Барон фон Штубер вновь переплыл серевшее на краю городка болотистое озеро и, поймав на мели брошенное фельдфебелем Зебольдом полотенце, принялся на ходу растираться.

Холодная вода бодрила его; налетающий из ближайшего леска ветер заставлял крепкое, тренированное тело сопротивляться ему всей горячей упругостью мышц, а появившееся между голубоватыми кронами деревьев багровое пламя солнца вселяло веру в то, что и в этой польской глухомани летний день все же остается… летним.

И вообще, что бы там ни происходило на этой странной войне, какие бы неудачи ни поджидали на ней вермахт, лично для него, гауптштурмфюрера СС Вилли Штубера, командира особой диверсионной группы «Рыцари рейха», это еще не закат. Свое место под солнцем он еще способен отстоять. Пока еще… способен.

— Господин гауптштурмфюрер! — появился из-за ограды старинной графской усадьбы, в которой расположилась армейская разведка, дежурный унтер-офицер. — Вас срочно требуют к телефону!

— Так уж и «требуют», — проворчал барон.

— Из штаба армии.

— И вы, конечно же, поспешили предать меня, Кирдорф, сообщив, что я отправился в ближайший лес, проверять грибные места? — старательно растирал барон фон Штубер усеянную седеющими волосами грудь.

— Никак нет, господин гауптштурмфюрер, я лишь…

— Прав, прав был наш Вечный Фельдфебель Зебольд, — не собирался выслушивать его барон, — предупреждая меня, что на вас, Кирдорф, полагаться не следует.

— Наоборот, я сказал, что вы выехали на место вчерашнего нападения партизан на нашу автоколонну. То есть взял грех на душу. Но в штабе вдруг почему-то занервничали. Ищут вас и начальника разведки.

— Значит, в эти минуты я нахожусь на месте атаки партизан?

— Именно так я и сказал, пытаясь придать важность этому вашему занятию.

— Вот видите, Зебольд, — продолжал ворчать Штубер, принимая из рук фельдфебеля, исполняющего роль ординарца и денщика, свои брюки. — Как можно недооценивать мужественного унтер-офицера только из-за того, что он, видите ли, никогда не был настоящим диверсантом?

— Это же Кирдорф, господин гауптштурмфюрер! — подыграл командиру фельдфебель, настороженно посматривая на чернеющий по ту сторону озерца лесок. — Из него еще можно сделать настоящего «рыцаря рейха».

После этих слов оба рассмеялись. Они хорошо знали, что становиться «настоящим рыцарем рейха» унтер-офицер Кирдорф как раз и не стремился. Романтика войны этого парня не прельщала. Он был горд тем, что стал унтер-офицером, и поскольку дослужиться до офицерских погон, о которых бредил фельдфебель Зебольд, он не мечтал, то его вполне устраивала любая тыловая должность, на которой можно было бы дождаться окончания войны.

Однако шутка не мешала Вечному Фельдфебелю настороженно посматривать на чернеющий по ту сторону озерца лесок.

Конечно, за ним располагались казармы саперного батальона, а потому опасаться вроде бы нечего. Но Зебольд уже давно не доверял не только лесам, но и вообще какой бы то ни было растительности. Зато опыт подольских чащоб приучил его благоговейно относиться ко всякой открытой равнине. Постепенно он становился убежденным степняком, чтобы не сказать — пустынником.

— Странно, что они вспомнили обо мне, Кирдорф, — ворчал тем временем один из лучших диверсантов группы Скорцени, едва сдерживая охватывающую его дрожь. — Ведь, что ни говори, а визитер из меня…

— Что-то там произошло. Что-то, кажется, произошло.

— Только не уверяйте меня, что батальоны Бонапарта опять подходят к Берлину!

— Относительно батальонов майор абвера почему-то умалчивает, — невозмутимо пожал плечами Кирдорф.

Когда партизаны въезжали на шоссе, прямо перед машиной прошла тачанка, запряженная парой холеных пегих лошадей. Сбруя их была разукрашена так, словно они везли к костелу новобрачных, однако вместо жениха и невесты Беркут увидел троих вооруженных карабинами людей в странной военизированной форме, с белыми повязками на рукавах.

Один из них, тот, что сидел на передке, вдруг оглянулся и показал кнутом в сторону машины. Двое других привстали и тоже уставились на кабину.

— Что за войско?! — спросил лейтенант Корбача[1], и только теперь заметил, что тот наклонился к рулю, пытаясь спрятать свое лицо.

— Местная полиция, крёншки-псёншки.

— И ты знаешь этих полицаев?

— Еще как знаю! А главное, они меня узнали, — неохотно приподнял он голову.

— Ну, так уж и узнали!…

— Узнали, пан лейтенант, это точно. Смотрите, как погнали. Хотят предупредить немецкий пост. Он — в ближайшем селе.

— Почему бы и не предупредить, если представится такая возможность? Быстро меняемся местами.

— Но я стреляю хуже вас, — успел предупредить его Корбач.

— Зато я водить умею чуточку лучше тебя. А посему, дай руль и приготовь оружие, — сказал он, садясь на место водителя и срывая машину с места. — Передай наверх, пусть приготовятся. Когда начну догонять, высунься из кабины, приветливо помаши рукой. Словом, отвлеки, чтобы не открыли огонь.

Пропустив несколько встречных машин, Андрей увеличил скорость, но, заметив еще две, идущие сзади, вынужден был пропустить и их, и только тогда снова ринулся в погоню. Он обратил внимание, что полицаи пытались остановить эти машины, однако на их крики и жесты водители-немцы не отреагировали.

Чтобы окончательно не насторожить полицаев, Андрей принял левее и пошел почти по кромке, давая понять, что намерен обогнать тачанку и ехать своей дорогой. А тут еще Корбач высунулся из кабины, и, сняв пилотку, приветливо помахал ею, словно приглашал пересесть в грузовик. Это-то их и удивило.

Кучер притормозил. Задние полицаи привстали и удивленно переглянулись, не зная, как объяснить перевоплощение знакомого им хуторского парня в немецкого солдата. Вот тогда-то, воспользовавшись их замешательством, Беркут и врезался передком машины в тачанку и, словно бульдозер, буквально смел ее с дороги, хотя и машина при этом тоже чуть не завалилась в кювет. В ту же минуту с кузова почти одновременно ударили длинными очередями три автомата.

Беркут так и не расслышал, прозвучал ли в ответ хотя бы один выстрел из полицейской винтовки. Нажимая на педаль газа и все дальше и дальше уходя от места столкновения, лейтенант напряженно вслушивался, не прогремит ли выстрел вдогонку. Пока наконец облегченно не вздохнул: «Не прозвучал!»

— Ну, что там, гренадеры-кавалергарды? — выглянул он из кабины, когда опрокинутая вверх колесами тачанка осталась далеко позади.

— Отберут у тебя права, лейтенант, — ответил за всех Арзамасцев, на этот раз вполне добродушно, без обычного для себя неприятия любой стычки. — Кажется, накрыли всех троих.

— Божественно! Только так и воюем!

— Но ведь и сами могли оказаться в кювете, — запоздало проснулось в ефрейторе прирожденное неприятие какого-либо риска. Беркут уже не раз задавался вопросом: как вообще такой человек может быть солдатом? Но всякий раз сам же и оправдывал Арзамасцева: скольких подобных вояк загнано теперь в солдатский строй!

— Могли, конечно. А как еще следовало повести себя в этой ситуации?

— Можно было просто-напросто расстрелять их… — все еще не мог угомониться этот анти-солдат, наклоняясь к кабинке.

— И получить пару пуль вдогонку. А так наверняка.

— Ну, это всего лишь счастливый случай.

— Тебе, Арзамасцев, не угодишь. Одного не пойму: как ты умудрился стать ефрейтором?

Беркут действительно не мог понять этого. Впрочем, может быть, там, в окопе, среди множества подобных ему, слабо подготовленных и не склонных к военным авантюрам солдат, Арзамасцев и в самом деле представал неплохим бойцом: прилежным, исполнительным; в боях хотя и не отличался, но ведь и труса тоже не праздновал.

И все же не таких солдат желал видеть теперь рядом с собой Беркут, совершенно не таких. Да только что уж тут возмущаться? Каких война и случай послали…

Проехав еще с километр, лейтенант остановил машину и быстро поменялся местами с Корбачем.

— Оружие все время держать готовым, — напомнил бойцам. — И не сбивайтесь в кучу. Не забывайте, что у немцев такие же шмайсеры, как и у вас.

Наконец Корбач свернул на проселочную дорогу, и впереди показались островки редколесья. Со слов Звездослава Беркут уже знал, что за несколькими такими посадками должно находиться село, а за ним — лес. Правда, в глуши его тоже может явиться им небольшое село, если только немцы не сожгли его, но там уже настоящие леса, в которых можно чувствовать себя более или менее защищенными.

Еще больше ободряло Беркута то, что, судя по карте, этими лесами они смогут пройти километров пятьдесят. А там и до Украины рукой подать. И сразу же вспомнилось: Подольск, лесная база отряда, последний бой на Змеиной Гряде… Крамарчук, Мазовецкий, Мария, другие ребята — живые и погибшие…

Вновь и вновь Беркут припоминал тех, кого послал тогда на задание вместе с Мазовецким и Крамарчуком. Неужели никто из них не спасся? Неужели никого из них уже не придется встретить в лесах под Подольском?

Как все круто изменилось в его жизни! Карательная экспедиция, бой на гряде, дни скитания по лесу, предательство старика, у которого он решил переночевать и немного отогреть свою простуду… А затем вдруг плен, имитация расстрела, вновь лагерь, наконец побег, и вот теперь эти бесконечные дороги и хутора Польши…

Вечерами, сидя в землянке вместе с Владиславом Мазовецким, он не раз выслушивал почти детское фантазирование поручика о том, как, вернувшись в Польшу, он создаст небольшой партизанский отряд и развернет борьбу за независимую Польшу. Слушать — слушал, но даже в сонном бреду не мог предположить, что очень скоро сам окажется на польской земле, и что самому ему, причем раньше, чем Мазовецкому, придется пройти почти через всю Польшу. Как партизану, с боями…

— Товарищ лейтенант, немцы! — вырвал его из потока раздумий крик Корбача. Но, прежде чем Андрей увидел этих самых немцев, он успел выхватить пистолет и приоткрыть дверцу кабины, готовый в любое мгновение броситься на землю.

— Да это же всего лишь немецкий пост! — сказал он несколько разочарованно, заметив наспех сколоченный шлагбаум, возле которого, рядом с мотоциклом, топтались трое солдат.

— Что-то многовато их там.

— Не больше, чем нас. И вообще, воспринимай все это спокойнее. Кстати, ты впервые употребил слово «товарищ». До сих пор я был для тебя «паном».

— Но ведь в Советском Союзе к офицерам обращаются именно так — «товарищ»?

— В Союзе — да, так что привыкай. Ну что, гренадеры-кавалергарды, — ступил он на подножку, ожидая, пока Корбач медленно подведет машину к посту. — Следите за моей реакцией и моими действиями. Пальбы не открывать. Говорить только по-немецки, а лучше — вообще, нагло, по-русски, молчать.

— Что за граница, фельдфебель? — машина еще двигалась, но Беркут на ходу спрыгнул и побежал к шлагбауму, махнув Корбачу рукой, чтобы тот притормозил.

— Приказано перекрыть дорогу и проверять документы, господин обер-лейтенант.

— У германских офицеров — тоже? — удивленно вскинул брови Беркут.

Фельдфебель растерянно взглянул на стоявших рядом солдат, смотревших на обер-лейтенанта скорее с любопытством, нежели с настороженностью.

— Относительно офицеров… особого приказа не было, господин обер-лейтенант. Оставляя нас здесь, лейтенант просто приказал проверять документы. А вот относительно офицеров…

— Ясно, фельдфебель, вот мои документы. Очевидно, речь шла о гражданском населении. Очередная операция против партизан — так я понял?

— Так точно, прочесывают деревню Гнилевичи, — фельдфебель мельком взглянул на фото и вернул удостоверение.

— Давно пора, — машинально одобрил Беркут.

— Партизаны часто бывают там, и даже оставляют у местных крестьян своих раненых. Кстати, вы с группой тоже в Гнилевичи?

— Вообще-то, нам, фельдфебель, нужно в Оржицу. Но там, в кузове, девица-полька… — перешел «обер-лейтенант» на полушепот. — Она хоть и полька, однако давно и старательно доносит нашей разведке на поляков… Так вот, приказано подбросить ее к Жечникам, чтобы пожила там какое-то время, и чтобы потом нам не приходилось прочесывать эти самые Жечники вслепую, как теперь — Гнилевичи. Поэтому прикажите своим рыцарям поднять это бревно… — кивнул в сторону шлагбаума.

— Яволь, господин обер-лейтенант. Пропустить машину!

— Проезжай, — махнул рукой Беркут. — Проезжай, проезжай, я догоню. Не подскажете, фельдфебель, как эти самые Гнилевичи можно объехать? Хочется, чтобы как можно меньше поляков, да и немцев тоже, видело польку в нашей машине. Надеюсь, вы понимаете, с чем это связано? Как трудно подготовить своего надежного агента, и как легко бывает провалить его.

Фельдфебель иронично осмотрел словоохотливого обер-лейтенанта, хранителя великих тайн рейха, и великодушно пожал плечами.

— По дороге объехать нельзя. Она ведет прямо в село. Но у колодца, первого, который вам попадется, можно свернуть и объехать по лугу под самым лесом. Утром мы проводили разведку. Машина там пройдет, однако у села ее обязательно проверят, там стоит пост.

— Спасибо, фельдфебель. Два железных креста вам на грудь. И вашим рыцарям — тоже. «По березовому — над каждым», — добавил он уже про себя, прыгая на подножку. — А ведь их можно было перестрелять, как думаешь, Арзамасцев? — спросил он, глядя на побледневшее лицо ефрейтора, все еще инстинктивно сжимающего в руке немецкий автомат.

— Зачем ввязываться, лейтенант? Зачем ввязываться?! — нервно отреагировал тот. — Лучше вообще бросить эту машину и дальше пробираться пешком. Так спокойнее и надежнее. Ты же видишь, что все дороги перекрыты. Эти олухи не стали придираться, так на следующем посту затормозят. Причем навечно.

— Привыкай, ефрейтор, дорога нам предстоит далекая: успеем и пешком, и ползком. Кстати, Анна, там, у шлагбаума, для тебя тоже нашлась роль.

— Быть вашей общей любовницей? — с большим усилием воли заставила себя улыбнуться полька. Андрей должен был отдать ей должное: она старалась не трусить. И ей это даже порой удавалось.

— Не любовницей, а любимицей. Мы — спецгруппа. Ты — тайный агент гестапо. Мы везем тебя в Залещики, где ты должна будешь какое-то время поработать. Только что я испытал эту легенду.

— Спасибо, пан лейтенант-поручик, — неожиданно серьезно проговорила Анна. — Я согласна.

— Правда? Чудесно. Тогда входи в роль.

— Я согласна на любую роль, только бы остаться с вами. Правда, боюсь, как бы кто-то из поляков так и не запомнил меня в роли агента гестапо. А то ведь потом не отмоешься, повесят.

— Ну, особо распространяться о твоих «связях с гестапо» мы не станем. Однако об этом мы еще поговорим.

— Обязательно поговорим, — оживилась Анна. И ни для кого из мужчин не осталось незамеченным, что поговорить с лейтенантом ей хотелось вовсе не о вымышленной службе в гестапо.

«А ведь роль действительно заинтересовала ее, — отметил про себя Беркут, садясь в кабину. — Ее бы немного подготовить, и могла бы стать неплохой разведчицей. Да только не в нашей группе решать ее судьбу».

Он вспомнил, как упорно настаивала Анна на том, чтобы они взяли ее с собой. Как буквально с оружием в руках отстаивала свое право быть с ними. И становилось ясно: обиженная судьбой девушка вдруг поняла, что в этой войне без нее не обойдутся; точно так же, как и ей от войны не спрятаться, и на хуторке не отсидеться.

Весь опыт войны в тылу врага подсказывал лейтенанту, что именно из таких людей получаются самые стойкие партизаны, самые настойчивые истребители врага.

— И все же мне непонятно, почему эти, у шлагбаума, проверили только ваше удостоверение, к тому же слишком бегло, — молвила Анна. — Почему не принялись проверять всех нас? Даже не заглянули в кузов машины.

— Потому что я вышел из машины и смешался с ними. Я видел, как фельдфебель сомневался, решался, и все же в конце концов струсил.

— Значит, он все-таки заподозрил, что мы не те, за кого выдаем себя?

— По-моему, да.

— Тогда он тотчас же сообщит о нашем появлении в этих краях.

— Никому и ничего он сообщать не станет. Иначе пойдет под суд за халатность и трусость. В таких случаях люди предпочитают молчать, полагаясь на то, что, может быть, как-то обойдется.

Поднявшись на небольшой холм, на вершине которого досматривал последние сны древности позеленевший от интриг и времени замок графа Гальчевского, Штубер почти инстинктивно осмотрелся.

Справа, на северо-востоке от поместья, разгоралась довольно мощная артиллерийская дуэль. Слева, в створе между краем леса и шпилем костела, помпезно раздвигалась багровая ширма пожара, на который медленно, словно уставшие журавли на предзакатное солнце, потянулись друг за другом звенья тяжелых русских бомбардировщиков. Плотно прикрываемые истребителями и штурмовиками, они презрительно миновали прифронтовую линию, устремляясь куда-то в глубь обороны, очевидно, к расположенной в двадцати пяти километрах отсюда узловой железнодорожной станции.

— Как величественно они летят, — не удержался Штубер, прослеживая поднебесное шествие этого «клина».

— Как убийственно они летят…

— В том-то и беда, что мы с вами — обычные солдафоны, фельдфебель, — не согласился барон фон Штубер, все еще провожая взглядом этот смертоносный клин. — Мы не способны проникнуться величием войны, той ее ораторией и теми пейзажами, которыми она безнадежно пытается облагораживать нас.

— Позволю себе напомнить, господин гауптштурмфюрер, что чаще всего это «облагораживание» завершается отпеванием. Причем церковный хор обычно заменяют залпы русских «катюш».

— …Что уже само по себе тоже величественно, Зебольд! — очарованно повертел головой командир отряда «Рыцарей рейха».

— Не знаю, не знаю, под залпами «катюш» видеть вас пока что не приходилось, — по-иезуитски ухмыльнулся Вечный Фельдфебель.

— Вы устали, Зебольд, поэтому вашими устами говорит сама усталость. Поле боя — это Мекка рыцарей-романтиков. А вы, наш смертельно уставший рыцарь, уже не способны воспламеняться благородством риска и на могилах восхищаться подвигами падших героев.

Вот уже третий день подряд Кирдорф с удивлением выслушивал странные диалоги, разгоравшиеся между диверсантами из группы Скорцени, со страстным желанием непосвященного пытаясь понять: то ли эти «фридентальские коршуны» принимают его за законченного идиота, то ли они всего лишь наслаждаются своим собственным идиотизмом. Но, в какую бы сторону чаша его сомнений ни склонялась, предпочитал благоразумно помалкивать.

— Что там у вас происходит, гауптштурмфюрер?! — возник в телефонной трубке жесткий голос полковника Лоттера.

— В зоне действий моей группы «Рыцари рейха» все спокойно, — заучено и беззаботно отрапортовал барон.

— Я — о том, что пробиться к вам, гауптштурмфюрер, труднее, чем на прием к английской королеве! — все тверже наседал на Штубера полковник. Но, несмотря на всю мыслимую жесткость, высокий мелодичный голос его доносился с амвона армейского штаба, словно из глубины органа.

— Если учесть секретность нашей группы…

— Идите вы к дьяволу, барон. В такие часы вы должны быть на связи.

— Можно подумать, что вы способны чем-то удивить меня, господин полковник, — продолжал Штубер взлохмачивать полотенцем мокрые волосы. Как командир группы «Рыцари рейха», Штубер подчинялся только Скорцени, и в предписании, которым определялись его полномочия, так и было сказано, что, подчиняясь отделу диверсий Главного управления имперской безопасности (РСХА), в боевых условиях он действует самостоятельно, исходя из ситуации.

— При встрече со мной вы упоминали о каком-то русском диверсанте, который, по одним данным, затерялся где-то в украинских лесах, по другим — скитается под вымышленным именем по нашим лагерям в Польше.

— Следует предположить, что вам удалось обнаружить крематорий, из трубы которого душа его богоугодно отправилась в рай, — без тени иронии высказал догадку Штубер.

Он давно был знаком с полковником, поэтому позволял себе подобные саркастические вольности, на которые Лоттер обычно реагировал с той же долей сарказма.

— Никакое богохульство, барон, не избавит вас от необходимости выставить мне бутылку коньяку.

— Разве мы заключали пари?!

— Диверсант этот обнаружился. Он у нас.

— Где… обнаружился? — замер Штубер с полотенцем на затылке. — Где это «у нас»? Побойтесь Бога, полковник, все это куда серьезнее, чем вы предполагаете.

— «У нас» — это значит, что в данную минуту он все еще пребывает в штабе пятой пехотной дивизии.

— Не может такого быть. Хотите сказать, что лейтенанта Беркута опять взяли в плен?

— Беркут — это его диверсионная кличка? Мне об этом не доложили.

— Да нет, это вообще неправдоподобно, — все еще не способен был поверить его сообщению командир «Рыцарей рейха». — Послушайте, господин полковник, с меня две бутылки коньяку, только ради дьявола!…

— Несколько дней назад он прорвался через линию фронта на русской «тридцатьчетверке», которую умудрился захватить, предварительно перебив экипаж. А затем пытался идти по нашим тылам до самого Берлина. Зачем это ему понадобилось, понять сложно.

— А что, это в его стиле, полковник, — удивленно взглянул Штубер на застывшего напротив него Зебольда.

— Объявился Беркут? — вполголоса спросил тот, инстинктивно нащупывая пальцами кобуру. Но гауптштурмфюреру было не до объяснений.

— Повторяю: в его стиле. Но из этого еще ничего не следует. И потом, не может быть, чтобы он успел побывать за линией фронта и вернуться. Как вы сказали: «На русской "тридцатьчетверке", предварительно перебив экипаж»?! — Штубер вопросительно взглянул на Вечного Фельдфебеля. Тот поспешил пожать плечами, отстраняясь от каких-либо предположений, но тут же вполголоса предположил:

— Обычно коммунисты не доверяют тем, кто вернулся из-за линии фронта, даже если знают, что он партизанил. Разве что Беркут бежал из-под ареста?

— Так все и было, на русском танке. К тому же — прихватив с собой некоего русского немца, бывшего поручика Белой гвардии, барона фон Тирбаха, и какого-то капитана вермахта, которого умудрился освободить из русского плена.

— Постойте-постойте, а сам Беркут, он что, сдался нам в плен?! Хотите сказать, что, сидя в «тридцатьчетверке», он перешел на нашу сторону? Чем он вообще объясняет свое появление здесь?

— Требует, чтобы его свели с Отто Скорцени.

— Беспредельная наглость.

— Или с фюрером, — саркастически добавил Лоттер.

— Он меня, конечно, интригует, — растерянно пошутил Штубер, явственно ощущая, что шутить по этому поводу ему не хочется. Что-то в этой истории с появлением Беркута из-за линии фронта на русском танке не состыковывалось с его, Штубера, представлениями о лейтенанте Беркуте и всем тем, что гауптштурмфюрер СС знал о нем. — Кстати, мое имя этот русский проходимец не упоминал?

Начальник разведотдела штаба армии озадаченно помолчал.

— Понимаю, что такое неуважение к вам, гауптштурмфюрер, ему не простится, но о вас он почему-то не упомянул, это точно.

— Если бы вы знали, сколько крови мы попили друг у друга, — не стали бы иронизировать, — с ностальгической грустинкой в голосе молвил Штубер, чем ужасно удивил Зебольда. — Но, кажется, мы увлеклись. Где сейчас этот самый лейтенант Беркут?

— Кто-кто?!

— Я сказал «лейтенант Беркут». Правда, он мог представиться и как лейтенант Громов. Что тоже соответствует истине. «Беркут» — всего лишь кличка тех времен, когда он партизанил в нашем тылу.

— Дело не в фамилии, барон. Я не пойму, почему вдруг вы именуете его «лейтенантом».

— Уж не хотите ли вы сказать, что, прежде чем приговорить Беркута к расстрелу, коммунисты присвоили ему чин полковника?

Лоттер что-то промямлил в ответ, посопел в трубку и, как показалось Штуберу, пошарил в папке с текущими бумагами, которая всегда покоилась перед ним на столе. Как бы там ни было, но лишь после продолжительной паузы Лоттер недовольно проворчал:

— Кажется, мы не поняли друг друга, гауптштурмфюрер. Как следует из письменного донесения, которое только что положил мне на стол адъютант, речь все же идет не о лейтенанте Громове-Беркуте.

— О ком же тогда? — Штубер уже понял, что о появлении адъютанта с очередным донесением полковник явно приврал: это донесение уже лежало в его рабочей папке, просто он не удосужился внимательно прочесть его, а принялся вызванивать командира «Рыцарей рейха», полагаясь лишь на услышанное от кого-то телефонное сообщение. Да еще и намекать на бутылку коньяку! Впрочем, дело в коньяке.

— Возможно, подполковник Курбатов уже оказывался в нашем тылу, — продолжал разочаровывать его Лоттер, — однако никогда в нем не партизанил. Он — бывший белогвардейский офицер, который несколько месяцев шел со своей группой по тылам более яростных врагов — красных.

— Белые в партизаны обычно не подаются, — сконфуженно согласился с ним Штубер. — Во всяком случае, мне подобные примеры не известны.

— Как и мне тоже.

— Какое единодушие военного опыта! — не отказал себе в удовольствии барон фон Штубер.

— Мне понятен ваш сарказм, барон. Однако я подумал, что, может быть, он уже входил в состав вашей антипартизанской группы, которая действовала где-то в районе Днестра, против агентуры красных.

— Что было правдоподобнее. Как вы назвали его — «подполковник Курбатов»?!

— Еще в донесении сказано, что, по нашим разведданным, Курбатов мог проходить под псевдонимом «Легионер», или как «ротмистр Белой армии генерала Семенова князь Курбатов».

— В таком случае, мы и в самом деле говорим о разных людях.

— Теперь я уже тоже склоняюсь к такому выводу.

— Как же непростительно вы меня разочаровали, господин полковник, — попытался свести этот конфуз к шутке барон фон Штубер.

— Я всех разочаровываю, это у меня профессиональное. А вам не мешало бы знать, что — как следует из все того же сообщения, которое сейчас у меня в руке, — из Маньчжурии Курбатов вывел группу в составе десяти человек. Он прошел почти через всю Сибирь, всю Россию, прорвался через линию фронта. Взгляните на карту России, и вы поймете, какой беспримерный диверсионный рейд совершил этот парень. Если, конечно, проходимец, прорвавшийся к нам на русском танке, действительно тот, за кого он себя выдает.

— Не сомневайтесь, полковник, тот. Мне приходилось слышать о нем от Скорцени. Это действительно «проходимец», но экстра-класса, словом, наш, диверсионный проходимец. — И полковник Лоттер не мог не заметить, что в голосе командира диверсионной группы «Рыцари рейха» зазвучали нотки гордости.

— Согласен, экстра-класса. Не зря у адъютанта Скорцени, гауптштурмфюрера Родля, уже имеется целое досье на Курбатова. Об этом в сообщении тоже сказано.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на эти бумажки. Но прежде — на самого Курбатова.

— То есть, насколько я понял, с Легионером вы абсолютно незнакомы? Рассчитывали на встречу со своим давним знакомым, лейтенантом Беркутом?

— Именно поэтому хочу взглянуть на Легионера. Тем более что судьбой этого парня интересуется сам Отто Скорцени.

— Выходит, я все же не зря потревожил вас, гауптштурмфюрер?

— С нетерпением буду ждать ваших последующих звонков, — иронично заверил его Штубер.

— Все язвите, неблагодарный вы человек, — вздохнул полковник Лоттер.

Тем не менее полковник в нескольких словах объяснил ему, как удобнее добраться до штаба пятой дивизии, куда он тоже выезжает, даже пообещал подождать его у перекрестка шоссе вместе с пятью солдатами охраны. Штубер был растроган его заботой: ездить по ближайшим тылам при таком непостоянстве передовой действительно было опасно.

— Если учесть, что со мной будет фельдфебель Зебольд, вместе мы составим грозную силу, способную устрашить хоть целый парашютный полк русских, — охотно согласился Штубер. А положив трубку, добавил, уже обращаясь к Зебольду: — Невероятная все-таки штука эта самая война. Если переживу ее, вся оставшаяся жизнь покажется скучной и банальной, совершенно недостойной таких вот, как мы с вами, азартных игроков войны.

— …На рулеточном поле которой все ставки — на вечность. При этом замечу, что, когда проходят годы войны, наступают годы благостных воспоминаний о ней, — закрыв глаза, мечтательно покачал головой Зебольд.

— Вы, как всегда, не по чину мудры, мой Вечный Фельдфебель. В этом ваш единственный недостаток.

Еще издали они услышали стрельбу. Затем показались клубы дыма.

Уже подъезжая к селу, партизаны видели, как немцы выгоняют людей из хат и гонят куда-то к центру села, как суетятся между постройками солдаты с факелами. Все село было окружено густой цепью фигур в мышиных мундирах и, казалось, за этим частоколом автоматов начинается первый круг ада.

Корбачу пришлось несколько раз пересекать оцепление, потому что в некоторых местах солдаты стояли даже на опушке леса или на склоне оврага, и объехать их было невозможно. Однако на их машину уже никто не обращал внимания. Все, кто видел этих по-германски обмундированных людей, считали, что они тоже причастны к акции, только принадлежат к другой части.

— У вас крепкие нервы, товарищ лейтенант, — срывающимся голосом проговорил Корбач, когда они наконец объехали село и снова выбрались на лесную дорогу.

— Обычные, солдатские, — угрюмо проговорил Беркут, нравственно казня себя за то, что не способен спасти тех людей, расправу над которыми немцы сейчас намерены учинить.

— А у меня от страха ладони вспотели. И ноги дрожат. Все казалось: вот-вот остановят и проверят, но уже основательнее, чем тот фельдфебель.

— Ничего, лес рядом, а значит, можно дать бой. И появляется шанс. Когда выполняешь задание, старайся не думать ни о смерти, ни о провале… — спокойно, очень уверенно внушал Беркут, незаметно осматриваясь по сторонам. — Вот кто ты сейчас? Ты — немец-водитель, служащий вермахта, а значит, вокруг тебя — свои, германцы. Поэтому никакого страха, никаких сомнений. Тем более что рядом твой боевой командир, обер-лейтенант… Стоп. Останови…

Андрей вышел из машины. Последнее, уже внутренне оцепление находилось в двухстах метрах, и останавливаться здесь было небезопасно. Но Беркут, словно испытывая нервы бойцов, стоял и смотрел на то, что творят фашисты, заставляя, таким образом, и своих попутчиков наблюдать за происходящим, молча и мстительно сжимая магазины автоматов.

— Твоя взяла, ефрейтор Арзамасцев, — жестко заметил он, возвращаясь наконец в кабину. — В этом фейерверке наших салютов не будет.

— Так ведь зря погубил бы и себя и нас, — даже в этой ситуации попытался возмутиться ефрейтор.

— Можешь считать, что я прислушался к твоим советам. Но на всякий случай запомни, что на фронте «зря» не погибают. Можно проиграть схватку, бой, целое сражение, можно погибнуть от шального снаряда, не дойдя до поля боя, но коль ты в армии — ты уже архангел войны. А значит, и родился и погиб ты не зря.

— Тогда встрянь, лейтенант, встрянь, «архангел войны»! — все равно взъерошился Арзамасцев, наклоняясь к дверце кабины с опущенным стеклом и не желая по-мирному завершать очередную стычку с командиром. — Только здесь нас еще не хватало, давай будем встревать в каждую польскую драчку.

— Замолчи, — вдруг вмешалась Анна. — Я-то думала, что ты действительно солдат. Да не будь этого лейтенанта-поручика, ты бы…

Конца фразы Андрей не услышал. Взревел мотор — и слова девушки потонули в его реве, растворились в выхлопных газах. А мимо кабины опять начали проплывать мирные, еще не закопченные, не присыпанные пеплом стволы золотистых кленов и берез, помеченные первыми вечерними сумерками островки перелесков и разукрашенные узорами, оголяющиеся под осенними ветрами кустарники.

— Как бы нам не напороться здесь на партизан, товарищ лейтенант, — взволнованно проговорил Корбач, почти всей грудью налегая на руль.

— Божественно! Наконец-то ты начал рассуждать, как истинный солдат великого фюрера.

— Так ведь по ним и стрелять придется.

— И по ним… если придется. Что тебя смущает?

— То и смущает, что в своих стрелять будем.

— И в своих, если все же придется, — невозмутимо подтвердил Беркут.

— Но ведь…

— И еще, гренадер-кавалергард… — не стал выслушивать его лейтенант. — Пока мы в этих германских мундирах щеголяем, говорить со мной старайся только на немецком. И думать тоже. Для полноты ощущений.

Засмотревшись на Беркута, водитель забыл о дороге. Это был взгляд человека, пытающегося понять, с кем же на самом деле свела его судьба. Корбача не переставали поражать сам способ мышления лейтенанта, странности восприятия Беркутом всего того, что происходило вокруг, само понимание им войны и солдата на ней, его жизни и смерти.

Обычно лейтенант старался не реагировать на взгляды своих солдат, какими бы чувствами они ни были пронизаны, однако на сей раз не удержался:

— Как-то странно ты взглянул, Корбач. Что-то хотел сказать, но не решился?

— Подумал, что войны как раз и начинаются такими людьми, как вы. Потому что чувствуете себя в ней так, словно только для боев и походов созданы.

— Не такими, Корбач, не такими. Начинают их другие — дипломаты, политики. Но, очевидно, для таких, как я, — с этим можно согласиться.

— Но ведь таких немного, — проворчал Корбач. — Людей, которые немилосердно боятся этой войны, чувствуют себя на ней растерянными и жалкими, — значительно больше.

Беркут хищно ухмыльнулся и, отвернувшись, долго смотрел в боковое стекло. Лишь когда Корбач убедился, что ответа не последует, он вдруг сказал:

— Таких, всю войну пребывающих в растерянности и страхе, значительно больше. Но, возможно, только в этом и спасение человечества.

В штабе дивизии их уже ждали. Начальник разведки — словно бы вытесанный из дубовой колоды розовощекий коротыш, — медленно пережевывая не то что каждое слово, но каждый отдельный звук, уверенно доложил:

— Господин полковник, диверсанты нами обезоружены…

— Вот как? — удивленно потянул Лоттер, бросая взгляд на гауптштурмфюрера.

— Как вам это удалось, подполковник? — тотчас же поинтересовался Штубер. И вообще, все, что происходило здесь, в ближайшем прифронтовом тылу, вызывало у него едкий сарказм. Ему трудно было что-либо воспринимать всерьез.

— Они обезоружены и взяты нами под арест, — не успел среагировать подполковник.

— И где же эта ваша мрачная Бастилия?

— Сейчас все трое находятся под надежной охраной, — медленно шевелил челюстями разведчик, который, по глубокому убеждению Штубера, вряд ли когда-нибудь не то что пересекал линию фронта, а хотя бы появлялся на передовой.

— Кажется, вы уже сообщали об этом, господин Ульрех, — попытался напомнить ему Штубер, однако и на сей раз сбить подполковника с толку не сумел.

Правда, он немного замялся, как боксер, которого слегка повело после сильного бокового в челюсть, однако до вмешательства рефери дело не дошло:

— Пока что они ведут себя смирно, — мужественно продолжил он свой доклад. — Ждут своей участи.

— Мы-то опасались, что они разгонят все ваше воинство, — продолжал комментировать доклад Ульреха гауптштурмфюрер Штубер.

Полковник Лоттер сохранял при этом философско-аристократический нейтралитет, оставаясь выше всей этой, явно недостойной офицеров, вежливой перебранки.

— На предварительных допросах диверсант, называющий себя поручиком фон Тирбахом, и диверсант, называющий себя капитаном вермахта фон Бергером, сообщают какие-то совершенно невероятные вещи.

— Что их доставили сюда на «солнечных дисках»[2]? Нет? Тогда чем они вас так поразили?

— Простите, о каких «солнечных дисках» идет речь? — обескураживающе поинтересовался подполковник, только сейчас догадавшись извлечь из небольшого сейфа бутылку коньяку и налить обоим гостям по рюмочке.

— Это я так, почти пошутил, — сдался Штубер, понимая, что он со своей ироничностью окончательно выбил Ульреха из привычного мировосприятия. — Курбатов и его спутники, что, действительно балуют вас интересными подробностями своего трансконтинентального рейда?

— Они и вас поразят, — вдруг проклюнулось в сознании Ульриха некое подобие мстительности. — Это истинные солдаты и истинные арийцы. Если только не продались коммунистам, — все же подстраховался подполковник.

— Так они что, все трое — германцы? — спросил фон Штубер, вкусив знаменитого напитка Франции. Вводить подполковника в дебри космического тайнознания он счел несвоевременным.

— Командир — чистокровный славянин. Утверждает, что родовой князь, служил ротмистром в белоказачьей армии генерала Семёнова.

— Меня умиляет ваша недоверчивость, подполковник. Один называет себя поручиком фон Тирбахом, другой считает себя капитаном вермахта… Кто же они на самом деле? Вы хоть пытались выяснить? Я, конечно, понимаю: специфика профессии. Но нельзя же, в самом деле, вот так…

— Обычные меры предосторожности, — замедленно, невозмутимо проговорил Ульрех. — Командир группы отказался отвечать на самые важные вопросы до тех пор, пока не появится кто-либо из штаба армии. Мы, естественно, могли бы его заставить, но…

— Понимаю, сработало ваше благоразумие, — наконец-то вклинился в их странный диалог полковник Лоттер, спасая самолюбие своего подчиненного.

— При этом Курбатов требует связать его, с кем бы вы думали?…

— Ну вот, а вы сомневаетесь, что имеете дело с князем, — уже более миролюбиво обронил Штубер. — Любой славянин ведет себя похлеще нашего маркграфа. Что уж говорить о князьях.

Ульрех томительно поморщил лоб, пытаясь понять, к чему клонит один из ближайших соратников Скорцени, или по крайней мере попасть в струю его игриво-идиотского настроения.

— Словом, он настоятельно требует связать его… — повторил подполковник.

— … С «самим» Скорцени, — с грустной миной «угадал» гауптштурмфюрер.

— Точно! — удивленно уставился на него подполковник.

— Приведите ко мне этого князя. Предварительно уведомив его, что прибыл офицер из отряда Отто Скорцени, который совсем недавно принимал участие в операции по похищению Муссолини. — Штубер сообщил это не столько для Курбатова, сколько для самого Ульреха. — Надеюсь, он окажется намного доверчивее вас.

— Надеюсь, — безропотно признал подполковник, явно теряя нить логики этого диверсанта.

— И еще: в этом особняке найдется отдельная комнатка, в которой можно было бы поговорить с русским тет-а-тет?

— Конечно, найдется, — охотно заверил его Ульрех. И немного замявшись, сказал: — Хотя нам с полковником очень хотелось бы присутствовать при этой беседе.

Сразу же за поворотом дорога поползла на возвышенность, петляя между двумя стенами густого леса, кроны которого смыкались над машиной так, что иногда казалось, будто они проезжают туннель.

Беркут взглянул на трофейные швейцарские часы, еще недавно принадлежавшие обер-лейтенанту. Пять минут восьмого. Но здесь, в лесу, солнца уже не видно, небо намного темнее, чем на равнине, словно в нем отражается загустевшая синева верхолесья, поэтому казалось, что уже давно наступил поздний вечер, так и хотелось отыскать взглядом первые звезды.

На Подолии, вдоль таких лесных дорог, немцы успели вырубить все деревья и кустарники метров на пятьдесят, чтобы более или менее обезопасить себя от внезапного нападения. И сейчас, приказав группе усилить внимание и приготовиться к бою, лейтенант впервые подумал, как пришлась бы кстати эта немецкая предусмотрительность здесь, где их машина может стать легкой добычей партизан.

Словно подтверждая его самые мрачные предчувствия, впереди вдруг послышались сначала ружейная и автоматная стрельба, а затем, стараясь заглушить собственное несуразное эхо, зачастили два пулемета, по звуку которых Беркут сразу определил: немецкие.

«Да ведь с той стороны немцы тоже должны были выставить заставу! — запоздало осенило Андрея. — На нее-то партизаны и наткнулись. А если бы не застава? Тогда наверняка последовало бы нападение на нашу машину!»

— Что делаем? — встревожено спросил Корбач.

— Лейтенант, вон они, на вершине возвышенности. Там пост. И там уже бой! — прокричал Арзамасцев. — Бросаем к чертям эту таратайку, уходим в лес.

— Спасибо за сведения, ефрейтор! Продолжай наблюдение! А ты, Звездослав, выползай потихоньку, выползай. Машина нам еще пригодится.

Решив, что к немцам спешит подкрепление, партизаны, до этого яростно наседавшие со стороны села, сразу же рассеялись по лесу. Шестеро прибывших сюда на двух мотоциклах немцев с трудом верили в свое спасение.

— Господин обер-лейтенант, господин обер-лейтенант! — чуть ли не на четвереньках, не решаясь подняться во весь рост, подбирался к машине старший этой заставы — молоденький прыщеватый обер-ефрейтор. — Вы прибыли вовремя. Если бы не вы… Словом, партизаны отошли к селу.

— Да что вы говорите?! — откровенно поиздевался над ним Беркут. — И вы позволили им уйти?

— Их было около восьми человек.

— Да хоть бы около ста восьмидесяти. Поднимитесь, обер-ефрейтор, и доложите, как положено.

— Но они еще недалеко! — медленно и натужно, словно каждую косточку в отдельности разгибал, выпрямлялся перед ним начальник патруля. — Это было неожиданное, дерзкое нападение.

— То есть партизаны забыли вас предупредить? Понимаю ваше возмущение: совсем озверели!

Обер-ефрейтор был уверен, что прибывшие на машине тотчас же бросятся в погоню за партизанами или хотя бы приготовятся к бою, однако этого не произошло. Офицер молча вышел из кабины и, не подавая никаких команд, невозмутимо осмотрел поле боя.

Видя, что он стоит во весь рост, а его люди спокойно сидят в кузове, мотоциклисты тоже немного успокоились и начали осторожно подниматься, кто из-за дерева, кто из-за камня или из лощины.

— Одного мы все-таки убили, господин обер-лейтенант! — сообщил кто-то из них. — Вот он, повис на пне!

Двое солдат сразу же бросились к убитому и, подхватив его под руки, притащили к ногам Беркута. Партизану было лет семнадцать, не больше. Он все еще судорожно вздрагивал, но перевязывать его прошитую автоматной очередью грудь уже было бессмысленно. Пока «обер-лейтенант» осматривал его, те же солдаты притащили своего, раненного в бедро, ефрейтора.

Пулеметчики опять уселись в коляски замаскированных в кустах мотоциклов, дали еще несколько очередей по кустам, но в ответ выстрелов не последовало. Немцы сразу же угомонились и попытались засыпать офицера вопросами:

— Как идет акция, господин обер-лейтенант?

— Она уже закончилась?

— Нас сменят?

— Быстро перевяжите раненого, — последовал один-единственный ответ. — И прекратите болтовню. Проверьте мотоциклы. Раненого — в машину. Будете сопровождать меня до Жечников.

— Но ведь наших там нет, господин обер-лейтенант, — неуверенно возразил начальник патруля.

— Именно поэтому вам и приказано сопровождать нас.

— Да и село, насколько мне известно, партизанское. Появляться в нем на ночь глядя…

— Расстояние до села?

— Километра три.

— Через полчаса мы должны быть там.

— Да нам и километра проехать не дадут! — буквально взмолился обер-ефрейтор. — Перестреляют.

— Это приказ. И не теряйте времени. Да, партизана положите у дороги. Крестьяне его похоронят. Автомат и патроны — отдайте моим людям. Вы, обер-ефрейтор, на своем мотоцикле едете первым. Второй мотоцикл следует за машиной.

Андрей так и не понял: то ли начальник патруля заподозрил что-то неладное, то ли все еще не мог оправиться после испуга. Да только слишком уж угрюмо и подозрительно осмотрел он невесть откуда появившихся здесь офицера и его машину, проверил магазин своего автомата, и только потом уже дрожащим голосом велел своим подчиненным выполнять приказ господина обер-лейтенанта.

— Вы видите среди моих солдат вон ту польку? — решил немного успокоить его Беркут, отведя чуть подальше от машины.

— Значит, она все же полька… — покачал головой обер-ефрейтор. — Я так сразу и решил.

— Так вот, хотя я и не имею права разглашать эту тайну… Но, чтобы между нами не возникало никакой недосказанности… Это не просто полька, это секретный агент гестапо, — едва слышно проговорил Беркут, подчеркивая конфиденциальность разговора, — которую специально переправили сюда из Кракова.

— Эту?! — скептически осмотрел девушку обер-ефрейтор. — Как секретного агента? Из Кракова?!

Он не то чтобы не верил Беркуту, он в принципе не желал воспринимать поляков в образе союзников. А уж тем более — таких вот смазливых полек!

— Тем не менее, — не стал разочаровывать его лейтенант, — приказано во что бы то ни стало доставить ее в деревню. Причем условлено: в случае нападения партизан мы отступаем, а полька бросается в их объятия, благодаря за спасение.

— И оказывается в партизанском отряде! — озарилось лицо обер-ефрейтора, как у мальчишки, которому случайно удалось разгадать слишком запутанную загадку.

— Вот видите, как вы все правильно поняли.

