Все тайное в конце концов становится явным благодаря той же цепи случайностей, что лежит в основе любого загадочного события…

Утром 5 августа 1964 года в большом монастыре в П*** вспыхнул пожар. Тревогу поднял брат Симон. Он вышел из кухни, направляясь в храм на первое в тот день богослужение, и увидел густой черный дым, вырывавшийся из окон третьего этажа правого крыла здания. От ужаса полусонный толстячок поначалу носился кругами по большому монастырскому двору, задрав до колен рясу; закричать ему и в голову не пришло. Это физическое упражнение, по-видимому, все же прочистило ему мозги, потому что он бросился на колокольню и стал бить в набат. Звон, естественно, получился не вполне уставным, но весьма уместным в столь чрезвычайной ситуации.

Колокольный трезвон оказался весьма действенным средством: обитатели монастыря проснулись и помчались во двор как по тревоге. Через несколько секунд отовсюду начали выскакивать кое-как одетые, растрепанные и запыхавшиеся монахи. Их было человек двадцать. Поняв, что случилось, они буквально приросли к месту от ужаса, и должно было пройти время, показавшееся всем вечностью, прежде чем кто-нибудь смог сделать хоть что-то разумное.

А главное, всем сразу стало ясно, что обет молчания все-таки придется нарушить.

Отец Антоний велел достать из погреба несколько бутылок вина. Поводов было достаточно. Во-первых, просто очень хотелось пить — и это вполне понятно; во-вторых, надо было отвлечься от того, что произошло; в-третьих, следовало возблагодарить Господа и пожарных, и, наконец, в-четвертых, необходимо было выпить для храбрости.

В большом монастырском дворе собралось не менее сотни человек: тридцать один монах, пожарные, несколько жандармов и почти все население деревни. Братья не привыкли видеть у себя столько народа, поскольку обычно доступ во двор был закрыт для посетителей, а последний раз подобная толпа собиралась здесь, по преданию, в мае 1488 года, когда в монастырь приезжал сам папа римский. Никто не знал, было все это на самом деле или нет.

Даже глубокие старики не упустили возможности поучаствовать в общем торжестве. И у них, не принимавших никакого участия в тушении пожара, тоже нашелся повод выпить. Но никто не задерживался надолго возле спешно накрытого длинного стола, потому что все торопились воспользоваться неожиданно представившейся возможностью осмотреть эту часть одного из самых недоступных и загадочных монастырей Франции.

Небольшими группами гости расхаживали по периметру запретного двора. Некоторые сведущие в истории монастыря люди, к которым причислял себя и мэр, взяли на себя роль экскурсоводов, делясь с остальными своими весьма приблизительными знаниями.

Было сказано, помимо всего прочего, что громадный внутренний двор был сооружен в XV веке, в период расцвета обители, когда братия решила пристроить три дополнительных крыла к древнему зданию. К сожалению, из первоначальных сооружений монастыря, основанного в начале XII века неким отцом Петром, можно было увидеть только фасад, возвышавшийся над северной стороной дворика. Предусмотрительные монахи заперли все ведущие внутрь проходы, в том числе и большие ворота в центре, скрыв таким образом от нескромных взглядов единственный в своем роде двойной клуатр с изящными аркадами. Прекрасные сводчатые ворота в романском стиле, служившие некогда главным входом в обитель, давали некоторое представление о том, что было недоступно мирянам. Их красота несколько умеряла невысказанные сожаления от того, что нельзя было проникнуть дальше.

Пристроенные к основному зданию крылья в готическом стиле хотя и были моложе на три столетия, не слишком выделялись на его фоне. Было видно, что архитектор, которому поручили расширить здание, старался подчеркнуть единство ансамбля, сохранив, помимо всего прочего, размер окон и расстояние между ними. Созданная таким образом стройная и строгая гармония затрудняла датировку его работы. Только по лепнине, кое-где украшавшей три новых фасада, знатоки могли определить, где кончается старое здание и начинается новое.

Но знатоков, помимо учителя и местного кюре, было немного, и отовсюду доносились комментарии, в которых было больше домыслов, чем исторических фактов.

Назначение здания обязывало вести себя прилично. Окружающее великолепие вынуждало понижать голос и сдерживать возгласы восхищения. Даже самые любопытные и бесцеремонные догадались, что совершили бы святотатство, так что никто не дерзнул обратиться к настоятелю за недостающей информацией. А сам аббат, едва кто-нибудь к нему приближался, тотчас возобновлял разговор об «удивительной злобности пожара» или о «поразительной ловкости пожарных», словно давая понять, что свято уверен в том, что ни одному гостю и в голову не придет злоупотребить создавшейся ситуацией ради удовлетворения праздного любопытства.

Братия с настоятелем во главе, конечно, догадывалась об истинных мотивах своих гостей, но не решилась резко прервать их любование древними камнями. Надо было уметь быть благодарными. Образцовая солидарность, проявленная этой толпой, заслуживала вознаграждения, которое в конечном счете оказалось не так уж и велико.

Очень скоро, когда все высказали свои соображения относительно возможных причин пожара, степени вероятности повторного возгорания и средств, которые надо использовать для восстановления разрушенного, отец Антоний очень тактично намекнул, что пора бы гостям отправляться по домам. Было почти пять часов вечера, и брат эконом уже дважды спускался в погреб, чтобы подать еще вина пребывавшим в прекрасном расположении духа посетителям.

Никто поначалу не обратил на его слова ни малейшего внимания, и достопочтенному настоятелю пришлось принять дополнительные меры, чтобы ускорить события. Следуя приказам, не заметным непосвященным, монахи образовали цепь, через которую невозможно было просочиться, и вежливо, даже благоговейно, но весьма эффективно принялись освобождать двор. Некий господин Эмиль, плотник по профессии, попытался оказать сопротивление. Не то чтобы он хотел еще вина, вовсе нет, просто между тысячей почтительных благодарностей, в которых он рассыпался, он несколько раз напоминал о том, что он берет за свою работу меньше всех в округе. И братия теперь была в курсе того, что уважаемый ремесленник готов лично заняться ремонтом сгоревших построек. Но никто не сердился на него за назойливость.

В тот день вечернее богослужение было значительно короче обычного: ни у кого душа не лежала к молитве. Брат Рене вообще отпросился со службы, настолько необоримо было его стремление немедленно начать действовать. Шагая взад-вперед по двору, он принялся собирать разбросанные книги, складывать их в стопки и выносить за пределы обители на солнечную лужайку, где обычно сушили белье.

Неповрежденных книг оказалось очень мало. Те, что были выброшены в окно и загорелись, были потушены из пожарных шлангов. Оставшиеся наверху, в большом зале, тоже получили свою порцию воды. Все, что было вылито этажом выше, отыскало себе дорогу вниз сквозь пористый потолок. Но хуже всего было то, что примыкавший к библиотеке архив, пол которого находился ниже уровня основного помещения, превратился в настоящее болото.

При виде этого бедствия несчастный брат Рене не мог скрыть отчаяния. Библиотека была всей его жизнью и, может быть, даже чем-то большим. Более тридцати пяти лет он проводил здесь не меньше восьми часов в сутки, и только он знал, как отыскать любой из тридцати тысяч имевшихся в ней томов. Это был его храм, его творение. Он был не просто хранителем фолиантов, он был творцом, и уже давно все остальные братья отказались от попыток понять своеобразную логику, которой библиотекарь следовал при расстановке книг.

Благодаря введенному им порядку брат Рене ухитрился стать незаменимым для каждого, кто хотел взять книгу в библиотеке. Это позволяло ему, помимо всего прочего, контролировать выдачу книг и следить за тем, чтобы возвращаемые тома ставились на место. Его жадные до чтения собратья втайне сожалели о необходимости всякий раз обращаться к библиотекарю. Они уже много лет просили старика составить подробный план своего лабиринта, но тщетно. Смущаясь и краснея, некоторые иногда отваживались объяснить свою просьбу тем, что отец Рене не вечен и что после его ухода в лучший мир монастырь окажется в весьма затруднительном положении…

Монахи были правы, такое положение дел было совершенно недопустимо, однако библиотекарь продолжал сопротивляться, стараясь всячески уверить братию, что он как раз над этим и работает.

Теперь же брат Рене употреблял все силы на то, чтобы не сбить дыхание и не потерять темп. Он неустанно курсировал между двором и останками своего логова и довел пришедших к нему на помощь братьев до головокружения. Всех несказанно удивила прыть, которой никто не мог ожидать, ибо медлительность старика была общеизвестна.

Спустя два месяца строительные работы уже подходили к концу. Монастырь принял прежний вид, так что никто не смог бы заметить ни малейшего следа недавней катастрофы. Надо сказать, что деревенский плотник, которого наняли, несмотря на не вполне приличное его поведение, выполнил все работы очень хорошо и за разумную плату.

Поврежденные книги к этому моменту были самым тщательным образом отреставрированы, и библиотека могла вернуться на законное место. Разумеется, брат Рене желал бы восстановить все в прежнем виде, однако на сей раз отец Антоний, повинуясь молчаливому давлению братии, проявил твердость и сообщил библиотекарю, что следует воспользоваться непредвиденным переездом для того, чтобы внести в существующий порядок кое-какие изменения.

Как-то раз после полудня настоятель отозвал библиотекаря в сторонку и после тщательно продуманных изъявлений признательности за многолетний труд заговорил о простоте, удобстве и даже о современности. Он дал понять брату Рене, что отныне все хотят иметь свободный доступ к книгам и что, таким образом, следует подумать о том, какую роль теперь должен играть библиотекарь в общине.

Ясно было, что роль эта должна измениться.

Брат Рене воспринял известие как отставку. Он не смог скрыть растерянности и никак не соглашался поверить, что больше не сможет единовластно править в созданном им книжном королевстве. По его словам, у него отняли единственный смысл земной жизни.

Аббат, предвидя, какие страдания причинит его решение старому монаху, тотчас заговорил о новой, еще более ответственной миссии, которую он собирался возложить на него взамен. Он постарался представить брату Рене его новые обязанности как дело первостепенной важности, способное в будущем принести неоценимые выгоды обители. Принимая во внимание опыт и знание латыни, его назначали ответственным за восстановление и реставрацию монастырского архива. Он должен был во что бы то ни стало постараться спасти все, что еще могло быть спасено.

Отец Антоний не лгал. Поручение было важным, и только человек, обладающий познаниями и опытом брата Рене, мог восстановить то, что казалось утраченным навсегда. Манускрипты, испорченные пролившейся на них водой, необходимо было перебрать поштучно, восстановить, расшифровать и по возможности переписать заново. Работа предстояла огромная, но отцу Антонию удалось очень удачно польстить самолюбию старого библиотекаря. Тот забыл о своем отчаянии и с удивительной легкостью согласился заняться новым делом.

Настоятель был весьма удивлен, что так дешево отделался. Он прекрасно знал тяжелый характер брата Рене и не ожидал, что его предложение будет так хорошо принято. Кроме того, он и в самом деле был убежден, что для этого многотрудного дела брат Рене подходит как нельзя лучше. Он не стремился обмануть старика, просто нашел нужные слова.

В помощь брату Рене был откомандирован брат Бенжамен, послушник, поступивший в монастырь за несколько месяцев до описываемых событий. Отец Антоний полагал, что такая работа станет идеальным средством интеграции новоприбывшего в жизнь обители. Для того чтобы укрепить веру и помочь человеку найти собственное место в монастырском сообществе, невозможно было придумать ничего лучше, чем изучение истории ордена. Но вообще-то на его выбор повлияли прежде всего несколько иные соображения. В свои двадцать пять лет блестящий молодой человек с несколькими университетскими дипломами был бесподобным латинистом.

— Другого такого нет на свете! — заверил настоятель брата Рене.

Как и ожидал аббат, старик поначалу принял предложение в штыки. Он так долго трудился в полном одиночестве, что не представлял себе, как можно делать дело бок о бок с кем-то другим. Библиотекарь не отвергал такую возможность в принципе, просто она его пугала. Брат Рене не давал себе поблажек и следил за тщательным соблюдением устава, однако знал свои слабости. Он любил поговорить и опасался, что постоянное присутствие рядом кого-то из братии введет его в соблазн нарушать обет молчания чаще, чем того требует необходимость.

Но настоятель, как обычно, сумел представить дело в весьма выгодном свете. Он подчеркнул, что лучший способ обеспечить преемственность в соблюдении устава — это поручить заботу о послушниках тому, кто лучше всех его соблюдает.

Настоятелю были известны принципы, которые исповедовал брат Рене, и он был уверен, что привел весомый аргумент. Сознание ответственности за судьбу молодого монаха, полностью отданного на его попечение, могло помочь старику забыть о «единственном смысле земной жизни» и о власти, которую он утратил.

Наутро настоятель вызвал обоих к себе в кабинет. Взглянув на них, стоявших рядом перед его письменным столом, он, возможно, усомнился в правильности принятого решения. На первый взгляд не могло быть двух менее похожих друг на друга людей, чем эти двое. И это вызывало тревогу и рождало сомнения в возможности совместной работы. Что, в самом деле, могло родиться от столь странного союза? Один — маленький согбенный, если не сказать горбатый, старец, словно наспех засунутый в широченную сутану. Другой — высокий, безукоризненно одетый молодой человек с гордой осанкой, излучавший мужественное благородство. По крайней мере так казалось со стороны. Отец Антоний, имевший с новичком долгую беседу, знал, что он наделен бесконечным смирением. За внешним высокомерием скрывалась одна только преданность делу и готовность помочь.

То, что послушник в отличие от старого монаха не накинул капюшон, еще сильнее подчеркивало их различие. По обычаю послушники ходили с «непокрытой головой» и поднимали капюшон только в день официального пострига. Для этого существовал особый обряд, заменивший во времена Большого террора традиционную тонзуру. Поговаривали, что такое «революционное изменение было внесено в устав» в целях самосохранения, чтобы не демонстрировать в то смутное и жестокое время всем и каждому столь явные признаки принадлежности к монашескому сословию и иметь возможность в случае необходимости раствориться в толпе…

Настоятель не торопился прерывать затянувшееся молчание, желая таким образом отметить событие и заложить первый камень в основание столь важного и трудного для обоих сотрудничества. Бенжамен не знал, что его ждет, но не испытывал ни малейшей тревоги. Взгляд больших зеленых глаз миндалевидной формы, устремленный на настоятеля, был спокойным и безмятежным. Он, казалось, был готов ко всему. Утренний луч, пробившийся сквозь единственное окошечко, высветил в профиль безбородое узкое лицо. На коротко подстриженных волосах играли золотистые блики. Молодой человек машинально повернулся к свету и зажмурился от удовольствия. Настоятель едва слышно вздохнул. «Какая непосредственность!» — подумал он. Его волновали не столько внешние различия стоявших перед ним собратьев, сколько совместимость характеров — именно это он хотел еще раз оценить, прежде чем официально объявить им о своем решении. Предстояла долгая и трудная миссия, требовавшая взаимной терпимости, дабы ничто не могло нарушить устоявшиеся привычки старика и заставить угаснуть юношеский пыл начинающего послушника. Их союз должен был бы стать нераздельным.

Но монахи по природе своей оптимисты, и настоятель должен служить всем примером.

Бенжамен улыбнулся, услышав о том, чем ему предстоит заниматься в ближайшие годы. Он повернулся к своему новому наставнику, дабы засвидетельствовать ему свое почтение. Брат Рене, до сих пор демонстрировавший полнейшую бесстрастность, ограничился легким кивком.

Несмотря на внешнюю застенчивость, Бенжамену удалось с первой встречи произвести на своего старшего собрата приятное впечатление и выказать, что все, что сказал настоятель о его способностях, соответствует истине. На те несколько вопросов, что ему задал библиотекарь, чтобы проверить его познания, он ответил удивительно бегло, так, словно латынь была его родным языком. А когда его попросили перевести несколько предложений из взятой наугад книги, брат Бенжамен без запинки выдал такую безупречную версию, что библиотекарь просто рот раскрыл от изумления.

Отец Антоний не преувеличивал.

— Ничего подобного я ни разу еще не видел! — признался старик, едва послушник закрыл за собой дверь.

Совместная работа началась в тот же день. Они расположились в большом зале над трапезной, куда после пожара было собрано все имущество библиотеки. К тому времени книги уже переехали на новое место, и в комнате не было ничего, кроме ящиков с документами. Они стояли прямо на полу, открытые, разбитые, никому не нужные и, казалось, несчастные. Большой прямоугольный зал был как две капли воды похож на тот, что располагался под ним, только здесь не было длинного стола, за которым без труда могли поместиться человек тридцать. Тот же высокий пузатый камин, шесть высоких окон с мелкими переплетами, через которые видны были лужайка и деревья, окаймлявшие главную аллею.

В полнейшем согласии компаньоны выбрали для своей новой комнаты строгую и практичную обстановку: два письменных стола у камина и несколько керосиновых ламп — вот и все.

Как сказал брат Рене своему юному ученику, это место должно быть богато обставлено мудростью и украшено терпением.

Первое время они занимались тем, что подбирали документы по периодам, по крайней мере пытались это делать. Быстро оценив качество и состояние пергаментов и различных видов бумаги, брат Рене производил оценку документа и определял наиболее вероятное время составления. Таким образом они разложили архив на несколько стопок по времени создания, а затем по мере возможности рассортировали документы по типу и тематике.

Эта скучная работа заняла несколько дней, и только потом брат Рене и Бенжамен смогли приступить к выполнению основной задачи.

Начали они с обработки архивов, относившихся к началу истории монастыря. Этот период длился, по мнению брата Рене, с момента основания обители в 1111 году вплоть до 1300 года. Документы, относящиеся к XII и XIII векам, были очень хрупкими и больше всех пострадали от воды — старый монах не мог скрыть смятения, охватившего его при виде этого безобразия.

Между тем терпеливый труд и лупа помогли братьям расшифровать несколько манускриптов. Каждый лист переписывался набело на языке подлинника, как правило на латыни, а затем переводился на французский. Это был своего рода конвейер: Бенжамен, обладавший более острым зрением, переписывал тексты, брат Рене переводил. В день им удавалось обработать не более четырех или пяти документов, так что можно было предположить, что для разборки только первых ящиков потребуется более года.

Но времени у них было достаточно.

По крайней мере так всем тогда казалось.

Несколько дней спустя брат Рене заболел.

— Ничего страшного, обыкновенная простуда! — заверил Бенжамена отец Антоний.

Он попросил молодого человека не прерывать работу и выразил уверенность в том, что послушник вполне способен справиться и без помощи наставника. Бенжамен не был убежден в этом, однако предпочел оставить сомнения при себе, тем более что вскоре он понял всю их безосновательность. Ему так понравилось работать в одиночестве, что он не раз даже упрекал себя за это.

Единственно, в чем он действительно сомневался, так это в том, что аббат сказал ему правду о здоровье брата Рене.

Дней через десять Бенжамен, засунув руку в один из ящиков, извлек оттуда первый попавшийся лист пергамента весьма необычного формата. Большинство листов было одного размера, но тот, что сейчас лежал перед ним на столе, занимал не больше четверти привычной страницы.

Бенжамен расправил листок и убедился, что тот сохранился гораздо лучше остальных. От воды пострадала его нижняя часть. Сделав перевод текста на верхней, нетронутой половине страницы, послушник установил, что за документ он выудил. На первый взгляд это было что-то вроде балансового отчета монастыря, где перечислялись, впрочем, в весьма общей форме, доходные и расходные статьи и в конце каждой строки стояло по две цифры: потраченное и оставшееся на следующий год. Впрочем, в последнем он уверен не был.

Не вызывал сомнения только возраст документа. Год был указан вверху, в заголовке, написанном крупным аккуратным почерком. Год 1229-й.

Молодой человек, несколько удивившись тому, что в ту далекую эпоху существовала столь строгая отчетность, тут же принялся за расшифровку нижней, испорченной части листа. Но тут его подстерегало еще большее потрясение.

Между строчками отчета едва заметно проступал еще один текст.

Поначалу Бенжамен подумал, что имеет дело с обыкновенным палимпсестом. Так называется пергамент, с которого соскоблили старый текст для того, чтобы написать что-то другое. В Средние века пергамент стоил дорого, его было трудно достать, и экономные монахи, бывало, счищали полностью весьма объемные манускрипты, дабы повторно использовать драгоценный материал. Для того чтобы обнаружить палимпсесты, надо было иметь наметанный глаз, однако человек внимательный и опытный мог без особого труда выявить подобные документы: новый текст, написанный обыкновенно поверх прежнего, не всегда мог скрыть следы скребка, которым удаляли старые чернила.

Однако лежавший на столе образец не был похож на палимпсест. Тексты нигде не пересекались, да и следов подчистки видно не было.

Самое удивительное состояло в том, что второй текст проступил только в нижней части листа, той, что была залита. Наверху ничего не было заметно. Надо полагать, вода, которой заливали огонь, вступив в химическую реакцию с чернилами, проявила не первичный, кем-то уничтоженный документ, но текст, спрятанный там нарочно.

Этого было более чем достаточно для того, чтобы возбудить любопытство послушника.

Вооружившись лупой, он попытался расшифровать едва различимые между строк латинские слова. Сразу стало ясно, что почерк, которым они были написаны, значительно отличался от того, каким был составлен отчет, хотя и принадлежал приблизительно к тому же историческому периоду. Брат Рене успел научить своего юного подопечного датировать почерк, в частности, по способу написания некоторых букв. Юноша отыскал характерные буквы, но не смог до конца понять смысл слов. Это был какой-то рассказ или свидетельство очевидца, написанный разговорным языком, значительно отличавшимся от языка тех текстов, с которыми обычно приходилось работать Бенжамену. Рассказ велся от первого лица, описывался некий судебный процесс, но не было ясно, завершился ли он или все еще длился. Речь шла об ожидании, возродившейся мощи и таинственной замурованной двери, которая могла воскресить мертвеца.

По логике вещей начало загадочного текста следовало искать в верхней половине отчета. У Бенжамена возникла одна догадка. Чтобы ее проверить, он взял стакан, обмакнул в воду указательный палец и осторожно провел им по пергаменту.

Как он и предполагал, между строк тотчас проступили невидимые ранее буквы.

Судя по тому, что первое предложение сверху не имело начала, а последнее внизу — конца, перед Бенжаменом лежал всего лишь отрывок. Отметив про себя эту деталь, он машинально бросил взгляд вниз, чтобы посмотреть, пронумерованы ли страницы.

Страницы были пронумерованы. В правом нижнем углу ясно читалась римская цифра четыре.

Он начал переводить: «…по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, что за силу пробудили, что за мощь возродили, что за мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь…»

Закончив работу, Бенжамен почесал в затылке. Он попытался вычленить из этой весьма темной истории то, что можно было понять. Речь шла о суде и приговоре, вынесенном какому-то неизвестному человеку. О том, за что его приговорили к смерти, сказано ничего не было, однако был точно указан способ казни: осужденный должен был быть замурован заживо. Молодой человек выяснил также, почему поначалу у него возникли проблемы с глагольными формами: судя по всему, запись была сделана тотчас же после вынесения приговора, но до того, как он был окончательно приведен в исполнение, поскольку от жертвы ожидали, что она выдаст сообщника.

Оторвав взгляд от пергамента, Бенжамен медленно произнес вслух слова, показавшиеся ему самыми ужасными: «…non cognoscunt potestatem quam excitarunt, potentiam quam renasci fecerunt, mortuum quem resuscitarunt».[1]

От этих слов его пробрала леденящая душу дрожь.

Бенжамен читал и перечитывал текст, пытаясь прийти к какому-нибудь выводу. Но ничего не получалось, наоборот, возникали все новые и новые вопросы. Его очень смущала одна деталь: когда речь шла о подсудимом, автор употреблял не женский род и не мужской, как можно было ожидать, а средний, использовавшийся, как правило, для обозначения животных и предметов.

Это казалось по меньшей мере странным, поскольку предполагалось, что осужденный заговорит и назовет имя своего сообщника.

Может быть, брат Рене и знал, как объяснить подобное несоответствие, однако молодой человек никак не мог решить, стоит ли ему прибегать к помощи старика или это преждевременно.

Остаток дня он провел, перекладывая в ящиках самые древние документы в надежде отыскать недостающие страницы. Но тщетно. Похожие подмоченные снизу листы, которые ему удалось раскопать, были совсем другого формата и, судя по всему, ничего таинственного не скрывали.

Ночь Бенжамен провел без сна. Он никак не мог решить, следует ему говорить о своей находке библиотекарю или нет. То ему казалось, что торопиться не стоит, то, наоборот, его терзало странное чувство вины в том, что он до сих пор не сделал этого.

Наутро, так ничего и не решив, он занялся решением другой задачи, показавшейся ему еще более важной.

Возможно ли было, чтобы этот суд состоялся в монастыре? Вопрос был вполне закономерен, потому что, хотя в тексте и упоминались «обеты» и «кельи», его пребывание в архиве еще не доказывало, что он имеет какое-либо отношение к общине. Монахи могли с чистой совестью использовать пергамент, не подозревая о существовании таинственной исповеди.

Чтобы убедиться в этом, Бенжамен направился в библиотеку. Он уже имел возможность оценить произошедшие там после пожара изменения, но сейчас, открыв дверь, испытал прилив благодарности к братьям, которым было поручено по-новому расставить книги. Результат оказался просто великолепным, и Бенжамен никак не мог понять, как, черт побери, им удалось преобразить непроходимый лабиринт брата Рене. Размер комнаты остался прежним, а количество утраченных томов само по себе не могло объяснить, откуда взялось столько свободного места! Все дело было, наверное, в стеллажах, изготовленных братом-столяром. Они были выше и глубже прежних и вмещали вдвое больше книг.

Но главным образом ощущение пространства и свободы шло от весьма своеобразной расстановки фонда. Ряды стеллажей шли от углов комнаты к ее центру так, что середина оставалась свободной, и там поставили большой письменный стол. На нем стояли пронумерованные ящички с каталожными карточками, позволявшими самостоятельно отыскать нужный том. Это было пока еще делом будущего: один из братьев еще продолжал проставлять шифры.

Однако Бенжамен полагал, что ему не составит большого труда отыскать интересующие его книги. Их спрашивали часто, так что и описать должны были в первую очередь. Искать следы таинственного процесса, который и в самом деле мог иметь место в их обители где-то около 1229 года, следовало, конечно, в знаменитых монастырских «Хрониках».

С самого момента основания монастыря все пятьдесят два аббата, сменявшие друг друга на этом посту, вели дневники. Начало этой традиции положил отец Петр, знаменитый основатель обители. Ежедневные записи, весьма неравнозначные в том, что касалось затрагиваемых тем, были полны неоценимых сведений для всякого, кто хотел узнать, что происходило в монастыре в тот или иной день. Все знали, что монахи изучали «Хроники» не только в научных целях. Часто их брали просто для развлечения.

Там можно было найти наряду с информацией о важных событиях самые разнообразные сведения о повседневной жизни обители. Все зависело от личности составителя. Для некоторых дневник служил обыкновенной памяткой, другие настоятели, гораздо более многословные, подробно описывали внешность и характеры насельников, иногда позволяя себе весьма рискованные замечания. Интерес братии к этим сборникам во многом объяснялся именно наличием в них пикантных и живописных подробностей.

Иногда, заходя в кабинет отца Антония за ключом от архива, Бенжамен заставал последнего за составлением собственной хроники. Ритуал повторялся неукоснительно: настоятель дописывал абзац и торопливо прятал драгоценную тетрадь в шкаф, который никогда не забывал запереть на ключ, поскольку по существующим правилам «Хроники» каждого аббата становились достоянием братии только после кончины их автора.

К счастью, ни один из пятидесяти объемистых томов при пожаре не пострадал. За время своего пребывания в монастыре Бенжамен уже успел пролистать некоторые, беря наугад с отведенной для них полки. Но сейчас ему нужен был конкретный том, восьмой. Это были «Хроники» отца Амори, которые тот вел с мая 1226 года по март 1264-го.

Молодой человек полагал, что интересующий его процесс имел место не позже 1229 года, так что его интересовали лишь первые три года правления этого настоятеля. Отец Амори был образцовым хроникером. Настоятель находил что сказать о каждом дне, дарованном ему Господом. Но отдавая ему должное, все же следовало признать, что не всегда то, что он писал, было интересно. Но Бенжамена такая скрупулезность приводила в восторг, поскольку придавала уверенность в том, что аббат не забыл бы упомянуть такое важное событие, как суд, буде оно имело место во время его правления.

Однако уже вечером, прочитав записи не только за 1229 год, но и за несколько последующих, Бенжамен убедился, что в «Хрониках» нет и намека на какое-либо судилище. На следующий день молодой человек принялся изучать «Хроники» предыдущего настоятеля, отца де Карлюса, охватывающие период с 1213 по 1226 год. Этот настоятель проявлял большую сдержанность, однако вел свои записи достаточно методично и подробно и никак не мог, казалось Бенжамену, упустить что-то важное. Бенжамен не успел днем дочитать отчет о тринадцатилетнем правлении и захватил книгу с собой в келью, спеша поскорее закончить.

Перевернув последнюю страницу, он вынужден был признать, что, прежде чем делать какие-либо выводы, придется углубиться в еще более далекое прошлое.

Его разбудил звук семичасового колокола, и послушник понял, что пропустил утреннее богослужение. Бенжамен зажег свечу и, не удержавшись, снова взял в руки книгу, лежавшую на тумбочке у кровати. Он много часов провел с этим томиком в руках, но впервые обратил внимание на обложку. Кожаный переплет украшало изображение Богоматери с Младенцем Иисусом на руках — тонкая стилизация под резьбу. Склонившись, юноша прочел окружавшую образ надпись: «Virgo Maria, misere populi tui et laborum suorum».[2]

Он несколько раз прочел эту фразу вслух, прежде чем обратил внимание на ее странный вид. Каждое слово молитвы было взято в рамочку, и все выстроились вокруг Богоматери, образовав круг, в центре которого была она. Кирпичи, образовавшие замкнутую стену. Было бы жаль пройти мимо такого совпадения.

Бенжамен решил более подробно изучить «Хроники», принадлежавшие перу достопочтенного отца де Карлюса. Выйдя из трапезной, он отправился к брату Рене не для того, чтобы рассказать старику обо всем, а дабы спросить совета, что прочесть об интересующем его периоде.

Старому монаху стало немного лучше, но чувствовалось, что облегчение временное. Однако Бенжамен совершенно искренне пожелал ему скорейшего выздоровления. После нескольких обычных в таких случаях фраз он перешел к цели своего визита. Бенжамен говорил, не умолкая, чтобы не дать брату Рене возможности задать вопрос о том, чем он сейчас занят.

Лучше было избежать необходимости отвечать, чем лгать. Он честно признался, что мало знает о первых веках после основания обители, и почтительно попросил старика порекомендовать работы, которые могли бы просветить его относительно организации монашеской жизни того периода. Бенжамен объяснил, что слабое представление об историческом контексте может сказаться на качестве его переводов. Умение оценить документ, определить его ценность и значение должны, безусловно, влиять на качество его копирования и интерпретации. Именно поэтому он посчитал, что невозможно и дальше пренебрегать историей.

Такая жажда знаний и стремление к совершенству произвели на брата Рене столь сильное впечатление, что он, не задумываясь, согласился помочь воспитаннику. К тому же старый библиотекарь был глубоко тронут тем уважением, которое выказал юный ученик, обратившись в первую очередь к нему, немощному и больному.

Дрожащей рукой он записал названия нескольких книг, которые считал абсолютно необходимыми, посоветовав не забывать о «Хрониках». Послушник поблагодарил библиотекаря и не стал более утомлять того своим присутствием.

Покинув келью больного, молодой человек направился прямо в библиотеку, не испытывая никаких угрызений совести. В конце концов, он не солгал, а всего лишь утаил истинные мотивы в потоке общих и в целом правдивых рассуждений.

Иногда совесть можно успокоить, просто правильно сформулировав объяснение собственных поступков.

Из рекомендованных библиотекарем трудов Бенжамен выбрал три, показавшихся ему полезными. Один из них особо привлек его внимание. Это была не книга в прямом смысле слова, а детальный план монастырского здания, составленный неким братом Лораном, монахом-архитектором, датированный 1222 годом. Бенжамен подумал, что если ему повезет, если суд состоялся раньше этой даты, брат-строитель вполне мог участвовать в создании конструкции, объяснявшей вынесенный приговор.

Ничто не мешало юноше надеяться найти ее следы в одном из чертежей.

Внимательно вчитываясь в объяснения, которыми изобиловал сборник, Бенжамен, однако, больше всего восхищался качеством исполнения и точностью всех чертежей и рисунков. Он без труда узнал древние помещения, сохранившиеся в нетронутом виде, несмотря на многочисленные пристройки и дополнения.

Тогда весь монастырь состоял из нынешнего северного крыла, примыкавшей к нему большой церкви и двойной обходной галереи — клуатра. Если посмотреть сверху, весь ансамбль представлял собой правильный прямоугольник с двумя квадратными внутренними двориками. Главные ворота, теперь выходившие во внутренний двор, открывались в то время на юг, прямо во внешний мир. Каждое здание было вычерчено в нескольких проекциях и разрезах, что позволяло понять, как все было задумано и организовано. Даже подземная крипта была выписана со всей тщательностью.

Эти изобилующие реалистическими подробностями чертежи были выполнены рукой талантливого художника, намного опередившего свое время. Мастер отдельно отметил, какие работы он сам вел в монастыре, но нигде Бенжамен не нашел ни одного упоминания о двери, которую пришлось заложить.

Юноша пал духом. Быстро пролистав остальные тома, он не нашел в них ничего нового и интересного.

Новый толчок его расследование получило только в следующее воскресенье во время еженедельного отпуска.

По воскресеньям монахи, если они того желали, могли в течение нескольких часов беседовать друг с другом в небольшом зале, расположенном в том же крыле, что и трапезная. Там они имели возможность не только слышать, но и видеть друг друга, потому что это было единственное место, где принявшим монашеские обеты братьям разрешалось откидывать капюшон в присутствии других людей. Это двойное послабление, называемое «отпуском», явилось плодом эволюции строгого первоначального устава.

Правило это было введено в 1861 году неким отцом Фабианом, весьма своеобразным персонажем, считавшимся и по сию пору главой целой череды настоятелей, именуемых «прогрессивными». Романтическая судьба этого человека была известна всем. Он родился в 1792 году от танцовщицы и тюремного сторожа. В возрасте семнадцати лет его напоили и обманом забрали в солдаты. Он участвовал в сражениях под Экмюлем и Ратисбонном, был тяжело ранен под Ваграмом. Через три года после этого он был снова мобилизован, потерял в Бородинском сражении глаз, что избавило его от необходимости лично присутствовать при переправе императорских войск через Березину. Во время французской кампании он попал в плен, бежал, успел поучаствовать в битве при Лане.

Однако, когда через год Наполеон вернулся, его патриотические чувства несколько поостыли, и 18 июня 1815 года, в день битвы при Ватерлоо, он не участвовал в сражении, а браконьерствовал — ловил угря. Это не спасло его от чисток эпохи Реставрации, и он предпочел отправиться в Америку, где сколотил приличное состояние на торговле оружием. Спустя два года женился на ирландке, но семейное счастье длилось недолго: через год жена умерла, всего на несколько часов пережив двух мертворожденных близнецов. После возвращения в Европу в его душе начали расти мистические настроения, которые в конце концов привели его в Иерусалим, и в 1820 году, в самое Рождество, он окончательно обосновался в монастыре.

Это и многое другое можно было почерпнуть из оставленных им многочисленных записей. Самое удивительное, что во всех заметках отца Файлана сквозили республиканские настроения. И в том, что, сделавшись настоятелем в самом начале новой наполеоновской эры, он внес в устав «либеральные» поправки, дававшие братьям право разговаривать друг с другом с открытым лицом, можно было усмотреть личную человеческую реакцию на неисправимый обскурантизм окружавшего его мирка.

Некоторые монахи никогда не пользовались этими «социальными завоеваниями», но брат Бенедикт не пропускал ни одного воскресенья. Надо сказать, что данный им восемь лет назад обет молчания причинял ему массу неудобств, и это можно понять, если помнить о том, чем он занимался в миру. Как-то раз в порыве откровенности во время одного из первых своих отпусков он признался, что успел поработать зазывалой на рынке.

Бенжамен также не упускал возможности немного расслабиться. Им руководило не столько желание говорить, сколько желание слушать. Он был по характеру человеком замкнутым, и необычная для столь молодого возраста эрудиция во многом объяснялась любознательностью и умением слушать. Всем остальным он был обязан своей прекрасной памяти.

Итак, в то знаменательное воскресенье брат Бенедикт подсел к молодому человеку, и было ясно, что сделал он это не случайно. Послушника смутила импозантная фигура незнакомого брата и его пристальный взгляд, значение которого он никак не мог истолковать. Однако молодой человек постарался как следует рассмотреть его в те редкие моменты, когда старший отводил свой взгляд, приветствуя кого-либо из братии. Хотя просторная ряса и не могла полностью скрыть весьма солидный живот, брат Бенедикт не производил впечатления человека рыхлого, пузатого. Нет, он был скорее массивным, чем толстым, а длинные руки и ноги только усиливали впечатление гармонии, которое производила вся крупная фигура.

Бенжамен отметил мощную, как у кулачного бойца, шею, широкие скулы, волевой квадратный подбородок. Он давно не брился, и седая растительность на голове мало напоминала положенную по уставу стрижку. Большой налитый кровью нос выделялся на и без того не бледном лице в красных прожилках. По обе стороны носа висели темные мешки, сурово подчеркивавшие глаза. Ох уж эти глаза! Бенжамен так и не смог решиться заглянуть в них. Он отметил только поразительную голубизну, тревожащую ясность взгляда, которая в паре с хриплым, как предположил Бенжамен, голосом была бы абсолютно невыносима.

Но когда монах наконец заговорил, то оказалось, что голос у него мягкий, успокаивающий и теплый. Сначала он вежливо поинтересовался, как чувствует себя брат Рене… Такое внимание делало ему честь, поскольку даже Бенжамену было известно, что они не слишком друг друга жаловали. Брат Бенедикт, активно действующий перед лицом вечности, приходил в ужас от медлительности и неэффективности брата-библиотекаря, который, когда вынужден был общаться с большим монахом, нарочно двигался даже медленнее, чем обычно. Хотя в монастыре разговаривали мало, всем было известно, что брат Бенедикт называл библиотекаря «улиткой», а тот, в свою очередь, именовал здоровяка не иначе, как «варвар».

Брат Бенедикт, справедливо опасаясь того, что его могут посчитать лицемером, не стал долго задерживаться на теме здоровья престарелого брата Рене и принялся расспрашивать послушника о его прошлой жизни, об учебе, а затем, будто бы между прочим, поинтересовался, как продвигается работа по восстановлению архива. Молодой человек совершенно искренне ответил, что сознает всю тяжесть лежащей на нем ответственности и что иногда ему бывает трудно нести этот груз в одиночку. Он рассказал неожиданному собеседнику, как недавно рассказывал брату Рене, о том, что занят сейчас начальным периодом истории монастыря, и о мотивах, побудивших его предпринять это исследование.

Большой монах заинтересованно кивнул, а затем совершенно спокойно шепнул на ухо Бенжамену фразу, подействовавшую на того, словно удар кнутом:

— Так, значит, вы уже прочли «Хроники» отца-могильщика?

Молодой человек решил, что чего-то не расслышал, и попросил собрата повторить. На этот раз брат Бенедикт выразился более определенно:

— Да, друг мой! Вы обязательно должны познакомиться с «Хрониками» отца де Карлюса. Мы называем его отцом-могильщиком. Гм-м… Когда я говорю «мы», то имею в виду главным образом себя. Так что? Вы их читали?

Изменившись в лице, послушник выдавил робкое «да».

— И ничего не заметили? — удивился его собеседник.

Бенжамен был потрясен услышанным и не нашелся что ответить. Он посвящал дни и ночи поискам хоть какого-то упоминания о загадочном судебном процессе, выдвигал самые невероятные гипотезы, но не мог догадаться, на что намекал здоровяк. Может быть, эта история давно всем известна? Может быть, во время правления отца де Карлюса в монастыре поймали вора, таскавшего кур из курятника, замуровали заживо в назидание остальным, и именно этому случаю аббат обязан прозвищем?

Молодому человеку внезапно стало стыдно за свои претензии на исключительность — теперь он уже мог признаться себе в этом не самом лучшем чувстве. Он-то уже вообразил, как выступит с сенсационным открытием, думал, что вот-вот раскроет ужасную тайну, а ему собирались поведать исторический анекдот, известный всем фермерам в округе.

Брат Бенедикт продолжал:

— Так что? Вы действительно не заметили ничего странного?

Но что именно он имел в виду? Неопределенность окончательно убедила Бенжамена в том, что лучше промолчать.

— Нет, ничего. Не понимаю, куда вы клоните? — сухо проговорил он, стараясь не выдать себя.

— Видите ли, дорогой брат, несколько лет назад, изучая «Хроники» отца де Карлюса, я нашел в них кое-что, что не всем здесь нравится.

У Бенжамена сердце так и екнуло в груди.

— Вам, конечно, известно, что почтенный отец-настоятель руководил монастырем с 1213 по 1226 год. В момент его вступления в должность в монастыре обитало двенадцать насельников, включая его самого. Таковы были правила того времени. Монахов должно было быть ровно двенадцать в память о первых апостолах. В самом начале «Хроник» настоятель перечисляет имена и обязанности своих одиннадцати подчиненных. В 1216 году один из них умирает, его место занимает брат Лоран. Талантливый монах-архитектор, чей дар рисовальщика вы можете оценить, познакомившись с его замечательным альбомом. Так было всегда: как только умирал один из братьев, на его место тотчас же принимали первого кандидата, изъявившего желание принять обет. Ну, строго говоря, первого подходящего кандидата, чтобы монахов снова стало двенадцать. Я, собственно, хочу сказать, что за исключением брата Лорана добрейший настоятель не упоминает больше ни об одной замене за все тринадцать лет его правления.

— Да, кажется, припоминаю, — вяло отозвался Бенжамен.

Большой монах вымученно улыбнулся и продолжал, немного понизив голос:

— Тут какая-то неувязка! Я уверен в том, что… замены были! Не одна и не две, а все одиннадцать. Вот так-то, мой мальчик! Вы слушаете? Я утверждаю, что все монахи, из которых состояла община в 1216 году, исчезли, погибли и были заменены другими! Теперь вы понимаете, почему я осмелился назвать де Карлюса могильщиком?

Бенжамен раскрыл рот от удивления да так и замер. Он был смущен, пытался собраться с мыслями, чтобы понять, как могло произойти, что он, проведя за «Хрониками» де Карлюса столько бессонных ночей, не заметил такой важной вещи. Он был уверен, что аббат даже не упомянул обо всех этих смертях.

— Откуда вы это взяли, брат мой? — не выдержал Бенжамен. — Настоятель упоминает только об одной смерти, той, что произошла в 1216 году!

— Совершенно верно, мой юный друг, совершенно верно! А сменивший его брат Амори фигурировал в списке 1213 года.

— Ну и что?

— А то, что брат Амори, принявший бразды правления монастырем в 1226 году, — вовсе не тот Амори, что значился в списке отца де Карлюса тринадцатью годами раньше! То же относится к остальным десяти, вверенным его попечению. Те же имена, те же обязанности, а люди — другие.

— Почему вы позволяете себе говорить такое?

— Потому что я в этом уверен и у меня есть доказательство.

Тут зазвонил колокол, вновь призывая братию к молчанию. Уже выходя из зала, брат Бенедикт шепнул Бенжамену:

— Удачи вам, мой друг! У вас неделя для того, чтобы найти доказательство… Мое доказательство.

Последние слова были лишними. Молодой человек уже начал поиски.

Не дожидаясь понедельника, Бенжамен после вечерни отправился в библиотеку за «Хрониками» отца де Карлюса, прихватив с собой также записи его преемника. Для начала следовало сравнить список братии 1213 года со списком, составленным отцом Амори тринадцать лет спустя.

Добравшись до своей кельи, он сразу же занялся списком Амори. Поскольку новый настоятель еще не успел заполнить вакантное место, образовавшееся после кончины прежнего настоятеля, под его собственным именем стояло только десять имен.

Бенжамен начал сравнивать.

И в самом деле, все совпадало, все имена из списка 1213 года, кроме аббата де Карлюса и монаха, скончавшегося в 1216 году, на чье место и был принят брат Лоран.

Его мучил вопрос: почему брат Бенедикт был так уверен в том, что это были другие люди? Брат Эймерик оставался библиотекарем, брат Жан — поваром, брат Анри — садовником; те же люди — те же обязанности.

Наконец Бенжамен понял, как следует поступить. Он переписал на лист бумаги все имена из списка и начертил под каждым две колонки. Одну он озаглавил «у де Карлюса», другую — «у Амори».

Если брат Бенедикт прав, то такой метод обязательно должен был дать результат.

Хотя оба настоятеля не отличались пристрастием к подробному описанию внешности обитателей монастыря, все же в «Хрониках» время от времени проскальзывали кое-какие сведения о каждом. Бенжамен припомнил, что читал о том, что один монах был высок ростом, другой не слишком прилежно исполнял послушания, третий часто мучился головными болями, ну и так далее.

Собрав и сравнив сведения о каждом члене общины, он надеялся быстро обнаружить несоответствия, если таковые имеются.

Бенжамен подробно рассказал о тех двух противоречиях, которые ему удалось обнаружить. Он понимал, что упустил что-то важное, и чувствовал себя неловко. Он с тревогой ждал комментариев брата Бенедикта и сразу же заметил промелькнувшую в его глазах искру разочарования.

Но большой монах тотчас же успокоил и вполне искренне похвалил молодого человека. Казалось, он был даже удивлен тщательной работой, которую провел его собрат. За столь короткое время он, сам о том не подозревая, выявил две важные детали, имевшие непосредственное отношение к тайне.

Прежде чем продолжить, монах долго молча смотрел на юношу.

— Вы слишком скромны, брат мой, — прошептал он, — я не назвал бы вашу находку «ничем». Как я уже говорил, незначительные на первый взгляд детали так удивили вас, что вы их запомнили. Конечно, их одних недостаточно, но вы сможете по достоинству оценить свои открытия, когда я расскажу вам о том, что называю «моим доказательством». Сразу должен предупредить: оно не безусловно, сомнения остаются, однако я рассчитываю найти новые данные, которые смогут его подкрепить.

