Немцы шли походной колонной, не выдерживая, однако, строя. В бинокль Андрей видел, как, переговариваясь, они смеялись, чувствуя себя так, словно вышли на прогулку. Только войдя в окаймляющую плато низину, офицер выделил троих солдат и выдвинул их метров на сто вперед, чтобы разведали проход. А колонну остановил, давая возможность подтянуться отстающим.

— Эй, солдаты, что за часть?! — крикнул Беркут по-немецки, когда дозорные приблизились к гряде метров на двадцать. Но все еще прятался за высоким, похожим на пень валуном. — Кто вас ведет?!

— Взвод лейтенанта Шильгофа! — объяснил один из гитлеровцев, останавливаясь в нерешительности. — А кто вы?!

— Вам приказано осмотреть эту местность?! — появился Беркут на гряде с биноклем в руке.

— Да, господин офицер! Старший наряда унтер-офицер Крамке.

— Передайте лейтенанту, что мои люди уже осмотрели эту каменистую пустыню! И даже пытались подстрелить двух зайцев! Но это им не удалось! Была еще девушка-пастушка! К сожалению, убежала! За ней мы охотились всем взводом.

Унтер-офицер и рядовые дружно по-солдатски заржали.

— Тогда нам делать здесь нечего, господин обер-лейтенант, — подошел Крамке еще ближе к нему, чтобы разглядеть звание. Тем временем Беркут заметил, что лейтенант уже рассматривает его в бинокль и тоже, видно, понял, что командование что-то напутало. Местность успели осмотреть.

— Вы откуда? — поинтересовался Андрей у унтер-офицера. — Из Подольска?!

— Нет, из кричевского гарнизона. Это недалеко отсюда, железнодорожная станция Кричево.

— А нас пригнали из Закревска, за тридцать километров. Машинами. Такая спешка, будто намечается второе наступление на Сталинград или взятие Москвы! Сейчас мои люди отдыхают. Ефрейтор! — крикнул он, обращаясь в ту сторону, где сидел в засаде десантник. — Поднимайте людей! Готовьте к возвращению к машинам!

— Яволь! — ответил Горелый, несколько замешкавшись.

— Передайте своему лейтенанту Шильгофу, пусть уводит вас к лесу. Спуститесь вниз и обойдите это плато справа. Главные события будут разворачиваться там. Нам тоже приказано спускаться туда.

— Яволь, господин обер-лейтенант, передам.

— Постойте, унтер-офицер. Подойдите ко мне. Угостите своего лейтенанта этой сигаретой, — достал он из кармана брюк портсигар. — В знак нашего заочного знакомства. Пусть в субботу приходит в ресторан «Бавария» в Подольске. Скажете: это из моих парижских запасов. Да, и передайте лейтенанту, пусть сообщит командованию, что вы тоже осмотрели плато. Так командованию будет спокойнее.

Очевидно, у лейтенанта не было ни малейшего желания и дальше взбираться по этой каменистой тропе, продираясь через кустарник и вздрагивая при каждом шорохе в ближайших кустах. Выслушав доклад унтер-офицера и приняв французскую сигарету, он прощально помахал рукой очень кстати подвернувшемуся на его пути обер-лейтенанту и приказал взводу спускаться на равнину.

— Неужели ушли? — не поверил Горелый, когда Беркут, закурив сигарету (он курил крайне редко, обычно после очередной операции) подошел к скале, где его ждал младший сержант.

— Взгляни со скалы, убедись. Как бы они не передумали.

— Точно. Ушли, — доложил боец через несколько минут. — Теперь до вечера можно жить спокойно.

Однако не успел он спуститься с горы, как где-то там, у подножия плато, трелью усердного дятла заявил о себе автомат. В ответ отстучали еще две очереди, вслед за которыми разгорелась такая стрельба, словно взвод немцев столкнулся с целым отрядом.

— Что там могло случиться, а, товарищ лейтенант? — негромко спросил Горелый, снова поднимаясь по склону Черного Монаха.

— Подождем несколько минут, увидим. Может быть, палят, чтобы показать, что идет яростное прочесывание.

— Что за стрельба, Горелый?! — вдруг донесся до Беркута густой бас.

— Кто стреляет, Петро?!

По голосам, по шагам Беркут определил: приближаются трое. И сразу же метнулся за скалу.

— Пока не ясно, товарищ младший лейтенант! — крикнул Горелый, уже почти поднявшись к вершине. — Зато у нас гость. Лейтенант Беркут.

— Беркут?! — снова прорычал бас. — Ты что, сдурел?! Какой Беркут?! Откуда он взялся?!

Первым на поляну возле скалы выскочил младший лейтенант. Увидев выглянувшего из-за нее немецкого обер-лейтенанта, он на какое-то мгновение опешил и, как показалось Андрею, даже нервно повел стволом автомата, словно срезал автоматной очередью. Но все же нервы не подвели его.

— Вы и есть Беркут?

— Разве вас не просили запомнить мою внешность? — снова вышел на поляну Беркут.

— Точно. Вроде похож, — оглянулся Колодный на сопровождавших его двух солдат.

Те неуверенно промолчали.

— Да он это, он, Беркут! — развеял их сомнения Горелый.

— Ну, если так, — одернул гимнастерку младший лейтенант, — тогда стоит доложить по всей форме…Товарищ капитан, десантная группа младшего лейтенанта Колодного прибыла в ваше распоряжение.

— В моё?! — удивленно спросил Беркут, не сумев дождаться окончания доклада. И даже оглянулся: уж не адресованы ли эти слова кому-то другому.

— Так точно, товарищ капитан, в ваше. В группе шесть бойцов. Радист, рядовой Задунаев, легко ранен во время десантирования. Обстреляли, пытались взять его. Но мы отбили. — А отняв руку от козырька, уже другим, менее официальным тоном, и даже уменьшив рокот своего непонятно где рождающегося (при его привычно средней комплекции) баса, добавил: — Ну, здравствуйте, товарищ капитан. Мы уже отчаялись отыскать вас. К тому же слух по селам пошел, что, дескать, убит Беркут, погиб в бою, а вся группа его уничтожена. Да и партизаны из двух других отрядов развеяны по окрестным лесам.

— Распускать слухи о гибели партизан и своих победах — этому фрицы научились.

— А ведь затихло, товарищ младший лейтенант! — прервал их знакомство Горелый. — Но что там происходит — не пойму. Тут был взвод немцев. Так товарищ лейтенант переговорил с ними. Отошли.

— С немцами переговорил?

— Ну да.

Еще несколько коротких автоматных очередей. И снова все затихло.

«Неужели действительно блефуют? — засомневался Беркут. — Что-то не похоже… Неужели наткнулись на Мазовецкого? Но он вроде бы давно ушел».

— Отойдем в сторону, — тронул Андрей за локоть Колодного. — Нужно поговорить.

— Ну, братцы, все видел, но чтобы наш младшой докладывал фрицевскому лейтенанту — такого наблюдать не приходилось даже в кино! — изумился один из бойцов, пришедших с Колодным.

— Это наш старшина, Кравцов, — уже на ходу представил смеющегося младший лейтенант Колодный. — Из-под Одессы. Не из шутников, правда, но факт есть факт. С ним рядовой Копань. Оба — из дивизионной разведки, ребята опытные. Радист Задунаев и рядовой Гаенок остались на базе. Гаенок — бывший танкист. Водит машины любой масти, изучил немецкий бронетранспортер. Радист — тот, правда, из новеньких. Но вы же знаете, товарищ капитан: радисты — армейская элита. Кого дадут, на того и молись.

— Состав группы мне ясен. Только уточняю: звание мое — лейтенант. Если, конечно, к этому времени не разжаловали, — грустно улыбнулся Беркут, присаживаясь на камень между двумя старыми развесистыми соснами и приглашая младшего лейтенанта последовать его примеру.

Однако тот сел не на камень, а прямо на землю, по-турецки поджав под себя ноги и привалившись плечом к стволу дерева.

— Никакой ошибки, товарищ капитан. Разве по рации вам об этом не сообщали? О повышении звания?

— О повышении? До капитана?! — изумленно переспросил Андрей. — Что-то вы здесь напутали, младший лейтенант.

— Никакой путаницы. Сведения — как в разведке Генштаба.

— Да? Странно, — не мог скрыть своей растерянности Беркут. — Впрочем, ни в моей группе, ни в двух соседних отрядах рации не было. Пока вас высаживали — мы принимали тяжелый бой. Связной из отряда, где имеется рация, судя по всему, не дошел. Погиб.

— Мы тоже чуть не погибли. Еще в самолете. У самой линии фронта, к счастью, все еще на нашей стороне, пилоту пришлось идти на вынужденную посадку. «Мессер» подбил, правда, легко. Подлатались и снова взлетели. Здесь тоже… Первые дни — как в аду. И ни вас, ни ваших бойцов. А что касается задания… На базе для вас небольшой пакет. В нем, среди прочего, удостоверение на имя капитана Громова.

— Даже об удостоверении позаботились? Тронут, младший лейтенант, тронут…

— Устно же просили передать, что приказ о присвоении вам звания старшего лейтенанта был подписан еще тогда, когда вы сражались в доте на Днестре. По представлению вашего комбата, майора, не помню его фамилии. Который погиб… Это он вас в виде награды за храбрость. По рации попросил командование. В последний сеанс связи.

— В последний?! Господи, до меня ли ему было тогда? Майор Шелуденко. Комбат. Святая душа, — нервно постучал Беркут кулаками по коленям. Воспоминания о последних днях укрепрайона всегда давались ему тяжело.

— Совестный, видать, мужик был, ваш комбат. Ну а капитана, как я понял, присвоили уже сейчас, перед нашей высадкой в тыл. Сделано тут вами немало. Командир партизанского отряда. И вообще, мне о вас такое понарассказывали: ходит в эсэсовской форме, знает немецкий язык, дерется, как черт. Честно говоря, я даже забоялся: вдруг наш капитан фрицам подыгрывает. Потому и неуловимость такая.

— Тоже не следует исключать, тоже не следует. А за капитана все же спасибо, — расчувствованно произнес Беркут. — Не потому, что звание важно… Что не забыли. Там, у нас, в армии… не забыли… — Он отвернулся, помолчал.

Колодный тоже умолк и сочувственно покряхтел, давая понять, что вполне представляет себе, сколько довелось пережить человеку, которого судьба на два года забросила в глубокий тыл врага. И какие чувства вызвало у него сообщение о том, что в конце концов командование оценило его заслуги.

— Но тогда получается, что и об ордене Красной Звезды вы тоже не знаете? — вдруг спохватился младший лейтенант. — Все за тот же дот, за Днестр. А весь гарнизон дота наградили медалями. Посмертно, конечно.

— Да? Весь? Это точно? — оживился Андрей. — Значит, и сержанта Крамарчука тоже?

— О сержанте не знаю. Сказано было: «Гарнизон. Посмертно. Медалями "За отвагу"».

— Справедливо, справедливо… — взволнованно прошептал Беркут, чувствуя, что горло ему сжал предательский комок, мешающий и говорить, и сдерживать свои чувства. — Если бы об этом могли узнать бойцы гарнизона! Пока все они еще были живы. Да, пока еще были живы… Если по справедливости, всех их стоило бы представить к званию Героя. Кроме меня, конечно, — виновато как-то улыбнулся он, расстегивая китель, вдруг показавшийся ему слишком тесным и жарким. — Я всего лишь командовал этими людьми. Сражались они.

— Говорят, вас там заживо замуровали. И спаслись только вы да какой-то сержант.

— Спаслись трое. Была еще медсестра. Сержант Крамарчук и медсестра Мария Кристич. Да, была… Знать бы, где она сейчас. И жив ли Крамарчук.

— А потом вы создали свою партизанско-диверсионную группу…

— Из той группы, которой я командовал до плена, остался только один боец. Польский офицер.

— Польский? Тот самый поручик Мазовецкий?

— О нем вам тоже известно?

— И не только мне. Вас просили охарактеризовать его более подробно. Говорят, для высокого начальства.

— Вот как? Чем он заинтересовал начальство — этого вы, конечно, не знаете?

— Очевидно, собираются как-то использовать. Я даже слышал, что вроде бы всех наших, советских, поляков-фронтовиков отзывают в тыл. Возможно, хотят сформировать особый отряд. Когда-то же мы дойдем и до Польши. Там он и пригодится.

— Логично.

Где-то вдалеке один за другим прозвучало три разрыва снарядов. Офицеры переглянулись: до передовой слишком далеко, тогда возникает вопрос, по ком палят немцы.

— Составьте текст радиограммы, товарищ капитан. Радист отморзянит.

— Сейчас составлю.

— А что произошло с вашими людьми? Тяжелые бои? Засада?

— Зажали нас тут в одно время немцы вместе с полицаями да союзничками своими, румынами. Так зажали, что пекло раем показалось.

— И что… все до одного погибли? Кроме этого поручика?

— Видно, такой уж я, к чертям собачьим, командир… — развел руками Беркут. — Второй раз без войска остался.

— На войне по-всякому… Без дивизий, без армий остаются. Так что это поражение, капитан, историки вам простят.

— Будем надеяться. Кстати, если я верно понял, ваши люди не знают ни о присвоении мне капитана, ни моей настоящей фамилии, потому что называли меня лейтенантом.

— Не знают, конечно. Им известна только кличка: «Беркут».

— Значит, так и буду оставаться для всех, и для вас в том числе, Беркутом. Капитаном Беркутом, — уточнил Громов, поднимаясь. — Пусть немцы тоже узнают о повышении. Это подействует им на нервы, — мстительно ухмыльнулся он. — Они поймут, что у Беркута появилась связь с Москвой, что в Генштабе его признали как партизанского командира. Да и нашим, в селах, тоже небезразлично, кто командует отрядом и знают ли о нем в Москве. Здесь, на оккупированной территории, это очень важно.

— Поднимать дух населения, — кивнул Колодный. — В штабе нам так и объяснили: «Ваша главная задача».

— Кстати, вы ничего не сообщили о задании. Почему вдруг десантная группа? Есть объект?

— Возможно, появится. Пока сказали: вживайтесь, ведите разведку, работайте с населением, увеличивайте отряд Беркута… Ну и, конечно, особое внимание железной дороге. Мы захватили с собой пятнадцать мин. Потом еще подбросят. «Один уничтоженный эшелон — два выигранных боя!» — был такой у нас, на курсах минеров, девиз.

— Ясно.

— Все будет нормально, капитан, — возбужденно «играл на басах» младший лейтенант. — Пойдем знакомиться с людьми. И давай на «ты». Так легче будет.

— Хорошо, — поднялся Андрей. Он не был сторонником перехода на «ты», но возражать не хотелось. Слишком много радости доставила ему эта встреча. — Сегодня у нас будет «штабной день». Решим, как действовать, где базироваться. Вы говорили о посылке. Письма моего отца там не оказалось?

— Только пакет от начальника Штаба украинского партизанского движения. В нем инструкция и приказ, — поднялся вслед за ним Колодный. — Вскрыть имеешь право только ты. «Вы», — поправил себя Колодный, вспомнив, что капитан не принял его условия.

— Значит, об отце вам ничего неизвестно? На фронте он? Жив?

— Что жив — это точно. Генерал-майор Громов…

— Генерал-майор? — переспросил Андрей. — Вы не ошиблись в звании?

— Лично я с генералами за руку не здороваюсь. Но сказано было: «генерал-майор». И еще сказали: «Ранен. В госпитале».

— Тяжело?

— Врать не стану: тяжело, — отвел взгляд младший лейтенант. — Нет, не то чтобы очень уж… Но достала война старика.

— За правду — спасибо.

— О вас ему сообщили. Сразу же.

— Господи, столько вестей в течение нескольких минут! Словно возвращаюсь из потустороннего мира.

— Товарищ младший лейтенант… — появились возле их пристанища Горелый и двое других десантников.

— Докладывай командиру, капитану Беркуту.

Горелый удивленно посмотрел на Колодного, потом на Беркута и, извиняясь, откашлявшись, доложил:

— Товарищ капитан, лес, что севернее нашей пустоши, обстреливают из артиллерии. Работают две батареи — не меньше. Партизанских орудий не засек.

— «Партизанских орудий»! — грустно улыбнулся Беркут. — Хватало бы дробовиков. Не существует здесь этих «партизанских орудий». Продолжать наблюдение.

— Да, забыл сказать, — снова заговорил Колодный. — В посылке для вас два комплекта обмундирования. На один расщедрилось командование. Другой, говорят, подарок отца. Передал вместе с пистолетом — немецким, трофейным, но с выгравированной дарственной надписью. Солдатский подарок. Вдруг пригодится.

— Ну, младшой, ты выдаешь свои новости, как старшина масло! Дрожишь над каждым граммом.

— Чтобы на дольше хватило! — весело пророкотал Колодный. — Выложил бы все сразу, стало бы неинтересно.

К полудню в лесу между Волянами и Горелым началось настоящее сражение. Сюда, до Лазорковой пустоши, отчетливо доносилась артиллерийская пальба и сплошной вал автоматной стрекотни.

Но самой большой неожиданностью для Беркута явилось то, что через час после начала операции в бой была брошена авиация. Андрей видел, как три самолета, один за другим, разворачивались над их плато и, надрывно ревя моторами, заходили на бомбежку леса.

После трех таких заходов на смену бомбардировщикам пришли два звена штурмовиков. Эти утюжили лесную крону с особым остервенением, сменяя друг друга и налетая с разных сторон. Они обрушивались с большой высоты, зная, что усиленный лесным эхом вой их моторов действует на психику не меньше бомб и пулеметных очередей.

Заметив на плато кошару, полуразрушенный загон для овец и чабанскую хижину, один из штурмовиков отклонился от курса и прошелся пулеметной очередью по кошаре как раз в то время, когда радист настраивал рацию для очередного сеанса с Центром. Услышав приближение штурмовика, младший лейтенант крикнул: «Воздух!» и подхватился, но Беркут приказал: «Не выходить! Залечь под стенами!», перехватил охранявшего у двери Копаня, сбил его с ног и упал на землю рядом с ним.

Второго захода не было, самолеты удалились. Колодный, Задунаев, старшина Кравцов и Копань поднимались, отряхивались и, настороженно прислушиваясь, посматривали на небо сквозь прошитую очередями тесовую крышу.

— Авиацию немцы будут бросать на нас нечасто, — донесся до них спокойный голос Беркута, уже стоявшего в проеме двери. — Но запомните: при налете из кошары не выходить. Если бы мы раскрыли себя, через несколько минут в немецком штабе уже знали бы, что здесь обнаружена группа партизан. После вчерашней перестрелки у подножия плато подтверждение летчиков было бы очень кстати. Это партизанская война. Здесь мы сильны до тех пор, пока не обнаружены. И вообще кошара — слишком примитивное строение. Базироваться будем в пещерах и землянках. При строжайшей маскировке.

— Вот уж не думал, — пробасил младший лейтенант, — что и здесь это воронье найдет нас. Радовался: в тылу хоть от «мессеров» отдохну! Отдохнул! Ну что, радист, перейдем поближе к пещере?

— Там скалы. Здесь прием лучше. Будем работать прямо на площадке, возле кошары. Копань, антенну — на дерево!

Пока шел сеанс связи, Беркут, прислушиваясь к звукам проходящего вдали боя, примерял доставленный ему в посылке мундир со знаками различия гауптштурмфюрера СС на петлице. Он делал это с тревожным чувством человека, который вынужден отсиживаться где-то в укромном месте в то время, когда неподалеку сражаются его товарищи.

Андрей, конечно, понимал, что ничем не сможет помочь им сейчас и что свою судьбу им придется решать самим, но все же торопился и нервничал, словно, надев мундир, тотчас же поспешит на помощь.

— А ведь угадали, товарищ капитан, — прищелкнул языком старшина, когда, надевая портупею, Беркут появился в дверях кошары.

— Как после примерки, — согласился Беркут. — Хотя и примеряли по «личному делу». Как считаешь, младшой, документы на имя Отто Брандштофа — нашего изготовления?

— Заверили, что надежные. Как я понял, этот Брандштоф отдыхает у нас в плену или в еще более надежном месте…

— К сожалению, в городе в таком звании не появишься. Эсэсовец в чине капитана — это слишком заметно. Тем более что эсэсовцев здесь не так уж и много. Но зато на дороге или в дальних селах…

Закончив передачу текста, радист предупредительно поднял руку, требуя тишины и внимания. Даже орудия вдруг замолчали, словно подчинились воле того, кто сидел сейчас у рации.

В Центре обрадовались, что Беркут наконец обнаружился, и потребовали разворачивать активные диверсионные действия. Кроме того, просили сообщать обо всех передвижениях войск противника в сторону линии фронта, о частях гарнизона Подольска, наличии подпольных организаций в крупных населенных пунктах, а также о появлении новых партизанских групп и отрядов. Ну и, конечно же, продолжать агитационную работу среди населения.

Беркут понимал, что все это — лишь общая программа их действий, поэтому воспринял радиограмму без особого интереса. Но после неожиданного перерыва в передаче, когда радист уже решил, что сеанс связи окончен, передатчик вдруг снова ожил.

Радист Центра извинился за длительную паузу и передал Беркуту просьбу к завтрашнему сеансу подготовить все имеющиеся у него сведения об известной ему германской антипартизанской группе и, в частности, о ее командире, «офицере СС-41». Вплоть до описания его внешности.

Капитану не нужно было особо напрягаться, чтобы понять, что в Москве очень заинтересовались бароном фон Штубером, и что это его засекретили под наименованием «офицер СС-41»

И еще Беркута просили подтвердить, предпринимались ли попытки завербовать его. Если да, то при каких обстоятельствах и на каких условиях.

«Это еще зачем?! — удивился Беркут. — Уж не возник ли у кого-то там, в управлении разведки Генштаба, замысел подсунуть меня абверу. Или Власову?»

А еще Центр интересовался, существует ли возможность восстановить в ближайшем будущем контакты с известным ему «офицером СС-41».

Расшифровав все это, радист как-то настороженно посмотрел на стоявшего рядом с ним в форме эсэсовца капитана Беркута. И капитан почувствовал, что в душе этого двадцатилетнего рыжеватого парня зарождается сейчас какое-то смутное недоверие к нему.

— Хотите сообщить мне еще что-нибудь? — холодно спросил его Беркут.

— Нет, — помотал тот головой.

— «Никак нет, товарищ капитан», — поправил его Беркут. — Впредь вы будете отвечать только так.

О том, что под «офицером СС-41» подразумевался Штубер, капитан и в самом деле догадался сразу. Речь шла о нем и его группе. Просто в Центре пытались хоть как-то завуалировать свой интерес к «Рыцарям Черного леса». Откуда в штабе стало известно о Штубере — тоже не загадка. Иванюк был в курсе его встреч с гауптштурмфюрером. И знал их подоплеку. Точно так же, как известна была ему история странного знакомства лейтенанта Громова и оберштурмфюрера Штубера.

Для него сейчас важно было понять другое: почему штаб с первого же сеанса потребовал от него подтверждения этих контактов? Проверяют, будучи уверенными, что Иванюк не сообщил ему, Беркуту, о передаче этих сведений? Значит, не доверяют? Засомневались? Или, может быть, наоборот, хотели бы, чтобы он поддался на вербовку?

Но какие бы планы ни строили в Москве относительно Штубера, там явно запоздали. Увы, встречи, которая состоялась у него с бароном на каком-то лесном переезде в Польше, уже не повторить. А ведь лучшего, более естественного способа подставить себя Штуберу, а значит, и самому Скорцени, придумать просто невозможно.

— Что, не очень приятный выдался запрос? — понимающе спросил Колодный. Он стоял у входа в кошару и слышал все переговоры с радистом Украинского штаба партизанского движения.

— Слишком сложный.

— Их тоже можно понять. Не так уж и много наберется у них людей, которые бы так долго и успешно держались во вражеском тылу, как вы. И что это за «офицер СС-41»?

— Очевидно, у них возникли какие-то виды на одного местного эсэсовца, барона фон Штубера. Появилась интересная идея.

— Хотят, чтобы вы, в свою очередь, попробовали завербовать его? — спросил младший лейтенант, отходя вслед за Беркутом чуть в сторонку. — А что, война затянулась, о победе гитлеровцам мечтать не приходится, так что, может быть, ваш барон и клюнет.

— Просто они решили, что мы со Штубером коротаем длинные осенние вечера за чашкой чая, — сдержанно улыбнулся Беркут, не желая выстраивать перед Колодным никаких предварительных версий. — И что я в любое время дня и ночи могу сообщать им даже о насморке его тещи.

— Так честно и ответьте им, — развел руками Колодный. — Дескать, не в моих возможностях. Напасть на какой-нибудь полицейский участок или состав под откос пустить — это всегда пожалуйста.

— Вряд ли решусь отвечать таким образом. Отмахнуться проще простого, а на фронте, особенно в разведке, так не принято.

— Пусть лучше пришлют сюда кого-нибудь из профессиональных разведчиков, — продолжал давать советы младший лейтенант, — из тех, что обучены для работы в дальних тылах и в самих войсках противника. А мы с вами что? Мы — всего лишь армейская пехота. Наше дело вспахивать оборону противника, как пахарь — застоявшуюся ниву.

— Хорошо сказано, младший лейтенант: «…оборону противника, как пахарь — застоявшуюся ниву». Образно. Вот только требовать от нас, пока мы здесь, будут за все рода войск, вместе взятые.

— Товарищ капитан, фрица взяли! — вдруг послышался крик Копаня, взобравшегося на дерево, чтобы снять запутавшуюся в ветвях антенну. — Гаёнок ведет.

— Не может быть! — резко отреагировал Беркут. — Откуда здесь взяться фрицу?

— Точно, ведет! Кажись, раненого! Прихрамывает!

«Неужели Мазовецкий?!» — поспешил Андрей к скале, у которой тропа выводила на вершину плато.

Да, это был он. Чуть прихрамывающий, с покорно поднятыми вверх руками, в мешковатой форме рядового немецкой армии, он и впрямь был похож на самого заурядного обозника из тыловой службы вермахта.

«Какое счастье, что Гаёнок почему-то решил взять его в плен, а не пристрелить на месте! А ведь мог бы. Какой толк от такого "языка"»?

— Сам сдался, — извиняющимся тоном сообщил Гаёнок, для пущей важности подталкивая Мазовецкого автоматом. — Говорит по-русски, только странно, вроде как по-нашему, по-кубански…

Приземистый, худощавый, Гаёнок ходил как-то по-особому, раскорячивая ноги, распрямляя грудь и оттопыривая локти — изо всех сил стараясь казаться крупнее, солиднее и даже значительнее, что ли… Родом он действительно был из Кубани, из казаков, службу начинал в кавалерии, и до сих пор на голове его, вместо пилотки, как у всех остальных, красовалась кубанка.

Поведав ему подробности биографии Гаёнка, младший лейтенант, посмеиваясь, объяснил, что по ту сторону фронта кубанку эту Гаёнок носил с собой тайно, как моряки — бескозырки. Ну а поскольку здесь высокого командования нет, пусть дезинформирует врага относительно того, что за род войск оказался у него в тылу.

Вспомнив этот разговор, Беркут подумал, что, наверно, и Мазовецкий был удивлен, увидев на солдате странный головной убор. Но выхода у него не было, нужно было сдаваться, иначе в лагерь десантников не попадешь.

— Так что же произошло, пан поручик? — не удержался Беркут, чтобы не съязвить при виде приближавшегося к нему «вермахтовца». — Уж не в перебежчики ли вы записались?

— Однако вы тоже не в союзниках у них, лейтенант, — кивнул Мазовецкий на новенькую эсэсовскую форму, и, не в силах продолжать дальше путь, уселся прямо у ног Беркута, чувствуя себя здесь в полной неприкосновенности.

— Так это что, тоже наш? — изумился Гаёнок, поглядывая то на капитана, то на «немца». — Получается, что в лесу в этом и стрельнуть не в кого, вокруг одни «свои».

— Не знаю, как остальные, но поручик Мазовецкий — еще как «наш»!

— Господи, какое счастье, что не пальнул по нему! А ведь уже на мушке у меня сидел.

— Смотри, в следующий раз не ошибись, — ответил Андрей. — А то тебе может показаться, что в этих краях все немцы — «свои». К первому встречному фрицу брататься полезешь.

— К тому идет, товарищ капитан, — виновато почесал затылок десантник.

— Для начала верни ему оружие и помоги снять сапог. Как менять повязку на ранах, тебя, надеюсь, учили? Вас интересовал поручик Мазовецкий, — обратился Беркут к младшему лейтенанту. — Позвольте отрекомендовать: он перед вами, во всем своём рыцарском величии.

— Рад видеть, рад видеть, — наклонился командир десантников, чтобы пожать руку сидящему польскому офицеру. — Как видите, в Москве о вас уже знают.

— Из каких таких источников? — улыбнулся поляк.

— Из «заслуживающих доверия», — объяснил вместо Колодного капитан Беркут.

— Слушай, Беркут, а тебя что, немцы «повысили» в чине? — прокряхтел Мазовецкий, чтобы не застонать, когда Гаёнок слишком рьяно взялся разувать его.

— Как ни странно, меня действительно повысили, поручик, но только не германцы, а свои, в Москве. Так что позвольте представиться: капитан Беркут.

— Езус-Мария! А я сижу! У вас там, в Красной армии, что — всех повышают через одно звание?! Впрочем, в любом случае ожидается хорошая офицерская попойка. А, капитан? Одного не пойму: почему вы целый взвод фрицев выпустили отсюда восвояси? До того немчура обнаглела, что гуляет здесь, как по Гитлерштрассе.

— Так это ты ввязался в драку с ними?

— Увидел, как они спускаются по тропе, словно стая гусей к водопою, и не удержался. Пока разобрались, кто и откуда, человек семь-восемь уложил. А потом прибегнул к излюбленному маневру одного доблестного лейтенанта — победный партизанский драп-марш.

— Я всего лишь повторял слова Крамарчука, — с грустью улыбнулся Беркут. — Был бы он здесь, мне бы казалось, что снова все в сборе. А то, что мы выпустили целый взвод, не приняв бой, это, конечно, досадно. Можно было развеять его по терновым кустикам, можно было, но…

К вечеру, используя жерди и доски из полуразвалившегося загона, Беркут с бойцами привели в божеский вид чабанскую землянку, где спокойно смогли разместиться пятеро парашютистов во главе со старшиной.

Рядом, в каменистой выработке, они присмотрели место для землянки, в которой могли бы жить Корбач, Арзамасцев и полька. Ну а штаб и «офицерскую келью», как назвал ее Мазовецкий, они оборудовали в двух соединенных между собой пещерах, метрах в двадцати от землянки-казармы. Подход к ним был прикрыт тремя огромными валунами, между которыми ощетинился частокол порыжевшего шиповника.

Беркут сразу же прикинул, что, расставив бойцов у этих валунов и на ребристой крыше «кельи», здесь можно продержаться столько, на сколько хватит патронов. Лучшего опорного пункта даже трудно себе представить.

Уверенность капитана в правильном выборе базы еще больше окрепла, когда, протиснувшись в проход между «кельей» и невысокой позеленевшей скалой, он оказался на маленьком — двоим не разойтись — карнизе, заканчивавшемся крутым, почти отвесным склоном, тоже поросшим в верхней части своей кустарником. Эта поросль скрывала карниз от глаз тех, кто мог оказаться у подножия стены (хотя подойти к подножию было непросто, ибо там, внизу, тоже виднелись остроконечные скалы, окаймлявшие каньон реки), и в то же время как бы подстраховывала каждого, кто решится пройти по нему.

Дойдя по карнизу до того места, где склон был менее крут — и по нему даже можно было спуститься на нижнюю террасу, — Андрей вдруг наткнулся на еще одну пещеру. Он обнаружил ее по тонкой, едва видимой в вечерних сумерках струйке дыма, вырывавшейся, как могло показаться, из расщелины. Это открытие было настолько неожиданным, что Беркут отпрянул за выступ и на какое-то время замер там, прислушиваясь, не раздадутся ли голоса.

Нет, ему не померещилось: действительно дым. Значит, где-то там, между камнями, должен быть вход в пещеру. Но кто ее обитатели? Все бойцы группы — в землянке или в «офицерской келье». Кроме них, на плато никто не появлялся. Разве что оставшийся здесь с довоенной поры монах-одиночка?! Бред. Как бы он выжил в этой пустоши? Да и парашютисты должны были заметить его.

Выхватив пистолет, капитан еще несколько минут выждал, но, не обнаружив никакого движения, никаких голосов, осторожно, прижимаясь спиной к стене, начал пробираться к выступающей, похожей на полуразрушенную крепостную башенку, скале, из-за которой и зарождалась эта струйка. Уже у камня он обратил внимание на странную, напоминающую миниатюрный кратер погасшего вулкана, вмятину и нависшую над ней огромную каменную плиту. А еще заметил, что находящийся рядом с вмятиной валун лежит на ребре. Используя такое положение, даже один сильный человек спокойно мог бы сдвинуть его и перегородить тропу.

— Эй, в келье! — негромко позвал он, прячась за выступ скалы, за которым чернел закопченный множеством костров, неширокий, готически заостренный кверху вход в пещеру. Беглого взгляда на него было достаточно, чтобы убедиться: подравняла его и подогнала «под готику» не природа, а топор камнетеса. — Вы слышите меня?! Оружие оставлять! Выходить по одному!

— А ты войди сюда! Можешь даже с оружием, — раздался в ответ хриплый архиерейский бас. — Сначала выброшу твое оружие, потом тебя. Никто и следов не сыщет.

«Во даёт! Совсем страх потерял, — улыбнулся про себя капитан. Еще не видя того, кто ему отвечал, не имея о нем ни малейшего представления, Андрей уже зауважал его. Храбрость и мужество Беркут ценил в любых, даже самых невероятных и опасных для него самого проявлениях. — Хилый монах так отвечать не станет».

— Я не понял: ты приглашаешь меня войти?! Или так и будешь сидеть у костра в одиночестве?!

— На кой черт ты мне нужен?! Я тебя не звал. Но если очень заинтересовался и не забоишься, — войди.

— Это другой разговор. А то мог бы обидеться и уйти. — Беркут оглянулся. Нет, никто из бойцов на тропе не появился. Да и вряд ли кто-нибудь из них заметил, куда он побрел.

Капитан уже вышел из-за выступа, когда в проходе вдруг появился рослый широкоплечий мужчина в выцветшем, но еще довольно исправном красноармейском обмундировании и в растоптанных румынских ботинках. Гимнастерка его была распахнута, и на груди серебрилось массивное распятие. На широком офицерском ремне висели две оттопыренные кобуры с пистолетами.

Незнакомец стоял, заградив своим огромным туловищем весь проход, положив руки на расстегнутые кобуры. Удлиненное, усеянное мелкими ранними морщинами лицо его было на удивление гладко выбрито, в то время как на голове возвышалась невероятно взлохмаченная копна черных как смоль волос. По виду этого человека трудно было определить, какой он национальности, в какой армии служит, или по крайней мере служил; чем занимался. К тому же вместо запаха водки или самогона от него исходил довольно приятный дух одеколона, которым он пользовался после бритья.

Несколько минут они, не скрывая любопытства, рассматривали друг друга с таким интересом, словно принадлежали к разным цивилизациям. Андрей и сам был богатырского телосложения, но, стоя рядом с этим человеком, почти физически ощущал силу его мышц, мощь всего тела.

— И что, вошел бы, не побоялся? — вызывающе мрачно спросил его этот Робинзон Лазорковой пустоши.

Беркут молча, с силой отстранил его и, чуть наклонившись, чтобы не зацепить головой ребристый свод, вошел внутрь пещеры, в которой, в хитром закутке, чтобы дым выходил не через вход, а через специальную щель-прорубь, чадил небольшой костер. Бегло осмотрев эту пещеру, капитан сразу же перешел в другую, более просторную, и с удивлением заметил еще один вход, только значительно меньший по размерам. Отшельник сам отвернул полог, которым он был завешан, и пещера сразу же тускло осветилась заревом вновь появившегося на горизонте заходящего солнца.

«А вот и покои монаха-отшельника!».

В пещере стоял низенький лежак, несколько пристроенных на камнях досок заменяли стол, а на стенке висели два немецких автомата, охотничье ружье с полным патронташем и бинокль. Кроме того, заглянув в полуразвалившийся ящик, капитан обнаружил там пять или шесть немецких гранат с длинными деревянными ручками.

— Я вижу, вы не очень-то полагаетесь на молитвы. Больше доверяете оружию.

— Мундир на тебе эсэсовский — это понятно, — хрипло ответил Отшельник (Громов решил так и называть его). — А вот кто ты на самом деле? Не Беркут ли? Капитан, или что-то в этом роде?

— Беркут. Точно. Откуда сведения, особенно о моем новом звании?

— Секрет имеется, — хрипло хохотнул Отшельник, садясь на лежак.

— А конкретнее?

— По челу гадаю, — не сдавался Отшельник.

— Ну-ну, гадай, гадай, монах-отшельник.

— Садись. Коль впустил тебя в пещеру, значит, бояться уже нечего. Хотел бы сбросить, сбросил бы у входа. Твоим парашютистам и в голову не пришло бы, что погиб от чьих-то рук. Сорвался — и все тут.

— Живешь скрытно. Парашютистам на глаза не показываешься, однако разговоры их подслушиваешь. Странно, Отшельник, странно…

— Пристыди меня, пристыди.

— Парашютисты обитают здесь вторую неделю. Однако о тебе не говорили ни слова. Почему? До сих пор не заметили присутствия постороннего человека? Это уже опасно.

— Посторонние они здесь. Немцев тоже они накличут. Вывел бы ты их отсюда, капитан. Встречать я тебя не встречал, но слышать приходилось. До сих пор ты партизанил в лесах, в пустошь нога твоя не ступала. А я к ней привык. Летовать здесь было неплохо.

— Прогоняешь? — холодно улыбнулся Беркут. — Негостеприимный ты человек. Ну да Бог тебя простит. «Летовал», говоришь, здесь. Но ведь зимовать вроде бы не собираешься?

— До морозов — здесь, в морозы — у добрых людей. Ранней весной, если доживу, снова сюда.

— Просто для того, чтобы отсидеться? В глуши, в одиночку?

— А мне отряд ни к чему.

— Божественно. Только что-то я о таком партизане-одиночке, храбром мстителе, в этих краях не слышал. Или, может, партизанишь как-то так, слишком скрытно? — язвительно уточнил капитан.

— Скрытно, Беркут, скрытно. Плевать я хотел на вашу партизанщину. Желаете мараться в этой вселенской бойне, — ваше личное дело. Я, чтоб ты знал, сохраняю нейтралитет.

— Не понял? — строго переспросил Беркут. — Объясни-ка мне, темному армейскому офицеру, что значит «нейтралитет» и как ты собираешься придерживаться его, сидя здесь, на скале, посреди оккупированной земли, нашпигованной немцами, румынами, полицаями и прочими союзниками-пособниками?

— А так вот и собираюсь: молча, в терпении и молитвах.

— Неясно выражаешься, рядовой. Форму красноармейскую ты пока что не снял. Капитуляции тоже не было.

— А зачем ее снимать? Удобная, прочная, к оружию и к житью солдатскому приспособленная. Без нее в этих божьих пустошах не обойтись. Еще и комплект в запасе имеется, вместе с портянками и котелками. Как у порядочного ротного старшины.

Отшельник поднялся, перешел в соседнюю пещеру и через некоторое время вернулся оттуда с котелком какой-то кипящей жидкости. При этом Беркут с удивлением увидел, что хомуток котелка он держит голой рукой. Только поставив его на стол, Орест нашел какую-то тряпицу, снова подхватил его и, отцедив воду, высыпал сварившуюся в нем картошку в мундире прямо на доски. Сюда же он выложил добытые откуда-то из-под лежака лук, соль, полбуханки черствого ржаного хлеба и пару плиток немецкого шоколада.

— Хлебом-луком тебя, понятное дело, обеспечивает некая сердобольная молодка. А галеты, оружие? Трофей? Значит, все-таки воюешь понемногу?

— Граблю их, фрицев, по правде говоря. Человек десять обозников на тот свет откомандировал — что было, то было. Так что кое-какие припасы имеются. Но ведь грабить этих мародеров, скажу тебе, не грех. А во всем остальном — плевать мне на вашу войну. Хоть перережьте друг друга. Я свое отвоевал.

— Ну, ты, парень, ещё тот наглец.

Отшельник снял висевшую на гвозде немецкую флягу, отвинтил колпачок, поболтал и блаженно улыбнулся:

— То ли коньяк, то ли ром ихний… Дерьмо дерьмом, и привкус клоповый… но запах для дури имеется. При всей своей жадности, парой глотков могу угостить.

Когда Отшельник разливал коньяк в изогнутые алюминиевые кружки, Беркут обратил внимание, что одна из них под самым верхом была разворочена пулей или осколком. А ещё успел заметить, что инициалы на ней нацарапаны славянскими буквами.

«Возле убитых красноармейцев подобрал, — с неприязнью подумал он, глядя на довольно холеное лицо Отшельника. — Шкура мародерская».

— Где и когда ты дезертировал? — прямо спросил он, не притрагиваясь к своей кружке.

— И, если я действительно дезертировал, то пить со мной ты уже не станешь, так, что ли?

«Если дезертировал — мы будем судить тебя, — мысленно ответил Андрей, не сводя взгляда с Отшельника. — Сейчас, здесь, в тылу врага. Перед строем солдат, которых ты своим "нейтралитетом" ежедневно предаешь».

Андрей мог бы высказать ему все это и вслух. Но многие месяцы, проведенные в тылу врага — встречи с людьми, судьбы которых не укладывались ни в какие известные ему довоенные рамки бытия, опыт общения со многими заблудшими, оказавшимися, кто в добровольном плену, кто в полицаях, а кто в подвале у христоподаянной сельской тетки, — приучили его к терпению и дипломатичности. Тем более что он понимал: когда руки лежат на оружии, горячиться не стоит.

— Просто я хочу знать, с кем имею дело.

— Так вот же я весь перед тобой, — радушно развел руками, в каждой из которых подрагивали кружки с коньком, Отшельник. — И все тут со мной ясно. А выпьешь — ещё больше прояснится.

— Человек ты, вижу, не из трусливых, поэтому скажи честно и прямо. Чтобы не приходилось наводить о тебе справки через местных молодок. Я этого, как ты уже понял, не терплю.

— Да плевать мне на твои справки, новоиспеченный капитан. «Новоиспеченный», — отметил про себя Беркут. Значит, информация самая свежая. Однако тон, которым Отшельник произнес эти слова, нисколько не смутил его. Приходилось слышать и не такое. — И вообще, можешь идти к чертям вместе со своими зачиханными парашютистами. Увидим, долго ли они здесь навоюют.

— Ты сказал, что знаешь, как партизанили ребята из моего отряда. Почему считаешь, что парашютисты будут сражаться хуже их? И вообще, умерь свой пыл. Я пришел, чтобы поговорить с тобой по-человечески. Вот и веди себя соответственно. Тем более что лицо твое мне почему-то кажется очень знакомым.

— Того и гляди, брататься начнем.

— И фигура у тебя приметная. Где-то я видел тебя, Отшельник, где-то видел… — уже совсем умиротворенно повторил Беркут. — Может, на Днестре? Там, на Днестре, были доты. Я был комендантом одного из них, 120‑го, «Беркута».

Отшельник чокнулся кружкой о кружку Беркута, выпил и, не приглашая капитана последовать его примеру, принялся за еду. Андрей тоже отпил.

— Да, что-то не очень крепкое твое питье, и действительно с каким-то клоповьим привкусом.

Он взял самую маленькую картошину, очистил, съел и поблагодарил за угощение. Тем временем Отшельник сосредоточенно жевал, всем своим поведением демонстрируя полное безразличие к тому, что делает и говорит этот непрошеный гость.

— Мои ребята тоже готовят ужин. Картошки нет, зато есть тушенка и немного крупы. Несколько глотков водки найдется. Словом, приглашаю… Кстати, как тебя кличут, а то я все Отшельник да Отшельник…

— Может, тебе еще и красноармейскую книжку предъявить, а, капитан?

— Вот уж не подумал бы, что такой волевой человек, как ты, способен на дезертирство, — поднялся Беркут и, уже выходя из пещеры, добавил: — Презираю дезертирство. В каком бы виде и по какой причине оно бы ни проявлялось. И сними красноармейскую форму. Она предназначена для солдат, а не для благочестивых монахов.

Когда, провожая, Отшельник шел за ним к выходу, Беркут ежесекундно ждал удара в спину. Точно такое же ощущение опасности не оставляло его, когда, пробираясь по тропке к лагерю, капитан еще какое-то время ощущал у себя на затылке дыхание этого неприветливого и глубоко неприятного ему сейчас человека.

— За те две недели, которые вы провели здесь, на Лазорковой пустоши, посторонние вблизи лагеря не появлялись? — спросил он Колодного, вернувшись в командирскую пещеру, где уже был «накрыт стол».

— Не замечено. Правда, боец Горелый, дежуривший в первую ночь, клялся, что видел здесь, у скалы, тень монаха.

— Почему он решил, что именно монаха?

— Очень похожего на того, что венчает гору Черный Монах. Посмеялись, конечно. Однако на всякий случай по призракам я приказал не стрелять. А то ведь сдуру распугают. А где вы пропадали, капитан? Никто не мог понять, куда вы исчезли.

— Призрака проведывал, — отшутился Беркут. — Того самого… Передай бойцам: часовой постоянно должен нести службу здесь, у камней, чтобы контролировать подходы и к землянке, и к нашим пещерам. И постоянно находиться в засаде. Никаких хождений. Смену производить через два часа и как можно скрытее.

— Но сюда есть лишь один подход… со стороны землянки, — удивленно возразил младший лейтенант.

— Плохо изучили местность, командир. Здесь карт не существует. Все пространство вокруг базы, в радиусе нескольких километров, нужно разведать так, чтобы бойцы знали каждую норку, каждый камень, с каждым деревцем здоровались. Иначе нам здесь не продержаться.

Уже лежа на грубо сбитом лежаке, Беркут снова вспомнил лицо Отшельника. Этот высокий морщинистый лоб… крупный, коричневатый, словно обожженный подбородок… огромные, тоже коричневые руки. Громадная, как у циркового борца, грудь… И крест. «Нет, креста, пожалуй, не было. Не было тогда этого распятия у него, не было… Постой-постой, когда не было? Где же я, черт побери, видел этого человека?!»

