предоставляется последняя возможность почетно сдаться в плен. Немецкое командование гарантирует вам жизнь. Если через два часа вы не поднимете белый флаг, все вы будете уничтожены, а ваши семьи и ближайшие родственники казнены через повешение. Пусть примером для вас служит мудрость красноармейца Рогачука, не пожелавшего умирать за бредовые идеи большевиков. Можете завидовать: он спокойно дождется конца войны в обнимку со своей Марусей.

Когда прозвучали эти слова, Рогачук, поняв, для чего немцам нужно было подсовывать ему сигареты и стирать гимнастерку (его уже предупредили, что он еще должен будет подойти прямо к амбразурам дота и попытаться уговорить гарнизон сдаться), сбил с ног конвоира, выхватил винтовку и…

Выстрелить он не успел. Хладнокровный выстрел Штубера, прямо в лицо, прогремел на секунду раньше.

Но о том, что произошло тогда возле фюрер-пропаганд-машинен, в доте уже никогда не узнают.

Громов отпустил ручки «максима» и почувствовал, что затерпшие, почти онемевшие пальцы не хотят разгибаться, а в руках все еще пульсирует лихорадочная дробь пулемета.

— Все, Коренко, на этот раз мы их тоже умыли, — он повернулся на спину и лег на покрытый шинелью дощатый лежак. — Немного отдохнем, потом поднесем патроны… Обычная фронтовая работа.

Сегодня фашисты вели себя как ошалелые. Они пригнали сюда еще целую роту румын, и теперь атака следовала за атакой, а в перерывах между ними, сверху, с крыши, их забрасывали гранатами. Очевидно, кому-то из высокого немецкого командования понадобилось во что бы то ни стало сегодня же оседлать амбразуры и, окончательно блокировав дот, сделать его существование бесполезным. Никакими иными причинами эту их ошалелость объяснить было невозможно.

Да, тактика противника изменилась. Громов понял это еще утром и теперь все больше убеждался, что фашисты не жалеют ни снарядов, ни людей.

— Отдохните, товарищ лейтенант. Вы устали больше, чем я. Тем временем притащу колодки с лентами. Вдруг опять нахлынут.

Громов молча кивнул. Дважды отказавшись уйти из дота вместе с ранеными, Коренко теперь всячески старался быть полезным. Он помогал Громову у пулемета, становился с винтовкой к амбразурам, постоянно помогал Марии ухаживать за ранеными и даже варил для них на примусах консервные супы, заменив при этом убитого Зоренчука. И хотя ничего героического этот парень вроде бы и не совершал, будь его, Громова, воля, он присвоил бы ему звание Героя Советского Союза как истинному, беспредельно преданному присяге солдату.

— Глотни, лейтенант, — появился в отсеке с флягой в руке Крамарчук. — Трофейный шнапс, вчера раздобыл.

Громов сделал пару глотков и, отдав флягу сержанту, закрыл глаза, пытаясь хоть немного подремать.

— Это за Конашева. А теперь отпей и за второго моего пушкаря, — присел Крамарчук напротив него на каменную плиту, служившую пулеметчикам и столом, и лавкой.

— Ты о чем?

— Нет больше первого орудия, лейтенант. Конашев убит. Коржевский тяжело ранен в голову. И, видно, тоже не жилец на этом свете.

— Как это произошло? — почти шепотом спросил Громов, чувствуя, что ему перехватило горло.

— Танк проклятый. Пока Газарян додалбывал одного, другой пристреливался по нему. Хорошо хоть сам Газарян уцелел.

Еще несколько минут Громов лежал с закрытыми глазами, и Крамарчуку показалось, что лейтенант уснул. Но как только сержант поднялся, чтобы тихонько уйти, Андрей тоже начал подниматься.

Амбразура первого капонира была закрыта заслонкой. Тусклая, опоясанная металлической сеткой, лампочка едва освещала отсек, и казалось, что все это происходит глубокой ночью в погребальном склепе. Дав лейтенанту взглянуть на убитого, бойцы унесли его в санитарный отсек, а Мария и Коренко продолжали бинтовать голову Коржевского. По тому, как бинт у него на глазах пропитывается кровью, лейтенант понял, что жить Коржевскому оставалось несколько минут, от силы час. Мария и Коренко тоже, очевидно, понимали это, однако продолжали старательно перевязывать.

— Что будем делать с ранеными, товарищ лейтенант? — тихо спросила Кристич, когда Андрей присел возле нее. Все бойцы ушли из отсека, Мария попросила их об этом, чтобы дать раненому больше воздуха, и перевязку заканчивала уже сама.

Громов погладил ее щеку, убрал упавшие на глаза локоны волос. Ему показалось, что в них уже блеснула седина, но не захотел поверить этому.

— Что будем делать с ними? — снова спросила она, мягко положив с помощью Андрея голову раненого на разостланную шинель. — Роменюк в очень тяжелом состоянии. У Симчука рана гниет, нужна операция. Пирожнюка — его ранили сегодня утром — еще можно спасти. Только нужен уход. А сейчас вот Коржевский… Раненым не хватает воздуха. Прежде всего — воздуха.

— В перерывах между боями будем заносить их в пулеметные отсеки.

— Там тоже удушье. Много пороховой гари. Нужно что-то делать, Андрей, — уже почти прошептала она, обняв Громова за голову и прижимаясь лбом к его лбу.

— Нужно делать именно то, что мы делаем, Мария. Отражать атаки, уничтожать противника и держаться.

— Но ведь они же мучаются.

— Такова их солдатская судьба.

— Я тоже измучилась, Андрей.

— Вижу, милая, вижу. И видеть это — тоже… очень больно.

Громову хотелось напомнить Марии, что он давал ей шанс избежать страшной участи, но решил, что делать это сейчас — бессмысленно и жестоко. К тому же он просто не представлял себе, что бы они здесь делали с ранеными, не будь с ними Кристич. В доте неплохая аптека: шприцы, обезболивающие, снотворные, антисептические средства… Осмотрев ее впервые, Громов даже поразился, что о них так основательно позаботились. Но разобраться во всем этом мог только медик. Не зря Шелуденко строго запрещал отпускать санинструкторов.

— Кстати, умоляю: если меня ранят, если я буду без сознания… словом, в любом случае я не должен попасть в плен. Я покажу тебе, как пользоваться пистолетом….

— Что ты, Андрей, что ты?!

— Бойцы могут побояться добить командира. А я не должен попасть в плен, не имею права. Ты поняла меня?

— Не нужно об этом, Андрей. Как ты можешь приказывать мне такое? Нет, на такое я не способна.

— Ты сделаешь то, что я приказываю.

Громов помог бойцам отнести раненого в санчасть и вернулся в артиллерийскую точку. Все ожидающе посмотрели на него. Чувствовалось, что они подавлены случившимся и что каждый сейчас думал об одном и том же: «А ведь следующее попадание может оказаться моим»…

Лейтенант молча достал из ящика снаряд, заслал в казенник и, наведя по висевшим на стене данным для стрельбы на понтонную переправу, дернул за шнур.

— Петрунь, снаряд!

— Есть снаряд.

Он на глазок довернул так, чтобы снаряд ушел на дорогу возле моста, и снова выстрелил.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — опомнился наконец Крамарчук. — У нас это будет получаться нежнее.

— Да, сержант, к орудию. Огонь по переправе. Держать под контролем шоссе. Бить по окопам, по любой цели. У нас еще уйма снарядов. Дот должен держать фашистов в постоянном страхе. Мы здесь не для того, чтобы скулить, а чтобы заставлять врага бросать на дот все новые и новые силы.

— Какой день сражается гарнизон этого дота, обер-лейтенант?

— В полном окружении — шестой.

— В таком случае ценю ваше олимпийское спокойствие. На вашем месте я бы слегка нервничал. В городе уже появились листовки: «Беритесь за оружие! Бейте оккупантов! Пусть вас вдохновляет пример бойцов бессмертного дота». Вас это не смущает?

— Господин оберштурмфюрер, в моей роте осталось двадцать человек. Двадцать, понимаете?!

— Но вас укрепили еще одним взводом и ротой румын. Кроме того, танки, полевые орудия, пулеметы…

— Атаки в лоб ничего не дают, господин оберштурмфюрер. Мы только губим людей.

— Вы меня растрогали, обер-лейтенант. Прикажете таким же образом растрогать командира вашей дивизии?

Ясное дело, Штубер понимал, что этих бездумных атак нужно было избегать. В конце концов русские никуда не денутся. Их ресурсы ограниченны. Но существовал приказ: атаковать, захватить, казнить всех оставшихся в живых… И отменить этот приказ он не мог. Кто-то там, из командования, все еще не хотел понять, что они столкнулись с необычным дотом. Впрочем, остальные тоже были необычными. Однако их сопротивление удалось сломить довольно быстро. В устах командования это был сильный, убийственный аргумент.

«Вот именно: убийственный, — саркастически ухмыльнулся Штубер этому определению. — В чем нетрудно убедиться, выслушав доклад обер-лейтенанта».

Штубер не верил в то, что в «Беркуте» особо подобранный гарнизон. Просто речь должна идти о талантливой организации обороны. О том, что комендант дота умеет поддерживать дисциплину, да и сам, наверно, храбрый человек. Как все-таки много зависит от офицера!

— Привезли женщину, господин оберштурмфюрер.

— Да, вижу, — ответил тот, неотрывно глядя на склон долины, в который врос этот проклятый дот. — Ну, ведите ее. Где этот ваш унтер-полиглот? Пусть идет вслед за ней и выкрикивает все, что ему велено сказать.

Проходя мимо Штубера, женщина затравленно посмотрела на него и вдруг замерла от удивления. Она, конечно, узнала его. Штубер лишь указал дом, но с самой женой Крамарчука, Оляной, не беседовал. И все же Оляна сразу признала в нем того «красного командира», которого кормила, которому давала приют и с которым…

Вспомнив об их невольном грехе, Оляна вздрогнула: «Господи, за что ж Ты так караешь меня?!» — прошептала она.

И все же Оляна ожидала, что Штубер заговорит с ней, объяснит, что происходит, кто он такой. Однако оберштурмфюрер лишь смерил ее холодным, презрительным взглядом и брезгливо махнул рукой. Еще позавчера он верил, что этот пропагандистский трюк с женой артиллерийского сержанта, возможно — заместителя коменданта, повлияет на моральное состояние гарнизона. Но сейчас он уже не сомневался в том, что ни к сдаче дота, ни к чему бы то ни было конкретному это не приведет.

Тем не менее отменять задуманный им «акт устрашения» Штубер не собирался. Конечно, куда эффектнее было бы вывести сюда семьи всех солдат гарнизона. И расстрелять. Но женщина твердо стоит на своем: никого из красноармейцев, сражающихся в доте, она не знает. Ее избивали, обещали жизнь… Бесполезно.

— Зольдатен гарнизона! Эта женщина есть жена зержанта вашей дот — Крамарчук. Зержант не хотель здаваться в плен, он зовершаль преступлений перед армий фюрер. Ми винужден будем казнить ее через повешаний, — Штубер видел, как, выкрикивая все это в рупор, унтер-офицер прятался за спину женщины, однако не считал его трусом. Знал, что русские действительно попытаются убить унтер-офицера. — Ми также будем казнить всех родственник, всех жен зольдатен ваш дот. Сдавайтесь, и ви спасете себя и свой родственник. Если вы, Крамарчук, сейчас не сдадитесь, немецкий зольдатен будет маленько баловался с ваш жена и потом ее повешаль.

Штубер поморщился и брезгливо передернул плечами. Этого «маленько баловался» в его тексте не было. Находка самого унтер-офицера. Или обер-лейтенанта. Но, кто знает, может, именно она по-настоящему ударит по психике и Крамарчука, и других.

Красноречие унтер-офицера иссякло. Казалось, вся эта огромная долина замерла в ожидании развязки той страшной трагедии, что разыгрывалась на склоне ее «амфитеатра».

— Ахтунг, ахтунг! — послышалось из дота. Штубер тотчас же бросился в окоп и, пригибаясь, побежал вниз, поближе к тому месту, где стояли унтер-офицер и женщина. — Говорит комендант дота! Сержант Крамарчук не может сдаться. Он погиб и не может спасти свою жену! — В бинокль Штубер видел только кончик рупора. Лейтенант предусмотрительно прятался за косяк двери. — Если вам, господа офицеры, дорога честь воинского мундира, прекратите этот гнусный спектакль и освободите ни в чем не повинную женщину! То, что вы делаете, есть грубейшее нарушение Женевской конвенции об обращении с мирным населением на оккупированной территории!

Комендант говорил на вполне приличном немецком, с легким акцентом, который можно было принять за польский или словацкий. Но главное — Штубер узнал этот голос. Он узнал бы его из тысячи других похожих голосов. Потому что голос этот принадлежал тому лейтенанту, который пленил его и допрашивал у моста. Конечно, это был Беркут, он же Громов.

— Унтер-офицер! — крикнул Штубер. — Вернитесь с женщиной в окоп.

— Прикажете прекратить? — со вздохом облегчения поинтересовался обер-лейтенант, глядя, как унтер-офицер тащит плачущую и вырывающуюся из его рук женщину. Судя по всему, он еще не привык к подобным методам психологического воздействия.

— Следовало бы. Но уже нельзя. Русские не должны думать, что они нас усовестили. Дайте им час на размышление. И еще… Передайте этому мини-Антонеску, капитану, что я запрещаю переводить румынским солдатам смысл сказанного комендантом дота. Дайте мне эту железку. По доту не стрелять! — крикнул он, когда унтер-офицер подал ему рупор. И румынский капитан сразу же повторил это по-румынски. — Господин комендант! Я гарантирую вам неприкосновенность! Выйдите из дота, и мы проведем переговоры!

— Цель переговоров?! Выдача погибшего сержанта Крамарчука?!

— Вам пора сдаваться!

— Я не собираюсь вступать в переговоры о сдаче дота! Гарнизон будет сражаться до последней возможности!

— Похвально, господин лейтенант! Тогда дайте слово офицера, что гарантируете мою неприкосновенность, и я войду в «Беркут», чтобы поговорить с вами! Это не будут переговоры! Это будет обычный человеческий разговор! Без излишней пропаганды!

Наступила пауза. Предложение, очевидно, застало коменданта врасплох, поэтому-то он и не торопился с ответом. И, возможно, советовался с бойцами гарнизона.

— Обычный человеческий разговор, оберштурмфюрер, возможен был только месяц назад, до войны. А сейчас это в любом случае будут переговоры офицеров двух враждующих армий!

— Почему вас это пугает, господин лейтенант?! Вести переговоры все же гуманнее, чем стрелять друг в друга.

— Гарнизон решил сражаться до последней возможности, и пока будет жив хотя бы один боец, вы в этот дот не войдете. Надеемся, что женщина будет освобождена! У меня — все.

«Ну что ж, по крайней мере, в порядочности этому лейтенанту не откажешь. Другой бы впустил меня и превратил в заложника. Или отдал на растерзание гарнизонных фанатиков-большевиков. Он на это не пошел. Благородно».

Когда время ультиматума истекло, гитлеровцы снова вытолкали из окопа жену Крамарчука. Теперь она еле держалась на ногах, платье было изорвано в лохмотья, волосы растрепаны. Два прятавшихся за ее спиной фашиста подталкивали ее все ближе и ближе к доту. По тому, что они выкрикивали и как вели себя, Громов определил: пьяны!

— Рус комиссар! — это был все тот же унтер-офицер, только шнапс сделал его русский язык еще более «изысканным». — Ти не виходиль здавалься! Твой фрау будеть сейчас повешаль! Все родственник будет повешаль на береза!

Все, кто был в доте, забыв об опасности, сгрудились у амбразур. Бойцы не открывали огонь сами, считая, что и немцы, получив приказ офицера огня не открывать, будут придерживаться этих условий. И когда неожиданно прозвучал одинокий винтовочный выстрел, в пулеметном доте как-то не сразу обратили на него внимание. Но долетевший из амбразур артиллерийской точки крик Крамарчука: «Снайпер! От амбразур! Хомутов убит! Снайпер!» — дал понять Громову, для чего понадобился фашистам этот повторный спектакль.

— Убейте меня, слышите?! — долетел вслед за этим слабый голос женщины. — Убейте меня!

— От амбразур! — повторил лейтенант, но на какое-то мгновение раньше прозвучал второй выстрел. И снова крик: «Сволочи! Чобану!»

— Убейте же меня! — снова закричала женщина, поняв, что происходит. — Николай, родненький! Убейте же!

— Абдулаев! Снять снайпера! — приказал лейтенант. — Снять его! Всем отойти от амбразур!

— Так нельзя, командир, — ворвался в отсек Крамарчук. — Так дальше нельзя. Сейчас, Оляна! Сейчас, потерпи!

И, оттолкнув Громова, припал к пулемету.

Очередь, еще очередь, крики, стоны, пальба в ответ… С силой оторвав Крамарчука от «максима», Громов подался ближе к амбразуре и увидел, что женщина лежит навзничь, рядом с ней, держась за грудь, осел один из фашистов. Другой пытался уползти, но возле самого окопа рванулся, словно хотел проскочить оставшееся расстояние, и сразу же рухнул на землю.

— А теперь пристрели меня, лейтенант, — тихо сказал Крамарчук, когда пальба снова стихла. Он сидел на полу возле пулемета и, обхватив руками колени, раскачивался из стороны в сторону, словно напевал тоскливую песню или самозабвенно молился. — Ну, пристрели ты меня! Пристрели! Как собаку! Сейчас же!

Громов присел возле него, обнял за плечи. Что он мог сказать этому отчаявшемуся человеку? Храброму, мужественному человеку, которого никто не осмелился бы упрекнуть ни в слабоволии, ни тем более в жестокости. С таким человеком он мог теперь только помолчать.

— У тебя не было другого выхода, — сказал он то единственное, что способен был сказать сейчас этому бойцу. — На твоем месте я, наверно, поступил бы точно так же. И потом точно так же просил бы пристрелить. Время рассудит. — Крамарчук почему-то снова взялся за ручки пулемета, но Громов с силой оторвал его руки. — Наберись мужества. Опомнись. Нельзя так. Нужно идти к орудию. К орудию, сержант. Бойцы ждут приказа.

Громов поднялся, уже с порога оглянулся. Крамарчук сидел, обхватив колени, и тупо смотрел в пол. Слова, которые он шептал, были одновременно и молитвой, и проклятием.

— Гранишин, — позвал ефрейтора. И когда тот появился из своего отсека, негромко проговорил: — Побудь с Крамарчуком. Ни на шаг. Понял?

Когда Андрей вошел в отсек второго орудия, Степанюк стоял над Хомутовым на коленях, застегивая его гимнастерку и, не скрывая слез, плакал, почти по-детски всхлипывая.

— Последний боец моей роты, товарищ лейтенант, — тихо, сквозь слезы объяснил он, держа в руках красноармейскую книжку и еще какие-то бумаги, найденные во внутреннем кармане Хомутова. — А ведь три недели назад было нас сто двадцать человек. Сто двадцать молодых ребят, а, лейтенант?…

— Поднимитесь, сержант! — неожиданно резко приказал Громов. Хотя чувствовал острую необходимость опуститься на колени рядом с ним. Не хотел бы он дожить до того момента, когда придется вот так же, на коленях, стоять над последним бойцом своего гарнизона. Лучше уж пусть кто-нибудь постоит над ним. — Возьмите себя в руки. На вас смотрят бойцы. — И твердым, не допускающим промедления голосом приказал: — Лободинский, Кравчук, отнесите погибшего в спецотсек. Каравайный, пойдете вторым номером к сержанту Степанюку. Абдулаев — вторым номером к Гранишину, вместо погибшего Чобану. Только сначала снимите снайпера, Абдулаев, снайпера…

— Вот он, камандыр, — прижавшись плечом к откосу амбразуры, Абдулаев осматривал изрытый воронками, засеянный валунами и осколками камней склон долины. — Смотрю, нет ли другой.

— Где? — подошел к нему Громов, берясь за бинокль.

— Вон, яма неболшой. За валун прятался. Халат совсем желтый был, как глина измазанный. Когда наш пулемет женщина стрелял, он чуть-чуть приподнялся, посмотрел, откуда стрелял, зачем стрелял.

— С первого выстрела, что ли? — не поверил Громов.

— Пачему удивляешься, камандыр? Абдулаев — охотник. Разреши ночью туда ходить. Там ружье с биноклем. На солнце блеснул. Абдулаев видел. С такой Абдулаев фашиста на том берегу бить будет. Как соболь.

Громов внимательно осмотрел воронку, убитого. Но винтовки не видел. Потом незаметно перевел бинокль на женщину и двух убитых немцев, которых пока никто не пытался затащить в окоп. Видно, смерть снайпера подействовала на них.

— Держи их в страхе, Абдулаев. Чтобы ни один патрон зря. Иди к пулеметчикам. Оттуда ближе к воронке. Никого не подпускай к снайперу. Но если попытаются затащить в окоп тело женщины, не стреляй.

— Андрей! Товарищ лейтенант, — вошла в отсек Мария. — Коржевский скончался. Только что. Я ничего не могла сделать. И Роменюку очень плохо.

— Я понял, Мария, — устало кивнул Громов. — Попроси Лободинского и Кравчука унести умершего от раненых. Ничего не поделаешь, над этим подземельем смерть витает уже давно. Сержант Крамарчук, к орудию! — приказал он, увидев в ходе сообщения сержанта. — Огонь по боевым порядкам врага, шоссе и переправе. Не давайте фашистам восстанавливать мост.

Поздно вечером бойцам Крамарчука удалось выиграть дуэль с танком. Когда эта стальная махина, пылая, вышла из укрытия и попятилась в сторону завода, в доте все, кроме Крамарчука, ликовали так, словно вернулись свои и пришло долгожданное освобождение из каменного плена. Но даже в этой суете Крамарчук сумел со второго снаряда добить ее, уже пятившуюся. Каждый снаряд, посланный сейчас во врага, Крамарчук воспринимал как личную месть фашистам. Он был мрачным и, казалось, успел за эти несколько часов основательно постареть. Но все же не хандрил, не впадал в истерику, а сражался. В той ситуации, в которой оказался сейчас гарнизон, это было очень важно. И лейтенант был признателен ему за мужество.

«Ну что ж, — облегченно подумал Громов, поздравляя бойцов с этой небольшой победой. — Смерть витает не только над дотом. Она витает и над окружившими нас врагами».

— О, поручик Розданов! Честь имею. Не знаю, как вам шла форма белогвардейца, но в форме лейтенанта вермахта вы вполне смотритесь. — Встретив Розданова во дворе здания, в котором находятся гестапо и абвер, Штубер не удивился. — Он понимал, что каждая из этих организаций имела свои причины для того, чтобы интересоваться особой поручика. Уточнять же, в какую именно он направляет свои стопы сегодня, — не имело смысла.

— Я бы предпочитал смотреться в форме офицера… ну, допустим, русской освободительной армии. Это больше соответствовало бы моим патриотическим чувствам.

— Чего вы не можете простить немцам, Розданов? — загадочно улыбнулся Штубер. — Первой империалистической, похода нашего экспедиционного корпуса во время вашей Гражданской, когда вы сами умоляли кайзера спасти вас от большевиков? Нынешней кампании, благодаря которой снова оказались у себя на родине?

— Я всего лишь сказал, что шинель русского офицера для меня предпочтительнее.

— Ну уж со мной-то вы можете быть абсолютно откровенны, поручик. Независимо от того, чем кончится эта война и кем будут считать вас потомки — героем или… — все еще ухмыляясь, Штубер выдержал классическую паузу и снисходительно, с ног до головы осмотрел Розданова, — немецким предателем, агентом гестапо. Знаете, всякое может случиться. Но все равно мы с вами до конца дней своих останемся братьями по оружию. Пройти такой путь по тылам красных!… Так что, откровенничая со мной, исходите из этого обстоятельства.

Впрочем, Розданов и не опасался Штубера. И по тому, как тот вел себя во время их рейда через Днестр, и по тому, как потом спокойно, не теряя чувства превосходства, прорывался к своим, поручик определил: оберштурмфюрер — птица более высокого полета, чем тысячи других шпиков абвера и агентов СД, готовых донести на каждого, кто осмелится высказать хоть малейшее сомнение в гениальности идей фюрера.

— Но мы не можем существовать сами по себе, — заметил Розданов.

— Почему не можем? Очень даже можем. Не вдвоем, естественно. Подобрав группу профессионалов международного класса, создав хорошую разведывательно-диверсионную школу. А война, с ее окопами, полевыми госпиталями и лагерями для военнопленных, пусть катится своей страшносудной колеей.

Розданов удивленно посмотрел на Штубера, он плохо понимал, о чем это вдруг повел речь оберштурмфюрер. О какой такой группе профессионалов?

Во двор въехала крытая машина, и два эсэсовца буквально вышвырнули из ее кузова человека в изодранной гражданской одежде. Босые ноги, искалеченные руки, лицо, шея… — все было покрыто комьями запекшейся крови.

Вышедший из кабины тип в форме русского железнодорожника самодовольно ухмылялся, глядя на офицеров с видом победителя, вернувшегося с Ватерлоо местного значения.

— Не хотите поприсутствовать, господа? Превращение великомученика-комиссара в иуду. Ровно через полчаса он начнет источать список всего городского подполья.

— Ты плохо кончишь, Звонарь, — презрительно оскалился Штубер. — Этот человек имеет еще меньшее отношение к подполью, чем я — к сицилийской мафии.

— Заблуждаетесь, оберштурмфюрер. Знать русский язык, язык аборигенов, — перешел Звонарь на русский, — еще не значит — знать их нутро. Пшел, пшел, мразь лапотная!

— Не имеете чести? — кивнул в сторону этого типа Штубер, когда тот пошел к двери.

— При чем здесь честь?

— Бывший ротмистр Полонский. Кличка Звонарь. Офицер врангелевской контрразведки. Начал работать на нас, как русский белоэмигрант, еще в Болгарии, сразу же после бегства из Крыма. Помог отправить на тот свет добрый десяток бывших белоофицеров, которые, как оказалось, не с должным энтузиазмом восприняли приход к власти Гитлера. С удивительной наивностью доверяются ему люди.

— Мы с вами — не чище этого провинциального мерзавца Звонаря.

— Мы с вами — фронтовики. Это меняет дело. У этого человека есть определенные способности. Но это еще не талант контрразведчика. Обычный платный агент полиции — и не более. Дальше подсадной утки он никогда не поднимется. Даже здесь, на своей родине. Но, что самое странное, его это вполне устраивает.

— Насколько я понял, он никогда и не был фронтовым офицером. В армии Врангеля офицерами становились даже недоучившиеся гимназисты. Потому что к тому времени многие настоящие офицеры уже или погибли, или ждали своего часа по явочным квартирам захваченных большевиками городов.

— А некоторые к тому времени уже ударно трудились разносчиками булочек в парижских пригородах. Бог с ними, у каждого своя дорога через Синайскую пустыню. Кстати, о пустыне… Мне стало известно, что вы командуете охранным взводом.

— У Звонаря нет оснований завидовать мне.

— Напрасно вы так. Очистка ближайших тылов. Стычки с окруженцами. Истребление диверсантов. Рыцарская романтика войны, — философствовал Штубер, выводя Розданова за ворота. У него оставалось совсем мало времени, а в СД, считал он, поручика подождут. — Или, может быть, я уже чего-то не понимаю в том, что здесь происходит, ваше благородие?

Розданову не нравилась издевательская манера беседы, которую уже не впервые навязывал ему Штубер. Он предпочитал бы, чтобы с ним говорили, как подобает говорить с офицером. Однако понимал, что с такой манерой оберштурмфюрера ему пока что придется мириться. В той судьбодробилке, в которую превратилась сейчас Германская империя, заступничество влиятельного эсэсовца, сына генерала Штубера, ему еще может пригодиться. Притом не раз. Тем не менее он ответил ему в том же духе.

— Похоже, в этом уже никто ни черта не может понять. По крайней мере те, кто пытается понять саму сущность войны и философствовать о ней, сидя на окраине этого, извините за выражение, Подольска, оплота провинциальных мерзавцев.

— Согласен, — совершенно невозмутимо согласился Штубер. — Оплот. Кстати, среди тех, кого вашему взводу приходилось доставлять в лагеря или подвалы гестапо и полиции, не попадались какие-либо интересные типы? Вы знаете, что меня интересует.

Розданов задумался. Первым, кого он вспомнил, был кавалерист Есаулов, расказаченный казак. Вслед за ним воспроизвелась в воображении громадная, источающая могучую силу фигура семинариста.

— А вы знаете, есть. Двое. По крайней мере один из них заинтересует вас основательно. Я ведь знаю, что вас интересуют не только те, кто поддается вербовке, но и люди, выделяющиеся своими характерами, взглядами и способом жизни.

— Они в Сауличском лагере?

— Да.

— Что за люди?

Розданов коротко обрисовал обоих пленных.

— Вы распорядились, чтобы их не пускали в расход?

— Нет, просто сдал.

— В машину, поручик.

— Но, господин оберштурмфюрер, я был вызван…

— В СД, гестапо? Это не имеет значения. Те, кто вас ждет, будут уведомлены из комендатуры лагеря.

Снилась ему река. Но не та, у которой они держали сейчас оборону, а какая-то маленькая, почти неподвижная речушка с ивовыми берегами, гроздьями лодок у причала да ажурными деревянными мостками.

Громов осматривал эту речушку как бы с высоты птичьего полета и потому мог любоваться зелеными лугами по ту сторону ее, цепочкой миниатюрных, похожих на ярко-зеленые коврики, островков, водопадом у древней полуразрушенной мельницы…

Ничего с ним в этом сне не происходило. Не было ни дота, ни фашистов, которые врывались в их подземную крепость чуть ли не в каждом его коротком сне, ни пикирующих самолетов… Это был на редкость тихий, мирный сон. И единственная мысль, которая пронизывала сонное полусознание Андрея, — что все это вне войны, что наконец-то он нашел тот, почти сказочный уголок земли, в котором война его уже не настигнет.

И кто знает, может быть, этот сон и подарил бы ему еще несколько минут невероятного блаженства, если бы и реку, и нависшую над ней тишину, и скособоченную башню мельницы не прошили вдруг короткие пулеметные очереди.

— Дот, к бою! — скомандовал он, прежде чем осознал, где это стреляют — во сне или наяву, и проснулся ли он сам, или же все еще находится в том уму непостижимом состоянии между сном и реальностью, в котором ему приходилось проводить уже пятую ночь.

— Не наблюдаю, командир! — ворвался в его дрему охрипший бас Крамарчука. — Отлеживаются бранденбурги, землю нюхают. Это их пулеметчики просто так очередь дали: то ли нервы, то ли для острастки, во спасение души.

«Он действительно не теряет самообладания или же все это игра? — всмотрелся в лицо сержанта Громов. — Хотя… если человеку удается перебороть страх, скрыть его, пренебречь опасностью — это, конечно же, игра. Но чтобы так сыграть, нужно быть талантливо храбрым. А этот сержант в храбрости своей истинно талантлив. С такими можно держаться. Впрочем, держаться можно, как оказалось, и с такими, как Сауляк. Может, в этом и заключается высшее предназначение офицера: суметь выполнить приказ с любыми, даже самыми неподготовленными солдатами?»

Раздалась еще одна короткая очередь, и только теперь Громов поверил, что этот пулемет ему не приснился. Он подошел к амбразуре и осмотрел открывшийся квадрат склона. Рассвет только-только зарождался. Реки еще не было видно, однако ее уже довольно четко обозначал густой вал тумана. Этот вал образовывал нечто похожее на крепостную стену, и, может, поэтому река казалась значительно ближе к доту, чем была на самом деле.

Он видел, как прямо на глазах туман редел и, медленно испаряясь, поднимался вверх. Еще одно солнечное утро в пятистах метрах от реки. Еще одно утро его жизни. Сколько их осталось? Два, три?

«Артиллерией они нас не возьмут. Значит, что-то должны предпринять. Что? Попробуют затопить? Пожарные насосы… Река рядом. Колодец еще ближе. Шланги в воздухозаборники и… Но затопить они нас полностью не смогут. Так, по пояс… Может, газами? Конвенцией запрещено, да что им конвенция?…»

Снова пулемет. На этот раз из дота. Но очередь была короткой. Значит, ничего особенного. Нужно беречь патроны!

«Да, так, значит, они попробуют газами…»

— От амбразуры, командир. Сейчас начнут упражняться их задрипанные снайперы-самоучки.

Он снова задремал, прислонившись к станине орудия, но голос сержанта не дал ему уснуть. Надо пойти отоспаться. Еще хотя бы два часа. Хотя бы час. Пока не начался артналет. Или не пустили в ход авиацию. Дот дарит им роскошь, которой лишены сотни тысяч других людей, загнанных в окопы этой войны: у них есть нары. И даже белье. Надо держаться.

— Не прозевай, сержант, не подпусти к амбразурам. Пойду в пулеметную точку, посмотрю, что там у них, — Андрей взглянул на часы, поднеся их к амбразуре. — Через двадцать минут тебя сменят.

Удивительная и немного угнетающая тишина, гулкие шаги. Тусклое мерцание лампочек на стенах возле отсеков. Громов заглянул в главный каземат. Света не было. Из мрака доносилось тревожное бормотание и легкий храп кого-то из спящих. Лейтенант решил не будить сегодня никого. Пусть спят, пока не разбудят немцы. Даже странно, что ночью фашисты дали им передохнуть. Раньше ведь и по ночам стреляли. По нервам били, изматывали.

— Хорошо, что наведался, командир. Тут вот дело такое… Немец с того света вернулся, — доложил Гранишин, как только Громов вошел в пулеметную точку. — Ни с того ни с сего взял и вернулся.

— Что значит с «того света»?

— А вот так: мертвый лежал, в воронке, вон там. После вечерней атаки. С гранатой рвался к амбразурам. Сам я его и скосил. А сейчас вдруг ожил, стонет, выкрикивает что-то. Несколько раз высовывался. Я его пробовал успокоить, но, кажется, не достал.

— Ну если он ранен, тогда зачем же?… Тогда пусть.

— Так что, может, выползти и перевязать его? Пилюлю в рот сунуть?

— Раненый он, Гранишин, что тут непонятного? Раненых мы не добиваем, — медленно проговорил Андрей, внимательно всматриваясь в то место, где чернела воронка. Она была метрах в двадцати, а это уже на бросок гранаты. — Вот если бы раненый пытался стрелять.

— У нас тут что, ревизоры есть? Акт по каждому усопшему составлять будут?

— Ты же солдат, Гранишин. Солдат, а не убийца.

— Это мы до войны солдатами были. Война всех убийцами сделала.

— Чушь. Хотя лежит он близковато…

— Вдруг гранатами начнет… — поддержал его опасения Гранишин. — Может, его специально там…

— О чем ты? — устало оборвал лейтенант. — Если бы он мог бросать, уже давно забросал бы нас. Да только они там знают, что гранатами дот не возьмешь. Вчерашняя атака — это какой-то бред. Разве что хотели проверить, с чем мы здесь остались, на что рассчитываем. Но проверка обошлась им дороговато.

— Или просто с дури поперли. Шнапса нанюхались.

— С дури немцы не попрут. Не должны. Часть, по всему видно, кадровая. Офицеры опытные. Может быть, из тех, кто уже прошел и Францию, и Польшу. Да и вообще, на дурь противника рассчитывать не стоит.

Он замолчал, и почти сразу же из воронки начали долетать сначала стон, потом ругань и наконец слова мольбы.

— Пить просит, — перевел Громов. — Санитаров и пить.

— Ишь ты — санитаров и пить! Король! — оскалился Гранишин, осекшись на полуслове. — Хотя… оно и понятно. Отлежать ночь, истекая кровью, это, конечно, не в сладость. Ну так, может, к нему еще и медсестру прислать, чтобы приголубила?! Он ведь будет орать здесь сутки. Душу в лохмотья изорвет.

— Ведите себя, как солдат, а не как истеричка, — спокойно сказал Громов. Хотя он, конечно, понимал красноармейца: выслушивать все это, да еще от врага… когда сам с минуты на минуту ждешь, что осколок или пуля снайпера снимут тебя. Однако… Не добивать же его, в самом деле!

В бинокль он видел, как просыпался фашистский окоп. Видел офицера, рассматривающего дот. Слышат они там крики раненого или нет?

— Подползать к нему немцы не пробовали?

— Не замечено, — проворчал Гранишин, очевидно, обидевшись за «истеричку».

— Станьте к пулемету. Наблюдайте. Следите за окопом.

Громов отодвинул бронированную дверь и, пройдя по врытой галерее, остановился в конце хода сообщения.

— Не стрелять! — крикнул он в рупор по-немецки. — Говорит комендант дота! — В ближних окопах зашевелились. Черными пауками повыползали на бруствер каски. — У дота тяжело раненный немецкий солдат. Двое санитаров без оружия могут подойти и забрать его. Безопасность гарантирую. Слово офицера.

Шли минуты. Ответа не было. Из окопов тоже никто не поднимался.

Громов повторил сказанное и только тогда услышал:

— Рус большевик, сдавайся! Это есть твой последний день!

— Условия остаются прежними! — по-немецки ответил лейтенант, давая понять, что не изменил своего решения.

Возвращаться в дот не хотелось. Отсюда, прижимаясь к стенке галереи, он видел крутой скалистый изгиб речного каньона, вершину которого начало освещать призрачное утреннее солнце; видел уже освободившуюся от тумана часть берега, крыши хат у реки… Однако вокруг стояла все та же удивительная, слишком затянувшаяся, устрашающая тишина, безжалостно накалявшая нервы обреченных, но все еще обороняющихся в доте людей. Даже этой тишиной война постоянно напоминала о притаившейся опасности, пугая вечным безмолвием небытия.

От реки веяло прохладой, воздух был сыроват, и все же это была не та казематная сырость, которая пронизывала их в отсеках подземелья. Громову даже казалось, что он чувствует, как пропитанное каким-то ревматическим холодом тело его постепенно оттаивает и оживает. Оттаивает, оттаивает… вместе с душой. Единственное, чего он желал сейчас — это дождаться здесь солнца. Однако понимал, что дождаться его не удастся, через несколько минут противник обязательно откроет огонь.

Уже вернувшись в дот, лейтенант видел из амбразуры, как двое немецких солдат демонстративно бросили на землю автоматы и, воровато поглядывая на пулеметную точку, подошли к воронке.

— А ведь не верят, что не будем стрелять, — ухмыльнулся Гранишин, глядя, как немцы выносят на плащ-палатке раненого. — По себе судят, сволочи. Хотя, как по мне, командир… Благородство это наше ни к чему. Подлечат они этого, недобитого, и пойдет он снова в бой. А так одним было бы меньше.

— Ничего, урок стойкости мы им уже преподнесли. Уроки человечности тоже не помешают.

Роменюк умирал. Последние два дня он держался довольно мужественно, почти не стонал, а как только чувствовал себя немного лучше, все выспрашивал у Марии, сколько их осталось в доте, да умолял перенести поближе к выходу и обвязать гранатами. «Когда они ворвутся, — объяснял ей и лежащему рядом Симчуку, — устрою им прощальный салют. Это я еще могу им устроить».

— Отслужил я, товарищ лейтенант, — еле шептал он сейчас, пытаясь ослабевшей рукой сжать руку Громова. — Так ничем и не помог вам. Впустую, считай, отвалялся…

— Ты это брось — впустую. Сражался не хуже других. Там, у орудия, жалеют, что нет тебя.

— Если бы к орудию… Но вы меня… К амбразуре… Поднесите… Хоть взглянуть бы… Небо… А то как в могиле. Страшно.

— Позови Абдулаева, — попросил лейтенант Марию.

— Не нужно, капитан. Он и так устал.

— Позови, позови. Абдулаев последний, кто остался из расчета Газаряна, в котором Роменюк был заряжающим.

Раненый действительно очень обрадовался появлению Абдулаева. Капитан дал им несколько минут для немногословного солдатского разговора и тогда предложил:

— Отнесем его к выходу. Откроем дверь. Пусть увидит солнце.

— Да нельзя его поднимать! — всполошилась Мария. — Неужели вы не понимаете?

— Можно, санинструктор, можно…

«Жаль, я почти ничего не знаю об этом человеке, — корил себя Громов, пока они шли к выходу. — О других хоть немного, хоть чуточку… Уже характеры угадываю, разузнал, откуда родом, чем занимались до войны… А ведь, умирая, именно меня позвал к себе, командира… как на исповедь».

Они открыли дверь и положили носилки так, чтобы Роменюк мог увидеть хотя бы кусочек неба. Ярко светило утреннее солнце. Вокруг опять стояла удивительная, непостижимая какая-то тишина, будто все живое, сама природа замерла, прощаясь с еще одним уходящим из жизни человеком.

— А там дальше — река… — сказал Громов, но, взглянув на Роменюка, увидел, что глаза его закрыты. Две большие слезины застыли на посеревших щеках, как две капли расплавленного болью, но уже остывшего свинца.

— Река, — едва слышно прошептал раненый.

— Да, там река… — тоже закрыв глаза и уже в полубреду подтвердил Громов. — Ты видишь ее? Это же твой Днестр… Милый, как само детство…

— Лейтенант! Товарищ лейтенант, дот! Там кто-то есть. Он ожил!

— Какой дот? — словно во сне спросил лейтенант, с усилием открывая глаза. — Какой дот, Коренко?