Бенжамен напрягся. Неужели большой монах хотел сказать, что знает — у него, послушника, есть что-то, что неизвестно ему? Пауза скорее всего сделана нарочно, чтобы дать ему время подумать над словами собеседника…

Наконец большой монах прервал затянувшееся молчание.

— Я не дал вам в прошлое воскресенье ключ к разгадке, потому что не хотел, чтобы вы среагировали на эту историю так же, как и все остальные. Понимаете, когда я понял, что наткнулся на что-то, что следовало бы исследовать подробнее, я стал рассказывать об этом всем и каждому. Но никто, понимаете, никто мне не поверил. Мне сказали, что я зря теряю время, что даже если в этом есть зерно истины, не стоит копать дальше. «Подумай, какой разразится скандал!» Некоторые так перепугались, что казалось, они знают о происшедшем гораздо больше, чем я. Мой дорогой друг, моя история навевает ужас. Она произошла больше восьмисот лет назад, о ней почти ничего не известно, но она навевает ужас.

Брат Бенедикт сделал еще одну паузу.

— Тогда-то я все понял. Во-первых, убедился в том, что если я хочу, чтобы кто-нибудь меня наконец выслушал, он должен сам обнаружить несоответствие, отыскать сведения, на которых основывается мое утверждение. Поэтому в разговоре с вами я не стал повторять своих прежних ошибок и сразу же раскрывать вам все, что знаю. По вашим глазам вижу, что действовал правильно. Вы меня слушаете, вы слушаете меня потому, что сами о чем-то догадываетесь. Может быть, вы уже на моей стороне! У всех, к кому я обращался со своими сомнениями, была одна и та же реакция. Их убежденность, их вера и их страхи оказались сильнее. Они все еще дают моей истории обескураживающе легкомысленное объяснение — «плод моего воображения», «ошибка, случайность». Все говорят одно и то же, это ведь так удобно. Они не хотят искать и, самое главное, не желают мне поверить.

Во-вторых, я понял, что надо быть очень осторожным. Едва я начал расследовать тайну отца де Карлюса, как вокруг меня сгустилась атмосфера недоброжелательности. Ваш нынешний напарник, брат Рене, с самого начала принялся вставлять мне палки в колеса. Теперь, когда он оставил свой пост библиотекаря, я могу вздохнуть свободнее. Но поверьте, он делал все, чтобы помешать мне. Как будто случайно нужные мне книги оказывались на руках или просто исчезали! Цензура, настоящая цензура!

И наш почтенный настоятель туда же! Как только он узнал, что я интересуюсь историей этого аббата, у меня тотчас прибавилось срочной работы. Не отрицаю, работа действительно срочная: многие наши здания находятся в плачевном состоянии, — однако было время, когда материальные заботы не имели такого большого значения. Понимаете, когда я на стройке, то не могу, естественно, рыться в библиотеке. Это их успокаивает. Они думают, что все пройдет само собой. — Тут брат Бенедикт тяжело и устало вздохнул, склонился еще ближе к юноше и лукаво шепнул: — Они ошибаются.

Большой монах, безусловно, обладал незаурядным талантом рассказчика. Он умел найти нужный тон, правильно расставить паузы, и Бенжамен по достоинству оценил его мастерство. Однако молодой человек был настороже: долгое вступление было очень похоже на психологическую обработку. Он не сомневался в правдивости всего, что ему сказано, однако прекрасно понимал, куда клонит брат Бенедикт. Оставшись в одиночестве, тот пытался использовать все свое обаяние, чтобы заполучить себе помощника и собеседника.

Молодому человеку казалось, что он понял, чего хочет от него старший товарищ. Собеседник интересовал его главным образом потому, что имеет свободный доступ к архивам. Брат Рене скорее всего уже отлучил здоровяка от святилища, в чем он не торопился признаваться своему юному собрату. Он осторожно пытался обойти своих соперников, стараясь вызвать у новичка симпатию и заручиться его поддержкой.

Бенжамен понял, что занимает стратегически важную позицию. Он чувствовал, что находится в выигрышном положении, и продолжал укрепляться в убеждении, что его расследование и расследование брата Бенедикта неизбежно объединятся в одно.

Он начал понимать, что, возможно, продвинулся даже дальше своего конкурента и не стоило раньше времени рассказывать ему о том, что удалось узнать. Какие у него были гарантии? Может быть, найденный им пергамент был последней деталью, которой не хватало брату Бенедикту для разгадки тайны. Если он расскажет о находке, ничто не помешает тому оставить его в полном неведении.

Человек, сидящий напротив него, неделю назад хотел его заинтересовать. Сегодня он намеревался его соблазнить. Он собирался раскрыть ему свою карту, знаменитое доказательство, чтобы получить взамен доступ к запретным архивам.

Эта тактика прекрасно сработала бы в том случае, если бы Бенжамен еще не обнаружил того, что он обнаружил. Надо было воспользоваться ситуацией.

Чтобы не выдать своего нетерпения, он не стал торопить большого монаха, однако вопрос жег ему губы: «Что это за доказательство?»

Они долго молчали. Наконец Бенжамен искренне улыбнулся, словно приглашая продолжить разговор. Брат Бенедикт приглашение принял.

— Надо сказать, что из тех трудов, которые вы изучили, невозможно было больше ничего вытянуть, кроме, пожалуй, одного маленького замечания, которое я мог бы присоединить к двум вашим. Вы должны были обратить внимание на то, как много отец Амори рассуждает о своих способностях и сомневается в них гораздо больше, чем следовало бы. В начале своих «Хроник» он словно удивлен тем, что де Карлюс назначил преемником именно его. Вы, конечно, знаете, что в то время имя нового настоятеля называлось в завещании предшественника. Следовательно, мы можем удивиться так же, как и он. В самом деле, разве можно предположить, что де Карлюс, человек столь разумный и внимательный, не заметил в своем подчиненном неуверенности и колебаний, сомнения в твердости веры? Невероятно, не правда ли? Такие слабости нельзя скрыть, поверьте мне.

К несчастью, мы располагаем только одним маленьким комментарием де Карлюса относительно своего будущего преемника. Замечание это датируется 1214 годом, но носит скорее хвалебный характер. В его описании брат Амори предстает как человек «великой веры» и «великой преданности». Этим аббат и объясняет свой выбор, который зафиксирован в завещании, датированном 1213 годом. Не будем забывать, что в то время первейшей обязанностью настоятеля было составление завещания. Это, как мне кажется, делалось для того, чтобы внезапная смерть аббата, буде таковая случится, не могла нарушить плавного течения монастырской жизни.

Коль скоро отец де Карлюс не изменил своего выбора, что в принципе было вполне возможно, это значит, что он ни на минуту не усомнился в своем собрате. Это всегда казалось мне странным. Как вы думаете?

Вопрос застал молодого человека врасплох. Он внимательно слушал собеседника, сверяя его аргументы с тем, что он помнил сам. Бенжамен решил сыграть роль адвоката дьявола.

— Мы можем предположить, что отец Амори грешит избытком скромности. Он описывает себя таким, каким сам себя видит, но мы-то знаем, что чаще всего человек — плохой судья себе самому.

— Согласен, именно поэтому готов считать эту маленькую деталь лишь косвенным доказательством. Однако сейчас вы увидите, как это замечание приобретает вес и превращается в серьезное и обоснованное утверждение. Ну как, переходим к основному блюду?

Бенжамен уже думал, что никогда этого не дождется.

— Я уже дал вам понять, что доказательство, мое доказательство, надо искать не в «Хрониках» де Карлюса и Амори. Оно черным по белому записано в «Хрониках» отца Димитриуса, сменившего Амори. Я называю его бумагомарателем! Ручаюсь, вы не сможете полностью разобрать ни одной строчки в его записях. Настоящая головоломка. Никто здесь не читал их дольше десяти минут кряду. Никто, кроме меня! Почему — не знаю. И своему упорству я обязан всем.

Все началось с одной-единственной даты. Отец Димитриус — упокой, Господи, его душу — писал, конечно, как курица лапой, но только буквы, а не цифры. Их он выводил вполне разборчиво. Как-то раз, просматривая его «Хроники» в надежде на то, что почерк когда-нибудь да улучшится, я наткнулся на одну дату: 1223 год. Потом, чуть выше по тексту, мне удалось разобрать имя отца Амори. В то время я еще ни о чем не подозревал, но простой факт, что я обнаружил неизвестное раньше свидетельство одного настоятеля о другом, сам по себе показался мне любопытным. Кроме того, там говорилось о брате Амори, а не об отце Амори: действие, судя по всему, происходило в 1223 году, то есть за три года до того, как Амори возглавил общину. Короче, не знаю, что это было, чутье или просто счастливое стечение обстоятельств, но я задумался над тем, что такого важного собирался сообщить Димитриус о своем почтенном предшественнике, когда тот был еще рядовым братом.

Я работал как сумасшедший, чтобы это выяснить. Я терпеливо изучал этот почерк и мало-помалу сумел расшифровать текст. Это было очень трудно, но я наконец понял, о чем шла речь.

Текст датирован 1266 годом. Отец Димитриус уже два года как возглавляет монастырь, пробыв в нем простым монахом девятнадцать лет! Как и отец Амори, он жалуется на свое положение, полагает, что ноша слишком тяжела для него, что ответственности слишком много, и, самое главное, до ужаса боится грабителей и убийц. Надо сказать, в то время в округе было неспокойно, я проверял по историческим источникам: банды демобилизованной солдатни свирепствовали в окрестностях, регулярно нападая на монастыри. Он описывает их атаки и тревожится за будущее обители.

И знаете, чем он заканчивает свой рассказ?

Вопрос был чисто риторическим, но брат Бенедикт и тут сделал паузу, искусством держать которую он владел в совершенстве.

— Даю вам французский перевод: «Почему я так уязвим и подавлен перед лицом испытаний, посылаемых мне Господом? Как я могу жаловаться? У отца Амори были для того веские причины. Он вступил в орден в 1223 году и только три года провел в монастыре прежде, чем ему доверили те же обязанности, что и мне. А время было гораздо более тяжелое. Господи Иисусе, дай мне сил».

Бенжамен замер: «Вступил в орден в 1223 году…» Но он твердо помнил, знал, что имя Амори значилось в списке отца де Карлюса, составленном в 1213 году.

Большой монах наслаждался произведенным впечатлением и внимательно вглядывался в послушника, шепотом повторявшего обрывок фразы, из которого следовали столь важные выводы. Он ни минуты не сомневался, что его удар достиг цели. Сидящий перед ним молодой человек уже стал на его сторону. Слова были излишни. Удивление, которое он читал на лице Бенжамена, не имело ничего общего с тем выражением, которое появлялось на лицах других монахов, которым он рассказывал все это. Да, молодой человек тоже был потрясен услышанным, но как-то иначе, без страха и скептицизма. Он удивился, но, казалось, был готов услышать нечто подобное. На его лице застыло выражение восторга, которое бывает только тогда, когда человек совершает открытие. Он уже верил большому монаху.

В самом деле, Бенжамен не сомневался в правильности перевода, сделанного старшим товарищем. Конечно, отец Димитриус мог ошибиться, и остальные монахи с радостью удовольствовались таким объяснением. Но ведь аббат еще и уточнил: «…только три года провел в монастыре…» — таким образом, речь не могла идти о простой описке. Он действительно имел в виду 1223 год. Но откуда? Откуда он получил эту информацию?

И почему все так яростно отрицали очевидное?

Бенжамен ни на минуту не усомнился в истинности свидетельства отца Димитриуса. Мысленно он пытался оценить, какие последствия могут иметь вновь открывшиеся обстоятельства. В голове теснились новые вопросы. Какое все это имеет отношение к процессу? Что сталось с первым братом Амори? Его замуровали? Может быть, всех монахов замуровали?

Бенжамен совсем запутался и предпочел сосредоточиться на том, что только что поведал ему брат Бенедикт о непонятной слабости отца Амори. Было ясно, что, пробыв в монастыре всего три года, тот не мог не страдать от чувства неуверенности в себе. Предположение о том, что он мучился ложной скромностью, отпало само собой.

— Ваше молчание свидетельствует о моей победе, друг мой, — торжествующе заключил большой монах. — Я больше не одинок. Теперь мы с вами одна команда, и я уверен, что наше сотрудничество принесет прекрасные плоды. Мы откроем истину, которую никто здесь не хочет знать. Я уверен, что мы сможем до нее добраться. Нам повезло, что вас назначили в помощники брата Рене. Может быть, в глубине доверенных вам ящиков лежат документы, которых нам так не хватает.

Архивы! В конце концов он все-таки о них заговорил!

Цель у них была одна, а вот с доверием дело обстояло гораздо хуже.

Бенжамен никак не мог решиться. Уходя, он пристально посмотрел в глаза брату Бенедикту. Надо ли было сотрудничать с этим человеком, который все больше интриговал его? Послушник ясно почувствовал злость, которую тот испытывал по отношению к своим собратьям. А если они вместе отыщут истину? Не использует ли он открытие во зло? На чьей он стороне на самом деле?

Юноша никак не ответил на предложение объединить усилия. Чтобы выиграть время, он ограничился обещанием подумать, что тут можно будет сделать.

Уклончивый ответ вызвал у большого монаха явное раздражение, но он не стал настаивать, приписав столь явное отсутствие энтузиазма осторожности. Может быть, послушник просто-напросто испугался. Не последствий, которые могла принести с собой истина, нет. Скорее всего он испугался окружения. Брат Бенедикт, стремясь подогреть интерес новичка, дал ему понять, что он тут «один против всех», но лишь теперь он осознал, что у такого положения есть и оборотная сторона. Послушник, вступивший в орден всего несколько месяцев назад, вынужден был выбирать, к какому лагерю присоединиться, и вести те же игры, что и в миру.

Присоединиться значило взять на себя определенные обязательства. Следовало войти в его положение и успокоить.

Брат Бенедикт был прав: Бенжамен уже успел заметить, как изменилось к нему отношение окружающих. Было ли это простым совпадением или нет, но ему никогда больше не удавалось остаться в библиотеке одному. Каждый раз, когда он брал книгу, рядом оказывался кто-нибудь из братии, стараясь украдкой взглянуть на заглавие. Молодой человек чувствовал слежку, причем наблюдали не только за ним самим, но и за тем, что он читает.

В воскресенье, последовавшее за «откровением» брата Бенедикта, тот отсутствовал весь день. Его отправили с поручением за пределы монастыря, что было весьма необычным и, следовательно, подозрительным.

В комнате отдыха Бенжамен обнаружил гораздо больше народа, чем обычно. Там были даже суровый, похожий на хищную птицу брат Сильвен и старый беззубый брат Доминик. Оба изо всех сил ему улыбались. Приветствуя многочисленную братию, послушник сообразил, что, судя по всему, случайности кончились и скоро настанет время прямых вопросов.

Выйдя от настоятеля, Бенжамен решил навестить брата Рене. Слухи в монастыре распространялись слишком быстро, и ему не хотелось, чтобы о дружбе его подопечного с «варваром» старику рассказал кто-нибудь другой.

Не спросив разрешения, молодой человек побежал к келье библиотекаря, постучал в дверь, но ответа не дождался. Тогда он вошел и увидел, что старик лежит на кровати и дремлет, сжимая на груди четки. Казалось, он собрался уснуть так навеки. Капюшон больного сбился на сторону, и, тихонько приблизившись к кровати, Бенжамен в слабом свете наступавшего утра впервые смог рассмотреть своего наставника. Больше всего его поразили глубокие морщины, избороздившие маленькое, высохшее от старости круглое лицо и большие уши с болтающимися мочками. Глаза под густыми бровями цвета перца с солью были закрыты. Нос с горбинкой ему уже приходилось видеть, когда старик сморкался. Небольшой изящный рот был приоткрыт, губы дрожали.

Брат Рене удивленно открыл один глаз и, несмотря на усталость, которую выдавал цвет его лица, с трудом попытался приподняться и сесть, прислонившись к стене, дабы поприветствовать смущенного посетителя.

— Ну что, мой мальчик? Боюсь, придется вам заканчивать нашу работу без меня, — вздохнул он с гримасой сожаления.

— Я ничего не смогу закончить без вас, брат Рене, — вежливо ответил послушник.

— Придется, мой друг. Не надейтесь понапрасну и не тратьте силы на то, чтобы убедить меня, что я скоро встану на ноги. Я знаю, что меня ждет… — При этих словах старик зашелся в тяжелом приступе того нехорошего сухого кашля, от которого у окружающих просто сердце разрывается, а потом с трудом продолжил: — Я не очень хорошо разбираюсь в механике, но мне кажется, что с моим мотором далеко не уедешь.

Холодной дрожащей рукой он взял юношу за плечо и легонько потянул к себе, давая понять, что хочет, чтобы тот пододвинулся. Бенжамен нагнулся и поднес свое ухо к губам старика так, словно намеревался принять исповедь умирающего.

— Он ужасно барахлит! — выдохнул тот, улыбаясь.

Он просто просиял, гордый тем, что сумел удивить своего юного ученика. Брат Рене не был человеком веселым в общепринятом смысле слова, но иногда он позволял себе пошутить, что и проделывал обычно в самых драматических ситуациях. Особо опасен он был на похоронах, потому что в любой момент мог рассказать потерявшему бдительность соседу по процессии забавный анекдот из жизни покойного. И тому приходилось каяться на исповеди за безумный и неприличный смех.

Брат Рене нашел юмору практическое применение и научился извлекать из него реальную пользу. С его помощью он скрывал ото всех свою чувствительность и ранимость, юмор помогал ему отвлечься, с ним легче было преодолевать тревоги и страдания.

Он, конечно, не считал юмор грехом, однако полагал, что тот маскирует некоторые его слабости, именно поэтому всегда шутил вполголоса.

Бенжамен любезно улыбнулся в ответ. Улыбка вышла натянутой. Он очень старался, но у него не получилось: внезапно необъяснимое сострадание пронзило до глубины души и погрузило в глубокую печаль. Он этого никак не ожидал. В конце концов, этот одинокий и угрюмый старый монах не был ему ни другом, ни родственником. Его поразила близость смерти, которую он почувствовал сквозь сжимавшие его плечо тонкие пальцы. Юноша готов был разрыдаться.

Брат Рене увидел ужас в глазах послушника.

— Ну же, мой мальчик, мы не знаем, что такое смерть, и поэтому печалимся. Она страшит вас, это так естественно. Но со временем, если в душе есть хоть немного веры, она перестает производить на тебя впечатление, как ни старается. Между нами говоря, мне еще повезло: смерть не застала меня врасплох. Со мной она честна, почти деликатна, так что не стоит меня жалеть.

— Мне жаль скорее себя, брат Рене. Вы представить себе не можете, как мерзко мне сейчас оттого, что все это время я… предавал вас.

— Не говорите так, мой мальчик! Предать можно только того, кто тебе доверяет, а между нами доверие еще не успело возникнуть.

— Я вам солгал.

— О Господи! Ну так что же? Вы хоть думали о том, насколько велика ваша ложь и какой вред она мне принесла?

Бенжамен не нашел, что ответить.

— Вот видите, ваш так называемый обман и все его последствия пока касаются только вас.

— Почему вы говорите «пока»? — спросил Бенжамен, немного помолчав.

Брат Рене пристально посмотрел юноше в глаза своим лихорадочно возбужденным взглядом:

— Зло таится не в поисках истины, а в том, как эту истину используют, когда находят…

Итак, он все знал.

Молодой человек не понимал, каким образом, но старику все было известно. Брат Рене продолжал, оставив недомолвки:

— Мне сказали, что вы часто беседуете с братом Бенедиктом. Вы молоды, и я уверен: ему удалось убедить вас принять участие в поисках разгадки тайны отца де Карлюса. Не хочу знать, что вы думаете обо всей этой пугающей истории, потому что не хочу вынуждать вас снова лгать мне. — Улыбнулся и добавил: — Возможно, я не верю тому, что вы говорили в воскресенье, хотя всех остальных вам удалось убедить… Имейте это в виду. Впрочем, не стану упрекать вас за то, что вы пытаетесь разгадать эту загадку. Я сам давно этим увлечен. Я только прошу вас быть очень осторожным. Прежде всего следует опасаться самого себя, потому что вы не знаете, каким человеком станете, когда вам откроется истина. Окажетесь ли вы достаточно сильным, чтобы не использовать ее для того, чтобы нарушить покой и уничтожить веру людей, которые не смогут вынести ее бремени и предпочли бы ничего не знать? А если истина разочарует вас? Что, если ваши фантастические предположения не подтвердятся? Не появится ли у вас соблазна придать ей то значение, которого она никогда не имела? Истина — опасное оружие, и все зависит от того, в чьих она руках. Никогда не забывайте, что она может служить как добру, так и злу. Поэтому надо всегда быть очень осторожным с самим собой и, конечно, с другими. — Тут больной запнулся и смолк. — Вы, конечно, знаете, — продолжил он уже менее уверенно, — о моих сложных отношениях с братом Бенедиктом. Возможно, мое мнение о нем ошибочно, но я так и не решился довериться ему. На это есть причина. С самого его вступления в орден я пытался понять, что могло привести в наш монастырь такого человека, как он. Но, несмотря на все усилия, мне это так и не удалось. Постепенно при существующем здесь дефиците общения между нами возникло глубокое непонимание. Не поймите меня превратно: брат Бенедикт, возможно, самый подходящий человек, тот, кто сможет отыскать истину и распорядиться ею наилучшим образом. Но я не был в этом уверен и хочу, чтобы вы это знали. — Он потрепал молодого человека по щеке и, по-отечески ему улыбнувшись, устало закончил: — Вот так-то, мой юный друг. Возвращайтесь теперь к вашим обязанностям, мне кажется, работы у вас предостаточно.

Бенжамен встал и вышел из кельи. Он был взволнован, но в то же время спокоен. Он знал, что навсегда запомнит те несколько минут, что он провел у постели брата Рене.

И еще он знал, что обязательно вернется сюда.

Всю неделю Бенжамен усердно молился, пытаясь уйти от мучивших его вопросов. Несмотря на все свои старания, он не мог избежать взглядов брата Бенедикта, преследовавших его и в церкви, и в трапезной. Любопытно, что в этих взглядах не было ни вопроса, ни даже признаков нетерпения. Именно это и было самым невыносимым. В воскресенье Бенжамену не хватило смелости появиться в комнате отдыха, он предпочел в одиночестве побродить по саду.

Проходя под высоким сводом ворот, выходивших на главную аллею, послушник обратил внимание на располагавшуюся по правую руку от него маленькую замурованную дверь, которая прежде вела в приемную, превратившуюся со временем в комнату отдыха. Открытие его позабавило. Как меняются нравы и люди. Они то готовы открыть миру свой тихий мирок, то «любезно» закрывают все двери.

Аллея была короткой, а закрытая решетка всегда навевала легкую грусть. Бенжамен свернул налево, в огромный огород, который еще не успел изучить. Огород был одной из достопримечательностей монастыря. Им занималось четверо монахов.

Миновав высокую зеленую изгородь, Бенжамен заметил в глубине одного из братьев-садовников, занятого прополкой клочка земли, оставленного под пар. Должно быть, это был брат Тристан, молодой монах, принявший сан всего несколько недель назад. Бенжамен знал, что он молчалив и немного пуглив. Настоятель как-то упоминал, что юноша — сирота и что у него было трудное детство. Настоятель даже употребил выражение «драматичное». В начале своего пребывания в монастыре Бенжамен тянулся к нему как к сверстнику, но, поскольку тот никогда не появлялся в комнате отдыха, отношения ограничивались ежедневным безмолвным приветствием. Этим утром они уже встречались, и брат Тристан, мельком взглянув на посетителя, продолжил заниматься своим делом.

В тот вечер они расстались, даже не упомянув о расследовании, которое их и объединило. Оба рассказали друг другу кое-что из того, что случилось за две недели разлуки. Брат Бенедикт оказался достаточно деликатным, чтобы не упоминать о ее причинах, а Бенжамен, в свою очередь, не испытывал ни малейшего желания распространяться о мучивших его сомнениях и о глубоком смятении, с которым он сражался все это время. Он предпочел рассказать о том, что произошло в комнате отдыха в позапрошлое воскресенье, когда брат Бенедикт отсутствовал, чем и воспользовались остальные, чтобы допросить послушника. Бенжамен весьма живо описал, с какой слоновьей грацией любопытствующие старались его разговорить, и был очень горд, что ему удалось обвести их вокруг пальца. Но о своем визите к брату Рене упомянул в самых общих чертах.

Для серьезной беседы было слишком поздно, и по обоюдному согласию заговорщики решили перенести ее на следующий вечер.

Назавтра, правда, чуть раньше, чем накануне, Бенжамен снова отправился в свое рискованное путешествие. К счастью, дорога была свободна. Дверь опять была приоткрыта, полоска колеблющегося света проникала в коридор, и он не мог удержаться от улыбки, вспомнив о паническом ужасе, который испытал прошлой ночью.

Уверенным шагом он вошел в келью. Брат Бенедикт поджидал его, развалившись на кровати.

Беседа не клеилась. Собеседники, верные себе, наблюдал и друг за другом, никто не желал первым начать разговор.

Бенжамен очень хотел, чтобы старший товарищ рассказал ему о своих исследованиях, но тот, судя по всему, не был расположен к откровенности.

И послушник сдался.

— Брат Бенедикт, — сказал он очень серьезно, — истина меня пугает. То, что вы отыскали в «Хрониках» отца Димитриуса, вынуждает меня двигаться дальше. Как и вы, я убежден, что брат Амори из списка, составленного отцом де Карлюсом в 1213 году, был заменен в 1223 году другим монахом, которому также было дано имя Амори. Именно он стал спустя три года новым настоятелем.

Но я не понимаю, почему вы так уверенно говорите о массовом убийстве. Быть может, вы поспешили с выводами? Да, один из братьев исчез… Он был тайно заменен другим… Это очень странно… но откуда вы взяли, что он погиб, умер? И почему вы думаете, что все остальные разделили его судьбу?

Большой монах слушал спокойно. Вопрос его ничуть не удивил.

— Мой юный друг, я долго думал над этим и могу вас уверить, что мои выводы не скоропалительны, даже если и ошибочны. Мое открытие неопровержимо доказывает, что в 1223 году произошла замена. Однако этого недостаточно, и вы совершенно правы, подвергая их сомнению.

На самом деле столь мрачное предположение родилось из одного простого, но весьма важного вопроса: были остальные монахи в курсе подмены или нет?

Предположим, что все всё знали. Что тогда? В один прекрасный день брат Амори исчез при ужасающих, возможно, скандальных обстоятельствах, и община решила скрыть его исчезновение. Почему? Нам не известно. Но можно предположить, что это была какая-то заразная болезнь, например, чума или кое-что похуже. А может быть, он сбежал, прихватив с собой монастырскую кассу, потому что, как вы справедливо заметили, исчезновение еще не означает кончину.

Бенжамен не был простаком и прекрасно различил легкий налет иронии в последнем уточнении. Его собеседник не скрывал уверенности в трагической судьбе исчезнувшего. Улыбаясь, он продолжал, уверенный в том, что его поняли правильно.

— Короче, чтобы избежать паники или скандала, все сохранили в тайне и тихонько подменили несчастного брата Амори. Возможно, именно все так и было. Возможно, но, позвольте вам заметить, маловероятно. Потому что, во-первых, об этом эпизоде не упоминается в «Хрониках» отца де Карлюса. В самом деле, зачем нашему настоятелю умалчивать пусть даже о неприглядной истории в книге, недоступной для широкой публики? Не говоря уж о том, что в 1223 году вообще редко кто умел читать! Но допустим, что случай этот настолько ужасен, что отец де Карлюс предпочел его скрыть. — Брат Бенедикт задумался, подбирая слова. — Вы уже немного знаете меня. Я чту целомудрие, но табу для меня не существует. Не хотелось вас смущать, но я даже подумал о… будем называть вещи своими именами… о противоестественных отношениях.

Бенжамен попытался сделать вид, что нимало не смущен услышанным, но у него ничего не получилось. Большой монах продолжил:

— Можно предполагать все, что угодно! Вплоть до убийства в стенах монастыря! Стоит вспомнить и о нечистой силе. В ту эпоху за ней все гонялись! Кто его знает, может быть, брат Амори был одержим бесами!

Тон, которым все это было произнесено, свидетельствовал о том, что брат Бенедикт ни секунды не верил в то, что говорил. Он не стал развивать эту гипотезу и быстро перешел к изложению аргументов, доказывавших ее полную несостоятельность.

— Немного воображения — и все становится возможным. Я даже могу поверить, что существовала некая причина духовного свойства, заставившая почтенного отца де Карлюса воздержаться от излишней откровенности. Но эта красивая версия не выдерживает критики, когда речь заходит о преемнике! Потому что после странного исчезновения и тайной замены одного брата другим отец де Карлюс не мог настаивать на том, чтобы его сменил именно брат Амори. Я хочу сказать, новый брат Амори.

Вопрос требовал ответа, что удивило Бенжамена.

— Согласен, — застенчиво произнес он.

Больше сказать было нечего, но брат Бенедикт пристально на него смотрел, ожидая продолжения.

— А может быть, он просто позабыл изменить завещание? — выдавил молодой человек.

Аргумент не выдерживал критики, но слово было сказано.

Брат Бенедикт широко раскрыл глаза от удивления и недоверчиво взглянул на юношу.

— Брат Бенжамен! Будьте серьезны! Такой сознательный человек, как отец де Карлюс, не мог позабыть о столь важной детали. Поверьте, он назначил бы себе другого преемника уже в день исчезновения брата Амори. Я готов рассматривать любую версию, но только не эту.

Молодой человек попытался оправдаться:

— К тому же насельники никогда не согласились бы, чтобы ими руководил неопытный новичок. Мне кажется, уже можно рассмотреть и другой вариант.

— Наконец-то! Теперь вы рассуждаете гораздо разумнее!

Брат Бенедикт резко встал, нервно прошелся по келье и направился к сундуку, стоявшему рядом с письменным столом. Открыв его, наклонился и осторожно запустил руку внутрь. Найдя там то, что хотел, он, не вынимая руки, обернулся, чтобы оценить эффект, который собирался произвести. Широко улыбаясь, наконец вытащил свое сокровище, весьма напоминающее приличных размеров бутылку.

Это был коньяк. Хороший коньяк.

Послушник не смог скрыть своего изумления и опустил глаза, словно при виде обнаженной женщины.

— Не пугайтесь так, друг мой! Я часто исповедаюсь в этом маленьком грешке нашему почтенному настоятелю. Одна моя родственница каждый год присылает мне из Шаранты такую бутылку. Настоящий коньяк из Шампани, истинное наслаждение… Хотите?

Бенжамен не стал раздумывать и согласился.

Брат Бенедикт снова занял свое место на кровати. Привалившись спиной к стене, вытянув ноги и задрав сутану до колен, он устроился поудобнее, сжимая в ладони большой бокал, который с ловкостью знатока поворачивал из стороны в сторону, вдыхая аромат напитка.

Он явно злоупотреблял заранее полученным отпущением, и малый грех чревоугодия принимал у него черты смертного греха сладострастия.

— Рассмотрим второе предположение, — продолжил он профессорским тоном. — Представим себе, что брат Амори «номер один», позвольте мне называть его так, и по возрасту, и по телосложению до такой степени походил на брата Амори номер два, которого сменил в 1223 году, что никто ничего не заметил…

Версия имеет право на существование. Она объясняет поведение отца де Карлюса. Он не упоминает об исчезновении Амори в своих «Хрониках», не меняет имени преемника в завещании… Почему? Просто потому, что не догадывается ни о чем. Брат Амори номер один становится в 1226 году настоятелем вполне законно, продолжает обманывать всех на протяжении еще тридцати восьми лет, и все идет прекрасно!

Под воздействием алкоголя ирония превратилась в фарс. Дело было в жестикуляции, сопровождавшей рассказ. Монах, играя роль ловкого адвоката, возмущенного тем, что подвергается сомнению версия, которую невозможно доказать, гримасничал и смешно размахивал руками.

Помолчав, брат Бенедикт продолжил, весьма довольный тем, что заставил улыбнуться своего юного собрата.

— Нет, правда, почему бы и нет? Почему в монастыре не мог появиться двойник? К тому же, как мы знаем, в то время братья не снимали капюшонов даже в трапезной! Это обстоятельство упрощало его задачу. О воскресных «отпусках» и речи не было, все соблюдали обет молчания. Таким образом, самозванец почти не рисковал выдать себя голосом. Так чем же, друг мой, вам не нравится моя блестящая теория?

Он явно провоцировал юношу. Всем своим гордым видом здоровяк демонстрировал, что благодаря своему дару убеждения он умудрился заставить слушателя поверить в правдоподобность предположения, что братия не заподозрила подмены. Бенжамен тотчас же включился в игру:

— Тогда скажите мне, откуда брату Димитриусу стало известно про 1223 год?

Брат Бенедикт глубоко вдохнул и облизнулся.

— Я вижу две возможные версии. Первая: брат Амори номер один к концу своего правления немного устал, я хочу сказать — потерял бдительность, и нечаянно выдал дату своего прибытия в монастырь.

— Подождите-ка! — прервал его юноша. — Узнав ее, отец Димитриус был бы весьма удивлен тем, что не нашел упоминания об этом в «Хрониках» отца де Карлюса. Несмотря на то что монахи почти не общались между собой, он не мог не знать, что его настоятель поступил в монастырь гораздо раньше 1223 года, потому что его имя уже упоминалось в списках за 1213 год. Он обязательно обратил бы внимание на это расхождение!

Бенжамен удивился, как до сих пор не заметил столь очевидной вещи. В самом деле, отцу Димитриусу совершенно точно было известно, что отец Амори стал монахом в 1223 году, а в «Хрониках» отца де Карлюса черным по белому было написано, что брат Амори уже жил в монастыре десятью годами раньше. Почему, черт возьми, отец Димитриус не обратил внимания на это несоответствие?

Брат Бенедикт насмешливо улыбнулся:

— Да потому, что не имел доступа к «Хроникам» отца де Карлюса! Друг мой, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы досконально изучили наш теперешний устав, однако с тринадцатого века он сильно изменился, хотя со стороны и кажется, что все осталось по-прежнему. Вы у нас недавно, и я не имею права ставить вам в упрек незнание нравов и обычаев братии в те времена. В интересующий нас период «Хроники» настоятеля становились общим достоянием не сразу после смерти последнего, а только спустя сто лет. Это все меняет. Отец Димитриус не мог видеть знаменитый список 1213 года и обнаружить несоответствие.

Бенжамен кивнул, но сдаваться так сразу не собирался:

— Оставим «Хроники». Скажите-ка лучше, разве рядом с отцом Димитриусом не оставалось ни одного свидетеля правления де Карлюса?

— Понимаю, куда вы клоните. — Брат Бенедикт отпил из бокала и продолжил: — Чтобы быть точным, когда отец Димитриус взял в 1264 году в свои руки бразды правления, в живых оставалось еще двое монахов — современников отца де Карлюса. Старикам наверняка было известно, что брат Амори поселился в монастыре не в 1223 году, а гораздо раньше. Именно поэтому, чтобы принять мою версию, необходимо предположить, что отец Димитриус ни разу не упоминал в своих разговорах с ними о том, когда отец Амори появился в обители. Если бы он это сделал, эти двое обязательно указали бы на ошибку, на то, что в тот год новичков в монастыре не было. Это, как минимум, вызвало бы множество вопросов или даже целое расследование, следы которого мы неизбежно обнаружили бы сегодня. Не скрою, я довольно долго полагал, что, возможно, отец Димитриус никогда ни с кем не делился полученными сведениями. Поверить в это трудно, но я не хочу исключать и эту гипотезу. Сегодня мы и представить себе не можем, какое безмолвие царило в то время в обители. Когда я говорил, что оно было почти абсолютным, я не преувеличивал. Чтобы вы поняли, что это была за жизнь, я попрошу вас как-нибудь прочесть свидетельство одного из монахов, проживавшего здесь в конце XIV века. Это один из редких глубоко личных текстов, нам известных, в котором затрагивается тема молчания, при этом он записан спустя лет сто после интересующих нас событий. В своих записях этот добрый малый просит милости у Всевышнего за то, что грубо нарушил обет молчания. И знаете, что он имеет в виду, говоря «грубо»? Кается, что в истекшем году — слушайте внимательно, это его собственные слова, — он «болтал о пустяках по крайней мере с двумя собратьями»! Он не уточняет, как долго длились эти беседы, но тем не менее это свидетельствует о степени «общительности» насельников. Интересно, узнали бы друг друга соседи по келье, если бы нечаянно встретились вне монастырских стен?

Живо представив себе эту сцену, брат Бенедикт рассмеялся, может быть, не совсем искренне, зато громко. Испуганный послушник вынужден был призвать своего старшего товарища к порядку, строго на него шикнув.

Брат Бенедикт замер, рефлекторно втянув голову в плечи, как ребенок, который, сделав глупость, хочет казаться меньше. Сообщники, озабоченно глядя на дверь, затаив дыхание, прислушались к звукам, доносившимся из коридора.

Но все было как будто бы тихо.

Когда выяснилось, что последствий не будет, большой монах продолжил свои рассуждения, демонстративно понизив голос:

— Да, вот еще что. Для нас эта дата имеет большое значение, я бы даже сказал, она нас преследует, потому что мы стремимся проникнуть в тайну. Но что она значила для отца Димитриуса? Абсолютно ничего! У него не было причин подвергать ее сомнению, для него это просто информация, не представляющая большого интереса. Так зачем же ему поднимать эту тему в редких разговорах с братией?

Бенжамен поморщился. Доводы брата Бенедикта не смогли окончательно рассеять его сомнения. Но тот и не настаивал:

— Если мой первый ответ на ваш вопрос не рассеял ваше недоумение, я могу, как уже обещал, дать вам еще один.

Верный своим привычкам, большой монах сделал паузу, ставшую почти ритуальной.

— А что мешает нам предположить, что отец Димитриус был в курсе того, что произошла подмена? Как всякий назначенный преемник, он принимал последнюю исповедь отца Амори. Мучимый угрызениями совести, последний мог признаться в том, что узурпировал чужое место, взяв с преемника обещание никому об этом не рассказывать. Кто знает? Из сочувствия, из преданности или от страха отец Димитриус мог стать последним хранителем тайны. Хранителем, совершившим одну-единственную ошибку: несколько лет спустя он записал эту вызывающую подозрения дату. Да, его почерк почти невозможно разобрать, но я же смог!

— Если я правильно понял, — прервал старшего Бенжамен, — после версии об Амори-маразматике вы пытаетесь всучить мне версию о Димитриусе-недотепе!

Брат Бенедикт широко улыбнулся, нимало не обидевшись на это нахальное замечание.

— Не спешите, друг мой! Ведь я не исключаю, что он совершил эту ошибку нарочно… Он единственный, кому была известна истина, только он мог судить, насколько она опасна. Может быть, она была вредоносной только для своего времени? Что мы можем знать об этом? Кто вам сказал, что он не дал нам этот знак вполне сознательно, дабы его отдаленные преемники могли наконец предать гласности события тех лет, не рискуя пострадать? Или наоборот! Может быть, тайна эта была слишком тяжела для хранителя? Поставим себя на его место. Молчание делает его сообщником, его медленно пожирает чувство вины… А если он хотел таким образом облегчить свою совесть? Может быть, оставил приоткрытой дверь для того, чтобы однажды все узнали, что он не одобрял ужасные деяния предшественников?

Ответа брат Бенедикт не ждал. Монах просто хотел объяснить молчание Димитриуса. Он хотел дать послушнику понять, что до тех пор, пока остаются вопросы, сомнения никуда не исчезнут, он стремился отмести все побочные версии, чтобы не разбрасываться и не терять зря время.

— Видите, все возможно. Все. Может быть, мои рассуждения вас не убедили, однако, признайте, они не лишены оснований.

До сих пор брат Бенедикт забавлялся, изо всех сил защищая версию о ловком двойнике, но тут его тон разительно изменился. В нем зазвучало нетерпение. Казалось, он ждал от собеседника гораздо более неудобных вопросов. Для него они были столь очевидны, что он чуть было не задал их себе сам, однако не успел.

— Вы, как я полагаю, имеете ответы на все вопросы, скажем так, материального свойства, но скажите мне, что двигало братом Амори номер один? Каковы были причины, побудившие человека, явно не уверенного в себе, во-первых, тайком занять место другого монаха и, во-вторых, спустя три года принять на себя заботы обо всем монастыре, не совершив, находясь в обществе старых закаленных монахов, ни единой ошибки? — спросил Бенжамен.

Брат Бенедикт на такое даже не рассчитывал.

— В яблочко, мой мальчик! Эта версия не выдерживает критики именно на уровне мотивов. Даже при моем богатом воображении я не могу ответить на ваш вопрос! Я много раз перечитывал «Хроники» отца Амори и прекрасно представляю писавшего их человека. Вопросы, которые он сам себе задает, свидетельствуют об очевидном недостатке уверенности. Это человек добрый, но слабый и подверженный депрессии. Такой персонаж не мог задумать и осуществить дерзкое предприятие по узурпации личности. Это он — неустанный имитатор? Он — амбициозный заговорщик? Шантажист? Мы ведь с вами позабыли о возможности шантажа. Нет! Надо мыслить реально! У этого человечка не было ни сил, ни характера, ни мотивов для подобных махинаций.

Несоответствие, которое вы ищете, кроется именно здесь. И я говорю вам, что, не изучив глубоко характеры наших героев, вы не сможете развязать ни одного узла этой головоломки. Выводы должны опираться не только на материальные, физические возможности, они должны учитывать личности всех этих людей. Для этого придется полностью погрузиться в их мир, научиться понимать их, жить с ними, думать, как они…

Но я должен сказать еще кое-что: даже если бы отец Амори оказался человеком, способным осуществить наихудшие планы, я все равно сумел бы вам доказать, что такой подлог невозможно было осуществить втайне ото всей братии. И я могу сделать это именно потому, что буквально переселился в ту эпоху, научился наблюдать за ними, следовать за ними повсюду, слился с ними.

Знаете ли вы, например, во что обувались монахи в XIII веке? В кожаные сандалии, простые сандалии с деревянной подошвой. У нас на чердаке до сих пор хранятся несколько образчиков такой обуви. Так вот, надев эти сандалии, я все понял!

Знаете, я живу здесь всего восемь лет. Но, несмотря на столь незначительный срок и гораздо более мягкие подошвы наших башмаков, я всегда узнаю того, кто идет за мной следом, не оборачиваясь, только по шагам. Наверняка, слышите? Наверняка. Нас здесь больше тридцати человек, а их было только двенадцать! В деревянных трещотках! Человек, тайком занявший место брата Амори, выдал бы себя дня через три, не больше.

Бенжамен ошеломленно замер.

Этот простой, но неоспоримый пример показал ему, какая пропасть отделяла его от сообщника. С самого начала он полагал, что случайно найденный им текст — ключ к разгадке. Но что ему действительно было известно? Ничего, или почти ничего, тогда как его методичный, предусмотрительный и логичный собеседник уже стоял у дверей истины.

— Не поделитесь ли вы теперь со мной версией о могильщике? — спросил послушник самым бесстрастным тоном, на какой только был способен.

Надо было пользоваться моментом. Кто знает, может быть, алкоголь заставит большого монаха рассказать больше, чем он хотел бы.

Потому что — Бенжамен не обольщался — брат Бенедикт не стал бы рассказывать всего того, что он тут наговорил, если бы ему не было что скрывать.

Брат Бенедикт выпрямился, присел на край кровати. Эта несколько более приличная поза могла придать дополнительный вес тому, что он собирался сообщить. Он спокойно поставил бокал на стол, чтобы освободить руки. Жестикуляция помогала убеждать собеседника.

С гримасой сомнения на лице он заговорил:

— Когда я пришел к выводу, что было одинаково невозможно как то, чтобы монахи не были в курсе произведенной подмены, так и то, чтобы не сохранилось никаких ее письменных следов, я задался вопросом: существовали ли эти монахи вообще?

Вполне логично, не правда ли?

Вопрос застал молодого человека врасплох. Он не любил отвечать не подумав, боясь попасть впросак. Поэтому Бенжамен едва качнул головой, чтобы невозможно было понять, согласен он с собеседником или нет.

Брат Бенедикт продолжал:

— Вот так и родилась моя теория… У меня нет доказательств, я основываюсь только на логических выводах. Почему они ничего не знали? Почему никак не реагировали? Потому что их не стало, вот и все, никого, кроме отца де Карлюса. До сих пор я не нашел лучшего объяснения.

Правда, отсутствующий не значит умерший. Но следует с сожалением признать, что гипотеза о массовом отступничестве и исходе из обители кажется мне весьма смелой! Это означало бы кризис веры. И весьма заразный! Но проблема была не в этом. Отец де Карлюс, если и не являлся могильщиком в прямом смысле этого слова, оставался тем не менее единственным, кто уцелел и похоронил скандальную истину. Потому что вплоть до 1226 года он был жив и даже сообщил нам, что в нашей прекрасной обители дела идут как нельзя лучше!

Что ему оставалось делать? Разумеется, принять новых монахов, чтобы восполнить столь многочисленные утраты. И прежде всего он попытался найти себе преемника, нового брата Амори. Но что он рассказал ему о катастрофе? Все? Только часть? Я ставлю скорее на отредактированную версию. Во что он мог заставить поверить новичка? В эпидемию? В несчастный случай? В происки лукавого? Какая нам разница! Но я чувствую, что тот был напуган очень сильно: ведь он держал язык за зубами в течение целых тридцати лет! Теперь подумаем, случайно ли отец де Карлюс избрал для этой цели человека бесхарактерного? Хорошего парня, немного наивного, но с сильно развитым чувством долга…

Это был прекрасный выбор. Отец де Карлюс — человек очень умный, не стоит об этом забывать. И мне нравится предположение, что он сам нашел себе сообщника, вырастил и обработал его с тем, чтобы лучше сохранить свою настоящую тайну. Да, оно мне нравится, потому что многое объясняет.

Бенжамену стало страшновато: может быть, у брата Бенедикта в руках те же факты, что и у него самого?