Все попытки отвлечься от загадки Отшельника и уснуть заканчивались еще более обостренным ощущением бессонницы. Если он и забывал на несколько минут об этом странном человеке, то лишь для того, чтобы вспомнить о ребятах, которых он оставил на Стародумном хуторе. Как они там?

Уходя, он обещал вернуться через трое суток. Срок истекал на рассвете, но завтра он должен быть здесь, чтобы снова выйти на связь с Украинским штабом партизанского движения. Значит, на хутор сможет попасть лишь послезавтра. Не запаникуют ли? Иногда Беркут ловил себя на том, что думает об этих троих, как о брошенных на произвол судьбы детях.

«Распятие?! — вдруг снова вернулся он к мысли об Отшельнике. — Постой-постой. Неужели тогда, у распятия?… Да нет, не может быть! Этого просто не может быть!» — сказал себе уже решительнее и, поднявшись с лежака — он лежал не раздевшись, — вышел из пещеры.

Луна стала багрово-красной, словно восходящее солнце перед бурей. Тени — причудливыми и несоразмерными никаким реальным представлениям о предметах. Вершина Черного Монаха освещалась багровыми бликами так, словно стоящий на ней «монах» взошел на костер инквизиции, искупая этим восхождением все грехи и греховные помыслы некогда существовавшей здесь монашьей братии.

«Но если всё же допустить, что Отшельник и есть тот самый солдат из лагеря военнопленных?… Да что тут допускать? Он действительно "тот самый"! В конце концов, этот человек так и запомнился тебе: между виселицей и распятием. Но если действительно он, тогда… это совершенно меняет дело. И мое отношение к Отшельнику — тоже».

Беркут присел на камень, закурил, посмотрел на окровавленную луну, подливавшую огненные струи в каменный костер, разведенный для «монаха», и попробовал еще раз вспомнить того пленного солдата… Как он выглядел? Очень похожим на Отшельника. Очень. Значит, это и был Отшельник. Он сидел тогда на помосте виселицы и маленьким острым топориком (до стамески дело еще не дошло) вытесывал голову Христа. Беркут даже запомнил, что на ней уже вырисовывалось некое подобие тернового венка. Нет, случайным такое разительное сходство между тем «пленным скульптором» и Отшельником быть не может.

…Беркут готовил тогда нападение на лагерь военнопленных. Со дня появления этого замысла Иванюк уверял его, что он пока неосуществим: слишком сильная охрана, прожектора, пулеметы… Да и сам лагерь находится на возвышенности. С трех сторон — каменная стена, с четвертой — бревенчатая ограда и наполненный водой ров, подступы к которому преграждала колючая проволока.

Еще не побывав у лагеря, Андрей мысленно разработал несколько вариантов совместного рейда на него силами всех трех отрядов. Лагерь этот немцы разместили в переоборудованной и укрепленной территории МТС. Однако находящийся неподалеку базар, на который жители окрестных сел по традиции собирались по субботам и воскресеньям, почему-то не перенесли. И лейтенант предполагал, что какое-то количество партизан могло бы сосредоточиться на базаре, чтобы потом, дождавшись, когда люди начнут расходиться, прямо днем ударить по лагерю. Их атака стала бы сигналом для восстания военнопленных.

Был и другой вариант: освободить колонну военнопленных, которых немцы каждый день гоняют на работу в местный карьер, быстро вооружить их и вместе с ними напасть на лагерь. Или же увести в лес, а по лагерю ударить ночью.

Еще не решив, на каком именно плане остановиться, Беркут уже несколько раз осматривал лагерь издали, в бинокль. С помощью захваченного в плен охранника и двух бежавших узников Андрей составил подробный его план. А в конце августа, в базарный день, решил рискнуть — побывать возле самого лагеря, чтобы лучше изучить местность.

К базару они с Мазовецким подъехали на машине… «Господи, я ведь совсем забыл о Мазовецком!… — ухватился за это воспоминание Беркут. — Он-то ведь тоже должен помнить того солдата. Впрочем, к виселице поручик не приближался. Держался чуть поодаль, чтобы в случае чего прикрыть отход командира к ожидавшей их в одном из дворов машине, за рулем которой сидел Колар. Словом, Мазовецкий способен все прояснить… Утром нужно будет расспросить его. А может, разбудить прямо сейчас? Да нет, пусть отдыхает».

Итак, они подъехали тогда с Мазовецким. Немцы наверняка убрали бы этот базар подальше от глаз, но лагерь рассматривался как временный. Поговаривали, что к зиме его должны были ликвидировать. Именно эти слухи о ликвидации — охранник подтвердил их — как раз и заставляли Беркута торопиться.

В мундире обер-лейтенанта вермахта он прошелся неподалеку от лагеря, поговорил с двумя солдатами охраны, получившими увольнительные в поселок, и убедился, что штурмовать эту крепость-тюрьму действительно будет очень трудно. И что при любом варианте нападения здесь придется потерять почти всю штурмовую группу. Да и пленных тоже поляжет сотни. Но в таком случае имел ли он вообще право решаться на эту операцию, провоцировать самую настоящую бойню?

До поездки в поселок над этим, моральным, аспектом операции он как-то не задумывался. Все казалось изначально ясным и праведным: если в лагере томятся пленные, значит, их нужно освободить. При этом как можно меньше потерять партизан. Ну а сколько погибнет пленных, — значения вроде бы не имело. В конечном итоге все они обречены. Но все ли? Имеет ли он право ставить эти несколько тысяч людей на грань гибели? Не слишком ли безрассудной окажется эта благая операция?

Базар выдался шумным. Людей собралось немало. И многие старались подойти поближе к тому концу его, где еще расточала запах свежей древесины недавно сооруженная виселица. Нет, в тот день на ней еще никого не казнили, и все же у помоста ее происходило нечто такое, что очень привлекало внимание людей. Но что именно? Уже пора было уезжать, однако Андрей все же решил узнать, в чем дело. Тем более что именно в ту сторону выходили боковые ворота лагеря, названные «воротами в рай», — через них выводили тех, кого должны были казнить за речушкой, у стены старого кладбища.

То, что Беркут увидел там, поразило его. На помосте виселицы сидел красноармеец и что-то вытесывал топором.

— Эй, ефрейтор, что делает этот русский? — спросил он одного из двух немцев, охранявших пленного.

— Голову Иисуса Христа, господин обер-лейтенант, — охотно объяснил конвоир. — Вон, видите? — он показал на высокое деревянное распятие, стоявшее почти рядом с виселицей, у входа на кладбище. — Осколком то ли снаряда, то ли бомбы ему раскроило голову. Давно, еще в июле сорок первого. Так бы он, Господи прости, и стоял обезглавленным до конца войны. Но вчера, когда этот плотник и еще двое русских пленных завершали сооружение местного шедевра архитектуры, — показал на виселицу с болтавшимися на ветру тремя петлями, — неожиданно нагрянул какой-то гауптштурмфюрер СС, очевидно, из гестапо или СД. Наверное, инспектировал лагерь.

— Его фамилия Штубер? Гауптштурмфюрер Штубер?

— Не могу знать, господин обер-лейтенант. Вам лучше спросить у коменданта лагеря. Гауптштурмфюрера заинтересовало это сооружение, и несколько минут он наблюдал, как пленные возводят его. Все трое — из местных, и все отличные плотники. Среди украинцев, как ни странно, встречаются неплохие мастера. Поверьте, я знаю в этом толк.

— Это действительно «странно», — иронично поддержал его Беркут. — На Украине, где столько лесов, — и вдруг такие мастера! Просто диву даешься, когда смотришь на их деревянные церкви и на то, как они украшают свои дома. Только при чем здесь Иисус Христос?

— Гауптштурмфюреру очень не понравилось, что он остался в таком виде. Он так и сказал: «Сын Божий имеет право потерять все, что угодно, кроме головы. К тому же Христос должен видеть, как на этой виселице карают людей, предавших его веру». И приказал этому верзиле (он действительно самый лучший из мастеров): «Ты сотворил эту виселицу, тебе сотворять и голову Христа. Пусть Иисус любуется твоим творением и благословляет каждого, кто будет начинать на нем свой путь в обитель Божью. Семь дней тебе хватит?».

— Понятно, библейские семь дней, — заметил Беркут.

— На что этот дикарь ответил: «Если Господь Бог за семь дней сумел сотворить всю Вселенную, то уж я, раб, голову ученику его как-нибудь и за три дня пристрою. Трудно приходится народу, когда его святые оказываются безголовыми». Я думал, что, услышав такой ответ, эсэсовец тотчас же пристрелит его.

— Однако гауптштурмфюрер воспринял слова пленного философски, — кивал лейтенант, все больше утверждаясь во мнении, что речь идет о Штубере.

— Вы правы: он и в самом деле совершенно спокойно сказал: «Ну что ж, за три, так за три… Только знай: за сколько дней сотворишь, столько тебе и жить. Как только пристроишь эту голову — сразу на виселицу. Такова традиция: первым нужно казнить мастера-творца. Но если вздумаешь волынить и не уложишься даже в две недели, а это последний срок, — прикажу распять на этом же "распятии". Как еретика-богохульника».

— И сколько же дней он работает?

— Второй, господин обер-лейтенант. Очень торопится. Думаю, дня через три закончит. На его месте я бы так не торопился.

— А вы уверены, что он понял смысл поставленного гауптштурмфюрером условия?

— Тот сам перевел ему это на русский. Кстати, оказалось, что этот эсэсовец хорошо владеет их языком. Хотя начинал разговор через лагерного переводчика.

Пленный стоял на коленях и старательно вытесывал голову, на которой действительно вырисовывалось уже нечто похожее на терновый венок. Ефрейтор был прав: пленный работал быстро и как-то слишком уж воодушевленно, словно увлекшийся замыслом скульптор-раб, верящий, что, создав свое творение, он наконец получит долгожданную свободу. Рядом с ним лежали набор стамесок и два молотка, и Беркут понял, что уже сегодня после полудня мастеровой начнет работать ими, а завтра или послезавтра голова будет водружена на распятие.

По пояс оголенный, пленник и в самом деле напоминал раба-великана, и Беркута поражала покорность, с которой он выполнял приказ своего палача, — покорность, старательность и непонятная ему, Беркуту, обреченность. Пленный работал так увлеченно, что совершенно не интересовался ни его разговором с ефрейтором, ни самим появлением здесь незнакомого обер-лейтенанта и, как показалось Андрею, вообще не следил за ситуацией, не пытался выбрать момент для побега и даже не помышлял о нем. Хотя не был ни связан по ногам, ни ранен. А рядом — базар, дворы, кладбище, за ним — лес… Нет, покорность и старательность этого пленного были непостижимы для Андрея.

— Слушай, ты, русский, — на ломаном русском обратился он к «рабу-скульптору». — Ты что, действительно когда-то занимался скульптурой? Или это твоя первая работа? Отвечай, когда тебя спрашивает офицер!

— Первая, — ответил тот, не отрываясь от работы.

— Почему же ты взялся за нее?

— Потому что распятие это вытесал мой дед. Еще в молодости. И тоже ничего больше не вытесывал: ни до Иисуса, ни после него.

— Что, так было на самом деле? Это распятие — работа твоего деда?

— Чья же еще? Кто в этих краях был мастеровитее?

— Тогда это многое проясняет. Но знаешь ли ты, что тебя ждет, когда кончишь эту работу?

— Не мешал бы ты… — сурово ответил пленный, поиграв на весу топором. — Видишь же: под петлей сижу. А когда человек уже под петлей, а в руке у него топор…

— И все-таки не советовал бы тебе спешить, — сказал Беркут, чуть пригасив голос. — У тебя в запасе еще десять дней. За десять дней многое может случиться. Разве ты не понял, что тебе «наобещал» тот эсэсовец?

— Мне на израненного Христа смотреть больно. Дед его из дуба вытесал, думал, будет вечным. А теперь что ж? Негоже распятому Христу без тернового венца быть, негоже…

Беркут еще раз осмотрелся вокруг. На небольшой площади возле виселицы — двое часовых. Чуть поодаль — забредший сюда полицейский патруль: стоят, любуются виселицей и на пленного поглядывают… В ста метрах — забор лагеря и пулеметчик на вышке. Но главная трудность не в этом. Как убедить пленного, что ты свой, если он и головы не поднимает?

— Ну что ж, солдат, — сказал он на прощанье, — у каждого свой крест и своя Голгофа. А люди, готовые распять нас, всегда найдутся.

Открыв глаза, Беркут увидел перед собой Отшельника. Тот стоял, опершись на ствол немецкого ручного пулемета, рядом с прикладом которого чернела колодка с лентой. Какое-то время капитан смотрел на него, не понимая, что произошло. Не похоже было, чтобы Отшельник угрожал, однако мрачная фигура его как бы нависла над Андреем, а потому в самом очертании ее чудилось нечто мистически грозное и непонятное.

— Что случилось? — негромко, но строго спросил Андрей. Он заснул, сидя на камне, привалившись спиной к скале, и теперь не мог понять, что сейчас: вечер, ночь, утро? Ни солнца, ни луны. Перед ним — каменистая гряда, все пространство справа от него — в фиолетовой дымке. — Я спрашиваю: что случилось? Почему вы здесь? Где часовой?

— За камнями твой часовой, капитан, там, где ты его поставил, — негромко ответил Отшельник. — Да не пугайся: ни тебя, ни солдатиков твоих не трону. Забыл сказать: сегодня я побывал в селе, в Горелом. Туда набилось около батальона немцев. Один мужик поведал мне, что с ними машина — из тех, которые радиостанции вынюхивают. Видеть я ее не видел, но этот мужик немного смыслит в радио. Не думаю, чтобы он ошибался.

— Решил попугать нас? Авось уберемся? — Беркут поднялся, поежился, не столько от холода, сколько от сырости, и взглянул на вход в пещеру. Колодный и Мазовецкий спали. Часового не слышно.

«При такой охране в одну чудную ночь нас здесь просто-напросто вырежут, — мысленно вспылил Беркут. — Сонных. Как когда-то афганские повстанцы вырезали английский экспедиционный корпус».

— Мое дело предупредить. Если уж немчура подтянула такую машину, то рацию вашу она обязательно вынюхает. Вот и подумай: может, сегодня утром твоему радисту не стоит садиться за свою «пипикалку»? И еще… Ты предупредил десантников, что я тоже бытую здесь?

— Не успел. Уснул, как видишь… размышляя над нашим с тобой разговором.

— Предупреди. А то придется снять кого-то из них. Он ведь сдуру и пальнуть может. Пулемет этот возьми себе. У меня в закутке «дегтярь» сохранился, при двух дисках.

— Подожди, — остановил его Беркут, видя, что, прислонив пулемет к камню, Отшельник повернулся, чтобы уйти. — Давай поговорим. Как твоя фамилия? Звание?

— Это еще зачем? Я тебе больше не солдат. И чинов у меня нет. Ты меня уже как-нибудь прозвал, про себя?

— Прозвал, конечно. «Отшельником». Как тебя еще назовешь?

— Я думал, «монахом». Или «странником», «дезертиром»… Но если «отшельником» решил, — так и называй. Только звания у меня больше нет. Я — не солдат. Сам себя демобилизовал.

Беркут недовольно покряхтел, однако промолчал. «Сам себя демобилизовал!» Он вспомнил, как в 41‑м, когда ему впервые попался на глаза такой вот «самодемобилизованный», сразу же схватился за пистолет, и лишь деликатное вмешательство Крамарчука спасло «самодемобилизованного» от его пули. К счастью, спасло. Потом этот красноармеец, по фамилии Готванюк, стал хорошим бойцом его группы — «группы Беркута». И погиб по-солдатски, в бою.

С тех пор перед Беркутом прошли сотни людей, которым казалось, что эту страшную войну можно просто-напросто пересидеть. Но только казалось. Вряд ли хотя бы одному из них это удастся. Однако за пистолет он никогда больше не хватался.

— Пулемет добыл только сегодня?

— Что? — вздрогнул Отшельник. — Пулемет? Добывать в селе? Чтобы из-за этой железки фашисты потом все село в яму закровавили? Это только вы, горе-вояки, можете так воевать. Лишь бы трупов побольше.

— Мог бы ответить и короче, — вплотную подступил к нему Беркут. — Например, что этот пулемет был спрятан у тебя внизу, в тайнике. И ты прихватил его, чтобы подарить нам. — Капитан вызывающе смерил его взглядом и, перехватив пулемет за ствол, прислонил к камню.

— Может, и подарю, если ты мне понравишься, капитан.

— А что касается того, что ты уже не солдат, то, насколько я помню, приказа о демобилизации всех оказавшихся в окружении не было. Я уже говорил тебе: в отряд наш ты можешь не идти, насильно не загоняю. Но помни: по существу, мы — подразделение армии. И в этом твой шанс. Ибо может случиться так, что все вокруг будут радоваться освобождению, а тебе придется предстать перед военно-полевым судом. Вместе с кучкой каких-нибудь вонючих полицаев. Если тебя это устраивает, можешь и дальше покрываться плесенью в своей пещере.

— Товарищ капитан, — вдруг послышался из-за гряды негромкий оклик Копаня. — С кем это вы?

— С тем, кого вы, часовой Копань, прозевали. Не отвлекайтесь, несите службу.

— Как это «прозевал»? — изумленно переспросил Копань. — Никого здесь не было. Я бы слышал. — Он хотел молвить еще что-то, однако, увидев перед собой незнакомого громилу, покаянно охнул и окончательно стушевался. — Но если вы так приказываете, товарищ капитан, то есть не отвлекаться!…

— Слушай, Отшельник, по ту сторону гряды, за твоей пещерой, кажется, существует удобный спуск? Не скрывай, сейчас это очень важно.

— Спуститься вообще-то можно, — нехотя ответил монах, слегка помедлив.

— Даже с рацией?

— А что ей будет? Нормальный спуск. Только с небольшим секретом. И потому снизу, из леса, найти дорогу сюда трудно.

— Тогда проведи нас. Благодаря тебе мы сэкономим на дороге часа полтора. В бою можешь не участвовать — это твое дело. Ну а мы попробуем выманить немцев из деревни. Удобное место для засады знаешь?

— Знаю. И назад приведу.

— Часовой! — негромко позвал Андрей.

— Я!

— Поднять людей. Только без лишнего шума. Сначала разбуди офицеров. — Они с Колодным договорились, что как только группа обрастет людьми, Мазовецкому поручат командовать взводом. А пока условились считать поручика Мазовецкого старшим лейтенантом Красной армии. Поскольку Мазовецкий никогда не упускал случая напомнить, что он тоже офицер, эта условность была ему приятной. — Построение здесь, у пещер.

Часовой побежал выполнять приказание, и они снова остались вдвоем.

Отшельник молчал. Беркут взял пулемет, осмотрел его, насколько позволяла видимость, даже принюхался: да, затвор пахнет смазкой. Сохранял, значит. Для чего, если солдатом себя уже не считает?

— Ты говорил о засаде… Есть там одна балка. В селе ее Кремниевой называют. Это такое ущелье…

— Ущелье — это уже хорошо. Обещаю, что в самом твоем селе ни одного немца мы не тронем. Кстати, ущелье… Оно между селом и этой пустошью?

— Нет, чуть дальше, поближе к Чиглинскому лесу. А этот, под скалой, называют Гробовским. И дорога возле Чиглинского проходит. Так что немцы могут попереться туда на машинах.

— Ясно. Остальное выясним на местности.

Через несколько минут все бойцы уже стояли в строю. Старший лейтенант Мазовецкий, младший лейтенант Колодный, старшина Кравцов, младший сержант Горелый, ефрейтор Низовой, рядовой Копань, рядовой Гаёнок. Последним стоял рядовой Задунаев. Но пока без рации.

Беркут осматривал их при свете луны дольше, чем следовало бы. Наконец-то перед ним стоит армейское подразделение. Впервые после долгих месяцев борьбы в тылу врага он снова ставит боевую задачу бойцам Красной армии. Казалось бы, какая разница: партизаны или парашютисты из кадровой части? И все-таки Беркут ощущал то особое волнение, которое в свое время ощутил разве что тогда, когда после училища впервые построил гарнизон дота. Еще того, на Буге. Как же убийственно давно это было!

«…Сюда бы еще Крамарчука, — вздохнул он. — И было бы совсем как построение в доте "Беркут". Ну да, не хватало только этих твоих сантиментов, — язвительно усмирил себя Андрей. — И слезливой речи».

— Сегодня мы приступаем к регулярным боевым действиям в тылу врага. С этой минуты вы должны забыть, что вас высадили в тылу врага, что вы преследуемы, а значит, постоянно нужно скрываться, избегая стычек с противником. Отныне мы не будем со страхом ожидать, пока нас выявят каратели. Наоборот, сами будем выявлять и уничтожать противника, даже там, где ему и в голову не приходит ждать нас.

— Да, пора уже браться за него, — одобрительно проворчал Гаёнок, — а то застоялись мы, как молодые жеребцы на коновязи.

Однако старшина «цыкнул» на него, заставив умолкнуть.

— И еще одно: если в бою нет особого приказа, действуйте самостоятельно. Учитесь маневрировать, вовремя менять позицию, использовать любое трофейное оружие. С завтрашнего дня мы начнем ежедневные специальные тренировки. Вы будете учиться владеть всеми видами оружия и приемами ближнего боя, снимать часовых, маскироваться. Основы такой науки вы уже, очевидно, получили при подготовке к десанту. Но я знаю, что это был сокращенный, ускоренный курс.

Теперь уже строй устало, сонно молчал. Врага бить надо, это понятно. Однако бойцы все еще не понимали, зачем Беркут поднял их сейчас, в половине третьего ночи, когда за десятки километров вокруг — ни одного фрица. Неужели только для того, чтобы сказать то, что он только что сказал?

— Этого человека, — кивнул он в сторону стоящего под скалой проводника — мы будем называть так, как ему нравится, — «отшельником». По тропе, которую он укажет, мы спустимся сейчас в лес и пройдем к окрестностям села Горелое. Как стало известно, немцы засекли нашу радиостанцию и подтянули к этому селу около двух рот. На автомашинах.

— Откуда известно, что уже засекли? — недоверчиво и в то же время встревоженно поинтересовался радист.

— Судя по описанию, данному Отшельником, одна из машин — радиолокационная. По всей вероятности, гитлеровцы перехватывают наши радиограммы и, конечно, получили приказ уничтожить группу. Рядовой Задунаев, возьмете рацию и пойдете вместе с группой. Сегодня вам придется поработать особенно много. Но уже в лесу, недалеко от села. Передавать можно любой текст. Вплоть до сообщения о взятии Берлина войсками Абиссинии. Ну а мы поможем немцам, проведем их прямо к вам, к рации. Чтобы не заблудились. Детали обсудим на месте.

— Таки прав ты был, Гаёнок: засиделись мы в этих райских кустиках, — подал голос старшина. — А пахать есть где.

— Да, этот соскучиться не даст, — поддержал его Копань.

Дождавшись радиста с рацией, они вышли на «монашью тропу», ведущую к пещерам Отшельника.

— Только я-то здесь при чем? — проворчал Задунаев. — Я не должен ходить на боевые операции. И вообще, мне как радисту нужно обеспечить безопасность, условия для работы и нормальный отдых. Иначе я не смогу работать.

— Ну да? — хмыкнул кто-то. — Главное — «нормальный отдых». Все претензии к фюреру.

— Группа действительно должна гарантировать мою безопасность, — добавил радист уже более громко, чтобы мог слышать Беркут. — Потому что если рация окажется у фашистов, кое-кому потом не поздоровится.

«Вот как?! — отметил про себя Беркут. Уже первые контакты с этим франтоватым, интеллигентного вида солдатом насторожили его. Андрею показалось, что этот человек слишком рьяно старается подчеркнуть свое особое положение в группе. "Радист — что святой, — вспомнил он слова младшего лейтенанта. — Какого тебе нарисуют, на такого и молись". В этой не очень веселой командирской байке, очевидно, и кроется разгадка поведения Задунаева. — Ладно, разберемся. После операции».

— Старшина, — негромко приказал он Кравцову, идущему замыкающим. — Следите, чтобы во время перехода группой соблюдалась строжайшая тишина и максимальная скрытность.

Тайная тропа Отшельника пролегала по довольно глубокой, прикрытой скальными карнизами расщелине — то ли по руслу высохшего ручья-водопада, то ли по старому ливневому стоку.

Сам Отшельник первым спустился к выступу, венчающему наиболее крутой участок тропы, и привязал к сосне припасенную им веревку. Придерживаясь за нее, группа с двумя пулеметами и рацией достигла этого выступа без особых приключений. А дальше, пройдя каменным лабиринтом метров сто влево по склону, наткнулась на еще одну расщелину, которая как бы подрезала склон, устремляясь к скалистому поросшему ельником берегу речки.

Как только они, перескакивая с камня на камень, преодолели эту речушку, Беркут оглянулся. Освещенные лунным сиянием склоны вершин представали перед ним, словно фантастическое видение. Все в их облике было неестественным, загадочным и недоступным.

— Интересно, днем они смотрятся отсюда так же угрюмо? — тихо спросил он идущего впереди Отшельника.

— Одичавшая земля. Никому и в голову не придет искать здесь путь к вершине. Даже самоубийце. А взойти, как видишь, можно, и путь этот, если учесть, что до Крестной тропы, по которой вы все поднялись на пустошь, нужно обходить по бездорожью почти девять километров, — не такой уж трудный.

— Жаль, что раньше я не знал, что собой представляет эта пустошь. Слышать слышал, но бывать в этих местах не приходилось.

— Еще насмотришься на нее. Ты везучий, на твой век хватит. И находишься по этим чертовым камням, и навоюешься.

— Когда вернемся — поговорим, есть о чем.

— Да, по-моему, обо всем уже поговорили. Я тебе дорогу показал? Показал. Ну и скажи спасибо. Еще немного проведу, вон до того холма, а дальше воюй, как знаешь. Только уже без меня.

Поднявшись на холм, бойцы несколько минут с одинаковым интересом всматривались и в околицу села, выдававшую себя очертаниями крыш в двух километрах отсюда, и в первые, розоватые блики рассвета, и в мрачную зубчатую стену Лазорковой пустоши, казавшейся неприступной и, конечно же, необитаемой.

— Радиста лучше всего усадить на склоне этой «звонарни», — посоветовал Отшельник, взойдя на холм последним. — Тогда немцы остановят машину сразу за ущельем и попрут по редколесью окружать партизан. Даже подкрепления не попросят. А засаду здесь можно организовать великолепную. Радисту тоже отходить удобно.

— Кажется, ты не хотел встревать в бой? — сказал Беркут. — Вот и останешься с ним.

— Не останусь. Буду ждать за ручьем. На тропе, между камнями. Кто вернется, того и проведу, — угрюмо, но довольно решительно ответил Отшельник. После чего положил у ног Беркута немецкий пулемет, потом снял с плеча автомат и, поигрывая им, словно игрушкой, начал спускаться с холма той же тропой, которой привел их сюда. Впрочем, метрах в тридцати от холма тропка сворачивала вправо, и дальше Задунаев уже сам должен был находить путь к вершине.

— Что значит — ты будешь ждать нас там? — взорвался Колодный. — Тебе же приказано! С тобой говорит капитан.

— Угомони его, Беркут, а то я и прибить его могу ненароком, — проворчал Отшельник, не оглядываясь. — А ты, радист, если заблудишься, ориентируйся вон на тот коричневый выступ на скале. Тропа начинается влево от него. Там и буду ждать тебя.

— Откуда взялся этот фрукт? — раздраженно спросил младший лейтенант, рассчитывая именно на то, чтобы Отшельник обязательно услышал его. — Где вы откопали такого, капитан?

— Здесь ещё и не такие случаются.

— Скажу прямо: лично мне он не нравится. Как и весь организованный им утренний променад.

— Он затем и привел нас сюда, чтобы фрицам красиво подставить, — мрачно поддержал его стоявший рядом радист.

— Не исключено, — спокойно заметил Андрей. — Мы — в тылу врага. Здесь нужно быть готовым ко всему. Но пока что продолжаем операцию. Строго и точно выполнять любой мой приказ. Это требование жесткое и безусловное. Задунаев, остаетесь на этом склоне холма. Разворачивайте рацию и немедленно выходите в эфир.

— Один?

— Не понял?

— Я спрашиваю: остаюсь один? Без боевого охранения?

— Без.

— Товарищ младший лейтенант, но ведь нужно оставить хотя бы одного бойца. Я не могу так работать: один, в лесу, под самым носом у немцев.

Колодный вопросительно посмотрел на Беркута. Он понимал, что Задунаев прав: радиста не положено оставлять без охраны. Однако знал он и то, что привычное армейское «положено — не положено» здесь, в тылу врага, да еще в группе Беркута, будет срабатывать далеко не всегда.

— У нас мало бойцов, рядовой Задунаев, — деликатно объяснил Беркут. Но радист плохо знал характер капитана и, очевидно, счел эту мягкость тона за попытку оправдаться перед ним и остальными бойцами. — Поэтому вам придется привыкать к работе в одиночку, в лесу, под носом у немцев. Впрочем, в пятистах метрах от вас будет прикрытие.

— Но, товарищ младший лейтенант, — упорно обращался к своему бывшему командиру Задунаев, — я все-таки прошу оставить со мной хотя бы одного бойца для охраны. Я не могу так.

— Вы не поняли меня, рядовой, — вплотную подошел к нему Беркут. Улыбка, которой он одарил при этом радиста, была такой, что Задунаев вздрогнул и на шаг отступил от капитана. — Вы останетесь здесь и немедленно выйдете в эфир. Единственная ваша привилегия: как только услышите выстрелы, сворачивайте станцию и уходите к ручью.

— Ты слышал приказ командира группы, — сразу же поддержал Беркута младший лейтенант.

Дорогу, ведущую в село, бойцы обнаружили довольно быстро. Выйдя из редколесья, она снова заползала в изрытую каменистую равнину и исчезала где-то в долине. Здесь, на опушке, за камнями, капитан оставил младшего лейтенанта, ефрейтора Низового и рядового Гаёнка. Их задачей было: как только немцы высадятся с машин, сразу же выявить себя и отходить в глубь леса, заманивая противника в сторону от холма, на котором работал радист.

— Только не увлекаться, — посоветовал он младшему лейтенанту Колодному, уводя свою группу дальше. — Действуйте врассыпную. К речке отходить лишь после того, как оторветесь от немцев. Они не должны догадываться, что мы базируемся на Лазорковой пустоши, не должны узнать дорогу туда.

Каньон оказался значительно ближе к окраине, чем это выходило из объяснений Отшельника. Крайний дом находился в каких-нибудь трехстах метрах от того места, где он переходил в обычную долину. Но улица, в которую вливалась эта лесная дорога, действительно начиналась далековато.

Осмотрев каньон, Беркут мысленно поблагодарил проводника за подсказку. Ущелье было нешироким — метров двадцать. Но, чтобы пробиться к бойцам, которые будут находиться в засаде за гребнем его склона, немцам придется сначала преодолеть его или обойти, и на это уйдет уйма времени, да и людей потеряют немало. А лес рядом, отходить к нему под прикрытием скал и деревьев довольно удобно.

Оставив старшину с бойцами и двумя пулеметами в дальнем от села конце каньона, Беркут уже собрался идти вместе с Мазовецким на разведку, но между холмами вдруг блеснул едва заметный свет фары.

— Мотоциклисты, товарищ капитан! — негромко предупредил старшина, успевший взобраться на вершину скалы. — Пока вижу одну машину.

— Без команды не стрелять, — сразу же отреагировал Беркут. — Мазовецкий, Копань, Горелый — за мной. Остальным затаиться и быть готовыми к бою!

— Странно: всего один мотоцикл, — удивленно подтвердил старшина.

— Божественно! Держись чуть позади, — объяснил Андрей Горелому, преодолевая каньон в самом неглубоком месте. — Снимаешь того, кто попытается убежать. Стрелять в крайнем случае. Набрось плащ-палатку. И спрячь свой советский автомат, за версту видно, что не шмайсер.

— Порой немца сам вид его устрашает.

— Только не сейчас. Мазовецкий, устраиваем проверку документов. Берешь того, что на заднем сиденье. Движемся в сторону села.

Водитель остановил мотоцикл метрах в двадцати, осветив фарами их спины.

— Эй, кто вы?! — крикнул один из троих мотоциклистов по-немецки.

— Патруль, — ответил Беркут и не спеша направился к мотоциклу. — Из Подольска, с пакетом?

— Нет, господин офицер, со станции. Из штаба.

— Понятно. Предъявите документы. Порядок есть порядок, — подошел он к немцу, вылезшему из коляски мотоцикла. — Да выключи ты эту фару! — приказал водителю. — Не дразни партизан. Уже давно рассвело.

— И зажигание тоже, — повернул ключ зажигания вовремя подоспевший Мазовецкий. — При проверке не положено.

— Не положено? — растерянно переспросил стоящий перед Беркутом унтер-офицер, доставая из нагрудного кармана документы. — Я не знал.

Предъявить свои документы он не успел. Захватив левой рукой автомат, Андрей изо всей силы ударил его кулаком по переносице, а в следующее мгновение уже рванул на себя автомат водителя. Правда, он не рассчитал по времени. Мазовецкий не успел снять заднего мотоциклиста, и они сцепились врукопашную. Тем временем Андрей сумел сначала оглушить водителя ударом в висок, а потом, выбив его из сиденья, сорвать каску и нанести два удара ногой в голову.

— Беркут, помоги! — вдруг услышал он сдавленный голос Мазовецкого. — Бер…

Ударом ноги в бок капитан успел сбросить немца уже тогда, когда тот, сидя верхом на Владиславе, вцепился ему в горло. Упав, немец схватился за автомат, но, перешагнув через поляка, Андрей отбил в сторону ствол автомата и нанес немцу сильнейший удар ногой в подбородок. А когда тот завалился на спину, подпрыгнул и ударил в грудь согнутыми коленями. Однако получилось это у него как-то неудачно, он соскользнул, и мотоциклист, здоровенный мужик, тут же сумел подняться.

«Приемы борьбы ниспосланы Богом тому, кто каждый день отрабатывает их так, словно познает впервые», — мелькнула врезавшаяся в сознание фраза, сказанная когда-то давно учителем-тренером, давним другом его деда, китайцем Дзянем.

По-настоящему мудрость этих слов он постиг только сейчас, когда почувствовал, как трудно даются ему приемы после стольких недель плена, побега, изнурительных переходов. А немец ему попался на удивление сильный, обтянутый мышцами, как кольчугой. К тому же он успел выхватить нож. И кто знает, чем бы закончилась эта схватка… Уже приняв боевую стойку, немец вдруг изогнулся и начал оседать прямо к ногам Беркута.

«Мазовецкий. Финкой», — понял Андрей, увидев за спиной немца Владислава.

— Взять водителя, — приказал ему и подоспевшему Горелому. А сам бросился к медленно поднимающемуся и еще не осознающему, что происходит вокруг, унтер-офицеру. Обезоружив, Беркут завел ему руки за спину и повел в каньон.

— Старшина, принять обоих! Со стороны села никого?

— Пока никого, — ответил кто-то из бойцов. — Хорошо, что обошлось без пальбы.

— Горелый, — в форму унтер-офицера, быстро! Мазовецкий — оружие и боеприпасы. Проверь мотор.

Передав бойцам трофеи, Владислав сел за руль, завел двигатель.

— В норме. Едем к селу? Предстанешь перед немцами в виде офицера связи? Или будем дожидаться колонны здесь?

— Дожидаться здесь — опасно. На такую засаду немцы не клюнут.

Еще не приняв окончательного решения, Беркут все же напомнил старшине:

— Прежде всего — изрешети машину радиолокаторщиков. И отсекай немцев от села. Пусть идут в лес. Там их встретит Колодный.

Он подошел к сидящему возле старшины унтер-офицеру, схватил за френч, заставил встать, отобрал планшет и личные документы.

— Вы немец, господин обер-лейтенант? — дрожащим голосом спросил унтер-офицер, безропотно позволяя Горелому сорвать с себя френч.

— Беркут я. Слышал о таком?

— Нет, господин обер-лейтенант, вы — наш, германец, только партизан. Ведь это правда? — с надеждой спросил он. — Сжальтесь надо мной.

— Что он там лопочет? — поинтересовался старшина, готовясь связать немцу руки.

— Умоляет спасти. Снять обмундирование, унтер-офицер. — А когда тот покорно разделся, старшина ожидающе посмотрел на капитана и спросил, что теперь с ним делать. Ведь тот уже вроде как пленный. — Что, старшина, первый раз в тылу врага? Здесь пленных нет. Немцы партизан вешают, мы немцев расстреливаем.

— Но мы-то вроде как подразделение регулярной армии.

— А они — нерегулярной? Или прикажешь специально для этих двоих оккупантов создавать здесь, в тылу, лагерь военнопленных? Ну что, Горелый, переодевание завершено?

— В сапогах своих останусь. Можно?

— Только в немецких. Впрочем, ты прав, старшина. Эти двое уже не вояки. Отпусти их. Пусть находят свои пули в бою. Горелый, я же сказал вам: только в немецких сапогах! Ваши могут стоить вам жизни. Мы в тылу врага. Примерьте сапоги убитого. И быстро, быстро. Нас ждут.

— Кто? — не понял Копань.

— Война. Враги. Люди, не потерявшие надежду на освобождение.

А еще — каждого из них ждала только ему нагаданная войной тяжелая солдатская судьба, святыми письменами которой заповедано им было сполна познать и мужество, и ненависть, и жестокость… сквозь которые все реже и мучительнее пробивалось скупое, на коленях вымоленное фронтовое милосердие.

За каньоном они свернули с дороги, и Мазовецкий повел мотоцикл в сторону ближайшей крестьянской усадьбы. Они хотели спокойно дождаться здесь выхода колонны, подъехать к шоссе и, преградив путь к отступлению, встретить огнем тех, кто уцелеет в бою у каньона. Но, уже подъезжая к дому, увидели у ворот немецкого солдата. Стоял ли он на посту, или просто выглядывал, кого там несет нечистая сила, — этого капитан определить не мог. Но то, что появление мотоциклистов никакого подозрения у него не вызвало, — это он заметил сразу же.

— Есть в доме кто-нибудь из офицеров? — резко спросил Беркут, кивком головы отвечая на приветствие солдата.

— Нас здесь только двое. Я и унтер-офицер.

— Что, уже квартируете? Устроили себе загородную виллу?

— В саду у нас пулеметная точка, господин обер-лейтенант. На случай нападения партизан.

— Они так часто нападают на это село? — удивился Андрей, выходя из коляски мотоцикла и поглядывая на дорогу. Его удивляло, что немцы до сих пор не подняли тревогу. Неужели локаторщики все еще не засекли радиопередатчик?

— Нет, окопаться здесь нам было приказано только вчера. В связи с крупными операциями против партизан. Говорят, их гоняют сейчас по лесам, как зайцев. Слышите? По-моему, танкисты палят. Из орудий.

— Вроде бы палят, — согласился Беркут, прислушиваясь к орудийной и пулеметной стрельбе, доносившейся из леса, который недалеко отсюда, за северной окраиной села, подступал к Лазорковой пустоши. — И где же эта ваша пулеметная точка?

— На чердаке сарая. Крыша там разрушена. Обстрел великолепный.

Беркут и Мазовецкий переглянулись. Каждый из них подумал сейчас об одном и том же: если бы пулеметчики дежурили на своей точке, а не дремали в доме, или слонялись по двору, они видели бы все, что происходило на дороге возле каньона. Но уж то, что будет происходить там через несколько минут, они непременно заметят. И огнем поддержат карателей.

— Молодцы, хорошо придумано, — сказал Беркут, отворяя полуразвалившуюся калитку и проходя мимо солдата во двор. Мазовецкий сразу же последовал за ним, незаметно кивнув при этом Горелому. Тот поднялся со своего сиденья, прошелся вдоль ограды, посматривая, нет ли кого поблизости и, вернувшись к мотоциклу, остановился у коляски, возле закрепленного на турели пулемета.

— Унтер-офицер на чердаке? — поинтересовался тем временем Беркут у шедшего за ним рядового.

— Никак нет, господин обер-лейтенант. Ушел в село. У него там свои дела. Заодно принесет завтрак.

— Хозяйка отказывается кормить вас? — улыбнулся обер-лейтенант.

— С хозяйкой нам не повезло. Ее просто нет. Был только старик-хозяин.

— И где же он сейчас? — весело спросил Андрей, уже входя в дом.

— Закопали в огороде… Он оказался слишком подозрительным. И неприветливым. Явно был связан с партизанами.

— Так вы что, сами судили и сами повесили его?

— Да нет, — охотно объяснил солдат. — Отто, ну, унтер-офицер, просто-напросто забил его насмерть. Ногами. Немного выпил, конечно. Чем меньше остается этих русских, тем спокойнее.

— И вы что же, без суда, без разрешения командования убили старика? Даже не доложив об этом командиру? — не повышая голоса и ничуть не удивляясь услышанному, безразличным каким-то тоном спросил обер-лейтенант, вежливым жестом приглашая солдата войти.

— Но… Я не знаю. Наверное, унтер-офицер доложит, — немец уже понял, что сболтнул лишнее. Худощавое, прыщеватое лицо его, на котором едва пробивался первый пушок, покрылось сероватыми пятнами бледности. — Старика действительно стоило убрать. Живет на краю села, возле леса… Здесь каждый второй помогает партизанам.

— А вы бы хотели, чтобы каждый второй житель села встречал вас объятиями? Сдать оружие!

— Простите?…

— Я сказал: сдать оружие! Ваша фамилия?

— Венцмайер, господин обер-лейтенант. Но ведь я же… Если этого старика нельзя было убивать… Так ведь это не я. Мне приказал унтер-офицер.

— Так все-таки убили вы? Лично вы?

— Нет, просто я тоже ударил его… Всего несколько раз. Но, знаете ли, старик… — Пока он все это объяснял, Мазовецкий успел снять с его плеча автомат, отстегнуть ремень со штыком и патронташем, а из-за голенищ достать два запасных рожка.

— Господин обер-лейтенант, — вдруг появился на пороге Горелый. — Из села выезжает колонна.

Первое, что удивило Беркута, — Горелый сказал все это по-немецки, почти без акцента. Он совершенно забыл, что после десятого класса этот парень год преподавал в школе, где не было учителя немецкого, и готовился поступать в педагогический. Горелый успел сказать ему об этом вчера, когда Беркут по очереди знакомился с каждым из парашютистов, однако капитан не воспринял его слова всерьез.

— Это сразу меняет ситуацию, — объяснил Андрей солдату, доставая пистолет. — А что касается вас, рядовой, то сжечь село, предварительно перевешав его жителей, — это суровая мысль. Будем считать ее вашим последним словом перед партизанским судом.

— Но я ничего такого не говорил!

— Такое вслух произносить не обязательно.

Только теперь, осознав, что происходит, солдат вдруг яростно взвизгнул и, оттолкнув Мазовецкого, бросился к окну. Однако пуля настигла его прежде, чем он успел прыгнуть на подоконник.

— Фашиста — в огород, — приказал Андрей младшему сержанту. — Мазовецкий — на чердак сарая. Снять пулемет. Он нам еще пригодится. Патроны — тоже.

Пока Горелый и Мазовецкий укладывали в коляску мотоцикла пулемет и колодку с лентами, Беркут прохаживался у ворот, выглядывая унтер-офицера. Но едва проторенная и почти заросшая бурьяном дорога, ведущая из села к этому дому, была пустынной. Да и сама улица казалась вымершей.

Тем временем, медленно извиваясь между порыжевшими холмами, колонна выползала из села по соседней, центральной улице его. Капитан насчитал шесть машин с солдатами. Седьмая, идущая последней, показалась ему несколько странной на вид, и, глянув в бинокль, Андрей убедился: радиолокационная!

— Горелый — в коляску! — Беркут подхватил снятый с сарая пулемет и сел на заднее сидение. — Давай, поручик, поближе к шоссе. Будем считать, что унтер-офицеру Отто повезло больше тех, кто сидит сейчас на машинах.

Проехав до первого изгиба, у которого долина очень близко подступала своим пологим склоном к дороге, Беркут высадил Горелого и, быстро объяснив ему, как обращаться с немецким пулеметом, приказал Мазовецкому подъезжать к обочине.

— Пока не выдавай себя, — бросил он младшему сержанту. — Прикроешь нас, когда немцы начнут возвращаться в село.

Стоя в небольшой лощине у мотоцикла, Беркут наблюдал, как, пропустив мимо себя большую часть колонны, бойцы засады нанесли гранатный удар по задним машинам. И сразу же ожили оба пулемета. В бинокль хорошо было видно, что две передние машины тоже остановились, очевидно, немцы растерялись, не зная, что предпринять: уходить подальше от засады или же возвращаться и вступать в бой.

Вот только группа младшего лейтенанта подключилась к стычке как-то слишком уж поздновато и вяло, словно по-рыцарски выжидала, когда противник спешится и приготовится к бою. Воспользовавшись этой нерасторопностью, две первые машины сумели развернуться и по придорожной равнине помчались обратно к селу. В то же время уцелевшие немцы с задних машин, откатившись в редколесье, довольно быстро опомнились, залегли и открыли ответный огонь, по одному, перебежками, растекаясь так, чтобы охватить каньон со стороны села.

«Поняли, что нас немного, — подумал Беркут, сходя с мотоцикла, который Мазовецкий подогнал к повороту дороги по склону холма. — И пытаются смять».

— Нужно было оставаться с группой, командир, — нервно ударил кулаком о кулак Мазовецкий. — Нас трое, да два пулемета…

— Пулемет был бы один, — спокойно заметил капитан, зная, что это его спокойствие, как обычно, еще больше взвинтит поручика. Он и сам понимал, что зря распылил людей, но, увидев, что, выйдя из-под огня, крытая машина медленно выползает на дорогу, сказал себе: «Не торопись каяться. Бой покажет».

— Какого черта вы торчите здесь?! — вывалился из кабины грузный капитан-связист, как только локационная машина поравнялась с мотоциклом. — Вы что, не видите, что там происходит?!

— Видим, все видим, — Андрей мельком взглянул на Мазовецкого, как бы приказывая: «За пулемет!» — и пошел навстречу капитану.

— И решили отсидеться в кустах? Да? Я вас спрашиваю!

— А почему вы убежали? Ведь солдаты из вашего прикрытия остались там.

— Да потому, что эта штука, — он кивнул в сторону машины, — стоит целого полка таких вояк, как вы.