— Но теперь действительно все проясняется, — облегченно вздохнул обер-ефрейтор. — Хорошо, что вы сообщили мне об агенте. Это многое объясняет. Я скажу своим, что с этой минуты мы выполняем спецзадание гестапо.

— Но без каких-либо подробностей! — великодушно позволил обер-лейтенант.

Через несколько минут после того, как раненого перевязали и усадили в коляску мотоцикла, колонна тронулась в путь. Дорога была слишком узкой, и кроны деревьев сходились прямо над кабиной. Очевидно, она проложена была крестьянскими повозками, никто о состоянии ее не заботился, и теперь она представала в образе классической лесной бандитской дороги, на которой за каждым кустом, каждым изгибом следовало ожидать засады.

И лишь когда машина, натужно взревев, поднялась на невысокое плоскогорье, лес немного расступился, открывая взору путников, с одной стороны — широкую, усеянную валунами и небольшими скалами, долину, а с другой — окаймленные небольшим кустарником холмы.

Ощущая близость врага, Корбач и те трое в кузове уныло притихли. Беркут же, наоборот, чувствовал себя вполне спокойно и почти умиротворенно. Теперь он почему-то был уверен, что оставшиеся километры они преодолеют без особых приключений.

Холмистая местность, которой они продвигались теперь, напоминала невысокое предгорье — удивительно красивое и совершенно неподвластное ни войне, ни человеческим тревогам. Беркута так и подмывало остановить машину, объявить привал и хотя бы несколько минут полежать в густой, нетронутой траве.

«Странно, что партизаны так поспешно ушли! — вдруг возмутился он, как только колонна оставила район недавней стычки. — Это что за война такая?! Они ведь в лесу, а значит, на своей территории. Хотел бы я видеть партизанского командира, который, имея в своем подчинении шестерых бойцов, так безнаказанно позволяет немцам выбираться из лесу».

— Вояки хреновы! — не удержавшись, проговорил он вслух.

— Немцы? — не понял его Корбач. — Да, теперь это уже не те немцы, которые были в начале войны. Спеси меньше, трусливее стали. Вон, сопровождают нас, как миленькие, хотя командир их поначалу явно заподозрил что-то неладное.

— И заподозрил, и сопровождают, но только я сейчас не о немцах, а о партизанах. Потому что и сами мы — не кто иные, как партизаны.

Корбач пожал плечами, удивленно взглянул на Громова и, осторожно объехав вслед за ведущим мотоциклом огромную колдобину, тоже вдруг возмутился:

— А что вы имеете против наших польских партизан? Они ведь напали, дали бой, одного из своих потеряли…

— А что это за нападение такое, когда партизаны в лесу внезапно нападают на каких-то там шестерых немцев, а стычка завершается тем, что, потеряв одного своего убитым и лишь одного немца ранив, они бегут черт знает куда, позволяя оккупантам чувствовать себя хозяевами даже в лесу? Вот почему еду сейчас и думаю: неужели они так и не нападут на нас?

— Партизаны?! На нас?! — удивился ходу его мыслей Звездослав.

— Мы ведь в германских мундирах, — напомнил Беркут.

— Зачем им второй раз испытывать судьбу? Убежали после первого боя в лесу — и слава богу!

— Дело не в том, в каких мундирах мы с тобой, Звездослав, — твердо отрубил Беркут, — а в том, что так воевать, как воюют эти партизаны, по принципу: «постреляли-убежали» — нельзя. Партизанская война тоже имеет свои законы.

— Странно, а я всю дорогу только о том и молил, чтобы партизаны не вернулись и не обстреляли нас. Только о спасении нашем и думал. О спасении — и ни о чем другом. Наверное, вы все же настоящий офицер. Анна как-то раз так и сказала: «Я видела офицеров, но Андрей — это офицер настоящий. Как римлянин — во главе своего легиона».

— Ну, если уж даже Анна так похвалила меня! — иронично ухмыльнулся Беркут. И в то же мгновение заметил, что передний мотоцикл исчез.

Выглянув из кабины, он увидел, что мотоциклист загнал свою машину за стволы двух сросшихся кленов, а сидевший в коляске за пулеметом обер-ефрейтор привстал и молча показывает рукой куда-то вперед.

— Засада? — вполголоса поинтересовался Беркут, буквально вываливаясь из машины.

— Пока неизвестно. Руины. То ли сожженный лесной хутор, то ли окраина деревни.

— Вообще-то, партизаны в таких местах засад обычно не устраивают, — произнес лейтенант. — Пепелище посреди большой поляны… Нужно быть идиотом, чтобы решаться останавливать колонну противника в такой местности. Поэтому спокойно двигайтесь дальше.

Болотистая равнина упрямо уводила к отрогам известковой гряды, а разбросанные по ее лугам синеватые озерца смотрели на мир, как незакрытые глаза убиенных, — умиротворенно, всепрощающе, мертвенно отражая холодное безразличие небес ко всему происходящему на земле.

Вглядываясь в них, Штубер уже в который раз ловил себя на мысли, что, в общем-то, он вполне мог остаться на одной из таких вот холодных болотистых равнин — в России ли, в Украине, в Польше или в Чехии…

В том, что он все еще взирает на этот мир не с заоблачной обители грешников, а с грешной земли, есть нечто противоестественное, в самой сути своей неправдоподобное. Если верить, что любимые богами умирают молодыми, то ему давно пора сидеть за пиршественным столом Валгаллы вместе со многими германскими воинами-предками.

— …Что вы на это скажете, Зебольд? — спросил он таким тоном, словно еще не успел вырваться из полусонного бреда.

— Должно быть, Курбатов, этот несчастный, чувствует себя очень счастливым.

— И его можно понять. — Задавая свой «глубокомысленный» вопрос, Штубер, конечно же, имел в виду не рейд Курбатова, а те возвышенные философские материи бытия, в которых только что позволял себе так безответственно витать. Но не мог же он требовать от, в общем-то, неплохого служаки фельдфебеля Зебольда, еще и умения читать мысли!.

— Пройти по тылам врага тысячи километров! — восхищенно молвил Зебольд. — Многие ли из наших «фридентальских курсантов» могут похвастаться этим?

— Такие, как Курбатов, — это «вольные стрелки», фельдфебель. Всегда завидовал им. Терпеть не могу каких-либо заданий, когда ты намертво связан временем, местом, характером объекта. Нет, Зебольд, это не по мне. Если уж уходить в тыл врага — то только «вольным стрелком».

— Уверен, что этот проходимец — из истинно, принципиально «вольных».

— Но спрашивал-то я, фельдфебель, не об этом. Просто вдруг увидел себя лежащим между вон теми озерцами, с незакрытыми, устремленными в небо глазами. Как вещий сон.

— Теперь мы все чаще остаемся именно в таком состоянии: непогребенными, неотпетыми, с незакрытыми глазами… — бесстрастно подтвердил Зебольд. О смерти он всегда рассуждал как о чем-то отвлеченном, лично его совершенно не касающемся. — А парень, тот, русский… он хоть и русский, однако стоит того, чтобы угостить его сигаретой. Если таковая к тому времени окажется у меня в кармане.

— Но мы-то с вами ждали Беркута.

— Не мог тот лейтенант столько продержаться. Он, напропалую искавший смерти…

— «Не мог» — это не о нем. Мне почему-то кажется, что Беркут все еще где-то здесь, на полях Польши.

— Это дьявольский дух его витает над этими нивами, — объяснил Зебольд, — вдохновляя таких же «самоубийц войны», как и он.

— Вот почему мне все чудится, что он где-то неподалеку! — улыбнулся Штубер. — Правда, пошел слух, что вроде бы он не расстрелян, а пребывает в лагере военнопленных. Наверное, видели кого-то похожего. И еще… этот недавний побег из эшелона.

— Ну, мало ли кто нынче, конец войны почуяв, убегает! Попался бы нам тот обер-лейтенант, что вроде бы пощадил его во время расстрела. Можно было бы кое-что выяснить. И вообще, мне не совсем понятно, какого дьявола мы разыскиваем этого лейтенанта: чтобы обезвредить или чтобы наградить Железным крестом?

— И тем самым окончательно обезвредить. Вознаградив этим самих себя. Я понимаю, что подобная философия выше вашего фельдфебельского миропонимания, Зебольд. Тем не менее…

— Для меня он — все тот же, обычный русский. Пристрелю при первой же возможности.

— В таком случае мне придется пристрелить и вас. Предварительно предав земле и оплакав.

— Расстреливать, предварительно предавая земле? Никогда не сталкивался с подобным видом казни.

— Вы станете первым, на ком он будет испытан, мой фельдфебель.

— Я, конечно же, ослышался.

— Но если мыслить масштабно, то надо согласиться, что Беркут — диверсант особого пошиба. И если мы с вами все еще не осознали этого, мой Вечный Фельдфебель, то грош цена всему тому опыту, который приобретали на полях войны да по партизанским лесам, начиная с лета сорок первого.

— Понимаю, ценить достоинство врага…

— Не в этом дело. Мы, диверсанты, — особая каста. Скорцени исторически прав в своих попытках собрать лучших «рыцарей диверсионных кинжалов» под одним «плащом», за стенами замка Фриденталь[3].

— Фриденталь давно должен был стать всемирным диверсионным центром, — пробубнил Вечный Фельдфебель только для того, чтобы поддержать разговор. Он помнил, что Штубер терпеть не может молчаливых собеседников.

— Который бы собирал за своими стенами лучших из лучших диверсантов, — вдохновенно продолжил барон, — независимо от их национального происхождения, веры и того, на чьей стороне они сражались в эту войну.

— Даже так? Фюрер, возможно, и согласится с вашими намерениями, барон, а вот Геббельс — никогда.

— Собрать, сохранить, — не стал предаваться его сомнениям Штубер, — чтобы затем, когда пыль бомбежек уляжется и будет время осмотреться, — приступить к созданию новой Европы. Нашей, элитарной Европы.

Теперь уже Зебольд мрачно промолчал. Лично он, Вечный Фельдфебель, всегда считал, что супердиверсантов следует готовить исключительно из германцев, а представители всех прочих народов в лучшем случае могут рассчитывать на судьбу подмастерий. И не более того.

Однако Зебольд понимал, что не готов к спору со своим командиром, который в любом случае окажется мудрее. Да и сам барон понимал, что доказывает сейчас не столько Зебольду, сколько самому себе. Причем то, что, собственно, уже давно доказано… «первым диверсантом рейха».

Штубер, конечно же, прибыл сюда, на Восточный фронт, вовсе не для того, чтобы разыскивать лейтенанта Беркута. С этой целью его попросту никто не отрядил бы. Здесь, в разведотделе армии, проходили стажировку четыре курсанта «Фридентальских курсов» Скорцени, и барон обязан был проинспектировать их, узнать мнение о «фридентальских коршунах» командования армии и разведотдела. Попутно он уже дважды выступал в роли консультанта командиров зондеркоманд, пытавшихся очистить тылы армии от польских партизан и русских диверсантов. Но, увлекшись, опять создал свою собственную группу, под старым названием — «Рыцари рейха».

Кроме того, Штубер лично подготовил группу диверсантов из бывших русских пленных, которую только вчера переправили через линию фронта. Знал бы он раньше, что где-то неподалеку, в советском тылу, находится группа князя Курбатова! Можно было бы составить очень даже неплохую диверсионную комбинацию. Но вот именно: знал бы!…

«Виллис» полковника Лоттера уже поджидал их на развилке дорог. Сам полковник не спеша прогуливался по краю шоссе, рассекающему своим старым булыжным телом большой лиственный массив, словно аристократ — по аллеям собственного парка. Уверенности ему придавало то, что в двух метрах от него стояла машина с солдатами, которые сразу же взяли под наблюдение обе опушки.

— Э, да в штаб дивизии мы с вами, полковник, прибудем с фельдмаршальским эскортом! — приветствовал его Штубер, неохотно оставляя мягкое сиденье.

— С первого знакомства с нами русские диверсанты должны проникнуться величием рейха и его воинства, — сухопарый седовласый полковник был похож на доктора философии. Сотворению этого же образа служила его медлительность и некоторая профессорская отвлеченность.

Иронии Штубера он не воспринял, да и вряд ли вообще когда-либо воспринимал ее, в чьей бы то ни было интерпретации. Поэтому каждое слово произносил, задумчиво глядя на небеса, словно изрекал саму сущую мудрость мироздания.

— Позволю себе заметить, гауптштурмфюрер, что какими бы захватывающими диверсионными подробностями ни делились с нами эти диверсанты-«маньчжуры» и прочие японские выкормыши…

— Насколько мне известно, группа подготовлена разведкой белой армии русского генерала Семёнова, — попытался остепенить его Штубер, пользуясь теми сведениями, которые были получены им и от самого Скорцени, и от его адъютанта, гауптштурмфюрера Родля.

— Финансируемой японским правительством, — жестко возразил Лоттер, считая, что убедительнее аргумента попросту не существует. — Так вот, как бы Курбатов ни умилял нас своими подвигами, и какие бы предложения мы им в конечном итоге ни делали, они должны понять и почувствовать, что Германия — это Германия!

— Думаете, у них это получится?

— Мне непонятна ваша ирония, господин гауптштурмфюрер. Двое из этих троих — германцы. И к ним вообще должно быть особое отношение. Но и тот, русский. Мы не можем воспринимать его как представителя японской разведки. В таком качестве он нам попросту не нужен.

— Наши намеки по этому поводу будут максимально прозрачны, — в своем, все еще ироничном, духе заверил полковника барон фон Штубер.

С минуту они стояли на обочине, с такой задумчивостью осматривая окрестные поляны и перелески, словно выбирали место для рыцарского турнира или для поля битвы. В том и в том случае воинственности им хватало.

— Кстати, как, по-вашему, мы должны поступить с этими диверсантами дальше? — нарушил молчание Лоттер. — Отправить в Берлин? В ближайший лагерь? Отдать гестапо, на усмотрение его костоломов?

— Проще всего, конечно, было бы расстрелять, — побагровел Штубер, возмутившись «полетом фантазии» полковника.

— Что исключило бы всякий риск того, что они окажутся подосланными, — охотно кивнул полковник, но тут же запнулся на полуслове. — Вы это… серьезно, барон?

— Вполне. Чтобы не морочить себе голову. Но, поскольку с патронами у нас, как всегда, туговато, именно на этих парнях советую сэкономить.

Так и не поняв, что же этот прибывший из Берлина заносчивый эсэсовец собирается в конце концов предпринять, полковник вежливо козырнул в знак примирения и направился к своей машине, предоставляя Штуберу возможность возглавить колонну.

На возвышенности лес неожиданно расступился, и взору Беркута открылась широкая, поросшая болотистым кустарником долина, в конце которой неясно проявлялись очертания какого-то городка.

То, что добираться туда следовало по безлесной равнине, планов лейтенанта не меняло. Он понимал, что располагаться на ночлег в селе не имеет смысла. До ночи надо попытаться не только достичь этого городка, но и проскочить его, потому что завтра утром сделать это будет значительно труднее.

— Пшекручь — это небольшой городишко, у вас такие «райцентрами» называются, — объяснил Корбач, не дожидаясь вопроса.

— Я-то считал, что эти ваши Залещики находятся в дикой глуши, по крайней мере так следовало из слов Анны. Но оказывается, что рядом городишко.

— Правда, тоже в дикой глуши, — пожал плечами Корбач.

— А тебе подавай не ниже Кракова! Извини, пока что придется идти на «дикий Пшекручь».

— А мотоциклисты?

— Постараемся как-то отделаться от них. Можно было бы и… Но в селе наверняка есть полиция.

— Человек десять — не меньше. Обычный гарнизон для деревень в партизанских зонах.

Никакого поста на окраине деревушки партизаны не увидели. Обер-ефрейтор довольно быстро нашел дом старосты и, пока Беркут беседовал с ним, терпеливо ждал на улице. Староста вежливо сообщил, что больницы в деревне нет и никогда не было, а фельдшер еще неделю назад ушел к партизанам. Так что раненого придется везти в городок.

Расспрашивать его о партизанах «обер-лейтенант» не решился, хотя и почувствовал, что староста наверняка связан с ними.

— Слушайте меня, обер-ефрейтор, — сказал он, выйдя вместе со старостой во двор. — Ситуация изменилась. Мы двигаемся в направлении Пшекруча, где сможем оставить раненого в местном госпитале. Что же касается вас, то благодарю за сопровождение, можете возвращаться на свой пост.

— Сейчас?! Туда?! — изумился обер-ефрейтор.

— Разве кто-то отменял полученный вами приказ?

— Это невозможно, господин обер-лейтенант! — прокричал немец, не скрывая своего ужаса. — Нас же еще по дороге перестреляют, не позволив добраться до Гнилевичей!

— Прекратить истерику, — жестко прервал его Беркут. — Что вы предлагаете? Вы же знаете, что акция завершится поздно вечером, и ваше командование сразу же бросится выяснять, что с вами произошло.

— Да, командование будет встревожено, и все же позвольте ехать с вами. Главное, добраться до городка, а там мы переночуем в комендатуре, — почти взмолился начальник поста. — А утром отправимся в свою часть, в Олсовице.

— Может, вы и правы, — великодушно согласился Беркут после минутного раздумья. — Посылать вас туда прямо сейчас — значит, посылать на гибель. Словом, решено: будете сопровождать нас до этой лесной столицы. Возвращайтесь к мотоциклу.

Двое солдат-мотоциклистов возились со своим товарищем, меняя ему повязку, а группа Корбача держалась чуть в стороне от машины, стараясь не контактировать с немцами.

— Значит, так, — подошел к ним Беркут, — в сопровождении эскорта направляемся к городку. Проскакиваем его и двигаемся дальше. Возможно, придется идти всю ночь, стараясь как можно скорее приблизиться к украинским лесам. Но, как бы мы ни спешили, раненого придется сдать в госпиталь.

— Кстати, о раненом. Я слышала, как он сказал своим: «Снимите меня с машины, это какие-то странные люди», — вполголоса сообщила Анна, поглядывая на машину. — Этот немец явно что-то заподозрил. Да и те двое, что перевязывают его, тоже насторожились.

— Раненого я уберу, — вмешался Арзамасцев. — Как только выедем за село. Он, гнида тифозная, больше всего старается заговорить именно со мной. Кажется, на одном ухабе я чуть слышно ругнулся.

— По-русски, — уточнил Зданиш. — Это его и насторожило.

— Раненого не трогать. Он ранен — и этим все сказано. Сдадим его в госпиталь…

— Чтобы подлечился и возник где-нибудь под Смоленском? — хищно улыбнулся Арзамасцев.

— Добивать раненых — это не по-мужски. Что же касается языка, то мы — антипартизанская диверсионная группа, выполняющая особое задание, — и этим все сказано. Я переговорю с обер-ефрейтором и потребую, чтобы он объяснил своим, так что все будет в норме. А вам, пан Зданиш, советую остаться здесь. Гражданская одежда — с вами, переоденетесь, а завтра попробуете связаться с партизанами. Лучшего случая, думаю, не представится. И высадим мы вас на краю деревни.

— Сам хотел просить об этом. Страшно ехать в чужие края, пусть даже польские, но далекие.

— Анна, как я понял, тоже остается здесь, вместе с паном лесничим? — произнося это, Беркут старался не смотреть на девушку. Он понимал, что реакция будет резкой. Так оно и произошло.

— Мне лучше знать, с каким паном и где мне оставаться, — язвительно заметила Анна. — И пока я сама не решусь уйти от вас, не смейте меня прогонять. Я не бродячая собака.

«Очередной бунт на корабле!» — улыбнулся про себя Громов. А вслух согласился:

— Решено.

Беркут коротко, но под большим секретом, объяснил обер-ефрейтору, что возглавляет спецгруппу, получившую задание внедриться в партизанский отряд, и что одного из своих людей он оставит здесь, в Залещиках, остальных — в ближайшем селе, за городком. И в связи с этим попросил успокоить раненого: пусть делает вид, что ничего не подозревает.

Когда обер-ефрейтор поговорил с раненым, Андрей приказал мотоциклистам выезжать первыми и ждать их в километре от села. Он не хотел, чтобы немцы видели, где именно, в каком доме останется Зданиш.

Свернув в один из переулков на окраине села, Беркут сам, наудачу, зашел в первый попавшийся дом, осмотрел его, выяснил, что хозяйничают там двое стариков, и решил, что наладить с ними контакт — это уже дело самого лесничего.

— Только немцам больше не попадайтесь, — посоветовал на прощание Зданишу. — А то в следующий раз меня может не оказаться поблизости.

— Да уж, — согласился тот, — во второй раз чудесного спасения не будет. Уже хотя бы потому, что дважды чудес не бывает.

— Поэтому-то на рассвете советую уйти в лес.

— Спасибо, пан лейтенант. Бог отблагодарит вас за все доброе, что вы сделали для поляков и Польши.

— Отблагодарить меня за то мизерное, что мне удалось сделать, — сдержанно улыбнулся Беркут, — Богу будет совсем нетрудно. А посему — прощайте.

Беркут проследил, как Зданиш вошел в дом, постоял еще несколько минут, словно надеялся, что тот передумает и снова вернется к машине, а прежде чем сесть в кабину, поинтересовался у раненого, как тот чувствует себя.

— Умоляю вас, господин обер-лейтенант, поскорее в госпиталь! Я потерял много крови. Это мое второе ранение, поэтому я знаю, что это такое.

— Целые народы истекают кровью, — жестко ответил Андрей. — Но вынуждены терпеть. Самое время задуматься над этим.

Тем не менее, сев в кабину, он приказал Корбачу:

— Гони. Парень истекает кровью.

— Немец истекает кровью, немец, — напомнил ему Звездослав.

— Тем более — гони, — остался верным своей логике мышления Беркут, — вдруг удастся спасти!

Курбатова они нашли на деревенском подворье, незаметно переходившем в речной луг. Рослый, плечистый, облаченный в китель времен Белой гвардии и опоясанный кавалерийскими ремнями, он стоял, склонившись на жердевую ограду, и наблюдал за свадебными игрищами немолодого жеребца и двух юных кобылиц.

Поддразнивая оседланного боевого коня, кобылицы то бросались к нему, подставляя свои неокрепшие крупы, то вдруг, в самый ответственный момент, уносились по высокой луговой траве в сторону реки, чтобы с призывным ржанием вспенивать плавневое мелководье.

— Какую бы диверсионную подготовку ни проходил казак, все равно в душе, в крови остается казаком, — по-русски молвил Штубер, почти неслышно приблизившись к Курбатову.

— Боевой конь — это и в самом деле в крови казака, — подтвердил подполковник и только тогда взглянул на гауптштурмфюрера.

Штубер тут же представился, затем представил прибывшего с ним полковника, который остался у крыльца, и сказал, что у него возникло несколько вопросов, которые интересуют не только его, но и Скорцени.

— О Скорцени наслышан, — слегка склонил русоволосую, с едва заметной проседью, голову Курбатов. — Вас, господин Штубер, знать не имею чести. Но готов говорить как солдат с солдатом.

Они вошли в дом, в котором хозяйничали молчаливая полнотелая украинка лет пятидесяти и, почти такого же возраста, худощавый жилистый сержант-власовец.

— Прежде всего меня интересует цель вашего рейда от Маньчжурии и почти до западных границ Совдепии, — молвил Штубер, взявшись за рюмку с самогоном, самого духа которого он терпеть не мог, и с грустью посматривая на миску с исходящей паром картошкой «в мундирах», рядом с которой стояла миска с квашеной капустой.

— Прекрасный был рейд, «сабельный», как говорит наш атаман Семёнов. Почти не скрываясь, шли; по-казачьи, не боясь. Наоборот, всех вокруг в страх повергали — армейцев, чекистов, милицию, компартейных жидомасонов. Словом, красиво, лихо шли, — решительно покачал он головой, поминая рюмкой водки тех диверсантов, которым до линии фронта дойти было не суждено, — как юнкера — в психическую атаку, под барабанную дробь.

— То есть у вас не было конкретного задания, конкретной цели?

— Какая цель, какое задание?! — по-крестьянски крякнул подполковник, припечатывая рюмку к столу и исподлобья посматривая на полковника Лоттера, демонстративно усевшегося в стороне, поскольку тот не желал принимать участия в «застолье диверсантов». — Душа казака чего прежде всего требует, господа? Куража! В сабельную атаку, в рукопашную, под пулеметный огонь, да хоть черту в зубы, — но обязательно под кураж. Иначе казак — не казак. Вот так мы и шли, господа хорошие, каждодневно рискуя, погибая, кровью врагов и собственной кровью захлебываясь, но… под наш, — повертел он кулаком перед захмелевшими, кровянистыми глазами, — особый, казачье-диверсионный кураж!

— Если под кураж, — едва прикоснулся барон губами к самогону, — то это многое объясняет. Это нам, неказакам, тоже знакомо.

Штубер коротко перевел полковнику суть сказанного Курбатовым, но тот, похоже, и сам уловил смысл, поэтому едва заметно кивнул. И тут же попросил барона поинтересоваться, каковы теперешние планы командира русских диверсантов.

— В Берлин, — все так же решительно молвил Курбатов. — Нам обязательно нужно войти в Берлин.

— Повергая своими диверсиями в ужас германские оккупационные власти? — с холодным ехидством поинтересовался Лоттер.

— Почему же «повергая диверсиями»? — спокойно парировал Курбатов. — Союзники мы… пока что. Просто мне нужно попасть в Берлин. Обязательно в Берлин.

— И тоже для куража? — лениво расковыривал вилкой одну из картофелин барон фон Штубер.

— Если хотите, и для куража. Чтобы, представ перед японским командованием, перед самим командующим Квантунской армией, атаман Семёнов мог сабельно рубануть: «А все-таки мои казаки прошли этот путь — от Харбина до столицы рейха. И сам фюрер восхищен их подвигом!» И когда газеты оповестят весь мир об этом рейде, в Европе поймут: жива еще белая армия атамана Семёнова! Есть кому держать саблю в руках, чтобы сражаться с коммунистами! Не умерло еще русское казачество!

Штубер и полковник Лоттер вопросительно переглянулись.

— Надеюсь, вы, князь, понимаете, что по Германии вам следует пройти спокойно и благородно? — спросил полковник.

— Понимаю, конечно.

— Что любой, даже самый случайный, конфликт способен не только физически погубить вас, но и превратить из героя-казака во врага рейха?

— Но ведь вы для того и прибыли сюда, чтобы помочь мне в этом походе, — невозмутимо произнес Курбатов. — Или я что-то не так понимаю?

— Ситуацию вы оценили верно, — не стал разочаровывать его Штубер. — Накануне приезда сюда у меня состоялся телефонный разговор со Скорцени. Так вот, он готов взять вас под свое покровительство…

— Но с обязательным условием… — заметил Курбатов.

— Скорцени в «обязательных условиях» не нуждается. Он может позволить себе просто… покровительствовать. Тем не менее он хотел бы уже сегодня получить четкое представление о ваших планах на будущее и ваших действиях в Берлине.

Курбатов опустошил еще одну рюмку, съел, буквально проглотил, картошину, даже не пытаясь очистить ее, и, упершись руками о стол, какое-то время покачивался на нем, как это обычно, куражась и набивая себе цену, делают сильные, уверенные в себе люди.

— В моих ближайших планах — загул в берлинских пивных, который Скорцени вряд ли заинтересует. Как вряд ли заинтересуют его и мои походы по берлинским борделям.

— Я понимаю, что вы основательно одичали в своих маньчжурских лесах, князь, — внутренне вспыхнул Штубер. — Но если спешно не научитесь вести себя в порядочном обществе, то и сами вы Скорцени тоже вряд ли заинтересуете. Разве что вы, князь, намерены прямо отсюда вновь отправиться через всю Россию в свою объяпошенную Маньчжурию… Но тогда нам просто не о чем говорить. Подтвердите это свое намерение, и мои люди завтра же вышвырнут вас за линию фронта, как нашкодивших котов.

Однако той естественной паузы, которая обязательно должна была наступить после подобной стычки и которой так ждали Штубер и полковник Лоттер, не наступило.

— Будет проще, если я узнаю, что именно Скорцени, или вы с полковником Лоттером, способны предложить мне, — ничуть не стушевался Курбатов.

— Вам приходилось слышать о «Фридентальских курсах», возглавляемых Скорцени? — не стал нагнетать ситуацию и барон.

— О диверсионной школе в замке Фриденталь под Берлином, — похмельно кивнул головой Курбатов, оторвав взгляд от окна, за которым старый боевой мерин все еще обхаживал норовистых, необъезженных кобылиц. — Правда, в самых общих чертах.

В течение нескольких минут Штубер посвящал диверсанта-«маньчжура» в замысел этой элитарной диверсионной школы, в которой готовили руководителей национально-освободительных движений, будущих повстанческих вождей и глав правительств; руководителей диверсионных школ и региональных резидентов разведки.

— При этом Скорцени как личный агент фюрера по особым поручениям, — заключил барон фон Штубер, — готов сразу же включить вас в состав интернациональной диверсионной группы, созданной специально для выполнения этих самых «особых поручений фюрера». И к которой имеет честь принадлежать ваш покорный слуга.

— Вот это уже конкретный разговор. С учетом, что в эту же школу будут зачислены и двое диверсантов, которые пришли со мной.

— Естественно. Мало того, я уже рассматриваю эту вашу группу, как основу группы для выполнения особых поручений в России и на ее окраинах. Куратором «диверсионных групп восточного направления», как вы уже поняли, приказано быть мне. Что же касается атамана Семёнова, то он будет официально уведомлен о вашем прибытии в Берлин и о нашем восхищении «рейдом подполковника Курбатова».

— С того момента, когда я окажусь на улице Берлина, вступает в силу приказ главнокомандующего армией генерал-лейтенанта Семёнова о присвоении мне чина полковника.

— Вот оно в чем дело! — простодушно улыбнулся Штубер. — А я-то думаю, почему вдруг вы так рветесь в Берлин? Будем считать, что приказ этот уже вступил в силу: через два дня вы будете в Берлине. А в радиограмме, которую получат в штабе Семёнова, будет сказано, что мы «восхищены рейдом полковника Курбатова», — тотчас же уточнил Штубер, с грустью подумав при этом, как же легко даются высокие чины в армиях некоторых самозваных «главкомов-атаманов»!

— С этой минуты, — объявил полковник Лоттер как старший по чину, — вы, подполковник Курбатов, и ваши люди, — кстати, где они сейчас?…

— В деревне, знакомятся с местными достопримечательностями.

— …Так вот, вы и ваши люди, если только они обнаружатся, вступаете в полное распоряжение гауптштурмфюрера СС барона Вилли фон Штубера. Замечу, одного из тех, кто принимал участие в операции по похищению Муссолини, а также в некоторых других, не менее громких, хотя пока еще засекреченных операциях.

Курбатов удивленно взглянул на Штубера, поднялся, вышел из-за стола и, щелкнув каблуками, отвесил офицерский поклон.

— Простите, не имел чести знать об этом, барон фон Штубер. Наслышан о вашей итальянской операции, и считаю, что это диверсионная классика.

— Так подражайте же, подражайте! Вы, как мне сообщили, давно намереваетесь нанести «диверсионный визит вежливости» на подмосковную дачу Кровавого Кобы, то есть товарища Сталина, — и Штубер поднялся из-за стола. — Чтобы затем швырнуть его к ногам своего атамана. Или, может, меня неверно информировали?

— Ну, в общем-то, можно было бы и нанести такой визит, — явно подрастерялся Курбатов, пытаясь вспомнить, когда, где, а главное, в какой стадии опьянения, мог бахвалиться по этому поводу.

Он пока что не догадывался, что ничего подобного барону фон Штуберу слышать не приходилось, что тот явно блефует и откровенно провоцирует его. Однако в этом блефе уже ясно просматривалось то задание, к которому его станут готовить в школе замка Фриденталь.

— Надеюсь, вы понимаете, что, осуществив подобный «визит» на дачу, на которой Сталин проводит сейчас большую часть служебного времени, вы сразу же затмите своей славой даже славу Скорцени после его операции по похищению Муссолини? Не скрою, Скорцени — человек слегка завистливый, но обещаю, что он первым пожмет вам руку и лично представит к самому высокому ордену рейха. Кстати, есть еще один русский «диверсант от Бога» — некий лейтенант Беркут. Если нам удастся заполучить его в нашу группу, можете считать, что вам одинаково будет кого похищать — хоть Сталина, а хоть Черчилля.

Задумавшись, Курбатов несколько раз нервно повел головой, как бы мысленно полемизируя с самим собой.

— Думаю, господин Штубер, — наконец произнес он, — что в любом случае теперь у нас с вами есть идея, с которой можем представать хоть перед Скорцени, а хоть перед самим Гитлером.

— И правилна мыслите, таварищ Курбатов, — сказал Штубер, неожиданно спародировав Сталина, и держа при этом вилку так, как обычно «вождь всех времен и народов» держит курительную трубку. — Поэтому есть мнение таварищей из ЦК и лична таварища Берии, немедленна отправиться вместе с вами в Подольск.

— Зачем, позвольте узнать?

— Для асуществления вашей давнишней мечты, таварищ Курбатов, — загула в местных пивных и рейда по его провинциальным борделям.

Их сдержанный, но единодушный смех был покрепче рукопожатия «двух высоких договаривающихся сторон».

— Вы всех так лихо вербуете? — по-немецки и вполголоса поинтересовался полковник Лоттер, когда они направлялись вместе с Курбатовым к машине. Просто русский на несколько мгновений задержался, чтобы еще раз полюбоваться любовными игрищами лошадей. — Признаю: это было сделано ювелирно.

— Мой давний, стандартный метод вербовки, — иронично ухмыльнулся Штубер, пожимая плечами. — Учитесь, пока я жив, полковник абвера Лоттер.

При въезде в городок Корбачу нужно было свернуть на трассу, но тут его машину оттеснили две небольшие колонны, одна из которых шла по шоссе, другая выходила из боковой дороги.

— Подождем, пристроимся, — успокоил Беркут Звездослава, пытавшегося проскочить между ними. — Еще неизвестно, какую встречу готовят нам здесь.

— Думаете, успели сообщить?

— О той машине, что на хуторе, возможно, еще нет. Но что исчезла эта, в которой мы сейчас катаемся… Думаю, уже подняты на ноги и контрразведка, и гестапо, и полевая жандармерия.

— Однако шлагбаума на въезде нет.

— А странно.

Городок показался мирным, совсем нетронутым войной. Аккуратные кирпичные домики с островерхими черепичными крышами, невысокие металлические ограды, старательно ухоженные дворики…

— Немцы, — кивнул Корбач в сторону одного из таких двориков.

— Где? — не понял Беркут.

— Живут здесь, говорю, немцы. Разве не видно? Аккуратности да умению вести хозяйство нам бы у них стоило поучиться. А всему остальному…

— У каждого народа есть чему поучиться, если, конечно, не помнить зла.

Корбач пытался свернуть за угол, но чуть было не раздавил мотоцикл эскорта, который пристроился у заднего борта замыкавшей колонну танкетки.

— Вся колонна стоит, господин обер-лейтенант, — доложил Беркуту обер-ефрейтор, уже успевший до этого сойти с мотоцикла и прогуляться по улочке.

— Выясните, что произошло. У нас — раненый, дорога каждая минута.

— Идет проверка документов. Ищут захваченные партизанами машины.

Пристроившиеся на подножках Корбач и Беркут переглянулись.

— Что делаем? — полушепотом спросил Звездослав по-немецки.

— Они ищут эти машины в немецких колоннах?! — несколько запоздало отреагировал Андрей. — Тогда, конечно, успех им гарантирован. Вот что, обер-ефрейтор, пересаживайте раненого в коляску мотоцикла и гоните к госпиталю. А мы подождем своей очереди. Мотоциклистов, тем более — с раненым в коляске, задерживать они не станут.

Пока раненого перегружали на коляску заднего мотоцикла, Громов осмотрелся. Свернуть было некуда. А тут еще вечер оказался на удивление ясным, светлым. Ранняя луна словно бы пыталась заменить солнце, превращая довольно пасмурный день в светлую ночь.

— Сдавай назад! — скомандовал лейтенант Корбачу, как только оба мотоцикла умчались. — Сворачивай в первый же переулок.

Сзади, почти вплотную, подъехали еще две машины, и пока Беркут требовал от водителей сдать назад, пока Корбач осторожно и неуклюже выбирался из очереди и, юркнув в тесный переулок, пробирался им, почти касаясь бортами оград и ломая ветки, — время было упущено. И вот уже в конце переулка вновь появился мотоцикл. Осветив их фарами, водитель начал яростно сигналить, требуя остановиться.

— Кажется, приехали, — осуждающе бросил Арзамасцев, когда машина остановилась и Беркут вышел из кабины. — Кто мне теперь объяснит, какого черта нужно было переться в этот город?

— Молчать! — по-немецки гаркнул лейтенант, направляясь к мотоциклу, на котором был только водитель. Андрей узнал его: за рулем сидел солдат, который вел мотоцикл обер-ефрейтора. — Что случилось, почему вы вернулись?

— У нас неприятности, господин обер-лейтенант, — мрачно объяснил рядовой, сходя с мотоцикла. — Машину с раненым пропустили, а обер-ефрейтора задержали. Офицер полевой жандармерии просит вас подъехать и объяснить, откуда и куда мы едем.

— Разве обер-ефрейтор ему этого не объяснил?!

— Капитану полевой жандармерии вообще непонятно, как мы здесь оказались. Ведь наш батальон участвует в антипартизанской акции — обер-ефрейтор сам сообщил ему об этом. А еще обер-ефрейтор сказал, что вы…

— Что именно он сказал?

— Мне бы не хотелось повторять его слова. Поедем, господин обер-лейтенант, иначе нас просто-напросто арестуют как дезертиров, — почти взмолился солдат. — Моих товарищей уже задержали, а меня вот послали за вами.

— Решение, конечно, безумное, — проворчал Беркут и бегло, незаметно окинул взглядом пустынный переулок: ни души, моторы работают…

— Поторопитесь, господин обер-лейтенант, — вновь взмолился мотоциклист. — Уверен, что, как только вы появитесь, сразу все прояснится.

— Хорошо, — беззаботно согласился он. — Поехали спасать ваших товарищей.

Не садясь в мотоцикл, водитель начал разворачивать его, но тяжелый удар ребром ладони в висок, а потом и удар ножом в шею прервали его усилия. Вместе с подоспевшим Арзамасцевым Беркут уложил тело мотоциклиста в кузов машины и вновь вернулся к мотоциклу.

— Теперь эскортировать буду я, — сказал он Корбачу, подъехав через несколько минут к грузовику. — Двигайся за мной, попытаемся обойти городок.

— Ох и доиграемся же мы, лейтенант, ох и доиграемся! — нервно пробубнил Кирилл. — Какого черта опять лезем на рожон?

— В машину, — сдержанно осадил его Андрей, уже в который раз пожалев, что вместо этого нервного ефрейтора рядом с ним не оказалось сержанта Крамарчука, Мазовецкого или хотя бы Колара. Господи, сколько же мужественных ребят осталось лежать в доте и возле него, на Змеином плато, на окраине сел и подольских перелесков!

Тело убитого немца они оставили в первом же попавшемся овраге, но бросать мотоцикл Беркут не захотел. Загрузив в коляску трофеи — автомат, магазины с патронами и подсумок с гранатами, они осторожно выбрались на едва накатанную у опушки леса дорогу, несколько часов колесили по ней, объезжая небольшие села, и лишь на рассвете, наткнувшись на заброшенный полусожженный лесной хуторок, замаскировали машину в ельнике и решили несколько часов отдохнуть.

Это был прямо-таки райский уголок. Три холма, между которыми расположилась усадьба, придавали этой местности какую-то особенную красоту и даже таинственность; кроны величественных сосен, обступавших дом, создавали удивительный узорчатый шатер, укрывавший людей и постройки от дождя и жгучих лучей солнца; а каменистый склон ручья, протекавшего по глубокому руслу и полукругом охватывавшего эту равнину, вполне мог бы стать основанием для крепостной стены — с башнями и переходными мостиками.

— Ты бы смог остаться здесь, а, лейтенант? — поднялась к нему на вершину холма Анна. — Я имею в виду — навсегда. Остался бы?

— Только для того, чтобы всю жизнь любоваться окрестными пейзажами?

— А я ожидала, что ты скажешь: «Если с тобой, Анна, то, конечно же, остался бы!…» — Сейчас она выглядела уставшей: круги под глазами, посеревшие щеки, запыленные взлохмаченные волосы. Короткая спортивная куртка ее тоже покрылась пылью, брюки измялись.

Однако девушка не придавала этому никакого значения и старалась казаться значительно бодрее, чем была на самом деле.

— А если бы именно так и сказал, что тогда?

— Не хитри, сначала скажи мне, бедной польке, правду.

— Корбач! — окликнул Беркут бродившего по двору парня, ничего не ответив Анне. — Сними с коляски пулемет и замаскируйся с ним вот здесь, в кустах под сосной. Великолепный обзор. Через час я тебя сменю. Через два часа — в путь.

— Значит, так ничего и не скажешь бедной польке… — разочарованно вздохнула девушка, привалившись спиной к стволу сосны и положив автомат на колени. Причем Беркут заметил, что проделала это девушка так, словно укладывала спать ребенка.

— Извини, не скажу.

— Не можешь простить бедной польке тех двоих немцев-любовников в сарае?

— Хочется верить, что происходило это не по твоей воле.

— Но простить все-таки не можешь…

— Послушай ты, «бедная полька», зачем ты опять заводишь разговор о случае в сарае? — сухо осадил ее Андрей, еще раз оглядывая окрестности в доставшийся ему от обер-лейтенанта бинокль. — Давай раз и навсегда договоримся: твоя интимная жизнь меня не интересует, а того, что происходило в каком-то там заброшенном строении, я попросту не видел. Как-то не довелось. Бывает же такое?

— И того, что происходило через несколько дней на чердаке, — тоже? — коварно ухмыльнулась полька.

— Того — тем более.

— В таком случае мне не пришлось видеть, как после этих ухаживаний за мной ты преподносил «уроки поведения» своему ефрейтору. Может, заключим по этому поводу «вечный мир», а, пан лейтенант-поручик?

— Иди, отдыхай, Анна, тебе это крайне необходимо. И есть у тебя на всю эту роскошь ровно два часа.

— Благодарю за великодушие, но, по-моему, в этом доме частенько ночуют партизаны или какие-то бандиты. Во всяком случае, там полно сена, все разграблено и затоптано. Кажется мне, что и хозяева отсюда не уезжали, а нашли вечный покой где-нибудь поблизости.

— Тебе не дают покоя их привидения? Можешь устроиться на одном из соседних холмов или в кабине.

— Почему не здесь?

— Потому что здесь ты будешь отвлекать часового, — едва заметно улыбнулся Андрей.

Как бы он ни старался урезонить эту девушку, каким бы несвоевременным ни казался ее флирт, все-таки она не могла не нравиться. Даже в этих мешковатых брюках, неуклюжих сапогах и тесноватой мальчишеской спортивной куртке.

— С чего ты взял, что я собираюсь его каким-то образом отвлекать?

— Я пекусь не о нравственности твоей, а о нашей общей безопасности.

— Жаль… — Беркут так и не понял, к чему относилось это ее «жаль», а посему промолчал. — А ведь если бы не было войны, если бы не боязнь того, что завтра сюда нагрянут немцы, я бы, наверное, никуда из этих мест не уезжала. Оставила бы с собой кого-то из вас двоих: тебя или Звездослава, но не ефрейтора, конечно, женила на себе…

— Если бы не война, хозяин этого хутора еще хорошо подумал бы, прежде чем пустить тебя, а вместе с тобой — и нас, на порог. Но есть один человек, который наверняка принял бы твое предложение и не захотел бы уйти отсюда, жаль только, что он остался в Украине. Кстати, тоже поляк.

— Это ты о ком? — недоверчиво уставилась на него Анна.

— О поручике Владиславе Мазовецком, бойце моего отряда. Это он страстно мечтал побывать в своей Польше. Я же попал сюда по воле злого рока. Если только сумеем добраться до тех мест, где мы базировались; если Владислав окажется жив, и если… — Запутавшись в этих почти безнадежных «если», Беркут в конце концов махнул рукой и начал спускаться с холма, но все же на ходу договорил: — Словом, если все это случится, то обязательно познакомлю тебя с ним! Все-таки родная кровь, возможно, вы даже земляки…

— Значит, все-таки возьмешь с собой! — подхватилась Анна.

— А куда тебя денешь? — пожал плечами Андрей. — Все равно ведь не отстанешь.

— Ну, ты сам посуди: куда мне теперь без вас? Ведь, кроме вас, у меня теперь вообще никого нет. Не только в Польше, но и во всей Европе — никого!

Нет, это уже был даже не сон, а настоящее возвращение в прошлое. Перенесенный во времени, Беркут снова оказался в доте, на склоне днестровской долины, и все, что он видел — изгиб реки, каньон, дот на вершине утеса, лодки с вражеским десантом, цепи немцев, — все это открывалось ему через прорезь амбразуры, все было вполне осязаемым и совершенно реальным.

Он явственно ощущал запах гари, слышал взрывы снарядов, которыми немцы прикрывали с того берега свой десант, прислушивался к голосам бойцов из соседнего отсека, и вновь видел рядом с собой Крамарчука, Газаряна, Абдуллаева, медсестру Марию…

Вот почему, услышав крик Корбача: «Лейтенант, немцы!», он, прежде чем окончательно проснуться, скомандовал: «Дот, к бою! Пушкари, к орудиям!», и только тогда увидел удивленно уставившихся на него Арзамасцева и Корбача. В соседней комнате возилась с одеждой Анна, которой постелили на единственной сохранившейся лежанке.

— Не понял… — растерянно проговорил Беркут, медленно поднимаясь и сходя с устроенного им на полуразрушенной печи сеновала. — Мне что — приснилось, будто кто-то крикнул?…

— Не приснилось, я кричал, потому что в долине действительно немцы, — зачастил Корбач. — Две машины и мотоцикл. Приближаются к хутору.