— Это узловой пункт моей версии, потому что позволяет понять, каким образом заместитель смог стать настоятелем, ведь для этого не было никаких объективных предпосылок. Мы видим, что у брата Амори не было ни амбиций, ни силы, чтобы по собственной инициативе устроить заговор, но я могу себе представить, как этот человек, скорее преданный, чем предприимчивый, выполнял возложенную на него миссию. Я вижу, как он послушно, во что бы то ни стало соблюдал обет молчания и держал клятву, потому что его убедили в том, что от этого зависит судьба ордена.

Возможно, я далек от истины, но в моей гипотезе есть своя логика. По крайней мере до этого момента. Потом перед нами встает очередной щекотливый вопрос: каким образом были набраны остальные монахи?

В моей версии еще много вопросов. Когда и как появились в монастыре новые насельники? Теоретически — между 1223 и 1226 годами, но можем ли мы это утверждать с уверенностью?

Что им сказали? Что скрыли? Знали ли они о том, что замещают собой исчезнувших, или ими просто манипулировали?

Понимаете, я ждал вас не для того, чтобы просто проверить свою версию. Я ничего не утверждаю, но ищу факты, чтобы либо подтвердить ее, либо опровергнуть.

Брат Бенедикт тяжело вздохнул, подчеркнув тем самым последние слова. Ему надо было успокоить собеседника.

— Не важно, разделяете ли вы мою гипотезу или нет. Сегодня вы благодаря возложенному на вас послушанию единственный, кто способен продвинуть вперед наше расследование в том или ином направлении, потому что я уверен: в архивах мы обязательно что-нибудь отыщем. Итак, я жду от вас согласия продолжить расследование, сосредоточив внимание на том, чтобы прояснить судьбу братии. Тут, как мне кажется, следует обратить внимание на три основополагающих вопроса.

Во-первых, есть ли письменные свидетельства этой даты, если, конечно, она имела место? Другими словами, возможно ли отыскать в текстах, относящихся к 1223 году или чуть более ранних, которые вы сможете перевести, признаки страха, тревоги или просто перемены привычек? Я знаю, что там не может быть документов, текстов личного характера, рассказывающих о повседневной жизни обители, потому что только настоятель имел право писать об этом, но кто знает? Может быть, изучая сборники псалмов и песнопений, вы обнаружите в них какую-то необычную молитву.

Во-вторых, что случилось с талантливейшим братом Лораном? Как вы заметили раньше, не сохранилось ни одного его рисунка после 1222 года. Почему? Есть ли этому иное объяснение, помимо исчезновения? Может быть, он потерял руку? Ослеп? А вдруг вы отыщете клочок бумаги с его наброском, датируемый 1230 годом! Представьте, какие последствия может иметь подобное открытие! Не знаю, продвинемся ли мы вперед, но в этом случае точно сможем отвергнуть мою гипотезу.

И наконец, я хотел бы, чтобы вы занялись загадкой, о которой мы говорили только что. Я старался предложить приемлемые версии, но точного ответа у нас все еще нет. Каким образом, черт побери, отец Димитриус узнал, что отец Амори поступил в монастырь в 1223-м? Хороший вопрос! Случайность или исповедь?

Возможно, отец Димитриус взял эту дату из какого-то письменного источника. Не будем забывать, что с него-то все и началось. Я могу даже указать вам направление поисков. В библиотеке лежат завещания всех наших настоятелей с самого дня основания монастыря. Вы мне не поверите, но я так и не смог заполучить завещание отца Амори! Кто знает? Может быть, нам повезет и оно преспокойно лежит где-то в глубине ваших ящиков?

Вот, друг мой, что я собирался сказать вам сегодня. Я хотел, чтобы вы поняли, почему я называю де Карлюса могильщиком. Как видите, эта мрачная версия — плод логических построений. Она недостаточно полна и может быть оспорена. Может быть, одиночество и гордыня вынудили меня пройти мимо другой, столь же очевидной истины.

Вы можете оспорить мои доводы. Более того, я настоятельно прошу вас об этом. По правде говоря, сила нашего союза заключается в спорах и разрешении противоречий. И поверьте, я буду счастливейшим человеком, если вы принесете мне нечто, что вынудит меня переменить свое мнение. Не сомневайтесь в этом. Возможно, время скрывает от нас что-то иное, а не ту ужасную драму, которая мне мерещится.

Бросив на собеседника пристальный взгляд, брат Бенедикт поднялся и похлопал юношу по плечу.

— Ступайте, мой мальчик! На сегодня достаточно. К тому же мне кажется, что нам следует быть более осторожными и не встречаться до тех пор, пока вы не обнаружите что-то новенькое.

Удачи вам, будьте внимательны и настойчивы. Теперь все зависит от вас.

Для благоразумного монаха время было слишком уж позднее.

На обратном пути Бенжамен был не так осторожен, как раньше, настолько он был поглощен вопросом, который так и остался незаданным. Он пробормотал вслух:

— При чем тут мой псевдопалимпсест, судебный процесс, замурованный человек?

В эту ночь он опять заснул с большим трудом.

Послушник утратил счет дням, совершенно позабыв о времени.

Целый месяц он трудился над поврежденными папирусами. Ювелирная кропотливая работа требовала величайшей тщательности. Сначала он осторожно разлеплял склеившиеся между собой листы, затем восстанавливал документ, складывая его из кусочков, словно головоломку, потом расшифровывал его и переводил.

Но всякий раз его поджидало разочарование: прочесть удавалось лишь обрывки каких-то малоинтересных текстов. Бенжамену стало казаться, что он напрасно тратит силы и драгоценное время.

К счастью, его старания вскоре были вознаграждены.

Он каждый день навещал брата Рене. Старику становилось все хуже, и часто Бенжамен не решался заговаривать с ним, чтобы не утомлять. Он просто брал его руку и держал в своей, не замечая, что взгляд больного светится благодарностью.

Юноша так и не узнал, что был единственным, кто навещал умирающего.

Однажды вечером, когда старику стало немного лучше, Бенжамен простодушно рассказал ему о том, что занялся восстановлением папирусов, «для разнообразия», как он выразился. Старый монах, казалось, был восхищен его усердием. Наверное, он помнил, в каком состоянии находились манускрипты. Но когда Бенжамен признался, что ему не удается прочесть восстановленные им документы, брат Рене дал ему знак наклониться.

— Мука! — едва слышно прошептал он. — Посыпьте их тонким слоем муки и потрите тряпочкой. Но только осторожно! Вы увидите, это просто чудо! Если можно так выразиться, — добавил он с гримасой, которая, по-видимому, должна была изображать улыбку.

Бенжамен сразу все понял.

Назавтра он взял один из самых сохранных манускриптов и в точности исполнил все, о чем говорил старый библиотекарь. Тщательно припудрив лист мукой, осторожно стряхнул ее и понял механизм свершившегося на его глазах чуда. Грифель, которым был написан исчезнувший текст, оставил на листе следы, не видимые невооруженным глазом. Папирус — материал довольно грубый, гораздо грубее бумаги, поэтому вмятины на нем прекрасно сохранялись на протяжении веков.

Мука, заполнив оставленные грифелем борозды, тотчас «проявила» текст. На темном фоне четко проступили белые слова.

Перевести восстановленный текст было уже просто детской забавой.

Все утро Бенжамен проявлял нечитабельные документы, с такой тщательностью им восстановленные. Но одно разочарование следовало за другим. Большинство оказались списками с давно известных текстов, остальные не имели никакого отношения к тому, что он искал.

Только ближе к полудню он обнаружил нечто, что заставило его улыбнуться.

Сначала Бенжамен просто не поверил собственным глазам, но почерк и подпись не оставляли места для сомнений.

Он держал в руках завещание отца Амори.

Бенжамен начал переводить его, не торопясь, чтобы быть уверенным в том, что не допустит досадных ошибок. Текст, датированный 1264 годом, был невелик, но автор говорил в нем о самом главном. Прежде всего он указывал на то, что это его последнее завещание, которое аннулирует и заменяет собой предыдущее. Но о каком завещании шла речь? О том, что он написал в момент своего вступления в должность? Ничто не давало повода это утверждать.

Как и предполагалось, он назначал своим преемником отца Димитриуса, не дав себе труда объяснить выбор. Затем следовали некоторые разъяснения хозяйственного свойства, распоряжения относительно личных вещей. Ни о какой тайне или важном признании не было и речи.

Заканчивалось все коротенькой молитвой о благополучии ордена и спасении души автора завещания.

Бенжамен был немного разочарован. Откинувшись на спинку стула, он пристально вглядывался в последние строчки лежавшего перед ним документа. Вдруг он резко выпрямился и прочел вслух последние слова молитвы: «Господи, Боже мой, Пресвятая Дева Мария и все святые, простите мне мои прегрешения, простите меня, проведшего всю жизнь в невидимой брани во имя добра, упорствуя в молчании ради того, чтобы быть уверенным в том, что не послужу врагам Вашим. И вот Вы видите, что в час моей кончины я несу свое молчание с собой в могилу, как воин Господень свой трофей.

Domine Deus, virgo Maria, omnes sancti, indulgete peccatis meis».[3]

Словно для того, чтобы убедиться, что это ему не привиделось, и проверить качество перевода, молодой человек несколько раз повторил вслух слова, с каждым разом понижая голос, а потом на мгновение замер.

Он был потрясен. Неужели речь шла именно о том, о чем он подумал?

Бой колокола, призывавшего монахов к обеду, заставил его вздрогнуть.

Бенжамен встал, двинулся было к двери, но вернулся к столу, чтобы еще раз прочесть загадочные слова молитвы. Потом, словно стремясь остудить обжигающую тайну, подул на папирус, и слова улетели.

Маленькое белое облачко, пропитанное глубоким смыслом, с минуту повисело в воздухе и растаяло.

Это не чудо, а волшебство, думал он, быстрым шагом направляясь в трапезную. Заняв место за большим столом, Бенжамен стал наблюдать за большим монахом, но тот, казалось, не желал даже смотреть в его сторону. Как и было условлено, сообщники старались не замечать друг друга, обмениваясь украдкой взглядами и улыбками, но ни один из них на протяжении целого месяца даже не попытался нарушить обет осторожности.

Молитва и последовавшая за ней сутолока при рассаживании за стол не позволили Бенжамену поймать взгляд брата Бенедикта.

Это было весьма досадно, потому что в ожидании еды большой монах имел обыкновение тщательно изучать свой столовый прибор. Регулярные «проверки» объяснялись скорее простой причудой, нежели придирчивостью, потому что брат Бенедикт ни разу не высказал своего неодобрения. Вот и теперь, не подозревая, что его сообщник просто пожирает его глазами, здоровяк скреб ногтем по краю тарелки. Затем он переключил свое внимание на вилку, зубцы которой были недостаточно параллельны друг другу, и наконец, искоса взглянув на котелок, водруженный на краю стола, занялся деревянной ложкой, точнее, изгибом ее ручки, привлекшим к себе его внимание.

К счастью для Бенжамена, лопавшегося от нетерпения, сообщники договорились об условном знаке, который должен был подать тот, кому посчастливится узнать что-то новое. Придумал его брат Бенедикт, что делало ему честь, поскольку ради этого ему пришлось отказаться от спиртного: чтобы назначить ночную встречу, достаточно было просто налить себе вина.

Обрекая себя таким образом на длительное воздержание, большой монах демонстрировал замечательную силу воли и, кроме того, показывал, что доверяет своему юному коллеге, потому что и речи быть не могло о том, чтобы бросить пить ad vitam aeternam.[4]

Именно поэтому, как только представилась возможность, послушник взял кувшин и постарался как можно громче звякнуть им о край своего стакана.

Брат Бенедикт был предупрежден, но казался совершенно бесстрастным. Он подождал, пока молодой человек поставит кувшин на место, и тоже налил себе вина. Полный стакан: окончание поста следовало отпраздновать.

Удобно устроившись на кровати, брат Бенедикт бесстрастно созерцал потолок своей кельи. Все произошло слишком быстро. После полудня Бенжамен скопировал завещание и, не в силах сдержать нетерпения, явился к большому монаху задолго до полуночи. Тот несколько раз прочел неизвестный документ, чтобы убедиться, что все понял правильно.

— Кому предназначена молитва? — выдохнул наконец брат Бенедикт. — Преемнику или самому Амори?

Он задумался, а потом, обернувшись к юноше, отеческим тоном произнес:

— Хорошая работа. Просто великолепная! На такое я не мог и надеяться.

У Бенжамена словно камень с души упал. Странно, но он внезапно испугался, что в очередной раз разочарует своего старшего компаньона.

Брат Бенедикт тем временем продолжал:

— Помните, мы пытались выяснить, что отец де Карлюс мог сказать этому человеку, когда тот только-только появился в обители? Я хочу сказать… чтобы объяснить происхождение странной пустоты, царившей в монастыре.

Молодой монах ничего не забыл.

— Насколько я помню, вы говорили, что он мог сослаться на несчастный случай, на эпидемию или даже на происки дьявола…

— Совершенно верно. Ознакомившись с этим текстом, я склоняюсь к третьей версии. Я полагаю, что наш отец де Карлюс был еще менее словоохотлив, чем я думал раньше. В этом и состоит достоинство версии о дьяволе, особенно в ту эпоху! Для того чтобы положить конец всем неудобным вопросам, достаточно было предположить, что все происшедшее — козни лукавого. Спорю на остатки своего коньяка, что наш храбрый брат Амори и сам не пожелал знать больше.

Упоминание о драгоценной бутылке пробудило все его чувства. Здоровяк поднялся со своего ложа так легко и быстро, что у Бенжамена не осталось никаких сомнений относительно его намерений.

Он и рта не успел открыть, чтобы отказаться, как услышал у себя за спиной звон двух бокалов, в которые налили весьма приличную порцию спиртного.

— Послушайте, что говорит наш бравый Амори, — продолжал монах, протягивая юноше свой щедрый дар. — Даже спустя сорок лет у него от страха дрожат поджилки: «…упорствуя в молчании ради того, чтобы быть уверенным в том, что не послужу врагам Вашим». Помимо глагола «упорствовать», который свидетельствует о личной воле, а не о соблюдении уставного обета молчания, он употребляет выражение «чтобы быть уверенным», что, с моей точки зрения, свидетельствует о глубоком ужасе, а не о сомнении. Говорю вам, этот человек давно и точно знал, что своим молчанием помогает скрыть немую трагедию. Проблема в том, что он ни разу не решился об этом заговорить, ни разу не рискнул назвать истинного виновника. Не рискнул поддаться искушению и обвинить… Потому что, черт побери, нельзя безнаказанно обвинять дьявола!

В другое время Бенжамен, может быть, и выдвинул бы иную версию, но сейчас ему очень хотелось верить в то, что говорил большой монах.

— Друг мой, что вы об этом думаете? — спросил брат Бенедикт, почувствовав, что с ним готовы согласиться.

Бенжамен смутился.

— Признаюсь, я не заходил так далеко, делая перевод, но ваши выводы кажутся мне весьма соблазнительными. Мне нечего возразить. Хотя… не буду скрывать, мое внимание привлекло скорее то, что за этим следует.

Бенжамен говорил совсем тихо, потому что не был уверен в обоснованности гипотезы, которую намеревался выдвинуть.

Однако брат Бенедикт ободряюще ему улыбнулся:

— «И вот Вы видите, что в час моей кончины я несу свое молчание с собой в могилу, как воин Господень свой трофей». Понимаете, это «я несу свое молчание с собой в могилу» вместо гораздо более уместного «я уношу» звучит настолько нелепо и странно, что… я спрашиваю себя, не нарочно ли он употребил именно это выражение? Прибавьте к этому зачин «и вот вы видите», словно речь идет о чем-то, что можно было увидеть, и сравнение молчания с трофеем, то есть с чем-то материальным. В общем, у меня сложилось впечатление, что речь идет не только о молчании, но и о предмете, который можно переносить с места на место. Вы согласны?

— Вижу, вы заметили самое главное, — произнес брат Бенедикт, пораженный проницательностью молодого человека.

Послушник продолжал уже более уверенно:

— Как вы могли заметить, отец Амори боится дьявола и его гнева больше, чем чумы. Но мне кажется, еще больше он боится Божьей кары. Поэтому в преддверии Страшного суда, он, как мне кажется, не захотел совершить грех упущения и предстать пред Всемогущим Господом, не исповедовавшись. С другой стороны, он скорее всего был связан клятвой никогда никому не разглашать то, что ему известно, — клятвой, данной де Карлюсу. Не будем забывать о его главном качестве: отец Амори был человеком чести и долга. Так как же он мог облегчить свою совесть, не нарушив клятвы? Должно быть, этот вопрос мучил его на протяжении длительного времени, и, признаваясь в своих прегрешениях, он, возможно, имел в виду свою нерешительность. Все заставляет нас думать, что он попытался найти компромисс, который позволил бы ему и облегчить душу, и сдержать слово.

Следуя примеру своего наставника, послушник выдержал очередную паузу. Он медленно поднес к губам бокал, не спуская глаз с собеседника. Тот, казалось, не заметил ни его маневра, ни намека на собственную манеру поведения.

— Таким образом, я пришел к выводу, — продолжал Бенжамен, — что отец Амори и в самом деле написал завещание. Да! Написал, но устроил дело так, чтобы никогда никому его не отдавать по собственной воле. И если то, о чем я думаю, правда, его завещание преследовало единственную цель: отпустить ему грех утаивания и упущения, в котором могли бы обвинить аббата. Потому что для того, кто умеет читать, кто действительно хочет знать истину, эта истина вполне доступна. Ничто не спрятано, все написано черным по белому, или, вернее, белым по черному, как в нашем случае. Отец Амори сообщает, что истина, то есть его исповедь, лежит вместе с ним в могиле.

Брат Бенедикт одобрительно хмыкнул и сделал вид, что аплодирует. Юноша превзошел все его ожидания.

— А знаете ли вы, где могила нашего конспиратора?

Вопрос Бенжамена удивил. Он ждал чего угодно, но только не этого. Он думал, что большой монах начнет искать слабые места в его системе доказательств, выдвинет собственную гипотезу, но этим вопросом, заданным безо всякой иронии, ответ на который, по всей видимости, был ему известен, брат Бенедикт давал понять, что согласен с его предположениями.

На самом деле брат Бенедикт, едва взглянув на завещание, пришел к тем же самым выводам, но любезно промолчал о том, что молодой человек не сообщил ему ничего нового.

— Сам я не видел могил, но мне говорили, что все настоятели похоронены в крипте. Значит, и отец Амори должен лежать там же.

Большой монах ничего не ответил, он казался задумчивым и даже встревоженным. Бенжамену стало страшно.

— Неужели у нас нет не только завещания, но и могилы?

Брат Бенедикт молчал. И тому была веская причина: он допивал содержимое своего бокала.

— Успокойтесь, — сказал он, злоупотребив коньяком и терпением юноши, — его могила внизу, там же, где и все остальные.

Бенжамен облегченно выдохнул, не понимая, что же так расстроило его напарника.

— Тогда почему у вас такое выражение лица, словно вас собираются похоронить заживо?

Сравнение вырвалось как-то само собой. Бенжамена обдало жаром с головы до ног, но он быстро взял себя в руки, сообразив, что хотя бы не ляпнул «замуровать».

— Ну так как? Если могила в крипте, что нам мешает пойти и посмотреть на нее поближе?

— Но… но… — бормотал большой монах.

— Вас пугает необходимость вскрыть гроб? — спросил Бенжамен. — Неужели вас мучают угрызения совести? Особенно теперь, когда нам обещано столько всего интересного! Только не надо читать мне проповедь об уважении к мертвым! Впрочем, поступайте как хотите, но предупреждаю: никто не помешает мне пойти и проверить предположение, даже если это запрещено. Поверьте, я сумею пробраться в крипту, мне прекрасно известно, где находятся те два хода, которые ведут туда. Я пойду один, если понадобится!

Бенжамен рассердился, неверно истолковав поведение своего компаньона. Его желание узнать правду было столь сильно, что от нетерпения, впрочем, вполне извинительного, он даже не потрудился узнать причину, повергшую брата Бенедикта в замешательство.

Последнего неожиданный всплеск эмоций весьма позабавил. Возможно, отчасти в нем был повинен коньяк, так что большой монах решил не обижаться на недоверие и принять во внимание только положительные стороны инцидента. А инцидент свидетельствовал об отчаянной решимости молодого человека идти до конца.

С приличествующей случаю иронией брат Бенедикт поставил юного наглеца на место:

— Почему бы вам просто не сказать, что я боюсь дьявола? Будем серьезны хотя бы несколько минут, друг мой! Выслушайте по крайней мере, что меня тревожит. Вы говорите, что знаете, где расположены входы в крипту… Я очень рад! Предполагаю, что вы обнаружили их на чертежах брата Лорана. Конечно, они там же, где были в 1222 году, но задумывались ли вы о том, чтобы проверить, можно ли теперь к ним пробраться или нет? Не задумывались? Первый, напомню, находится в церкви слева от алтаря. Когда же вы собираетесь отправиться туда, да еще тайком? В храме всегда есть люди, но дело даже не в этом. Как вы собираетесь поднимать плиту весом килограммов в пятьсот, не меньше? И вам придется все делать одному, потому что на меня в этом случае можете не рассчитывать!

Бенжамен, казалось, сдулся, уменьшился вдвое. Он поморщился, и сразу стало понятно, что о самых очевидных вещах он не подумал. Молодой человек разозлился на себя, на свою глупость. Но вместо того чтобы, пока не поздно, признать свою ошибку, напомнил о втором входе:

— Пусть так, но остается еще одна лестница, та, что начинается в маленькой келье рядом с кабинетом отца Антония.

— Ошибаетесь, друг мой! Маленькая келья рядом с кабинетом — теперь часть самого кабинета! Согласитесь, это большая разница! Прежняя дверь, которую вы можете видеть из коридора, давным-давно замурована изнутри. А во внутренней стене проделана другая дверь. К слову сказать, топорная работа! Теперь в келью можно войти только из кабинета настоятеля, которому она служит чуланом. И запасной спальней: там стоит небольшая кровать. В следующий раз, когда пойдете к отцу Антонию, обратите внимание на портьеру слева от книжного шкафа. Именно там находится вход в комнату и на лестницу, о которой вы тут говорили. Ну так как, господин Всезнайка, теперь вам понятно, в чем проблема? Может быть, вы хотите попросить нашего почтенного настоятеля пропустить вас вниз? «Ничего особенного, отец мой, я только обыщу там одну могилу и тотчас вернусь! Понимаете, это необходимо для нашего с братом Бенедиктом расследования!» Представляю себе эту сцену! «Пожалуйста-пожалуйста, сын мой, будьте как дома! Вы уверены, что вам не понадобится моя помощь?»

Бенжамен предпочел не тратить время на бесполезные извинения и ограничился полной сожаления улыбкой. Но тут ему в голову пришла одна мысль. Второй вход, начинавшийся теперь в кабинете настоятеля, был не слишком доступен, но, возможно, проблему можно было решить.

После трудового дня, примерно в половине шестого, Бенжамен приносил отцу Антонию ключ от помещения, где он работал с архивами. Иногда случалось, что настоятеля по тем или иным причинам в кабинете не было, но чтобы не заставлять послушника ходить туда-сюда, он оставлял дверь незапертой. Бенжамен заметил, что это случалось чаще всего по пятницам, когда в монастырь на несколько дней прибывали группы паломников-мирян. Их селили в новом крыле, то есть в наиболее удаленной от кабинета части монастыря, однако отец Антоний считал своим долгом лично принимать всех. Он пользовался этим, чтобы сообщить расписание церковных служб и границы, которые гости не имели права нарушать, рассказывал об основных правилах монастырского общежития, неукоснительного соблюдения которых ожидал от прибывших.

Церемония встречи не затягивалась надолго, аббат каждый раз говорил почти одно и то же, но можно было рассчитывать на то, что он будет отсутствовать минут тридцать.

Бенжамен тотчас же изложил большому монаху свой план.

— Надо подумать! — ответил тот. — Надо подумать!

— Считаете, что получаса нам не хватит? Что, собственно, представляют из себя эти могилы?

— Я спускался вниз только однажды, и не надолго! Дело было вскоре после моего прибытия в монастырь, но, насколько мне помнится, это ряды каменных саркофагов. Кто знает, запечатаны они или нет?

— Во всяком случае, ничего не стоит попробовать, — заметил послушник.

— Ничего? Сказать просто, мой дорогой, но попробуйте проникнуть туда без разрешения, и перспектива быть застигнутым на месте преступления покажется вам не такой радужной. — Риск был и в самом деле велик, но, почесав в затылке, большой монах продолжал: — Я не говорю, что ваша идея так уж плоха, особенно когда нет выбора, но все-таки нам надо будет хорошенько подготовиться.

— Но я и не предлагал ничего другого! — насмешливо ответил послушник.

— Ближайший заезд в эту пятницу… Может, проверим, не превратятся ли ваши тридцать минут в двадцать? Что вы на это скажете?

— Кто знает? — ответил Бенжамен, радуясь, что его план принят. — Может быть, их станет сорок.

Теперь братья доподлинно знали, как все происходит. Монах, в обязанности которого входило принимать паломников, заходил за настоятелем сразу по их приезде; аббат тотчас спускался во двор для мирян, чтобы поприветствовать вновь прибывших. В пятницу Бенжамен предусмотрительно закончил работу пораньше. Обычно группы прибывали где-то в четверть шестого, но он хотел быть уверенным, что не пропустит момент, когда отец Антоний покинет кабинет. Молодой человек тихонько стоял в глубине коридора, откуда была видна дверь. Ждать пришлось недолго. Ровно в семнадцать часов семнадцать минут за настоятелем пришли, и тот, как обычно, оставил дверь отпертой. Послушник положил ключ на место и стал терпеливо ожидать возвращения аббата.

— Тридцать семь минут! Этого должно хватить! — воскликнул большой монах.

Узкая крутая каменная лестница без перил колодцем уходила вниз.

— Вот она, — прошептал брат Бенедикт. — Помнится, здесь ступенек сорок, не меньше. Не забывайте, мы на втором этаже, а лестница ведет прямо в подземелье.

Бенжамен нахмурился, коря себя за то, что упустил из виду столь примечательную архитектурную особенность.

Средневековые монахи-строители проявляли редкую находчивость, пытаясь сбить со следа потенциальных грабителей могил. Первый, главный вход в крипту находился в церкви, и его легко можно было в случае опасности укрыть от посторонних глаз, просто передвинув алтарь, а этот — второй — вход вообще почти невозможно было отыскать.

Кому могла прийти в голову бредовая мысль искать вход в подземелье на втором этаже здания?

Послушник сообразил, что лестница пробита в толще наружной стены и обнаружить ее, находясь на первом этаже, было попросту невозможно.

Неплохо придумано.

— Надо спешить, — произнес брат Бенедикт, поставив ногу на верхнюю ступеньку. — Нас ждут!

Заглянув в разверзшуюся у его ног черную дыру, Бенжамен обнаружил, что они совершили очередную непростительную ошибку, и воскликнул:

— Брат Бенедикт, мы забыли о фонарях! У нас даже спичек нет! Как мы будем ориентироваться в этой крысиной норе?

Брат Бенедикт, к тому моменту уже исчезнувший в бездне, обернулся и направил прямо в лицо своему компаньону свет большого фонаря.

— Предусмотреть — значит предвидеть, мой мальчик! Спускайтесь скорее! Но будьте осторожны: ступеньки скользкие, как мыло.

Большой монах предполагал, что и Бенжамен подумал о том, что следовало захватить с собой лампу, ведь, несмотря на возраст и допущенные ранее ошибки, мальчик был слишком сообразительным для того, чтобы позабыть о столь элементарной вещи, но благоразумно оставил свои сомнения при себе.

Наверное, думал брат Бенедикт, он приберег на крайний случай такой прекрасный повод отложить опасную экспедицию.

«Хотеть — это одно, а решиться сделать — совсем другое», — думал большой монах.

Бенжамен, даже не подозревавший о том, что кто-то мог так сильно сомневаться в нем, с бьющимся сердцем спускался вниз.

Еще на верхних ступенях оба почувствовали, как из ямы тянет сыростью, но теперь на них пахнуло прямо-таки ледяным холодом.

Лестница заканчивалась не в крипте, а в небольшом подземном проходе метров десяти в длину. Согнувшись и втянув голову в широкие плечи, брат Бенедикт загораживал проем собой так плотно, что послушник едва мог различить свет фонаря, направленный вперед, а не то что решетку, которая ждала их у входа в крипту.

Решетка, знаменитая решетка! Брат Бенедикт про нее не забыл, но он не знал, заперта она или нет. Напрасно он насиловал свою память: ничего не смог вспомнить. Сначала он хотел рассказать об этом препятствии своему спутнику, но передумал, не желая усиливать сомнения последнего.

Брат Бенедикт еще на ходу пытался определить, не мелькнет ли замочная скважина, не блеснет ли в свете фонаря висячий замок. Подойдя к решетке, он крепко ухватился за нее и, вознося безмолвные молитвы всем своим самым любимым святым, толкнул дверцу, не зная наверняка, откроется ли она.

Решетка поддалась, даже не скрипнув.

Прямоугольная крипта по площади была почти такой же, как и возвышавшаяся над ней церковь, хотя и казалась значительно меньше. Виной тому были низкие потолки помещения, своды которого опирались на четыре ряда цилиндрических опор, чрезвычайно толстых и приземистых. Здесь не было ни апсиды, ни боковой часовни. Колонны делили помещение на пять параллельных аллей. Регулярность и симметрию нарушал только массивный алтарь, располагавшийся на возвышении под первым сводом центральной аллеи. Вход в крипту, которым воспользовались наши герои, располагался слева от него, в самом начале боковой аллеи, примыкавшей к фундаменту наружной стены.

Брат Бенедикт сначала осветил фонарем все помещение и ближайшие могилы, потом подошел к алтарю, чтобы лучше сориентироваться.

Несмотря на лаконизм архитектурного убранства, зрелище было захватывающим. Вдоль каждой аллеи от одной стены до другой, дальней, очертания которой терялись во мраке, стояли рядами двенадцать каменных саркофагов.

Большой монах по очереди осветил каждый ряд, пытаясь вспомнить, где гробница отца Амори. Ему казалось, что она должна быть где-то справа, точнее он припомнить не мог.

Пятьдесят одна могила из шестидесяти уже была занята, но, к несчастью, покойники лежали не в хронологическом порядке. Казалось, места их захоронений выбраны совершенно произвольно.

Но это было не так.

Амори, 1264

Ошибки быть не могло.

— Мы ее нашли, мой мальчик! Это и есть могила нашего дорогого Амори.

Брат Бенедикт обошел вокруг саркофага, постукивая костяшками пальцев по плоскому камню надгробия. Плита еле заметно дрогнула.

— Станьте напротив меня, — скомандовал монах. — Нам повезло, камень просто положен сверху. Сейчас мы его сдвинем. Давайте попробуем повернуть, может быть, нам и не придется снимать его. Но будьте осторожны: он очень тяжелый!

Монахи взялись за углы плиты и стали медленно поворачивать ее до тех пор, пока она со скрежетом не легла перпендикулярно гробу, образовав крест. Теперь они могли заглянуть внутрь по обе стороны крышки. Неожиданно фонарь большого монаха качнулся и упал: тот положил его на закрывавшую саркофаг плиту, чтобы освободить руки. Большой металлический светильник, подпрыгивая, покатился по полу, луч дрогнул и погас.

— Что за… что за… что за! Только этого нам и не хватало! — воскликнул брат Бенедикт, наклоняясь в поисках необходимого инструмента. — Надо же было так вляпаться!

В кромешной тьме оцепеневший от ужаса Бенжамен изо всех сил продолжал сжимать руками холодный камень. Брат Бенедикт, стоя на коленях, ощупью искал фонарь, помогая себе разнообразными ругательствами собственного изобретения.

Наконец он нащупал фонарь, схватил, встряхнул, постучал по цилиндрической ручке, в которой прятались четыре толстые батарейки.

— Если лампочка разбилась, нам крышка. Я действительно самый последний… — Тут он стукнул ладонью по рукоятке, лампочка мигнула и снова погасла. — Слава Богу, это контакты.

Брат Бенедикт отвинтил крышку, подергал за медный язычок и снова закрыл фонарь.

Вспыхнувший свет показался обоим еще более ярким, чем прежде. Братья шумно выдохнули.

Большой монах поднялся на ноги и направил луч на послушника, который выглядел так, словно только что воскрес из мертвых, потом подошел к гробнице и посвятил внутрь. На незваных гостей, усмехаясь, смотрел бурый череп. Бенжамен, не успевший прийти в себя от пережитого ужаса, отвернулся, вздрогнув от неожиданности, а брат Бенедикт подошел еще ближе и засунул фонарь внутрь, чтобы как следует рассмотреть останки. Покойный настоятель прекрасно сохранился. Длинный скелет занимал собой весь саркофаг.

— Он был довольно высоким для своего времени, — заметил послушник. — Метр семьдесят пять, не меньше.

Большой монах улыбнулся.

— Если я выпрямлюсь, во мне будет метр девяносто, и чтобы влезть сюда, мне пришлось бы сложиться пополам. Уже хотя бы по этому я никогда не смогу претендовать на место отца Антония! — заметил он, смахивая вековую пыль, собравшуюся в саркофаге.

Минут пять они тщательно изучали содержимое гробницы, но пришлось смириться с очевидным: внутри не было ничего, кроме останков человека, скончавшегося восемьсот лет назад, и даже если этому человеку была известна некая тайна, она умерла вместе с ним.

Брат Бенедикт был категоричен: даже разложившийся пергамент не мог исчезнуть бесследно.

Все надежды рухнули.

Бенжамен взглянул на часы: пора было возвращаться. В это время брат Бенедикт, стоя на четвереньках, пытался выяснить, не мог ли искомый документ быть спрятан между саркофагом и полом.

— Невозможно, — выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. — Остается только закрыть его.

Вернув плиту на место, сообщники двинулись в сторону алтаря. Бенжамен шел впереди и не сразу заметил, что свет за его спиной померк. Он обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело.

Оказывается, брат Бенедикт развернулся и быстро шел назад и влево.

— Брат Бенедикт! — окликнул его молодой человек.

Тот не ответил: решительным шагом он пересекал центральную аллею, заворачивая все левее.

— Брат Бенедикт, что вы делаете?! Вы ведь знаете, сколько времени!

Бенжамен, почти ничего не видя, развернулся и бросился вслед за убегающим светом фонаря, проклиная того, в чьей руке тот находился.

Когда он догнал большого монаха, тот ему и слова сказать не дал:

— Помогите мне сдвинуть ее, быстро!

Бенжамен, несказанно удивленный властным тоном сообщника, машинально повиновался, продолжая возмущаться:

— Вы знаете, который час? Брат Бенедикт! Вы меня слышите? Это какое-то безумие!

— Замолчите! Тут дела на одну минуту!

Бенжамену захотелось убежать, бросить сумасшедшего, из-за которого они рисковали попасться, но он, словно покорный слуга, не смог решиться. Даже не взглянув на номер могилы, которую они собирались осквернить, он уже знал, чья она. «Когда веревка оборвалась, надо хвататься за тот конец, который еще держится, а не за тот, что падает!» Этот урок большого монаха он выучил хорошо.

По логике вещей это могла быть только могила отца де Карлюса.

Когда камень сдвинулся достаточно для того, чтобы заглянуть внутрь, брат Бенедикт взял фонарь и направил его луч в недра саркофага…

Могила была пуста.

Вернее, почти пуста. На том месте, где должна была бы находиться голова, стояла небольшая, но довольно широкая глиняная урна без крышки.

Брат Бенедикт протянул руку и потрогал кончиками пальцев лежавшую в ней серую пыль.

— Пепел.

Несколько секунд оба молча обдумывали значение неожиданного открытия: тело отца де Карлюса было сожжено.

Открытие это могло показаться весьма незначительным, если бы не одно обстоятельство: в XIII веке ни один добрый христианин, умерший в своей постели, тем более настоятель монастыря, не мог быть сожжен без веской на то причины.

— Кажется, нам пора возвращаться, — спокойно произнес большой монах.

Бенжамен, стоявший на коленях, опершись подбородком на край саркофага, казалось, его не слышал. Кончиком пальца он осторожно разгребал пепел вокруг небольшого белого пятнышка в центре урны.

— Подождите! Там что-то есть!

Молодой человек разгребал пепел, а пятнышко превращалось сначала в маленький купол, потом в полусферу. Тогда он погрузил руку в урну и вытащил из нее какой-то предмет. Брат Бенедикт тотчас же направил на него луч света.

— Что это такое? — спросил Бенжамен, разжимая кулак.

Большой монах не дал ему времени рассмотреть находку, схватил маленький белый шар и поднес его к глазам.

— Это мрамор. Шарик из белого мрамора, — произнес он неуверенно, возвращая Бенжамену его трофей. — Да, не далеко же мы продвинулись! Но не стоит гневить Бога, по крайней мере мы возвращаемся не с пустыми руками! Сколько времени? — вдруг озабоченно спросил он.

— Слишком поздно, — ответил послушник, даже не потрудившись взглянуть на часы.

Для того чтобы выпутаться из почти безвыходного положения, в которое они попали, потребовались все хладнокровие и смекалка брата Бенедикта.

Описываемые ниже события заняли всего несколько секунд.

Закрыв гробницу отца де Карлюса, заговорщики буквально взлетели в келью, служившую кладовкой отцу Антонию. Они не обмолвились ни словом, мысленно взывая ко всем им известным святым и мученикам, чтобы настоятель где-нибудь задержался. Брат Бенедикт первым выглянул из-за занавески, отделявшей кладовку от кабинета, и радостно подмигнул своему спутнику.

Чудо свершилось: отец Антоний еще не вернулся. Сообщники пересекли большую комнату и, тяжело дыша, остановились перед дверью, чтобы убедиться, что путь свободен.

Но путь не был свободен.

На лестнице раздавались шаги отца Антония, поднимавшегося к себе в кабинет.

Выйти незамеченными не было никакой возможности.

Брат Бенедикт оттолкнул Бенжамена в сторону и решительно шагнул в коридор, успев шепнуть, что берет настоятеля на себя.

Бенжамену оставалось только потеть от страха, прижавшись ухом к замочной скважине.

Выйдя из кабинета, брат Бенедикт буквально набросился на бедного аббата, не дав тому и рта раскрыть.

— Так вот вы где, отец мой! А я вас повсюду ищу! Идемте, идемте скорее, я просто обязан вам все показать! — почти закричал он, схватив старика под руку.

Ошарашенный отец Антоний дал себя увести, словно провинившийся ребенок. По выражению лица брата-строителя, которого никак нельзя было заподозрить в лицедействе, настоятель понял, что речь идет о вещах настолько серьезных, что тут уж не до споров, и даже не поинтересовался, куда его тащат.

Бенжамен, застывший за тяжелой деревянной дверью, едва не потерял сознание от страха, но быстро пришел в себя, положил ключ на стол и бросился прочь от кабинета, даже не подумав оглянуться.

Удивленно улыбаясь, оба молча смотрели друг на друга, тихо радуясь столь удачному стечению обстоятельств.

Главное, все кончилось хорошо.

Оставалась только тайна…

Бенжамен чувствовал свою ответственность за рискованную авантюру, едва не закончившуюся полным фиаско. Мысль о манускрипте, спрятанном в могиле отца Амори, родилась из его слишком вольного перевода завещания. И хотя его напарник тоже считал эту гипотезу правдоподобной, основная вина лежала на нем.

Молодой человек решил объясниться.

— Это было бы слишком просто! Вот что бывает, когда видишь только то, что хочешь увидеть. Я повел себя как дурак.

— Мы повели себя, мой мальчик, — уточнил брат Бенедикт. — Я был согласен с вашими выводами и до сих пор не уверен, что мы ошибались. Не стоит забывать и то, что мы вернулись не с пустыми руками. Даже если отец Амори не оставил письменного завещания, теперь нам известно кое-что из того, о чем он мог в нем упомянуть…

— Вы имеете в виду сожженного настоятеля, отца де Карлюса?

— Черт побери! Не знаю, что еще он мог от нас скрывать, но об этом-то он точно умолчал. Невозможно себе представить, что он был не в курсе, но мы первые и единственные, помимо него, кто узнал обо всем. Эта урна не сама там появилась, мой мальчик! Кто, кроме отца Амори, мог принести ее туда и положить внутрь загадочный шар? Кто, я спрашиваю? Вот его главная тайна. По крайней мере финал всей истории, потому что нам пока неизвестно, по какой причине тело отца де Карлюса было сожжено. Почему, как выдумаете? Вы, конечно, знаете, что в то время кремировали не слишком часто. Насколько мне известно, это делалось только в двух случаях.

— Эпидемия или ересь, так?

— Вот именно! И в обоих случаях руководствовались одним желанием: очистить.

Монахи замолчали, обдумывая варианты, но вскоре Бенжамен решился задать своему старшему другу вполне конкретный вопрос:

— Как вы думаете, когда его сжигали, он был уже мертв?

Брат Бенедикт отозвался не сразу.

— Друг мой, ответ на ваш вопрос зависит от того, какую версию событий мы примем. Живьем в то время сжигали только еретиков, чтобы, пока не поздно, очистить их падшие души. А заразных больных предавали огню после смерти, заботясь исключительно о здоровье окружающих. Поступать иначе было преступно и бессмысленно. Поэтому можно было бы принять версию о кремации post mortem.[5] В противном случае — ересь, суд инквизиции, приговор… Короче, это потянуло бы за собой множество событий, которые не могли пройти незамеченными. Мы бы неизбежно знали о них.

Бенжамен громко сглотнул.

— Наш отец де Карлюс был примерным католиком, в его «Хрониках» нельзя найти ничего, что заставило бы усомниться в чистоте веры настоятеля. Но слабость версии об эпидемии, единственной, которая у нас остается, состоит в том, что я вынужден ее категорически отвергнуть.

Послушник удивленно распахнул глаза. В глубине души он хотел бы верить в возможность эпидемии, уже верил, а его напарник почему-то в ней усомнился.

— Мой мальчик, — продолжал брат Бенедикт, отвечая на невысказанный вопрос, — должен признаться, что я давно отказался от этой красивой гипотезы, а не сказал вам об этом потому, что хотел, чтобы вы сами убедились в ее несостоятельности. Поймите меня правильно, найти доказательство, до такой степени сужающее область поисков, — большая радость, и я не хотел вас ее лишать! Тем более что доказательство было у вас под рукой! У меня и в мыслях не было упрекать вас за то, что вы его не обнаружили, но я думаю, что пора вам узнать все, что знаю я, чтобы не идти по ложному следу. Это особенно важно теперь, когда мы обнаружили сожженное тело.

Как Бенжамен и подозревал, его напарник скрывал информацию! Сам юноша был как никогда расположен поделиться своим секретом, но последние слова большого монаха убили в нем это желание. Доверию был нанесен сильнейший удар, но молодой человек постарался скрыть свое разочарование за весьма неуместной улыбкой.

— Отец де Карлюс умер не от заразной болезни, — продолжал брат Бенедикт. — И причина всех смертей не в эпидемии. Я это утверждаю, друг мой, я абсолютно уверен. Мои сомнения рассеял сам отец Амори.

— Вы имеете в виду его «Хроники»? — недоверчиво спросил послушник.

— Да, самое их начало, можете проверить. После известного нам списка монахов он составил подробный перечень монастырского имущества. Помните?

Молодой человек кивнул, припоминая. Брат Бенедикт встал, порылся в бумагах на столе и вытащил маленький исписанный листок:

— Давайте я прочту вам, что он пишет об одежде: «Мы имеем шестнадцать сутан из льна, шесть в хорошем состоянии, а десять нуждаются в замене. Слишком старые и выношенные. Братья жалуются. Сам я одет не лучше, унаследованному мною одеянию больше двадцати лет».

Большой монах внимательно следил за реакцией Бенжамена, но тот, казалось, не понимал, что это значит.

— Ну же, мой мальчик! Я уже все вам сказал! — почти крикнул он, размахивая клочком бумаги.

Послушник помотал головой:

— Ну конечно! Их бы все сожгли! Никто не стал бы сохранять одежду заразных больных!

— Слава Богу! Вы меня едва не разочаровали! Если бы несколькими годами раньше в монастыре случилась какая-нибудь эпидемия, все сутаны были бы сожжены и заменены новыми и отец Амори получил бы запас новой или почти новой одежды! Стало быть, старая сутана, на которую он жалуется, — это сутана его предшественника. Поверьте мне, хотя одежда в то время была дорога и ее трудно было достать, никто не стал бы мелочиться, если бы речь шла об эпидемии. Все, к чему прикасался больной, отправилось бы в костер вместе с ним. Все без исключения.

— Вы правы, — согласился Бенжамен, обиженно улыбаясь, — я вполне мог бы догадаться и сам. Но что это нам дает теперь? Почему, черт возьми, был сожжен отец де Карлюс?

— Его никто не сжигал, вот и все!

— Вы смеетесь надо мной?

— Ни в коем случае. Если его никто не сжигал, значит…

— Вы хотите сказать… самоубийство?

— Если у вас есть иное объяснение, я весь внимание.

Это было очень похоже на правду.

Лежа в постели, Бенжамен в который раз обдумывал ситуацию. Возможно, он сам этого не знал — у него вошло в привычку размышлять вслух. И если бы мимо его кельи сейчас кто-нибудь прошел, то решил бы, что послушник читает молитву.

В каком-то смысле это так и было: Бенжамен искал истину, как монах ищет Бога.

— 1213 год: в монастыре двенадцать монахов во главе с аббатом де Карлюсом. 1216-й: приезжает знаменитый брат Лоран, рисовальщик, архитектор, заменив умершего монаха. До сих пор все идет хорошо. Затем одиннадцать монахов умирают, смерти избегает только отец де Карлюс. Почему? Мы не знаем… Если предположить, что суд, о котором говорится в моем документе, действительно имел место в монастыре — ничто не дает нам права утверждать это, — то какую роль он сыграл в этой истории? Замурованный преступник был монахом? Он первая жертва? Но как мог он быть монахом? Тот, кто писал между строк отчетов, упоминал об осужденном в среднем роде… Скорее всего кто-то посторонний… Но что ему здесь было надо и что он совершил, чтобы заслужить такую казнь? А его сообщник? Вот он вполне мог быть монахом… Его поймали? Или ему самому пришлось убивать, чтобы освободить замурованного? Нет! Надо остановиться, — уговаривал себя Бенжамен. — Еще рано думать о возможной взаимосвязи этих событий. Когда? Когда же обитатели монастыря исчезли, испарились, а вместо них появились другие?.. Вероятно, где-то в конце 1222-го или в начале 1223-го, — продолжил он, немного подумав, — потому что, во-первых… после 1222-го мы не находим больше ни одного чертежа брата Лорана. Это ничего не доказывает, но брат Бенедикт прав: когда у человека такой талант, он не может перестать проявляться без веской причины. А смерть — причина веская.