— Возможно, возможно, — процедил Беркут, холодно улыбнувшись, и, обойдя капитана, приблизился к задней дверце машины.

В это время дверца открылась, и из-за нее появилась рука с пистолетом, а затем тулья офицерской фуражки.

— О, господи, мы уж подумали, что подошли партизаны, — испуганно проговорил выглядывавший, еле сдерживаясь, чтобы не выстрелить в обер-лейтенанта.

Ничего не ответив, Беркут захватил его за волосы, резко наклонив голову, выстрелил в солдата, сидевшего у аппаратуры и, все еще не отпуская лейтенанта, развернулся и выпустил пулю в рвавшего застежку кобуры капитана. В то же мгновение Мазовецкий прошелся длинной автоматной очередью по кабинке и металлической будке. Беркут отскочил от машины, выстрелил в лейтенанта-связиста и, пятясь, стрелял и стрелял в аппаратуру, хотя мотор уже вспыхнул и все равно через несколько секунд вся машина должна быть объята пламенем.

— Владислав — за пулемет! Горелый, поддержать! — махнул он рукой в сторону колонны и цепи немцев, уже обходивших каньон.

— Посмотри на окраину села! Кажется, румыны! — предупредил его Мазовецкий.

— Вижу!

Уже сознавая, что нельзя терять ни минуты, Андрей все же сначала подобрал пистолеты обоих офицеров и только тогда бросился к мотоциклу. Как и в дни существования своей первой группы, капитан следил, чтобы каждый боец сумел вооружиться пистолетом. Партизанской войны без этого оружия он себе попросту не представлял.

Пока Горелый пулеметным огнем прижимал к земле немцев, обходящих каньон, Беркут, сидя в коляске пятящегося назад мотоцикла, пробовал сдерживать вырвавшуюся из села довольно большую группу немцев и румын. Однако, перебегая от валуна к валуну, от дерева к дереву, те очень быстро приближались, тоже охватывая их, но уже со стороны долины.

Поняв, что долго им не продержаться, капитан приказал Мазовецкому развернуться и гнать к Горелому. На ходу передав Беркуту пулемет и колодку с лентой, младший сержант уже под градом пуль прыгнул на лежащее сзади командира запасное колесо, и только чудом можно объяснить то, что они сумели проскочить долину и въехать в лес.

Там они снова приняли бой, теперь уже за невысокой каменной грядой, и еще несколько минут отбивали натиск обеих групп гитлеровцев и румын, давая возможность отойти бойцам старшины Кравцова.

— Отступаем к скалам! — не то спросил, не то предложил Мазовецкий, на ходу меняя позицию.

— Ни в коем случае! — ответил капитан. — Наоборот, уходим подальше от пустоши.

— Как прикажешь, командир!

— Что ни говори, а первая вылазка, кажется, удалась, как считаешь, сержант? — подбодрил капитан Горелого, подхватывая пулемет за ствол, чтобы помочь ему.

— Младший сержант, товарищ капитан, — ответил тот, отфыркиваясь и стараясь сбить с лица капли густо набегающего липкого пота.

— Значит, придется повышать в звании, — улыбнулся Беркут. — Грустно-серьезный вы человек, Горелый.

— Так ведь у своего села воюю, — опять очень серьезно, сосредоточенно объяснил Петр.

— Да, это что, и есть твое родное село?! Черт возьми, я совсем забыл об этом!

— Старик, хозяин той хаты, в которой мы были, — мой дальний родственник.

— Считай, что за одного из твоих родственников мы уже отомстили. Но чтобы отомстить за всю свою родню, нам и шести лет войны не хватит. Готовь ленту. Сейчас мы их немного охладим.

Поняв, что у них за спиной оказались два пулемета, немцы, из тех, что пытались просочиться в лес, чтобы обойти группу Кравцова со стороны села, залегли и под перекрестным огнем начали отползать к каньону. Их тут оставалось человек десять, и пытаться такими силами устоять против трех пулеметов было бы, конечно, безумием, Беркут это понимал. Поэтому, дав им возможность более или менее спокойно убраться восвояси, он перенес огонь на группу, наступающую со стороны села.

Увидев, что основной отряд отходит к каньону, немцы и румыны из этой группы залегли по гребню, по ту сторону долины, и начали прикрывать их, очевидно, считая, что партизаны будут контратаковать.

— Отходите по кромке леса! — приказал Беркут Мазовецкому и Горелому. — К ручью, перебежками! А я прикрою!

Но, как только оба они отбежали, вдруг заела лента и, пока Андрей возился с ней, несколько румын успело преодолеть долину и оказаться на этой стороне. Тогда, подкатив мотоцикл поближе к валуну, словно он с пулеметом устроился на камне, Беркут несколькими длинными густыми очередями вновь заставил их залечь и попятиться назад. К тому же помог Мазовецкий. Поняв, что у командира что-то случилось, он выскочил со своим ручным пулеметом на равнину и, устроившись между стволами деревьев, поддержал огнем и командира, и группу старшины.

Через несколько минут, когда из леса появились еще два пулеметчика, уцелевшие каратели всерьез решили, что партизаны готовятся к атаке, и начали отходить вдоль дороги к селу. Вслед за ними отходила только одна машина из шести. Водитель-отчаюга вел ее с горящим кузовом.

— Достань его, командир! — крикнул Мазовецкий, показывая на машину. — Ты ближе!

— А что, храбрый парень… Несмотря на то, что враг, — негромко, скорее для себя, чем для Мазовецкого, признал Андрей. И стрелять по машине так и не стал.

Проводив гитлеровцев еще несколькими очередями, он отвинтил крышку бака и, перевернув мотоцикл, поджег ее. Немцам оставалось только гадать, что это за взрыв произошел в лесу, когда они, закрепившись на гряде холмов недалеко от окраины села, начали ждать атаки.

— Отходим! — скомандовал капитан, пробегая мимо Мазовецкого и Горелого. — Это уже не наша война.

— Точно. Того и гляди, немцы начнут рыть окопы, — согласился Мазовецкий и, прихватив вместе с Горелым пулемет, они, не торопясь, показывая немцам, что отходят по приказу, а не в страхе перед их силой, отступили в глубь леса.

Неподалеку от каньона, за скалами, их уже с нетерпением дожидались обе группы парашютистов.

— Потери?! — еще издали спросил Беркут, оглядывая уставших бойцов.

— Убит ефрейтор Низовой, — ответил младший лейтенант.

— Ранило его, бедолагу. Только что скончался, — добавил Гаёнок, оглядывая простреленный, обгоревший рукав своей гимнастерки, по которому пуля прошла в каком-нибудь миллиметре от локтя.

— Как же это произошло? — помрачнел капитан, подходя к завернутому в плащ-палатку телу. — У вас были чудесные позиции.

— Да в последние минуты он… — нервно помотал головой Колодный. — Немцы уже начали отходить. Но он привык воевать, как на передовой. Ну и… вырвался из-за валунов. «Ура!» — кричит, словно где-то на передовой роту в атаку поднимает. Я ему ору: «Назад!», а он прет, словно собрался всех их в рукопашной перемолотить. Как-никак две медали «За отвагу». Первым врывался в окопы. Вот так… Еле мы его потом вытащили из-под обстрела.

— Э, нет, братцы вы мои, так воевать нельзя! — обвел взглядом своих бойцов Беркут. — Здесь не передовая. И нас здесь не батальон. Тут своя тактика: засады, перебежки… Учитесь использовать преимущества партизанской войны. Заманивайте, подстерегайте врага, появляйтесь там, где он не ожидает вас. При этом действуйте, как вам заблагорассудится, как диктует обстановка: в гражданской одежде, в форме вермахта, или в эсэсовской, румынской, да в какой угодно!

— Что теперь судить-рядить, товарищ капитан? — сокрушенно развел руками старшина. — Он — мертвый, погиб геройски. И весь тут сказ.

— Прекратить, старшина! — неожиданно для самого себя повысил голос Беркут. — Может, именно вот так, над телами погибших, мы и должны анализировать наши потери. Геройски умирать мы уже научились. Теперь нужно научиться мудро, пусть не всегда геройски, но все же побеждать. Иначе нашей группы, на которую так рассчитывает командование, хватит ровно на три схватки. А потому и толку от нас… Партизанская война — наука особая.

— Понимаю, — первым признал его правоту все тот же старшина.

— Во всяком случае, учитесь понимать, — обвел Беркут взглядом всю группу. — Горелый — к опушке! Следите за действиями противника.

Он вырвал из-за пояса Гаёнка немецкую гранату, пробежал несколько метров и, крикнув: «Ложись!», метнул ее между деревьями на небольшую поляну.

— Гаёнок и Копань, с лопатками — к воронке. Превратить в могилу, — приказал парашютистам, переждав взрыв за стволом дуба. — Остальным — быстро выйти из леса и собрать оружие. У нас не более пятнадцати минут, пока немцы не опомнились. И впредь не оставлять на поле боя ни одного автомата, ни одного патрона. Это наше оружие. Наша борьба и наша жизнь.

Подойдя к плащ-палатке, Беркут отвернул ее край и всмотрелся в посеревшее, но еще не застывшее в мертвой маске лицо бойца, на котором отражалась мука предсмертной боли. Ему вспомнилось, как под дулами вражеских автоматов выносили погибших бойцов из гарнизона его дота, в то время, когда немецкие санитары забирали своих. Скольких бойцов пришлось ему похоронить за эти два года войны, в свои двадцать пять!…

Когда война наконец завершится, солдат нужно будет готовить к боям совершенно по-иному. К черту эта бесконечная муштра, строевые смотры, чистка казарм. А эти учебные атаки… когда массой, плечом к плечу, чтобы пуле пролететь было негде… А потом — в лоб, на любую высотку, на любой дот — по трупам своих товарищей… Что это за подготовка такая, почерпнутая из тактики Наполеоновских войн?

— Пора хоронить, командир.

Беркут поднял голову и увидел неподалеку плащ-палатку, на которой уже лежало несколько автоматов и солидная куча рожков с патронами.

— Да, младшой, пора, — он поднялся с камня, на котором сидел, и первым взялся за плащ-палатку с телом погибшего.

— А что с пленными делать будем? — спросил старшина, когда, предав тело земле, они собрались уходить.

— Какими еще пленными? — грозно переспросил его Андрей.

— Ну, теми, голопузыми, которых мы раздели?

— Я же сказал, что у нас нет пленных, — вежливо, казалось бы, совершенно добродушно, объяснил ему капитан, хотя каждый из бойцов понял, что этим показным добродушием командир погасил взрыв гнева.

— Но они есть, — простодушно молвил старшина. — И говори, что с ними делать.

— Это вам не регулярная армия. У партизан пленных не бывает и быть не может. У нас нет лагерей для военнопленных, поэтому в плен мы не берем. Точно так же, как и немцы нас, партизан, в плен не берут. А если и берут, то сразу же расстреливают. Или вешают. Это уж зависит от прихоти офицера. Я понятно выражаюсь?

— Да оно, конечно, понятно, — пробубнил старшина, отводя взгляд.

Однако пауза, которая наступила после этого признания старшины, оказалась слишком тягостной. Старшина ждал четкого приказа, и он имел право на него.

— Где эти фрицы? — не выдержал Беркут.

— Чуть дальше, там, за скалой, — угрюмо объяснил старшина и, еле поспевая за решительно направившимся к скале командиром, уже на ходу объяснил: — Понимаете, когда сидели в засаде, стрелять нельзя было. Ну, мы отвели их, привязали к деревьям, чтобы потом… Но там уже было не до них. Только сейчас вспомнил.

Увидев перед собой обер-лейтенанта и группу партизан, пленные разом поднялись и рванулись в разные стороны, будто в состоянии были разорвать веревки, которыми их привязали к толстой сосне.

Беркут взял из рук старшины автомат, передернул затвор, однако на спусковой крючок не нажал. Дрожа всем телом, пленные опустились на колени и, склонив головы, бормотали слова молитвы. В трусах и майках, облепленные глиной, с запекшейся на лицах кровью… Как он мог стрелять в этих безоружных людей? Но в то же время какое он имел моральное право перед тысячами своих сограждан отпускать этих оккупантов, чтобы завтра они снова взялись за оружие?

— Пощадите, господин офицер, — еле слышно проговорил один из них. — Бог одарит вас за это милосердие.

— Вы знаете, что существует приказ немецкого командования захваченных партизан пленными не считать, в лагерях для пленных не содержать, а казнить через повешение?

— Знаем, господин офицер, — подтвердил тот же пленный. Беркут вспомнил, что на его френче были погоны унтер-офицера. — И все же пощадите нас.

— И знаете, что у партизан нет, и не может быть, лагерей для пленных?

— Кто ж этого не знает, господин офицер?

— Дозвольте мне, товарищ капитан, — появился рядом с капитаном Гаёнок. — Это дело солдатское, вам оно не с руки. Отойдите, я приму грех на душу.

— Не стрелять, — вдруг остановил его Беркут. — Хорошо, мы отпустим вас, — снова обратился он к пленным по-немецки. — Но каждый раз, когда здесь, в тылу, вы должны будете нажать на спусковой крючок, сначала вспомните, как, стоя на коленях, молили меня о пощаде. — Выхватив из-за голенища нож, он быстро перерезал веревки. — Вас никто не тронет. Свободны.

— Дай Бог, чтобы и вас кто-нибудь точно так же пощадил, — едва шевеля губами, проговорил пленный, который до сих пор не проронил ни слова.

— Я помилования себе на коленях не вымаливал, — сурово заметил Беркут. А уже по-русски добавил: — И никогда не буду вымаливать.

И направился к плащ-палатке, на которой лежало собранное оружие. Старшина и Гаёнок последовали за ним.

Все еще не веря в свое спасение, пленные отходили пятясь, боялись, что, как только отвернутся, кто-нибудь из партизан обязательно выстрелит им в спину.

Добравшись до ручья, Беркут заметил шевелюру притаившегося по ту сторону его, за камнями, Отшельника.

— А мне казалось, что ты все же не выдержишь и в самый решительный момент боя поможешь моим ребятам, — как бы между прочим сказал он, отдавая Отшельнику пулемет и, в свою очередь, принимая пулемет от Колодного, который еще только переходил ручей.

— Это ваше дело. Губите души, свои и людские, воюйте… Лично я в этой войне хочу лишь одного: сохранить свою жизнь. А сохраняя ее, уберечь и десятки других, мною не убиенных.

— Дезертир — он и есть дезертир, — подытожил этот короткий разговор младший лейтенант. — И философия у него дезертирская. Скажи хоть, в каком звании воевал.

— Скажу: рядовым необученным. А вот относительно философии… — принимая плащ-палатку с оружием уже от старшины. — Не дезертирская она, а вселенски христианская.

— Это и есть «дезертирская».

— Если бы ее исповедовала хотя бы часть тех людей, которые развязали эту войну и неправедными стараниями которых она полыхает, её, войны этой, может, никогда бы и не было.

— Да ты что, верующий, что ли? — удивился Горелый. — К секте пристал?

— Не верующий. Отчаявшийся.

— Да это уж один черт!

— И в отчаянии своем поверивший в святые заповеди христианские.

— Я вижу, ты хорошо устроился здесь со своими заповедями, — съязвил младший лейтенант. — На военно-полевом суде расскажешь о них… прокурору. Таких, как ты, он обычно выслушивает с большим интересом.

— Не надо, — положил ему руку на плечо Беркут. — Военно-полевым судом здесь ничего не решишь. Видно, в жизни каждого человека должен наступить момент, когда начинает выносить приговор свой собственный, никому не подотчетный суд. Однако для этого солдата судья еще безмолвствует.

Только теперь, ощутив в своих объятиях плечи Анны, он понял, как немыслимо давно познавал трепет женского тела, как соскучился по нежному прикосновению девичьих рук и какими упоительными кажутся пылкие поцелуи…

— Тебе нравятся мои ноги, пан лейтенант-поручик? — тихо спросила девушка, беря руку Андрея и нежно проводя ею по оголенному, еще не остывшему от угасающей страсти бедру.

— У тебя очень красивые ноги, — прошептал Беркут, поддаваясь вновь нахлынувшей на него чувственности.

— А разве ты сжимал когда-нибудь в своей руке такую упругую грудь? — перевела его руку так, чтобы капитан ощутил под своей ладонью топорщащийся сосок.

— Такой — нет, никогда, — поддавался условиям ее игры Андрей, с удивлением открывая для себя, что говорит совершенно искренне.

Почти двое суток он добирался до этого хутора, когда-то давно слившегося с ближайшим селом, — чтобы увести отсюда Корбача, Арзамасцева и Анну в лагерь десантников.

Рейд выдался немыслимо тяжелым. Гестапо, полиция и румынская жандармерия уже знали о высадке десантников, появление которых встревожило их сильнее, нежели существование всех остальных, давно действовавших в округе партизанских отрядов. И теперь они старались перекрыть все дороги, все подступы к селам и местечкам, на которые волна за волной накатывались в эти дни обыски, проверки и усиленные облавы.

То, что группе Корбача, которого Беркут назначил командиром, до сих пор удавалось каким-то образом уцелеть, показалось капитану чудом. Впрочем, оно имело объяснение. Дом находился на вершине холма, и из окон его видны были все подступы к усадьбе, поэтому всякий раз по глубокому оврагу партизанам удавалось уходить в заросли терновника, посреди которого они заползали в подземелье, подготовленное хозяином еще во времена Гражданской войны.

— Ты сразу же набросился на меня, ты слишком торопился, — шептала Анна, укладывая Андрея на плечо и проводя сосками своей груди по его губам.

— Это потому, что очень хотел тебя.

— Неправда, это потому, что очень боялся, что я заупрямлюсь и откажу тебе.

— Сойдемся на том, что очень хотел тебя, но очень боялся твоего упрямства.

— Никогда больше не поступай так.

— Никогда-никогда?

— Мною нельзя насыщаться, как нежной телятиной после Великого поста.

«Очень нежной телятиной», — иронично, потакая собственной вредности, уточнил Андрей, однако вслух высказать это не решился. Вслух он сказал:

— Очевидно, пост мой «великий» слишком затянулся. Это был великий военный пост.

— Это не оправдание, Анджей, — молвила она с милым польским акцентом.

Беркуту нравилось, когда она произносила его имя на польский лад. Ему многое нравилось в это девушке: её фигура, её храбрость и воистину солдатская выносливость, умение приспосабливаться к самым сложным походным условиям. Да, Андрей знал, что именно нравится ему в этой девушке, но никак не мог понять, почему до сих пор не влюбился в неё. Может, только потому, что до сих пор не мог забыть другую девушку — Марию Кристич?

— Согласен, это не оправдание, — сказал капитан, когда, пытаясь растормошить его, Ягодзинская повторила своё утверждение. — Зато хоть какое-то объяснение.

— Мною не нужно насыщаться, Анджей! Мною следует наслаждаться; каждой частью, каждой клеточкой моего тела — наслаждаться, — почти по слогам повторила она.

— Божественно. Постараюсь научиться этому, Анна. Но уже в следующий раз. Двое суток блужданий, и две перестрелки с полицаями. Наверно, я слишком устал, чтобы насыщаться тобой еще раз.

— А теперь подумай, сколько ночей, сколько возможностей для таких вот ласк мы с тобой уже упустили.

— Об этом лучше не думать. Чтобы не терзать себя.

— Нет, ты все же думай и терзай себя. Долго-долго терзай. Обещай, что всю оставшуюся жизнь будешь терзать себя за то, что столько ночей по твоей воле мы уже прожили без любви.

— Остаток своей жизни я проведу в терзаниях, — клятвенно пообещал Беркут, чувствуя, что безмятежно засыпает.

— Тебе еще многому нужно будет научиться, Анджей, — шептала полька, касаясь губами его ушка. — Однако первые уроки постараюсь дать тебе уже сегодня.

Беркут пришел поздно вечером и узнал от хозяина, деда Уласа, что Арзамасцев и Корбач остались ночевать в «схроне», как он называл свое подземелье в терновнике. Вот уже вторые сутки, как по окрестностям села шастали полицаи, и Улас очень опасался, что они застанут партизан у него в доме. Появление в нем Анны он еще как-то мог объяснить, выдавая ее за племянницу покойной жены, которая была полькой. А вот объяснять появление двух вооруженных парней ему уже пришлось бы в гестапо. Перед казнью.

Девушка вновь поводила сосками по лицу парня, затем несколько раз прошлась над его губами всем телом, от подбородка до самых интимных мест. А когда почувствовала, что он опять возбужден, улеглась рядом и принялась целовать его губы, шею, грудь, медленно спускаясь все ниже и ниже, пока наконец не раздался тот сладостный стон мужчины, которым он признает себя полностью порабощенным.

Принимая у себя партизан, Улас сразу сказал, что делает это лишь из уважения к Беркуту, который в свое время освободил их село от «сатаниста» старосты и двух его родственников-полицаев, зверствовавших здесь с осени сорок первого. И постелил им обоим в теплой комнатке, одна из стен которой была стеной жарко натопленной печи.

«Дело молодое, — сказал, — поэтому меня не стесняйтесь. Хотите отлюбить эту ночь вместе, так отлюбите её!» И заслужил у Анны «поцелуй благодарности».

Теперь Беркут был признателен хозяину, что тот сумел подарить ему такую женщину и такую потрясающую ночь любви.

— Разве до меня была женщина, которая ласкала тебя так, как только что ласкала я?

— Такой женщины, как ты, у меня не было и быть не могло. — Беркут мог бы сказать, что когда-то давно женщина пыталась «любить» его таким же образом. Но она была слишком опытной для него, курсанта первого года обучения. Поэтому, застеснявшись, он ретировался.

— Если ты женишься на мне, Анджей, я подарю тебе множество таких ночей. Это будут потрясающие ночи, каких не сможет подарить тебе ни одна куртизанка.

— Мне придется серьезно подумать над твоим предложением, Анна.

— Когда будешь очень-очень серьезно думать над этим, то помни, что я не развратная, а… способная. Постель тоже требует таланта. Особого женского таланта. Так вот, он у меня есть. А еще я безумно люблю тебя, Анджей.

Засыпал Беркут уже под утро и совершенно обессилевшим. В этом состоянии он, наверное, смог бы проспать целые сутки, однако утром его поднял с постели испуганный голос деда Уласа:

— Поднимайся, Беркут! Твоих солдатиков полицаи схватили! Я козу выводил и видел.

— Каких солдатиков, какие полицаи?! — тяжело приходил в себя капитан, и лишь увидев, как, поспешно набросив куртку на голое тело, Анна схватила лежащие на лавке свой и его автоматы, решительно поднялся.

— У терновника полицаи устроили засаду. Кто-то, очевидно, донес, — испуганно вводил его в курс дела Улас. — Солдатиков твоих взяли без боя, когда они выползали из зарослей, обезоружили и теперь ведут сюда.

— Сколько полицаев?

— Пятеро.

— Не так уж и много, — заметил Беркут, обуваясь и проверяя оружие. — У тебя, Улас, оружие есть?

— Нет.

— Тогда вот тебе мой пистолет. Курок я взвел, как стрелять, ты знаешь. Только спрячь его пока что в карман. И выйди к полицаям.

— Они застрелят меня.

— Могут и застрелить. Но ты все же выгляни и поинтересуйся, почему полицаи ведут арестованных к тебе.

— Потому что твои солдатики уже выдали меня.

— Не может такого быть! Чтобы полицаям, да еще вот так, сразу, без допросов, без пыток! Так не бывает. — Беркут хотел добавить еще что-то, но в это время на крыльце послышались шаги и один из полицаев крикнул:

— Эй, Улас, сам выходи и выводи свою польку-партизанку! Не выйдете, сожжем вместе с хатой!

— О тебе, как видишь, не знают, — едва слышно проговорил Улас. — Проворонили, значит.

— Я заметил полицейский наряд и пробрался краешком сада. Последние метры, до самого крыльца, ползком пробирался.

— Ты в этих делах опытный, — признал Улас. — Не то что твои солдатики.

Они взглянули на Анну. Девушка стояла между окном и дверью, прижавшись к стене и приподняв автомат, чтобы легко можно было распорядиться им.

— Нет у меня никакой партизанки, пан полицай! — ответил Улас, когда в дверь ударили прикладом винтовки. — Наговорили на меня, Григорий!

— Мы ее с вечера только потому и не тронули, чтобы остальных двух выследить, да узнать, где ты их прячешь. Может, ты еще и Беркута ждешь?

— А это кто такой? Ты же меня, Григорий, знаешь: я партизанам не помогаю, меня самого когда-то раскуркуливали!

— Многих раскуркуливали, но когда это было! Так что выходи, по-соседски потолкуем. Эй, — обратился Григорий к своим полицаям, — положите-ка этих партизан-висельников на землю, а сами станьте у окон!

«А вот укладывать моих ребят на землю вам не следовало! — молвил про себя Беркут. — Это сразу же облегчает мне жизнь». И тут же вполголоса приказал Уласу:

— Выходи на крыльцо, стреляй в Григория и падай, дальше я сам с ними поговорю.

На самом же деле получилось так, что Беркут выскочил на крыльцо вместе с хозяином. Спрятавшись за спиной Уласа, он с силой толкнул его «в объятия» Григория, и, прорвавшись мимо них, прошелся автоматной очередью по еще не успевшим рассредоточиться полицаям.

Двое сразу же упали, третий, направлявшийся к окну, за которым стояла Анна, успел выстрелить, но Андрея спасла мощная дубовая опора крыльца. В следующие же мгновения Анна буквально иссекла полицая пулями и осколками стекла.

Четвертого карателя Беркут на какое-то время упустил из вида и обнаружил, когда на него уже навалился Корбач. Как потом выяснилось, даже лежа на земле, Звездослав сумел захватить его за ноги и повалить. На помощь ему на четвереньках пришел Арзамасцев: подобрав винтовку, он навалился стволом на горло выворачивавшегося из-под Корбача полицая.

Резко развернувшись к просторному крыльцу, капитан увидел, что Григорий и Улас так и стоят на нем, привалившись друг к другу, словно встретившиеся после долгой разлуки.

Еще не понимая, что произошло, Беркут бросился к полицаю, вырвал его из объятий Уласа, и только тогда увидел, что живот его залит кровью. В ту же минуту рухнул на землю и сам Улас. Уже получив пулю в живот, полицай сумел ударить старика финкой в бок, очевидно, выхватив ее из-за голенища.

— Как ты оказался здесь, Беркут?! — вытаращился на него Арзамасцев. — Господи, нам послало тебя само небо!

— Именно так все и произошло, — сдержанно отмахнулся от него Беркут.

— Пока нас от терновника вели, я только о том и молился: «Дева Мария, был бы здесь Беркут! Если б только появился Беркут — единственное наше спасение!»

— Божественные у тебя молитвы, ефрейтор. Только на войне молиться нужно на себя, а не попадаться так глупо, как вы с Корбачем. Без охраны спали, как сурки, и Деву Марию впутывать в эту историю нечего!

— Это будет нам уроком, Беркут, — покаянно молвил Арзамасцев.

Однако капитан не ответил. Как и двое других мужчин, он смотрел теперь на медленно спускавшуюся с крыльца с автоматом в руке Анну. Девушка была так счастлива видеть его живым, что совершенно забыла, что под распахнутыми полами куртки сверкает ослепительной белизной и соблазняет первородным грехом оголённое тело.

Предвечерний лес казался умиротворенно-тихим и нехоженно-таинственным. Разомлев за день под неожиданно теплыми в эту пору солнечными лучами, сосны источали терпкий аромат древесной смолы, хвои и того особого лесного настоя, который не поддается никакому сравнению, но который неизменно пьянит каждого, кто таким вот погожим днем вдруг окажется в сосновом бору.

— А ведь, по партизанским понятиям, места эти райские, — почти сонно пробормотал младший лейтенант, укладываясь на густо усыпанный сосновыми иглами краснозем, в трех шагах от лежащего в пожелтевшей траве командира.

— По человеческим понятиям — тоже, — сегодня Беркут решил показать Колодному Змеиную гряду, считая, что лучшего места для закладки зимнего лагеря младшему лейтенанту не сыскать.

Поведение немцев подсказывало ему, что база на Лазорковой пустоши для них уже давно не тайна. И что по первому снегу, когда леса вокруг плато основательно оголятся, они обязательно оцепят его и штурм будет упорным и недолгим.

— Я, конечно, понимаю, что «партизанские понятия» имеют свою, особую, специфику, — попытался уточнить Колодный, — и не всегда связаны с красотами природы.

— Вот именно. Скорее — с ее суровостью. Там, — кивнул Беркут в сторону хаотично громоздящихся скал и валунов, — природа и в самом деле скуднее. Зато есть куда отойти и часок-другой продержаться.

— Я так понял, что тот, последний, бой вашей группы…

— Нет, не здесь, — уловил суть вопроса Андрей. — Это происходило по ту сторону гряды. Или где-то западнее. Впрочем, тогда я тоже добирался в эти места с проводником. Слышь, Гандзюк, ты ведь у нас местный… Гряда, похожая на крепостную стену… Приходилось видеть такую?

— Есть такая, есть. Сам когда-то залюбовался. Только отсюда далековато. Напрямик если — километра четыре, но придется сбить две пары сапог. А в обход — все восемь. Если держаться по правую руку — чуть ближе. Но там болото, — медленно, с ленцой объяснил сорокапятилетний боец из отряда Иванюка, направленный к ним связным.

— Тогда веди к ней, — потребовал младший лейтенант.

— Зимовать все-таки лучше здесь. Горы защитят от холодных северных ветров, до села и шоссе отсюда ближе. Лес тоже гуще. Да и ручей рядом. — Высказав все эти доводы, Гандзюк удобнее привалился к позеленевшему валуну и то ли задремал, то ли погрузился в какие-то свои воспоминания, будучи уверенным, что погнать его в дебри этого чертового нагромождения скал командиры уже не решатся.

До войны Гандзюк был лесником, его кордон находился недалеко отсюда, и вряд ли они смогли бы найти лучшего проводника. Однако от Гандзюка тоже услышали немногое. Шел он молча, отвечал односложно, причем так, что не всегда было понятно: согласен или возражает. Да и по окрестностям гряды вел как-то неохотно, стараясь не заходить в глубь плато — всё по краешку да по краешку.

— Но если немец прижмет по-настоящему, — вмешался Горелый, который до сих пор тоже предпочитал отмалчиваться, — лагерь нужно будет перенести под ту самую стену. Когда-то, еще школьником, я побывал по ту сторону Змеиной Камьяницы — так мы ее называем. Скалы, пещеры… На таких позициях держи оборону хоть целый месяц.

— Вот только собрались мы в этих лесах не для того, чтобы месяцами обороняться, — заметил капитан. — Гандзюк прав: к селам и шоссе отсюда ближе. А значит, действовать будет удобнее. Да и люди меньше будут изматываться.

Беркут действительно не сомневался в том, что лесник прав. Потому и решил: «Отдохнем минут двадцать, и еще раз обойдем окрестности, выбирая место для землянки».

Однако, убеждая других в том, что искать сейчас «крепостную стену» нет ни времени, ни смысла, сам капитан едва подавлял в себе желание тут же подняться и пройти хоть восемь, хоть все восемнадцать километров, лишь бы еще раз побывать на Змеиной гряде. В тех местах, где погибли его ребята, где, отстреливаясь последними патронами, уже не надеясь вырваться из этого ада живым, он упорно уходил к перевалу. Побывать, вспомнить своих бойцов, поклониться обугленным останкам дуба-патриарха…

В том бою Крамарчука с ними не было. Мазовецкий, побывавший на задании вместе с сержантом, остался жив. А вот сам сержант исчез. Если бы он уцелел, то, конечно, сумел бы найти его или отряд Иванюка. Тем более что в окрестных селах к тому времени опять заговорили об отряде Беркута. К тому же далеко уйти Крамарчук не мог. В любом случае он держался бы поближе к этим краям, к Днестру.

В серой туче медленно очерчивался нимб угасающего солнца. Лучи его поползли по листве березы, по замшелым камням и образовавшимся в каменных воронках усыпанным листвой озерцам.

«А если бы он и ушел из этих мест, то лишь в попытке разыскать Марию, — подумал Беркут, поправляя под собой полу шинели. Сначала земля показалась ему довольно теплой, но теперь она, похоже, остывала даже под его телом. — Только в поисках Марии, — добавил он уже более уверенно. — Она — последнее, что у нас двоих оставалось в этой распроклятой войне».

— Пережить бы эту зиму, капитан, — тяжело вздохнул Колодный. — Если не поступит приказ и нас не вырвут отсюда за линию фронта, для меня это будет самая страшная зима. Прошлой меня забросили в тыл врага всего на месяц. Но до сих пор вспоминаю его, словно десять лет, проведенных в сибирской тайге.

— Мне вспоминать будет труднее. Для меня она будет третьей.

— Понимаю, капитан. С содроганием, конечно. Вряд ли я смог бы так. Удивляюсь твоему характеру. Даже то, что мне пришлось увидеть самому… Увидеть тебя в бою…

— Брось, лейтенант, — недовольно поморщился Беркут. В последнее время он почти никогда не добавлял «младший». Так было проще.

Колодный умолк, и Андрей вновь мысленно увидел Марию… Ту, лежащую на камне в каком-то провале, в котором, вырвавшись из замурованного дота, они оказались после блужданий по карстовым пещерам.

«Что ты знаешь об аде, младший лейтенант?! Зима в тылу врага! А замурованный, облепленный врагами дот, в котором отсчет жизни и смерти ведется на секунды?»

Мария… Ей нужно было уйти из этих мест. Еще в сорок первом. Она же, наоборот, стремится быть поближе к отряду, хотя понимает, что это связано со смертельным риском. Зачем? Странный ты человек, возразил Андрей сам себе. Все очень просто: хочется быть рядом с тобой и Крамарчуком. Да, и с Крамарчуком — тоже. Нельзя же отказывать ей в чувстве солдатского братства только потому, что она женщина! Просто тебе страшно видеть ее в бою — это другое дело. Ты любишь эту женщину, и сама мысль о том, что она снова и снова подвергается опасности, находясь при этом почти рядом с тобой, становится невыносимой.

Понятно, что пребывание в отряде было бы для нее смертельно опасно. Но разве в Квасном ей, защищенной от врага всего лишь какой-то липовой справкой сельского старосты, бояться уже было нечего? В отряде она по крайней мере могла бы рассчитывать на твою помощь. А на кого ей было рассчитывать в чужом селе? Однако тогда, во время боя у Змеиной гряды… Ну, что тогда-тогда? Поклонись в ноги сержанту за то, что не привел Марию Кристич в отряд. И хватит об этом.

— Гандзюк! — позвал он задремавшего лесника. — Там, за грядой, у «крепостной стены», я наткнулся на большую пещеру. Немцы шли по пятам, поэтому вскочить туда я не решился…

— Есть пещера, есть, — неохотно, сквозь дрему, отозвался Гандзюк.

— Так повел бы нас туда, — оживился Колодный. — Вдруг и в самом деле стоящая пещерка? В морозы можно было бы в ней пересидеть. И лазарет неплохой, особенно если «мессеров» на нас натравят.

— Так ведь пещер в этих краях много, потому и не в диковинку. Об этой же мало кто и знает. Ущелье там, как преисподняя, — все так же лениво, утомленно объясняет Гандзюк. — Туда и попасть-то можно, только вскарабкавшись на гору, чтобы затем пройти по едва заметному карнизу.

И вновь рассказ лесника неожиданно обрывается. Беркут несколько минут выжидает и, понимая, что никакого желания вести группу к гряде у Гандзюка нет, негромко командует:

— Подъем! Группе выступить на поиски места для лагеря.

Все неохотно поднялись и подошли к командиру.

— Но все же, подземелье это действительно большое? Или так себе? — не унимался младший лейтенант. — Если большое…

— Змеюшник это, а не подземелье, — бубнит лесник. — Весь этот камень — сплошной змеюшник. Весной всё гадьё из ближайших лесов туда почему-то сползается. За всё своё лесничество я только раза четыре и побывал там. Да и то дважды — после первых снегов, когда гадьё в спячку уходило.

Он хотел сказать еще что-то, но из ельника вдруг донесся сухой, ревматический треск веток. Партизаны переглянулись. Треск повторился, и люди, привыкшие прислушиваться ко всему, что происходит вокруг, «читая» звуки леса, безошибочно определили, что ветки трещат под ногами человека. В следующее мгновение все трое снова оказались в густой омертвевшей траве, приготовили оружие и замерли, внимательно всматриваясь в черневшие впереди заросли.

Только сейчас Беркут осознал, что, располагаясь здесь на отдых, они нарушили святую заповедь партизан: никогда не устраивать привалы на полянах, на открытой местности, тем более если неподалеку виднеются заросли. На такой поляне они, конечно же, могут оказаться великолепными мишенями, а сменить позицию будет трудно.

Поняв свою оплошность, они начали бесшумно отползать-пятиться назад, к камням, между которыми кое-где выпячивались молодые сосенки. Но выстрелов всё не было и не было. Треск веток тоже прекратился. Наверное, они так и решили бы, что это пробежал зверь, если бы вдруг из чащобы не послышался резкий окрик:

— Лежать на месте! Кто вы?!

Каким же знакомым показался Беркуту этот голос! Словно не из чащобы донесся он, а из самих воспоминаний. И принадлежать он мог только Крамарчуку. Но Андрей отказывался поверить этому. Такого просто не могло быть! Слишком уж похоже на появление духа, вызванного его собственными грезами и заклинаниями. — Оглохли, что ли?! Или пальнуть, чтобы штаны просохли?

Теперь Беркут уже не сомневался, что человек, державший их в траве под дулом автомата, — Крамарчук. Только потому, что он упрямо не верил ни в каких духов, перед ним вдруг восстал нахрапистый дух его бессмертного сержанта из 120‑го дота. Но именно эта уверенность почему-то мешала позвать его, окликнуть и вообще что-либо предпринять.

Прямо под стволом его шмайсера медленно проползла длинная, полуоблезлая какая-то змея, как живое подтверждение того, о чем только что говорил Гандзюк. Забыв на какое-то время о Крамарчуке и о том, что в руках у него оружие, Андрей оцепенело, как насмерть перепуганный мальчишка, ждал, когда она исчезнет. Невольно вспомнился убитый во время боя под Подольском партизан из отряда Иванюка. Когда лейтенант подполз, чтобы оттянуть его поближе к своим, то увидел, что прямо на лице погибшего свилась в кольцо гадюка. Никогда в жизни смерть не представала перед ним в таком омерзительном виде, как тогда.

— А кто ты такой?! — первым нашелся Горелый, перекатившись за усеянный муравьями пень. Очевидно, он решил, что офицеры умышленно молчат, чтобы не выдавать себя.

— Апостол Павел! — грубо ответил Крамарчук. — Поднимись и отряхни штанину, чтоб я поглядел на тебя, вояка хренов!

— Крамарчук! — Беркут не узнал своего голоса. Мог ли он представить себе, что появление Николая настолько взволнует его. — Ты ли это, сержант?!

— Во спасение души, командир! Так это ты, со своими гренадерами?! — снова раздался треск сучьев. Наверно, Крамарчук поднялся с земли или вышел из-за ствола дерева, за которым прятался. — Громов, душу твою!…

— Откуда ты взялся?! — поднялся с земли и Андрей.

— Громов! Комендант! Живой! — пробивался к нему Крамарчук через заросли, словно медведь через малинник. — Во спасение души, командир!

Он предстал перед ним в куцей, желтоватой мадьярской шинели, туго стянутой немецкой портупеей, с двумя висевшими на животе кобурами; с немецким автоматом и биноклем на длинном ремешке. Тут же, за ремнем, деревянными ручками вниз, торчали две немецкие гранаты, а прямо за пряжкой покоился кинжал с длинным узким лезвием и свастикой на набалдашнике рукоятки.

Вид этого лесного пришельца был настолько необычным, что после коротких объятий, прежде чем что-либо спросить у сержанта, Беркут отступил на два шага и удивленно осмотрел его с ног до головы. Казалось, что этот сильно исхудавший, но все еще довольно крепкий на вид человек весь нафарширован оружием. Тем более что из карманов шинели торчали автоматные рожки, а из-за голенищ — рукоятка третьего пистолета и немецкий штык.

— Я к тебе шел, командир, — взволнованно проговорил Крамарчук, перехватив его иронический взгляд. Словно это «я к тебе шел» все объясняло. — Не имея никакого представления о том, где ты. И жив ли.

— О, сзади еще и саперная лопатка. А в ранце… — бесцеремонно изучал его со спины Колодный, — в ранце — плащ-палатка, бутылка шнапса, кусок колбасы и… лимонка.

— Но сюда?… — не обращал Беркут внимания на шпильки младшего лейтенанта. — Как ты сюда попал?

— Так ведь я не один. Со мной пан поручик Мазовецкий. Только он где-то отстал. Ногу натер. Давай, младшой, доставай колбасу, дели на весь полк, — начал сержант стаскивать с себя ранец, лишь бы Колодный не мешал ему наговориться с лейтенантом. — Только обо мне не забудьте. Особенно когда дойдет до шнапса.

— А Мазовецкого ты где встретил? — поинтересовался Беркут.

— На тайной явке.

В лагере поляка не было уже целую неделю. Он отпросился у капитана, чтобы побыть в одной из деревень, у своих знакомых, и хоть немного подлечить донимавший его в последнее время желудок. К тому же хотел восстановить кое-какие старые связи в местной польской общине.

Беркут давно подозревал, что поручик тайно намеревается создать свой, польский партизанский отряд. И хотя Мазовецкий старался не затевать разговоры по этому поводу, несколько раз он все же намекал, что подобный отряд действительно можно было бы создать. Однако возникла серьезная проблема.

«Ты, Беркут, пойми, — разоткровенничался как-то поручик, — польская проблема слишком сложна, чтобы ее способен был решить некий поручик Мазовецкий. Дело не в людях: найти пятьдесят-шестьдесят поляков, которые бы составили костяк будущего отряда, я бы уже давно сумел».

«Почему же не собрал? Я бы даже помог оружием, провел несколько тренировок».

«Но при этом потребовал бы, чтобы мои поляки отстаивали советские, пролетарско-интернациональные идеалы и с надеждой ждали прихода сюда Красной армии».

«Если они станут молитвенно ждать прихода в эти края английской королевской армии, возражать и возмущаться не стану, — рассмеялся Беркут. — Единственное, что сделаю, так это искренне посочувствую несбыточности их надежд».

«Нет, они, конечно, понимают, что прийти сюда сумеет только московская армия, — явно смутился Мазовецкий, — но речь идет о душевных порывах, которым поляки подвержены значительно больше, нежели другие славяне».

«Да пусть они верят себе в кого угодно, главное, чтобы били немцев, а не прислуживали им; чтобы сопротивлялись, а не покорно ждали своей участи. Вот и вся философия войны как таковой».

Мазовецкий томительно помолчал, прикидывая, как бы поточнее выразиться, поубедительнее воспроизвести всю сложность «извечного польского вопроса в Украине».

«Видишь ли, лейтенант, мы не можем не учитывать идеологической направленности нашей борьбы. Ты даже не догадываешься, насколько поредевшая польская община этой части Подолии разобщена. Одни готовы сражаться, но, только причисляя себя к подчиненной Лондону Армии Крайовой, которая отстаивает основы буржуазной Польши. Другие склоняются к Польше социалистической и ориентируются на те воинские части Армии Людовой, которые формируются где-то под Москвой, а значит, рано или поздно должны будут схлестнуться на поле боя с "краёвцами"».

«Но и это еще не всё, — мрачновато усмехнулся тогда Беркут, давая понять, что кое-какие нюансы этой извечной польской проблемы ему всё же известны. — Нельзя сбрасывать со счетов польские националистические амбиции и территориальные претензии Речи Посполитой. Разве не так?»

«Представь себе, лейтенант, нельзя! — признал поручик. — Ибо куда денешься от того факта, что и "краёвцы", и "людовцы" и даже сторонники польской государственности под протекторатом рейха, единодушны в том, что Украина должна входить в состав Великой Польши от моря до моря. И на этой почве уже не раз вступали в конфликт с местными украинскими партизанами и подпольщиками — как советскими, так и подчиненными Организации Украинских Националистов и сотрудничавшими с Украинской Повстанческой Армией».

Однако все это было в прошлом. И с какими впечатлениями вернулся теперь Мазовецкий из своего рейда в польскую диаспору в Украине — это Беркуту еще только предстояло выяснить.

…Даже Гандзюк, до того сонно стоявший в стороне под деревом, вдруг подошел к Крамарчуку, осторожно, двумя пальцами, достал из-за пряжки кинжал и, словно золотую монету, попробовал кончик лезвия на зуб. Пока они говорили, он так и стоял потом с кинжалом на ладонях обеих рук, всё не решаясь вернуть его хозяину. Это мастерски изготовленное оружие околдовало его.

— Так где же ты встретился с Мазовецким? — повторил свой вопрос Беркут.

— Где и должен был встретиться — у одной молодки, в селе Горелом, — объяснил Крамарчук. — Я там у какого-то деда задушевного заночевал. Он меня ночью чуть топором не зарубил, решил, что я немцами подослан, чтобы уличить его в связях с партизанами. Но когда я прочел ему по этому поводу «политграмоту», смилостивился и под утро, за стаканом самогона, шепнул: «Хочешь, с немцем одним сведу? Ядреный, скажу тебе, немец. Вроде аж из Варшавы присланный, чтобы, значится, за наших воевал. Он тут к соседу, Ивану Лознюку иногда наведывается. Только мы двое и знаем о нем». Четыре дня я опухал от дедова самогона, пока не дождался этого «варшавского немца». Зато как узнал, что совсем недавно он сидел с тобой за одним партизанским костром, готов был его расцеловать. Хотя поляков отродясь недолюбливал. И потребовал, чтобы вел к тебе, причем как можно скорее.

— Судя по всему, тебе здорово повезло.

— Как святому грешнику. Да бери ты, отец, этот кинжал, пользуйся, — успокоил он Гандзюка. — Мне его немецкий майор подарил. «На вечную память». Так вот, вчера я нашего пана поручика у соседа выследил, а сегодня к табору притопали, но тебя с ребятами не застали. Говорят, полчаса как ушел. Завтра должен вернуться. А я ждать не могу. Не могу — и всё тут. Нервы сдали. Вдруг с тобой что-то случится? Не увидимся же! Знаешь, оно всегда так бывает: вот, вроде уже всё, уже встретились, и вдруг — на тебе!