— Там… Телефон… Я даже не знаю…

— Унесите Роменюка. Закройте дверь, — устало сказал Громов. — Следите за противником. Я сейчас.

И вдруг, словно вспомнив о какой-то своей оплошности, сорвался с места и побежал к командному пункту.

— Господин лейтенант? Не кладите трубку. Нам нужно поговорить.

— Это вы?! — А ведь он надеялся, что это отозвался Родован.

— Да, я — оберштурмфюрер Штубер. Звоню из соседнего дота. Линия здесь оказалась надежной, мои люди всего лишь сменили разбитый аппарат. Будем говорить на русском или перейдем на немецкий?

— На немецкий.

— Хотите получить небольшую языковую практику? Разумно. Если, конечно, позаботиться о том, чтобы она когда-нибудь пригодилась. — Громов промолчал и, немного поколебавшись, Штубер продолжал: — Все, что произошло с этой женщиной, конечно, гнусно. И, каюсь, я тоже имею к этому определенное отношение. Правда, унтер постарался, чтобы все выглядело значительно гнуснее, чем я предполагал.

— У нас мало времени, оберштурмфюрер. Оправдываться будете на суде. Кстати, какова судьба защитников этого дота?!

— Трагическая. Как и следовало ожидать. Послушайте меня, Громов, — так, кажется, ваша фамилия?!

— Это не имеет значения.

— Завтра ваш дот прекратит свое существование. Гарнизон погибнет. Появилась одна адская идея, которая ускорит падение вашей крепости, и смерть ваша будет страшной. Я говорю это не к тому, чтобы запугать…

— И на том спасибо.

— Мне не хочется, чтобы среди трупов оказался и ваш. Поэтому предлагаю: оставьте дот в три часа ночи. Просто выйдите из дота и поднимитесь на верхнюю террасу долины. Ни один выстрел в это время не прогремит. Вас будет ждать мой заместитель, фельдфебель, с моей машиной. В доте даже не поймут, куда вы делись. А командование Красной армии будет считать, что погибли вместе со всеми.

— Интересно, зачем вам понадобилось спасать меня, оберштурмфюрер? Неужели считаете, что, сидя в этом доте, я могу обладать какими-то ценными сведениями? Все, что нужно знать о дотах, вы уже знаете, остальное…

— Вы правы: как «язык» вы не представляете собой никакой ценности. Наши войска вот-вот возьмут Киев и Ленинград. Ваше сопротивление — всего лишь эпизод. Но вы — храбрейший человек. И мне жаль, что вы погибнете в этом подземелье вместе со всеми.

— Какова же судьба мне была бы уготована, — сделал Громов ударение на словах «была бы», — если бы я оказался в ваших руках? Шпион, которого вы забрасывали бы на территорию русских?

— Пока мы вас подготовим, никакой надобности в этом уже не будет, лейтенант. К тому времени Москва окажется в наших руках. А посылать разведчиков за Урал, чтобы разведать, что там делают бродящие по тайге отряды большевиков, — это нелепость. Я возглавляю спецотряд, который выполняет задание особой важности. Поэтому можете не сомневаться: у меня достаточно полномочий, чтобы определить вашу судьбу самым лучшим образом. В этом отряде уже есть немало опытных, отчаянных парней. Но мне не хватает нескольких личностей. Ярких личностей, с которыми можно было бы совершать «экскурсии» не только по Европе, но и, скажем, по Латинской Америке, США, Англии… Впрочем, все это уже подробности. О них позже. Слово офицера: дав согласие сотрудничать со мной (а я не вербую вас, идет обычный разговор), вы не пожалеете. Такие люди мне очень нужны. Тем более что вы хорошо владеете и русским, и немецким. Так что, лейтенант?… — перешел Штубер на русский. — Вы поняли меня?

— Я достаточно хорошо владею немецким, чтобы понять все, что вы сказали, — тоже по-русски ответил Громов. — Но завтра я так же упорно буду сражаться против вас, как и сегодня. Вместе со своим гарнизоном.

— Остатками гарнизона, лейтенант, жалкими остатками.

— Это несущественно. Пока есть хотя бы два человека — есть и гарнизон.

— Вы заметили, что возле дота тихо?

— Да.

— Можете подышать воздухом, погреться на солнышке. Много времени подарить я вам не могу, но полчаса — ваши. Выйдите и убедитесь, что ни одного выстрела не прогремит. Хотя ответ вы уже, по существу, дали, я все же позвоню вам еще разок, в половине третьего ночи. Поэтому не прощаюсь, лейтенант.

Положив трубку, Громов еще несколько минут молча смотрел на аппарат. Этот звонок показался ему звонком из какого-то другого мира, а разговор — продолжением кошмарного сна, смысл которого он уже не помнит.

— Кто это был, товарищ лейтенант? — напряженно смотрел на него Коренко, так и не ушедший из отсека и слышавший весь разговор.

— Да так, один давний знакомый. Решил развеять мою грусть.

— Неужели тот самый немец, который по-русски говорил? По радио.

— Тот. Связь, как видишь, работает исправно. Иди, открой дверь дота. Пусть подземелье немного прогреется. Скажи ребятам, что могут посидеть в окопе, подышать свежим воздухом. Стрелять по ним не будут. Но из окопа не выходить.

«Конечно, грешно пользоваться благодеянием врага. Но почему, однако, не полюбоваться солнцем? Тем более что враг вынужден давать нам эту поблажку».

— Эй, обер-лейтенант! — крикнул он в рупор. — Высылай санитаров и забирай раненых! В течение сорока минут огня открывать не будем! Есть договоренность с оберштурмфюрером Штубером! Ты слышишь меня?!

— Да, слышу! — донесся голос откуда-то из-за дота.

— Но условие: ваши санитары похоронят и наших убитых.

— Хорошо! — послышалось в ответ после почти минутного молчания.

— Кравчук, Петрунь и остальные, — приказал Громов, — выносите убитых. В плащ-палатках. За линию окопа. Быстро! Раненых тоже к выходу. Мария, иди, полюбуйся солнцем. — Он еле сдержался, чтобы не сказать: «Может быть, в последний раз».

— Крамарчук, — подозвал он сержанта. — Возьми бинокль, высматривай и засекай цели. Фашисты что-то замышляют. Сегодня и завтра днем нужно дать им настоящий бой. А ночью будем уходить. С ранеными. Попробуем прорваться в лес. Мы бы попытались сделать это сегодня ночью, но сегодня они будут начеку.

Утром Штубера вызвал к себе начальник Подольского отдела гестапо и задал один-единственный вопрос: до каких пор засевшие в доте большевистские фанатики будут расстреливать из орудий переправу через Днестр и подъезжающий к ней транспорт? Тон, в котором штурмбаннфюрер задал его, Штубер счел бы непозволительным, если бы не понимал, что сам майор СС отлично знает: Штубер не обычный оберштурмфюрер, и нельзя определять его положение в гестаповской иерархии только исходя из звания. А раз штурмбаннфюрер понимает это, значит, случилось нечто такое, что позволяет ему говорить именно в таком тоне. Но что? Угрожающий звонок из штаба группы армий «Юг»? Из Берлина (если, конечно, сообщение о днестровском доте каким-то образом все же попало в сводки, идущие в столицу рейха)?

— Следующей ночью дот замолчит, господин штурмбаннфюрер.

— Следующей?

— Да.

— Это вы так решили? — саркастически оскалился штурмбаннфюрер. — Если я не ошибаюсь, он сражается в полном окружении уже восемь суток. Что вам мешало заставить его замолчать еще пятеро суток назад?

— Пятеро суток назад я не командовал штурмом дота. И кроме того, замечу: дот очень мощный. Хорошо укреплен.

— Мне это известно.

— И все же дот «Беркут» — это действительно особый случай в военной практике. Он сражается так же упорно, как гарнизон Брестской крепости, о которой вы, несомненно, слышали, господин штурмбаннфюрер.

По тому, как начальник отдела гестапо пробормотал что-то нечленораздельное, Штубер, однако, понял, что никакой информации об обороне этой крепости у него нет. Но все же сравнение возымело кое-какое действие. Во всяком случае, тон беседы штурмбаннфюрер несколько поумерил.

— Что вы собираетесь предпринять? — только теперь начальник отдела гестапо сел сам и предложил сделать то же самое Штуберу.

— Я внимательно осмотрел дот. Русских можно наказать самым жесточайшим образом. Например, забросать вход и амбразуры камнями и залить их раствором. То есть заживо похоронить. Как в склепе. Если уж кому-то вздумалось писать листовки, прославляя подвиг гарнизона, то пусть все, кто успел узнать о доте, узнают и о том, чем закончилось это бессмысленное сопротивление. В конце концов, мы тоже умеем писать листовки.

— А что, это идея, — поиграл желваками штурмбаннфюрер. — Очень жаль, что эта гениальная мысль пришла вам в голову слишком поздно. Практически она, надеюсь, осуществима?

— Вполне. Правда, понадобится еще пара пулеметов, чтобы держать под огнем…

— Вы получите четыре пулемета, — перебил его штурмбаннфюрер. — Нет, пять.

— И еще — три грузовика. И на каждую машину по десять грузчиков, которые бы собирали камни и свозили их к доту. С тыльной стороны, конечно. Кроме того, понадобится несколько строителей, способных приготовить к вечеру три центнера хорошего цементного раствора.

Штурмбаннфюрер посмотрел на часы: половина десятого.

— Через два часа у вас будут пулеметы, грузчики и грузовики. К шестнадцати ноль-ноль в ваше распоряжение поступит бригада строителей с необходимым материалом и инструментами. У вас все, оберштурмфюрер?

«Вот что значит истинно немецкая пунктуальность!» — почти с восхищением подумал Штубер, нисколько не сомневаясь в том, что в назначенное время все это действительно поступит в его распоряжение.

Ночью Громова разбудил Абдулаев.

— Они подползают, командир, — почти прошептал он, словно те, о ком шла речь, могли услышать его голос. — Там, — показывал на амбразуру, — к артиллерийской… Их много. Ползут тихо. Медленно.

— Ясно. Поднимай людей. Только без шума. Света не зажигать.

Лейтенант повесил через плечо автомат и схватил огнемет, который вечером занес к себе. Вчера он уже испытал его в дальнем конце дота, у колодца. Получилось эффектно и жутковато.

Подойдя к амбразуре, он начал вглядываться, пытаясь различить в темноте ночи то, что сумел увидеть Абдулаев. Но лишь через несколько минут, немного привыкнув к темноте, заметил движение, а потом услышал едва уловимое шуршание ползущего тела. Они уже слишком близко. Хотят оседлать амбразуры? Очевидно — да. И выбивать их, ползущих в темноте между воронками, будет непросто.

Первая же струя огнемета осветила трех ползущих друг за другом вермахтовцев и сразу же упала на них огненными гроздьями. В ответ полетела граната, но разорвалась она чуть-чуть в стороне, а взрыв ее слился с криками и стонами охваченных пламенем людей. Андрей видел, как они метались в ночи, вскакивали, снова падали и катались по земле, пытаясь сбить пламя. Еще через минуту он бросился к другой амбразуре… И снова склон озарила огненная радуга. Снова охваченные пламенем враги. В это же время заработали все три пулемета, и кто-то из бойцов-автоматчиков успел занять место у амбразуры, которую только что оставил Громов.

Предоставив защиту своей точки артиллеристам, лейтенант подхватил огнемет и побежал к пулеметчикам. Те тоже сумели прижать противника к земле. Но фашистов залегло человек двадцать. И у дота уже взорвались пять или шесть гранат. Опять их выручил огнемет. Его струи снова и снова заставляли фашистов подниматься (при этом они сразу же попадали под пулеметные очереди), пятиться, вспыхивая живыми факелами…

«Странно, что никому не пришло в голову вооружить гарнизоны дотов огнеметами… — подумал Громов, когда эта атака наконец-то была отбита. — Ведь можно было предусмотреть для них миниатюрные амбразуры, стоя у которых, бойцы выжигали бы врага этим кощеевским огнем, не подпуская к пулеметным и артиллерийским точкам. Ну и, конечно, баки в доте могли бы быть намного вместительнее».

— Что тут у вас? Потери? — спросил он у появившегося в отсеке Гранишина.

— Напоролись, товарищ лейтенант. Коренко опять ранен.

— Коренко? Как это могло произойти? Ведь и боя-то…

— Да умудрились. Бросились к амбразурам, не поняли сразу… Думали, что фашисты пойдут в атаку, а они, оказывается, уже у дота… Вот и… Легко, правда, — в руку. Не везет ему. Только-только подлечился.

— Везет — не везет! Нужно учиться воевать! Воевать нужно учиться — вот что!

— Учимся, — мрачно ответил Гранишин. — Отучились уже. Дот совсем опустел.

— Спасибо за информацию.

— Это правда, что завтра ночью пойдем на прорыв?

— Правда, правда… Мы свое сделали. Последний бой. Почему спросил? Не верится?

— Честно говоря, нет. Думал, вы это так, для поднятия духа.

— И для поднятия — тоже. Что, очень хочется вырваться отсюда?

— Кому ж не хочется? — тяжело вздохнул Гранишин. — Помирать — радости мало. А чую, что уже и моя очередь подходит. Не все же кому-то другому гибнуть да от ран стонать…

— Ладно, не думай об этом. Не нужно думать. Однако ночь, судя по всему, будет трудной, — добавил Громов, прислушиваясь к разрывам снарядов, ложащихся чуть выше дота.

Андрей понимал, что, решив, во что бы то ни стало морально сломить их, гитлеровцы, очевидно, предпримут этой ночью что-то гнусное. Однако что именно? Газы? Затопление? Более плотную блокаду? Но у гарнизона есть снаряды, есть вода и пища. А сам дот непробиваемый. Странно только: почему другие доты не сумели продержаться столь же долго? Ведь какую массу войск мы сдерживали бы на этом рубеже! Сколько уничтожили бы фашистов уже здесь, в тылу! И все же… Что они задумали?

— Командир, разреши уйти из дота. Заляжем в пещерах, наверху, а утром дадим бой.

Громов внимательно осмотрел Коренко. Вся левая рука его в бинтах. Они окровавлены. Мария только что перевязала его, но остановить кровь не сумела.

— Может, попытаетесь прорваться?

— Не получается у нас, командир. И вас по рукам свяжем. Лучше дадим бой в пещерах.

— И кто это «мы»?

— Я и Симчук. Прихватим трофейный пулемет, гранаты…

— Но ведь вы даже не сможете пройти туда.

— Почему? Ползком. Симчук на спине. Он уже пробовал.

— Да ранены вы, ранены! — взорвался было Громов, однако сразу же осекся. А что он мог предложить им, раненым, особенно Симчуку, вместо этой вылазки? Прорываться вместе со всеми? Ждать смерти здесь, в доте?

— Ну что ж… Если вы твердо решили… Можете прикрывать дот в мертвой зоне. Крамарчук, Петрунь и вы, Гранишин… Помогите им собраться и доставить туда пулемет. На плато фашистов пока нет. А вот дальше… Дальше не пройти. Мы, все остальные, прикроем вас. Да, не забудьте фляги с водой. И консервы.

Громов понимал, что эти двое идут на смерть. Но разве они, остающиеся в доте, не так же обречены? Поэтому он не стал устраивать сцены прощания. Все должно было выглядеть так, будто они переходят из одного отсека в другой, меняют позицию — вот и все.

На удивление, операция эта прошла довольно спокойно. Похоже, что после неудавшейся атаки фашисты убрались в окопы и отошли на верхнюю террасу. Оставлять пост на крыше они просто-напросто не решились. Или не сочли нужным.

Громов посмотрел на часы. Половина третьего. «Послать этого Штубера, что ли? И без него тошно».

Возможно, он и утвердился бы в решении не поднимать трубку, но именно в эту минуту давно и, казалось, навсегда умолкнувший аппарат вдруг ожил. Услышав его трель, Громов не задумываясь шагнул в мрачную пещеру отсека.

— Ну, что скажете, господин лейтенант? — послышался в трубке наигранно бодрый голос оберштурмфюрера. Неужели действительно это тот самый старший лейтенант СС, которого он скрутил у моста и который потом, по иронии судьбы, именно здесь, напротив дота, сумел уйти на правый берег? Вчера Громов не спросил его об этом. Просто забыл. Слишком уж неожиданным был звонок Штубера и весь этот разговор.

— Все, что я мог сказать, я уже сказал, отбивая атаку ваших войск.

— Ну, сидя в подземной цитадели и при таком вооружении, можно отбивать атаки посложнее. Стоит ли говорить сейчас об этом? Вы подумали над моим предложением?

«Да пошел бы ты!…» — мысленно вскипел Громов, но вместо этого ответил довольно спокойно:

— Подумал. Гарнизон будет сражаться до последнего бойца.

— Ну что ж, это ответ солдата, — сразу же отреагировал Штубер, очевидно, будучи готовым к такому варианту беседы. — Только знайте, — вдруг перешел он на немецкий, — я дарил вам последнюю возможность спасти свою душу.

— Это была возможность продать ее, оберштурмфюрер. Продать, а не спасти. Это далеко не одно и то же. Кстати, я хотел бы задать вопрос и вам. Уж не тот ли вы офицер, которого я… пленил там, у моста, дней двенадцать назад?

— Я мог бы вас разочаровать, сказав, что понятия не имею, о ком идет речь. Однако не стану портить вам настроение, лейтенант. Хотя вы мне его испортили. Да, тот самый. Судьбе, как видите, было угодно, чтобы со временем мы поменялись ролями. И теперь уже вы стали моим пленником.

— Это еще не факт. Пленниками мы себя пока не считаем.

— Напрасно. Для вас это единственный выход. Иначе гибель.

— Ничего, бой рассудит.

— Не бой, лейтенант, а война, история.

— Они уже рассудили.

И, не ощущая никакого прилива ни злости, ни обычного раздражения, Громов с силой ударил трубкой о цементный пол. А потом еще с величайшим удовольствием потоптался по ее железкам и осколкам, будто этим «ритуальным» топтанием, словно печатью, скреплял свое окончательное решение: души своей на жизнь предателя не разменивать.

На рассвете Громов снова попробовал подремать, но его тотчас же разбудил Петрунь.

— Я пойду к ним, товарищ лейтенант, — проговорил он тоном обреченного. — Выйду из дота и…

— К ним? К кому это — к ним? — не понял Громов. — Нельзя ли чуть яснее?

— Ну, к ним, туда, наверх. Трудно им там будет одним, раненым. А так… Все равно это наш последний день.

— Кто это тебе сказал, что последний? — только сейчас Андрей поднялся с лежака и внимательно посмотрел на Петруня. Лампочка едва освещала отсек, и лицо бойца казалось ему безликой серой маской. — Почему ты так решил? — спросил он еще жестче.

— Да все так думают. Словом, пойду. Трудно им там… Попытаемся продержаться хотя бы до обеда.

— Ну хорошо, — согласился лейтенант после минутной паузы… — Если ты так решил… Только обязательно продержитесь. До вечера. Мы вас будем поддерживать гранатами. Вечером попытаемся прорваться.

— Не сможем мы уже никуда прорваться, комендант. Вы же понимаете, что не сможем.

— Только не надо хоронить себя живьем. Что за дурацкая привычка? Ты же знаешь, что я этого не терплю.

— Теперь знаю. Вы единственный человек, который в эту ночь спокойно, как ни в чем не бывало, уснул. Каравайный пришел и говорит: «Браточки, а лейтенант наш спит себе, как у тещи под яблоней!» Мы не поверили — пошли, посмотрели: точно, спокойным детским сном.

— Лучше бы тоже выспались перед боем, провидцы! — проворчал лейтенант, смущаясь от того, что стал предметом внимания всего гарнизона. Вот уж не думал он, что сон перед решающим боем способен удивить кого-либо из этих людей.

— Можно, я позвоню им?

Петрунь покрутил ручку телефона и, немножко подождав, тихо спросил:

— Как вы там?

Наклонившись к трубке, Громов услышал голос Симчука:

— Пока ничего, терпимо.

— Товарищ лейтенант посылает меня к вам, на помощь. Втроем будет веселее.

— Посылает? — не поверил Симчук. — И ты согласился?

— Уже иду.

— Патронов захвати.

— Что там слышно, Симчук? — сразу же взял трубку лейтенант.

— Появились какие-то машины. Наверное, привезли подкрепление.

— Вполне возможно. Лишний раз не высовываться. Сейчас попробуем переправить к вам Петруня.

— Пусть прихватит карабин и побольше патронов.

— Об этом позаботимся.

Петруня фашисты не заметили. Он сумел проползти к пещерам, не вызвав ни единого выстрела. При этом протащил за собой конец веревки, благодаря которой они перетащили потом карабин, а также сумки с гранатами, патронами и консервами.

Как только эта операция закончилась, Крамарчук доложил, что на шоссе появилась колонна машин.

— Огонь по шоссе и переправе! — немедленно скомандовал Громов. — Представляю себе удивление фашистов, которые здесь, в глубоком тылу, через несколько дней после отхода наших вдруг окажутся под артиллерийским обстрелом! — добавил он, засекая в бинокль разрывы снарядов на серпантине дороги.

Петрунь говорил, что все бойцы решили: этот день — последний в судьбе гарнизона. Ну что ж, последний так последний. Громов и сам понимал, что развязка этого фронтового эпизода приближается, и будет она трагической. Тем не менее старался вести себя совершенно буднично. Обычный день, обычная солдатская работа. Он объявил гарнизону, что их последняя боевая задача — продержаться до ночи. Ночью — прорыв. А потом марш к своим. Верят бойцы в такую возможность? Громову очень хотелось, чтобы верили. Нельзя сражаться, зная, что ты обречен. В счастливый исход нужно верить даже в самом безнадежном бою.

— Товарищ лейтенант, — обрадовался Петрунь, услышав в трубке голос командира. — Появились машины, и солдат что-то многовато. Слева, у завода, вижу три орудия.

— Ясно. Спасибо. Что еще замечено?

— Справа тоже два ствола. Вон солдаты спускаются окопами вниз. Наверно, будут сжимать кольцо.

— Слушай, Петрунь, еще не поздно, еще можно вернуться в дот. Спроси ребят.

— Мы говорили. Поздно. Остаемся. — Громова поразило, что он сказал это сразу, не засомневавшись в правильности своего решения. И как-то удивительно спокойно.

— Ну что ж… Смотри по обстоятельствам. Не выдавайте себя. Провод пролегает по ложбинке. Его не сразу заметят. Сколько можно, не выдавайте себя. Нужно продержаться до ночи. Ночью прорвемся.

Что он мог еще сказать этим трем обреченным бойцам? Чем обнадежить? А ведь они наверняка тоже на что-то надеются, наверняка еще верят, что командир сумеет предпринять что-то такое, что бы спасло их. Но, может, тогда и не стоит вселять в них эту надежду? Они солдаты — и этим все сказано.

Еще минут десять гайдуки Крамарчука «инспектировали» дорогу и переправу, а Громов и Степанюк точно так же «инспектировали» своими пулеметами фашистские окопы возле дота. Но потом на «Беркут» обрушился смерч огня. Пять или шесть орудий били прямой наводкой с того берега, несколько орудий расстреливали его со стороны завода и поселка. Одновременно по амбразурам прицельно ударили сотни карабинов и автоматов.

Дот трещал, стонал и судорожно содрогался от взрывов. Иногда Громову казалось, что они находятся в наглухо закупоренной бочке, по стенам которой изо всей силы бьют сотнями молотков. В то же время амбразуры почти постоянно были завешены шлейфом из глины, каменного крошева и осколков, сквозь который уже ничего нельзя было различить.

Прикрыв свою бойницу искореженной заслонкой, Громов приказал Каравайному подносить патроны, а сам пошел в отсек Степанюка. Сержант лежал на полу с раскроенным черепом. Даже не оттащив его от пулемета, Гранишин продолжал непрерывно поливать свинцом пространство перед дотом.

— Прекратить огонь! — крикнул лейтенант. — Я сказал: прекратить огонь! — опустился он на колени рядом с Гранишиным, но тот отчужденно уставился на планку прицела и совершенно не реагировал на приказ командира.

Тогда, ухватив Гранишина за шею, Громов буквально рванул его на себя. И надо же было случиться так, что именно в это время снаряд угодил в угол амбразуры.

— Спасибо, командир. Еще пару часов ты мне подарил, — тихо сказал Гранишин, поднимаясь с земли и отряхивая лицо от пыли. — Да только хватит нас сегодня ненадолго.

— У тебя кровоточит рука, — прокричал в ответ Громов, переждав очередной взрыв снаряда. Похоже, что фашисты отлично пристрелялись по этой амбразуре. — Сбегай к Марии, пусть перевяжет. И захвати носилки.

— Почему молчит наше орудие, лейтенант?

— Да? — удивился Громов. — А что, действительно молчит?

— По-моему, молчит.

Громов осторожно выглянул в амбразуру. Прямо на дот, стреляя на ходу, ползли два танка. Он понимал, что крутизна склона не позволит им подойти слишком близко, но все же теперь они смогут расстреливать их подземную крепость в упор. Неужели, говоря о том, что сегодняшний день решающий, Штубер имел в виду именно танки? Но ведь они могли бы двинуть их на дот и раньше. Если речь шла о танках, тогда это еще полбеды.

— Гранишин, отставить санчасть. Вон за танками поплелась пехота. Отсекай ее от машин. И бей по щелям танка. Я — в артиллерийскую.

Артиллеристов он увидел возле входа в точку. Там же была Мария.

— Что случилось?! — еще издали крикнул он. — Крамарчук, к орудию!

— Отстрелялись мы, командир, — на удивление спокойно, почти беззаботно ответил Крамарчук, помогая Марии перевязывать раненого. — Угробили фрицы нашу 76‑миллиметровку.

— Да ты что?! О, Господи! Именно сейчас, когда она так нужна! Проклятый день! Этот проклятый день… Кто ранен?

— Газарян.

Он был ранен в плечо и в скулу. Раны оказались тяжелыми. Газарян был без сознания, а теперь еще и терял кровь. Терял слишком щедро, чтобы у Марии оставалась надежда вернуть его к жизни. И все же она пыталась сделать это.

Громов метнулся в артиллерийскую точку. Она содрогалась от взрывов. Отсек, где находилось орудие Газаряна, был буквально забит пылью. Когда он, почти на ощупь, добрался до амбразуры, один из танков подполз уже совсем близко. Его бы сейчас… Но ствол у орудия действительно был покорежен, и они оказались беззащитными перед этой стальной громадиной. Через несколько минут фашисты поймут это и окончательно оседлают все амбразуры.

В промежутках между взрывами Громов слышал, как коротко и зло огрызался пулемет Гранишина. Там, наверху, тоже шел бой. Значит, Петруня, Коренко и Симчука уже обнаружили. Да, похоже, что в краткой истории их подземной крепости этот день и в самом деле может оказаться последним.

— Каравайный, огнемет сюда! — выглянул он из отсека. — Крамарчук, Лободинский — с гранатами на выход! Отогнать танки! Кравчук — с автоматом к амбразуре. Не подпускайте пехоту.

Все, что происходило в доте, кажется, совершенно не касалось Абдулаева. Притаившись у амбразуры, он делал свое солдатское дело спокойно, с той долей хладнокровия и степенности, которые заставляют стоящего рядом побороть страх, забыть о смерти, вспомнить, что он тоже солдат.

— Видишь, командир: танк стоит? — Громов не заметил, чтобы Абдулаев оглядывался, но каким-то образом сразу определил, кто именно появился рядом с ним. — Моя думай: «Танкиста убит». Вон окошко в танке. Абдулаев туда стрелял.

— И снаряды у них, очевидно, кончились, — добавил Громов, наблюдая, как залегшие за танком солдаты стали осторожно отползать в стороны, чтобы не оказаться под его гусеницами. — Иначе плевались бы из своей пушчонки. Водитель для этого не нужен. Не дать бы им опомниться.

Каравайный успел вовремя. Именно тогда, когда кто-то из танкистов сел на место водителя и попытался увести танк от дота, Громов сумел ударить по нему огненной струей. Следующая струя дотянулась до пехотинцев. Танк задымил и, словно раненый зверь, попятился вниз по склону. Рядом с ним факелом вспыхнул один из солдат. Другого немца, пытавшегося отбежать от живого факела, сразил Абдулаев.

Горящий танк медленно уползал к окопам, и Громов очень жалел, что поразить его уже нечем. Вслед за ним, отстреливаясь из орудия и пулемета, уползал второй танк. Громов видел, как на броне его разорвалась противопехотная граната, и попытался ударить еще одной струей по пехоте, но огнемет выпустил всего лишь маленькую струйку и зашипел.

Все, теперь они остались и без этого последнего грозного оружия.

— Что у тебя, Петрунь?

— Отбили. Ребята помогли. Гранатами.

— Ты остался один?

— Симчука убило. Коренко снова ранило. Без сознания.

— Ясно. Они что, пытались пройти к доту, к амбразурам по крыше?

— Да. Только нас не заметили. Ну, а мы их тут…

То, что связь с Петрунем все еще действовала, показалось Громову чудом. Он только потому и не клал трубку, что понимал: этот тоненький проводок — единственная ниточка, связывающая Петруня с гарнизоном, с армией, с надеждой…

— Слушай меня, Петрунь, — почти с нежностью проговорил он, — попытайся все же вернуться в дот.

— Не смогу, — еле слышно ответил боец, немного помолчав. — Подстрелят. Здесь я тоже, как в доте. Только пусть ребята еще раз поддержат меня гранатами. Когда германец попрет, пусть поддержат. Почему орудие молчало? Танки ведь…

— Нет у нас больше орудия, Петрунь.

— И второго нет? Господи, что ж теперь?! Значит, все…

— Ну, это мы еще…

— Немцы, командир, немцы!…

Петрунь положил трубку рядом с аппаратом. Может, в спешке, а может, не желая обрывать эту последнюю связь, чтобы лейтенант тоже мог слышать, как он ведет бой. И Громов действительно слышал, как начал нервно исповедоваться его пулемет.

— Ну что ж, еще один бой мы выиграли, — сказал Громов минуту спустя и только тогда положил трубку на полевой аппарат. — Теперь фашисты на час-другой успокоятся. А там будет видно.

В коридоре он чуть было не столкнулся с Крамарчуком, который вместе с Каравайным нес кого-то на носилках.

— Кто? — нагнулся над носилками. — Ах, да…

Это был Лободинский. Громову показалось, что он мертв.

— А где Кравчук?

— Тоже ранен. Тяжело. В санчасти. Мария перевязывает.

— Проклятье!

Громов посмотрел на часы. Они показывали половину двенадцатого. До вечера оставалась тьма времени, но лейтенант понимал, что каждый час будет казаться теперь годом. Если так пойдет и дальше, ночью в доте уже будут немцы. В это время раздался сильный взрыв у входа.

— Кажется, они пытаются подорвать дверь! — крикнул Крамарчук, выскочив из санчасти. — Сейчас проверю.

Громов бросился в пулеметную точку. Если вермахтовцы действительно принялись за входную дверь, нужно было срочно перенести один пулемет в ход сообщения и соорудить в конце коридора баррикаду, иначе они сразу ворвутся. А сдерживать их уже не будет никакой возможности.

Он вошел в отсек, где стоял трофейный пулемет, взял его и, проходя мимо соседнего отсека, позвал Гранишина. Тот молчал.

Лейтенант заглянул внутрь. Голова Гранишина покоилась на кожухе «максима», и, казалось, что кровь источает сам пулемет. «Это и есть война… Крестом не осененная», — мелькнула в сознании Громова какая-то странная мысль.

— Дверь заклинило! — появился в отсеке Крамарчук. — Так что войти они не смогут. Разве что рванут еще раз. Но их там сейчас Абдулаев распугал. Выйти, правда, мы тоже не сумеем.

Говоря эти слова, сержант приподнял голову Гранишина, убедился, что тот мертв, и оттащил тело от пулемета. Делал он все это с убийственной будничностью, которая просто поразила Громова, хотя ему казалось, что уже давно разучился поражаться чему-либо, что происходит в этом доте и вокруг него.

— Нужно еще «помочь» им из пулемета. Прижми немцев на этом участке, загони поглубже в окопы, а я прощупаю их у входа.

Громов дал несколько очередей по всей линии окопов, которые открывались ему в этом секторе, но фашисты и так не очень-то высовывались — очевидно, теперь они больше уповали на артиллерию. Однако там, наверху, пулемет Петруня все еще молчал.

Андрей пошел на командный пункт и попробовал связаться с ним. Связи не было. Еще несколько минут он прислушивался к тому, что делается наверху, однако ничего такого, что свидетельствовало бы о существовании там своего бойца, расслышать не смог. Тем временем осаждавшие снова ударили по амбразурам изо всех видов оружия. Они поняли, что дот на грани гибели и, стараясь ускорить развязку, наседали, как изголодавшаяся стая волков.

«Ну что ж, прощай, Петрунь. Мужественный ты был парень. Сколько храбрых ребят полегло здесь, на этих склонах, сколько их полегло! Остается только пожелать себе умереть так же мужественно, как все они…»

В пулеметную точку он звонил с затаенным страхом, что и там поднять трубку уже будет некому. Может быть, поэтому вздрогнул, услышав:

— Алло! Сочи на проводе! Курортников просим собраться у второго причала!

— Ты жив, Крамарчук?! Ты, чертяка, жив?! Что там у тебя?!

— Фашисты из окопа убрались. Правда, не все, несколько человек осталось в нем навечно. Но с пушкой оно как-то посолиднее было, комендант.

— Теперь о пушке даже мечтать невмоготу. Так что… А Петрунь молчит. Нет с ним связи.

— Может, еще отзовется?

— Да уже, наверное, нет. Не верится.

— Подождем, комендант, подождем. Это же Петрунь, наш хлопец. Вдруг провод перебило, да мало ли что…

— А как хочется, чтобы там, наверху, оставалась еще хотя бы одна родная душа!

— Скоро и наши души будут там, «наверху».

— Отставить, сержант.

Впрочем, Крамарчук оказался почти пророком. Телефон действительно ожил.

«Немцы…», — решил Громов, услышав этот долгожданный зуммер.

— Петрунь? О, Господи, мы уже подумали… Что? Что-что?!

— Симчук… Сим…

— Кто?! Симчук? Это ты, Симчук?!

— Я това… лей… Убит… Петрунь. А я… вот… — в трубке послышалось нечто похожее то ли на сдавленный стон, то ли на всхлипывание.

— Понял, Симчук, понял! Где фашисты?

— Отбил их Петрунь. Сейчас… Камни… Много…

— Что?!

— Камни…

— Не понял, Симчук! Какие камни?! Что камни, что?!

— С горы… Камни… Прощай… Немцы…

Громов отчетливо слышал в трубке немецкую речь. Слышал, как Симчук еще силился что-то сказать, но только хрипел в трубку, которая в конце концов захлебнулась взрывом гранаты. Андрей вздрогнул всем телом, словно осколки достигли его по проводам. Но быстро овладел собой и, все еще не выпуская трубку, вопросительно посмотрел на Крамарчука.

— Эти христопродавцы подвозят камни. Будут скатывать их с горы, — меланхолично как-то объяснил сержант.

— Камни? Зачем? — скорее по инерции, чем по необходимости выяснить замысел гитлеровцев, спросил Андрей. — Зачем им это понадобилось?

Крамарчук отрешенно взглянул на коменданта и молча отвел взгляд.

— Как обстоят дела, мой фельдфебель? — Штубер появился только к двум часам дня, когда у дота уже вовсю кипела работа: подъезжали машины, одна группа солдат скатывала камни с верхнего яруса на нижний, а другая забрасывала ими дверь и амбразуры, тотчас же заливая свежий слой раствором.

— Дверь уже замурована, господин оберштурмфюрер. Пулеметная точка — тоже. Трудимся над артиллерийской.

— Вы перестараетесь, Зебольд. У меня и в мыслях не было сооружать для гарнизона «Беркута» пирамиду.

— Но замуровать-то их все равно необходимо.

— И что же предпринимают русские?

— Стреляли до последней возможности. Даже когда стрелять им уже было не по кому. Я приказал всем убраться из секторов обстрела.

— Были заявления о сдаче в плен?

— Не было, господин оберштурмфюрер. Мы ничего такого не слышали, — добавил он, уловив настороженный взгляд Штубера. — Если бы они просили об этом, мы бы, конечно, приостановили работу, подождали вас.

Он знал о страстном желании Штубера пленить коменданта дота и догадывался, что оберштурмфюреру не по себе от мысли, что так и не смог сломить советского фанатика.

— А вообще-то я ему не завидую, этому лейтенанту. Когда он почувствует, что задыхается, сразу же захочет выкарабкаться на свежий воздух.

— Ваши чувства по этому поводу меня совершенно не интересуют, мой фельдфебель. Лучше скажите, что бы предприняли на его месте лично вы? Они могут попытаться взорвать ваши баррикады?

— У них есть один разумный выход — сдаться в плен. Но, судя по всему, эти красные предпочитают смерть.

Выслушав фельдфебеля, Штубер приказал ему приостановить замуровывание и подойти с рупором к артиллерийской амбразуре.

— Через пять минут мы завалим вас камнями! — кричал Зебольд, коверкая слова. — А еще через полчаса вы в своем бункере задохнетесь! Однако немецкое командование гуманное! Оно предлагает вам сдаться в плен! Предлагает последний раз.

Повторив это дважды, Зебольд решил подождать ответа русских, но вместо него в оставшуюся щель осажденные каким-то образом сумели протолкнуть лимонку, и стоящий на крыше дота фельдфебель лишь на какую-то секунду успел броситься на землю раньше, чем прогремел взрыв. Одним осколком ему пробило свалившуюся пилотку, другим разорвало голенище сапога.

— Не огорчайтесь, мой фельдфебель, — невозмутимо прокомментировал это происшествие Штубер, когда через несколько минут после взрыва Зебольд примчался к нему в окоп. — Русские вас просто-напросто не поняли. О чем они будут горько сожалеть. Обер-лейтенант, — обратился он к Вильке, — замуровать последнюю амбразуру.

— Не хотите поговорить с русскими по телефону? Мои связисты могут подсоединиться к кабелю, что вел к пещерам, которые защищали солдаты взвода прикрытия.

— Я с покойниками не общаюсь, обер-лейтенант, — презрительно процедил Штубер.

Камень, снова камень… Всплески раствора… Все меньше света в отсеке, все гуще и чаднее становится воздух…

Громов поднял автомат и в отчаянии расстрелял по камням весь магазин. Пули рикошетили, с воем уносились куда-то вверх или врезались в стенки амбразуры, не причиняя при этом каменному завалу никакого вреда. Это были выстрелы бессилия. У него еще осталось трое боеспособных солдат (в последнем бою Абдулаев был ранен в плечо и сейчас лежал в санчасти), масса снарядов и патронов, есть даже гранаты… Они находятся в мощном доте. Разве не обидно, что, обладая всем этим, они в конце концов оказались бессильными и обреченными? И самое страшное — что умереть придется не в бою, а вот так, задыхаясь или кончая жизнь самоубийством.

— Даже пострелять не дадут напоследок, — остановился за его спиной Крамарчук. — Измором возьмут, христопродавцы. Удушат в подземелье — и отпевать некому будет.

— Зато склеп идеальный. Лучшего и желать не приходится, — мрачно отреагировал Громов.

— Может, все-таки сдадимся, а? В самом деле, какого черта умирать, да еще вот так, мученически? Только бы нас выпустили отсюда, а там мы еще по дороге в лагерь сбежим.

— Брось, сержант. «Сбежим! По дороге в лагерь!…» Ты же знаешь, что обороны этого дота они нам не простят. И хорошо представляешь себе, что нас ждет. Не говоря уже о бесчестии самого плена.

— Но ведь жалко же подыхать вот так, по-крысьему! Ведь повоевали бы еще! И скольких бы уложили!

— Мы храбро сражались, сержант. Теперь наша задача: так же храбро и мужественно умереть. Ну а то, что они замуровали гарнизон… Именно как зверство этот случай и войдет в историю войны.

— Да что мне до истории, лейтенант?! — почти простонал Крамарчук. — Мне дышать нечем — вот какая история! Понимаешь ли ты это или нет? Сколько мы еще протянем здесь, когда они… ну, полностью?

— Не более часа.

— И все?

— И все.

— Будь она проклята, эта бетонная могила!

— Послушай, Крамарчук, иди к раненым. Там Мария… Когда увидишь, что… Не доводи ее до мучений. Словом, ты понимаешь, что я имею в виду…

— Ну что ж… Теперь — конечно. Теперь только бы не сойти с ума и вовремя пустить себе пулю в лоб.

— Где Каравайный?

— В энергоотсеке. Все еще пытается запустить свой дизель и дать нам свет. Не знаешь, зачем он нужен мертвецам?

— Тогда он святой человек. Однако запускать этот дизель сейчас нельзя. Сожрет весь воздух.

— А что, если натаскать сюда снарядов? И рвануть? Проломить стенку.

— Уже думал об этом. Можно и рвануть. Но это не спасение, а смерть. Погибнуть, конечно, можно и таким образом.

— Что же будем делать?

Громов молча смотрел на амбразуру. Теперь сквозь нее пробивался лишь тоненький лучик света. Последний лучик жизни. Достаточно было одного-двух камней, чтобы раз и навсегда оборвать его. Одного-двух камней…

— Эй, красные! Можете считать свой дот неприступным! — кричал тот же немец, который совсем недавно предлагал им сдаться. — Мы укрепляем его по всем законам фортификации!