Во-вторых, в 1222-м появился этот Амори… первый заместитель… Это точная дата. Мы не знаем, откуда она стала известна брату Димитриусу, но тот черным по белому записал ее сорок три года спустя.

Что происходило между 1222 и 1226-м? Отец де Карлюс продолжал потихоньку принимать новых монахов вместо прежних. Он подбирал людей… похожих, скажем так, примерно того же возраста, давал им новые имена и обязывал молчать о времени их поступления в монастырь. Как ему удавалось делать так, что никто ни о чем не догадывается? Загадка! Но будем помнить об обете молчания… За год эти люди обменивались парой слов, не больше.

Наступает 1226 год… Отец де Карлюс кончил жизнь самоубийством. Может быть, он не был ни в чем виноват, но считал себя ответственным за произошедшую катастрофу. Но прежде он вызвал к себе того, кто должен был сменить его в кресле настоятеля, и доверил ему какую-то часть тайны. Преемник был выбран не случайно. Амори — человек долга, но очень слабый и суеверный. Отец де Карлюс напугал его и был уверен в том, что тот будет молчать.

Период с 1226 по 1264-й. Долгое правление отца Амори, который сдержал данное слово. Между тем его преемник, отец Димитриус, узнал дату его поступления в монастырь: 1223 год. Утечка информации, не имевшая серьезных последствий, потому что отец Димитриус тогда не имел доступа к «Хроникам» своих предшественников. Он не знал, что существовал другой брат Амори, который проживал в монастыре еще в 1213-м.

1264-й: умер отец Амори. Он не выдержал и дал понять в своем завещании, что всю жизнь хранил некую тайну. Какую тайну? Самоубийство отца де Карлюса, конечно, но было еще что-то… Что?

А мраморный шар? Он точно принадлежал отцу де Карлюсу. Но сам ли он хотел унести его с собой в могилу, или это Амори положил его туда, чтобы навести нас на след?

Бенжамен взглянул на маленький белый шар, который машинально вертел в руках. Он круглый, подумал послушник, и все, быть может, вертится вокруг него.

Круглый и непроницаемый.

Бенжамен закрыл глаза. От этих вопросов у него закружилась голова.

Существовала тысяча возможных версий.

Наутро он вернулся в архив в несколько подавленном настроении, так и не придя к какому-то определенному мнению, перевел несколько папирусов, давно ожидавших своей очереди, но не нашел ничего нового. Хуже того: ему и не хотелось искать.

Словно желая набраться сил перед важным испытанием, Бенжамен глубоко вздохнул, готовясь переступить порог кельи библиотекаря.

Ему показалось, что он опоздал: таким бледным, белее простыни, было лицо старого монаха. Глубокие пересекающиеся морщины, вчера еще свидетельствовавшие о большом жизненном опыте и возможностях, от которых отказался этот человек, теперь напоминали только что вылепленную посмертную маску.

Бенжамен присел у изголовья и положил ладонь на руку библиотекаря. Рука была невообразимо холодной, но в ней еще теплилась жизнь.

Веки умирающего дрогнули, потом с трудом приподнялись. Зрачки обратились к юноше. Поймав этот взгляд, Бенжамен неловко улыбнулся и наклонился вперед, когда старик заговорил.

— Как поживает «варвар»? — спросил он едва слышно, не имея сил улыбнуться.

— Хорошо, брат мой… Очень хорошо, — ответил послушник, почти не удивившись. — Он поручил мне…

— Не стоит… — Старик надолго замолчал, а потом, не сводя глаз с юноши, продолжил: — Вы оба… Вы ведь не отступились, правда?

Бенжамен нахмурился, защищаясь, но тут же сообразил, что здесь не время и не место разыгрывать оскорбленную невинность.

— Нет, брат мой.

— Что вы нашли?

— Теперь не осталось никаких сомнений в том, что в правление отца де Карлюса в монастыре произошло что-то очень важное. Мы с братом Бенедиктом полагаем, что одиннадцать монахов, порученных его заботам, умерли, и он подобрал им замену, скрыв это от всего остального мира. Мы не знаем, почему он так поступил, но причина, должно быть, ужасна. Никто здесь не хочет верить, что тот, кто стал потом отцом Амори, появился в монастыре только в 1223 году. Но это правда, и я думаю, что вам она известна.

Брат Рене опустил веки. Бенжамен спокойно продолжал:

— Мы с братом Бенедиктом уверены, что этот Амори был единственным человеком, который знал, что произошло, мы также думаем, что его судьба подскажет разгадку. Иначе быть не может. Отец де Карлюс вынужден был рассказать преемнику если не всю правду, то хотя бы ее часть. Должно быть, он напугал его, заставил дать клятву, чтобы скрыть все то, что Амори мог бы обнаружить впоследствии. И благодаря вам… благодаря муке… помните? Я отыскал и расшифровал завещание отца Амори. Должен вам сказать — мы было решили, что достигли цели. Мы решили, что он не выдержал приближения Страшного суда; что он, быть может, спрятал исповедь в своей могиле. Признаюсь вам, брат мой: мы дошли до того, что осмелились осквернить прах отца Амори. И, как выяснилось, напрасно, потому что никакого документа там не было. Мы ошиблись… Не буду скрывать, я совершенно пал духом.

Брат Рене, собрав последние силы, повернулся лицом к собеседнику:

— Нет… Вы не ошиблись, друг мой…

Бенжамен не сразу поверил своим ушам.

— Правда, нам никак не хотелось верить, что…

— Вы просто опоздали, — прервал его брат Рене.

Бенжамен широко раскрыл глаза от ужаса и надежды.

— Вы хотите сказать, что кто-то его нашел?

— Не кто-то, а я! До вас только я один знал о существовании завещания. И точно так же, как и вас, оно направило меня к могиле… Сначала я испугался, что оно сгорело при пожаре. Но вы его нашли.

— Вы были там, в крипте? — недоверчиво спросил Бенжамен.

— Да… Бог да простит меня… Двадцать лет тому назад… И я нашел манускрипт… в кожаном футляре… под подушкой, на которой до сих пор покоится голова отца Амори. Должно быть, он попросил своего преемника об этой небольшой милости… Тот сдержал слово… Никто не знал. Никто до меня.

— А что в завещании, брат мой, что в завещании? Оно цело?

— Это первый документ, который я спас из огня… Я позвал вас… чтобы отдать его вам… Он лежит прямо позади вас, в ящике стола…

Бенжамен машинально обернулся: он хотел тотчас же увидеть.

— Не волнуйтесь, у вас будет много времени, чтобы попытаться его понять… Но не спешите радоваться… Этот документ только приподнимает завесу.

— Но, брат Рене, почему я? — спросил послушник.

— Почему вы?.. Знаете ли, я был старым эгоистом. Так часто бывает с нами… Мы так верим в провидение и Господа, пребывая в убеждении, что наш ближний испытывает то же самое, что не считаем нужным давать умирающим хоть немного человеческого тепла. В этом, возможно, нет нужды, но все же… В последнее время я чувствовал на своей руке вашу руку… Теперь моя очередь что-нибудь вам дать… Я доверяю вам тайну, я знаю, что вы будете биться на стороне добра. Но дорога к истине будет длинной.

— А брат Бенедикт?

— Расскажите ему о вашем трофее, если сочтете нужным… Вам решать… Кто знает, может быть, с его помощью я сумел бы сделать больше… Он очень силен, будьте уверены… Разобрать почерк отца Димитриуса — это уже что-то, поверьте мне… И все только для того, чтобы узнать, что Амори поступил в монастырь в 1223-м… И не выяснить, откуда это стало известно самому Димитриусу…

— Вы знаете, кто ему это сказал! — воскликнул Бенжамен.

— Никто ему ничего не говорил, даже сам Амори! — ответил умирающий твердо, насколько мог. — Он это узнал так же, как и я… случайно… И эта дата его не насторожила… В то время он не мог еще догадаться о противоречии…

— Да, знаю… У него не было доступа к «Хроникам» отца де Карлюса, и, следовательно, он так и не узнал, что тот ничего об этом не пишет.

— Вижу, мне нечего вам рассказывать… Я говорил, что… что он наткнулся на это так же, как и я… Во время уборки, да…

— Как это — во время уборки?

Брат Рене хотел было улыбнуться при виде ошеломленного выражения лица молодого человека, но приступ жестокого кашля лишил его этого последнего удовольствия. Жизнь висела на волоске, надо было постараться его не порвать.

— Знаете, какую келью занимали Амори и Димитриус прежде, чем стать настоятелями?.. Эту самую, мою, келью номер четыре… Так вот, несмотря на все прошедшие годы, столетия, смену обстановки, здесь сохранилось то, чем пользовались все трое… Это маленькое сокровище как раз над моей головой.

Бенжамен поднял глаза и увидел, о чем шла речь.

— Это распятие одиннадцатого века, — продолжал брат Рене, — самое древнее во всем монастыре… Снимите его и посмотрите на обратной стороне… я обнаружил это, когда вытирал пыль… Это было так давно…

Послушник встал и осторожно снял крест с гвоздя. Сначала он ничего не заметил, но, повернув распятие к свету, струившемуся из окна, обнаружил все еще четкие латинские буквы. «Domine, adjuva me in omni die sicut et in illo primo. Amaury. VI. VI. MCCXXIII».[6]

— Он вырезал это в день своего прихода сюда… Шестого июня 1223 года… Мне так хотелось бы взглянуть, какое лицо будет у брата Бенедикта, когда вы покажете ему это… А он так мучился… Повесьте крест на место, мой мальчик… И не волнуйтесь… Он останется вам. Я попросил отца-настоятеля поселить вас здесь. Он выполнит мою просьбу. Вот все, что я хотел сказать вам, мой дорогой… Этого вполне достаточно… Возьмите пергамент… и ступайте с миром.

Бенжамен отыскал в глубине ящика толстый кожаный свиток и, не оборачиваясь, направился к двери. Но прежде чем выйти в коридор, вдруг остановился и повернул обратно. Он осторожно взял старика за руку и окликнул:

— Брат Рене!

Никакой реакции.

— Брат Рене, я тоже кое-что нашел… Своеобразный палимпсест… Это только отрывок, но, может быть, здесь есть какая-то связь… Там говорится о каком-то судебном процессе, который имел место в то время… Может быть, даже здесь, в монастыре… мне известно только, что осужденного должны были замуровать заживо… И что у него был сообщник… Я только не могу понять, почему автор говорит об обвиняемом в среднем роде. Вы слышите меня, брат Рене? При чем тут средний род?

Веки старика медленно приподнялись, глаза быстро забегали, потом широко раскрылись, и взгляд застыл навсегда.

Бенжамен несколько раз окликнул старого библиотекаря, потряс за плечо, но все было кончено. Он закрыл покойнику глаза, немного посидел у изголовья его постели, устремив взгляд в пустоту. Затем посмотрел на старый футляр, который прижимал к бедру.

Не стоит задерживаться здесь с этой штукой в руках, подумал молодой человек, торопливо перекрестился, встал и повернулся, собираясь выйти из кельи.

— Если б я знал! — воскликнул большой монах с выражением подчеркнутого удивления на лице.

Прислонившись плечом к дверному косяку, он загораживал собой весь проход.

От испуга Бенжамен чуть не выронил драгоценное наследство.

— Старая скрытная улитка! Кто бы мог подумать? Я прямо-таки зауважал его… Я-то думал, что он ставит мне палки в колеса из одного только удовольствия навредить, а он просто защищал свое право первенства, это ж надо! Я должен был догадаться. Вот что бывает, когда недооцениваешь человека!

Брат Бенедикт медленно подошел к постели, посмотрел на покойника и перекрестился. Потом, скользнув взглядом по кожаному футляру, вперил его прямо в глаза послушника.

— Бегите, спрячьте скорее, — произнес он, отходя в сторону. — Не хочется, чтобы это попало в руки к отцу-настоятелю.

Молодой человек опустил голову и собрался было выйти из кельи, но тут ему на плечо опустилась тяжелая рука.

— Но я требую объяснений, мой мальчик, потому что вы с ним, — Бенедикт кивнул в сторону постели, — занятная парочка. С того места, где я стоял, было слышно все… Не думайте, что я следил за вами, нет, просто пришел попрощаться с этим старым безумцем. И, как оказалось, весьма кстати!

— Не вы ли учили меня опасаться всех и вся? — Бенжамен сам удивился, как это у него вырвалось такое.

— Послушайте, мой юный друг, выберите что-нибудь одно: либо вы рассказываете мне все, что знаете, либо продолжайте в одиночку. Не знаю, в чем я провинился перед Господом, что мне здесь так мало доверяют, но если вы будете действовать, как брат Рене, тогда… Говорю прямо: я все брошу! И не обращайтесь ко мне за помощью, когда попадете в какую-нибудь передрягу. Надеюсь, я понятно объяснил?

Большой человек убрал руку и посторонился. Бенжамен снова опустил голову, потом медленно кивнул. В кои-то веки он принял решение, не колеблясь.

— Я приду, брат мой, приду обязательно. Кажется, я унаследую эту келью. Тогда нам будет проще встречаться. Итак… вечером, в день моего переезда. Вас устроит?

Брат Бенедикт легонько похлопал молодого человека по плечу в знак согласия и отпустил его. Он смотрел, как удаляется в глубь коридора стройная фигура, улыбаясь широко и загадочно.

Если бы Бенжамен обернулся, его бы встревожила эта улыбка.

Три дня спустя, вечером после похорон брата Рене, Бенжамен обосновался в толстых стенах своей новой кельи. Он подумал было, что старшие монахи могут позавидовать тому, что ему, новичку, досталась одна из двенадцати первоначальных келий. Они располагались в самом сердце монастыря, и занимать одну из них было привилегией.

В действительности все обстояло несколько иначе. Все отлично знали, что кельи эти тесные и сырые, так что никто и не стремился там жить.

Келья под номером четыре располагалась на втором этаже в юго-восточном углу древней постройки. Теперь для того, чтобы попасть в северное крыло, в келью брата Бенедикта, достаточно было пройти по коридору и свернуть налево. Это было делом одной минуты, и Бенжамен заранее радовался, что с его длинными ночными путешествиями теперь покончено.

Он открыл дверь одиннадцатой кельи вскоре после полуночи. Брат Бенедикт поджидал его за письменным столом, как и в первый вечер.

Но на этот раз он бодрствовал.

В течение нескольких минут монахи пристально вглядывались друг в друга, потом Бенжамен подошел и сел на приготовленный для него стул. Ни слова не говоря, извлек из рукава сутаны кожаную тубу и, не спуская глаз с большого монаха, положил на стол.

— Можете мне не верить, но я ее еще не открывал, — признался он. — Этот манускрипт принадлежит вам так же, как и мне. После того, что произошло, я предпочел подождать, чтобы прочесть его вместе с вами. И остальное тоже принес… Но уверяю вас, я и так собирался все рассказать вам, когда…

— Я верю вам, брат мой, — сухо прервал его брат Бенедикт. — Главное, вы здесь. Забудем о недоразумении. Лучше разверните-ка это и переведите для меня. Вы же знаете, что я не могу сравниться с вами в том, что касается переводов с латыни.

Бенжамен откинул капюшон и осторожно вытряхнул из футляра содержимое. Там оказался не один, а целых три листка пергамента, старательно свернутые в трубочку. Брат Бенедикт схватил их, развернул на столе, придавив подсвечником, и восхищенно присвистнул, оценив мягкость кожи.

— Восемьсот лет — и ни одного сгиба, брат мой!

Текст также не пострадал. С первого взгляда монахи узнали мелкий четкий почерк отца Амори и его странную непропорционально размашистую подпись внизу страницы.

Придерживая стопку листков руками, большой монах подвинулся, чтобы переводчику было лучше видно.

— Прошу вас, брат мой. Расскажите же, что так долго скрывал от нас наш покойный, добрый христианин.

— «Hec est confessio… Это моя исповедь, — начал Бенжамен тихо, — и я поручаю Господу Богу избрать мне духовника, которого не могу пригласить сейчас, не выдав себя. Кто бы ты ни был, брат, помолись за упокой моей души, которую не пощадила эта жизнь».

Послушник поднял голову и повернулся к своему сообщнику.

Брат Бенедикт едва сдерживал смех.

— У Господа хорошее чувство юмора, раз он избрал первым духовником Амори нашего библиотекаря!

— Почему это? — удивился Бенжамен.

— Брат Рене никогда не скрывал, что терпеть не может исповедоваться! Но продолжайте, мой мальчик, продолжайте же!

«Весь мир да будет свидетелем, но в час моей смерти я все еще не знаю, грех ли то, в чем я исповедуюсь. Но сомнение, которое росло во мне с каждым годом моей жизни в монастыре, было хуже любых самых ужасных и неотступных угрызений совести.

Господи, помилуй меня. Мне кажется, что, дав клятву моему предшественнику отцу Иерониму де Карлюсу, я стал соучастником преступления. Но данное слово невозможно взять обратно, и вам судить и меня, и то, в чем я здесь признаюсь».

— Надо же, а я и не знал, что его звали Иероним! — невинно заметил Бенжамен.

— Ради всего святого, мой мальчик, приберегите ваши замечания на потом. Это ни для кого не секрет! Де Карлюс — единственный монах за всю историю монастыря, который, сделавшись настоятелем, вернул себе родовое имя. Такой обычай существовал тогда, существует и поныне в нарушение древнего устава, но он позволил себе это отступление ради благой цели. Когда он вступил в свою должность, многие ордена, самые большие и знаменитые, желали заполучить себе нашу обитель. Но, насколько мне известно, добрый брат «Иероним» почувствовал, откуда ветер дует! Подобные случаи бывали, и он знал, к каким подлым способам прибегают в подобных ситуациях. Орден, претендующий на здания той или иной общины, распускал, например, слух о том, что в обители творится всякое непотребство и разврат, потом, ссылаясь на клеветнические измышления, требовал, чтобы Рим начал расследование, поручив его по возможности людям, находящимся вне всяких подозрений, но поддерживавшим притязания захватчика. И дело было сделано! Оставалось только предложить себя в качестве наставника, могущего направить на путь истинный богатую еретичку! Для того чтобы отстоять независимость нашей обители, де Карлюс вынужден был назвать свое имя, чтобы все поняли, с кем имеют дело. В то время родовитый и могущественный род де Карлюсов имел большой вес в наших краях, поэтому справедливо предположить, что одной этой простой меры оказалось довольно, чтобы умерить все притязания. Но можно с большой долей вероятности предположить, что если бы не поступок настоятеля, быть бы нам теперь частью другого ордена. Как вам такое объяснение? Будьте повнимательней, иначе, боюсь, вы пропустите самое важное. Будьте так добры! Это становится интересным!

— «Я позвонил у ворот этого монастыря в начале июня 1223 года от Рождества Христова, мне было 37 лет. Нет нужды объяснять теперь, что заставило меня уйти в монахи, потому что есть несчастья, которые возможно перенести только с помощью Божией. Мне пришлось прибегнуть к ней, и я ни разу не пожалел об этом.

Я очень хорошо помню то утро и того, кто открыл мне двери и провел к отцу де Карлюсу. Его звали Вилфрид, меня удивило, что вход в столь большую обитель Божию охраняет мирянин, однако первым испытанием серьезности моих намерений стал невыносимый вид его бесформенного лица. Злая судьба жестоко изуродовала этого человека, у него не было ни волос, ни вообще какой-либо растительности на голове, бесформенные уши больше походили на две опухоли. На лице, на висках и на черепе виднелись белые затвердевшие рубцы, чередующиеся с пятнами красноватой кожи, а вырванный до кости нос был сплошной открытой раной.

Только тот, кто испытал на себе взгляд лишенных век глаз несчастного, может понять, почему это видение до сих пор не оставляет меня.

Отец де Карлюс принял меня и выслушал с таким вниманием, с каким не слушал никто и никогда. Он согласился принять меня таким, каким я был, с моими отрывочными познаниями и грузом грехов, и я проникся к нему полным доверием. Как было здесь заведено, первые несколько недель я безвыходно провел в своей келье, никого не видя и не слыша, кроме немого калеки, который приносил мне еду.

Так прошло сорок дней, они не только не ослабили, но лишь укрепили меня в моем намерении. После настоятель вызвал меня к себе и заставил дать клятву, которая мучит меня по сей день.

Коль скоро вы будете судить меня, будет лучше, если я приведу его речь слово в слово.

„Богу было угодно, — сказал он тихим и спокойным голосом, — чтобы вы пришли сюда помочь мне воссоздать истребленную общину. Не ищите здесь других монахов; Вилфрид и я — единственные хранители этой обители.

Вам нет нужды знать, почему так случилось. Одна только людская несправедливость — причина несчастья. Будьте уверены, что никакой доспех не может защитить человека от подлых ударов, даже эти стены.

Всегда и везде человеческие слабости и чрезмерная суровость судей служат орудием лукавого и слепо разят нас.

Удовольствуйтесь этим ответом. Вы не сможете понять и вынести правду, потому что даже мне это удается с трудом. Я не могу, да и не хочу ни с кем ею делиться. Я в ответе за то, что здесь произошло, как и за то, чтобы восстановить все как было.

Вы должны понимать, что пример жизни, который мы подаем миру, не позволяет придать огласке произошедшую трагедию.

Было бы ошибкой думать, что любая истина служит добру. Несовершенство человеческого правосудия проистекает именно из этого устоявшегося заблуждения. В нашем доме мы должны отказаться от такого правосудия, ибо здесь мы предстоим пред очами Божиими. Он наш единственный судия.

Если вы по-прежнему хотите стать примерным служителем Господа, если действительно стремитесь повиноваться Его воле и готовы помочь восстановить разрушенный храм, ваш долг можно обозначить одним словом: молчание. Только оно может обеспечить наше возрождение и наше будущее.

Вы согласны?“

Более сорока лет прошло с тех пор, как мне задали этот короткий вопрос, но он до сих пор звучит в моей памяти. Я ответил „да“ и поклялся на Священном Писании, что подчинюсь воле, которую считал тогда волей Божией.

Тогда-то я и обрел свою новую судьбу. И новую личность тоже, потому что в день моего прибытия в монастырь отец де Карлюс дал мне имя, от которого я не имел права отказываться. Готовившийся к вступлению в орден Амори стал „братом“.

С тех пор доверчиво и, быть может, наивно я следовал за отцом де Карлюсом и помогал ему в трудах по воссозданию монастыря. Шесть месяцев я наблюдал, как он отбирал людей, которые должны были заменить исчезнувшую братию. Желающих принять монашество было так много, что не составило особого труда дать умершим новые лица. Кто мог заметить, что происходит в нашем отрезанном от внешнего мира сообществе? Он соглашался принять только людей примерно того же возраста, как и я, слишком измученных судьбой для того, чтобы когда-нибудь отказаться от принятых обетов. Удивительное знание человеческой природы позволяло ему отличать тех, кто окончательно отказался от общения, от тех, кто достойным собеседником признавал одного только Господа. Это был главный критерий, по которому он отбирал насельников.

Настоятель мог бы рассказать им то же, что открыл мне, но из осторожности не стал этого делать. Он предпочел оставить их в неведении. Но для этого ему пришлось избрать весьма смелый способ, потому что, очевидно, отец де Карлюс не мог показать новичкам пустой монастырь. Их бы это очень удивило.

Поэтому он принял десятерых соискателей и через несколько недель после прибытия последнего из них положил конец уединению для всех в один и тот же день. Никто из них не мог видеть пустого монастыря, и они так никогда и не узнали, что вступили в орден почти одновременно, с интервалом в несколько недель».

— Так вот в чем дело! — выдохнул большой монах, откидываясь на спинку стула. — Никто из них не мог видеть пустого монастыря! Ага! Мне бы очень хотелось посмотреть на их первый выход! Каждый, погруженный в молчание и имеющий возможность только краем глаза посматривать на остальных, полагал, что здесь новичок он один, а на самом деле новичками были все. Снимаю шляпу, де Карлюс! Неплохо придумано! Читайте дальше, друг мой, это чудо что за документ.

— «За три последующих года, — продолжал Бенжамен, — отец де Карлюс научил меня всему, что требовалось, чтобы я мог стать его преемником. Он был строг, терпелив, исключительно добр ко мне, и в то время я ни минуты не сомневался, что служу добру. Он объяснил мне, что после его кончины я останусь единственным хранителем тайны. О Боже! Прости мне мою тогдашнюю гордыню! Он просил меня строго следить за соблюдением братьями обета молчания, чтобы никто никогда не смог догадаться о том, что произошло. Он велел никогда не упоминать в моих „Хрониках“ о времени его правления, не описывать ни его самого, ни кого-либо из братии, чтобы случайно что-нибудь не выдать. Все это я беспрекословно выполнял в течение более чем сорока лет.

Однако с самого дня его кончины в меня закралось сомнение, оно глодало меня год за годом все сильнее, и в этом сомнении я и хочу теперь исповедаться.

Отец де Карлюс покончил с собой майским утром 1226 года, и сделал это так, чтобы я никогда не увидел его лица. Он облил себя маслом, лег в приготовленную могилу и сжег себя. В то утро я нашел на его столе записку на маленьком клочке бумаги, в который был завернут белый мраморный шар. Он просил меня положить мрамор в урну с его прахом.

Я оплакал его, я сердился на него за то, что он так скоро оставил меня. Но, самое страшное, во мне поселилось сомнение.

К несчастью, было уже слишком поздно. Вилфрид, единственный оставшийся свидетель, не мог, да и не хотел ничего мне объяснить. Он умер через несколько недель после кончины того, кого признавал своим единственным хозяином. Пленник собственной клятвы, ничего не зная об обстоятельствах и виновниках драмы, тайну которой я должен был хранить, что я мог еще сделать, кроме как повиноваться?

Тысячу раз я хотел прокричать всему миру о том, что мне известно, но что я мог рассказать? И кому? Брат мой, кого обвинили бы во всем, если бы я заговорил?

С того дня, как я задал себе этот вопрос, как осознал, что инквизиторы сделали бы только один вывод — вывод о моем соучастии в преступлении, — я понял, что добро, которое, как мне казалось, я защищаю, вполне могло обернуться злом.

Теперь, если кто-то когда-то и злоупотребил моим доверием и верой для того, чтобы против моей воли сделать из меня защитника дьявольского деяния, я уверен, что эта исповедь позволит рано или поздно разоблачить хитрости лукавого и откроет всем мои истинные намерения.

Мой незнакомый исповедник, сделайте это, вы все сможете с помощью Господа нашего Иисуса Христа.

Амори».

— Несправедливость! — произнес брат Бенедикт после затянувшегося молчания. — Весьма неопределенное обозначение виновника. Но не будем портить себе удовольствие: ведь вы принесли мне еще одно сокровище, где речь идет как раз о справедливости, не так ли?

Лицо его посветлело. Судя по всему, он сменил гнев на милость. Но Бенжамен все еще чувствовал некоторую неловкость. Он вынул из кармана листок бумаги, на который переписал найденный им загадочный документ.

— Оригинал я спрятал в архиве. Надеюсь, вы мне верите.

— Приходится верить, брат мой, приходится!

Это было сказано с нескрываемой иронией, но молодой монах решил сделать вид, что ничего не заметил, и принялся объяснять, каким образом благодаря пожару и воде, использованной для тушения, он обнаружил этот текст, располагавшийся ровнехонько между строчками совершенно другого документа. Брат Бенедикт удивленно потирал рукой подбородок. Он впервые слышал о том, что вода может проявлять симпатические чернила.

— Сразу должен предупредить вас, что здесь только отрывок, — продолжал Бенжамен. — Четвертая страница текста, в котором, их может быть и тысяча, кто знает? Понимаете, я перевернул весь архив вверх дном, чтобы отыскать остальное. Но это все! Если отсутствующая часть еще существует, то я могу утверждать: во вверенных моему попечению ящиках ее нет. Стиль изложения весьма обрывистый, а смысл темный. Такое ощущение, что это комментарий стороннего наблюдателя, а не действующего лица, кого-то, кто имел собственное мнение, но стоял над схваткой. Это мое впечатление. Автор, кажется, единственный, кто точно знал, что за силы вступили в схватку, и, по его мнению, одна из них недооценила истинную значимость и мощь противника. В любом случае непонятно, кому адресован рассказ? Может быть, автор писал это для себя? И наконец, остается открытым вопрос о среднем роде, который несколько раз автор использует тогда, когда этого совсем не ждешь. В переводе, если не удавалось сделать иначе, я употреблял указательные местоимения. Не удивляйтесь, что неизвестного обвиняемого я часто обозначаю словом «это». Я был очень удивлен и хотел просить объяснений у брата Рене. К несчастью — и вы были тому свидетелем, — он скончался в тот момент, когда я задал ему свой вопрос.

— Вы полагаете, это взаимосвязано?

Был ли заданный вопрос губительным? Бенжамен раздумывал, не решаясь ничего утверждать и не сводя глаз с большого монаха.

— В тот момент мне так и показалось, но… у меня нет чувства, что я стал причиной смерти брата Рене, если вы об этом спрашиваете.

Ответом ему стала неопределенная улыбка. Бенжамен уже начал было читать, как брат Бенедикт прервал его:

— Заметьте, я не спросил, как давно вы прячете от меня эту бумагу… Иначе мы рискуем поссориться по-настоящему!..

Пламя свечи качнулось, пролетевший по комнате тихий ангел не смог его погасить.

— Ладно, мой мальчик, лучше расскажите мне, о чем там речь.

— «…по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, какую силу пробудили, какую мощь возродили, какого мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь…»

Закончив читать, послушник поморщился, словно давая понять, что текст не так уж важен, как может показаться.

— И все, — сказал он, — как видите, у первого предложения нет начала, а последнее не закончено.

— Как вы и говорили, это весьма темный по смыслу фрагмент. А в каком документе он скрывался?

— Бухгалтерский отчет за 1229 год, что-то вроде годового баланса. Страница в четыре раза меньше обычной, редко встречающийся формат.

— А почерк? Я имею в виду, отличается ли почерк, которым написан отчет, от почерка автора текста?

— Писали разные люди, я в этом уверен. Однако сегодня после обеда, переписывая текст, я обнаружил странную деталь, на которую раньше не обращал внимания. Обозначение года в заглавии отчета написано другими чернилами, чем сам отчет. Названия разделов — тоже. Можно предположить, что документ был подготовлен заранее, чтобы счетовод составлял баланс по уже подготовленному образцу.

— Что объясняет, почему строки обоих текстов нигде не пересекаются.

— И в самом деле! Зная, как впоследствии будет заполнен пергамент, автор тайного послания просто писал между строк.

— Правдоподобно, мой мальчик, очень правдоподобно.

Сообщники посмотрели друг на друга с восхитительным чувством, что мозаика начинает складываться.

— Принесите мне пергамент, — сказал большой монах. — Лучше поздно, чем никогда… Может статься, его вид напомнит мне о чем-нибудь. Недостающие листы могут быть в другом месте. Но не стоит питать больших надежд, потому что… Четверть листа, говорите? Не припомню ничего подобного.

И он, не смущаясь, зевнул.

— Это краеугольный день, брат мой. Сегодня наш труд принес свои плоды. Догадки превратились в уверенность, теперь мы работаем с реальными фактами: одиннадцать монахов умерли в начале 1223 года или, быть может, в конце 1222-го, потому что мы все еще не знаем, как долго отец де Карлюс прожил в монастыре один. Но сам этот факт не подлежит сомнению. И нам известно главное: произошедшее было скрыто ото всех больше семи сотен лет! Нам осталось выяснить причину этой трагедии. Только и всего!

— Вы считаете, — удивился Бенжамен, — что этот отрывок не сможет навести нас на след?

— Может быть, и сможет! Но не будем торопиться. Действительно ли речь идет о судебном процессе? Если да, то где он происходил, в монастыре? Имеет ли он отношение к нашим героям? Даже если окажется, что такое возможно, мы пока не можем связать найденную вами запись с нашей тайной. Необходимо соблюдать осторожность.

Бенжамен молча смерил его взглядом. Последний совет осторожности никак не вязался с азартным блеском глаз его собеседника.

— Целый водопад новых сведений, — продолжал брат Бенедикт. — Слишком много для одного дня, особенно после длительного воздержания! У меня в голове все перемешалось! Оставьте все здесь. Я посмотрю это утром, на свежую голову, и, так и быть, вечером сам приду к вам. Главное, не забудьте захватить оригинал из архива! Знаете, брат мой, я не часто говорю такое, но я очень вами горжусь.

Он встал и потянулся всем своим огромным телом. Бенжамен смотрел на него, кивая головой, что большой монах принял за согласие. Но он ошибался. Машинальные кивки означали, что его плану, конечно, будут следовать, но следовать с величайшей осторожностью…

Брат Бенедикт немного опоздал. Он вошел, улыбаясь, быстро оценил обстановку новой кельи своего собрата и, не дожидаясь приглашения, уселся на один из двух стоявших перед письменным столом стульев. Бенжамен — он читал, сидя на постели, — внимательно следил за театральным появлением напарника, который, готовясь приступить к работе, уселся к нему спиной на стул, слишком маленький для огромного тела.

Бенжамен выждал немного, прежде чем прервать молчание.

— Судя по всему, от вашего несварения мозгов остались одни воспоминания, брат мой!

Вместо ответа брат Бенедикт, не оборачиваясь, похлопал ладонью по сиденью свободного стула.

Бенжамен отложил книгу, встал и торопливо присоединился к своему гостю.

— Не притворяйтесь немым, — шепнул он ему на ухо. — Только не теперь! Расскажите лучше, что заставляет ваши глаза блестеть так, как они блестели вчера, когда вы выставили меня за дверь… Вы недооцениваете меня, брат мой, неужели вы думаете, что я ничего не вижу? Будьте осторожны, почтеннейший! Расслабляться опасно!

Большой монах повернулся к Бенжамену. Лицо его выражало сложную смесь сомнения и раскаяния.

— Что, так заметно?

— Просто я начинаю узнавать вас, досточтимый брат. И когда я вижу искры в ваших глазах, отблеск огня, пожирающего вас изнутри, то понимаю, что это неспроста.

Брат Бенедикт долго молчал, прежде чем ответить.

— Не думайте, что я притворялся уставшим, мой мальчик. Я и вправду устал. Но вы правы, кое-что пришло мне в голову. Маленькая и не вполне понятная мне самому деталь, показавшаяся важной, которую я и решил уточнить, прежде чем двигаться дальше. Вчера вечером мы могли бесконечно долго рассуждать, был ли тот суд причиной всего произошедшего или нет, но так и не выяснить этого наверняка. Однако я нашел то, что искал, и сегодня готов сообщить вам, что судилище имеет прямое отношение к нашей истории.

Бенжамен постарался скрыть свое возбуждение. Он успел достаточно хорошо изучить характер большого монаха и помнил, что тот любит скрытничать. И теперь его старания казаться искренним и благородным внушали юноше большие подозрения, так что он продолжил тем же тоном:

— Вы только посмотрите! Просто лавина новых фактов! Неужели вы обнаружили недостающие страницы?

Может быть, впервые брат Бенедикт изменился в лице.

— Если вы ожидали именно этого, то будете разочарованы. Я вот думаю, рассказывать мне вам или нет, — добавил он, догадавшись, что его уже подозревают в сокрытии фактов.

Бенжамен предпочел обратить все в шутку.

— Ошибаетесь, брат мой. Я пошутил безо всякой задней мысли. Вы еще ни разу не дали мне повода разочароваться в вас. Не надо упрекать меня за то, что мне хочется верить в чудеса.

«Какая муха укусила этого цыпленка?» — подумал здоровяк, широко улыбаясь.

— Не волнуйтесь, всему свое время! — продолжал послушник. — Рано или поздно мы найдем недостающие листки.

«Если их уже не нашли», — подумал он помимо воли, снова становясь серьезным.

— А пока, — продолжал брат Бенедикт, — я говорил вам, что мне удалось найти связь между тайной и приговором, о котором идет речь в вашем палимпсесте. Это само по себе уже неплохо, ведь так?

— В «нашем» палимпсесте, — перебил его неисправимый послушник. — Мне кажется, у нас все должно быть общим.

— Вы правы, в «нашем», — кивнул брат Бенедикт. — И я рад, что вы так говорите. Помнится, еще не так давно вам не хотелось следовать этому принципу.

Удар был чувствительным, но Бенжамен лишь громко сглотнул. Надо было оставаться объективным и смириться: когда дело доходило до словесных баталий, он и в подметки не годился старшему товарищу.

— В самом деле, — кротко продолжал брат Бенедикт, умевший довольствоваться небольшими победами, — в документе речь идет о суде и приговоре, вынесенном голосованием, итог которого был известен заранее. Именно упоминание о голосовании меня и насторожило, потому что существовал прецедент. Я вспомнил, что такой способ уже применялся и отражен в «Хрониках» аббата Петра, отца-основателя обители. В конце своего правления он решил предложить своим последователям увеличить число членов общины. Будучи человеком мудрым, он не захотел ничего никому навязывать и прибег к тайному голосованию, и нам известно, что его предложение было отвергнуто… восемью черными камнями против четырех белых!

Бенжамен машинально почесывал голову.

— Белый мрамор — это камень! — прошептал он.

— Вот именно, мой дорогой брат! Судьба вашего, простите, нашего осужденного, возможно, решалась таким же образом. Мне кажется, что франкмасоны и теперь еще прибегают к такому способу голосования в спорных ситуациях. Жаль, что я не вспомнил об этом сразу, как только мы достали шар из гроба де Карлюса. Теперь я думаю, что именно суд и был детонатором трагедии. Помните, что сказал отец де Карлюс своему новому Амори: «Одна только людская несправедливость — причина этого несчастья». Видимо, кое-кто выступил против вердикта, и два клана столкнулись.

— Столкнулись насмерть, — уточнил он, немного помолчав.

Бенжамен согласно кивнул. Предположение о возможной братоубийственной бойне представлялось все более вероятным.

— Черные против белых, так сказать.

— Вот именно, — согласился монах. — Голосовавшие за казнь против тех, кто не хотел ее допустить. Исходя из этого, надо постараться определить расстановку сил. У вас найдется листок бумаги?

Бенжамен выдвинул ящик и дал брату Бенедикту то, что он просил. Большой монах разделил страничку на две части длинной вертикальной линией.

— Прежде всего, коль скоро отец де Карлюс так трепетно хранил белый шар, коль скоро он попросил положить его в урну со своим прахом, разве можем мы думать, что он голосовал за смертный приговор? Что он бросил черный шар? Вот нам один голос против. Вернемся теперь к автору рассказа о судилище. В каком он лагере? Вчера вы сказали, что, по вашему мнению, он не принадлежал ни к одному из них. Я не согласен. Этот человек участвовал в голосовании, и когда он пишет, что «они сами вынесли такой приговор», разве не высказывает своего мнения?!

— Он мог воздержаться, — предположил Бенжамен.

— Маловероятно. Как вы справедливо заметили, он знал, о чем говорил. Если черные «не ведают, что за силу пробудили», то ему-то это было прекрасно известно. Поэтому он и не рискнул восстать против этой таинственной мощи. Но прежде всего… прежде всего… не будем забывать, что речь идет о монахе, давшем обет молчания. Его контакты с окружающими крайне ограничены. Что из этого следует? Что это за сила, возможности которой ему так хорошо известны и возрождение которой он предвидит, если это не его собственная сила?

— Вы хотите сказать, что воскресший мертвец, о котором он пишет, это он сам?

— Именно.

— А сообщник, которого все ищут… тоже он?

— Я хотел предложить вам эту версию… Наверное, вы будете удивлены, но я даже думаю, что знаю его имя.

— Имя?

— Вы сами сказали мне, что наш текст написан на заранее разлинованной странице для годового отчета, и можно было знать наверняка, как она потом будет заполнена. Так кому это могло быть известно? И кто еще имел доступ к запасу пергамента для будущих отчетов, если не… счетовод? Таким образом, мы можем вычислить имя автора рассказа, хотя это знание и не слишком продвинет вперед наше расследование. Автор этого документа, мой дорогой друг, скорее всего брат Шарль, счетовод. Вот вам и второй голос против.

Монахи долго в молчании смотрели на листок, поделенный на две части. Старательно вписав два имени в правую колонку, брат Бенедикт отложил ручку. Каждый из них пытался отыскать в памяти какую-нибудь незамеченную деталь, которая позволила бы увеличить число сторонников осужденного. Но так ли это было важно?

В конце концов, количество не имело значения. Единственный оставшийся в живых был из их лагеря. Белые победили, только это и было важно.

— А сколько было против? — спросил большой монах, кивая на пустую левую колонку.

Бенжамен глубоко вдохнул, выдохнул, словно желая предупредить брата Бенедикта о своих сомнениях, но ответ прозвучал сухо и твердо:

— Думаю, их было десять.

— Вы отдаете себе отчет в том, что это значит?

Брат Бенедикт хотел дать понять, что удивлен таким утверждением, но в его голосе не было слышно удивления. Может быть, он предвидел реакцию Бенжамена. А может, ему в голову пришла та же мысль, что его юному собрату. Но тот ничего не заметил.

— Да, — уверенно произнес Бенжамен. — Если мы насчитали два белых шара и десять черных, то есть всего двенадцать, из этого следует, что обвиняемый не был монахом.

— А кем он мог быть?

— У меня есть теория, которую я хочу представить на ваш суд. Я долго думал о том, почему автор — будем теперь называть его брат Шарль — употребил средний род. Может быть, он использовал эту форму потому, что обвиняемый слишком отличался от нормального человека. Потому, что на него было невозможно смотреть, что он был жестоко изуродован, например… И не только лицо, вы понимаете, о чем я?

— Кажется, для обозначения того, о чем вы подумали, существует специальный термин, — насмешливо перебил его брат Бенедикт. — Мы здесь одни, не стоит стесняться.

— Да… Это был кто-то, скажем… лишенный признаков мужественности. — Молодой человек, как ни старался, не смог скрыть волнения. — Именно поэтому, — продолжал он, — наш рассказчик и не стал употреблять мужской род. И кстати, в своей исповеди отец Амори говорит о невыносимом зрелище, которое предстало его глазам, когда он в первый раз появился в монастыре. Помните, что он пишет о Вилфриде, немом привратнике: «Первым испытанием серьезности моих намерений стал невыносимый вид его бесформенного лица». Так почему этот Вилфрид не может быть бесполым обвиняемым, которого мы ищем? Не знаю, что такого он мог совершить, но вот ход моих рассуждений: с помощью сообщника, может статься, самого брата Шарля, как вы предположили, он совершил серьезное преступление и попался. От него потребовали назвать сообщника, но он молчал. И не без причины… Он немой! Но это еще не конец. Его преступление было такого рода, что монахи не могли ограничиться изгнанием из монастыря. Звучали голоса, требующие проявить решительность и судить преступника согласно уставу… Несчастного урода приговорили быть замурованным заживо. Но дьявольским их замысел стал тогда, когда они решили растянуть казнь на несколько дней. Точнее, на три дня. Для того, конечно, чтобы иметь время допросить его и заставить выдать приспешника. Мне кажется, палачи много бы дали за то, чтобы узнать, кто помогал несчастному. Сколько человек боролось за его освобождение? Мы не знаем. Но доподлинно известно, что им оказали сопротивление. Была схватка. Точнее, бойня, из которой «белые» вышли победителями, если можно это так назвать. В живых остались двое: отец де Карлюс и несчастный Вилфрид. Что было потом — нам известно… Что скажете?

Удобно расположившись на стуле, брат Бенедикт внимательно слушал юношу, потирая рукой плохо выбритый подбородок. Пока Бенжамен говорил, он не выказывал ни сомнений, ни одобрения.

— Возможно, — произнес он с едва заметной улыбкой.

Бенжамен так и не смог истолковать ни ответ, который по сути своей таковым и не являлся, ни выражение лица большого монаха.

— У меня одно замечание, — продолжил брат Бенедикт. — Только отец де Карлюс мог собрать братию и требовать суда. Так почему он сделал это, если знал заранее, что проиграет дело?

— Кто вам сказал, что он был в этом уверен? — возмутился послушник. — Процесс не ограничивался голосованием. Наверняка высказывались разные мнения, и настоятель вполне мог рассчитывать на то, что к его голосу присоединится кто-нибудь еще. Но даже если он предвидел исход! Помните, что вы рассказывали мне о голосовании, имевшем место во времена аббата Петра? Идея увеличить общину исходила от самого настоятеля, но он смирился с решением большинства. Как вы сказали? «Будучи человеком мудрым, не захотел ничего никому навязывать…» Почему отец де Карлюс не мог последовать примеру предшественника? Конечно, ставки были неравными, но мог ли он пойти против воли большинства? Если бы он отказался сделать то, чего от него требовали, впоследствии трудно было бы управлять братией. Надо поставить себя на его место. Прежде всего он хотел сохранить единство общины. Тогда, согласившись на тайное голосование, он, возможно, думал и о собственном будущем.

— Вы пытаетесь внушить мне, что отец де Карлюс был трусом?

— Человек может не быть трусом, но быть вынужденным уступить. Нам известны далеко не все условия задачи. Может быть, он и уступил давлению, согласен, но он не отрекся от своих убеждений. Он бросил белый шар. Не следует забывать и о мучивших его угрызениях совести, о той энергии, с которой он старался утаить от всего мира трагедию, которую он не смог предотвратить. Мне кажется, он искупил свою вину, пытаясь уничтожить следы этого губительного безумия. Оставшись один, он воссоздал все, как было, не дав разразиться скандалу, который похоронил бы обитель. Это уже немало! И потом… потом… Я думаю о наказании, которое он себе уготовил… Я не считаю его самоубийство трусостью. Напротив, скорее это поступок человека чести, который себя не простил и торопился предстать перед единственным судией, решение которого безоговорочно. В данном случае — перед Богом.