— Брось, сержант…

— Ну да, снова слюнявлю. Это ты у нас человек бесчувственный. А я не могу. Словом, Мазовецкого я уговорил. Старшина, спасибо ему, объяснил, куда вы пошли. И сказал, что держите путь к сгоревшей хате лесника. Все выложил. Возле этой хатки мы и взяли ваш след. Земля влажная, поэтому я по нему лучше всякой немецкой овчарки пошел. Ну а по дороге Мазовецкий о твоем плене, о побеге, о многом другом натараторил.

— Ты лучше скажи, где Мария. Что с ней?

— Что? — споткнулся Крамарчук о его вопрос, будто о камень. — Эй, Мазовецкий! Оберфюрер и генералиссимус всех существующих армий! Бери свои намозоленные ноги в руки и дуй сюда! Тут все кругом — свои и наши!

— Ведь ты же искал ее. И, конечно, нашел, — попробовал вернуть его к разговору Беркут. — Ну, чего замолчал?

— Тебя слушаю, — помрачнел Крамарчук. Снял автомат, повертел шеей, словно освободился от петли, и, не глядя на Беркута, прошел мимо него к едва освещенному бледными лучами камню. — Нет больше нашей Марии. Вот так, во спасение души…

Беркут подошел к нему, опустился на корточки, ошалело посмотрел ему в глаза.

— Ну, говори, говори… — тихо, но властно приказал Крамарчуку, видя, что молчание его может затянуться надолго. — Что значит «нет»? Что с ней? Ты разыскал её? Что произошло?

— А что ты так… вдруг? — жестко улыбнулся Крамарчук. — Рыцарь наш, весь из мышц и стали… Что ты вдруг так заволновался? Нет её — и всё тут. Вычеркни из списков гарнизона еще и медсестру Кристич. Ты же её не подпускал сюда, к нам, к отряду, к спасению. И дождались. На облаву напоролась. В Журавках, что рядом с Горелым. Она еще полицая какого-то прибила, пробовала прорваться к лесу… Ну и… В общей могиле её… Их там фрицы человек тридцать в тот день положили.

— Подожди, подожди, Крамарчук, — потормошил его Беркут за борта шинели. — Ты вдумчиво, вдумчиво… Вот то, что она?… Что её?…

— В этот раз — всё правда, лейтенант. — Только сейчас Беркут заметил, что посеревшее лицо его сплошь покрыто морщинами. Это было лицо человека, которому далеко за пятьдесят. — Первым эту историю мне рассказал всё тот же дед, который навел на Мазовецкого, — поиграл желваками Крамарчук. — Я не поверил, поспрашивал. В Журавках несколько человек знали Марию. Подруга её там жила, тоже медсестра. Когда-то Кристич гостила у неё. Кто-то из знавших Марию, очевидно, и выдал. А шла она к тебе. Расстались-то мы километров за пятьдесят от Журавков. Однако дошла она быстрее.

— Значит, вы шли не вместе? — тихо, почти шепотом уточнил Андрей. Он вдруг почувствовал, что каждое слово дается ему с большим трудом.

— Шли-то мы вместе. Только разными дорогами. Так уж получилось, лейтенант, что с самого сорок первого… И всё разными. А теперь не спрашивай ты меня больше ни о чём. Дай закурить. Патронов навалом, а сигаретки ни одной. Довоевался! Покурю и с полчасика покемарю. Устал я. Смертельно, видать, устал. Только сейчас, когда наконец увидел тебя, понял, как погибельно я за всё это время изнемог.

Поздно вечером радист передал в Украинский штаб партизанского движения радиограмму, в которой Беркут доложил о действиях парашютистов в течение дня и ответил на вопрос, который особо интересовал людей, занимающихся где-то там, очевидно, в Москве, его группой:

«По поводу "офицера СС-41", сообщаю: профессиональный разведчик и диверсант. Работал в нескольких европейских странах. В совершенстве владеет русским, знает украинский и польский. Отлично подготовлен. К Гитлеру относится скептически. Обожествляет Скорцени. Лично знаком с ним. Мечтает сколотить группу первоклассных профессионалов, чтобы работать с ней после войны, независимо от ее исхода. Предлагал сотрудничество. Выходил на личный контакт. В июле 41‑го я взял его в плен в рукопашном бою у моста через Днестр, в районе Подольска. Подробности может сообщить бывший командир охраны этого моста, если он жив. Однако тогда "СС-41" бежал из Подольска, из-под ареста. Командовал спецотрядом по штурму дота № 120, комендантом которого был я. Возглавлял диверсионную группу "Рыцари Черного леса", переименованную в "Рыцари рейха". Храбрый. Волевой. Философично жесток, в меру циничен. Капитан Беркут».

Уже когда радист отстучал это послание, Андрей задумался над этой фразой: «Философично жесток, в меру циничен». Насколько вообще правомерно такое определение — «в меру» — если речь идет о цинизме? Насколько оно соответствует моральной сути Штубера? И поймут ли его в штабе? Поймут ли — вот в чем вопрос. Но в конечном итоге признал, что именно понятия «философично жесток» и «в меру циничен» наиболее точно отражают отношение гауптштурмфюрера Штубера к той реальной действительности, в которой он обитает.

Впрочем, ответ из штаба оказался лаконичным. «Спасибо. Обстоятельно и непривычно. Попробуем понять. Поздравляем с успешным началом действий группы. Центр».

Как только радист закончил работу, Беркут поблагодарил его, приказал свернуть рацию и присоединиться к бойцам, которые под командованием Мазовецкого занимались приемами ближнего боя.

— Но я не должен проходить обычную десантную подготовку, — довольно резко парировал Задунаев. — Участия в боевых действиях я все равно принимать не буду — нас готовили к работе на рации. К тому же от физических нагрузок у меня может ухудшиться чувствительность пальцев и подвижность кисти.

— А это скажется на «почерке». Правильно. И поскольку рассуждаете вы по понятиям, принятым на Большой земле, совершенно логично, немедленно присоединяйтесь к группе и отрабатывайте все приемы, которые вам покажут, и вообще выполняйте все, что прикажет старший лейтенант Мазовецкий.

Задунаев очумело посмотрел на командира, но тот радушно улыбнулся ему и, сказав: «Идите, идите, красноармеец» — пошел вслед за ним к кошаре, у которой Мазовецкий напоминал младшему лейтенанту и его людям азы солдатской науки: способы смены позиции во время боя.

Правда, прыжки, кувырки и обманные движения, которые он демонстрировал, воспринимались бойцами как трюки акробата. Тем не менее, поддержав Мазовецкого, Беркут и сам продемонстрировал несколько приемов рукопашного боя, которыми им придется овладеть в ближайшее время. И демонстрировал он их в основном на Задунаеве, пытаясь вызвать в нем азарт, желание почувствовать себя настоящим солдатом, искренне удивляясь, что тот остается безучастным и покорным, словно манекен.

Свою солдатскую элитарность радист усматривал не в умении, не в храбрости, а в праве на безделье. Ну что ж, ему, Беркуту, это тоже знакомо. Как много людей, надевших солдатские шинели, так и не поняли, что они солдаты. Впрочем, они и не готовы быть ими — ни морально, ни по уровню своей выучки. А ведь казалось, что до войны их всех обучали, всех готовили.

— Да, на дороге он дрался как черт! — услышал Андрей голос Горелого, когда, оставив группу отдыхать, направился к Отшельнику. — По-моему, лучше, чем только что показывал. Не видел бы своими глазами — не поверил бы.

— А нам перед отправкой что о нем говорили? — ответил старшина. Они с Горелым сидели за валуном и попросту не заметили появления капитана.

— Ну, говорить могут всякое. А пока такого человека своими глазами не увидишь в бою, не поверишь. И что немецкий язык так хорошо знает, тоже с трудом верилось.

«Болтуны, — поморщился Беркут. — Нашли тему для разговора!»

Было еще довольно светло, и хотя большую часть Монашьей тропы скрывал от глаз густой кустарник, все равно появляться на ней сейчас было рискованно: мог заметить кто-нибудь из немцев или полицаев. Однако, ступив на нее, Беркут уже не сумел удержаться от того, чтобы не проведать Отшельника, который сразу же после операции снова укрылся в своей «пещере-келье» и больше не показывался ему на глаза.

Подойдя к камню, которым Отшельник мог перегородить путь, Андрей обратил внимание, что в этом месте, на гладкой в общем-то поверхности скалы, лучи предзакатного солнца как бы преломляются на стекольно-слюдистых зернышках едва уловимых граней. Чуть отклонившись, он понял, что это грани борозд, которые сливаются в какие-то знаки. Отклонился еще больше и, рискуя сорваться, вернулся чуть-чуть назад.

Поблуждав взглядом по затейливой церковно-славянской вязи, он сумел прочесть написанное в два ряда изречение: «Милосердие к себе — жестокость есть, жестокость к себе — милосердие». «Странная мысль», — подумал он, обходя камень-ворота, и вдруг наткнулся на еще одну надпись, сделанную очень тонко, очень мелким резцом: «Жизнь есть жестокое милосердие Божье».

— Что, Беркут, не согласен с этой мыслью?

— Надпись кажется свежей.

— Она и есть свежая, потому что войною писана.

— Вот оно что! Значит, фраза: «Жизнь есть жестокое милосердие Божье» — твоя работа? И пришло тебе это в голову во время раздумий над надписью, сделанной монахами?

— Эта, первая, надпись сделана не монахами, а моим дедом.

— Тем самым, что вытесал «Распятие» у входа на кладбище на окраине Сауличей?

— Им.

— Талантливым дедом наградила тебя вещая судьба рода.

— Постой-постой, ты-то об этом от кого узнал?

— Пришлось видеть, как один обреченный на виселицу или на распятие военнопленный спасал от обезглавливания распятого Христа. Правда, тогда этот пленный показался мне истинным солдатом, храбрым и мудрым, верящим только в свою собственную судьбу.

— Значит, ты видел все это?

— И не только я.

— Да, там неподалеку, на базаре, обычно крутилось много народу… Иногда полицаи подходили… — как бы про себя прикидывал Отшельник, стараясь вспомнить, примечал ли он этого человека возле распятия. — Но о том, что?… Подожди, подожди… Уж не тот ли ты?… Да тот, тот самый! Обер-лейтенант?! Господи! Как же я сразу не вспомнил?! А ведь лицо твое мне запомнилось. Обветренное такое, с выпяченным подбородком и крючковатым, немного напоминающим орлиный клюв носом. И взгляд жестокий, прожигающий взгляд…

— Готовый «портрет маслом».

— Я еще подумал тогда: жестокий, должно быть, человек. Храбрый, но жестокий. И очень удивился, когда ты вдруг заговорил по-русски, предупредив, чтобы я не спешил к райским воротам.

— Все верно, я и есть тот самый обер-лейтенант, — подтвердил Беркут. — Прости, что не мог тогда спасти тебя. Может, и попытался бы что-нибудь предпринять, но ведь ты работал, словно раб, прикованный к веслам галеры. Мне показалось, ты настолько смирился со своей смертью, что единственное, к чему стремишься, — это вернуть голову и терновый венок обезглавленному Христу, смягчить жестокую несправедливость к нему людей, до дыр зачитавших его житие, но так и не проникнувшихся его проповедями.

— Было и такое: смирился, — кивнул Отшельник.

— Ты не шел на контакт со мной — вот в чем дело. И я понял, что операция провалится. А петель на твоей виселице три. Места обоим хватит.

— Вот именно, эта проклятая виселица, — отвел взгляд Отшельник. — Она ведь до сих пор стоит. На моей судьбе она — как метка на сатане. Если бы ты знал, как я возненавидел себя за то, что соорудил ее!

— Но ведь, став «висельничных дел мастером», ты спас себе жизнь, — осторожно напомнил ему Беркут, внимательно следя за реакцией Отшельника.

— Спас. Только не этим. И не смей называть меня «висельничных дел мастером». Ты сейчас очень похож на того, другого офицера, эсэсовца, который назвал меня точно так же. И похож не только потому, что на тебе германская форма.

— О том эсэсовце я тоже слышал. От часового. Ты не помнишь его фамилии? При тебе ее не называли?

— Швабская. Как у всех у них.

— Штубер? Гауптштурмфюрер Штубер? Тебе не приходилось слышать такой фамилии?

— Что гауптштурм… или как ты там говоришь — так это точно. Это я запомнил. Только так к нему и обращались. Еще знаю, что лагерная охрана его боялась. Очень боялась. Даже те два офицера-эсэсовца, которые из гестапо…

— Внешне он мало напоминает немца: черные, слегка курчавые волосы, широкоскулое смугловатое лицо, — подсказывал ему Беркут. — Холодная презрительная улыбка. Неплохо говорит по-русски. Иногда, зная, что перед ним украинец, даже вставляет украинские слова.

Отшельник присел на камень, поправил выложенный на кострище шатер из щепок и сухих веток, подсунул под него обрывок немецкой газеты, поджёг и какое-то время задумчиво наблюдал, как, медленно дымя, расползаются по веткам язычки пламени.

Глядя на него, Беркут подумал, что вот так же, молчаливо, смотрит он на огонь, просиживая в одиночестве все свои пещерные отшельнические ночи. И почувствовал уважение к нему, к его одиночеству, к приверженности этой скале и этим пещерам, отлично понимая, что сам-то он позволить себе такой роскоши — уединиться и жить здесь, заботясь только о покое души и скромном пропитании, — не сможет. И не смог бы. Это противно его духу, его характеру. У них разные пути. Да, разные. Хотя быть этого не должно. По крайней мере сейчас, пока идет война, и внизу, у подножия этих скал, рыщет враг, охраняя виселицы, построенные народом для самого себя.

— Хорошо ты нарисовал этого эсэсовца. Точно. Это был он. Видно, и тебе он тоже до головной боли запомнился.

— В сорок первом по его приказу меня замуровывали в доте на берегу Днестра.

— Так это ты командовал дотом, гарнизон которого замуровали?! — оглянулся на него Отшельник. — Я слышал о нем… Весь лагерь военнопленных гудел об этом. По селам тоже слухи-легенды. До сих пор вспоминают. Правда, молва уверяет, что никто из бойцов дота не спасся. Никто, ни один.

— Спасся, как видишь.

— Может, просто выдаете себя за… коменданта гарнизона?

— За коменданта такого гарнизона и выдавать себя не грех: простится. Но я — комендант «Беркута».

— Оно конечно… И все же… — Отшельник многозначительно развел руками: дескать, извини, быть и выдавать себя — не одно и то же.

— Это за меня, за Беркута, уже выдают себя другие, — еще жестче объяснил Громов. — И давай не будем упражняться в недоверии. А что касается эсэсовца, Штубера… По его приказу недалеко от дота, которым командовал наш комбат, какого-то солдатика распяли. Ничуть не милосерднее, нежели твой дед — своего деревянного Христа. Живого… распяли. Исполосовав всего. Так что он мне, Штубер этот, действительно очень хорошо запомнился.

— Распятие… — проворчал Отшельник. — А что распятие?! Святая и христоугодная казнь. Не то что повешение.

Они помолчали. При свете костра пещера казалась более просторной и таинственной. Прорываясь в зиявшие над кострищем дыры, ветер превращал их в органные трубы. Заунывная, леденящая душу мелодия, которую они порождали, создавала какую-то особую, действительно монастырскую, атмосферу, склонявшую человека к исповеди и смирению.

— Скажи, капитан, ты меня сразу узнал? Как только увидел?

— Не сразу. Уже когда вернулся от тебя. Вспомнил, и не поверил. Штубер привык выполнять свои обещания, какими бы они ни были.

— И выполнил бы. Да, видно, спешить ему было некуда. Он ведь отобрал нас троих из группы «штрафников», которую через час должны были расстрелять. Сказал: «Для тех, кто сумеет соорудить хорошую виселицу, казнь будет отсрочена». Не помилует, а всего лишь отстрочит, — вот так.

— И все же мастера сразу же нашлись, — саркастически осклабился Беркут. — Хоть виселицу для самого себя, лишь бы при деле.

— Да, нашлись, — с вызовом подтвердил Отшельник, поскольку сказанное задевало лично его. — Ты бы, ясное дело, не пошел, — предположил с не меньшим сарказмом.

— Строить себе виселицу? Ни при каких условиях.

— Даже если при этом появляется шанс… Несколько лишних минут, и топор в руке…

— Топор? Топор — да. Об этом я как-то не подумал, — примирительно признал Беркут.

— А мы подумали. Потому-то сооружать вызвалось сразу девятеро. Девятеро взмолились о жестоком милосердии, которое даже там, в лагере военнопленных, называлось жизнью. И меня отобрали первым.

— Еще бы!

— Кто-то из охранников, из наших, местных полицаев, подсказал офицеру, что, мол, хороший мастер.

— Специалист по виселицам.

— Потом Штубер — так ты его называешь? — отобрал еще двоих. Помню, отбирая, смотрел на руки. Чтобы мастеровые были.

— Что ж, в таком случае и смысл надписи: «Жизнь есть жестокое милосердие Божье» становится более понятным.

— Но пока что ты вспомнил меня только как «висельника», а ведь мы с тобой и раньше встречались.

— Когда ты приходил к моему доту, чтобы передать статуэтку нашей медсестре Марии Кристич?

— Узнал все-таки! — был приятно удивлен Отшельник. — Я, как видишь, тоже присматривался: ты или не ты? Виделись-то мы у дота мельком, да и потом ведь получалось, что комендант дота вроде бы погиб…

Отшельник повесил над огнем котелок с водой, подбросил в костер несколько сухих веток, а когда вода чуть-чуть подогрелась, опустил в котелок несколько заранее отмытых картофелин.

Беркуту показалось, что замолк он снова надолго, может быть, на весь вечер, и разговор следует считать законченным. Однако не торопил ни уходом своим, ни расспросами. Понимал, что для Отшельника рассказ этот и есть исповедь.

— Три дня, с рассвета до заката, мастерили мы это нелюдство, и каждый вечер Штубер приезжал к нам, усаживал меня на стоячке под среднюю петлю, сам садился рядом, на низенький чурбанчик, и подолгу говорил со мной. Только со мной. Тех двоих вроде бы не замечал.

— Вербовал? Предлагал служить?

— Я тоже думал, что к этому клонит. Нет, ни слова. Все расспрашивал. Обо мне, об отце, дяде. Каким ремеслом занимались, что построили-смастерили. О жизни всякое такое говорил. О страхе перед смертью. О плене, предательстве… И, знаешь, умно говорил. Спокойно и страшно, однако умно. Будто сидели мы не под виселицей, а где-нибудь на лавке у плетня. Человек он, видать, начитанный, рассудительный. В сибирских лагерях я тоже встречал таких.

— В сибирских? — резко переспросил капитан. — Ты был осужден? Как «враг народа»?

— У вас, коммунистов, все, весь народ — «враг народа». И всего два «друга народа» — Сталин и Берия. И лагеря у вас, те, сибирские, страшнее германских, это уж ты мне поверь.

— Вот оно что?! — многозначительно протянул Беркут, однако спорить не стал. — Штубер знал об этом?

— О лагерях? Нет. Знал только, что два года проучился в духовной семинарии, но был изгнан оттуда, поскольку даже на уроке Божьем не молитвы заучивал, а сотворял из зеленых веток всяких божьих человечков. Об этом я сам ему рассказал. Поэтому он много говорил со мной о вере, о Боге. Сам он, по-видимому, человек неверующий, но в религиозной философии смыслит. Вот тогда, на третий день, когда виселица уже была готова, и Штубер узнал, что я учился в семинарии, он решил отсрочить мою казнь и заставил смотреть, как казнят моих товарищей-плотников.

— Его почерк, — хрипло подтвердил Беркут. — Узнать нетрудно. Что было дальше?

— А дальше — две недели подряд на этой виселице казнили по шесть, иногда по восемь, и даже по десять человек в день. Однако на помост выводили только по два человека — одна петля всегда оставалась свободной. А меня по два раза в день ставили в строй приговоренных, чтобы я считал, что на этот раз пришел и мой черед. И если при этом бывал сам Штубер — а он побывал раза три, — то вежливо спрашивал, не хочу ли я казнить самого себя. А когда я отмалчивался, начинал расхваливать мою работу, надежность виселицы, говорил, что прикажет сделать ее чертеж и разослать, как образец для строительства виселиц, по всей Украине.

— Странно, что он не сделал этого. А может, и сделал.

— Тех двоих вешали, меня отводили в сторону, эсэсовец беседовал со мной, пока не привозили следующую группу, а потом, как бы между прочим, предлагал: «Сами не хотите испытать? Вон та, крайняя петля… она, как видите, не тронута. Из уважения к вам». И ждал, наблюдая, как я мучаюсь от сознания того, что сам же и сотворил это проклятие человеческое. Как боюсь, что нервы подведут меня и действительно взойду на помост. В то же время с ужасом жду, что Штубер вот-вот подаст сигнал солдатам-палачам, и те, ни минуты не медля, вздернут меня.

— Да, все это нетрудно понять, — вздохнул Беркут, стараясь хоть как-то поддержать разговор.

— Но пытка заключалась в том, что меня не вешали. Сам я тоже не решался надеть себе петлю на шею. Вот и получалось, что Штубер дарил мне еще день, два, три дня — я не знал, сколько именно, но все же дарил эти дни жизни. И, грешен, каждый раз я мысленно благодарил его за это жестокое, варварское милосердие. Хотя и проклинал себя за свой страх, за рабское желание воспользоваться этим милосердием, за само желание жить, пусть даже вот так, не по-человечески, но жить.

— Изысканная пытка. Штубер это умеет, — тихо проговорил Андрей, когда в скорбном рассказе Отшельника наступила очередная пауза.

— Изысканно умеет.

Вновь выглянувшее из-за тучи солнце лениво освещало часть задней стены пещеры, и красноватые лучи его сливались с отблесками пламени костра. Наверно, вот так же, при свете закатного солнца и пламени костра, эта пещера не раз слышала дивные и жутковатые сказания монахов, библейские притчи и житейские исповеди. Однако вряд ли когда-нибудь под ее сводами звучала более страшная исповедь. Ибо трудно предположить что-либо бесчеловечнее и мрачнее в своей осмысленной жестокости, чем то, что пришлось пережить этому человеку.

— Извини, что заставил вспоминать все это.

— Ничего ты меня не заставлял, капитан. Каждый вечер, каждую ночь я переживаю все это заново. Все заново: каждую казнь, каждый разговор со Штубером, каждую его пощаду, каждое жестокое милосердие, каждый взгляд и крик человека, взошедшего на помост моей «образцовой рейхс-виселицы». А знал бы ты, как начали ненавидеть меня пленные, жившие со мной в одном блоке. Как все они ненавидели меня! Ведь лагерное начальство, — очевидно, по подсказке этого эсэсовца, — сделало так, что вешали в основном из этого блока. Подселяли все новых и новых, чтобы затем вешать из этого барака висельников — партизан, евреев, штрафников, коммунистов, офицеров… Даже слух между пленными пошел, что это я сам отбираю жертвы. Сам называю начальнику охраны, кого следует казнить сегодня, кого оставить на завтра. Меня в палача превратили, а?! Конечно же, никто никогда совета у меня не спрашивал. Но кому это объяснишь?

— Значит, и мучить себя нечего. Так я понимаю?

— «Понимаю»! Что ты можешь понимать в этом? Если я сам с собой разобраться не могу. Не спрашивали — это правда. А если бы спросили? Если бы потребовали назвать список следующей партии висельников?! — вдруг резко обернулся он к Беркуту. — Если бы потребовали, а? Что тогда?! Ведь назвал бы! Назвал, назвал, как птенец прочирикал бы! И каждый день называл бы. Потому что знал: за невыполнение — казнь. А я хотел жить. Я вымаливал милосердие у своих палачей. И ничего не мог поделать с собой. Ничего! Другие решались, набирались мужества. Переступали через собственный страх, через жалость к себе, через ту самую «мучительную жажду жизни», как писал кто-то поумнее нас с тобой. Да, решались, я сам видел таких. Одни из отчаяния, другие из бесшабашности своей, третьи — из убежденной ненависти к врагу, убеждения в правоте своей борьбы. А я не мог. Вот не мог — и все тут.

— Вот это я как раз могу понять. Потому что это — искренне. Это я способен понять, как никто другой. Там, в доте, мне самому не раз приходилось переступать и через страх, и через жажду жестокого милосердия. Пусть даже самого жестокого. Правда, не Божьего, а сугубо человеческого.

— Вот видишь… — упавшим голосом согласился Отшельник, тяжело вздохнув.

Вода в котелке уже закипела, но он не спешил снимать его, хотя и в костер тоже не подбрасывал. Беркут несколько раз заглядывал в котелок, однако в кашеварные хлопоты его не вмешивался.

— Наверно, в бараках говорили, что сам ты и вешаешь своих товарищей?

Отшельник удивленно взглянул на Беркута, и капитану показалось, что глаза его сверкнули ненавистью.

— Что, тоже слышал об этом? Я спрашиваю…

— Слышал, конечно, — соврал Беркут. — Слухи есть слухи. Но не поверил. Я ведь запомнил тебя как скульптора, резчика по дереву, как мастера. И не поверил.

Несколько минут Отшельник молча смотрел на затухающий костер. Казалось, что огонь немного успокаивает его.

— Это неправда. Я не вешал. Потом не вешал. Никого. Больше никого! Кроме тех двоих.

— Каких двоих? — не понял Андрей.

— Плотников, которые вместе со мной строили саму эту рейхс-виселицу.

— Так это ты их?!

— А, не знал, значит! — злорадно улыбнулся Отшельник. — Да, я. Штубер приказал. Похвалил работу и сказал: «Ну что ж, вам, как бывшему семинаристу, должно быть известно, что гильотину — есть во Франции такая адская машина — испытывали на самом изобретателе. Не будем же мы нарушать традицию. Вот вам, товарищи мастера, и предоставляется почетное право испытать собственную виселицу. Кому из троих отведем роль палача?» Мы онемели. От наглости его, от бездушия и… страха. Нам как-то и в голову не приходило, что нас же первыми и повесят. Все страшные мысли мы отгоняли. Сразу же отгоняли. И ни о чем таком между собой не говорили. Только то, что необходимо по работе: подай, отмерь, подгони, подстрогай. Штубер нас не торопил. Дал двадцать минут на размышление. Чтобы сами избрали себе палача, из своего круга. И сами решили, кого из двух обреченных палач должен вздернуть первым.

— Очередной психологический эксперимент Штубера, — мрачно согласился Беркут. — Его садистские игры. Моральная казнь обреченного. Им самим… обреченного.

— Я и сейчас все это вижу: мы смотрели друг на друга и молчали. Все двадцать минут. Молчали и плакали. Стояли, обнявшись, и плакали. Не хотелось нам быть ни жертвами, ни палачами. Потому и сказали: «Раз три петли, все трое вместе и взойдем». Артюхов, самый старший из нас, так решил. А мы согласились.

Глухой взрыв рванул упругий воздух горного плато, тяжелой волной ударил в стену пещеры, нервно всколыхнул пламя костра. Они помолчали, прислушались. Нет, гула бомбардировщиков не слышно. Орудийных выстрелов — тоже. Возможно, где-то на дороге подорвалась на мине машина с боеприпасами — другого объяснения они не нашли.

— Это уже сама земля… сама по себе взрывается, — нарушил молчание Отшельник. — Настолько напичкана минами, пулями да снарядами, что не выдерживает, взрывается.

И снова долгое тягостное молчание.

— Когда двадцать минут истекло, Штубер сам назначил палача, — промолвил Беркут. — Думаю, он предвидел такой исход. Это была своеобразная пытка, изобретенная специально для тебя.

— Для меня, для кого же еще?!… Потом я понял это. Но почему? Для чего ему это понадобилось? Что ему до меня?

— Когда-нибудь постараюсь объяснить. Штубер — это особый разговор. Что произошло дальше?

— А что дальше? «Простите, — говорю, — братцы, что выпал мне такой крест… Не по своей воле. Сами видите…» Думал: плюнут в лицо, проклянут. Нет, наоборот. Все тот же мудрый Артюхов спас меня: «Так оно даже лучше. От рук своего — оно как-то легче. А тебе свою смерть придется принять от рук фашиста». Вот так, несколькими словами, они помогли мне оправдаться перед людьми, которые при этой казни присутствовали, а главное, перед самим собой. Тем более что я верил — так оно и будет: вслед за ними вздернут и меня самого. Но Штубер снова смилостивился. Поблагодарил за «хорошую работу» и велел премировать миской похлебки. Сверх нормы. Он-то и был истинным палачом — так я понимаю. Он, а не я и все те, кто казнил по его приказу.

— Сладкая досталась вам похлебка в тот вечер. Можно себе представить!

— До сих пор в горле булькает. Тогда я решил, что больше не соглашусь. Если что — первым взойду на помост. Однако Штубер будто и это предвидел. Больше загонять людей на виселицу мне не предлагали. Становись под петлю и жди, когда придет твоя очередь. Я ждал ее две недели. И она пришла. Приехал Штубер. Осмотрел виселицу. Велел взять инструмент и кое-где подправить: мол, расшаталась. Я подправил. Тогда эсэсовец сказал, что срок оказанного мне милосердия истек, он, мол, и так сделал для меня больше, чем способен был сделать сам Господь Бог. Теперь вот пришла и моя пора. Я тоже понял, что пришла. Когда посчитал пленных, которых привели на казнь. Их было одиннадцать. Всегда немцы подбирали так, чтобы число обреченных делилось надвое, петли не должны пустовать. А тут вдруг непарное число. На немцев это не похоже.

— Точно подмечено, — признал Беркут, подталкивая сапогом вывалившуюся из костра головешку. — Германцев нужно знать.

— Меня возвели на помост в первой тройке. Но двоих повесили, а меня оставили. С петлей на шее. Уже повесили последнего, а я все стою. Ни живой, ни мертвый. И с каждой новой парой все больше хотелось жить, а смерть казалась все страшнее. Но этот сукин сын, эсэсовец, именно на такие мои страдания и рассчитывал. Когда вытащили из петли последнего, подошел ко мне и сочувственно так:

— Хороший ты мастер. Лучшего висельничных дел мастера нам не найти. Но порядок есть порядок. Или, может, хочешь, чтобы мы отсрочили еще на несколько дней? Если, конечно, у тебя для этого есть какая-то причина. Должен же я как-то объяснить лагерному начальству свое решение.

— Нет у меня причины, говорю, кроме одной: жить хочется.

— На войне желание жить в расчет не принимается, — улыбнулся он такой улыбкой, будто сама смерть меня приласкала. — Поэтому пойди, помолись распятию. Это единственное, что я могу… О, кажется, ты утверждал, что его сотворил твой дед?

— От кого Штубер мог узнать об этом? — прервал Беркут рассказ Отшельника.

— От меня, идиота, от кого же еще?! Как-то он похвалил работу мастера. Спросил его имя. Известно ли оно. Я и похвастался. Так вот, когда он сказал, чтобы я помолился… Тут меня вдруг осенило. «Как же ему молиться-то, — спрашиваю, а сам от страха и жалости к себе еле слова выговариваю, — если он у вас безголовый? Кто ж на такое посрамление Божье молится? Дайте несколько дней, вытешу ему терновый венец, тогда уж…» А при этом думаю: «Только бы позволил! Уж я постарался бы! Хоть память по мне осталась бы в этом селе».

— Но ведь ты же не скульптор? — засомневался эсэсовец. Однако вижу: колеблется. То на «распятие» пялится, то на меня. Чувствую, захотелось испытать меня еще и таким способом. — Ты прав: негоже, чтобы на христианской земле Христос оставался безголовым. В конце концов, его ведь распинали без всяких отсрочек, правда, солдат? Так что он свое отмучился.

— Святая правда, — подтверждаю, — отмучился. Только что в лагере военнопленных не побывал.

— Но и в Сибири, в коммунистических концлагерях — тоже, — улыбается своей иезуитской улыбкой Штубер. — Почему-то ты о них молчишь. — Подозвал полицая, приказал записать, какие мне нужны инструменты, и завтра же доставить все необходимое. И еще условие такое было: если работа будет плохая или не уложусь в срок — меня распнут на этом же распятии.

— Я знал об этом условии. Унтер-офицер сказал. Одного понять не могу, как ты вырвался из сатанинской петли Штубера. Еще раз помиловал, теперь уже за голову Христову? Обменял тебя на нее, что ли? После того визита видеть распятие мне больше не довелось.

— А я видел. Уже потом, через несколько дней после своего побега. Стоит. И голову к кресту прибили. А «милосердие Божье» сам себе добыл. В последний день. Тогда меня охраняли двое немцев. Я уже завершал работу, осталось приладить голову к надлежащему месту — и мы с Христом готовы к новым мукам. Ну, унтер-офицер побежал в лагерь. То ли докладывать по телефону Штуберу, что Христос уже в венце, то ли выяснить, как быть со мной: вести в лагерь или сразу же вешать? А я приладил к распятию тумбу, на которой когда-то стоял с петлей на шее, и начал расчищать от осколков-щепок место для головы. Часовых это заинтересовало: взяли голову Христа, передают из рук в руки, рассматривают, галдят. И происходит все это рядом со мной. Тут сатана и дернул за топор.

— А может, дело не в сатане, а в солдатской ярости?

— В ярости. Точно. Тому конвоиру, что без головы Христовой стоял, я его собственную голову по шею рассек, а другой, вместо того чтобы отбросить голову Христа и за автомат схватиться, от ужаса и сам на распятие стал похож. Смотрим друг на друга. У него в руках голова Христова трясется, у меня — топор.

— Похоже на бой гладиаторов, — проворчал Беркут.

— Как мне хватило силы воли опомниться, — до сих пор не пойму. Прыгнул я прямо на него, а он свою голову головой Христа прикрыл. Да что говорить, мальчишка. Лет двадцать, не больше. Он и смерти-то настоящей не видел.

— Это многое значит: познать цену смерти на войне, — согласился капитан, видя, что Отшельник неожиданно умолк. — Чем же закончилось это ваше «восхождение на Голгофу»?

Отшельник отцепил от ремня флягу, круто взболтнул ее, сделал несколько глотков и протянул Беркуту.

Из горлышка в нос капитана ударил едкий запах дурно сваренного самогона, однако отказаться от двух глотков из вежливости Беркут уже не мог.

— Парень тот, фриц, необстрелянным оказался. Да только не до сочувствия мне тогда было. Какое, к черту, сочувствие, если вся земля вокруг в крови, и сам ты — смертник? Я топором ему прямо под сердце врубился, чтобы, значит, Христа не трогать. Автомат с него сорвал — и к кладбищу. Часовой, что на вышке лагерной мурыжился, видно, проморгал все это. По правде сказать, никакого крика и не было. Тот, второй, лишь ойкнул слегка. Так что минут десять они мне все-таки подарили.

— На войне это случается, — задумчиво произнес Беркут, пребывая при этом в каких-то своих мирах.

— Мчусь по кладбищу, в одной руке — автомат, в другой — окровавленный топор… Видеть бы тогда самого себя со стороны! Бабка, которая там могилку подправляла, наверно, так и решила потом, что видела сатану. Если, конечно, ожила, отошла от обморока. Пробежал кладбище — и через забор. А там дорога. И как раз возле меня из-за угла кладбищенского забора обозник-румын на подводе выкатывается. Я к нему, но топором не достал, он каким-то чудом чуть раньше на дорогу вывалился, а ружье на подводе осталось. Вот этой подводой Христос меня, видно, и отблагодарил за свой терновый венец.

— Новозаветный сюжет, — только сейчас передал Отшельнику флягу Беркут.

— Как я гнал лошадей через село и почему подвода не разлетелась в щепки — это только он, Господь, помнит и знает. Затем еще и по лесу гарцевал, по такой дороге, что подвода действительно начала рассыпаться. Гнал, пока на склоне какого-то лесного оврага кони не попадали. Хотя никто за мной вроде бы и не гнался. Это я уже от страха своего убегал, от смерти, от судьбы…

Выслушав рассказ Отшельника, Беркут так и не сумел понять главного: почему теперь, пережив все эти ужасы, «монах в гимнастерке» решил, что лучший способ отмщения войне (и судьбе) — отсидеться в пещере или еще в каком-либо укромном уголке, пользуясь оружием только для самозащиты и добычи у врага пропитания? Что заставило этого физически сильного, выносливого солдата, по существу, стать дезертиром? Откуда это его упорное нежелание по-настоящему сражаться с врагом?

То есть объяснение этому решению Отшельника он, конечно, мог бы найти. Но понять его, согласиться с ним отказывался. У самого Беркута каждая стычка с врагом, каждое пережитое им потрясение вызывали еще более страстное стремление сражаться, мстить. Его угнетала необходимость прибегать даже к таким небольшим передышкам между боями, как эти несколько часов, которые придется провести в ожидании утра.

— Ну что ж, Отшельник, теперь кое-что прояснилось. Больше мы не будем настаивать на твоем участии в боях. Будешь помогать только тогда, когда сочтешь нужным. Живи, отдыхай от пережитого.

— Никак осуждаешь?

— Теперь уже нет. Возможно, я не совсем точно высказался… Но теперь уже нет. Я понял тебя. Не знаю, поймут ли ребята из группы. Но приказ будет четким: «Отшельника не тревожить».

— Не могу я больше бегать по свету с окровавленным топором, как и с окровавленным автоматом. Видно, я свою сатанинскую долю крови людской уже испил. Да и моей тоже выпили предостаточно.

Беркут поднялся, еще раз осмотрел пещеру, словно примерялся: смог бы он сам жить здесь отшельником? Смог бы, конечно. Только не захотел бы он приговаривать себя к такой жизни. Не захотел бы…

— Один вопрос к тебе… Кстати, какое у тебя было звание?

— Рядовой, — неохотно ответил Отшельник. — Рядовой Гордаш, если уж тебе так не хочется забывать, что ты все еще офицер, а я уже давно не солдат.

— Согласен, буду называть Отшельником, чтобы не напоминать. Не в этом дело. При первом знакомстве мне показалось, что ты знал обо мне и моей группе слишком много. Здесь что, такая удивительная акустика? В пещере сейчас Горелюк, Мазовецкий и старшина, однако голосов не слышно. Действительно существует какой-то секрет?

— Я знал, что ты спросишь об этом. И сам захочешь проверить. Есть небольшой секрет, есть, которого самому тебе не раскрыть. Но условие: о нем будешь знать только ты. Рано или поздно кто-то из твоих попадется в руки гестапо, и я не хочу…

— Понял, рядовой, понял, — умышленно забыл о своем обещании Беркут. И, к своему изумлению, увидел, как, вывалив у самого выхода из второй пещеры большой камень, Отшельник открыл перед ним ход, о существовании которого, он, конечно, не догадался бы. — Неужели еще одна келья?

— Только уже не природой, а самими людьми выдолбленная. От деда слышал, будто два провинившихся монаха три года здесь грехи свои искупали. В этих пещерах, где сейчас мы с тобой находимся, обычно бывали лишь настоятель монастыря и один древний монах. Остальным ступать на тропу было запрещено под страхом смерти. Однако эти двое, провинившихся, просто-напросто были заточены здесь. В одной пещере жили, другую выдалбливали. Еду им подавал через окошечко один из двух особо доверенных монахов-охранников. Гулять на тропу их выводили только ночью, да и то раз в неделю. В монастыре о них вскоре вообще забыли, считали, что они погибли, сорвавшись с тропы.

— И к концу третьего года они действительно сорвались с нее, чтобы унести вместе с собой тайну этой пещеры?

— Это уж как водится. Не для того ее вырубали здесь, чтобы всякий о ней ведал. Первым ты сюда, конечно, не ступишь. Побоишься…

— Не люблю этого слова: «побоишься». Но еще больше не люблю неожиданностей, — заметил Андрей, задерживаясь у входа и пропуская вперед Отшельника.

Пройдя невысокий узкий коридорчик, Гордаш отодвинул еще один хорошо подогнанный камень, и вслед за ним капитан оказался в пещере, напоминающей небольшой сооруженный в готическом стиле храм. С обеих сторон островерхого свода его было прорублено несколько расширяющихся вовнутрь отверстий-бойниц, сквозь которые проникал дневной свет.

Как объяснил этот новоявленный монах, в какой бы части неба ни находилось небесное светило, все равно часть отверстий захватывала его лучи, и храм оказывался более или менее освещенным и согретым. Присмотревшись к стоявшему в нише распятию, Беркут обнаружил, что оно удивительно похоже на то, которое он видел в Сауличах, возле виселицы.

— Тоже дедова работа?

— Нет, это еще прадед старался. Именно у него дед и учился. Вообще-то, прадед не был монахом, но, как ни странно, несколько лет прожил при монастыре. Строил деревянную церковь, а затем и часовню, сотворил это распятие, правда, потом так и не смог узнать, куда оно девалось. В общем, плотничал здесь. В монастыре его ценили за мастерство и неплохо платили. Еще и грехи отпускали. А был он человеком верующим.

— Что же потом произошло с монастырем? Какова судьба последних его страдальцев?

— В Первую мировую часть богомольцев разошлась по миру. Оставшиеся же были в одну ночь перебиты какой-то бандой, монастырь разграблен, а все деревянное сожжено. Остатки фундамента ты видел на месте кошары. Не знаю, правда ли, но ходят слухи, что организовал все это ограбление-сожжение сам настоятель, убежавший с огромным монастырским богатством. Или с частью его, остальное где-то припрятано. Но кто это подтвердит? Дед мой верил, что произошло именно так. Потому что тропа эта оказалась усеченной (она была шире) и заваленной камнями, чтобы никому и в голову не приходило пробираться по ней. Умирая, прадед сказал моему деду, что монастырь хранит какую-то тайну. И что путь к ней, видимо, пролегает по Монашьей тропе. Может быть, и богатство монастырское в тайной пещере скрыто. Еще какое-то время после сожжения и ограбления монастыря в ней, возможно, скрывался и сам настоятель. Отсиживался, выжидал, когда утихнут разговоры и о нем позабудут.

— Почему же сам прадед не попытался отыскать эти сокровища?

— Наверно, пытался. Но он тяжело болел. Несколько лет вообще лежал неподвижным. Да и дорога сюда долгое время была заказана. Говорили, что здесь орудует банда, что появляются привидения. По ночам восстают мертвые монахи, и каждого, кто ступит сюда, сбрасывают в ущелье. Или смешивают кровь смельчака с вином и выпивают ее.

— Обычные байки, — поморщился Беркут. — Их рассказывают о каждом замке, каждом подземелье.

— Но о том, что настоятель Феофаний пьет кровь людскую, смешивая ее с вином, знали давно, и никто в этом даже не сомневался, — резко ответил Отшельник. — Потому и был он страшной силы, и роста — за два метра, и жесток необычайно. Из-за этих слухов и не ходили сюда. Боялись. Только в тридцать пятом или шестом осмелели, построили кошару, две землянки, затем чабанский домик. Правда, чабаны поднимались сюда нечасто. Трава здесь убогая, ветры, даже в июле, холодные. Да и место мрачноватое. Но дед и отец всё же пробились к пещерам и обнаружили эту тайную келью. Правда, нашли здесь только пять серебряных подсвечников, которые тотчас же отвезли в местечко и пропили, не признаваясь, где они это добро раздобыли.

Осмотрев еще две вставленные в неглубокие ниши старинные иконы, Беркут уже хотел уходить из храма, но Отшельник тронул его за руку, подвел в угол и, попросив помолчать, вынул один из камней. Наклонившись к нише, он знаком предложил капитану сделать то же самое. Прошло несколько секунд, и оба отчетливо услышали сначала голос младшего лейтенанта Колодного, потом смех старшины Кравцова. Выждав еще немного, Отшельник поставил камень на место, и голоса исчезли.

— Вот таким макаром настоятель и узнавал все тайные помыслы монахов, живших в вашей «командирской» пещере, куда он селил по четыре человека, меняя их каждую неделю. И монахи так и не могли понять, что за блажь такая у их настоятеля.

— Божественно придумано.

— Кто знает, возможно, здесь существуют еще какие-то тайные пещеры или ходы, по которым можно добраться и до сокровищ. Вот только отец мой сделать этого не смог. Хотя два последних лета своей жизни, с весны до поздней осени, провел здесь. То ли в пещерах этих жил, то ли в чабанском домике, так толком и не знаю. Но нашли его мертвым в той пещере, где сейчас младший лейтенант. Так вот и умер, не разгадав тайны. А в селе говорили, что это он в монахи-отшельники подался из-за грехов великих. Из-за грехов и «распятие» поставил в Сауличах, возле кладбища, где дед его похоронен. Так что…

— А запасного выхода из этой пещеры нет? — неожиданно прервал его рассказ Беркут, услышав какой-то едва уловимый шорох.

— Можно снять одну из плит на крыше и оказаться на гребне. Но он очень узкий и страшно там до смерти. Если не сорвешься в ущелье, то сможешь переползти его и спуститься на равнину. Вот всё, что я знаю.

— Значит, спрятавшись в этой пещере, можно пересидеть даже в том случае, если сюда прорвутся немцы, так? Они подумают, что ты спустился вниз. Особенно если оставить на склоне две сплетенные веревки, которые лежат в нише у входа.

— Вряд ли они найдут этот вход. Только нужно втянуть за собой камень-дверь и взять ее на засов. Они действительно решат, что ты ушел по спуску.

— Спасибо, что открыл мне все это. Лучше стал понимать и смысл появления этих пещер, и смысл твоего отшельничества. Скажи честно: все еще продолжаешь искать монастырское богатство?

— Нет, монашьи богатства меня не интересуют. А вот познать тайны этого пещерного монастыря хочется. Монахи ведь обитали здесь более двухсот лет. А они никогда не обходились без тайных ходов, подземелий, погибельных ловушек. Для грешного христианства вся их жизнь — великая тайна.

— Не знаю, как там с кладами и тайнами, но старания их могут пригодиться. Нет-нет, это лишь в крайнем случае, — успокоил он Отшельника. — В самом крайнем. — А уже ступив на Монашью тропу, вдруг сказал с иронией: — Так, говоришь, немцы до сих пор используют твою виселицу для устрашения пленных и населения? Значит, действительно постарался, а, висельничных дел мастер?!

«Враг?! Часовой: Привидение? Какое, к чертям собачьим, может быть привидение?!» — лихорадило мозг Андрея. Дверь комнатушки чабанского домика, в которой он спал, распахнута, и в ней, освещенная лунным светом, косматая тень человека в островерхом балахоне, очень похожая на ночное отражение вершины Черного Монаха.