— Если немцы — это не страшно… Было бы сложнее, если бы вдруг нагрянули польские партизаны: в этих мундирах — хоть стреляй, хоть объясняйся с ними, результат один. Где пулемет?

— На холме.

— Убрать! Отходим к ельнику, поближе к машинам. Уехать мы уже не успеем.

— Заметят, — согласился Корбач, — а дорога плохая. И немцы уже рядом.

— Потому и говорю: к ельнику, пусть еще поблаженствуют.

Они залегли за гребнем едва заметной возвышенности, между холмом и ельником, выложив при этом весь свой арсенал: пулемет, автоматы, по две гранаты на каждого и запасные магазины.

— А ведь еще можно драпануть, — напомнил Арзамасцев, когда, оторвавшись от машин, мотоциклисты въехали во двор, чтобы осторожно осмотреть дом и полуразрушенные пристройки. — Без машин, по-тихому; лес — вот он, рядом.

Он лежал между Беркутом и Анной, — которая, на удивление, спокойно готовилась к бою, правда, гранаты как-то опасливо отодвинула от себя, — и Андрей видел, как, излагая план отступления, Кирилл мелко вздрагивал. Лейтенанту странно было видеть такое, но Арзамасцева действительно бил такой озноб, словно он раздетым лежал на снегу. А ведь день выдался по-июльски теплым.

— Уйти еще можно — в этом ты прав, — согласился Андрей, положив руку ему на плечо. — Бросить машины и уйти…

— Тогда почему не уходим? — раздраженно спросил Кирилл, выждав несколько минут. — Если можно, то чего ждем?

— Немцев, — спокойно ответила за Беркута Анна. — Пока остальные подъедут.

— Вот именно, — согласился лейтенант. — Дадим бой — и уйдем. Если, конечно, позволят обстоятельства.

«В общем-то, он прав, — подумал Беркут, наблюдая, как два мотоциклиста (третий с мотоцикла не сходил), обследовав чердак и кусты, принялись внимательно всматриваться в ведущую к дому дорожку. — У нас еще действительно была возможность "уйти по-тихому", и это было бы благоразумно. Видно, во мне все еще сидит комендант пограничного дота: "Без приказа не отступать!", "Дот не оставлять, пока не иссякнет боевой ресурс гарнизона!", "Сражаться до последней возможности!"».

— Ой, кажется, они заметили следы колес! — вдруг подала голос Анна. — Так и есть, пошли по следу. Остановились и пристально всматриваются в нашу сторону.

Она замолчала. Все четверо замерли в напряженном ожидании. Солнце слепило немцам глаза, особенно тому, в очках. Он заслонялся от лучей поднятым вверх автоматом и показывал рукой на лес. Беркут не мог слышать, что именно он говорит, но по тому, как его сослуживец спокойно пошел за холм звать остальных, понял: немцы решили, что машина и мотоцикл ушли в лес. Интерес фашистов к следам во дворе как раз тем и вызван был, что они искали исчезнувшие машину и мотоцикл.

— Ефрейтор, — вполголоса проговорил Андрей, — передай Корбачу: из пулемета огонь по кузовам. Пока немцы не успели сойти и расползтись. И пусть постарается повредить моторы обеих машин. Сам отсекай их от дома, а ты, Анна, — от высотки, у въезда во двор. Я буду на ней…

Прихватив две гранаты Ягодзинской, лейтенант осторожно подполз к небольшой ложбинке, пробежал по ней к подножию холма и залег там. Взобраться на вершину незамеченным он сумел бы только тогда, когда бы машины въехали во двор и все немцы оказались по ту сторону холма.

Как только борт задней машины исчез за гребнем, Андрей взбежал наверх и, еще толком не осмотревшись и не видя машин, метнул во двор одну за другой две гранаты. Не успел отгреметь взрыв второй из них, как открыл огонь Корбач. За ним, чуть с опозданием, — Арзамасцев и Анна.

Приподнявшись у сосны, Громов увидел развороченный борт задней машины и пламя на капоте передней, мечущиеся по двору фигуры немцев, очевидно, решивших, что они окружены; и теперь уже прицельно метнул третью гранату, положив ее между первой машиной и мотоциклом. В ответ из сарая кто-то швырнул гранату на холм, но она взорвалась метрах в десяти от вершины; кроме того, Беркута прикрыл толстый ствол старой сосны.

Понимая, что как только немцы придут в себя, они сразу же попытаются сбить его с высотки, последнюю гранату лейтенант метнул за машины, где у руин сарая залегло человек десять гитлеровцев, и, подкрепив ее несколькими длинными очередями по окнам дома и руинам, побежал к своим.

Уже у оврага в спину ему вдруг ударила сильная взрывная волна. Лейтенант бросился на землю, инстинктивно накрыл голову руками, и лишь когда прогремел еще один взрыв, чуть слабее, понял: взрываются не снаряды и не гранаты, а баки машин.

— Корбач, к машине! — скомандовал он. Поднялся, дал еще две очереди и, на ходу меняя магазин, побежал дальше. Его заметили, пули скосили кусты впереди него, позади, сбили кору с дерева, за которым он приостановился.

— Корбач, оставь мне пулемет! Я прикрою! Все к машине! Уходите по редколесью!

Уже падая рядом с Корбачем, он увидел, как тот скосил двух немцев из жиденькой цепи, которую они организовали, пытаясь атаковать кустарник. Остальные залегли и ползком попятились. Трое солдат из тех, что после взрывов засели в сарае, не выдержали, оставили руины и побежали в долину, к ручью, очевидно, надеясь уйти по его склону подальше от хутора.

Еще несколько минут лейтенант сдерживал немцев, прочесывая короткими очередями проемы окон, руины сараев, остатки машин и, лишь когда закончилась лента (вторая колодка осталась в коляске мотоцикла), подхватил пулемет и, перебегая от дерева к дереву, начал отходить к ельнику. Машины уже не было, а мотоцикл оказался выкаченным из кустарника и ждал с заведенным мотором.

«Молодец, Корбач! — мысленно похвалил поляка, зная, что Арзамасцев не проявляет к технике абсолютно никакого интереса. — А ведь неплохой боец. Да и офицер мог бы получиться не хуже. Только бы сберечь его, пока не пробьемся на Украину, к своим!»

Мотоцикл он вывел, ориентируясь по звуковым сигналам грузовика, которые, остановив машину на просеке, давал Корбач.

— Бросай мотоцикл, лейтенант! — крикнул Арзамасцев. Он стоял в кузове с оголенной рукой, которую Анна неумело, торопливо перевязывала. — И эту таратайку — тоже. Уходим лесами, так надежнее.

— Корбач, — не отреагировал на его призыв Беркут, — веди машину, я следую за тобой!

— Но горючего километров на двадцать, не больше.

— Это значит, что мы окажемся на целых двадцать километров ближе к границе!

Просека вывела их на хорошо накатанную лесную дорогу, но Корбач остановился, не зная, в какую сторону свернуть. Лейтенант взглянул на полуденное солнце, вспомнил, в какой части горизонта оно восходило, когда они отдыхали на хуторе, и прикинул, где может быть восток. Но по его расчетам получалось, что дорога вела с юга на север.

— Давай туда, — махнул Беркут на север, — до первого поворота направо.

Проехав еще с километр, они оказались перед незасеянным полем, по левому краю которого виднелись какие-то строения. Пробиваться по этому тряскому полю было сущей пыткой. Беркуту казалось, что ему вообще не будет конца и что ухабы уже вытрясли из него душу.

Но самое ужасное ждало беглецов впереди. Когда они уже были где-то посреди поля, их вдруг начали обстреливать из винтовок. Две пули пробили борт машины, одна застряла в коляске. Однако ни мотоцикл, ни машину партизаны не бросили. Ответный огонь тоже не открывали. Стреляли, очевидно, трое или четверо, засев в полуразрушенных строениях. Вот только ни одного из устроивших эту засаду никто из группы Беркута так и не заметил.

Проехав поле и перелесок, партизаны еще какое-то время наблюдали за проходившей рядом дорогой. Дальше начиналось болото, а значит, путь был только один — к шоссе. В бинокль Беркут увидел мост, однако поста, как ему показалось, там не было. Значит, километров пять-шесть еще можно было пройти по нормальной дороге.

— Корбач, перелей горючее из мотоцикла в бак машины. Оставь мне ровно столько, чтобы можно было доехать вон до того мостика. Он где-то в километре отсюда.

Корбач выцедил в ведро все, что можно было, и показал Беркуту: не горючее, а слезы. Но все же километров на пять должно было хватить.

— Их-то мы и проедем, — невозмутимо произнес Беркут, стараясь в любой ситуации сохранять хладнокровие и невозмутимость.

У моста, пропустив мимо себя несколько машин, Андрей развернул мотоцикл поперек дороги и, смочив в бензине тряпку, поджег. Издали он потом видел, как постепенно у моста скапливалась колонна. Но подступиться к мотоциклу никто не решался, считали, что бак полон, и боялись взрыва.

Остановив первую попавшуюся подводу, Корбач расспросил возницу, где они находятся. Узнав название местности, Беркут сразу же определился по карте. Получалось, что до границы было не более пятидесяти километров. Всего-то! Правда, их еще нужно было пройти, но все же!…

— Да какая разница: граница — не граница?! — неожиданно взвинтился ефрейтор Арзамасцев. — Что здесь немцы, что там немцы! Будто там будет легче! И вообще, нужно было идти в сторону Белоруссии, оттуда ближе к России, к линии фронта.

— Это ошибка многих: вместо того, чтобы сражаться в тылу врага, нанося ему как можно больший урон, наши командиры устремились к линии фронта, зря положив своих людей задолго до подхода к ней или же во время перехода. Все, видите ли, панически боялись оказаться в окружении. А при чем здесь окружение, если мы сражаемся на своей земле?!

— Что бы ты, лейтенант, сейчас ни говорил, а партизанить на Украине я не собираюсь. С меня вот так, — провел большим пальцем по глотке, — хватит, понял? Через линию фронта, только через линию!…

— Божественно. Поэтому подумаем, как нам запастись бензином, — совершенно невозмутимо подытожил Беркут. — Если верить карте обер-лейтенанта, где-то рядом должна проходить железка. Здесь даже нанесен переезд, — вопросительно взглянул он на Корбача. — Это в трех километрах, максимум в четырех.

— Попробую дотянуть. Но что дальше? Переезд, судя по обозначению, вроде бы нерегулируемый.

— Молодец, читаешь карту. Ничего, попробуем «отрегулировать».

До переезда они не дотянули метров триста. Уже казалось, не на горючем, а исключительно на силе воли водителя машина вползла в рощицу и, уткнувшись радиатором в ствол осины, чисто по-человечески обессилено вздохнула, застонала и заглохла.

Пока Арзамасцев, Корбач и Анна ломали ветки и маскировали грузовик, Беркут внимательно следил за переездом. Это лишь на карте он был нерегулируемым, в действительности же там было все, что полагается в военное время: шлагбаум, дежурный в форме железнодорожника и лениво прохаживающийся по насыпи часовой с автоматом. В бинокль лейтенант даже рассмотрел, как часовой несколько раз останавливался и внимательно всматривался в их сторону. Очевидно, заметил ехавшую по дороге машину и теперь пытался понять, куда же она исчезла.

— Анна, остаешься в машине. Как только увидишь кого-либо вблизи, уходи в лес. Если нам не повезет, тебя это тоже не касается. Ни в коем случае не выдавай себя. Огонь открывай только в том случае, если будем отходить и ты сможешь прикрыть нас.

— Слушаюсь, пан лейтенант-поручик, — спокойно и очень серьезно ответила Анна и сразу же отошла в сторону, чтобы не мешать мужчинам совещаться.

— Понял, как ты ее вымуштровал? — оскалился Арзамасцев. — Никогда бы не подумал. А ведь девка эта — такое прости господи…

Беркут заметил, как, неожиданно побледнев, Корбач нервно сжал рукоятку автомата.

— Прекрати хамить, Арзамасцев, — одернул его лейтенант. — Не заставляй нас с Корбачем давать тебе уроки поведения в порядочном обществе.

— Причем я сделаю это первым, — сквозь зубы процедил Звездослав. — Не знаю, как там у вас, в России, а у нас здесь, в Польше…

— У нас тоже, Корбач, у нас тоже… — поспешно согласился Андрей. — Нет такого народа, у которого было бы так принято. Но не стоит ссориться.

— Тем более — из-за какой-то бабы, — так ничего и не понял Кирилл.

Беркут удрученно посмотрел на него, выдержал паузу, нужную для того, чтобы считать инцидент исчерпанным, и, попросив Корбача взять ведро (вдруг удастся выпросить горючего — лейтенант предусматривал и такой вариант), пошел к шлагбауму. По мере их приближения прогуливавшийся до этого часовой все ближе подходил к переезду, все пристальнее всматривался в офицера и солдата и нервно подергивал висевший у него на животе автомат, словно кого-то отталкивал от себя.

«Неужели и он уже знает о пропавшей машине, о том, что группу возглавляет обер-лейтенант, и все остальное, что положено знать о подобных происшествиях?» — с нарастающим беспокойством думал Андрей, внимательно следя за часовым.

Вот из будки вышел дежурный. Без фуражки, с расстегнутым кителем, он запоздало бросился к шлагбауму и закрыл его, когда поезд уже буквально надвигался на переезд. Эшелон шел медленно и казался бесконечным. Все это время Беркут и часовой стояли друг против друга и, используя каждый просвет, старались присмотреться, оценить, выяснить намерения… Часовой даже присел, стараясь лучше разглядеть обер-лейтенанта, а затем еще с минуту как-то странно пританцовывал, словно эшелон отсрочил его объятия с другом детства.

Но когда наконец прогрохотал последний вагон, они еще несколько секунд продолжали стоять друг против друга, не в состоянии поверить, что никакой преграды между ними уже не существует и настала пора действовать.

Только сейчас Беркут заметил, как дежурный поспешно и неуклюже — из-за плеча, через голову — снимает карабин.

«Неужели они не понимают, что эту дуэль им не выиграть? — Лейтенанта всегда неприятно поражало неумение людей, взявшихся за оружие, вести себя в боевой обстановке. Неумение воевать. — Если уж они считают нас партизанами, то по крайней мере могли бы укрыться в домике или хотя бы залечь за насыпью».

— Вы почему стоите здесь один? — раздраженно спросил он, надвигаясь на часового. — Был четкий приказ дежурить на переездах по двое.

— Я этого не знал, господин обер-лейтенант, — медленно, словно во сне, прошлепал губами часовой, испытывающе глядя в глаза офицеру. И Беркут понял, что потребовать у него документы этот рядовой уже не решится. Теперь уже не решится. — Мне приказано. Вот, с железнодорожником…

— А о том, что бандиты захватили машину и мотоцикл и буквально терроризируют все окрестности, вы слышали?

— Так точно, господин обер-лейтенант. Но в нашей округе они еще не появлялись. Если бы они появились у переезда, мы бы закрыли шлагбаум и сообщили по телефону.

— Ага, дали бы они нам сообщить! — по-польски проворчал дежурный, сразу же потеряв интерес к офицеру и его людям, и, открыв шлагбаум, побрел к будке.

Лейтенант взглядом приказал Арзамасцеву и Корбачу: «За ним» и, все еще не отводя глаз от мешковатой фигуры железнодорожника, спросил у часового:

— Вы слышали, что он пробормотал, когда вы сказали, что сообщите о бандитах?

— Я не понимаю по-польски.

— Вот именно! — повысил голос обер-лейтенант. — А он по-немецки отлично понимает! И не только он один. И знает обо всех наших намерениях. Вы вообще-то доверяете ему? — взял он часового под руку.

— Никак нет, господин обер-лейтенант. Полякам я вообще не доверяю, кто бы они ни были.

В это время из домика донеслись шум, возня. Часовой резко оглянулся, вскинул автомат, но нажать на спусковой крючок не успел. Выхватив пистолет (лейтенант держал его не в кобуре, а в кармане), Беркут выстрелил ему в бок, придержал автомат и выстрелил еще раз. Неожиданно из домика вырвался железнодорожник и, разметав нападающих, бросился бежать к дороге, однако Андрей догнал его, сбил с ног, и когда тот, скорчившись, замер с испуганно поднятыми руками, скомандовал:

— Вставай! Никто не собирается тебя убивать. Ты ведь поляк?

— Да, господин офицер, истинный Бог…

— И служишь немцам, потому что заставила нужда?

— Истинный Бог, потому… — неуклюже, все еще не опуская рук, поднимался с колен железнодорожник.

— Объясни ему по-польски, что от него требуется, — сказал Беркут подоспевшему Корбачу. — Тебя он лучше поймет. Ефрейтор, тело часового — в домик, а сам — на пост вместо него!

Прошло несколько напряженных минут. Появилась подвода. Еще одна. Прогромыхал состав с тяжелой военной техникой.

Три первых вагона были купейными, и оттуда, из-за занавесок, выглядывали офицеры. Беркута так и подмывало ударить по ним очередью, но он решил, что лучше использовать для такого обстрела оставшуюся ленту пулемета. И, конечно, сделать это в другом месте. Он вспомнил «железнодорожные эксцессы», которые они устраивали вместе с Крамарчуком. А ведь можно считать, что, будучи только вдвоем, они вывели из строя столько солдат противника, словно выиграли три-четыре хороших боя. Не понеся при этом никаких потерь.

Полной неожиданностью для Беркута стало то, что, вслед за товарняком, последний вагон которого остановился метрах в ста пятидесяти, на изгибе колеи, шел пассажирский поезд, машинист которого резко затормозил на подходе к переезду и тем не менее чуть не врезался в предыдущий состав.

Среди офицеров, вышедших из вагона, Беркуту сразу же бросился в глаза рослый смуглолицый гауптштурмфюрер с орлиным носом и жестким, пронизывающим взглядом. Эсэсовец тоже обратил внимание на стоявшего на обочине дороги германского обер-лейтенанта и, не сводя с него глаз, словно загипнотизированный, начал приближаться. Беркут инстинктивно подался навстречу ему, и с минуту они медленно, словно на дуэли перед выстрелом, сходились. Да и руки их тоже рванули кобуры почти одновременно.

— Если я правильно оценил ситуацию, вы не из нашего эшелона, обер-лейтенант? — застыла рука гауптштурмфюрера на рукоятке вальтера.

— Вы правильно оцениваете ее, — точно так же судорожно сжимал рукоять своего пистолета Беркут.

Боковым зрением он видел, как справа к нему медленно приближался с автоматом наперевес ефрейтор Арзамасцев, а слева, подталкивая дулом автомата дежурного по переезду, в пространство между гауптштурмфюрером и топчущейся у вагона группой офицеров заходил Корбач.

— Простите, обер-лейтенант, но вы напомнили мне одного знакомого офицера.

— Ваше лицо тоже напомнило мне лицо одного знакомого офицера, — ответил Беркут, все больше утверждаясь в мысли, что перед ним не кто иной, как гауптштурмфюрер Вилли Штубер.

Все еще не снимая рук с рукоятей, они оба метнули взглядами по сторонам. Эти диверсанты были опытными воинами и прекрасно понимали: чем бы в конечном итоге ни завершилась схватка, для них обоих она завершится гибелью.

— Но странность заключается в том, что тот знакомый был… русским офицером, — перешел гауптштурмфюрер на русский.

— Если я верно понял ваш русский язык, среди ваших знакомых, оказывается, были русские офицеры? — удивился Беркут на чистом немецком.

— Они и сейчас есть, — перешел эсэсовец на свой родной язык, указывая при этом на рослого офицера, одетого так, как обычно — Беркут помнил это по фильмам, — одевались белогвардейские офицеры.

Он стоял чуть в сторонке от германских офицеров и, обхватив руками ремень, покачивался на носках, глядя в сторону Беркута и его собеседника. То, что он выделялся среди прочих пассажиров своей формой, ничуть не смущало белогвардейца.

— Очевидно, из частей русского генерала Власова? — высказал догадку Беркут.

— Из частей русского казачьего генерала Семёнова, расквартированных в Маньчжурии.

— Они все еще расквартированы там? — искренне удивился Беркут. — В Маньчжурии, которая давно оккупирована Японией?

— Понимаю, что выглядит это странно: русские казаки — в роли союзников извечных врагов России, японцев.

— Это не единственная странность, порожденная нынешней войной. Достаточно вспомнить защитника Москвы генерала Власова, который теперь трепетно ждет аудиенции у Геббельса. Но что касается армии атамана Семёнова…

— Забытой белоказачьей армии, забытого атамана Семёнова. Неужели не слышали о такой, обер-лейтенант?

— Ну, почему же, кое-какие сведения доходили.

— Кстати, запомните имя этого белоказачьего диверсанта, который прошел тылами красных от Маньчжурии до линии фронта в Украине. Полковник Курбатов.

— Думаете, что его имя когда-нибудь понадобится мне?

— Хотя бы любопытства ради, — терпеливо объяснил Штубер. — Тем более что вскоре вы услышите о нем много захватывающего.

— Я? Вряд ли. У нас, армейцев-фронтовиков, другие интересы.

— О нем станут рассказывать даже по Берлинскому радио, — настоял на своем Штубер.

Прозвучал предупредительный гудок паровоза. Стараясь не выдавать своей нервозности, гауптштурмфюрер повернулся к Беркуту боком и движением руки, которую снял с кобуры, предложил провести его к вагону. Беркут тоже оставил кобуру в покое и пошел рядом с ним.

В двух соседних вагонах ехали в основном рядовые и унтер-офицеры, и, судя по тому, что многие из них еще были в бинтах, это были те, кого командование поощрило кратковременным отпуском на родину после лечения в госпитале. Однако офицеры следили за тем, чтобы отпускники не оставляли свои вагоны, или, в крайнем случае, не отходили от них далее чем на три шага.

— Ладно, на всякий случай постараюсь запомнить вашего протеже, — пожал плечами Беркут, — полковник Курбатов, чье имя возникло при случайном знакомстве с неким гауптштурмфюрером СС на диком лесном полустанке.

— Так, может быть, вы представитесь? — предложил Штубер.

— Мои документы вам мало о чем скажут, — едва заметно ухмыльнулся Беркут.

— Поскольку значащееся в них имя такое же чужое вам, как и где-то добытый вами мундир.

— Вы неудачно шутите, гауптштурмфюрер, — поиграл желваками Беркут.

— Да не нервничайте вы так, обер-лейтенант. Это был всего лишь диверсионный обмен любезностями.

— В данной ситуации нам лучше обоим оставаться предельно сдержанными и столь же предельно вежливыми, — напомнил Беркут случайному проезжему офицеру СД. — И не делать скоропалительных выводов.

— Вы совершенно правы, коллега. Кстати, как вы оказались в этой польской глуши?

— Воспоминания предлагаю оставить для послевоенных вечеров у камина.

— В таком случае, первая встреча у меня, в родовом имении. Или, может быть, в вашем… родовом имении, а, обер-лейтенант? — И сколько сарказма выплеснулось на лицо барона фон Штубера, когда он задавал этот вопрос «безлошадному» пролетарскому лейтенанту!

— Все может быть, — деликатно ушел от прямого ответа Беркут.

— Ладно, не тушуйтесь, я всего лишь пошутил. Однако мое приглашение к родовому камину остается в силе.

— Воспользуюсь при первой же возможности.

— А пока что лично меня интригует вот что: почему вы до сих пор не решились задать тот вопрос, который вас очень интересует, обер-лейтенант?

— Какой именно?

— Как звали русского лейтенанта, которого вы невольно напомнили мне?

— Почему вы считаете, что это должно заинтересовать меня?

— Вы правы: с какой стати?! — улыбнулся барон фон Штубер.

— Где вы встречались с ним? Под Москвой? На Дону, на Волге?

— На Днестре.

— Не впечатляет. Одна из многих русских рек. Большинство немцев даже не догадываются о ее существовании. Придумайте более эффектную легенду.

— Просто этот русский офицер запомнился мне еще с июля сорок первого. Лейтенант Громов. Андрей Громов, из рода, если не ошибаюсь, потомственных русских офицеров.

— Вы запоминаете имена всех русских, которых удалось пристрелить? С чего вдруг? Разве что мерещатся их лица?

— Этот каким-то странным образом выжил, — спокойно заметил Штубер, не реагируя на едкое замечание обер-лейтенанта. — Отчаянный был парень, войну встретил комендантом дота «Беркут» Могилевско-Ямпольского укрепрайона. Затем партизанил под кличкой «Беркут», которую взял по наименованию дота.

— И это все воспоминания, с которыми вы отбываете из России в Германию? — насмешливо поинтересовался Беркут. — Многие другие увозят оттуда рассказы о подвигах и фотографии славянских красавиц.

— Каждый увозит то, что способен увезти. Со мной же остается то, что станет страницами «Психологии Второй мировой войны».

Хвост предыдущего эшелона уже скрылся за поворотом. Вновь раздался гудок паровоза того эшелона, в котором ехал барон фон Штубер.

Понимая, что у него остаются секунды для того, чтобы завершить эту странную, самим богом войны ниспосланную встречу, барон, уже сливаясь с группой толпящихся в подножки офицеров, крикнул:

— Садитесь в эшелон, обер-лейтенант! Садитесь-садитесь! Пользуйтесь судьбой дарованным случаем!

— Это невозможно, гауптштурмфюрер, — рассмеялся Беркут. — Служба в рядах вермахта, знаете ли!

— Все, что может сдерживать вас, я улажу! Уже завтра вы окажетесь в Берлине под моей протекцией и протекцией Скорцени, как и полковник Курбатов!

— Счастливого пути, барон фон Штубер! — произнес Беркут, хотя прекрасно помнил, что гауптштурмфюрер так и не представился.

— Запомнили все-таки!

— До следующей случайной встречи!

— Вам не будет возврата туда, куда вы так стремитесь, обер-лейтенант! — произнес Штубер, последним запрыгивая на подножку уходящего вагона. — Они вас погубят, как погубили многих других. Поэтому плюньте на все и прыгайте в любой вагон. Прыгайте, Беркут, прыгайте, черт бы вас побрал! Все будет улажено, и вас ждет лучшая разведшкола Европы!

Штубер прокричал еще что-то, однако голос его потонул в пронзительности паровозного гудка.

— Кто это был, лейтенант? — спросил Арзамасцев, как только последний вагон исчез за кронами перелеска. — Никак старого дружка встретили?!

— Здесь невозможно что-либо объяснить, — все еще смотрел Беркут в ту сторону, где за поворотом дороги скрылся эшелон, увозящий барона фон Штубера. — Все происходит по воле рока. Через столько дней встретить здесь, в Польше, германского офицера, командовавшего штурмом моего дота «Беркут» в самом начале войны! Причем где и как встретить! На каком-то железнодорожном переезде, при случайной остановке поезда!

— Но что-то я не заметил, чтобы вы пылали ненавистью друг к другу, — поделился своими наблюдениями Арзамасцев. — К тому же, барон, кажется, не прочь был продолжить ваше знакомство.

— Теперь это известный германский диверсант, один из учеников Отто Скорцени, член группы обер-диверсанта рейха, который собирает под свои знамена лучших диверсантов мира, с которыми собирается действовать уже под штандартами будущего, четвертого германского рейха.

Гудки паровоза и стук колес давно растаяли в лесной дымке, а Беркут все еще оставался под впечатлением этой ошеломляющей встречи, поражавшей его роковой непредсказуемостью и поистине судьбоносной случайностью.

— Лейтенант, приближается крытая машина! — вырвал его из плена воспоминаний и фантазий голос Звездослава.

— Вижу, Корбач, вижу. Подойдите вместе с дежурным. Ты, ефрейтор, заглянешь в кузов. Если там кто-нибудь есть, покажешь на пальцах, сколько их. Если никого — махни рукой. Когда ты, Корбач, услышишь: «Плохи ваши дела» — снимаешь водителя. Я — сопровождающего. Ты, ефрейтор, — тех, что в кузове. Дежурный, все понял?

— Я понял, что после всего этого немцы повесят меня, — пролепетал побледневшими губами железнодорожник.

— Это да, заслужить петлю у них очень просто, — остался верным себе Беркут, поражая дежурного своей невозмутимостью.

Шлагбаум закрылся почти перед самым капотом тяжелого, похожего на бульдога, грузовика, поразившего Андрея очертаниями своей кабины.

— Сопровождающий и водитель — ко мне! — приказал «обер-лейтенант», стоя с пистолетом в руке.

— Что произошло? — грузно вывалился из кабины майор-интендант.

— Усиленная проверка всех проходящих машин. Группа польских бандитов захватила машину и разъезжает по округе.

— Вон оно что! Я, конечно, слышал. Но ведь не на трофейном же студебеккере они разъезжают! — возразил водитель, на ходу доставая из кармана свои бумаги. — А мы, как видите…

— Они могут разъезжать даже на метле, ефрейтор, — резко заметил «обер-лейтенант». — И советую вам с офицерами контрразведки по этому поводу не пререкаться!

— Извините, господин обер-лейтенант, — поспешил разрядить ситуацию майор. Упоминание о контрразведке ассоциировалось у него с упоминанием о Восточном фронте, которого ему до сих пор благополучно удавалось избегать.

Прежде чем изучить удостоверение водителя — майор со своими бумагами должен был подождать, — Беркут вопросительно взглянул на Арзамасцева. Тот показал два растопыренных пальца.

— Кто там у вас в кузове, майор?

— Двое солдат из интендантской роты.

— Прикажите им выйти из машины. Без оружия. Остановиться у левого борта и тоже приготовить документы.

Исполнительный служака, майор сам подошел к кузову, чтобы приказать и тут же проконтролировать выполнение приказа. В это время из долины показалась мчавшаяся в сопровождении двух мотоциклов легковая машина.

— Дежурный! — не растерялся Беркут. — Немедленно поднять шлагбаум! Легковую пропустить. А ты, ефрейтор, — обратился он к немцу-водителю, — отлей из канистры полведра этому водителю, — кивнул в сторону Корбача. — Его машина в долине, у леса. Не дотянул.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант.

Все вроде складывалось удачно, и все же Беркут чувствовал: ситуация накаляется. Он еще не мог предвидеть, где именно произойдет срыв, но предчувствие заставляло его напрячься и чутко реагировать на малейшее изменение ситуации.

Солдаты уже у борта. Они без автоматов. Майор все еще топчется возле них. Арзамасцев отступил на несколько шагов и держит их под дулом автомата. При серьезной проверке так оно и должно быть, поэтому майора такое поведение не тревожит.

Водитель уже пошел к машине, сейчас он отстегнет запасную канистру… Очень удобный момент. А что делает дежурный?… Ага, поднимает шлагбаум… «Опель» лишь чуть-чуть сбавил скорость, однако останавливать свою машину водитель явно не намерен.

Офицер, томившийся на заднем сидении, приоткрыл дверцу. Это чистое любопытство. И вдруг, когда «опель» уже проскочил переезд, поляк-дежурный бросается вслед за ним с криком: «Партизаны. Ахтунг, партизаны! Возьмите меня! Здесь партизаны!…»

«Вот подонок»! — холодно взрывается Беркут.

Но это лишь секундная вспышка. Расслышали эти крики в «опеле» или нет? Как бы там ни было, мотор его взревел, и через минуту машина скрылась в долине. Пробежав за переезд, дежурный в отчаянии схватился за голову и осел прямо на колею. К счастью, подавшийся было вслед за ним Корбач не выстрелил!

— Где партизаны?! Кто?! — первым опомнился Беркут, делая несколько демонстративных шагов в сторону майора и размахивая пистолетом.

— Он, очевидно, сошел с ума! — успел крикнуть тот, пытаясь отвести от себя подозрение, но Андрей уже выстрелил в него, промахнулся, вновь нажал на спусковой крючок… Выстрела нет! Осечка!

Вместо того чтобы тотчас же открыть огонь, Арзамасцев отскочил еще на несколько шагов и, глядя, как майор дрожащей рукой рвет кобуру, зачем-то передернул затвор. Наконец очередь! Но это Корбач. Еще очередь!

Беркут порывается к майору как раз тогда, когда тот уже выхватил оружие, и, вывернув его руку с пистолетом, бросает немца через себя, явственно ощущая, как рука переламывается в локтевом суставе. В то же время он замечает, что водитель успел проскочить между ним и кабиной и во всю прыть, с нечеловеческим воплем, несется вдоль насыпи.

— Корбач! — крикнул Андрей, сбивая ногой пытавшегося подняться майора. — Сними его, Корбач! — и, уже завладев пистолетом майора и выстрелив в него, увидел, что водитель все же ушел. Вслед ему стреляли и Корбач, и Арзамасцев, но он бежал, словно заговоренный, словно сама судьба хранила его от пуль.

— Отставить! — скомандовал Беркут. — Оба в машину! Тела остаются. — Еле сдерживая дрожание рук, он сунул пистолет в кобуру и, вытирая рукавом френча пыль и пот, медленно, устало пошел к переезду.

Насмерть перепуганный дежурный на четвереньках уползал с дороги в траву. С пистолетом майора в руке Андрей наблюдал, как тот на несколько секунд замер, оглянулся и, смешно виляя непомерно широкими, немужскими бедрами, уползает по равнине все дальше и дальше. Так и не выстрелив, Андрей вскочил на подножку подъехавшего автомобиля.

— Помолись за своих детей! — крикнул он железнодорожнику по-немецки. — Чтобы их никто никогда не предавал!

Поляк уже поверил было, что страшная чаша суда миновала его, слегка приподнялся… и сразу же упал навзничь, в упор скошенный очередью Арзамасцева.

— Зачем?! — заорал Андрей. — Зачем ты его?! Это же чья-то зря погубленная жизнь, черт возьми!

Корбач резко остановил машину, тоже ступил на подножку и растерянно посмотрел на Беркута.

— Он что — скосил его? — и, не получив ответа, все же понял: скосил! — Святая Мария, зверь!

Но Арзамасцев молчал, словно его и не было в кузове, под этим запыленным брезентом. Первым желанием Громова было рвануться к нему, но вместо этого он обессилено упал на сиденье. Что он мог сказать Арзамасцеву? Какими словами корить, каким судом осуждать? Он ведь и сам еле сдержался, чтобы не продырявить ягодицы этому иуде. Впрочем, скорее всего, обычному перепуганному обывателю, знающему, что, расследуя этот инцидент, гестапо его, конечно же, не пощадит. А к тому, чтобы уйти к партизанам или создать собственную группу Сопротивления этот человек еще не был готов. Точно так же, как не готов и к самой войне.

— Почему стоим, Корбач? — Беркут спросил это неожиданно спокойно, словно действительно не понимал причины остановки. — Дорога каждая минута. Нужно подобрать Анну и проскочить через этот переезд, прежде чем сюда нагрянет гестапо или полевая жандармерия.

— Слушаюсь, — по-русски ответил Корбач и, задумчиво осмотрев дорогу, тронул ручку переключения скоростей. — А ведь этот железнодорожник действительно предал. Польские партизаны тоже не пощадили бы его…

— В том-то и дело, что не пощадили бы. Именно поэтому я и не стрелял.

— Тогда скажем себе, что этот слабонервный поляк сам избрал свою судьбу.

Назад, к переезду, интендантскую машину вел сам Беркут. Унтер-офицер, который был старшим на обгонявшей их машине, высунулся из кабины и удивленно посмотрел на него. Не так часто ему приходилось видеть за рулем грузовой машины офицера!

Тем временем Андрей до предела сбавил скорость, давая немцам возможность первыми увидеть то, что они неминуемо должны были увидеть за переездом. И потом еще подождал за насыпью, наблюдая, как солдаты под командой этого унтер-офицера, испуганно оглядываясь по сторонам, кладут в кузов убитых.

«Хорошо бы пристроиться к нему и проскочить городок», — подумал Беркут, провожая взглядом немцев. Но, отъехав на несколько метров от «железки», остановил свою машину и проследил, как, выскочив на переезд, Корбач быстро развернул грузовик вдоль колеи, повел по капоту и по кузову смоченной в бензине тряпкой, чиркнул зажигалкой и бросился к их машине.

Гудок приближающегося паровоза известил всех четверых, что эта пылающая машина окажется сейчас на переезде «очень своевременно».

Ливень не утихал третьи сутки, и третьи сутки группа Беркута вынуждена была отсиживаться в каменистом сосновом лесу, где-то в предгорьях Карпат, загнав машину в небольшой распадок между скалами. Но даже в этом распадке почва раскисла настолько, что машина засела, чуть ли не на оси, а лес вокруг превратился в настоящую топь, из которой лишь кое-где, словно вершины гор во время Всемирного Потопа, торчали замшелые колпаки валунов.

В лес они свернули после того, как заметили впереди, за поворотом шоссе, вереницу стоящих грузовиков, а встречный водитель-немец объяснил Корбачу, что эта «пробка» берет свое начало возле усиленного контрольно-пропускного пункта, где полевая жандармерия и какие-то люди в штатском придирчиво проверяют документы и грузы всех военных и гражданских. На его глазах двух офицеров арестовали и куда-то увезли на крытой машине, очевидно, в гестапо.

Беркуту не приходилось сомневаться, что эта проверка задумана была как «торжественная встреча» его группы, поэтому Корбачу пришлось свернуть в лес и почти час везти их каменистым редколесьем, в надежде пробиться к ближайшей обозначенной на карте полевой дороге. Однако внезапно начавшийся ливень утопил их надежду в своих холодных потоках. И вот теперь они третьи сутки томились в прозябшей машине, благодаря при этом Всевышнего, что она оказалась крытой; третьи сутки не могли тронуться в путь, хотя знали, что до границы каких-нибудь пятнадцать километров.

Сейчас машина больше напоминала оставшуюся без лошадей цыганскую кибитку. Продрогшие, пронизанные холодной сыростью обитатели ее ждали появления первых лучей солнца, как спасения. Развести костер было негде. Последнюю банку консервов они по-братски поделили еще сутки назад, а заводить мотор не имело смысла, тем более что горючего осталось всего на несколько километров.

Судя по карте, неподалеку, за речкой, должно было находиться небольшое село. В машине нашлось три немецких плаща-дождевика. Укутавшись в них, Корбач, Анна и новичок группы, Сигизмунд, пошли к нему в надежде раздобыть чего-нибудь съестного и договориться о ночлеге.

Сигизмунд Оржецкий оказался в их группе лишь за два часа до того, как они вынуждены были свернуть с шоссе в этот лес. Партизаны остановились у руин какого-то завода, чтобы Корбач мог немного покопаться в моторе. Все остались у машины, лишь Беркут решил обойти территорию и осмотреть окрестности. Это-то любопытство едва не стоило ему жизни.

Дойдя до наиболее разрушенной части длинного заводского корпуса, он остановился, чтобы полюбоваться небольшим, с довольно живописными берегами, озерцом и, задумавшись, чуть было не получил нож в спину.

Андрей до сих пор не мог определить: услышал ли он у себя за спиной какое-то движение, или же сработало предчувствие, заявили о себе инстинкт самосохранения и какое-то, выработанное им уже во время войны и многолетних тренировок, подсознательное ощущение опасности. Как бы там ни было, оглянулся Беркут именно тогда, когда человеку с занесенным ножом осталось ступить до него два неслышимых — по густому травяному ковру — шага, которые более опытный убийца мог бы преодолеть в стремительном кошачьем прыжке.

Это уже потом Андрей поймет, что случай свел его с неопытным и хилым — худощавым, со слаборазвитой мускулатурой — парнишкой лет семнадцати. А тогда, резко оглянувшись, он встретился с полным ненависти взглядом убийцы. Встретился, замер, и лишь молниеносная реакция позволила Беркуту в последнее мгновение отшатнуться, так что нож всего лишь пропорол его ремень. И тут же отбил второй удар — неумелый, однако нахрапистый, и для любого не обученного приемам офицера вермахта — убийственно неотвратимый.

Лейтенант обезоружил Сигизмунда (это он уже позже назвал себя), однако юркий парнишка ужом выскользнул из рук, отполз, дотянулся до куска кирпича, и Беркуту пришлось еще раз обезоруживать и сбивать его с ног. Но даже поверженный, Сигизмунд все еще пытался впиться зубами в кисть Андрея и, ожидая смертного мгновения, неокрепшим еще голоском сумел прокричать-прохрипеть: «Нех жие Жечь Посполита!»

Беркут даже не решился ударить его. Нож сунул себе за пояс и, захватив новоявленного мстителя на болевой прием, привел к машине. Несколько минут он, Корбач и Арзамасцев пытались убедить парнишку, что они не немцы, поговорить с ним, однако Сигизмунд упорно не доверял этим людям. Даже то, что Кирилл говорил по-русски, не производило на него абсолютно никакого впечатления.

— Прикончить его, чтоб не выдал, — заключил Арзамасцев, первым убедившись в безнадежности допроса. — Сигизмунд понял его, еще раз крикнул свое: «Нех жие!…», но в это время вернулась отлучавшаяся по своим делам Анна, и Сигизмунд, как-то сразу признав в ней польку, словно бы переродился.

Еще через полчаса они уже знали, что он — из древнего дворянского рода, в котором все мужчины были военными, и что в начале войны, получив сообщение о гибели своего отца-полковника, он создал небольшую патриотическую организацию «Орлы Полонии», строившуюся по принципу масонской ложи.

Через месяц в эту организацию уже входило двадцать два бывших гимназиста (Сигизмунд считал это большой силой), и она ставила своей целью поднять всенародное восстание, чтобы не только освободить Польшу от гитлеровцев, но и возродить в ней королевскую монархию, как единственно приемлемую для Польши форму власти. Причем не такую «гнилую» монархию, которая существовала в этой стране в течение нескольких столетий, и при которой каждый новый король избирался элекционным сеймом, что неминуемо приводило к кровавой вражде дворянских кланов, а настоящую, династическую, традиционно-европейскую.

Выслушав всю эту пылко изложенную программу, партизаны из деликатности промолчали, только Анна, восхищаясь его мужеством и преданностью, по-матерински сочувственно погладила «вождя польских монархистов» по голове.

— Теперь вы, пан лейтенант-поручик, — возвышенным тоном произнесла она, — знаете, каких мудрых и преданных юношей способна рождать земля польская!

— А главное, воинственных, — стараясь скрыть иронию, произнес Беркут, осматривая свой «помеченный» ножом Сигизмунда ремень.

— Да, и воинственных — тоже, — вдруг воспылала в груди Анны национальная гордость польки. — И напрасно вы по этому поводу иронизируете.

— Только что ваш юный земляк предпринял сразу три попытки убить меня, — достал Беркут из-за пояса трофейный нож Сигизмунда. — Какая уж тут ирония?

— Именно потому, что он все еще юный, на вашем месте я была бы снисходительной.

— Но лейтенант ведь не пристрелил его! — оскорблено вступился за своего командира Арзамасцев. — Хотя на его месте я тут же прикончил бы вашего юного партизана.

— Именно поэтому вам, ефрейтор, никогда не стать лейтенантом-поручиком! — отомстила ему полька.

— Кстати, насколько я понял, в образе первого короля возрожденной Польши и основателя новой королевской династии — Оржецких — наш юный воитель видит самого себя? — поинтересовался Беркут, пытаясь тем самым не допустить ссоры между Анной и Арзамасцевым.

Вопрос был задан по-немецки, поэтому Сигизмунд прекрасно понял его.

— Хотя я свою кандидатуру пока еще не выдвигал, однако наша организация «Орлы Полонии» такое решение уже приняла. В нужное время именно это решение будет оглашено на заседании польского Сейма. Тем более что наш древний род породнен кровью с той же династией, из коей происходили Владислав IV и Ян-Казимир, с войсками которых пришлось воевать вашему Богдану Хмельницкому; а также многие другие польские короли, политики и военачальники.

— В таком случае, рад приветствовать вас в своем боевом лагере, Сигизмунд вы наш Великий, — теперь уже действительно не удержался от саркастической ухмылки Беркут. Хотя мысленно тут же остепенил себя: «А ведь все может быть! Первая организация, которую возглавил некий Владимир Ульянов, не имела в своих рядах и двадцати членов. Кто из императорской династии Романовых или какого-либо иного монархического семейства Европы мог бы предположить, чем на самом деле закончатся подобные же "государственные бредни" этого человека?!» А подумав это, попытался взглянуть на Сигизмунда Оржецкого иными глазами. Вот только совершенно иными взглянуть не удалось.

Хоть и был этот юный масон-повстанец хилым и болезненно бледнолицым, но держался с вызывающим достоинством, да и говорил так, словно и в самом деле уже держал речь в польском Сейме, собранном специально для избрания короля. Поэтому, слушая его юношеские мечтания о возрождении монархии, Беркут, хотя и воспринимал их довольно скептически, все же ни минуты не сомневался, что этот парень действительно верит в возможность такого исхода борьбы, в свой талант предводителя «новой волны возрождения униженной отчизны», и готов отдать за нее жизнь.

Иное дело, что точно так же ни минуты Беркут не сомневался, что жизнь этот пылкий предводитель польской шляхты отдаст значительно раньше, чем сделает хотя бы первые скромные шаги к своей цели. В ходе войны он уже не раз встречал подобных мстителей-мечтателей, которые совершенно не заботились о том, чтобы хоть как-то подготовиться к борьбе: научиться хорошо владеть оружием, приемами самообороны и конспирации, а еще — выживать в лесу, в горах, в любых экстремальных ситуациях. Как и следовало ожидать, уже через месяц-другой и сами они, и все члены их подпольных организаций оказывались в застенках гестапо.

То же самое произошло и с организацией «Орлы Полонии», возглавляемой Сигизмундом Оржецким. Сам предводитель спасся только благодаря тому, что мать первого же арестованного соратника, ценой собственной жизни, сумела предупредить его. Когда эту мужественную женщину вместе с сыном выводили во двор (а жили они по соседству с Оржецкими), она, оказавшись куда находчивее и храбрее своего сына, успела крикнуть: «Владзимежа взяло гестапо!», и конвоир скосил ее очередью, так и не узнав, кого именно она хотела предупредить.