— Ну что ж, мой мальчик, мне нравится ваше воодушевление. Готов признать, что мне нечего возразить вам… пока не будет доказано обратное.

Бенжамен улыбнулся, удовлетворенный тем, как оценили его выводы, но вскоре уловил в словах большого монаха едва заметную иронию. Особенно в последней фразе, перед которой тот сделал небольшую паузу. Словно желая подчеркнуть: пока не будет доказано обратное. Все выглядело так, словно монах был доволен не тем, что послушник, возможно, прав, а тем, что тот ошибался.

«Когда, черт возьми, я смогу ему доверять?» — думал молодой человек, разглядывая собеседника. У пятидесятилетнего монаха было лицо святого, который одним своим взглядом мог бы привлечь в лоно Церкви целое стадо безбожников.

— А куда, по-вашему, делся брат Шарль? — поинтересовался наконец «святой» Бенедикт.

Послушник не успел даже подумать над ответом, как раздался стук в дверь.

Если бы страх мог умножать у почтенной монашеской братии чувство юмора, брат Бенжамен мог бы ответить:

— Вот он!

К несчастью, дело обстояло иначе.

Бенжамен в ужасе подпрыгнул.

Брат Бенедикт, испугать которого было не так-то легко, побледнел как полотно. В его голове, должно быть, пролетел миллион мыслей, но решения не нашлось. В келье негде было спрятаться, и если тот, кто постучал в дверь, имеет право входить без приглашения и переступит сейчас порог, то они пропали. Несмотря на то что устав, составленный еще аббатом Петром, сильно смягчился за прошедшие столетия, ночные встречи братии были запрещены — категорически. Если их застанут за таким серьезным нарушением, да еще со всеми находками на столе, они рисковали быть наказанными. Очень сурово.

Затягивать с ответом было нельзя. Единственное, что можно было сделать, — задержать непрошеного гостя в коридоре. Оттуда не разглядеть ни стола, ни того, кого за ним не должно было бы быть.

В дверь снова постучали, и раздался тихий голос:

— Брат Бенжамен, вы у себя?

Слабая надежда на то, что тревога могла оказаться ложной, испарилась. Надо было действовать быстро. Дверь не была заперта, и настойчивый посетитель мог в любую минуту отворить ее, чтобы посмотреть, почему ему никто не отвечает. Не думая ни о чем плохом, кстати сказать, а просто потому, что заметил под дверью полоску света.

Брат Бенедикт бесшумно встал и прижался к стене, пытаясь знаками показать Бенжамену, чтобы тот открыл дверь. Молодой монах, несмотря на охватившую его панику, понял, что от него требуется.

— Да? Кто там? — спросил он нетвердым голосом, направляясь к двери.

— Это отец Антоний, сын мой.

Новый удар оказался гораздо сильнее первого. Молодой человек буквально окаменел, замер на месте, зажмурившись и сжав кулаки. Вдавившись в стену, большой монах пытался подбодрить его и гримасничал — хорошо, что послушник его не видел. Медленно, очень медленно, словно актер, желающий выиграть несколько спокойных минут перед выходом на сцену, тот протянул руку к дверной ручке. Но знал ли он свою роль? Бенжамен открыл дверь наполовину и замер, загородив настоятелю вход в келью.

В слабом свете коридора отец Антоний увидел бледное помятое лицо послушника.

— Простите, что тревожу вас, сын мой, — вежливо начал аббат, — но не видели ли вы случайно брата Бенедикта? Я не могу его найти.

Такой вопрос вполне способен был добить молодого человека, он мог дрогнуть и сломаться. Но нет. Некоторые эмоции парализуют, другие — придают энергии. Бенжамен почувствовал, как по позвоночнику поднимается горячая волна и мощный прилив крови орошает мозг.

— Нет, отец мой, — произнес он удивленно и тщательно продуманным движением почесал в затылке, изображая растерянность внезапно вырванного из объятий Морфея человека.

— Я задремал… И никого не видел, — добавил он, весьма достоверно зевнув.

Отец Антоний выглядел озабоченным — не потому, что ему показалось, что его водят за нос, а потому, что действительно был встревожен.

— Ну что ж! — просто ответил он. — Простите меня еще раз за то, что разбудил. У вас горел свет, и я подумал, что вы не спите. Спокойной ночи, мальчик мой.

Бенжамен расслабился и рискнул спросить, зная заранее, что предложение не будет принято:

— Хотите, я пойду с вами?

— Нет, брат мой, это очень любезно с вашей стороны, но я справлюсь сам. Он должен быть где-то здесь. Пойду посмотрю в маленькой капелле. Я знаю, он любит это место, часто там молится. Отдыхайте, спасибо вам.

Бенжамен начал закрывать дверь, глядя в спину уходящему настоятелю, но тот внезапно обернулся:

— Подождите, брат Бенжамен!

Предстояло испить чашу до дна. Чего еще ему надо? Бенжамен осторожно приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы можно было просунуть голову, и ждал, когда настоятель подойдет к нему.

— Раз уж я здесь, — произнес тот, приблизившись, — воспользуюсь случаем, чтобы попросить вас прийти пораньше завтра утром. У меня к вам есть разговор. Ну, скажем, часов в семь, после завтрака. Вам не трудно?

— Буду в назначенное время, отец мой, — ответил Бенжамен, плохо представляя, как монаху может быть «трудно» явиться по вызову настоятеля. — Спокойной вам ночи, отец мой.

Сообщники выждали несколько секунд, прижавшись ухом к двери, и только тогда брат Бенедикт решился прервать молчание.

— Мне надо немедленно уходить, пока наш добрый аббат не начал волноваться по-настоящему. Я даже знаю, где он меня отыщет! И все благодаря вам, брат мой. Какой талант! Вам следовало поступить в театральное училище, а не в монастырь. Продолжим наш разговор завтра, — сказал он, открывая дверь и выходя в пустой тихий коридор. — Здесь, у вас, в то же время… Вы расскажете мне, чего он от вас хотел.

И удалился — бесшумно и торопливо, как вор, которому нужно заполучить алиби.

Прислонившись к двери, Бенжамен сделал глубокий вдох. Неужели в этом святом месте возможно переживать столь сильные чувства? Он вспомнил себя мальчиком, каким был, когда пришел сюда, и едва не рассмеялся. С того момента прошел год, и какой год! Где теперь тот застенчивый, замкнутый, неуверенный в себе послушник? Какой путь надо было пройти, чтобы стать таким самонадеянным?

«Мне нравится страх», — понял Бенжамен. Он стал искать, в чем себя упрекнуть, но не находил. Хуже того — ничто теперь не имело большего значения, чем стремление еще раз пережить этот бодрящий ужас. Ничто и никто, даже Тот, в поисках Кого он пришел сюда, в монастырь.

Эта мысль заставила Бенжамена побледнеть. Перед ним встал новый вопрос, и новые опасения вытеснили все предыдущие.

Для чего его вызывает отец Антоний?

Брата Бенедикта это сразу заинтересовало, а он, Бенжамен, даже не успел об этом подумать. А что так срочно понадобилось настоятелю от большого монаха в столь поздний час?

Заговорщики взяли за правило по утрам в трапезной приветствовать друг друга едва заметным кивком. Но в то утро брат Бенедикт к завтраку не явился. Зная прекрасный аппетит большого монаха, Бенжамен с тревогой размышлял, что могло заставить того пропустить трапезу. Только неотложные дела. Не связано ли непонятное отсутствие его сообщника с поисками настоятеля и разговором, который мог последовать за их ночным свиданием?

В семь утра Бенжамен дрожащей рукой постучал в дверь кабинета настоятеля. Тот пригласил его войти и, как обычно бывало, когда послушник являлся за ключом от архива, оставил стоять перед столом, пока сам дописывал какое-то коротенькое письмо.

— Ну, вот и все! Перейдем теперь к нашим делам, — произнес настоятель, откладывая ручку.

Он поднял голову и внимательно посмотрел на Бенжамена, стоявшего перед ним навытяжку.

— Сын мой, надеюсь, вам без труда удалось снова заснуть прошлой ночью. Хочу сообщить вам, что я вскоре разыскал нашего доброго брата Бенедикта. Как я и предполагал, он молился в маленькой часовне.

Бенжамену очень захотелось улыбнуться, но он сдержался и сохранил безукоризненно почтительный вид.

— Я пригласил вас потому, что принял, как мне кажется, правильное решение, — продолжил настоятель, вставая и направляясь к портьере, слишком хорошо известной Бенжамену. — Я наконец собрался навести порядок в своем кабинете. Но мне кажется, — он приподнял занавеску, отделявшую соседнюю келью, — вы не подозреваете о существовании моего личного чулана? Проходите сюда, мой мальчик!

Бенжамен решил ничего не отвечать, чтобы не нагружать свою совесть очередной порцией лжи. Он просто подошел, а отец Антоний продолжил:

— Посмотрите-ка! Здесь не убирались лет двести.

Впервые Бенжамен на законном основании протиснулся в крохотную захламленную комнатушку. Он мельком взглянул в темный угол, где начиналась лестница.

Может, взгляд был слишком выразительным, потому что отец-настоятель заговорил именно об этом:

— Будьте осторожны, там, в углу, начинается опасная лестница. Настоящая ловушка! Она ведет вниз, в крипту. Кстати, я не помню, показывал ли я ее вам. Напомните мне при случае, чтобы я вас туда отвел. Каждый член общины должен по крайней мере один раз получить возможность побывать там. Место впечатляющее, увидите сами.

— Вы говорите о большом зале, где похоронены все аббаты, руководившие обителью с момента ее основания? — спросил Бенжамен.

— Да. Все они лежат там… В один прекрасный день вы отнесете туда и меня.

Упоминание о собственной смерти, казалось, не очень расстроило настоятеля, но все же побудило его сменить тему, или, скорее, вернуться к началу разговора.

— А сегодня я позвал вас из-за этих коробок. Брат Дени разберет вещи, а вас я просил бы забрать документы. Предупреждаю, они не слишком интересные и не очень древние. Смотрите: только бумага, и на первый взгляд здесь нет ничего старше 1750 года. Но кто знает, сын мой? Может быть, спустя несколько сотен лет ценность всего этого возрастет. В любом случае здесь этим бумагам не место. Я хотел бы передать их в архив, к остальным документам. Вы займетесь ими, когда начнете изучать этот период. Но учитывая, сколько всего вам надо отреставрировать и перевести, случится это не завтра! Я, наверное, и сам не понимаю, какой труд взвалил на вас, и мне совестно добавлять к вашей ноше эту невостребованную гору писанины. Не дать ли вам помощника, что скажете?

Выбитый из колеи неожиданным предложением, Бенжамен запнулся, прежде чем твердо ответить.

— Не переживайте, отец мой, — заверил он настоятеля, мысленно истолковав слово «помощник» как «помеха». — Масштаб стоящей передо мной задачи не лишает меня присутствия духа, напротив. Работа архивариуса доставляет мне удовольствие, и так ли уж важно, сколько времени понадобится мне для того, чтобы завершить начатое?

Все это послушник произносил, не прекращая внимательно рассматривать новые документы. Он мимоходом ковырнул выбившийся из пачки лист, чтобы определить его возраст. Несмотря на все, сказанное аббатом, лицо его светилось от удовольствия. Не стоило пренебрегать пусть и малейшим шансом если не открыть истину, то хотя бы не дать угаснуть надежде. Среди подобных «бумажонок», думал молодой человек, часто и делают самые неожиданные находки.

— Не хотите, как хотите! Но осторожнее с коробками, — посоветовал отец Антоний. — Они могут рассыпаться у вас в руках. Советую взять тележку на складе. Так будет удобнее.

— Могу я начать прямо сейчас? — нетерпеливо спросил Бенжамен.

— Да ради Бога! Чем раньше, тем лучше. Я оставлю дверь открытой, — сказал аббат, выходя из кладовой. — Действуйте так, словно меня здесь нет.

Бенжамен провел все утро, перевозя эти двадцать пять или тридцать коробок из кабинета аббата в свои владения. Настоятель был прав: годы и сырость разрушили упаковку, которая теперь скорее обволакивала документы, чем держала их. У тележки не было боковых стенок, и он не мог перевозить больше, чем содержимое трех коробов за один раз. И даже так ему приходилось по нескольку раз останавливаться, чтобы подобрать упавшие документы или поправить стопку бумаг.

Однако к одиннадцати часам все было перевезено.

Продолжая надеяться на чудо, Бенжамен, у которого оставался еще час до обеда, внимательно рассмотрел содержимое каждого короба, извлекая документы наугад. Результат его охоты был невелик, но весьма любопытен. Между прочим ему попалась копия завещания некой старой дамы, оставившей в 1781 году монастырю «всех жильцов своего курятника» и конское седло. Но без лошади, что было отмечено особо! Интересно, для чего монахам седло? Потом он долго изучал остатки дневниковых записей за май 1821 года. Бенжамен помнил, что это был год и месяц смерти Наполеона, и хотя информации об этом событии быть в дневнике и не могло, он невольно искал глазами гипотетический бюллетень о состоянии здоровья императора. Но больше всего его позабавило разрешение покинуть монастырские стены сроком на три дня, выданное в 1776 году одному из братьев по причине того, что «нетранспортабельный» нотариус — именно это слово было использовано — вызывал монаха в свою контору.

Тогдашний настоятель, должно быть, по-своему истолковал устав, запрещавший подобные вылазки. Но его можно было понять: монах, о котором шла речь, судя по всему, унаследовал симпатичное состояние, и было бы жаль лишиться его по причине слишком строгого соблюдения устава. Тем более что в том же уставе было написано, что «достояние каждого брата является достоянием всей общины». Бенжамен подумал: «Как славно, что из правил всегда бывают исключения!» — и с этой мыслью отправился в трапезную.

Брата Бенедикта там не оказалось.

После обеда Бенжамен решил прекратить изучение новых поступлений. Разум подсказывал ему, что ничего неожиданного он не обнаружит. Но поскольку бумаги все еще лежали посреди комнаты, отведенной под архив, он быстро стал перекладывать всю кучу в свободный угол, где она должна была дожидаться своего часа. Окинув взглядом помещение, загроможденное ящиками, коробками и просто стопками разномастных документов, он готов был биться об заклад, что час этот настанет не скоро. «Невостребованная гора», как выразился отец настоятель. Бенжамен начал сомневаться, удастся ли ему когда-нибудь отыскать драгоценное свидетельство, которое, возможно, таилось где-то поблизости.

Но когда он оттаскивал одну из последних коробок, у той оторвалось дно, и все содержимое вывалилось на пол. У Бенжамена вырвалось словечко, которое иногда мог позволить себе только брат Бенедикт. Он нагнулся и в раздражении начал кое-как сгребать разбросанные документы в кучу, как вдруг в глаза ему бросилась одна деталь. На середине первой строки в верхней части небрежно скрепленных между собой страниц почерком более крупным, чем остальной текст, были проставлены даты. Он взял наугад один из листков и бегло просмотрел его; потом еще один, еще…

Может быть, он пока и не нашел драгоценного камня, но уж точно обнаружил жилу, которая могла к нему привести. Все документы были относительно недавними, однако их объединяло одно замечательное свойство: это были балансовые отчеты.

Отчеты были написаны на бумаге и относились к XVIII веку.

Стоя на четвереньках, Бенжамен перевернул кучу листов в поисках более ранних документов. Перед его глазами мелькали годы. Сначала шли отчеты XVII века, потом XVI, потом XV… А в самой последней кучке он обнаружил две небольшие пачки.

Прилив адреналина приковал Бенжамена к месту. Он замер с протянутыми руками, не в силах дотронуться до ближайшего к нему пакета.

У него, таким образом, было время рассмотреть добычу. Пачки были обернуты в одинаковую плотную коричневую бумагу и крест-накрест перевязаны веревкой.

Так и не притронувшись к ним, молодой человек встал и, пятясь, добрался до стола, не отрывая взгляд от своей находки. Если в этих пачках и в самом деле были документы, их формат был ему известен. Бенжамен взял ножницы, вернулся на прежнее место и преклонил колени, словно перед святыней. С большим трудом он перерезал веревку первого пакета. Она поддалась с сухим треском. Бенжамен осторожно развернул старую бумагу и смог наконец увидеть, что она скрывала.

Первый же лист как две капли воды походил на знаменитый отчет 1229 года. Это был баланс 1161 года. У Бенжамена задрожали руки, на лбу выступили капли пота.

Он едва не вскрикнул, но вовремя сдержался.

Юноша заметил, что в левом верхнем углу первого пергамента было отверстие, и он был связан с остальными коротенькой веревочкой. Судя по всему, отчеты подбирали в пачки по годам и сшивали в некое подобие тетрадок. Он взял первую тетрадку: она доходила до 1180 года. По толщине следующей он понял, что в ней тоже около двадцати страниц. Он положил ее на место и взялся сразу за четвертую связку, начинавшуюся с отчета за 1221 год.

По логике вещей разгадка или какая-то часть того, о чем он мечтал бессонными ночами, должна была находиться здесь, в этой пачке. Потому что если в отчете за 1229 год скрывалась четвертая страница загадочной истории, то первая ее страница должна была располагаться между строк отчета за год 1226-й.

По-другому и быть не могло.

От волнения у Бенжамена помутнело в глазах, он предпочел подняться и сесть за стол. Зажег лампу и положил тетрадку перед собой, не решаясь ее раскрыть, вынул из кармана свой лист, который так и не успел накануне отдать брату Бенедикту, и положил рядом с другими. Происхождение маленького надрыва, обнаруженного им ранее в верхнем левом углу, получило свое объяснение.

Однажды отчет за 1229 год выскочил из своей связки, а потом превратности судьбы бросали его из пачки в пачку, прежде чем он осел среди документов, не имевших к нему никакого отношения. Теперь оставалось выяснить, одному ли ему была уготована такая судьба, была ли это случайность или чей-то умысел.

Уже собравшись было перевернуть страницу, датированную 1221 годом, Бенжамен замер.

— Почерк! — прошептал он.

Перед ним лежало неопровержимое доказательство того, что прежде было только предположением. Автор таинственного послания, записанного между строк отчета 1229 года, и составитель баланса за 1221 год были одним и тем же лицом. А человек, кому в то время было поручено это дело, имел имя: брат Шарль.

Ободренный первым открытием, Бенжамен перевернул страницу и взглянул на отчет следующего года.

Почерк был тот же. Послушник тотчас понял, что это означало. Балансовый отчет составляется только по истечении года, и если брат Шарль успел составить отчет за 1222 год, это значит, что в начале 1223 года он все еще занимал должность счетовода.

Отчет за 1223 год подтвердил опасения Бенжамена: его составлял уже не брат Шарль. Как и следовало ожидать, его тоже не стало. Но имя того, кто писал отчет за этот и за два последующих года, было также известно. Брата Шарля заменил отец де Карлюс, и это неудивительно. После того, что стыдливо можно было назвать событиями, ему пришлось лично вести отчетность до самой своей смерти.

Бенжамен еще немного помедлил. Приближался момент истины. Манускрипты, которые он жаждал увидеть, должны были быть рядом, но их могли и вынуть из связки.

Он резко перевернул страницу, датированную 1225 годом.

Его первой мыслью была мысль о бутылке с водой. Молодой человек наклонился проверить, стоит ли она на прежнем месте у ножки стола. Не спуская глаз с новой страницы, опустил руку и поднял бутылку на стол, несмотря на царивший там беспорядок, без труда отыскал кисточку, тщательно ее разгладил и обмакнул в воду. С бьющимся сердцем, словно вдохновенный художник, который знает, что следующий мазок изменит всю картину, он осторожно провел кистью под первой строкой отчета за 1226 год от Рождества Христова.

Как и в первый раз, на листе сразу же проступили невидимые ранее слова. Бенжамен закрыл глаза, сдерживая слезы радости. Когда он снова раскрыл их, то не смог удержаться и произнес вслух первое предложение. Оно было коротким, но значительным: «Anima mea, te testificor».[7]

Молодой человек не стал читать дальше, решив ради удобства сначала проявить все фрагменты, а потом перевести одним махом. Он смочил водой промежутки между строками на первой странице, потом на следующей, а затем и на странице, относящейся к 1228 году. Дойдя до конца этой страницы и перевернув ее, он обнаружил, что дальше следует год 1230-й. К счастью, из связки по одному только Богу известной причине вылетел лишь найденный им лист, и теперь Бенжамен мог рассчитывать восстановить весь текст.

Но очень скоро, уже на последней трети отчета за 1230 год, он обнаружил, что слова перестали проступать. Для очистки совести Бенжамен смочил несколько строк в отчете 1231 года, но ничего больше не обнаружил.

Бенжамен разрезал веревочку, соединявшую страницы, вынул четыре листа, сложил их по порядку и начал читать.

Закончив, медленно поднял голову. Взгляд метался в поисках опоры, но так и не смог ни на чем остановиться.

— Де Карлюс бросил черный камень, — вот все, что он смог выдавить из себя.

Прежде чем приступить к письменному переводу, Бенжамен раз десять перечитал всю историю с начала и до конца. Его последняя версия, стройностью которой он так гордился, была почти разбита, но радость оттого, что нашелся полный текст, была гораздо сильнее разочарования. Он взвешивал каждое слово, стараясь передать брату Бенедикту мельчайшие оттенки смысла. Он чувствовал себя виноватым, что возвел накануне напраслину на большого монаха, но так и не смог окончательно отрешиться от подозрений на его счет. Несмотря на это, мысль о том, чтобы скрыть от напарника обретенное сокровище, даже не пришла ему в голову. Молодой человек хотел как можно скорее поделиться с ним своим открытием, потому что хотя он и подобрался совсем близко к разгадке, но все еще нуждался в помощи.

К счастью, вечером брат Бенедикт наконец появился в трапезной. Бенжамен, заметив, как тот усаживается на свое обычное место в противоположном ряду справа, приложил все усилия, чтобы не показать испытанного облегчения. Когда большой монах налил себе полный бокал вина, подавая своему компаньону условный знак, Бенжамен спокойно ответил тем же, даже не взглянув в его сторону. Главное, подтверждение было получено. Бенжамен улыбнулся: брат Бенедикт и не подозревал, что его ожидает.

Этим вечером большой монах явился раньше обычного, но Бенжамен не позволил ему застать себя врасплох. Как только закончилась последняя служба, он тотчас направился в свою келью готовиться к предстоящей встрече. Прошедший день был слишком удачным, а радость слишком сильной, и он не желал лишать себя еще одного, последнего удовольствия.

Он решил немного помучить напарника, прежде чем все ему выложит.

Как только брат Бенедикт вошел, молодой человек предложил ему стул и заговорил, не давая гостю и рта раскрыть:

— Ну что, брат мой? Мне стало известно, что наш аббат сумел-таки вас отловить вчера ночью. Кажется, вы были в маленькой часовне?

— Вы хорошо информированы, друг мой, — ответил монах, которого все это очень забавляло. — Добрейший отец Антоний нашел меня у алтаря святого Франциска, где я молился о прощении моих бесчисленных грехов, прежних и новых! Конечно, я немного запыхался, потому что пришлось бежать, чтобы оказаться там раньше него, но, кажется, мне удалось-таки поговорить с ним так, что он ничего не заподозрил. В этом исключительно ваша заслуга: я успел получить от вас великолепный урок драматического искусства.

— А не будет ли нескромным спросить, что ему от вас было надо?

Брат Бенедикт улыбнулся еще шире:

— Ничего особенного, успокойтесь. Вы же знаете, что наша колокольня нуждается в серьезном ремонте. Так вот, он послал меня вести переговоры с приглашенной нами фирмой относительно сметы и расценок. Настоятель посчитал, что я понимаю в этом больше всех, хотя это здесь совсем не трудно, между нами говоря. Я приятнейшим образом провел время вне монастырских стен. Надо сказать, что мы затеваем большую стройку, так что подрядчики приняли меня очень хорошо. После того как мы все обсудили и я подтвердил заказ, меня сначала повели в хороший ресторан, а потом отвезли на разрушенную старинную ферму, камни от которой пойдут на ремонт. Что вы об этом скажете?

— Я вам почти завидую, — ответил послушник.

Большой монах не смог оценить истинное значение слова «почти».

— Ну a вы? Зачем он вызвал вас в такую рань, что он собирался вам сказать?

Бенжамен приготовил ответ на этот вопрос заранее.

— Меня тоже побаловали, если можно это так называть! Меня вызвали для уборки в хорошо известном вам месте, в той комнатушке, что примыкает к кабинету настоятеля. Отец Антоний решил наконец навести там порядок. Как видите, сегодня мы оба выполняли особые поручения, каждый в своей любимой области, и мы оба в конечном счете прекрасно провели день.

Бенжамен нарочно добавил в свои слова малую толику досады, желая ввести собеседника в заблуждение. Внутренне он почти поверил в то, что говорил. Может быть, он действительно был прирожденным актером, не нашедшим своего призвания? А игра, которую он вел, оттягивая момент, когда можно будет все рассказать товарищу, вызывала в нем почти такие же сильные чувства, как те, что он испытал, обнаружив среди бумажного барахла связки драгоценных отчетов.

Бенжамен подумал, что в этом и заключается удовольствие делать подарки: всячески оттягивать момент вручения желаемого, зная, что очень скоро тот, кому предназначен твой дар, удивленно замрет, широко раскрыв глаза от восхищения.

Продлевая таким образом собственное удовольствие, Бенжамен в некотором смысле предавался греху сладострастия.

— Зависть — дурное чувство, — заметил брат Бенедикт, все еще ни о чем не догадываясь. — Испокон веков самая тяжелая работа достается послушникам, а редкие дела на воле — старым монахам вроде меня. По-моему, это правильно. Ну что, кладовка пробудила в вас приятные воспоминания?

— Я вспомнил одну из самых значительных страниц моей монастырской жизни! — заверил его Бенжамен, улыбаясь. — Но вы меня не так поняли. Я не жалуюсь на работу, которая мне поручена, напротив, у меня нет ни малейшего желания куда-нибудь выходить. Особенно теперь, — заключил он, сделав несколько театральную паузу.

Кажется, он переборщил с двусмысленными намеками: большой монах нахмурился и внимательно вгляделся в собеседника.

— Рад слышать, брат мой, — ответил он с сомнением в голосе, — но позвольте и мне кое о чем вас спросить. Мне известно, как близко к сердцу принимаете вы наши поиски, как много сил в них вкладываете, понимаю, что в этом есть и доля моей вины, но в чем состоит ваше призвание? Я хочу сказать… Считаете ли вы, что жизнь в аскезе будет удовлетворять вас и тогда, когда мы наконец найдем истину, к которой стремимся?

На Бенжамена этот вопрос подействовал как холодный душ. До сих пор он веселился от души. День прошел великолепно, был исполнен эмоций, интриг и удовольствия, как вдруг его компаньон бросил ему в лицо этот проклятый вопрос. Он так старался не думать об этом, что ему почти удалось забыть. Молодой человек с трудом выдавил из себя улыбку, полную досады. Он так радовался, собираясь застать собеседника врасплох, и вдруг такое!.. Надо было признать, что он попался первым. Юноша решил, что не стоит обижаться на большого монаха. Тот был прав: нельзя было забывать о главном, ради чего он оказался в обители.

Заметив, как потемнело лицо послушника, брат Бенедикт попытался извиниться:

— Я понимаю, что лезу куда не следует. Простите, брат мой, это меня не касается.

— Нет-нет, — перебил его Бенжамен, — не стоит так думать. Я даже рад, что вы задали этот вопрос. Мой духовный отец не смог бы этого сделать! Просто вы застали меня врасплох. Не скрою, я сам часто думал об этом, особенно поначалу, когда осознал, какое место в моей жизни стала занимать наша тайна. Но правда заключается в том, что в последнее время я старался отложить решение… на потом. Хочу быть с вами откровенным, хотя, быть может, мои объяснения покажутся вам весьма расплывчатыми. Когда я пришел в монастырь, меня занимало и терзало — я не преувеличиваю — множество экзистенциальных проблем. Я страдал умственным параличом, если хотите. Мне казалось, что для того, чтобы окончательно освободиться от этого груза, не хватит и целой жизни, проведенной в монастыре. Но для меня это был единственно возможный способ смягчить боль, единственная надежда обрести когда-нибудь спокойствие и безмятежность. Вот какие эгоистические чувства руководили мной на самом деле. Не Господь призвал меня к себе, я сам пришел сюда просить Его о помощи. Он был моим последним шансом. А потом, едва обосновавшись здесь, я наткнулся на тайну. Она стала для меня чудодейственным лекарством, освобождением. С каждым днем проблемы, которые я считал неодолимыми, исчезали одна за другой. Просто я обрел цель. И теперь, если завтра мы достигнем ее, не знаю, что будет со мной. Конечно, в жизни образуется пустота, но говорят, что природа не терпит пустоты! Может быть, я снова начну духовные поиски, чтобы утишить возрождающуюся боль, но, возможно, я отправлюсь на поиски других приключений. Что бы ни случилось, эта тайна сослужила мне хорошую службу, изменила меня, потому что я даже не представлял, что жизнь может быть настолько полной. Раньше я пассивно ожидал, что мне все объяснят, что смысл жизни явится сам собой. А теперь мне кажется, что надо самому ставить себе цели, придавать осмысленность своему существованию.

После долгого молчания брат Бенедикт кивнул:

— Благодарю вас за искренность, мой мальчик. Будьте уверены, если мы сможем завершить наш труд, я хочу сказать… в день, когда образуется большая пустота, каков бы ни был ваш выбор, вы можете рассчитывать на меня, на то, что я помогу вам начать все сначала. Признаюсь, вы удивили меня своей исповедью больше, чем я вас своим вопросом. Я приписывал вашу увлеченность этой историей вашей молодости. Я и не подозревал, что она играет в вашей жизни такую важную роль.

— Но вам предстоит узнать кое-что еще более удивительное, брат мой! — торопливо ответил Бенжамен, стараясь как можно скорее закрыть тему и перейти к повестке дня.

Он открыл ящик, вытащил из него аккуратно исписанный с двух сторон лист бумаги и положил его на стол перед монахом.

— Это вам, — просто сказал он. — Подарок! День, когда образуется большая пустота, как вы выразились, все ближе и ближе.

Бенжамен был вознагражден: брат Бенедикт удивленно замер, широко раскрыв глаза от восхищения.

Он мельком взглянул на листок для того только, чтобы убедиться, что это и в самом деле, возможно, недостающая часть истории.

— Ведь это…

— Именно! — скромно подтвердил Бенжамен.

— Вы нашли это сегодня?

— Текст еще тепленький, только что от переводчика! Я действительно совершенно случайно обнаружил его сегодня после обеда.

И Бенжамен все рассказал своему сообщнику.

— Ну же, читайте, прошу вас, — закончил он свое повествование. — Вам понравится, хотя стиль не так уж и хорош. Вы были правы, это действительно рука брата Шарля. У меня есть неопровержимые доказательства. Но наш счетовод, кажется, не в ладах с прошедшим временем глаголов: почти все повествование ведет в настоящем времени. И все тот же средний род для обозначения обвиняемого, так что вопрос остается открытым.

Брат Бенедикт уже опустил было взгляд, собираясь начать читать, но вдруг спохватился:

— Вот как? Он так и не назвал имени казненного?

— Говорю вам, читайте! Сами увидите…

— «Душа моя, ты мой свидетель, — начал монах тихим голосом. — Нас всех поднимают с постели, и мы спускаемся в крипту. Аббат говорит, все очень серьезно. В стенах обители обнаружен посторонний. Это тлетворное создание, порождение сатаны, похититель душ. В звенящей тишине Амори предъявляет нам своего пленника. Ужасно! Господи, сделай так, чтобы все это было сном, и разбуди меня поскорее! Но придется пережить этот кошмар. Почему оно здесь? Кто сделал с ним такое? У него нет волос, но я знаю это лицо; я всегда помню его и узнаю среди сотен других. Такого не может быть! Лукавый смущает мой разум; этот образ умер много лет назад. Я это знаю, но кто еще здесь может знать? И все же оно здесь, передо мной, связанное, распростертое на полу у наших ног, и я вижу его яснее, чем в тот последний раз. Неужели это не сон? Амори вопит, наносит удары. Дом Господень осквернен. Он поворачивается к нам, глаза его мечут молнии. Он требует смерти для демона и его сообщника. Якобы этого требует Бог! Что может знать этот дикарь о воле Божией? А брата Лорана среди нас нет. Его отсутствие доказывает его вину. Где он? Что он натворил? Это не мог быть он. И де Карлюс подчиняется, хуже — он требует суда. Что сталось с ним? И с ним тоже? А что подумают остальные? Они не знают, а я ничего не могу им сказать. Сжальтесь, братья мои, сжальтесь!

Нам раздают камни, приносят урну. Мне кажется, я теряю сознание: десять черных шаров и только один белый — мой. Бешеные псы. Но я не проявлю слабости, у меня есть преимущество. Смотри, им уже страшно, они следят друг за другом, ищут того, кто положил белый камень, но только я знаю, кто он. Амори выносит приговор: смерть. Она кажется ему слишком мягким наказанием за совершенное преступление: это существо — исчадие ада, и, клянусь, оно должно умереть в лапах своего хозяина, быть похороненным заживо, замурованным в алькове дьявола. Я слышу, как он сулит жертве долгие муки до тех пор, пока тот не назовет имя своего сообщника. Этого он хочет, пожалуй, больше всего на свете. Три дня… Он будет замуровывать проем три дня. Он торжествует.

Нас отпускают, пора охотиться за братом Лораном. Иду вместе с ними, чтобы не выдать себя. Брат Лоран таинственным образом исчез. Я вижу их глаза, впервые слышу их шепот. Братья, возомнившие, что имеют право вершить суд, недостойные, отступившие от принятых обетов по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, какую силу пробудили, какую мощь возродили, какого мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь будет очень долгой, потому что одно наказание потянет за собой другое, одна смерть — много других смертей.

Я даю им отсрочку, такую же, какую они дали своей жертве, и обещаю жизнь взамен. Надо помочь им одуматься, ибо я не смирюсь.

Однажды я уже допустил гибель этого существа. Во второй раз я не перенесу ни такого горя, ни такого стыда.

Anima mea, tu que scis, ito dicere Deo».[8]

Брат Бенедикт медленно положил листок на стол, словно желая дать себе время подумать.

— Это все? — прошептал он.

Бенжамен отшатнулся скорее оскорбленно, нежели удивленно, но большой монах продолжил свою речь прежде, чем послушник успел высказать свое возмущение.

— Не надо делать такое лицо! Я вас дразню! Просто великолепно. Непонятно только, с какого конца к этому подступиться! Вы говорите, что это писал брат Шарль. Откуда такая уверенность?

Бенжамен приподнял толстую книгу, лежавшую на углу стола, и вытащил из-под нее несколько маленьких листков бумаги. Он предусмотрительно захватил с собой пять годовых отчетов, предшествовавших странице с 1226 годом.

— Посмотрите, — сказал он, протягивая их собеседнику, — посмотрите на почерк того, кто составлял баланс в 1221 и 1222 годах! А теперь сравните его с тем, которым написан рассказ, обнаруженный между строк отчетов за годы с 1226-го по 1230-й.

Брат Бенедикт склонился над листками, дабы во всем убедиться лично.

— И в самом деле, сомнений быть не может. Но вот что я думаю, — добавил он, помолчав, — если у брата Шарля было время составить баланс за 1222 год…

— Значит, в начале 1223 года он был еще жив, — подхватил послушник. — Ведь итоговый отчет составляется после окончания года. А поскольку здесь мы имеем дело с основными статьями бюджета, а не с текущим балансом, наши выводы верны как никогда. Тогдашняя община обязана была сохранять в своем архиве только общие данные. Из экономии, иначе для чего такие документы? Но брат Шарль имел возможность составить баланс только на самом последнем этапе, когда окончательные подсчеты, гораздо более подробные, были уже сделаны, тщательно проверены и утверждены настоятелем. Из этого я делаю вывод, что ему требовалось некоторое время. Следовательно, мы с большой долей вероятности можем предположить, что этот кусочек пергамента был заполнен самое раннее в конце января, а скорее всего в феврале 1223 года.

Опершись обеими руками на стол, большой монах возбужденно потирал подбородок, готовясь сделать свои первые выводы.

— Остановите меня, если я скажу какую-нибудь глупость, — кротко начал он, как бы размышляя вслух. — Коль скоро нам известно, что, скажем, 1 февраля 1223 года брат Шарль был еще жив и что первый «заместитель» появился в монастыре 6 июня того же года, тогда этот процесс… и судьбоносная третья ночь… могут располагаться только между двумя этими датами.

— Я не мог бы выразиться точнее, — согласился послушник. — Надо будет внимательнее изучить «Хроники» брата де Карлюса за этот промежуток времени. Пока мы не нашли там ничего, что могло бы нам помочь, согласен, но должно же там быть хоть что-нибудь, способное навести нас на верный путь. В самом деле! Нельзя ведь начать вести записи на следующий же день после такой бойни и ничем себя не выдать. Хотя бы перо должно было дрожать…

— Может быть, мой мальчик, все может быть… Но, надо думать, у него для нас еще много сюрпризов. Не будем забывать о его силе! Рука же его не дрогнула. Коль скоро он — единственный, кто остался в живых, то он же и… последний убийца.

Воцарилось ледяное молчание, прерванное через некоторое время братом Бенедиктом:

— По сути дела, мы не можем сказать, что брат Шарль подтверждает вашу последнюю версию.

— Вы слишком добры, брат мой, — прервал его послушник. — Голосовало одиннадцать человек вместо двенадцати! Лучше скажите просто, что я запутался.

— Прошу прощения! Мы запутались! Я думал, у нас все должно быть общим! Беру на себя часть ответственности за ошибку, вкравшуюся в вашу историю о двенадцати судьях. Для меня все это так же неожиданно, как и для вас, а то, что де Карлюс бросил черный шар, — в особенности! И потом… мне понравилась история о кастрированном привратнике!

— Нет! — сухо прервал его Бенжамен. — Вы никогда не верили в то, что нашим осужденным мог быть Вилфрид.

Произнося эти слова, Бенжамен тер уставшие глаза, но, несмотря на это, заметил, что большой монах вздрогнул, выронив карандаш, который машинально вертел в руках. Здоровяк нагнулся поднять его и проделал все это настолько медленно, чтобы успеть прийти в себя.

— Я сомневался, это правда! — признался он, разгибаясь. — Но разве у меня были доказательства, чтобы хотя бы попытаться опровергнуть вашу гипотезу? Нет! Мне оставалось только ждать, сумеете ли вы меня убедить! К несчастью, сегодня придется смириться с очевидным. Ваш Вилфрид не мог быть тем осужденным. В самом деле, я не очень представляю себе, как он мог продолжать жить подле де Карлюса, приговорившего его к смерти. Эта версия не выдерживает критики! Привратник скорее всего был нанят уже после всех событий, выбран из числа многочисленных убогих и калек, которые в те времена искали убежища в монастырях. Заметьте, не случайно этот человек был нем и отталкивающе уродлив! Идеальный помощник настоятелю в его тайном предприятии по воссозданию общины, не так ли?

Бенжамен подумал, что с его собеседником трудно было не согласиться. Теперь и он сам пришел к тому же выводу. Если отец де Карлюс бросил черный шар, то оставалось очень мало шансов на то, что Вилфрид был тем несчастным, и еще меньше шансов, что этот несчастный смог избежать смерти. Но оставалась еще одна гипотеза, объясняющая возможность такого невероятного стечения обстоятельств. «Мало шансов» не значит «исключено». Брат Бенедикт слишком поспешил со своим утверждением, что «Вилфрид не мог быть тем осужденным». Такая поспешность была на него не похожа и только подтверждала сомнения, зародившиеся у Бенжамена накануне, когда большой монах веско заметил: «До тех пор, пока не будет доказано обратное». В этих словах было слишком много иронии. Именно эта ирония давала основания предполагать, что их автору известно что-то, что позволяло ему быть уверенным: Вилфрид здесь ни при чем.

Послушник пришел к выводу, что цвет шара, которым проголосовал де Карлюс, должен был вполне устроить брата Бенедикта. Это позволяло ему утверждать, что Вилфрид не имеет к этой истории никакого отношения, и без всякой необходимости приводить доказательство, которым он располагал. А улика, судя по всему, была неопровержимая. Следовательно, надо было во что бы то ни стало поддерживать хрупкую версию о Вилфриде, помилованном де Карлюсом. И кто знает, может быть, если Бенжамен будет настаивать, большой монах не выдержит и раскроет наконец то, о чем так упорно умалчивает.

— Мне кажется, вы слишком категоричны, брат мой, — заметил молодой монах. — А вы ведь не из тех, кто легко дает себя переубедить. Я могу предложить еще одно вполне приемлемое объяснение тому, что двое выживших — все-таки именно де Карлюс и Вилфрид. Пусть оно прозвучит не слишком убедительно, но мне не терпится выслушать ваши возражения! Вот послушайте: Вилфрид и есть тот чужак, которого поймали в стенах монастыря; его обвиняют не знаю уж в каком преступлении и приговаривают к смерти десятью голосами против одного. Брат Шарль, единственный защитник, обязанный ему, судя по всему, жизнью, не может смириться с таким приговором. Он решает во что бы то ни стало освободить несчастного. Ему это почти удается, но тут он попадает прямо на де Карлюса. Я оставляю брата Лорана за скобками, потому что не знаю, какую позицию он занял и что с ним сталось на самом деле. Таким образом, остаются только отец де Карлюс и Вилфрид, который, без сомнения, не принимал участия в схватке. По логике вещей настоятель должен был бы избавиться и от этого несчастного. Особенно теперь — ведь аббат должен был бы злиться на калеку еще больше, считая его виновником трагедии. Но давайте задержимся на минутку на этой судьбоносной встрече. Кто нам сказал, что Вилфрид, пусть даже и немой, не мог вразумить настоятеля прежде, чем тот его прикончил? Доказав свою невиновность, например, или указав на виновного, или еще чем-нибудь? Назвав свое имя, наконец…

Вы не верите, что настоятель мог изменить свое решение? Почему, коль скоро, как явствует из рассказа брата Шарля, судилищем заправлял не он, а его помощник и заместитель Амори? Можно понять желание аббата воссоздать обитель после случившейся трагедии, дабы искупить свою вину и освободиться от мук совести. Как вы думаете, не подчеркивает ли такое предположение глубину его сожалений, приведших в конечном итоге к самоубийству? Не этим ли объясняется присутствие в урне с его прахом белого шара, символизирующего вечное раскаяние в том, что он сгубил единственного защитника абсолютно невинного человека?

Бенжамен вложил в свой рассказ столько убедительности, что сам почти поверил в то, что эта невероятная версия не так уж нелепа, как могло показаться на первый взгляд. Но все-таки молодой человек не забыл, что привел ее ради одной конкретной цели. Не следовало упускать из виду, что в основе гипотезы о том, что Вилфрид и был тем самым подсудимым, лежало одно-единственное предположение: он — скопец. И Бенжамен с обескураживающей легкостью лишил его мужского достоинства, не имея для того прямых доказательств, тогда как ничто, абсолютно ничто не давало повода думать, что средний род был использован в тексте для того, чтобы охарактеризовать такое увечье.

Но гипотеза, пусть еще менее стройная, чем прежняя, казалась пока вполне правдоподобной. Чтобы она окончательно рухнула, были необходимы достоверные сведения, которые Бенжамен и стремился выудить у своего сообщника.

Брат Бенедикт пристально посмотрел на него, так пристально, как никогда раньше. Он заметно волновался. Может быть, он понял, что совершил ошибку, так уверенно выведя Вилфрида из игры. Но Бенжамен тут же понял, что большой монах без труда выпутается из неприятной ситуации, в которую сам себя загнал.

По смиренному выражению, появившемуся вдруг на лице здоровяка, стало ясно, каков будет его ответ.

— Вы правы, мой мальчик, — прошептал он, — об этом я как-то не подумал.

Бенжамен громко, почти насмешливо усмехнулся. Но не от удовлетворения или гордости за то, что признали его правоту, а потому, что теперь был абсолютно точно уверен: ему лгут. «Брат Бенедикт „как-то не подумал“ о чем-то! Как бы не так! — воскликнул про себя послушник, крепко сжав зубы. — В нормальное время вы бы обязательно об этом подумали. Но тут ваш практический ум не пошел дальше по той простой причине, что вы с самого начала знали: Вилфрид не мог быть тем осужденным. Кто знает, может быть, вы в этом так уверены потому, что вам известно имя того, кто был замурован заживо?»

— Но согласитесь, очень маловероятно, что эта версия окажется правильной, — продолжал брат Бенедикт, немного поубавив смирения. — Вилфрид или не Вилфрид, мне бы хотелось, чтобы мы теперь вместе с вами восстановили всю информацию, которую дает нам этот документ. Ох, как, оказывается, уже поздно!

«Как он умеет менять тему!» — подумал послушник. Но он тоже устал, а вернуться к вновь выявленным фактам представлялось весьма важным.

— Вы правы, — согласился Бенжамен, стараясь не выдать себя. — Начнем с подтверждений, их несколько: прежде всего осужденный, даже если это и не Вилфрид, — чужой человек в монастыре. Если к одиннадцати монахам прибавить исчезнувшего брата Лорана и непрошеного гостя, их будет тринадцать. Надеюсь, с этим вы согласны?

Брат Бенедикт утвердительно кивнул.

— Затем позвольте мне поздравить вас с тем, что вы правильно истолковали все, касающееся процедуры голосования камнями.

В ответ последовал такой же молчаливый кивок.

— И наконец, казнь действительно продолжалась три дня, прежде чем брат Шарль решился действовать. Вот, что нам известно. У вас есть что-нибудь еще?

— По правде говоря, нет! — согласился было большой монах. — Разве только вот что… Одно из ваших предположений кажется мне теперь более чем вероятным. У этого письма нет адресата. Брат Шарль записал все это для себя, вечером в день судилища, потрясенный тем, что увидел. Он знал пришельца, это точно. Однако он был уверен, что тот давно мертв и похоронен. И к тому же умер — или погиб — по его вине. Удар и без того был ужасен, а тут еще призрак снова приговорен к смерти! Можно понять, что у бедняги возникло желание высказаться… но он не знал, кому довериться! Он был одинок и не нашел лучшего исповедника, чем собственная душа. Я считаю, что меры предосторожности, предпринятые братом Шарлем для того, чтобы спрятать текст, вовсе не означают, что он хотел оставить свидетельство того, что произошло. Он написал это по наитию, будучи очень возбужденным, отдавая себе отчет в происходящем ровно настолько, чтобы проявить осторожность и не выдать себя. Если бы он хотел оставить нам какой-нибудь след, то сообщил бы гораздо больше подробностей.