Тень была молчаливой и неподвижной, и Беркут, тоже стараясь не выдавать себя лишним движением, лежа на боку, осторожно нащупывал и никак не мог найти положенный под подушку пистолет. Так и не поняв, куда он запропастился, Андрей вдруг вспомнил о пистолете в кобуре, которую здесь, на пустоши, никогда ночью не отстегивал и, мгновенно выхватив из нее «вальтер», перекатился под противоположную, затененную стенку.

— Капитан, слышь, капитан? — ожила наконец тень.

— Отшельник? Ты?!

— Я.

— Черт бы тебя побрал! Еще секунда, и я бы изрешетил тебя. Сбрось с головы этот идиотский балахон!

— Да это я мешок на голову набросил, шел дождь…

— Какой дождь? Луна вон.

— Был небольшой дождик, был… — покаянно молвил Отшельник, заходя вглубь комнатки и присаживаясь у ног капитана. — Понимаешь, Беркут, виселица эта, сатанинская, о которой мы с тобой говорили…

— Помню, помню… Ну и что?… — торопил его Беркут, чувствуя, что потерял всякий интерес к этому ночному визитеру и снова засыпает.

Вчера они совершили дальний рейд на железнодорожный разъезд. Основательно обстреляли проходивший воинский эшелон, потом выдержали стычку с подоспевшей охраной дороги, а в конце концов все же взорвали часть полотна и домик дежурного, сожгли шлагбаум, повалили два телеграфных столба и, снова сдерживая наседавших немцев и полицаев, отошли в лес. Этот двадцатикилометровый переход так измотал бойцов, что ни один, похоже, не слышал их разговора, хотя большинство из них спали за тоненькой дощатой перегородкой.

— Так ведь стоит она. Вчера подходил к Сауличам, с вершины горы видел.

— Стоит, конечно, раз ты, мастер на все руки, поставил ее. Куда ж ей деться?

— Так ведь каждую ночь или я кого-то вешаю на ней, или меня самого…

— Тебя — более справедливо, — грубо отшутился капитан, поддаваясь наплыву какого-то сонного легкомыслия. Обычно с Отшельником он говорил серьезно и уважительно. Даже в тех случаях, когда тот раздражал его своей религиозной смиренностью и нежеланием идти в бой вместе с отрядом.

— Так ведь каждую ночь… — прошептал Отшельник голосом измученного, отчаявшегося человека, и только сейчас Беркут понял, что он пришел сюда не ради душеспасительного ночного разговора. — Понимаешь, закрою глаза — и вижу прямо перед собой все три петли. Открою — тело болтается. Словно наяву.

— Будь моя воля, я бы тебя, Отшельник, откомандировал из войны куда-нибудь в глухой тыл или вообще комиссовал, как слишком впечатлительного, — покряхтел Беркут, поднимаясь со своей лежанки. — Но это невозможно. К тому же слишком много развелось вас на этой войне, впечатлительных. Только впечатлительность эта почему-то вызывает у вас не потребность сражаться, а желание тихо и непорочно отсидеться. Не знаешь, почему вас оказалось так много?

— Но ведь стоит она, виселица, — словно не слышал его Отшельник. — А покуда стоит виселица, будут и висельники. Как же так: стольких на ней перевешали на устрашение всего лагеря, всей округи, а она стоит себе?! Стоит и стоит…

— Вот пошел бы и повалил ее! — Какой уж тут сон? Беркут помассировал лицо, размял плечи и, набросив шинель, вышел за порог.

Да, действительно, минут тридцать назад шел дождь. Сыро и холодно. Влажная земля уже покрывается серебрящейся изморозью. Мимо сонного месяца, словно мимо задремавшего пастуха, медленно двигалась целая отара мелких черных тучек, сливаясь где-то на горизонте в большое крабообразное, с антрацитовым отливом, облако.

— Так что ж мне делать, Беркут?

— В смысле?

— Ну, с виселицей этой? — терпеливо, покорно напоминает Отшельник.

— Раз петля и во сне натирает тебе шею, пойди и сруби виселицу. Или сожги. А еще лучше — сначала повесь на ней барона фон Штубера, а затем уже сожги.

— Охрана там всенощная, не смогу я один.

— Да что ты говоришь?! — ехидно молвил Беркут. — Значит, опять-таки надо браться за оружие и сражаться?! Но тебе, богомольному, это не по нутру. Ты, конечно, решил, что она рухнет под тяжестью твоих молитв и проклятий? Но, как видишь, никакие громы-молнии Господь Бог посылать на нее не торопится почему-то…

— Свечой в рану тыкаешь, Беркут, — вышел вслед за ним из домика Отшельник. — Я же к тебе пришел, как на исповедь у виселицы. Там часовой. Всю ночь. Пойди, подступись.

— Что ты басишь, как протоиерей? Людей разбудишь. Кстати, где наш часовой?

— Здесь я, товарищ капитан, — отозвался кто-то из-за валуна. — Красноармеец Корбач. Этот человек попросил…

— Понятно. Он кого угодно упросит. Так вот, врешь ты, дезертир Гордаш, что пришел с исповедью. Не исповедаться ты будешь, а станешь просить, чтобы мы уничтожили виселицу. Чтобы мы, рискуя головой, уничтожили ее, а ты мог спокойно спать в своей пещере до тех пор, пока тебя снова не схватят и не «попросят» возвести еще одну. Специально для Беркута. Вот тогда ты, мастеровая душа твоя, действительно постараешься. Успеть бы налюбоваться твоей работой.

— Жестокий ты, капитан.

— Разный я, красноармеец Гордаш, разный. И сердобольный, и жестокий. В зависимости от обстоятельств. От обстоятельств, понимаешь? Корбач, поднимай людей. Здесь остаются Анна, радист и четверо новеньких. Все остальные — вниз, к машине. Быстро!

— Что за блажь?! — проворчал кто-то уже проснувшийся однако объяснять ему что-либо или оправдываться Беркут не собирался: приказ отдан, и его следует выполнять.

Капитан посмотрел на часы. Десять минут первого. Значит, в час они выедут. К двум подъедут к селу. К рассвету нужно вернуться. Времени в обрез.

— Корбач, передай всем: форма — вермахтовская, каски. Из оружия: два пулемета, гранаты и побольше патронов.

Он пошел к роднику и, пока бойцы готовились к операции, снял китель, обмылся по пояс, наслаждаясь ощущением пронизывающего, постепенно охватывающего все тело, холода. Это «омовение» уже воспринималось в отряде как ритуальный обряд командира перед сложной операцией, по поводу которого придумано добрый десяток шуток-подковырок и всевозможных предположений.

Но лишь Крамарчук знал, что в минуты «ритуального омовения», происходившего в любое время года, при любой погоде, Беркут очень сосредоточенно обдумывает план действий. Капитан как-то признался, что в эти минуты вся операция как бы является ему в образах и действиях. Иногда он даже предчувствовал, предугадывал: удастся она или нет.

Да, Крамарчук знал об этом, потому что ритуал появился еще в сорок первом, когда они закладывали свой первый лесной лагерь, только-только начиная создавать ту, первую, «группу Беркута».

— Куда в этот раз, комендант? — возник он возле капитана, как только тот начал растираться полотенцем.

Добровольно взяв на себя обязанности ординарца, сержант уже принес и положил на плоский валун автомат, подсумок с четырьмя рожками, нож и запасной пистолет командира. Когда Беркут выезжал на операцию в офицерской форме, автомат, запасные магазины и гранаты всегда находились теперь у Крамарчука.

— Помнишь, я рассказывал о виселице, сооруженной Отшельником?

— Так и знал, что Отшельник уговорит тебя. Потому что начал с меня. Только я тебя тоже кое о чем хотел попросить… — Беркут на минутку прервал растирание и удивленно посмотрел на Крамарчука. — Давай рванем наш дот.

— Что значит: «рванем»? — возразил капитан, одеваясь. Глядя на его подставленное холодному ветру оголенное тело, Крамарчук внутренне вздрагивал.

— Обыденно. Толовыми шашками, приложив к ним пару снарядов.

— Но зачем? Теперь это могила нашего гарнизона.

— Да не сам дот, конечно, — для него понадобятся, как минимум пять тонн динамита, — а все то, что намуровали фрицы. Назло им. А на стене — самыми большими буквами, самой яркой краской: «Гарнизон "Беркута" продолжает сражаться». Чтобы, узнав об этом, твой оберфюрер, или как его там, Штубер и в могиле завопил от ярости.

— Не станем мы взрывать, сержант. Это сделают без нас, уже после освобождения Украины. Пусть те, кто придет сюда вместе с фронтом и кто представления не имеет сейчас о том, как мы, оставленные войсками, сражались в этих дотах, увидят: вот так все это было на самом деле! Вот чем закончилась оборона «Беркута».

Сержант что-то проворчал про себя, потер пальцами заросший подбородок и вновь проворчал:

— Похоже, что и в этом ты прав, — с трудом согласился он, немного поколебавшись. — Они должны увидеть это своими глазами. Только за ребят обидно. Меня все время преследует такое ощущение, будто мы бросили их там на произвол судьбы. Бросили, а сами драпанули. Иногда мне даже не верится, что все они погибли тогда. Вдруг все еще…

— Брось! — резко оборвал его Беркут.

— Понимаю. И все же… Мы должны были остаться вместе с ними. Если уж по справедливости.

— Если по справедливости, — отрубил капитан уже на ходу, — то не мы с ними, а они с нами должны быть сейчас. Вот только не у кого потребовать этой самой справедливости.

Дорога была пустынной. Побаиваясь партизан, к вечеру немцы обычно старались убрать с дорог весь транспорт, а при въезде в каждое большое село выставляли у шлагбаумов усиленные посты.

От разведчиков Беркут уже знал, что один из таких постов стоит у Сауличей. И что около лагеря военнопленных очень часто появляются «бродячие» патрули, днем и ночью прочесывающие окрестности села, дабы еще на дальних подступах упредить внезапное нападение партизан. Поэтому на подъезде к посту он приказал остановить машину в низинке, но фары не выключать, наоборот, направить их на постовую будку, а сам, взяв с собой Корбача и Крамарчука, двинулся к шлагбауму.

Появление на дороге машины заинтересовало постовых, но еще больше удивило, что она почему-то остановилась.

Выйдя из будки, немцы оживленно переговаривались, решая: сообщать о появлении машины немедленно или сначала попытаться выяснить, что это за транспорт. Все равно ведь дежурный по штабу полка задаст этот вопрос. Причем им и в голову не приходило, что на этой машине могут прибыть партизаны: откуда у этих лесных бродяг машина?!

Увлекшись, они не заметили, как Беркут с двумя бойцами обошел пост по придорожной низине и, прячась, перебегая вдоль забора от дерева к дереву, приблизился к ним уже со стороны села.

— Что это значит? — резко спросил этот неизвестно откуда появившийся офицер, освещая солдат фонариком. — Почему на посту только двое? Где третий?

— Господин унтер-офицер отлучился, — оробело доложил один из них, ефрейтор, пытаясь сквозь луч фонарика рассмотреть лицо офицера и его звание. — Через несколько минут он появится здесь.

— С ним все ясно. А кто это освещает пост? Что за машина?!

— Пока неизвестно, господин обер-лейтенант, — наконец разобрался со званием ефрейтор, ступив чуть в сторону и пропуская луч мимо себя. — Ждем, когда приблизится. У них что-то с мотором.

— Так подойдите и выясните! Унтер-офицер, — обратился к Корбачу, — вместе с ефрейтором. Только будьте осторожны. Ты все понял, унтер-офицер? — многозначительно спросил он Корбача, чуть-чуть придержав за локоть.

— Так точно, господин обер-лейтенант.

— Так все же: где унтер-офицер? — резко спросил Беркут солдата, как только эти двое ушли. — Только правду, правду! В каком он из домов?

— Второй дом отсюда, господин обер-лейтенант. Но господин унтер-офицер не велел…

— Плевать. С кем он там? У женщины? Пьянствует с друзьями?

— Там ребята из патруля. Фельдфебель и двое рядовых. Он с ними.

— Это те, что должны нести службу в окрестностях села?

— Так точно.

— Божественно. Больше вы мне не нужны.

Это был условный сигнал. В следующее мгновение сильная рука Крамарчука обвилась вокруг горла солдата, и удары сразу двух ножей заставили его замолчать навсегда.

— В кювет, за кусты, — приказал Беркут, отнимая у убитого автомат, гранату и запасные магазины.

Они подождали, пока приблизится машина и, вскочив на подножки — Корбач уже сидел в кабине рядом с водителем, — подъехали к третьему дому.

Немец, выбежавший на шум мотора из дома, столкнулся лицом к лицу с офицером и отпрянул, поняв, что сейчас последует основательная взбучка. Но уж никак не мог предположить, что вместо разноса офицер коротко бросит шедшим за ним солдатам: «Арестовать его и к моей машине!» И, пока подскочившие «солдаты вермахта» усердно стаскивали с унтер-офицера автомат, вошел в дом.

— Что здесь происходит?! — отшвырнул он в сторону пытавшегося проскочить мимо него подвыпившего солдата. За столом, над которым горела подвешенная к потолку керосиновая лампа, сидели еще двое основательно подвыпивших патрульных — фельдфебель и рядовой, а между ними громадиной восседала не в меру пышная, необъятная какая-то женщина, очевидно, хозяйка дома.

Солдата, которого он отшвырнул, подхватили под руки шедшие за Беркутом люди и вытолкали из дома. На приглушенный крик его, донесшийся уже со двора, в доме никто не обратил внимания.

— Виноват, господин офицер, — пытался подняться фельдфебель, налегая кулаками на стол. Но выскочивший откуда-то из-за спины обер-лейтенанта Отшельник — он один был в красноармейской форме — захватил его за волосы, ударил лицом об стол и, словно молот, опустил ему на голову свой кулачище.

Взвизгнув, женщина подхватилась и, пытаясь выйти из-за стола, всем телом навалилась на сидящего слева от нее немца. Только этим неожиданным падением она не дала ему возможности схватить стоящий под стеной автомат.

— Что за твоим огородом? — по-русски спросил обер-лейтенант пытавшуюся забиться в угол женщину, когда все было кончено.

— Овраг.

— Одним концом выводит за село, другим подступает к кладбищу?

— Ой, да, людоньки, да! — запричитала женщина неожиданно тонким, визгливым голоском. — Разве ж я виновата, что они пришли?!

— Виновата! — резко осадил ее Беркут. — Еще как виновата! — И, когда женщина затравленно притихла, объяснил: — А потому до рассвета всех четверых должна затащить в овраг и по нему — за село. Если не сделаешь этого, немцы тебя повесят.

— Одна?! — всплеснула руками женщина. — Не управлюсь я одна, подсобили бы!

— Каждый должен знать свою меру искупления. Тем более что нам такими пустяками заниматься некогда.

Подтверждение того, что оврагом можно добраться почти до самого лагеря военнопленных, сразу же внесло изменение в план рейда. Теперь Беркут решил, что к виселице у лагеря вместе с ним подъедут Мазовецкий, в форме лейтенанта вермахта, Корбач и Крамарчук. Остальные, под командой младшего лейтенанта Колодного, с двумя ручными пулеметами, пойдут оврагом и, приблизившись к лагерю, засядут между кладбищем и лагерем. Их задача: при первом же выстреле в районе действия группы капитана открыть огонь по лагерным вышкам и по тем немцам, которые попытаются атаковать ее. Отходить они тоже должны были оврагом, потому что подобрать их машина сможет только за селом.

Внутри ограды, охватывавшей небольшую площадь вокруг виселицы, часовой чувствовал себя как в крепости. Мимо ее ворот часто проходили машины, что-то привозившие и увозившие из лагеря. Ночами из него нередко вывозили очередную партию обреченных, которых расстреливали за селом, в карьерных выработках. Поэтому появление машины партизан его тоже не насторожило.

Когда она остановилась у самых ворот и послышался властный голос: «Часовой, открыть!», рядовой подбежал и, рассмотрев при свете луны фуражку офицера, поспешно оттащил большие, неуклюжие створки. Однако въезжать вовнутрь ночные «гости» не стали.

— Опять спишь? — недовольно произнес обер-лейтенант, проходя мимо часового и беглым взглядом осматривая эшафот. Сдерживая порывы ночного ветра, крестовина виселицы ревматически поскрипывала, и даже сейчас, при тусклом свете луны, видно было, как веще раскачиваются три отяжелевшие от дождя веревочные петли.

— Никак нет, господин обер-лейтенант! — охрипшим то ли от волнения, то ли от простуды голосом ответил часовой. — Несу службу.

— Когда должны вешать первых?

— В шесть утра.

— Ровно в шесть? — удивился обер-лейтенант. — О казни он спросил случайно, лишь бы как-нибудь заговорить часового, который осмотрительно держался в трех шагах от него, не снимая рук с автомата. Он действительно нес службу.

— Так точно, господин обер-лейтенант, — поднес тот к глазам наручные часы. — Меня предупредили, что сменят только после казни. Не хватает солдат охраны.

— Значит, мы еще успеем казнить своего. Нужно, чтобы утром народ увидел труп этого партизана. Ведите его сюда.

Мазовецкий и Корбач послушно втолкнули в ворота, с руками за спиной, Отшельника. При виде этой длинноволосой косматой громадины часовой замер, словно предстал перед лешим.

— А ты не бойся, — по-немецки произнес Отшельник, улыбчиво хихикая и идя прямо на часового. — Не бойся, люба моя, — добавил уже по-русски.

Часовой отшатнулся, натолкнулся плечом на Корбача, отступил поближе к офицеру и не заметил, как из рукава Мазовецкого высунулся кусок толстого металлического прута. Но упасть ему Отшельник не дал. Подхватил за ворот, за ногу, взвалил то ли потерявшего сознание, то ли уже убитого немца на спину и, к удивлению всех троих партизан, бегом поднялся по лесенке на эшафот, а еще через несколько минут тело гитлеровца повисло в одной из петель.

— Это еще зачем? — поморщился Беркут, никогда не допускавший, чтобы в партизанском отряде кого-нибудь, пусть даже самого лютого полицая или предателя, казнили через повешение.

— А пусть знают, что на тех виселицах, которые они здесь строят, сами же и будут болтаться, — прогремел своим архиерейским басом Отшельник, уже вооруженный автоматом часового.

— С какой стати ты так прозрел? — вдруг искренне удивился Беркут.

— Дай гранату. Нет, две, — подошел Отшельник к Корбачу. — Тебе они ни к чему. Ты — шофер. — И, почти выхватив у Звездослава гранаты, отстегнул от пояса флягу с керосином, быстро полил им край эшафота и поджег. — А теперь — все к машине, и уезжайте. Я их немного повеселю.

— Вот тебе запасные магазины, — сразу же отреагировал на это решение Звездослав.

— Все к машине! Все! — приказал Беркут, выбегая за ворота вслед за Корбачем и Мазовецким. — Отшельник, тебя это тоже касается.

— А ты не приказывай, я тебе не присягал, — огрызнулся тот.

— Пристрелить я тебя могу и без присяги. Под честное слово. А потому выполняй приказ. Крамарчук, автоматы! Корбач, машину — за угол кладбищенской ограды. Жди за рулем.

Часового на ближайшей вышке уже насторожил шум возле виселицы, он развернул прожектор, повел лучом по машине, но Отшельник, пригнувшись, успел проскочить к забору и метнуть гранату прямо туда, на вершину вышки, откуда бил предательский луч. Бросок оказался на удивление удачным: площадку, на которой стоял часовой, разметало взрывом. Прожектор, естественно, погас, зато с других вышек сразу же ударили несколько пулеметов.

Часовые пока что стреляли наобум, еще не представляя себе, что, собственно, происходит. Но взрыва и пулеметных очередей было достаточно, чтобы поднять охранный батальон. Из пристроенных у лагерной ограды казарм тоже доносились выстрелы, шум, команды офицеров.

Беркут увидел, как сработала еще одна граната, брошенная Отшельником уже в гущу солдат, вырвавшихся из ворот воинского городка. Вместе с Мазовецким он открыл огонь, давая возможность Отшельнику отойти. Но тот затаился где-то между лагерным забором и все сильнее разгорающейся виселицей и, похоже, отходить не собирался.

— Что будем делать, Беркут?! — крикнул Мазовецкий, отстреливаясь из-за ствола дерева уже возле самой ограды кладбища. К счастью, немцы еще не поняли, сколько партизан, где они и вообще что происходит. — Отшельник перебежал к эшафоту. И дальше ни шагу.

— Уходим. Если он еще окончательно не потерял голову, тоже уйдет. Через кладбище.

— Тогда к машине, я прикрою.

Проезжая по улице, они увидели, как из дворов выскакивали немцы и полицаи, но на появление их машины никто не реагировал. Все спешили туда, откуда доносилась стрельба.

Стоя в кузове с пистолетом в руке, Мазовецкий еще и подгонял их, объясняя, что на казармы батальона напал отряд партизан. К тому времени, когда они подъезжали к окраине села, оба пулемета, стрелявшие из оврага, уже замолкли. Через пару минут один вдруг снова ожил, но уже не в долине, а где-то в районе кладбища.

— Это кто-то из наших стреляет? Кто там остался? — взволнованно спросил Беркут у вынырнувших из предрассветной дымки оврага людей. Он с радостью узнавал их, помогая взобраться на борт: вот рядовой Копань, этот, с пулеметом — старшина Кравцов, дальше — Арзамасцев, младший сержант Горелый, сжимавший рукой левое предплечье, наконец, младший лейтенант Колодный. Однако никто из них не знал, кто продолжает вести бой. — Так кто же все-таки за пулеметом? Младший лейтенант, я вас спрашиваю! Вы командовали группой.

— Гаёнка нет, — произнес кто-то из сидевших в кузове. — Он был с пулеметом.

— Да вот он, — возразил второй, показывая на фигуру, метнувшуюся метрах в двадцати, по склону оврага.

— Гаёнок, ты?! — бросился навстречу ему Беркут. — Кто ведет бой? Где твой пулемет?

— Да этот поп-нехристь вырвал его у меня, — проговорил Гаёнок, тяжело отдуваясь. — Только вставил второй диск — а тут он. Отступай, говорит, прикрою, и буквально отшвырнул меня. Я-то думал, что он будет отходить вслед за мной. Для него ведь дегтярь — что игрушка. Да вон он, короткими очередями шпарит. Жаль, пулемет немцам достанется. Мы его с Большой землицы десантировали.

— Уходим, капитан, на окраине соседней улицы — мотоциклисты! — крикнул Мазовецкий, стоя на лесенке, ведущей в крытый кузов машины. — Приготовиться к бою!

— Да, спасти Отшельника мы уже не сможем, — согласился Беркут, бросаясь к кабине. — Хороший был бы боец. Не могу понять, к чему эта истерика? Почему люди вдруг идут на гибель тогда, когда в этом нет никакой необходимости? Ведь мог бы еще повоевать, — нервно стучал он кулаками по коленям.

Но Корбач понимал, что это уже разговор с самим собой, и ни на один из вопросов капитана не отвечал. Он гнал машину к лесу, чувствуя, что на хвост ему садятся немецкие мотоциклисты.

Как только машина вошла в перелесок, капитан приказал всем занять оборону по его кромке, по обе стороны дороги, и сам тоже залег за пулемет, пристроив его на небольшом раздвоенном пеньке. Однако, не доезжая метров триста до леса, мотоциклисты остановились. Чтобы окончательно укрепить их в намерении повернуть назад, Андрей прошелся по ним несколькими очередями. Фары немедленно погасли, и мотоциклисты начали уходить.

Можно было не спешить с этими очередями, подпустить чуть поближе и ударить всем вместе, наверняка, но Беркут опасался, что подойдет подкрепление, бой затянется, и к утру им отрежут путь отступления к базе. А бойцы и так чертовски устали. В последние дни он буквально измотал их бесконечными операциями и длительными маршами.

Третью, самую длинную, очередь он послал, уже пробежав метров пятьдесят по опушке леса. Но не для того, чтобы завязать бой, а чтобы отсалютовать по Отшельнику, по погибшему бойцу его группы.

— А ведь если бы мы не поспешили с этой вылазкой, да постарались наладить связь с пленными, можно было бы организовать восстание. Вот в такую ночь, гранатно-пулеметным ударом по вышкам, разломав взрывами стену… — на ходу высказывал свой план Колодный, приближаясь вместе с Беркутом к машине.

— Считай, что это была репетиция, — прервал его капитан. — И можешь быть уверен: этим нападением мы подняли дух пленных настолько, что они и сами подумают, как бы попытаться перебить охрану и бежать. Ничего не поделаешь, в партизанской борьбе иногда нужны и такие экспромты, пусть уж там, в академиях и Генштабе, нас простят.

Огромное, густо засаженное деревьями кладбище находилось за селом, на возвышенности, и подойти к нему, даже сейчас, днем, было не так уж трудно.

По рассказам старика, у которого он прятался, Крамарчук знал, что расстрелянные, в одной могиле с которыми оказалась Мария Кристич, были похоронены как бы вне кладбища. Их могила оказалась за нешироким рвом, которым оно было очерчено, почти у самой опушки леса. Поэтому найти её не составило особого труда.

Выглядела могила неухоженной, холм на ней местами осел. Но всё же с краю, со стороны леса, уже стоял наспех сбитый из неотесанных веток, неуклюжий крест, на макушке которого кто-то пригвоздил пустую консервную банку, оставив в ней огарок свечи. Тут же, у холма, лежала колода, очевидно, заменявшая скамейку.

Погребенные здесь люди считались врагами рейха, и каждый, кто пытался ухаживать за их общей могилой, тоже рисковал. Вот почему и крест был несуразным, и колоду положили за кустами, чтобы те, кто мог оказаться на кладбище, не видели сидящего на ней.

— Здесь она и лежит, Мария наша… — тихо проговорил Крамарчук, первым подходя к могиле. — Здесь… Кто бы мог нагадать ей такое там, в замурованном доте?

Беркут, увидев на глазах его слезы, тоже почувствовал, что горло сдавило спазмом, и он еле-еле сдерживается. Чтобы хоть как-то пересилить себя, Андрей дотянулся до креста, глубже всадил его в землю, подравнял и, достав зажигалку, зажег огарок свечи.

— Мы здесь. Мы пришли к тебе… — почти шепотом проговорил Николай, присев у могилы и подравнивая руками холм. — Прости ты нас, ради Бога. Виноваты мы перед тобой. Не смогли, сестра, не сумели… Здесь мы, возле тебя…

— Помолчи, Николай, ради всех святых, помолчи… — почти простонал Андрей, опустившись на колоду.

Он снял шапку, закрыл лицо руками, и Крамарчук понял, что нужно было дать командиру подойти сюда одному. Однако уйти, вот так взять и вернуться в лес, он тоже не мог.

Стараясь не обращать внимания на капитана, Крамарчук принялся вскапывать немецким штыком землю рядом с могилой и подсыпать холм. Но и сам не заметил, как снова начал «беседовать» с Марией, только уже совсем тихо, что-то приговаривая, о чем-то каясь и жалея, обещая, проклиная и клянясь…

А Беркут все это время сидел, опустив голову, и ему вспоминались то первая встреча с Марией в соседнем доте (она попала туда вместе с подругой, и комендант 201‑го приехал, чтобы увезти ее к себе), то их поездка на мотоцикле после боя у моста. А еще Мария вдруг виделась ему лежащей на камне, такой, какой запомнил ее, когда выбрались из дота (он почему-то часто вспоминал ее такой, лежащей на камне, в изодранной юбке), или спящей на лесной лежанке, возле взорванного дота комбата.

Возродила память и ее нежный шепот в ту, первую ночь, когда он навестил ее в селе, в ночь их, как выразилась тогда Мария, «запретной партизанской любви»… Однако этого воспоминания Андрей как-то сразу застыдился: можно ли вспоминать такое, сидя у могилы? Наверное, это уже на грани святотатства.

Вспоминая все это, Беркут готов был казнить себя за то, что так редко виделся с Марией, так мало и скупо ласкал ее, так неумело оберегал, а главное — не сумел уберечь, спасти. А ведь мог бы что-нибудь придумать, мог! Ну, хотя бы переправить куда-нибудь подальше от этих мест, где ее никто не знал, никто не слышал о доте. Но что поделаешь? Из боя — в бой, из рейда — в рейд. Иногда совершенно забывая, что где-то совсем рядом ждет та, единственная женщина, которая любит его и которую страстно любит он сам, огрубевший, очерствевший на войне солдат!

Как же постыдно он боялся своих чувств, как неохотно раскрывал их, даже пытаясь ласкать Марию; как стеснялся их, считая, что чувства эти не достойны уживаться рядом с жестоким солдатским мужеством. Очерствевший от войны и крови мужик!…

Неподалеку, за кустами, кто-то натужно закашлял, но, погруженный в свои мысли, капитан не придал этому никакого значения. И лишь когда грудной, натужный кашель повторился, поднял голову и вопросительно посмотрел на Крамарчука. Тот неслышно, по-кошачьи метнулся к кустам, раздвинул ветки и беззвучно позвал Андрея, показывая пальцем куда-то в сторону кладбища. А когда Беркут, точно так же осторожно ступая, приблизился к нему, прошептал:

— Полицай. С повязкой на рукаве. Грехи отмаливает, дьяк некрещеный.

— Один?

— Кажется, один.

Беркут сделал несколько шагов в сторону, туда, где кусты расступались, образуя просвет. Но под ногами треснула ветка, и когда он выглянул, то увидел прямо перед собой человека в зеленовато-серой немецкой шинели с поднятым воротником и заброшенной за спину винтовкой.

Заметив перед собой вооруженного немецким автоматом человека в гражданском ватнике, полицай попробовал сорвать через голову ремень винтовки, но Беркут успел переметнуться через ров и оказался буквально в двух шагах от полицая.

— Стоять! Руки!

Полицай прекратил дергать застрявший где-то за воротом шинели ремень винтовки и, жалостливо глядя то на Беркута, то на подошедшего с другой стороны кустарника Крамарчука, поднял вверх дрожащие руки.

— Вы?… Вы партизаны?

— Нет, ангелы небесные. Беркут перед тобой. Слышал о таком? — грубо просветил его Крамарчук.

— Господи, прости и помилуй, — пролепетал полицай, глядя на могилу с еще не почерневшим крестом, проведать которую он пришел. Ему еще не было и тридцати, но голова совершенно седая. А через весь лоб, почти от виска до виска, — багровый шрам. — Я тут вот… пришел. Мне бы хоть попрощаться…

— А с теми, что в братской могиле, вон там, за кладбищем, ты попрощаться не желаешь? — поднял автомат Крамарчук. Краем глаза Беркут проследил, как метрах в двадцати к одной из могилок перебежал Корбач, которого они оставили в роще на тот случай, если понадобится прикрыть свой отход. — Пшел туда, сволочь. Возле той могилы и ляжешь. Никто и хоронить не посмеет. Сам прослежу.

Подняв руки еще выше, полицай, еле переставляя одеревеневшие вдруг ноги, медленно прошел между Крамарчуком и Беркутом, но при этом все время не отрываясь смотрел на могилу. Даже когда Крамарчук срывал с него винтовку, полицай старался не спускать глаз с могилки.

— А теперь снимай брючный ремень. Стрелять я тебя не намерен, повешу как собаку, — командовал Николай. — И дружки твои, полицаи, со временем окажутся там же. Об этом тоже позабочусь.

— Стой, — вмешался Беркут, как только полицай дрожащими руками начал расстегивать шинель, чтобы добраться до ремня. — Ты тоже расстреливал этих людей? — обратился он к полицаю.

— Я — нет. Не выпало мне. Но и моя вина, моя тоже… — пробормотал полицай.

— Слава Богу, что хоть это ты осознаешь. Скажи: Мария Кристич, медсестра… Слышал о такой?

— Которую за селом убили, — добавил Крамарчук.

Ухватившись руками за ремень, полицай замер, словно бы понимая, что это последний его солдатский атрибут, лишившись которого, он сразу же переходил в совершенно иное качество — в качество приговоренного.

— А, ту, что за селом. Да-да… Это ее немецкий офицер… с пьяных глаз. А до этого она, говорят, чуть не убила начальника полиции. Видно, полез к ней, на любовь потянуло.

— Какого начальника? Уж не Рашковского ли? — уточнил Беркут.

— Его, — кивнул полицай. — Майора Рашковского.

— Во, червь христосова, неужели действительно успел «омайориться»? — удивленно взглянул на Беркута Крамарчук. — Я тогда не поверил. Видать, хорошо служил.

— Успел, гад, успел. Мне это известно. Да перестань ты дергаться! — рванул Андрей полицая за рукав шинели. — Оставь ремень. Отвечай: она что, стреляла в Рашковского?

— Нет. Вроде бы поленом. По голове. Говорят, неделю в госпитале провалялся. Но тогда он еще успел отдать приказ, чтобы все, кто есть в списке старосты как подозрительные, были расстреляны. Он хоть и полицай, но все же — немецкий майор. Немцы ему подчиняются.

— Это уже подробности. Эту, убитую, ты видел? Сам, лично, видел?

— Чего ж не видеть? Видел. Красивая баба. Даже мертвая — красивая, прости меня, Господи. В одной сорочке на снегу лежала.

Услышав это, Крамарчук мельком взглянул на буквально почерневшее лицо Беркута: ему хотелось пощадить командира.

— Это почему ж в рубахе? Мертвую раздели, что ли?

— Мертвую? Мертвую — нет, вроде бы не раздевали.

— Тогда, что ж она… так в рубашке и шла? По снегу… в лес?

— Получается, что так и шла.

— Значит, Рашковский ее еще в доме?…

— Прекрати! — буквально взорвался рыком Беркут. — Теперь это уже не имеет никакого значения.

— Он прав, — по-житейски спокойно подтвердил полицай. — Мертвые пусть остаются святыми. Так лучше и для мертвых, и для живых.

— И что там было дальше… — спросил уже сам Беркут. — Уже после того, как?…

— Немцы ее почему-то долго не трогали. Очевидно, ждали, когда подойдет сам начальник полиции. А его еще перевязывали. Волосы у нее черные, а спереди — прядка, совсем седая. Прямо как у старухи, седая. А лет двадцать пять — не больше. Такой вот и запомнилась. Даже снилась потом, прости, Господи, меня грешного.

— И Рашковский подтвердил, что это Кристич? Медсестра Мария Кристич?

— Да о ней уже во всей округе знали. Как и о тебе, Беркут. Вас обоих ловили. Мы ее тут ночь стерегли, все село окружено было. Ждали, когда ты подойдешь.

— Ага, значит, оцепили село? Ждали, что вслед за Марией появится Беркут? — Крамарчук ткнул дулом винтовки в подбородок полицая, приподнял его и с ненавистью посмотрел в глаза. — Хорошо задумано. Можешь считать своего Рашковского Ганнибалом. Так вот: ты ждал Беркута? Он пришел. Может, что сказать хочешь? Нет? Тогда пошел к дереву! Ветка, вон… специально для такого урода природой сотворенная.

— Подожди, — вновь остановил Николая Беркут. — Кто там у тебя лежит? — кивнул в сторону могилы.

— Мать. Сорок дней, как умерла, ровно сорок.

— А чего сам пришел? Родня где?

— Какая ж родня? Один у нее был. Один и остался. Своей семьи нет. Не до семьи, как видишь.

«Вот тебе еще одна судьба, — с горечью, безо всякой обиды-злости по отношению к этому человеку, подумалось Андрею. — Истолковывай ее, как хочешь».

— На фронте побывал?

— Четыре дня.

— Всего четыре дня?!

— Как оказалось, целых четыре дня.

— Ну ты и вояка… хренов! — презрительно сплюнул Крамарчук.

— Тут уж кому как выпало, как линии судьбы легли. На пятый день меня чем-то так шандарахнуло, что когда опомнился, гляжу: два немца из похоронной команды в яму тащат. За ноги. Ну, закричал: «Куда ж вы?! Добейте сначала!» До сих пор не пойму, почему не добили.

— Лучше бы добили, — молвил Крамарчук. — Семья знала бы, что пал смертью героя, а не смертью предателя.

— Теперь я тоже считаю, что лучше бы тогда, сразу, от рук фашистов. Но ведь не добили же, бросили на холмике. Мол, черт с тобой: не подохнешь, так выживешь. То ли грех на душу брать не захотели, то ли специально, чтоб еще помучился. А старушка-благодетельница выходила. Откуда взялась и почему рискнула, хотя за это её запросто могли повесить. Потом был лагерь военнопленных. Ну а дальше… Дальше сам знаешь.

На сей раз Беркут промолчал. И полицай тоже умолк, понимая, что уже в который раз решается его судьба.

— Ну что, кажется, всё, исповедался? — нарушил это панихидное молчание сержант Крамарчук и вопросительно взглянул на Беркута. — Пора и свечи зажигать.

— Позволь все-таки помолиться над могилкой, — попросил полицай, вновь обращаясь к Беркуту. Чувствовал, что просить о снисхождении Крамарчука бессмысленно. — Хоть недолго, пять минут. Месяц не проведывал, все некогда было.

Беркут и Крамарчук переглянулись.

— Хватит жалостить меня, — зло ухмыльнулся Крамарчук. — На том свете свидитесь и все отмолите, что еще способны отмолить.

— Может, все-таки позволим? — не очень охотно предложил Беркут. Однако Крамарчук решительно покачал головой.

— Ты, командир, ступай. Ступай-ступай, я тут сам с ним. Я «жалостливый».

— Отставить! — вдруг обрел твердость голос капитана. — Уговорил, страдалец могильный, иди, молись, — разрешил он полицаю. А немного поколебавшись, вдруг спросил: — Неужели по-настоящему молиться умеешь?

— Умею. Верующие мы были, весь род наш. Считай, все молитвы знаю.

— Счастливый человек. А я вот — ни одной. Иногда стоило бы, так ведь? Ну, иди-иди… Не могу я тебя… у могилы матери. Даже тебя, продажного полицая… — Повернулся и пошел к могиле Марии.

Глядя ему вслед, Крамарчук недоуменно пожал плечами, разочарованно сплюнул и еще раз ткнул стволом в подбородок перепуганного полицая.

— Хрен с тобой, живи, коль уж сам Беркут тебя помиловал. Но о моей душе тоже замолви, понял? Только не забудь, — разрядил винтовку, патроны положил в карман, а оружие забросил на опушку леса. — И еще за тех, кто в братской могиле, помолись.

— Помолюсь, обязательно помолюсь.

— Однако ветка, вон та, видишь — все еще твоя. Запомни ее, потому что она тебя все равно не минует.

— Спасибо вам, служивые. Тоже кому-нибудь жизнь спасу, если случай представится.

— Не представится. Такому, как ты, полицаюге, не до жалости людской.

— Теперь все будет по-иному, — словно заклинание проговорил полицай.

— Только не для тебя. Пшел вон, чесотка геббельсовская! Прости, Мария, — уже совершенно иным, покаянным, голосом молвил Николай, остановившись рядом с Беркутом у могилы медсестры. — Даже проведать тебя по-человечески и то не дадут, христопродавцы. Да и командир одурел под старость: убийцу твоего помиловал.

— Помолчи, — поморщился Андрей.

Еще несколько минут они простояли молча, поклонились и пошли к лесу.

Уже на опушке, с возвышенности, Крамарчук оглянулся и увидел полицая. Он всё ещё стоял на коленях, припав головой к кресту на могиле матери.

«Ты смотри! — подумал он. — А ведь не успел бы и поклониться… Хотя… можно подумать, что он заслуживает того, чтобы кланяться ей!»

— Не пойму я тебя, командир. Ну, пусть бы помолился пять минут, как просил. Черт с ним. Но за муки тех, что лежат вместе с Марией… За их муки! Нет, ты все-таки иди, командир, а мы с Корбачем еще потолкуем с ним.

— Следовать за мной, — сдержанно приказал Беркут. — Я всегда гордился, что мы с тобой… остались солдатами. Не растерялись, не попрятались, не перепугались вусмерть, не предали… Но точно так же всегда боялся, чтобы не ожесточились до того крайнего предела, за которым все содеянное нами уже будет называться зверством. Считай, что говорю тебе это не как командир… К тому же стоя там, у могилы Марии.

К отказу польского поручика Мазовецкого пересекать линию фронта, чтобы стать офицером Армии Людовой, и просьбам, высказанным Колодным и Беркутом, в Центре отнеслись спокойно. Попросили выйти на связь через шесть часов, и когда в положенное время радист снова настроился на волну, сообщили, что предложение принимается. Разрешается прилет Беркута, Корбача, Арзамасцева и польской гражданки Ягодзинской. При этом указывались район, в котором они должны войти в контакт с партизанским отрядом «Отважный», дата их прибытия и пароль. Дальнейшие указания они должны были получить в отряде, в зоне которого, как понял Беркут, находится партизанский аэродром.

— Принимают сразу четверых? Щедро, — удивился младший лейтенант Колодный, расшифровав поданную ему радистом радиограмму, и многозначительно посмотрел на Беркута. — Все-таки им небезынтересно поговорить с людьми, с которыми вы все это время сражались, убегали из плена, организовывали новую группу…

— Думаю, мы понадобимся Центру для небольшой подготовки и заброски в тыл. Четверо проверенных, сработавшихся людей — это уже костяк диверсионной группы. Или даже отряда, — ответил Беркут.

Ему была неприятна сама мысль о том, что его могут подозревать, а значит, проверять. Он был счастлив, что дано «добро» и что не только он сам побывает на свободной земле, но и может подарить несколько мирных дней своим товарищам. Единственное, что омрачало его радость, — что в эту группу не включили Крамарчука, последнего из бойцов его гарнизона, последнего из «группы Беркута». Той, первой группы, которая геройски погибла, спасая от гибели партизанское соединение. Не включили, хотя он просил об этом.

Он, конечно же, будет хлопотать о награждении сержанта, уже за действия на оккупированной врагом территории, и повышении его в звании. Но этого мало. Куда большей наградой Крамарчуку была бы эта почти невероятная в их условиях «экскурсия» в мирную тыловую жизнь.

— Да-да, вы, конечно, правы, — поспешно согласился Колодный. Но при этом как-то странно посмотрел на Беркута. — Все, что я только что сказал, всего лишь предположение. Можете даже считать это шуткой.

— Что с тобой, младший лейтенант? — положил ему руку на плечо Беркут, первым выходя из штабной землянки. — Что ты занервничал? Ты извини, очевидно, я действительно многого не знаю и не понимаю. И даже не хочу понять. Если бы ты два года провоевал во вражеском тылу, ты бы тоже не желал понимать любого, кто решился бы говорить тебе о каких-то там страшных вещах, происходящих на Большой земле.

— Согласен, полностью согласен, — снова занервничал младший лейтенант. — Не будем возвращаться к этому разговору. Лучше прикинем маршрут и будем готовить людей в дорогу. Судя по карте, пройти нужно будет километров семьдесят.

— Это если идти не по занятой врагом территории, а по карте, — уточнил Беркут. — Но ничего, к походам по тылам врага нам не привыкать. Сейчас я думаю о группе, с которой тебе придется оставаться здесь. Продержитесь ли?

— Наверняка уже завтра получу приказ соединиться с отрядом Дробаря или Роднина. А не хотелось бы.

— Понимаю. Под твоим началом останутся двенадцать человек. Группа хорошая. Людьми пополнитесь — это неизбежно. Только здесь советую не задерживаться. Нет возможности для маневра. Перейдите в лес, на базу моей первой группы. Ты знаешь, где это. А весной подумаем.

— Вы говорите так, словно собираетесь вернуться сюда.

— Собираюсь, — решительно подтвердил Беркут. — Даже уверен, что вернусь. В любом случае, буду просить, чтобы группу оставили самостоятельной боевой единицей. В отрядах Дробаря и Роднина партизан хватает. Зона действия у них тоже большая. А наша диверсионная группа нужна здесь, под Подольском. И нужна именно такой, небольшой, человек на тридцать, мобильной, подвижной, диверсионной. Об этом я и буду говорить в Украинском штабе партизанского движения.

— Думаешь, прислушаются?

— Зачем-то же они меня вызывают, — улыбнулся Беркут. — А раз вызвали, вынуждены будут выслушать. Крамарчук не вернулся?

— Пока нет. Хорошо, что он не улетает. После того, как мы подучили Корбача и Гаёнка, получилась неплохая группа разведки. Со временем возглавит наш разведвзвод. Удивительный человек.

— В лагере ему не сидится, это заметно, — взглянул на часы Беркут. Семнадцать тридцать. Крамарчук со своими разведчиками обещал вернуться к восемнадцати. Причин для волнения пока не было.

Почти полчаса они колдовали над картой, стараясь определить оптимальный маршрут к месту встречи с отрядом. На ближайшем отрезке от базы это помог сделать Петр Горелый, который неплохо знал все дороги километров за сто от своего родного села. Дальше немного подсказал Копань, чье детство проходило в соседней области, недалеко от тех мест, где их должен ждать самолет.

Правда, оба они старались прокладывать такой маршрут, на котором встреча с немцами была бы наименее вероятной, — лесными дорогами, долинами, дальними полями. Поэтому почти на каждом участке Беркут вносил коррективы, пытаясь «глухие» переходы с ночевками в небольших хуторах и селах сочетать с выходами на железнодорожные полустанки и к шоссейным дорогам, на которых группа могла бы нанести хоть какой-то урон врагу. Он твердо решил пройти этот «путь к свободе» точно так же, как уже прошел его по территории Польши, возвращаясь из плена.

— Чтобы немцы не терялись в догадках, куда девался Беркут, исчезнув под Подольском, — объяснил капитан Колодному, намечая карандашом последний полустанок, на котором ему хотелось появиться с «визитом вежливости».

— По-моему, они еще не поняли, откуда вы снова взялись на их голову, — ответил вместо младшего лейтенанта Копань, выходя вслед за офицерами из землянки, чтобы покурить и подышать свежим воздухом. — Так старались, распускали слух о казни Беркута, — и вдруг на тебе!…

— Придется слать им приветственные телеграммы из-за линии фронта. Чтобы чего доброго не подумали, что я обиделся и бросил их на произвол судьбы.

Он хотел добавить еще что-то, но запнулся на полуслове. Оглянувшись, он увидел на тропинке Корбача и Гаёнка. Крамарчука с ним и не было.

— Что случилось, Корбач?! — подхватился он. — Где сержант?!

— Жив, жив! — еще издали успокоил его разведчик. — Остался в деревне. Решил понаблюдать. Нам приказал возвращаться. Есть разговор, товарищ капитан, — покосился на тоже подхватившихся Горелого и Копаня.