О том, чтобы запастись оружием, предводитель патриотов-масонов, конечно же, не позаботился. И теперь, оставшись один, решил восполнить этот пробел в подготовке к восстанию за счет германского обер-лейтенанта, оказавшегося на развалинах рядом с тем местом, где, в каморке, он прятался уже вторую неделю.

Сейчас план у него был простой и, как ему казалось, вполне осуществимый: добыть оружие, пройти всю Польшу до Балтийского побережья, выкрасть рыбацкую лодку и переправиться в Швецию. А уж оттуда — в Англию, где, как он слышал, правительство в изгнании формирует польские части.

Впрочем, Анне ничего не стоило убедить его, что переплыть на лодке огромное море он вряд ли сумеет, а вот добраться через Украину и Чехословакию до Швейцарии значительно проще. Слушая ее убеждения, Беркут не смог удержаться от улыбки. Чтобы не затягивать эту сцену, он взял из кузова один из двух лишних автоматов, несколько раз продемонстрировал, как с ним следует обращаться, и со словами: «А вот теперь мы будем делать из тебя настоящего солдата!», вручил Сигизмунду.

Несостоявшийся монарх был потрясен его щедростью и великодушием. По поводу своего неожиданного вооружения он попытался произнести очередную «тронную» речь, однако Арзамасцев пресек эту попытку язвительным:

— Не спеши благодарить. Ты еще не знаешь, что в устах лейтенанта Беркута значит: «Делать настоящего солдата»!

— В любом случае, ефрейторам вмешиваться в этот процесс не следует, — охладила его Анна.

— Итак, «шмайсер» у тебя уже есть, — вернулся к своему напутствию Беркут. — Пистолет я тебе тоже обещаю раздобыть. Орудовать ножом и защищаться от него — научу…

— У вас это действительно получается. Сразу видно, что вы — диверсант-парашютист, которого русские забросили в тыл германцам.

Беркут и Анна удивленно переглянулись.

— Ты все правильно определил, «орел Полонии», — не стал Андрей разочаровывать парнишку. — Считай, что с сегодняшнего дня ты — боец интернациональной диверсионной группы. Согласен ли ты стать таким бойцом? Без лишних слов: только «да» или «нет».

— Слово патриота.

— Будем считать это воинской клятвой. С этой минуты любой приказ командира выполнять беспрекословно. Все. Корбач, машина готова? В путь.

…Уже здесь, в лесу, забравшись в кабину на место водителя, Сигизмунд спросил Беркута:

— Вы, конечно, не верите в искренность того, о чем я вам рассказывал?

— Если бы не верил, так и сказал бы тебе, — сдержанно ответил лейтенант. — В искренность — да, верю. А вот в серьезность — нет. Я не понимаю людей, которые берутся поднимать на борьбу своих друзей, не позаботившись о собственной подготовке к этой борьбе. Пока мы будем пробираться к Украине, я постараюсь научить тебя владеть пулеметом и пользоваться гранатами, передать кое-какие командирские навыки и партизанский опыт… С условием, что никогда больше не будешь требовать от меня исповеди относительно того, как я к тебе отношусь, и никогда не будешь демонстрировать свой шляхетский гонор.

— Слово чести.

— Вот это — убедительно. Немецкий язык давно изучил?

— Начал в тот день, когда Германия напала на Польшу. Чтобы знать язык врага.

— Считай, что в тот день ты принял по-настоящему серьезное решение. Единственное из всего, что успел накрутить вокруг «орлов Полонии», монархической династии и всего прочего. В гимназии, конечно, учил французский?

— Как все. Но в позапрошлом году начал изучать английский. Уже свободно слушаю Лондон. У меня способности к языкам. Нет-нет, — убоялся он собственной нескромности, — так говорили учителя. Русский тоже понимаю свободно.

— В вещмешке Корбача есть запасной вермахтовский мундир. Примерь. Если не подойдет, попытаемся экипировать тебя при первой же возможности. И еще задание тебе: пока будем отмокать здесь, поучи немецкому языку ефрейтора Арзамасцева. Вдруг у тебя проявятся способности и к педагогике.

— А если он не пожелает?

— Можешь не сомневаться, что не пожелает. Но постарайся убедить его. Поэтому я и заговорил о твоих способностях к педагогике.

— Я, понятное дело, попытаюсь, — без особого энтузиазма согласился Сигизмунд.

— А сейчас готовься, пойдешь в деревню.

— На разведку? — романтически загорелись глаза обладателя королевской крови.

— И в разведку тоже.

— Один?

— Вместе с Корбачем и нашей прекрасной полькой Анной, в которую ты уже успел влюбиться.

Услышав это, Сигизмунд потупил взгляд и едва заметно покраснел.

— Как вы догадались, что влюбился?

— Извини, однако ни командирского, ни партизанского опыта для этого не понадобилось. Банальная мужская интуиция.

— Но ведь вы, наверное, тоже влюблены в нее? — угрюмо предположил предводитель полонийских орлов.

Беркут немного поколебался, улыбнулся какому-то своему воспоминанию и произнес:

— Вот видишь, и с мужской интуицией у тебя тоже пока еще не все в порядке. — А когда Сигизмунд внутренне возликовал, вновь по-командирски нахмурил брови: — Только ты не о том думаешь сейчас, солдат! И это плохо.

— Разве мысли о любимой женщине?…

— Ты мне еще стихи Адама Мицкевича начни читать! Только что ты получил первое боевое задание, а мысли твои заняты черт знает чем!

— А вот теперь, — вновь ехидно возрадовался Арзамасцев, услышав этот вердикт лейтенанта, — мы начнем «делать из тебя настоящего солдата»!

В эти предвечерние часы замок Фриденталь напоминал крепость, ворота которой вбирали в себя остатки гарнизона, возвращающиеся после удачно сделанной вылазки.

— Общебалканский диверсионный взвод, взвод русских монархистов, взвод Русской Освободительной Армии, — по каким-то лишь ему известным признакам определял барон фон Штубер подразделения этого «гарнизона». — Отдельный черногорско-македонский взвод, скандинавская рота «Викинг», украинский гетманский взвод «Атаман», белорусский взвод «Белый Орел», рота прибалтийских волонтеров…

Ни одной шутки, ни одного звука в строю, никакого проблеска улыбки. Суровые взгляды, посеревшие от пыли худощавые лица, подтянутые спортивные фигуры, жилистые, впивающиеся в оружейную сталь руки…

Даже беглого взгляда Курбатову было достаточно, чтобы уяснить для себя, что люди эти возвращаются с лесного полигона, на котором проходили основы полевой выучки. И что, не обремененные ни излишним весом, ни крутизной мышц, тела их таили в себе взрывной заряд зрелой мужской силы, надежный запас трудолюбия и непоколебимую веру в избранную цель.

— Новички диверсионного дела в эту обитель риска и азарта, как правило, не попадают, — прокомментировал Штубер, провожая взглядом арьергардный взвод, лишь недавно сформированный из афроазиатов, названия которого он не знал.

— Это нетрудно предположить.

— За каждым из них — солидный разведывательно-диверсионный послужной список, каждого предварительно пропустили через одну-две диверсионные школы, каждый освятил себя кровью врагов и прошел свой путь до ворот Фриденталя, обучаясь убивать и самому смотреть в глаза смерти.

— Значит, это и есть диверсионная элита Евразии? — сказал Курбатов, возвращаясь вместе со Штубером к машине, чтобы въехать на огромную, охваченную высокой крепостной стеной территорию «диверсионного замка» Третьего рейха. — Приятно осознавать, что и тебе выпадает право стать причастным к ней.

— Вынужден вас огорчить, полковник. Курсанты, которые только что прошли перед вами, действительно лучшие из лучших в Европе, а может быть, и в мире, но… Вам известно, по какому принципу устроены «Охранные отряды партии», то есть СС? — провел барон большим пальцем по предплечью своего мундира.

— Во всяком случае, мне кажется, что известно.

— Для внешнего мира каждый, кто прошел посвящение в члены СС, уже принадлежит к тайному Черному Ордену, к элите рейха. На самом же деле не все так просто. Основная масса эсэсовцев составляет ваффен-СС, то есть войска СС, а значит, они являются «зелеными», или «полевыми» СС. Затем идут «черные СС», которые составляют офицерский корпус СД, гестапо, Главное управление имперской безопасности[4], штаб рейхсфюрера СС. Однако настоящую элиту Черного Ордена составляют «высшие посвященные», к которым принадлежит высшее руководство СС и различных его структур, идеологи СС и адепты исследовательского института «Аненербе».

Машина остановилась у подьезда величественного, возведенного в рыцарском духе особняка, составлявшего историческую основу замка и располагавшегося в центре старинного парка, каждое дерево которого давно стало частью «фридентальской легенды».

Узнав, что Штубер прибыл в Управление имперской безопасности с казачьим полковником Курбатовым, первый диверсант рейха Отто Скорцени приказал выделить ему машину; «исключительно от щедрот своих», отвел ему и «диверсанту-маньчжуру» час на экскурсию по Берлину, после чего приказал немедленно добираться до Фриденталя.

— И запомните, барон, — громыхал он в телефонную трубку своим камнедробильным басом, — что каждый час, проведенный вами вне замка Фриденталя, — это время, утерянное для вас и для рейха. Поэтому я не позволю транжирить его, бездельничая по берлинским пивным.

— Мы просто-таки преисполнены ответственностью перед рейхом, — иронично заверил его Штубер.

— И почему вы привезли только этого Маньчжура? — сразу же определил он новую диверсионную кличку Курбатова.

— Я уже объяснял ситуацию в специальной радиограмме.

— Да плевать мне на ваши радиограммы, гауптштурмфюрер! Где ваш хваленый Беркут? Нет, я серьезно спрашиваю: где он до сих пор, черт возьми, шляется?! И главное, почему он до сих пор не во Фридентале?

— Очень сложный вопрос, штурмбаннфюрер.

— Это уже не вопрос, а обвинение, не имеющее никакого оправдания. Мой адъютант Родль умудрился составить на этого чертова Беркута такое досье, что, листая его, я, с одной стороны, восхищаюсь его похождениями, а с другой, начинаю понимать: вас, лично вас, Штубер, давно следует повесить вместе с этим лейтенантом. После чего половина нашего отдела диверсий спокойно может делать себе харакири.

— В последний раз я случайно столкнулся с Беркутом в Польше. Он был в мундире обер-лейтенанта и, судя по всему, пробирался к себе в Украину, после побега из эшелона военнопленных.

— Да, он умудрился совершить побег, и уже разгуливает по Польше в мундире офицера Генштаба вермахта? — как всегда, оставался Скорцени верен своей склонности к преувеличениям.

— Умудрился, что уже установлено совершенно точно.

— Прекрасная комбинация. Тому, по чьей воле этот русский диверсант оказался в банальном вагоне для военнопленных, конечно же, следует свернуть голову, — еще напористее пророкотал первый диверсант рейха, и недовольно покряхтев, Штубер осторожно повертел шеей, словно уже пытался вырваться из рук своего шефа. — Но сам факт интересен. Передайте, что мы засчитаем ему этот побег в качестве одного из элементов выживания диверсанта. И вообще, не пора ли нам ввести особый предмет — «побег из-под ареста», в ходе которого могли бы готовить наших выпускников к побегам из эшелонов, из классических тюрем и полицейских участков, и даже из-под расстрела? Напрасно вы так скептически ухмыляетесь, барон фон Штубер, — перед нами целая тюремно-диверсионная наука, пока что никем не обобщенная и не проанализированная.

— Никакого скепсиса, — заверил его Штубер. — Наоборот, проникаюсь важностью вашего замысла, Скорцени.

— Если вы считаете, что окончание войны освобождает нас от необходимости готовить диверсионную элиту мира, то вы ошибаетесь!

— Давно вижу вас, штурмбаннфюрер СС, во главе международной Фридентальской Диверсионной академии.

— Надо же! — мгновенно отреагировал Скорцени. — Даже вас, барон фон Штубер, время от времени посещают гениальные мысли. Фридентальская Диверсионная академия, — задумчиво повторил он. — А что, дьявол меня расстреляй, в этом замысле действительно что-то есть, Штубер!

Проходя мимо Курбатова, приземистый крепыш в рыжеватом мундире без знаков различия по-волчьи, всем туловищем, развернулся к нему и смерил взглядом, полным ненависти и презрения.

Было мгновение, когда Маньчжуру вдруг показалось, что тот вот-вот бросится на него, выхватит пистолет или метнет припрятанный где-нибудь в рукаве нож.

— Что это за волчара-уголовник? — вполголоса поинтересовался Курбатов, глядя вслед «коршуну Фриденталя».

— Албанец, причем из высокородных.

— В камере убийц он, возможно, и сошел бы за «высокородного», но здесь, в рыцарском замке…

— Тем не менее только что перед вами продефилировал один из возможных претендентов на престол. Просто следует знать, что взгляд — высокомерный, величественный, презрительный, убийственно испепеляющий, или, наоборот, наивно обезоруживающий, — тоже принадлежит к арсеналу «коршунов». Это целая наука, которой обучают в стенах замка с особым пристрастием.

— Постараюсь усвоить это. Однако вы не завершили посвящение меня в тайны «фридентальского двора», в его секретную элиту.

— Здесь и в самом деле обучается немало людей, которых вы не встретите на полигонах и в полевых фридентальских лагерях. Но об этом я попрошу рассказать самого Скорцени.

— Думаете, обер-диверсант рейха станет тратить на это время? — неуверенно сказал Курбатов.

— Мы никогда не считаемся со временем, когда речь идет о подготовке очередного диверсанта-элитария.

— Это вы обо мне?

— Не заставляйте напоминать вам, Курбатов, о вашем княжеском титуле. Кстати, замечу, что русский династический совет уже проверил законность владения вами этим титулом и подтвердил его.

— Лично я никогда в этом не сомневался.

— Мы тоже. Просто с особенной тщательностью мы проверяем именно тех людей, титулы которых ни у кого сомнений не вызывают.

— Итак, мой титул сомнения не вызывает. Что из этого следует?

— Что теперь вы должны вести себя так, чтобы никто не сомневался: перед ним — князь, причем из древнего рода, корни которого прослеживаются от династии Ярослава Мудрого.

— Так далеко в корни рода я, признаюсь, не проникал, — слегка растерялся Курбатов.

— За вас это сделали знающие люди. Напомню, что одна из дочерей этого великого князя, Анна, в свое время была королевой-супругой и матерью-королевой Франции. И когда встанет вопрос о возрождении всероссийского или украинского престола, а возможно, и о царстве Сибирском, то почему бы не вспомнить о некоем князе Курбатове?

Полковник удивленно повел подбородком: ничего подобного услышать от Штубера он не ожидал.

— Даже не предполагал, что за этими рыцарскими стенами умеют заглядывать столь далеко вперед.

— В политике это называется «эвкалиптовой дипломатией». Рассчитывать на тень от эвкалипта можно, если не ошибаюсь, лишь через сорок лет. Но, чтобы когда-нибудь насладиться этой тенью, высаживать эвкалипт посреди пустыни нужно уже сейчас, причем немедленно.

…Наконец ливень утих. Под порывами ветра деревья отряхивались от тяжелых капель, словно только что вынырнули из речной глубины.

Первые, совершенно неожиданные и какие-то неестественно оранжевые, словно преломленные через кровавое зеркало войны, лучи солнца зарождались под оглушительную канонаду грома. Залп — затишье, залп — и снова ошеломляющая, вызывающая необъяснимую тревогу, тишина, сквозь которую лишь через несколько минут начинает пробиваться разноголосица лесной кроны.

Беркут прислушивался к ней с особым вниманием, пытаясь уловить отдаленное эхо автоматных очередей, взрывов гранат, людских голосов — словом, чего-либо такого, что свидетельствовало бы о стычке его бойцов с фашистами. Они ушли на задание поздним вечером, получив приказ вернуться к восьми утра. Но часы уже показывали четырнадцать тридцать, так что давно пора было бы завершить свой рейд. Что же могло произойти, какие обстоятельства задержали их?

Оставив пост по ту сторону скалы, Арзамасцев неуклюже, словно разбуженный посреди зимы медведь, подошел к кабине, открыл дверцу, снял с себя дождевик и, протерев его рукавом лобовое стекло, уселся рядом с Беркутом.

— Чего ждем, лейтенант? Пока придут и повяжут? До села три километра, было бы все на мази — они бы уже трижды сходили туда и назад. Думаешь, что они такие храбрецы-герои, что даже в гестапо, или хотя бы во вшивой полиции, языки им не развяжут?

— Что ты предлагаешь? — задумчиво спросил Андрей.

— А что тут можно предлагать? Бросаем к чертям эту железку, — кивнул в сторону машины, — и смываемся.

— Риск есть, ты прав. Но уходить пока не будем. Они могут отсиживаться, чтобы переждать ливень. Давай пройдем километра полтора в сторону села и часик подождем. Даже если немцы сунутся сюда, мы заметим их намного раньше, чем могли бы, сидя в кабине. К тому же появится возможность маневрировать.

— Да не будет уже этих ребят, лейтенант! И дело тут не в германцах. Просто ушли твои поляки к чертям. Их трое, оружие есть, это их земля… Что им делать в нашем Союзе, за границей? А здесь они пристанут к любому отряду, или создадут свою группу. Что касается этого сосунка, отпрыска королевского рода, то он мне вообще не понравился. С первой минуты его появления у машины.

— Я сейчас о другом думаю: все-таки наш побег удался. Те, с кем свела нас судьба в том эшелоне, до сих пор терзаются муками плена, многие уже, наверное, погибли, многие истощены. А мы с тобой вырвались на свободу, завладели оружием и идем к своим, по существу, с боями.

— Ну, бои — это уже на твоей совести. Мы могли пройти Польшу вдвое быстрее, не рискуя головами возле каждого хутора.

«Нет, очевидно, до конца нашего рейда до Днестра мы так и не поймем друг друга, — испытующе взглянул на него Беркут. — Почему? Да потому что этот человек все еще не желает чувствовать себя солдатом. Потому что стычки с врагом, из которых они, кстати, до сих пор выходили с честью, все еще вызывают в нем страх, вместо того чтобы вызывать прилив мужества».

— Будь я твоим командиром в армейской части, я бы лишил тебя звания ефрейтора, — спокойно, негромко проговорил Беркут.

— В этом я не сомневаюсь.

— Не из вредности, а из-за того, что звание-то все-таки особое. Оно означает: отличный, знающий службу солдат. Ты же солдатом так и не стал. В мирное время это еще было бы как-то объяснимо, а в военное не имеет ни объяснения, ни оправдания.

— Тебе, Беркут, никогда не приходило в голову, что я вообще давно забыл, что когда-либо был этим самым ефрейтором? — желчно улыбнулся Арзамасцев. — Причем забыл с того самого момента, когда попал в плен. И если бы не ты, лейтенант…

— В плен, хочешь сказать, сдался добровольно? — перебил его Андрей. — Только откровенно, я на тебя не настучу.

— А насильно в плен не берут. Или руки вверх, или ноги врозь. Ты-то, конечно, и в плену ни на минуту не забывал, что являешься лейтенантом. А как же: не портянка солдатская — офицер. Хотя наверняка тебя уже давно вычеркнули не только из офицерских списков, но и из списков живых.

Первым желанием Беркута было отреагировать мгновенно и резко, однако он помнил, что сам затеял этот неприятный для Арзамасцева разговор, поэтому пригасил свои эмоции и только потом сказал:

— Приказ о разжаловании мне не оглашали. И пока мне его не огласили, я остаюсь в звании лейтенанта, таков порядок во всех армиях мира. Ну а что касается списков живых… Главное, чтобы мы сами себя не вычеркнули из этих списков — и военнослужащих, и живых. К сожалению, слишком многие из нас, кто оказался в эту войну в солдатских рядах, поспешили повычеркивать себя из списков и солдат, и живых, и, что самое страшное, — из списков людей. Однако на этом будем считать наш философский диспут закрытым. На пост, ефрейтор Арзамасцев. Вести наблюдение за всеми подходами к нашей стоянке. Через час сменю.

— Какой, к чертям, пост?! — проворчал Кирилл. — Кому он здесь нужен, твой пост?

Нехотя открыв дверцу, он лениво, демонстрируя явное нежелание выполнять приказ, ступил на подножку и вдруг воскликнул:

— Там стреляют, лейтенант!

— Слышу! — Беркут схватил стоявший в углу, за сиденьем, автомат, подцепил к ремню подсумок с тремя гранатами, четвертую, лежавшую на сиденье, сунул за ремень и, рассовав по карманам и голенищам запасные магазины, выскочил из кабины вслед за Кириллом.

— А ведь палят в той стороне, куда пошли наши, — вновь прислушался Арзамасцев. — Хотя и слишком далековато, село расположено ближе. Предлагаю пройтись в том направлении.

— Для начала возьми пулемет и затащи его вон на ту скалу, что справа от машины. Возможно, в конце боя он нам пригодится.

— Вполне допускаю, потому что палят, как на бородинских редутах.

Однако не успели они пройти по раскисшей каменистой гряде и двухсот метров, как выстрелы затихли. Беркут и Арзамасцев переглянулись. Прошли еще немного, прислушались: ни выстрелов, ни криков. Пробившееся между двумя грязновато-серыми тучами солнце тянулось к земле такими жаркими лучами, словно истосковалось по собственному теплу, и, согретый им, постепенно оживал и возбуждался, приобретая все новые и новые голоса и звучания, птичий хорал.

Откуда-то издалека зычное послеливневое эхо донесло крик паровоза, а вслед за ним — мерное постукивание колес. Заговорил о немирских, хотя и вполне земных, делах осипший колокол, висевший на небольшой, впервые увиденной Андреем на польской земле, православной церквушке, стоящей на окраине городка, который они проезжали. Сотнями всевозможных звуков ожил и доселе угнетенный ливнями сосновый лес.

Однако, прислушиваясь к ним, эти двое бойцов упрямо ждали выстрелов. Ничего не ждали они сейчас с такой надеждой, как давно привычных… выстрелов.

— Что же там могло произойти? — не спрашивал, а скорее размышлял вслух лейтенант. — Неужели все погибли? Засада, пять минут стрельбы — и?…

— Да нет, постреливали там дольше. Порядочно постреляли. А ведь для того, чтобы в лесу из засады уложить троих необученных, много времени действительно не надо.

Когда Курбатов вошел, Скорцени сидел, упираясь руками в ребро стола, и задумчиво всматривался в «бойницу» готического окна.

— Садитесь, полковник, — проговорил он, все еще не отрывая взгляда от оконного витража. — И отвечайте на мои вопросы: твердо и ясно.

Курбатов мельком взглянул на Штубера и погрузился в одно из свободных кресел, стоящих у приставного столика. Но прежде чем задать свой первый вопрос, обер-диверсант нажал на кнопку звонка, и вскоре в кабинете появился денщик с бутылкой французского коньяка и бутербродами.

— Надеюсь, барон очень вдумчиво объяснил вам, в каком благословенном замке вы находитесь, князь Курбатов? — спросил Скорцени, когда денщик расставил наполненные коньяком рюмки и блюдечка, на которых лежали бутерброды с ветчиной.

— Очень вдумчиво.

— И столь же вдумчиво вы утвердились в намерении окончить наши «Особые курсы Ораниенбург», как мы их называем?

— Если мне будет это предложено.

— Вам уже предложено, — резко ответил Скорцени.

— Простите, я как-то упустил этот момент из виду.

— Вам давно предложено это, Курбатов. Иначе вы не оказались бы за стенами Фриденталя, а были бы расстреляны за двести метров от его ворот. Именно так, за двести метров от них!

Курбатов поиграл желваками. Он не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.

Однако понимал он и то, что Скорцени давно не интересует настроение людей, которым позволено оказаться по эту сторону ворот Фриденталя. И слушать в подобных ситуациях он привык в основном себя.

— В таком случае, мои намерения вам уже ясны, — как можно сдержаннее отреагировал он.

— Тогда столь же вдумчиво поведайте мне, кем вы видите себя в будущем, князь.

— В будущем? В послевоенном будущем? — явно не ожидал подобного вопроса Курбатов.

— Что вы мямлите, полковник? Мне пришлось задать вам элементарный вопрос.

— Извините, но мне трудно судить об этом.

Скорцени удивленно взглянул на Штубера.

«Кто этот человек?! Кого ты мне привел?! — ясно прочитывалось в этом взгляде. — А главное, какого дьявола ты его привел сюда?!»

— Вам приходилось слышать когда-либо более невразумительный ответ, нежели этот, гауптштурмфюрер? — спросил он вслух.

— Курбатов — всего лишь солдат, штурмбанфюрер. Война отучила многих из нас фантазировать на тему своего будущего, приучив вместо этого жить от приказа к приказу.

— В таком случае, вопрос к вам, умник вы наш, психолог войны. Кем видится русский князь Курбатов лично вам?

— Над этим следует поразмыслить.

— Ведь не предполагаете же вы превращать его в подрывника крестьянских подвод и грозу московских пригородных поездов? Или, может, попытаетесь использовать его в качестве подсадного в одном из партизанских отрядов?

— Что выглядело бы нелепо, — проворчал Штубер. А встретившись взглядом с Курбатовым, как можно вежливее объяснил:

— Мы не можем готовить своего элит-курсанта, не зная, кого именно мы готовим, на что его нацеливаем.

— Понимаю.

— Этого мало, полковник, — решительно рубанул рукой Скорцени.

— Князь Курбатов не был замешан ни в коммунистическом, ни во власовском движении, он не был сторонником ни сталинизма, ни фашизма, — перевел Штубер взгляд на обер-диверсанта рейха.

— Уже кое-какие проблески.

— Из этого следует, что для начала его можно рассматривать в роли вождя русского военно-эмигрантского союза, способного заменить и Андрея Власова, и Петра Краснова, и потерявшего всякий авторитет генерала Деникина.

— Наконец-то я слышу членораздельную речь.

— Мы должны обратиться к прессе, чтобы превратить диверсанта Курбатова в героя белоказачьего движения, человека, сумевшего пройти тысячи километров советскими тылами. Причем пройти их с боями.

— К тому же после войны русские аристократы в Европе тоже окажутся без своего вождя, — поддержал его Скорцени, делая глоток коньяку.

— Есть, конечно, несколько представителей императорского дома. Но, во-первых, император Николай II, как известно, добровольно отрекся от престола; во-вторых, эти наследники трона воинственно соперничают между собой, и, наконец, представители Белого движения и новой, военной, эмиграции монархию в России органически не приемлют.

— Так почему бы им не воспринять в облике вождя полковника, князя Курбатова? — вновь задался риторическим вопросом Скорцени.

Они умолкли и вопросительно уставились на Курбатова.

— Весьма польщен, господа, — поднялся тот с рюмкой в руке. — Как бы ни распорядилась мною послевоенная судьба, я останусь верным нашему диверсионному братству.

— Это уже речь, достойная князя Курбатова, — признал Скорцени. — Теперь вы видите себя в роли вождя русской эмиграции в Европе?

— Постараюсь увидеть.

— Это не ответ, — решительно покачал головой обер-диверсант рейха.

— Не разочаровывайте нас, полковник, — проворчал барон фон Штубер. — Во Фридентале признают только людей решительных.

— Прошу прощения, господа. Уверен, что я стану вождем русской военной эмиграции в Европе.

— В таком случае, за нового, верного рейху вождя русской военно-аристократической эмиграции в Европе, князя Курбатова! — провозгласил Скорцени.

Они опустошили рюмки, наполнили их и вновь опустошили.

— Считаю, что князя не стоит впутывать в наши диверсионные дела на Восточном фронте, — сказал барон, расправляясь со своим бутербродом. — Зато стоит активнее вводить его в русские военные круги Германии.

Скорцени несколькими глотками истребил оба бутерброда и, запив их очередной рюмкой коньяку, вновь уставился на Курбатова.

— В отношении вас, полковник, план будет таков. Для начала — усиленная физическая и военно-техническая подготовка, с практическими занятиями со специалистами по изысканным манерам и придворному этикету.

— Человечество не придумало ничего более тягостного и нудного, чем эти дисциплины, — сочувственно повертел головой Штубер. — Однако ничего не поделаешь: титул и цель обязывают.

— После этого мы отправим вас в Северную Италию, где вы будете действовать против врагов моего личного друга, дуче Муссолини. Впрочем, дело даже не во врагах дуче. Что-то давненько мы с вами, барон фон Штубер, не интересовались судьбой нашей итальянской протеже, княгини Марии Сардони.

— Что не делает нам чести, штурмбаннфюрер, и совершенно непростительно, — покаянно склонил голову барон. — Завтра же постараемся связаться с княгиней, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

— На её вилле «Орнезия», в кругу людей, близких к еще одному нашему другу, князю Боргезе, который занимается сейчас на берегу Лигурийского моря подготовкой германских камикадзе[5], вы сумеете почувствовать себя человеком европейской аристократической элиты.

— Что очень важно, князь, для той роли, к которой вы отныне будете готовить себя, — уточнил Штубер. — И потом, после многомесячного рейда по сибирской тайге, побывать на вилле «Орнезия»… — мечтательно запрокинул голову Штубер. — Это значит побывать в совершенно иной жизни, в совершенно ином измерении.

— Не слишком ли мечтательно вы все это произносите, Штубер? — подозрительно покосился на него Скорцени.

— Простите, штурмбаннфюрер, всего лишь полет мечтаний.

— По-моему, до сих пор вы всегда восхищались красотами Украины, и жили по законам этики Восточного фронта.

— В этом-то и трагизм моей фронтовой судьбы, — вздохнул Штубер, явно намекая, что не против был бы сопровождать Курбатова в его командировке на Север Италии, к вилле княгини Сардони.

Идти на поиски было бессмысленно. Если ребята погибли, то и самим можно попасть в засаду, если же уцелели, то кто знает, какой лесной тропинкой пробираются, тем более что лейтенант вообще смутно представлял себе, где находится село, в которое они отправились. Конечно же, ему нужно было пойти вместе с ними. Кое-какой партизанский опыт у него все же есть. Да и лишний автомат при стычке с немцами был бы очень кстати.

В одном месте к невысокому перевалу через кряжистую возвышенность стекались сразу три тропы. Обследовав все вокруг, Беркут понял, что лучшего места для засады им не найти и что, кто бы ни появился вблизи, вряд ли он пойдет в обход возвышенности. Засев по обе стороны этого перевала, они с ефрейтором замаскировались в кустах между валунами и принялись ждать.

Солнце быстро прогревало каменистую почву. Под его на удивление жаркими лучами валуны исходили паром, словно раскаленные камни в парилке.

Усевшись на дождевик, Беркут привалился плечом к одному из них и незаметно для себя задремал. Очнулся же от того, что ясно услышал голоса. Группа людей приближалась к перевалу не по тропам, а вдоль гребня возвышенности — очевидно, она сбилась с пути и теперь искала удобного места для перехода. Еще не видя этих людей, Андрей негромко окликнул Арзамасцева, но, так и не получив ответа, начал прокрадываться по гребню как бы навстречу группе.

Говорили по-польски. Короткие невнятные фразы, чертыхание… Неужели Корбач успел сагитировать в их группу нескольких ребят из села? Тогда что это была за стрельба? Отбили арестованных?

— Внимание! — крикнул он по-польски, когда голоса начали доноситься из-под скалы, за вершиной которой он затаился. — Всем стоять на месте! Одному подняться сюда!

На несколько мгновений шаги замерли, а голоса умолкли.

— Беркут?! — вдруг услышал он взволнованный уставший голос Анны. — Пан лейтенант-поручик?! — появилась она из-за огромного валуна, возле которого потоки дождевой воды пробили себе довольно широкое, еще не просохшее русло.

— Верно, это я. Кто с тобой? — перешел Андрей на немецкий, поскольку его познания польского завершались двумя-тремя фразами.

— Спустись. Ранен Сигизмунд.

— Кто с вами?

— Свои, поляки.

— Поляки — еще не значит, что свои, — проворчал Беркут, наученный горьким опытом общения с местным населением.

Сигизмунд лежал на плащ-палатке. Он был без сознания. Приподняв полу шинели, которой был укрыт парнишка, Андрей вместо бинтов увидел узел каких-то окровавленных тряпок, обволакивавших его оголенное тело.

«Ранение в бок. Потерял много крови. Судьба его решена», — понял лейтенант.

Трое изможденных, давно не бритых мужчин, с винтовками за плечами, одетых в рваную гражданскую одежду, стояли у ног раненого и виновато смотрели на рослого, могучего телосложения человека в мундире обер-лейтенанта. Чуть в стороне устало присели на камень Корбач и выбившаяся из сил Анна.

— Зачем вы несете его сюда? — спросил Беркут по-польски этих троих. — Разве спасение здесь, а не в ближайшем селе?

— В ближнем селе немцы. Много немцев, — ответил один из них, смешивая украинские и польские слова. — Они окружили село. Облава. Вывозят парней и девчат в Германию. В том селе, где были ваши, немцев пока что нет. Но до него далеко.

— Да, мы попытались было нести его к этому селу, — вставил Корбач. — Но встретили перепуганную женщину, вырвавшуюся из оцепления, чтобы переждать облаву в лесу.

— Значит, его ранили в лесу? По дороге сюда?

Корбач и трое изможденных крестьян виновато переглянулись.

— Они тоже убили одного нашего, — мрачно произнес высокий приземистый бородач, который, очевидно, был у них командиром. — Так что мы, пан Беркут, квиты. Корбач, — кивнул он в сторону бойца из группы лейтенанта, — был в немецком мундире, он шел первым. Кто мог знать?

— Все верно, лейтенант, мы с Анной сразу же бросились на землю, — продолжил его рассказ Корбач. — А он, — кивнул на раненого, — видно, решил, что земля слишком сырая для него. Начал отступать, отстреливаться…

— …И отвоевался, — появился за спиной у Беркута Арзамасцев. — К этому все и шло.

— Понятно. Вместо того чтобы распугать немцев, вы начали бить друг друга. Хорошо воюем. Корбач, Кирилл и… Кто из вас посильнее?… Берем раненого и бегом к машине. Там есть несколько перевязочных пакетов. Попытаемся спасти.

Однако спасти Сигизмунда не удалось. Пуля прошла навылет, оставив в худеньком теле две уродливые раны, из которых упрямо вытекали остатки жизни. У машины Беркут промыл их подогретой в котелке водой, перебинтовал и хотел отвезти парня в ближайшее село, где мог оказаться фельдшер. Но Корбач, которого он послал разведать единственный путь, ведущий из этой каменной западни к дороге, сказал, что низина за плато превратилась в непроходимое болото, и о том, чтобы пробиться через нее на машине, не может быть и речи.

— Да и не довезем мы его, — добавил старший среди «лесных мстителей», как называла себя эта группа польских партизан, Тадеуш Гандич. — Мучиться ему уже недолго. Пусть полежит, отдохнет перед «дальней дорогой»…

Через час Сигизмунд очнулся, попросил пить, а отпив несколько глотков из фляги, которую дал ему Корбач, узнал Беркута и дотянулся рукой до его руки:

— Спасите меня, пан поручик, — молитвенно прошептал он. — Вы можете. Вас учили, вы все можете… Спасите меня, пан парашютист… Бог отблагодарит вас за меня. Я хочу жить. Я научусь воевать. Я сам виноват. Я научусь…

— Что значит «научусь»? — резко спросил Беркут, понимая, что еще минута такой мольбы, и он уже не в состоянии будет сдержаться. — Там, в лесу, когда вы напоролись на засаду, ты хорошо дрался. И немца убил, и спас Анну и Корбача.

— Убил?… Немца? Это правда: спас? — пробежала по лицу парнишки то ли судорога, то ли едва уловимая улыбка.

— Конечно, спас, — уже твердо продолжал лейтенант. — Они здесь. Анна помогала перевязывать тебя. Ты видишь их?

— Вижу, — чуть громче ответил раненый, хотя глаза его оставались закрытыми. — Вижу. Я буду жить, пан поручик? Я буду?…

— Этого я не знаю. Но знаю, что сейчас ты должен быть мужественным.

— Вы правы, я обязан быть мужественным, этого требует клятва организации «Орлы Полонии».

— Вспомни, что ты — солдат великой Польши, и что умирать нужно так же мужественно, как и жить.

— Святая правда, пан поручик, умирать нужно мужественно…

— Как и жить, — уточнил Беркут.

— Я научусь, — последнее, что сумел сказать парнишка, который в свои семнадцать лет решил возглавить народное восстание, чтобы, освободив Польшу, возродить в ней королевскую власть.

Вот только вряд ли Польша когда-нибудь узнает, с какими помыслами шел на смерть человек, чье пристанище окажется одной из неизвестных лесных могил.

— Если нет возможности вернуть человека к жизни, нужно помочь ему мужественно умереть, — произнес Беркут, пытаясь оправдать перед собой и товарищами собственное бессилие. — Кажется, нам это удалось, парень умер достойно.

Беркут сам выбрал более или менее сухую, окаймленную тремя молодыми соснами каменистую ложбину, вместе с бойцами поднес к ней тело Оржецкого, и сам хотел вырыть могилу, но один из «лесных мстителей», костлявый старик лет пятидесяти пяти с искореженной увечьем челюстью, единственный из троих, кто до сих пор не проронил ни слова, вдруг отстранил лейтенанта и опустился перед мертвым на колени.

— Уйдите все. Сам отмолюсь над ним и сам похороню. Это моя пуля. Мой грех. Хотел замолчать, но не смогу… Позвольте хоть так искупить его.

Пока Орчик — так звали этого «мстителя» — не вернулся, все молча сидели у костра, над которым висели три котелка. В эти котелки было брошено все, что Корбачу и его спутникам удалось раздобыть в селе: несколько ломтиков хлеба, огрызок подсолнечной макухи, две горсти овсяной крупы.

А пришел он, когда партизанский эрзац-суп был сварен и даже успел остыть. Положил на плащ-палатку свою флягу, а сам сел в сторонке, на камень и, пока партизаны поминали остатками водки душу погибшего и заедали ее эрзацем, вслух, надрывно, словно правоверный у гроба Господнего, молился. Все попытки уговорить его поесть вместе со всеми ни к чему не привели.

— Месяц назад точно так же кто-то убил в лесу его сына, — объяснил Гандич, прислушиваясь к этой молитве-исповеди. — Надо ж такое: ровно месяц, день в день.

— Это произошло в бою? — спросил Беркут.

— Считай, что в бою. Хотя какое это имеет значение для отца?

— Это всегда имеет значение — как и во имя чего погиб твой сын или твой отец, — не согласился лейтенант.

— Может, ты и прав.

— Как это произошло? Вообще-то, я не люблю воспоминаний, но иногда стоит пересказать историю гибели близкого тебе человек, поскольку это действует как исповедь.

— Сын тоже был в нашей группе и его тоже звали Сигизмундом. Да и лет ему было не больше, чем вашему. На посту стоял, за триста метров от землянки. Вот так, Езус Мария…

— Значит, погиб все-таки, как подобает солдату.

— А старик Орчик до сегодняшнего дня ни разу в человека не выстрелил, слишком уж верующий. За повара у нас был, продукты выменивал, а в бой никогда не встревал. Только когда увидел простреленную голову сына — поклялся отомстить. И вот, «отомстил»… На его месте я не то что молился бы, а волком выл.

Судя по карте, они находились уже где-то невдалеке от пограничного польского села. Дальше начиналась земля Украины, и отроги видневшихся вдали гор уже были Украинскими Карпатами.

Беркут понимал, что границы как таковой сейчас не существует и что, ступив на украинскую землю, они ничуть не облегчат свое положение: там тоже враг, там тоже любая рощица может огрызнуться автоматным свинцом, и, поди знай, кто в засаде: немцы, полицаи, партизаны… И все же он стремился туда, за эту условную черту, почти ностальгически ощущая близость родной земли, на которой рана кажется не такой мучительной, а смерть — не такой бессмысленной и жестокой.

Снова кончалось горючее, и снова, дотягивая уже не на бензине, а на честном слове, Корбач вынужден был свернуть с шоссе на какую-то лесную дорогу. Пройдя по ней метров пятьсот, начал искать взглядом удобную просеку, по которой можно было бы загнать машину в чащобу.

— А ведь дорога слишком хорошо наезжена, — заметил Беркут, внимательно присматриваясь к уводящей за лесной выступ колее. — Не похоже, чтобы она подходила к глухому лесному селу.

— Но и к бензоколонке тоже вряд ли выведет, — устало ответил Корбач. — Запастись бы хоть раз вдоволь этой чертовой жидкостью…

— Дотяни вон до того дуба и останови прямо посреди дороги. Чтобы нас невозможно было объехать.

— Так ведь наткнемся на фрицев.

— Неминуемо. Путь наш — как дорога на Голгофу. Однако хотел бы я знать, куда ведет это лесное шоссе. Открой капот, — приказал лейтенант, когда Звездослав остановил машину. — Мелкий ремонт. Автомат — на сиденье, чтобы под рукой. Ефрейтор, приехали! Быстро — вон к тому повороту. Пройди за ним еще метров двести, выясни, что там за райские кустики. Вот бинокль. Двигайся скрытно. Остальные — по два, по обе стороны дороги. Замаскировались, затаились.

Арзамасцев прибежал тогда, когда со стороны шоссе уже доносилось урчание мотора.

— Там щит. Запретная зона — это я понял. И что-то еще написано.

— Что стреляют без предупреждения.

— Вот именно. Но я прошел за него метров сто. Строений не видно. Часовых — тоже.

— Они чуть дальше. Приготовились! Ты, ефрейтор, становись у заднего борта, за машину. Если крытая, — заглянешь в кузов. Как и тогда, у переезда. Корбач, мы с тобой у мотора. Постараемся обойтись без стрельбы. Все слышали?

Водитель немецкой машины еще издали начал негромко сигналить, но, очевидно, надеялся проскочить между стоящей машиной и деревьями, однако, дотянувшись передком почти до заднего борта, понял: пройти не удастся.

— Эй, что за машина?! — выглянул из кабин рослый, хорошо сложенный эсэсовец в идеально, словно для парада, подогнанном и отутюженном черном мундире.

«Шарфюрер»[6], — определил его чин Громов, пока немец медленно и неохотно делал несколько шагов в их сторону.

— Какого черта возитесь здесь?

— Я обязан доложить вам, шарфюрер? — поиграл желваками Громов, тоже ступив два-три шага навстречу ему.

Однако присутствие обер-лейтенанта ничуть не смутило эсэсовца. Тон офицера — тоже. Он на ходу высокомерно осмотрел офицера и, не отдав ему чести, подошел к водителю.

— Я спрашиваю: что ты здесь копаешься? Что с мотором?

— Поломка, — мрачно ответил Корбач, вытирая грязной тряпкой руки. — Только не ори, я не глухой.

— Что?! — взвился шарфюрер. — Ты, вермахтовская свинья! Обер-лейтенант, приведите в порядок эту дрянь! Объявить ему трое суток ареста. И вообще — чья машина?! Какая часть?! Как вы здесь оказались?!

Пистолет шарфюрер выхватил только для того, чтобы припугнуть зарвавшегося водителя. Вряд ли он серьезно намеревался пустить его в ход или хотя бы угрожать им. Но все-таки он схватился за оружие, и этого было достаточно, чтобы, не сгоняя с лица вежливо-жесткой улыбки, обер-лейтенант решительно шагнул в его сторону. Схватив за дуло пистолет, он сильным рывком вырвал его из руки эсэсовца и тотчас же отскочил в сторону.

В ту же минуту, схватив лежащий на сиденье автомат, Корбач юлой крутнулся за капот.

— Как вы уже поняли, шарфюрер, мы всего лишь из особого отдела контрразведки. — Побледневший и уже было поднявший руки водитель-эсэсовец опустил их и облегченно вздохнул. Его начальник нарвался на офицера контрразведки? Ну и пусть выпутывается. Он, водитель, здесь ни при чем. — А вот кто вы такой, и почему позволяете себе угрожать офицеру пистолетом, это мы выясним уже в наших подвалах. Или в гестапо.

«Два», — показал в это время Арзамасцев, перемещаясь вдоль борта поближе к кабине.

— Водитель, — молвил Беркут, — прикажите-ка тем двоим солдатам, что в кузове, сойти и подтолкнуть нашу машину. Иначе мы не разъедемся до ночи.

— Яволь, господин обер-лейтенант, — щелкнул каблуками эсэсманн[7], бросаясь к заднему борту.

— Но я не угрожал вам оружием, — наконец-то нашло смирение и на шарфюрера, хотя говорил он все еще тоном, которым обычно говорят с лакеями. — Речь шла о наглости вашего водителя. Прошу вернуть мой пистолет. Вы не имеете права обезоруживать меня.

— Офицер контрразведки имеет право обезоруживать любую подозрительную личность. — Беркут перебросил вальтер эсэсовца с правой руки в левую и выхватил свой парабеллум. — К борту, шарфюрер, — добавил он уже мягче, и, встретив недоуменный взгляд эсэсовца, добавил: — В ваших интересах побыстрее вытолкнуть машину из колеи на обочину.

Шарфюрер озверело посмотрел сначала на обер-лейтенанта, затем на его водителя и, зло сплюнув, взялся руками за борт.

— Ну, чего встали?! — гаркнул на сошедших на землю эсэсовцев. — Взялись, подтолкнули!

Автомат был только у одного из двоих солдат. Но он не придал особого значения тому, что, сунув пистолеты в карманы брюк, обер-лейтенант вежливо снял оружие с его плеча. Чтобы не мешало. Однако в следующее мгновение обер-лейтенант уже с силой опустил его на затылок упершегося руками в борт шарфюрера. А из ближайших кустов выскочили четверо вооруженных людей, чей внешний вид убедительно свидетельствовал, что в лесу они не первый день.