А что касается новых сведений — я уверен, вы их все перечислили.

Во-первых, то, что отец де Карлюс проголосовал черным шаром, — просто бомба. Сторонники смерти выиграли! Это только должно усилить, если, конечно, такое возможно, наше стремление пролить свет на всю эту историю. Не знаю, похожи ли вы на меня, но с тех пор, как мы узнали, что де Карлюс решил скрыть плоды «человеческой несправедливости», истина, которую мы искали, перестала меня пугать. Я как бы заранее успокоился. Я был уверен, что он защищал страдающую невинность, а его безумная затея с воссозданием общины была мотивирована стремлением вымолить прощение. Я считал, что де Карлюс действовал из милосердия, дабы утаить от мира трагическую ошибку своих прежних собратьев.

Но сегодня, узнав, как проголосовал он сам, можно усомниться в причинах, побудивших его сохранить тайну. Оказывается, он стремится скрыть не вполне извинительное бессилие, а свой собственный проступок.

— А как же угрызения совести? — удивился Бенжамен. — А его самоубийство, а белый шар в урне с прахом?

— Это смягчающие обстоятельства, согласен! Скажу даже, что его кончина — единственное, что может хоть немного нас утешить! Может быть, этот белый шар — символ раскаяния. Но не стоит забывать, что все это могло оказаться простым притворством…

Брат Бенедикт позволил себе сделать паузу, словно для того, чтобы у Бенжамена было время содрогнуться от ужаса.

— Но вернемся к другим открытиям, — продолжил большой монах. — Например, что за неожиданная слабость аббата перед лицом брата Амори? Не скрою, я до сих пор не могу этого понять. А между тем мне казалось, что я изучил его «Хроники» вдоль и поперек, и гордился тем, что хорошо знаю текст. Вот оно как! Первый Амори в отличие от того, кто позже занял его место, судя по всему, заправлял монастырем, отведя аббату роль простого исполнителя. Его авторитет не вызывает сомнений, как и чувства, которые он внушает братии. Его боятся, а брат Шарль, мягко говоря, недолюбливает. Прежде еще, чем Амори решился поднять руку на то, что брат Шарль считал святыней, между этими двумя, без сомнения, существовала вражда. Почему? Не знаю, но это соперничество позволяет мне лучше понять, как дело могло дойти до убийства. Относительно всего этого я могу упрекнуть себя только в одном: я мог бы и сам догадаться о соотношении сил. Количество жертв привело меня к мысли об открытом сражении между двумя противоборствующими сторонами. Это была ошибка, особенно применительно к такому месту, как обитель. Было бы правильнее предположить, что мы имеем дело с борьбой одного против всех. Одного человека, решительности которого никто не мог противостоять.

— Один против десяти, однако! — перебил Бенжамен. — Наш счетовод должен был быть силен, как стихия.

— Не обязательно, брат мой! Должно быть, он убирал их по очереди, одного за другим, воспользовавшись атмосферой всеобщей подозрительности, судя по всему, царившей в монастыре. Вспомните — у него было большое преимущество! После вынесения приговора он был единственным, кто знал всех своих врагов, потому что, как он пишет, был единственным знавшим, кто голосовал «белой рукой».

И я вижу только одно объяснение тому поражению, которое он в конце концов потерпел. Должно быть, он не решился сразу убить отца де Карлюса. Он знал, что тем манипулировали, и, я думаю, был способен испытывать жалость. А перепуганный аббат не стал мучить себя лишними вопросами…

— А какова во всем этом роль брата Лорана? — помолчав, спросил послушник.

— В последний раз ровно через секунду после того, когда я задал вам этот самый вопрос, к нам явился гость. Не искушайте дьявола!

Бенжамен машинально повернулся к двери, но никто не постучал, даже призрак.

— Откуда мне знать? — продолжил брат Бенедикт уже серьезно. — Даже брат Шарль не знал, куда он исчез. Его судьба все еще не известна, как, впрочем, и судьба казненного… Ни его судьба, ни его роль в этой истории, позволю себе заметить.

Теперь, чтобы продвинуться в нашем расследовании, чтобы попытаться узнать, что сталось с несчастным, я вижу только одно решение. Нанести ему визит в его последнем известном нам жилище. Словом… нам необходимо разыскать альков дьявола.

Монахи расстались еще позже обычного. Оба устали от еженощных встреч и решили сделать небольшой перерыв, чтобы каждый мог самостоятельно подвести итоги. Брат Бенедикт предложил встретиться в следующее воскресенье во время отпуска, потому что они давно не появлялись вместе на людях. Хотя в свое время частые воскресные беседы брата Бенедикта с братом Бенжаменом вызвали у остальных подозрения, тот факт, что они стараются избегать друг друга, мог также показаться странным.

Перед тем как расстаться, большой монах все же попросил Бенжамена еще раз заглянуть в «Хронику» отца де Карлюса. Впрочем, тот и сам понимал: не исключено, что какая-нибудь ускользнувшая от него деталь помогла бы установить точное время событий. Брат Бенедикт посоветовал сосредоточить внимание на записях, относящихся к февралю, марту и апрелю 1223 года, поскольку считал, что вряд ли аббат начал набор новых монахов на следующий же день после трагедии. Прежде чем решиться на такую авантюру, он должен был как следует подумать. Первый новый насельник появился в монастыре 6 июня, но это, без сомнения, не было датой начала набора новых монахов. Выбирая будущего сообщника, настоятель не стал бы останавливаться на первом встречном. Наверняка он отказал многим, прежде чем нашел редкую жемчужину. Далее брат Бенедикт заметил, впрочем, уже не столь категорично, что если Вилфрид не был искомым обвиняемым, его следует считать первым настоящим новым монахом, принятым в обитель отцом де Карлюсом.

На размышления и набор первых «заместителей» погибших монахов потребовалось бы — и об этом следовало помнить — некоторое время, и мая месяца могло и не хватить.

Итак, Бенжамену будет нелишним постараться более точно датировать события.

А сам большой монах не скрывал, что намерен посвятить это время собственному углубленному расследованию. Он собирался использовать предстоящие три дня на решение весьма щекотливой проблемы — поиска места. Несмотря на совершенное знание монастыря, которым он был обязан своей должности ответственного смотрителя зданий, он никогда ничего не слышал о загадочном алькове дьявола и a fortiori[9] не представлял себе, где бы это помещение могло находиться. Само собой, в древней части здания, но это было слишком приблизительно. Если — что наиболее вероятно — ниша была замурована, можно было допустить, что впоследствии никто никогда больше о ней не заговаривал. Но Бенедикт не мог понять, почему в более ранних документах также не было никаких упоминаний об этом месте.

Он имел в виду, главным образом, совершенно конкретный документ, замечательное творение монаха-архитектора, на удивление сохранившее свою актуальность…

— Как он изменился! — с улыбкой думал брат Бенедикт, рассматривая собеседника. Куда делся застенчивый и полный сомнений послушник, который еще несколько недель назад извинялся, прежде чем сделать какое-нибудь замечание или предположение. А теперь он без конца комментирует, обобщает и топит в юморе свою досаду. Он, кажется, даже физически окреп. Молодой человек поправился, и странным образом, несмотря на то что целыми днями пропадает в архиве, болезненная бледность исчезла, уступив место румянцу.

Светом, отражавшемся на его лице, он был обязан не свежему воздуху и не солнцу. Его источником служил внутренний огонь, огонь его сердца и, может быть, зарождавшейся веры.

— Мой урожай не так мал, — ответил наконец большой монах. — Но я не знаю, что вам сказать! Я не знаю, что обнаружил. Я нашел пустое место, необъяснимую пустоту! Короче, я пришел с новым вопросом.

— Не так уж плохо, — отозвался Бенжамен, сумев сдержать нетерпение. — Если есть вопрос, ты уже ближе к ответу!

— Вот именно, — согласился брат Бенедикт, которого позабавило замечание собеседника. — В конце концов, я прихожу к выводу, что умею только задавать вопросы, на которые вы потом находите ответы.

— Самоуничижение паче гордости, достопочтенный брат мой. Наш союз не страдает, как кажется на первый взгляд, отсутствием равновесия. Вы голова, которая решает, что посеять, а я рука, которая собирает урожай. Неужели вы полагаете, что без ваших советов я в одиночку продвинулся бы так далеко? Если я и сказал о кажущемся равновесии, то только потому, что прекрасно сознаю: если бы вы были на моем привилегированном месте, то, без сомнения, не нуждались бы в моей помощи.

— Я должен искупить свою вину и признать свою ответственность за некоторые наши находки, — вынужден был согласиться большой монах. — Но остаюсь в убеждении, что самая моя лучшая находка — это вы, друг мой. Говоря так, я имею в виду не вашу стратегически важную должность, не ваши познания, а прежде всего решимость, которую вы демонстрируете. Может быть, я и являюсь головой, но ваша сила воли — мотор нашего предприятия.

Это был очень тонкий комплимент, который очень скоро призван был сослужить свою службу.

Бенжамен принял его как простую формулу вежливости, но не стал расставлять точки над i: не он ли несколько минут назад сам утверждал, что чрезмерная скромность — грех?

— Прекрасно! Я согласен играть в нашем содружестве роль механизма! Но мне весьма любопытно узнать, что за «необъяснимая пустота» породила ваш новый вопрос.

— Ах это! Все очень просто. Я еще раз заглянул в труд брата Лорана, чтобы более внимательно изучить чертежи первоначальных монастырских построек, которые он нам оставил. Я точно знал, что там не было плана алькова дьявола, но ничто не мешало мне попытаться разыскать след, который помог бы выяснить, где он находился. Вы видели эти рисунки; они кишат различными сведениями, подробностями и сносками, техническими комментариями, записанными малюсенькими буквами на полях, звездочками, отсылающими к пояснениям внизу или на обороте страницы. Короче, они так запутаны и перегружены, что некоторые детали вполне могли ускользнуть от моего внимания.

— Согласен, ну и что?

— В том-то и дело: ничего! Безусловно, все эти комментарии весьма поучительны, однако они никуда меня не привели. Я вынужден был искать нишу в одиночку! Как будто ищешь потерянную булавку и не замечаешь торчащего прямо перед твоим носом острия, пока не напорешься на него. Вы, разумеется, помните, что том состоит из двух частей. В первой собраны чертежи всех зданий под разными углами, а во второй — планы основных помещений и наиболее интересные архитектурные детали. Так вот, именно во второй части я и наткнулся на пустое место! Сейчас поясню: листы пронумерованы, если можно это так назвать. Заголовок каждого из них начинается со своей буквы, и буквы эти следуют друг за другом в порядке латинского алфавита. Маленькая деталь: трех букв не хватает.

— Вы намекаете на то, что из альбома было вынуто несколько листов? — ошеломленно перебил монаха послушник.

— Я ни на что не намекаю, я утверждаю! Нет никакой нужды пропускать буквы «D», «М» и «Р». Я даже смею предположить, что на одном из отсутствующих чертежей и был наш альков дьявола. Разве заголовок этого рисунка не мог начинаться с буквы «D», как «Diabolus»? Не знаю, что было на двух других листах, но если кто-то позаботился о том, чтобы они исчезли, то он имел на это причину. Они были так же опасны, как и первый. Кому они могли помешать, как вы думаете?

— Де Карлюсу! — выдохнул Бенжамен, подняв голову и устремив свой взгляд вдаль. — Он не мог совершить ошибку, оставив чертежи места, имевшего отношение к его тайне.

— Само собой разумеется! Но видите ли, это меня даже немного ободряет! Если он так старался скрыть это место, может быть, он оставил там что-то… Или кого-то, — добавил брат Бенедикт ледяным тоном. — С другой стороны, это зловещее предзнаменование для осужденного.

— Как бы то ни было, мы не продвинулись ни на шаг, — разочарованно произнес послушник, немного помолчав.

— Я предупреждал вас об этом, мой дорогой, зато теперь я могу сформулировать очередной вопрос, ответ на который предстоит искать вам: что это за два других помещения, опасных для отца де Карлюса, названия которых начинаются с латинских букв «Р» и «М»?

Бенжамен озадаченно вздохнул.

— Может случиться, что это и не помещения в прямом смысле слова… Помнится, есть целый лист, посвященный одной из дверей южного крыла здания. «Р» — как «Porta» — может обозначать какую-нибудь другую дверь. Только вот, — продолжил он неуверенно, — брат Шарль говорит о другом помещении… план которого все еще на месте. Я имею в виду крипту, как вы понимаете.

— Будьте покойны, я изучил его вдоль и поперек. Рисунок в точности соответствует тому, что мы видим там сегодня. Прямоугольный зал без всяких там закоулков и тайников. Ну да это не имеет значения! Крипта все равно остается отправной точкой для наших поисков. Это место, где происходило судилище. Кроме того, будь я на их месте, то скорее всего разместил альков дьявола где-нибудь под землей… Может быть, сам он находится и не в крипте, но путь к нему имеет все шансы через нее проходить. Теперь, когда книги замолчали, пришло время вопрошать камни!

— Вижу я, куда вы клоните! — поморщился Бенжамен. — Хотите снова спуститься туда.

— Почему вы думаете, что я отправлюсь туда один? — с невинной улыбкой ответил монах. — Помните, я только голова, а вы — ноги. И вам придется меня отнести!

— Только и всего! — воскликнул Бенжамен.

Брат Бенедикт и не сомневался, что его предложение будет воспринято послушником прохладно. Можно было быть уверенным в знаниях и упорстве молодого человека, если речь шла о том, чтобы погрузиться в какую-нибудь книгу, но когда надо было переходить к активным действиям на местности, он проявлял куда меньше энтузиазма. Брат Бенедикт заметил это уже во время их первой подземной экспедиции, поэтому заранее вооружился против возможного отказа, подчеркнув незадолго до того решимость юноши и похвалив за силу воли.

Мальчик, признавший свою движущую роль, не мог отступить, не потеряв достоинства.

Незаметно для них колонна монахов с приором во главе давно уже направилась в обратный путь. Пройдя через рощу, все они, беседуя, повернули налево и двинулись вдоль извивистого ручья, ограничивающего монастырские владения с севера. Потом пошли по одной из тропинок, ведущих через сад назад к монастырю, и с минуты на минуту должно было показаться западное крыло обители. Прогулка подходила к концу. Надо поторапливаться, сообразил большой монах, и по крайней мере попытаться предложить новый способ спуститься в крипту. Способ достаточно надежный и не слишком рискованный.

— Не тревожьтесь, брат мой, — произнес он самым успокаивающим тоном, на какой только был способен. — Я не настаиваю на том, чтобы мы поступали так же, как в прошлый раз. Это было неразумно, а теперь нам потребуется гораздо больше времени. Мы ведь даже не знаем, что искать! Нам потребуется повод, который позволил бы провести более тщательные поиски. Должен же найтись какой-нибудь способ… — добавил он, поворачиваясь к послушнику, — например, заполучить дубликат ключей от кабинета настоятеля… Но я отказываюсь от такой авантюры. Это было бы слишком.

Бенжамен вздохнул с облегчением. Он опасался, что большой монах выдвинет именно эту идею, но даже тот не пожелал говорить об этом. Позиция брата Бенедикта несколько успокоила Бенжамена, и если монах жаловался прежде на недостаток доверия, то он и не догадывался, насколько его акции выросли после этого решения.

— Надо будет найти не просто способ, но разумный повод, — продолжал брат Бенедикт. — Законный повод, который предоставил бы нам свободу действий и необходимое время. Я, например, мог бы раздуть дело о катастрофическом состоянии фундаментов… Заставить аббата поверить, что древнее здание может вот-вот рухнуть… Что будет разумнее, пока не поздно, подпереть угол крипты… Такой аргумент не оставит равнодушным нашего добрейшего настоятеля, особенно если сгустить краски, но я сомневаюсь, что в помощь мне он определит именно вас. А я не рискну предложить вашу кандидатуру — это было бы слишком подозрительно.

— И все же идея хороша, — сказал послушник, — вы всегда сможете воспользоваться ею, если мы не придумаем ничего лучше. Не страшно, если вы будете там один.

Брат Бенедикт наблюдал за ним краем глаза. Не хочет ли его напарник воспользоваться случаем, чтобы смыться?

Он ошибался. У Бенжамена не было намерения уклониться от этой экспедиции. Напротив, он был готов действовать, но при условии, что будут просчитаны все возможные риски. И он действительно не боялся, что большой монах будет там один, а он не сможет проследить за тем, что тот, быть может, отыщет.

В самом деле, этой последней фразой Бенжамен сам себе признался в доверии, которое начал испытывать к своему компаньону.

Но он не был понят.

— В любом случае я не хочу пытаться использовать этот предлог прямо сейчас, — продолжал брат Бенедикт. — Со дня на день появятся гораздо более квалифицированные рабочие, чем я, чтобы заняться колокольней. Отец Антоний обязательно спросит их мнение о так называемом риске обрушения. И они не смогут ничего подтвердить, потому что, насколько мне известно, наша крипта чувствует себя превосходно.

Бенжамен вынужден был с этим согласиться.

— А вы? — спросил брат Бенедикт. — У вас есть какие-нибудь мысли на этот счет?

— Нет, никаких! В тот день настоятель ясно дал понять, что в ближайшее время предоставит мне возможность побывать в крипте, но он хочет отвести меня туда сам! Я не думаю, что смогу выбирать экскурсовода! Если серьезно, вы можете попросить позволения к нам присоединиться. Придумать какой-нибудь повод… не знаю… например, проверить фундамент или что-то в этом роде. Таким образом, он одним выстрелом убьет двух зайцев, а мы спустимся туда вместе, если уж не сможем побывать там без свидетелей.

— В этом-то вся проблема! Гарантирую, он не оставит нас ни на секунду. Это не выход… но лучше, чем ничего. По крайней мере я попытаюсь как следует обследовать стены. Вам придется засыпать отца Антония вопросами, чтобы он не слишком внимательно следил за мной. Кто знает, вдруг я что-то обнаружу?.. Не хватало еще, чтобы он это заметил. Не знаю, что там можно найти, — закончил он с легкой досадой в голосе.

— Договорились! — заключил послушник. — Завтра вам надо только зайти в кабинет настоятеля в то время, когда я буду там. Но внимание, будьте пунктуальны! Я хожу туда в половине шестого, и наш разговор никогда не длится больше десяти минут. Лучше всего будет, если вы спросите, не желает ли он сопровождать вас для того, чтобы проинспектировать крипту. Тогда я воспользуюсь возможностью и напомню настоятелю о его обещании. Уверен, что он согласится взять меня с собой. Что вы об этом думаете?

«Настоящий маленький начальник», — подумал брат Бенедикт, принимая предложение. Ему вдруг показалось, что голова решила сменить плечи, на которых сидела.

Вскоре все вернулись в монастырь, и каждый отправился в свою келью. Никто не выказывал ни признака сожаления. Разве не выбрали они совершенно сознательно именно такую жизнь? И все же в этот послеполуденный час хотелось продлить удовольствие.

Удовольствие! Большой монах повторял это слово по пути в свою келью, очень скоро сообразив, какую непростительную ошибку только что совершил.

В спешке он забыл отменить условный знак.

Значит, сегодня вечером опять придется обойтись без вина.

Существуют людские планы, и существует действительность. Иногда кажется, что последняя специально создана так, чтобы разрушать первые. Не всегда из одной только тяги к разрушению, но временами для того, чтобы породить иные, лучшие перспективы…

Бенжамен вернулся в архив, все еще не веря, что оказался способным на такую рискованную выходку. Идея понравится большому монаху, думал он, весьма довольный собой. Оставалось только предупредить последнего о том, что их планы переменились. Брату Бенедикту не требовалось изображать озабоченного строителя и настаивать на необходимости осмотреть крипту. Надо было обязательно помешать ему обратиться к настоятелю с этой просьбой, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Скорее всего настоятель счел бы его визит случайным совпадением, однако внезапный интерес к крипте, провести ночь в которой только что напросился послушник, мог показаться старику весьма занятным, если не хуже.

В это время брата Бенедикта нельзя было застать в монастыре: он пропадал в парке на очередной стройке, занимался ремонтом кровли старых конюшен. Бенжамен решил перехватить его у кабинета настоятеля.

Вот только, несмотря не все предпринятые меры предосторожности, он недоучел непредсказуемость всего этого дня.

Послушник заступил на свой пост заранее, чтобы не пропустить своего собрата, но неожиданно был застигнут отцом-настоятелем, который решил, что молодой человек поджидает у двери именно его. Отец Антоний поспешно впустил юношу в свой кабинет и попросил простить его за опоздание.

Простить его! Молодой человек был добрым христианином, и ему стало неловко.

Смущенный и уставший ото всех этих неувязок, Бенжамен положил ключ на место и стоял теперь перед аббатом, моля Бога о том, чтобы старик не стал его дольше задерживать. Поскольку в тот день они провели вместе достаточно много времени, он очень надеялся на это.

Но настоятель предложил молодому человеку присесть, явно намереваясь вернуться к разговору о предстоящем ночном бдении. Как минимум им надо было решить проблему доступа. Сначала аббат предложил послушнику взять ключи от кабинета, но тут же передумал и сказал, что просто не станет запирать дверь на ночь.

Бенжамен молча кивнул, скорее рассеянно, чем послушно: все его мысли были заняты молитвой. Он молился о том, чтобы большой монах забыл о назначенной встрече.

Но он должен был знать, что подобная забывчивость не свойственна его старшему товарищу. Мгновение спустя брат Бенедикт громко постучал в дверь кабинета. Момент был выбран идеально, если бы, конечно, все шло по плану.

Бенжамен приготовился к худшему, но и день, и судьба, видимо, решили быть милостивы к заговорщикам до конца. Именно упущение, вкравшееся в первоначальный план, и спасло положение.

Отец настоятель, верный привычке и уставу, никогда не принимал в своем кабинете двух монахов одновременно. Поэтому он встал, извинился и пошел узнать, кто пришел, не открывая двери.

— Это брат Бенедикт, отец мой! — ясно услышал со своего места Бенжамен. — Я хотел бы попросить вас…

— Подождите немного, сын мой, — прервал его аббат, которого Бенжамен мысленно поблагодарил за это. — У меня сейчас здесь один из братьев. Через несколько минут я приму вас.

Большой монах, кляня себя за забывчивость, не нашелся, к счастью, что ответить и не смог придумать повода, чтобы настоять на своем. Наверное, он там, в коридоре под дверью, ругается на чем свет стоит, думал послушник, успокаиваясь. Ничего не зная об открывшихся им новых возможностях, здоровяк, должно быть, сожалел, что их план сорвался, даже не догадываясь, что следовало не досадовать, а радоваться неудаче.

Настоятель вернулся к столу и продолжил разговор с того места, на котором остановился. Но Бенжамен больше не слушал его — он был занят тем, что пытался придумать, какой знак подать сообщнику, когда они встретятся с ним в дверях. Ведь даже если их изначальный план имел целью предоставить возможность им спуститься в крипту одновременно, нельзя было исключить того, что в конце концов брат Бенедикт все же окажется там вдвоем с отцом-настоятелем. Значит, следовало тем или иным способом дать ему понять: не следует не только пытаться проникнуть в крипту, но даже упоминать о ней.

Когда настоятель закончил говорить, Бенжамен постарался опередить его. Он быстро встал и сам открыл дверь, чтобы хоть на секунду оказаться лицом к лицу со своим сообщником. Но когда он шагнул за дверь и увидел перед собой большого монаха, настоятель шагал за ним следом, готовый пригласить заждавшегося собрата.

Пришлось быть предельно кратким.

Прижать палец к губам и широко раскрыть умоляющие глаза — вот все, что смог передать Бенжамен брату Бенедикту.

Этот мимолетный сигнал все же дошел по назначению, что было главным, и Бенжамен, удовольствовавшись этим, удалился, даже не обернувшись. Оставалось надеяться только на догадливость брата Бенедикта и на то, сможет ли он правильно истолковать жест младшего напарника.

В тот вечер за столом они одновременно потянулись к кувшину с вином. Оба сгорали от нетерпения.

Когда ночью брат Бенедикт вошел в келью к послушнику, вид у него был весьма и весьма недовольный. Он не стал скрывать своего горячего желания получить объяснение произошедшему днем.

— Надеюсь, я правильно понял значение ваших гримас, брат мой, — начал он сердито. — Успокойте меня, вы ведь действительно хотели перенести осуществление нашего плана на другой день, когда поняли, что я не смогу обратиться к аббату со своей просьбой в вашем присутствии. Так?

— Слава Богу! Вы ничего не сказали о своем намерении посетить крипту?

— Я не стал этого делать, но вы здорово меня подставили. Видя, какой оборот принимают события, я все-таки собирался сделать это, учитывая, что вы дали мне право, если не будет иной возможности, спуститься туда без вас. Но когда я увидел вас и вашу физиономию, молящую о молчании, я подумал, что произошло нечто важное. Представьте себе мое замешательство! У меня не было ни одного повода просить аббата о встрече.

— И как же вы вышли из этой сложной ситуации?

— Не волнуйтесь. У меня достаточно грехов, чтобы просить о немедленной исповеди.

— Так в чем вы исповедовались? — спросил Бенжамен, не скрывая охватившего его веселья.

— Как? Вы решили посягнуть на тайну исповеди, друг мой?

Большой монах ответил очень серьезно, хотя в данной ситуации был бы уместен более легкий тон. Он нагнулся, обхватил голову руками и удрученно вздохнул:

— Вынужден признаться… Я больше не мог выносить эту игру в прятки… Простите, но я все ему рассказал… Про тайну, про вас, про себя — в общем, все. В любом случае эта правда стала слишком тяжелой для нас обоих.

Бенжамен замер.

— Вы что, шутите? — пролепетал он, побледнев, как воск.

Брат Бенедикт поднял голову и посмотрел на молодого человека удрученно и как-то слишком грустно.

— Да, шучу! — наконец сообщил он. — И мне это нравится!

Бенжамен помотал головой, испытывая странное облегчение.

— Иногда мне кажется, что вы опасны. Это ж надо так меня напугать! Можете собой гордиться. Брат Рене был прав, вы «варварски» деликатны!

Монах милостиво кивнул, довольный собой.

— Лучше объясните, зачем вы втянули меня в эту историю! Надеюсь по крайней мере причина того стоит!

Бенжамен улыбнулся:

— Произошло лучшее из того, на что мы с вами могли надеяться, брат мой. Во-первых, аббат нас опередил и сегодня после полудня сам повел меня в крипту. Излишне говорить, что наш план рухнул. Конечно, я мог не мешать вам попытаться проникнуть туда самостоятельно, но это было не только бесполезно, но еще и подозрительно. Видите ли, брат Бенедикт, я могу предложить вам кое-что получше, чем краткий визит в сопровождении отца-настоятеля… Я нашел способ, который позволит нам провести в крипте без свидетелей целую ночь.

Брат Бенедикт косо взглянул на послушника и не очень любезно осведомился:

— Вы что, смеетесь надо мной?

Бенжамен немного помолчал.

— Очень хотелось бы ответить «да», чтобы отплатить за комедию, которую вы тут только что разыграли, но я не смеюсь! В среду вечером приглашаю вас помолиться в крипте за упокой душ настоятелей нашей обители. Как вы думаете, ночи нам хватит?

И он рассказал сообщнику все. Почти все.

— Признаюсь вам, что в глубине души я чувствую себя виноватым, — закончил молодой человек. — И все-таки рассчитываю уделить им несколько минут и прочесть-таки молитву. Это успокоит мою совесть.

Брат Бенедикт, вытаращив глаза, ошарашенно качал головой.

— Волшебник! — прошептал он. — После окончания школы искусств вы, должно быть, учились на волшебника!

— Подождите, это еще не все! — поспешно добавил послушник, гордый собой, как никогда. — У меня есть что-то получше! Знаете, что рассказал мне отец Антоний? Существует легенда…

Тут Бенжамен умолк, сообразив, что то, что было новым для него, могло быть всем давно известно.

— Какая легенда? — нетерпеливо переспросил монах.

Бенжамен бросил на старшего товарища недоверчивый взгляд. Кто знает, может быть, это еще одна подробность, которую от него давно скрывали? Весь во власти сомнений, он решил испытать собеседника.

— Вы хотите сказать, что не знакомы с легендой о нашем монастыре, которую знают все в округе?

Брат Бенедикт тотчас понял: его снова подозревают в том, что он утаил какой-то секрет. Но, следуя правилам игры, удивленно воскликнул:

— Увы, мальчик мой! Я не знаю, о чем вы хотите мне рассказать! Здесь есть только одно легендарное явление — ваша недоверчивость.

Послушника ответ вполне удовлетворил. Он был слишком язвительным для того, чтобы не быть искренним.

— Так вот, позвольте вас просветить: все местные уверены, что из нашей крипты есть подземный ход.

— Надо же! — воскликнул брат Бенедикт. — И когда возник этот слух?

— Не знаю. Святой отец сказал мне, что это старое предание. Но слушайте дальше! Этот подземный ход ведет не куда-нибудь… а прямо в ад! Во всяком случае, так гласит легенда.

— Это еще что за история? — озадаченно спросил большой монах. — Откуда он ее взял?

Молодой человек не ответил, оставив собеседника нервно почесывать в затылке.

— С другой стороны, — продолжил последний, как следует взъерошив себе волосы, — это чертовски соблазнительно. Легенда — чаще всего реальная история, искаженная временем и приукрашенная рассказчиками. Вполне возможно, что «прямо в ад» значит «прямо в альков дьявола». Если подземный ход служил в то время простым запасным выходом, можно легко вычислить происхождение вашей легенды: кто-то мог случайно наткнуться на выход из тоннеля… Любопытный влез посмотреть, куда он ведет, нашел альков, который не просто так получил свое имя… Может быть, там была устрашающая статуя или фреска… А сплетни и слухи сделали все остальное!

— Именно об этом я и думал, — кивнул Бенжамен. — Тогда получается, что вход в альков был не прямо из крипты. Следовательно, надо искать не его, а начало подземного хода, ведущего к нему.

— Что в конечном счете примерно одно и то же! — сказал брат Бенедикт. — Не стройте иллюзий. Вход в подземный ход мог быть замурован, как и альков. Спорю, что один из рисунков — рисунок «Р» или «М», не важно, — которые кто-то вынул из альбома брата Лорана, изображал именно его. Говорю вам, было приложено много труда, чтобы преградить дорогу любопытным вроде нас с вами. Но не будем жаловаться на судьбу! Докажем, что мы хитрее. Впереди целая ночь для того, чтобы исследовать каждый камень и найти слабое звено, если можно так сказать! Поверьте, у меня глаз наметанный, я вижу на стене следы любых ремонтов. Не забудьте, у нас есть еще один козырь… Если там велись строительные работы, они могли быть делом рук только отца де Карлюса. А этот человек каменщиком не был!

Оба пристально смотрели друг на друга, полные надежды.

— До послезавтрашнего вечера, брат мой, — заключил послушник. — Но не спешите присоединиться ко мне. Думаю, что аббат захочет поговорить со мной. Может быть, мы вместе с ним спустимся в крипту, чтобы немного помолиться. Покараульте у кабинета и убедитесь, что он действительно удалился.

— Не беспокойтесь, мой юный друг, — откликнулся монах, светясь от удовольствия. — Я знаю, что мне делать.

Бенжамен оказался прав.

Ночью отец Антоний, несмотря на крутизну лестницы, что вела в крипту, решил проводить послушника. Как и предполагал молодой человек, какое-то время аббат молился вместе с ним, потом поднялся к себе.

— До завтра, — просто сказал он, прежде чем уйти.

К счастью, он задержался в крипте ненадолго. Вместо того чтобы бессмысленно нервничать и с нетерпением ждать ухода настоятеля, молодой человек решил использовать этот короткий промежуток времени для того, чтобы сдержать свое обещание, и горячо молился за упокой душ всех этих замечательных людей настоятелей монастыря.

За всех, включая отца де Карлюса. Особенно за него. Но как только на лестнице стихли шаги настоятеля, он решил, что с него довольно, торопливо перекрестился и поднялся с колен.

Вооружившись мощным карманным фонарем цилиндрической формы, который одолжил ему аббат, Бенжамен приступил к обследованию. Начав с решетки, он повернул направо и осмотрел южную стену за алтарем. Послушник двигался вперед, освещая поверхность стен и внимательно присматриваясь к попадавшимся неровностям, и очень скоро добрался до юго-восточного угла крипты, не обнаружив ничего особенного. Оттуда он прошел вдоль восточной стены, на первый взгляд такой же нетронутой, как и южная, и свернул налево, дабы обследовать северную.

Вернувшись в исходную точку, пройдя вдоль западной стены, Бенжамен вынужден был признать очевидное. Обольщаться не стоило: поиск подземного хода, если таковой существовал, потребует гораздо больше стараний и внимания, чем он проявил при первом осмотре. И много терпения. Быстрый и бесплодный обход свидетельствовал об этом.

Но первая неудача его не слишком огорчила. Бенжамен двинулся по тому же маршруту снова, гораздо медленнее, с твердым намерением на этот раз ничего не упустить.

Минут двадцать спустя, тщательно изучая восточную стену, он услышал шаги у себя за спиной и обернулся.

Яркий свет ударил ему прямо в лицо, так что Бенжамен не сразу смог разглядеть приближавшуюся к нему фигуру. Он запаниковал и не сообразил осветить пришельца своим собственным фонарем, а удовольствовался тем, что рукой попытался защититься от слепящего света.

«Неужели настоятель вернулся?» — испугался послушник.

— Что это вы там делаете? — спросил незнакомец властным и твердым голосом.

Этот голос он сразу узнал.

— Ну… Я…

— Что вы здесь ищете? — удивленно продолжал голос.

— Подземный ход, отец мой!

— Теперь вы называете меня «отец мой»! — воскликнул большой монах, осветив фонарем свое лицо. — Вы что, меня не узнали?

— Узнал, узнал… Простите, брат мой… Это от волнения… Я просто испугался… Пока вы не заговорили, меня мучили глупые сомнения.

— Я тоже засомневался, друг мой! — согласился монах. — Мне показалось, что аббат собирается остаться с вами на всю ночь. Он только что вышел из своего кабинета. Я топтался минут сорок пять, следя за его дверью. Итак, не будем терять времени, — продолжил он с досадой. — Особенно разыскивая наш подземный ход на этой стене, как вы сейчас делали.

— Почему нет? — обиделся послушник.

— Поработайте немного головой, юноша! — сухо отозвался Бенедикт, выходя в центральный неф. — Посмотрим сначала там, где больше вероятности его обнаружить. Крипта расположена под церковью, следовательно… она занимает всё подземелье в западной части изначального монастыря. Согласны? Подземный ход — это прежде всего запасной выход, проход, который a priori[10] ведет за монастырскую ограду, как можно дальше, в какое-нибудь укромное место, например в лес… Неужели вы и вправду думаете, что вход в туннель, предназначавшийся для такой цели, мог быть проделан в восточной стене этого зала? И что туннель, предназначенный для побега, прежде чем повернуть в нужном направлении, должен обязательно пройти под остальными монастырскими постройками? Средневековые строители, согласен, иногда мыслили весьма витиевато, но позвольте вас уверить, что они умели быть прагматичными. — Выйдя на середину центрального нефа, монах осветил алтарь, стену позади него и продолжил свою лекцию: — То же относится и к южной стене… Подземный ход, берущий начало здесь, поведет в направлении главного входа! Не очень разумно, как вам кажется? Плюс еще пристройки пятнадцатого века, к этой стене примыкающие… Ваш туннель обязательно обнаружили бы во время проведения работ. Учитывая все сказанное, — продолжал он, развернувшись и двинувшись в глубь помещения, — остаются еще две возможности: запад и север. Что у нас за западной стеной? То же самое: новые здания, появившиеся здесь в девятнадцатом веке. Оставляю за вами право угадать самое разумное решение, учитывая, что лес расположен к северу от монастыря. Ну и?.. Я вас слушаю?

Бенжамена задел наставительный и высокомерный тон старшего товарища, и в знак согласия он предпочел промолчать. Раз десять он мог попытаться опровергнуть его гипотезы, доказывая, например, что подземелье могло вообще не иметь выхода и что, следовательно, все соображения, высказанные на этот счет, лишены смысла. Или предположить, что ход мог начинаться в самом неожиданном месте и лишь через несколько метров поворачивать в нужном направлении… Кроме того, не стоило забывать о том, где начиналась лестница в крипту. В этом тоже не было ничего практичного и логичного.

Но коль скоро все это были лишь предположения, как честно уточнил большой монах, возразить было нечего: северная сторона казалась наиболее подходящей.

И все равно для брата Бенедикта было бы лучше, чтобы он оказался прав, в противном случае… Бенжамен обязательно припомнил бы его тон и всласть посмеялся бы над ним.

Стоя лицом к дальней стене, брат Бенедикт потер поясницу, с досадой разглядывая кладку. В течение получаса он самым тщательным образом обследовал каждый камень северной стены, но, кажется, никак не мог решиться признать свою ошибку.

Несмотря на собственное разочарование, Бенжамен начал украдкой бросать в его сторону насмешливые взгляды. Брат Бенедикт очень скоро это заметил.

— Рано радуетесь, молодой человек! — бросил он ему сердито. — Я еще не сказал последнего слова.

«Слова, одни слова!» — подумал послушник, но не решился произнести это вслух. Время было не очень подходящее для того, чтобы обострять отношения, усиливая подозрительность напарника. Большой монах и сам мог упрекнуть себя за самоуверенность. В глубине души он, должно быть, все понял и, наверное, сам скоро посмеется над собой. Кроме того, хотя Бенжамену и не понравился тон напарника, но с его гипотезой он был согласен. И тоже не был готов оставить поиски.

— Я не радуюсь, брат мой, я думаю.

— Желаю удачи! — буркнул Бенедикт, все еще не склонный к самокритике.

Бенжамен продолжил, будучи уверенным, что догадка, промелькнувшая у него в голове, может быстро разрядить ситуацию. Большой монах слишком нервничал и поэтому вряд ли успел додуматься до этого раньше него.

— Послушайте! Не стоит зацикливаться на этой стене, которую, судя по всему, никто не трогал с момента ее сооружения. Но это не значит, что я ставлю под сомнение нашу первоначальную версию о северном направлении.

Он сознательно подчеркнул слово «нашу», и его сообщение было немедленно принято. Во взгляде брата Бенедикта христианской любви к ближнему определенно прибавилось.

— Ничто не мешает нам предположить, что этот подземный ход ведет вниз, что бывает по определению довольно часто! — продолжал молодой человек. — Точнее, он может начинаться под одной из плит. — И, не спуская взгляд с собеседника, осветил пол.

Монах тупо опустил голову, настолько логичным и самоочевидным казалось это предположение. Он тоже стал водить фонариком, перемещая пучок света из стороны в сторону по широким плитам, потом опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть места стыков.

— Если так, я не понимаю, как можно сдвинуть с места эти камни, — заметил он, качая головой. — Пусть один из них и служит крышкой люка, у меня нет инструментов, чтобы его поднять.

Он сумел найти, что ответить. Вполне уместное и разумное возражение, но оно свидетельствовало о том, сколь серьезна предложенная гипотеза. Впрочем, и тон большого монаха существенно изменился.

Высказав свое соображение, брат Бенедикт тем не менее продолжал проверять качество штукатурки, которой были скреплены плиты. Сидя на корточках, острием ножа он испытывал прочность материала, пытаясь обнаружить хоть что-то необычное.

Бенжамен, признававший свою некомпетентность в этой области, следовал за ним и освещал место работы.

Исследовав три ряда плит, отделявших стену от первого ряда захоронений, брат Бенедикт тяжело поднялся на ноги, опершись на саркофаг. Он устало вздохнул и благоговейно, самым краешком ягодиц, присел на плоский камень, словно извиняясь перед хозяином могилы за свою вольность.

— Идея хороша, брат мой, — признал он, снова растирая поясницу, — но эти плиты также однородны, как и кладка стены.

Бенжамен, стоя напротив, поморщился. Он сделал несколько шагов и принялся наугад освещать фонариком огромное помещение, словно надеясь случайно набрести на новый след или новую идею. Яркий луч света прорезал темноту, запрыгал по сводам, осветил приземистые колонны, задержался на нескольких надгробиях и устремился к алтарю, возвышавшемуся на другом конце крипты.

Размер помещения привел молодого человека в отчаяние.

— Ты ведь не сможешь указать мне дорогу! — усмехнулся брат Бенедикт, обращаясь к покойнику, на надгробии которого сидел. — А ведь ты должен был знать о подземном ходе! — прибавил он, постукивая пальцами по крышке саркофага.

И вдруг встал и отшатнулся так, словно ему ответили.

— Petrus! — прошептал он растерянно. — «Р» как Petrus, Петр! Камень…

Он направил свет своего фонаря на каменный ящик, чтобы прочитать, чье имя выбито на узкой стороне, обращенной внутрь крипты. На самом деле ему не нужно было перепроверять, он точно знал, чья это могила. Просто хотел посмотреть на имя и на то, как написана первая буква. Когда большой монах наконец смог его прочесть, он подошел поближе, наклонился и провел кончиками пальцев по простой надписи.

— Ты ведь должен был знать это лучше, чем кто бы то ни было! — прошептал он так тихо, что Бенжамен не мог его слышать.

Брат Бенедикт медленно выпрямился и продолжил осмотр. Как и у других саркофагов, тяжелая крышка, казалось, не была закреплена, все сооружение стояло прямо на полу. Он прошел вдоль надгробия, рассматривая узкую сторону, обращенную к западной стене. Но и здесь не было никаких особых отличий. Но когда он направил луч света вниз, тот осветил и плиту, расположенную прямо под надгробием.

Плиту, во всем похожую на остальные — почти во всем.

Брат Бенедикт снова опустился на колени и медленно провел пальцем по царапине на полу, шедшей от левого угла саркофага и идущей прямо к стене. Неглубокая, но хорошо различимая бороздка на серой плите. Самым интересным было то, что она была абсолютно прямой и продолжала собой одну из сторон прямоугольника.

Как будто кто-то двигал плиту к стене, и трение камня о камень оставило на полу неизгладимый след.

Это доказывало, что, несмотря на вес, надгробие можно было сдвинуть с места.

— Бенжамен! — воскликнул брат Бенедикт. — Я нашел!

Послушник, замерший в размышлениях в нескольких десятках шагов от центрального нефа, резко обернулся и подбежал к нему, не уверенный, что расслышал.

— Что? Что тут такое? — возбужденно спросил он, подходя к большому монаху, все еще стоявшему на коленях у надгробия.

— Говорю вам, я его нашел! Идите сюда, быстро! Посмотрите на следы на полу… Этот саркофаг отодвигали к стене. Посмотрите на царапину! Она точно указывает направление.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, большой монах взял остолбеневшего от удивления молодого человека за руку и потащил к другому концу надгробия, чтобы вдвоем попытаться сдвинуть камень в указанном направлении.

Встав на одно колено, они каждый со своей стороны по команде брата Бенедикта начали изо всех сил толкать саркофаг. Тот дрогнул и переместился сантиметра на два в сторону стены с удивительной, принимая во внимание его вес, легкостью, однако что-то помешало, и больше его не удалось подвинуть ни на миллиметр. И вот что интересно: как только заговорщики решили перевести дух и перестали толкать, надгробие двинулось в обратном направлении и вернулось на прежнее место.

Брат Бенедикт решил предпринять вторую попытку; все произошло точно так же, как и в первый раз.

— Что-то упирается, — заключил он. — Там внизу есть механизм, позволяющий передвинуть это надгробие без особых усилий. Но, судя по всему, он заблокирован.

Говоря это, большой монах наклонился и, словно желая удостовериться в правильности своего предположения, прижал фонарь к щели между полом и саркофагом, пытаясь рассмотреть, что там под ним. Малюсенькое отверстие между полом и надгробием — два или три миллиметра — доказывало, что оно установлено не прямо на полу, однако щель была слишком узка для того, чтобы как следует все рассмотреть.

Брат Бенедикт выпрямился и смущенно сказал:

— Этот саркофаг должен бы сдвигаться к стене примерно на половину собственной длины, если судить по размерам царапины. На метр, может быть, чуть больше, но достаточно для того, чтобы закрыть собой люк. Он чуть-чуть приподнят над полом и покоится, без сомнения, на подвижной опоре. Платформа на рельсах или что-то в этом роде… А может быть, там широкие цилиндрические катки, вращающиеся вокруг неподвижной оси, закрепленной параллельно полу. Что-то вроде конвейерной ленты, если угодно…

— Но каким образом можно было заблокировать этот ваш… конвейер? — спросил Бенжамен, которого больше интересовало решение задачи, чем технические подробности, которые, как он подозревал, окажутся выше его понимания.

— Что? Ах, это!.. Не знаю… Подозреваю, что и этим мы обязаны достопочтенному отцу де Карлюсу. Но не думаю, что ему удалось что-то сделать с самим механизмом, расположенным внизу. Для этого ему пришлось бы поднять весь саркофаг… а ведь он был один. Мне кажется, — продолжил большой монах задумчиво, — система блокировки должна была существовать и раньше, эту систему он испортил, чтобы окончательно закрыть доступ в подземный ход.

— Может быть, она там, внутри? — тотчас предположил Бенжамен, указывая лучом фонаря на крышку саркофага.

Брат Бенедикт задумался, нервно потирая подбородок.