— Крамарчук, — вдруг схватил Громов сержанта за рукав. — Быстро в энергоотсек. Принеси лом. Или что-нибудь в этом роде.

— И что? Что тогда?

Громов не стал объяснять ему, сам бросился в коридор и побежал к энергоотсеку. В проходе все еще коптели две керосинки, и лейтенант подумал, что надо бы погасить их — зря съедают кислород. Но тратить на это время не стал. Он забежал на командный пункт, взял со стола трофейный фонарик и через минуту уже был в энергоотсеке.

— Что? — встревоженно спросил его Каравайный, копавшийся при свете керосинки в моторе. — Немцы? Я сейчас. Уже вот-вот…

— Лом нужен, Каравайный, только лом.

Он был голым по пояс. В отсеке, всегда таком влажном и прохладном, теперь становилось душно.

— Что делать, товарищ лейтенант? — спросил он, подавая Громову довольно увесистый лом. — Что им делать?

— Продолжайте ремонтировать. Доту нужен свет, — бросил Андрей уже на ходу.

— Я бы… Но очень трудно дышать…

«Там, в стенке колодца, — щель. Если ее расширить… — пульсировала одна и та же мысль. — Там струя воздуха. Я помню. И если щель расширить, — думал он уже стоя по пояс в холодной, почти ледяной воде и загоняя острый конец лома в трещину, — если ее расширить, то мы сможем продержаться еще несколько суток…»

Громов долбил и долбил, однако никакой струйки воздуха почему-то не ощущал. А ведь тогда он явственно почувствовал ее. Она была. Почему же сейчас?… Неужели после очередного обстрела щель сузилась настолько, что?…

Но все же в колодце дышать стало несколько легче. Возможно, здесь существовал еще какой-то свой автономный запас кислорода. Должен был существовать.

— Командир? Ты здесь? — послышалось сверху. И в колодец свесилась голова Крамарчука. — Что там?…

— Щель. Была щель. Как Мария, раненые?

— Плачет Мария. Раненым плохо. Они первыми не выдержат.

— Да, первыми… — словно во сне повторил Громов. И, в очередной раз вогнав лом в трещину, вдруг ощутил, что он вошел в мягкую породу, словно в кучу щебенки.

— Есть, Крамарчук! Щель!

— Дай лом. Теперь я…

— Подожди, сейчас. — Он яростно ударил еще несколько раз, вогнал железо поглубже, расшатал и наконец почувствовал, что в лицо повеяло холодком. Легко-легко. Совсем слабая струйка.

— Я со свежими силами.

— Чуешь, сержант? Чуешь? Воздух!

— Что-то ощущается, — еле слышно отозвался Крамарчук.

— Быстро за гранатами! Нужно заложить и рвануть.

— Нужно, — согласился сержант уже чуть-чуть громче и увереннее. — Я мигом! Но если меня долго не будет…

— Понял, Крамарчук, понял!

Вода леденила ноги. Лейтенант уже не чувствовал их. Но зато щель становилась все шире и шире, а струя воздуха все ощутимее. Значит, и там, в отсеках, дышать становится легче. Впрочем, доходит ли туда воздух? Должен. Мария… Господи, хотя бы она продержалась еще несколько минут! А раненые?… «Несколько минут… Несколько минут…» — как заклинание, повторял он, все раздалбывая и раздалбывая щель.

По ту сторону стенки была пустота. Лом несколько раз вырывался из ослабевших рук и уходил в расщелину. Громов еле успевал поймать его за самый кончик. Вслед за ломом туда, в пустоту, уходила и вода. Но сейчас Андрея это уже не волновало. Запас воды в доте есть. Родник сохранится… Сначала доту нужно вернуть жизнь.

— Лейтенант! Бери! И веревка. Два куска.

— Молодец, сержант. Ну, гусары-кавалергарды!… — вспомнились вдруг словечки комбата.

Громов затолкал в щель одну гранату. Вошла! Божественно. Подсказал бы кто-нибудь, как ее взорвать.

— Держи веревку.

— Отойди, сержант, — Громов выбрался из колодца, взял другую гранату и, подсвечивая себе фонариком, несколько раз вогнал ее в разлом. Вырвать чеку — и в разлом. Вырвать чеку — и…

— Крамарчук, за выступ!

Он и вырвал чеку так, словно тренировался. Раз, два, три… Еле успел откатиться от края колодца, как в нем рвануло, и хотя осколки камня и металла в основном вобрал в себя колодец, но все же часть их вырвалась наружу, и откуда-то с потолка на голову Громову упал кусок бетона, очевидно, отвисшего после взрыва снаряда.

— Что, лейтенант?! — бросился к нему Крамарчук, увидев, что тот потерял сознание. Подтянул его к колодцу, нагнулся и плеснул в лицо водой.

— Что за выстрел? Кто стрелял? — первое, что спросил Громов, придя в себя и откашливаясь от идущих из колодца дыма и гари. Нет, он не бредил, в доте действительно прозвучал выстрел.

— Полежи, я сейчас… Узнаю… Слышишь, дышать уже намного легче стало.

— Нам легче. А в отсеках?

— Отлежись. Молчи.

— Порядок. Лежу. Дай еще одну гранату.

На рассвете Орест Гордаш извлек из сена, которым были притрушены нары, своего «Обреченного», нащупал стеклышко и, усевшись напротив зарешеченного окна, принялся за резьбу. На куске липовой древесины еще только вырисовывались контуры тела — головы, мускулистых плеч, ног, — однако мысленно скульптор уже четко видел свое творение: «Обреченный» должен быть опутан веревками. Но мощное тело его, напрягаясь, пытается избавиться от пут. Это последняя попытка бунта человека, стоящего под виселицей, в которую превращен обтесанный ствол дерева со срезанной кроной.

«Господи, почему мне не пришло в голову вырезать такого “Обреченного” раньше, еще до войны? Сколько я бился, пытаясь подыскать подходящий образ. Но каждый раз вновь и вновь принимался вырезать Марию. Телом он мог быть немного похожим на “Давида” Микеланджело. Или на его “Вакха”, — взволнованно размышлял Гордаш, размеренно соскабливая и соскабливая податливое древесное волокно липы уже основательно притупившимся осколком бутылочного горлышка. — А теперь что ж… Если уж Ты не послал мне раньше этот сюжет — ниспошли хотя бы плохонький резец. Хоть какой-нибудь. Я ведь не гений, чтобы одним только стеклышком…»

— Что ты там мурыжишься? — долетел до него сонный голос Есаулова, чьи нары были рядом с его. — Лучше бы вспомнил напоследок что-нибудь эдакое, если есть что вспомнить.

— Мне нечего вспоминать, — резко отрубил Гордаш. В последние дни, после того, как в камеру к ним начал наведываться этот бывший поручик Розданов, Орест только и слышал от них: «казаки, казачество, расказачили…» И понял, что по существу они сладили. Еще день-другой, и Есаулов согласится служить немцам. Тем более, что Розданов намекал, будто немцы собираются создать охранный казачий батальон. Правда, пеший, что Есаулову, прирожденному кавалеристу, не очень-то нравилось… Словом, он понял, что Есаулов решил сменить камеру тюрьмы на казарму охранного батальона, и начал презирать его. Лично он, Гордаш, служить немцам не собирался. Правда, он и в Красной армии не очень-то наслужился. Но уж пусть извинят: он — скульптор, художник… Убивать — ремесло других. Даже если убийство это праведное, во спасение.

— И все же, на кой черт тебе эта деревяшка? Лучше бы уж подкоп делал, по крайней мере появилась бы надежда сбежать, вырваться на свободу.

— Я и так вырвусь. Разнесу вдрызг эту конуру, но вырвусь. Но я не крот. Мне нужно беречь руки.

— Он бережет руки! — изумился лейтенант Мащук. — Маэстро резца и кисти! Господи, а что мне, сбитому пилоту, беречь? Обожженные крылья, что ли?

— Не об этом нужно думать сейчас, — вмешался младший лейтенант Величан. — Думать нужно о побеге. Очевидно, расстреливать поведут не только нас двоих. Из других камер тоже подберут. Расстреливают у ограды сельского кладбища. Над ямой. Если сыпануть в разные стороны… Хоть один, да спасется.

— Или, по крайней мере, дать им последний бой, — согласился пилот.

Он был сбит над Молдавией во второй день войны, попал в плен, однако очень скоро сбежал из лагеря, уже с территории Румынии. Прошел всю Молдавию, переправился на левый берег Днестра, к своим… Казалось: все, свобода! Вконец измученный, он заявился под вечер в штаб какого-то пехотного полка, располагавшегося в приднестровской деревне. Там ему на удивление быстро поверили, через радиста из штаба армии успели сообщить о появлении сбитого пилота в штаб авиаполка. Беспредельно уставший, но счастливый, летчик напросился в дом какой-то старушки, устроил себе баньку и решил отоспаться.

Под утро ему снился вещий сон: гитлеровцы окружают его в крестьянской хате. Он отстреливается последними патронами, но петля смерти затягивается все туже и туже. Уже проснувшись, Мащук несколько минут лежал с закрытыми глазами и, слыша выстрелы, блаженно улыбался: это всего лишь сон. Почему-то очень быстро вспомнилось тогда, что он уже на левом берегу, среди своих, а на соседней улице — штаб полка, возле которого утром его подберет уезжающая в тыл машина. В чувство его привел страдальческий крик хозяйки: «Йой, утикай, сынку, нимци!…»

Да только убегать уже было поздно. Переправившиеся на рассвете десантники, которые должны были захватить плацдарм на левом берегу Днестра, уже вбегали во двор.

Рассказ Мащука о том, как он снова попал в плен, Гордаш слышал уже много раз. Не в силах простить себе того, что он «проспал свою офицерскую честь», лейтенант все казнил и казнил себя этими рассказами. Его уже выводили на расстрел, но в последнюю минуту в лагере появился какой-то эсэсовец, который, узнав, что должны казнить летчика, приказал отсрочить казнь на семь суток. Этого времени лейтенанту должно было хватить, чтобы решиться перейти на службу в люфтваффе.

— Может, и попробуйте. И кто-то спасется. Только не я, — Гордаш проговорил это без отчаяния, без страха, голосом человека, окончательно смирившегося со своей обреченностью.

— Потому что ты уже похоронил себя, — снова заговорил Мащук. — Ты себя уже похоронил, а мы все еще живы.

— И не так чтобы слишком уж долго тебе осталось жить, — заметил Есаулов. — Помнится, четвертые сутки сгинули из семи, отмеренных тебе оберштурмфюрером Штубером.

— Розданов, Штубер… Очень быстро ты заучил их фамилии. А как же: приглянулся их компании. Казак, видишь ли. Нет у нас казаков! Есть пролетариат. Сельский пролетариат. А казачье — это, считай, сплошь кулачье.

— Отпусти гашетку, идиот: ты уже все выстрелял. Все, чем тебя зарядили.

Услышав это, Гордаш насторожился. Он понял: завтра Розданов или этот самый Штубер добьются своего. Гордаш не осуждал Есаулова. Это даже не предательство: так, животное спасение жизни. «Он-то еще может как-то спасти ее, мне даже не предлагают, — мрачно размышлял Орест. — А если так… Что мне до Мащука, Есаулова? Все, что с ними случится, что случится в этом лагере, на этой земле — будет происходить уже без меня, в ином мире».

«Потому что ты уже похоронил себя, — громыхало у него в висках. — А мы еще живы. Ты уже… похоронил себя…»

Пленные еще долго говорили о чем-то своем, спорили, возмущались, взывали к судьбе. Однако Гордаш уже не обращал на них внимания. Иногда он просто-напросто не слышал их. У него в руках кусок древесины молодой липы. Плотникам, которым было приказано срочно переоборудовать это старинное, казарменного типа здание в тюрьму, не хватило березовых и кленовых досок. Вот они и свалили прямо здесь, в парке, несколько молодых лип, распилив их потом на доски.

Завершив работу, они старательно убрали после себя, но этот кусок липы каким-то чудом завалялся под нарами. Плотники не тронули его, словно предчувствовали, что одним из первых, кто попадет в эту камеру, будет резчик по дереву, скульптор.

Глаза Ореста слезились, и все тело его время от времени пронизывала дрожь, сдерживать которую становилось все труднее, ибо порождалась она не столько утренней прохладой, сколько истощением и болью, которые вот уже много дней подтачивали и разрушали его могучий, жаждущий жизни организм. Гордаш не верил, что отыщется сила, способная остановить это разрушение. Однако чем больше убеждался в этом, тем старательнее не то что вырезал — пестовал каждую линию, мышцу, каждую жилку своего «Обреченного».

Так, со стекляшкой и куском древесины в руках, он вдруг уснул, не расслышав, как дверь камеры отворилась и вошли два немецких офицера в сопровождении полицая. Проснулся лишь тогда, когда один из офицеров носком сапога приподнял его руку, чтобы лучше разглядеть зажатую в ней вещицу.

Все еще сидя на полу, пленный растерянно уставился на эсэсовца, но очень быстро опомнился и, отдернув руку, прижал «Обреченного» к груди: чужеземцу не должно быть дела до того, что он вырезал этой, может быть, последней своей ночью. Теперь Гордаш жалел, что не успел, как обычно под утро, спрятать статуэтку под нары. Больше всего он боялся в эти дни, чтобы «Обреченный» не исчез вместе с ним. Он уже взял слово со своих сокамерников, что когда его уведут на казнь, они будут передавать статуэтку друг другу, авось кому-нибудь удастся выбросить «Обреченного» в кювет, где его подберет какой-нибудь мальчишка. Подберет и сохранит.

— Ты вырезал это здесь? — спросил эсэсовец почти на чистом русском.

— Мы обыскивали его, когда переводили сюда из лагеря, — поспешил заверить полицай, очевидно начальник тюрьмы.

Но эсэсовец никак не отреагировал на это объяснение. Сейчас его интересовало не состояние дисциплины, а нечто другое.

— Я спрашиваю: ты создал это здесь, в камере? Или, может быть, принес с собой?

— Где же еще? — прогрохотал своим осипшим басом Гордаш.

— С офицером нужно говорить стоя, — напомнил эсэсовец. — До тех пор, пока идет война и ты числишься ее рядовым или ее пленным, с любым офицером нужно говорить только стоя.

Орест взглянул на нары. Никто из заключенных, лежавших на них, даже не поднял головы. Но это не от безразличия — от страха. Замерли, закрыв глаза, и молятся.

— Я не солдат, я семинарист. Приказывай кому-нибудь другому.

— Он действительно учился в семинарии, мы выяснили, господин офицер, — снова вмешался полицай. — Но форма-то на нем солдатская. Значит, успели одеть, хотя и не постригли. Это мы его уже здесь обезволосили.

Офицер что-то проворчал по-немецки, вырвал из рук Гордаша «Обреченного», долго рассматривал, поднеся его к окну, к солнечному свету.

— Давно увлекаешься этим?

Орест не ответил. Разве не все равно, когда именно созрело в нем это ремесло. Его, семейное… Страшно, что не сегодня завтра оно умрет вместе с ним.

— Отвечай, дурак, когда тебя спрашивает немецкий офицер, — пробубнил полицай.

— Я ведь не спрашиваю, кто и зачем оставил тебя в немецком тылу и кто руководитель диверсионной группы, в которую ты входишь? — предельно вежливо заметил эсэсовец. — Речь идет всего лишь об искусстве.

Еще раз внимательно осмотрел «Обреченного» и бросил его Гордашу.

— Да он с детства этой дурью мается, — снова заговорил полицай, видя, что Гордаш так и не собрался с духом для объяснений. — Отец, дед и прадед его были художниками, ну, богомазами, по-нашенски. Церкви, соборы, монастырские стены расписывали, иконы обновляли.

— Вот как? — впервые оглянулся на полицая эсэсовец. — Они были известными в этих краях мастерами? Вы лично знали их?

— Деда немного знал. Он в нашем селе церковь обновлял. Как только обновил, коммунисты ее тут же и взорвали! — расхохотался. — Дали закончить работу, даже откуда-то из района или области приезжали — полюбоваться, работу похвалить. А потом ночью саперов прислали. Ну, те ее аккуратненько… Какой с них, коммунистов-нехристей, спрос?

— Значит, ты перенимал науку отца? А для того чтобы получше освоить иконопись, подался в семинарию? Там изучал Библию, знакомился с работами лучших мастеров-иконописцев мира: Джорджоне, Рафаэля Санти, Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти? Я никого не забыл, ничего не напутал?

— Все точно, — вдруг довольно добродушно подтвердил Гордаш и только теперь, наконец, поднялся.

Увидев этого гороподобного исполина во весь его рост, оберштурмфюрер удивленно отступил назад и, пораженный, осматривал его, словно перед ним возникла еще одна скульптура, вполне достойная резца великого Леонардо.

— Наконец-то я слышу здравый голос мастера. Правда, мне нечасто приходилось бывать в залах Дрезденской картинной галереи, но все же кое-какое представление о живописи и скульптуре итальянских и нидерландских мастеров эпохи Возрождения получил. Этого не расстреливать, — уже другим, резким тоном обратился к полицаю. — Пока что. Скульптор тем и отличается от любого смертного, что прежде чем умереть, должен позаботиться о своем бессмертии. Поэтому грех убивать мастера, не закончившего свою работу. Возможно, это единственное, что на войне действительно стоит считать грехом. Или, может, я ошибаюсь, а, местный Микеланджело? Кто там у вас в списке первый, полицай?

— Стефан Рануш, — развернул тот свою бумажку. — Выходи.

— Расстреливать будем по одному, — вздохнул Штубер, наблюдая, как молча, медленно идет к двери седоволосый крестьянин. — А что поделаешь? Кто-то из них наверняка знает что-либо о подпольщиках, диверсантах или просто оставшихся в тылу коммунистах. Значит, не выдержит и скажет. Жестокая реальность войны.

Оберштурмфюрер еще раз внимательно всмотрелся в заметно исхудавшее, слишком рано подернутое едва наметившимися морщинами лицо скульптора, и в глазах его вспыхнул хищный огонек какой-то, пока что только ему одному ведомой, идеи.

— Да, ничего не поделаешь… А этого не трогать, — напомнил полицаю и офицеру, коменданту лагеря, за все это время так и не проронившему ни слова.

Крамарчук, пошатываясь, побрел в темноту подземелья, а Громов, немножко отлежавшись, снова спустился в колодец. Голова гудела. Волосы слиплись от крови. Он промыл голову водой и одну из гранат засунул в расщелину, загнав ее чуть-чуть наискосок, чтобы от взрыва другой гранаты она не вылетела в пустоту.

Опять взрыв. Опять дым, гарь, чадная пыль… Но зато на этот раз наружу осколки почти не вырвались. Все вобрали в себя стены. Пролом оказался таким большим, что вода буквально хлынула в него, и, спустившись через несколько минут в колодец, Громов уже ощутил ее только на скользком дне, между грудами щебенки. «Почему я не позаботился о запасном выходе раньше? — корил себя лейтенант. — Можно было испытать этот путь, сохранив колодец. И почему его не предусмотрели военные инженеры?» Впрочем, вопросов в связи с устройством «Беркута» возникало много. Только задавать их некому.

Пошарив под осколками камня, Андрей нашел лом и снова принялся расширять щель. Наконец луч фонарика осветил такой пролом, в который лейтенант довольно легко мог протиснуться. Еще не веря в удачу, Громов начал прощупывать лучом таинственный потусторонний мир. В общем-то, ему открылась всего лишь небольшая пустота, что-то в виде сталактитовой пещеры. Но в конце ее обнадеживающе чернел еще какой-то коридор.

«А вдруг за ним — другая, более широкая пещера? — с волнением подумал он, всматриваясь в черноту прохода. — И оттуда можно пробиться дальше? А если нет?» — Андрей с болью проглотил сухой горьковатый комок, застрявший было в горле, и постарался поглубже вдохнуть влажный, отдающий плесенью воздух. Сейчас он с ужасом подумал о том, что последует за этим «если нет». «Молись удаче, Громов, — сказал он себе. — Своей солдатской фортуне молись».

Он уже был наслышан о местных пещерах, пустотах, о целых подземных дворцах, которые исследовались отрядами добровольцев-спелеологов. Но если дальше пещеры действительно нет? Что тогда? Тогда нужно продержаться в доте еще двое-трое суток, пока фашисты не уйдут от него. И попытаться пробиться через артиллерийскую амбразуру или через дверь.

Как бы там ни было, у них появился кое-какой шанс на спасение, появилась надежда. Главное — не задохнуться. О, Господи, как же не хочется возвращаться в этот дот! Да, кто же там стрелял? Неужели?! Нет, не может быть… Мария не могла этого сделать. Мария не могла!

Нужно перенести ее сюда, к колодцу, решил он, выбираясь наружу. И раненых тоже. Всех.

На развилке, откуда ход сообщения вел к пулеметной точке, луч фонарика одну за другой выхватил две фигуры.

— Помоги, лейтенант!

Крамарчук! Сам уже обессилевший, он все же нес на спине Марию. Санинструктор была без сознания.

Вдвоем они быстро донесли ее до колодца. Громов сразу же спустился в него и несколько раз плеснул Марии водой в лицо.

— Подвинь ее поближе к колодцу, здесь больше воздуха, — попросил он Крамарчука. А когда сержант сделал это, спросил: — Где Каравайный? Нужно побыстрее перенести сюда раненых.

— Поздно, лейтенант.

— Не понял.

— В «Беркуте» нет больше раненых.

— Яснее, сержант, яснее!

— Мария сумела подползти поближе к вентиляционной трубе. Оттуда поступало немножко воздуха. А раненые подползти не сумели. К тому же потеряли много крови.

— Что, Абдулаев тоже?

— Все.

— Это он стрелял? Нет? Тогда кто, кто?! Кравчук? Газарян? — Лейтенант допытывался об этом с такой страстью, словно для него действительно было крайне важно узнать, кто осмелился уйти из жизни этим путем, упредив мученическую смерть.

— Я сейчас, комендант.

— Возьми фонарик. Захвати гранаты.

Когда Крамарчук ушел, Громов еще раз плеснул Марии в лицо, похлопал ее по щекам, а услышав тихий сдавленный стон, погладил по щеке и нежно, словно боясь разбудить, поцеловал в губы.

— Несколько минут… Продержись, милая. Несколько минут, и все будет хорошо…

Осторожно, боясь поранить, он стащил Марию в колодец и усадил, прислонив ее к стене напротив пролома.

— Абдулаев, Абдулаев… — тихо прошептала она. — Не оставляй их. Я… я сейчас.

«С этими словами она ушла из отсека, — понял Громов. Искать его, Громова, искать Крамарчука… струйку воздуха».

— Он с ранеными, — сказал Громов. — Посиди здесь. Я скоро вернусь.

— Ты, Андрей? Где мы? Почему темно? — она коснулась пальцами его лица, и Андрей почувствовал, как к горлу подступил уже иной комок — нежности и жалости.

— Потерпи, милая, потерпи. Я — к раненым… Там беда.

Лейтенант на ощупь добрался до энергоотсека и позвал Каравайного. Ответа не было. Дышать теперь стало легче, но все равно, ступив в отсек, он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Воздух там был тяжелым, угарным.

— Эй, моряк!

— Я уже разведал, — раздался за спиной голос Крамарчука. — Это он стрелял. Не ходи в отсек, лейтенант.

Громов включил фонарик и повел лучом по отсеку. Каравайный лежал за машиной, Андрей увидел только его ноги. Подойти поближе не решился. Да и какой смысл?

— Немного поспешил, — вздохнул Крамарчук. — Зато по-солдатски…

— Дрянные мы с тобой командиры, сержант, — мрачно произнес Громов, принимая из рук Крамарчука автомат. Хотя и не понял, зачем сержант прихватил его. — Не сумели сохранить людей. Грош нам цена.

— Так сложились обстоятельства. Мы-то здесь при чем?

— Обстоятельства… Это не оправдание. Ну да что уж тут? Пробирайся к Марии. Еще бы один фонарик…

— Я прихватил свечу. Попытаемся пробиться через колодец в пещеру?

— Иного пути пока не существует.

Присвечивая себе, Громов добрался до санчасти. Там он подошел к каждому бойцу, осмотрел, мысленно попрощался. Уже уходя, наткнулся на зажатую в руке Абдулаева гранату. Очевидно, боец припас ее на тот крайний случай, когда фашисты ворвутся в дот, да так и умер, боясь расстаться с ней.

Громов разжал пальцы, осторожно забрал гранату. Абдулаеву она больше не нужна. Приказ сражаться до последней возможности касался только живых.

Уходя из командного пункта с четырьмя гранатами, он вдруг услышал зуммер телефона. «Интересуются, живы ли», — понял он. Хотел поднять трубку, но вовремя остановился. Пусть немцы считают их погибшими. Они не должны догадываться, что часть гарнизона все же спаслась от удушья.

Громов уже не помнил, как добрался до колодца. А когда с помощью Крамарчука и Марии пролезал через пролом в стене, то делал это словно во сне.

— Слышишь, сержант, — сказал он уже по ту сторону пролома, теряя сознание, — пока мы живы… Приказ один: сражаться.

— Ясно, командир. Живым приказано сражаться — что здесь неясного?

Очнулся Громов от толчка в грудь.

— Командир, командир, — услышал долетающий откуда-то справа от него, из темноты, голос. И не сразу понял, что он принадлежит Крамарчуку. — Очнись. Надо отползти. Я заложил две гранаты.

— Что? — едва слышно отозвался лейтенант. — Какие гранаты? Где Мария?

— Надо отползти, — порывисто сопел ему на ухо сержант. — Я их тесьмой подорву. А Мария отдышалась. В пещерке она. Ну здесь, рядом, в пещерке.

Огромным усилием воли Громов заставил себя оттолкнуться спиной от влажного известняка и, где поддерживаемый, а где бесцеремонно подталкиваемый Крамарчуком, тоже пополз за выступ.

— Две гранаты, командир. Козырные. Или — или… — почти хрипел над ним Крамарчук. — Но, думаю, прорвемся.

— Где остальные? Остальные бойцы где?

— Какие остальные? Бредишь, что ли? Трое нас осталось. Лучше помолись гранатам. Только бы хорошо рванули, ни любви им, ни передышки.

— Да рванут они. Должны, — бесшабашно как-то ответил Громов, почувствовав наконец, что к нему возвращается сознание, а вместе с ним и уверенность. — Действуй, сержант, действуй. Не тяни.

В голосе лейтенанта вдруг настолько четко зазвучала командирская нотка, что Крамарчук не сдержался и ответил: «Есть!» Хотя субординацию он не очень-то соблюдал даже в первые дни их службы в доте, когда Громов по-настоящему нажимал на дисциплину.

— Только надо за пролом… Здесь нас иссечет.

Громов пролез первым и уже затем помог пробраться Крамарчуку. Теперь Андрей чувствовал себя неловко за то, что на несколько минут умудрился потерять сознание. А ведь не должен был. Физически он в общем-то крепче Крамарчука. Это все ранение в голову… Ранение и удушливые отсеки. Они сделали свое дело.

Слабая струйка воздуха, поддерживавшая их в той, большой пещере, сюда, за пролом, теперь уже почти не доходила. Наверно, мешали вставленные в трещину гранаты. Дышать сразу же стало тяжелее.

— Мария! Где ты?

— Здесь… — то ли вздохнула, то ли простонала медсестра. Но лейтенант так и не понял, откуда исходил этот стон.

— Во спасение души, командир. Отсалютуем напоследок.

Взрыв показался Громову таким мощным, словно взорвались не противопехотки, а двухсоткилограммовая бомба. Вместе с воздушной волной сотни каменных и металлических осколков ударили в выступ, за которым они притаились, в своды их укрытия, смертоносным смерчем пронеслись над головой.

— Живы? — первым опомнился лейтенант, когда пыль и гарь немного развеялись.

— Во спасение души, командир. Мария, ты где?

— Вроде легче… — тихо ответила медсестра. И только теперь Громов понял, что она пряталась чуть дальше от них, в небольшой нише. — …дышать легче. Может, это кажется?

— Сейчас посмотрим, — поднялся Громов. Но как только тронулся с места, сразу ощутил боль в икре левой ноги. «Неужели осколок?! — почти с ужасом подумал он. — Когда ж он успел, сволочь? Да нет, — успокоил себя, — не должен был. Царапина, обычная царапина. Порода здесь на редкость мягкая, не то что в районе дота. Это нас и спасло: осколки почти не рикошетили».

— Погоди, комендант, свечу зажгу.

Однако ждать Громов не мог. Скользя по каменной крошке, он на ощупь пробирался к новому пролому, на который его выводила струя все того же сыроватого, отдающего прелостью, воздуха. Вот и стена. Споткнувшись о камень, лейтенант буквально упал на нее, но успел ухватиться руками за рваные края пролома. И раны-ссадины на пальцах не в счет. Лихорадочно ощупал проход. Узкий, слишком узкий! Вряд ли в него можно будет протиснуться, но все же…

— Что там? — возник у него за плечом Крамарчук.

— Не пройдем. Но дальше вроде посвободнее. А вообще-то нам «везет»: из одного склепа в другой.

— Давай попробую, — взволнованно зашептал на ухо сержант. — Авось проползу. По-змеиному.

— Неплохо бы…

Однако после третьей попытки прорваться через пролом сержант зло выругался и осел у ног лейтенанта.

— Еще бы одну гранату. А лучше бы — лом. Ведь слой-то небольшой: взломать его — и прорвемся. Но лом остался где-то там, позади. Искать надо.

— Может, мне попробовать? — Громов даже не заметил, когда Мария успела подойти к ним.

— Не торопись. Еще неизвестно, что там, за проломом.

— Неизвестно? Значит, нужно узнать, — лейтенанта Мария буквально оттолкнула, Крамарчуку приказала не путаться под ногами и начала осторожно ощупывать пролом.

Мужчины напряженно молчали, ожидая ее решения. Она была потоньше их обоих и, конечно, могла бы разведать, что скрывается за этой стеной спасения.

— Ну что? — не выдержал наконец Крамарчук. Молчание Марии казалось ему пыткой. — Рискнешь?

— Можно попытаться. Только жаль, одежду изорву.

— Ага, на танцы не попадешь. Не в чем будет. Пробуй, красавица, пробуй, платье мы тебе потом подберем.

«Автомат… Где автомат? Нужно попытаться короткими очередями сбить эти выступы», — лихорадочно соображал Громов, понимая, что даже если Мария пройдет через пролом, это проблемы не решает. Они-то останутся по эту сторону. Ну, а думать о том, что, этот пролом ведет в еще одно небольшое намертво закрытое подземелье, что это пролом в никуда, ему просто не хотелось.

— Что там у тебя? Чего застряла? — доносились до него вместе со струей живительного воздуха хриплые слова Крамарчука. — Ага, бедра, говоришь?! Кто ж виноват, что ты такая бедрастая? У меня такая же… была, — с грустью добавил он. — Кормил, кормил, а она только в бедрах и раздавалась.

«Вот трепач!» — с горькой досадой подумал Громов, не терпевший никаких сальностей. Но понимал: для перевоспитания единственного оставшегося в живых, да еще и спасшего тебя солдата этот каменный мешок — место не самое подходящее.

Автомат он нащупал именно в ту минуту, когда услышал радостный крик Марии: «Все! Я здесь!» Уже теряя сознание, он, оказывается, умудрился положить оружие в нишу. Жаль только, что куда-то исчез фонарик.

— Что там, Мария? — спросил он. — Свет видишь?

— Да, что-то такое… Вроде бы сереет… Только далековато отсюда.

— Сможешь пройти туда?

— Скользко здесь. Где-то недалеко родник. Ручеек струится.

«Ничего она там одна не разведает! — понял Андрей. — Слишком много эмоций».

— Крамарчук, нужно вернуться в дот. Найти еще гранаты. Отыскать лом. И прихватить оружие.

— То есть как это — в дот? — растерянно переспросил сержант. — Что, одному вернуться, что ли?

— А нас здесь целый взвод?

— Так что, одному, что ли? — встревоженно переспросил сержант. И только теперь Громов понял, что дело не в лени. Просто Крамарчуку страшновато возвращаться в дот, где в каждом отсеке трупы, кровь… И где все еще можно задохнуться. — Все-таки нас трое… Может, потом, а?

— Ладно, прекратить, — хладнокровно прервал его лейтенант. Даже сейчас он старался ничем не выдавать своего раздражения. — Мария, где ты?

— Здесь я! — по тому, что голос ее прозвучал словно из колодца, Громов понял: подземелье уводит вниз. Значит, все же не вверх, как он ожидал, а вниз. И отошла она уже довольно далеко. Это насторожило Андрея. Однако назад пути нет.

— Стань за ближайший выступ. Порода мягкая, попробую расширить пролом очередями из автомата.

— Я уже за поворотом!

— Все время кричи! Не умолкай. Мы должны знать, где ты и что с тобой. В сторону, сержант. Кстати, приказ вернуться в дот ты обязан был выполнить, не задавая лишних вопросов, немедленно.

— Да я что? Только вместе бы…

Громов еще раз внимательно ощупал пролом и, вставляя в него автомат, начал короткими очередями крошить каменные выступы.

Несколько каменных брызг посекли руку, которой он держал рожок с патронами шмайсера, и, перезаряжая автомат, Громов почувствовал, что она кровоточит. Но, только выстреляв почти весь второй магазин, приказал: «Крамарчук, проверь!» — и, усевшись под стенкой, достал из кармана пакет. Раны, очевидно, были пустяковые. Но зато каждую минуту напоминала о себе нога. И он никак не мог понять: остановилось там кровотечение или все еще продолжается. Не хватало только, чтобы, сидя здесь, он истек кровью.

— Наверно, хватит, лейтенант. Теперь я проползу. Жаль, что нет приклада.

Крамарчук уже был по ту сторону пролома, когда откуда-то издали снова донесся крик Марии:

— Свет, Андрей! Свет!

— Не может быть, — проворчал Громов. — Не может быть, чтобы из этой каменной могилы существовал какой-либо выход.

— Почему не может? — возмутился сержант. — Мария видит свет.

— А потому, что не может быть, чтобы мы вот так, просто, вырвались из этого подземного ада, сержант! — отрубил Громов, с большим трудом протискивая плечи в пролом. — Где Мария? Крамарчук, быстро к ней! Разведай выход! Вдруг там всего-навсего щель.

— Ну-ка, Гордаш, позвольте полюбоваться вашим произведением, — Штубер взял из рук ефрейтора, который сопровождал заключенного, деревянную статуэтку, внимательно осмотрел ее со всех сторон, поставил перед собой на стол. — Работа пока не завершена, я верно понял?

— Какое вам дело до нее? — мрачно басил Гордаш. Огромный, неуклюжий в своей широкой гимнастерке без ремня и порванных галифе, облепленных комьями глины и стеблями сена, он был похож на человека, который только что выбрался из тайного укрытия, где провел по меньшей мере полгода.

— Странный вопрос, красноармеец Гордаш. — Штубер вышел из-за стола, отошел к окну и еще раз осмотрел статуэтку «Обреченного» уже при свете яркого предобеденного солнца. — Произведением искусства имеет право любоваться или по крайней мере оценивать его любой человек. И вообще, как говорят ваши вожди, искусство принадлежит народу, — оберштурмфюрер добродушно улыбнулся. Гордаш заметил именно это: улыбка его была до наивности добродушной. — Я, конечно, мог бы строже оценить вашу работу, найдя в ней немало изъянов. Но понимаю, в каких условиях создавался ваш «Казненный».

— «Обреченный».

— Что? «Обреченный»? Пардон, не всмотрелся в музейную этикетку. Да, вы правы: так будет точнее — «Обреченный». Так вот, я понимаю, в каких условиях и каким инструментом вы создавали это свое произведение. Узнав, чем вы — тоже, кстати, обреченный на казнь, не буду скрывать этого, — занимаетесь в камере, я как человек, любящий искусство, долго думал, каким бы образом помочь вам.

— Помочь?

— Сразу предупреждаю: спасти от уготованного вам расстрела я не смогу. Оказавшись в нашем тылу, вы, вместо того чтобы сдаться властям, сколотили группу партизан, вооружились пулеметом и продолжали нападать на наших солдат и наши обозы. Однако мы уклонились от темы. Я решил помочь вам и в то же время провести уникальный эксперимент, к которому не прибегал еще ни один человек в мире. Посмотрите, что я достал специально для вас. Подойдите к столу.

Когда Гордаш приблизился на несколько шагов, Штубер достал со стоящего в углу сейфа газетный сверток, развернул его и положил на стол.

Взглянув на то, что лежало на газете, пленный отшатнулся.

— Да, это кость! — подтвердил Штубер. — Обычная, человеческая. Я консультировался со специалистом. Она, конечно, не столь податлива, как древесина липы, однако вполне подойдет для работы.

Гордаш еще раз присмотрелся к кости. Она казалась еще довольно свежей. Орест затруднялся определить, какой части тела она принадлежала, но не это интересовало его сейчас. Неужели эсэсовец заставит его вырезать что-либо из человеческой кости? Зачем это ему?

— Логика очень проста, — словно бы вычитал его сомнения и страхи Штубер. — Зачем воплощать образ человека в дереве, глине или камне, если рядом, в буквальном смысле у нас под ногами, столько прекрасного поистине человеческого материала? Причем с каждым днем его становится все больше. Сын человеческий, вырезанный из кости человеческой, — разве это не апофеоз реализма?

— Это что, действительно человеческая?

— Я же честно признался, что провожу своеобразный эксперимент. Так неужели стану обманывать вас и самого себя? Для чистоты эксперимента я даже приказал изъять эту кость именно из трупа повешенного. Помня, что ваш «Обреченный», как вы его называете, стоит под виселицей. Мне хотелось бы, чтобы вы повторили его, сделали, так сказать, копию, только уже из кости. Берите, берите, не смущайтесь.

Гордаш протянул было руки к свертку, но тут же отдернул их и нервно потер о гимнастерку, словно уже сейчас пытался отмыть-оттереть от прикосновения к этому страшному материалу.

— Я верю, что вы настоящий скульптор. По призванию. И кто знает, возможно, здесь, над этой… как называется ваша река? Ах да, Днестр. Так вот, здесь, над Днестром, я открою славянского Микеланджело. Но даже если вам и не удастся сравниться с несравненным итальянцем, все равно это будет неподражаемое произведение. Вдумайтесь: фигурка обреченного, вырезанная обреченным в камере смертников из кости бывшего обреченного. Не спешите, не спешите отказываться! — впервые повысил голос Штубер. — Прежде чем говорить «нет», вдумайтесь в то, что я сказал. Ибо потом миллионы людей, пришедших посмотреть на вашу работу в музей Берлина, Дрездена или Киева, будут точно так же задумываться над глубоким философским смыслом, заложенным в саму идею создания этого своеобразного шедевра. Фигурка обреченного, вырезанная обреченным в камере смертников из кости обреченного! Да такое произведение просто-напросто обречено на славу и вечность. Вы можете вспомнить нечто подобное в мировом искусстве? Так можете или нет?!

— Нет, — выдавил из пересохшего горла Гордаш. — Такого не было. Я бы знал, если бы…

— И я бы знал. Это было бы описано во многих пособиях по искусству. Следовательно, пока что до этого еще никто не додумывался. Я дарю вам не просто идею, я дарю вам бессмертие, которое не способен подарить даже Господь Бог. Уверен, что эта работа, как беспрецедентная, обойдет с выставками все музеи мира. Лучшие музеи. Которые будут почитать за честь видеть у себя «Обреченного» работы знаменитого подольского мастера Гордаша.

Штубер открыл стол, достал из него маленький сверточек и бросил рядом с костью.

— Здесь три резца разной конфигурации. Все, что удалось раздобыть в этом захолустном городке. Если понадобятся еще какие-то инструменты: напильник, ножовка… — сообщите коменданту лагеря. Добудем все необходимое. Кроме того, в течение двух недель никого из вашей камеры казнить не будем, чтобы не травмировать вас.

— Я христианин. Учился в семинарии. Я не могу… из человеческой кости, — проговорил Гордаш, не отводя взгляда от открывшихся ему резцов, сам вид которых действовал на него привораживающе.

— Сможешь. Если хочешь продлить жизнь своим товарищам и свою собственную — сможешь.

Гордаш взял резцы, сжал в руке один из них и свирепо взглянул на оберштурмфюрера.

— Разве что из твоих костей, — почти шепотом проворочал пленный.

Однако Штубер расслышал. Он холодно смерил великана с ног до головы, положил руку на кобуру.

— Кому принадлежала кость, из которой вырезан «Обреченный» — уточнять музеи не будут, — процедил он. — Для искусства это особого значения не имеет.

Гордаш положил резец к двум другим, снова завернул их в бумагу и сунул в карман. В свою очередь Штубер сгреб газету, в которой лежала кость, ткнул ему в руки, а сверху положил «Обреченного».

— Ефрейтор, увести! — приказал по-немецки. А когда Гордаш ступил за порог, крикнул вслед ему по-русски: — Мастер должен заботиться не о собственной жизни, а о жизни своих творений! Только тогда он настоящий мастер! Я обещаю сохранить имя творца этой скульптуры. Чего еще желать тебе, обреченному?!