Уже после команды «руки вверх», водитель-эсэсовец бросился к кабине, очевидно, надеясь схватить свой автомат, но метнувшийся вслед за ним Арзамасцев ударил его штыком в спину. Для двоих других солдат это была минута оцепенения. Ровно столько времени и нужно было Беркуту, чтобы, незаметно выхватив из-за голенища финку, ударить в живот стоящего рядом с ним эсэсманна. Но это нападение вывело из оцепенения другого эсэсовца. Яростно взревев, он ударил Беркута ногой в бок, пригнувшись, пролетел между двумя «лесными мстителями» и с криком: «Партизаны! Партизаны!» бросился в лес. Андрей успел крикнуть: «Не стрелять!», но крик его заглушила автоматная очередь.

— А то ушел бы, гад! — еще раз нажал на спусковой крючок Гандич, скашивая эсэсовца, оседающего возле расщепленого, полусожженного ствола дерева.

И сразу же где-то вдали взвыла сирена. Прогремело несколько винтовочных выстрелов. Громов понял, что охрана объекта уже поднята по тревоге и в их распоряжении остались считаные минуты.

— Все! Уходим! — скомандовал он. — Этого, — показал на лежавшего у заднего борта шарфюрера, — в машину. Корбач, разворачивайся и следуй за мной!

Двинувшись к кабине задней машины, Громов ощутил резкую боль в ребрах и только теперь понял, как сильно саданул его железной подковой в ребра тот эсэсовец. Превозмогая боль, лейтенант с трудом добрался до кабины, завел мотор и, выждав, когда рядом усядется Корбач, резко сдал назад, развернул машину и погнал ее к шоссе.

— Бензин! — вдруг крикнул Звездослав.

«Черт возьми, я забыл о горючем! Еще несколько минут потеряно», — понял Андрей.

— Слушай меня: все переходим в машину эсэсовцев. Шарфюрера и оружие — туда же! Корбач, разверни свой грузовик, поставь поперек дороги и подожги!

Как всегда в минуты наивысшей опасности, Беркут старался отдавать команды спокойно, четко, даже чуть-чуть замедленно.

— На кой черт тебе эсэсовец? — проворчал Арзамасцев, потоптавшись у кабины эсэсовской машины, словно сам собирался вести ее вместо Корбача.

— Понадобится.

— Знаешь, глядя на тебя в этой форме, мне иногда не верится, что ты наш. Если бы не побег из вагона…

— А вот глядя на тебя, сразу понимаешь, что имеешь дело с кем угодно, только не с исполнительным солдатом фюрера, — скороговоркой выпалил Беркут. — И это плохо, потому что сразу же демаскирует. Все, ефрейтор, в кузов!

Ближайшее село они сумели проскочить по шоссе прежде, чем немцы и полицаи успели перекрыть его, потом долго петляли по лесным дорогам, пока наконец в одной из долин не обнаружили нечто похожее на небольшой карьер, в котором когда-то давно добывали камень крестьяне, создававшие разрушенный теперь хутор.

Выработка карьера была пещерообразной, и Корбач сумел втиснуть машину между узкими стенами, чуть было не ободрав о его крышу брезентовое покрытие. Приказав бойцам группы заложить вход в карьер камнями и замести следы колес по всей долине, Беркут вместе с Корбачем повел шарфюрера в небольшую сосновую рощу, посреди которой чернели руины лесной беседки.

— Оскорбление я вам прощаю, шарфюрер, — сказал он, поставив эсэсовца у стены беседки, а сам, превозмогая все еще не утихающую боль в нижних ребрах, уселся на покосившуюся скамейку, устроенную у едва заметного родничка. — На войне мелкие оскорбления — не в счет. Дуэли тоже не в моде. Единственное, что от вас требуется, — это ответить на совершенно пустячный вопрос: к какому объекту вы двигались? За ближайшим поворотом мы видели знак: «Запретная зона». Что там — лагерь военнопленных, завод, склады?

Уже в кузове, придя в себя, шарфюрер набросился на сидевшего у заднего борта Арзамасцева, пытаясь вырваться на свободу. Но партизаны успели перехватить его, связать и провести «воспитательную работу». Следы этого «воспитания» отчетливо видны были на его лице еще и сейчас. Один глаз был подбит так, что шарфюрер вряд ли что-либо мог видеть им, другой тоже заплыл и покраснел. Однако эсэсовец не сник и, даже стоя у стены, все время вертел руками, пытаясь освободиться от ремней.

— Вы не поняли мой вопрос? Его нужно разъяснить? Унтер-офицер, — обратился он к Корбачу.

— Не трогать меня! — отшатнулся от Звездослава шарфюрер. — Не сметь трогать! Эти свиньи и так избили меня до полусмерти! Вы — офицер?

— Естественно, — ответил Беркут.

— Я имею в виду не эту форму. Вы и в самом деле офицер? Русский, парашютист?

— Да, я парашютист, лейтенант.

— Тогда уберите его! — кивнул в сторону Корбача.

— Но сам-то вы не офицер, а всего лишь унтер-фельдфебель.

— Вы неплохо разбираетесь в эсэсовских званиях, хотя даже офицеры вермахта порой путаются в них, — проворчал пленный. — И все же говорить я намерен только с офицером. А ты, — сверкнул он глазами в сторону Корбача, — пошел вон!

— Я тебя понимаю, — едва заметно улыбнулся Беркут Звездославу. — Но что поделаешь? Шарфюрер, видите ли, до глубины души возмущен обращением с ним. Итак, слушаю вас, — вновь обратился к эсэсовцу, когда Корбач скрылся за углом беседки.

— Ответить на ваш вопрос, господин лейтенант, я могу, только получив слово офицера, что вы подарите мне жизнь. Поверьте, сведения стоят такого слова.

— Я дал бы его, но вы видели, где мы укрылись. А место здесь надежное.

— Ну что ж, откровенно. Это уже хорошо. Но волноваться-то нечего — сообщив вам эти сведения, я, как никто другой, окажусь заинтересованным в том, чтобы вас не схватили. Поэтому буду молчать. Я сбежал от партизан, которых интересовала машина, а не объект, — вот моя версия. Разве это не гарантия?

— Логично, — неохотно согласился Беркут, чувствуя, что у него нет ни малейшего желания дарить жизнь этому наглому эсэсовцу. — Хотя и неубедительно.

— Ну хорошо, есть еще один вариант, — уловил его настроение шарфюрер. — Вы освободите меня уже тогда, когда будете уходить отсюда. Не думаю, что вы задержитесь здесь более трех суток. Вам нужно пересидеть волну облав и проверок — разве не так? А чтобы вы могли оправдаться перед своими людьми, имитируйте мой побег. Я получил новое назначение и через неделю уже буду далеко отсюда. Так что опасаться меня вам нечего.

— Храбро торгуетесь, шарфюрер. Хотя я заставил бы вас говорить и без каких-либо обязательств.

— Без слова офицера, без обещания сохранить мне жизнь вы получите ложные сведения. А если договоримся — сообщу такие подробности, которые не получит ни один ваш агент. За трое суток вы сможете проверить и убедиться, что там именно тот объект, о котором я говорил. Я подскажу, как лучше сделать это.

— Значит, речь идет о разведывательно-диверсионной школе? Я прав? Ну, слушаю, слушаю…

— Нет, обычный склад с горючим, — нагло ухмыльнулся шарфюрер. — Такой объект вас устраивает? На орден потянет?

— Хорошо, слово чести. Слово офицера. Как только придет время уходить отсюда, я дам вам возможность «убежать».

Несколько минут шарфюрер недоверчиво всматривался в лицо Беркута, просверливая его припухшим красноватым глазом, наконец неуверенно сказал: «Ладно, поверю» — и опустился на траву.

Пока он собирался с мыслями и духом, лейтенант достал из кармана френча переданное ему удостоверение шарфюрера, в которое до этого он лишь бегло заглянул, и внимательно изучил его: шарфюрер Андриан Гольвег, 1914 года рождения, служащий отдельного особого подразделения «ЗЕТ-4». Конечно, каждый, кому попало бы в руки удостоверение Гольвега, сразу же заинтересовался бы этим «отдельным особым подразделением «ЗЕТ-4», но никакого ключа к тому, что скрывается за этим шифром, из удостоверения он не получил бы.

— Да, вы правильно угадали: это диверсионная школа, — наконец заговорил шарфюрер, видя, что Громов закончил изучение его документа. — Особая диверсионная школа. На разведку она нацелена лишь постольку-поскольку. Конечно, там дают основы разведки, радиодела, вербовки агентуры. Однако главная цель — подготовить курсантов к длительной диверсионной работе в тылу врага, с использованием всех видов диверсий: от организации взрывов на крупных предприятиях и железнодорожных узлах до терроризирования целых населенных пунктов, используя при этом все виды оружия.

— Основательно готовят.

— Подчеркиваю: это особая школа. Курс обучения — два года. Это вам не трехмесячные курсы, готовящие «охотничью дичь» для НКВД. Она — с дальним прицелом. Там, видите ли…

— Каким именно… прицелом? — перебил его Беркут. — Поподробнее, основательно, не торопясь…

— Может, хотите стать ее курсантом, а, лейтенант?! — оскалил желтые прокуренные зубы шарфюрер. — Могу составить протекцию.

— Выпускники ее будут действовать только на территории Польши? — невозмутимо продолжал допрос Громов.

— Нет, во всем славянском мире, а также в прибалтийских государствах, входивших в сферу влияния русских. На это нацелена прежде всего языковая подготовка, — уточнил Гольвег. — А в общем…

— Когда выпуск?

— Через месяц.

— Уже ведется новый набор?

— Он осуществлен. Эти пойдут по сокращенной программе, рассчитанной всего на один год.

— Что — ситуация изменилась? Теснят русские?

— Теснят. Но это еще ни о чем не говорит. Другое дело, что появилось слишком много партизанских зон. В Югославии действует целая партизанская армия, возглавляемая генералом Тито.

— Даже так? Любопытно.

— Да и на Украине, как вам известно, тоже появились партизанские генералы.

— Где именно? — невольно вырвалось у Беркута.

— Это вы у меня спрашиваете? — удивленно взглянул на него Гольвег. — Разве вас не информировали об этом?

— Так, где именно они действуют? И что конкретно вам известно об этих партизанских генералах? Нас это тоже интересует, — попытался хоть как-то замаскировать свое неведение Беркут.

— Ту часть Украины, где они действуют, украинцы называют Левобережной. Я слышал это от наших курсантов-стажеров. Чернигов, Сумы… Большие соединения партизан.

— Ваши курсанты готовятся и к работе в партизанских отрядах?

— И в партизанских соединениях, и в сугубо националистических организациях, и в Красной армии. Сфера их действия, по существу, не ограничена.

— А куда направляют вас? Если это не военная тайна, — съязвил Беркут.

— Могу ответить. Только потому, что не в Россию. Я специалист по Югославии. Владею сербским и словенским. Воевал в Хорватии, в составе егерской дивизии СС.

— Но вы-то — немец?

— Австриец. Однако детство прошло в Югославии, недалеко от итальянской границы. Мои предки осели там со времен Австро-Венгерской империи.

На бреющем полете над лесом пронесся легкий разведывательный самолет.

«Неужели подняли даже авиацию? — встревожился лейтенант, перебежав к двери хижины и оттуда наблюдая за его полетом. — Хотя бы наши затаились, не выдали себя. Хорошо, что удалось спрятать машину».

— Корбач, где ты?!

— Здесь, — долетело из-за стены. — Под козырьком крыши. Авось не заметят.

— Фамилии курсантов из русских?! — резко потребовал Андрей у шарфюрера, пока пилот разворачивал машину, чтобы еще раз пройтись над рощей.

— Они все по кличкам.

— Но все же несколько фамилий вам должно быть известно.

— Только узкому кругу лиц из штаба.

— Это в идеале, а в жизни все проще.

— В лагере строжайше запрещено употреблять фамилии, имена, называть родные места и отмечать дни рождения. Разве в школе, в которой готовили вас, условия были иными? — И, не дождавшись ответа, уточнил: — Кстати, напомню, что курсантские клички присваиваются только на время учебы. На задание они уходят под другими.

— Если это настолько секретный лагерь, то почему так плохо охраняются подъезды к нему? — спросил Андрей, провожая взглядом уходящий самолет.

— Охраняется он отлично. Население окрестных сел уменьшено наполовину. Многие мужчины расстреляны. Партизаны в этих краях не водятся, потому что окрестные леса тщательно прочесываются. Лес, в котором вы захватили нас, тоже прочесывается каждую неделю. Все задержанные сразу же передаются гестапо. Кроме того, дорога, на которой произошла наша стычка, патрулируется бронемашиной. Она проезжает через каждые два часа. Уверен, что вы не догадывались об этом, иначе не решились бы на столь дерзкую операцию.

«Если бы он знал, как мы в действительности оказались в этом лесу и зачем нам понадобилась его машина! — улыбнулся про себя Беркут. — А ведь сведения о диверсионной школе ценнейшие! Суметь бы передать их через линию фронта».

— Не будем уточнять, шарфюрер. Вам придется потрудиться.

Беркут подал шарфюреру Гольвегу записную книжку, доставшуюся от владельца мундира, и попросил написать фамилии, звания и должности всех известных ему инструкторов и офицеров из управления разведшколы. Однако шарфюрер наотрез отказался оставлять свой автограф, заявив, что согласен лишь продиктовать. Чтобы не накалять обстановку, лейтенант решил пойти на компромисс. Писарем при нем пришлось стать Корбачу.

Немного поартачившись, Гольвег все же назвал клички четверых известных ему агентов из команды «Вест» (сам шарфюрер проходил подготовку в команде «Македония», и в то же время был в ней чем-то вроде старшины — занимался поставками команде пайков, экипировки и всех видов оружия), описал приметы и рассказал все, что знал о них.

Приметы, правда, были не очень выразительными, сведения скупыми, а главное — их невозможно было проверить. И все же это уже было кое-что. А вдруг данные об этом лагере, которые ему удастся сообщить через линию фронта, окажутся первыми? Или по крайней мере подтвердят те, что уже поступили от разведчиков. Поэтому, когда Гольвег и Корбач покончили с командой «Вест», Громов попросил записать такие же сведения обо всех известных ему агентах команды «Македония».

Шарфюрер зло посмотрел на Беркута, потом на Корбача, снова на Беркута… Лейтенант понимал его: с людьми из «Македонии» шарфюреру придется работать в Югославии. Провал любого из них может привести к провалу его самого.

— Я выдал вам все, что знал о команде «Вест», — раздраженно помотал он головой. — Зачем вам «Македония»? Вашему командованию вообще нет надобности знать о ней. Но даже если оно и получит необходимые сведения, то вряд ли сможет передать их партизанам Тито. Тем более что у «титовцев» по существу нет контрразведки.

«Ага, значит, он не врет. Там действительно школа диверсантов», — только теперь окончательно поверил ему Беркут.

— Контрразведка у «титовцев» есть, причем довольно хорошо подготовленная, и вы, шарфюрер, знаете это не хуже меня. Кроме того, если вы считаете, что использовать сведения против вас будет невозможно, тогда почему боитесь дать их? Сколько человек в «Македонии»? Я жду, шарфюрер!

— Было 45. Осталось 38.

— Остальные не выдержали испытания?

— Двое погибли во время практических занятий с военнопленными.

— Понятно, у вас есть подопечный лагерь военнопленных. На них, как на манекенах, вы отрабатываете приемы защиты от ножа, топора, пистолета…

— И нападения — тоже, — презрительно передернул губами Гольвег. — Кроме того, нас засылают в бараки в виде подсадных уток. Там и языковая практика, и выуживание разведданных, и вживание в образ. Двоих наших военнопленных из Югославии раскрыли и ночью расправились с ними. Весь барак после этого мы, естественно, сразу же пустили под ножи.

— Что значит «под ножи»? — не сдержался Корбач, хотя до сих пор не задал ни единого вопроса, дабы не раздражать шарфюрера.

— Некоторых убивали, обучаясь снимать часовых. Других привязывали к деревьям и метали в них ножи, топоры… Кое-кто даже пытался поражать их бумерангом.

— Неужели бумерангом? — недоверчиво переспросил Беркут. — Это еще зачем, ради экзотики?

— Почему? Это принципиально. Курсант должен владеть любым оружием: от бумеранга до зенитного орудия.

— Ясно. Как погибли остальные курсанты «Македонии»?

— Один — во время отработки десантирования, остальные попали в гестапо. Как неблагонадежные.

— А в команде «Вест»?

— Этого я не знаю. Слово чести.

— Слово чести? — сжал кулаки Корбач. — Пускать под ножи и топоры… А потом, чтобы спасти свою шкуру, прикрываться словом чести?

— Я всего лишь курсант, — хладнокровно ответил Гольвег. — Который так же может погибнуть, или попасть в руки гестапо, как и любой другой немец.

Совершив три облета, самолет больше не появлялся, но где-то неподалеку слышалось урчание моторов, доносились выстрелы, а в той стороне, где находилась школа, взлетали в воздух сигнальные ракеты.

— Похоже, что это уже ищут вас, — обронил Беркут, уводя пленного назад, к тому месту, где они замаскировали машину.

— Если бы нашли, мне пришлось бы отстреливаться вместе с вами, поскольку попадать сейчас к своим для меня погибельно.

— Логично рассуждаете, шарфюрер СС Гольвег.

— Вас устроил бы такой союзник, а, господин лейтенант?

— Иногда война преподносит самые невероятные сюрпризы.

В кузове эсэсовской машины оказалось несколько ящиков с консервами и сухой колбасой, более сотни булок хлеба, два мешка картошки и даже ящик шнапса. Кроме того, отдельный чемоданчик был забит картонными листами, в каждом из которых продето по шесть мастерски сделанных ножей с легкими костяными рукоятками. Как объяснил Гольвег, это и были те метательные ножи, которые они должны получить перед уходом на задание. Впрочем, партизан они сейчас мало интересовали.

К тому моменту, когда Беркут и Гольвег подошли к ним, на плащ-палатке, превратившейся в «цыганский стол», лежали открытые банки консервов и бутерброды, стояли три бутылки шнапса. Одну бутылку Беркут сразу же убрал, а на остальные, глотая слюну, засмотрелся. Он понимал состояние людей, которые, окружив этот «стол», с нетерпением ожидали их возвращения.

— Этого ты зачем привел, лейтенант? — уставился Арзамасцев на шарфюрера. — Ты же его допросил. Зачем он здесь?

— Он пленный.

— Так, может, мы ему еще и шнапса нальем? Устроим ему лагерь военнопленных, согласно конвенции?

— Во всяком случае, накормим, — невозмутимо парировал лейтенант. — Кстати, все три дня охранять его будешь ты. Заодно подучишь немецкий язык. Как минимум двадцать фраз ты просто обязан знать.

— А потом ты его, конечно, отпустишь?

— Если не нарушит данное им слово и не попытается убежать сам. — И, уже обращаясь ко всем остальным членам группы, добавил: — Я тоже дал слово шарфюреру, что сохраню ему жизнь и через двое суток отпущу. Я хочу, чтобы вы помнили об этом.

Все переглянулись. Никто не возражал, никто не задавал вопросы, но лейтенант догадался, что ни один из партизан решения его не одобряет. Он и сам понимал, что не имел морального права давать эсэсовцу какие-либо гарантии. Да, это немного напоминало торг: ты выдаешь военную тайну, я сохраняю тебе жизнь. Тем не менее человек выдал эту тайну, а значит, помог тебе, твоей армии.

Да, ни один солдат ни одной армии не имеет права спасать свою жизнь предательством. Но это в идеале. А в реальной жизни, в практике войн, это стало обычным явлением. Выдержать пытки, смириться со смертью, осознать, что твоя солдатская честь дороже жизни… К этому, оказывается, готовы очень немногие. Как очень немногие оказываются готовыми и к самой войне…

— Бери, фрицаюга. Набивай живот, мамонт недорезанный… — изощрялся Арзамасцев, поднося связанному по ногам пленному намазанный маслом ломоть хлеба. А потом, усевшись рядом с ним, чуть в сторонке от общего стола, наблюдал, как тот жадно ест, но при этом никак не мог отказать себе в удовольствии «излить душу».

— Оставь человека в покое, дай поесть, — попытался урезонить его Звездослав, но этим лишь раззадорил ефрейтора.

— Это ж какой расход продовольствия допускает лейтенант! — говорил он так, чтобы Беркут мог слышать каждое его слово. — Его за это судить надо. Но мне не жалко, жри. Хотя, если дать волю, через сутки ты оставишь нас на сухарях.

Зная сербскохорватский, Гольвег наверняка улавливал смысл этого словесного потока, но он не производил на шарфюрера никакого впечатления. Всем своим видом тот словно говорил Арзамасцеву: «Раз лейтенант приказал кормить, значит, убивать не собирается! А с тобой дела не имею».

«Нет, — размышлял лейтенант, наблюдая эту затянувшуюся сценку, — в конечном итоге бороться нужно не со слабовольными, не с предателями, не с людьми, выдающими какие-то тайны, чтобы получить право вернуться домой, а с самими войнами. Презрение к предателям зарождается прежде всего у людей, не сумевших презреть войну. Задумываются ли они над этим? — обвел он взглядом сидящих вокруг "цыганского стола". — И вообще, о чем думает сейчас каждый из них? Как воспринимают все, что происходит с ними в эти дни? Неужели все их восприятие сведено к самой простой схеме: врага убить, предателя казнить, пусть все вокруг погибнет, но я должен выжить, во что бы то ни стало выжить?!»

…Впрочем, почему все? Вон, Орчик… Старик сидел на каменистой возвышенности, в стороне от других, обняв свой карабин и, кажется, так и не притронулся к бутербродам. Выпив свою порцию шнапса, он устроился так, чтобы оставаться позади шарфюрера, ибо еще с прошлой стоянки присвоил себе право быть бессменным часовым. Так вот, для Орчика вопрос может стоять по-иному: «Ради чего жить? Что произошло со мной и со всеми нами? Потеряв сына и став убийцей невинного человека, не врага, да к тому же своего, поляка, я не имею права пережить войну».

В последнее время Беркут все чаще ловил себя на том, что пытается осмыслить причины возникновения этой войны и понять ее смысл. Что он все пристальнее присматривается к каждому человеку, с которым сводит его судьба на партизанских дорогах, стремясь постичь сущность храбрости и страха, понять истоки патриотизма и крайней отрешенности от каких-либо обязательств перед народом и армией; понять и объяснить любой более или менее важный поступок.

А ведь в начале войны он был другим: поменьше чувств, минимум эмоций, исключительная нацеленность на бой. И неприкрытое презрение к человеческим страстям, слабостям, растерянности, паникерству.

Возможно, тот образ, в котором он пребывал в первые месяцы войны, можно было бы полнее отобразить иными словами, иными понятиями, но сущность останется именно такой. По крайней мере, именно таким он видел себя сейчас. И то, что теперь он все больше склоняется к философскому осмыслению происходящего, к стремлению понять человека, пребывающего в любом душевном состоянии, посочувствовать ему, простить… уже начинало беспокоить Андрея. В этом ему виделось невольное отступление от солдатской твердости и решительности, без которых он не мыслит себе образ настоящего офицера. В конце концов, он — кадровый военный, и вся его жизнь — приготовление к войне.

Правда, существует мнение, что войны можно предотвратить, изжить. Теоретически — да. Но пока что человечеству это не удавалось. Наоборот, войны становятся все более продолжительными, кровавыми, технически оснащенными…

— Ну что, гренадеры-кавалергарды, два часа отдыха, — поднялся он из-за «стола». С философствованием покончено. Идет война. А по каким-то неведомым ее законам он оказался командиром этой группы, за судьбу которой должен нести ответственность. — Всем спать. Я — на пост. Через два часа начнем тренировки. Будем учиться воевать, используя для этого каждую свободную минуту. Ничто так не разлагает армию, как безделье.

Беркут проследил, как бойцы быстро убирают «стол», и, безропотно подчиняясь команде, укладываются, кто в кузове, кто рядом, за стеной пещеры. Только Анне отвели «персональные покои» в кабине. Постель для нее готовил сам Андрей: плащ-палатка пошла на подушку, одной шинелью укрыл, другую постелил возле сиденья, на тот случай, если во сне девушка скатится вниз.

Пока он все это делал, Анна стояла рядом и сладко, словно ребенок, который не может дождаться, когда мать застелет кроватку, зевала. Хотя еще несколько минут назад выглядела довольно бодрой. Похоже, что приказ об отдыхе подействовал на нее почти гипнотически.

— А чего ты так заботишься обо мне, а, пан лейтенант-поручик? — сонно лепетала она. — Можешь не отвечать — знаю: к Корбачу ревнуешь. Теперь ты уже никому не доверяешь ни спать рядом со мной, ни готовить мне постель. Правда, пан лейтенант-поручик?

— Ты мелкий провокатор, Анна, — ворчливо ответил Андрей. — И когда-нибудь жестоко поплатишься за все свои подковырки и провокации.

— Ага, когда-нибудь. А пока… я буду спать одна, а ты — обниматься со своим шарфюрером. Сначала я в тебя просто влюбилась. А теперь… уже нет, — промурлыкала она, взбираясь на сиденье и, захлопнув дверцу перед самым носом Громова, показала ему язык.

Только сейчас Андрей заметил то, чего не замечал в спешке и нервотрепке прошлых дней: в деревне Анна пожертвовала своими волосами. Сейчас у нее была коротенькая, почти солдатская, стрижка, благодаря которой волосы полностью помещались под пилоткой. И хотя френч сидел на ней несколько мешковато, девушка вполне могла сойти за юного новобранца. Лейтенант так и не стал выяснять подробности, но догадывался: полька пошла на такую жертву, понимая, как внешне она не вписывается в их группу.

Беркут немного замешкался у кабины, и Ягодзинская отреагировала на это по-своему: смилостивилась, открыла дверцу и потянулась к нему лицом. У нее была нежная, приятно пахнущая хвоей кожа, губы влажные и чувственные… Но, целуя ее, Андрей вдруг отчетливо вспомнил, как «все это» происходило там, в сарае, на окраине польского села. Вспомнил, замялся — и второго поцелуя не последовало.

— Гольвег, в этой школе вы с сорок первого года? — Арзамасцев уже позаботился о том, чтобы у шарфюрера снова были связаны руки и, обхватив веревкой его талию, привязал к дереву, но так, чтобы он мог, насколько позволяли связанные ноги, прохаживаться. А сам тоже отправился спать в «кибитку».

— Нет, с сорок второго. Но сначала служил в роте обеспечения. Эту роту перебросили сюда из Югославии, сформировав ее из остатков полка. Не слишком ли вы спеленали меня, обер-лейтенант? — показал взглядом на веревку, которой был привязан к дереву.

— Не слишком. Будь вы обозником, а не выпускником диверсионной школы, мы бы относились к вам не так жестко.

— Грош цена всей моей подготовке, если я не смог выпутаться из этой ерундовой переделки.

— Очевидно, ваши инструкторы не предусмотрели чего-то очень существенного. Впрочем, не буду травмировать вас. Скажите, в сорок первом, где-то к концу лета, у вас случались побеги? Кто-нибудь из курсантов убежал?

— За все время существования школы было осуществлено три побега и совершено два самоубийства. Каждое из этих событий вызывало бурю негодования руководства и жестокие воспитательные меры со стороны гестапо и абвера.

— Вам известно, кто открыл счет побегам?

— Какой-то поляк. Если вас интересует фамилия, звание, кличка, то здесь я вам ничем помочь не могу. Помню только, что это был польский офицер, заброшенный в Польшу из Англии и перевербованный нашими службами. Говорят, довольно способный парень, на него возлагали большие надежды. Хотели, чтобы вернулся в Англию и занялся истреблением польского эмигрантского правительства и генералитета. Почему вас это интересует? Насколько я понял, определенной информацией об этой школе вы все-таки владели. А сначала мне показалось, что вы вообще наткнулись на нее случайно. И на нас тоже.

«Значит, Владислав Мазовецкий был в этом лагере. Помнится, он так и объяснял: в предгорьях Карпат, почти на границе с Украиной… Специализированные команды из военнопленных разных национальностей…» Жаль, что я не расспросил его более подробно о командовании школы. Но ведь кто мог предположить, что судьба забросит меня в окрестности "ЗЕТ-4"? А главное, есть подтверждение того, что шарфюрер не врал: здесь действительно работает диверсионная школа».

— А кто такой Отто Скорцени?

— О, Скорцени? — оживился шарфюрер. — Вам приходилось слышать о нем? Впрочем, сейчас о Скорцени говорят многие.

— Это эмоции. Что конкретно вы знаете об этом человеке?

— Ну, я, положим, знаю немногое, не более того, что о нем написано в газетах, да еще кое-что слышал от наших инструкторов, выудил во время их разговора между собой. Одно понятно, что для диверсионной элиты рейха — Скорцени настоящий кумир.

— Конкретно, шарфюрер, конкретно…

Около часа Гольвег подробно рассказывал о Скорцени, о службе безопасности — СД, о структуре войск СС и порядках, которые в них царят, о ритуале посвящения в члены СС (при этом показал вытатуированный личный номер). Сообщил он и то, что, по слухам, где-то в предместьях Берлина действует особая диверсионная школа, в которой будут готовить профессионалов экстра-класса и где преподают сам Скорцени и его люди. Один инструктор даже намекнул ему, как шарфюреру СС, что, при особом старании и его личной протекции, он, Гольвег, мог бы попасть в эту школу, выпускники которой в основном будут работать уже после войны, независимо от ее исхода.

«Уж не в эту ли школу сулил определить меня гауптштурмфюрер Штубер? — подумал Громов. — Нет, вряд ли он знал тогда о существовании такой школы. Наверняка сначала послал бы меня в "ЗЕТ-4" или в какую-то иную, ей подобную».

— А вам никогда не приходилось слышать о такой антипартизанской группе — «Рыцари Черного леса»?

— Никогда. Она действует в Польше? В ней находятся выпускники «ЗЕТ-4»?

— Значит, гауптштурмфюрер Штубер, барон фон Штубер, вам тоже неизвестен?

— Штубер? — удивленно переспросил Гольвег. — Не слышал о таком. Не имею чести.

— Жаль, моего друга, гауптштурмфюрера Штубера, это очень огорчило бы. Он-то считает себя одним из талантливейших диверсантов рейха.

— Вы охотитесь за этим человеком? Вам приходилось сталкиваться с ним?… Вы не отвечаете на мои вопросы. Так трудно поддерживать разговор, господин обер-лейтенант.

— А почему вы решили, что мы с вами разговариваем? — с холодной яростью поинтересовался лейтенант. — Почему ты, шарфюрер СС, решил, что я с тобой разговариваю? Я допрашиваю тебя, понял!

— Но, господин обер-лейтенант… — испуганно поднялся на ноги шарфюрер. — Я не хотел вас обидеть. Извините.

— Я допрашиваю тебя, понял? Что бы я ни говорил тебе, какие бы вопросы и каким тоном ни задавал, это — допрос. И ты обязан отвечать. Немедленно и правдиво. Иначе в течение пяти минут я выбью из тебя всю науку, которую тебе преподнесли за все годы службы в СС. Ты понял меня, шарфюрер?

Последние слова он произнес уже негромко и незло, как бы прислушиваясь к собственному голосу. «А ведь это нервы. Неужели сдают?» Беркут боялся этого. До сих пор он старался поддерживать форму, потому что предчувствовал: как только нервы начнут сдавать, он погибнет. При том способе борьбы, который он избрал, со слабыми нервами ему не продержаться и недели. Именно поэтому Андрей не ушел, а заставил себя успокоиться.

— Как только проснутся мои люди, мы начнем тренировку. Вы покажете все приемы защиты и нападения, которыми владеете. Все приемы ближнего боя.

— Да, я заметил, что ваши люди — не десантники, не из спецгруппы. Они не прошли никакой подготовки. Обычные польские лесовики, — поспешил поддержать его шарфюрер, чувствуя, что у него снова появляется шанс выжить.

Третий день подряд на опушке леса, недалеко от беседки, Беркут проводил интенсивные тренировки своей группы. «Лесные мстители» (так они именовали себя теперь, по названию группы Гандича) по одному налетали на Гольвега с ножами, шли на него с автоматами наперевес, бросались с голыми руками. При этом Андрей старательно фиксировал и запоминал каждый новый для себя прием, каждую стойку, контрприем и защитный блок.

Оказалось, что ни одним из видов японской борьбы шарфюрер не владеет. Лейтенант почти не встречал у него приемов карате или джиу-джитсу. Тем не менее набор боевых приемов, с которыми его знакомили в школе «ЗЕТ-4», был достаточно эффективным.

Особенно важны были для Беркута способы нападения на часового. За эти три дня лейтенант, со свойственной ему старательностью, по сорок раз отрабатывал каждый из шести известных Гольвегу приемов. При этом тренировался и тогда, когда все остальные уже валились с ног, по очереди испытывая приемы даже на стоявших ночью у «кибитки» часовых.

Тем временем, увлекшись, Гольвег и вправду почувствовал себя инструктором. К третьему дню он уже позволял себе покрикивать на «мстителей», подгонять их, охотно вспоминал все новые и новые приемы рукопашного боя. От него Беркут научился правильно связывать пленного, транспортировать его лежа через линию фронта, метать ножи.

А еще шарфюрер Гольвег просто поразил его своим умением вести огонь, меняя позиции, при этом эсэсовец так кувыркался и переваливался-перекатывался из стороны в сторону, что сначала Андрей даже не в состоянии был повторить все это. «Все-таки не хватает тебе профессиональной подготовки, которую дают диверсионные и прочие школы, — вынужден был признать Беркут, приглушая собственное самолюбие. — Как только окажешься на Большой Земле, придется тебе основательно подучиться».

На второй день поляки, правда, поостыли к приемам, сказывалась усталость. Арзамасцев вообще с первого дня бойкотировал занятия, демонстрируя свое нежелание иметь дело с «фашистским гадом». И только Анна и Корбач упорно продолжали тренироваться вместе с командиром. Звездослав — тот пытался тренироваться с Громовым даже по ночам.

— А ведь, оказывается, я ошибался, вы, господин обер-лейтенант, тоже не профессиональный разведчик. И не диверсант, — заметил шарфюрер, когда после очередных утренних тренировок они уселись под соснами передохнуть. — Вы — спортсмен, владеете странными приемами, очевидно, какой-то восточной борьбы, которые очень неохотно демонстрируете, но…

— Вы правы, я не хотел бы, чтобы вы овладели ими, — ответил Беркут. — Потому что знаю, по отношению к кому они могут быть применены.

— Есть у вас и большой боевой опыт. Однако признайтесь: в диверсионно-разведывательной школе вы не провели ни одного дня.

— Не провел. Обучался на фронте.

— А я хочу стать профессионалом. Эта война меня уже не интересует. Тем более что она идет к завершению. Притом не к такому, какое нам хотелось бы видеть. Гитлер восстал не только против всей Европы, но и против США, Канады, Австралии, Новой Зеландии… А ведь все это страны европейской цивилизации. Как можно было решиться на такое? Этого потомки ему не простят.

— Смелые суждения, Гольвег. Именно исходя из них вы вдруг смирились со своим пленением и охотно обучаете моих людей?

— Я хочу выжить.

— Какая банальность!

— Я действительно хочу выжить и проявить себя уже после войны. Не в качестве диверсанта, конечно, а, скорее всего, в качестве разведчика. Профессия не самая святая, но… Если удастся совмещать ее со статусом дипломата… А ведь не исключено, что когда-нибудь после войны мы с вами еще встретимся, а, господин обер-лейтенант? Вы будете известным русским генералом, я — скромным сотрудником какого-нибудь отдела разведки и по совместительству — секретарем посольства. И мы оба будем признательны судьбе, что нам хватило мудрости не уничтожить друг друга.

— Честно говоря, такой встречи я себе не представляю. Но, может, это всего лишь по бедности моего воображения.

— Пан поручик, пан поручик! — вдруг закричал самый молодой из «мстителей», Анджей Збожек, устроивший свой наблюдательный пост на ветке мощного дуба. — Сюда движутся две крытые машины. По дороге, ведущей к сторожке.

— Понял. Далеко от тебя изгиб дороги?

— Метров тридцать. У меня две гранаты, — сразу разгадал его намерение Збожек. — Метну.

— Одну за другой — и сразу вниз. Корбач, автоматы, патроны, гранаты — все сюда! Залегать по кромке опушки, чтобы не подпустить их к долине. Отход к долине — в крайнем случае. Что, шарфюрер, пришло ваше освобождение?

— Эти освободители повесят меня, — мрачно ответил Гольвег. Он уже подхватился и нервно поводил руками по бокам, как человек, привыкший к оружию, но не имеющий возможности воспользоваться им. — После пыток в гестапо, конечно.

— Вот именно. Впрочем, есть возможность спастись. Надеваете плащ-палатку, чтобы немцы не видели вашей формы, берете автомат, два магазина и гранату. Как только Збожек атакует их, вы выходите к дороге позади машин, бросаете гранату и, ведя огонь, отвлекаете немцев от долины в ту сторону, откуда они приехали. А мы ударим по ним сзади. Только так: настоящий бой. И сюда уже не возвращаетесь. Будем считать, что вы свою вину искупили. Но если предадите, струсите, командование школы получит письмо, в котором вы будете изобличены как предатель. И участь ваша будет незавидной.

— Мудрое решение, — нервно кивал головой Гольвег. — Мне нужны две гранаты, четыре магазина и нож. К дороге выйду заранее.

Громов внимательно посмотрел на шарфюрера. Он решался. Риск был огромен. По землистому лицу Гольвега трудно было прочесть что-либо, кроме откровенного страха. Похоже, он действительно боялся своих больше, чем партизан. Понимал, что если попадет в гестапо, пострадает вся его семья — семья предателя.

— Хорошо, получите все, что просите. Эти две машины мы должны оставить здесь навсегда. Считайте это своей практикой перед выпуском из школы.

— Впереди колонны появился мотоцикл, — докладывал тем временем Анджей, наблюдая за дорогой в бинокль Громова. — Да, мотоцикл и две машины.

«Мстители» уже перенесли к поляне все имеющееся оружие. Гольвег быстро проверил один из автоматов, осмотрел гранаты, выбрал нож и вопросительно посмотрел на Беркута.

— Корбач и Арзамасцев, вы, с пулеметом, — к беседке, — командовал тем временем лейтенант, не обращая внимания на шарфюрера. — Огонь после первой гранаты Збожека. Не давайте им выйти из машины и рассредоточиться. Мотоциклистов не трогать, пока они вас не обнаружат. Гандич, Орчик, поближе к дороге. Задача та же. Анна, ты — со мной и Гольвегом. Атакуем заднюю машину.

— А он не предаст? — ошарашенно спросила полька, настороженно косясь на эсэсовца.

— Все может быть, — Анне уже был знаком этот странный способ Беркута успокаивать своих бойцов, невозмутимо соглашаясь с их самыми худшими предположениями. Но, что самое удивительное, он всегда срабатывал. Прежде всего — поражал невозмутимостью. — Мы ведь с вами все еще на войне.

Гольвег достиг кустарника у дороги первым, как раз в ту минуту, когда мимо проплывал борт задней машины. Пропустив ее, шарфюрер метнул гранату в окаймленный брезентом кузов, переждал взрыв, подхватился и, поливая свинцом развороченные остатки машин, переметнулся на ту сторону дороги. А еще Беркут успел заметить, что уже оттуда Гольвег скосил очередью выпавшего из кабины водителя, и больше автомата диверсанта он не слышал.

Там, впереди, тоже прогремели два взрыва, но, очевидно, несколько немцев сумели уцелеть и вступили в бой. Мимо останков задней машины попытался прорваться мотоциклист — теперь он остался один, — однако Андрей метнул гранату прямо под переднее колесо и бросился туда, где шел бой с солдатами из первой машины. На какое-то время он совершенно потерял девушку из виду. Но на склоне оврага вдруг услышал ее резкий окрик, оглянулся и только тогда заметил, что проскочил притаившегося за двумя сросшимися стволами сосен офицера.

Лейтенант поднял автомат, однако немец успел выстрелить чуть раньше. В то же мгновение Беркут ощутил огненный жар у виска и не сразу понял, что пуля прошла через тулью, сбив фуражку. Второго выстрела немец сделать не успел. Ранив его в плечо, Анна подарила лейтенанту те несколько секунд, которые понадобились, чтобы метнуться к вермахтовцу и, отбив в сторону руку с пистолетом, буквально рассечь ему глотку ребром ладони.

— Спасибо, Анна, за жизнь! — успел крикнуть он, придерживая девушку. — Дальше мы без тебя!

Впереди, между деревьями, мелькнуло какое-то странное существо. Громов на ходу поднял автомат, но, прорвавшись сквозь кустарник, замер, так и не нажав курок. Перед ним, ухватившись за ветку, с окровавленным лицом стоял Орчик. Ступив еще несколько шагов, лейтенант понял, что поляк уже не стоит, а, вцепившись в ветку, висит на ней. И хватка его была мертвой в самом прямом смысле этого слова.

Осторожно взяв Орчика за волосы, Громов запрокинул ему голову и отшатнулся: пуля разворотила глазницу, остатки глаза стекали по лицу. Смотреть на это было невыносимо, но Андрей все же задержал голову и посмотрел еще раз — на войне нужно привыкать и к такому.

Стреляли в Орчика, судя по всему, в упор. Возможно, тот же офицер, который только что чуть не сразил его самого. Справедливой смерти в принципе быть не может, Беркут это знал, однако эта смерть показалась ему слишком уж несправедливой.

Андрей сорвал руки убитого с ветки, положил его на землю и только сейчас обратил внимание, что стрельба прекратилась. Пробежав еще несколько метров, он припал к стволу клена и увидел уткнувшуюся в дерево машину с развороченным дымящим бортом, а возле нее — испачканных в придорожной пыли немцев, без пилоток, с поднятыми руками.

— Кто-нибудь ушел? — спросил Громов, проходя мимо Корбача.

Арзамасцев и Гандич уже обыскивали пленных, а Збожек, стоя рядом с Корбачем, тоже держал пленных под прицелом своего автомата.

— Кажется, двое. Офицер и водитель машины.

— Офицер свое отходил, — резко ответил Громов. И вдруг услышал, как по ту сторону дороги протрещала длинная автоматная очередь, заглушающая душераздирающий крик. — Збожек, разведай! Захвати оружие убитого. Что они говорят, Корбач? — подошел к пленным.

— Умоляют не расстреливать.

— Мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-либо из этих вояк умолял потратить на него пулю. Цель вашего «визита» в лес?! — резко спросил он унтер-офицера, стоящего позади своих подчиненных. — Быстро!

— Нам сообщили, что у лесной сторожки скрывается группа гражданских лиц. То ли партизан, то ли молодых ребят, которые отказываются ехать на работу в Германию.

— Что вы должны были сделать с ними?

Унтер-офицер пожал плечами и опустил голову.

— Вы же знаете, что в таких случаях делают, господин обер-лейтенант… Извините, господин партизан.

— Но и вы тоже знаете, как в таких случаях поступают с карателями, действующими в партизанских лесах. Поэтому приговор вам известен. Обжаловать его здесь некому. Корбач, ефрейтор!…

— А вдруг обжалуют? — оскалился Арзамасцев, с ненавистью оглядывая карателей. — Что тогда? Лицом к борту!

Он сказал по-русски, но немцы поняли его. Один сразу же бросился в лес, но успел лишь перескочить канаву…

— Посмотри, лейтенант, — подошел к лейтенанту Корбач, когда с немцами было покончено, и подал изъятую у унтер-офицера листовку.

На фотографии, которая была там, Андрей с первого взгляда узнал того самого поляка-лесника, которого спас на хуторе и которого они оставили в селе близ городка Пшекруч. Ничего не поделаешь: судьба есть судьба.

«В деревне Смаруны, — говорилось в листовке, — схвачен и казнен гражданин польской национальности Станислав Зданиш, который в составе советской диверсионной группы парашютистов совершал акты диверсий и террора против немецких войск на территории Польши. Как показал Зданиш, командует группой русский офицер по кличке Беркут, одетый в мундир обер-лейтенанта вермахта и свободно владеющий немецким языком. Вместе с ним в группе действует еще один русский, в звании ефрейтора, а также поляк Звездослав и девушка-полька, по имени Анна.

Германское командование предлагает денежное вознаграждение каждому, кто сообщит что-либо важное по поводу этой группы. А также предупреждает: каждый, кто окажет этой советско-польской диверсионной группе хоть малейшую помощь, будет повешен».

— Вот, значит, с каким прицелом эта команда выезжала в лес, — мрачновато улыбнулся Беркут. — Что ж они так… послали всего лишь две машины и мотоцикл? Недооценивают нас пока что, Арзамасцев, недооценивают.

— За что и поплатились.

— А где Орчик? — вдруг заволновался Збожек. — Кто видел Орчика?

— Я видел, — ответил Андрей, с удивлением принимая из рук Анны фуражку убитого им немецкого офицера, его документы и пистолет. Такая забота тронула лейтенанта. Фуражку (его-то оказалась простреленной) и документы он взял, а пистолет вернул девушке. — Твой трофей. Пусть останется, как память о счастливом мгновении, которое ты мне подарила.

— Так, где он? — не утихал Збожек. — Кто видел Орчика?

— Погиб. Я видел. Только ходить к нему не надо. Слушай приказ: оружие и боеприпасы — в машину! Уходим!

— Но ведь о машине гитлеровцы уже знают, — заметил Корбач.

— Они давно все знают. Поведешь по этой лесной дороге. Где-нибудь подальше отсюда машину уничтожим.

— Как прикажете, лейтенант.

— Как у нас с горючим?

— Канистру немцы нам, слава богу, подарили. Чудом уцелела. Вижу, лейтенант, что мы уже прикипели к этой машине, как цыгане к таборной повозке.

Поздним вечером, исколесив до пятидесяти километров лесных дорог и едва не увязнув в топкой низине, они в конце концов добрались до какой-то небольшой железнодорожной станции.