— Вполне вероятно… — ответил он наконец. — Но прежде чем решиться на новое святотатство, давайте рассмотрим и другие возможности. Мне кажется, тот, кто спланировал выход, постарался избавить тех, кто должен был им пользоваться, от необходимости всякий раз осквернять могилу. И надо учесть, что он прекрасно знал, насколько обитатели монастыря к этому чувствительны! Кроме того… было бы весьма опасно прятать управление блокировкой в таком месте. Подземные ходы, не стоит забывать об этом, предназначались прежде всего на случай бегства от мародеров, разбойников и убийц. Они не отличались щепетильностью, грабили и покойников. Если бы лихие люди обнаружили крипту, могилы были бы разорены. По моему мнению, тот, кто придумал устройство, должен был предвидеть возможность подобного развития событий и никогда не рискнул бы дать грабителям доступ к последнему пристанищу настоятелей. И наконец, последнее: если бы для того, чтобы выйти, надо было обязательно сдвинуть каменную крышку, то, учитывая ее вес, это потребовало бы присутствия как минимум двух человек. Одинокий беглец был бы в этом случае обречен.

Это рассуждение произвело на Бенжамена большое впечатление, и он кивнул, соглашаясь. Вдруг он вспомнил совет большого монаха: думать как те люди, чтобы иметь шанс проникнуть в их тайны. Мысль все еще казалась ему весьма абстрактной, но после услышанного он оценил все значение подобного метода.

— Может быть, я ошибаюсь, — продолжал брат Бенедикт, — но если предохранитель существует, маловероятно, что он расположен в саркофаге. Надо поискать вокруг, и не очень далеко.

С этими словами он начал осматривать помещение вокруг гробницы и инстинктивно направился к первой колонне свода, граничащей с соседним нефом. Бенжамен двинулся в противоположном направлении к поцарапанной плите и стал внимательно рассматривать западную стену в этом месте.

Ему повезло.

Очень скоро примерно на уровне надгробия молодой человек обнаружил в основании стены не совсем обычный камень. Ему показалось, что он немного отличался от прочих, хотя Бенжамен и не сразу понял чем. Он нагнулся, чтобы лучше рассмотреть находку, и понял. Камень этот был не меньше и не больше остальных, но имел более угловатую форму, нежели его соседи, а когда послушник приблизил фонарь, то обнаружил еще одну деталь, гораздо более удивительную. Он ничего не понимал в искусстве каменной кладки, но не надо было быть экспертом, чтобы увидеть эту новую аномалию.

Раствор, который использовали для укрепления этого камня, был не такой, каким были скреплены все другие. Он оказался цвета охры, чуть светлее и плотнее.

— Брат Бенедикт! — позвал он. — Посмотрите-ка.

Его напарник торопливо подошел и, в свою очередь, нагнулся.

— Никаких сомнений, мой мальчик, вы наткнулись именно на то, что мы ищем. Этот камень закреплен другим раствором, — подтвердил он со знанием дела, проведя пальцем по стыку. — И именно качество последнего выдает твердую волю того, кто это сделал. Де Карлюс очень старался, чтобы этот камень никогда больше не сдвинули с места. Его старательность и подсказала нам решение, брат мой!

Тут он запустил руку под сутану и вытащил оттуда маленький молоток и внушительных размеров пробойник, которые прятал в надетой через плечо матерчатой сумке. Стальные инструменты гордо блеснули в перекрестном свете двух фонарей.

— И тем не менее! — сказал монах уверенно. — С помощью вот этого я управлюсь за пятнадцать минут. Ставлю свой требник на то, что как только я освобожу этот камень, достаточно будет на него нажать — и механизм будет разблокирован.

Но в тот момент, когда он занес молоток для первого удара, глухой звук, далекий, но отчетливый, заставил заговорщиков подскочить от неожиданности. Казалось, он исходит прямо от алтаря, с другого конца огромного зала. Услышав его, оба, не сговариваясь, погасили фонари. Застыв в абсолютном мраке и тишине, они испуганно прислушивались, ожидая, что вслед за звуком появится свет. Но через несколько секунд раздался новый звук. Он, казалось, шел оттуда же, что и предыдущий, но был более тихим и долгим. Потом опять все стихло.

Двигаясь к ним в темноте, непрошеный посетитель мог удариться о надгробие и теперь, казалось, стоял неподвижно.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Бенжамен, когда монах направил свет фонаря прямо ему в лицо. — Погасите! Он увидит, где мы прячемся!

— Ложная тревога, брат мой! — весело успокоил его браг Бенедикт. — Не волнуйтесь, я понял, что это было. Это в церкви, наверху. Опять брат Станислав упал. Во время ночной молитвы с ним иногда такое случается. Он засыпает на своей скамеечке и, когда руки соскальзывают с подлокотника, падает вперед вместе со скамейкой. Падение всегда создает дьявольский шум. А второй звук, который вы слышали, — это он поднимается и ставит свой стул на место… Впрочем, так бывает не всегда! Нам уже случалось находить его утром на полу в той самой позе, в которой он свалился ночью. Это забавно, можете мне поверить! Чудо, что он ни разу не расшибся.

Бенжамен успокоился и шумно выдохнул, хотя не смог удержаться и на всякий случай направил луч света в сторону алтаря.

Никаких подозрительных теней.

Брат Бенедикт работал бодро, стараясь как можно меньше шуметь. Как он и обещал, камень был освобожден из своего плена через четверть часа. Наконец здоровяк отложил инструменты и удовлетворенно взглянул на послушника.

— Предоставляю эту честь вам, брат мой! Вы первым его обнаружили. Сядьте напротив и толкайте его ногой. Я стану позади, чтобы служить вам опорой. Давайте, ну, быстро и резко… Будем надеяться, что устройство не будет особо барахлить!

Бенжамен уселся поудобнее, оперся спиной на монаха и стал изо всех сил давить на камень.

Тот сразу же погрузился в небольшую выемку, которая скрывалась за ним. Кроме звука сдвигаемого камня двое монахов услышали еще один прямо у себя за спиной.

Под саркофагом тоже что-то сдвинулось.

— Мой требник остается у меня! — обрадовался большой монах, гордый собой как никогда.

Они тотчас же поднялись и отправились к противоположной стороне надгробия, чтобы подвинуть его, как в первый раз.

— Наверное, лучше все-таки тянуть за края. Одновременно, каждый со своей стороны, — уточнил брат Бенедикт в последний момент. — Иначе можем глупо упасть в дыру, когда двинемся вперед. И нет никакой необходимости слишком напрягаться, брат мой! По логике вещей камень должен сдвинуться сам.

Он мог бы добавить: «Как по маслу».

Гроб на движущейся подставке, которой больше ничто не мешало, с глухим раскатистым шумом мягко отъехал к стене. Только левый угол саркофага пронзительно скрипнул о плиты пола. Очевидно, единственный дефект этой прекрасно сохранившейся хитроумной конструкции так и не был устранен. Причиной тому была незаметная глазу разница уровня пола, и сегодняшнее перемещение должно было сделать царапину еще глубже.

А она и так была достаточно красноречива.

Толкая плиту, большой монах сообразил, насколько опасной могла оказаться эта отметина. Увидев ее, любой хоть сколько-нибудь наблюдательный человек без труда мог бы прийти к тем же выводам, что и они. Тем более что, хотя в крипту разрешали спускаться редко, саркофаг отца-основателя посещали намного чаще других. Следовательно, необходимо было подумать о том, чтобы тем или иным образом замаскировать царапину.

Брат Бенедикт был так всем этим озабочен, что даже не повернул голову, чтобы посмотреть, как выглядело то, что открылось под саркофагом, даже тогда, когда этот последний перестал двигаться вперед. А нетерпеливый послушник, напротив, все время оборачивался.

Зияющий люк шириной сантиметров шестьдесят действительно был там.

Достаточно, чтобы попасть к дьяволу.

С чувством восторга сообщники опустили свои фонарики в наконец-то найденную яму.

— Ход ведет прямо на север! — сказал послушник, первым просунувший голову внутрь. Его слова отозвались долгим эхом. — Вам придется протиснуть сюда не только голову… но и живот! — продолжил он жизнерадостно, уступая место товарищу.

Стоя на коленях у края ямы, брат Бенедикт, бросив на молодого человека притворно оскорбленный взгляд, в свой черед сунул голову в дыру.

— Полтора метра в высоту и шестьдесят сантиметров в ширину. В самом деле, это вам не дворцовая галерея, — подтвердил толстяк, выбираясь на поверхность. — Но мне кажется, что там дальше ход расширяется.

Наслаждаясь моментом, оба некоторое время смотрели друг на друга, не произнося ни слова, лишь улыбаясь уголками рта. Брат Бенедикт, не дожидаясь, чтобы его об этом попросили, сел на край люка, болтая ногами над пустотой.

— Если я правильно понял, мне, как старшему, придется первым нарваться на неприятности! — сказал он.

Придерживаясь руками за края люка, он осторожно протиснулся в отверстие. Очень рослый, он быстро встал на ноги, при этом его плечи и голова продолжали возвышаться над полом крипты. Бенжамену — он стоял рядом — контраст показался весьма забавным.

— Это первый раз, когда вы головой достаете мне только до колен, — хихикнул он по-детски. — Наконец-то я могу смотреть на вас сверху вниз!

Большой монах смерил молодого человека удрученным взглядом и машинально попытался упереться руками в бока, дабы упрек выглядел более достоверно. Но края ямы не дали ему этого сделать, руки уперлись в подмышки, что сделало его позу еще более комичной.

При виде такого зрелища взволнованный и возбужденный Бенжамен едва смог удержаться от хохота.

— Когда вы закончите, то, может быть, пожелаете спуститься? — бросил монах вместо приглашения.

— Конечно, брат мой! — еле выговорил послушник, давясь от смеха. — Простите, это нервы. Я следую за вами.

Бросив еще один взгляд на своего сообщника, брат Бенедикт медленно, как пловец, нырнул в неизведанные бездны. Как только Бенжамен к нему присоединился, они с трудом двинулись вперед по узкому проходу, ведущему прямо на север. Труба вывела их в новый подземный ход, гораздо более просторный, ведущий, судя по всему, в том же направлении. Монахи инстинктивно направили свет фонарей прямо перед собой, чтобы попытаться оценить его длину, но лучи света затерялись в пространстве.

— Так я и думал… — заметил большой монах, разгибаясь. — Тот первый проход был слишком узок для дороги, ведущей в ад! Его пропускная способность намного меньше, чем количество претендентов! Вот теперь гораздо лучше… Здесь можно идти по пять человек в ряд… и, очевидно, целую вечность!

— Почему вы так говорите? — удивился Бенжамен, направляя свет фонаря в лицо товарищу, чтобы увидеть его выражение.

Брат Бенедикт, пытавшийся стереть с сутаны известку и паутину, натянуто улыбнулся:

— Потому что мы собираемся согрешить, брат мой. Можно считать, что в этот самый момент мы покидаем монастырь без разрешения.

— Но мы еще в монастырской ограде! — уточнил молодой человек, пожав плечами.

— Вы совершенно правы… и я уверен, что отец Антоний, обнаружив нас здесь, будет совершенно с вами согласен!

Бенжамен, в лицо которому бил свет от фонаря монаха, бросил на последнего кипящий от возмущения взгляд.

— Оставьте в покое отца Антония! Мне с трудом верится, что он спит. Пожалуйста, не пугайте меня еще больше неуместными замечаниями. Чего вы, в конце концов, добиваетесь? Хотите от меня отделаться? Поверьте, это бесполезно. Я прекрасно знаю, где мы находимся и что делаем, и готов в случае неудачи нести ответственность за свои поступки. Если вам доставит удовольствие, могу даже сказать, что силой заставил вас сопровождать меня. Ну что, мы идем или нет? Мне казалось, что вы меня ждете.

Внезапный приступ гнева, охвативший послушника, заставил большого монаха открыть рот от удивления.

— Ну и ну! Наверное, вы очень взволнованы, если так внезапно переходите от смеха к гневу. Прямо электрическая батарейка! Я говорил просто для того, чтобы разрядить атмосферу…

— Прекрасно! — устало ответил послушник. — Теперь, когда мы успокоились, предлагаю продолжить путь, что скажете?

Прежде чем ответить, большой монах внимательно посмотрел на своего спутника:

— Отлично! Пойдем рядом. Вы будете светить на левую стену, а я — на правую. Первый, кто заметит любую неровность в кладке, предупредит другого. Идет?

Бенжамен, не говоря ни слова, двинулся вперед. Он решительным шагом устремился по коридору, чтобы старший товарищ не обогнал его. Они молча двигались вперед, исследуя каждый свою стену. Несколько раз молодой человек спотыкался о камни, валявшиеся на влажном полу, но его вскрик так и не заставил монаха обернуться.

Они прошли метров сто пятьдесят или двести, как вдруг юноша воскликнул:

— Там! Видите, там лестница!

Он немного обогнал брата Бенедикта, и его фонарь первым высветил быстро сужающийся коридор и чуть далее по ходу ступеньки, обозначавшие конец туннеля. Лестница была такая же, как та, что вела в крипту: крутая, она поднималась прямо вверх. Бенжамен подумал, что, как и говорил брат Бенедикт, подземный ход кончается где-то в лесу, но скорее всего все еще на землях монастыря.

Он поспешил вперед, даже не осмотрев как следует оставшуюся часть стены, в которой до сих пор не заметил ничего необыкновенного. Подбежав к подножию лестницы, он повернулся к своему спутнику и вопросительно посмотрел на него.

— Поднимайтесь, если хотите, — предложил монах, не дожидаясь вопроса.

Подойдя к юноше, он бросил быстрый взгляд на длинный ряд ступенек, которые, очевидно, вели на поверхность. Лицо его выражало глубокое сомнение.

— Вы не пойдете? — удивленно спросил Бенжамен.

— Премного благодарен! Лучше поберегу силы для другой лестницы, той, по которой нам скоро придется взбираться обратно. Я и так уже устал. К тому же я не питаю никаких иллюзий… Выход должны были тщательно заделать сверху. Но вы ступайте, ступайте. Я подожду здесь, а вы мне потом расскажете.

— А если альков выходит на лестницу?

— Ну, в этом случае… вы меня позовете… и, будьте уверены, тогда я соглашусь подняться.

Послушник увидел, как здоровяк прислонился к стене, согнувшись, чтобы отдышаться. Может быть, он действительно устал, но еще больше был разочарован тем, что до сих пор они ничего не нашли. Оставив своего спутника строить все новые и новые предположения, Бенжамен решительно двинулся вверх, все еще не теряя надежды. Но очень скоро высокие крутые ступеньки вынудили его замедлить шаг: они вырастали перед ним, словно препятствия, как бы желая еще раз испытать волю беглеца.

— Свободу надо заслужить, — прошептал он сам себе, запыхавшись, — как, впрочем, и истину.

Добравшись до верхней площадки, Бенжамен обнаружил, что большой монах снова оказался прав. Плита, закрывавшая выход, не просто лежала: кто-то умело замазал ее раствором, таким же крепким, как тот, что удерживал камень, открывавший доступ в подземный ход. Можно было поклясться, что это тот же самый раствор. Кроме того, огромные корни, проложив себе дорогу по обе стороны плиты, оплели ее, и она, когда-то подвижная, казалась навечно заключенной в объятия двух десятков могучих властных рук. Прежде чем пытаться ее поднять, потребовались бы часа два упорного труда. И все равно успеха никто не гарантировал, потому что прямо над плитой вполне могло расти какое-нибудь столетнее дерево.

— Зачем? — прошептал он. — Сегодня, благодарение Богу, никому нет нужды бежать.

Молодой человек повернулся и направил фонарь на головокружительную лестницу, чтобы посмотреть на того, кто благоразумно остался внизу.

— Вы были правы!.. — крикнул он, уверенный, что большой монах если и не увидит его, то, во всяком случае, услышит. — Выход заделан… Намертво!

Он начал спускаться, продолжая говорить:

— И судя по всему, никакого алькова здесь тоже нет!

Голос отразился от стен и пола и через некоторое время, показавшееся ему бесконечно долгим, вернулся слабым эхом, а брат Бенедикт не счел нужным ответить.

— Брат Бенедикт! Вы меня слышите?

Послушник застыл, но ответа так и не услышал. Осторожно продолжив спуск, он улыбнулся, думая, что понял:

— Вы дуетесь, брат мой? Из-за меня или из-за этого чертова алькова? — Выражение оказалось настолько удачным, что Бенжамен рассмеялся: — Вам не смешно? Ну же, брат мой! Еще не все потеряно! Мы его найдем. Кстати сказать, с некоторого времени вы мне кажетесь странным… Чем дальше мы продвигаемся в нашем расследовании, тем больше вы…

Ужасный шум заглушил последние слова юноши, и он замер. Потом резко обернулся, думая, что обрушился кусок стены. На самом деле звук, отражавшийся от стен тупика, вполне мог прийти снизу, может быть, издалека. Он показался ему бесконечным и одуряющим, как барабанная дробь…

Послушник тревожно замер, широко раскрыв глаза. Потом, одним махом проскочив десятка три ступеней, отделявших его от подземного хода, задыхаясь, направил фонарь прямо перед собой. На какое расстояние он светил? Сто, сто двадцать метров? Впереди не было видно ни одной движущейся тени. Не веря себе, он бросился вперед сломя голову, выставив светильник, словно копейщик, идущий в атаку. Но очень скоро луч задрожал и начал качаться из стороны в сторону в ритме руки, державшей фонарь. Ярость придала сил, и он закричал:

— Брат Бенедикт! Брат Бенедикт!

Отбежав метров на шестьдесят от лестницы, Бенжамен на полном ходу споткнулся обо что-то, что страх помешал ему вовремя заметить. Словно чья-то невидимая рука схватила его на лету. Молодой человек заорал и упал ничком, выронив фонарь, по инерции улетевший вперед, продолжая погоню уже без своего хозяина. Фонарь пролетел еще несколько метров и погас. Бенжамен лежал ничком в абсолютной темноте, чувствуя под собой какую-то жирную холодную глину, в которую он достаточно глубоко вляпался, и никак не мог отдышаться.

— Брат Бенедикт! — прошептал он едва слышно. — Прошу вас, вернитесь!

После первого глубокого вздоха послушник зашелся сухим обжигающим кашлем, а сквозь сжатые веки потекли слезы, которые он не сумел сдержать.

— Ну и гвалт вы тут подняли! — сухо бросил неизвестно откуда появившийся большой монах.

Свет его фонаря заметался по распростертому телу — брат Бенедикт пытался отыскать голову в этой куче рук, ног и задравшейся одежды.

— Ну и видок у вас! — насмешливо воскликнул он. — Завтра в этом одеянии будете иметь успех на заутрене!

Загоревшая до локтя рука помогла послушнику высвободить лицо из глубин капюшона. От резкого света глаза Бенжамена, все еще мутные и влажные от страха, резко сузились, и взгляд стал похож на сверкающий взгляд застигнутой ночью врасплох кошки. Он был просто великолепен!

— Это вы? Действительно вы? — выдохнул Бенжамен, уронив голову на мягкую землю.

— А кто бы это еще мог быть?

— Но где вы были? Я думал, что вы ушли… Оставили меня здесь… заперли…

— Вот даже как! Вижу, уровень взаимного доверия высок как никогда!

— Откуда же этот шум? Вы слышали шум? Мне показалось, что кто-то закрыл люк.

— Не говорите глупостей! Как я мог добраться до конца туннеля за такое короткое время?

— И правда, — согласился молодой человек, решившись наконец подняться. — Но откуда такой грохот?

— Обрушился кусок стены, один из камней которой и подставил вам подножку, — просто ответил брат Бенедикт.

— Стены алькова? — догадался Бенжамен, к которому моментально вернулись силы.

— Что за вопрос! Не кельи же отца Антония! Ну что ж, старина, — добавил великан, с любопытством разглядывая перепачканного с ног до головы молодого монаха. — Вы очень мило выглядите! Идем! Здесь рядом сидит дьявол, который хочет кое-что вам сказать.

Брат Бенедикт посветил вправо, на два-три метра вперед.

— Здесь, — строго произнес он.

Луч фонаря высветил отверстие в стене, похожее на вертикальную трещину: сантиметров сорок шириной и около метра высотой. Правильнее было бы назвать его бойницей, потому что начиналась оно где-то на уровне колен и походило на прорубленное в стене высокое окно. Но так было не всегда.

— Изначально, — пояснил брат Бенедикт тоном знатока, — здесь был настоящий вход. Отверстие было странноватой формы, это правда. Дело в том, что сначала его сделали очень широким, потом замуровали наглухо, затем сделали новый проход и только потом снова заложили теми камнями, которые сейчас вывалились вам под ноги. В этом нет ничего чудесного, потому что тот, кто заделывал дыру в последний раз, ограничился тем, что кое-как слепил камни между собой глиной, не позаботившись о том, чтобы укрепить их как следует. Не заметил я этой грубой работы по дороге сюда только потому, что мы подошли к этому месту в тот самый момент, когда вы обнаружили конец туннеля. Должно быть, мой взгляд перескочил сразу на несколько метров дальше. Другого объяснения я не нахожу.

Как бы то ни было, когда вы начали взбираться по лестнице, эхо ваших шагов выбило один из камней, звук падения которого я и услышал. Я хотел посмотреть, что происходит, прошел по туннелю метров пятьдесят, но ничего не обнаружил, и, когда уже собирался повернуть обратно, вы заговорили со мной сверху. Думаю, что ваш голос возымел то же действие — двинулся второй камень, и я уловил в той стороне некую вибрацию. А дальше, когда вы принялись болтать о моем поведении в последние дни, все обрушилось прямо мне под ноги. Знаете, мне повезло! Еще несколько секунд, и вы, летя по туннелю сломя голову, споткнулись бы о мое распростертое тело. Короче, я не стал вас дожидаться и поспешил внутрь, чтобы взглянуть…

— Вы не должны были! — послушник прервал старшего товарища твердо, но без нажима. Грязная одежда, должно быть, напомнила ему о смирении.

— Вы правы, разумнее было бы подождать вас, — согласился большой монах с легким сожалением в голосе. — Но что вы хотите? Мне теперь все труднее предвидеть ваши реакции. У меня и в мыслях не было, что вы кинетесь бежать, как безумный, подозревая меня в предательстве! Но оставим это сейчас, есть более важное дело.

Брат Бенедикт подошел к зияющей дыре и с большим трудом стал в нее протискиваться, потому что форма отверстия предполагала в посетителе некоторую гибкость и стройность тела, которые он с годами утратил. Для того чтобы проникнуть в логово дьявола, надо было сначала поднять ногу, просунуть ее в отверстие, затем изогнуться, просунуть голову и только потом втянуть в щель все тело. Оказавшись внутри, брат Бенедикт осветил путь сообщнику и помог ему протиснуться внутрь, что было гораздо легче, учитывая молодость и комплекцию последнего.

Маленькое помещение было в точности таким, каким Бенжамен его себе воображал. Круглое, около двух метров в диаметре, с низким сводчатым потолком. Но обращала на себя внимание не архитектура, а то, что находилось в центре. На высоком постаменте стояла статуя из темного камня, гладкая, блестящая. Она глядела на незваных посетителей угрюмо, злобно. У этого устрашающего изображения дьявола окрашены были только глаза, словно для того, чтобы подчеркнуть, что сатана все видит. Он и сейчас сторожил свое стадо: у ног его, у самого цоколя, были сложены пирамидой десять черепов, казалось, все еще страдавшие под его властью. Послушник вздрогнул. Его заставило похолодеть не столько само зрелище смерти, сколько мука, которой веяло от лишенных плоти голов.

Эти люди не нашли здесь покоя. Их останки не потешались над смертью, как нас частенько заставляют думать скелеты, демонстрируя свою странную широченную улыбку. Нет, эти черепа, казалось, кричали, широко раскрыв рты.

Никакого волшебства здесь не было. Просто в каждой челюсти был зажат черный шар, который и заставлял их так ужасно скалиться.

Всех, включая того, кто был на самой вершине. И Бенжамен вдруг все понял.

— Что вы скажете об этом, брат мой? — произнес большой монах, видя удивление своего спутника. — Там есть еще вмурованная в стену тяжелая цепь с железным браслетом. Смотрите, он раскрыт. Ну что, мой мальчик? Какими будут ваши первые выводы?

Послушник пересчитал то, из чего была сложена зловещая горка.

— Ну, — начал он дрожащим голосом, — я глазам своим не верю.

— По одной этой фразе я вижу, что вы поняли самое главное.

— Как это возможно? — прошептал молодой человек, тряхнув головой. — Здесь черепа всех, кто положил черный шар… Но ведь де Карлюс тоже бросил черный.

— Вот именно! Значит, мы с вами самые ненаблюдательные из всех, когда либо живших под сводами этого монастыря. Говоря так, я не грешу против истины и остаюсь христианином!

— Но как? Он ведь выжил, и у нас есть тому доказательства!

— О каких доказательствах вы говорите? О «Хрониках»? Очнитесь наконец! Мы, как младенцы, позволили себя провести. Тот, кто выжил, решил подменить всех по той простой причине, что сам занял место настоятеля. А «Хроники», которые мы приписываем де Карлюсу, никогда не были написаны его рукой. Узурпатор — я не обвиняю его, называя так, потому что не знаю его мотивов, — в течение трех лет, вплоть до 1226 года, трудился в поте лица, чтобы представить нам этот вариант!

Нет ничего проще, чем переписать тетрадку, а затем продолжать вести записи, выдумывая события. Поначалу он переписал слово в слово то, что посчитал нужным отметить настоящий де Карлюс. Но как только речь заходила о портретах некоторых монахов, наш герой начинал редактировать текст на свой лад. Помните начало? Когда мы искали физические и психологические характеристики братьев, чтобы сравнить их с теми, что описывал его преемник? Мы не обнаружили ничего, или почти ничего! Будьте уверены, в настоящих «Хрониках» обязательно были бы несовпадения! Но тут этого было сделать невозможно! Все было пересмотрено и исправлено, а та малость, что осталась, была настолько нейтральной, что одним этим приводила в замешательство. Можно было узнать, кто был толст, кто худ, кто высок, кто маленького роста, — и только. Но «де Карлюс» этим не удовлетворился и принял дополнительные меры предосторожности. Да, он заменил погибших людьми примерно той же комплекции, но настоятельно рекомендовал новому Амори не слишком распространяться о новых насельниках. Таким образом, у нас не было никакого шанса! Вспомните-ка, — продолжал брат Бенедикт, словно в состоянии транса, — нас насторожил только случай с братом Лораном. Следовало бы уничтожить его первые работы, чтобы не дать нам повода обсуждать странное бездействие архитектора после 1222 года. К счастью, наш чистильщик об этом позабыл! Или не смог на такое решиться…

Бенжамен бесстрастно выслушал монаха и вынужден был признать справедливость всего, что тот говорил. Отец де Карлюс не выжил. Именно его голова покоилась на вершине этой зловещей пирамиды, вот уже больше семи сотен лет пережевывая свой выбор. Архивариус был ошеломлен, даже оскорблен тем, что именно то, во что они почти свято верили, оказалось столь далеким от истины.

— Но если де Карлюс погиб во время этих событий, — произнес он наконец бесцветным голосом, — кто занял его место? Кто набрал новых монахов и кто лежит в его могиле?

— Кто сжег себя в его могиле?! — уточнил большой монах, не упустив возможности блеснуть проницательностью. — Это еще одна предосторожность, предпринятая нашим лже-де Карлюсом, чтобы подмена не была обнаружена никогда, даже после его смерти. Епископ, знавший настоящего аббата в лицо, или кто-нибудь из родственников могли прибыть на похороны и обнаружить обман. Тогда как при таком способе ухода… не было ни одного шанса быть узнанным!

— Если я правильно понимаю, — продолжил Бенжамен, начиная выходить из ступора, — обнаружив в урне белый шар, мы установили личность того, кто заменил де Карлюса… Это мог быть только брат Шарль, единственный, кто голосовал «белой рукой».

— Глупость! — безжалостно оборвал его брат Бенедикт.

Послушник вяло попытался обидеться.

— Но…

— Не усугубляйте свое положение, будьте добры. Я готов снисходительно отнести ваш вывод на счет волнения, которое все еще продолжает вызывать у вас наше новое открытие! Конечно, у нас есть три персонажа, которые могли бы взять на себя роль настоятеля, и брат Шарль один из них. Но поверьте мне, в противоположность тому, что вы только что сказали, он единственный, кого мы можем вычеркнуть прямо сейчас. Неужели вы могли подумать, — спросил большой монах, направляя луч света в лицо собеседнику, — что столь осторожный и дотошный заместитель оставил бы нетронутыми свои собственные записи об этом деле?

— Его рассказ! Какой я болван! — вынужден был признать послушник. — Да, не сходится. Он уничтожил бы эти бумаги, как и все остальное.

— Вот именно! Даже если он был не в себе, когда писал все это, то потом обязательно вспомнил бы. Нет, человек, которого мы ищем, ничего не знал о скрытых записях, и это очень важная деталь.

— Послушайте, — перебил старшего Бенжамен, приходя в себя, — я, кажется, начинаю понимать…

Вдруг послушник запнулся.

Довод, который он собирался выдвинуть, был не из тех, которыми бросаются, не подумавши. Бенжамен шевельнулся и медленно отвел рукой фонарь, которым монах продолжал светить ему в лицо.

В принципе, сейчас, несмотря на свое самообладание, его собеседник должен был подвергнуться жестокому испытанию. Может быть, он будет вынужден объясниться.

— Я, кажется, начинаю понимать, — повторил Бенжамен. — Помните мою версию об Вилфриде в роли осужденного? Не стала ли она как никогда актуальной?

Надо уметь пользоваться случаем.

Вытаскивая на свет гипотезу, которая становилась теперь весьма актуальной, послушник разыгрывал в своей тайной борьбе за первенство с большим монахом опасную карту. Брат Бенедикт знал, почему его предположение невероятно, но по-прежнему не желал приводить своих доказательств. Бенжамен ничего не забыл. Первое — непонятный скептицизм: когда Бенжамен впервые сформулировал свое предположение, он был поражен странным ответом «возможно» и еще более загадочным «пока не будет доказано обратное». Позже, когда выяснилось, что де Карлюс оказался на стороне «черных» и, следовательно, Вилфрид вряд ли мог быть одновременно и осужденным, и спасшимся, монах допустил ошибку, слишком быстро отвергнув такое предположение. Бенжамен попытался убедить его в том, что версия все еще достойна рассмотрения. И если брат Бенедикт подумал, что ему удалось выпутаться, просто сказав «я об этом как-то не подумал», то он глубоко ошибся. Этим он выдал себя, потому что брат Бенедикт думал обо всем и ничего не отметал без достаточных доказательств. Кого он хотел обмануть?

Однако, заставив монаха перейти в оборону, послушник все же не решился тогда атаковать его в лоб.

Сегодня ситуация была иной. Больше отговорок он не потерпит, ничто не помешает брату Бенедикту признать справедливость «блестящей» гипотезы. Вилфрид был тем самым осужденным, одиннадцать его судей поубивали друг друга, а спасшийся монах — брат Лоран. Тот, кто занял место отца де Карлюса, освободил несчастного и нанял привратником. Все сходилось. Абсолютно все!

Вышесказанное молнией пронеслось в мозгу Бенжамена. Но на этот раз он решил, что не потерпит со стороны большого монаха никаких уверток, никаких «возможно» и никаких «не помню».

Ничего, кроме того недостающего элемента, который докажет несостоятельность этой версии.

В противном случае он будет изводить сообщника. Даже возможность разрыва не пугала Бенжамена. Он поклялся себе в этом.

— Я как раз собирался поговорить с вами об этом, брат мой! — ответил большой монах, не дрогнув и даже не запнувшись.

Бенжамен ждал.

— Знаете, я думал об этом… — продолжал брат Бенедикт. — Я не мог иначе. И когда я кое в чем вам признаюсь, надеюсь, вы не станете на меня слишком сердиться за то, что я солгал вам… Самым постыдным образом ввел вас в заблуждение.

Послушник завопил бы от радости, если бы желание узнать наконец то, что скрывал от него монах, не оказалось сильнее.

— Мой дорогой друг, — продолжал брат Бенедикт, — теперь вы должны узнать… ваша версия, которую вы так яростно защищали… я всегда в нее верил!

Бенжамен моментально изменился в лице. Он стал прозрачным и бледным, бледнее, чем сухие черепа, лежавшие напротив.

— По вашему лицу вижу, что мое признание вас удивило, — заметил монах, — но никогда не поздно раскаяться. Признаю, когда вы выдвинули это предположение первый раз, я уже думал о чем-то подобном. Кастрация была единственным объяснением употребления среднего рода, а этот Вилфрид, a priori чудовищно уродливый, казалось, прямо предназначен страдать от такого увечья, если можно так выразиться!

И если я, услышав вас, не проявил должного энтузиазма, так только потому, что не хотел направлять вас по этому пути. Я желал, чтобы эта гипотеза осталась моей. Меня, как и вас, взволновало то, как проголосовал отец де Карлюс, и, как и вы, я видел: эта идеальная версия рушится. Но все же я хотел верить в нее и продолжал ее обдумывать, полагая, что вы ее оставите.

Но нет! Вы настаивали, вы показали мне, что надежда еще была, тогда как я уверял, что ее больше нет. Должно быть, я сделал это не очень ловко, потому что вы были весьма удивлены тем, как быстро я сдался. Я постарался убедить вас, что не задумывался об этом, дабы продолжать расследование в желаемом направлении. Впрочем, я до сих пор не знаю, поверили ли вы мне тогда! Но будьте уверены, я солгал! Я уже думал о том, что вы говорили. У меня тоже оставалась слабая надежда на то, что де Карлюс, даже высказавшись за смертную казнь, мог пощадить несчастного, а потом нанять его к себе на службу. Для меня Вилфрид и был тем самым осужденным, и я не хотел отказываться от этой версии. А сегодня, когда мы выяснили, что брат Лоран заменил убитого де Карлюса, эта версия из наиболее вероятной превратилась в единственно верную. Я полностью удовлетворен: она безупречна.

Бенжамен, ошеломленный внезапной откровенностью, сполз по стене, словно приглашая монаха изложить наконец свою версию событий. У него не осталось сил даже на то, чтобы задать вопрос. Его внезапно охватила такая усталость, что он был готов согласиться с чем угодно.

— Вы правы, брат мой. — С этими словами большой монах тоже присел. — Для того чтобы выслушать правду, место выбрано весьма удачно. Теперь мне ясно, как все произошло… Последний выживший монах, брат Лоран, не участвовал в голосовании, на его руках нет крови. Он стал свидетелем братоубийственной войны между братом Шарлем и остальными, но ничего не мог сделать. Им владела одна только мысль: спасти то, что еще могло быть спасено. По-моему, Шарль был тяжело ранен в битве и не выжил. Я говорю так потому, что если бы он просто ушел, совершив свой кровавый суд, то увел бы с собой того, кого освободил.

Каким-то образом брату Лорану стали известны мотивы, толкнувшие Шарля на убийство. Скажу больше, он его понял. Этот Вилфрид, судя по всему, человек невысокого происхождения, возможно, он был в прошлом слугой Шарля или кем-то в этом роде. Человеком, перед кем тот был в долгу. И не просто в долгу: он был обязан ему жизнью.

Поэтому, оказавшись один на один с Вилфридом, брат Лоран не просто понял мотивы его защитника, но разделил их, что объясняет присутствие белого шара в его погребальной урне. Должно быть, он захотел сохранить этот символ в знак уважения к человеку, способному на такую верность по отношению к презренному уроду. Должно быть, внутренне он был очень похож на брата Шарля. Ведь чтобы понять и простить его месть, брат Лоран должен был обладать таким же пониманием чести и тем же презрением к условностям. Он решил — и я с ним согласен, — что это была всего лишь необходимая оборона. Каким еще способом можно свершить праведный суд, если у власти несправедливость?

Что было потом, нам неизвестно — почти неизвестно. Он освободил несчастного и тотчас начал приводить все в порядок в тайне от всех. Чистильщик Лоран пришел!

Почему он решил все скрыть? Чтобы не усугублять ситуацию; чтобы послужить вере, которую защищал, но, мне кажется, еще и во искупление грехов. Да, брат мой! Этот человек чувствовал себя в ответе за произошедшую трагедию.

Для этого стоит вернуться к началу нашей истории: Вилфрида поймали в монастыре и обвинили одного из монахов в том, что тот открыл ему дверь. Почему они были уверены, что был сообщник? Да просто потому, что его застали в крипте, а люк можно открыть только изнутри. Это выход, который мы с вами нашли, дверь отца Петра. Может быть, вы не обратили внимания, но гроб нельзя сдвинуть снизу, и я полагаю, что выходное отверстие открывается тоже только изнутри.

Поставим себя на их место… Им кажется, что пойман «похититель душ» — к слову сказать, очень удачное определение для разорителя гробниц, — и монахи думают, что кто-то из них является соучастником святотатства. Могли ли они предполагать подобную низость? Конечно. К тому же, я полагаю, ярость братии объяснялась кое-чем еще. Наказание — не просто кара за гипотетическое воровство, но прежде всего мера предосторожности: грабитель знал о потайном ходе, и отпускать его было нельзя.

Теперь я расскажу вам, как все было на самом деле. Первая ошибка состояла в том, что Вилфрид не был разорителем гробниц, даже если его внешность и не говорила в его пользу. Это родственник брата Шарля, когда-то давно погибший при весьма драматических обстоятельствах. Монах сам нам в этом признался. Он всегда чувствовал себя виновным в его гибели. Но верный слуга не умер и в течение долгих лет разыскивал своего господина, чтобы успокоить хозяина и, без сомнения, в надежде снова поступить к нему на службу.

Изуродованный и гонимый человек знал, где сможет обрести спасение. Общаться он мог только со своим прежним благодетелем. В один прекрасный день он разыскал его следы в этом монастыре. Что он предпринял? Позвонил в дверь? Может быть, он так и сделал, но как он мог добиться, чтобы его поняли? В лучшем случае ему подали кусок хлеба, приняв за обыкновенного нищего. Тогда он принялся бродить по окрестностям, выжидая удобный момент, ища возможности проникнуть в монастырь и осуществить задуманное, словно животное, упорно стремящееся воссоединиться со своей стаей. И тут… удача! Как-то ночью он заметил в темноте некое движение и обнаружил потайной ход открытым.

Вот почему все подумали, что у него был сообщник. Это было сообщничество поневоле, как же иначе. Помните, что говорил Шарль о брате Лоране: «Что он натворил? Это не мог быть он». И в самом деле, брат Лоран ни о чем не знал и не знаком с Вилфридом, и у него не было причин впускать его в обитель. Когда спешно собирали капитул, Лорана не нашли. Его просто не было тогда в монастыре. Другими словами, он был не так глуп, чтобы исчезнуть нарочно и навлечь тем самым на себя обвинение в сообщничестве. Мы легко можем представить себе, что было дальше, объяснить, почему его не могли найти все три дня, пока длилась казнь. Когда он вернулся после своих ночных похождений, его ждал неприятный сюрприз. Он увидел, что вся братия в крипте и он пропал. Хуже того — с места, где он стоял, брат Лоран слышал, как проходило судилище, и понял, в чем его несправедливо обвиняют. К несчастью, в его положении не было иного выбора, кроме как спрятаться и подумать, как выпутаться из создавшегося положения. Наш бессильный зритель занял свое место! Он же — единственный выживший, который отныне до конца своих дней будет считать себя ответственным за то, что произошло. А его чувство чести позволяет нам лучше понять трагический конец, на который он обрек себя после выполнения своей миссии.

Вот так-то! Это моя правда, она хороша и вполне меня удовлетворяет. Я получил ответы почти на все свои вопросы. Говорю «почти», потому что у меня их осталось два. Но я знаю, что ответа на них не получу никогда.

Во-первых, почему брат Шарль не объяснил собратьям, что знаком с пленником и с какой целью тот объявился в монастыре? Причиной тому мог быть только тяжкий грех, в котором он так и не захотел покаяться. На этот счет у меня нет никаких иллюзий.

Второй остающийся неразрешимым вопрос — причина, по которой брат Лоран отсутствовал в монастыре в ту ночь. Этого мы тоже никогда не узнаем, и никакие предположения тут ничего не изменят. Разум подсказывает мне, что мы дошли до последней черты. Все великие загадки таковы: тайна никогда не раскрывается до конца. Поэтому теперь я ставлю точку и говорю вам, что для меня эта история закончена.

Бенжамен ничего не ответил, только головой покачал. Все было ясно, логично, связно. В конце концов, он был наказан за свое собственное недоверие, а брат Бенедикт в какой-то степени выиграл. Подозревая его, молодой человек убедил себя отказаться от собственной гипотезы, которая, между прочим, оказалась единственно верной. До такой степени верной, что блестящее ей подтверждение, прозвучавшее из уст брата Бенедикта, показалось ему откровением. В самом деле, послушник ожидал чего угодно, но только не этого.

Но, как и сказал большой монах, надо уметь вовремя остановиться. Прежде всего — перестать сомневаться. Все было кончено, но знание истины не радовало, оно было почти невыносимо.

Потому что оно означало начало нового поиска, ради которого он, собственно, и пришел в монастырь. Поиска гораздо более длительного, который надо будет вести всю жизнь, не имея на руках никаких доказательств.

Ни слова не говоря, они вернулись к началу потайного хода — двери отца Петра.

Осторожно закрыли люк, подвинув надгробие на место. Механизм сработал в обратном направлении, камень у основания стены, движимый невидимой силой, занял свое прежнее место. Брат Бенедикт осмотрел поцарапанный пол и постарался как можно лучше замазать след, чтобы заставить его замолчать. Затем он собрал рассыпавшиеся по полу куски штукатурки и скрупулезно вставил их в места соединения камней. Бенжамен отметил, как тщательно он уничтожил все следы. Теперь никто даже не заподозрит, что здесь спрятан волшебный ключ.

Подземный ход закрыли, словно книгу, не склеив страницы, но в полной уверенности, что никогда больше ее не раскроют.

— Вы как хотите, а я иду спать, — прошептал большой монах, поднимаясь на ноги.

— Зачем мне здесь оставаться? — ответил послушник устало. — Я иду вместе с вами. В любом случае мне не обойтись без фонаря. Мой не работает. Скажу отцу Антонию, что уронил его… Я должен сказать ему по крайней мере эту правду! — бросил он, помолчав.

Без происшествий оба поднялись по лестнице, вышли из кабинета и расстались, обменявшись долгими взглядами. Все было кончено. Кончено по-настоящему, но ни один из них не думал о том, что они расстаются. Не было ни чувства облегчения, ни долгожданной радости. Она даже не успела родиться, поглощенная пустотой, которая открылась перед ними. И потом, — это было самым главным, — разгадка, за которой они охотились, скорее сдалась им сама, чем была найдена. Последний ключ упал с неба, словно Господь открыл им часть тайны, чтобы лишить удовольствия. Словно Он пожелал остановить их или наказать, навсегда сохранив то, что должно остаться в тайне.

Приходилось довольствоваться этим.

Преодолевая страх, Бенжамен осторожно продолжил восхождение. Шаг за шагом он добрался до последнего поворота лестницы, который обозначил слабый свет, льющийся сверху. Удивленный вновь установившейся тишиной, он остановился и прислушался. Глухие удары прекратились, и теперь сверху доносились почти неразличимые звуки, которые молодой человек тем не менее без труда опознал. Сопровождавшее их тяжелое дыхание выдавало действия ночного работника и его намерения. Это был звук тяжелого и все еще непослушного камня, который кто-то пытался вынуть из кладки…

Это был хруст раздираемой стены.

Лестница, на которой стоял Бенжамен, как и та, что вела из крипты в кабинет аббата, выходила прямо на круглую площадку и не имела ни парапета, ни перил. Таким образом, люк, находившийся прямо в полу, был опасен для того, кто решится подняться наверх. Любуясь прекрасным видом, открывавшимся сверху, посетитель должен был всегда помнить о нем, иначе прогулка могла оказаться роковой.

Послушник продолжал двигаться вверх до тех пор, пока не оказался на предпоследней ступеньке, стоя на которой он еще мог оставаться невидимым. Потом медленно, пригнувшись и затаив дыхание, поднялся на последнюю ступеньку.

Миллиметр за миллиметром его голова медленно выросла над полом до уровня глаз.

Он подоспел вовремя.

Прямо напротив, у противоположной стены, Бенжамен увидел работавшего монаха. Пять довольно больших камней были извлечены из основания стены, а человек, взявший на себя труд сделать это, старался протиснуться в образовавшуюся дыру. Он уже просунул руку с фонарем в щель и стоял так, что Бенжамен не смог различить черты его лица. Слабые лучи лунного света позволяли только следить за ползущей фигурой, протискивавшейся в отверстие и постепенно в нем исчезавшей. Человека словно поглотила, всосала пустота, попасть в которую он так стремился.

Когда странный призрак полностью скрылся, Бенжамен заторопился, подошел к отверстию и лег, припав лицом к полу, чтобы посмотреть, что там происходит.

Этот альков был меньше, чем подземный, но странным образом походил на него и круглой формой, и куполом, но главным образом тем, что в центре тоже стояла статуя. К счастью, взломщик, явившийся сюда первым, отошел в сторону. Бенжамен смог увидеть ее и с минуту полюбоваться.

Потрясенный красотой зрелища, он чуть не произнес вслух ее имя.

Стоявшее на постаменте изваяние не было ни темным, ни устрашающим, оно ярко сияло в свете фонаря.

Дева Мария из чистого золота.

Вдруг тот, кто держал фонарь, отвел луч в сторону и осветил угол, который Бенжамен со своего места видеть не мог. Молодой человек воспользовался моментом, чтобы получше рассмотреть пришельца, но не смог с уверенностью определить, кто скрывается под опущенным на лицо капюшоном.

Монах простоял неподвижно еще несколько секунд, потом медленно, очень медленно протянул руку к статуе Богородицы и взял сверток, который она держала в руках. Восхищенный Бенжамен поначалу его и не заметил. Незнакомец несколько мгновений просто смотрел на свое сокровище, потом остатки обертки упали к его ногам…

Послушник тотчас же понял, что это. Цилиндрический кожаный футляр, который он смог разглядеть, не оставлял никакого сомнения относительно содержимого. Очевидно было, что его собрат тоже это знал. Сначала он медленно опустился на колени, потом уселся поудобнее, прислонившись к округлой стене. Бенжамен увидел, как длинные руки снимают крышку футляра и постукивают по его днищу, чтобы вытолкнуть несколько листков. Монах развернул их и приготовился насладиться своей находкой.

В тот момент, поднимая капюшон, он и подумать не мог о том, что ему придется с кем бы то ни было делить удачу.

— Вам, случайно, не нужен переводчик? — спросил послушник без тени улыбки.