Около часа, раздирая одежду, разбивая в кровь локти и колени, выползали они лисьим лазом, как назвала его Мария, из карстовой пещеры. И когда наконец увидели над головой небо, то уже не в силах были даже обрадоваться ему.

Впрочем, видеть могли пока лишь небольшую полоску неба — ровно столько, сколько позволило глубокое каменистое ущелье, в котором они оказались. И поскольку равнинного выхода из этого ущелья не было, то оно скорее напоминало провал или воронку от упавшего здесь тысячу лет назад метеорита.

Склоны этой воронки оказались крутыми, почти отвесными, и лишь серые камни-валуны, которыми они были усыпаны, позволяли выкарабкаться из нее без альпинистского снаряжения.

— Погибельная какая-то дыра, командир, — уловил его настроение Крамарчук. — Посмотри на склоны: ни одного кустика.

— Все в норме, — устало ответил Громов, чуть приподнимая голову и отыскивая взглядом медсестру. — К черту кустики! Главное, что мы опять на этом свете. Пока что отдыхать. Но прислушиваться.

И только тогда радостно улыбнулся: «Неужели действительно спасены?!»

Сшитая из шинельного сукна уже в доте, юбка Марии выглядела намного приличней, чем их изорванные брюки. Но нужно было видеть еще и ее ничем не защищенные ноги. Это были две сплошные кровоточащие раны, и странно, что ни там, в лисьем лазу, ни уже здесь, на этих холодных безжизненных камнях, Андрей не услышал от медсестры ни стона, ни жалобы.

Девушка лежала на спине так, что голова ее свешивалась с невысокого плоского валуна, а четко очерченная налитая грудь казалась непомерно выпуклой, словно Мария хотела во что бы то ни стало дотянуться ею до первых, падающих где-то на метр выше, лучей невидимого солнца. Громов старался смотреть на грудь медсестры, чтобы не видеть ее ног. Впрочем, разглядывать ее сейчас, такую измученную, было с его стороны подло — он это тоже понимал.

Несколько минут Андрей лежал молча, закрыв глаза. При этом он очень чутко прислушивался к каждому доносившемуся из-за пределов этого затерянного мира звуку. Больше всего он боялся сейчас услышать человеческую речь: немецкую, румынскую, даже русскую. Кто бы из врагов не обнаружил их — они по существу оказывались беззащитными. Любой обозник мог перестрелять их здесь, между камнями, как в тире. Промахи только подзадоривали бы его.

Однако речи не прозвучало. Беглецов томила своей затаенностью настоянная на камнях и сосняке замшелая первородная тишина.

Отлежавшись, лейтенант, ни слова не говоря, поднялся, забросил за спину автомат и по заранее примеченной расщелине начал взбираться наверх. Увидев это, Крамарчук тоже поднялся, но последовать за командиром у него уже не хватило сил. Вот если бы лейтенант приказал…

Их ущелье оказалось посреди небольшого ельника. Вся земля вокруг была усеяна такими же камнями, как и склоны ущелья, только здесь они были помельче и все до единого присыпаны, словно замаскированы, многолетним слоем хвои.

Пробравшись через заросли, Громов внимательно осмотрел простиравшуюся перед ним небольшую равнину, отделявшую ельник от леса. Местность показалась ему знакомой. Да, вон и тропинка, которой еще совсем недавно они с Кожухарем шли от батальонного дота к своему «Беркуту». Мог ли он предположить тогда, что вернется к ней вот так, почти что с того света?

— Что тут слышно, комендант? — появился возле него Крамарчук.

— Знакомая тропинка, узнаешь?

— Пока нет.

— Слева, в километре отсюда, дот комбата. Справа, где-то вон там, должен быть обрыв. За ним, внизу, наш «Беркут».

— Значит, ушли мы совсем недалеко. А под землей казалось, что вынырнем возле Днепра. Надо уходить отсюда подальше, командир, пока нас не выловили. Фашисты будут осматривать каждый куст.

— По всей вероятности, они уже сделали это.

— Все равно подальше.

— Где медсестра?

— Вместе выползли. Прихватила бы она с собой сумку с медикаментами, мы бы хоть раны ей перевязали.

Громов достал из кармана так и не использованный им пакет и ткнул в руку сержанту.

— Отнеси. И осмотри местность по ту сторону ущелья.

— Есть, комендант.

Это его «комендант» уже начинало раздражать Громова, но запретить называть себя так он не решался. В конце концов, Крамарчук и Мария — последние, кто помнил, что еще несколько часов назад он действительно был комендантом. И в этом обращении Крамарчука, наверно, было что-то и от обжигающей болью памяти, и от преданности, и от солдатского братства. Хотя раньше, в доте, он называл его в основном командиром.

«Мотоциклы?! Точно. И еще… Грузовик? Нет, кажется, легковая».

Лихорадочно проверив автомат, Громов заполз в заросли и поднялся на небольшой увенчанный тремя густыми елями, холм. Лучшего места для обороны, чем этот холм, здесь не найти — это он сразу понял. Да только долго ли продержишься, если на троих — один рожок к шмайсеру и пистолет с двумя обоймами? К сожалению, из-под елей не видно было ни мотоциклов, ни машины, хотя они проходили где-то рядышком. Неужели собираются окружать рощицу? Что они, сквозь землю видели, как трое выбирались из дота?! Разве что солдаты, окружавшие дот (не могли же немцы так сразу оставить его без присмотра), услышали подземный взрыв и догадались, в чем дело. Теперь этот самый Штубер кружит возле дота, выискивая спасшихся.

Ага, вот и они. Хорошо, что он не сменил позицию. В данном случае ему помогла собственная нерасторопность. Мотоцикл, легковушка, еще два мотоцикла… Нет, таким «королевским парадом» на прочесывание местности немцы не выедут.

— Комендант, — услышал он растерянный голос Крамарчука. — Где ты? Немцы!

— Вижу, — негромко ответил Андрей. — Возвращайся к медсестре. Ждите меня в ущелье.

Но через минуту и сержант, и медсестра уже были рядом с ним. Тем временем, поравнявшись с ельником, первый мотоцикл неожиданно свернул направо и, проехав метров двести, остановился. За ним последовала машина. «Там обрыв, — понял Громов. — Под ним — “Беркут”. Отсюда, с этой линии, генерал, которого они охраняют, сможет прекрасно видеть в бинокль все три дота с их секторами обстрела, позиционными преимуществами и недостатками. Но зачем это ему? Ведь фронт уже далеко».

Многое бы он отдал, чтобы иметь сейчас бинокль и присмотреться к тем троим, что остановились на краю обрыва. Впрочем, двое держались чуть в сторонке. Подчеркнуто не мешая старшему. О чем они там говорят? Очевидно, изволивший прибыть сюда генерал считается специалистом по фортификации. И вслед за этим общим осмотром он пожелает побывать в одном из дотов. Доставить бы такого языка через линию фронта!

— Ты видишь, командир, — взволнованно прошептал Крамарчук, — как они разгуливают? Генерала по лесу возят. Где же наши? Заметил, даже стрельбы не слышно?

— Придет время — выясним, сержант.

Осмотр длился недолго. Офицеры сели в машину, мотоциклисты мигом развернулись, и вскоре вся колонна скрылась в долине, по которой, как вспомнил лейтенант, проходила дорога, ведущая в город. А еще где-то здесь, недалеко, он чуть было не попал в лапы десантников из дивизии «Бранденбург».

— Но если наши уже далеко, что тогда будем делать мы? Идти по тылам сотни километров до своих? Так ведь не пройдем. Через фронт не пробьешься. Или переждать, пока уляжется? Как тебе это предложение?

— Переждать не выйдет, сержант, — властно улыбнулся Громов, поднимаясь, чтобы лучше осмотреть окрестности. Ели маскировали его. Лучшего наблюдательного пункта здесь не найти.

— А что, присоседиться к какой-нибудь молодке… Одобряешь, доктор Мария?

— Ты видел эту машину? Будь у нас еще один автомат, пару магазинов с патронами и хотя бы одна граната… Думаешь, мы не дали бы им бой? Не сбили с них спесь? Не поубавили наглости? Но у нас ведь будут и автомат, и патроны. И за гранатами дело не станет.

Громов взглянул на сержанта, на поникшую Марию и ощупал пальцами небритое, осунувшееся лицо. Еще несколько минут назад он думал только об одном: как спасти жизнь себе и своим бойцам. А теперь уже страдал от осознания того, что не может привести себя в порядок.

— Я тоже так думаю. Добывай форму, добывай оружие… И учись воевать. Не маршировать и глотки драть, а воевать. По-настоящему. Только вот… — замялся Крамарчук, — спросить хочу, лейтенант. Я видел тебя в атаке. Слышал, как ты с ними по-немецки. В доте мы потом много говорили о тебе. И все сошлись на том, что ты не простой взводный. Что тебя специально готовили… Ну, чтобы остался в тылу фашистов. Вот как немцы готовили своих бранденбуржцев… — Он умолк и вопросительно посмотрел на лейтенанта.

— Я готовился к этому с детства, сержант. Но не будем уточнять… — Громов вдруг подумал, что легенда, которую Крамарчук вынес из дота, сможет сослужить ему неплохую службу. Не сейчас, конечно, а потом, когда вокруг них соберется еще десяток-другой окруженцев. Растерянных, измученных… Офицер, которого специально подготовили и оставили в тылу, чтобы он собирал окруженцев, освобождал пленных, налаживал партизанскую борьбу… зачем разрушать такую легенду? За таким офицером пойдут. С таким не будут трусить. Обдумав все это, он, неожиданно даже для самого себя, добавил: — А в общем, ты молодец, сержант, что понял это… И поскольку нам с тобой еще воевать и воевать, скажу… меня действительно готовили — и не меня одного, конечно… А потом разбросали по дотам, гарнизонам, частям. Вдоль всей границы…

— Мог бы и не сознаваться, — довольно ухмыльнулся Крамарчук. — Раз уж до сих пор молчал.

— Обстановка, видишь ли, другой была.

— Ну а что сказал — спасибо… Доверяешь, значит. Впрочем, я и так все давно понял. Вспомни Рашковского, командира маневренной роты, — сказал он, уже спускаясь вслед за лейтенантом и Марией с холма. — Я же слышал, как он просил твоего подтверждения. И знаю, что ты дал ему…

— Да, войну люди встречают по-разному. Воевал Рашковский вроде бы неплохо, но, видно, нервы сдали. Захотелось уцелеть. Любой ценой уцелеть. А это уже первая ступень трусости. Которая очень часто становится последней. Кстати, фамилию мою забудь, — воспользовался ситуацией Громов. — Ты, Мария, тоже. Отныне для вас и для всех остальных я буду Беркутом. Как и там, в доте. По крайней мере, так называл меня комбат.

В камере Гордаш коротко рассказал о том, что произошло, положил свертки с костью и резцами на пол, сам уселся рядом и, обхватив голову, замолк. «Мастер должен думать не о собственной жизни, а о жизни своих творений. Только тогда это настоящий мастер».

— Неужели действительно человеческая? — недоверчиво переспросил пилот, наклоняясь над костью.

— А ты не видишь? — ответил Есаулов, поднимая сверток и осматривая его на свету.

— Что тут видеть? До сих пор человеческой в руке не держал. Из могилы выкопали, что ли?

— Черт их знает, — по-стариковски покряхтывая, спустился с нар младший лейтенант Величан. Он был так избит, что трое суток вообще не мог подниматься, да и сейчас еле двигал ногами. — Может, в госпитале взяли. Или где-то в поле нашли. Теперь в полях столько костей, что если бы они могли пускать корни, к следующей весне негде было бы ступить. Ты, монах, за это дело не берись, а кость… она ведь человеческая как-никак. Здесь, в земляном полу, и похороним ее.

Все пятеро заключенных посмотрели сначала на младшего лейтенанта, потом на кость и уже потом, долго, испытывающе — на Гордаша. Решать должен был он. Однако «монах» молчал.

— Может, они в самом деле сдержат свое слово и две недели не будут трогать нас, — пришел ему на помощь Есаулов. — А здесь резцы, — кавалерист настороженно оглянулся на дверь. Охранявшие их полицаи часто подслушивали под дверью. — Можно попытаться сделать подкоп.

— Как только мы его сделаем, так сразу ты нас и заложишь, — парировал Величан. — Ты ведь к ним собрался.

— Не к ним, а спасаться от смерти. Это разные вещи, казаки-станичники, — спокойно заметил Есаулов. — Хотя власть эта ваша — бесовская. Но если будет возможность бежать на свободу, то на кой черт они мне, твои немцы? Казаку, что цыгану — конь да волюшка.

Они все еще спорили, а Орест лег на нары лицом к стене и, сжавшись в огромный неуклюжий ком, лежал там беззвучно и недвижимо, пытаясь хоть на какое-то время забыться, отдохнуть от всего, что приносило ему страшное бытие обреченного пленника.

Так прошло несколько часов. Заключенные вдоволь наспорились, разошлись по своим нарам и постепенно угомонились. Кость все еще лежала на полу, однако Гордаш пытался не вспоминать о ней. Он проклинал лейтенанта всеми известными ему проклятиями, но какая-то неведомая сила все же согнала его с нар и подвела к «материалу» и резцам. Уселся над ними, отрешенно втупился в кость и замер, сдерживая яростное желание схватить ее и хотя бы раз пройтись резцом. Хотя бы раз!

В конце концов не сдержался, взял кость в руки.

— Я вырезал бы из тебя… если бы ты меня простил, — прошептал он, обращаясь к духу того, чья кровь еще недавно омывала эту кость. — Я бы вырезал из тебя «Обреченного», который перед казнью рвет веревки… Чтобы умереть свободным.

— Слушай, Есаулов, отбери у него эту кость, не то он сойдет с ума, — устало попросил пилот.

— Не я давал ее, не мне отбирать. — И тоже смотрел на Гордаша так, словно видел его впервые в жизни.

Однако Орест не обращал на них внимания. Решение должно было зависеть от его мыслей, его убежденности, совести — и посторонних это не касается.

— Пусть бы действительно смотрели на это творение и ужасались. В лучших музеях мира — ужасались. Через много лет после войны. И знали, на что способны люди, растерявшие в себе все человеческое.

— Вот увидите, он вымудрит из этой кости такого же человечка, как из липы, — сказал единственный гражданский среди них, старик-бухгалтер, которого немцы заподозрили в том, что он агент НКВД, оставленный для диверсионной работы. — Чтоб в меня стреляли, я бы не дотронулся до нее.

— Если бы я знал, что из моих костей кто-нибудь нарежет таких человечков, — не так страшно было бы ложиться в яму.

Целый день Гордаш просидел над своим «Обреченным», отстраненный от всего, что происходило в камере, в коридоре тюрьмы, во дворе. Боялся, что под вечер часовой отберет инструменты, однако им всем принесли довольно сносный ужин, каким никогда раньше не кормили, а потом еще повесили на стену вторую керосинку и подсвечник с двумя свечами, приказав работать всю ночь.

Но как только полицай, принесший свечи, закрыл дверь, Орест метнулся под свои нары и принялся разгребать пол тыльной стороной резца. Он знал, что забор проходит всего в метре от стены их тюрьмы и, пробившись под ним, они сразу же оказались бы на свободе. Невольник, который до сих пор покорно и молчаливо нес свой крест обреченного, вдруг ожил в Гордаше, взбунтовался и разрывал кандалы.

На следующий день никого из камеры на допрос не водили и вообще тревожили только тогда, когда приносили еду. Причем мастеру — двойную порцию. А еще, меняясь, часовые приоткрывали дверь камеры, довольно вежливо интересуясь, скоро ли он завершит работу. Им приказано было докладывать. А Гордаш, действительно, с утра до ночи работал над своим творением, в то время как другие заключенные, сменяя друг друга, поспешно делали подкоп, утрамбовывая извлеченную землю под нарами, по углам и вдоль стен.

А через две недели, поздним вечером, когда у «Обреченного» наконец начали зарождаться первые черты изможденного лица, когда на едва зримых мышцах его уже просматривались грубые шрамы веревок, первый заключенный успел протиснуться по подземелью и оказаться на пустыре за оградой.

Но прежде чем и самому раствориться в спасительном мраке вечерней вольницы, Гордаш в последний раз схватил резец и с яростью исковеркал то, над чем так тяжело работал и чему так никогда и не суждено было стать творением искусства.

Дот Шелуденко оказался невзорванным, и Громов решил, что лучшего места для ночлега им не найти. Неподалеку от дота чернели два могильных холма. Один был увенчан грубо сколоченным крестом, на котором висела немецкая каска. На другом не было ничего. Именно под этим холмом, очевидно, и покоились сейчас гарнизон дота и бойцы из группы прикрытия.

Они молча постояли возле могилы, отдавая дань памяти павшим. Громов попытался вспомнить лицо майора Шелуденко, но оно не являлось ему. То есть он вроде бы и вспоминал, но почему-то по частям: усы… морщинистый лоб… густые седоватые брови. А еще… «Петрушка мак зеленый…» Аляповатая шелуденковская присказка. Но мужик вроде был ничего…

«Мужик вроде ничего…» — это все, что, по скупости своей словесной, лейтенант мог сказать сейчас на могиле батальонного, с которым он и виделся всего два-три раза по несколько минут.

— Помянуть бы вас, хлопцы, да нечем, — вздохнул Крамарчук, первым отходя от могилы. — Где-то и наши будут лежать вот так же. Если, конечно, немчура решится распечатать их могилу.

— Вряд ли, — ответил лейтенант. — Они и забетонировали-то нас для острастки. Мол, каждого, кто не сдается, ждет такая же страшная смерть. — А увидев, что Крамарчук направился к доту, крикнул:

— Стоять! Я сказал: стоять!

Тот остановился и непонимающе посмотрел на лейтенанта.

— Ты же видишь: не тронули. Значит, могли заминировать. Чтобы окруженцы не воспользовались. Лучше я сам осмотрю осторожно. А вы пока пройдитесь. Любое оружие, патроны, гранаты, штыки — все сюда, все может пригодиться. Да и ты, сержант, без оружия как-то не смотришься.

— Только осторожно, командир.

Крамарчук ушел, а Мария задержалась.

— Оставь его, Андрей. А вдруг там и вправду мина? Лучше где-нибудь здесь побудем.

— Отойди и подожди меня. Все будет нормально. Вряд ли здесь минировали, это я так, подстраховываюсь.

Внимательно осматривая окоп, Громов осторожно приблизился ко входу и заглянул внутрь. Заходящее солнце едва пробивалось сюда. Несколько снарядов, очевидно, легли возле самых амбразур, и они оказались полузасыпанными.

Постепенно лейтенант обошел все отсеки. Ни тел убитых, ни оружия. Лишь бесконечное множество гильз — на полу, в нишах, на нарах. В одной из ниш он нашел чудом уцелевшую керосиновую лампу. Зажег ее и снова заглянул в спальный отсек. Там все было перевернуто и разгромлено. На полу валялось несколько обгоревших, расцвеченных бурыми пятнами одеял. Очевидно, прежде чем ворваться сюда, немцы сначала забросали отсек гранатами. К одеялам Громов не притронулся, опасаясь, как бы под ними не оказалось растерзанного тела. Во всех отсеках дота витал чадный запах пороха, крови и смерти.

Лейтенант нашел две винтовки, но у одной был расщеплен приклад, другая оказалась без затвора. В эту, целую, он вставил затвор и прихватил ее с собой — еще могла пригодиться. Куда более ценным трофеем оказались завалявшиеся в разорванном вещмешке две банки консервов. Была там и черствая, покрытая пылью буханка хлеба. Но взять ее Громов не отважился.

— Пошли отсюда, Мария, — сказал он, буквально выскакивая из дота, — где-то здесь неподалеку было одно тихое местечко. Майор показывал.

— Смотри: там, под глиной, что-то лежит.

Это был ручной пулемет. Упавший рядом снаряд, очевидно, накрыл его взрывной волной вместе с пулеметчиком. Солдата откопали, а оружие его не заметили.

Вдвоем с Марией они очистили пулемет и ленту. Пошарив в глине, Андрей обнаружил еще и колодку с нетронутой лентой.

Неизвестно, что там выудит в лесу Крамарчук, но что искали они дот не зря — это уже ясно. Сержант пытался убедить Громова, что нужно идти к ближайшему селу, попроситься в крайнюю хату или переночевать где-нибудь в сарае. Его тянуло поближе к селу, к жилью, но Громов понимал, что появляться сейчас у любого села без оружия равносильно самоубийству.

— Ты ничего не говоришь, Андрей. Но мне нужно знать. Что теперь будет со мной? Что я должна делать?

— Я думал об этом, Мария, думал. Пока переночуем здесь. Из какого ты села? Извини, забыл.

— Родом? Из Гайдамаковки. Но это далеко отсюда, километров за пятьдесят. А работать пришлось в Брацлавке.

— Значит, ни в одной, ни в другой деревне показываться тебе пока не стоит. Где-нибудь вблизи у тебя есть родственники? Или подруга, знакомая? Возможно, вспомнишь кого-нибудь из лечившихся в вашей больнице.

— То есть ты не хочешь, чтобы я оставалась с вами?

— Тебе нельзя оставаться с нами, Мария. Твоя мобилизация кончилась. Части нет, армия отступила. Ты свой долг выполнила. Все, что будет происходить дальше, это уже не для твоей девичьей судьбы. Тут пошли сугубо мужские «развлечения»: лесные лагеря, засады, облавы…

Облюбованное когда-то майором местечко между валунами посреди ельника осталось нетронутым. Еловые лапы, высохшая трава, обкуренная дымом костров шинель… И ни одной воронки рядом, ни одного следа пуль на камнях. Неужели те, кто прочесывал лес и хоронил убитых, даже не обнаружили этого убежища? Впрочем, на что здесь обращать внимание?

— Нет у меня здесь никого, Андрей, — сказала Мария, когда они оказались у этих валунов.

— Это неправда. Ты работала в этих местах два года. Или я что-то не так понял из твоих рассказов? И не может быть, чтобы ни в одном из сел у тебя не оказалось знакомых.

— Если немцы узнают, что я была медсестрой в доте, они растерзают меня…

— Это понятно. Поэтому я и не хочу, чтобы ты оставалась в городе или в пригородах. Там, за лесом, есть какое-нибудь село?

— Гродничное. Но в этом селе у меня тоже никого нет.

— За ночь должны появиться. Не в Гродничном, так в соседнем, — жестко посоветовал Громов. — А на рассвете я провожу тебя. Постарайся прижиться в селе. Подружиться с хозяевами, соседями. Скажем, что больницу ты оставила вместе с фронтом. Но сейчас вернулась, ищешь работу. Словом, что-нибудь придумаем.

Где-то в глубине леса вдруг разгорелась стрельба. Трехлинеек было немного, три-четыре ствола, и выстрелы их становились все реже и реже. Зато трескотня шмайсеров нарастала.

— Подожди здесь, — сказал Андрей, хватаясь за автомат. — Я сейчас. Видно, немцы прочесывали лес и обнаружили окруженцев.

Он пробился через густой ельник, проскочил довольно большую поляну, но за первыми же кустами наткнулся на Крамарчука.

— Что за стрельба, сержант?

— Километра за два отсюда. Похоже, что наши отходят в глубь леса. Мы им уже ничем не поможем. — В руках у него Громов увидел кавалерийский карабин. Карманы оттопыривались от лимонок. На поясе висел немецкий штык-тесак.

По инерции они еще метров на двести углубились в лес, но стрельба неожиданно затихла. Последнюю точку в этой лесной трагедии, наверно, поставил взрыв гранаты, который они услышали. Очевидно, немецкой.

— Хороший карабин, но всего два патрона, — первым повернул назад Крамарчук. Говорить о том, что произошло в лесу, им сейчас не хотелось. — Правда, разжился на две лимонки.

— Съестного ничего?

Крамарчук молча повертел головой.

— Зато я раздобыл две банки консервов. Последний гостинец майора Шелуденко.

Мария уже спешила им навстречу, и Громов подумал, что она то ли боится оставаться одна, то ли опасается, что они просто-напросто решили оставить ее, чтобы окончательно избавиться, как от обузы.

— Теперь-то ты все поняла, медсестра? — строго спросил Громов, кивая в сторону леса. — И еще неизвестно, что здесь будет завтра. С нами. Похоже, что фашисты окружили этот лес постами, да еще и время от времени прочесывают его. Впрочем, по науке так и должны…

— По какой науке? По науке войны, что ли? — растерянно переспросила Мария.

— Да, по ней. Наверное, самой древней из всех существующих в нашем цивилизованном обществе. Не знаю только, стоит ли этим гордиться? Вот так вот, медсестра…

— Ты можешь хоть раз назвать меня по имени? — вдруг вспылила Мария, нервно забрасывая за спину распущенные волосы, в которых, уже кое-где серела пока еще едва заметная седина.

— Так вот, медсестра, — продолжал Андрей, — чтобы уже закончить наш разговор… Со временем мы разыщем тебя. Нам нужна будет крыша, нужны продукты, медикаменты… Важно будет знать, что происходит в вашем и в соседних селах. А еще ты постараешься вернуться в больницу. То ли в ту, в которой работала, то ли в другую. Все остальное я объясню тебе потом. Крамарчук, сейчас мы перекусим, и нужно основательно почистить пулемет. Он нам будет очень кстати.

— Странно, — почти прошептала Мария.

— Что? — насторожился Громов. — Что странно?

— Там, в доте, все как-то было по-иному. И проще, и человечнее.

— Ты напрасно обиделась, Мария. В доте действительно все было по-иному. Но ведь действовать мы должны исходя из ситуации.

— «Действовать, действовать!…» — передразнила его Мария. — Тоже мне… вояка бессердечный!

Ночь выдалась теплой, сухой, настоянной на запахах сосны, ельника и лесных трав. В этот укромный уголок, который война чудом обошла стороной, не способны были проникнуть ни гарь пожарищ, навеваемая ветром из городка, ни трупно-пороховая чадность дота, да и само воспоминание о недавно пережитых ужасах казалось воспоминанием о давнем кошмарном сне.

Громов и Крамарчук коротали эту ночь, устроив себе постель между огромным валуном и еще теплым кострищем. Марии же отвели лежанку майора, утепленную двумя шинелями, принесенными Громовым из дота.

— Знаешь, комендант, мне почему-то кажется, что это наша последняя ночь, — неожиданно заговорил сержант, хотя Громов был уверен, что он уснул.

— После ада, из которого нам удалось вырваться, тебя еще могут посещать такие предчувствия? Это страх, Крамарчук, обычный страх. Наоборот, мне кажется, что, вырвавшись из подземелья, в котором нас по существу похоронили, я окончательно потерял это чувство. Ярость — да, ярость появилась. Да кое-какой опыт. Надо учиться воевать, сержант. Воевать нужно учиться.

— Может, тебе больше повезет. Ты и опытнее, и сильнее. И наверняка удачливее. Но у меня на душе почему-то тяжело. Как думаешь, немцы уже сумели перейти Буг?

— Не должны. Вполне возможно, что их держат именно на Буге. Где-то же их должны остановить. Мы ведь дали частям возможность более-менее спокойно отойти. Как бы там ни было, здесь, на Днестре, мы подарили многим из них по крайней мере сутки. Почему ты спросил об этом?

— Да так… Вспоминается всякое…

— Все будет нормально. Воспоминания — потом. Спать.

Спал Крамарчук или только притворялся, это уже не имело никакого значения. Он молчал, и Громов тоже затих. Он не хотел вспоминать. Хотя вспомнить есть что. Воспоминание — это последнее убежище человека, спешащего укрыться от того, что ему нужно пережить и решить сейчас. Удобное, уютное убежище. Многих оно спасает от отчаяния, даже от самоубийства, возможно, кому-то придает силы или хотя бы дает возможность передохнуть от страха. Однако он в таком убежище не нуждается.

Дот, словно бурно прожитая жизнь, остался позади. Сегодняшний день он подарил себе и двоим спасенным бойцам для передышки. Но завтра надо решать, что делать дальше. Где сейчас находится линия фронта — об этом можно узнать только от немцев. Он хотел бы также намного больше узнать о том, что собой представляют эсэсовцы, каково их положение в армии. Насколько ему было известно, эсэсовцы считаются армейской элитой. А значит, офицеры-эсэсовцы вне подозрения. Заполучить бы эсэсовскую форму и документы… Вряд ли он смог бы надолго и серьезно внедряться в войска. Но использовать форму и знание языка в каких-то отдельных операциях — это он сумеет.

Раздумья его прервал треск веток. Громов прислушался. Еще треск. Едва слышимое покашливание. Кто-то проходил совсем рядом, по кромке зарослей, в которых они прятались.

Лейтенант подхватил автомат и, неслышно ступая, начал пробираться навстречу идущему.

— Стой, кто идет?!

Тот, кого он окликнул, очевидно, метнулся в сторону и замер.

— Ни с места, буду стрелять, — уже громче предупредил его лейтенант.

— А ты кто? — послышался в ответ густой бас.

— Я… лейтенант Красной армии, — представился Громов, несколько помедлив. — Подойди сюда. Тебе нечего бояться.

— Свой, что ли? — прохрипел бас, и через минуту на освещенную луной полянку вышел невысокий, довольно широкоплечий, грузный человек.

— Брось оружие! — приказал Громов, все еще стоя за елью.

— А я его, чтоб ты знал, давно бросил. И тебе советую.

— Окруженец, что ли?

— Хрен его знает, кто я теперь, — устало ответил тот. — Такой же, как ты. Если, конечно, ты действительно лейтенант.

— Один пробираешься?

— Один. Спички у тебя есть? Костер нужен. На мне сухой нитки не осталось. Из-за Днестра я.

— Из-за Днестра? Вплавь, что ли?

— Нет, птицей сизокрылой… Бревно какое-то выручило. А видел бы ты, сколько мимо меня трупов пронесло! Не река, а судный исход мертвецов.

— Что там, комендант? — услышал их разговор Крамарчук.

— Разведи костер. Вроде свой. Ваша фамилия? Звание?

— Может, тебе еще и честь отдать? — зло проворчал пришлый, проходя мимо Громова. — Во фронт вытянуться, а, лейтенантик? Небось, прямо из училища — и на парад? А я свое отмутузил. Красноармеец я. Готванюк — фамилия. Если тебе так уж интересно.

— Говори тише, — цыкнул на него из темноты Крамарчук. — Медсестра тут с нами. Спит. И не ворчи, отвечай, что спрашивают. Перед тобой командир.

— Ага, ты меня еще на гауптвахту посади, — отрезал Готванюк. — Да разведи ты костер, у меня душа отмерзает. И все прочее — тоже.

Пока Крамарчук разводил костер, а Готванюк снимал с себя сапоги и одежду, Громов пошел проведать Марию. К счастью, голоса не разбудили ее. Шинель, которой он укрыл медсестру, сползла, Мария лежала на спине, слегка изогнув стан и широко раскинув руки. Почти так же, как там, в ущелье, на камне. Лунное сияние разбивалось о нависший над ней валун, и поэтому лица Марии лейтенант разглядеть не мог. А хотелось.

Мучительные дни, проведенные ими в подземелье, никого из них моложе и краше не сделали. Но все же Мария всегда казалась ему удивительно красивой.

Не потерять бы эту девушку, спасти ее. Самому дожить до победы. О нет, это невозможно. Такое везение почти немыслимо.

Громов укрыл Марию шинелью и прилег рядом. Теперь лица их почти соприкасались. Какое-то время Громов лежал затаив дыхание, потом, немного осмелев, благоговейно провел рукой по груди — это почти непреодолимое желание коснуться груди появилось еще тогда, когда видел ее лежащей на камне — и ощутил, как, будто откликнувшись на едва уловимое прикосновение, девушка вздрогнула всем телом и, покоряясь тому, что померещилось ей сейчас во сне, подалась вперед, навстречу его руке.

Еле сдерживая волнение, Андрей нервно посмотрел в ту сторону, откуда потянуло дымком (еще не хватало, чтобы Крамарчук застал его вот так, лежащим возле медсестры), и в предчувствии чего-то таинственного лизнул шероховатым непослушным языком потрескавшиеся, почти бесчувственные губы.

Там, в доте, чувство особой, уже даже не мужской, а сугубо солдатской солидарности подсказывало ему, что он не имеет права ни на какие проявления чувств, ни на какие особые отношения с этой девушкой. Андрей помнит, как в день ее появления в гарнизоне, проходя мимо него и Кристич, самый молодой и, пожалуй, самый смазливый в их гарнизоне, Рондов, совершенно не смущаясь ни командира, ни медсестры, пропел: «Эх, прислали бы еще парочку таких для полного милосердия! Ведь милосердие — это когда или всем, или никому».

При этих воспоминаниях Громов улыбнулся и, нежно отведя с лица Марии растрепавшиеся волосы, поцеловал ее в загрубевшие, чуть-чуть сладковатые губы.

— Что? Что?! — встрепенулась Мария, но лейтенант придержал ее за подбородок.

— Все нормально, Мария, все нормально, — прошептал он. Сейчас он не чувствовал себя скованным святостью гарнизонного «милосердия». — Это я.

— А, ты, Андрей? Уже надо идти? — пролепетала она, все еще не в состоянии вырваться из сна.

— Да нет, рановато.

— Ты только не тронь меня… А так, полежи рядышком…

— Божественная мысль.

Лейтенант погладил ее по щеке, и Мария невольно потянулась к нему в ожидании поцелуя. А когда Андрей прикоснулся губами к ее губам, прошептала:

— Теперь я поняла, что это… было на самом деле. Ты ведь уже целовал меня? Только я решила, что приснилось.

— Точно, приснилось.

— Э, нет, — мечтательно улыбнулась она. — Было, было. Теперь я поняла. Страшно мне, Андрей, оставлять тебя здесь… И самой оставаться без тебя. Мне почему-то кажется, что уцелели мы в доте только потому, что были вместе. Нас оберегала наша с тобой судьба. Но стоит нам разлучиться, стоит только хотя бы на один день…

— Не надо об этом, Мария. Все равно утром придется отвести тебя в село.

— Опять «не надо»? Мы ведь и так никогда ни о чем не говорили.

— И правильно делали. Окруженный, расстреливаемый дот… О чем там можно было говорить, какие планы строить?

— Знаешь, мне казалось, что этот ужасный дот будет сниться всю жизнь. А сейчас, в первую же ночь, приснилось что-то такое… Странное, про любовь. Удивительно устроен человек: еще утром я была на волоске от смерти, а вечером уже такое снится… хоть сразу в монастырь, грехи отмаливать.

Андрей обнял ее, нежно поцеловал в губы, в шею… но Мария уперлась руками в его грудь.

— Нет, нет, нет!… — яростно прошептала она. — Что ты?! Я же не к тому сказала, чтобы…

Объяснить Марии, что он тоже «не к тому», у Громова просто не хватило выдержки. Он резко поднялся и, бросив на ходу: «Поспи еще, разбужу», — пошел к двум небольшим кострам, между которыми было развешено обмундирование Готванюка. Сам Готванюк сидел в гимнастерке Крамарчука, без брюк и без кальсон.

— Так почему вы до сих пор оставались за Днестром? Части ведь отходили довольно организованно, — спросил Громов Готванюка, присаживаясь на камень.

— Если бы только я один остался. Но я-то хоть понятно — меня оставили на прикрытие. Двадцать бойцов при двух пулеметах. И держаться сутки. Ротный у нас вроде тебя был — молодой. И тоже ни страха, ни жалости. Такие, наверное, только для войны и рождаются.

— Главное, что не из-за таких она начинается.

— Хотя, может, это я от обиды… Что оставил именно меня. В последнюю минуту присоединил к тем, девятнадцати… Для счета, наверное. Но командир был железный. С таким командиром и в бой идти не страшно, и трусить стыдно. Обычного страха своего человеческого стыдишься.

— Вы местный?

— Да. Село мое километров за двадцать отсюда. Липковое. Я так и думал: мне бы только через Днестр, а там я, считай, дома.

— А что же остальные… те, девятнадцать? — подал голос Крамарчук.

— Ох, курить, братцы, хочется не по-божески. Неужели оба некурящие?

— Бессигарные мы. Сам бы покурил. Так что же с теми?…

— Продержались мы возле маслобойни, на развилке дорог, два часа. Ровно два. И смяли нас. Цепью поперли, так, что пулеметы захлебнулись. Однако мне повезло, меня еще до атаки снарядом похоронило, землей засыпало. Очухался только в колонне военнопленных. К счастью, конвоировали нас румыны. С винтовочками. Пока затвор, то да се… Словом, ночью человек десять сбежало. Врассыпную.

— Понятно. Остаетесь с нами?

— Зачем оставаться? — на удивление спокойно ответил Готванюк. — Что я здесь не видел? Домой пойду. Осмотрюсь, отлежусь. А там посмотрим.

— То есть, как это — домой?! — изумился Громов.

— Куда же мне еще? Я за Днестром уже человек пять встречал таких. У одного ночевал в доме. Вернулись — и ничего. Записали их в комендатуре, на работу определили. У них там новый порядок.

— Но вы же солдат, Готванюк! — взорвался Громов. — Что значит «записали», «определили на работу»? Идет война! В вашем селе враги! В вашем селе, вашем доме.

— Так что, она первая на этой земле идет, что ли? Или, может, это я ее проиграл, эту войну, а, лейтенант?! Мой дед в Первую мировую с трехлинейкой воевал. И я — с той же трехлинейкой. Но в Первую он танка в глаза не видел. А сейчас они десятками прут. Чем их бить, если мне и гранаты завалящей никто в руки не сунул? О чем же вы думали, господа-товарищи офицеры? Неужели действительно не знали, какая у немца армия, сколько у него танков, самолетов, какие автоматы? Ведь мы же вооружены — что румын, что я. Но за спиной у румына — немцы. И самолеты с воздуха. А много ты видел наших самолетов? Что, «Красная армия всех сильней»? Что пели, в то и верили?

— Что мы пели и до чего допелись — с этим будем разбираться после войны. А пока что вы — солдат. Вы живы. И идет война. Что здесь непонятного?

— Ладно, Беркут, — тронул его за плечо Крамарчук. — Что ты ему объяснишь сейчас?

— Так ведь объяснять нужно не мне одному. Увидишь, сколько нас будет по деревням. К зиме полармии разбежится и попрячется от Днестра до Урала, — бормотал Готванюк, поспешно натягивая на себя еще не просушенные кальсоны. — Думаешь, если силой оставишь, я тебе много навоюю?

«А почему он не боится, что я расстреляю его? — молча смотрел на Готванюка Громов. — Почему он даже не предполагает, что могу пристрелить его как дезертира? И что я сделаю это. Сейчас же!»

Громов рванул кобуру и уже пытался выхватить пистолет, но именно в эту минуту, уловив его настроение, Готванюк перепрыгнул через костер и в чем есть, босиком, метнулся в заросли ельника.

— Все, комендант, хватит, — подхватился вслед за ним Крамарчук. — Давай еще начнем стрелять друг в друга, на радость фашисту. Эй, ты! — крикнул он в темноту, подхватив сапоги и гимнастерку Готванюка. — Возьми свое барахло! Да верни гимнастерку! И чтоб духу твоего!…

— Давай их сюда! — откликнулся откуда-то из другого конца ельника Готванюк. — А то этот твой лейтенант… Что, у них, у таких, как он, есть хоть капля жалости? Понимания человеческого? А ты повоюй, лейтенант, повоюй! — услышал Громов через несколько минут. Готванюк кричал это уже из лесу. — Увидим, долго ли навоюешься!

— Будь спокоен, — буднично так ответил ему Крамарчук. — Этот как раз будет воевать! Оставляй мою гимнастерку и сматывайся. Только форму сними. Не позорь!

Когда часы Громова показали половину четвертого, он разбудил Марию, и они сразу же тронулись в путь. Крамарчук должен был ждать его возвращения в этом ельнике. Или в каньоне, благодаря которому выбрались из карстовых пещер. Там безопаснее.

Вообще-то сержант хотел идти вместе с ними, но лейтенант отговорил его от этой прогулки:

— Отдыхай. Исследуй все поблизости. Присмотрись к деревне, что по ту сторону дороги. И запасайся оружием. Ты же понимаешь, что трое — слишком заметная группа. К вечеру постараюсь вернуться.

— Да уж, надеюсь, не сбежишь, как от злой тещи, — проворчал вслед им Крамарчук. И Громову показалось, что сержант по-настоящему завидует ему. А может, и ревнует.

«Впрочем, — подумал он, — на месте Крамарчука я бы тоже завидовал и ревновал. Наши отношения с Марией для него не секрет».

Лес встретил их настороженно и молчаливо. И потому углубляться в него не хотелось.

— Нам надо выйти к небольшому озерцу, — объяснила Кристич, шедшая первой и чувствовавшая себя проводником. — Оттуда свернем к лесной сторожке. В двух километрах от нее стоят фермы. Это уже село.

— Если только удастся найти озеро. Теперь вся надежда на тебя, Иван Сусанин в юбке.

Мария рассмеялась. Весело и беззаботно.

Войны не было. Они всего лишь заблудились в лесу. Громов несколько раз пытался обнять Марию, но девушка каждый раз уходила от объятий. Однако дело даже не в том, что она не позволяла обнимать себя. Андрей вдруг почувствовал, что изменилось само отношение к нему. Он помнил, какой ласковой и загадочной показалась ему Мария тогда, ночью, в скоротечные минуты пробуждения. А сейчас… Ну что ж, по крайней мере, теперь он будет знать, какой она бывает в минуты пробуждения.