— Свободны, — тотчас же отпустил обоих Беркут. И жестом пригласил разведчиков зайти в землянку, где на небольшом треугольном столике еще лежала карта, над которой они мудрили.

— Когда мы пришли на явочную квартиру, там нас ждала записка Смаржевского, переданная Яном, мальчишкой-связным Томаша Смаржевского, — доложил Корбач. — Вот она.

«У меня находится русский летчик. Из сбитого бомбардировщика. Просит встречи с Беркутом, — вслух прочел капитан. — Говорит, что это очень важно. Долго оставаться у меня летчику опасно. Жду ответа. Леон».

Беркут передал записку младшему лейтенанту и ожидающе посмотрел на Корбача и Гаёнка. Оба они были с ног до головы в грязи и хвое, выглядели уставшими и вообще смахивали на людей, которым пришлось пробираться ползком через весь Черный лес.

— Так почему не явился Крамарчук? Он что, сам решил побывать у Леона-Смаржевского?

— Что-то ему не нравится в этой истории, — объяснил Гаёнок. — Мы с ним вместе ходили в соседнюю Христиновку. Корбач тем временем наблюдал за домом Смаржевского. Так вот, в Христиновке сержант расспрашивал кое-кого из знакомых ему людей. Они тоже слышали о летчике. Но бросилось в глаза, что слишком уж открыто и доверчиво он рассказывал о себе в некоторых домах. Без страха, без опасения. И все Беркута выспрашивал, именно Беркута. Будто не одинаково, в какой отряд попасть, тем более — в его положении.

— А еще странно, что он сумел выйти на Смаржевского, — задумчиво добавил Беркут. — Кто его мог навести на этот дом?

— На поляка? Когда мы были в Христиновке, туда нагрянули немцы. Вели себя корректно. Обошлось без облавы, без арестов и грабежа. Но заходили чуть ли не в каждый двор. Осматривали, спрашивали, не слышал ли кто-нибудь о русском летчике, выбросившемся на парашюте с подбитого самолета. Не знаю, признался ли кто-нибудь, что слышал о нем, или нет, но вот то, что в последнее время никто слыхом не слыхивал ни о каком подбитом в этих краях самолете, — это точно. Крамарчук особо просил передать вам это.

— Его могли сбить намного западнее. Теперь летчик пробирается к линии фронта. О Беркуте от кого-то услышал. Всякое может быть. Горячиться не надо. Тут возникает другой вопрос: почему сержант пошел один? И почему отправил вас?

— Боялся, что если придет и сам доложит об этом, вы захотите наведаться к Леону, — ответил Корбач. — А это рискованно. Вот он и послал нас.

— Но ведь Смаржевский легко определит, что Крамарчук — это не я. И он знает, что жизнь сержанта ценится дешевле, чем моя. Если, конечно, предположить, что пан Смаржевский предал нас.

— Он наведается к нему вечером. В семь вечера. Крамарчука Смаржевский в лицо никогда не видел. О том, что вы похожи, не знает. Вас он тоже видел всего дважды. А прячет пилота наверняка в том же подземелье, о котором вы рассказывали Крамарчуку.

Услышав это, Беркут помрачнел. Говорить бойцам о подземелье Леона сержант не имел права. Так почему же сказал? Очевидно, чтобы убедить командира, что он будет осторожен и что в дом к Легионеру напрашиваться не станет. А в подземелье не очень-то и разберешь, кто в действительности явился: Беркут или некто, смахивающий на него?

«Напрасно он рискнул на такую авантюру, напрасно, — поиграл желваками Беркут. А еще подумал: — Летчику нужен именно Беркут. Действительно странно: почему именно я? Для сбитого пилота, оказавшегося на вражеской территории, должна быть важной любая связь с партизанами. Партизанский отряд — это его спасение, возможность сообщить о себе на Большую землю, переправиться через линию фронта. А этот упорно ищет Беркута. Допустим, он слышал обо мне. Но это еще не повод для открытых расспросов. Неужели приманка? Верят, что клюну? В крайнем случае выяснят, действительно ли я снова появился здесь, или же под моей кличкой действует кто-то другой, эксплуатируя славу Беркута, его легенду, популярность среди местных крестьян».

Капитан взглянул на часы. Через тридцать минут Крамарчук будет у Смаржевского. Если это действительно ловушка, то через полчаса она захлопнется. Что можно предпринять? Полчаса им понадобится только для того, чтобы добраться до замаскированного в лесу автомобиля. Но в баке почти нет горючего. Три литра — не больше.

Диверсанты молча смотрели на Беркута. Они ждали приказа. Хотя тоже понимали: даже если пойдут туда всей группой, это уже ничего не изменит. К усадьбе Смаржевского они прибудут не раньше, чем через три часа. Расстояние вроде бы небольшое, но спуск по горной тропинке, через заросли, остерегаясь засад… Да и потом, у дома Смаржевского, если это ловушка, их наверняка поджидают.

«Хотя бы они поняли, что перед ними не Беркут! — вернулся к своим размышлениям Андрей. — Если Смаржевский и тот, "летчик", убедятся, что перед ними не командир партизанской группы, они просто-напросто дадут ему уйти».

— Будем ждать, — сказал он бойцам, почувствовав, что молчание и так слишком затянулось. — Если им нужен Беркут, Крамарчук вернется. И потом, трудно поверить, чтобы Смаржевский переметнулся к немцам. Польский патриот… Офицер… Будем ждать. Пока что свободны. Отдыхайте.

— Олухи мы. Нужно было пойти вместе с ним, — виновато проговорил Корбач, внимательно посмотрев на командира. — Мы не имели права уходить.

— Вы получили приказ командира группы, и вы его выполнили. Сержант осознавал, на какой риск идет. Все, ждать!

«Неужели предчувствие? — подумал Беркут, глядя вслед удаляющимся бойцам. — А ведь есть оно, это чертово предчувствие! Сколько раз Крамарчуку приходилось идти на связь, в разведку, ночевать в селе, в лесу, на болоте… И всегда ты воспринимал его задержки спокойно. Спокойнее, чем кто бы то ни было в отряде. Потому что лучше других знал Крамарчука. "Этот пройдет. Этот разведает. Этот выкрутится…" — вот вся твоя командирская молитва».

Оставшись один, Беркут обошел гряду и оказался на каменистой тропинке, ведущей к пещере Отшельника. Деревья и кустарник уже давно остались без листвы, и теперь тропа просматривалась издали, за много километров от пустоши. Всё плато и скалистая долина под ним тоже сбросили покров таинственности и непроходимости и представали перед взором путника в своей золотисто-серой разоблачающей наготе.

Поэтому в рощицах на плато и в небольших окружающих его перелесках становилось неуютно и от пронизывающих ветров, и от все наглее подступающих к ним полицейских и немецко-румынских постов. Казалось, еще вчера солнце светило по-летнему, создавая иллюзию вечности своего праздника тепла, а сегодня, всего за один день, холодный осенний ветер сорвал с деревьев большую часть пожелтевшей листвы и занавесил поднебесье свинцовым занавесом глубокой осени, напоминая о необратимости природных циклов. Сегодня он поставил все сущее в этом уголке Подолии перед суровой сутью природы, не знающей ни жалости, ни отступления от сформировавших ее законов.

Сейчас, осматривая порыжевшие ковры перелесков, Беркут со всей отчетливостью понимал, как некстати пришелся его отлет на Большую землю. Самое время уводить бойцов в глухомань леса, срочно возводить зимний лагерь и, оседлав дороги, опустошать вражеские транспорты, запасаясь на зиму продовольствием. Оставаться на всю зиму на этом оголенном, продуваемом всеми ветрами и просматриваемом со всех сторон плато было бы самоубийством. Он и так слишком затянул с уходом отсюда. Давно нужно было вернуться на старую базу. Или основать новую, возле Змеиной гряды.

Можно было, конечно, попроситься в отряд к Дробарю, Иванюку или Роднину (два последних снова действовали раздельно, хотя и поддерживали постоянную связь и даже совместно проводили крупные операции). Но без особого приказа Украинского штаба партизанского движения он не пошел бы на это. Действуя отдельно, в непосредственной близости к Подольску, группа создавала куда больше «неудобств» для противника, чем если бы слилась с каким-либо отрядом, вынужденным держаться подальше от города. Во-первых, еще один очаг сопротивления, во-вторых, постоянная угроза городским предместьям и дорогам, а главное, она постоянно отвлекала на себя и сковывала действия группы «Рыцарей рейха», не позволяя ей полностью переключиться на операции против партизанских отрядов и местного подполья.

Отлет оказался некстати — чего уж тут! Однако «переиграть» это решение Беркут уже не мог. Отказываться не имел права, да и силы воли, наверное, не хватило бы; откладывать же на более позднее время — глупо, и вообще не по-армейски. Много раз он мысленно представлял себе, как, преодолев линию фронта, окажется на свободной земле, много раз отрабатывал варианты доказательств, которыми смог бы убедить, что он — свой, не предатель, не агент немецкой разведки, никем не завербован и не заслан.

Да, по-разному он представлял свое возвращение из-за линии фронта. Даже вынашивал план вооруженного прорыва немецкой передовой. Но о возвращении на самолете, самом комфортабельном возвращении, которое только мыслимо в условиях войны, об этом он даже не решался мечтать. Такое ему просто не приходило в голову.

— Вышел на связь командир соседнего отряда Дмитрий Дробар, — появился на тропинке Колодный. — Передал приказ Центра направить к нам связного, который затем поможет нашей группе найти его отряд, чтобы влиться в него. Таким образом, наша судьба решена.

— Наберись терпения.

— Новые места, новые люди, новый командир… Поди знай, как сложатся отношения! Когда слишком много всего нового, это уже перестает радовать.

— Связной появится утром?

— Обещают завтра под вечер. На рассвете выйдет. Просили встретить в долине, возле Татарской могилы.

— Кого пошлешь?

— Кого прикажете.

— Решай сам.

— Тогда Горелого. Он хорошо знает местность.

— И кого-нибудь из новичков. Лучше двоих. Некоторые уже третью неделю в группе, но еще не побывали ни в одной операции. Пошли их сейчас же, может, раздобудут в селе немного еды.

— Сейчас подниму. Отдыхают. Относительно Крамарчука я предупредил. Как только часовой заметит его, сразу…

— Если к трем ночи его не будет, пойдем к Смаржевскому. Нужно выяснить, что это за «летчик» такой объявился, а заодно прояснить всю эту историю с «приглашением Беркута». Не нравится она мне.

— Кто войдет в группу? Нужно предупредить людей.

— Ты, Мазовецкий, Копань, Гаёнок, Корбач и двое тех молодых ребят, что прибились к нам позавчера.

— Из подпольной молодежной группы села Горелого, — кивнул Колодный. — Садовчук и Воздвиженский… Неплохие парни. И важно то, что пришли со своим оружием. Кстати, как оказалось, Воздвиженский — сын местного попа. Я, когда услышал об этом от Петра Горелого, не поверил. Сам Воздвиженский ничего об этом не сказал. Побоялся, что ли… Кто бы мог подумать: поповский сын, и вдруг — подпольщик, сражается против фашистов?!

— Не вижу ничего странного.

— Потому что привыкли ко многому такому, чему там, по ту сторону фронта, вряд ли когда-нибудь поверят.

— Старшим в лагере остается старшина Кравцов, — завершил разговор Беркут. — Отправляйте группу Горелого.

— Вам нужно отдохнуть. Если что… в три вас разбудят.

— Это было бы неплохо — поспать.

«Но ведь для этого еще нужно уснуть. Это в доте ты мог засыпать даже тогда, когда ни один боец не в состоянии был сомкнуть глаз, — сказал себе Беркут. — И приводил их в изумление: "Братки, а ведь лейтенант наш спит, как у тещи под яблоней!" Кстати, кто это изрек? Крамарчук? Не похоже. Может, Кожухарь? Нет, Кожухаря мы тогда уже похоронили. Значит, старшина Дзюбач? Младший сержант Ивановский? Петрунь?…»

Дело не в том, понял капитан, чтобы вспомнить автора этих слов, а чтобы упомянуть как можно больше имен своих бойцов. «О, господи! Никогда не смогу забыть ни дот, ни этих людей!».

Как только Колодный ушел, Андрей плотнее стянул полы шинели, уселся прямо на тропинку, протиснувшись спиной в расщелину, в метре от обрыва, и закрыл глаза. Он уже понял, что так и не вспомнит, кто именно произнес эту фразу. Но все равно продолжал называть бойцов гарнизона, стараясь возродить в памяти их лица, вспомнить какие-то связанные с ними случаи, припомнить, как именно они погибли. Фраза о тещиной яблоне — всего лишь повод… В последнее время о доте и ребятах своего гарнизона он почему-то вспоминал все реже и реже. Наверное, потому, что слишком многое пришлось пережить уже после выхода из замурованного дота, и даже после побега из «эшелона позора», увозившего их, сотни пленных, в Германию.

Марию Кристич Андрей назвал последней. Словно она все еще стояла в строю на перекличке — а стояла она там всегда крайней справа. Мария!… Вспомнив о ней несколько дней назад, Андрей вдруг почувствовал, что на смену тоске и нежности, с которой он до сих пор мысленно произносил ее имя, пришло обреченное смирение. Понял это и ужаснулся. А ведь он предчувствовал, что все кончится именно так. Им не суждено быть вместе, не суждено пройти через войну. Впрочем, Мария тоже предчувствовала это. Они оба с самого начала убедили себя, что «не суждено», и давно смирились с этим — вот что он неожиданно открыл для себя, почувствовав, вместо тоски и нежности, прилив удручающего многотерпения: «Значит, так и должно было случиться. Тебе тоже не суждено пройти через эту войну. Наберись мужества осознать это».

Зарево… Оно зарождалось где-то на изломе лесного горизонта, широкое, импульсивное, словно гряда огнедышащих вулканов. Беркут долго и жадно всматривался в его протуберанцы, пока ему не показалось, что это пылает весь окружающий плато лес, все опоясывающее его каменистое ущелье, и даже едва различимые на горизонте отроги далекой гряды.

Под эту чарующую пляску огня он и задремал. Чтобы почти сразу же оказаться перед освещенной огнем амбразурой дота. Того самого, 120‑го, «Беркута».

«К бою! Не подпускать к амбразурам! Пулеметчики, отсекать пехоту! Держать темп огня! Держать темп огня!!»

…Проснулся он от ощущения холода и влажной, пронизывающей сырости. Открыв глаза, увидел, что лежит, прижавшись щекой к шершавому, поросшему мхом камню, и не сразу понял, где он. А поднимаясь, вдруг ощутил, что рука соскользнула, зависла над пустотой, и все тело его тоже подалось вниз по склону.

Зацепившись левой рукой за каменный выступ, Андрей уперся левым коленом в едва прощупываемый уступ и, глянув через левое плечо, с ужасом открыл для себя, что лежит на краю ущелья, дно которого скрывается в предрассветной серо-голубой дымке.

«Как я оказался здесь?! — не мог сообразить Беркут, стараясь до предела сковать свои движения, и в то же время медленно поворачивая голову вправо, пытаясь понять, где он. — Какого дьявола меня занесло сюда?! Еще одно движение во сне, одно неосторожное движение!…»

— Капитан, что с тобой, капитан?! — наконец услышал где-то позади себя спасительный голос Мазовецкого, который, после паузы, оценив ситуацию, крикнул: — Лежи, не двигайся!

Только сейчас, увидев чуть выше своего лица сапоги Владислава, он понял, что находится на склоне между Монашьей тропой и краем ущелья. И вдруг как-то сразу вспомнил, как он здесь оказался.

— Спусти конец шинели, — подсказал он растерявшемуся Владиславу, пытавшемуся сойти к нему по скользкому укосу. — Оставайся на месте. Брось шинель или ремень.

Увидев возле себя полу шинели, Андрей захватил ее правой рукой, намотал на кисть, осторожно подтягиваясь левой и подталкиваясь носками сапог, выбрался на тропу и виновато посмотрел на поляка.

— Не удивляйся, поручик, бывает, — почти прошептал он, медленно, все еще с опаской поднимаясь во весь рост. — Оказывается, на войне можно погибнуть и таким вот, совершенно дурацким способом. Я-то об этом не догадывался, иначе не укладывался бы спать на краю бездны.

— Где бы мы ни укладывались на этой земле, все равно просыпаемся над бездной. Если только просыпаемся.

— И все же в лагере об этом происшествии говорить не следует.

— Забыто, капитан. Пришел доложить… Сейчас уже половина пятого утра. Крамарчука все еще нет.

— Черт возьми, я же просил поднять меня в три. Если сержант не вернется, то в три.

— Пытались. Не могли разыскать. Дважды выходили на эту тропу, но не замечали тебя. А кричать не решались. Отсюда слышно за пять километров. Младший лейтенант решил, что ты ушел в село. Один, не предупредив. И все поверили. Кроме меня.

— Спасибо, друг. Собирай группу.

— Группа ушла.

— Как ушла? Кто?

— Кравцов, Копань, Гаёнок и двое новичков. Повел их младшой. Разведчики дорогу знают. Минут через двадцать будут у села.

— Тогда как ты оказался здесь?

— Не поверишь, предчувствие. Все время тянуло сюда. Хотя все видели, что ты уходил в сторону Черного Монаха.

— За предчувствие спасибо. Но все же, почему не пошел с ними?

— Если Смаржевский окажется предателем, я обязан был бы сам пустить ему пулю в лоб, — мрачно объяснил поручик. — А он — поляк, офицер. Давал мне приют.

— Да, ты прав. Тебе пришлось бы труднее всех. Я тебя понимаю. — Беркут оглянулся на пропасть, в которой несколько минут назад мог оказаться, и вновь виновато почесал затылок. — Несколько бойцов должны были уйти на встречу со связным.

— Они уже в пути.

— Ничего себе командир: всю обедню проспал.

— Износ, капитан. Стараешься принимать участие даже в тех операциях, в которых бойцы могут обойтись без тебя. А расстояния громадные. Рейды ночные. Не волнуйся, это всего лишь усталость, проклятая усталость…

— Не надо причитать, поручик. Поднимай Корбача и прихвати кого-нибудь из новичков.

— Медобора. Из бывших пленных. Неплохо стреляет.

Они уже уходили из лагеря, когда из землянки с автоматом через плечо выскочила Анна.

— А почему снова без меня? Разве я не могла бы, как эти ваши новички?

— Остаешься в охране лагеря. Вы — старший охраны, — бросил он выбежавшему вслед за ней из землянки-радиорубки Задунаеву. — В вашем распоряжении — медсестра и двое новичков. Постоянное наблюдение за местностью. В случае опасности оборону держите в пещерах. Главное — берегите рацию.

Описав по лесным тропам небольшую дугу, Беркут со своей группой начал приближаться к селу именно с той стороны, где находился «охотничий замок» пана Смаржевского. Они проделали этот марш-бросок в бешеном темпе, все буквально падали от усталости, и, понимая, что это может помешать операции, в километре от «замка» Беркут дал бойцам возможность отдохнуть, а сам пошел вперед, пытаясь разведать обстановку.

Однако не успел он пройти по каменистому склону возвышенности, на которой они оказались, и ста метров, как впереди вспыхнула перестрелка. Чтобы разобраться, что там происходит, Беркуту нужно было пробежать еще метров двадцать вправо и взобраться на невысокую, сереющую в утренней дымке скалу, но это значило потерять время. А если немцы оттеснят группу младшего лейтенанта из соснового перелеска, то и его группа тоже окажется на этом склоне, словно на большой полигонной мишени.

Громов рванулся вперед и, скользя по влажным камням, хватаясь за росные ветки деревьев, падая и поднимаясь, проскочил склон и вбежал в рощу. Сзади долетало шуршание мелкого камнепада и приглушенная ругань бойцов, спешивших за своим командиром. Даже щедро подаренные им пятнадцать минут отдыха оказались недопустимой роскошью.

Пули ударили в ствол дерева, за которым притаился Андрей, но легли очень высоко, а значит, «нашли» это дерево случайно.

— Колодный, ты?! — спросил он, заметив между деревьев чью-то фигуру.

— Я, капитан. Нарвались.

— Отвлекай немцев. Огонь на себя. Отходите вправо, в обход возвышенности. Иначе они вас еще на склоне… Мазовецкий!

— Здесь я!

— Зови Корбача, и — за мной!

— Где вас ждать?! — негромко спросил младший лейтенант.

— На базе. Береги людей.

«Если они захватили Крамарчука — а в этом уже можно не сомневаться, — то содержат его в подземелье». Эта мысль и заставила Беркута устремиться вдоль каменистого склона к речушке, по руслу которой можно было выйти к ее небольшому притоку, а уже по нему подняться к гроту, ведущему в бункер Легионера. Даже если Крамарчука успели увезти, там мог скрываться сам Смаржевский.

— Думаешь, майор действительно оказался предателем? — тяжело дышал у его правого плеча Мазовецкий. Чуть позади них спокойно, словно на легкой разминке, топал коваными немецкими сапогами Корбач. Беркут заметил, что во время операций Звездослав становится слишком скуп на слова. Но предельно собран и храбр. Если окажется, что его, Беркута, вызывают за линию фронта для подготовки к десанту, он сделает все возможное, чтобы в той, новой, группе оказался и Корбач. Будет просить об этом штабистов.

— Мне бы этого не хотелось, — пощадил Беркут национальные чувства поручика. — Но ситуация странная.

— Тогда зачем бы он прятал Крамарчука от нас? Почему не выдал его немцам? Считаешь, что пытается служить и тем и этим?

Громов устало взглянул на поручика и промолчал. Сам он мог бы задать Мазовецкому те же вопросы. Но есть ли в этом смысл?

— И потом, как объяснить его «откровения»? Какого дьявола он посвятил нас в тайну своего бункера?

— Объяснение может быть только одно: немцы вышли на майора уже после того, как мы отсиделись в его склепе. А там, кто знает: заставили или попросту завербовали.

Прежде чем преодолеть полосу галечника, отделяющую лес от речки, они затаились в кустах и внимательно осмотрелись. Эта небольшая заминка их и спасла. Из-за высившегося на берегу огромного валуна вдруг показалась пилотка. Владелец ее медленно, осторожно поднимался во весь рост.

— Они отходят к возвышенности! — крикнул он кому-то невидимому по-русски. — Давай наперерез!

— Но ведь было приказано сидеть здесь, — проворчал в ответ другой полицай. Он говорил с заметным украинским акцентом и скрывался где-то за береговым обрывом.

— Ну, так всё, отсиделись! Вон они, там! Может, и схватим хотя бы одного! Не за грош, так за спасибо.

Капитан вовремя перехватил ствол автомата Мазовецкого и предостерегающе поднял руку перед лицом Корбача, затаившегося чуть левее его. Полицаев оказалось трое, они прошли в каких-нибудь двадцати метрах от кустарника, и, возникни сейчас иная ситуация… Но партизанам нельзя было выдавать себя. Иногда выигрывает не тот, кто вовремя выстрелил, а тот, кто вовремя снял палец со спускового крючка, — Беркут знал это по собственному опыту. Выждав, пока полицаи зайдут за гряду камней и заросли ельника, он первым метнулся к пролегавшей неподалеку ложбине.

По подземному пещерному руслу они без особых приключений добрались до выступа, за которым чернел вход в бункер, и Беркут, достигший его первым, прислушался к тому, что происходит внутри. Выстрелы сюда не долетали, за каменной плитой тоже вроде ничего не происходило: ни голосов, ни движений. Но именно эта тишина настораживала его и заставляла все оттягивать и оттягивать мгновение, когда нужно будет отодвинуть плиту и протиснуться в узкое пространство, которым заканчивалась подземная обитель Легионера.

— Позволь мне, — прошептал Мазовецкий, оттесняя капитана от входа. — Я позову Смаржевского по-польски. В меня он не выстрелит. Попробует договориться, завербовать.

Беркут осветил лучом плиту и, погасив фонарик, хлопнул поручика по плечу.

— Подстрахую. Войдешь в пещеру — присядь.

Эта плита-колонна была не тяжелой, но они потратили минут десять, чтобы неслышно сдвинуть ее и дать возможность Владиславу нырнуть в пролом.

— Пан майор, пан майор! — услышал Беркут голос Владислава, стоя за ребром плиты и держа под прицелом проход, в котором едва-едва угадывались отблески фонаря. Он помнил, что одна «летучая мышь» висела в этом подземелье под потолком, другая стояла в неглубокой нише.

— Не стреляйте! — едва различил Беркут негромкий ответ, однако принадлежать Смаржевскому голос не мог.

— Это ты, Крамарчук? Я — Мазовецкий.

Услышав это, Беркут сразу же рванулся в нишу вслед за поручиком.

— Спасай, душа твоя антихристовая! — умолял сержант Крамарчук. — Закрючили меня.

Крамарчук, связанный, избитый, был подвешен на веревке, переброшенной через вбитый в потолок крюк так, что едва касался носками пола.

— Кто здесь был, где они? — негромко спросил Беркут, выхватывая из-за голенища нож и быстро перерезая веревки.

— Поляк и еще какой-то немецкий офицер. Когда завязалась стрельба, они бежали.

— Ты ранен, цел?

— Пока только мордобоем занимались, — зло сплюнул сержант. — Сначала в дипломатию играли, но под конец рассвирепели… Когда один из них присмотрелся и понял, что дал маху.

— Это был Штубер? Немецкий офицер Штубер? Поручик, выгляни. Только осторожно.

— Нет, не он. И по-русски этот плоховато говорит.

— Значит, ждали, пока подъедет Штубер. Офицер, очевидно, командовал взводом, устроившим засаду.

— Смотри, капитан, — удивленно воскликнул поручик, — здесь, в нише, целый арсенал! Три автомата, пистолет, гранаты.

— Поищи хорошенько, здесь и пушку найдешь, — ответил вместо Беркута Крамарчук, одной рукой хватая свой валявшийся на столе немецкий офицерский ремень с двумя пистолетами, а другой — автомат. — Ну, христопродавцы!… Теперь у меня с вами будет другой разговор. Ты, капитан, тоже хорош. Что ж ты мне не сказал, что в этой берлоге есть еще один выход?

— Думаешь, это пригодилось бы?

— Ты же видишь, как мне везет на каменные склепы!

Мазовецкий осторожно отодвинул прикрывающий основной вход камень-стояк и выглянул. В подземелье проникли первые, едва пробившиеся через частокол сосняка, лучи холодного утреннего солнца. Владиславу оно показалось горным миражом.

Пока он изучал подходы к пещере, все трое быстро разбирали арсенал майора: рожки с патронами, гранаты, запасные обоймы к пистолетам.

— Пора уходить, командир, — первым подал голос Корбач. — Иначе немцам придется вбивать сюда еще несколько крючьев.

— То есть как это — уходить? — нервно рассмеялся Крамарчук. — Ты что?! Не дождавшись хотя бы одного из них?! Да я его на этот же крюк!

— Корбач — на поверхность! — вмешался Беркут. — Замаскируйся. В бой вступаешь в крайнем случае, когда будем отходить. Позицию занимай так, чтобы контролировать оба выхода.

— Капитан, гости! — послышался голос Мазовецкого. — Майор Смаржевский и немец. Буду встречать у входа. — Он юркнул в проход и сразу же задвинул за собой камень.

Андрей прислушался. Под завывание ветра, прорывавшегося в щели между камнями, стрельба то затихала, то вспыхивала с еще более яростной силой. Но при этом явственно удалялась к возвышенности, куда уводила карателей группа младшего лейтенанта. Эти же двое — немецкий и польский офицеры — возвращались, решив, что опасность окончательно миновала. Прозрение их должно было стать жестоким.

Беркут метнулся к висевшей под потолком лампе, погасил ее, оставив гореть только ту, что в нише, и, вернувшись к выходу, прижался к боковой стенке. Крамарчук затаился по другую сторону, втиснувшись в углубление, к которому подступали нары.

— Займешься первым, — успел предупредить капитан. — Если Смаржевский — не убивать.

Зашуршала плита, на серой каменной стене отразилось похожее на изогнутое велосипедное колесо очертание входа. Оно становилось все ярче и ярче.

— Ну что, можно отводить этого партизана в дом, — по-немецки сказал Смаржевский. — И отправлять в Подольск. Пусть теперь им занимается гестапо.

— Жаль, что не попался сам Беркут, — ответил немец, когда, низко пригнувшись, майор уже переступил каменный выступ-порог пещеры.

Ответить Смаржевский не успел. Андрей захватил его за волосы, оглушил рукояткой пистолета и толкнул к Крамарчуку, а сам нырнул в тамбур пещеры, в которую, низко нагнувшись, уже входил немецкий офицер. От неожиданности немец на какое-то мгновение замер, потом, нервно нащупывая кобуру, дернулся к выходу. Но подоспевший Мазовецкий перехватил его, развернул, обезоружил и, сбив с ног, заставил буквально на четвереньках вползти назад, в бункер…

— Кажется, вы очень сожалели, что не смогли повидаться с Беркутом, — сказал Владислав обер-лейтенанту. — Он перед вами. Что вы хотели ему сказать?

— Теперь уже ничего, — ответил за него Смаржевский, неожиданно придя в себя. — Но хочу напомнить, пан Беркут, что в этом подземелье вы находили приют. Я делал для вас все, что мог.

— Поручик, уведи этого, — кивнул Беркут в сторону обер-лейтенанта. — Поговори с ним в гроте, на берегу речки. Кажется, тебе нужны были мундир и документы. А я задам несколько вопросов мягкосердечному и гостеприимному пану Смаржевскому, который успевает давать приют и партизанам, и гестапо, и целой роте карателей.

— Все равно вам отсюда не вырваться! — вдруг истерично закричал обер-лейтенант, нервно подергивая плечами, словно пытался освободиться от веревок, которыми его никто не связывал. — Солдаты уже возвращаются сюда! Вам не уйти! Вас повесят, как бандитов! Особенно тебя, Беркут, тебя! — выкрикнул он последнюю фразу на ломаном русском. — Ты не уйдешь от возмездия!

— Убери эту истеричку, — презрительно бросил Беркут по-немецки. — Стыдно смотреть. Так что, пан майор, — обратился к Смаржевскому, как только Мазовецкий вытолкал орущего обер-лейтенанта, — продолжим наш разговор? Я не ксендз, но сегодня охотно выслушаю вашу исповедь. Только учтите, у нас с вами не более десяти минут.

— Какая уж тут исповедь? Сжальтесь, пан лейтенант, — Смаржевский тяжело присел на нары и, поморщившись, ощупал затылок. — Вы же понимаете: они заставили меня. Немцы. Гестапо. Сами убедились, как они умеют «уговаривать».

— Но и я знаю, как умеешь уговаривать лично ты, христопродавец! — захватил его пальцами за подбородок Николай Крамарчук. — И брось вилять: «заставили», «уговорили»!… Если бы заставили, ты бы, допрашивая меня, так не зверствовал. Да и немцы не так относились бы к тебе. Продался, как последняя шлюха, — так и скажи. И задом по земле не елозь.

Пистолетный выстрел, донесшийся из-за каменной стены, заставил замолчать не только Крамарчука. Беркут мельком оглянулся на нишу, за которой исчезли Мазовецкий и немец, а Смаржевский передернулся всем телом, словно кто-то ударил его ножом в спину. Но, похоже, именно этот выстрел напомнил ему, что он — офицер, что идет война, и что сделавший в ней выбор должен принимать смерть мужественно.

Майор поднялся, лихорадочно оправил френч, застегнул ворот и устало, почти безразлично посмотрел на Беркута.

— Пусть он выйдет, — кивнул в сторону Крамарчука. — Говорить хочу с офицером и смерть принять — тоже от руки офицера.

Беркут и Крамарчук переглянулись.

— Выйди, Николай. Последняя просьба, как-никак. Послушаю, что он скажет.

— И почему я до сих пор не офицер?! — остановился Крамарчук между Смаржевским и Беркутом. — А то бы я имел полное право подвесить пана майора на тот же крюк, рядом с фонарем, на который он подвесил меня. Еще раз попадусь немцам, потребую, чтобы допрашивал меня только сержант.

— В следующий раз тебя допросит лично Гитлер, — положил ему руку на плечо Беркут. — Сочтет за честь. А пока проверь пост. У вас, майор, десять минут, — напомнил он, когда Крамарчук задвинул за собой камень-стояк. — К немцам сами напросились?

— Если бы сам! Раскрыли. До сих пор не пойму, как это произошло.

— Что тут непонятного? «Летчик». Его работа.

— Да, но он каким-то образом вышел на меня.

— Это могло произойти случайно. Посоветовали. Кстати, где он сейчас?

— С ними, с карателями.

— После операции вернется сюда?

— Должен вернуться.

— Один?

— Предполагаю, что один. Я бы мог встретить его и помочь вам…

— Ваша помощь, майор, нам уже не понадобится, — неожиданно появился Мазовецкий, на ходу застегивая портупею. Теперь он был в мундире обер-лейтенанта, словно специально для него пошитом.

— Как знать, — проворчал майор.

— Кажется, с минуты на минуту должен подойти «Летчик», — молвил Беркут. — Или у него какая-то иная кличка? — обратился к Смаржевскому.

— Не знаю, называл себя «Пилотом».

— Вот как: «Пилотом»? Звучит. Предупреди ребят, Мазовецкий, чтобы встретили.

— Как же вы могли продаться немцам? Вы, поляк, патриот? — ткнул Мазовецкий дулом пистолета в грудь майору. — Сумели убедить, что после войны нам все равно придется быть союзниками и вести разведку против Советов? У них это, как по Библии.

— Убери пистолет, — холодно ответил Смаржевский. А когда тот отвел ствол оружия, подтвердил: — Да, именно этим они меня и взяли. Не деньгами, нет, ни за какую валюту Смаржевский не продается, и я хочу, чтобы вы, поручик Войска Польского, знали это.

— Почему же вы перед нами так сразу раскрылись? — спросил Беркут, когда, пожелав майору собачьей смерти, Мазовецкий вышел. — Крамарчука ведь могли взять и где-нибудь вдали от вашего дома, отводя от вас подозрение.

— Да не сообразил я. Решил, что сержант — это и есть вы. Ну а с остальными… С остальными немцы потом расправились бы.

— Значит, с немцами вы сотрудничаете недавно? Правильно я понял?

— Арест вашего двойника — первая акция. Первая и последняя. Будь я проклят. Погибнуть за связь с фашистами! Если бы еще месяц назад какая-нибудь цыганка нагадала мне такое, я бы повесился.

— Вместе со мной из Польши пришли полька Анна Ягодзинская и «польский украинец» Звездослав Корбач. Жаль, что их здесь нет. Они бы рассказали, что вытворяют в вашей, пан майор, Польше ваши несостоявшиеся союзники. Уж они бы вас за это предательство точно вздернули.

— Верните мне пистолет. С одним патроном. Дайте умереть по-солдатски. — Он отвернулся к углу, в котором — Андрей только сейчас заметил это — висела небольшая, прямо на куске доски написанная Матерь Божья и, перекрестившись, начал шептать молитву.

— Капитан, — вдруг послышался негромкий голос Мазовецкого. — Идут двое. Один — в гражданском, другой — вроде как в мундире офицера.

— Далеко они?

— Метрах в ста.

— Вот что, майор. Хотите искупить вину?

— Что?! — испуганно переспросил Смаржевский.

— Я спрашиваю: хотите ли вы искупить свою вину? Не передо мной — перед Польшей?

— Неужели это возможно?! — встрепенулся майор. — Вы решитесь дать мне оружие? Я пристрелю их. Слово офицера. А потом уж себя. Можете в этом не сомневаться.

— Нет, после этого вы исчезнете. Оставаться здесь вам все равно нельзя. Вернетесь в Польшу, свяжетесь с партизанами. Борьбы и искупления там хватит на весь ваш век.

— Неужели отпустите меня?

— Я не отпускаю вас, а посылаю в бой. Это разные понятия. И не вздумайте предать еще раз! Мазовецкий!

— Я, пан капитан, — снова появился в подземелье поручик.

— Верните майору пистолет. Клянется, что все, чему его учили в разведке, употребит на благо Польши. И еще… передайте Корбачу и Крамарчуку, что отходим.

— Если позволите, я приглашу немцев сюда, — предложил Смаржевский.

— Божественный план. Ждите меня в долине, поручик. В бой ни в коем случае не ввязываться.

Владислав отдал один из пистолетов с двумя запасными обоймами майору, подождал, когда он выйдет, и вместе с Беркутом втиснулся в проход, ведущий к речке.

— Может, отправишься в Польшу вместе с ним? — спросил его Андрей, снова переходя на «ты».

— С ним — нет. С ним не пойду. Даже если он на моих глазах уложит целый полк фашистов.

— Напрасно. Два хорошо подготовленных разведчика — уже костяк группы.

— Два разведчика, один из которых в любую минуту выдаст отряд, — проворчал поручик. — Спасибо за попутчика, пан капитан, давно мечтал о таком.

Договорить Мазовецкий не успел. Рядом с пещерой, негромко, словно в глубине колодца, прозвучал пистолетный выстрел. Потом еще один. И вот уже в перестрелку включились два автомата.

Прихватив со стола запасной шмайсер из арсенала Смаржевского, Беркут осторожно выглянул из подземелья. Майор отстреливался, стоя за ближайшим валуном. Еще два шмайсера прикрывали его с «крыши» подземелья.

— Он уходит, — зло проговорил Смаржевский, когда, сорвав с плеча автомат, Беркут оказался рядом с ним. — Офицера я уложил, а вот «Пилот» уходит. Именно он и почувствовал что-то неладное. Возможно, обнаружил кого-то из ваших людей.

Андрей заметил мелькавшую между деревьями фигуру, но стрелять по ней не стал — бессмысленно. Убитый поляком немецкий офицер лежал метрах в двадцати, и Беркута так и подмывало подобраться к нему, чтобы посмотреть, не Штубер ли это.

— Первым выстрелил Пилот, — объяснил Смаржевский. — А то я бы сумел заманить их.

— Значит, свидание с Пилотом откладывается? Жаль.

— Немцы! В долине! Вижу человек десять! — докладывал Крамарчук, лежа где-то наверху, между камнями.

Решившись, Беркут перебежками добрался до убитого. Нет, это был не Штубер. Подобрав лежащий рядом с немцем пистолет, капитан достал из его кобуры запасные магазины и, теперь уже не спеша, вернулся к пещере.

— Вы свободны, майор. Сдержите свое слово. Не передо мной, перед своей Родиной. Крамарчук, Мазовецкий, отходим!

Вместе с ними Смаржевский прошел через пещеру, cпустился по руслу в долину, и, наспех попрощавшись, побежал к своему дому.

— Думаешь, он действительно вернется в Польшу, чтобы воевать? — скептически спросил Крамарчук и, глядя вслед майору, нервно повел стволом автомата, еле сдерживаясь, чтобы не скосить его.

— Не сомневаюсь, — резко ответил Беркут, на всякий случай отбивая ствол его шмайсера. Он, конечно, понимал чувство человека, видящего, как, отпущенный восвояси, спасается его недавний палач, однако отменять свои решения было не в его правилах. — Ты сам видел убитого им офицера.

— А что ему, немца жалко, что ли? Дурак я, что не выпотрошил его, гада.

— Оружием можно лишь убить человека, воскресить его оружием невозможно, — уже на ходу заметил Беркут. — А словом, доверием, прощением — это иногда удается.

До выхода радиста на связь оставалось два часа. Во время этого сеанса он должен был передать согласие Беркута следовать в район, который будет указан в радиограмме Украинского штаба партизанского движения, для отлета на Большую землю. А также согласие поручика Войска Польского Владислава Мазовецкого пересечь линию фронта и стать офицером одного из подразделений создаваемой на советской земле польской воинской части.

Вопрос следовать или не следовать в район, который будет указан, для Беркута не стоял. Андрей вообще не понимал, почему при этом спрашивают его согласия. Он офицер, и подчиняется приказам. Разве что Центр хотел выяснить оперативную обстановку в местах действия отряда, возможность пробиться к указанному району? Тогда другое дело…

А вот с Мазовецким все обстояло сложнее. Никакого энтузиазма по поводу приглашения за линию фронта он не проявил. Беркута это удивило.

Ему много раз приходилось выслушивать от поручика всевозможные планы «прорыва к своим», то есть перехода в Англию или в Африку, к союзникам, где он мог бы вступить в одну из частей Войска Польского, формирующихся за рубежами Польши.

Что и говорить, планы эти были фантастически сложными. И, очевидно, неосуществимыми. Однако, понимая это, Беркут мудро щадил мечту и самолюбие своего друга, стараясь корректно прорабатывать каждый из них, взвешивая при этом все «за» и «против». И то, что до сих пор Мазовецкий не погиб где-нибудь в горах Чехословакии, на подходе к Швейцарии, или на побережье Балтики, было прежде всего заслугой Беркута.

Единственное намерение, которое он в принципе поддержал сразу же и безоговорочно, заключалось в желании поручика вернуться в Польшу и создать там партизанский отряд. Теперь, после побега из плена, Андрей уже более отчетливо представлял себе и эту страну, и то, что там происходит, те условия, в которых Мазовецкому пришлось бы начинать свою борьбу.

Правда, с походом в Польшу он тоже не советовал торопиться. Лучше подождать до весны. Когда впереди лето, есть время позаботиться об отряде, базе, о надежных связях. Кроме того, через полгода многое изменится. Вряд ли война к тому времени закончится, но то, что вермахт ослабнет, что фронт сожрет многие немецкие части, которые пока что находятся в Польше, — это несомненно.

— Так, может, мне вообще подождать, пока туда придет Красная армия, и уже тогда начинать партизанскую борьбу? — язвительно поинтересовался Мазовецкий во время их последней беседы на эту тему.

— В принципе ты можешь уйти хоть сейчас, — сухо ответил Беркут. — Никакой партизанской присягой сдерживать тебя не стану. Но пойми: пока ты дойдешь до Польши, там уже будет поздняя осень. Бесконечные дожди, снег.

— Сейчас меня сдерживает не это. Когда ты исчез, я решил, что уйду, как только выясню твою судьбу. Я не мог уйти просто так, не повидав тебя. Надеялся, что теперь, когда группа разгромлена и мы остались вдвоем, удастся уговорить тебя пойти со мной в Польшу. Какая разница, где бить фашистов? Ведь воевали же русские и украинские добровольцы в Испании. Тем более что ты владеешь немецким и немного знаешь польский.

— Логично. Однако предпочитаю оставаться в Украине до тех пор, пока здесь остается хотя бы один немец. А что сдерживает тебя?

— Хотел бы увести с собой Корбача и Анну. Все-таки втроем. У них есть опыт рейда из Польши сюда. Прошли твою школу. Они польские граждане, и было бы вполне оправданно…

— Согласен, было бы… — перебил его Беркут. — С ними ты говорил?

— Корбач решительно отказался. Сказал, что останется воевать с Беркутом. Все мои напоминания о том, что он поляк…

— Он украинец, Владислав. Украинец, живший в Польше. Где их немало. Как, впрочем, и поляков, живущих в Украине.

— Но разве он родился не в Польше? Разве не там его Родина?

— Предоставим это решать ему самому, — примирительно остудил поручика Беркут, понимая, что продолжать спор на эту тему — значит бередить «национальную рану» Мазовецкого. — Ты согласен с таким подходом, что Корбач, как украинец, родившийся в Польше, сам имеет право решить, возвращаться ему сейчас в Польшу, или же оставаться на этнической родине?

— Согласен.

— Слава богу, что хотя бы по одному из вопросов «высокие договаривающиеся стороны» сумели кое-как договориться.

— Но дело даже не в этом.

— В чем же тогда?!

Какое-то время Мазовецкий молчал. Беседа происходила в одной из хат Горелого, куда они, вместе с тремя бойцами, зашли после очередного выхода на шоссе, устраивая «вольную охоту» на немецкие машины. Была ночь, двое бойцов спали в соседней комнате, поэтому офицеры говорили вполголоса, стараясь не нарушать их сон.

— Корбач не говорит об этом, но я уверен, что парень ждет твоего приказа. Ты его кумир. Стоит тебе приказать…

Беркут сдержанно улыбнулся. Как все просто: прикажи — и он пойдет!

Корбач тоже был с ними. Сейчас он охранял их, затаившись где-то между сараем и стожком сена.

— Так что, выйти и приказать: «Следуй за этим человеком в Польшу и поднимай там восстание»? Если ты, поручик, уверен, что поступать следует именно так, — скажи, я пойду и прикажу. Хотя я не уверен, что человека, рвавшегося в Украину, чтобы продолжить борьбу с фашистами на земле своих предков, человека, который сражался с войсками довоенного польского правительства, можно вот так, просто, взять и заставить вернуться в Польшу? А главное, что в этом есть смысл! Ведь не на прогулку же ты отправляешься. Тебе нужны надежные люди. В которых ты был бы уверен, как в самом себе. Другое дело Анна Ягодзинская, истинная полька, католичка. Ты — красивый парень…

— Много ты знаешь о ней! Если Корбач еще сомневался, говорил, что, в общем-то, конечно, можно было бы и вернуться, но ведь Беркут остается здесь… то Ягодзинская сразу ответила резким отказом.

— В таком случае, можешь не сомневаться, что уж Анне-то я смогу приказать, — иронически заметил Беркут. — Это проще простого.

— Просто ты не понимаешь, что девушка влюблена в тебя.

— Глупости, — быстро ответил Андрей. — Все говорят, что она увлечена другим офицером. Неужели не приходилось слышать?

Если бы Беркут мог видеть лицо Мазовецкого! Но в темноте он заметил только то, что Владислав вдруг запнулся и старательно, уже не заботясь о покое спящих бойцов, прокашлялся.

— Ладно, пан поручик, не будем выяснять. Конечно же, самой Анне виднее. Одно могу сказать: если тебе эта жгучая полячка нравится, то считай, что Беркут тебе не соперник. Из этого и исходи. Но решать идти или не идти в Польшу, — ей самой. Как, впрочем, и то, любить или не любить того или иного поручика Войска Польского.

— Ты и в беседах с другом ведешь себя так, словно командуешь боем, — неожиданно подытожил Мазовецкий, поднимаясь и направляясь к двери. Разговор он считал законченным. — Мне не понятна твоя жесткость, очень смахивающая на жестокость.

Разговор этот Беркуту вспомнился не случайно. Узнав о запросе Украинского штаба партизанского движения, Мазовецкий сказал, что ответит сегодня, в семнадцать ноль-ноль, за полчаса до радиосеанса. Капитана удивляло уже хотя бы то, что поляк попросил так много времени на раздумья.