Посланные в разведку Корбач и Гандич вскоре доложили, что на выезде из станции под парами стоит товарняк, из которого несколько часов назад перегрузили в другой эшелон, идущий уже в Германию, большую партию скота, вывезенного из Украины. Им удалось поговорить с кочегаром-поляком. Тот сообщил, что эшелон уйдет через тридцать минут. Четыре вагона загрузили какими-то тюками. Охрана — три солдата: один на паровозе, двое, с пулеметом, — на обставленной мешками платформе. Эшелон идет на Украину, на Львов.

— Это уже шанс, — оживился Беркут, — уже шанс! До утра, если, конечно, повезет, мы сможем преодолеть добрых три сотни километров. Кто со мной?

— Мы с Анджеем остаемся, — сразу же заявил Гандич. — Кое-чему подучились — и хватит.

— Чему именно подучились, если не секрет? — поинтересовался Беркут.

— Раньше-то мы в основном прятались, чтобы не попасться немцам на глаза. Оказывается, их нужно бить.

— «Оказывается», — едва заметно улыбнулся Беркут, удивляясь наивности той «науки», которую эти партизаны сумели усвоить.

— Твои «рукопашные бои» тоже пригодятся. Попробуем создать небольшой отряд, в котором каждый был бы хоть немного обучен рукопашной.

— Понятно, — молвил Беркут. — Одобряю. Расстаемся друзьями и союзниками. Машина в вашем распоряжении. Советую пока загнать ее в земляное укрытие, а сверху замаскировать, превратив в своеобразный штабной блиндаж. Зимой в кабине можно будет отогреваться.

— А главное, на таком «блиндаже» удобно делать набеги на ближайшие гарнизоны, — поддержал его Збожек. — Мы это, пан поручик, усвоили.

— Пулемет и все лишнее оружие — тоже ваши. Мы с Арзамасцевым возьмем в солдатские ранцы запас патронов, гранаты, немного консервов. Где вы будете базироваться? Не исключено, что со временем я смогу направить к вам настоящего польского офицера, получившего хорошую подготовку.

— Как только немцы угомонятся, вернемся в ту долину, где были вместе с вами, — объяснил Гандич. — Пусть ориентируется по сторожке. Она указана на картах. За офицера заранее благодарим. Мы со Збожеком — черви земельные, люди от плуга, военное дело не про нас.

Они попрощались. Эти несколько дней, проведенные в лесах, сроднили Беркута со «мстителями», и, оставляя их здесь, он чувствовал себя так, словно оставляет на смерть часть своего гарнизона. Оставляет, потому что не оставить уже невозможно.

Проследив, как, обойдя пути, патруль скрылся в здании вокзала, группа Беркута, в которую кроме Арзамасцева входили Анна и Корбач, решительно направилась к эшелону.

Часовой заметил их, но спокойно поднялся на паровоз, решив, что офицер просто-напросто хочет пройти на ту сторону насыпи. И когда обер-лейтенант тоже поднялся на паровоз — вытянул руки по швам и ожидающе уставился на него, демонстрируя готовность выполнить любой приказ.

— Гудок! — приказал лейтенант, обращаясь к машинисту, и именно в этом гудке потонул яростный предсмертный крик охранника. — Ни с места, — предупредил Беркут машиниста и кочегара и, подождав, пока его спутники поднимутся на паровоз и станут на мостиках по обе стороны его, как охрана, скомандовал: — Трогай!

— Еще три минуты, — возразил перепуганный машинист. Но в эту минуту на семафоре загорелся зеленый свет, и Андрей повторил:

— Трогай!

В нескольких километрах от станции эшелон остановился, и к задней платформе, где в крепости из бревен и мешков восседали пулеметчики, приблизились Беркут, Арзамасцев и Корбач.

— Кто старший?! — раздраженно спросил обер-лейтенант.

— Я, господин офицер! — лениво поднялся из-за своего укрытия один из пулеметчиков. — Обер-ефрейтор Дирбахт.

— Сколько вас?

— Двое.

— Оба направляетесь на усиление охраны паровоза. Пулемет оставить. На платформе остаюсь я со своими солдатами.

— Яволь, господин обер-лейтенант, — только теперь рассмотрел его погоны обер-ефрейтор. — Хотя мы получили приказ ни в коем случае…

— А то, что вы услышали только что, — не приказ?! — прорычал обер-лейтенант. — По прибытии в часть, двое суток ареста! Освободить платформу!

Выстрелы, прозвучавшие вслед за этим в лесной тиши, вспугнули огромную стаю ворон. Когда она взлетела, показалось, что это поднимается в едва освещенное лунным сиянием поднебесье огромная крона дерева.

— Подобрать боеприпасы. Корбач — к пулемету, — командовал Беркут, оглядываясь по сторонам. — Нужно продержаться на эшелоне до пяти утра. На рассвете уйдем.

Но до рассвета еще нужно было дожить. До него еще нужно было дойти через насквозь простреленную тревогами, незаговоренную судьбой, распятую на колоколах войны осеннюю ночь.

Немец, которого Беркут сумел сразить в первые же минуты боя, все еще висел, зажатый под мышками двумя упругими ветками дуба, и каждый раз, когда вспыхивала перестрелка, несколько пуль он обязательно принимал на себя, превратившись в раскачивающуюся на осеннем ветру мишень.

Лейтенант подполз к дереву ближе всех, и вырванные пулями кровавые комки тела убитого время от времени ложились у его головы, словно падали с неба.

Чуть выше убитого завис на сучке его карабин. Стоило пуле попасть в тело, как ветки расшатывались, приклад карабина ударял о каску немца, и тогда над каменистым ущельем, в котором фронтовая судьба свела партизан и пятерых немцев, зарождался глухой похоронный звон.

Та часть площадки, где залегла группа Беркута, была настолько ровной и так простреливалась, что, казалось, невозможно было поднять голову. Но каждый раз, когда раздавался этот звон, лейтенант все же пробовал оторвать подбородок от заиндевевшей каменной плиты и хотя бы мельком взглянуть на зависшего на дереве «архангела войны», словно сошедшего с неба специально для того, чтобы стать вещим знамением смерти.

Если Андрею это удавалось, он вспоминал надпись, выжженную раскаленным прутом у подножия сельского «Распятия»: «Жизнь — есть жестокое милосердие Божье». И повторял ее, как заклинание, уже однажды спасшее ему жизнь. Заклинание, в которое с той поры свято верил.

Во время очередного «звона архангела» Беркут успел оглянуться. Анна лежала позади ребят, на террасе, у подножия скалы. Она единственная, кто сумел бы осторожно отползти к котловине, из которой они вышли, потому что Арзамасцева и Корбача немцы, казалось, прижали намертво. Отойти они могли только на возвышенность, на которой притаилась девушка. Но на крутом подъеме их, конечно же, сняли бы.

Он успел оглянуться и понял, что «звон архангела» будто привораживает немцев. Во всяком случае, каждый раз несколько секунд они смотрят на раскачивающееся тело, словно на траурный штандарт всечеловеческой скорби. Вот эти несколько секунд и нужно было постараться как-то использовать.

— Эй, унтер-офицер! Еще две очереди, и вы останетесь без патронов! — крикнул он, снова припадая щекой к плите.

В то же мгновение две очереди скрестились над ним. Пули врезались в выступ, отделяющий Корбача и Арзамасцева от Анны и, срикошетив, бумерангами пронеслись над их головами, упав у самого дерева.

— Тогда пощады не ждите!

Немцы притихли. Только сейчас они обратили внимание, что партизан заговорил с ними на немецком. Конечно, позиция у них была надежнее, все-таки они залегли за валунами и небольшим кустарником. Но они помнили, что позади — склон горы, почти отвесная стена, взобраться на которую можно разве что с альпинистским снаряжением. А значит, уйти из своего укрытия они могли не иначе, как по телам партизан.

— Вы слышите меня?! Прекратить стрельбу!

— Кто вы такие?! — послышалось в ответ.

«Интересно, заметили они, что я в немецкой шинели? — подумал Беркут, снова осторожно поднимая голову. — Наверняка заметили. Но, прежде чем погибнуть, тот, чье тело свисает с дерева, успел крикнуть: "Партизаны!", и выстрелить. К счастью, у него была винтовка. Иначе он скосил бы кого-то из нас».

Да, он успел крикнуть «Партизаны!», и этого было достаточно, чтобы остальные немцы, отдыхавшие за валунами, открыли огонь. Тот, на дереве, прозевал, подпустив партизан слишком близко. Но и бойцы Беркута тоже не заметили его. Вконец уставшие, выбившиеся из сил, они сбежали с террасы на эту каменистую равнину и даже не успели осмотреться, выбирая место для отдыха…

— Я спрашиваю, кто вы такие?! — повторил один из немцев. Очевидно, старший по чину.

— Группа обер-лейтенанта Криштофа, — ответил Беркут. — Из команды по борьбе с партизанами!

— Брось нести чушь! — послышалось в ответ. — Думаешь, мы не слышали, как тот, что справа от тебя, матерился по-русски?!

Беркут помнил: было такое — изливал душу ефрейтор. Однако сути дела это не меняло.

— Потому что он русский, власовец! А я — германский лейтенант. Мы приняли вас за партизан. Так и скажите своему командованию, если вас спросят, почему тот, что на дереве, погиб.

Время от времени до Беркута долетали отдельные фразы. Немцы отчаянно спорили между собой. Громче всех слышался голос того, который отозвался первым, — мощный, басистый голос человека, привыкшего подавать команды на строевом плацу. Когда говорил этот унтер-офицер, Андрей даже различал отдельные слова.

— Мы предлагаем вам сдаться! — наконец последовал его ответ. — Обещаем не трогать. Вас поместят в лагерь для военнопленных.

— Жаль, что нечем достать этого идиота, — простужено прохрипел где-то позади Арзамасцев. — Он нас не тронет! Он нас, видите ли, в лагерь!

— Ты ничего не понял, унтер! — крикнул Беркут. — Вам отсюда не вырваться! Поэтому предлагаю: прекратить огонь и дать нам возможность уйти! Тогда путь ваш свободен!

— Вставай и уходи! — рассмеялся кто-то из немцев. Но это уже был не унтер-офицер. Тот, смеявшийся, залег за толстым пнем, ближе всех остальных.

— Предлагаю сдаться! — снова повторил унтер-офицер. Похоже, он лучше других понимал сложность положения, в которое они попали. — Через час подойдет смена. Тогда в плен брать не будем. Оставшихся в живых перевешаем на этом дубе.

— Ваша смена не придет! — как можно увереннее проговорил Беркут. — И ты, унтер, отлично знаешь это!

Андрей блефовал. То был единственный способ продолжить переговоры. Ему во что бы то ни стало нужно было выиграть время.

— Анна! — крикнул он уже по-русски. — Уползай в сторону! Вскарабкайся на гряду, что справа от нас. Ты слышишь меня?!

— Слышу! — приглушенным эхом донесся голос девушки.

По тому, как немцы дружно ударили из трех автоматов и двух винтовок, лейтенант понял, что Анна начала выполнять его приказ. Воспользовавшись этим, он перекатился поближе к скале и отполз чуть-чуть назад, втиснувшись в едва заметный изгиб скалы. Теперь его могли обстреливать только те двое, что залегли справа от дерева. Для остальных он был недосягаем.

— Не стрелять! — предупредил он своих. — Беречь патроны!

«Пусть они вытряхивают свой боезапас. Пусть вытряхивают, — думал он, прислушиваясь к лязгающему жужжанию рикошетящих пуль. — Они поняли, что девушку им не достать, и теперь сдерживают нас троих. Зачем? Самое разумное, что они могут сделать, это дать нам уйти. Чтобы победить врага, нужно дать ему возможность отступить. Обреченный сражается до последнего — банальная истина войны, которую они не сумели усвоить?… Ах да, с ними нет офицера. Ну что ж, пусть опустошают патронташи. Там посмотрим».

— Анна, где ты?!

— Ушла! — ответил Корбач.

— Анна, попытайся взобраться на гряду! Посмотри, нет ли в долине немцев!

— Не видно! — отозвалась девушка после минутного молчания. — Немцев нет! Но скала крутая!

— Прикройте, лейтенант! Попробую занять ее место.

— Лежать, Корбач!

«Это ты виноват, — мучительно корил себя лейтенант. — Ты ведь заметил, что тропа кончилась и впереди тупик — идеальное место для ловушки. А значит, должен был послать кого-то на разведку. Хорошо еще, что шли молча и "архангел войны" заметил нас слишком поздно».

— Что делать будем, командир?

— Сказал уже: лежать! — жестко произнес Беркут. Ему не хотелось потерять здесь кого-либо из этих парней. Столько пройти, столько продержаться! До Подольска осталось километров восемьдесят, не больше. Это на день пути. А там — знакомые леса. Явки в селах. Он попытается восстановить лагерь, из которого в свое время немцы загнали его группу на погибельную Змеиную гряду, или подыщет более подходящее место.

«А ведь она просто-напросто прогнала меня! Прогнала, избавилась и забыла… — незлобиво, с умиротворенной тоской думал Крамарчук, устало бредя по лесу. — Если бы осмелилась, еще и пальнула бы в мою сторону. Чтобы не вздумал вернуться и тащиться за ней. А ведь ты, жук навозный, действительно готов был вернуться. И тащиться. Куда бы она ни пошла, — расправлялся он сам с собой. — А Мария поняла это. Поняла и попыталась спасти в тебе солдата. Она теперь влюблена в своего лейтенанта. А для него, "избранника войны", людей больше не существует. Есть только солдаты и несолдаты. Храбрецы и трусы. Так вот, она спасала в тебе солдата… А что, — сказал он себе, преодолев глубокий, похожий на противотанковый, хотя откуда было здесь, в густом лесу, взяться танкам, ров, — и спасала. Пока ты окончательно не заквасился на хуторском рассоле и не превратился в юбочника».

Лес становился реже, и в нем все чаще встречались окопы. Время от времени Крамарчук спотыкался об осевший поросший травой бруствер или вынужден был перескакивать через пулеметное гнездо. Сейчас он чувствовал себя так, словно брел по обезлюдевшему полю большой битвы, в которой из двух сражавшихся многотысячных армий уцелел только он один. Последний солдат на мертвом поле битвы!

И поскольку он был последним, то, в зависимости от настроения, мог ликовать, как победитель, или рыдать, как безумец. И то и другое ему простилось бы. Тем более что ни обвинять, ни прощать его уже было некому.

Он шел и шел, углубляясь все дальше в лес, который, как ему казалось, снова становился гуще и холоднее, словно сумел сохранить холод прошлой зимы. И его совершенно не интересовало, что там откроется, что ждет его впереди, за стеной деревьев, за густой щетиной кустарника, за холмом… Опасности для него больше не существовало. Цели тоже. Лес его не страшил. Уже давно не страшил. Сейчас Крамарчук чувствовал себя в нем, как зверь в родной стихии.

И хотя он был уже довольно далеко от деревни, у которой они с Марией так странно распрощались, Николай все еще стремился отойти как можно дальше, чтобы снова — в который раз! — не возникло тягостное желание вернуться. Под любым предлогом вернуться. Только бы оказаться рядом с Кристич.

Нет, он все понимал: Мария не хотела, чтобы он стал таким же трусом-приживалой, как тот «хозяин», у которого они заночевали.

«А ведь она не может простить никому, кто пытается спасти свою жизнь или хоть немного отдохнуть от войны. И не простит. До тех пор, пока ее лейтенант Беркут сражается, — с горькой иронией подумал он, поднимаясь на очередной холм, вершина которого издали напомнила каску с проломленным верхом. — Ну и пусть катится к своему лейтенанту! И вообще… Дот пал, гарнизона больше не существует, фронт далеко… Кто такой для меня Громов? Да никто! Нынче таких окруженцев-лейтенантов — как сусликов в степи!»

Но, взойдя на холм, он почти уперся грудью в ствол сорокапятки. И замер от неожиданности. Ствол и изрешеченный осколками щиток покрылись толстым слоем ржавчины, колеса и станина вросли в землю, в гнезде прицела виднелся пожелтевший стебелек травинки.

— Ах, ты, родная моя! Ах, ты, расхорошая! — взволнованно проговорил Крамарчук, нежно поглаживая ржавое тело пушчонки, словно встретил близкое ему, родное существо. — Как же ты сюда попала? Кто тебя? Куда же ты, родная, палила, если кругом лес? Ан, нет… — чуть в стороне от того направления, куда смотрел ствол завалившейся на правое колесо пушки, виднелись остатки печных труб, обрушившаяся крыша разбитой хаты, перебитый колодезный журавль.

Издали осмотрев все, что осталось от небольшого лесного хутора, бывший артиллерист «дота смертников» довольно ясно представил себе, как мог протекать последний бой этого орудия.

Подразделение стояло на хуторе. Наверное, выходило из окружения. Когда появились немецкие танки, пушкари затащили свое лёгенькое орудьишко на холм, чтобы отсюда прикрывать отступающую пехоту. А что, позиция вроде неплохая. По здешним местам, прямо-таки хорошая позиция. Если, конечно, у врага нет ни танков, ни орудий, а свои пехотинцы метров на двести впереди.

Но вскоре появились немецкие танки. Вон и воронка от снаряда. Расчет, очевидно, весь погиб, а пушку просто отшвырнуло взрывной волной, завалив ее набок. Так она и ржавеет вот уже третий год.

Крамарчук вспомнил свои 76‑миллиметровки из дота и снова нежно погладил растерзанный щиток. Еще несколько минут назад на холм поднимался отчаявшийся окруженец. Но свидание с этим орудием стало для него своеобразным возвращением в 41‑й. И оно оказалось очень кстати. Сорокапятка, сожженный хутор, воронка, ставшая могильной для расчета и орудия, вдруг возродили в нем дух артиллериста, дух солдата.

Николай мысленно увидел свой дот, вспомнил тех, кто погиб во время осады его, в ночь неудавшегося прорыва, или же остался замурованным в нем, и понял, что до тех пор, пока он жив, он в кровном долгу перед всеми, кто теперь уже навечно приписан к «Беркуту». Потому что он еще мог делать то, чего уже не в состоянии были делать они, — сражаться!

Подчиняясь этому возрожденному солдатскому духу, сержант проверил автомат и оба пистолета, подтянул ремень, поправил засунутую за него немецкую гранату с деревянной ручкой…

Постепенно все становилось на свои места. Сейчас ему нужно было спуститься вниз, осмотреть хутор, попытаться найти хоть одну живую душу, а потом добраться до ближайшего села, сориентироваться и основательно подумать, как быть дальше.

Приближалась зима, и один в лесу он не выживет. Да, конечно, землянку можно было бы соорудить и где-то здесь, рядом с хутором. Доски, кирпичи и все прочее найдется. Но все равно один он вряд ли продержится. Нужна хотя бы небольшая группа.

«А может, стоит вернуться под Подольск и еще поискать лейтенанта? — вся та неприязнь, с которой он еще несколько минут назад думал о Беркуте, вдруг исчезла. Крамарчук снова вспоминал о нем как о командире. — Если он жив, если только жив… я сумею напасть на его след. Тем более что в селах вокруг того леса, где базировалась группа Беркута, есть еще несколько людей, которые должны помнить партизанского разведчика Крамарчука. А значит, приютят, согреют и помогут найти Беркута. Если только он жив…»

Однако вместо того, чтобы тут же спуститься с холма, сержант присел на станину орудия, прижался затылком к щитку и смотрел на руины, словно прощался с ними перед дальней дорогой. Так, сидя у подбитого орудия, он напоминал самому себе последнего из артиллерийского расчета, последнего из сражавшейся и погибшей здесь батареи.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и хотя Николай все еще не видел его, кроны деревьев становились светлее, уцелевшие листья на вершинах начали отливать медью, а в ближайшем кустарнике по-весеннему радостно запела обманутая осенним теплом птица.

Ну что ж, возможно, он и разыщет лейтенанта, если тот жив. Но разыщет уже без Марии. Вот именно: без Марии. И вряд ли сумеет толково объяснить ему, почему опять бросил медсестру дота одну, у села, возле которого они вступили в стычку с немцами и где ее уже знают в лицо староста и какой-то прихвостень-окруженец.

Подумав об этом, Николай закрыл глаза и нервно помотал головой, будто пытался просверлить затылком ржавый металл щитка.

Он понимал, что лейтенант просто-напросто не захочет понять его. Крамарчук еще помнил, какая стычка произошла между ними после того, как ему и поручику Мазовецкому удалось спасти Кристич от ареста, буквально вырвав ее из рук полицаев.

Как же трудно он каждый раз находит Марию, и как же глупо и бездумно снова и снова теряет!

Томительно тянется время. Прошел мелкий дождик, и плато, на котором они залегли, на глазах начало покрываться ледяной коркой. Уже дважды Анна крикнула им, что не может взобраться на гряду, и дважды Беркут просил ее попробовать еще раз. Но теперь он понимал, что девушка уже не в состоянии будет одолеть обледенелую скалу.

— Не взбирайся! Сорвешься! — предупредил он. — Посмотри, нет ли тропинки, ведущей на гору?!

— Я попробую!

Тело зависшего на дереве солдата посерело от инея и настолько отяжелело, что теперь уже не раскачивалось, хотя ветер заметно усилился.

— Но что-то же нужно предпринимать! — уже в который раз комком нервов взрывался Арзамасцев.

Склон, по которому им предстоит взбираться на террасу, где лежала Анна, стал похож на заледенелый водопад. Каких-нибудь полтора метра высоты, но попробуй одолеть их под прицельным огнем!

Беркут взглянул на часы. Половина пятого. Стемнеет к семи.

— Ждать! Поняли меня: ждать! Иного выхода у нас нет.

«Кто они, эти пятеро немцев? — пытался понять Андрей. — Пост? Засада? Заблудившиеся после прочесывания леса? Если пост, значит, к вечеру их должны сменить. Или же они сами должны явиться в село. Оно отсюда в трех километрах…»

— Эй, обер-лейтенант, или кто ты там! — неожиданно прервал его размышления унтер-офицер. Он залег за средним валуном. Самая удобная позиция. Даже взобравшись на скалу, Анна вряд ли смогла бы достать его. — Ты еще жив? Может, согреть тебя очередью?

— Мерзавец! — стукнул кулаком по камню Андрей. Однако в перепалку вступать не стал. — Унтер-офицер! Ты видел, что один из моих ушел? Через час, максимум — два, здесь будет подкрепление! Но мне надоело мерзнуть! Только поэтому я предлагаю: разойдемся по-мирному!

В этот раз молчание было коротким. И спор не возникал.

— Да пусть уходят к чертям! — крикнул тот, что залег за пнем. — Отпусти их, Франц!

— Эй, ты, обер-лейтенант! — сразу же отозвался унтер-офицер. — Можете убираться! Мы не стреляем!

— Не верьте им, лейтенант, — заволновался Корбач, лежавший под скалой по ту сторону горловины. За ним, почти упираясь головой в его сапоги, притаился Арзамасцев.

— Что значит: не верьте?! — едко возразил ему Кирилл. Голос его совсем осел. Лейтенант слышал, как он подолгу и надсадно кашлял. — Нужно попробовать. Иначе придется торчать здесь всю ночь.

— Мы согласны пропустить вас! — снова заговорил Беркут. — Слово офицера, что не прозвучит ни единого выстрела!

— Плевал я на твое «слово офицера»!

— Тогда чего ты, идиот, добиваешься?

— Я сказал: убирайтесь! — все еще пробовал храбриться унтер-офицер.

«А ведь, оставаясь на террасе, Анна по крайней мере могла бы прикрывать нас, — подумал Андрей, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации. — Корбач прав: они могут скосить каждого, кто поднимется. Чем меньше нас, тем лучше для них».

— Слушайте меня! — вновь обратился он по-немецки. — Сложите оружие за центральным валуном! Добежать до него ни один из нас не успеет. Зато появится хоть какая-то гарантия! Складывайте! Мы стрелять не будем!

— Что ты уговариваешь этих сволочей?! Это же фашисты! — вдруг закричал Арзамасцев, подхватываясь на колени. Но сразу же бросился на землю. Автоматная очередь ударила в скалу как раз над его головой.

— Прекратить истерику! — спокойно прикрикнул Беркут. — Перекатывайся под мою стену и потихоньку отползай к этому чертову склону.

Пока ефрейтор выполнял его команду, прозвучало всего два выстрела. У немцев действительно кончались патроны. Раньше они были щедрее.

— Пан лейтенант-поручик, немцы! — Это Анна. Он не мог поднять голову и потому не видел ее.

— Где? Сколько их?

— В долине! Человек десять! Осматривают все! Кричат. Наверное, смена этим! Или ищут их!

Перевернувшись на спину, Беркут видел, как Анна неуклюже заползала на тот самый выступ, с которого с таким трудом вырвалась. Как ни странно, немцы не стреляли. Неужели тоже поняли, что подкрепление уже близко?

— Ефрейтор! На пару секунд поднимешься на колени. Лицом к выступу. Я прыгну тебе на плечи.

— Думаешь — удастся? — неуверенно спросил Арзамасцев после минутного молчания.

— На пять-шесть секунд. И сразу падай.

— Понял. Все равно осточертело все это.

— В эшелоне было труднее. Корбач, в момент прыжка прикрываешь огнем. Не давай им высовываться. Анна, упрись во что-нибудь, опусти ремень автомата. Попытаюсь схватиться. Готов? — спросил он Арзамасцева через несколько минут.

— Давай.

— Корбач, не стреляй! Поговори с ними по-немецки. Предлагай уйти.

Несколькими кувырками Андрей приблизился к ефрейтору и залег. Немцы не стреляли. Корбач выкрикивал что-то о том, что сейчас подойдет отряд партизан и тогда всех их казнят. Сгруппировавшись, словно для прыжка с большой высоты, лейтенант несколько минут пролежал так, пытаясь предугадать свою судьбу, потом скомандовал самому себе и ефрейтору: «С богом!», двумя огромными прыжками преодолел расстояние между ними и Арзамасцевым и, ступив ему на плечо, с ходу перебросил тело через выступ, словно через планку для прыжков в высоту. Пули врезались в самую кромку этого ледяного водопада, обдав его и Анну фонтаном крошева, и со свистом ушли в высоту. Поздно!

Однако там, в долине, уже услышали выстрелы и тоже открыли стрельбу, отморзянив несколько длинных, щедрых очередей. Тех, кто залег за валунами, это насторожило. Они как-то странно притихли.

— Корбач, повтори бросок!

— Теперь уже не дадут! Срежут!

— Не забудьте обо мне, стратеги! — зло прокричал Арзамасцев, совершенно не радуясь возможности остаться на площадке. Он-то понимал, что вырвать его оттуда будет очень трудно.

— Тогда замрите оба! Попытаюсь обойти! Беречь патроны!

Немцы видели, как он уползал с террасы, но ни одного выстрела не прозвучало.

«Значит, с патронами у них еще хуже, — яростно улыбнулся Беркут. — Ничего, сейчас для вас многое прояснится».

В том месте, где боковая гряда упиралась в гору, Беркут обнаружил поросшую кустарником расщелину. Пробираться к ней пришлось чуть повыше, чем на гряду, зато кусты и выступающие камни делали ее доступнее. Ветер немного утих, и сразу же потеплело. Поднимаясь на вершину, лейтенант чувствовал, что изморозь начинает расплываться и кожаные офицерские перчатки насквозь промокли.

«А в долине еще теплее, — подумал он. — Напрасно мы пошли в горы. Показалось, что здесь безопаснее. Впрочем, если бы не эти непонятно откуда взявшиеся фрицы… котловинка в самом деле удобная».

Нет, не мог старик, направивший их сюда, знать, что здесь немцы. Беркуту не хотелось верить в это. Слишком искренней была радость, с которой хозяин признал в них, «немцах», своих. И предупреждение о том, что на переезде выставлен усиленный патруль, подтвердилось. Поднимаясь в горы, они видели его. Да и тропинка, приведшая их к «каменному броду», где реку можно было пройти, перескакивая с камня на камень, тоже оказалась очень кстати… Нет, старик не знал о немцах. Он даже рискнул провести их за село, хотя понимал, что соседи могут заметить чужаков.

Вот и перевал. Последний рывок — и Беркут оказался в удобной, похожей на окоп, седловине, о существовании которой даже не догадывался. Осторожно выглянув из своего укрытия, лейтенант понял, что отсюда ему открывается позиция только одного немца, того, что лежит крайним слева. Зато этот был как на ладони…

Солдат сидел на корточках и, держа в зубах кончик бинта, пытался потуже завязать его на левой, раненой, руке. Убивать его в эту секунду показалось бесчеловечным. Лейтенант еще дал ему возможность завязать бинт, приподняться, взять автомат, — и только тогда нажал на спусковой крючок. Уже с двумя пулями в спине этот приземистый широкоплечий солдат сумел оглянуться, найти взглядом противника и потянуться к нему именно той, забинтованной, рукой, как бы проклиная его или вопрошая: «Что ж ты?! Зачем?!»

Его сосед справа, очевидно, тот самый унтер-офицер, который вел переговоры с партизанами, высунулся из-за уступа, выстрелил короткой очередью и закричал:

— Нас обошли! Они наверху!

— Прекратите огонь! — приказал Беркут по-немецки, чувствуя, что самое время диктовать условия. — Выбросьте автоматы за уступ и дайте моим людям возможность уйти. Только тогда останетесь живыми!

Два автомата и две винтовки легли туда же, где лежал автомат убитого. Но легли так, что к ним можно было дотянуться из-за выступа.

— Мы свое слово сдержим, — на всякий случай успокоил немцев Беркут. — А пока покурите. Корбач, ефрейтор — наверх! — скомандовал по-русски.

Корбач неуклюже затоптался на плечах Арзамасцева, пытаясь повторить стремительный рывок лейтенанта. И даже здесь слышно было, как Кирилл сочно матерится под его коваными сапогами. Так же неуклюже загребал ногами и сам Арзамасцев, когда Корбач и Анна затаскивали его на влажную леденистую полку. Глядя на эти муки «восхождения», Беркут окончательно утвердился в мысли, что иной возможности спасти своих товарищей, кроме как предложить немцам разойтись по-мирному, у него не существовало. При таком отходе фрицы сняли бы их в два счета. А ведь в какое-то мгновение ему показалось, что стоило бы еще немного повозиться с ними — глядишь, и выкурили бы.

— Слушай, ты что, действительно немец?! — долетел до него басистый голос унтер-офицера. Лейтенант уже легко узнавал его.

— Чистокровный, — бросил Андрей, внимательно наблюдая, как, все еще не решаясь подняться, уползают по террасе Анна, Арзамасцев и Корбач.

— И стал партизаном?

— Можете присоединиться к моей группе. Легкой жизни не обещаю, но, если уцелеете, вернетесь в Германию свободными и честными людьми.

— Да он, наверно, из этих, из тельмановцев! — вмешался другой немец. — Эй ты, обер! Гитлер вывалял нас в этой войне, как в дерьме, — что правда, то правда. Но и вы со своим коммунизмом тоже не святые!

— Где бы мы еще поговорили об этом, как не здесь? Видит Бог: я давал вам шанс. — Он посмотрел на террасу. Ребята уже ушли. То, что они вырвались отсюда, похоже на чудо. Но оно состоялось. Эта засада — один из сюрпризов войны. В такой ситуации бывать ему еще не приходилось. — Мы уходим. А вы посидите полчаса, пока мои ребята поднимутся в горы. Каждого, кто высунется раньше, пристрелю.

Ответа не последовало. Подождав еще несколько минут, Беркут, стараясь не шуметь, чтобы немцы не догадались, что он спускается, медленно добрался до расщелины, однако в последнюю минуту остановился.

— Слушай, унтер! Я ответил на все твои вопросы. Ответь и ты на мой. Один староста села, который попался нам в пути, сказал, что солдаты, полевая жандармерия и полиция по всей округе разыскивает группу дезертиров. Их хотели арестовать за неповиновение офицеру и прочие грехи, но не успели. Группа ушла в лес. Это не о вас речь? Только честно.

Он слышал, как там, у подножия, разбирали оружие и снова о чем-то вполголоса спорили.

— Может, и сбежали, — это их дело! — наконец подал голос унтер-офицер. — Теперь многие понимают, что война с Россией будет проиграна.

— Брось! Это ты увел группу, — резко ответил Беркут. — И теперь мне понятно, почему у вас не оказалось гранат. Я с ужасом ждал, когда вы начнете забрасывать нас ими. Будь вы патрулем, у вас обязательно нашлись бы гранаты.

— Ты что, и вправду офицер? — поинтересовался унтер-офицер, уже другим, более миролюбивым тоном.

— Естественно.

— Наш или русский?

— Русский, конечно. Так что, пойдем вместе?

— Англичанам или американцам мы бы сдались. Русским — никогда! — снова вмешался тот, второй солдат. — Мы идем в Германию! — Голос у него был какой-то старческий, слабый, дрожащий.

— Не дойдете вы до Германии. Свои же перебьют. Или партизаны. Но это ваше дело. Объясните, какого черта вы затеяли эту пальбу?

— Так ведь тот, что на дереве, первый пальнул. А потом уже деваться было некуда. Откуда мне было знать, что вы слышали о дезертирах? — рассудительно заметил унтер-офицер. — Не пройдем мы, ты прав. Но иного выхода у нас нет, коль уж мы ударились во все тяжкие.

— Лейтенант, немцы! — это уже Арзамасцев. Он кричит, стоя на тропе, ведущей в невысокий, почти безлесный горный массив. Именно этой тропой им и нужно было уходить, но она показалась слишком крутой. — Не меньше роты!

— Божественно! Вовремя же мы вырвались! Эй, вы, слышите?! Сюда приближается около роты солдат, — перевел Андрей дезертирам. Похоже, что теперь он должен был относиться к ним как к союзникам. — Очевидно, по вашу душу. Услышали стрельбу и подняли по тревоге. Уходите по тропе вслед за нами.

Отходя вслед за товарищами, Беркут в последний раз взглянул на того, чей выстрел чуть не стоил ему жизни. Тело убитого все еще висело, намертво зажатое упругими ветвями ясеня, и предано оно будет земле даже без тех, самых скромных, солдатских почестей. Могилу этого дезертира с презрением будут обходить и те, кто еще вчера считал его своим собратом по оружию, и те, кто с самого начала войны видел в нем только оккупанта.

Почти до рассвета пробирались партизаны горными тропами, уходя все дальше на юг, в Подолию, и всю ночь слышали, как — то почти догоняя их, то чуть приотставая, — тащилась вслед за ними группка измотанных обреченных людей, которые сейчас не вызывали у Беркута ничего, кроме чувства жалости. И лишь под утро, когда, преодолев массив Медоборов, они остановились передохнуть в каком-то заброшенном, полусожженном чабанском домике, дезертиры вдруг исчезли. Как исчезают ночные привидения.

…Идти в Квасное на связь с Гуртовенко (перевербованным агентом гестапо «Совой») Крамарчуку выпало тогда вместе с Мазовецким. Владислав, как обычно, обрядился в форму офицера СС, он — полицая.

Впрочем, сначала Беркут намеревался послать только его, но в последний момент, когда Николай уже собрался в дорогу, вдруг изменил свое решение. Оказалось, что Отаманчук (уже присоединившийся к его группе со своим взводом разведчиков из отряда Иванюка) сообщил, что в Квасном сейчас постоянно находится небольшой гарнизон, состоящий из отделения вермахта, взвода румын и отделения полиции. Так что незнакомца в полицейской форме сразу же могли задержать, чтобы выяснить, кто он и что привело его в село… А это — провал. Другое дело, когда в сопровождении полицая появляется унтерштурмфюрер СС.

— То, что вы должны встретиться с нашим связным Роденюком, вы знаете, — напутствовал их Беркут, как только они отошли подальше от лагеря. Все инструкции лейтенант решил дать им, уже выйдя из расположения отряда. — Но есть еще одно задание. В этом селе живет девушка, Ольга Подолянская, медсестра местной больницы. Мне известно, что она создала в Квасном подпольную молодежную группу. Выясните через старика, действительно ли это так. Постарайтесь встретиться с ней. И передайте через нее привет Марии Кристич. От Беркута.

— Марии Кристич? — удивленно переспросил Мазовецкий, поглядывая при этом на Крамарчука. — И все? В этом весь смысл нашего задания?!

— Ради этого я пошел бы туда сам, если бы не рана и не двадцать километров лесного бездорожья.

— Понятно. Допустим, она признает нас…

— Признает.

— Тогда пусть напишет обо всем, что хочет передать тебе? — осторожно подсказывал Мазовецкий, поняв, что «привет Марии Кристич от Беркута» — всего лишь пароль.

— Но вы не должны знать, что в записке. В случае крайней опасности уничтожьте ее.

— А если попросится в отряд? — вмешался Крамарчук, уже догадываясь, в чем дело. — Взять ее с собой?

— Почему ты решил, что она попросится?

— Просто я хочу знать, как поступить, если она, эта самая Ольга Подолянская, решит, что ей пора уйти в лес вместе с нами.

— Удержите ее от этого. В отряд — только в самом крайнем случае, — резко ответил Беркут. — В самом крайнем. Впереди трудная осень и зима. Тяжелые бои…

— И все же я хотел бы знать: крайний случай — это?… — стоял на своем Крамарчук, явно провоцируя лейтенанта на какие-то откровения.

— …Это и есть крайний случай, — не выдержал Мазовецкий. — Мы все поняли, командир.

На шоссе им удалось остановить машину, в кузове которой сидел пожилой унтер-офицер с перевязанной рукой. На расспросы унтерштурмфюрера он отвечал довольно неохотно, Николай заметил это, даже не зная языка. И Мазовецкий сразу же оставил его в покое.

Зато сидевший в кабине фельдфебель через несколько километров вдруг решил, что неудобно будет, если офицер СС всю дорогу протрясется в кузове, остановил машину и предложил унтерштурмфюреру сесть на его место. Возможно, он считал, что эсэсовец из вежливости откажется. Но Владислав только этого и ждал. Оказавшись рядом с водителем, он тут же почувствовал себя увереннее, и, как только подъехали к долине, в которой раскинулось Квасное, приказал свернуть к селу. Солдат удивленно посмотрел на него, выглянул из кабины — не вмешается ли фельдфебель, и молча подчинился приказу. Мазовецкому это явно понравилось, и он сухо, тоном, не допускающим возражений, продолжал распоряжаться машиной, показывая дорогу. Все складывалось, как нельзя лучше.

Через несколько минут они уже въезжали в тот конец села, в котором, исходя из разъяснений Отаманчука, должен был обитать партизанский связной Роденюк. Машину они остановили за несколько дворов от усадьбы связного. Мазовецкий из кабины не вышел, чтобы не привлекать к себе внимания. К старику (на этой улице зеленые ставни были только у Роденюка), заглянув по дороге еще в два двора, поспешил Крамарчук. Если бы кто-либо и следил за ним, то решил бы, что полицаю совершенно безразлично, в какой именно двор зайти.

Роденюк сидел на лавке у дома, словно уже давно поджидал их. Это был еще довольно крепкий коренастый старик с густой лебедино-белой шевелюрой и будто покрытой изморозью ухоженной бородой. Он опирался на палку, но Крамарчуку показалось, что палка эта нужна ему лишь как атрибут старости.

— Подымайся, старик! — резко приказал ему Николай, поводя у него перед носом стволом карабина. — И быстро в дом. Ну, гарцуй, гарцуй! — подтолкнул его в плечо.

Когда Роденюк поднялся, во взгляде его было столько враждебности, что сержант невольно отшатнулся. Однако, так ничего и не сказав, старик гордо отвернулся и на удивление легкой, совершенно «молодой» походкой направился к дому. Наблюдая за ним, Крамарчук довольно ухмыльнулся. Его подозрение оправдалось: палка, на которую дед так по-старчески опирался, в действительности нужна была ему лишь для маскировки. Трудно подозревать в связях с партизанами немощного старика.

— Ну? Мы в доме… — спокойно и очень уверенно произнес Роденюк, останавливаясь посреди просторной, почти пустой комнаты. — Что дальше?

— Дальше? Дальше, отец, прости меня, лошадь казенную, кажись, перестарался. Никакой я не полицай, партизанить вот приходится. Учителя Отаманчука знаешь?

— Нужно будет — познакомлюсь. Тебе что до этого?

— Неприветливый вы человек, Федор Петрович. Я из партизанского отряда. От Отаманчука.

— А мне один черт — откуда ты и куда. Учителя, положим, знаю. Его тут все знают. А с партизанами не вожусь. Вот какого дьявола полицаю выдавать себя за партизана — это другой вопрос.

— Я и есть партизан.

— И сможешь, если потребуется, доказать это? — неожиданно осмелел хозяин дома.

— Пока что вам придется поверить мне просто так. Глядя на меня, как на икону, — сержант понимал положение Роденюка. Если бы его гость оказался провокатором, их знакомство наверняка завершилось бы в гестапо. Но помочь ему не мог. И времени у них обоих в обрез. — К вам должен был зайти один человек. Зайти и оставить записку. Так вот, Отаманчук послал меня, чтобы избавить вас от этой бумажки и доставить ее в отряд.

— Записку, говоришь? Отаманчук послал? — настороженно прощупывал его взглядом старик. Лицо самого Роденюка оставалось таким же мрачным и неподвижным, как и прежде. — Что было, то было. Заходил как-то ко мне один… — Роденюк вышел в сени, где-то там порылся и вскоре вернулся со свернутой в трубочку бумажкой. — Что в ней — не знаю. Специально не читал. Чтобы и помереть, не зная.

— Мудрый вы человек, отец.

— Как там учитель?

— Воюет. Учит. Только уже партизанить. Что-то хотите сообщить ему? Не бойтесь: раз уж карта засвечена, значит, можно в открытую.

— Ему сразу же нужно было идти в отряд, — задумчиво молвил хозяин дома. — Здесь он был слишком уж на виду. Шестерых у нас тут взяли. И всех казнили. Учитель чудом спасся. Приехали, чтоб арестовать, а он — через окно — и садом, огородами… Заметили его только за рекой. Вот так и стал учитель — тихий, интеллигентный человек — партизаном. Знал об этом?

— Нет. Молчаливый он.

— Отаманчук — да. Этот молчаливый. С таким можешь десять лет под одной крышей прожить и ничего не выведать. Передай, что у нас снова неспокойно. Ольгу спасать нужно.

— Ольгу? Речь идет о медсестре Ольге Подолянской?

— Ты и ее знаешь? — удивился Роденюк. — Почему сразу не сказал?

— Нам нужно наведаться к ней. Расспросить о ее подпольной группе. И вообще, разузнать, как вы здесь.

— О группе не скажу. Не знаю. Слишком стар для этого. А вот недавно заходил в больницу, вроде бы за порошками от желудка, так она успела шепнуть, что, мол, следят за ней. Постоянно. Приставили двоих полицаев. Будто для охраны. Вот они по очереди и дежурят. И еще санитарка следит. Есть там одна такая. Ольга уже несколько раз пыталась уйти в лес. Как бы по ягоды или за хворостом. Куда там! Перехватывают. Спасать нужно девку, спасать.

— Совсем озверели полицаи. Непуганые они у вас, что ли? Но раз не арестовывают, значит, гестапо не велит. Им вся группа нужна.

— Думаю, что так. Причем нужны им не только какие-то там сельские подпольщики, но кое-кто посолиднее.

— Кого имеешь в виду?

— Не знаю, кого именно, — неохотно ответил хозяин, демонстративно отводя взгляд. И Крамарчуку показалось, что он дал ему понять, что, мол, знает, о ком идет речь, однако называть имя не станет. Но и сержант тоже настаивать не стал.

— Все, отец, — как можно равнодушнее произнес он, — посидели-покурили — и по кибиткам. Меня ждет машина. Хотя нет, подождет. Вы можете зайти в больницу? Сегодня же?

— Отчего бы старику не попросить еще какого-нибудь порошка?

— За вами пока не следят?

— Да вроде бы нет.

— Я смотрю, недалеко от вашего дома какой-то лесок, — продолжал Николай, подходя к окну.

— Так и есть: лесок.

Крамарчук задумчиво прошелся по комнате.

— Когда Ольга заканчивает работу?

— Не знаю, — пожал плечами старик. — Кажется, в шесть. Если в первую смену. — И, подумав немного, добавил: — А она-таки в первую, потому что на прошлой неделе дежурила ночью.

— Ночью ее тоже «охраняют», как голландскую королеву?

— Пока не кончится смена, за больничные ворота охрана ее не выпустит. И ночью из дому не уйти.

— В таком случае обязательно прорвитесь к ней. Передайте через нее привет Марии Кристич. От Беркута. «Марии Кристич — от Беркута» — запомнили? И скажите, что, как только кончится смена, мы ждем ее вон на той опушке. Мой товарищ — в форме немецкого офицера. Если за ней будут следить, пусть не обращает внимания, спокойно входит в лес. За дровами, там, или за грибами. А при первых же выстрелах — падает на землю. Попытаемся отбить.

— Так ведь…

— Могут убить? На войне это случается. Зато есть шанс. А в подвале гестапо его не предвидится. Думаю, она это понимает.

Мазовецкий терпеливо ожидал его в машине, которой никто из сельских полицаев пока что не заинтересовался. Правда, фельдфебель нервничал, не зная, как он сумеет объяснить начальству причину своей задержки. Однако на унтерштурмфюрера его обеспокоенность никакого впечатления не производила. Увидев Крамарчука, Владислав вышел из кабины, молча выслушал его и только тогда приказал шоферу двигаться к шоссе. Но сразу же за селом, в долине, снова попросил остановиться, и к опушке леса, к которой должна была подойти Ольга, они уже добирались пешком.

Мазовецкий велел фельдфебелю подождать их еще минут сорок, пообещав, что лично объяснит его начальству, почему машина была задержана. Однако по угрюмому выражению лица немца понял, что ждать он не станет, машина сорвется с места, как только они с Крамарчуком отойдут метров на сто.