Чем дальше они уходили в лес, тем менее освещенным он становился. Луна словно говорила им: «Я провела вас до леса, а дальше ступайте себе с Богом без меня. Я туда не ходок». Неестественно мрачные тени сосен на опушках, какие-то загадочные звуки в чащобе, неожиданный треск падающего ствола сушняка где-то впереди… А ведь пальнуть может любой из оказавшихся вблизи окруженцев. Так, с испуга, для оттаивания души.

Вскоре они набрели на довольно широкую тропу, которая, очевидно, и должна была привести их к озеру. Но именно на тропе лейтенант по-настоящему начал опасаться засады.

— Патрон в стволе, — протянул пистолет Марии. — Как стрелять, ты уже знаешь. Будь осторожна. — Сам он перебросил автомат из-за спины на грудь, подтянул повыше доставшийся ему от бранденбуржца нож, который каким-то чудом уцелел за голенищем во время их ползаний по подземелью…

— Скажи, ты действительно мог бы убить того, что приблудился к нам ночью?

— А ты разве не спала? Все слышала?

— Да, я слышала, когда он уходил. Так ты действительно мог бы убить его?

— Убить — нет. Расстрелять — другое дело.

— Это разве не одно и то же?

— Нет, санинструктор, это разные вещи. Я не убийца. Но как офицер мог бы расстрелять этого предателя за трусость. Перед вами. Перед строем. Куда пойдет завтра Готванюк? Кем он станет в селе? Кому будет служить? На кого работать? Я отказываюсь понимать солдата, который не желает сражаться только потому, что оказался в окружении, что рядом нет его командира, что ему не приказывают из штаба. Боец, пока он жив, должен оставаться бойцом. Как говорил Крамарчук: «Живым приказано сражаться».

Андрей сказал все это негромко, но отчетливо, твердо. И его кричащий шепот казался Марии зловещим.

— Я-то думала, что ты просто так, пугаешь, — поежилась она. — Не верила, что смог бы…

— Идет война. У нее свои законы. Так вот, по этим законам… Все, Мария, молчим. В лесу речь слышна метров на двести. Теперь я пойду первым, ты больше посматривай назад и влево. Скоро будет светать, поэтому присматривайся к любой тени, лови любой звук.

Мария хмыкнула и замолчала. Лейтенант снова начал относиться к ней как к своему солдату.

Зебольд разбудил оберштурмфюрера Штубера около шести утра. Штубер не оговаривал с фельдфебелем, в каких случаях его можно будить, но все равно решение Зебольда разбудить его в такую рань было довольно смелым.

— Господин оберштурмфюрер, думаю, вас заинтересует один человек. Его только что задержали в лесу. Напоролся на наш патруль.

Штубер спал одетым. Он лежал на диване, сняв лишь сапоги. Дверь не была заперта, но присутствие в комнате постороннего он выявил еще до того, как на полу возле дивана появился зайчик фельдфебельского фонарика. И первое, что он сделал, — выхватил пистолет.

— Слушаю вас, мой фельдфебель, слушаю, — голос был не злым, но и не добродушным. Штубер давно научился произносить слова без каких-либо интонаций. Впрочем, фельдфебель уже привык к бесцветному голосу своего шефа.

— Он окруженец. Рядовой. Шел из-за Днестра.

— Их много сейчас, окруженцев, идущих из-за Днестра, Зебольд. Почему меня должен заинтересовать именно этот?

— Я допросил его. В лесу он встретился с небольшой группой…

— Понял, мой фельдфебель. Сюда его. Но сначала зажгите обе лампы.

Пока фельдфебель зажигал их, оберштурмфюрер обулся, набросил на плечи китель и, отодвинув плотные шторы, выглянул в окно. Уже светало. Руины древнего костела, лежавшие почти рядом (Штубер остановился в добротном кирпичном доме ксендза, судьба которого пока была ему неизвестна), напоминали сейчас руины средневекового замка. Он любил старину: замки, крепости, старинные родовые усадьбы… Однако руины костела и дом возле него Штубер избрал еще и потому, что это было единственное место в селе, где его небольшой отряд мог, в случае надобности, по-настоящему держать оборону.

Фельдфебель ввел пленного и остался у двери, вопросительно глядя на Штубера. Он знал, что сейчас последует одна из двух бессловесных команд: «выйди» или «стань за спиной допрашиваемого».

Штубер кивком головы показал: за спину. Ощущая у себя за спиной присутствие этого громилы, с минуты на минуту ожидая удара по голове, допрашиваемый редко находил в себе мужество не отвечать на какой-либо из вопросов Штубера.

Оберштурмфюрер подошел к пленному. Коренастый, почти квадратный, плотно скроенная фигура… Лицо плоское, с едва заметными восточными чертами. Все в кровоподтеках.

— Местный?

— Да, — тихо ответил пленный, боязливо, через плечо, озираясь на фельдфебеля.

— Ты будешь отвечать: «так точно, господин офицер». — Штубер произнес это негромко, спокойно, почти вежливо.

— В лесу ты встретил группу… Как называются у вас люди, попавшие в окружение?

— Окруженцами.

— Спасибо… Я этого слова не знал, — офицер говорил с акцентом, очень похожим на тот, с которым говорили на русском украинцы Подолья. И это удивило Готванюка. — Итак, ты встретил группу окруженцев… Почему ты решил сообщить о ней господину фельдфебелю?

— Я ничего не решил. Он спросил, кого встречал в лесу. Я ответил.

— Их было пятеро?

— Трое, господин офицер.

— А мне известно, что их было пятеро, — продолжал примитивно провоцировать его Штубер.

Окруженец снова испуганно оглянулся на фельдфебеля.

— Я говорю правду: их было трое. Третьей была женщина. Я не видел ее. Но сержант говорил, что их трое. Может, пятеро, но сержант говорил…

— Старшим там был офицер? Его звание?

— Взводный. Лейтенант. Он меня чуть не пристрелил как дезертира.

— Фамилия.

— Готванюк.

— Фамилия лейтенанта, — терпеливо уточнил Штубер, повернувшись к нему спиной.

— Сержант назвал его Беркутом.

— Что?! — резко обернулся Штубер. — Что ты мелешь, идиот?! Какой еще Беркут?!

— Он так называл его… ну, сержант, тот, что развел костер. Он еще спас меня. Лейтенант требовал, чтобы я остался в его группе. И чуть не расстрелял…

— И правильно сделал бы. Дезертиров расстреливают во всех армиях мира. Кроме того, что сержант называл его Беркутом, что ты еще слышал о нем? Что говорил сам лейтенант? Откуда они шли? Что собирались делать? Где их база?

— От Днестра шли. Они вроде бы из тех, ну, кого оставляли в дотах. Заслон там был, в дотах. Прикрывал переправы.

— Я хорошо знаю, что они делали в дотах! — повысил голос Штубер. — Что ты еще слышал о лейтенанте? Что говорил он сам?

— Он был с девушкой. Мы сидели у костра с тем, сержантом. Фамилии его не знаю. Я сушил одежду. Потом появился лейтенант. Потребовал, чтобы я оставался с ним.

— Ну хорошо, хорошо… Этот лейтенант Беркут… Раньше он что, командовал гарнизоном дота?

— Не знаю. Сержант почему-то называл его комендантом.

Штубер изумленно посмотрел на фельдфебеля. Тот не менее изумленно уставился на него. Хотя все это он уже слышал от окруженца. Правда, слово «комендант» Готванюк на допросе не употреблял.

— Так, это уже интересно. Садись, солдат. Фельдфебель, вы свободны. А ты садись к столу. Лейтенант говорил тебе, из какого он дота?

— Сержант сказал, что дот недалеко, — пленный присел на стул и весь сжался, словно его мучило ранение в живот. — Получилось так, вроде бы дот этот находится там, где я переплывал ночью реку.

— Ты переплывал ее недалеко от завода? Между заводом и селом?

— Кажется, да. Город был совсем близко. Огни видел. Слева от себя.

Штубер снова вопросительно посмотрел на все еще мнущегося у двери фельдфебеля. Теперь у него не оставалось сомнения в том, что Готванюк встретил спасшихся из дота «Беркут», который он приказал замуровать. А ведь фельдфебель лично обследовал всю окрестность. Были допрошены жители ближайшего села. И фельдфебель, и допрошенные уверяли его, что никаких запасных выходов у «Беркута» нет. Да и в других дотах их тоже не оказалось. Как же могло произойти, что эти трое вырвались из дота?

— Фельдфебель, чаю!

Фельдфебель скрылся в соседней комнате и вскоре пришел оттуда с двумя чашками уже остывшего чая.

— Слушай меня, солдат. Успокойся и опиши мне внешность этого лейтенанта.

— Да я не запомнил. Темно было.

— Такого не может быть. Ты же видел его. Вы сидели у костра. Ведь у костра?! Вспомни, какие у него скулы, подбородок.

— Широкий такой подбородок. Крупный. А волосы густые и короткие. Как у красноармейца. Будто недавно отросли. И нос, по-моему, крючковатый. В самом деле похожий на клюв беркута. Это я заметил.

— Ты сказал все, что знал?

— Все, господин офицер, — поднялся окруженец, так и не притронувшись к чашке.

— И шел ты домой?

— Домой. Части нашей нет.

— Ну и пойдешь домой. Части твоей действительно нет. В селе ты, наверное, был пастухом?

— Плотник я.

— Значит, гробы сбивал для умерших односельчан? Понятно. Ну что ж, теперь у тебя будет много работы. И хорошие заработки. Мы отпустим тебя. Раскрывать военную тайну: номер части, фамилию командира — мы, как видишь, не заставляем. Я ведь понимаю: честь солдата есть честь солдата… Ну а рассказ об окруженцах — какая ж это тайна? Сейчас ты сядешь с нами в машину и покажешь, где ночуют эти трое. Думаю, что до утра они оттуда никуда не уйдут. Не слышу ответа…

— Да это уже вроде как… выходит, что, — замялся окруженец, — показывать надо, где свои прячутся…

— Ну и что? Прячутся. Там ведь не часть, не линия фронта. Они — окруженцы и обязаны сдаться в плен. Это мы им и предложим. А пленных мы не расстреливаем. Побудут несколько месяцев в лагере и вернутся домой. А если не сдадутся — погибнут. Ты же не хочешь, чтобы они погибли?

Готванюк смотрел в пол и упрямо молчал. Штубер понимал, что в эти минуты пленник своим неповоротливым крестьянским умом решал, может быть, главную задачу всей оставшейся жизни: выдавать до конца или погибнуть?

Офицер упомянул о чести солдата. Он, наверное, говорил это с какой-то своей корыстью. Но, сам того не желая, напомнил Готванюку то, о чем и взводный, и политрук говорили ему почти перед каждым боем.

— Если ты откажешься показать, мы и сами найдем их. А тебя отвезут в твою родную деревню. И там повесят. У ворот родного дома. И хоронить придется без гроба. Всех, кто знает, как его следует смастерить, мы расстреляем еще раньше. Машину, — приказал он фельдфебелю, не ожидая ответа окруженца. — Передайте приказ лейтенанту Штольцу: поднять взвод по тревоге. Через двадцать минут выезжаем.

— Кажется, я знаю, о какой местности идет речь, — заметил фельдфебель по-немецки. — Он говорил мне, что там неподалеку есть дот. Не тот, запечатанный нами…

— Дело не в местности, фельдфебель, — поучительно ухмыльнулся Штубер. — Дело в принципе. В подходе к человеку.

«Очередной эксперимент, — понял фельдфебель. — Что он цацкается с этими русскими? — недоумевал Зебольд. Недоумевал с первого дня службы в группе Штубера. — С поляками, русскими, украинцами?…» Возможно, этому и существует какое-то разумное объяснение, да только с его, Зебольда, точки зрения, оно им совершенно ни к чему. Поэтому, уходя, чтобы выполнить распоряжение, он, как всегда, снисходительно поморщился.

— А может, их уже нет там, господин офицер, — неуверенно сказал окруженец.

— Что гадать, плотник-гробовщик? — «Хорошая была бы кличка для агента — Гробовщик, — подумал Штубер, — романтичная. Весь вопрос в том, удастся ли подогнать этого кретина под смысл клички». А ведь создание агентурной сети для борьбы с советским подпольем было вторым по важности (а может, и основным) пунктом его «вольной охоты» на территории Украины. Охоты-проверки. От того, насколько успешно она пройдет, будет зависеть его дальнейшая судьба. — Поедем, посмотрим… Если Беркут хватался за пистолет, не пуская тебя домой, то почему бы и тебе не помахать пистолетом или автоматом у него перед носом? Пусть поймет, что в наше время не следует чувствовать себя безнаказанным, даже растаптывая муравья. Часовой, провести к машине! — приказал он по-русски. И добавил еще несколько слов по-немецки, смысл которых Готванюк понять уже не мог.

Пока Штубер пил чай, надевал свой черный кожаный плащ и вообще готовился к операции, его люди избивали Готванюка у машины. Делали они это молча, ожесточенно, ни о чем не спрашивая окруженца и ничего от него не требуя. Причем каждый из троих эсэсовцев имел свои любимые точки. По ним и бил, отрабатывая удары, как на манекене.

— Да вы что, озверели? — вроде бы без всяких эмоций, но все же довольно искренне поразился Штубер, выйдя из дома. Однако и после этого еще несколько минут наблюдал, как солдаты избивают пленного у него на глазах. — Прекратить. У тебя, Готванюк, что, хватило ума отказываться ехать? А, Гробовщик?

— Я не отказывался! — с ужасом пробормотал пленный, стараясь держаться поближе к «спасителю». — Они даже не спрашивали меня.

— Вот видишь, как важно, чтобы с тобой говорили по-человечески. А ты этого не понимаешь. Зебольд, Гробовщика ко мне в фюрер-пропаганд-машинен. Ничего не поделаешь, Гробовщик, придется проведать коменданта Беркута еще раз.

…А засаду заметила все же Мария. В какое-то мгновение, когда лейтенант настороженно осматривал кусты справа от лесной тропы, она вдруг резко схватила его за рукав и пальцем показала куда-то вперед. В утренней дымке Громов без особого труда увидел три сросшиеся в корнях березы, между которыми, словно аист в недостроенном гнезде, сидел — спиной к ним, упершись плечами в ствол одной, а ногами в ствол двух других берез, — немец. Конечно же, усаживаясь там подремать, спиной к тропинке, немец думал о чем угодно, только не о маскировке.

Жестом задержав Марию на том месте, где она и стояла, Громов пригнулся и, перебежав к соседним кустам, внимательно осмотрелся. Других солдат поблизости не было. Но за сросшейся троицей виднелся довольно густой кустарник, и остальные двое-трое из засады могли находиться именно там. Однако подкрадываться к кустам — терять время. Конечно, можно было обойти этого «аиста», но Громову нужны были патроны к автомату. И форма. Значит, стоило рискнуть.

Он еще несколько метров осторожно прошел по тропинке — на ней не было веток, треск которых мог выдать его, — а потом, уже не скрываясь, огромными прыжками бросился к фашисту. Тот услышал его шаги, встрепенулся и даже попытался подняться, но опомниться ему лейтенант уже не дал. Перехватив одной рукой автомат фашиста, он другой резко, наотмашь ударил его мощным натренированным ударом в сонную артерию. Немец охнул, хватанул искривленным ртом воздух, пытался, очевидно, что-то крикнуть, но, ухватившись за автомат, теперь уже обеими руками, Громов ударил им в горло и прижал шею фашиста к стволу.

Мария все это видела, и когда лейтенант потащил обмякшее тело немца в кустарник, бросилась к нему. К своему удивлению, Громов обнаружил в кустах хорошо замаскированный мотоцикл. Значит, где-то неподалеку бродили еще двое фашистов. Наверное, патрулируя, разошлись в разные стороны.

— Уходи, Мария. Я догоню. Нужно переодеться. Бери мой автомат.

Однако китель оказался слишком тесным, и от него пришлось отказаться. Сплюнув со злости, Громов взял только солдатскую книжку немца, автомат и запасные рожки с патронами. Когда неподалеку послышался голос — очевидно, один из фашистов звал своего напарника, — лейтенант уже опрокидывал мотоцикл в лужу выпущенного из бака горючего.

Пройдя еще километра полтора долиной и перелесками, они с Марией прокрались к стоящему несколько на отшибе дому. За этим домом уже было поле, но зато к нему почти незаметно можно было подойти довольно глубоким оврагом. И Громов сразу оценил это.

Открыл им высокий худощавый старик. Он молча взглянул на пришельцев, обвел настороженным взглядом двор, пытаясь выяснить, нет ли вблизи еще кого-нибудь, и только тогда молча кивнул, показывая, что можно войти.

— Нужно приютить эту девушку, отец. Хотя бы на сутки-двое. — Громов вопросительно посмотрел на Марию. — А там будет видно.

— Кто такой? — сухо спросил хозяин, поднося керосинку чуть ли не к самому лицу лейтенанта.

— Она медсестра, отец. Работала в больнице, здесь недалеко.

— Да знаю, что медсестра. Узнал. Мария, кажись.

— Мария, — подтвердила Кристич.

— О тебе спрашиваю. Командир никак? В окружении?

— Пока в окружении. Так сложились обстоятельства.

— Сын у меня, Петро… Лозовский… За Днестром где-то был. Месяц как призвали…

— Лозовский? Петро? Нет, не встречал.

— А ведь большая часть войска через наше село отходила. Был бы жив, так… — он осекся, опустил лампу и только сейчас перевел взгляд на Марию. — Тебя что, уже ищут?

— Нет, — ответил за нее Громов. — Можете сказать, что ее мобилизовали, но на пункт сбора она не явилась. И скрывалась здесь.

— Ага, — задумчиво кивнул старик. — А медсестра им в больнице все равно понадобится. Они тут, по всему видать, решили захозяйничать надолго. Уже записывали: кто каменщик, кто плотник, кто в технике смыслит… Власть здесь вроде как румынская будет. Эти хоть меньше стреляют, все больше плетке верят. Только пухкалку эту, — кивнул на автомат Марии, — придется тебе унести. Мне на петлю и без нее наберется.

— Унесу, отец.

— Звания ты какого будешь? Я в этих железках не очень.

— Лейтенант.

— Во как! — старик воскликнул это так, будто узнал, что перед ним генерал. — Уходить тебе пока нельзя. Ослаб ты. Лес таких не любит. Сейчас я тебе бритву сынову выдам. Брейся, а я сбегаю к соседке, пусть сварит что-нибудь. Вдовый я. Уже год, считай. Вон там, за оврагом, погребок. Неприметный он. Ляг отоспись, иначе свалишься где-нибудь на дороге. Хоть хлопец ты и крепкий, тут ничего не скажешь, а все равно истощила тебя война.

— Только смотри, старик, — остановил его Громов уже у двери. — Если что — гореть буду вместе с твоей хатой.

Старик молча отстранил его костлявой рукой и вышел.

«Нет, этот не должен выдать, — подумал Андрей, глядя ему вслед. — И рискует не меньше нас. Это тоже нужно учесть».

Рассвет выдался сырым и холодным, такой лучше было переждать в доте. Крамарчук взял пулемет, колодки с лентой и побрел к едва различимой в тумане бетонной крепости. Пулемет он оставил у входа, в окопе, а сам решил хорошенько осмотреть отсеки. Там, где Громову удалось найти две банки консервов, могла обнаружиться и третья.

Однако ничего съестного в доте не оказалось. Единственной его находкой стала лимонка. Он обнаружил ее в спальном отсеке, под разорванной окровавленной гимнастеркой, к которой до него, очевидно, никто не решался притрагиваться.

Оставался последний отсек. Зайдя в него, Крамарчук обо что-то споткнулся, разгреб носком бетонную крошку и увидел флягу. На дне ее плеснулась жидкость. Вода? Водка? Отвинчивая крышку, он подошел к амбразуре. Вырвавшийся из фляги запах заставил его почти блаженно улыбнуться. Но в ту самую минуту, когда поднес флягу ко рту, он вдруг заметил, как резко качнулся куст на краю того ельника, где они втроем ночевали. Качнуться так от ветра он не мог.

Крамарчук мигом выскочил из дота, пробрался по окопчику к пулемету и осторожно выглянул. Неподалеку, за сосной, стоял немец. А вон еще один… Это было похоже на сон. Он отчетливо видел фигуры врагов, они были совсем близко, перебегали от дерева к дереву, замирали за стволами — и ни звука.

Все еще оглядывая местность, сержант машинально поднес флягу ко рту, сделал несколько глотков, но, похоже, что горло его затерпло сейчас так же, как и губы. Никакого вкуса этой жидкости он не почувствовал. Пристроив флягу на бруствере, он ухватил одной рукой пулемет, другой — колодку с лентой и оттащил их поближе ко входу. Потом вернулся за карабином и флягой.

Заметили? Окружают? Знали, что он здесь? Неужели схватили Марию и Громова, и они выдали его? Не они, поправил себя Крамарчук, лейтенант не выдаст. Мария — та может не выдержать. А вдруг просто прочесывают? Но нет же, остановились. И ни слова. А прочесывая, палили бы по кустам.

— Эй, в доте, вы окружены! — Крамарчук вздрогнул от неожиданности и присел за бетонный козырек, отделявший дот со взорванной дверью от окопа. — Вам дается пять минут на то, чтобы выйти и сдаться! Медсестру мы отпустим. Вас, лейтенант, и сержанта будем считать пленными, хотя вы и нарушили приказ оккупационных властей о сдаче в плен и регистрации всех попавших в окружение!

Этот усиленный рупором голос… Где же он слышал его? Неужели в «Беркуте»? Неужели это тот же обер… как его там, который уговаривал Громова сдать дот? Крамарчуку вдруг показалось, что время и события потекли вспять. Ничего не изменилось. Он опять оказался в том же доте, откуда они чудом вырвались. Тот же дот, тот же лязгающий голос гитлеровского офицера, будившего их по утрам и среди ночи… Где же лейтенант? Мария? «Готванюк, — вдруг осенило Николая. — Готванюк — вот кто нас выдал».

— Готванюк! Сволочь! — люто заорал он, обращаясь туда, к лесу. Крамарчук почти не сомневался, что Готванюк сейчас где-то среди них, среди фашистов. — Я тебя и на том свете найду, гадина! Из могилы встану и задушу тебя, понял, шкура?! Лучше бы я тебя сам пристрелил!

— Лейтенант Беркут, прикажите сержанту прекратить истерику! С вами говорит оберштурмфюрер Штубер. Вы помните меня по доту «Беркут». Предлагаю почетный плен. У нас с вами есть о чем поговорить. Ваша дама может покинуть дот еще раньше вас. Вы будете свидетелем, что мы ее не тронем.

«Значит, он все еще думает, что нас трое, — Крамарчук вспомнил о фляге и с удовольствием сделал еще несколько глотков. Вот теперь все стало на свои места: запах отвечал содержимому. — То, что нас не трое, они поймут очень быстро. Вот только взять меня здесь будет непросто. Побольше бы патронов! Патронов бы!…»

Он понимал, что дважды чудо не свершается. Даже на войне. А значит, из этого дота ему не вырваться. Но и выйти, просто так выйти и сдаться, он не мог. Не сдался в «Беркуте», не сдастся и здесь. «Может, еще подоспеет лейтенант? А вдруг? А там бой покажет…»

— Спасибо, браток, что поделился, — поблагодарил он того солдата, чья фляга ему досталась. — Оставил, не пожадничал. Я за тебя допил, я за тебя и довоюю. Помяну всех вас, в этом доте сражавшихся.

Он достал из кармана лимонку, еще раз внимательно осмотрел ее, нежно, словно фотографию любимой, поцеловал и сунул назад в карман. «Только не подведи, — прошептал. — Раз уж ты досталась мне. Я тебя напоследок…»

— Эй, фрицы, не тяните жилы! Милости прошу к моему шалашу! Готванюк! Не забудь помолиться на моей могиле! Половину греха отпущу!

Из окопа, из одной, другой, третьей амбразуры он видел, как к доту начали подползать немцы. Человек двенадцать, редкой цепью, со всех сторон. И ползли по всем правилам — скосить одного такого в густой траве — полленты выстрочишь. А те, что остались за деревьями, открыли прицельный огонь по амбразурам и по выходу.

«Жаль, — последнее, что подумал Крамарчук, берясь за пулемет. — Пошли бы цепью, как в ту, первую атаку на “Беркут”…»

— Он еще жив? — спросил Штубер, когда солдаты принесли на плащ-палатке раненного ими в перестрелке окруженца. Как раз во время атаки дота этот стриженый мальчишка-новобранец, засев в кустарнике, открыл огонь по его машинам. Он решился на это, имея в магазине трехлинейки всего три патрона!

— Еще дышал, господин оберштурмфюрер. И даже на минутку пришел в сознание. Наши красавцы разумно использовали эту минутку… — иезуитски улыбнулся фельдфебель, жестом руки приглашая Штубера взглянуть на работу «красавцев».

Оберштурмфюрер подступил поближе к брустверу окопа, на который солдаты положили тело, и вздрогнул. То, что он увидел, не поддавалось никакому пониманию. Уши и нос отсечены, лицо исполосовано, на груди вырезана кровавая звезда.

— Кто этот эстетствующий самоучка? — кивнул он на звезду.

— Шарфюрер[1] Лансберг.

— Которого мы выудили из охраны польского концлагеря? — удивился Штубер, почти с уважением посмотрев на стоявшего теперь чуть в стороне и спокойно курившего толстяка. — Никогда бы не подумал.

— Если позволите, мы этого красного вздернем и напишем, за что ему оказана такая честь.

— Вздернуть? Мертвого? Тогда уж лучше распять, — Штубер тоже достал сигарету, постучал мундштуком о крышку золоченого портсигара, не отводя взгляда от изуродованного лица красноармейца, — он никогда в жизни не был свидетелем подобного уродства и сейчас просто-напросто испытывал нервы, заставляя себя привыкать и к такому. — Этого сержанта из дота отправили в госпиталь?

— Приказал везти в ближайшую больницу. Раны средние. Операция — и будет жить. Пока ему будет позволено.

— Наверняка это сержант из дота «Беркут». Этим он и интересен. Срежьте на дереве кору и напишите: «Здесь распят убийца солдат фюрера, не пожелавший сдаться в плен». Распять, конечно, следовало бы сержанта. Причем живого. Но, думаю, этот тоже не обидится. Красные приучены страдать за общее дело. Если Беркут осмелится вернуться сюда, он будет приятно удивлен, увидев такой цивилизованный натюрморт с распятием. Но впредь до подобных зверств не доходить. Убивать тоже нужно интеллигентно.

— Учту, господин оберштурмфюрер.

— Где Готванюк? Сюда его. Ему не мешает видеть все это.

Фельдфебель передал распоряжение оберштурмфюрера Лансбергу, справедливо полагая, что и распинать окруженца тоже должны под его началом, а сам отправился искать Готванюка.

— Русский сбежал, господин оберштурмфюрер, — испуганно доложил он через несколько минут. — Воспользовался внезапным нападением на колонну этого юнца.

Штубер побледнел и, поиграв желваками, процедил:

— Готванюк — украинец. Я всегда требовал, чтобы вы были точны в определении национальности.

— Позвольте приступать? — совсем некстати подвернулся в эту минуту Лансберг. Ему хотелось, чтобы оберштурмфюрер заметил его рвение.

— Делайте свое дело, шарфюрер, делайте! И не мельтешите у меня перед глазами. Я этого не терплю. Зебольд, вы помните название села, к которому шел Готванюк?

— Так точно, помню.

— Передайте тамошнему начальнику полиции, коменданту, старосте, да хоть Господу Богу, но обязательно передайте, что всю семью Готванюка, вплоть до младенцев, а также всех родственников, близких и дальних, следует расстрелять. Но только в присутствии самого Готванюка. Пусть выставят засаду, установят за его домом наблюдение и, как только этот окруженец появится, расстреливают. Однако самого его не трогать. И дом тоже. Пусть живет. А расстрелянных похоронить у него во дворе. Так ему легче будет скорбеть по убиенным, я прав, мой фельдфебель?

— Как всегда, господин оберштурмфюрер, — с некоторым опозданием отчеканил Зебольд. В этом приказе, в этой мести окруженцу оберштурмфюрер превзошел не только самого себя, но и все возможное, что только могло быть выдумано человеком, оказавшимся в данной ситуации.

Пока Громов брился, Мария успела переодеться. Доставшиеся ей расшитая замысловатыми узорами кофта и юбка лежали в комоде хозяйки, очевидно, еще со времен ее молодости. Неизвестно как они смотрелись на хозяйке, но Мария в них просто расцвела. Правда, и в этой одежде она почему-то не воспринималась как обычная сельская девушка. Наверное, этому мешала модная городская стрижка, сделанная, как узнал Андрей, в последнюю мирную субботу. Скорее, она была похожа на молодую сельскую учительницу.

— Выходя на улицу, лучше надевай платок, причем постарее, — посоветовал Андрей, пытаясь дотянуться до Марии свободной рукой, чтобы обнять. — И вообще, одевайся очень скромно. Красота привлекает, а это небезопасно даже в мирное время.

— Хорошо, я буду маскироваться под старуху, — увернулась от его объятий.

Он добрился и еще раз внимательно посмотрел на себя в зеркало. Нет, дни, проведенные в подземелье, не очень состарили его. По крайней мере, не так, как ему показалось, когда взглянул на себя в зеркало до бритья. Только глаза покраснели от бессонницы и усталости. Да щеки немного осунулись.

— Мария, посмотри на меня.

Девушка стояла у окна. Услышав его просьбу, она оглянулась через плечо.

— Вот сейчас, глядя на меня, еще не искупанного… — улыбнулся Андрей. — Скажи: ты бы согласилась выйти за меня замуж?

— Нет, — сразу же и довольно резко ответила она, повернувшись к нему лицом.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Ну почему, почему?! У тебя есть жених?

— А почему ты до сих пор ни разу не спросил меня об этом?

Он подошел к ней, но обнять не решался. Резкий ответ вышиб его из седла.

— Почему ты ни разу не спросил об этом? — повторила она уже настойчивее. В голосе ее звучали нотки обиды.

— Мария, милый ты наш санинструктор… Да ты просто-напросто забыла, чем мы там, в доте, занимались. Мы воевали, Мария! — ему хотелось рассмеяться, но почему-то не получалось. — А еще там умирали, гибли… — Громов запнулся на полуслове и замер. Он увидел в окно, как во двор с автоматом на груди и с ведром в руках входит немец. — Я буду немилосердно нежным, Мария, но только после войны. А сейчас к нам пожаловал немец… — хватило у него спокойствия закончить этот неожиданный разговор.

— Где? — встрепенулась Мария.

— Во дворе. С ведром. Очевидно, шофер. И вроде бы один.

То, что немец один, Громов понял по тому, как тот робко входил во двор, держа палец правой руки на спусковом крючке автомата. Решение пришло мгновенно:

— Мария, в коридор. Быстро. Выгляни, улыбнись и позови его. Ком, битте… Понятно?

Андрей спрятался за дверью. В щелку он видел вермахтовца. Когда Мария появилась на пороге и довольно приветливо на немецком начала приглашать его, немец — высокий, довольно крепкий детина — расцвел и оскалил зубы в торжествующей улыбке. Здесь его встречают как победителя.

— Ком, битте… — настойчиво твердила девушка, жестами приглашая солдата войти.

А почему бы не войти, если приглашает такая украиночка? Он снял палец с крючка, мужественным движением сдвинул автомат на бедро, ведро как-то само собой выпало из руки…

Пропуская немца мимо себя, Мария отступила в сторону, и на какое-то мгновение он оказался спиной к Громову.

Лейтенант тотчас же рванул его за плечо, развернул и сунул дуло пистолета просто в открытый от удивления рот.

— Руки вверх, — приказал он по-немецки. — Одно движение — смерть.

Немец пробормотал что-то нечленораздельное. От него разило горючим и выхлопными газами.

Отведя пистолет, Громов ударил фашиста ногой в живот и в момент, когда тот согнулся, сорвал с него автомат.

— Марш в дом, — скомандовал по-немецки. — Ком… Битте…

Он усадил фашиста за стол, под стеной и, попросив Марию постоять в коридоре и проследить за тем, что происходит на улице, уселся за стол напротив.

— Где ты оставил машину?

— На дороге. За полем. Нужно долить воды. — Солдат был явно не из фронтовиков. Рабочий парень, шофер, мобилизованный на фронт и, по существу, ничему не обученный. Но сейчас он был врагом. Пусть даже необученным.

— Кто в машине?! Говори правду, иначе — смерть.

— Никого. Там, в кузове, ящики.

— Ты не мог ехать один, без охраны, без сопровождающего.

— Унтер-офицер приказал ехать одному. Здесь недалеко, в соседнее село. Вчера мы ездили туда вместе. А сегодня он решил немного поспать.

— Ты возишь эти ящики на станцию?! В них боеприпасы? Почему ты молчишь? Отвечай: в ящиках боеприпасы?!

— Да, господин… Есть и боеприпасы. Скажите, вы немец? Русский немец, живший здесь?

— Можешь считать меня русским немцем. Скажи, оберштурмфюрер… — что это за чин такой?

— Оберштурмфюрер СС. Это как обер-лейтенант в вермахте.

— Оберштурмфюрер Штубер… Такого офицера ты знаешь?

— Штубер? Нет. Не убивайте меня, господин офицер. Я никому не скажу, что здесь происходило. Клянусь Господом Богом, — перекрестился он. — Спрашивайте. Расскажу все, что знаю. Я не фашист. Работал недалеко от Франкфурта-на-Майне. Отец мой тоже шофер.

— Сейчас ты — солдат, — резко ответил Громов. Ему противна была трусость в любом ее проявлении. — На тебе форма. И твоя армия грабит эту землю, убивает ее людей. Ты что, так до сих пор и не понял этого?

— Понял, господин офицер. Я все понял.

— По-немецки я говорю правильно? — неожиданно мягко спросил Громов, чтобы успокоить немца.

Тот на минуту замер — таким неожиданным показался ему вопрос этого странного русского офицера.

— Да, очень правильно. Почти… Иногда чуть-чуть слышатся неправильные произношения. Например, когда вы произносили звание офицера СС.

— Учту. Если фашисты узнают, что тебя отпустил русский партизан и что ты ответил на все его вопросы, они вздернут тебя.

— Конечно, вздернут. Но от кого они узнают? Зачем мне рассказывать об этом? Смерть от гестапо ничуть не приятнее, чем от рук партизана.

— Ты уже имел дело с полицией безопасности?

— Бог миловал. Но знаю, что ее побаиваются даже офицеры контрразведки. Там служат в основном эсэсовцы. Это страшные люди. Тот, кто попадает туда, оказывается или на виселице, или в концлагере, откуда тоже не возвращаются.

— Консервы у тебя в машине есть?

— Два ящика. Хорошие бельгийские консервы. Говядина. И четыре ящика гранат. В остальных патроны к пулеметам. И мины. Кажется, мины. Вчера они были.

Громов отсоединил от его автомата магазин, проверил, нет ли патрона в стволе, и бросил автомат на стол.

— Бери и пошли.

Во дворе он дал немцу возможность набрать воды и приказал, чтобы тот шел к машине, а сам спустился в овраг, пролегающий параллельно дороге.

Потом, уже сидя в кабине, он приказал водителю развернуться и поехать к перелеску, что виднелся неподалеку.

— Возле леса тебя остановил партизан в форме немецкого офицера, — объяснял он шоферу. — Он выволок тебя из машины и начал осматривать ящики. Воспользовавшись этим, ты убежал. И понял, что твоей машины уже не существует. Не ты виноват, что оказался без охраны. Так и говори на допросах.

Они свернули с дороги, заехали в небольшую рощу. Немец сам услужливо отнес два ящика с тушенкой и два ящика с гранатами в лес и замаскировал их в небольшой ложбине, указанной ему Громовым. Делал он все это быстро и аккуратно, как будто сам уже был партизаном. Пока он управлялся с консервами, Громов вскрыл еще один ящик и взял оттуда пять гранат с длинными деревянными ручками. Когда шофер замаскировал и этот ящик, они вернулись на дорогу и проехали еще с километр. Дорога пока что была пустынной. Пропылило всего две машины, но сидевшие там немцы ничего подозрительного не заметили.

Потом они снова свернули в перелесок. Там Громов и вправду вытащил водителя из кабины и с огромным удовольствием съездил его по челюсти.

— А теперь вон, в лес! — Но вдруг, опомнившись, крикнул: — Стой! Ты понял, почему я ударил тебя?

— Это доказательство, господин офицер.

— Все может случиться в этом мире, парень. Я спас тебе жизнь, хотя мог бы пристрелить. Ты должен запомнить это. Не зверствуй. Где и в чем только можешь, помоги людям, на землю которых ты пришел как враг. А теперь дай-ка я тебя еще раз. Для верности. Не бойся, зубы и челюсть останутся целы…

— Спички у тебя есть? — спросил уже у лежавшего на земле.

— Зажигалка, господин офицер, — еле проговорил тот, сплевывая кровь.

— Облей машину бензином, подожги и беги в лес.

— Спасибо, господин офицер. Вы истинный христианин.

Громов рассмеялся, подобрал пилотку немца и положил туда три банки консервов. Автомат спрятал в кустах.

Возвращаться в село к Марии он уже не мог. Ничего, они с Крамарчуком проведают ее завтра вечером. Заодно устроят себе баньку.

Он ушел, не оглядываясь, будучи твердо уверенным, что немец выполнит его приказ.

Взрыв прогремел, когда Громов уже был далеко.

Он проснулся от нервного татаканья автоматов и с ужасом понял, какую непростительную ошибку совершил, забравшись сюда, на чердак заброшенной лесной сторожки. Ведь если бы фашисты оказались вблизи — первым делом они бы окружили и обшарили эту хижину.

Какое-то время лейтенант лежал у открытой дверцы и вслушивался в то, что происходило в лесу. Не там ли идет бой, где остался Крамарчук? Да, но в какой стороне этот дот? К своему стыду, он понял, что просто-напросто сбился с основного направления и ему придется хорошенько поблуждать, прежде чем удастся найти и дот, и ельник.

Нет, он не верил в то, что бой мог вести Крамарчук. Он ведь ясно сказал сержанту, чтобы утром тот ушел в каньон. А там лисий лаз, в котором его никто не решится преследовать. Через дверной проем, через щели он внимательно осмотрел окрестность. Ничего подозрительного.

Собрав оружие, Андрей спрыгнул с чердака и, пригнувшись, метнулся к ближайшим зарослям. Прислушался. На какое-то время стрельба затихла. Но вот раздался взрыв гранаты. Неужели в селе стало известно о том, что произошло с машиной, и был послан карательный отряд? Этот отряд, возможно, и напоролся на какую-то вооруженную группу.

Рядом была небольшая криничка. Сама она оказалась засыпанной листьями и ветками, но вытекающая из нее вода оставалась удивительно прозрачной и отливала серебром.

Громов жадно напился и посмотрел на часы. Они остановились на пяти. Солнца нет, сумрачно, низкие, но не дождевые тучи. Который час? Сколько он проспал?

Еще минут двадцать лейтенант прислушивался к тому, что происходило в лесу. Ждал новых выстрелов, взрывов, по которым можно было бы определить, приближается к нему цепь карателей или нет. И закончилась ли разыгравшаяся где-то там, в глубине леса, трагедия.

«Я двинусь через час, — решил он, — в том же направлении, откуда доносились звуки боя. В любом случае гитлеровцы уже не вернутся туда».

Завел часы и принялся за банку консервов. К этой бы банке да картошку старика Лозовского… Может, вернуться туда? Как все было бы проще, если бы Крамарчук пошел с ними.

Прошло чуть больше часа. Сквозь серую пелену свинцового неба едва заметно пробивались холодные лучи невидимого солнца. Судя по тому, где находился источник этих лучей, Громов мог определить, что проспал не так уж много и что сейчас все еще раннее утро.

К дому лесника сходилось множество разных тропинок, но лейтенант старался избегать их, предпочитая идти оврагами, зарослями, нехожеными ложбинами.

Судя по времени и расстоянию, которое прошел, он уже давно должен был наткнуться на тот ельник, где остался Крамарчук, и на дот. Значит, и в самом деле заблудился.

Прошло еще с полчаса, прежде чем Громов набрел на едва приметную лесную дорогу. Это была та самая, по которой шли они с Марией. Но теперь на ней отчетливо видны свежие следы колес. Машин прошло несколько. Значит, это не прочесывание леса, не стрельба наобум, для острастки. Немцы двигались прямо к доту. Твердо зная, куда и зачем едут.

Лейтенант почувствовал, как от волнения у него пересохли губы. Крамарчук! Это он давал бой. И, очевидно, последний. Если бы он, Громов, услышав звуки боя, бросился тогда… Если бы успел…

Громов свернул с дороги, но старался не упускать ее из виду, чтобы опять не сбиться. Ни моторов машин, ни выстрелов уже не слышно было. Только нервное перестукивание двух дятлов, напоминающее пулеметную перестрелку, долго сопровождало его, мешая прислушаться к голосам и шорохам леса.

Вот, наконец, и знакомая просека. За ней должен показаться ельник. Чуть дальше — дот. Последние метры, отделяющие его от просеки, лейтенант прополз, и прежде чем пересечь ее, какое-то время лежал в кустах, осматривая местность. Вроде бы ничего подозрительного. Неужели не оставили засады? Или решили, что?… Впрочем, откуда им было знать? Готванюк? Только он мог выдать. Он знал, сколько нас. Он указал дорогу. Напрасно Крамарчук пожалел его. Зачем он это сделал?!