— Ну что, решился наш пан поручик? — появился в штабной землянке, соединенной давним, еще «монашьим», подземным ходом с пещерой на склоне плато, младший лейтенант Колодный.

— Пока не знаю, — пожал плечами Беркут.

— Так что передавать будем? Смотрю: бродит по пустоши. Вроде бы не в духе, нервничает.

— Сейчас поговорю с ним еще раз.

— Твердо посоветуй согласиться. Твердо. Если полетишь без него, в Центре это могут «не так» истолковать.

— Что значит «не так»? Лететь или не лететь — право самого поляка.

— …Но поляка, действующего в составе нашей группы, — напомнил Беркуту командир десантников. — Отказ лететь на Большую землю может породить много лишних вопросов, касающихся не только самого Мазовецкого, но и вас, капитан, всей нашей группы.

— Они и так неминуемо возникнут, так что на этот счет я не обольщаюсь.

Они вышли из землянки и сели на замшелые, покрытые изморозью камни, принесенные сюда и уложенные так, чтобы образовалось нечто похожее на крепостной вал.

— Тут, знаете ли, вопрос еще и политический, — попробовал развить свою мысль младший лейтенант. — Ведь кто такой, в сущности, Мазовецкий? Офицер армии буржуазной Польши. Столько воевал в советском партизанском отряде, и вдруг отказался сесть в специально присланный в тыл врага советский самолет! — Младший лейтенант протянул Беркуту пачку «Казбека», но тот лишь вежливо улыбнулся, уже в который раз напоминая, что не курит. Обычно Колодный, как и все остальные, курил либо махорку, либо трофейные немецкие сигареты. Но, когда хотел серьезно поговорить с командиром, обязательно извлекал из своего огромного вещмешка пачку «Казбека», запасы которого казались неисчерпаемыми. — Из этого что, товарищ капитан, следует, — проговорил десантник, не вынимая изо рта папироски. — Из этого следует, что то ли работы с ним никакой не проводили на предмет классового сознания, то ли вообще…

— Какое еще «классовое сознание»? Он — потомственный польский шляхтич, дворянин. Человек воюет, бьет фашистов. Разве этого недостаточно? И что значит «вообще»? — сдержанно спросил Беркут. — Что «вообще»? Договаривай.

— Почему договаривать должен я? — нахмурился Колодный. — Договаривать будут там, за линией… Как-никак не из командировки в Самарканд возвращаетесь — из вражеского тыла. Это всегда учитывается. И еще, товарищ капитан, я бы посоветовал запросить у Центра разрешения на прилет вместе с вами Анны и Арзамасцева.

— С полькой все ясно: она может стать медсестрой в одной из польских частей. А почему возникает имя Арзамасцева?

— На мой взгляд, оно должно возникать в первую очередь. Насколько я помню, вы бежали вместе с ним из эшелона. И до прибытия сюда никогда более чем на час не разлучались. А если бы захватить и Корбача, вообще было бы прекрасно.

— Считаешь, что там станут проверять меня?

— Я этого не утверждаю, — насторожился Колодный. — И не говорил ничего такого, что подводило бы вас к подобной мысли, разве не так, товарищ капитан?

— Понятно, — кивнул Беркут, опустив голову. — Надеюсь, в тех радиограммах, которые ты посылал в штаб?…

— Там была святая правда. Я ни на минуту не засомневался в вашей преданности Родине, товарищ капитан, — Колодный почему-то поднялся и одернул гимнастерку, словно собирался докладывать о выполнении задания.

— Да садись, чего подхватился? Разговор у меня с тобой, как видишь, не командирский.

— Вы же помните, как я встретил вас. Как сразу же признал. Хотя вы были без группы. После плена, побега… Конечно, в душе кое-какие сомнения возникали, кошки мяукали. Тем более что мне было приказано выяснить все основательно.

— Значит, само появление твоей группы уже было проверкой?

— Естественно, — четко ответил младший лейтенант, и взгляды их встретились. — Видите ли, до высадки в вашем районе я успел побывать в одном лжепартизанском отряде. Высадился, проник туда… Он был создан немцами. Из полицаев, из бывших военнопленных, у которых нервишки оказались слабоватыми… И получалось так, что вреда партизанскому движению эти лжепартизаны наносили больше, чем любые самые лютые каратели. Потому что подрывали веру в справедливость партизан, потому что своими зверствами низводили партизан до одного уровня с фашистами.

— Мне самому приходилось сталкиваться с такими отрядами здесь, на Подолье. Ну а ты, младшой, в каком-то роде специалист по изобличению? Не ожидал…

— Двое засланных до меня в этот отряд под различными легендами погибли. А я перед вами. То, что вы попали в плен и вернулись уже из Польши, было полной неожиданностью и для меня, и для Центра. Мазовецкий тоже мог оказаться агентом абвера или гестапо. Но я видел вас обоих в бою. Вместе с вашими людьми…

«Вот ты, оказывается, кто, младшой! — мельком взглянул на него Беркут. — Я-то считал, что ты — так себе, из первых попавшихся под руку. Думал: назначили в последнюю минуту, причем так, лишь бы офицер, чтобы у группы, пока она соединится с группой Беркута, был командир. А ведь не раскрывался. Конечно, четкие инструкции… И все равно молодец».

Младший лейтенант посмотрел на часы.

— Пора беседовать с паном поручиком. Попытайтесь уговорить его. Если нужно, зовите на помощь. Вдвоем легче. А просьбу относительно Арзамасцева и Ягодзинской в текст радиограммы я все же внесу.

Беркут не ответил ни «да» ни «нет». Молча поднялся и пошел разыскивать Владислава. Однако молчание его Колодный воспринял как знак согласия. И Беркут понимал, что воспримет именно так.

Хотя командиром группы был Беркут, радист по-прежнему находился в полном распоряжении младшего лейтенанта. Радиограммы составлял лично Колодный, согласовывая их текст лишь тогда, когда Беркут был в лагере, да и то в общих чертах. Такое положение закрепилось с самого начала их встречи, когда Дмитрию нужно было передать кое-какие сведения и о самом Беркуте, и о его людях, и когда Беркут еще не был формально, приказом штаба, утвержден на должности командира, а Колодный — комиссара отряда. Сейчас ситуация иная, однако менять сложившееся положение Беркут не стал. И, похоже, Колодный был признателен ему за это.

Владислава капитан увидел возле Черного Монаха. Он разговаривал с Анной, но, судя по всему, «сердечным» разговор у них не получился.

Беркут как-то сразу понял это и, считая, что поляки не обратили на него внимания, остановился поодаль, и даже начал понемногу отступать. Но он ошибся: девушка заметила его сразу же, как только вышел на поляну, и последние слова поручика выслушивала, уже нетерпеливо переступая с ноги на ногу и посматривая в сторону командира. Ей не хотелось, чтобы Беркут истолковал их разговор как свидание. Очень не хотелось этого.

— Извините, пан капитан, — вполголоса проговорила она, проходя мимо Беркута. — Пан поручик просил поговорить с ним. О службе.

— Я так и воспринял это, — суховато ответил Андрей, направляясь к поручику. — Не помешал?

— Что, пора давать ответ?

— Если ты не готов, я так и радирую. Подождут до завтра. Днем раньше, днем позже…

Мазовецкий задумчиво посмотрел вслед Ягодзинской, и Беркут снова почувствовал, что явился он явно не вовремя. Но что сделано, то сделано.

— Знаешь, я подумал… лучше поступлю так, как мы решили раньше. Не возражаешь, капитан? Мне не хотелось бы, чтобы ты возражал.

— Значит, в Польшу?

— Я нужен у себя на Родине сейчас, а не в далеком будущем. Из отряда уйду вместе с тобой.

— Но ведь через каких-нибудь полгода ты мог бы войти туда офицером польской армии. И в другом чине. Мы — кадровые офицеры и понимаем друг друга…

— Боюсь, что, когда части, формируемые на советской территории, войдут в Польшу, — а рано или поздно они войдут, в этом сомневаться не приходится, — там уже будут войска, сформированные законным польским правительством. Даже если они будут сражаться методами партизанской войны, это ситуации не меняет. Кроме того, уже существуют отряды местных партизан, которые имеют не меньшее моральное право на формирование органов власти, чем те несколько батальонов, которые придут с Красной армией. А может, и большее. Ибо многие из них сражались за Польшу с первого дня нападения фашистов. В невероятно трудных условиях. Представляешь, что будет происходить на польской земле, когда там встретятся просоветские и антисоветские части? Ты ведь еще не забыл, что такое гражданская война в России?

— Спасибо, откровенно.

— Когда ты уходишь к партизанскому аэродрому?

— Это станет известно во время радиосеанса.

— Возможно, твой путь проляжет на север, и мы еще несколько километров пройдем вместе. Думаешь, легко расставаться с тобой, с ребятами?

— Как и мне с тобой, — вздохнул Беркут. — Но это уже сантименты. А что пани Анна?…

— Наша пани Анна желает только одного — остаться с Беркутом, — ехидно ухмыльнулся Мазовецкий. — Где бы он ни был и что бы с ним ни происходило.

— Ну, положим, она намерена оставаться не со мной, а в отряде.

— Было бы хорошо, если бы ты еще раз поговорил с ней, — сменил тон поручик. Эти слова он произнес почти умоляюще. — Прошу тебя об этом уже не просто как командира, а по-человечески.

— Я не мог предположить, что все так серьезно… — грустно улыбнулся Беркут. — Знал бы, что она будет доставлять тебе такие муки, бросил бы где-нибудь по дороге. А так привел на твою и свою голову.

— Это не ты привел сюда Анну, — сокрушенно покачал головой Мазовецкий, — это судьба ее привела. Жаль только, что не моя.

Во время первой же встречи поручика и Анны капитан заметил, что девушка понравилась Владиславу, и запретил Корбачу и Арзамасцеву даже упоминать о том, при каких обстоятельствах полька оказалась вместе с ними. Если Анна сама захочет исповедаться перед «паном поручиком» — это ее личное дело. Но тогда и Мазовецкий воспримет это происшествие совершенно по-иному, чем из грубых мужских уст.

— Хочешь побыть один? — спросил Беркут, напомнив Мазовецкому, что до радиосеанса остается всего лишь десять минут.

— Хотелось бы. Есть о чем подумать.

— Помнишь, я рассказывал тебе о группе «лесных мстителей»? Когда будешь уходить, поговорим о ней более подробно. Мы условились, что все трофейное оружие «мстители» будут складировать в условленном месте. Первый взнос я сделал еще тогда, прощаясь с ними. Если они сдержат свое слово, у тебя появится неплохая база. Для начала, конечно.

— Учту и такую возможность, — признательно молвил поручик.

Беркут уже подходил к землянке радиста, когда между камнями, на тропинке, ведущей со стороны Горелого, неожиданно появился Крамарчук. Он был в поношенном ватнике и в старой, изношенной овечьей шапке. На плечах — переметная сума, в руках сучковатая палка. На встречу с разведчиком-связником Крамарчук всегда ходил только в этом маскараде и без оружия. Уходил обычно вечером, возвращался рано утром. Но сегодня почему-то задержался.

— Командир! — на ходу сбросил он с плеча суму. — С Отшельником беда! Ты знаешь, что эти черви замогильные сделали с Отшельником?! Я потому и задержался. Не поверил. Подсел к мужику, который по приказу старосты вез зерно на помол в Сауличи. Понимаешь, мы поехали…

— Так что они сделали с Отшельником? — жестко перебил его Беркут.

— Распяли, — с ужасом в глазах проговорил Крамарчук. — Построили новую виселицу. А его — на кресте!… Понимаешь, на кресте!

— Живым? Распинали его живым? — нервно и как-то инстинктивно ощупывал кобуру Беркут.

— Вроде бы да. Так говорят. Крест прибили к столбу, на котором перекладина. А командовал всем какой-то офицер-эсэсовец. В черном. Там разрешают подходить, смотреть. Я видел. Пулевые раны. На теле. Его самого заставили сбить этот крест, еще до ранения.

— Не могли его заставить.

— Что? — осекся на полуслове Крамарчук.

— Отшельника нельзя было заставить сбивать для себя крест. Он сам согласился смастерить его, зная, что для себя «старается».

Крамарчук растер ладонью запыленное, вспотевшее лицо и посмотрел на Беркута так, словно видел его впервые.

— Слушай, дай мне пару гайдуков. Ну, максимум троих. Я еще раз пройдусь и по виселице, и по лагерю. Я их, гадов… Я приведу их сюда. Хоть одного, но приведу. Они у меня не только кресты, они сами для себя гробы делать будут. И сами себя заколачивать в них. И даже засыпать землей!

Из вежливости Беркут промолчал. Он понимал, что такое мстительная ярость, и старался не развеивать ее до тех пор, пока Крамарчук сам не догорит в ней.

— Этот офицер в черном мундире… — вновь заговорил он, когда Николай немного успокоился. — Человек, поведавший тебе о казни, видел его?

— Только издали. Высокого роста, широкоплечий…

— Впрочем, и так ясно, что на эту библейскую казнь мог решиться только один человек — гауптштурмфюрер фон Штубер. Только он мог заставить человека сколотить крест и прибить его к виселице, чтобы затем распять на нем.

— Но ведь Штубера я прикончил. Еще тогда, во время боя на дороге. Мы же всю эту колонну…

— Однако трое остались живыми. Среди них и Штубер.

— Его машину разнесло гранатой, лейтенант! — Крамарчук так и не смог привыкнуть к его новому званию и часто называл, как и прежде, — «лейтенантом».

— Меня тоже и расстреливали, и всякими прочими методами убивали. Притом не раз. Так что из этого еще ничего не следует. Но интуиция подсказывает: это Штубер. И нам еще не раз придется столкнуться с ним.

— Так дашь ты мне троих гайдуков? Хотя бы троих…

— Не дам. Штубер только и ждет, когда партизаны сломя голову бросятся еще раз поджигать эту распроклятую виселицу. А кресты для распятий у него всегда найдутся.

— Значит, милосердно простим им, что ли?! — изумленно уставился на него Крамарчук.

Капитан молча выдержал взгляд Николая, и по лицу его скользнула холодная ожесточенная улыбка.

— Как бы тебе это понежнее объяснить, сержант? Война — она, конечно, вся замешана на яростной люти, как на кровавых дрожжах. Но, даже круто замешанная на этой самой люти-ненависти, она не терпит и никогда не прощает слепой мести. Мстить и в ярости гибнуть при этом мы уже научились. Научиться бы теперь еще и вдумчиво, расчетливо воевать. Поэтому забудь на время все, что ты видел. Во всяком случае, попытайся забыть. А завтра спокойно, на холодную мудрую голову…

— Завтра тебе прикажут двигаться к линии фронта. Или вырвут из подольских лесов ночным партизанским самолетом. И тогда тебе уже будет, как любит выражаться наш пан поручик-генералиссимус всех европейских армий Мазовецкий, вшистко едно: кого здесь уже распяли, а кого еще только собираются.

— Приказать могут еще сегодня. Через несколько минут радиосвязь с Центром, — невозмутимо уточнил Беркут, мельком поглядывая на часы. — И приказ может последовать именно такой.

— Я-то думаю, с чего это ты вдруг, словно апостол Павел, не говоришь, а изрекаешь: «Забудь все, что видел… Война не терпит мести…»

— Слепой мести она не терпит, Крамарчук, слепой.

Радист развернул передатчик прямо у входа в землянку, в вымощенном хвойными ветками и шинелями пулеметном гнезде. Когда Беркут подошел поближе, он повернул к нему свое обветренное, посиневшее лицо и, согревая дыханием озябшие пальцы, почти с отчаянием в голосе проговорил:

— На связь не выходят, идолы. Центр не выходит, товарищ капитан. Весь эфир — немецкий. Пиликают, как на сельской гулянке.

— Этого не может быть. Попробуй еще раз, — жестко ответил Беркут, глядя на черный ящик рации с такой надеждой, словно наткнулся на сказочный тайник с секретом своей собственной судьбы. — Внимательнее прощупывай эфир. Нужно пробиться. Сегодня они обязательно должны выйти.

Прислонившись рядом с радистом к стенке окопа, Андрей поднял воротник шинели, закурил и, зябко поеживаясь, начал ждать связи.

Пелена белесого тумана сливалась с рыжевато-серыми вершинами заиндевевшего леса; поседевшие пирамиды Монашьей гряды неуклюже, будто айсберги — прибрежный лед, крушили отяжелевшие свинцовые облака, и стая ворон оседала на каменистую равнину стаей черных гонцов смерти…

Все горное плато, на котором — в землянках, на постах и в дальних засадах — затаился сейчас его небольшой отряд, казалось Беркуту заледенелым, затерянным посреди океана островком, где нашли прибежище все, кого забросило сюда ураганом войны. Одним из заброшенных этим сокрушительным, всепоглощающим ураганом чувствовал себя и он, капитан Беркут.

Они вышли под вечер. После недолгой осенней оттепели с гор снова повеял холодный ветер, и промерзшая после вчерашнего дождя земля начала покрываться голубовато-пепельным слоем снега. Слой постепенно становился все толще и толще, и это уже тревожило Беркута.

К своему стыду, он очень плохо представлял себе, при каких погодных условиях могут садиться на лесных партизанских аэродромах небольшие транспортные самолеты, доставлявшие из-за линии фронта оружие и увозившие на Большую землю раненых, а также ценных для командования пленных. Вдруг заметелит, завьюжит — и самолет не пришлют? А ситуация меняется каждый день. Через неделю-другую в Украинском штабе партизанского движения о них просто-напросто могут забыть, поскольку есть дела поважнее.

В последние дни Андрей настолько страстно жаждал вырваться из этого оккупационного ада, что становился суеверным, как школьница перед выпускными экзаменами.

Колодный посоветовал ему взять с собой троих бойцов для сопровождения, но капитан отказался. Завтра группа младшего лейтенанта должна была перебазироваться поближе к Змеиной гряде и разбить лагерь в двух километрах от места, где находилась последняя база его отряда. А в таком деле каждая пара рук на счету. Он и так уводил половину группы.

— Смотри, капитан, виселица Отшельника!

— Где? — встрепенулся Беркут. — Где ты ее видишь?

Арзамасцев молча указал пальцем на купол церкви, видневшийся внизу между вершинами деревьев. Путь их пролегал по гребню лесистой возвышенности и, задумавшись, Андрей совершенно забыл, что село, которое открывалось им в долине, — Сауличи.

— Где-то там она, недалеко от церкви, — подтвердил Крамарчук, чтобы не заставлять Беркута лишний раз всматриваться в мутную даль предвечерья. Все равно увидеть отсюда саму виселицу было невозможно.

— Это позор наш, что она все еще стоит там, — проговорил шедший вслед за Беркутом Владислав Мазовецкий. — Нужно было сжечь ее еще раз.

— Позорно уже то, что немцы все еще на этой земле, — мрачно заметил Беркут. — А виселица… виселица — дело мастеровое: сто раз сожжем, сто раз отстроят.

Крамарчук не должен был идти с ними. Беркут ясно объявил, что вместе с ним выступают Арзамасцев, Корбач, Ягодзинская и Мазовецкий. Называя поручика, Андрей в душе все еще надеялся, что по дороге Владислав изменит свое решение и согласится лететь с ними за линию фронта. Однако включать в группу Крамарчука он просто не имел права, поскольку Центр не дал на это «добро».

«Центр не дал "добро"! Какое "трогательное" объяснение! — возмутился Андрей по поводу собственной успокоенности. — Пересекать линию фронта без последнего, единственного оставшегося в живых бойца своего гарнизона! Какая дичайшая несправедливость! Все равно, что бросить раненого товарища на нейтральной полосе. Вроде бы не на территории врага, но все равно на произвол судьбы».

Впрочем, сцены прощания с Крамарчуком он тоже не устраивал. Не хотел придавать своему отлету особого значения, как будто уходил на очередное задание. Тем более что был убежден: через пару недель его высадят в этих же краях. С рацией и несколькими подготовленными бойцами. Перебрасывать на другие участки просто неразумно: ему хорошо знакомы эти места, знакомы условия борьбы. Во многих селах знают его или по крайней мере наслышаны о нем, и готовы помочь. Не раз убеждался в этом. Да, убеждался. И если речь идет о заброске в тыл, то забросят его именно сюда, на Подолию. Во всяком случае, он будет настаивать на таком решении.

Утвердившись в этой мысли, Беркут почувствовал себя несколько увереннее. Получалось, что он все же не бросает Крамарчука, своего последнего бойца, на произвол судьбы, не предает его. Фронтовая командировка за линию фронта — не более того.

И все было бы хорошо в этом прощании, если бы не одно непредвиденное обстоятельство. После того, как все прощавшиеся пожали друг другу руки и даже обнялись, Крамарчук вдруг, как ни в чем не бывало, подхватил вещмешок, который должен был нести Беркут, и пошел впереди, за несколько метров от группы, внимательно осматривая все вокруг и настороженно реагируя на малейший шорох. Он шел первым, Корбач — замыкающим, и все в этом построении группы казалось настолько естественным, что Беркут так до сих пор и не решился отослать сержанта назад в лагерь. Вернее, решился, но все оттягивал и оттягивал ту минуту, когда должен будет объявить о своем решении.

— Ничего, когда-нибудь мы этого Штубера, с его виселицами, доконаем, лейтенант. — Николай все еще время от времени называл Беркута «лейтенантом», и тот ни разу не поправил его. — Вернемся и доконаем. И на месте вновь сожженной виселицы соорудим огромную колокольню. Из красного мрамора. Сам камня нарежу, сам кладку выложу. Огромную колокольню, с большим колоколом. Чтобы за сорок верст… И сам первый ударю в него. По всем убиенным в этом краю душам, по всем повешенным, расстрелянным, замурованным в дотах. Лучшие попы-архимандриты отпевать будут. Заставлю. И назовем мы эту мраморную колокольню «Колокольней Марии».

Увлекшись, Крамарчук на какое-то время забыл о своем месте в колонне и шел рядом с Беркутом. И тот невозмутимо выслушивал его фантазии, но лишь до тех пор, пока сержант не упомянул медсестру. Когда же он все-таки упомянул ее, сдержанно, почти шепотом попросил:

— Только не надо… о Марии. Что это ты сегодня «заупокоил» по всем нам, живым и усопшим?

— Одно только плохо, — не унимался Крамарчук, — все будут считать, что построили ее на честь той, Бого-Марии, святой. И только мы с тобой, лейтенант, будем помнить, что на самом деле звонари звонят по другой, по нашей Марии… Но тоже святой и пречистой.

— Да прекрати ты! — холодно взорвался Беркут. — Что ты, как подьячий! Иди дозорным, и поменьше слов. Поменьше… слов! У села может оказаться засада.

Нет, Марию он вспоминал довольно часто. Но это — его воспоминания. Его радость, его боль и его исповедь перед самим собой. Однако Николай почему-то считает, что он вообще забыл о медсестре, о ребятах из дота, поэтому все время провоцирует его на воспоминания. Вот именно — провоцирует! Не понимая, что они слишком разные по характеру и что он, Беркут, не может уподобиться ему и при каждом удобном случае изливать свою душу. Если капитану что-то и не нравилось в Крамарчуке, так это его суесловная сентиментальность.

Правда, в бою он становился совершенно иным человеком. Но ведь и Андрей тоже воспринимал его тогда по-иному.

«Я отправлю его в лагерь на рассвете, когда встретимся с проводниками из отряда, — уже в который раз отодвинул время разговора Беркут, считая, что в этот раз установил окончательный срок. — Хотя это действительно несправедливо, что Центр не дал разрешения на переправку Крамарчука. Конечно, что значит для генерала-штабиста какой-то там сержант? Их сейчас тысячи таких сержантов-окруженцев пробиваются к линии фронта, как могут. Правда, перейти ее удается единицам — но это уже другой разговор».

— Сержант, — взбодрил он Крамарчука, — в голову колонны!

— Уже потопал! — запоздало и, как показалось Беркуту, немного обиженно, отреагировал Крамарчук. — Только ведь когда еще вспомним все это, если не сейчас?

Он подождал, пока командир приблизится, встряхнул, поправляя на спине довольно увесистый вещмешок с консервами и боеприпасами, и только тогда ускорил шаг. Даже немного пробежал, чтобы окончательно оторваться от офицеров и Анны.

Проводив его взглядом, Беркут сошел с тропинки и, останавливая каждого из бойцов, еще раз придирчиво осмотрел экипировку. Кроме Крамарчука, небольшие рюкзаки несли Арзамасцев и Корбач. В рюкзаке Корбача была и красноармейская форма Беркута. А пока что под плащ-палаткой у капитана, как и у Мазовецкого, чернел эсэсовский мундир.

Остальные мужчины были одеты в вермахтовские шинели без погон, а в карманах припасены повязки полицаев. Только Анна оставалась все в той же спортивной куртке, в которой пришла вместе с Беркутом из Польши. Эта куртка, а еще — солдатские брюки, полуоблезлая заячья шапка и старые, ссохшиеся сапоги делали ее похожей на неуклюжего, худощавого деревенского паренька.

Капитан понимал, что экипировка этого «войска» могла сбить с толку кого угодно, только не немецкий патруль. Уставшие, продымленные партизанскими кострами… Единственная надежда была на то, что в последний момент они сумеют пустить в ход свой самый убедительный «аусвайс» — оружие. А там… бой покажет.

Возвышенность переходила в извилистую гряду невысоких заледеневших холмов. Чтобы не плутать между ними, группа спустилась в широкую долину, где склоны были увешаны гирляндами серебристых рощиц, между которыми чернели бревенчатые стены хат, зябко кутавшихся в косматые шали соломенных крыш. Село это не имело улиц. Как и многие другие подольские села, все оно состояло из разбросанных по склонам долины хуторов или, по-местному, «куткив». Обходя по кромке рощи один из таких хуторов, бойцы обратили внимание на подводу, запряженную парой рослых лошадей.

— А ведь можно рискнуть, а, командир? — сразу же оживился Крамарчук, и, не дождавшись разрешения, бросил вещмешок к ногам поручика.

— Только конокрадами мы еще не были, — проворчал Мазовецкий.

— Зато к утру окажемся на двадцать километров ближе к Польше, — остудил Владислава сержант. — Пройдите чуть дальше, к дороге, — уже на ходу давал им «конокрадские» наставления. — Да не забудьте мои пожитки.

Проверив автомат, он натянул на рукав повязку и, пригибаясь, перебегая от куста к кусту, начал приближаться к усадьбе. А через несколько минут он уже лихо подогнал подводу к колодцу, за которым, в орешнике, его ждала группа, и, не обращая внимания на крики и стрельбу в воздух, которыми кто-то там, в селе, запоздало оповещал о нападении партизан, прокричал:

— Каких я вам красавцев изловил, а, генералы! За такую пару барон Вайда из того табора, в котором я прогулял свою цыганскую молодость, отдал бы за меня лучшую цыганочку.

Ему никто не ответил. Делить восторг было некогда. Быстро загрузили на подводу вещмешки, сверху на них усадили Анну и, рассевшись, кто как мог, погнали лошадей за изгиб долины. Но только там заметили, что дальше дорога выползает на высокий, рыжеющий двумя холмами перевал.

— Ну, везуха! Ну, цыганское счастье! — изумился Крамарчук этой неожиданности, нервно оглядываясь на окраину села. — То постромки не выдерживают, а то подковы отпадают…

Корбач и Арзамасцев тут же соскочили с подводы и начали медленно отходить вслед за ней, поджидая, когда из-за изгиба появится все еще не угомонившийся вооруженный возница. Остальные облепили эту Богом посланную им «кибитку», помогая лошадям. Но животные словно понимали, что они похищены, и еле передвигали ногами, вырываясь из упряжи каждое в свою сторону. Этим-то и воспользовался полицай. Он подбежал к колодцу, засел за ним и первой же пулей пробил рюкзак у самой ноги Анны, другой — расщепил задний борт, третьей прострелил полу шинели Арзамасцева…

Путь на перевал сразу показался им всем бесконечно долгим. Полицай, похоже, и дальше собирался расстреливать их, словно в тире. Смерть играла с ними «в рулетку», как бы предвещая: все равно кто-нибудь да погибнет, а кто именно — не так уж и важно. Кому-то сегодня обязательно не повезет. Тем более что Корбач и Арзамасцев лишь беспомощно огрызались короткими очередями, прекрасно понимая, что из автоматов с такого расстояния притаившегося за срубом полицая им вовек не достать.

Но вот партизаны уже почти у самого перевала. Судьба все еще хранила их. Вдоволь настрелявшись, этот горе-стрелок наконец поднялся во весь рост и теперь, потрясая винтовкой, посылал им вслед проклятия, которые никак не могли заменить патроны. Решив, что опасность миновала, Корбач и Арзамасцев догнали подводу, и Крамарчук снова взобрался на передок. Теперь партизан интересовало только одно: что там, за этим продуваемым ледяным ветром перевалом? Поэтому, увлекшись, они не сразу заметили, как из села вырвалось десятка два кавалеристов.

«Румыны! — первым бесстрастно осмотрел их жиденькую, воинственно орущую "орду" Беркут. — "Королевские гусары". И главное — вовремя».

Подталкиваемая бойцами, подвода уже втягивалась в горловину зигзагообразного прохода. За пригорком пули их не достанут. Но все равно это лишь передышка. Рассыпавшись по склону, кавалеристы уже начали штурмовать возвышенность, поднимаясь на нее по обе стороны дороги. Склон был скользким, кони оступались, вставали на дыбы и падали. Но полицай-возница метался позади цепи, словно генерал позади колонны своего поредевшего авангарда, требуя продолжать этот с ходу начатый штурм крепости.

Достигнув перевала, партизаны увидели, что к развилке дорог приближается машина. Она двигалась по вымощенному булыжником шоссе, уходившему на северный, менее крутой склон возвышенности, чтобы сойти по нему к видневшемуся вдалеке мосту.

— Подводу — поперек дороги! — приказал Беркут, понимая, что на перевале кавалеристам все равно придется собраться у горловины. — Задержите их. Мазовецкий, за мной!

Машина медленно, осторожно подходила к спуску. Водитель и его спутник слышали стрельбу и ехали с приоткрытыми дверцами, готовые в любую минуту оставить кабину. Однако, увидев «своих» офицеров, немного успокоились.

— Вас только двое?! — спросил Беркут еще издали, посматривая на задок крытой машины. — Что в кузове?

— Продукты, господин оберштурмфюрер! — ответил фельдфебель, старший машины, всматриваясь в покрытую сумерками вершину возвышенности, за гребнем которой шел бой.

— Оставить машину — и в цепь! Нас атакуют партизаны.

— Но нас всего двое и через час мы должны прибыть…

— Прекратить разговоры! — взмахнул Беркут пистолетом, уже стоя у радиатора. Время было выиграно: немцы подпустили их к себе. Краем глаза капитан видел, что, перескакивая через извивающиеся вдоль дороги небольшие овраги, приближается с автоматом наперевес поручик Мазовецкий. — Слушай приказ! Оставить машину — и бегом туда, к подводе. Нас атакуют партизаны-кавалеристы.

Фельдфебель с ужасом, в полном оцепенении, проследил, как, не проронив ни слова, второй офицер сбросил водителя с подножки, выстрелил в него в упор, а еще через секунду оказался за рулем. В страхе он даже не заметил, как рука оберштурмфюрера легла на его автомат…

Подогнав машину поближе к склону, Беркут и Мазовецкий бросились на помощь своим и, заставив залечь последних шестерых кавалеристов, которые, уже без лошадей, пытались приблизиться к перевалу, дали бойцам возможность отойти. Вся группа уже бежала к машине, лишь Ягодзинская как ни в чем не бывало хлопотала возле лошади, стараясь перевязать ей какой-то тряпицей раненное ухо. В ответ на эту заботу лошади, привязанные поводьями к колесам, испуганно дергали подводу, изо всех сил стараясь искусать свою благодетельницу.

— К машине, Анна, к машине! — почти силой оттащил ее от подводы капитан. — Нужно уходить, пока кавалеристы не вздумали еще раз подняться в атаку.

— Ее вообще нельзя было запрягать! — возмущенно объяснила девушка, подгоняемая Беркутом. — Она ждет жеребенка.

— До какой жестокости доходят иногда люди! — полушутя-полусерьезно заметил Андрей, наблюдая, как Корбач, занявший место водителя, осторожно разворачивает машину.

Словно испугавшись, что уедут без нее, Анна бросилась к заднему борту. Мазовецкий и Арзамасцев подхватили ее за руки. Капитан тоже подбежал, стараясь подсадить девушку. В то же мгновение прогремел выстрел, и пуля, чуть не счесав ему щеку, вонзилась в спину девушки. Пригнувшись, Беркут отскочил от борта, изо всей силы метнул единственную оставшуюся у него гранату и только тогда вновь подхватил враз отяжелевшее тело Анны и все же помог поднять его на борт.

— Будь я проклят! — покаянно восклицал Крамарчук, зажимая рукой кровоточащую дыру в куртке на спине у девушки. — Это все моя цыганская страсть к лошадям, будь я проклят!

— Хватит причитать! — осадил его Беркут. — Веди огонь.

И, уже вскочив на подножку, сумел снять с вершины чудом вскарабкавшегося на нее кавалериста, очевидно, пытавшегося обойти их.

Партизанский аэродром располагался у истоков лесной речушки, русло которой служило пилотам ориентиром, а просека, расчищенная после бурелома, представала в виде взлетно-посадочной полосы.

— Немцы уже знают, что где-то в этих краях мы умудряемся принимать самолеты, — объяснил Беркуту командир местного отряда Дмитрий Дробар, чернобородый, патриаршего вида мужик лет пятидесяти, которого партизаны по его прошлой профессии все еще называли «Ветеринаром».

Это был человек свирепого вида и столь же свирепого нрава, который сам никогда в боях не участвовал, тем не менее держал в страхе всю полицию и полевую жандармерию в округе, не зная при этом жалости ни к врагу, ни к своим, хоть в самой малости провинившимся, бойцам.

— Появление здесь лесного аэродрома, конечно же, выводит немцев из равновесия, — смело предположил Беркут.

— Не то слово: оно приводит их в ярость. И в полиции, и в гестапо прекрасно знают, кто возглавляет партизанский отряд, и там даже предположить не могли, что я не только сформирую мощный отряд, но и обзаведусь рацией, свяжусь с Москвой, и мне даже будут присылать самолеты с оружием, газетами и взрывчаткой. Я взял их всех за рога — вот чего они не могли предположить, считая, что расправятся со мной, как порасправились с десятками других местных «народных мстителей».

Беркут обратил внимание, что в его устах это «народных мстителей» прозвучало с явной долей сарказма. Хотел бы он знать, кем считает себя в таком случае сам Дробар, уж не местным ли Ганнибалом? Тем не менее вежливо произнес:

— Следует признать, что такого успеха добились не многие командиры.

— Так расскажи об этом в Москве, — почти прорычал Дробар. — Что они там телятся? Пусть бы звание какое-нибудь офицерское дали, да орденок, исключительно для поднятия престижа. Уж я им и так и эдак намекаю. Но когда-то же и за рога их брать надо.

— Хорошо, обязательно буду рекомендовать вас командованию партизанского движения, как способного командира.

— Вот это будет по-мужски. Я тебя самолетом на Большую землю переправляю, а ты за меня словцо: мол, так и так — храбрый, мужественный, и, понятное дело, преданный делу партии. Чтобы все по анкете.

— Относительно храбрости не знаю, поскольку в бою видеть не приходилось, — мрачновато обронил Беркут. — К тому же молва говорит, что вы вообще ни разу не побывали ни в одном бою. Даже во время большой карательной экспедиции немцев и полицаев кто-то сумел предупредить вас, и вы с двумя своими телохранителями отсиделись в одном из сёл, предоставив отряду выходить из окружения без вас.

Беркут понимал, что откровение его было слишком неуместным, и что Дробар мог сделать все возможное, чтобы офицер с таким мнением о нем не смог дожить до прибытия самолета. И был очень удивлен, когда командир отряда лишь махнул рукой:

— Ты, Беркут, это брось: «молва», «отсиделся»… Кого ты слушаешь. Мало ли что о тебе по селам плетут: что давно продался германцам, что из плена тебя специально выпустили, чтобы подсунуть красным, уже ихнего, под власовца завербованного… Но ведь я в эти бредни не верю. — Дробар выдержал угрожающую паузу и, подавшись поближе к уху Беркута, уточнил: — Пока что не верю. Или может поверить? Так что давай, парень, дуть в одну дуду, а главное — брать этих партизанских тыловиков подмосковных за рога. Ведь для чего-то же Сталин приказал сформировать Украинский штаб партизанского движения. Значит, в этом была какая-то политическая необходимость. Конечно же, была!

— Не исключено, — проворчал Беркут, озадаченный напором Дробаря.

— Так пусть теперь телятся: пропагандируют, награждают и… чтут, — потыкал он пальцем в грудь Беркута. — Таких, как ты и я, талантливых партизанских командиров, чтут. Потому что на всей Подолии есть только два настоящих партизанских вождя: Беркут и Дробар. Или, наоборот, Дробар и Беркут, что уже не суть важно. Поэтому прилетаешь, и сразу же бери их за рога.

— Однако мы слегка отвлеклись. Что там с вашим ложным аэродромом?

Дробар ответил не сразу. Он не считал, что тот принципиальный разговор, который только что состоялся между ним и Беркутом, следует воспринимать как случайное отвлечение от главной темы.

Они постояли у родника, возле которого еще заметны были остатки давно сгоревшей часовенки, очевидно, возведенной здесь лесником или лесорубами; обошли вокруг векового дуба, под которым стояла утепленная армейская палатка присланного с Центра радиста, и только после этого Дробар наконец нарушил их затянувшееся молчание:

— Дважды появлялся немецкий воздушный разведчик, всё пытался выяснить, где тут у нас может быть аэродром. Так мы специально расчистили для них поляну километрах в пяти отсюда, и даже флажки на деревьях развесили, чтобы сомнения их развеять. А просеку эту, как видишь, хворостом завалили.

Они вместе прошлись вдоль «полосы» и остановились в поросшем высокими соснами распадке, между двумя каменистыми холмами. По отпечаткам колес на глинистом грунте и следам от горючего нетрудно было догадаться, что если самолет не улетал в ту же ночь, его загоняли сюда и старательно маскировали под еще один холм.

— Уверены, что немцы клюнули на ваш запасной лжеаэродром? — спросил Беркут, находя подтверждение своей версии в припрятанной в небольшом гроте маскировочной сети.

— Судя по тому, как два дня назад старательно обследовали с воздуха его окрестности, — еще как клюнули!

— И появился этот авиаразведчик сразу же после вашей последней радиосвязи с Центром?

— За рога берешь, за рога! — похвалил Ветеринар. — То ли радиограмму из Центра перехватили, то ли кто-то в отряде завелся. Сам над этим думаю.

— Если бы завелся в отряде, то знал бы, что принимать самолет собираетесь здесь, в километре от собственной базы.

— В том-то и дело, что я распустил слух, будто завтра самолет прилетит туда, на Игнатово болото. На самом же деле прилет перенесен, поэтому отправить вас сможем только через два дня, отсюда, от речки Теретвы.

— В таком случае, завтра на рассвете устройте на Игнатовом болоте засаду. Не исключено, что немцы пришлют туда отряд полицаев, чтобы захватить, или в крайнем случае сбить самолет. Я со своими людьми готов подключиться к этой операции.

— Засаду организую, — сказал Ветеринар, задумчиво пожевывая стебелек какой-то травинки, — однако вас подключать не буду. Мне приказано отправить вас на Большую землю, а не погубить по местным болотам. Вы и так пришли с потерями.

— Одного бойца мы действительно потеряли, — признал Беркут, — но если нужна наша помощь…

— И потом, я ведь уже объяснил, что ты, Беркут, нужен мне в Москве, а не здесь. Чтобы в Москве знали, что это Дробар обнаружил Беркута, сообщил о нем в Центр и отправил со своего собственного аэродрома. Что я их давно взял за рога.

— Я всего лишь предложил помощь своей группы.

— У меня в отряде более трехсот бойцов, причем большинство из них — армейцы, некоторые даже из кадровых, — горделиво тряхнул окладистой, старательно ухоженной бородой Ветеринар. — На Подолии есть такие, что только называют себя командирами партизанских отрядов, хотя на самом деле под их началом всего лишь небольшие группы. У меня же полноценный отряд, к весне до полутысячи штыков доведу. Так что отдыхай, капитан, и молись ангелам — покровителям авиации.

— Ну, смотрите, если возникнут трудности, то у меня бойцы опытные.

— Знаю, наслышан, — суховато молвил Ветеринар. — У начальника аэродромной охраны Логача есть подробная карта здешних мест. Он же и возглавит засаду на Игнатовом болоте. Посмотри ее внимательно, может, подскажешь, как ему лучше эту засаду устроить. Исходи из того, что под командованием Логача будет пятьдесят бойцов.

Группе Беркута отвели землянку рядом с двумя землянками-казармами охраны аэродрома. Еще одна, совсем крохотная, землянка предназначалась для отдыха пилотов. Расположены были эти жилища в центре небольшой сосновой рощи, вокруг миниатюрного карстового озерца, берега которого казались «отлитыми» из вулканической лавы.

Такое базирование Беркут признал крайне неудачным, поскольку в случае нападения бойцы сразу же оказывались прижатыми к озеру и лишались какой бы то ни было возможности маневрировать. Зато местность! Местность была изумительной по своей красоте. Да что там, воистину божественной казалась она Беркуту. Он даже с тоской подумал, что именно здесь и хотел бы завершить «свою» войну. И здесь же готов прожить хоть всю оставшуюся жизнь, пусть даже вот так, в землянке…

— Я невольно подслушал ваш разговор с командиром отряда Дробаром, — остановился рядом с Беркутом на берегу озерца Владислав Мазовецкий.

— Особой тайны там не было. Тем более от тебя, поручик.

— Знаешь что, Беркут, не рвись ты на эту операцию. Не напрашивайся на нее. У Ветеринара действительно бойцов хватает.

— Не понял, — удивленно уставился на него капитан. — Странно слышать нечто подобное от тебя, Мазовецкий, человека, который не раз провоцировал меня на такие операции, на которые идти мне действительно не хотелось.

— Был грех, провоцировал. Сам постоянно рвался в бой и тебя в некоторые авантюры втягивал. А теперь дружески советую: не рвись в эту драчку. Судьба предоставила тебе возможность побывать на Большой земле? Так воспользуйся же ею! Не стоит лишний раз испытывать удачу — и так чуть ли не каждый день злоупотребляешь ее благосклонностью. Ты ведь знаешь, что самое страшное обычно происходит тогда, когда человек достигает излома своей судьбы. Вот она, мечта, завтра все должно совершиться, человек уже полон надежд, он уже весь в будущем, и вдруг — на тебе! Поэтому спокойно переночуй, дождись самолета и прощально помаши всем остающимся рукой.

— Скажи прямо: у тебя появилось какое-то предчувствие?

— У тебя его не появилось? Ты все еще веришь, что самолет прилетит, что его не собьют немецкие «мессеры» и что ты благополучно долетишь до Москвы?

— Волнение, конечно, есть.

— Вот и у меня оно проявляется. И касается прежде всего операции у ложного аэродрома. Может, просто сдают нервы, может, это я от усталости смертельной. Но если так упорно отговариваю тебя от участия в этой операции, значит, за этим что-то стоит. Возможно, предчувствие, а возможно, страх и безнадежность?

— Единственное, что я могу сказать в ответ, — хорошо, подумаю. Кстати, тебе тоже советую. Принимай решение, и улетай на Большую землю вместе со мной.

— Свое решение я уже принял.

— Окончательное?

— Окончательное.

— Посвяти.

— Ухожу в Польшу. Завтра же. На рассвете.

— Один?

— Анна погибла, Корбач не согласился, Смаржевский предал. Еще несколько людей, на которых я рассчитывал, присоединиться ко мне не смогут: одни погибли, другие оказались в концлагере, третьи просто сломились… И таковых немало. Стоит ли удивляться, что идти придется одному, благо партизанский опыт у меня имеется?

— Но ведь я тебя к другой мысли подвожу: зачем идти в Польшу? Оставайся здесь. Тем более что ты хотел создать отряд поляков здесь, в Украине. Вспомни, сколько раз мы обсуждали эту идею.

— Идей было много: от создания крупного польского отряда на Подолии до побега в Северную Африку, где формируются войска союзников и где я мог бы стать то ли польским легионером, то ли бойцом Иностранного легиона Франции.

— Припоминаю эти романтические фантазии.

— В каждой из которых ты со своим жестоким прагматизмом подстреливал меня на взлете.

— Извини, если что не так, — покровительственно улыбнулся Беркут.

— Однако остановился я в конце концов на самом сложном и наименее романтичном варианте: идти в сожженную, разоренную Польшу и сражаться там, пристав к любой партизанской группе. Я принял такое решение, капитан. Очень трудное, но очень важное для меня… решение.

Беркута так и подмывало вступить в спор с Владиславом, разубедить его, отговорить… Но всякий раз Беркута останавливало то, что завершил Мазовецкий свой рассказ словами: «Я принял такое решение. Очень трудное, но очень важное для меня… решение».

После двух-трех минут молчания, во время которого Мазовецкий настораживался при каждом вздохе Беркута, он вдруг положил капитану руку на плече и сказал:

— Спасибо, Беркут, что ты согласился со мной.

— Я не имею права запретить тебе любить свою родину, Польшу. Как не имею права и запретить тебе защищать её, права умереть за свою Отчизну.

— Дело не в этом. Пойми, для меня очень важно было, чтобы понял именно ты. Потому что свой «Польский рейд» из рабства к свободе ты уже совершил, а свой я буду совершать, имея перед собой твой пример, твой образ, твоё мужество.

…Уходил Владислав Мазовецкий на рассвете, скрытно, не прощаясь, стараясь никого не потревожить.

Беркут был единственным, кто заметил уход поручика, однако окликать его не стал.

Выглянув из землянки, он увидел стройную фигуру Владислава у подножия небольшой холмистой гряды. Пройдя вслед за ним по едва припорошенному снегом лиственному ковру, Беркут еще долго наблюдал, как Мазовецкий медленно и почти торжественно, стараясь не сгибаться даже на самых крутых подъёмах, восходил к осветлённой свинцовым сиянием утра вершине ближайшего холма, к вершине своего духа, к своему гордому фронтовому одиночеству.