Брат Бенедикт, пораженный, обернулся. Появление говорящей химеры, выскочившей из стены в назначенное время, словно кукушка из часов, повергло его в растерянность, и здоровяк замер, раскрыв рот. Но как только он разглядел в полумраке знакомые черты, почти комическая картина, представшая его взору, быстро помогла большому монаху прийти в себя. Успокоившись, он закрыл рот и улыбнулся.

— Да, конечно!

Бенжамен проскользнул внутрь, словно угорь, и встал на ноги прежде, чем монах успел сделать хоть одно движение. Стоя перед ним, молодой человек долго презрительно его рассматривал, на удивление хорошо владея собой.

— Если гнев является грехом, брат мой, — заметил он спокойно, — знайте, мне потребуется долгое покаяние, чтобы искупить тот, что владеет мною в эту минуту.

— Красиво сказано! — напряженно воскликнул брат Бенедикт. — Но гнев — это грех, мой юный друг. Смертный грех, как вам должно быть известно.

— А предательство? — сухо отозвался послушник. — Что это, с вашей точки зрения? Старая привычка? Болезнь?

Брат Бенедикт опустил голову и машинально пригладил одной рукой листы пергамента, которые держал в другой.

— Оружие! — спокойно ответил он. — Холодное оружие, которое используют в самый последний момент. И как всякое оружие, оно несет зло… или спасение.

— Вам кажется, что вам угрожают? — с иронией поинтересовался Бенжамен, не найдя подходящей случаю улыбки.

Большой монах поморщился и посмотрел на собеседника пронизывающим недоверчивым взглядом.

— Я старался быть осторожным, вот и все. Но как вы могли заметить, не слишком в этом преуспел. — Он посмотрел на то, что продолжал держать в руках. — Я мог бы еще раз проявить осторожность. Они, — тут он легонько помахал листками пергамента, — все еще моя собственность! И я не уверен, что вы сможете отнять ее у меня силой.

Под властным взглядом большого монаха Бенжамен замер.

— Ну что, мой мальчик? — продолжал последний. — Присаживайтесь и переведите мне это, пока я не передумал. Что бы там ни было написано, вы заслуживаете того, чтобы это узнать.

Растерявшийся послушник немного поколебался, потом медленно, почти с опаской опустился на пол рядом с большим монахом, стараясь не выпускать того из виду.

— Не хотите поприветствовать нашего друга? — спросил последний, кивая головой в сторону того, что Бенжамен еще не успел рассмотреть.

Молодой человек медленно повернулся и, стараясь казаться равнодушным, взглянул на скелет.

— Шарль? — спросил он спокойно.

— Скорее всего. Но объяснение должно быть там, — уверенно ответил брат Бенедикт, передавая ему листки. — Давайте, читайте! Покончим с этим!

Дрожащей рукой Бенжамен взял листы пергамента и в последний раз с опаской взглянул на собеседника.

— Покончим с этим? — повторил он.

Большой монах понял, что он хотел сказать.

— Не тревожьтесь, мой мальчик… Когда придет время, я объясню вам причины того, что вы назвали… моим предательством.

Послушник наклонил голову и начал читать.

— «Меня зовут Ma…» — не веря себе, произнес он и поднял глаза. — «Меня зовут Матильда де Вальден».

— Да-да, мой мальчик, женщина! — отрезал монах.

Бенжамен резко повернулся к сообщнику и пронзил того взглядом, в котором читались страх и отвращение.

— Вы это знали? Конечно, знали! Вот оно! Вот ваше доказательство! Вот откуда уверенность, что не Вилфрида они изловили! Я был прав! Прав с самого начала… Браво!.. Ваш давешний спектакль был просто великолепным… «Для меня Вилфрид и был тем самым осужденным…»

Брат Бенедикт провел ладонью по лицу, но, казалось, ничуть не смутился.

— Никогда еще я не встречал такого лжеца, — гневно продолжал послушник. — Вы знали, что смертник — женщина, и ничего мне не сказали? Вы хуже, чем… чем…

Глаза обоих метали молнии, но Бенжамен так больше ничего и не сказал.

— Хуже чем кто? — сухо спросил монах. — Ну же, или читайте, или уходите! — приказал он, помолчав. — Я уже сказал, что объяснюсь в свое время.

Молодой человек смолк, пристально посмотрел на собеседника и вновь погрузился в манускрипт.

— «Меня зовут Матильда де Вальден, — начал он дрожащим голосом, — и я знаю, что это она, Пресвятая Дева, привела вас ко мне. Верю, она выбрала вас не случайно, вас, моего свидетеля по ту сторону времени. Она дождется той далекой эпохи, когда люди смогут понять нас прежде, чем осудят. Я знаю, что через вас она дарует мне свое прощение.

Все началось в Константинополе в год 1204-й от Рождества Христова; мне было четырнадцать лет. Случилось это в мае, вскоре после захвата города нашими храбрыми воинами. Вот уже два года я сопровождала моего отца как тень, служа ему оруженосцем и нянькой. Он отправился в этот крестовый поход сразу после смерти моей матери и не смог решиться оставить меня одну. Я помню! Я прекрасно помню наш отъезд, мою радость от того, что я смогу увидеть мир. Я и не подозревала тогда, что меня ждет.

Любовь, ад.

Так вот, в тот день я пошла чистить наших лошадей, потому что мы уже собирались возвращаться с победой в наше королевство. Там, на узкой улочке старого города, я встретила его. Мы ничего не сказали друг другу. Говорили только наши взгляды, они обнялись и не могли расстаться.

В тот же вечер Шарль пришел объясниться мне в любви. Я была всем, что осталось у моего господина и отца, но он без лишних вопросов обещал ему мою руку. Благодарение Богу, он был таким. Он прозревал в сердцах, понимал молчание лучше, чем слова, произнесенные вслух, читал то, что невозможно написать. Никогда не ошибаясь, с первого взгляда он мог проникнуть в душу человека.

Шарль присоединился к нашему кортежу. Первые две недели нашего путешествия и стали всей моей жизнью.

Каждый час, каждая минута были волшебным сном, который с каждым мгновением становился все прекраснее. Он был моим миром, моей вселенной. Послав его ко мне, Господь даровал мне рай.

Увы, как-то утром зло и его повелитель разорили и растоптали мой Эдем. Отец и Шарль отправились спозаранку на охоту в сопровождении большинства вооруженных людей, потому что равнина, которую мы пересекали, считалась безопасной. Мы остались почти без охраны, и притаившаяся неподалеку шайка разбойников воспользовалась нашей слабостью. Они появились словно ниоткуда и набросились на нас, словно изголодавшиеся волки. Они разграбили, сожгли и разрушили все. Не знаю почему, но в живых осталась только я одна. Я прожила два месяца среди этих негодяев, которым нет названия, я терпела насилие и унижения. Внезапно отношение ко мне переменилось, и, несмотря на перенесенные оскорбления и страдания, я снова начала надеяться обрести свободу.

Но я ошибалась.

Несколько дней спустя меня продали на невольничьем рынке в гарем одного знатного человека из династии Сельджукидов в Анатолию. Моя клетка стала золотой, мои мучения — более утонченными. Даже сегодня мне стыдно признаться в том, что только первый год этого плена показался мне невыносимым, потому что со временем совесть приспосабливается ко всему. Когда я наконец поняла, что для тех, кто меня любит, я уже умерла, то перестала желать себе смерти. Я переносила свою судьбу так, словно ее послал мне Господь. Я была сильнее моего повелителя и очень скоро сумела обмануть его, воспользовавшись страстью, которую питал он ко мне. Это жирное и самодовольное существо считало меня своим трофеем, красивой игрушкой, свидетельствовавшей о его могуществе и льстящей его гордыне. Но стоило тому отвернуться, как я превращалась в кинжал, кромсавший его честь; и каждый раз, изменяя ему, я праздновала победу, о которой никто не подозревал.

Я думаю, что смело могу утверждать — тогда я была красива, потому что Шарль клятвенно уверял меня в этом, но главное — потому что все обращенные на меня сладострастные взгляды свидетельствовали о том, что я хороша собой, в этих взглядах, как в зеркале, отражалась моя прелесть. Но знали ли все эти прислужники и сторожа, что, восхваляя прелесть моих черт и ясность моего взгляда или прозрачность кожи, они ковали для меня оружие, которое должно было погубить их самих?

Так постепенно я завоевала сердца и доверие всех окружающих, чтобы выкрасть у их цивилизации то, что было у нее самого ценного и прекрасного: знания. Я заставила их заплатить выкуп за мою свободу знаниями и брала их везде, где только могла. Овладев языком моих тюремщиков, я на многие годы превратилась в прилежную ученицу врача, затем художника и даже великого мыслителя. Они научили меня всему, что знали, словно я была их родной дочерью.

Никогда и нигде я не смогла бы получить столько знаний.

Так в течение более чем десяти лет я готовила свой побег, не сдвинув тем не менее ни одного камня в окружавшей меня стене. Я вырыла совсем другой подземный ход. Я вырыла его в головах своих стражей. Под конец я научилась так сливаться с тем, что меня окружало, что могла пройти мимо них, оставаясь незамеченной. Я превратилась в пленницу-невидимку, изучив их, я их приручила. Я выдрессировала их так, как это может сделать только хозяйка дворца, которой служат, а не невольница, за которой следят.

Ко времени своего побега я уже так овладела землей и людьми, удерживавшими меня, что меня не смогла бы отыскать даже целая армия, пущенная вдогонку. После долгого и многотрудного пути я наконец ступила на земли нашего королевства, счастливая уже одной только мыслью, что скоро снова увижу отца. Шарль был тогда для меня лишь образом навсегда утраченного рая.

Но Господь послал мне новые испытания.

Мой господин и отец скончался за восемь лет до того дня, как я вновь переступила порог нашего замка. Меня принял дядя, он рассказал о том, как мой отец умирал от горя. Меня приняли словно выходца с того света, и несмотря на заботу, которой меня окружили, я быстро поняла, что стала бременем для своей семьи. Тогда я покинула дом, который перестал быть моим, и, не имея сил сопротивляться своему желанию, отправилась на поиски того, мысль о ком неотступно преследовала меня.

Наконец я нашла его след, его божественный след.

Когда я узнала, что Шарль похоронил себя в этом монастыре, я осознала, что потеряла. Этот рыцарь, воин, полный жизни и веселья, так любивший соколов и лошадей, ушел в самый строгий монастырь ради соблюдения обета верности.

Он остался чист, я же была осквернена.

Я колебалась. Долго колебалась и все никак не могла уехать из этой деревни, довольствуясь уже тем, что узнала: он жив и здоров на попечении Господа. Но я так и не смогла воспротивиться искушению, которое послала мне судьба. Колокол позвал меня, и — Боже, прости меня, грешную! — я совершила ужасное святотатство.

Девятого сентября 1216 года я постучала в ворота этого монастыря, дабы заменить только что покинувшего этот мир брата».

«Я ускользнула из дворца в Анатолии, переодевшись в мужское платье, и явилась в это святое место с той же самой накладной бородой. Искусству переодевания научила меня Вирма, моя верная сообщница в гареме. Она блестяще умела делать это и, бывало, тайно покидала на несколько часов наше жилище, словно стараясь убедить себя, что все еще свободна. Для нее это было забавой, вызовом, она не представляла, какое оружие вложила мне в руки. Оно послужило мне один раз и на всю оставшуюся жизнь.

Я была уверена, что никто на свете не узнает меня в таком виде, никто, даже Шарль. Отец де Карлюс, принявший меня в то утро, не имел на то никакого шанса. Он увидел во мне только образцового соискателя, готовившегося к вступлению в орден и обладавшего художественными способностями, которых не хватало его общине. Мне легко удалось доказать ему глубину моей веры и искренность принимаемых мною обетов. Это оказалось так просто! Когда он задавал вопросы, испытывая мою душу, всего-то и надо было вместо „Шарль“ говорить „Господь“.

Я, не кривя душой, признавалась: „Я не могу больше жить ни вдали от него, ни тем более без него“.

Так на свет появился брат Лоран.

Сохранить в тайне свой пол в закрытом и молчаливом мире этой обители оказалось неожиданно легко. Шесть лет я прожила с тонзурой и накладной бородой в образе скромного и тихого человека. Каждый день я молча наблюдала за тем, кого любила, и сердце мое довольствовалось этим. И так могло продолжаться еще очень долго, если бы я не поддалась искушению.

Просто силы мои иссякли.

Жарким августовским вечером года 1222-го от Рождества Христова я взяла то, в чем Господь мне доселе отказывал. Я подмешала в бульон брата Шарля порошок из сушеных растений, действие которого знала, потому что сама часто им пользовалась. В заточении на Востоке я принимала это снадобье, чтобы перенести то, что со мной делали. Выпивший этот коварный наркотик утрачивает контроль над своим телом и разумом. На несколько часов сознание его погружается в сон, которым распоряжается кто-то другой. На следующий день от пережитого остаются лишь смутные воспоминания.

Итак, я пришла в его келью. Он лежал на постели и не мог понять, что происходит. Я взяла его длинную изящную руку, увидела гладко выбритое лицо и незабвенную ямочку на подбородке, я снова провела пальцем по янтарного цвета коже и нежным полным губам. Он принадлежал мне. Он наконец принадлежал мне, и даже если бы мне предстояло тотчас же умереть, я ни за что не отказалась бы от пламени страсти, которая меня сжигала.

В эту ночь ему снилась любовь, которой я с ним занималась.

Я не сразу поняла свою ошибку, но Господь всегда здесь, чтобы заставить нас осознать глубину нашего падения. Через два месяца я поняла, что беременна.

Мне пришлось удвоить бдительность, но на исходе шестого месяца беременности это стало невозможным. Тогда я решилась бежать.

В ночь на 7 февраля 1223 года я обрила себе голову, сняла бороду и вышла из кельи, чтобы исчезнуть навсегда.

Увы, Господь не пожелал спасти то, что еще могло быть спасено.

Брат Амори застал меня в тот момент, когда я собиралась выйти через потайную дверь отца Петра. Я и сейчас не знаю, откуда он возвращался в столь поздний час, но странное стечение обстоятельств погубило нас всех.

Он силком притащил меня в келью отца де Карлюса. Там, не узнав во мне брата Лорана, они стали допрашивать и пытать меня. Сначала меня приняли за простую воровку, но явные признаки будущего материнства навели их на мысль о еще более ужасном преступлении. Они захотели узнать имя того, к кому я пришла, предателя, выдавшего мне тайну подземного хода.

Я погибла, и только мое молчание могло еще спасти Шарля.

Дальше все происходило очень быстро. В освещенной факелами крипте меня предъявили спешно собравшейся братии. Необъяснимое отсутствие брата Лорана направило их по ложному следу. Они подозревали в нем сообщника, которого искали, не догадываясь, что этот человек перед ними. Зачем мне было говорить им правду? Моя судьба была решена; и я хотела защитить мою ни в чем не повинную любовь. Амори неистовствовал. По его мнению, я была посланцем дьявола, порождением греха, явившимся всех их погубить. Ему нетрудно было убедить их приговорить меня к смерти, на минуту мне показалось, что и Шарль, не узнав меня, тоже проголосует за мою казнь.

Увы! Должно быть, в этот момент он и узнал женщину, которую любил когда-то.

По результатам голосования камнями я была приговорена быть замурованной заживо в алькове дьявола. Гнусный Амори предложил продлить мои мучения на три дня в надежде, что я раскаюсь и заговорю. На что он рассчитывал? Вот уже несколько лет как он стал настоящим хозяином монастыря и управлял им вместо отца де Карлюса, незаметно уступившего ему все бразды правления. И каждое утро Амори приходил к алькову, чтобы положить еще несколько камней в узкую щель, служившую дверью в мое последнее жилище.

Утром четвертого дня, когда склеп мой уже был полностью закрыт и я готовилась отойти к Господу, я услышала голос своего спасителя.

Шарль разобрал часть стены и бросил мне ключ от моих оков. Я подошла к нему, сжала в объятиях и забыла обо всем: о моем прошлом, моих ошибках. Я поверила в чудо, в счастье, в будущее.

Но Шарль покачнулся, и лишь тогда я заметила его смертельную рану.

Он взял меня за руку, погладил по лицу и посмотрел так, как смотрел в тот первый день в Константинополе. Даже смерть не смогла затуманить его пылкого взгляда. Я и сейчас вижу его как наяву! И слышу, как он шепчет мне на ухо свои последние слова.

„Ты свободна, — сказал он мне. — Свободна и одинока, какими создал нас Господь. Братьев больше нет. Я вступил в свою последнюю битву, битву чести. Я не хотел драться, только хотел спасти твою жизнь и свободу. Я в первый раз пришел сюда этой ночью, но они не пустили меня. Они обезумели и охотились за мной, как за диким зверем, вооружившись дубинами и вилами. Тогда я поднялся на чердак и отыскал там сундук с моими воспоминаниями. Я клялся никогда его не открывать, но это была клятва другого человека, человека, который считал, что ты умерла. Матильда, я снова вынул из ножен меч правосудия“.

Он, сломанный, лежал рядом с ним. Шарль не выжил. Слабея, он все же рассказал мне о событиях этой трагической ночи. Это была исповедь, признание, но не раскаяние.

Повар брат Жан погиб первым. Потом под арками монастырской галереи настал черед брата Этьена. Брат Мартен нашел свой конец у подножия колокольни, а брат Анри — у колодца. У главного входа были убиты Том и Арно. Потом пришел черед отца де Карлюса, настигнутого в крипте вместе с Амори и Пьером. Шарль признался мне, что хотел избавить от возмездия нашего аббата, бывшего когда-то человеком добрым. Но и он к тому времени превратился в чудовище.

К рассвету в живых остался только один. Амори».

Тут наши герои вздрогнули от ударов колокола: пробило два часа.

Сообщники ошалело смотрели друг на друга, словно внезапно очнулись от одного и того же сна. Неровный свет подчеркивал мертвенную бледность их лиц. Сухие звуки колокола долго и упрямо перекатывались, гудели и рокотали, отражаясь от стен ниши, прежде чем раствориться в ночи.

— Некоторые часы длятся дольше, чем другие! — вздохнул большой монах, едва оправившись от испуга.

Бенжамен, которому не удалось прийти в себя так скоро, нервно усмехнулся, но воцарившаяся почти полная тишина убедила их в том, что все это простая случайность.

— «Они долго искали и выслеживали друг друга, — продолжал послушник лихорадочно, — прежде чем сойтись в решительной схватке. Шарль очень скоро понял, что Амори, в руках которого тоже оказался меч, когда-то был солдатом. Никто из нас этого не знал, но что мы могли знать о прошлом наших братьев?

В саду разыгралась яростная битва. Они были равны в своей силе и особенно, как объяснил мне Шарль, в своей слабости. Эта слабость — гордыня.

После нескольких выпадов Шарль ослабил оборону, полагая, что нанес противнику смертельный удар. Но тот притворялся. Под рясой у Амори была плотная кольчуга.

Именно он ранил Шарля.

Конец был печальным и бесславным. Тяжело раненный, со сломанным оружием, затравленный, как зверь, потерявший всякую надежду спастись, Шарль укрылся в сарае с садовым инструментом брата Анри.

Амори, уверенный в победе, в свою очередь, допустил оплошность. Он ворвался туда вслед за ним и упустил момент, когда на его затылок обрушилась коса.

Смерть была милостива. Во мраке последнего укрытия она вручила Шарлю свое оружие.

Так завершилась эта трагедия.

Я не успевала ничего ему рассказать. Смерть заждалась, она стояла у порога. Дрожащей рукой Шарль сделал мне знак, что не хочет ничего знать о моей жизни в плену. Но я не могла позволить ему уйти, не поведав, до чего довела меня моя любовь. Он, закрыв глаза, выслушал все: историю брата Лорана и плотского греха, который, как он думал, ему привиделся во сне, и о ребенке, которого мы зачали.

Любой осудил бы меня за такое безумство, но Шарль только печально улыбнулся. На смертном одре он велел мне скрыть от мира ужасную трагедию и заставил поклясться, что я восстановлю все то, что уничтожила наша любовь.

Он умер у меня на руках, как монах-воин, как доблестный крестоносец, гордый тем, что сдержал клятву.

Я не плакала. У меня не хватило бы слез, чтобы выплакать горе. Я умерла вместе с ним. Я была лишь временно оставшимся на земле духом, готовым выполнить его последнюю волю. Я не собиралась бежать и вплоть до сегодняшнего дня действовала только ради того, чтобы все воссоздать заново.

Я сожгла тела братьев-убийц и замуровала их головы рядом с их повелителем. Я нашла место последнего приюта для Шарля и уверена, что Пресвятая Дева уже даровала ему свое прощение. Потом я долго думала о своем деле. В моем состоянии я не могла рассчитывать довести его до конца самостоятельно. Мне был нужен Вилфрид, мой старый и верный слуга. Это был калека, которого когда-то приютил мой отец, и я знала, где его найти.

Он обитал недалеко от монастыря, и я послала за ним. Я не сомневалась, что он меня вспомнит.

Это он помог мне разрешиться от бремени в четвертый день мая 1223 года. Я родила мальчика, крепкого и ясного, как его отец. Но я старалась сдерживать свои чувства. В этом огромном и все еще пустом доме ему не было места, а дело покаяния накладывало на меня иные обязанности, нежели обязанности матери. Через несколько дней после рождения я поручила ребенка заботам большого женского бенедиктинского монастыря в Лионе. Я сама оставила его у ворот, положив в пеленки сломанный меч его отца и то, чего хватило бы, чтобы воспитать его как принца крови.

Да простит меня Пресвятая Дева!

Мне было нелегко, но я думаю, мир еще долго не узнает того, в чем я признаюсь вам сегодня.

Верьте мне, о вы, читающие мою исповедь.

Брат Лоран, которым была я, занял место отца де Карлюса, так что никто никогда ни о чем не узнал. Я все уничтожила, все замуровала, все заменила, будто случившаяся драма была лишь ночным кошмаром, который забывается утром. Я заново написала историю, стерла все следы и вернула к жизни то, что уже умерло.

Я сочинила „Хронику“ безупречного монастыря, чтобы оставить будущим поколениям свидетельство образцового правления. Я дала каждому имени новое лицо, и никто из братьев, окружающих меня, не знает, что каждый день они своей пылкой верой искупают грехи проклятых душ. Моя совесть от этого не страдает. Я никак не нарушила их обеты и не отвратила их от их веры. Нет ничего преступного в том, что я скрываю от них тайну, которую они, быть может, не смогли бы вынести. Трагическая правда могла бы отвратить их от Бога, а я предпочитаю, чтобы они в молчании и неведении продолжали служить делу спасения.

И все же мне надо было решиться частично посвятить кого-нибудь в мою тайну, чтобы она меня пережила. Одна только наша жизнь вне мира и строгий устав ордена не могли сами по себе гарантировать, что тайна будет сохранена навечно. Мне нужен был наследник, которому я могла бы доверять.

По милости Божией судьба вскоре исполнила мое желание, и в первый же день, как я решилась набирать новых монахов, явился тот, кто должен был завершить начатое мной дело.

Я открыла своему последователю то, что ему следовало знать, и за прошедшие три года, кажется, убедила его в том, что его долг — исполнить мою просьбу. Его будут мучить сомнения, но он поступит так, как я велела. Я не просто надеюсь на это, я в этом уверена, потому что слишком хорошо его знаю.

Завтра этот человек, которому я дала имя Амори, возьмет и похоронит ключ от этой тайны, оставив Господа судить нас. Он послушно исполнит мою волю, не понимая зачем, так же как я собираюсь послушно выполнить волю другого.

Завтра я до конца исполню то, что мне было велено.

„Ты должна… сжечь… В тысяча двести двадцать шестом, иначе они узнают… Ты… Сжечь… В тысяча двести двадцать шестом…“

Это были последние слова Шарля, и я не смогу уклониться от последнего жертвоприношения, которое он велел мне принести. Я не знаю, почему он так сказал, но если это необходимо, не стану подвергать опасности то, что с таким трудом восстановила. Я тоже умею слепо повиноваться.

Потому что моя разбитая жизнь не значит ничего по сравнению с необходимостью спасти будущее святого храма Господня.

Сегодня я поручаю Пресвятой Деве Марии передать вам мои слова. Я не нарушаю обет молчания, доверив ей эту истину. Отныне она одна будет ее хранительницей, потому что я не имею права сомневаться в том, что в будущем она приведет сюда людей, наделенных бесконечной мудростью, которые смогут все понять.

Таких людей, как вы, уверенных в том, что любовь — это дар Божий и что тот, кто выносит ей смертный приговор, Его враг.

Да будет угодно Господу, чтобы ваше царствие когда-нибудь настало.

Матильда де Вальден».

Бенжамен взглянул на величественную и прекрасную статую, ставшую соучастницей этой драмы, а потом повернулся к большому монаху. Не произнося ни слова, они долго и напряженно вглядывались друг в друга, словно братья, которые давно не виделись.

— Не понимаю, — нарушил молчание молодой человек. — Почему он хотел, чтобы она сожгла себя в 1226 году?

Брат Бенедикт покачал головой:

— Несчастный, он этого не хотел! Он умирал, и ему не хватило времени выразиться более ясно. На самом деле Шарль просто просил Матильду сжечь свои тайные записи, которые могли повредить их делу… Тот самый невидимый рассказ, спрятанный в счетной книге и начинавшийся на чистой странице, у которой уже был заголовок: год 1226-й.

— Невозможно.

— Возможно, мой мальчик. Страшно, чудовищно, но возможно.

Долго они сидели в молчании, не отводя глаз от золотой статуи Богоматери. А потом Бенжамен задал вопрос, который давно висел в воздухе:

— Есть ли теперь смысл спрашивать, откуда вы узнали, что это была женщина?

Брат Бенедикт колебался.

— Мне хотелось бы ответить «да»! — проговорил он, пристально глядя на собеседника. — Хотя, наверное, вам мой ответ и не нужен… Не забывайте, мой мальчик, — тотчас же уточнил он, отвернувшись, — хотя я и знал, что обвиняемый — женщина, я и понятия не имел, что она скрывалась за бородой брата Лорана! Об этом мне стало известно одновременно с вами. Надеюсь, что одновременно.

Бенжамен вздрогнул, ему показалось, он что-то упустил, но большой монах не дал ему возможности задать вопрос.

— Должен признаться вам кое в чем, друг мой. Я никогда не верил, что вы не знаете, какого пола наш осужденный. Вот уже много недель я подозреваю, что вы знаете об этом ровно столько же, сколько и я.

Послушник широко раскрыл удивленные глаза:

— Что это вы такое несете?

— Что я несу? — жестко переспросил Бенедикт. — Ничего особенного. Разве вы никогда не прятали от меня документов? Так почему же вам было не попытаться направить меня по ложному следу с помощью знаменитой версии о кастрате? Я знаю, что вы умны, мой мальчик. Такая хитрость вполне вам по силам.

— Но… — пробормотал Бенжамен, — почему вы так подумали?

— Это вы — выдающийся латинист, брат мой, а не я! Так объясните, почему даже я знаю, что обозначает этот средний род… а вы не знаете?

— Что? Хотите сказать, что только на основании этого вы… Клянусь вам! — стал протестовать послушник, выйдя из себя от возмущения. — Я и сейчас не понимаю, каким образом средний род может обозначать женщину!

Брат Бенедикт украдкой бросил на него странный тяжелый взгляд.

— Не просто женщину, мой дорогой, — уточнил он, помолчав немного. — Только беременную женщину.

Бенжамен ошеломленно замер.

— Откуда вы взяли это правило? — спросил он подавленно.

— Из знаменитого трактата по латинской грамматике камальдолийского ордена, ни больше ни меньше. Только не говорите мне, что не знакомы с этим справочником по латинской грамматике Средних веков!

— Конечно, знаком! — удивился послушник. — И даю голову на отсечение — в этой книге нет того, о чем вы тут мне толкуете!

— Так проверьте лучше, прежде чем рисковать головой. Потому что в четырнадцатой главе черным по белому настоятельно рекомендовано употреблять такую исключительную форму при упоминании о беременной женщине… потому что она, цитирую по памяти, «возможно, нося в себе ребенка мужского пола, должна при таком подозрении потерять, вплоть до разрешения от бремени, род, обычный для ее пола, и именоваться в среднем роде».

— Но как такое возможно? — выдохнул Бенжамен, словно разговаривая сам с собой. — Разве что я работал с дефектным экземпляром. Другого объяснения я не нахожу.

— Неужели вы не знали, что у нас есть оригинал, датируемый 1160 годом?

— Знал… — едва слышно прошептал послушник. — Но я так тщательно штудировал его в годы учебы, что почти туда не заглядывал. Не думал, что он может меня еще чему-нибудь научить!

Большой монах поморщился и покачал головой. Только теперь растерявшийся Бенжамен начал понимать, почему тот ему никогда не доверял.

Вдруг он встрепенулся.

— Подождите! — воскликнул он. — Вы же слышали, как я спрашивал о том, что могла бы означать такая форма, у брата Рене перед самой его кончиной? Вы ведь там были! И что? Зачем мне было спрашивать умирающего о том, что мне и так давно известно?

Брат Бенедикт остался холоден, как мрамор.

— Это и в самом деле могло бы послужить вам оправданием, — ответил он, помолчав. — Но, мальчик мой, поставьте себя на мое место. Я и представить себе не мог, что вы могли не знать этого правила. Понимаете? Вы не могли его не знать! Мне кажется, я привел достаточно причин, по которым я просто вынужден был так думать. Согласитесь со мной хотя бы в этом! Что там еще? Почему вы задали вопрос, ответ на который знали заранее? Не знаю, но вы и раньше задавали подобные вопросы. Может быть, по привычке? Не правда ли, это самый лучший способ проверить сведения, не показывая, что все знаешь? Не идеальный ли это способ разведать, что известно твоим соперникам, чтобы обмануть их? Заставить себя недооценивать — это, поверьте мне, тактика, к которой мне самому пришлось прибегнуть при общении с братом Рене. Разве он не называл меня «варваром»?

Бенжамен ошеломленно качал головой.

— Не могу представить, что вы считали меня способным на такое. Я же все рассказал вам в конце концов?

— В конце концов! Я тоже поделился с вами всем, что знал, в конце концов! Итак, если вас все еще удивляет, что вы застали меня здесь, вы хотя бы понимаете причину моей осторожности. Простите, предательства!

Бенжамен, прищурившись, пристально смотрел на старшего товарища.

— Хотите сказать, существует некое обстоятельство, которое в конечном счете дает вам основания полагать, что вы ошиблись на мой счет?

Брат Бенедикт с трудом поднялся на ноги.

— Я даю вам право воспользоваться моим сомнением, скажем так, — бросил он.

Бенжамен тоже встал, и оба выбрались сквозь узкое отверстие на площадку колокольни.

— И все же я еще раз даю слово, — произнес послушник, передавая монаху пергамент Матильды, — я не знал, что речь шла о женщине. Не знаю пока, как доказать вам мою честность, но я это сделаю.

— Не сомневаюсь, что сможете это сделать, мой мальчик. И может быть, гораздо раньше, чем думаете.

Послушник смотрел, как брат Бенедикт стряхивает пыль с рясы, и гадал, что означают его последние слова.

— Почему?! — озадаченно спросил он. — Почему вы считаете, что я хотел во что бы то ни стало опередить вас?

Брат Бенедикт продолжал приводить в порядок свою одежду, делая вид, что не расслышал. Но Бенжамен настаивал:

— Так что же, брат мой? Что могло двигать мною?

— Пошли! Пора спускаться, — только и сказал монах. — Отверстие заделаю завтра утром. За это время никто не рискнет подняться сюда.

И двинулся вниз по узкой лестнице, нависающей над пустотой, а Бенжамен ступал за ним след в след.

Послышался раскат грома, колокольня вздрогнула.

Добравшись до подножия смертельной лестницы, брат Бенедикт обернулся и прошептал:

— Вот, мальчик мой, вы и доказали мне свою честность.

— Но я ничего не сказал! — удивился послушник.

— Самое главное — вы ничего не сделали. Если бы вы были тем, кем я вас считал, я бы живым сюда не добрался.

Бенжамен побелел, как смерть.

— Вы хотите сказать, что… я мог бы вас…

— …толкнуть! — прервал его монах. — Если бы вами владел этот демон, искушение было бы слишком велико…

— Но зачем, зачем мне это делать, о Господи?

— Вы и в самом деле не понимаете, в чем я вас подозревал. Одно дело, что вы хотели помешать мне достичь моей цели, другое — предполагаемые причины…

— И что это, по-вашему, за причины?

— Их могло быть две. Во-первых, стать единственным обладателем истины, чтобы лучше ее скрыть… или использовать… и вдобавок к этому завладеть сказочным сокровищем. Я, естественно, имею в виду эту золотую статую Богоматери. Уверен, многие готовы были бы душу продать, только бы завладеть ею. Так, может быть, вы и в самом деле посчитали, что они обе должны принадлежать вам одному. И пришли сюда только ради них — разыскать и забрать. Ведь я давно и твердо знаю, что вы покинете монастырь, мой мальчик.

Бенжамен отвел глаза и молча направился прочь.

— Спокойной ночи, мой милый, — прошептал брат Бенедикт, когда молодой человек был уже так далеко, что не мог его слышать. — До завтра… может быть.

И наступило завтра. Оно наступало трижды.

На заре четвертого дня брата Бенедикта разбудил тихий скрип двери, который ни с чем невозможно было спутать. В слабом сером свете раннего утра он узнал фигуру, появившуюся в его келье. Монах не шевельнулся. Полуприкрыв глаза, в темноте, которая все еще царила в углу, где стояла кровать, он наблюдал за посетителем. Последний, привыкая к полумраку, медленно приблизился и стал у изголовья его кровати, прямой и суровый, похожий на священника у постели умирающего.

Он долго молился, словно готовился сделать трудный выбор.

Наконец Бенжамен шевельнулся. Рука поднялась и скользнула в складки длинного пальто, в которое он теперь был одет. Брат Бенедикт увидел, как блеснул золотой перстень с потертой печаткой. Он снова его надел. Он вспомнил о нем. Не зная правил, послушник носил его несколько дней после поступления в монастырь. Какая-то добрая душа попросила его снять перстень, напомнив, что, входя сюда, следовало оставить за порогом все, что осталось от жизни в миру; что принять обеты — значило порвать с прошлым, оставить свой класс, семью, фамильные реликвии.

В доме Господа должен пребывать простой брат, такой же, как все, и единственным его оружием должен быть крест.

Рука задержалась в складках пальто, затем медленно появилась, словно освободившись от чего-то.

Бенжамен подошел еще ближе, наклонился над кроватью, по-прежнему не подозревая, что за ним неотступно следят.

— Прощайте, брат мой, — прошептал он взволнованно и положил на стол маленький белый шарик.

Потом тихо, словно тень, выпрямился и отступил к двери. Выйдя в коридор, спустился по лестнице северного крыла и пересек внутренний дворик, не встретив по пути ни одной живой души. Выйдя на большой двор через главные ворота, он направился к застекленной двери кухни, чтобы добраться до единственного открытого в этот час выхода из обители. К счастью, повар, брат Арно, еще не стоял у плиты. Бенжамену не хотелось встречаться с ним взглядом или отвечать на бессмысленный вопрос. Он уходил, и ему казалось более достойным сделать это так, как предписывали правила: в молчании. Он оставил письмо для отца Антония. Этого было достаточно, более чем достаточно.

В конце концов, объяснить его уход можно было одной фразой. Он обрел свое истинное призвание, то, которое позволит ему жить в миру. Никто не совершил ошибки, его уход не стал поражением, напротив. Ошибкой всей его жизни было бы отказаться от опыта, который он получил в монастырских стенах. Без него он никогда не нашел бы смысл жизни, который искал. Никогда не понял бы, что можно приблизиться к Богу, служить Ему каждый день, помогая людям не ошибаться, когда они вершат свое правосудие.

Войдя в кухню, Бенжамен был немного удивлен размерами помещения, в котором не раз бывал. Свет, струившийся сквозь десяток высоких окон, позволял рассмотреть комнату во всей красе. Справа от двери стояли рядом два массивных буфета, за ними — широкая каменная раковина. Из толстого крана на оставленную отмокать помятую сковородку капала вода. Почти треть северной стены занимал гигантский очаг, в котором даже брат Бенедикт мог выпрямиться во весь рост. В очаге — чугунный котел, подходящий ему по размеру, висел на своей толстой цепи и ждал ежедневную порцию варева над уже подготовленными дровами. И наконец, слева, рядом с расписным посудным шкафом в провансальском стиле на величественном кухонном столе громоздилась пирамида медных кастрюль. Рядом лежали вилка для жаркого и несколько ножей.

Молодой человек опустил голову, подумав о молчаливых братьях, окружавших его на каждой трапезе, потом медленно двинулся прямо к маленькой сводчатой двери, выходившей на аллею для посетителей. Но в этот раз он не стал поворачивать направо, как делал прежде, направляясь в одну из келий нового крыла. Он двинулся вниз, к воротам, выходившим на дорогу.

Табличка «Выход для посетителей» висела все так же криво. Разумеется, он вспомнил, как год назад вошел сюда через эту самую решетчатую калитку… Прежде чем открыть ее, глубоко вздохнул, словно желая в последний раз надышаться, но не обернулся.

Выйдя из монастыря, молодой человек направился в сторону деревни, расположенной в нескольких сотнях метров от обители. Воздух был свеж, горизонт чист. Шагая по дороге, он смотрел по сторонам, узнавая. Все было по-прежнему на своем месте: асфальт, электрический столб, километровый столб, деревенская колокольня. Его взгляд остановился на ней, словно в поисках успокоения. Куда бы он теперь ни направился, у него всегда и всюду будет это убежище, спасающее от помутнения рассудка.

Спустя минут пять он заметил, как справа на холме появилась какая-то фигура и стала спускаться вниз.

Бенжамен остановился в удивлении и смотрел, как монах выходит на дорогу метрах в тридцати впереди него.

Как, черт побери, он узнал и как смог так быстро его догнать? И зачем этот капюшон? Кого он мог обмануть при таком росте?

Большой монах подошел, из гордости явно стараясь скрыть, что запыхался.

— Прекрасный день, не правда ли? — заметил он, подходя ближе и оглядываясь.

— Вы все слышали, — удивился Бенжамен, не спрашивая, но утверждая.

Брат Бенедикт вымученно улыбнулся.

— Вы сказали не так уж много! Но понимаете, тайна, которую тяжело хранить, заметно ухудшила мой сон. Странно, не так ли? Поэтому я слышал, как вы прощались со мной. Это было очень трогательно! Честно сказать, не знаю, что заставило меня промолчать. Волнение скорее всего. Но я быстро оправился, как видите. И пошел следом за вами, видел, как вы уходили, и поскольку я не сомневался в том, куда вы направитесь, то подумал, что смогу догнать вас, срезав путь через сад. Лучше нам проститься здесь. Конечно, мне пришлось немного пробежаться, чтобы догнать вас. Вы же знаете, что в свое время я был великолепным бегуном на длинные дистанции? Какой я дурак! Конечно, нет. Вы ничего не знаете… В конечном счете вы не слишком-то любопытны, — продолжил брат Бенедикт спустя какое-то время. — Ведь вы никогда не спрашивали, почему я, такой болтун, поступил в монастырь, и именно в этот орден.

Только тут Бенжамен заметил, что правая рука его собеседника выглядит несколько странно. Он опустил взгляд и увидел, что ладонью тот придерживает какой-то длинный предмет, скрытый в рукаве. Большой монах понял: собеседник заметил то, что он худо-бедно хотел спрятать, но продолжал говорить, дабы не отвечать на преждевременные вопросы.

— Вы, конечно, не знаете, что в последнюю войну я был в Лионе, в гражданской обороне. Отвечал за состояние бомбоубежищ целого квартала. И вот однажды, осматривая какой-то подвал, я наткнулся на необычный клад. Я нашел присыпанную землей фигурку Младенца Иисуса, всю из чистого золота, а рядом с ней было закопано вот это. — С этими словами он вытянул из рукава длинный клинок. — Древний сломанный меч.

Бенжамен глазам своим не верил.

— Меч Шарля! — выдохнул он изумленно.

— Тогда мне было неизвестно имя его последнего владельца, но вы же меня знаете… Я провел расследование. Тот подвал был частью здания, в течение многих веков принадлежавшего сестрам городского бенедиктинского монастыря. Это могло бы объяснить присутствие статуэтки, но не оружия. К счастью, когда я чистил клинок, то обнаружил выгравированный на головке эфеса герб. После некоторых изысканий я установил, что это герб древнего рода Блан де Корлон, принадлежавшего к Савойскому дому. Но самое прекрасное открытие я сделал, когда рылся в архивах Аннеси. Там речь шла о некоем Шарле Блан де Корлоне, который отличился во время четвертого крестового похода и удалился в этот монастырь сразу по возвращении. Я соотнес этот рассказ с бенедиктинским подвалом и подумал, что, должно быть, этот человек, прежде чем покинуть мир, пожертвовал сестрам все свое состояние. Сегодня ясно, что я не так уж и ошибался. Вот так, мой мальчик! Именно эта история и привела меня сюда. Когда я, спустя несколько лет, захотел отречься от мира, то вспомнил о моем крестоносце. Я увидел в этом Божье знамение и присоединился к нему. И он меня не разочаровал.

— А статуэтка? Что вы с ней сделали? — восхищенно перебил его Бенжамен.

— Она все еще у меня. У одного нотариуса. Я думал завещать ее своей племяннице. Но теперь не смогу этого сделать. Я нашел ее настоящее место. Помните слова «да простит меня Пресвятая Дева Мария» в исповеди Матильды? Вы не можете их понять, а я могу. Она молит о прощении не только за то, что отказывается от сына. Она молит и о том (главным образом об этом), чтобы Богоматерь простила ее за то, что она кое-что взяла у нее ради того, чтобы оплатить воспитание мальчика. Ведь завещание ее я нашел на руках статуи, там, где должен был находиться Младенец Иисус.

Мужчины широко и радостно улыбнулись друг другу.

— Почему вы рассказываете мне все это сейчас? — спросил наконец Бенжамен.

Большой монах опустил глаза и в последний раз взглянул на предмет, который держал в руках.

— Потому что этот клинок принадлежит вам, — сказал он, протягивая его молодому человеку. — Я не хотел, чтобы вы ушли без него. Я прекрасно знаю, что вы носите другую фамилию, но между вами и этим человеком существует связь. Или между вами и его сыном, может быть… «На лазоревом фоне два серебряных льва, расположенных спинами друг к другу; у того, что справа, на голове корона, у того, что слева, короны нет».

Бенжамен вздрогнул, как от удара, и едва не уронил сломанный меч. Посмотрев на выгравированный на рукоятке герб, он без труда узнал его. Поднес к мечу палец с перстнем, чтобы окончательно во всем убедиться. И заплакал.

— Да, мой мальчик, возможно, это и так. Конечно, абсолютной уверенности быть не может. Гербы знатных родов иногда меняли владельца, как простой товар. И фамилии, и их история продавались и покупались. Но, может быть, может быть, если вы проследите свою родословную, вы отыщете следы Блан де Корлонов. А может быть, сын Шарля выжил и стал родоначальником новой династии? Ничто не мешает нам думать, что через несколько лет этот сирота покинул монастырь под другой фамилией, оставаясь владельцем своего родового герба. И кто сказал, что эта фамилия не может быть вашей?

Теперь вы можете лучше понять, что, помимо сомнений, которые внушило мне ваше незнание правил употребления среднего рода, послужило причиной того, что я сражался с вами, сражался на свой лад. Потому что я также не мог предположить, что вы не знаете собственной родословной. Когда вы прибыли в монастырь, я обратил внимание на ваш перстень и узнал герб. Я думал, что вы каким-то образом отыскали следы вашего предка и явились к нам не для того, чтобы последовать его примеру, но лишь ради того, чтобы завладеть сокровищем. Вот что, как я думал, двигало вами! Корысть! Поймите меня правильно! Я был единственным человеком, кто предполагал, что Шарль избавился от золотой статуэтки прежде, чем поступить в орден. Но вы? Вы все еще могли думать, что она здесь. Я был уверен, что вы не сможете ее разыскать, поскольку сам откопал ее за двадцать лет до этого в одном из подвалов города Лиона. Но коль скоро Младенец Иисус, подаренный сестрам-бенедиктинкам, был у меня, я подумал, что он мог быть только частью наследства, которое вы разыскиваете. Очень скоро я стал подозревать, что существует статуя-мать, статуя Пресвятой Девы, целиком из золота и ценности неописуемой. Поэтому я ни на минуту не оставлял вас без присмотра. Я хотел ее защитить.

Всего три дня назад я узнал, что все это золото никогда не принадлежало Шарлю, и следовательно, вы не могли знать о его существовании. Случайное совпадение обернулось против вас. Вот так-то. Но будьте уверены: если бы не ваши поступки, если бы не символ, который вы оставили в моей келье, ваши глаза, оплакивающие сейчас ваше неведение, никогда не смогли бы убедить меня в том, что все это было лишь простым совпадением.

Можно считать, что я в некотором роде тоже бросил черный шар и осудил невинного разорителя гробниц. И теперь, когда он с пустыми руками направляется навстречу своей судьбе, унося с собой только историю, которая принадлежит ему больше, чем всем нам, я прошу прощения.

Бенжамен хотел ответить большому монаху, но, когда поднял голову, тот был уже далеко и карабкался вверх по холму. Прежде чем исчезнуть из виду, он, не оборачиваясь, поднял к небу руку, в которой, казалось, было зажато белое мраморное навершие рукоятки невидимого меча.

Не ведают, что за силу пробудили, что за мощь возродили, что за мертвеца воскресили (лат.).

Пресвятая Дева Мария, смилуйся над чадами твоими и их прегрешениями (лат.).

Господи, Боже мой, Пресвятая Дева Мария и все святые, простите мне мои прегрешения (лат.).

Здесь: навеки (лат.).

После смерти (лат.).

Господи, помогай мне каждый день, как в этот первый. Амори. 6.6.1223.

Душа моя, призываю тебя в свидетели (лат.).

Душа моя, о ты, которой ведомо все, расскажи об этом Всемогущему Богу (лат.).

Тем более (лат.).

Явно, заведомо (лат.).