«Лучше спроси себя, почему ты пожалел немца-шофера? — вступился за Крамарчука. — А ведь одним оккупантом было бы меньше».

Громов еще раз внимательно осмотрел все окрест и поднялся, приготовившись к броску через просеку…

— Пан-товарищ, пан-товарищ…

Лейтенант круто развернулся и только чудом сдержался, чтобы не выпустить очередь по какому-то невысокому худощавому человеку, оказавшемуся в пятнадцати-двадцати шагах от него.

— Не ходите туда, пан-товарищ… там вашего жолнежа… солдата вашего повесили. На дереве распяли… Немцы. Как Езуса Кристоса.

Только теперь, присмотревшись, Громов понял, что перед ним старик лет шестидесяти пяти. Он стоял, прислонившись к стволу сосны. В руке у него было лукошко. Говорил он довольно странно — смешивая польские, украинские и русские слова. Андрей слышал, что в городке так разговаривали местные поляки. Он понимал их легко: в Белоруссии, на Буге, поляков было много, и словарный запас его оказался довольно богатым.

— Как это — распяли? Ты что, старик? Живьем, что ли?

— Не живьем… Но так… Полуживым. Раненым.

— Ты видел, как все это происходило?

— Не видел, пан-товарищ. Если бы видел, меня бы тоже распяли, как Езуса. Фашист не любил этого, свидка… Свидетеля, по-русски. Но сейчас фашиста нет. Я оказался здесь случайно. Когда стреляли, прятался недалеко отсюда, в яру.

Старик говорил еще что-то, но Громов уже не слушал его. Бросился в ельник, пробился через заросли, пробежал поляну, отделяющую дот от леса.

— Не-го-дяи! — прорычал, увидев прямо перед собой распятое на стволе и ветвях иссохшего дуба обезображенное тело красноармейца. — Кто же так зверствует?! Кто так воюет? Кто так живет, звери?!

К счастью, старик не ушел. А его присутствие — вообще присутствие здесь живого человека — как-то сразу помогло Громову вернуть себе самообладание. Сдержаться, сцепить зубы и терпеть… С помощью поляка он отвязал и похоронил тело замученного красноармейца (только снимая его, Громов понял, что это не Крамарчук, и был очень удивлен этому) в небольшой, наспех отрытой тесаком яме, рядом с братской могилой бойцов Шелуденко.

«Что же произошло с Крамарчуком? — мучительно размышлял Андрей, совершив этот скорбный обряд. — Где он? Неужели сумел прорваться через кольцо немцев?» Не похоже. Судя по записке Крамарчука, которую он обнаружил перед похоронами возле входа в дот, положение было безвыходным. Значит, плен? Немцы увезли его раненым? Но откуда тогда взялся этот красноармеец? Странно…

— Спасибо тебе, отец, что не ушел. Не оставил меня. За человечность спасибо.

— Я стар… — устало проговорил поляк. — А потому должен верить, что когда-нибудь и меня добрые люди предадут земле, а не оставят на поталу крукам, воронью…

— Все равно… Ты — настоящий солдат.

— О, когда это было! А пан-товарищ есть офицер? — спросил старик, отводя его, как мальчишку, за руку, подальше от могилы, от этого страшного места.

— Да, отец, офицер.

— Пану-товарищу нельзя ходить так, в форме, при ремнях… Нужно в цивильном. Цивильном, понимаешь? Немцы вокруг. Погибнешь.

— Хорошо, я раздобуду. Хотя почему бы не ходить в форме?

— Ясно: офицерская честь… — мягко заметил старик. — Но тота честь ваша требует, чтобы офицер мстил за ойчизну. А чтобы мстить, надо перехитрить врага. Прийдешь ко мне. Когда стемнеет. Сейчас ты пойдешь следом за мной, до края леса. Я покажу село. И объясню, как меня найти. Переночуешь у меня.

— Ты такую фамилию — Готванюк — никогда не слышал?

— Готванюк? Не приходилось. Он из нашего села? Сказал вам, что из нашего?

— Нет. Он называл село, но… Да, вспомнил: село называется Липное или Липканы…

— О, то пан-товарищ мает на увази Липковое. Я покажу. Это далековато. Но я покажу, как туда дойти. Не сейчас — завтра.

— Покажи, отец, ради Бога, покажи… Мне нужно побывать там. А уж потом будь что будет…

Колонна из трех машин медленно выезжала из леса. Штубер и Зебольд сидели в кабине средней машины. Зебольд чуть приоткрыл дверцу и, высунув автомат, зорко всматривался в лесную чащобу, готовый в любую минуту выпрыгнуть и открыть огонь. Водитель тоже нервно поглядывал на заросли, и автомат его лежал на коленях. Только Штубер, сидевший между ними, закрыл глаза и, казалось, невозмутимо дремал.

На самом деле оберштурмфюрер был удручен. Что ни говори, операция не удалась. Распятие этого окруженца — слишком мелкая месть за потери, которые они понесли. И он не завидовал лейтенанту, командиру взвода, ехавшему сейчас в первой машине. Если тот доложит своему командиру правду, а соврать он вряд ли решится, то завидовать ему действительно трудно. Хотя, что он мог поделать? У Штубера есть право привлекать для операций любые находящиеся вблизи воинские подразделения.

Нет, Штубер не дремал. Страх перед лесной дорогой он заглушал презрением к любым опасностям, которое так долго и старательно вырабатывал в себе, а волнение переплавлял в сосредоточенный анализ создавшейся ситуации. Молниеносная реакция и железная логика — эти две феи-спасительницы создавали вокруг личности оберштурмфюрера Штубера пусть еще не очень эффектный и звучный, но все же миф, который уже делал его известным в Берлине, в кабинетах особого отдела гестапо по борьбе с диверсионными группами.

Ну а что касается сегодняшней операции… Кто сказал, что успех должен приходить сразу? Может, это даже к лучшему, что Беркута в доте не оказалось. Если, конечно, он — не легенда и если речь действительно идет о чудом спасшемся лейтенанте из 120‑го дота, которого Штубер предпочитал видеть перед собой живым? Вот именно, живым. Но не для того, чтобы мстить ему. Почему, собственно, он должен мстить этому лейтенанту? Беркут — офицер и выполняет свой долг.

Штубер пока плохо знал этого человека, однако предчувствие подсказывало, что столкнулся он с личностью незаурядной. В конце концов, такие личности встречаются в любой нации. Истреблять их, не попытавшись использовать, — грешно и бессмысленно. При всем уважении к Гитлеру, он все же не понял этой истины. И поэтому масса талантливых людей, не принадлежавших к арийской расе, автоматически оказалась или еще окажется в стане его лютых врагов. Поразительное умение наживать себе врагов — вот бич, который мешает фюреру предстать перед миром в ореоле гения.

Конечно, рано или поздно фюрер растопчет многих из них. Но сложность заключается в том, что чем меньше остается вокруг вождя волевых талантливых последователей, тем больше плодится бесхребетных бездарей, способных опошлить любую, даже самую праведную его идею. Впрочем, если верить данным разведки, этим же грешит и нынешний вождь большевиков — Сталин. Похоже, они оба кончат плохо.

Кстати, об этом сержанте… Он не посмотрел его документы. Уж не тот ли это сержант из дота, жену которого приводили к «Беркуту»? И еще… почему своей внешностью сержант напомнил ему самого Беркута? Неужели случайное сходство? А может, это он и есть, Беркут собственной персоной?

Закончить размышления он не успел. Водитель затормозил так резко, что Штубер чуть было не вышиб головой лобовое стекло.

— Что?! — рявкнул он, мгновенно выхватывая пистолет. — Зебольд, выяснить!

Фельдфебель пулей вылетел из кабины и, еще ничего не понимая, залег за дерево. Вслед за ним выскочил и Штубер.

У первой машины лейтенант Штольц держал под дулом пистолета какого-то парня. В немецкой форме, но без пилотки, ворот расстегнут, руки подняты вверх…

«Беркут?! — мелькнуло в сознании Штубера. — Да нет, какого черта он оказался бы здесь?! С поднятыми руками… Это было бы слишком пошло».

Штуберу не хотелось, чтобы легенда о Беркуте закончилась так прозаически. Это — как неудачно рассказанная сказка.

— Кто такой? — подошел Штубер к солдату. — Почему не по форме? Почему избит?!

— Говорит, что водитель, господин оберштурмфюрер.

— Вижу, что не врач. Разит от него не медикаментами.

— Меня встретили партизаны… — начал объяснять водитель.

— Его машину взорвали, — помогал прояснять ситуацию Штольц. — Подожгли и взорвали. В кузове были снаряды.

— Опусти руки. Застегни китель. От штрафной роты, а может, и от расстрела тебя спасет только правдивый ответ. Но предупреждаю: эта правда должна быть сказана здесь, сейчас. Потом, вырванная в подвалах гестапо, она тебе уже не зачтется.

— Я отвечу, господин оберштурмфюрер, — испуганно пробормотал шофер. — Святую правду скажу.

— Там было несколько партизан или на тебя напал один? Только правду, солдат, правду…

На удивление, шофер облегченно вздохнул. Судя по всему, он ожидал более страшного для него вопроса, и Штубер заметил это.

— Он был один, господин оберштурмфюрер. Появился неожиданно. На дороге. С автоматом и гранатой в руках. Но я-то думал, что в засаде еще несколько.

— Девушки вблизи не было?

— Ты не видел какой-либо девушки вблизи, кретин? — повторил лейтенант вопрос Штубера.

— Никак нет, господа офицеры. Девушки не было.

— Как выглядел этот партизан? Он был в немецкой форме?

— Нет, господин оберштурмфюрер. В русской. Тоже офицер.

— Какой он из себя?

— Моего роста. Даже чуть повыше. Широкоплечий. Безжалостный жестокий взгляд…

— Взгляд безжалостный? — язвительно ухмыльнулся Штубер. — Жестокий, говоришь, взгляд? И ты сразу же струсил. Ты хотел, чтобы в лесу твою машину со снарядами встречали русские офицеры с нежными девичьими улыбками?

— Нет, господин оберштурмфюрер. Я так не думаю.

— Кретин. Вот так, лейтенант, а вы твердите: «партизаны»… «Встретили, сожгли, взорвали». А напал, оказывается, один. Русский офицер. Окруженец. И это совершенно меняет дело. Документы у этого храбреца изъять — и в машину, под охрану. Остальное он мне расскажет в штабе… за чашкой кофе… А, внебрачный сын рыцаря Львиное Сердце?

Штубер еще раз измерил язвительным взглядом сначала водителя, потом лейтенанта и пошел к своей машине.

Значит, вот где в это время был Беркут! Промышлял на дороге. Ему нужно было оружие? И все, только оружие? В любом случае, взорванная машина с боеприпасами — за погибшего, дорого отдавшего свою жизнь солдата… Неплохой размен, Беркут, неплохой. Тогда, может быть, пойти в этих логических рассуждениях дальше: Беркут — не обычный армейский офицер, а специально подготовленный диверсант, который должен создать здесь, в тылу, диверсионный отряд? Вполне можно допустить и то, что Беркут диверсант-одиночка. Хотя до сих пор о таких он не слышал. Впрочем, он еще многого не знает, ведь война с большевиками только-только начинается. Еще не захвачена даже половина Украины.

Дом Залевского, как назвал себя старик, Громов отыскал поздним вечером.

Старик и его жена встретили лейтенанта довольно приветливо. Только семнадцатилетний Янек, которого старик представил как племянника, с первой же минуты отнесся к нему с недоверием. Не успел Громов переступить порог, как парнишка начал расспрашивать, где он служил, где находился его дот, какое офицерское училище заканчивал…

Янек был рослый, крепкий, на вид ему можно было дать все девятнадцать. Однако слишком уж выпирала мальчишеская наивность, когда он пытался устроить Громову допрос. Но что самое любопытное — ни старик, ни хозяйка даже не пытались усмирить племянника. Наоборот, каждый раз, когда Громов тактично отказывался отвечать на вопрос, осаждая парнишку словами: «Это не имеет значения», — старик внимательно, изучающе смотрел на гостя.

«Странно, — подумал лейтенант, — Залевский ведет себя так, будто и не было встречи в лесу, не было замученного красноармейца, не было похорон. Что-то не похоже, чтобы Янек устраивал эту проверку по собственной инициативе. Неужели они успели создать подпольную организацию? Тогда это меняет ситуацию».

Скрасил эти первые часы его пребывания в гостях небольшой сюрприз: оказалось, что в доме есть нечто среднее между большой ванной и миниатюрным бассейном. Эта ванна-бассейн была вымощена в кирпичной пристройке, и к моменту появления Громова туда уже была набрана вода. Янеку только осталось долить котел кипятка и сказать: «Проше пана, королевская купель ждет вас».

Да, это было настоящее блаженство. За такой сюрприз Громов готов был простить Залевским любую проверку. Одежду из ванной Янек унес, сказав, что принесет ему цивильную, а эту тетя постирает. Но в дверную щель Громов увидел, как, едва переступив порог, парнишка начал ощупывать его гимнастерку. У лейтенанта уже не оставалось сомнения, что, пока он будет смывать с себя грязь войны, они там, в комнате, старательно прощупают каждый рубец. Но даже это не особенно встревожило его.

— Как ванна, герр офицер?

— Спасибо, великолепная, — поблагодарил Громов, с наслаждением потягиваясь в ванной, и только сейчас сообразил, что Янек-то говорит с ним на немецком.

— Боюсь, что рубашка может оказаться для вас несколько маловатой, герр офицер, — совершенно переменившимся тоном сказал парень, ловко подхватывая одной рукой лежавший на стуле автомат, а другой бросил на стул одежду. — Извините, другой у нас нет.

В ту же минуту Громов заметил, что в дверях появился еще какой-то мужчина, которого раньше в доме он не видел. Ему было лет сорок. Худощавый, подтянутый. Однако китель на нем… нет, это был не вермахтовский китель. Неужели перед ним польский офицер? Божественно!

— Пардон, лейтенант, автомат и гранаты только мешают вам, — язвительно заметил Янек, проскальзывая с оружием мимо незнакомца.

— Не дури, парень. Веди себя повежливее.

— Я довольно хорошо воспитан.

«Ловко же ты попался на эту словесную удочку, “герр офицер”, — с досадой подумал лейтенант, надевая кальсоны, старые, но старательно отутюженные брюки и широкую, стираную-перестираную рубаху. Все это оказалось разных размеров, однако носить в общем-то можно было. Неприятным оказалось другое: вместе с обмундированием из комнаты были унесены и сапоги. А вот о туфлях или тапочках хозяева не позаботились.

Через некоторое время Громов так и предстал перед стариком, Янеком и тем, в мундире, босиком, с незаправленной в брюки сорочкой. Поляки сидели за столом. Все по одну сторону. Незнакомец посредине, а старик и юноша по бокам. Молчаливые и суровые, словно тройка военно-полевого суда. А Громов стоял перед ними, как человек, которому уже не до одежды, знающий, что через несколько минут его выведут и расстреляют. Этим троим не до формальностей.

— Пан-товарищ Залевский, насколько мне помнится, я пришел сюда в сапогах, — спокойно заметил лейтенант, мельком оглядывая стол. Пистолет незнакомца лежал на его, Громова, раскрытом офицерском удостоверении. Рядом, ближе к парнишке, отливал чернотой шмайсер.

— Вы уверены, что они понадобятся вам, герр офицер? — в голосе незнакомца не было и тени насмешки, поэтому он казался еще более зловещим.

— Они понадобятся мне в любом случае.

— Пол теплый, несколько минут потерпишь, — сказал незнакомец по-русски, но с заметным польским акцентом. И уже по-немецки добавил: — А тем временем ответишь на несколько вопросов.

— Вы, недоученный контрразведчик, — бросил ему Громов. — На немецком вы говорите еще отвратительнее, чем на русском. Так что говорите уж лучше на польском, я вас отлично пойму. И прежде всего на любом из этих языков представьтесь.

— Можете присесть, герр офицер, — сказал незнакомец. — Зовите меня Казимиром. Это имя легко запомнить.

— Спасибо, я постою, пан Казимир, — и отступил еще на шаг от стула, на который его хотели усадить. — Итак, я жду объяснений.

— Слушай, ты, фашистская вша! — разъяренно прорычал Казимир на польском. — Я тебе сейчас дам такие объяснения, что ты у меня кровью плеваться будешь. А потом пойдешь туда, куда ты или твои дружки отправили этого русского лейтенанта, — ткнул он костлявым пальцем в удостоверение. — Кто ты такой? Фамилия, звание? Тебе повторить на русском, на немецком?

— Лучше на немецком, — улыбнулся Громов, чувствуя, что улыбка дается ему с большим трудом. Ситуация была идиотская. Он понимал, что вряд ли сможет что-либо доказать, а в том, что Казимир, или как его там, готов хоть сейчас разрядить в него обойму, не сомневался.

— Слушайте, отец, — обратился он к хозяину уже совершенно иным тоном. — Вы пригласили меня, и я пришел. Я не знаю, кто этот человек, — кивнул в сторону Казимира, — но ведет он себя по-хамски.

— Он так и должен вести себя, — невозмутимо ответил старик. — Объясните мне: как получилось, что вы вышли на меня?

— Я вышел на вас? Насколько я помню, это вы окликнули меня там, в лесу.

— Да, окликнул я, так было. Но вы же оказались там не случайно.

— Вы отлично знаете, почему я оказался там. Меня должен был ждать сержант Крамарчук, последний боец гарнизона дота, комендантом которого я был.

— Комендантом которого был лейтенант Громов, — уточнил Казимир. — И которого вы схватили, — он окончательно перешел на русский. — Кстати, дот, которым вы якобы командовали, фашисты завалили камнями и залили раствором.

— Боже, какие точные сведения! По-моему, я сам рассказал об этом старику. А на удостоверении моя фотография.

— Не сомневаюсь. С таким же успехом на нем могла оказаться и моя. Хорошо, вы были комендантом дота… Как же вы тогда выбрались из него?

— Обнаружили ход. С помощью нескольких гранат расширили его.

— В дотах не было подземных ходов и запасных выходов. Нами установлено это совершенно точно. Мы еще удивлялись, почему русские не позаботились об этом. Ведь строили, по существу, не доты — целые подземные крепости. Последнее слово фортификационной мысли.

— Кто это «мы»? Хотите сказать, что у вас тут создана мощная подпольная организация? И она настолько нашумела, что гестапо решило подсадить к вам своего агента?

— Мы — это группа польских патриотов, — с вызовом ответил Янек, — которая… — но Казимир опустил руку ему на плечо, и тот замолчал.

— Группа польских патриотов, действующая на Украине? Вполне приемлемый вариант. Враг у нас общий, значит, мы союзники. Я — офицер Красной армии, комендант дота № 120. Вместе с сержантом Крамарчуком мы сумели вырваться из него. Утром в лесу, неподалеку от того места, где находится заброшенная хата лесника, я уничтожил машину с боеприпасами. Гранаты, с которыми я пришел (гранат на столе не было, и Громов понял, что «группа патриотов» уже припрятала их для себя), — из ящиков, захваченных на вражеской машине.

— У нас нет времени проверять вашу легенду. У нас здесь не отдел армейской контрразведки.

— Но проверить акт уничтожения машины все же можно. Судя по форме, вы офицер польской армии?

— Об этом нетрудно догадаться. Китель я надел специально для вас.

— Как вы оказались здесь?

— Решили, что настало ваше время задавать вопросы? — процедил Казимир сквозь сжатые зубы. — Чтобы вы не мучились, отвечу: я оказался здесь намного раньше, чем вступили немцы. Еще тогда, когда русские захватили наши галицкие и карпатские земли.

— Вы отлично знаете, что это украинские земли. Исконно украинские. Но, думаю, сейчас не время дискутировать по территориальным вопросам. Тем более, что мы с вами мало похожи на дипломатов, ведущих переговоры об определении новых границ. Насколько я понял, вы были резидентом польской разведки? Мне приходилось слышать о работе ваших людей, еще когда я служил на западном Буге. Странно только: слишком далеко вас забросили.

— А это тоже польские земли, — снова вмешался Янек. Чувствовалось, что Казимир зря времени не терял, успел вдолбить в голову этого мальчишки все азы великопольской философии. — Когда-нибудь они снова будут принадлежать Польше.

— Приятно видеть человека, который мечтает об этом сейчас, когда разорена и сожжена сама Польша, — заметил Громов. — Интересно, кому же вы теперь служите, господин надпоручик или как вас там?

— Польше. Только ей.

— И что, намерены один сражаться сразу на всех фронтах — и против немцев, и против русских, а также украинцев, румын и всех прочих?

— Сначала мы поможем русским выбить отсюда немцев и их союзников, — спокойно сказал Казимир, закуривая сигарету. — Потом будет видно… У вас все вопросы? Мне не хотелось бы затягивать эту светскую беседу до утра. Закончим ее к полуночи. Сразу же объясню вам: в лесу старик был не один. Там были еще я и этот юноша. Дело в том, что неподалеку есть моя летняя резиденция. Хорошо замаскированная. Так вот, когда старик ушел, я продолжал следить за вами. Вы ни с кем не контактировали, были в доте, потом в ельнике. Следовательно, никто не знает, где вы сейчас находитесь.

— Какая логика!

— Кроме того, вы не знали и не могли знать, что неподалеку окажется именно этот старик. Ваша задача была войти в доверие тех, кто появится возле распятия. Ну а старик оказался там случайно. Он возвращался от меня. В лесу было неспокойно, мы слышали звуки боя, поэтому какое-то время я сопровождал старика, до того момента, когда вы встретились. И даже видел, как хоронили.

— Почему же не вмешались, если слышали, что идет бой?

— Я не Робин Гуд. Один против полсотни врагов в бой не вступаю. По крайней мере до тех пор, пока мне его не навяжут. Все, вопросы исчерпаны. Больше ответов не будет. Ваше имя, звание нас уже не интересуют. Кто должен выйти на связь с вами? Где и как это должно произойти? Кроме того, нас интересует, известны ли вам какие-нибудь имена польских подпольщиков.

— Я вам уже объяснил, кто я такой. Там, в удостоверении, есть записка, составленная сержантом Крамарчуком в доте. Она адресовалась мне.

Казимир отодвинул пистолет, взял бумажку, которую уже наверняка изучил, и начал читать, элегантно сбивая указательным пальцем левой руки пепел сигареты. «Комендант, прощай. Даю последний бой. Отомсти за меня. Кра…»

Дочитать Казимир не успел. Прыгнув на стол, Громов сильнейшим ударом ноги в шею сбил Казимира со стула и, подхватывая автомат, пяткой правой ноги нанес несильный, но резкий удар в голову Янека.

Уроки охотника Дзяня. Мог ли он предположить, как далеко от Дальнего Востока и в какой ситуации придется их впервые применить его ученику?

— Лежать! — крикнул он, полуприсев на столе и поудобней перехватывая автомат. — Старик, лицом к стене! Руки вверх!

Старик молча повиновался. Казимир, схватившись руками за глотку, катался по полу. Янек, похоже, еще был без сознания. Сунув пистолет в карман, Громов спрыгнул со стола, быстро ощупал офицера. В кармане у него был еще один пистолет. Совсем маленький. Он слышал о таких: их называли кто швейцарскими, кто дамскими. Говорят, были такие и у польских разведчиков, которых удавалось задержать на границе. Никакого оружия, кроме примитивного самодельного кастета, у Янека не оказалось. Отбросив его в сторону, Громов навел пистолет на старика и потормошил парня за волосы. Тот что-то промычал, но в себя так и не пришел.

— У тебя оружие есть, отец?

— Нет.

Он не поверил, подошел, чтобы обыскать. В это время старик развернулся и ударил рукой по автомату, который Громов держал в левой. Ударил неплохо, но выбить не смог, только отбил руку к груди.

Ударить его в ответ Громов не решился. Просто развернул к стене и обыскал. Пистолет был сзади, за брючным ремнем.

— Ты что, тоже разведчик?

— Тоже, — дрожащим голосом ответил старик. — Сдал я, как видишь. Да и не учили нас тогда, в наше время, всему этому. Это сейчас…

— Оттащи Янека в угол. Я еще раз обыщу офицера. Только не дури, пристрелю сразу же.

Старик молча подошел к парнишке, поднял его за шиворот и потащил в угол.

Громов ощупал спину офицера и, к своему изумлению, извлек из-за ремня еще один пистолет.

— Он что, ходячий арсенал? Где еще? — спросил старика. — Где еще, я спрашиваю! — крикнул Андрей, видя, что офицер уже приходит в себя.

— За голенищем, герр офицер.

Там была небольшая финка с лезвием, узким, как жало змеи.

— Тащи его.

Старик еле сдвинул Казимира с места. Но тот уже пришел в себя и, выругавшись по-польски, попытался встать.

— Лежать. В угол! Старик, посмотри, что с мальчишкой. Он жив?

— Живой, — ответил старик, даже не склонившись над Янеком. Висевшая на стене большая керосиновая лампа почему-то пригасла, в комнате стало темновато. Поэтому сам Громов рассмотреть лица мальчишки не мог. Тем временем Казимир сел.

— Неплохо выучили тебя, вошь фашистская, — прохрипел он, растирая рукой шею. Другая рука его потянулась за спину под китель.

— В голенище тоже ничего нет, — успокоил его Громов, подходя к столу и забирая свои документы.

Пришел в себя и Янек. Он что-то пробормотал, потом вдруг подхватился и ошалело осмотрел всех, кто был в комнате. Видимо, ему очень трудно было понять, где он и что здесь происходит.

— Извините, другого выхода у меня не было, — сказал Громов. — Но, в отличие от вас, я не буду столь маниакально недоверчивым. Если бы вы меньше горячились и спокойнее проанализировали ситуацию, вы бы поняли, что все ваши подозрения абсурдны.

— Я же говорил тебе, Казимеж, — проворчал старик. — Напрасно ты все это затеваешь.

— Помолчите, капитан.

«Надо понимать, бывший капитан, — подумал Громов. — Для службы он слишком стар».

— Ну ладно. Что будем делать, братья-славяне? Как расставаться? Я склонен думать, что мы все же больше союзники, чем враги, даже учитывая, что у нас разные взгляды на некоторые территориальные проблемы. Я прав, капитан? — обратился он к старику.

— Прав. Казимир никому не доверяет, это у него в крови.

— Закройте рот, пан капитан!

— Вы ведете себя, как истеричка, — заметил Громов. — Я понял, что мы с вами ни о чем не договоримся. Поэтому давайте поступим так: снимайте сапоги.

— Что?!

— Я говорю: снимайте сапоги. Капитан, переведите ему по-польски. Здесь теплая земля, Казимир. Снимайте, иначе я сниму их вместе с вашей башкой.

— Ваши сапоги в коридоре, — понял Казимир.

— Да что вы говорите?! Отец, принесите их. Надеюсь, пулемет у вас там не припрятан?

Старик молча принес сапоги, поставил их возле стола, за которым стоял Громов, и вернулся в угол. Лейтенант положил автомат себе на колени и, не сводя глаз с троицы в углу, не спеша обулся.

— А теперь вы, пан офицер Войска польского, разуйтесь. Я приказа не отменял.

— Я — офицер, — поднялся наконец с пола Казимир.

— Да? А я, по-вашему, кто, хвост собачий?! Но у вас же хватило наглости разуть меня и держать перед собой босым, как уличного воришку. Разувайся! — пошел на него Громов.

Ожидая нового прыжка и удара, Казимир съежился, страдальчески взглянул на Громова, на старика и Янека, стоявших с опущенными головами, сел на пол, стянул сапоги и отшвырнул их от себя.

— А теперь вон отсюда! Босиком! И чтобы духу твоего здесь не было!

Казимир грузно поднялся и, понурив голову, вышел из комнаты.

— Ладно, — сжалился в последнюю минуту Громов. — Выбросьте ему сапоги на улицу, капитан. И пусть поскорее убирается со двора.

— Это придурок, — проворчал старик, подбирая сапоги Казимира. — Я всегда говорил, что он сумасшедший. Когда-нибудь он всех нас погубит.

— Ничего, насмотрится на то, что здесь будут творить фашисты, сразу поумнеет.

— Как чувствуешь себя, парень? — спросил Громов у Янека, когда, взяв сапоги, старик вышел во двор.

— Гудит голова. Покажете мне, как вы бьете?

— Если будет время. Как видишь, сейчас не до этого. Давно ты в группе Казимира?

— Недавно.

— Казимир — это его настоящее имя?

— Не знаю. Мы все называем его так. А вообще-то он майор Войска польского.

— Вот как? Божественно. Садись за стол, поговорим. — А когда Янек сел, продолжал: — Скажи, ты действительно хотел бы по-настоящему сражаться против фашистов?

— Конечно. Иначе бы я не сотрудничал с Казимиром.

— Родился ты в этих краях?

— В этих. И учился здесь. Мать умерла. Отца, вернее, отчима моего призвали в армию. Теперь я живу здесь, с дядей.

— Где-нибудь работаешь?

— Работал на мельнице. Пока не пришли фашисты. Завтра снова попробую устроиться на работу. Уже сейчас очень плохо с продуктами. Дяде трудно.

— Понятно. Устраивайся. Это нам пригодится. И пойми: бредить тем, чем бредит Казимир, не стоит. Сейчас главное — сражаться с фашизмом. Один убитый оккупант Украины — это и один убитый враг Польши. Разве не так?

— Дядя говорил мне то же самое. Но он боится Казимира.

— Что, твой дядя действительно в чине капитана? Или по крайней мере когда-то был им?

— Нет, когда-то давно он был старшим лейтенантом. А Казимир сказал, что его повысили. Дядю это рассмешило. Ведь он уже старик. Но все же ему приятно, что в Польше его не забыли и до сих пор считают офицером. Хотя он мог и обмануть.

— А живет он здесь давно? Я имею в виду твоего дядю.

— С двадцатого года. По-моему, его заслали сюда, чтобы он жил, работал… Но потом многие годы его никто не трогал. Пока в позапрошлом году сюда не прислали Казимира.

— Спасибо, парень, ты помог мне многое понять.

— Вы будете считать меня предателем? Я не имел права рассказывать.

— Ты ведь рассказал только потому, что понял: мы — союзники. Тем более что ты вырос на этой земле. Это твоя родина. Разве я не прав?

Янек молча пожал плечами.

— Ну и божественно.

Во дворе послышались чьи-то приглушенные голоса. Слышно было, что хозяин кого-то уговаривал, а потом уже приказывал уйти.

— Что там происходит? — спросил Громов, метнувшись к окну.

— Там есть еще один наш. Это сосед, Владислав. Он охранял нас. Видимо, Казимир рассказал ему, что здесь произошло, и…

— Выйди, помоги дяде. Кстати, где мои гранаты?

— В той комнате.

— Скажи, что, если они не уберутся отсюда, я вдребезги разнесу весь этот дом.

Янек исчез за дверью, а Громов метнулся в другую комнату. Там, на стуле, лежал его мундир, который старуха обещала постирать, а под стулом, прикрытые тряпкой, — гранаты. Громов быстро переоделся. Когда Янек и старик вернулись, он уже стоял у окна в форме, с засунутыми за пояс гранатами.

— Они что, хотели войти и разоружить меня? — спросил лейтенант.

— Я же говорил, что этот Казимир — придурок, — мрачно ответил старик. — А Владислав не сразу понял, что происходит. Он тоже думает, что вы — немец. Сейчас он забрал Казимира к себе. Кажется, я им все объяснил. К тому же вблизи появился немецкий патруль.

— Из этого дома есть подземный выход?

Старик вопросительно посмотрел сначала на Янека, как бы спрашивая: «Неужели успел разболтать?», — потом на Громова.

— Есть. Под огородом — каменная пещера. Напрасно вы надели мундир. Придет старуха, постирает. Она у соседки. Не собираетесь же вы уходить.

— Да уж спасибо, приютили, обогрели… Никогда бы не подумал, что вслед за вашим приглашением последует такой спектакль.

— Я еще пригожусь вам, пан офицер, — покаянно молвил старик. — И я, и этот дом. Не надо мне мстить. Я ведь понимаю, что вы здесь не один. Где-то в лесу или в городке есть еще ваши люди. Так что вам понадобятся и связной с городским подпольем, и надежная квартира. Мы договорились, пан офицер? — с надеждой посмотрел он на Громова.

— Хорошо. Будем считать инцидент исчерпанным. Мои люди не тронут вас, это я гарантирую. Вот ваш пистолет.

— Пусть лучше он будет у вас, так вам будет спокойнее. Оставайтесь здесь. Спать будете в той, крайней, комнате. Дверь закроете на засов. Оттуда вход в подземелье. Охранять нас будет Янек. Если случится облава, он предупредит.

— Помните, я говорил вам, что хотел бы найти одного человека. Он живет в деревне, как ее?…

— Помню. Липковое. На городской мельнице работает знакомый паренек. Именно из этой деревни. Я расспросил его… как бы между прочим. Но потом, грешный, подумал, что это вам уже не пригодится.

— Еще бы! Янек, хочешь пойти со мной в эту деревню? Это будет твоей первой боевой операцией. Речь идет об одном предателе.

— Он пойдет, — ответил старик за парнишку. — Только это не первая его операция. На его счету уже три фашиста.

— Ого! — с уважением посмотрел Громов на Янека. — Тогда тем более. Вдвоем будет легче. Опыт есть опыт.

Прошло четверо суток после неудавшейся операции по захвату лейтенанта Беркута, прежде чем Штуберу доложили, что Готванюк наконец появился в деревне и наведался домой.

— Его арестовали? — поинтересовался оберштурмфюрер.

Было раннее утро, и он только что поднялся. Спал Штубер на солдатской кровати, укрываясь солдатским одеялом. Всем своим бытом он подчеркивал, что не позволяет себе ничего такого, что бы выделило его в отряде. Войну и роскошь он считал несовместимыми.

— Пока не трогали, — ответил Зебольд. — Проследили. Прячется у старухи, дальней родственницы. Но поздним вечером наведывался к семье.

— Прелестно, мой фельдфебель, прелестно. — Это «мой фельдфебель» он продолжал произносить, пародируя подобострастное «мой фюрер», пытаясь хотя бы в такой форме выразить аристократическое презрение к «несостоявшемуся ефрейтору».

— Родственники должны быть расстреляны во дворе и там же погребены, — то ли переспрашивал фельдфебель, то ли повторял давний приказ.

— Окруженец обязательно должен присутствовать при экзекуции, — напомнил Штубер. — И сам засыпать яму. Да, медсестру не обнаружили?

— Пока нет. Вполне возможно, что она нездешняя и каким-то образом ее переправили поближе к фронту.

— А мне известно, что гарнизоны дотов комплектовали в основном из местных.

— Поиски будут продолжены, господин оберштурмфюрер.

— Но предупреждаю: медсестру не трогать. Организовать слежку. Где-то рядом с ней может оказаться Беркут.

Штубер спешил. Три дня назад он передал со старым другом отца, полковником, вылетевшим в Берлин, письмо, в котором просил помочь ему перейти в группу войск, движущихся на Москву. В разведку, в гестапо, да хоть в строевую эсэсовскую часть, лишь бы они действовали на московском направлении. Он отлично понимал, что главные события развернутся там и лавры пожнут те, кто войдет в столицу русских или по крайней мере прольет кровь на ее подступах. Не зря его старый друг Отто Скорцени не захотел оставаться ни в Берлине, ни в какой-либо тыловой службе, а сражается, командуя взводом в эсэсовской дивизии «Рейх». Он знает, что сам факт участия в боях на Восточном фронте — это уже политический капитал.

Какие битвы и какие войны возможны после падения России? Блицкриг в Англии? Война флота и авиации с Америкой? Все это уже не то. Войны против европейских стран и против Америки не станут столь популярными. А в аристократических кругах они вообще будут встречены с негодованием. В конце концов, речь идет о странах западной цивилизации, с которыми у многих аристократов и промышленников давно налажены коммерческие и иные связи.

Если письмо было доставлено отцу сразу же, через неделю может прийти распоряжение относительно его дальнейшей судьбы. И к тому времени Штубер уже хотел бы видеть Беркута перед собой. Он постарался бы определить его в диверсионную школу, чтобы потом иметь под рукой опытного, хладнокровного, а главное, истинно своего человека из местных. Если же Беркут не даст согласия сотрудничать, он постарается поместить его в лагерь для военнопленных, под особый надзор, для раздумий, чтобы со временем вернуться к прежнему разговору.

Но даже если вербовка не удастся, разоблачение диверсанта такого ранга ему все равно зачтется.

Утром, когда Громов уже позавтракал вместе с Залевским, в доме снова появился Казимир.

— Я без оружия, — предупредил он еще с порога, видя, что лейтенант схватился за кобуру. — Надо поговорить.

— Ну, если надо. И если хозяин пригласит тебя…

— Заходи, заходи, Казимир, — отозвался старик. — Есть хочешь? Мы уже позавтракали…

— Добрые люди тоже не оставили меня голодным, — он присел к столу, резко отодвинул от себя краюху черного хлеба, внимательно посмотрел на Громова. — Я ночевал у одного знакомого, возвращаться в лес было далековато. Этот мой хороший знакомый, с которым я могу говорить откровенно…

— Зовут его Владислав. Вчера ты пытался уговорить его, чтобы он ворвался в дом вместе с тобой. Чтобы взять реванш. Поэтому объяснения лишние. Насколько я понял, он и сейчас дежурит у дома.

— Ничего не поделаешь, должен же быть кто-то, кто мог бы предупредить нас, что у ворот появились фашисты. Кстати, мы проверили: вчера действительно была взорвана машина с боеприпасами. Немцы оцепили весь тот район. Пошел слух, что в округе появился специально подготовленный диверсант, нападающий на машины. В близлежащих селах швабы провели облавы. Дорогу теперь будут патрулировать.

— Как много шума из-за одной машины, в то время, когда гибнут целые дивизии, — облегченно вздохнул Громов. — Вот твое оружие, Казимир. Я — человек, случайно оказавшийся в этом доме и в вашем обществе. У меня свой путь и свои проблемы. Но, думаю, мы не должны забывать о существовании друг друга. Я вижу, что у вас действительно есть неплохая агентурная сеть. Понятно, что, хотя я советский строевой офицер, а не немецкий контрразведчик, раскрывать эту сеть вам не хочется…

Казимир как-то слишком поспешно и стыдливо спрятал пистолеты, засунул нож за голенище.

— Тебе нужна наша помощь?

— Я уже попросил о ней Янека. Нужно сходить в одно село. Там должен находиться человек, предавший того красноармейца, которого фашисты распяли.

— Зачем рисковать жизнью мальчишки? Пойдем вдвоем. Я и сам чувствую, что засиделся. Надо сражаться. Мы с Владиславом думаем над тем, как бы создать польский отряд сопротивления. На примете уже есть несколько надежных людей. Кстати, этот, предавший, он что, был из твоего гарнизона?

— Нет, случайный окруженец.

— Хорошо. Выступаем вечером. Сейчас я уйду отсюда. А в шесть вечера встретимся за селом возле скалы, на которой вырезан крест. Капитан объяснит, как туда пройти.

— Возьмите и Янека, — вмешался старик. — Лучше пусть он побудет с вами. Он связался здесь с несколькими мальчишками, с которыми убил тех «своих» фашистов, и, по-моему, пытается создать молодежное подполье. Боюсь я за него. Это безумная храбрость, а в таком деле нужен трезвый рассудок и жизненный опыт.

— Немцы! — вдруг ворвался в комнату невысокий, совершенно лысый человек, даже сейчас, в июле, одетый в короткую кожаную куртку.

— Сколько их? — не оглядываясь, спросил Громов.

— Трое. Приехали на подводе. Идут сюда.

— Выйди, капитан, — обратился Казимир к хозяину. — Спроси, что им нужно. Очевидно, это обозники.

— Старик говорил, что здесь есть подземелье, — Громову понравилось, как держится Казимир. Правда, он понимал и то, что сейчас всем своим поведением майор старался изменить впечатление о себе.

— Успеем, лейтенант. Зайди в ту комнату. Ты в форме. Вообще-то пора сменить ее на более удобную. Можно даже повысить тебя в звании.

— У вас есть немецкая форма?

— И даже офицерская. Она здесь. Две половицы у печки. Там вход. Отодвинь шкаф. Фонарик в нише.

Громов метнулся в комнату. Дернул шкаф. Он не поддался. Тогда лейтенант чуть приподнял угол с другой стороны и почувствовал, что вся эта махина довольно легко сдвинулась с места, открыв под собой узкую деревянную лестницу. Уже спускаясь по ней, Андрей заметил, что в неглубокой нише что-то блеснуло. Он захватил угол шкафа, задвинул его на место, оставив лишь небольшую щелочку, и включил фонарик.

Подземелье показалось слишком мелким и миниатюрным. В нем почти невозможно было развернуться. Но, старательно ощупав боковые обшивки, он обнаружил узкую, состоявшую из двух досок, дверь. Протиснулся в нее и оказался в комнатке. Здесь было не так сыро, как за стеной, и это сразу же делало тайник более уютным.