Предчувствие Мазовецкого оказалось вещим. Отряд Логача выступил из лагеря слишком поздно и, вместо того чтобы устраивать засаду у Игнатового болота, сам сразу же нарвался на засаду.

Правда, партизанам Логача повезло в том смысле, что им удалось залечь на окраине крутого, густо поросшего терном оврага, и только поэтому бой затянулся почти на весь день. Однако вернуться на базу удалось лишь трем бойцам из пятидесяти. Причем двое из добравшихся до лагеря оказались ранеными.

К удивлению капитана, Дробар остался доволен этим рейдом.

— Все-таки полицаи поверили, что аэродром наш там и сюда даже не сунулись, — молвил он, азартно потирая руки, когда стало известно, что самолет уже приближается к его лесу.

— Но вы потеряли почти полсотни людей, — напомнил ему Беркут.

— Да что ты все о людях да о людях? Они будут. Народа хватает. Отряд пополним, а местную полицию и местечковые гарнизоны снова возьмем за рога. Главное, что минут через двадцать самолет уже будет здесь, и никакое полицай-падло помешать его посадке уже не сможет. А значит, задание Центра выполним.

— Вот и божественно, — промурлыкал себе под нос Беркут, не желая вступать с Ветеринаром ни в какую полемику. Уже хотя бы потому, что это бессмысленно. — Ваша уверенность меня взбадривает.

Единственное, что капитан отметил про себя, — что профессия ветеринара со всей отчетливостью наложила свой отпечаток на характер и мировоззрение этого человека, научившемуся и людей воспринимать, как животных.

— Не боись, Беркут, у меня посты дальние, в случае чего, предупредят. Кстати, ты о нашем разговоре, капитан Беркут, не забыл?

— Каком именно?

— Ты это брось: «Каком именно?» Звание для меня, хотя бы майорское, и какой-нибудь орденок. Я там, в донесении, которое пилоту передам, все детально описал и попросил считать наш отряд диверсионным отрядом Красной армии. Чтобы все, как полагается. Не нравится мне эта партизанщина, не в Гражданскую ведь, в конце концов, воюем.

— Диверсионный отряд Красной армии — это хорошо придумано.

— А еще неплохо было бы, чтобы Центр вызвал меня в Москву. Представляешь, какой слух по окрестным селам-местечкам пошел бы! Не о себе, Беркут, пекусь, о славе партизанского движения.

Пилоты отказались от ночлега и какого бы то ни было отдыха. Они лишь осмотрели при свете фонарей и факелов мотор и фюзеляж своей машины и приказали всем, кто отбывает на Большую землю, немедленно садиться.

— Корбач, Арзамасцев и Крамарчук — в самолет! — тотчас же скомандовал Беркут, как только по трапу на него поднялся майор-авиатор, сбитый немцами над лесом за неделю до этого.

— Но ведь на меня разрешения нет, — напомнил Крамарчук капитану.

— Именно поэтому — в машину.

— Ты это всерьез?

— Выполняй приказ. Нас должно было прилететь четверо? Столько и прилетит.

— Ты что, лишнего решил взять? — насторожился командир отряда.

— Вместо убитой польской партизанки, — объяснил ему Беркут.

— Но требовали польку Анну, а не этого твоего сержанта.

— А ведь именно этот парень, сержант моего дота, из местных, и расскажет штабистам о том, какие яростные легенды ходят в наших краях о легендарном командире Дробаре, — сказал Андрей на ухо командиру. — Можете не сомневаться, я его подготовлю.

— Ну, смотри, лично потом проверю.

— Теперь это уже и в моих интересах.

— Черт с тобой, бери своего сержанта. Как видишь, со мной договориться нетрудно.

— Я это учту.

— И не тушуйся там, в этом их партизанском Центре, сразу же бери их за рога. Потому что истинный центр партизанского движения — здесь. В этих лесах, а там, у них, — всего лишь тыловые службы.

Усевшись в самолете рядом с Беркутом, сержант Крамарчук радостно пожал ему кисть руки:

— Век не забуду тебе, Беркут. По гроб жизни должником твоим буду. Если начальство начнет напирать на тебя, скажешь, что я сам в самолет ворвался. Надо будет, отвечу.

— Сначала надо долететь, — спокойно ответил капитан. — Потом будем разбираться.

Прежде чем пройти в кабину, пилот пересчитал пассажиров и остался доволен: лишних не оказалось, а значит, машина не перегружена. Ну а кто там и вместо кого летел, это его не интересовало.

Беркут посмотрел в проем все еще не закрытой дверцы самолета и передернул плечами. То, что с ним сейчас происходило, похоже было на сон: он летит на Большую землю! Впервые за много месяцев он окажется на территории, которая не оккупирована врагом! Подумать только, не оккупирована!

Капитан вдруг поймал себя на том, что уже даже не представляет, как она может выглядеть, эта самая «неоккупированная» земля. Как на ней можно жить; как на ней жили все те люди, которым так и не суждено было познать ад оккупации?

А еще он вспомнил Анну, вспомнил свой дот, ребят, которые навечно остались замурованными в его подземельях; медсестру Кристич и, конечно же, сержанта Крамарчука…

«Стоп, сержант Крамарчук здесь, рядом с тобой!» — напомнил себе Беркут, и, поражаясь этому «открытию», отчаянно повертел головой. Что ни говори, а Крамарчук оставался последним из бойцов гарнизона дота «Беркут», последним из тех, кто еще способен был соединять его нынешнюю жизнь с жизнью «дота смертников» лета сорок первого.

Подбитую, уже потерявшую высоту машину летчик все же сумел посадить на полоске равнины, левый край которой был увенчан холмистым рубцом поля, а правый, буквально в десяти метрах от крыла самолета, обрублен высоким крутым склоном, почти отвесно уходящим к затерявшейся в глубине широкого каньона речушке. Пилот приземлил ее с умолкшим мотором, кое-как спланировав, и в последнюю минуту каким-то чудом даже смог отвернуть нос от крутизны, потому что, если бы ему не удалось сделать этого, обломки самолета вместе с телами экипажа и восьми пассажиров валялись бы сейчас где-нибудь в глубине ущелья.

Уже ощутив себя вернувшимся с небес, все прилетевшие еще несколько минут сидели в темном чреве самолета и чего-то ждали, прислушиваясь к странной гнетущей тишине, прочно сковавшей умолкнувшую машину. Никто не решался ни заговорить, ни двинуться с места, словно все еще не верили, что самолет цел, а каждый из них жив.

Неизвестно, сколько продолжалось бы это тягостное оцепенение, если бы в салоне не загорелось аварийное освещение и не открылась дверца пилотской кабины. Эта дверца показалась Громову воротами потустороннего мира, у которых он задержался лишь по воле счастливого случая.

— Нас подбили, — дрожащим голосом произнес тот, первый из экипажа, кто появился в проеме. — До линии фронта километров сто сорок — сто пятьдесят. Рядом село. Вокруг фашисты…

— Так уж и вокруг? — негромко заметил Беркут, как-то сразу обретая силу воли и ясность ума. Ему стыдно было сознаваться самому себе, но в самолете он оказался впервые в жизни. И когда их неожиданно начали освещать прожекторами и расстреливать из зениток, Андрей почувствовал себя так, словно завис над вражескими позициями в корзине воздушного шара.

Враги стреляли, а он, смешной и беззащитный, болтался над ними, сжимая в руках совершенно бесполезный в этой ситуации автомат, и молил Бога и судьбу, чтобы пронесло, не попали, не разнесли в клочья… Но сейчас ощущение этой кошмарной беспомощности проходило — он снова на земле.

— Да, вокруг, — негромко подтвердил пилот. — Они вели нас прожекторами до самой посадки. А значит, через полчаса наверняка будут здесь.

«Так уж и через полчаса. Набежали, окружили. Паникеры!» — снова огрызнулся Беркут, но уже про себя, чисто по-детски радуясь тому, что самолет все-таки приземлился. И не важно, где: хоть по ту, хоть по эту сторону фронта. Главное — на земле. Даже если фашисты в ста метрах от машины.

— Взлететь мы уже не сможем, я верно понял? — спокойно спросил он, поднимаясь и проверяя автомат. Как ни просили партизаны оставить шмайсеры им, Беркут запретил улетающим оставлять оружие, помня, что впереди сотни километров захваченной врагом территории.

— Сможем — не сможем… Что гадать? Мы, конечно, попытаемся поднять машину, — ответил уже выглянувший из кабины бортмеханик. — Гарантии нет, но попытаемся. Только оборону займите подальше от самолета. И продержите немцев хотя бы часик.

— Так, ясно. Все из машины! Занять оборону в двухстах метрах от самолета! — вдруг ожил майор, сидевший ближе всех к пилотской кабине. Протиснувшись между Беркутом и кем-то из сидящих бойцов, он оказался возле летчика, открывавшего дверцу. Но Беркут жестко остановил его, отстранил и, как только дверца открылась, выставив автомат, осторожно выглянул из самолета.

В лицо ударила наэлектризованная морозом струя колючего воздуха. Лицо посекло заледеневшими крупицами снега. Но вблизи — никого. Единственный ясно ощущаемый звук — завывание ветра. Ни луны, ни звезд не было, однако ночь выдалась довольно светлой: метрах в двадцати можно было рассмотреть любой силуэт. По крайней мере, Андрей довольно четко различил гребень, за которым кончалась равнина, щедро разросшийся кустарник, а чуть ближе — большой валун, столкновение с которым при посадке закончилось бы для них трагедией.

— Правильно, капитан, разведать местность! — опомнился майор только тогда, когда Беркут был уже на земле. — Остальные — за капитаном. Круговая оборона!

Непривычным для Беркута было уже хотя бы то, что им пытались командовать. До сих пор, начиная с первых минут войны, командовал он. Или, в худшем случае, был предоставлен сам себе. Если, конечно, не считать телефонных наставлений комбата Шелуденко. Но даже тогда, в первые дни боев на Днестре, в 120‑м доте, все зависело от его, Беркута, решений, от его приказов.

Так ничего и не ответив майору (о нем Беркут знал только, что он был летчиком, его бомбардировщик подбили, и майор почти месяц скрывался в погребе под сеновалом у какой-то сердобольной тетки, которая не выдала пилота, хотя ее трижды допрашивали в полиции), капитан быстро осмотрелся. Позиции неважные. Продержаться час-полтора, в общем-то, можно, но вот уберечь от пуль самолёт…

Он подождал, пока выберутся наружу шестеро его спутников, в том числе трое легко раненных партизан, которых командование отряда отправляло в тыл, чтобы, подлечиваясь, они заодно обучились минерному делу.

Все выходили на промерзшее плато медленно и неохотно, но все же выходили. Только майор все еще оставался в самолете: там он чувствовал себя увереннее.

— Сбор у самолета, по ракете, — успел предупредить пилот. — И чтобы одним рывком.

— Понял, — ответил Андрей. — Дождаться бы!

— На рубеж, на рубеж, арёлики! — командовал майор, словно, сидя на коне, отправлял в бой по меньшей мере батальон.

— И по-гвардейски, до последнего патрона!

Ему никто не ответил.

— Там, справа, обрыв, оттуда не попрут, — успел появиться откуда-то из-под винта самолета Крамарчук.

— Вот это по делу, — спокойно заметил Беркут. — Бери двоих партизан — и бросок вон к тем деревьям, за хвостом самолета. Вы двое, — обратился к одетому в короткую мадьярскую шинель партизану и к Звездославу Корбачу, — держите оборону спереди, по курсу самолета, вон у той скалы. С вами — майор. Ты, Арзамасцев, со мной. Мы в центре.

— Не тяни, не тяни, капитан! — нервно выкрикивал майор. — За тылы не беспокойся — прикроем!

— Послушайте, вы! — вернулся к дверце Беркут. — Если не прекратите орать и сейчас же не займете свое место в цепи, самолет взлетит без вас! Вы поняли меня?! — И, не ожидая реакции майора и не оглядываясь, бросился догонять Арзамасцева.

Они добежали до заснеженных холмиков, присели за одним из них и снова осмотрелись. Впереди — то ли заснеженный луг, то ли поле, в конце которого, чуть левее их, чернело какое-то строение. «Скорее всего, сарай, — определил Беркут, внимательнее присмотревшись к нему. — Но, похоже, без крыши. Все равно это уже кое-что. Можно зацепиться».

А еще левее, напротив той скалы, за которой засели Крамарчук и раненые партизаны, угадывались силуэты хат. Ни огонька, ни собачьего лая. Но все же там располагалось село. Именно его и имел в виду пилот, ориентируя их в ситуации.

— Странно: пока что не всполошились, — тихо проговорил Арзамасцев, поднимая ворот немецкой шинели. — Неужели не заметили?

— Сейчас выясним.

— Как фрицы могут воевать в этих шинелях? Порванной портянкой обернись, и то будет теплее. Хотя бы уже в своей, красноармейской, замерзал — не так было бы обидно.

Беркут устало взглянул на ефрейтора. Он знал, что Арзамасцеву очень не хотелось представать за линией фронта, перед своими, в шинели, снятой с немца. Однако никакой другой более или менее пригодной одежонки для него в отряде не нашлось. Сложилось так, что немецкие или румынские шинели оказались на большинстве бойцов отряда, и никто не чувствовал себя ущемленным.

Перед посадкой в самолет, чтобы успокоить Армазасцева, Андрей пообещал отдать ему свою, комсоставовскую, шинель, почти новую, только слишком уж пропахшую дымом партизанских костров. Сам он получил ее в обмен на эсэсовскую форму, которая, как прикинул командир отряда, могла им когда-нибудь пригодиться. А пока что Арзамасцев мечтательно поглядывал на обещанную ему шинель, не веря, что капитан замерзает в ней не меньше, нежели он — в немецкой.

— Нервирует меня эта тишина, — негромко произнес ефрейтор. — Засекли нас немцы, должны были засечь.

— Потерпи, наведаются. — Снега на этой равнине было немного. Вместе с ним резкий холодный ветер бросал им в глаза песок и промерзшие крупицы глиняной пыли. Ослепленные и до последней клеточки тела промерзшие, бойцы ждали появления врага, как обреченные — избавления от мук.

— Как думаешь, удастся этим чертовым летунам починить свою тарахтелку?

— Будем готовы к худшему. Хотя пилоты свое дело знают.

— Механик у них… вроде бы толковый парень. Я с ним вечером погуторил. Боюсь только, что они и взлететь-то с такого пятачка не сумеют. Знать бы наверняка, не теряли бы времени, а пробивались к фронту лесами.

Андрей ничего не ответил, молча тронул ефрейтора за плечо — мол, полежи тут, — а сам, пригибаясь, пробежал метров двадцать к ближайшему стожку. Как оказалось, находясь возле него, немцы могли видеть верх кабины самолета, а значит, вести по нему огонь. Это сразу меняло ситуацию. Поэтому держать оборону следовало не за спасительным гребнем, а здесь, на равнине. А еще лучше — у сарая.

Правда, в таком случае трудно, почти невозможно будет отходить. По заснеженной равнине, под огнем… «Невозможно!» Беркут терпеть не мог этого слова! На войне им можно прикрыть все, что угодно: трусость, нерешительность, бездарность, стремление отсидеться за чужими крестами, избегая своего.

Еще окончательно не решив, как ему поступить, капитан вдруг обнаружил, что не такое уж это село вымершее, как ему вначале показалось.

Сначала до него вдруг донесся окрик. Потом еще один, чуть погромче. И хотя слов он не расслышал, однако сразу уловил, что это команды и что отдают их на немецком. «Ну вот, не заждались». Беркут поудобнее устроился за стожком, готовясь к бою, но село, словно вскрикнувший во сне ребенок, снова затихло.

Сквозь снежную песочницу поля медленно просачивалось время. Пять минут, десять… Иногда капитану казалось, что он действительно видит перед собой огромные часы, из которых медленно — песок со снежной крупой — вытекали минуты томительного ожидания. Оно выдалось таким тягостно-медленным, что когда слева от сарая, на дороге, ведущей к окраине села, Андрей заметил свет фар, вслед за которым долетел треск мотоциклетных моторов, он даже не огорчился.

«Летчик, пожалуй, был прав. Фрицы действительно провели самолет прожекторами до самой посадки», — подумалось ему, но без капли горечи. Хотя до этого несколько раз с грустью вспоминал о теплом чреве их самолетика. Он — солдат. И появился враг. А значит, бой. Конечно, еще каких-нибудь сто пятьдесят километров, и они были бы за линией фронта! Но это уже из области мечтаний, из самой фортуны, из судьбы. А враг — вот он.

— Ефрейтор! Кирилл, — негромко позвал он. — Давай ко мне!

— Какого черта я здесь не видел? — еще издали недовольно спросил Арзамасцев, перебежками приближаясь к стожку. — Немцы вон. В селе тоже неспокойно. Отходить надо. Они там самолетик подлатают — нас дожидаться не станут.

— Встречать их нужно здесь, иначе фрицы изрешетят машину, — объяснил капитан, словно ефрейтор сам не понимал этого.

— Можно подумать, что мы вдвоем сдержим их.

— Еще как сдержим, на какое-то время, конечно. А там бой покажет.

Мотоциклов оказалось три. Два остановились напротив сарая, третий направился в село. «Очевидно, где-то неподалеку отсюда находится городишко или большой поселок, — быстро анализировал ситуацию Андрей. — Именно оттуда и примчались эти мотоциклисты. А если решились приехать ночью, значит, леса вблизи нет, иначе не рискнули бы, партизан побоялись».

— Знать бы все-таки наверняка, что самолет не поднимется… — снова занудил Арзамасцев. — Боже мой, гибнуть на этом лужке-болотце?! Уходить надо, пока не зажали!

— Остаешься здесь, — резко приказал капитан. Но тоже с надеждой взглянул на небо над местом посадки: «А вообще, есть ли у пилотов ракеты?» — Прикроешь.

Несколько метров он пробежал, сильно пригибаясь, почти касаясь руками земли, потом прополз, а когда понял, что заметить его из-за сарая немцы уже не смогут, снова побежал. Но как только Беркут достиг спасительной стены, в той стороне, где засели Крамарчук и двое партизан, глухо бахнул винтовочный выстрел. Услышав его, немцы все разом заговорили, и обе машины умчались назад, по дороге в обход села, поближе к тому месту, откуда повеяло порохом.

«Что у них там? — с тревогой подумал Беркут, прислушиваясь, не прогремят ли еще выстрелы. — Спросонья, что ли, пальнул кто-то из партизан?» У Крамарчука шмайсер — это он помнил.

А вот и немецкий пулемет голос подал, очевидно, тот, с коляски мотоцикла… Андрей тут же пожалел, что сам не открыл огонь по мотоциклистам, не задержал их, не отвлек на себя. Но уже было поздно. К пулемету присоединилось несколько автоматов. Немцы палили напропалую, наугад, поскольку никто им не отвечал. Просто их радовало, что русские наконец обнаружили себя. Ну а все, кто был в селе под ружьем, уже подняты по тревоге.

Капитан видел, как снова появился на окраине третий мотоцикл, как вслед за ним бегло промаршировало до взвода солдат, но прошли они далековато, открывать огонь было бессмысленно.

«Хорошо, что они сразу же не развернулись в цепь, — подумал он, внимательно следя за окраиной. — Иначе сразу же пришлось бы принимать бой. А теперь пусть поищут партизан».

Еще несколько минут капитан следил за окраиной. Больше оттуда никто не появлялся. Но чуть левее, на соседней улице, послышалось несколько пистолетных выстрелов. Значит, еще какое-то подразделение могло выплеснуться в поле оттуда. «Неужели здесь такой большой гарнизон?» — изумился он.

— Капитан, капитан, — долетал приглушенный голос Арзамасцева. — Отходим!

— К сержанту! К сержанту, давай. По дороге позови тех, что по курсу самолета. И майора, — негромко выкрикивал в темноту Беркут, отбежав на несколько метров от сарая. Как оказалось, Арзамасцев тоже отошел от копны, и между ними было не больше двадцати шагов. — Выручай Крамарчука. Я сейчас.

— Смотри, снова мотоцикл!

Пригибаясь, Беркут метнулся назад к сараю. Увидев, что мотоциклисты подъезжают справа, перебежал за левый угол и упал за высящуюся белой пирамидой промерзшую навозную кучу.

— У реки они, это точно, господин обер-лейтенант, — донеслось до него. — Старший полицейского патруля утверждает, что слышал, как самолет пролетел где-то в районе реки. Но решил, что немецкий.

— Эти идиоты до сих пор не способны отличить по звуку свою «русише-фанеру» от немецкого самолета, — заметил властным голосом обер-лейтенант. Громов определил его по тому, что именно он вскоре скомандовал: — Пройдитесь вон к тем холмам. Посмотрите, что там. Может, они по ту сторону реки.

— Стреляли оттуда, чуть правее.

— Это выстрелил кто-то из болванов-полицаев. Самолета там нет. Иначе они уже обнаружили бы его. И помните: самолет приказано захватить невредимым, а пилотов — живыми.

Осторожно высунувшись из-за кучи, Андрей увидел только задок мотоцикла. Мотор все еще не был выключен, и на слух трудно было определить, что там происходит у машины. И лишь когда услышал нахрапистое: «Смелее, смелее! За русских летчиков дают железные кресты!» — поднялся и тремя неслышными шагами перешел к стене, а оттуда — к повисшей на одной, верхней, петле, проломленной двери.

Тот, командовавший, немец сидел в коляске за пулеметом. Осторожно выглянув из-за угла, капитан Беркут видел, как водитель неохотно сошел с мотоцикла, заглушил мотор и побежал догонять своего товарища. Когда, по его расчетам, немцы уже должны были подходить к стожку, еще раз выглянул. Офицер беззаботно мурлыкал себе под нос. Там, где держал оборону Крамарчук, снова вспыхнула стрельба. Но в этот раз шел настоящий бой. Значит, медлить больше нельзя было.

Поудобнее перехватив автомат, Андрей метнулся к мотоциклу, с силой опустил оружие на голову немца и тут же присел за коляской. Если бы не стрельба, вермахтовцы, возможно, услышали бы приглушенный стон и лязг металла, когда Беркут зацепил автоматом за край коляски. Но рядом клокотал бой, и тем двоим, что осторожно подкрадывались к стожку, было не до какого-то донесшегося со стороны сарая едва уловимого скрежета.

Выждав еще несколько секунд, Беркут вырвал обмякшее тело из коляски и, усевшись за пулемет, повел длинной густой очередью по едва различимым фигурам, по копне… В ту же минуту он услышал истошный вопль, а вслед за ним в стену сарая ударили автоматной очередью, но, очевидно, эти несколько пуль оказались последним, на что способен был один из прошитых пулеметным свинцом мотоциклистов.

«Ну, не подведи!» Мотор ожил после первого же качка. Капитан облегченно вздохнул. Впрочем, к этой выносливой немецкой машине он начал относиться с трепетным уважением еще летом сорок первого, когда один из мотоциклов достался его группе в виде трофея. Имел для этого все основания.

На замерзших кочках мотоцикл трясло так, словно Андрей оседлал камнедробилку, но все же, по-лягушачьи подпрыгивая на рытвинах и чахоточно покашливая, он напористо пробивался к гряде. Проехав еще несколько метров уже вдоль цепочки холмов, в ту сторону, где уже вовсю разгорался бой, и загнав машину на возвышенность между двумя холмами, Беркут снова взялся за пулемет.

Он так и не понял, как случилось, что ракету он все-таки заметил. Чисто инстинктивно Андрей оглянулся именно в тот момент, когда она прожгла растревоженную темноту зимней ночи.

Появившись в небе, словно вырвавшийся из глубин земли астероид, ракета на несколько мгновений осветила и всю равнину перед ним, и цепь врагов, очевидно, так и не понявших, что означает ее появление, и стоящий чуть в низине, у реки, самолетик. Да Беркут и сам не сразу сообразил, что сулит ему появление в небе этого светила, потому что воспринял его сугубо по-солдатски: пока ракета в небе — поле боя освещено. А цепь врагов — вот она, левым крылом развернута к его пулемету…

Опытный боец, Беркут прежде всего уловил именно это: позиция у него удобная, на фланге врага; он со своим пулеметом пока не замечен, а значит, две-три минуты ошарашивающей врага неожиданности ему уже отмеряно…

Еще не успела угаснуть первая ракета, как он включил фару и буквально сросся с пулеметом, сливая его угарную трескотню с непривычным, словно бы под небесами зарождающимся, гулом заработавшего авиационного двигателя.

Все это — ракеты, изрыгающий пулеметные очереди луч фары, рев авиационного двигателя, заглушивший стрельбу партизанских карабинов и автоматов — оказалось настолько неожиданным, что вместо того, чтобы немедленно залечь, уцелевшие немцы вдруг заметались по равнине, отходя все дальше и дальше, а когда наконец залегли, то почти прекратили сопротивление.

— Отходить! — узнал Андрей высокий, с фальцетом, голос майора. — Всем отходить!

«Меньше бы орал, черт возьми!» — Андрей выпустил еще несколько коротких очередей, но вдруг услышал, что в коляску ударила пуля. И стреляли сзади.

— Не стрелять! Свои! — гаркнул теперь уже он. Да так, что этот крик могли услышать и на другом конце села. — Всем отходить! Я прикрою!

Рядом, почти у колеса мотоцикла, вспахала землю очередь из пулемета. Это был первый признак того, что немцы пришли в себя, и фактор внезапности уже не срабатывал. С этой минуты луч фары становился для врага лишь ориентиром. Но именно в ту минуту, когда Беркут потянулся к выключателю, фара разлетелась вдребезги и он ощутил резкую боль в задней части шеи.

«Пуля?! Осколок стекла?» — стараясь не двигать шеей, он опустился в коляску, но его пулемет выплюнул всего лишь очень короткую очередь и обессиленно умолк. Колодка с запасной лентой валялась у него под ногами. Однако возиться с ней уже было некогда. Андрей выскочил из коляски и, стараясь не шевелить головой, ибо каждое движение вызывало резкую боль (хотя он почувствовал: осколка в теле нет, рана эта — всего лишь царапина), отстреливаясь короткими очередями, начал отходить за гребень.

— Капитан! Ты здесь?! Сто чертей тебе в ребра! К машине! — По шлему на голове Андрей определил, что это кто-то из экипажа, но кто именно — разобрать не смог. Летчик схватил его за плечо, с силой подтолкнул к самолету, выстрелил куда-то в темноту из пистолета и снова резко, бесцеремонно подтолкнул: — Не будь ты Беркутом, мы бы давно взлетели без тебя! — крикнул он уже у борта.

— А что, все уже в машине?!

— Да все, все! — зло отозвался из салона самолета майор-авиатор и выстрелил прямо у виска поднимавшегося на борт капитана. — И даже лишние! От винта! Взлетай!

— Но ведь кто-то еще ведет бой! — возразил Беркут, разворачиваясь и тоже выпуская длинную очередь чуть повыше гребня.

— Плевать: кто не успел, знать, тому не судьба! В небо! Иначе всем хана!

Вскочивший вслед за Беркутом авиатор, очевидно, это был бортмеханик, даже не успел закрыть дверцу, как самолет уже затрясся по промерзшему лугу, унося их подальше от врага. Эта тряска продолжалась невыносимо долго, по крайней мере Беркуту так показалось, и он ясно слышал, как несколько пуль ударило в обшивку самолета.

— Не взлетят, хреновы дети! — орал ему на ухо все тот же неугомонный майор. — Не взлетят, ломовики-утюжники!

Но, прежде чем завозившемуся бортмеханику удалось закрыть дверцу, Беркут успел заметить, что тряска вдруг прекратилась и машина зависла над каньоном. Пилот буквально сбросил самолет с высокого берега, словно это был планер, и с трудом удерживая его на крыле, повел между берегами реки, уходя все дальше и дальше от скал, от кромки наступавшего леса, от преследовавших его пулеметных трасс.

— Крамарчук! — не прокричал, потому что кричать с раненой шеей ему было трудно, а буквально прорычал Беркут. — Сержант! Ты здесь?!

Словно реагируя на его крик, в салоне зажглась бортовая осветительная лампа, и кто-то из партизан спокойно, буднично ответил:

— Пятеро нас теперь! Трое там осталось! Убиты, сам видел!…

— Крамарчук тоже убит, — прокричал ему на ухо сидевший прямо у его ног, на каких-то мешках, Арзамасцев.

— Ты это видел?!

— И партизаны, что были с ним, тоже убиты. Гранатой накрыло. Корбач успел, а Крамарчук…

— Это неправда! — схватил его за ворот шинели Беркут. — Крамарчук еще стрелял! Я сам слышал, как он стрелял! Майор, прикажи пилоту вернуться! Вернуться и сесть. Его надо вырвать оттуда.

— Моли Бога, что тебя самого вырвали! — яростно огрызнулся совершенно осипшим голосом майор. — Только потому, что твой Крамарчук еще стрелял, мы и взлетели!

Когда барону фон Штуберу доложили, что в плен, контуженным, взят Беркут, он поначалу лишь мрачно ухмыльнулся.

— Кто это из вас решил, что ему удалось пленить Беркута? — еще мрачнее поинтересовался он, и, недоверчиво осмотрев Зебольда и Лансберга, почему-то решивших, что о такой вести непременно следует докладывать вдвоем, поднялся из-за стола.

— Не мы лично брали его, — неуверенно объяснил Вечный Фельдфебель, — но…

— Но хотя бы имели удовольствие лицезреть его? — нервно одернул китель гауптштурмфюрер, словно готовился идти извещать о пленении партизанского командира командующего группой армий. А когда Зебольд и Лансберг растерянно переглянулись, произнес: — Я спрашиваю: кто-нибудь из вас, лично, видел Беркута?

— Только что о его пленении сообщили по телефону, из управления полиции, — объяснил Зебольд. — Мы присутствовали при этом в полицейском участке, поскольку выясняли обстоятельства гибели той самой медсестры, что из дота…

— О медсестре потом. Она мертва. Сейчас меня интересует Беркут.

— Русские пытались переправить его через линию фронта. Но, то ли самолет задело осколком зенитного снаряда, то ли что-то произошло с мотором… Словом, пилот совершил вынужденную посадку. Пока экипаж ремонтировал машину, Беркут и еще несколько человек прикрывали его, лежа на гребне долины. Взрывом гранаты его контузило. Еще один партизан был обнаружен смертельно раненным в живот, другой — убитым. Самолет взлетел без них.

Гауптштурмфюрер снова мрачно осмотрел обоих. Вплоть до грязных сапог. На сапогах он задержал взгляд особенно долго, как фельдфебель, осматривающий солдат-первогодков, прежде чем разрешить им отбыть в увольнение. Между тем в этой деревне грязь и сырость были везде: на дороге, у которой они оставили свои машины, чтобы принять участие в карательной экспедиции против еще одного «запартизанившегося» поселка; на телах убитых, лежавших сейчас чуть ли не в каждом дворе; и даже здесь, в кабинете директора школы — единственной, как его уверяли, чистой комнатке в этом довольно большом двухэтажном здании.

Все, что здесь было когда-то из мебели, жители окрестных домов порастаскали и, очевидно, сожгли. Гауптштурмфюреру был предоставлен единственный уцелевший, принесенный откуда-то из подвала, шаткий стул, на котором он восседал уже целый час, ожидая, когда во двор школы приведут особо оголтелых пособников партизан, подпольщиков и бывших активистов. Именно в школе он и намеревался их сжечь, вместе с тем духом, которым они прониклись в ее стенах. А что, в этом есть что-то от высшей справедливости. Причем справедливости уже не столько вооруженной борьбы, сколько борьбы идей.

— Где он теперь находится?

— В полицейском управлении, в Подольске, — первым отреагировал шарфюрер Лансберг. — Звонили оттуда. Там знают, что вы на акции и что эта информация может заинтересовать вас.

— Не отвлекайтесь, — поиграл желваками Штубер. — Отвечайте только на мои вопросы. Что конкретно сказал человек, звонивший сюда?

— Схвачен партизан. Командир. Назвал себя Беркутом. И был опознан как Беркут. Никаких документов при нем не оказалось. Сверили с фотографией на листовке, выпущенной по поводу ареста Беркута.

Штубер кивнул. Он помнил об этой листовке. На выпуске ее настояло командование полиции, чтобы поднять дух своего воинства и лишить надежды тех, кто все еще верил в Беркута, как в спасителя душ. Но оказалось, что с агиткой они тогда явно поспешили. Впрочем, в ней не говорилось, что Беркут казнен. Речь шла лишь о том, что он схвачен, а банда его уничтожена.

— На сей раз он сам назвал себя Беркутом, — напомнил ему Зебольд, словно оправдываясь за то, что вынужден докладывать, упреждая сомнения своего командира.

— Именно это и настораживает.

— Называть себя Беркутом, находясь в руках полиции, может только самоубийца. Кому-кому, а полицаям есть что припомнить этому лейтенанту, — поддержал его Лансберг.

— Капитану, — уточнил Штубер.

— Простите? — наклонился вперед Лансберг, не отрывая вытянутых рук от бедер.

— Капитану, мой дорогой «магистр», капитану. Пока мы тут все дружно ловим Беркута и расстреливаем, русские повышают его в чине. И наверняка одаривают всяческими революционными наградами.

Барону еще подумалось, что коль уж Беркут дослужился до капитана, то ему сам Бог велел стать хотя бы штурмбаннфюрером. Но не говорить же об этом вслух!

— Так точно: капитану.

— И все же бред какой-то, фельдфебель. Самолет, вынужденная посадка… Самолет взлетает, а Беркут, подняв руки, сдается на милость полиции… Вы-то сами верите всему этому?

— Но если это не Беркут, тогда… Тогда нам снова попался тот сержант, которого мы в свое время так и не распяли? — сказав это, Зебольд укоризненно посмотрел на Лансберга. Словно это он решил вместо сержанта Крамарчука распять какого-то фанатика, бросившегося в бой с одним патроном в магазине трехлинейки.

— Вот именно, — оживился Штубер. И впервые лицо его прояснилось. — Опять этот «нераспятый сержант»! — расхохотался он, как человек, нашедший остроумный ответ на вопрос, который еще несколько минут назад казался ему неразрешимым. — Лансберг, быстро в полицию! Пусть старший свяжется с управлением и скажет, что я даю им на допрос еще три часа. Но не усердствовать. Три часа им и на допрос, и на суд. Через три часа этот партизан должен быть передан в наши руки. С гестапо я согласую.

Шарфюрер отрешенно как-то посмотрел на Штубера, помедлил, словно опасался, что, как только он направится к двери, гауптштурмфюрер тут же отменит свое решение, и, забыв произвести привычное «яволь», не по-солдатски засеменил к двери.

— Где водитель, Зебольд? Готовьте машину. Через десять минут выезжаем.

Спускаясь на первый этаж, Штубер увидел лейтенанта из охранного батальона, который вел рослую, по-настоящему красивую девушку. Из-под старого пухового платка ее выбивалась прядь густых золотистых волос.

— Воюем, лейтенант?! — язвительно поинтересовался он, когда офицер-охранник остановил возле него конвоируемую.

— Это партизанка, господин гауптштурмфюрер, — багрово покраснел лейтенант. Ему не хотелось, чтобы эсэсовец воспринял его появление в обществе этой девицы как прогулку.

— Вот как! Все-таки вам удалось найти в этом поселке партизанку?! Я-то думаю, почему вы так долго переворачиваете здесь все вверх дном.

— Но это действительно партизанка. Наш агент следил за ней. Партизанка, к тому же медсестра. Впрочем, сейчас я допрошу ее.

Штубер еще раз внимательно всмотрелся в побледневшее, слегка осунувшееся лицо девушки. Лет двадцать — не больше. И пока без кровоподтеков.

— Что, в самом деле медсестра? — тихо, словно о чем-то слишком уж невероятном, спросил Штубер. Но уже по-русски.

— Агроном я, — пролепетала девушка. — До войны окончила агрономическую школу. А в поселковой больнице работала санитаркой. Здесь меня все знают. Живу в соседнем селе. Отпустите меня, пан офицер. Я ни в чем не виновата. Клянусь вам.

— Так, говорите, ваш агент донес? — перевел Штубер взгляд на еще более покрасневшего лейтенанта. Он терпеть не мог людей, не сумевших избавиться от школьной привычки краснеть по любому поводу.

— Так точно. Местный агент полиции. По крайней мере, мне так доложили.

— Идите и прикажите этому агенту пустить себе пулю. Только не в лоб, а в рот. Вы что, не поняли, что я сказал?! — неожиданно рявкнул Штубер. И появившийся в дверях Зебольд замер от удивления. Никогда он не слышал, чтобы гауптштурмфюрер так срывался.

— То есть как? — отступил на два шага лейтенант, не зная, как ему вести себя в этой ситуации.

— …Или, в крайнем случае, в задницу, — алчно улыбнулся Штубер. Будто ему самому предстояло сейчас пустить пулю в любую из частей тела этого идиота-агента. — Как ему будет угодно. Если я не забыл, вы из охранной роты? — Штубер запомнил этого офицера с тех пор, когда инструктировал троих лейтенантов и одного обер-лейтенанта перед началом операции, которую они проводили совместно с полицией и охранно-полицейской командой.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер!

— Доложите своему ротному, что победа будет за нами. И что я рекомендовал представить вас к Рыцарскому кресту, предварительно отправив на фронт.

— Но, господин гауптштурмфюрер…

— Идите, мой лейтенант, идите… Охранная рота! Аристократы войны! Да, и еще… Агента, на всякий случай, повесить! Сегодня же! Пустить себе пулю в лоб он так никогда и не решится! — крикнул Штубер уже вдогонку ему.

Он устал. Ему опостылело все, что сейчас происходило в этом поселке, в этом крае, в этой стране… Потому что все, что здесь происходило, уже давно потеряло здравый смысл и уже давно не имело ничего общего с войной. Настоящей войной. Не говоря уже о том, что сама эта земля — это земля кошмаров. А его, барона фон Штубера, пребывание на ней можно было воспринимать лишь как сон в сумасшедшем доме, где тебя некому разбудить.

— Русскую эту, господин гауптштурмфюрер… отпустить? — спросил Зебольд, задерживаясь у двери. Лейтенант уже был за поваленной калиткой. Он бежал, не оглядываясь. В какую-то минуту ему, очевидно, показалось, что эсэсовец пристрелит его. Уж кто-кто, а он, офицер охранной роты, знал, что такое связываться с эсэсовцами, особенно если они, как и этот, — из гестапо. А ведь наверняка из гестапо. — Может, возьмем с собой?! Все равно ведь достанется офицерам из охранной.

Штубер на минутку задержался. Удивленно оглянулся на Зебольда и задумчиво почесал подбородок.

— Вы, как всегда, правы, мой фельдфебель. Охранная рота… Это ж надо было придумать такой вид войск!

— Ну а с русской?… — Так ничего и не понял Зебольд, поспешая вслед за командиром. — Что с ней? Возьмем с собой, а в Подольске хорошенько допросим?

— Пристрели. Или помилуй. На свое усмотрение. Только быстро.

Уже сидя в кабине «фюрер-пропаганд-машинен», Штубер следил, как Зебольд нерешительно топчется у калитки. Он привык выполнять приказы. Четкие и однозначные. Штубер всегда отдавал только такие. И он, старый служака Зебольд, почти всегда признавал: «Мудрый приказ. Я поступил бы точно так же».

Но сейчас приказа не последовало. Что значит, «пристрелить или помиловать»? Можно или пристрелить, или помиловать. Пристрелить и одновременно помиловать просто невозможно! Впрочем, Штубер, очевидно, думает иначе.

Гауптштурмфюрер видел, как в конце переулка показалась группа людей, которую гнали полицаи. В то же время с другой стороны появился Лансберг. Штубер взглянул на часы, потом вновь на Зебольда.

«Вот так оно в жизни все и происходит, — подумал он злорадно. — Стать убийцей, даже такой вот красавицы, но по приказу — это дело простое, солдатское. А ты стань им по своей воле, сам решая судьбу жертвы!»

Открылась дверь, и на пороге показалась девушка, которая до этого оставалась в коридоре школы.

«А ведь спокойно могла уйти через окно! — подумал Штубер. — Господи, до чего даже мы, воители твои, оказываемся порой неподготовленными к войне! Так какого дьявола эти русские втягивают в нее еще и своих наивных девчушек?! И это называется партизанка?! Да это Святая Мария!»

— Фельдфебель! — успел крикнуть он в ту минуту, когда Зебольд сорвал с плеча автомат. — Наших людей в машину. Уходим!

Зебольд оглянулся, опустил автомат и уже даже ступил несколько шагов в сторону машины, но вдруг яростно — словно раненый зверь, не желающий расставаться со своей добычей даже перед гибелью, — захрипел, повернулся и ударил по девушке густой, лютой автоматной очередью.

— Нас они не пощадят, господин гауптштурмфюрер! — остановился он возле полуоткрытой дверцы кабины. В глазах его были ужас и отчаянная решимость. Прикажи ему сейчас гауптштурмфюрер истребить и сжечь весь этот большой поселок, он счел бы его приказ величайшим благоговением к себе. — Вот увидите: нас они не пощадят! Никого!

— Можете не сомневаться в этом, — улыбнулся Штубер своей мрачной инквизиторской улыбкой и, взглянув на оголенные ноги убитой, смугловато желтевшие на глубоком белом снегу, захлопнул дверцу перед самым носом фельдфебеля. Словно хотел побыстрее отделить себя от этого человека, отмежеваться от него.

— Слишком много партизан развелось в здешних селах, — отчеканил водитель, глядя прямо перед собой, на дорогу, но, несомненно, ощущая пытливый взгляд гауптштурмфюрера. Он произнес это так, словно подобострастно отвечал на вопрос офицера. — Слишком мало мы их истребляем!

— Скажешь это на исповеди, перед последним вздохом. В Подольск! Но прежде проверь оружие. Вне населенных пунктов не останавливаться. Даже по требованию патрулей.

«А ведь вместе с Беркутом и Крамарчуком из дота вырвалась некая медсестра, — подумал он, когда машина уже выезжала из поселка. Вслед за "фюрер-пропаганд-машинен" двигались два крытых грузовика с рыцарями смерти. — Кажется, ее звали Марией. Да, но именно ту медсестру застрелил некий переведенный в охранную роту проштрафившийся обер-лейтенант интендантской службы. А выследил и опознал ее сам Рашковский. Жаль, что не придется поговорить с этой дамой, — пожевал нижнюю губу барон фон Штубер. — Могла бы рассказать немало интересного о Беркуте, о последних днях жизни гарнизона».

— В Подольск, — еще раз приказал водителю. Расстегнул кобуру, а потом, разметав полы шинели, поправил швейцарский пистолетик, как всегда, упрятанный за пояс под кителем.

Этот пистолетик он берег на самый крайний случай, больше для себя, чем для врагов. Как последнее свидетельство офицерской чести.

Конечно же, это был Крамарчук! Штубер узнал его с первого взгляда. Коренастый, черноволосый и, странная вещь, ни единой сединки… Он стоял под кирпичной стеной, без сапог, в мокрых портянках и в разорванной гимнастерке. А напротив — пятеро полицейских с винтовками наперевес.

— Что здесь происходит? — безразличным тоном поинтересовался Штубер у поеживавшегося чуть в сторонке унтерштурмфюрера из гестапо.

— Хотели казнить. Но… ждут вас, — с тем же безразличием ответил лейтенант СС, опуская на уши вязаные наушники. — Партизан. Выдавал себя за Беркута. Но это не Беркут. Установлено абсолютно точно.

— Какая проницательность! — иронично заметил гауптштурмфюрер.

— Прикажете приступить к казни? — вынужден был проглотить эту пилюлю гестаповец.

Штубер достал сигарету, прикурил и, глубоко затягиваясь, несколько минут молча наблюдал за Крамарчуком. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу. Мороза почти не ощущалось, но все же оказаться на снегу в мокрых портянках — это несладко. Тем не менее обреченный стоял молча, на полицаев не смотрел, на него, Штубера, тоже никакого внимания вроде бы не обращал. И вообще вел себя так, словно, кроме него, здесь никого не было.

— Ты — старший этой команды? — спросил Штубер рослого, веснушчатого полицая с малиновыми губами, нервно прохаживающегося чуть в стороне и от строя, и от офицеров.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер! — щелкнул тот каблуками, подбежав к Штуберу.

— Вернуть приговоренному сапоги, шинель и шапку!

— Сапоги? — замялся полицай. — Но сапоги уже… Да и зачем они ему?

— Снимите с любого полицая, чей размер ноги соответствует… Обмундировать — и в машину. В мою машину.

— Яволь, господин гауптштурмфюрер.

— Вы тоже свободны, — обратился барон к гестаповцу. — Перенесем этот спектакль в более подходящее место.

— С этим человеком у вас, должно быть, старые счеты, — понимающе ухмыльнулся унтерштурмфюрер. — Насколько я помню, еще с того дота, на Днестре.

— Вы даже это помните, мой лейтенант? Странно. Я об этом почти забыл.

— Нет, я, конечно, со слов господина Роттенберга. На самом деле он приказал отдать этого сержанта-партизана вам. «Расстрел» действительно был спектаклем.

Когда Крамарчука проводили мимо Штубера, тот подал знак, и полицай приказал сержанту остановиться.

— Сам Беркут что, уже за линией фронта? — спокойно, словно у старого друга-однополчанина, поинтересовался гауптштурмфюрер.

— Еще три дня назад переброшен туда, эсэс, — проговорил Крамарчук с закрытыми глазами, слегка покачиваясь при этом на носках. Лицо избитое; пышная, черная, без единой седины — что снова поразило Штубера — шевелюра источала густую кровь, остывающую в глубоких лобных морщинах. — При встрече велел кланяться.

— Одно время я считал, что его новое появление в этих краях — легенда. Думал, что это ты выдаешь себя за капитана Беркута. Но со временем… Кстати, почему ты назвал себя его кличкой?

— Так ведь это ваши полицаи признали во мне Беркута. Я всего лишь подтвердил. Чтобы не разочаровывать. Пусть потешатся. Снова распишут на всех столбах, что Беркут расстрелян.

— Это правда, что он уже капитан? Слух такой был.

— Почему слух? Сама святая правда. Десантники из Москвы приказ привезли. Звание, вместе с орденом Красной Звезды. Считаете, что не заслуживает?

— Если бы Москве потребовались мои рекомендации, Беркут получил бы их, — без тени иронии произнес барон.