— Все-таки мы неоправданно рискуем, — ворчал Мазовецкий за спиной у Крамарчука. — Сначала нужно было бы передать в отряд записку. Основной приказ — доставить ее. Все остальное…

— Все остальное — это девушка, спасти которую можем только мы с тобой. И никто больше. Бывает же такое, а, поручик?

— Спасать! Спасать нужно всех! Весь народ. А задание есть задание. Если нас убьют и бумага попадет в руки фашистов — провал «Сове» обеспечен.

— Тогда вот тебе, законник казарменный, твоя бумажка, и возвращайся в отряд. А я останусь и попытаюсь отбить Ольгу. Ты же видел, как командир волнуется за нее. Если девушку увезут в гестапо, я себе этого не прощу. Так что хрен с ней, с этой вашей бумажкой.

— Я сто раз предупреждал тебя: не смей выражаться такими словами в присутствии офицера, — поморщился Владислав.

— Если ты будешь нудить, я так выражусь, что у тебя погоны отвалятся, понял? «Не смей, видишь ли, выражаться в присутствии!…»

Поляк горделиво вскинул подбородок, однако накалять страсти не стал.

— У тебя появился какой-то конкретный план? — спросил он.

— Появился.

— Изложи.

— Взять и отбить эту девушку у полицаев.

— Тогда надо было сказать, что у тебя появился гениальный план, — саркастически заметил Мазовецкий.

Крамарчук лежал в густой траве на залитой солнцем полянке и мечтательно глядел на село. Вот оно: такое близкое, тихое, полусонное…

И черные трубы на пожарищах никакого отношения к этому сельскому пейзажу не имели. Стоящие на отлогом холме, на фоне леса, они казались мрачной и бездарно исполненной декорацией на сцене деревенского клуба. Впрочем, чуждые всему окружающему, они могли восприниматься и как символы горьких человеческих судеб.

«Ольга… Что за Ольга? Откуда она взялась? — размышлял он, всматриваясь в сельскую окраину. — Что-то раньше я о ней не слышал. Похоже, что сама эта Ольга и есть Мария Кристич».

Но если это Мария… Неужели Андрей скрывал бы? От него, Крамарчука? Знакомая нашей медсестры — это другое дело. Однако привет подпольщик должен был передать именно ей.

Николай перевернулся на спину и увидел над собой большую серую тучу, похожую на обломок луны. Какие силы удерживали эту глыбу, не позволяя свалиться на землю, этого он понять не мог.

«Но лейтенант, лейтенант… тоже хорош! — бурлило в его сознании. — Знает ведь, где находится Мария. Знает и молчит. А я, дурак, удивляюсь: "Почему это наш бравый командир почти не вспоминает о ней?". Оказывается, не только вспоминает, но и точно знает, где она прячется, конспиратор! И наверняка встречается с ней. Да-а, увидеть бы ее… Увидеть! Ну, увидишь, повздыхаешь. Что дальше? Давно пора найти себе какую-нибудь молодуху. Найти, полюбить. Или хотя бы сжиться-смириться».

Как всегда, когда Крамарчук начинал задумываться над своей судьбой, ему вспоминалась жена. Сколько раз он казнил себя за ту пулеметную очередь, которой скосил ее у дота. Сколько раз проклинал! Если уж ей суждено было погибнуть, пусть бы погибла от рук фашистов. Однако смотреть на муки ее тоже не мог. А спасти Оляну в состоянии был только весь гарнизон дота — сдавшись в плен. Таково было условие немцев, которого они тоже вряд ли придерживались бы. «Так что прости, Оляна, прости… Сколько раз вспоминаю тебя, столько раз прошу сжалиться и простить. Ну да что уж теперь?… Что изменишь? Нужно думать, как жить дальше. Если уж отважился жить даже после этого страшного убиения…»

Когда окончится война, он, возможно, приедет именно в это село. Вон там, у опушки, построится. Или чуть дальше, на холме, на месте вон того пожарища… И красивую девушку в жены… Может, и не нужно красивую, но чтобы характер был. И чтобы не лютая…

«Вот об этом не нужно… — остановил он себя. — После воспоминаний об Оляне и ее смерти у дота — не нужно. Только не о женитьбе!»

Николай отложил в сторону карабин и, повернувшись на бок, подставил солнечным лучам осунувшееся посеревшее лицо. Теперь ему видны были только верхушки деревьев, но и в них Крамарчуку мерещился все тот же нафантазированный им белокаменный дом у лесной опушки. Обязательно у опушки. Только возле дома почему-то ни садика, ни огорода — лишь колодец с журавлем да высокая лесная трава. Колодец с журавлем и… высокая, в рост человеческий, трава…

В этой густой, уже отдающей запахом сеновала осенней траве он и задремал.

…А проснулся Крамарчук в предчувствии опасности. Несколько минут он еще лежал с открытыми глазами, со страхом наблюдая за стаей ворон, которая, молчаливо кружась над ним, опускалась все ниже и ниже. И было что-то вещее в этой черной спирали судьбы, ритуально вещее. Казалось: еще мгновение — и все это воронье набросится на него, заклюет, растерзает…

Стараясь не спускать глаз со стаи, Николай вскочил, лихорадочно отыскал в траве свой карабин, на четвереньках отполз под густую крону приземистой сосны и лишь тогда, растерянно посмеиваясь, облегченно вздохнул. Но именно в это время из соснового шатра вышла на тропу, ведущую от дома Роденюка к лесу, какая-то женщина. Чуть позади нее, шагах в двадцати, раскорячливо топали два полицая. И только тогда Николай наконец вспомнил, где он, почему оказался на этой опушке и что это за женщина.

Ольга шла медленно, давая понять, что никуда не торопится. Точно так же не спеша, насвистывая и переговариваясь, должно быть, обсуждая свою неожиданную прогулку в лес с такой красавицей, приближались к его сосновому «доту» полицаи. Очевидно, они только потому и позволили медсестре сходить за дровами, чтобы получить возможность основательно поухаживать за ней.

«Все это так. Но где Мазовецкий? — спохватился вдруг Крамарчук, зная, что где-то рядом должен находиться поручик. — Неужели спит? А значит, не видит их».

Николай отполз к оврагу и внимательно осмотрел редколесье по другую сторону тропы. Странно, когда он укладывался на поляне, Мазовецкий сказал, что прогуляется по лесу. Но ведь прошло более двух часов. Ничего себе прогулочка! Неужели он до сих пор где-то бродит?

Тем временем Ольга (Крамарчук не сомневался, что это она) подошла к опушке. Еще метров двадцать-тридцать — и поравняется с ним. Что дальше? Как унять ее «ухажеров»?

«Только бы она не запаниковала! — подумал сержант, нервно разжевывая сочный, горьковатый стебелек травинки. — Только бы не запаниковала и сразу же метнулась в сторону, подальше от тропинки, за ближайшее деревце».

…Но почему эта Подолянская кажется ему такой знакомой? Где он мог видеть ее, где… Цыганский бог! Да это же Мария?! Мария Кристич!! Она! Христос на небесах, как же он мог не узнать ее еще издали?! Ма-ри-я!

Только огромным усилием Крамарчук сдержался, чтобы не выкрикнуть ее имя, не позвать, не подхватиться.

«Ну, лейтенант! Ну, конспиратор анафемский! Побоялся, что назовем ее настоящее имя, если фашисты вдруг схватят нас по дороге?! Во спасение души, лейтенант, во спасение души!…»

— Дальше не ходить! — ощетинился один из полицаев, снимая с плеча карабин. — Ишь, разгулялась, выдра!…

Однако Мария не остановилась и даже не оглянулась. Проходя мимо Крамарчука, она несколько раз взглянула в его сторону, и Николаю показалось, что девушка заметила его. Вот только узнала ли?

Даже сейчас, в эти напряженные минуты, бросались в глаза ее стройная фигура, смуглое лицо, выбивающиеся из-под накинутого на плечи цветастого платка длинные черные волосы… Какой же невыносимо трудной должна быть жизнь любой красивой девушки в этом смертельно больном мире рассвирепевших, охмелевших от крови мужиков!

Теперь «ухажеры» были уже совсем близко. Крамарчук осторожно перекатился за ствол сосны и приготовился к стычке. «Жаль, что не прихватил автомат, — с досадой подумал он, искоса наблюдая за неуверенно проходящей мимо него Марией. — Полицаю, видишь ли, шмайсер не положен! Так ведь действительно не положен!»

Вот конвоиры почти поравнялись с ним. «Не пыхти, — мысленно сказал он себе. — Пусть пройдут. Пусть подставят свои задницы. Да и целиться будет удобнее…»

Стаи ворон больше нет. Но она где-то недалеко. К обедне эти твари не опаздывают.

«А ведь может случиться, что вот так, в стычке, мы с Марией и погибнем. В одну яму сбросят. К чертям! Как на сеновал — так с лейтенантом, а как в могилу — с Крамарчуком! Засудьбинило, мать твою!…»

Голос Мазовецкого послышался за мгновение до того, как Николай должен был нажать на спусковой крючок. Унтерштурмфюрер возник перед Марией так неожиданно, что девушка просто оцепенела. Вот эсэсовец что-то крикнул полицаям по-немецки, сердито помахал рукой, приказывая им возвращаться в село. Однако сущности происходящего здесь Мария так и не поняла. Она пыталась вырваться из рук эсэсовца, кричала: «Пусти, тварь!», но унтерштурмфюрер цепко удерживал ее возле себя, все грознее и раздраженнее прогоняя с глаз «ухажеров». Полицаи же неуверенно топтались в нескольких шагах от них, лепетали: «Мы что? Нам приказано…»

Но лишь когда эсэсовец по-русски, с сильным акцентом, рявкнул: «Пошли вон, свиньи! Пристрелю!» — позабрасывали карабины за плечи и, время от времени оглядываясь, поплелись обратно. Должно быть, они никак не могли понять, откуда здесь взялся немецкий офицер. И тем более не могли простить его вмешательства. Вот только страх перед эсэсовской формой оказался сильнее всех остальных чувств и эмоций. Испытывать судьбу они так и не решились.

Знали бы они в эти минуты, как Николаю не хотелось отпускать их восвояси, как нервно дрожал-дергался на крючке его палец. И только чудом можно объяснить то, что выстрел все же не прогремел. Нельзя было ввязываться в перестрелку в этой ситуации, нельзя! «Унтерштурмфюрер» чертов! Стоит себе на тропинке, как ни в чем не бывало. То ли специально не сходит с нее, чтобы полицаи не заподозрили обмана и не подняли тревогу, то ли откровенно фраерится — благо есть перед кем.

Стиснув зубы, Крамарчук глядел вслед полицаям и проклинал Мазовецкого за этот ненужный спектакль. Как он боялся сейчас, чтобы Мария не погибла! Как не по-солдатски, не по-мужски боялся он в эти минуты любого случайного выстрела! Только поэтому мысленно умолял Владислава: «Уведи ее! Да уведи ж ты ее с тропы! Перед кем выкаблучиваешься?!»

Уже потом выяснилось: Роденюк передал Ольге-Марии, что в лесу ее должен встретить «полицай», из своих. Но об «эсэсовце» она ничего не знала. Возможно, старик просто-напросто забыл сказать ей об этом, а может, не придал особого значения словам Крамарчука о его товарище в немецкой форме. Как бы там ни было, встреча на лесной тропинке с офицером-эсэсовцем оказалась для девушки ошеломляющей неожиданностью. И хотя Мазовецкий пытался на ходу объяснить Кристич по-русски, кто он и как оказался здесь, уводить ее в гущу леса пришлось почти силой. А звать на помощь партизана (Мария не заметила его, но знала, что должен быть где-то рядом) девушка не решилась, чтобы не выдать.

Дождавшись, пока полицаи наконец зашли в переулок, сержант подкрался к ельнику, в котором скрылись Мазовецкий и Мария. То, что он увидел там, заставило его расхохотаться. Растрепанный, без фуражки, «унтерштурмфюрер» безуспешно пытался удержать возле себя крепкую, по-мужски широкоплечую девушку, а та наотмашь, и тоже по-мужски, хлестала его по лицу.

— Мазовецкий, не терзай гимназистку! — не упустил он возможности поиздеваться над «очередным ухажером». — И вообще, не увлекайся. А ты бей его, Мария, бей! Пусть знает, как вести себя с девушками!

Мария удивленно оглянулась на «полицая». Замерла с широко раскрытыми глазами. Инстинктивно подалась к нему, прошептала «Андрей, ты?», но, поняв, что обозналась, нервно покачала головой, словно пыталась избавиться от призрачного видения.

— Крамарчук? — все еще полушепотом проговорила она. — Крамарчук? Сержант?! Господи, наконец-то свои!…

— Ну-ну, все, все, Мария! — пришел ей на помощь Крамарчук, чувствуя, что Кристич вот-вот расплачется. — Нас послал сюда лейтенант Громов. Так что все на мази.

— Он здоров? Нет? Ранен?

— Кой черт — ранен? Пули его обходят.

— Идите вы к дьяволу! — обиженно проворчал Мазовецкий, отряхивая свою фуражку с высокой тульей. — Оказывается, они еще и знакомы. Циркачи!

— Не ругайся при женщине, поручик, — съязвил Крамарчук. — Научись хоть каким-то манерам.

— Это в Варшаве женщины. А здесь — буйволицы.

Только теперь, окончательно осознав, что она среди своих, что спасена, Кристич закрыла лицо руками, нервно рассмеялась, бросилась к Мазовецкому, неловко чмокнула его в щеку: «Откуда ж я могла знать?! Вы уж извините», и снова подбежала к Николаю.

— Не надо, не надо!… — жестом остановил ее Крамарчук. — Во спасение души! Обнимать буду я. Только не здесь и не сейчас. Если, конечно, Громов из ревности не пристрелит меня. А пока что — бежать. С минуты на минуту полицаи доложат о своем приключении начальству, и последует команда прочесать лес.

— Что касается меня, то я с удовольствием отдам им твою кралю, — проворчал Мазовецкий. — Даже если для этого самому придется сдаться в плен…

— Да не сердитесь вы! — умоляюще попросила Мария. — Я так боялась. Это чудо, что я с вами. Завтра меня уже пытали бы в гестапо.

Она напоминала Крамарчуку нечаянно провинившуюся девчонку — смуглолицую, черноглазую, с выразительными чувственными губами… Могло показаться, что лишения военных лет не оставили на лице Марии никакого следа. Будто и не было в ее жизни трагических дней осады «Беркута», не было скитаний по оккупированным районам Подолии, не было ежедневного риска, страха, издевательств… И если бы не спадающая на лоб небольшая прядь седых волос… О, если бы не эта прядь, которую там, на тропинке, он почему-то не заметил…

Впрочем, Крамарчуку казалось, что даже она придает лицу девушки какую-то необыкновенную, никогда прежде не виданную, заново покорившую его красоту.

— Слушай, Владислав, как она тебе… нравится? — заговорщицки спросил он, выбрав момент, когда на подходе к шоссе Мария несколько приотстала от них.

— Что-что? — раздраженно покосился на него Мазовецкий. Он всегда реагировал так, если в минуты опасности его чем-либо отвлекали.

— Вот и хорошо, что не нравится. Было бы хуже, если бы ты, грешным делом, всухарился в нее.

— Хватит молоть ерунду! — прошипел поляк. — Времени у нас, как на эшафоте. А фельдфебель со своей машиной драпанул.

— До отряда очень далеко? — запыхавшись, спросила Мария, пытаясь догнать мужчин. Сейчас они шли по склону возвышенности, стараясь поскорее обойти село и углубиться в свой лес.

— Он почти рядом, мадам. Сразу же за Елисейскими Полями, — отомстил ей Мазовецкий.

А через несколько минут, выйдя на открытый луг, они увидели, как из села выбежал целый отряд карателей, который тотчас же рассыпался по равнине и цепью направился к тому месту, где медсестра Подолянская встретилась с офицером-эсэсовцем. Понятно, что дело было не в подпольщице — вермахтовцы наверняка решили, что пожаловал сам Беркут!

— Нет, братцы, — потер подбородок Крамарчук, — нас на эту свадьбу не приглашали, это уж точно, поэтому надоедать своими тостами не станем. В лес — и в обход, потому что здесь немцы и полицаи умоют нас, как перед воротами рая.

После этого, почти библейского, «спасения Марии» у них с Громовым состоялся странный «несолдатский», как покаянно определил его потом сам лейтенант, разговор, во время которого они впервые серьезно и почти по-мужски поссорились.

Громов ждал их тогда на одной из дальних застав, где всегда дежурили по два бойца из разведвзвода Отаманчука. Для этого поста партизаны даже соорудили небольшой двухамбразурный дзот, вооружив его трофейным немецким пулеметом. Беркут ждал их там пятый час. Ему нужны были сведения от перевербованного, теперь уже партизанского, агента Совы. Но еще больше он ждал вестей от Марии.

Часовой, сидевший в «гнезде» на вершине дуба-патриарха, заметил Мазовецкого и Крамарчука еще издали, и лейтенант, потеряв всякое терпение, бросился им навстречу.

— Что случилось, поручик?! — спросил он еще метров за пятьдесят. — Где вы пропадали?

— Сержант все объяснит, — устало ответил Владислав. Он прошел мимо командира, как лунатик, едва переставляя ноги. И единственной целью его было поскорее добраться до землянки-дзота и свалиться на нары.

— Что это значит? — ошарашено посмотрел ему вслед Беркут. — Ты же был старшим группы.

— Медсестра Ольга, она же Мария… И вообще, все эти ваши фронтовые дела… Крамарчук в курсе, — меланхолично проговорил Мазовецкий по-польски. И не оглянулся при этом.

— Заблудились мы, командир. Отводили Мари… То есть Ольгу Подолянскую, — как бы спохватился Николай. — Ночью возвращались и…

— Марию? Куда вы ее отводили?

— Как куда? Все туда же, к Лазаревке. Лесами. Дальше одна пошла. Сама так захотела, — поспешил уточнить Крамарчук, чувствуя себя неловко от того, что оставил девушку одну. — Ты ведь не велел приводить ее в отряд.

— Она что, просилась сюда? — уточнил Громов неожиданно осипшим голосом, и при этом покосился на своих спутников, разведчиков-дозорных, которые сейчас явно мешали ему.

— Просилась, само собой… Но ведь ты же приказал… Только, дескать, в крайнем случае.

— А чего ты занервничал? Все правильно, — проворчал Громов, отходя подальше от бойцов. — Я ведь не упрекаю тебя.

— Нет, если бы ты сказал… Я что? Я бы ее силой привел. На руках принес. Но ведь ты… Я же, идя в это самое Квасное, не знал, что там наша медсестра, — уже почти прошептал Николай. — Ты ведь того… — повертел пальцами у виска. — Совсем уже… Скрывал даже то, что девушка, которую мы идем спасать, — наша Мария. Зачем?!

— Ладно, не будем об этом. Что произошло в Квасном? Почему она ушла оттуда? — А когда Крамарчук коротко пересказал все, что знал о ситуации в Квасном, и отдал ему записку Совы, спросил: — Что она сказала? Уходя от вас, понимая, что оставляете ее одну?

— Ничего не сказала. Обиделась. Не на меня, конечно. Мы что? Мы выполняли твой мудрый приказ. Говорит, что сама найдет нас. Если захочет. Так и сказала: «Если захочу». Характер, видишь ли, показывает.

— Она его давно показывает, Крамарчук.

— Ну, это тебе виднее. Мне испытывать его не приходилось.

— Брось.

— Что брось? Что брось, хоть ты и лейтенант?! А ты знаешь, что мы ее только чудом из лапищ полицаев вырвали? Только чудом! Мазовецкому нужно в ноги поклониться. Это он их своим мундиром распугал. Но потом полицаи такую тревогу подняли, что вдогонку за нами немцы погнали чуть ли не целый полк.

— Вот как? Страдальцы! Но ты больше о ней, о ней, о Марии Кристич. Как она вообще?…

— Что «вообще»? — все еще не мог умерить свой пыл Крамарчук. — Что я — художник? Нарисую, какой она там предстала перед нами? Такой же, какой представала перед полицаями и немецкими офицерами…

— Прекрати! — прохрипел сквозь стиснутые зубы Беркут. — Что ты с самого утра нудишь? Где вы ее в селе в этом оставили?

— Нигде. Я же все объяснил. У села попрощались. Посреди поля. Вчера вечером.

— И вы оставили ее одну, вечером, где-то посреди поля?

— Почти ночью, — резко ответил Крамарчук. — Бросили на произвол судьбы. Чтобы угодить своему боевому командиру.

— Ты так и не сказал, как вас встретил Роденюк, — вдруг совершенно спокойно перебил его лейтенант. — Сова ничего не просил передать?

— Что? — на полуслове запнулся Николай, но, не дождавшись объяснений, снова взорвался: — Да жив твой Сова, жив, служака на два фронта! Лучше сознайся, когда ты в последний раз виделся с Марией?

— Два месяца назад. Какое это имеет значение?

— Несколько раз виделся, правда?

— Это что, допрос?

— А что я тоже хочу повидать ее — об этом ты не подумал? Там, в доте, кроме тебя, командира-любимца, был еще и сержант-артиллерист по фамилии Крамарчук. Почему ты никогда не вспоминаешь об этом?! А если и вспоминаешь, то все реже. Почему ты так быстро забыл обо всех нас?!

— О доте я как раз вспоминаю даже чаще, чем нужно было бы, — мрачновато улыбнулся Беркут. — Но, честно говоря, не тогда, когда выпадает счастье видеть Марию. Можешь осуждать меня, если от этого тебе станет легче. Кстати, ты не задумывался, почему на встречу с Кристич я послал именно тебя, а не Литвака, Колара, Вознюка, любого другого бойца? Или поразмыслить над этим ума уже не хватило?

На какое-то время Николай замер, удивленно глядя на Беркута, но, так ни слова и не сказав, безнадежно махнул рукой:

— Ничего ты не понял, командир. И подачки твои мне не нужны. Я с тобой…

— Отставить! — холодно и резко прервал его Беркут. — Ведите себя, как подобает солдату. Тридцать минут на отдых — и в лагерь. Петерников, — обратился к одному из разведчиков. — Накормите вернувшихся с задания.

…Однако все это — лишь воспоминания…

Спираль войны давно вырвала его из тех былых дней, былых радостей и огорчений. Он снова один — отставной артиллерист у поржавевшего орудия со стволом, забитым глиной и листвой, а перед ним руины и пепелища — все, что осталось от лесного островка человеческого бытия.

— Ну что, гайдук, привал закончен, — за недели блужданий по лесам Николай привык разговаривать сам с собой, привык грезить прошлым и будущим.

Иногда фантазии настолько сливались с его реальным существованием, что он вдруг самым естественным образом снова обнаруживал себя то в артиллерийской точке 120‑го дота, то в партизанской землянке, то в засаде у дороги, на которой вот-вот должна появиться «фюрер-пропаганд-машинен», из кабины которой Штубер агитировал гарнизон дота сдаться…

Когда очередной мираж развеивался, Крамарчук иногда с опаской прислушивался к своим мыслям, репликам, беседам вслух, опасаясь, что может сойти с ума. Однако сейчас это ему не угрожало. Все было на самом деле: воронка от крупнокалиберного снаряда, пушчонка-сорокапятка, руины… А «гайдуками» он назвал когда-то своих пушкарей, там, в доте… Наверняка его «Гайдуки, к бою!» слышится ребятам и в аду, куда по справедливости должны отправляться души всех пушкарей.

Над руинами витал приторно-смрадный трупный дух. Это под завалами разлагались тела непохороненных — убитых и сожженных. Из какой-то щели выполз совершенно исхудавший облезлый пес с перебитыми задними ногами. Он не лаял и даже не скулил, а полз и полз за человеком, поднимая голову и покачивая ею, как при вытье, однако самого вытья уже не получалось.

Пристрелить его Крамарчук не решался даже из милосердия. Он просто испуганно, по-мальчишески побежал, стараясь поскорее выбраться из этих страшных руин, уйти от преследовавшего трупного смрада, от единственного на этом погибшем хуторе, и тоже страждущего живого существа.

«А ведь хутор сожгли недавно, — подумал он, оглянувшись на руины крайнего дома с опушки леса. — Небось, доложили штабу, что уничтожена еще одна партизанская база. Акт устрашения. Хорошо воюем, вшивые ваши души!»

Километра два он прошел рядом с дорогой, едва заметные колеи которой вольготно петляли по лесу, не признавая никаких просек. Потом вдруг лес сменился низкорослым кустарником, и впереди, в широкой долине, открылся уголок села. Но до него еще было довольно далеко. Пологий склон долины неохотно спускался к низине огромными террасами, образующими нечто похожее на трибуны амфитеатра. И Крамарчук медленно преодолевал их, обходя крутые спуски и присматриваясь, не покажется ли где-нибудь родничок. После хутора его затошнило, и с той поры невыносимо мучила жажда.

Наконец он увидел тоненький мутноватый ручеек и понял, что тот протекает через глинистые места и что источник его значительно правее и чуть повыше. Пропетляв несколько минут между зарослями ольшаника и пригорками, Крамарчук добрался до места, где почти из-под корневища ясеня зарождался этот ручей, и даже успел зачерпнуть воды, но в это время снизу, из долины, донеслось натужное пыхтение мотора.

Машины — похоже, их было две, — поднимались наверх. Но каким образом? Та, лесная, дорога ушла по опушке далеко влево, а другой он здесь не заметил. Припав к роднику, Николай жадно пил леденящую, такую, что челюсти сводило, воду и прислушивался. Машины все ближе и ближе. «Ну и черт с ними, — думал он. — Успею. На этих склонах, как в пустыне: глоток воды дороже золота».

Но вот машины остановились. Моторы заглохли. И оттуда, с нижней террасы, донеслось разноголосое: «Шнель! Шнель! Марширен, думмес фи! Форвертс! Форвертс!»[8] И еще какие-то невнятные крики. Плач. Мольба.

Крамарчук перебегал от кустарника к кустарнику. Голоса вроде бы и приближались, но в то же время уходили куда-то вправо и становились глуше.

«Очевидно, где-то там карьер! — вдруг осенило его. — Или ущелье».

Кромка обрыва открылась ему внезапно. Последние метры Крамарчук прополз, подкрадываясь к просвету между кустами. Да, прямо под обрывом — дорога, а сразу за ней — провал. Дорога втягивалась в прорезь между двумя каменистыми склонами. А вон и машина. Одна. Крамарчук перебежал чуть правее. Вторую подогнали прямо к каменистому коридору.

На высокий, нависший над старым карьером, обрыв он взобрался в ту минуту, когда прозвучала команда «Огонь!». Обреченных было четверо или пятеро. Палачей — человек шесть. И чуть в сторонке — офицер. Выработка, над которой совершалась казнь, оказалась далековато, за изгибом, в конце карьера. Короткие злые очереди. Крики. Несколько выстрелов из пистолета. Поздно!

Впрочем, если бы он оказался здесь на несколько минут раньше, все равно не смог бы помешать им расправиться с приговоренными. Они пристрелили бы их, даже понимая, что погибнут сами. Такое уж у них волчье правило.

«Беркута бы сюда! — проскрипел зубами Крамарчук. — Заплакали бы вы у него кровавыми слезами! Ну, нет. Я тоже… Просто так вот я вас не выпущу…»

Поднявшись на ноги, Крамарчук снова перебежал к тому месту, откуда видны были машины. Оба водителя стояли у передка первого грузовика, курили и ждали остальных. Они были перед ним как на ладони. Мог бы скосить одной очередью. Но ему нужны были те, палачи… Все семеро. И они не заставили себя ждать. Погребать расстрелянных убийцы, как видно, не собирались. А возможно, это была лишь первая партия.

Офицер ковылял последним. Приземистый, мешковатый, лет за сорок. И шел он действительно слишком грузно, переваливаясь с ноги на ногу, как старик-крестьянин, уставший после тяжелой работы в поле.

Николай приготовил к бою гранаты, нащупал в кармане запасной рожок. Вот солдаты остановились возле водителя. После такой «работенки» не грех и покурить. Только офицер все еще бредет между камнями. При этом все время оглядывается, словно боится, что кто-то из казненных им вдруг поднимется из своей могилы.

Он был шагах в десяти от группы, когда, скатившись в ближайшую ложбину, словно в окоп, сержант одну за другой метнул оттуда две гранаты. А как только затих второй взрыв, подхватился и, встав над обрывом во весь рост, начал поливать свинцом все, что там, внизу, еще кричало, или хотя бы шевелилось.

Но даже когда все, кто был у машин, затихли, он еще выпустил в лежащие тела и в первую машину целый магазин. Не стрелял лишь в офицера. Заметил, что тот ранен, шевелится, но не стрелял. Пробежав несколько метров, Крамарчук упал на спину и, срывая шумную осыпь, скатился вниз.

Первым на его пути оказался лейтенант. Он пытался дотянуться до выпавшего из руки пистолета, но Крамарчук успел отбить его руку носком сапога и подхватил оружие. Так, держа в одной руке пистолет, в другой — автомат, с пальцами на спусковых крючках, он осмотрел поле боя.

Один из солдат был еще жив, но Крамарчук не тронул его, только сбил в обрыв шмайсер. Отобрав у убитых несколько рожков с патронами, сержант вернулся к раненому офицеру. Очевидно, лейтенант заметил, как летела граната, и вовремя успел залечь за камень. Его рана в предплечье оказалась нетяжелой, контузия — тоже, и теперь он даже пытался подняться.

По мере того как Крамарчук приближался к нему, офицер медленно поднимался и что-то бормотал, тыча пальцем правой руки в изорванный мундир, в окровавленное предплечье.

— Ага, тебя уже нельзя трогать! Ты уже святой, потому что ранен?! — перехватил Крамарчук его пистолет так, чтобы из кулака выглядывала только рукоятка. — Ты мне сейчас про конвенцию запоешь. А мне плевать на твои конвенции. Я — партизан. И никакому плену, никаким конвенциям, по вашим, оккупационным, законам, не подлежу. Вперед! Форвертс! Форвертс! Туда, к яме! Да-да, туда, где ты, гад облезлый, уложил этих несчастных. Шнель, шнель, скотина!

Офицер не отходил, а мелкими шажками отскакивал от Крамарчука. Несколько раз он падал, однако Николай немедленно заставлял его подниматься и снова оттеснял туда, за изгиб, к выработке, к месту казни, подгоняя теми же выкриками, с которыми еще несколько минут назад этот офицер гнал к яме обреченных крестьян.

— Я ранен, — все еще показывал офицер на рану, уже стоя возле ямы.

— Ну и черт с тобой! Я тоже ранен! У меня вся душа в ранах. И души тех, кто в яме. Вся земля эта — страшная рана. Понял?! Встать! Ауфштеен, думмес фи![9]

Только когда он закричал по-немецки, офицер, упавший было к его ногам, поднялся с земли, но лишь для того, чтобы встать на колени.

— Я нихт стреляль! Пан партизан, я нихт стреляль!

— Ауфштеен!

Офицер то ли попытался припасть к его ногам, то ли захватить за ноги, чтобы сбить на землю. Но этого движения было достаточно, чтобы Крамарчук изо всей силы ударил его ногой в грудь и сбил в яму, на тела расстрелянных. А выждав, когда офицер приподнимется, прошелся по нему очередью, снизу вверх, опасаясь, как бы пуля не зацепила кого-нибудь из мертвых своих.

Раненный в живот солдат медленно отползал к остаткам машины. Но Крамарчук и на этот раз не тронул его.

— Да дело тут не в тебе! — прохрипел он, увидев, как тот умоляюще потянулся к нему рукой, уговаривая не убивать. — Тебе приказали. А он, скотина… С ним разговор другой. Хотя черт вас разберет, зачем вы здесь и ради чего воюете на этой земле.

Подобрав два автомата и несколько рожков с патронами (чтобы припрятать их потом где-нибудь на черный день), Крамарчук подошел ко второй машине. Стекла в кабине были выбиты. Борт посечен осколками. Сержант смахнул с сиденья стеклышки, забросил туда оружие и сел за руль. Мотор был цел и завелся с первого оборота. Вот только съестного в кабине ничего не оказалось. А шарить по карманам убитых он не стал, хотя голоден был зверски.

Осторожно, задом, выехав из котловины, он развернулся на лужке и начал медленно продвигаться по террасе, надеясь, что выберется на дорогу, не заезжая в село. Но через пару километров понял, что никуда ему отсюда не выбраться: впереди обрыв, справа высокий холм, слева крутизна. Выйдя из кабины, он подошел к кромке крутизны и далеко внизу увидел изгиб шоссе. Подождав несколько минут, пока недалеко от изгиба покажется колонна, Крамарчук выбросил из кабины оружие, сдал чуть назад и, включив третью скорость, повернул машину к обрыву, выпрыгнув уже на склоне. На несколько мгновений машина исчезла из вида. Но потом, все еще лежа на склоне, Николай увидел, как она, перевернувшись в воздухе, грохнулась на дорогу буквально в пяти метрах от бампера первой машины, и сразу же раздался взрыв.

Когда высыпавшие из машин немцы сгрудились на дороге, он, прихрамывая, взошел на утес.

— Марширен! — изо всех сил крикнул оттуда, потрясая автоматом. — Марширен, думмес фи!

И прошелся по колонне длинной прощальной очередью. Так, для острастки.

К усадьбе Смаржевского, поляка, с которым прошлой осенью его как-то познакомил Мазовецкий, Беркут подошел уже поздней ночью. Около двадцати километров отмахал он в этот день перелесками, полями, петляя по едва приметным тропинкам и оврагам, пока наконец добрался сюда, к этому выстроенному на краю села, на покатом каменистом склоне долины, почти у самой сосновой рощи, неказистому на вид, но еще очень крепкому старинному дому, в котором до сих пор ему приходилось бывать только дважды.

Беркут уже не мог вспомнить, каким образом Мазовецкий завязал дружбу с этим представителем древнего польского рода, в котором все были учителями, медиками и священниками. Однако сам он впервые попал сюда, подбирая вместе с Владиславом место для запасной базы своей группы. Поручик Войска Польского уверял тогда, что старик не выдаст, что, как истинный польский шляхтич, он не нарушит слова.

И все же во время той, первой, встречи Томаш Смаржевский оставил о себе какое-то двойственное впечатление. Вроде бы чувствовалось, что перед тобой случайно забившийся в эту глушь по-настоящему образованный интеллигент (в последние годы он преподавал польский язык в местной школе), искренне ненавидящий фашистов. В то же время этот патриот уходил от серьезного разговора, в самые ответственные минуты не говоря ни «да» ни «нет», стараясь избегать каких-либо обязательств относительно связи с отрядом.

Таких людей Беркут презирал. Когда речь шла о борьбе с врагом, он не признавал никакой неопределенности. Вот и в этом случае он хотел знать, кто перед ним. Знать, что если этот человек и не борется с врагом, то по крайней мере хотя бы внутренне готов к сопротивлению.

Надежного места для базы в окрестностях этого села он тогда тоже не нашел и отбыл расстроенным. Но прошло несколько дней, и ему вдруг начал вспоминаться склон долины, на котором стояла усадьба Смаржевского, его окруженная вековыми соснами и молодым сосняком хата; озаренная солнцем поляна в лесу, в ста метрах от усадьбы… Андрею не раз приходилось бывать в сосновых лесах, но он мог поклясться, что нигде и никогда не дышал таким ароматным пьянящим воздухом, не ощущал такой сосновой сухости его. И через месяц, когда во время очередной разведки Мазовецкий серьезно простудился, Андрей решил, что лучшего курорта, чем «охотничий замок» пана Смаржевского, им не найти.

В то время у них был трофейный чешский грузовичок, который они прятали в специальном укрытии. Крамарчук в форме унтер-офицера сел за руль, Мазовецкий в форме обер-лейтенанта — рядом, в кабину. А «лейтенант» Беркут вместе с «полицаем» Иваном Коларом — в кузов. Ясное дело, к «замку» Смаржевского они подъехали открыто. Как визитеры из Подольска.

Три дня гостили они тогда у пана Смаржевского. Однажды за столом с ними сидел даже староста, проникшийся после этого большим уважением к Смаржевскому, сумевшему завести дружбу с немецкими офицерами, приехавшими из самого Берлина. И вот тогда, во время одного из ночных разговоров, Беркут, как бы между прочим, вспомнил о польском капитане Залевском и его патриотической группе из поляков, с которой судьба свела его летом 41‑го. Сначала Смаржевский вроде бы не проявил к этому сообщению никакого интереса, но потом все же попросил подробнее рассказать и о своих соотечественниках, об их борьбе, о том, как он, Беркут, познакомился с ними.

Только под утро лейтенант понял, что таким образом Смаржевский проверял его, действительно ли он был связан с группой Залевского, или же пересказывает услышанное от кого-то другого. К счастью, нашлось несколько подробностей, которые убедили его, поэтому он признался, что с самого начала не доверял ни ему, ни Мазовецкому. Оказалось, он слышал, как во дворе, в его отсутствие, они говорили между собой по-немецки. И решил, что имеет дело с агентами гестапо.

Ну а что касается группы Залевского, то, как выяснилось, Смаржевский был связан с ней, а его дом даже служил когда-то майору Поморскому запасной явкой. Но настоящее доверие к Смаржевскому появилось у Беркута лишь тогда, когда тот сообщил, что недалеко от дома есть хорошо замаскированная пещера, которую польский разведчик превратил в одну из своих «полевых» баз. И еще он сказал, что слышал, будто капитан Залевский был связан с одним русским офицером по фамилии Беркут, чудом спасшимся из замурованного дота.

— Но и я ведь тоже не лейтенант Кранге, как написано в моих немецких бумагах, — сдержанно улыбнулся Андрей.

— Я это понял. Вы хотите сказать?…

— … Что перед вами и есть тот самый Беркут. Он же бывший комендант дота номер 120, замурованного фашистами в июле сорок первого, после долгих и безуспешных попыток взять его штурмом или вынудить гарнизон сдаться. А чтобы у вас не оставалось ни капли сомнения, могу со всеми подробностями поведать, как именно погиб майор Поморский. Вы ведь, наверное, слышали, что в последней своей операции он был вместе со мной?

— Слышал, но подробностей не знаю. А хотелось бы знать. Только теперь уже не воспринимайте это как проверку.

Если после той встречи Беркут ни разу не воспользовался ни домом Смаржевского, ни пещерой, возле которой побывал вместе с Мазовецким и хозяином дома, то лишь потому, что не представлялось случая. И не заставляла крайняя нужда. Да и лагерь отряда располагался довольно далеко от «замка». Но сейчас Андрею казалось, что сам Бог расщедрился тогда и на встречу с поляком, и на этот, казавшийся таким гостеприимно родным, дом.

— Кто там? — тихо спросили за дверью, и по голосу Громов сразу же узнал Смаржевского.

— Беркут, пан Смаржевский. Лейтенант Беркут. Откройте, если не хотите, чтобы я ночевал у вас под дверью.

— Матка боска! — послышалось в ответ. — Ты не можешь быть Беркутом.

— Перекреститесь и сплюньте через плечо. Но все-таки откройте.

— Но ведь Владислав сказал, что ты погиб.

— Какой Владислав? — в свою очередь допытывался Громов, пока старик возился с крючками и засовами, оберегавшими его обитую жестью и перехваченную стальными поперечинами дверь. — Мазовецкий, что ли?

— А так, пан поручик Мазовецкий, прошу пана.

— Он что, был здесь? Давно это было? Он у вас? — продолжал засыпать его вопросами Беркут, уже стоя на пороге, а потом, не снеся свойственной Смаржевскому интеллигентской медлительности, прорвался мимо него в дом, осмотрел темные комнаты и был ужасно огорчен, не обнаружив в них ни одной живой души.

— Мазовецкий ранен, пан Беркут. И находится в пещерке. Здесь ему опасно оставаться. Да и вам тоже.

— За домом следят?

— Не уверен. Однако предполагаю, что кто-то заметил Мазовецкого, когда он подходил сюда. Староста наведывался. Трижды. И каждый раз начинал издалека: ты, мол, живешь у леса… Не приходил ли кто? Не просился ли на ночь? Село наше так разбросано, что половина семей живет у леса. Здесь вокруг лес. Но ведь ходит он именно ко мне.

— Да, это аргумент… — помрачнел Беркут, понимая неуместность своего визита.

— …Кстати, сегодня вечером он приходил уже вместе с полицаем. Все осмотрели: дом, сарай, погреб, опушку леса обошли. А тут еще слух пошел, что в соседнем селе, по ту сторону леса, появилось довольно много немцев и румын. И даже пригнали несколько танков. Значит, готовится крупная операция против партизан.

«Против отрядов Иванюка и Роднина, — продолжил его размышления лейтенант, подходя к окну, из которого, освещенная тусклым сиянием месяца, просматривалась усыпанная огромными валунами опушка леса. — Если не разгромить, то хотя бы оттеснить от города, загнать в глушь. Как видно, пока ты скитался по лагерям и добирался до этих мест, ничего нового в тактике гестапо и сигуранцы не появилось».

— Вы сами найдете пещеру, пан офицер? — встал у него за спиной Смаржевский. — Или хотели бы переночевать в доме? Если настаиваете, можем рискнуть.

— Нет, рисковать не стоит.

— Правильно. Места в пещере — на четверых. Есть лежанки. Два автомата, пять гранат, пистолет и небольшой запас патронов… Какое-то время можно продержаться, даже в окружении.

— Для кого вы бережете эту пещеру, пан Смаржевский? Для каких целей? Только честно. Рассчитываете, что после войны польская разведка снова будет засылать сюда своих агентов? И вы станете ее резидентом? Залевский надеялся именно на это. И не скрывал. А его подземелье…

— Мне хорошо были знакомы и его подземелье, и его планы. Несбывшиеся планы, — вдруг совершенно иным, не вписывающимся в интеллигентную манеру, резким голосом прервал его Смаржевский. — Что же касается надежды стать резидентом польской разведки, господин красный офицер, то я уже был им. Думаю, теперь вам, союзнику, можно сказать и об этом. Тем более что вы и так уже знаете обо мне слишком много. Я — майор Войска Польского, кадровый разведчик, оставленный здесь, в глубоком подполье. Но об этом не догадывались даже ваши старые знакомые Залевский и майор Поморский.

— Как это могло произойти?

— Не стану вдаваться в подробности, скажу только, что они так и погибли, не узнав, что приказы, которые они получали через третьи руки, исходили не из заграничного центра, а лично от меня. И, не зная этого, пытались завербовать меня, привлечь к сотрудничеству. Меня это, конечно, умиляло. Вот так оно все было, лейтенант.

— Представляю себе эти сцены вербовки!

— Но теперь ситуация изменилась. Польша в руинах. Правительство в Лондоне. Польской разведки, очевидно, не существует. А майор Смаржевский (как вы понимаете, Смаржевский — не настоящая моя фамилия) забыт. И к тому же болен. Серьезно болен. Это самое страшное.

— Именно поэтому вы так откровенны со мной, пан майор?

— Отчасти да. В любом случае, мы теперь союзники. Не так ли?

— Естественно.

— А вы… тоже разведчик? Кадровый? Откровенность за откровенность, лейтенант.

— Никакого отношения к разведке. Обычный кадровый военный. Но потомственный, — улыбнулся Андрей.

— А я — потомственный разведчик. Как это ни странно, им был еще мой прадед. Правда, он работал на английскую разведку. А дед стал польским разведчиком еще в семидесятые годы прошлого столетия. Отец тоже. Он был резидентом в Литве. Вы ведь знаете, что государственные интересы Польши выходят далеко за пределы ее государственных границ.

— О, да! Размах у польской разведки, судя по всему, был имперский. При том что само государство, как показала война с немцами, не готово было к серьезной борьбе даже за суверенитет своей исконной территории. Мое мнение на этот счет не оскорбляет вас, пан майор?

— Оскорбляет, конечно, — невозмутимо ответил Смаржевский. — Имейте в виду: мои личные амбиции ничуть не меньше, чем амбиции моей давно обессилевшей Польши. Но мы, поляки-патриоты, надеемся, что она еще возродится. Хотя кое-кто из иностранных политических деятелей поспешил заверить мир, будто «польский вопрос» уже решен раз и навсегда.

— Оставим это заявление на совести политиков и будем исходить из существующих реалий. Поскольку теперь мы союзники, майор, и враг у нас общий… вы согласны помогать мне? Моей группе? Не можете же вы досиживать свои дни, не борясь с врагами Польши. Это было бы непатриотично.

— Вашей группе? Вы снова успели создать ее? Мазовецкий говорил…

— Что меня нет в живых. А группа погибла. Но мы уже договорились исходить из реальности.

— И считаете, что подробности вашего воскрешения не должны интересовать меня?

— У нас еще будет время. Итак, вы согласны помогать нам?

— Я думал над этим. Понимал, что рано или поздно мне придется решать, как бороться дальше. Потому и решил играть ва-банк. — Беркут заметил, что с того момента, как Смаржевский открылся ему, интеллигентское заискивание, его бесконечные «пан», «проше пана…» сразу же исчезли. Как и его подчеркнуто польский акцент. Теперь он говорил на чистом русском, коротко, резко, с ярко выраженным чувством достоинства. — Да, я согласен помогать вам. Можете рассчитывать на меня. Но с одним условием.

— …То, что вы сообщили мне о своей принадлежности к польской разведке, должно остаться исключительно между нами.

— Вот-вот. В группе никто не должен знать об этом. И тут я надеюсь на ваше слово офицера.

— Слово офицера, пан майор.

— И еще вот что. Мое условие: вы должны связать меня со своей разведкой. Я разведчик и хочу работать на разведку. Года два я еще, возможно, продержусь. Не думаю, чтобы за это время ваша армия победила немцев, но и не думаю, чтобы немцы сумели разгромить вас. Вполне возможно, что война закончится без ярко выраженной победы, и судьба Польши на многие годы окажется неопределенной. Вернее, она будет определяться ее современным статусом: фашистского концлагеря. Конечно, мне ближе по духу мои английские или американские коллеги — вы уж извините меня, лейтенант, за откровенность. Что поделаешь: старинный аристократический польский род.