Громов осветил его. Двухъярусные, застеленные серыми одеялами нары, столик, лампа, а рядом — немецкий автомат и три магазина с патронами. Две лимонки. На стене нечто среднее между большим тесаком и маленькой сабелькой. Видно, отсюда и начинался ход, который выводил к оврагу, но искать его было некогда.

Мундир, довольно аккуратно сложенный, лежал на стуле. Еще плохо представляя себе, что он сможет предпринять, Громов вдруг почувствовал непреодолимое желание переодеться и выйти. В доме — Казимир и его люди, они поддержат. Более подходящего случая испытать себя в роли немецкого офицера ему все равно не представится.

Одеваясь в нижнее офицерское белье, Громов брезгливо осмотрел его. Нет, следов крови не видно. Дыр тоже. Сняли аккуратно, с живого.

Китель показался ему тесноватым, но все же его можно было застегнуть.

Он уже был на лестнице, когда шкаф съехал в сторону и в просвете показалась лысина Владислава.

— Пан офицер, назад! Янека схватили.

— Где?

— Во дворе. Обыскали. Старик уговаривает немцев.

— Сейчас, — прошептал Громов. — Дай выйти.

— Матка боска, — встретил его в соседней комнате Казимир. — Он стоял бледный, с его, Громова, автоматом в руках, и, прижавшись к стене, наблюдал через окно за тем, что происходит в огражденном высоким каменным забором дворе Залевских. — Придется ввязываться в драку. Но тогда все пропало: дом, тайник…

Сунув пистолет за пояс брюк, Громов рванулся в коридор.

Появление на крыльце сонного, потягивающегося немецкого капитана было настолько неожиданным для троих обозников, что они на какое-то мгновение замерли от удивления. Один из них держал под прицелом Янека, другой обыскивал старика, третий с пистолетом в руке подстраховывал своих товарищей.

— Отставить! Смирно! — гаркнул капитан, только сейчас, с некоторым опозданием, поняв, что здесь происходит. — Что случилось? Что за люди? Почему обыск?

— Господин капитан, — бросился докладывать тот, что стоял с пистолетом в руке. — Это партизаны. Этот пистолет обнаружен у парня. Старик заодно с ним. В этом доме…

— Еще раз обыскать обоих, — прервал его офицер.

Пока немцы старательно исполняли приказ, Громов подошел к воротам и выглянул. Невдалеке стояла подвода. Немцы в самом деле были обозниками. По ту сторону улицы проходил румынский патруль. Увидев у калитки немецкого капитана, офицер и солдаты вежливо отдали честь.

Громов закрыл высокую калитку, задвинул засов и остановился возле нее.

— Ну, что там, ефрейтор? — небрежно спросил у того, что стоял с пистолетом (винтовка была у немца за спиной).

— Больше ничего нет. У старика оружие не нашли. Но это партизаны. Если вы здесь остановились, господин капитан…

— Двое останьтесь здесь. Присмотрите за этими. Только не надо шума. Ефрейтор, за мной. Осмотрим дом. Я хочу спать спокойно, — он подошел к Янеку и несильным ударом двинул его в скулу. Парнишка отлетел к стене. — Смотрите, не упустите их. Что за пистолет? — остановил он ефрейтора уже на крыльце.

— Немецкий, господин капитан, — протянул ему оружие. — Видно, убили офицера.

Громов открыл перед ним дверь, а как только ефрейтор вошел в комнату, сорвал с него винтовку и сильным ударом в затылок свалил на пол.

— В подвал его, — скомандовал Казимиру.

— Владислав, — позвал тот, — займись. Что дальше, лейтенант?

— Зайди в соседнюю комнату. Введите сюда обоих! — крикнул он с крыльца.

Первым вошел старик.

— Ты подожди в той комнате, — грубо оттолкнул его Громов. — Этого сюда. Садись за стол.

В той комнате послышалась какая-то возня, и солдат, вошедший первым, вопросительно посмотрел на офицера.

— Загляни, что там, — приказал ему Громов.

Солдат осторожно заглянул туда. Кто-то из тех, что были в комнате, ударил его по голове. Но удар оказался недостаточно сильным и точным. Прогремел выстрел, и сразу же послышался приглушенный крик раненого человека.

Громов отбил ствол винтовки другого конвоира и негромко приказал по-немецки: «Руки!»

Янек сразу же бросился на стрелявшего. Но тот оказался крепким: ругань, возня. Понимая, чем это может кончиться, Громов выстрелил в стоявшего возле него немца. Терять уже было нечего.

Как оказалось, ранен был в руку старик Залевский. Однако на лице его Громов не заметил ни бледности, ни испуга. Отставной капитан Войска польского держался неплохо.

— Янек, во двор! Посмотри, нет ли кого поблизости.

— Дом особняком, — хрипло сказал Казимир, стоя с пистолетом в руке над убитым немцем. — Пистолетные выстрелы не слышны. Винтовочные тоже глуховаты. Вот только нужно отогнать подводу.

— Владислав, переоденься в форму того, первого, — сказал Громов. — Он пришел в себя?

— Уже не придет, я добил. Но переодеться лучше Казимиру, меня знают.

— Действуй, Казимир, — уже увереннее скомандовал Громов. — Заодно внимательно осмотри все вокруг. Нет ли вблизи еще какой-нибудь подводы. И гони к лесу.

— Я заеду в долину. Вынесите убитых к оврагу, — предложил Казимир, переодеваясь. — Попытаюсь увезти их уже сейчас.

Через полчаса тела были погружены на подводу и прикрыты сеном. Казимир погнал лошадей к лесу, а все остальные залегли в долине, чтобы в случае необходимости отвлечь фашистов на себя. А когда подвода скрылась в лесу, вернулись в подземелье и через него — в дом.

Прошло более двух часов напряженного ожидания. Владислав не уходил. Янек дежурил во дворе, оглядывая улицу через щель в стене сарая. Это был его давний наблюдательный пункт. Для удобства оттуда в дом был протянут шнур, на концах которого висели звоночки. Благодаря этому нехитрому устройству старик и Янек могли переговариваться.

На улице было неспокойно. Звоночек трижды объявлял тревогу, и каждый раз трое присутствовавших молча переглядывались, решая для себя, что делать, если во дворе появятся фашисты: давать бой или уходить? В конце концов Громов, все еще в мундире немецкого капитана, решил выйти за ворота, чтобы самому разобраться, что там происходит. Он видел, как на соседнюю, начинавшуюся за пустырем улицу выводили какого-то седовласого мужчину. Вслед за ним выбежала причитающая женщина. Немцы сначала отталкивали ее руками и прикладами, а поняв, что унять женщину невозможно, тоже загнали в машину. Может, она сама и попросила их об этом, чтобы разделить участь мужа.

Не успела машина отъехать, как по ту сторону долины, где пригородный поселок уступом надвигался на село, начали раздаваться выстрелы.

Еще через пять минут, в очередной раз выглянув из калитки, Громов увидел, что ко двору тоже подъезжает машина. Фельдфебель уже открыл дверцу, чтобы спрыгнуть и приказать солдатам оцепить двор, но, заметив капитана, замешкался.

— Что происходит? — воспользовался этой паузой Громов.

— Облава, господин капитан. Вылавливаем партизан, большевиков, евреев и окруженцев. В доме все в порядке?

— Только что оттуда доносилась какая-то стрельба, — кивнул Громов в сторону долины. — Поезжайте, выясните, что там случилось.

— Яволь, господин капитан. Поезжай, — приказал фельдфебель водителю.

— Придется вам действительно заквартировать у меня, господин капитан, — вполне серьезно сказал Залевский, наблюдавший за этой сценой из глубины двора. — Лучшего охранника нам не найти.

— Но все еще как-то страшновато, — признался Громов, думая о своем. — Нет уверенности. Чувствую себя слишком скованно.

Его так и подмывало пройтись в форме по поселку, подъехать на попутной в город… Однако отважиться на это он пока не решался. Нужно было привыкнуть к форме, к языку команд, нужны были надежные документы.

Где-то через час появился Казимир. Он устал, мундир пропитался потом. И злой был, как черт.

— Проклятые швабы, — возмущался он. — Как только мы въехали в лес, они начали по очереди оживать. Тот, которого мы свалили первым, чуть было не выпрыгнул с подводы. Бросился на меня. Можешь ты, лейтенант, представить себя везущим по лесу троих по очереди оживающих мертвецов?

— Ты мужественный человек, Казимир. — Так уж получилось, что они сразу перешли на «ты», и Громов не желал изменять форму обращения.

— Мы здесь тоже пережили несколько «приятных» минут, — заметил старик. — Немцы затеяли очередную облаву. Если бы не «герр капитан», нам пришлось бы плохо. Во всяком случае фашисты могли бы хорошенько перетрусить весь дом.

— Ничего, главное, что все позади. Кстати, где Янек? Позови его.

Как только парнишка появился, Казимир тотчас же, в присутствии Громова и Владислава, отвесил ему два подзатыльника, да таких, что у того выступили слезы.

— Ты мог погубить всех нас! — заорал на него Казимир. — Сколько раз я говорил тебе, чтобы не шлялся днем с пистолетом в кармане?! Это тебе не игрушка! Уже сейчас ты был бы в гестапо. А завтра тебя бы повесили. Скажи спасибо лейтенанту. Если бы не он…

— Брось, Казимир, — вступился за парня Громов. — Зачем так? Парню ведь неудобно.

— Ничего. Лучше пусть я сам сверну ему шею, чем это сделают швабы. Никто не говорит, что нельзя рисковать. Но ведь нельзя же попадаться на собственной глупости.

Он хотел еще раз дотянуться до Янека, но Громов, улыбаясь, перехватил его руку.

— Это уже не по-командирски.

— А кто тебе сказал, лейтенант, что я по-командирски? — огрызнулся Казимир. — Впрочем, ладно… Что тебе объяснять?

— Тут, понимаешь, какая штука, лейтенант, — объяснил за него старик, только уже значительно позже, вечером, когда Громов и Казимир собирались идти в деревню. И сделал это так, чтобы не слышал Казимир. — Дело в том, что Янек — сын майора.

— Казимир действительно в звании майора? — несколько некстати уточнил Андрей.

— Да, конечно, конечно. Как бы мы с вами ни относились к нему, но, судя по всему, в польской разведке его ценили.

— И Янек действительно его сын?

— Мать Янека была моей младшей сестрой. На подробностях их отношений с Казимиром я не останавливаюсь, тем более что она умерла. Но с тех пор, как это произошло, парнишка оказался без присмотра. Вот Казимир и волнуется за него. Он и по отношению к тебе был таким агрессивным только потому, что боится за сына. И вообще, если фашисты раскроют эту квартиру, мальчишка останется бездомным. У самого Казимира, конечно же, есть запасная явка. И, наверно, не одна, просто я о них не знаю — он скрывает. А вот куда деваться парню?

— Да… История… Янек-то хоть знает, кто его отец?

— Нет, Казимир запретил говорить ему об этом. Хотя… может быть, парнишка и догадывается. Они ведь очень похожи — не обратили внимания?

— Пожалуй, какое-то сходство есть. И теперь я понимаю, почему Казимир не желает, чтобы Янек шел с нами.

— У вас-то детей, очевидно, еще нет?

Вторые сутки Готванюк почти не выходил из дому. Он просто боялся смотреть на могилу, боялся показаться на глаза односельчанам. Теперь он боялся всего, кроме смерти. Как он умолял офицера, чтобы тот расстрелял его вместе со всеми! Отчаявшись, он даже пытался прыгнуть в яму живым, но солдаты перехватили его.

Еще вчера Готванюку казалось, что он сходит с ума. Что обязательно рехнется. И Готванюк ждал этого. Покончить жизнь самоубийством ему пока не хватало мужества, и сумасшествия он ждал, как спасения. Но оно не приходило.

…А ведь до войны он был лучшим плотником и столяром не только в своей деревне, но и во всей округе. Он гордился тем, что вся самая денежная работа приплывала к нему, хотя плотников в окрестных селах было немало. И, конечно же, даже в мыслях не допускал, что кто-либо из мастеров может обойти его в тонкостях этого ремесла. Руки Готванюка знали ту столярную мудрость, без которой мастер — не мастер. А еще он обладал особым восприятием дерева. Так подобрать фактуру шкафа или спинки дивана, как делал он, так украсить резьбой венчик кресла, как делал это Готванюк, сумеет не каждый. Не зря же к нему несколько раз приезжали из областной реставрационной мастерской, приглашали на работу.

В последний раз Готванюк уже чуть было не согласился, но удержала жена. И правильно сделала, что удержала. У них всего один ребенок, всегда свежая копейка, живут получше, чем многие другие, свой дом, хозяйство… Что им искать в городе?

У ворот остановилась машина. Готванюк не поднялся из-за непокрытого стола, не выглянул. За ним? Ну и пусть! Значит, пришла и его пора. Пусть расстреляют здесь же, во дворе. Он готов.

Да, стучат в дверь, но он не отзовется. Дверь открыта, пусть входят. Он вылил в стакан остаток самогонки (спасибо, кум, божий человек, принес бутылку) и выпил. Впрочем, что толку? Все равно ведь не хмелел.

…Это тот самый офицер, который возил его в лес, к доту. Эсэсовец. И с ним фельдфебель. «Значит, пришел и мой час».

— Садитесь, гости дорогие, — бездумно ухмыльнулся Готванюк. — Садитесь, если земля все еще носит вас. Будете закапывать меня живьем? Так вот я. Принести лопату?

Штубер молча сел за стол напротив Готванюка, брезгливо смел с досок зачерствевшие крошки.

— Встань, — приказал Готванюку фельдфебель. — С офицером говоришь…

— Пусть сидит, мой фельдфебель. Тебя, Готванюк, действительно нужно было закопать живьем. Ты струсил на фронте, потом…

— На фронте я не трусил, — почти прошептал Готванюк. — Там я не трусил. А попал в окружение…

— …Потом струсил, выдав место, где прячутся твои товарищи, такие же окруженцы, как ты.

— Но ведь вы же заставили меня. Вы же пытали-мучили меня, как Иисуса Христа!

— Как Иисуса Христа, пытали не тебя, а сержанта Крамарчука, который однажды спас тебе жизнь. Вот его действительно схватили раненым, долго пытали, а затем распяли, как Иисуса. Фельдфебель этому свидетель.

— Истинно так, — подтвердил Зебольд.

— Вот и получается, что, по сравнению с его муками, твои — это забава навозного червя. А в лесу ты снова струсил и сбежал. Но и сбежав, струсил еще раз и вместо того, чтобы пробиться к линии фронта, как это делают многие другие окруженцы, пытался спрятаться дома, как говорят у вас, у жены под юбкой. Вот здесь немецкий лейтенант, потерявший десять своих солдат, и настиг тебя. В войну трус не имеет права выживать, он должен гибнуть первым. Война — это и есть вселенское выявление и истребление трусов. Это избавление от них. А значит, и от подлецов, которые во все времена рождались именно из трусов.

— Ты должен благодарить господина оберштурмфюрера, — как всегда коверкая слова, проговорил фельдфебель, — это он спас тебя от расстрела. Он не мог запретить лейтенанту и его солдатам расстреливать твою семью. Но все же уговорил не трогать тебя.

— Неужели ты сам не понял этого, Готванюк? — вставил Штубер.

— Я уже ничего не понимаю, — пробормотал тот.

— Судьба оказалась милостивой к тебе. И если ты до сих пор не погиб — значит должен наконец набраться мужества. Лейтенант и его люди обошлись с твоей семьей по-зверски — это понятно. Да и старуху наказали. Но, видит Бог, я простил твой побег из леса и требовал не трогать тебя. Ну а семью… Что поделаешь, гибель семьи — это и есть плата за твою трусость.

— А ведь господин оберштурмфюрер и дальше печется о тебе, — снова заговорил фельдфебель. Он уже привык разыгрывать такие сценки. Штубер давал ему общие установки, а уж Зебольд сам высчитывал, когда удобнее ставить ту или иную реплику. — Как раз сегодня он добился, чтобы тебя назначили старостой села.

— Я понимаю, что это несколько неожиданно для тебя, Готванюк. Побег, расстрел родственников — и вдруг такое предложение! Но это реальная возможность снова стать уважаемым человеком. И на селе, и в целом районе.

— Вам-то какой смысл назначать меня старостой? — впервые за эти двое суток ожил Готванюк. Он уже слышал: в соседних селах успели назначить старост, и теперь они там большие начальники. — Я-то думал, вы меня специально оставили. Чтобы помучился пару дней. А потом туда же…

— Правильно вы считали, — вдруг перешел Штубер на «вы». — Логично. Любой другой армейский офицер так и поступил бы. Любой другой, но только не я. Потому что я верю в человеческую судьбу, стараюсь понять ее смысл, ее законы. Словом, это длинный разговор. Так вот, завтра вам официально предложат стать старостой. И вы согласитесь. Вас никто не сможет упрекнуть, что вы выслуживаетесь перед оккупантами, как это пишут в листовках о других старостах оставшиеся в тылу комиссары. Наоборот, вы пострадали. Может быть, больше, чем многие другие. Но, в отличие от многих других, поняли, что пострадали справедливо. И нашли в себе мужество искупить вину. Вы пошли на этот шаг сознательно, поддавшись идеям великого фюрера, веря в непобедимость немецкой армии, гуманность нового порядка. Как видите, я не скрываю, что у нас тоже имеется определенный интерес. Хотя, согласитесь, мы можем обойтись и без Готванюка, нас вполне устроит любой другой староста. Так что вы выигрываете значительно больше, ибо ваш выигрыш — жизнь, положение в обществе, уважение.

«Неужели они действительно не расстреляют меня?! — все еще не верил в свое спасение Готванюк. Ведь сначала ему показалось, что фашист просто решил поиздеваться над ним перед казнью. — Неужто я еще нужен им? Я, труп?»

— В селе мы организуем полицейский участок, — продолжал между тем Штубер. — Так что охрана у вас будет надежная. Дом вы, конечно, попытаетесь сменить. И мы могли бы помочь вам в этом. Но я советовал бы остаться в этих стенах. Могилы во дворе будут каждому напоминать о вашей личной тяжелой участи. Ничто так не вселяет доверие к человеку, как его трудная судьба и его мужество, благодаря которому он сумел преодолеть тяготы своей судьбы. — Вы хотите что-то добавить, мой фельдфебель? — Штубер умышленно не стал выяснять, согласен ли Готванюк.

— Вы забыли сказать, господин оберштурмфюрер, что, если он вздумает ломаться и откажется от поста старосты, ему предложат стать полицаем.

— О да, конечно! Но уже рядовым. А это собачья служба.

— Не стану я ни тем, ни другим, — неожиданно отрубил Готванюк, не поднимая головы.

— Тогда есть третий вариант, — вежливо заметил фельдфебель. — Последний. Тебя отправят в концлагерь. Куда-нибудь в Польшу или в Чехию. И там ты еще несколько лет будешь рабочей силой. Рабом. А потом тебя сожгут в газовой печи. Чтобы твоим пеплом удобрять поля. Вокруг лагерей обычно растет хорошая капуста.

— Но я думаю, что до этого дело не дойдет, — успокоил его Штубер. — Пойдем, мой фельдфебель. Не будем мешать господину Готванюку, господину старосте, наслаждаться своим одиночеством.

Громову и Казимиру повезло. Как только они вышли на дорогу, одна из проходящих машин остановилась, и сидевший в кабине рядом с водителем унтер-офицер предложил им подъехать. Он даже готов был уступить капитану свое место в кабине, но садиться туда Громов отказался.

Доставшийся им в попутчики раненый ефрейтор встретил их молчаливо. Он был ранен в шею, но, судя по всему, легко и уже выздоравливал.

— Село, названное унтер-офицером, находится рядом с тем, которое нужно нам? — вполголоса спросил Громов у Казимира.

— Да, в пяти километрах.

— Ехать туда минут тридцать-сорок?

— Чуть больше, господин капитан, — неожиданно вмешался в разговор раненый. — Около часа. Дорога здесь отвратительная.

— Скверная дорога — это точно, — согласился Андрей. — Но под Киевом, где сейчас сражаются наши войска, она не лучше.

— Разве наши уже дошли до Киева? — удивился раненый. — Я слышал, что бои идут только возле этого, как его… возле Житомира. Это уже недалеко от Киева, но все же…

Громов и Казимир переглянулись. Андрей специально запустил этот пробный шар, пытаясь выяснить, что ефрейтору известно об обстановке на фронте.

— А вы, господин унтер-офицер, наверное, из польских немцев, — вдруг обратился ефрейтор к Казимиру.

— Как и господин капитан. Только он раньше уехал из Польши. Намного раньше. Сейчас нашел меня. Спасибо ему, все-таки земляки. Мне будет легче.

«Вот и готова легенда, — подумал Громов. — Молодец, Казимир».

В одном месте машина притормозила и начала медленно съезжать с дороги.

— Что случилось? — выглянул из кузова Громов.

— Два дня назад здесь была взорвана машина, — ответил унтер-офицер. — Видите — огромная воронка. Говорят, появился какой-то террорист-одиночка, лейтенант Беркут.

— Беркут? Впервые слышу. Ну и что? Его до сих пор не вздернули?

— Это не так просто. Говорят, он очень агрессивный, храбрый и неплохо владеет немецким. Этим и опасен.

— Ничего, попадется. Ребята из гестапо и полевой жандармерии знают свое дело.

— Приготовьте оружие, господин капитан. Въезжаем в лес. Беркут бродит в этих местах. Вчера, слышал, пропало трое солдат. Вместе с подводой. Тоже, говорят, его работа.

— Езжайте спокойно, унтер-офицер, — весело посоветовал Громов. — Сегодня нападения не будет. Меня хранит мое везение.

— Становишься известным, — вполголоса сказал Казимир по-польски. Теперь он мог не опасаться за свой язык.

— Чем страшнее легенда, тем больше страха, — ответил ему Громов по-немецки. И по-украински добавил: — Я не честолюбивый, но считаю, что нужно поддерживать эту легенду. Вряд ли солдат сможет отличить польский от украинского.

Они проехали лес. Справа оставалось село, то самое, в котором Андрей расстался с Марией. Вон и дом старика. Как она там?

— Ты-то сам где воевал? — вдруг спросил раненого Казимир.

— Да здесь, недалеко, за Днестром. Командир сказал, что представил меня к Железному кресту. Собираются присвоить унтер-офицера. В госпитале меня проведал товарищ из нашей роты, он и передал.

— За что такие почести? Взяли в плен офицера? — поинтересовался Громов.

— Я в плен не беру. Это не в моих правилах. Поляков мы расстреливали сотнями. Непонятно, почему сейчас требуют: пленных, пленных… Дескать, нужна рабочая сила. Отбирают наиболее здоровых…

— Где ты был в Польше? — прервал его Казимир. — Ты что, и там успел повоевать?

— Там я был во втором эшелоне. Мы сгоняли в лагеря бывших солдат и евреев. Вылавливали и сгоняли. Офицеров сразу расстреливали. С поляками мы вообще не панькались. Наш ротный говорил, что они все подлежат истреблению. Все без исключения.

Громов сумел предвидеть, что именно должно последовать вслед за этим признанием, однако предвидение это озарило его слишком поздно, и поэтому упредить реакцию поляка он уже не успел. Казимир выхватил из-за голенища финку, бросился к фашисту и, вцепившись левой рукой ему в глотку, с силой ударил под сердце.

Конечно, майор погорячился: то, что он сделал сейчас, было совершеннейшей глупостью, — однако обсуждать или осуждать его поступок было уже бессмысленно. Прислушались. Мотор работал, как и прежде. В кабине пока не всполошились. Тем не менее эту приятную поездку пора было прерывать. Лейтенант подхватил автомат убитого и выглянул из машины.

— Впереди лесок, — предупредил он.

— В леске-то они как раз могут насторожиться.

— Плевать. Постучишь в кабину. Я объясню, что нужно побывать в кустах. Берешь на себя шофера. Машину когда-нибудь водил?

— Приходилось.

— Божественно. Руль твой. Обоих в кузов — и в лес.

Как только въехали в рощицу, Казимир постучал. Унтер-офицер высунулся из кабины и настороженно поинтересовался, что случилось. Громов объяснил.

— Сейчас, только проскочим эти заросли. Потерпите, господин капитан, они небольшие.

И захлопнул дверцу.

Громов и Казимир переглянулись. Выпрыгивать и убегать?

— Они видели нас. И хорошо запомнили, — процедил Казимир. — А нам еще как минимум два дня предстоит побыть в этой шкуре. Не дадут. Перекроют постами все дороги.

По ту сторону леса, как только впереди открылось село, унтер-офицер сам приказал водителю остановиться возле небольшого кустарника. И сразу же вышел из кабины.

Андрей и Казимир выпрыгнули из кузова, но увидели впереди, на изгибе дороги, мотоцикл с пулеметом, две машины… и снова мотоцикл.

— Ждем, — предупредил Громов, оставаясь у заднего борта машины.

Майор молча кивнул.

Шофер снова вскочил в кабину и съехал на обочину, уступая место колонне.

Все трое сидевших на первом мотоцикле подозрительно покосились на стоявших у левого борта водителя и унтер-офицера, а пулеметчик на всякий случай повернул в их сторону пулемет.

— Что случилось? — высунулся из кабины первой машины офицер.

— Все в порядке, господин лейтенант! Проверка кустов!

Чтобы не привлекать внимание своими погонами, Громов зашел за правый борт. Колонна медленно ползла, пробуксовывая в песчаных колеях. В первой машине был какой-то груз, там сидело два охранника. Во второй машине находилось еще несколько солдат.

— Эй, герой, как дела?! — крикнул унтер-офицер, обращаясь к ефрейтору, который должен был сидеть в кузове. И, поскольку ответа не последовало, пошел к задку.

— Он дремлет, — объяснил Громов. — Пусть отсыпается перед передовой.

В это время Казимир уже был возле сидящего за рулем водителя. Громов не спешил, дал возможность низкорослому унтер-офицеру стать на подножку и заглянуть в кузов. С каждой минутой колонна удалялась все дальше, и это работало на них.

Выстрел из пистолета прогремел сразу же, как только унтер-офицер понял, что произошло, и в ужасе заорал. Он так и повис на борту. Тем временем Громов схватил лежавший у края, на скамейке, автомат ефрейтора и послал длинную очередь по кузову задней машины. Через какую-то долю секунды заговорил и автомат Казимира. В колонне поднялась паника. Опасаясь засады, водители увеличили скорость. Задний мотоцикл развернулся, но выпрыгнувшая из машины охрана, отстреливаясь, отходила вслед за колонной. Она-то и не позволяла пулеметчику вести прицельный огонь.

Громов метнулся к кустарнику, послал еще две очереди, перезарядил автомат и, крикнув Казимиру: «Отгоняй машину!», — побежал к лесу, тем самым приближаясь к колонне. Это было рискованно. Немцы могли остановить машины и развернуться в цепь. Но слишком велик был страх перед лесом и засадой. Колонна уходила все дальше, наконец скрылась за перелеском, и прикрывавшие ее мотоциклисты уже поливали пулеметным и автоматным огнем придорожные кусты. Немцы увидели, что лес небольшой, и пытались во что бы то ни стало побыстрее проскочить его.

— Казимир! — крикнул Громов. — Отходи!

Садиться в машину было опасно. Впереди село. Там слышали выстрелы и уже, наверное, объявили тревогу.

— Казимир! Ты слышишь меня?!

Предчувствуя недоброе, Громов помчался назад к машине. Казимир сидел, прислонившись спиной к переднему колесу. Весь правый бок его был окровавлен.

— Не везет мне сегодня, пся крев, — проговорил он, морщась от боли. — Пулеметчик достал. Дальше иди сам.

— Брось, сейчас мы вырвемся отсюда.

Громов стащил с сиденья убитого водителя, быстро обыскал его. Но пакет обнаружился в сумке, висевшей на задней стенке кабины. Он расстегнул китель майора, однако рубашку снимать не стал, она уже припеклась к ране. Андрей наложил бинт прямо по рубашке, потуже затянул его и только успел подхватить Казимира под мышки, как увидел, что из села, из-за крайней хаты, выбегают и сразу же разворачиваются в цепь фашисты. Их было около взвода.

— Соберись с силами, Казимир. Нужно сесть в машину.

— Это я еще смогу.

Громов усадил его на место рядом с водителем и сел за руль. Водить машину его учили еще шоферы в части отца. Потом немного практиковался в училище. Теперь их наука пригодилась.

Осмотревшись, он попробовал завести мотор, но из этого ничего не вышло. Он выскочил, покрутил ручкой. Казимир пытался что-то подсказывать ему, но машина была мертва. В очередной раз бросаясь к заводной ручке, лейтенант увидел то, чего не сумел заметить раньше: стенка мотора была прошита очередью.

— Казимир, — сел он рядом с майором. — Приехали. Пулеметчик достал и мотор.

— Возьми, — протянул тот Громову маленький швейцарский пистолетик. — На память. Ты его слишком неохотно отдавал. У меня есть еще один. Стащи меня и дай автомат. Прикрою.

Рассуждать было некогда. Он вытащил Казимира из кабины и уложил за пригорком возле дороги. Потом подал ему автомат и два запасных магазина. Кроме того, Казимир выложил возле себя пистолет, нож и лимонку.

— Последний бой за великую Польшу от моря до моря, — слабо улыбнулся он, превозмогая боль.

Громов метнулся к убитым немцам, нашел еще три рожка с патронами и положил их возле Казимира. Присел рядом, чувствуя, что у него не хватает силы оставить этого человека одного.

Немцы как раз спускались в ложбинку. Как только они окажутся на этой стороне, начнется бой. Их пули и так уже вспахивали ближайший пригорок.

— Не тяни, лейтенант, — простонал Казимир. — Глупо. Уходи. Через кустарник. Пять минут подарю. Пять минут жизни. От майора Анджея Поморского. Мое настоящее имя — Анджей. Расскажи все Янеку. Слышишь? Обязательно расскажи.

— Я знаю, это твой сын. Ну спасибо, майор Поморский, за пять минут. Спасибо, тезка. Прощай.

Пока фашисты преодолевали долину, Громов успел незамеченным добежать до кустарника, а потом, прикрываемый им, скрыться в лесу. Тем временем фашисты охватывали машину полукольцом, а на помощь им из села уже мчалась танкетка. Громов понимал, что теперь они прочешут все окрестности и что в этом лесу ему не отсидеться. А вокруг поля. Значит, нужно было поскорее оказаться в том селе, где скрывается Мария. Старик наверняка спрячет и его.

Да, нужно было спешить, но все же Громов задержался и видел, как давал свой последний бой майор Анджей Поморский. Фашистов, очевидно, сбило с толку то, что он был в немецкой форме. Возможно, он и крикнул им что-то по-немецки, потому что несколько человек смело бросилось к нему, и, только подпустив совсем близко, майор встретил их автоматными очередями. К сожалению, помочь отсюда Анджею лейтенант уже не мог — нужен был пулемет.

Еще раз, теперь уже мысленно попрощавшись с майором, Громов бросился в глубину леска и уже там услышал, как возле машины грохнул взрыв гранаты.

До дома деда Лозинского Громов добрался, когда уже совсем стемнело. Старик сразу же открыл ему и испуганно отшатнулся:

— Зачем же ты? Тебя здесь ищут. Возле Вишняка засада на тебя.

— На меня? Откуда ты знаешь, что ищут меня, отец?

— А кого же? Лейтенанта Беркута ищут. Староста по секрету сказал. Говорит, что какой-то эсэсовец из Берлина лично тобой интересуется.

— Божественно. Однако почему у Вишняка? Кто это такой?

Старик подкрутил фитиль лампы, с которой встречал гостя, и поднес ее чуть ли не к лицу Громова.

— Да тот, у которого ты был. Это же и есть Вишняк.

— Какой Вишняк, отец? Ни у кого, кроме тебя, я здесь не был.

— Ты что, белены объелся? Что ты меня в дурни пошиваешь?! — возмутился старик. — Когда ты у Вишняка не признавался, я еще мог понять. Не хотел подавать вида, что знакомы…

— Я ничего не понимаю, старик. И у меня нет времени разгадывать твои загадки. Где Мария?

— Как где? Ушла. Как тебя начали искать, Вишняка арестовали — так она и ушла.

— Но куда, отец, куда она ушла? — еле сдержался Громов, чтобы не схватить его за грудки. — Что ты мне все про какого-то Вишняка да про Вишняка?!

— Да не знаю, куда. Говорит: надо подальше от этих мест, где никто не слышал ни о Беркуте, ни обо мне. Потом она сама даст знать о себе. Сообщит мне, а уж ты через меня… Э, да ты, вон, до сих пор в форме. Староста тоже говорит, что, мол, в немецкой форме разгуливает. Диверсант-одиночка. Ты что, и впрямь этот, диверсант?

— Будем считать, что всего-навсего партизан, отец. Неужели Мария даже приблизительно не сказала?…

— Может, и не хотела ничего говорить. Ночью ушла. За меня побоялась. Знает, что рано или поздно фашисты и до меня доберутся. А я могу выдать.

— Что, действительно мог бы?

— Мог, — отвел взгляд старик. — Мук не выдержу. Боюсь я этого всего: нагайка, пальцы в дверь… Я и сам думаю на пару недель сбежать отсюда. Брат у меня в соседнем районе. Может, потерпит полмесяца, пока все уляжется. Тут сейчас такое… Вон, Вишняка…

— О Господи, снова этот Вишняк! Объясни, пожалуйста, толком. Только сначала погаси лампу. — Громов осторожно обошел все окна, высматривая, нет ли кого поблизости. — И сразу говорю: Вишняка я не знаю и в доме у него никогда не был. Но лейтенант Беркут — это, конечно, я.

Они сели к столу. Какое-то время старик молчал, собираясь с мыслями. Категорическое отрицание Громовым того, что он бывал у Вишняка, окончательно загнало его в тупик. Вначале-то он считал, что лейтенант просто не хочет сознаваться.

— Тогда, может, это был другой парень? Очень похожий на тебя? Это я о том, который был у Вишняка. Правда, грудь у него забинтована — так я понял…

— Может быть. Он что, тоже лейтенант?

— Да нет, форма на нем не офицерская. Но я видел его, как тебя. Говорю: «Здравствуй, что ж ты сюда заходишь, а Марию не проведаешь?» А он (я-то думал, что это ты) отвечает: «Какая Мария, старик? Обознался. И вообще: ты не видел меня, я не видел тебя». Ну я, понятное дело: не видел, так не видел. Говорить дальше он со мной не захотел. Я тоже обиделся. Пришел, Марии рассказал. Она — в плач. Бросилась к Вишняку (дело это уже к ночи было), но тебя, ну, его то есть, там уже не было.

— Странная история. Он что, тоже назвал себя Беркутом?

— Нет, о Беркуте он ничего не говорил.

— И грудь у него была забинтована?

— Я видел бинт.

— Однако никакой раны на груди у меня нет. В этом очень просто убедиться.

— Теперь и так уже верю.

«Неужели это Крамарчук?! Неужто сумел вырваться из плена? Ну конечно, Крамарчук. Если похож, то кто же еще? И без раны ему не обойтись».

— Как ты попал тогда к Вишняку?

— Сам пригласил зайти. Встретил на улице, говорит: «Подсоби. Принеси харчей. Сколько можешь. Тут ко мне хлопец из лесу должен прийти. Их там лейтенант один собрал. Человек шесть…» Я как услышал про лейтенанта, так решил, что это ты и есть. А потом пришел, вижу, как будто действительно ты. Только в красноармейской форме и бинты… Ну так мало ли что… Я-то тебя мельком видел. Да и то ночью.

— Так, отец, так… Ты с хлопцами этими, что в лесу, мог бы как-нибудь связаться?

— Думаю, что ночуют они не в лесу, а в селе, у старухи. Она в том конце живет, в яру, возле леса. Как-то немцы наведывались к ней вместе со старостой и полицаями, но она прикинулась сумасшедшей. Хотя на самом деле это обычная сельская ведьма. Такая кем хочешь прикинется. Так вот, Вишняк намекал, что окруженцы вроде бы собираются у нее. А утром уходят в лес.

— Объясни мне, как найти хату этой старухи. И намекни ей, что один офицер хотел бы присоединиться к тем боевым хлопцам. Послезавтра ночью буду у нее.

Старик уложил его в той же постели, где раньше спала Мария, и Громов долго не мог уснуть — подушка все еще пахла ее волосами, а простыни, казалось, хранили тепло ее тела. Будь она сейчас здесь, он, наверно, чувствовал бы себя самым счастливым человеком в этом разразившемся войной мире. Но ее не было. И лейтенант с отчаянием думал о том, что теперь он вряд ли когда-нибудь встретит ее. Может, в этом и заключается смысл их судьбы: война свела их, влюбила друг в друга, развела и, очевидно, так, поодиночке, и похоронит.

Дот. Ужас человека, почувствовавшего себя заживо погребенным. Почти немыслимое спасение. Ночь, проведенная рядом с Марией там, в «гнезде» майора Шелуденко. Распятие красноармейца. Проверка в доме Залевского. Гибель майора Поморского, спасшего его ценой своего солдатского подвига «во имя великой Польши от моря до моря»… Громову казалось, что за эти несколько недель он прожил целую жизнь, причем не имеющую никакой связи со всем тем, что прожито за предыдущие двадцать пять лет.

Как было бы хорошо, если бы оказалось, что Крамарчук жив! Как хорошо!…

Проснулся Громов на рассвете. Быстро побрился, позавтракал вареной картошкой в мундире с кислым молоком, проверил все три пистолета и попросил старика спрятать на время автомат и магазины с патронами. Он за ними еще вернется.

— Не ходил бы ты, сынок, никуда, — задержал его на пороге старик. — Тоскливо мне на душе. Мария ушла — неизвестно, жива ли. Теперь вот ты… Может, не поверишь, но и ее, и тебя провожаю с такой болью, будто с родными детьми прощаюсь.

— Верю, отец. Сам привыкаю к людям настолько, что становятся роднее родных. Только на дорогу ты уж, пожалуйста, не каркай. Все будет хорошо. Не забудь поговорить со своей хитро-сумасшедшей ведьмой. Пусть передаст хлопцам, что нашелся еще один охочий к путешествиям окруженец.

Штубер сам выехал на то место, где было совершено нападение на колонну. Из показаний солдат, охранявших груз, он уже знал, что партизаны были одеты в немецкую форму. И что прежде чем открыть огонь по колонне, они убили водителя машины, на которой ехали сами, ефрейтора и унтер-офицера.

Оберштурмфюрер, конечно, высказал старшему колонны все, что он думает по поводу его личной бдительности и храбрости его вояк, однако все это — эмоции, которые вряд ли стоило расточать. Теперь он не сомневался, что и это дерзкое нападение — работа лейтенанта Беркута. Но если раньше Беркут действовал в одиночку, то теперь, похоже, у него появились сообщники. Значит, вскоре сколотит целый отряд. Такой сколотит, можно не сомневаться.

Партизан лежал на плащ-палатке, расстеленной на траве. Он еще был жив, но колдовавший над ним фельдшер (Штубер сразу же приказал вызвать его) очень сомневался в том, что сумеет довезти раненого до госпиталя живым.

— Он — поляк, — объяснил обер-лейтенант, командовавший взводом, который захватил партизана. — В бреду говорил по-польски. И, судя по всему, офицер. Черты лица — аристократические.

— Вот как? Аристократические? Черты лица? Психолог! А что-нибудь посущественнее вы бы не могли мне сообщить? Тогда помолчите.

Штубер наклонился и, ткнув дулом пистолета в щеку партизана, спросил по-польски:

— Вы слышите меня? Пан офицер, вы меня слышите?

— Да, — прошептал тот.

— С вами был лейтенант Беркут? Я спрашиваю, с вами был Беркут?

Тот кивнул, хотя, очевидно, уже не осознавал своих действий. На него влияла магия родного языка.

— Где он сейчас? Где он скрывается?! Фельдшер, укол! Я сказал: сделайте ему укол!

— Бесполезно. Он уже не придет в себя.

— Мне лучше знать, что полезно, а что нет! Укол!

— Где скрывается Беркут? — продолжал он допрос после того, как фельдшер ввел в вену партизану какое-то средство. — Хорошо, ответьте: вас забросили сюда с самолета? Из Англии? Нет, вы — местный поляк? И Беркут — тоже?

— Еще укол? — угоднически спросил фельдшер, понявший, что злить эсэсовца не стоит.

— Еще, еще! Что вы трясетесь над ним, словно повитуха над младенцем? В машину его! И живо в госпиталь. Обер-лейтенант, выделите двоих в помощь фельдшеру. Зебольд, поедете с ними. Если поляк придет в себя, попытайтесь поговорить. Возможно, он проболтается в бреду. Меня интересует абсолютно все!

Штубер молча проследил, как поляка подняли в кузов, закурил и пошел к машине, которую Беркут и этот партизан пытались захватить. Унтер-офицер, ефрейтор и рядовой лежали в ряд, плечо в плечо, словно в лежачем строю на смотре. «Неистребимый немецкий педантизм, — заметил Штубер. — Пусть каждый, кто считает его легендой о немцах, придуманной самими немцами, прибудет на это страшное место и убедится».

— Он что, отстреливался один, обер-лейтенант?

— Сначала их было вроде бы двое. Потом один исчез. Пока мы проходили долину, он скрылся в лесу. Этот же остался прикрывать, зная, что с его раной не уйти.

«Значит, это или Беркут, или тот сержант из дота». На пятые сутки после операции сумел пробраться на чердак больницы и бежать оттуда через крышу. Причем бежал всего за час до того, как его должны были перевезти в лагерь. Очевидно, до побега он просто-напросто симулировал тяжелое состояние, потому что раны, в общем-то, были пустяковые.

— Лес уже прочесали?

— Да, но пока брали этого поляка, потеряли слишком много времени. Поляк был ранен, однако хорошо вооружен и еще не потерял способности сопротивляться.

— О таких подробностях вы могли бы и не докладывать мне, — проскрипел зубами оберштурмфюрер, язвительно улыбаясь при этом. — «Не потерял способности сопротивляться!…» Любой служащий магистрата позавидует.

— Я всего лишь объясняю ситуацию, господин оберштурмфюрер, — проглотил обиду обер-лейтенант. — Я приказал солдатам взять его живым. Они выполнили бы приказ, если бы польский варвар не взорвал возле себя гранату. Очевидно, пытался бросить ее, да не хватило сил.

— Он пытался взорвать себя вместе с вашими солдатами, обер-лейтенант. Что здесь непонятного? Именно на это у него, раненого «польского варвара», как раз и хватило силы… воли. Побольше бы таких варваров в нашей армии. Когда поляк бредил, он употреблял английские слова?

— Кажется, нет. Честно говоря, я не прислушивался. По-моему, он бредил по-польски.

— А вот это вы напрасно, милейший, — оскалил сжатые зубы оберштурмфюрер. — Ни к чему не стоит так внимательно прислушиваться, как к человеческому бреду. Ибо нет ничего более любопытного и достойного внимания, человеческого и Божьего, чем наш с вами бред, обер-лейтенант!

Окончательно сбитый с толку манерой общения и странной логикой эсэсовца, командир взвода несколько мгновений недоуменно смотрел ему прямо в глаза, представления не имея о том, как ему реагировать на сказанное и вообще как вести себя дальше. Но все же, когда оберштурмфюрер садился в машину, щелкнул каблуками и отдал честь с такой чинопочитательской лихостью, словно провожал генерала.

— Бред может казаться абсурдным только тогда, когда мы живем в нормальном мире. Но мы-то с вами оказались в мире абсурда, обер-лейтенант.

— В моих действиях было что-то не так? На самом деле поляк — известный английский шпион?

— Меня интересует не поляк, а тот, кто был с ним. Вам приходилось что-либо слышать о Беркуте? Диверсанте Беркуте?

— Диверсанте? — демонстративно напрягал не столько память, сколько мышцы грубоватого обветренного лица командир взвода. — Простите, не приходилось. Я только недавно прибыл в эти края.

— Тогда вы счастливый человек, обер-лейтенант. Беру свои слова обратно — «абсурдный мир»! Никакой он не абсурдный. Просто идет обычная война. Которая имеет свою, особую логику. А что касается лейтенанта Беркута, то о нем вы еще услышите, обер-лейтенант. А теперь уводите своих саксонских храбрецов, больше им здесь делать нечего. Этот день война им еще подарила. Точнее — простила. Как прощают страшный грех.

Мотоцикл стоял неподалеку от штаба, и топтавшиеся возле него водитель-рядовой и ефрейтор, очевидно, решили, что капитан вышел именно оттуда. Сам же Громов так и не понял, почему они здесь и кого ждут. Он просто подошел, молча сел в коляску и тоном, не допускающим никаких возражений, приказал:

— Водитель, мотор! Ефрейтор, на заднее сиденье!

Судя по реакции ефрейтора, он оказался здесь совершенно случайно: остановился поболтать с водителем. Но приказ есть приказ.

— На окраине села я покажу вам один дом. Как только подъедем к нему, проверьте оружие.

— Слушаюсь, господин капитан, — сразу же как-то сник ефрейтор.

Старуха, которую, коверкая русские слова, Громов спросил, где живет Готванюк, указала ему на верную примету: в конце села, в долине, напротив холма, на котором стоит ветряк. Хотя солнце уже зашло и в широкой долине, по склонам которой раскинулось село, быстро темнело, крылья этого ветряка все еще были видны издали. Андрею казалось, что где-то там, за мельницей, должна появиться и река. Однако ее не было. Каменистая долина, над которой ревматично поскрипывал крыльями ветряк, была пепельно-серой и безжизненной.

Громов приказал водителю остановиться у ворот и вошел во двор. Деревянный забор, калитка, ставни на окнах — все было украшено резьбой, все подогнано и покрашено с такой любовью, с какой может украшать свое жилье только истинный мастер по дереву. Да и сам дом Готванюка, кажется, был единственным деревянным строением в этой буквально заваленной камнем долине.

«Видно, не родился этот человек ни солдатом-храбрецом, ни предателем, а создала его природа мастером на все руки, — подумал Громов, внимательно оглядывая двор, нет ли там засады. — Однако войне совершенно безразлично, кем и для чего создавала нас природа и кем бы мы стали, если бы ее не было».

Справа, между двумя яблонями, виднелся небольшой холм свежей земли, чем-то напоминающий могилу. Впрочем, креста на нем не было. Где это видано: во дворе — и вдруг могила?

— Господин капитан! — встревоженно окликнул его ефрейтор. Громов оглянулся и увидел, что возле мотоциклистов, наведя на них винтовки, стоят трое мужчин в какой-то странной форме с белыми повязками на рукавах. «Это и есть засада! — понял он. — Сидели в ветряке». — Они требуют документы, господин капитан!

— Нам приказано проверять. Всех, — едва сумел объясниться по-немецки один из мужчин. — Мы — полиция. — И по-русски добавил: — Партизаны часто переодеваются в немецкое, так что вы уж извините, если что…

— Ефрейтор, дайте-ка ему в морду, — четко приказал Громов и, выждав, пока ефрейтор вроде бы и нерешительно, но тем не менее довольно старательно исполнит приказ, вошел в дом.

«Документ» ефрейтора подействовал сразу же, потому что полицаи отошли к ветряку и уже оттуда наблюдали за тем, что будет происходить дальше. «А ведь тоже, наверное, из окруженцев», — подумал Андрей, нащупывая в темноте коридора дверную ручку. — Докатились, сволочи. Сколько их наберется, этих предателей? Интересно, посчитает их кто-нибудь после войны?»

Готванюк — в грязных сапогах, заросший, исхудавший — лежал в постели и напряженно всматривался в открытое настежь окно, словно упрямо ждал кого-то.

— Встань, Готванюк. Встать!

Готванюк спокойно перевел взгляд на Громова. Ни одна жилка на его лице не дрогнула. И вставать он не собирался.

— Что, не узнаешь, красноармеец Готванюк?

— Неужели и ты у них служишь?

— Я служу у нас. Так же, как служил Крамарчук, которого ты предал, и тот красноармеец, которого замучили и распяли на дереве. Там, возле дота.

— Неужели и впрямь распяли? — переспросил Готванюк, медленно поднимаясь с койки. — Зачем? Зачем же так страшно мучить человека? Немец мне тоже говорил, что распяли, но я не поверил.

Готванюк остановился посреди комнаты и, переступая с ноги на ногу, нервно ощупывал себя дрожащими руками, словно искал чего-то.

— Лучше расскажи, как ты предал нас. И что тебе за это пообещали.

— Избивали, смертно избивали — вот и все их обещания. — Он ответил так просто и естественно, что Громов вдруг почувствовал: злость его на этого человека начинает таять. — Я думал, что вас там уже нет. А сказать что-то надо было. Ведь били бы, пока не сказал бы.

— И распинал красноармейца тоже, потому что били?

— Там не били. И распинал не я — немцы. Я из лесу сбежал. Сразу сбежал, еще когда он из пулемета отстреливался. Меня возле машины оставили, но солдат зазевался, отошел, хотел своим помочь. А тут еще из лесу кто-то по машине стрелять начал… Словно сам Бог послал мне этого самоубийцу-окруженца. Ну, я — в овраг и дай бог ноги.

— Значит, удрал, и все? И теперь они тебя охраняют? Не трогают, не бьют, даже в лагерь военнопленных не отправили? Живешь себе как ни в чем не бывало?

— Выследили меня. Ночью зашел, чтобы попрощаться со своими, вот полицаи и выследили. А потом… Жену, дочку мою, Наташку, и старуху, ту, у которой я, значится, ночь просидел, чтобы под утро сюда пойти, всех там… — кивнул он на дверь. — Всех троих…

— Что там? — не понял Громов.

— Во дворе. При мне. Почему их, почему меня не захотели, а, лейтенант? Я ж перед ними на коленях ползал. Не спасения просил, а чтобы с ними. Они же видели, что меня не расстреливают. Они все видели… Три бабы… За меня, за солдата, смерть принимают.

— Так этот холм во дворе — могила?!

Готванюк кивнул и опустил голову. Он все еще был в форме, только без ремня, однако отшельнический вид его мог отпугнуть кого угодно.

— Мне бы повеситься надо было… А не могу. Не хочу я идти туда… висельником. Не было у нас в роду таких… Что ж ты меня не стрельнул возле дота? А, да… Крамарчук не дал. Заступился. Зря он вмешался тогда, зря…

— Да уж, видно, зря, — совсем незло подтвердил лейтенант, осматривая в окно могильный холм во дворе.

— Там, в ветряке, полицаи дежурят. Я боялся, что ты придешь, а они и тебя схватят.

— А все равно знал, что приду по твою душу?

— Знал. Другой мог бы и не ввязываться, побоялся бы. А ты найдешь — я это сразу понял.

Наступило неловкое, тягостное молчание, прерывать которое пришлось Громову:

— Так что, полицаем стать предлагали?

— Старостой.

— Ну?! Сразу старостой? Божественно. И ты, конечно, согласился.

— А куда денешься? Боялся. Снова бить будут. Они страшно бьют, под ребра. Я не смерти… калекой подыхать оставят. Ну да тебе некогда.

— Да, Готванюк, времени на разговоры у меня нет.

— Ты знаешь что… ты меня не здесь. Ты там меня, во дворе. Подожди минут десять. Ну, пятнадцать. Я при тебе яму отрою. Хотя бы небольшую ямку! — вдруг взмолился он, приложив руки к груди. — Чтобы только землей потом кто-нибудь притрусил. Но чтобы рядом с ними. По справедливости.

«А ведь я не смогу пристрелить его, — вдруг понял Громов. — Я не смогу поднять руку на этого человека. На этого труса и предателя. На этого исстрадавшегося… Не смогу. Это было бы слишком жестоко».

— Слушай, Готванюк, я обязан или сейчас же казнить тебя как предателя, или попытаться спасти. От всего этого… спасти.

— Да? — изумленно посмотрел на него Готванюк. — Как спасти? Как ты можешь спасти меня? И зачем?

— О том, что ты выдал нас и что согласился быть старостой, знаю только я. И никто больше не узнает. Нас теперь целая группа. Мы идем к линии фронта. К своим. Ты пойдешь с нами. Мы вернемся к своим, и весь этот кошмар останется здесь. В прошлом, позади. Если, конечно, искупишь свою вину в бою с фашистами. Ну, идешь? Решай. Только быстро.

Готванюк беспомощно развел руками. По щекам его текли слезы. Он был перепуган и беспомощен, как ребенок.

— Значит, решено: идешь. Теперь слушай меня: забудь о страхе. Делай, что прикажут. У тебя есть веревка?

Готванюк метнулся в коридор, порылся там и принес довольно толстую веревку, на конце которой была связана петля.

— Это ты что, в самом деле готовился? — изумился Громов.

— Готовился, но… как видишь. Не хочется представать перед Ним висельником. Жил не по-людски, так хоть смерть принять по-божески.

— Задумчивый ты, Готванюк. Все хочешь предвидеть. Вплоть до Страшного суда. Ладно, руки за спину. Выходи. Делай, что прикажу, и ничего не бойся. Смерть «по-божески» я тебе гарантирую.

Они вышли во двор. Немцы и полицаи стояли двумя группками и ждали, чем кончится разговор капитана с хозяином дома.

— Ефрейтор! Вместе с одним полицаем остаетесь в засаде. Этот болван действительно ждал к себе в гости партизана. А эти двое, — показал пальцем на старшего среди полицаев, которого бил ефрейтор, и на самого юного из них, — пойдут со мной. Им выпала честь казнить врага рейха. Большая честь. Объясни им это.

Ефрейтор, успевший заучить несколько русских слов по разговорнику, который ему выдал в части фельдфебель, объяснил тем двоим, что господин капитан приказывает им «имель экзекуция, вешаль».

Старший полицай безропотно склонил голову в поклоне:

— Яволь, герр капитан.

«Уже и знаки различия успел запомнить!» — вскипел Громов.

Он бросил ему в руки веревку и показал на виднеющийся за селом, в конце долины, лес.

— Шнель. Пошел! Бегом, бегом!… Ефрейтор, скройтесь в ветряке! — крикнул он, уже садясь в коляску мотоцикла.

Полицаи гнали Готванюка к месту казни, а Громов ехал вслед за ними на мотоцикле, подгоняя всех троих.

Когда наконец углубились в лес, Громов оглянулся. Те, оставшиеся в селе, в засаде, теперь уже не могли видеть их. Значит, пока все идет хорошо.

— Оставайся здесь, солдат, тебя это не касается, — сказал он мотоциклисту. — Эти ублюдки все сделают сами. — И помахал пистолетом, показывая полицаям: подальше, подальше уводите.

Полицаи уже дважды останавливались возле деревьев, которые казались им вполне подходящими, старший полицай даже подыскал небольшой высохший ствол, который можно будет выбить из-под ног обреченного, но капитан все загонял и загонял их в глубь леса, пока наконец не остановил свой выбор на небольшой поляне. Да, действительно, старый развесистый клен… Толстая ветка идет почти параллельно земле… Такая выдержит. Вот только низковато, петля останется почти под веткой. На всякий случай старший полицай предварительно примерял на себе, как это будет выглядеть. Ничего, сойдет и так. И приказал молодому взобраться на дерево, на развилку. Тот приставил винтовку к стволу и полез.

Все это время Громов пристально следил за действиями обоих.

Пока, забросив свою винтовку за плечи, старший полицай ждал, когда можно будет подать молодому конец веревки, Готванюк покорно стоял, заложив руки за спину. Он смотрел только на Громова, только на него, и ждал.

В какое-то мгновение Громову даже показалось, что тот не верит ему. Решил, что лейтенант просто обманул его. А полицаи казнят, понятия не имея о том, кто ими командует, маскируясь мундиром немецкого офицера.

— Пальнул бы, лейтенант, — негромко напомнил его обещание Готванюк. — Что ж ты меня опять-таки в висельники загоняешь, душа твоя нехристовая?

— Молчать! — по-русски осадил его «капитан».

— Палач ты. Был и есть палач.

Но когда Андрей взглядом приказал ему: «Хватай винтовку!», — он все же нашел в себе мужество вырваться из оцепенения и мгновенно схватить ее.

— Не стреляй, — успел предупредить его лейтенант и, зажав старшему полицаю рот, ударил ножом в грудь. — Держи под прицелом того.

Молодой полицай как свесился с ветки, чтобы взять конец веревки, так в этой позе и замер.

— Слезай. Молча, — приказал Громов, приглашая его пистолетом на землю.

— Дядечки, родненькие! — вдруг запричитал парнишка, по-детски прижимая руки к груди и не решаясь спуститься на землю. — Не убивайте, родненькие. Я ведь ничего. Меня заставили.

— Кто тебя заставил?

— Так он же, — показал на корчившегося в траве полицая. — Пришел. С немцами. Говорит: «Этого. Не пойдет — повесим. В активистах был, пусть теперь искупает свою вину перед народом и немецкой армией».

— Ты был в армии?

— Да нет. Только призвали. В военкомате собрали нас, а тут за райцентром десант немецкий. А мы без оружия. Ну и кто куда, по домам. Не убивайте меня, дядечка, родненький…

— Помилуй и его, лейтенант, раз уж меня… — неожиданно заступился за него Готванюк. — Спаси еще одну душу. Убивать теперь все мастаки. А про то, что надо кому-то и спасать, вроде совсем забыли.

— Хорошо, слезай. Только не нуди!

Полицай покорно слез с дерева и бочком-бочком подсеменил поближе к Готванюку. Сейчас он искал защиты у человека, для которого еще две минуты тому назад готовил виселицу и которого безо всякой жалости вздернул бы. Громова потрясло это. Вот уж воистину неисповедимы судьбы людские на войне, вот уж воистину!…

— Я — лейтенант. Моя фамилия — Беркут. Тот, которого ты ждал в засаде.

— Ага-ага, — испуганно заулыбался полицай.

— Мы идем к своим, к линии фронта. Хочешь искупить вину?

— Я с вами пойду, товарищ лейтенант. Куда угодно… пойду. Всего три дня как в полиции. Никого не убил, никого не выдал.

— Про то, что был в полиции, помалкивай. Но искупать вину должен все годы, сколько будет длиться война. Да и вообще, сколько будешь жить. Понял?

— Спасибо, товарищ лейтенант. Добрый вы человек, святой.

Громов раздосадованно покачал головой и отвернулся. Лучшее, что мог сделать сейчас этот человек, — это помолчать.

Он вытер нож о траву, сунул его в голенище.

— Готванюк, подбери винтовку убитого. И патроны. Повязку тоже на всякий случай сними. И медленно идите за мной. Только держитесь подальше.

— Что, солдат, затосковал?

— Уже все? — облегченно спросил тот.

Однако сесть за руль не успел. Лишь только он отвернулся, Громов ударил его ножом так же, как несколько минут назад старшего полицая. Как учил их, курсантов военного училища, бить, снимая часовых, опытный разведчик-инструктор, прошедший Гражданскую и Финскую. Учил воевать.

А еще через минуту на поляне показались Готванюк и полицай.

— Готванюк, быстро надень каску и китель. Возьми автомат, патроны. Водитель из меня никудышный, но все же не пешком.

— Так ведь я немного умею, — подбежал к мотоциклу полицай. — У дядьки моего был. Здесь почти все, как в нашем. Я присматривался. Только скорости попробую.

Через несколько минут они уже объезжали этот небольшой, как оказалось, лес с той, невидимой из села, стороны, за которой проходила проселочная дорога.

— Тебя как зовут?

— Федор. Фамилия — Литвак.

— Отныне — красноармеец Литвак. Тебя, говоришь, призывали? Вот ты и в армии. Понял?

— Да, товарищ лейтенант. Спасибо, что помиловали.

— Что ты причитаешь, как дьяк над усопшим?

Водителем Литвак оказался довольно старательным. И хотя гнать пока не решался, все же, прыгая на ухабах, уверенно подводил мотоцикл к дороге.

— Где Яворовка — знаешь?

— Да. Вон за тем лесом. Тут, неподалеку, есть лесная дорога. Километра три можно пройти по ней.

— Божественно. К лесу — и на эту дорогу.

До позднего вечера Штубер работал над первой главой своей будущей книги «Методы психологической обработки населения на освобожденных от коммунистов территориях». Заглавие пока что было условным. Возможно, впоследствии он назовет ее эффектнее. Главное заключалось в смысле. Он пытался создать книгу, состоящую из цикла исследовательских зарисовок о том, как нужно работать с аборигенами освобожденных территорий, привлекая их к сотрудничеству с новой администрацией. В отличие от многих других эсэсовских офицеров, которых он знал, Штубер не считал, что, покоряя народы, особенно славянские, можно слишком многого добиться, прибегая только к жестокости, запугиванию, истреблению непокорных.

Наблюдая за тем, как разворачивают свою работу администрации во многих оккупированных районах Франции, Бельгии, Польши, а сейчас — и Украины, Штубер пришел к выводу, что в большинстве своем они не столько умиротворяют и покоряют население, сколько плодят вокруг себя врагов. Конечно, комиссары, большевики, активисты, цыгане и евреи — не в счет. Их, не колеблясь, нужно истреблять, и двух мнений в этом вопросе быть не может. Что же касается остальных, то среди них нужно искать людей, которые со временем стали бы верными рабами нового режима. При этом иногда нужно прибегать и к жестокости, но лишь такой, которая сама по себе поучительна, ибо заставляет человека совершенно по-иному взглянуть на себя, на жизнь, на человечество, на сущность войны.

Взять хотя бы Готванюка… Фельдфебелю так и не понять, почему он возится с ним. А ведь путь Готванюка — колхозный передовик, активист, лучший мастер в округе, красноармеец, окруженец, трус, предавший товарищей, преступник, нарушивший оккупационный режим, человек, жестоко наказанный за это оккупационной властью, и, наконец, староста большого села, один из самых верноподданных служак! Это же целое научное исследование.

Когда сегодня утром Штуберу доложили, что Готванюк окончательно согласился стать старостой, он понял, что это еще одна глава его книги. И большая статья для журнала, интересующегося вопросами психологии (цикл таких статей был заказан ему еще в Берлине).

Но все это только начало. Куда интереснее может развиваться сюжет истории с загадочным Беркутом. Дот, спасение, народный герой-мститель… Что дальше?… Дальше он хотел бы видеть этого русского офицера среди людей, наиболее преданных и рейху, и… ему лично. Да, статьи в научном журнале, книга, которая, по существу, должна стать диссертацией… Это только один путь.

Другой замысел, над воплощением которого он начинает работать уже сейчас, — создать собственную неафишируемую организацию, способную объединять несколько десятков талантливых разведчиков, диверсантов, террористов, просто незаурядных личностей. С этими людьми он мог бы выполнять любые задания, работать в любой стране. С этими хорошо подготовленными парнями, круг которых будет все расширяться и расширяться, он в конце концов подступится и к вершине власти в Германии, Европе…

Впрочем, о власти он подумает потом, всему свое время. Пока что нужно обрастать надежными людьми.

Полевой телефон ожил совершенно неожиданно. Штубер посмотрел на часы. В это время он просил не тревожить. Только в исключительных случаях.

— Говорят из штаба 135‑го полка. Только что получено сообщение от начальника Ивичского гарнизона. Два часа назад в селе Липковом убиты солдат вермахта и старший полицай. Староста села, Готванюк, и другой полицай, Литвак, исчезли. Предполагают, что их похитил диверсант, действовавший в форме капитана вермахта и владеющий немецким.

— Похитил? Он действовал один?

— По имеющимся сведениям, один. Привлекая к операции немецких солдат и полицаев.

— Вы сообщили в гестапо?

— Нет. Посоветовали позвонить вам. Говорят, вы были в этом селе и занимались старостой.

— Удивительно точные сведения.

— К тому же охотитесь за этим диверсантом.

— Спасибо за информацию, — только большим усилием воли Штубер сдержался, чтобы тут же не выругаться в трубку. — Доложите об этом случае в районный отдел гестапо. Они знают, что делать. Я, конечно, тоже займусь этим.

Штубер положил трубку, схватил исписанные листки и, потрепав их, швырнул в угол. Он вдруг понял, что все ему уже надоело. Все, даже его собственные фантазии. Он зря убивает время в этой дыре! Его просто сослали сюда, как Наполеона на остров Святой Елены. А сослали потому, что в Берлине сидят олухи, не способные оценить его заслуги перед рейхом. Интеллектуальные игры с Беркутом и другими русскими кончатся тем, что его разжалуют до фельдфебеля. Именно до фельдфебеля. Ввиду абсолютной бездарности. В то время, когда другие будут зарабатывать чины, награды и нашивки за пустяковые ранения, накапливая в своих послужных списках названия столиц советских республик и крупных битв.

Несколько минут он сидел, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. Начинался очередной приступ апатии — единственного проявления слабости и бесхарактерности, от которого он никак не мог избавиться.

— Ганс, — позвал он денщика, который в то же время был и водителем его машины. — Твой катафалк готов?

— Как всегда. Далеко? Может, поднять отряд?

— Далековато. Один мотоцикл. И двух солдат в машину.

— Ночь, господин оберштурмфюрер. На дорогах диверсии. Партизаны.

— Именно поэтому мы вообще поедем без охраны, эсэсман[2] Крюгер! Мотоциклисты не нужны. Двух солдат в машину. Через десять минут выезжаем.

— Позвольте заметить, господин оберштурмфюрер, что это равносильно самоубийству. В лучшем случае мы попадем в плен к партизанам.

«А что, может, все это как раз и стоит закончить в партизанском плену? Ах да, такого понятия как плен у них попросту не существует…»

— Ганс!

— Да, господин оберштурмфюрер, — откликнулся тот уже с улицы.

— Отставить машину! Выезжаем утром! — И уже про себя добавил: «Кто здесь способен оценить твое рыцарство? “Выкраден и казнен партизанами!” Да отец просто-напросто не выдержит такого позора».

Мотоцикл они оставили километрах в двух от пригородного поселка и к Залевскому пробирались уже в полночь.

Старик принял их радушно, словно все эти дни с нетерпением ждал возвращения. И первый вопрос его был: «Ну что, нашел ты гада, который выдал Крамарчука?»

Громов заметил, как, услышав это, Готванюк попятился к двери.

— Конечно. Он свое получил. А это мои хлопцы, познакомься. Они держали оборону по Днестру рядом с дотом. Романюк, — представил Готванюка. — А этот юноша безусый — Литвак. Храбрейший парень, — добавил лейтенант с непонятной Залевскому иронией. — Еще бы с десяток таких, и фашистам пришлось бы расквартировывать возле этого поселка целую дивизию.

— А Казимир?…

— Где Янек? — перебил его Громов.

— Отправил к Владиславу, у него спокойнее.

— Позови его. Я хочу, чтобы он услышал это от меня самого, от единственного свидетеля гибели.

— Гибели? — отшатнулся капитан.

— Он погиб в бою. Как и подобает офицеру. Это был мужественный человек.

— Я в этом не сомневался, — еле выдавил из себя Залевский.

— Майор Анджей Поморский, честь и слава ему, просил о том, чтобы я рассказал сыну о его гибели.

Оказалось, что с Владиславом у старика тоже была звонковая связь. И через двадцать минут оба — Владислав и Янек — стояли перед капитаном Залевским. Все-таки майор Поморский приучил их к дисциплине.

Рассказывая о том, что произошло, Громов все время следил за Янеком. Нет, вряд ли тот догадывался, что Казимир был его отцом. Однако чувствовалось: смерть этого человека поразила парнишку. Он привык к нему, его вниманию и, наверное, связывал с ним свое будущее.

— Почему же вы оставили его одного? — недоуменно спросил Янек, когда Громов закончил свой рассказ. — Почему не попытались спасти? Вы не имели права оставлять его одного.

— Он сам решил свою судьбу. Поняв, что обречен, майор остался прикрывать мой отход.

— Но вы же должны были спасти майора.

— Ты ничего не понял, парень. Спасти его уже было невозможно.

— Если бы вы взяли меня… я бы остался. У машины, вместе с Казимиром.

— А вот это уже было бы глупо. Но можешь поверить: если бы его пуля досталась мне, я точно так же потребовал бы от него уйти и точно так же постарался бы подарить ему несколько минут для спасения. Таков закон войны.

Какое-то время они сидели молча, потом помянули майора Анджея Поморского за рюмочкой сохранившегося у хозяина польского коньяку, и Владислав с Янеком — оба мрачные, с заплаканными глазами — пошли к себе. Громов так ни словом и не выдал, что он знает, кто отец Янека. Если Залевский считал необходимым держать это в тайне от парнишки — это его дело. Пусть разбираются по-родственному.

— Товарищ лейтенант, — прошептал Литвак, когда Громов уже засыпал. Койки Федору не хватило, и Залевский постелил ему в той же комнате на полу. — А знаете, если мне когда-нибудь придется, как этому майору Поморскому… я тоже прикрою вас. Это полицаем страшно умирать. На виселице. От своих.

— Вот видишь, кое-какой жизненный опыт у тебя уже появился, — съязвил Громов. — А теперь все: спать!

Кто-то из группы старшего лейтенанта, с которой Громов хотел встретиться, уже был в доме. Осторожно подкравшись садом, Андрей заметил часового. Тот притаился между стенкой сарая и стожком соломы или сена. Место часовой выбрал удачное, однако огонек сигареты сразу же выдал его. К тому же время от времени солдат покашливал.

«А ведь снять его — раз плюнуть», — с досадой подумал Андрей, высматривая, нет ли возле дома еще одного такого же стража.

Вроде бы не видно. Громов отошел в глубину сада и, неслышно ступая вдоль наполовину обвалившегося забора, подкрался к сараю.

Часовой убаюкивающе мурлыкал себе под нос.

Громов метнулся к нему и, правой рукой захватив за ствол винтовку, левой вцепился в плечо.

— Тихо, свои, — пробасил ему на ухо. Хотя от неожиданности солдат даже не сумел вскрикнуть. — Я пришел на встречу. Тебя предупредили?

— Д-да, — запинаясь прошептал горе-часовой.

— Как же ты службу несешь, разгильдяй? Ведь для немца снять тебя — одно удовольствие.

Только эти слова да еще командирский тон Громова окончательно успокоили часового.

— Виноват, товарищ командир.

— Сколько ваших пришло?

— В доме — трое. Я четвертый. А вы — лейтенант Беркут?

— Что, уже слышал о Беркуте?

— Да пацан тут у нас за связного. От полицаев наслышался. Перепугали вы их. Только и разговоров: «Какой-то диверсант Беркут объявился. Специально засланный, чтобы старост и полицаев казнить».

— Ясно. А почему вас только четверо? Где остальные?

— Беда у нас. Старший лейтенант и еще двое — погибли.

— Когда он погиб, этот старший лейтенант?

— Да сегодня утром. В соседнее село пробирался, дивчина у него там. И нарвался на засаду. Заметил ее, но поздно. А с ним двое бойцов было. Парнишка, связной наш, сосед той дивчины, слышал, как немцы кричали: «Беркут, сдавайся!» Думаю, по вашу душу пришли, засаду устроили, товарищ лейтенант.

— Видно, по мою. Ничего не попишешь. Пусть уж ваш старший лейтенант простит меня. Слушай, а фамилия его… не Рашковский, часом? Какой он из себя?

— Нет, Зотов. Чернявый такой, роста невысокого. Кажется, Зотов, так он представился. Мы-то его по званию величали — старший лейтенант. Ну а я с ним вообще редко…

— Лейтенант, а, лейтенант?! — послышался из темноты приглушенный голос Федора. — Где вы?

— Здесь я, Литвак.

— Слава Богу. Мы уже заволновались.

— Перебеги через двор, заляг в кустах, на пригорке, за дорогой. А ты, Готванюк, останешься здесь. Давай, гвардеец, веди в дом. Заждались там.

В просторной комнате было светло и чисто. Ее освещали почему-то сразу три лампы: одна на столе, две — на стенах, что само по себе показалось Громову праздничной роскошью; а солдаты не курили — сидели за столом притихшие, присмиревшие, словно дети, ожидающие, когда появится мать и поставит перед ними пирог.

— Крамарчук?! — вдруг изумился лейтенант. — Сержант?! Ты?!

— Ну?! — медленно, словно загипнотизированный, поднимался из-за стола Крамарчук. — Да ну?! Комендант! Дорогой ты мой! Во спасение души! Я уж думал, никогда больше не свидимся!

— Да что я, Крамарчук? Ты откуда взялся? Там, в доте… записка эта.

— И записка была, все было… Схватили меня в этой бетонной коробке. Раненого. И в больницу, под нож. А я очухался немного и рванул оттуда, как с того света.

Ростом Николай был чуть пониже Громова, в плечах поуже, в движениях — резче и суетливее. Но все же сходство их сразу же бросилось в глаза, и повскакивавшие бойцы удивленно завертели головами, поглядывая то на одного, то на другого.

— А я думаю, чего это старик, тот, что к деду Вишняку приходил, ни с того ни с сего оскалился на меня: мол, не признаешься… И уже тогда понадеялся: «А вдруг он меня с лейтенантом нашим лицами поменял?» — Крамарчук уже освободил Громова от объятий, но все еще пританцовывал вокруг него, возбужденно выкрикивая каждое слово с неподдельным ребячьим восторгом.

— Лучше скажи, как твои раны?

— Что раны?! Осколки хирург сразу же выудил. Ну а так на мне все заживает как на собаке. Зализываю.

— Братцы, так это же лейтенант Беркут! — только теперь подал голос часовой, скромно остановившийся у двери. Снова уходить на пост ему не хотелось.

— Что, правда?! — оживились бойцы. — Неужто объявился? Так о вас же полицаи легенды сочиняют!

— О легендах потом. У нас мало времени, — успокоил их Громов. — Сразу же объясню: фамилия у меня другая. Но, пока будем в окружении, для вас и для всех остальных я — лейтенант Беркут. Только так. Представьте своих людей, сержант Крамарчук, — совершенно неожиданно для такой встречи вдруг перешел он на официальный тон.

— Понял, комендант. Вот они все, гайдуки мои. Этот, часовой который, — лучший красноармеец во всей действующей армии, Вантюшин. А вот этот Илья Муромец, — тронул за локоть приземистого колченогого мужичка, которому, как показалось Громову, уже перевалило за пятьдесят, — Гайдулиев. Чем-то Абдулаева нашего напоминает. Помнишь его, комендант?

— Помню, Крамарчук, помню, — тяжело вздохнул Андрей. — Всех помню. Каждого.

— Это — Гурилов. Из Тамбова. Единственный танкист в нашем походном таборе.

— Божественно. Двое моих бойцов сейчас в охранении. Кстати, сержант, среди них и Готванюк. Тот самый…

— Что-что? Готванюк?! Он-то откуда вынырнул, чмыр болотный?!

— Только так, о прошлом с ним ни слова, понял? Ни сейчас, ни потом. Свою вину он уже осознал и еще искупит. Судьба и так уже наказала его.

— Его? Судьба? Да не судьба! Это я сам его… сейчас же.

— Все, Николай, все!

— Неужели простил? Это же он тогда…

— Знаю.

— Ну, смотри…

— Всем остальным: поступаете в мое подчинение. Дисциплина строжайшая. Только в дисциплине спасение каждого из вас и всей нашей группы. Мать, — обратился он к старухе, которая лишь изредка выглядывала из соседней комнаты. — Ты нас чаем угостишь? Если можешь, конечно.

— Таких женишков и супом угощу. Давно у меня столько хлопцев не гостило, — заулыбалась хозяйка. Улыбка была доброй и на удивление молодой. Кому и когда пришло в голову посчитать ее сумасшедшей?

— Мы принесли с собой консервы. Три банки ради встречи пожертвуем. На ужин и отдых у нас два часа. Выступаем в половине второго.

— Что, прямо сейчас, отсюда? — удивился Крамарчук.

— Помнишь, как погиб старший лейтенант Зотов? Кругом засады. К утру нам нужно вырваться из этого района. А сделать это можно только марш-броском километров на двадцать. Ночью. О том, что мы в окружении, — забыть. Считаем себя группой, заброшенной в тыл врага для выполнения особого задания. Нападать будем на обозы, колонны автомашин, сельские гарнизоны, избегая при этом любых открытых боев, а значит, и серьезных потерь.

— Забросить-то нас забросили, вот только подготовить для таких маневров забыли, — проворчал Вантюшин, тридцатилетний крепыш с багрово-красным, будто обожженным, лицом. — И тебе, командир, надо об этом помнить. Мы про твои лихачества наслышаны. Однако ты — кадровый. И действительно подготовленный…

— Готовить, красноармеец Вантюшин, будем сами себя. Война устроила нам ускоренные курсы, — мрачновато улыбнулся Громов. Он знал: рано или поздно кто-то напомнит ему, что от них, обычных красноармейцев, нельзя требовать чего-то необычного в этом рейде. — И давайте договоримся: если кто-то чувствует, что не сможет действовать так, как я предлагаю, лучше скажите сразу. Пробивайтесь в одиночку, неволить не буду. Но вольница эта — до половины второго ночи. С половины второго вы — бойцы группы, и поступать я буду по законам военного времени.

— Круто, — вырвалось у кого-то.

— Зато надежно. Хочу, чтобы вы поверили в себя. Чтобы поняли: не мы должны дрожать здесь, в тылу врага, наоборот, это враг должен ежеминутно вздрагивать, зная, что мы у него за спиной и что даже Богу неизвестно, где мы окажемся через час, по какому объекту или колонне нанесем удар. И в этом наше преимущество. Вот так. Все, готовиться!

Громов вышел из хаты, постоял у двери, прислушался. Метрах в двадцати от ворот, в кустах, должен был сидеть Литвак. Но что-то его не слышно. «Там ли он? — вдруг усомнился лейтенант. — А вдруг дал деру? Да ну, что ты? Брось…»

Пригнувшись, Громов проскочил к воротам, прислушался.

— Литвак!

— Здесь я, — негромко отозвался Федор из кустов. — Все нормально.

— Через полчаса тебя сменят.

Он обошел дом и чуть было не столкнулся с Готванюком. Тот сидел за углом хаты, между кустиком и стеной, положив автомат на колени.

— Все тихо, Готванюк?

— Да вот, смотрю. И чем больше смотрю, тем больше мерещится всякое.

— Главное, не усни.

— Не способен спать. После того, как расстреляли моих, еще ни разу не уснул. — Они говорили тихо, почти шепотом, при этом оба зорко осматривали едва освещенный сонным месяцем реденький садик, огород, сарай, стожок…

— Что, вообще не спал?

— Кажется, нет. Не могу. Разучился, что ли?

— И даже не хочется?

— Стараюсь. Глаза закрываю. Но тогда еще хуже. Тогда я опять вижу все то, что произошло тогда… Боюсь, что не выдержу, сойду с ума.

— Ничего, вот пойдем к фронту… Другие места, другие люди. Бои, стычки… Легче будет. Самое страшное для тебя, Готванюк, уже позади. Так и скажи себе.

— Ты так думаешь, лейтенант? Но я тебя очень прошу: если почувствуешь, что я действительно свихнулся, пристрели меня. Или пошли на такое задание, чтобы на верную смерть. Это я тебя по-человечески прошу.

— Странные у вас просьбы, красноармеец Готванюк, — перешел на официальный тон Громов. — Будьте внимательны. Через полчаса вас сменят.

— Не надо, лучше тут побуду, — отрешенно ответил тот.

«Хорошо, что я не погубил этих людей, — облегченно как-то подумал лейтенант, возвращаясь к расшатанному, полуобвалившемуся крыльцу дома. — Но будет еще лучше, совсем прекрасно, если удастся провести их живыми к фронту. Нужно оставаться человечным. С каждым днем оккупации все больше будет появляться людей изверившихся, оступившихся, затравленных страхом и безысходностью своего положения.

Это слабовольные люди, но коль уж не смогли воспитать их настоящими мужчинами, — думал он, оглядывая с крыльца местность и машинально прикидывая, как лучше было бы держать оборону, если бы немцы действительно выследили их — значит, не имеем права отрекаться, презирать их, затаптывать в землю. Кто-то же должен попытаться спасти хотя бы небольшую часть этих окруженцев, дать им последний шанс остаться людьми, верными присяге солдатами, патриотами…»

И село, и лес казались на удивление тихими, умиротворенными. Ярче возгоралась луна, четче начала проявляться между фиолетовыми разводами туч россыпь Млечного Пути; где-то в ближайшем болоте или в пруду изощрялся на все голоса лягушачий хор. И даже зарево, охватившее всю западную часть неба, не вызывало никакого ощущения тревоги. Оно казалось отблеском раннего восхода или позднего заката.

Откуда-то справа вдруг послышался топот копыт. Громов выхватил пистолет и, придерживаясь рукой за перила, присел на крыльце. Кусты напротив тоже зашевелились. Видно, всполошился Федор Литвак.

Конь был без всадника. На шее у него мотался хомут, сбоку змеились постромки. У кустов он тихонько заржал, но, почуяв дух человека, испуганно захрапел и, изгибаясь всем телом, видно, пытаясь избавиться от сбруи, понесся дальше. Откуда он сбежал, что случилось с его хозяином и сколько дней он носится так — этого уже не узнает никто.

Громов поднялся, сунул пистолет в кобуру и прислушался к тому, что происходило в хате.

— Может, и хорошо, что поведет этот лейтенант, — услышал он голос то ли Вантюшина, то ли Гурилова — еще плохо различал их. — Старший лейтенант наш сам растерялся. То говорил: «Все, выступаем!», — то откладывал еще на день, а то дня на два исчезал.

— Этот камандыр — сэрьезный, — басом пропел Гайдулиев, лейтенант узнал его по произношению. — У него характер есть. У Зотов характер не был. Зотов хороший парень, но слабый камандыр, да…

— Зато при старшем спокойно было. А с этим сорвиголовой вы еще хлебнете лиха.

— С этим сорвиголовой мы, наконец, снова почувствуем себя солдатами, — резко ответил Крамарчук. — Особенно ты, Гурилов. Это многое значит: кто ведет тебя в бой, с кем ты рискуешь и с кем умираешь.

«А что, Крамарчук прав, — подумал Громов, как будто сказанное сержантом к нему лично не относилось. — Это всегда важно: с кем идти в бой, кто рядом с тобой в окопе или доте и, может быть, даже — с кем тебя ведут на расстрел. Просто мы об этом редко задумываемся. Но чувствуем, понимаем…»

Ему приятно было слышать доносившиеся из дома хрипловатые голоса, приятно было осознавать, что снова рядом бойцы, а значит, предстоит еще много пройти и многое изведать, познать радость маленьких солдатских побед и горечь огромных человеческих страданий.

Унтер-фельдфебель войск СС.

Рядовой войск СС.