— Но эти союзники оказались не теми, кто сейчас может и способен спасти вашу родину.

— Не теми, видит Бог, не теми. Самая реальная сила — вы, русские, украинцы… Ну а помогая украинскому народу, я тем самым помогаю братьям-славянам, помня, что мы родственны еще по племени полян, восточная ветвь которого стала основой украинского народа, а западная — польского.

— Мне это приятно, майор. Тем более что мои предки — из запорожских казаков.

— Матка боска, из казаков?!

— Не будем придирчивы к нашим предкам, — сдержанно улыбнулся Беркут. Давайте смотреть в будущее.

— Самое время осознать, что будущее следует оценивать, не только исходя из древних обид, — согласился с ним майор.

— Итак, ваше условие: я должен связать вас с советской разведкой?

— Как только представится хоть малейшая возможность, лейтенант. Надеюсь, для вас, кадрового военного, командира партизанского отряда, это будет несложно. И ваша рекомендация… Вы ведь знаете, что для руководства любой разведки главное — рекомендация и гарантии.

— Я плохо разбираюсь в этом. Но обещаю помочь. Как только представится та самая возможность.

Смаржевский положил руку ему на плечо. Даже в темноте (лампу он не зажег) Беркуту показалось, что майор сделал это так торжественно, словно хотел произнести клятву. Да и сам Андрей почувствовал, что в этом доме ему стало уютнее, а хозяин теперь казался понятливее и покладистее.

Для гостя у Смаржевского нашлись миска супа, кусок хлеба и кружка молока. Пока Беркут лакомился всем этим на небольшой, но со вкусом, в старинном стиле, обставленной кухне, майор сидел в низеньком кресле у входа и, казалось, дремал. Но как только под окном раздался какой-то подозрительный шорох, он мгновенно выхватил откуда-то из-под кресла (как оказалось, там у него был тайничок) пистолет и, погасив горевшую у него на уровне плеча свечу, метнулся к стене у окна.

Однако треск ветки больше не повторился. За окном было тихо. Смаржевский вернулся на место и снова зажег свое светило. Все это время Беркут невозмутимо продолжал есть холодный безвкусный суп. Он делал это не спеша, как человек, который невыносимо соскучился по нормальному столу и нормальной человеческой пище, и теперь наслаждался уже не столько насыщением желудка, сколько самой обстановкой, самим процессом цивилизованного потребления пищи.

— Может быть, с вами пришел еще кто-то? Вы не один? — спросил Смаржевский, положив пистолет себе на колени.

— В этот раз — один. У меня мало людей, майор. Группу придется создавать заново. — Только теперь он понял, почему Смаржевский занял именно это место: у двери, близ окна, но так, что выстрелом в окно достать его было невозможно. Все рассчитано. Не место для сидения, а хорошо избранная позиция.

— Мало, но все же группа существует? — недоверчиво переспросил Смаржевский. — Впрочем, Мазовецкий так и предполагал.

— Этих нескольких человек я привел из Польши.

— Откуда? Из Польши?!

— Из Польши, из Польши, пан майор. Вам трудно будет поверить, что, убегая из эшелона с пленными, я прошел почти половину вашей отчизны. Со мной в группе девушка, красавица полька. Впрочем, не будем о женщинах на ночь глядя.

— Значит, вы были в плену? И немцы не казнили вас?! Этого не может быть, пан Беркут. Какой эшелон? При чем здесь эшелон с пленными? Да гестапо попросту не выпустило бы вас из своих подвалов. Никогда бы не подумал, что вы наведались ко мне после «польского похода».

— Так уж случилось, майор. Расстреливали трижды, но… что-то в их машине не сработало. Кстати, не скажете ли, как погиб Залевский? Много воды утекло, но эта история не дает мне покоя. Как это могло произойти? Семья погибла, дом разрушен… По-моему, он знал толк в конспирации. Группа была надежной.

— Я сам хотел бы знать, почему так случилось. Но пока что у меня нет даже какой-либо приемлемой версии. И напомню: в прошлый раз вы уже спрашивали об этом, — неожиданно жестко закончил хозяин, поскольку сейчас его больше интересовал «польский поход» самого пана Беркута.

— Не верю, что вы не пытались установить истину. Как не верю в то, что вы, опытный разведчик, резидент, остались без людей. Что у вас нет ни одного человека, который бы поставлял вам нужную информацию и занялся историей гибели Залевского.

— И все-таки о Залевском мне ничего не известно, — уклончиво ответил Смаржевский, не желая распространяться о своей агентуре. — Знаю только, что долгое время его усадьба была под наблюдением. Усадьба соседей — тоже. Все ждали того, кто поинтересуется его усадьбой. Есть подозрение, что кто-то втерся в доверие Залевского, назвав себя партизаном.

— После первой нашей встречи вы, конечно, решили, что этим человеком был Беркут? Ведь решили, а, пан майор? — выжидающе посмотрел Андрей на Смаржевского. Тот молчал, словно не расслышал его слов. — На этот вопрос обязательно нужно ответить. Причем откровенно.

— Если бы до вас здесь не побывал Мазовецкий, во время сегодняшнего вашего посещения я бы вас убил. Или, в крайнем случае, завтра это сделал бы один из верных мне людей.

— Даже так?!

— Даже так, — спокойно ответил Смаржевский. — Что вас удивляет? Идет война. Мы — профессионалы. Игра игрой, но когда-то же нужно платить по счетам. Так что давайте не будем возвращаться к этой теме. Как говорят в таких случаях дипломаты: «Инцидент исчерпан, в дальнейших своих действиях обе стороны решили исходить из создавшейся ситуации».

Смаржевский вышел первым. Осмотрел двор. Подошел к железной калитке, едва заметной сейчас рядом с большими массивными, сработанными из толстых дубовых досок и перехваченными стальной крестовиной, воротами. Да и весь обнесенный высокой каменной оградой дом его скорее был похож на небольшую цитадель. Можно было лишь удивляться, почему хозяин ее поленился пристроить к забору несколько башен, а в самой ограде проделать бойницы.

Впрочем, выпускать Беркута через эту калитку он не стал. Как оказалось, за задней стеной дома была еще одна — узкая, почти незаметная, спрятанная от случайных глаз густым кустарником.

— Идите. Я еще несколько минут постою, посторожу. Не хочется, чтобы вы привели туда хвост. Если, конечно, уверены, что сами найдете вход в подземелье. Пароль: «Огнем и мечом».

— Воинственно.

— Древний девиз польской шляхты. Так же называется и роман Генрика Сенкевича, — негромко объяснил Смаржевский, открывая калитку и пропуская Беркута мимо себя. — Назовите его, а то сонный Владислав разрядит в вас свой шмайсер.

— Постараюсь произнести это по-польски, — вежливо улыбнулся Беркут. — Для большей убедительности.

Лунное сияние искажало очертания камней и деревьев. Причудливые силуэты высоких валунов воспринимались то как силуэт сидящего человека, то как очертания гробницы или снесенного на землю церковного купола.

Еще не подходя к лесу, Андрей свернул с едва заметной тропинки и начал переходить от валуна к валуну, а потом от дерева к дереву, делая эти переходы все более короткими, похожими на перебежки. Иногда ему казалось, что никогда в жизни он так и не сможет ходить по лесу по-иному; что и через двадцать лет после войны, если ему суждено пережить ее, оказавшись в лесу или парке, он неминуемо будет избегать любой дороги, любой тропинки и продвигаться только вот так, в постоянной готовности спрятаться за ствол дерева, упасть за камень, метнуться за ближайший куст, притаиться в ближайшей низине.

Он хорошо запомнил главный ориентир — небольшую скалу с сосной на вершине, от которой нужно было свернуть влево и еще метров пятьсот пройти по сплошной каменистой равнине, к тому месту, где, между четырьмя соснами, под скалой, плотно подогнанным камнем был закрыт вход в пещеру.

Прежде чем сдвинуть этот тяжеленный камень и войти в узкий лаз, Андрей присел на валун рядом со скалой и, подставив лицо лунному сиянию, несколько минут сидел, отдыхая, обдумывая, вспоминая, мысленно готовясь к встрече с Владиславом Мазовецким и в то же время оттягивая ее. Хотя в принципе он должен был просто-напросто ворваться сейчас в подземелье и всю ночь провести в разговорах с Владиславом и общих воспоминаниях.

При первой встрече он отнесся к этому польскому поручику, к тому же признавшемуся, что он был курсантом немецкой разведшколы, с явным недоверием. И не только из боязни, что Мазовецкий предаст или окажется немецким агентом. Появилось и ощущение соперничества, которое вроде бы неминуемо должно было возникнуть в отряде между ним и Мазовецким.

Однако Владислав оказался истинным офицером, знающим цену такту в отношениях с командиром, а также к офицерскому слову и солдатскому мужеству. Самой страшной потерей для Беркута было — остаться в лесу без Мазовецкого и Крамарчука. И вот поручик Мазовецкий отыскался. Раненый, но, как выразился Смаржевский, все еще вполне пригодный для «сабельного рейда».

Сначала Андрею показалось, что за скалой, под которой был вход в пещеру, кто-то стоит. Потом послышались чьи-то осторожные шаги.

«Нет, не почудилось», — твердо решил он, приготовив оружие и прислушиваясь к тому, что происходило по ту сторону скалы и вообще вокруг всего этого сосново-каменистого островка. Из села доносился погребальный плач совы. С треском упал ствол сухостоя, сонно протрещала что-то свое сорока…

Но все эти звуки только мешали Беркуту сосредоточиться. Он поднялся и, выждав несколько минут, неслышно ступая, подошел к скале, прячась в ее ночной тени.

Еще раз убедившись, что вблизи никого нет, лейтенант нагнулся, нащупал руками камень и уже хотел оттащить его, но вдруг почувствовал, что позади него кто-то стоит.

— Уж не ты ли, Беркут? — услышал он в то мгновение, когда, держа палец на спусковом крючке автомата, резко оглянулся.

Это был Мазовецкий! Он узнал поручика и по голосу, и по характерному польскому акценту, и даже по тому, как он стоял — полупригнувшись, широко расставив ноги, словно неопытный вратарь, с тревогой ожидающий, что вот-вот пробьют по его воротам. Впрочем, эта поза позволяла Владиславу очень хорошо координировать свои движения и мешать прицельной стрельбе.

— Огнем и мечом! — по-польски произнес лейтенант, рассмеявшись. — Именно так учили меня приветствовать офицеров в этой цитадели польского рыцарства. Как ты здесь оказался, поручик?!

— Это ты меня спрашиваешь?! Лучше скажи, откуда ты? Пока мы гонялись за Штубером, отряд погиб. И мы уже считали…

— В таком случае прежде всего сообщи, что произошло с Крамарчуком? — спросил Беркут, нежно, по-братски, обнимая Владислава.

Тот был ранен в плечо — под рубашкой его ощущалось нагромождение бинтов, — однако, судя по всему, чувствовал себя уже достаточно хорошо.

— Потеряли мы друг друга, Беркут. Хочется верить, что он жив, но…

— Значит, никаких следов? — мрачно уточнил Андрей. — Нигде не объявлялся, никто о нем не слышал?

— Если тогда, во время нашего отхода, он остался жив, значит, объявится. Но день-то выдался страшный. Прямо-таки судный день. Возвращаясь в лагерь, мы несколько раз попадали в засаду, нас расстреливали, как затравленных волков.

— Ну а группа Штубера?… Как вам удалось выследить ее?

— Случайно. На дороге. Судя по всему, рыцари направлялись на помощь карателям. Правда, уже тогда, когда узнали, что те здорово зажали вас, — Владислав нервно прошелся мимо Беркута, и тот заметил, что ко всему прочему поляк еще и довольно основательно прихрамывает. — Да, в ногу — тоже, — перехватил его взгляд поручик. — Хуже не придумаешь. К тому же потерял много крови.

— Как же тебе удалось уйти от преследования?

— Обнаружив меня, румыны решили, что я отвоевался, за ноги подтащили к яме и бросили к уже лежащим там телам двух партизан — очевидно, из отряда Иванюка, погибших во время прорыва. Я на какое-то мгновение очнулся, открыл глаза, но, к счастью, не застонал. По-моему, румыны заметили, что я еще живой, однако пристреливать не стали. Прикрыли несколькими валявшимися неподалеку ветками и ушли. Даже автомат мой не подобрали. Видно, отстав от своих, эти двое из похоронной команды чувствовали себя в лесу не очень уютно.

Несколько минут партизаны молчали, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Бледный месяц медленно проплывал над ними, взламывая потемневший лед облаков. Где-то на западе, в проеме между двумя скалами, разгоралось далекое зарево, и казалось, что месяц отчаянно пробивается к нему, как небесный «летучий голландец» — к озаренному кострами, неведомому берегу.

— Ясно, поручик. Вернемся к Штуберу.

— Вижу, он интересует тебя больше, чем выкарабкавшийся с того света несчастный поручик Войска Польского. Кстати, я давно заметил это. Хотя, понимаю, у вас ведь особая привязанность.

— Вот именно. Война здорово «привязала» нас друг к другу, да таким узлом, что за два года разрубить так и не удалось.

— Вынужден тебя «огорчить»: этот узел мы уже разрубили. Обе машины накрыли гранатами. Грузовик загорелся, а «фюрер-пропаганд-машинен» врезалась в дерево. Но для верности мы еще обстреляли их, а троих оставшихся в живых, что залегли в кювете по ту сторону дороги, снова забросали гранатами. Не думаю, чтобы кто-либо из них уцелел. Жаль только, что не удалось убедиться в этом, — на дороге показалась немецкая колонна.

— То есть уверенности в гибели Штубера все же нет? — не побоялся Беркут выглядеть назойливым.

— Абсолютной уверенности, конечно, нет. Пока мы перестреливались с теми тремя, время было утеряно, а немцев оказалось до дьявола. Началась погоня. Они поперли за нами в лес, напропалую. Один из них и ранил меня в плечо. Но я еще уходил. И отстреливался. В ногу — это уже потом, когда почти обессилел… Но и после этого еще довольно долго полз. А сознание потерял недалеко от тех двух убитых партизан, с которыми, как ты уже знаешь, меня и «похоронили». Словно и сам смирился с такой же судьбой. Со своими, даже с мертвыми, как-то веселее лежать.

— Это уже целая повесть. Рад, что мы снова встретились. Шел сюда с единственной надеждой: хоть что-нибудь узнать о тебе. И то, что ты оказался здесь, в подземелье майора польской разведки, просто удача.

— Он уже сознался тебе в этом? — удивился поручик, присаживаясь на тот самый камень, на котором недавно сидел Андрей. — Странно. С чего бы это?

— Ты, конечно, давно знал, кто он такой?

— Кое-что знал, кое о чем догадывался.

— Еще тогда, когда впервые привел меня сюда?

— Не стоит удивляться. Я дал слово молчать. К тому же Смаржевский не доверял тебе. Не доверял уже хотя бы потому, что ты — советский офицер. А ты ведь знаешь, за что боролись такие поляки, как он: «Великая Польша от моря до моря!» Эти извечные, неразрешимые территориальные вопросы Польши.

— Тебя он, надеюсь, не успел завербовать?

— Вербует понемножку. Но я твердо решил не соприкасаться в будущем ни с одной разведкой мира.

— И с армией — тоже?

— Если в этой войне я выживу, то стану офицером польской армии. Обычным пехотным офицером. Разведка — это не по мне.

— Трудно согласиться. Если существует в мире человек, специально рожденный для этого ремесла, так это ты. И подготовка соответствующая.

— О чем мы говорим, Беркут?! — обнял его за плечи Владислав. — К черту все это! Никто не знает, что с нами будет завтра. Где ты пропадал?

— Об этом позже.

— Ты, конечно, остался один.

— Нет, со мной трое. Причем привел я их из той самой «Великой Польши от моря до моря».

— Из Польши?! Я не понял, Беркут, ты что, побывал в Польше?

— Сам я уже перестал удивляться этому. Чудесная досталась вам, полякам, земля. Жаль, что не смог увидеть ее раньше. Смотрел только из-за Буга. Но о Польше тоже потом. Сейчас важно выяснить судьбу Крамарчука.

— В Польшу тебя, понятное дело, завезли немцы? — словно не слышал его Мазовецкий. — В эшелоне с пленными?

— Так оно все и было. Нетерпеливый ты человек. Ну а Крамарчук… Он еще объявится. Вот увидишь. И мы создадим новый отряд.

— А пока что отправимся на поиски Роднина?

— Мы и так потеряли слишком много времени. Бега, ранения… Там, куда ушли отряды Роднина и Иванюка, и без нас партизан хватает. Останемся под Подольском. Возродим группу. Это на фронте важно: полк, дивизия… Чем больше людей, тем лучше. А здесь, в тылу, нужны маленькие маневренные группы. Сегодня нанесли удар здесь, завтра там. Пересидели в селе карательную экспедицию, если возникла необходимость, — рассеялись, и снова удары по постам, колоннам, гарнизонам. Обычная солдатская работа.

— Словом, срочно нужны люди, — подытожил Мазовецкий. — Уже есть кто-нибудь на примете?

— Из таких, чтобы по-настоящему надежных, — пока никого.

— Придется вместе поискать.

Они помолчали. Доносившийся из села жалобный крик совы был похож теперь на плач ребенка. Из леса ему вторил волчий вой. Волки бродили где-то рядом, целая стая, и они, несомненно, ощущали близость людей. Однако не похоже, чтобы эта близость наводила на них страх. Впрочем, подкрадываться они должны были бы молча.

— В подземелье сыро? — спросил Андрей.

— На удивление, сухо. Очевидно, это зависит от почвы.

— Тогда спустимся. Нужно отоспаться. Хорошо отоспаться. Рискнем, обойдемся без дежурства у входа.

— Я обхожусь без него уже третий день.

В пещере действительно оказалось тепло, сухо, да к тому же достаточно просторно, чтобы не ощущать на себе тяжесть каменных сводов. Беркуту показалось, что с той поры, как он лишь на минутку заглянул сюда во время последнего посещения Смаржевского, майор немало потрудился, чтобы расширить свой бункер, смастерил еще одни двухэтажные нары, выдолбил две ниши-полки для оружия и продуктов. Третья, самая большая, ниша в конце пещеры, очевидно, была рассчитана на то, чтобы удобно было отстреливаться, даже когда сюда ворвутся.

Мазовецкий заметил, как внимательно осматривает эту нишу Беркут, и спросил, ничего ли он не заметил там.

— А что я должен был заметить? — не понял Андрей.

— Есть один маленький секрет. — Он отстранил лейтенанта, пошарил руками где-то внизу и вскоре открыл дверцу — несколько сбитых досок, с которыми была скреплена бетонным раствором большая каменная плашка. — Посмотри туда.

Сначала Беркут увидел сумрачный отблеск лунного сияния, потом, высунувшись по пояс из пещеры, разглядел внизу под собой каменистую пропасть, на дне которой едва слышно журчал ручеек.

— Вот это да! — изумился он. — Ни о существовании этой пропасти, ни о ручейке я даже не догадывался.

— Я тоже. Это провал. Карстовый провал. Видишь, сияние луны проникает только через две небольшие щели. А ручеек, который журчит там, можно обнаружить лишь метров за двести отсюда. Он выходит как бы из-под земли. Но по его руслу можно выбраться наружу. И уйти в лес.

— А Смаржевский?… Он что, скрывал от тебя существование этого запасного хода?

— Во всяком случае, до сих пор не показал его.

— Как туда спуститься? Понадобится веревка?

— Посмотри вправо. Ах да, нужен фонарь. Вернись в пещеру и захвати его.

Андрей отполз назад, взял фонарь и снова вернулся к пропасти.

Справа от входа виднелась небольшая площадка. Взобравшись на нее, лейтенант увидел довольно широкую полку, полого уводящую вниз, к ручью.

— Вот где можно было бы создать идеальную базу партизанского отряда, а, поручик?

— Я уже думал об этом, — согласился Мазовецкий, выбираясь на площадку рядом с Беркутом. — Но и западня тоже чудесная. Если, конечно, известно ее устройство. Кроме того, в этой пещере хорошо расправляться с неугодными людьми. Если пойдешь вверх по ручью, то увидишь еще один провал. Я бросал камни. По-моему, это вообще бездна. Человек исчезает там бесследно.

— Майор еще не догадывается, что ты разведал этот ход?

— Он скрывает от меня, я — от него. Впрочем, то, что отсюда можно выйти по руслу ручья, я узнал час назад. Спустился, прополз и вот, возвращаясь, встретил тебя. Устал как черт, рану разбередил, натер мозоль, да и ноги набил о камни. Но, как видишь, не зря.

— Значит, Смаржевский устраивается здесь довольно основательно. Неужели готовил базу для того, кто должен был сменить его на посту резидента?

— Не знаю. Когда позавчера, заинтересовавшись этой нишей, я случайно наткнулся на выход (плита оказалась плохо подогнанной), мне как-то стало не по себе. Такое ощущение, что, заходя сюда, действительно сам себя загоняешь в медвежью западню.

— У меня со Смаржевским тоже какой-то странный разговор получился. И сюда я пошел бы неохотно, если бы, конечно, не знал, что встречу тебя.

— Однако не думаю, чтобы он решился на предательство, — вдруг спохватился поручик, когда, старательно замаскировав выход, они вернулись в бункер. — Было бы непостижимо, если бы он предал меня, польского офицера.

— Будем надеяться… Как думаешь, у него еще есть надежные люди? Кто-то в селе все еще работает на него?

— Думаю, что работают. В этом селе живет немало поляков. В соседнем — тоже. Ему нужны помощники. Не исключено, что где-то спрятана рация. Хотя, судя по всему, связь с польской разведкой он действительно потерял. Не до него там сейчас. Жил бы он в Польше — тогда другое дело. Там его услуги были бы неоценимы.

Нары верхнего яруса оказались голыми, однако нижние были застелены двумя одеялами, одно из которых могло заменять матрац. Вместо подушек лежали свернутые красноармейские шинели. И все-таки Беркуту эти лежанки показались королевскими постелями. Впервые за много дней он разделся, лег, укрывшись одеялом, и почти сразу же почувствовал, что засыпает.

— Я тут вчера мальчишку одного встретил, — слышал он уже сквозь дремоту. — Лет эдак четырнадцати. Ну, разговорились. Он понял, что я партизан, и сказал, что по ту сторону села, за лесом, видел двух вооруженных людей, говорящих по-русски. Ему показалось, что это не партизаны, а военные. Но одеты они как-то странновато; по его описанию получается, что вроде как в маскхалаты.

— Может, полицаи? — сонно пробормотал Андрей. — Из пленных. Некоторые из них по привычке еще употребляют слова: «есть», «слушаю, товарищ командир».

— Да, но что им там делать? Он заметил этих двоих между холмами. Вроде бы шли из Лазорковой пустоши. Эта пустошь — нечто похожее на Змеиное плато, на котором тебя когда-то окружили немцы. Только более обжитая. Там остались кошара для овец, чабанская землянка и даже пещеры, в которых в старину жили монахи-отшельники. Так вот, мальчишка говорит, что эти двое, очевидно, скрываются где-то там, в пустоши.

— Может быть, может быть… — безразлично пробормотал Андрей, засыпая. — Боюсь, что это полицаи, и выслеживают они именно нас с тобой. Даже усаживают на деревья мальчишек — «кукушками», за паек. Возможно, твой информатор тоже из этих, пайковых «кукушек». Внимательнее поинтересуйся. Один такой пожалел меня, не выдал. Почти спас. Спасибо ему. А твой выдаст.

— Не думаю, лейтенант.

— Приятно.

— Что приятно? — не понял Мазовецкий.

— Приятно, когда тебя называют лейтенантом. Мне это нравится. Это все равно, что моряка, которого давно списали на берег, вдруг кто-то по старой памяти назовет морским волком.

— А все же стоит поинтересоваться, что за люди бродят по пустоши, все равно ведь нужно создавать из кого-то новую группу.

Но этих слов Андрей Громов уже не слышал. В ту ночь ему снились: деревня на берегу Амура, дом деда и поляна возле хижины охотника-китайца, на которой они с Дзянем обычно отрабатывали приемы японской борьбы… Как ни странно, в последнее время эти занятия на берегу таежной речки снились ему все чаще и чаще. Впрочем, такие сны начинали посещать его каждый раз, когда вдруг одолевала тоска по мирной жизни, когда проявлялся этот особый вид военной ностальгии.

Чтобы не терять времени на поиски брода, Мария несколькими прыжками преодолела мелкую речушку с удивительно чистой, небесно-голубой водой и кремнистым дном и, взбежав по каменистому склону, напрямик, через луг, пошла к селу.

Четвертые сутки, почти без отдыха, она пробивалась к Подольску, стараясь обходить села, железнодорожные переезды, мосты и вообще все места, где на нее мог упасть взгляд немца-часового или полицая. Но теперь почувствовала, что силы ее на исходе. Нужно было хоть немного передохнуть, отлежаться.

Еще до встречи с Крамарчуком она узнала, что мать ее умерла весной сорок второго, от воспаления легких, буквально сгорела в горячке; младшую сестру увезли в Германию на работы, а старшая…

Вот со старшей — история особая: она уехала с немецким офицером! Как ни странно, известие о старшей сестре поразило ее больше всего, какой-то дичайшей неестественностью поступка. Как это она вдруг могла взять и уехать куда-то с немцем?! Во-первых, куда, на фронт, что ли? Или, может, действительно увез ее к себе в Германию, — что казалось Марии совсем уж невероятным…

Однако выяснить истину было не у кого. От старосты до последней сельской сплетницы, бабы Кирзы, все на селе знали: у бездетной солдатки Галины (Гандзи — как ее прозвали еще в детстве) Кристич заквартировал немолодой уже немецкий офицер. Ну а что ни одному «справному» мужику пройти мимо себя Гандзя не даст, так кому это не известно? А уж то, что, собрав чемодан, Гандзя села с майором в легковую машину, — видели человек десять. Происходило это днем, в самом центре села, к тому же Гандзя и не пряталась при этом от глаз соседок.

Уехать с немцем! Укатить с вражеским офицером на легковушке! Как же она так могла?! Для Марии, проникшейся жесткостью суждений и твердостью характера Андрея Беркута, это вообще было непостижимо.

Три дня провела Мария в доме Гандзи, поскольку их отцовский дом совсем разрушился. За это время успела поговорить со многими родственниками, соседями, бывшими подружками. Однако понять решение Галины так и не смогла. Единственное, о чем она с надеждой спрашивала: не появлялся ли слух о том, что какая-то женщина убила немецкого офицера, пытавшегося увезти ее? Но в ответ женщины лишь многозначительно ухмылялись. А некоторые очень даже понимали Галину: офицер, как говорят, был вдовцом, ладный собой, к тому же ведал снабжением армии, а значит, под пулями не ходил. Да и чин имел высокий: то ли майор, то ли подполковник, и как раз в Германию уезжал, поскольку отзывали. И в Гандзю влюбился вроде бы даже вполне серьезно.

Что во всем этом потоке сведений было правдой, а что вымыслом — пойди, разберись. Но поспешно возникшая ненависть к сестре постепенно таяла, как весенний снежок, и теперь Мария если и вспоминала о Галине, то по-бабьи жалея ее, непутевую. А непутевой, как и удивительно красивой (в сравнении с ней Мария казалась себе обойденной Богом), Гандзя была всегда.

Однако оставаться в селе, чтобы и дальше перемалывать слухи и ждать хоть какой-то развязки этой странной истории, бывшая медсестра дота не могла. Полицай, из бывших соучеников, прозрачно намекнул ей, что появился слушок, будто она воевала, вступила в партию, а сейчас еще и связана с партизанами. И что он вроде бы услышал об этом от старшего полицая. А значит, не завтра, так послезавтра, ею может заинтересоваться гестапо или районная полиция. Сам старший полицай брать грех на душу пока не хотел. Отчасти, возможно, потому, что сестра Марии действительно могла оказаться в Берлине, и тогда, кто знает…

Убеждать полицая в том, что она — беспартийная и не партизанка, Мария не стала. Дождалась рассвета и ушла, сказав себе, что навсегда. Теперь у нее была одна цель: вернуться к окрестностям Подольска, побывать у дота — «навестить своих ребят», а главное — разыскать лейтенанта Беркута. Во что бы то ни стало найти: то ли его самого, то ли могилу. Или по крайней мере точно знать, что с ним произошло. Не может быть такого, чтобы он канул в неизвестность. Такой человек не может пропасть, не может умереть неизвестно как. Возможно, сейчас он в тюрьме, в концлагере… — это другое дело. Но, в конце концов, кто-то же должен хоть что-нибудь знать о нем.

После посещения родного села она жила с ощущением, что теперь у нее есть только эти, мертвые уже, ребята из дота, да лейтенант Беркут и, конечно, Крамарчук. О Крамарчуке девушка то вообще старалась не думать, то вдруг вспоминала с особой болью. Все боялась за него — что погибнет, струсит, попытается отсидеться где-нибудь… А то еще подастся в полицаи.

Нет, она помнила, как когда-то сержант Крамарчук, вместе с поручиком Мазовецким, спасал ее от ареста. О его храбрости в бою она, естественно, тоже не забывала. Но хорошо знала и то, что в жизни — простой, обычной, человеческой, а не окопной, жизни, — этот человек по существу беспомощен. Он ведет себя, как мальчишка. Вот взять да пристать к первому попавшемуся цыганскому табору, что он уже дважды делал, — это да. Это ему по душе. Поэтому Мария считала, что в очередной раз оттолкнув его от себя и в то же время вырвав из трясины, в которую могли затащить Николая хлебосольный хозяин и его дружок, «свой староста», — она предприняла еще одну попытку спасти сержанта.

Конечно, было бы куда проще, если бы он был сейчас рядом с ней. Но что-то произошло с Крамарчуком, что-то с ним произошло. Чисто женское чутье подсказывало Марии, что Крамарчук не станет искать Беркута. Мысленно он уже похоронил лейтенанта, распрощался с ним, и теперь считал, что Мария Кристич должна достаться ему, только ему, как по наследству. Николаю и в голову не приходило, что после смерти лейтенанта она имела право выбора: с кем ей быть, за кого выходить замуж, кого ждать.

Иногда у Марии даже возникало сомнение: а не выдумал ли Крамарчук всю эту историю с гибелью Беркута? Слишком уж быстро отказался он от партизанства, слишком поспешно принялся женихаться, обустраивать их будущую семейную жизнь. Да, слишком поспешно. И если бы она позволила Николаю заманить себя в эти сети и прижиться по соседству со старостой, добывая мрамор для Антонеску, то чем бы она была лучше своей беспутной сестрицы Гандзи?

…Мария спрятала в дупле старой ивы свой пистолет и бросилась в эту речушку, совершенно забыв, что выйти из нее сможет лишь с насквозь промокшими сапогами, да к тому же — на заснеженную равнину. Но впереди виднелось село. И, перейдя речку вброд, она оказывалась на кратчайшем пути к той, крайней, хате, в которую обязательно постучится. Уж там она просушится и хоть немного поспит. Хоть часок. В более или менее теплой хате. Эти четверо лесных суток вконец измотали ее. Одна, в лесах, без оружия — волчьими тропами…

Ее почти не удивило, что хозяйка дома, в который она постучала, еще на пороге начала внимательно присматриваться к ней:

— Ты чья ж это будешь, дочка? Вроде как та, что к Клавке Гурнашевой когда-то в гости приезжала? Аль нет? Еще и ко мне за яблоками приходила? Мария, вроде?…

— Та самая! — обрадовалась Кристич.

— Ну, если действительно та самая, тогда заходи.

Сдержанная улыбка женщины показалась ей почти материнской. Должна же и у нее, бездомной, появиться хоть одна если не близкая, родная, то по крайней мере хотя бы мало-мальски знакомая душа!

— Ну а Клавка?… Она в селе?

— В селе, в селе. Но ты, поди, и хаты ее теперь не найдешь. У людей купили, потому что родительская ее сгорела. Да и промерзла в дороге.

— Смертельно промерзла, — охотно согласилась нежданная гостья.

На печке, в большой кастрюле, закипала вода. Вся комната была овеяна уже непривычным теплом. А курчавый светловолосый мальчишка лет двенадцати показался ей таким знакомым и милым, словно восстал из ее собственного детства.

— Звать меня будешь теткой Настей. Вряд ли помнила, эге ж? — возилась хозяйка у печи. — Ты-то как? Говорят, где-то здесь, недалеко, и повоевать пришлось. Клавка щебетала, что вроде бы из больницы тебя — да в солдаты.

— Было и такое, — расстегнула ватник, сняла сапоги, на лавке, придвинутой поближе к теплу, развесила совершенно мокрые портянки и разорванные носки. Мечтательно посмотрела на кастрюлю: сейчас бы теплой воды, помыться… И на той же лавке, привалившись спиной к теплому запечью, задремала.

— Ну вот, суп готов, — ворковала тетка Настя, отставляя кастрюлю. — Пока он будет остывать, к Гурнашам сбегаю, шепну Клавке, чтоб сюда подошла, если только не на смене. В больнице работает, санитаркой. В соседнем поселке. О, — вспомнила у порога, — а ты ж, наверно, еще и сейчас в этих, в партизанах? Или как?

— Почему в партизанах? В партизанах я никогда не была, — сонно пробормотала Мария.

— Так-таки и не была? — суховато произнесла хозяйка дома.

— Действительно не была.

— Ага, ну да… К чему оно тебе? — недоверчиво согласилась тетка Настя. — Да и какое мне дело? Просто так спросила. Потому что сама Клавка вроде как… Ну да о чем это я? Поспи, поспи…

И не могла знать Мария, что так охотно вызвавшаяся сбегать к Гурнашам тетка Настя эта сначала заглянет к живущему через три хаты полицаю. И скажет, что Мария Кристич, партизанка, за выдачу которой полицией вроде бы обещано два мешка муки и годовалую телку, сейчас отогревается у нее в доме. Случайно забрела.

При этом поинтересовалась: действительно ли так обещано, или же бумажка, которую зачитывал староста, ничего не стоит? Но по тому, как сразу же заерзал, заволновался полицай, поняла: бумага была серьезной. Да и сам Охрим, полицай, подтвердил, что бумагу эту подписал начальник полиции, Рашковский, лично. И что в свое время Марию эту уже чуть было не арестовали в Квасном, где она работала под чужим именем. Но тогда партизаны отбили ее. А еще спросил, не появлялся ли кто-нибудь возле ее дома вместе с Марией. Потому что, где только объявляется она, там рано или поздно появляется и сам Беркут. Или кто-нибудь из его отряда.

Уже выбежав из хаты — а бежал он, чтобы поскорее позвонить из сельской управы в район, а заодно предупредить старосту, — Охрим строго потребовал от Насти эту самую Кристич накормить, уложить и вообще во что бы то ни стало задержать у себя в доме. А если подойдет кто-либо из партизан, то и его тоже… приласкать, как родного.

— Да ты, Охрим, не того… — уже на ходу нашептывала ему тетка Настя. — Четвертину мешка сразу же отнесу твоей жене, по-своячески. Только ты уж постарайся, чтобы меня не обидели. Особенно с телкой. И чтобы поменьше кто знал об этом. А видеться она хотела с Клавкой Гурнашевой, того, главного коллективизатора, дочкой. Вот и меня к ней послала. Мол, позови, свидеться надо.

— Ишь ты, неужели с Клавкой? — задумался полицай. — Так она ж сейчас на смене еще. В больнице, на поселке сахарного завода. Встречал, когда шли на работу. У кума на именинах засиделся. Сутки она там работает, значит, появится в селе только к утру.

— Да я не к тому, — затарахтела Настя уже на улице. — А к тому, почему именно Клавку? Твою Катеринку видеть она, небось, не хочет. Соображаешь?

После вчерашней попойки Охрим соображал довольно неохотно. И все же зерно подозрения было посеяно. Он взглянул на Настю мутноватыми глазами, потряс головой и сивушно выдохнул:

— Тебя бы в гестапо, червивая твоя душа. Главным следователем. Всю округу в концлагеря позагоняла бы!

— Не всю, не всю, не надо так на меня… Но кое-кого, будучи на твоем месте, кум ты мой сердобольный, все же «отблагодарила» бы. Они на свои «сталинские курорты» скольких заэтапили? Так вот, пусть теперь сами передохнут. На немецких. Пусть им отплачутся наши слезы.

Вернувшись, Настя застала Марию спавшей у печи, на сдвинутых лавках. Несколько минут стояла над ней, осматривая лицо, грудь. Ладная девка, ладная, подумала, при такой пожалеешь, что ты не мужик. Такая и мертвой будет как живая смотреться.

«Ан нет, в полиции, на допросах, да в казармах изобьют, испоганят, — хищно улыбнулась тетка Настя, разминая под кофтой не в меру распухшую правую грудь, с которой давно и страшно маялась. — На такой парни от души порезвятся, чего уж тут!…»

Проснулась Мария только к вечеру, как раз к тому времени, когда заботливая хозяйка нагрела два больших казана воды. И пока гостья блаженствовала в глубоком деревянном корыте, Настя успела замочить и простирнуть почти всю ее одежду, попутно сообщив при этом, что Клава появится только утром, а сына своего отправила к соседям, — нечего ему «при женских купелях»…

Вот только, простирнув одежду, Настя как-то сразу посуровела в разговорах с Марией. Знала, что теперь, без одежды, из дома ей все равно не выйти. До самого утра. К тому же заметила, что через дорогу, в пустующей хате, уже притаились два полицая. Но даже она не догадывалась, что к вечеру все село было незаметно оцеплено постами немцев и полиции, подъехавших на мотоциклах и пяти грузовиках, которые, чтобы не привлекать внимания, оставили у поселка сахарного завода.

Нет, Марию они до поры до времени решили не трогать. Она была всего лишь приманкой. Ждали Беркута. Однако на рассвете, поняв, что блокада может затянуться до бесконечности, в село наведался сам Рашковский. Об этом Насте сообщил все тот же всю ночь дежуривший у ее дома полицай Охрим, когда она вышла с ведром, чтобы напоить своих коз.

Тем временем Кристич спала на устроенном у печи сеннике, набросив на тело Настин халат и укрывшись старым тулупом. Ей было непривычно тепло, а сон выдался по-девичьи сладким. Вот уже несколько лет ей не снились такие щемящие девичьи сны, вот уже несколько лет… Для себя такие видения она называла «сном невест».

Однако сон этот выдался не вещим. Марии было очень тепло и уютно в своем запечном закутке, и потому она никак не могла понять, почему тетка Настя вдруг бесцеремонно растолкала ее и при свете керосинки поднесла, прямо к лицу, аккуратно сложенную, пропахшую нафталином белую полотняную рубашку.

— Надень, — нервно тыкала пальцами и рубашкой ей в грудь. — Для себя берегла. Вот только надеть придется тебе.

Все еще ничего не понимая, Мария взяла рубашку, подержала ее в руках, вдруг застеснявшись раздеваться перед чужой теткой… Но в это время в сенях раздался голос мальчишки. Она еще удивилась: так рано поднялся?! А мальчишка уже ворвался в комнату:

— Мама, немцы! Тетка Дарина велела сказать. Немцы и полицаи. Не наши полицаи, чужие какие-то. За селом. И тут, недалеко, возле нашей хаты.

— Ну и что, ну и что? — засуетилась Настя. — Это они проездом. Вчера еще сосед-полицай говорил, что вроде как против партизан выезжают, в леса, — и все выталкивала и выталкивала мальчишку сначала из хаты, потом из сеней.

Мария выглянула в окно. Серый рассвет. Окутанный свинцовым туманом заснеженный сад. Высунулась в проем приоткрытой двери. Никого. Даже тетки Насти. Очевидно, снова повела сына к соседке. Заодно и выяснит, что к чему.

Только для того, чтобы угодить хозяйке, надела непривычно белую и сурово холодную какую-то рубашку. Остановилась посреди хаты напротив зеркала. Подсунула поближе к нему лампу, подкрутила фитиль, потом взяла лампу в руки и так и стояла: в длинной, почти до пят, рубахе — и лампа в руке, словно свеча. В зеркале она вдруг так и увидела себя: со свечой и, почему-то, лежащей.

«Господи, — подумала, — так ведь тетка Настя, наверно, берегла ее для Судного дня!» И снова увидела себя, теперь уже лежащей в этой сорочке… На лавках. Под иконами… Со свечой. Явственно ощутила дрожь в теле. И почувствовала, что страх, суеверный страх, наполняет все ее естество.

Мария оставила лампу, отступила поближе к уже остывшей печке и попыталась стащить с себя рубашку. Но она почему-то все время ускользала из-под пальцев и была слишком длинной. Марии никак не удавалось захватить ее, чтобы снять через голову. А когда наконец захватила и подняла подол до груди, резко скрипнула сенная дверь и на пороге возникла фигура какого-то человека в черном, всего в черном. И фуражка с высокой тульей. Ослепив ее, луч фонарика прошелся по ногам, по груди, снова ударил в глаза.

Только сейчас Мария поняла, что это не ночное привидение, что это явь, а возможно, и сама ее смерть. Взвизгнула, опустила сорочку, бросилась к лежавшему в закутке халату…

— Назад! Не мельтеши! — Человек в черном подошел к столу, и Мария убедилась, что перед ней действительно немецкий офицер. Рослый, крепко сложенный, в черном кожаном пальто с меховым воротником, в фуражке с лихо загнутой тульей. Да, немецкий офицер. Но заговорил он по-русски. — Не торопись. Уже не стоит, некуда тебе уже торопиться.

Вырвал из рук халат, грубо схватил за предплечье, подтолкнул к столу.

— Там стоять. Оружия у тебя почему-то нет, без него пришла. Знаю уже.

— Оружия у меня никогда и не было.

— Было, партизанка Кристич, было. И наверняка где-то дожидается тебя. Ну да не в нем сейчас дело. Партизан, дружков твоих, нигде поблизости не наблюдается — вот что плохо. Поэтому стой и отвечай. Четко и правдиво.

Он отодвинул лампу поближе к стенке, рядом положил зажженный фонарик и, сняв фуражку, подсел к столу, бросив возле себя кожаные перчатки.

— Ну что, теперь узнаешь? — сказал совершенно иным, добродушным тоном. — Или все еще спросонья?…

— Боже, да это ж, кажется, ты?! Старший лейтенант? Ты или не ты? Ты, Рашковский? Ведь Рашковский, да? — подалась к нему Мария. — Господи, как же я испугалась! — И только теперь, набросив халат, присела на краешек лавки. — Ты?…

— Ну, он-он, старший лейтенант Рашковский. Сорок первый год. Днестр. Рота прикрытия 120‑го дота. Неужели так изменился?

— Еще как! Но не в этом дело. Откуда ты взялся? Ты разве… не ушел? Тогда, с нашими? Сейчас ты в каком-то партизанском отряде? Почему никто из нас не слышал о тебе? И эта форма… Ты что, знаешь немецкий?

— Теперь уже — как родной. Так что даже Беркут твой может позавидовать.

— Но мундир… мундир тебе очень идет.

— Он давно мне идет, медсестра Кристич. Где сейчас Беркут? Как ты понимаешь, я примчался сюда только ради него.

— Тебе нужно встретиться с ним? Зачем?

Нет, что-то в его тоне все же настораживало Марию. Рашковский — и вдруг в форме немецкого офицера! Партизанский разведчик. Но ведь тогда он увел остатки своей роты без приказа. Оставил позиции. Уже за одно это его могли судить.

Кристич помнит, как были поражены его поступком и Беркут, и майор Шелуденко, и Крамарчук. Комбат даже сообщил по рации в штаб, что старший лейтенант Рашковский струсил и ушел с поля боя! А теперь он здесь, в мундире германского офицера…

— Не нужен был бы, не искал бы. Пора наконец поговорить. По душам.

— Послушай, — подхватилась Мария, — да ведь ты же… ты действительно служишь им, этим? — ткнула пальцем в его погон.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Рашковский решался: принимать условия игры и утверждать, что надел этот мундир только ради маскировки, или же вести себя, как подобает германскому офицеру?

— Все правильно: теперь я — майор германской армии и одновременно являюсь начальником полиции. Неужели, вернувшись из плена, твой Беркут не рассказывал тебе об этом?

— Из плена? Из какого плена? — сообщение о плене поразило ее сейчас больше, чем само признание Рашковского в том, что он служит немцам.

— Так ты что, с тех самых пор не виделась с ним? Я спрашиваю: ты видела Беркута после его побега из лагеря военнопленных?

— Когда это произошло, Рашковский? Бог с тобой, служи хоть немцам, хоть чертям. Но скажи, как он попал в плен и действительно ли ему удалось оттуда бежать?

— Ага, значит, не видела… — стукнув обоими кулаками о стол, Рашковский тоже поднялся, расстегнул пальто, нервно прошелся по комнате, достал портсигар. — Куришь? Нет? Неужели так и не научилась? Странно. Так, говоришь, не виделась со своим Беркутом еще с тех пор, как ему удалось вырвать тебя из Квасного? — Он подошел, провел пальцами по ее подбородку, но Мария резким движением отвела его руку. — Помню-помню: медсестра Ольга Подолянская! Хорошо было придумано. Ловко ты тогда поводила за нос и полицию, и гестапо. А главное — ушла хитро.

— Значит, это ты, Рашковский, все эти дни устраивал охоту на меня? Я-то удивляюсь: почему вдруг в самом глухом селе знают, что полиция разыскивает медсестру Марию Кристич. Откуда такая слава? Еще и приметы известны.

— На твои вопросы я буду отвечать потом. Если, конечно, захочу. — Он подошел к окну. Постоял, глядя, как оно постепенно наливается розовой краской рассвета.

— Захочешь, — мстительно проворчала медсестра, однако Рашковский не придал этому значения.

Окно выходило в сад, оно было близко от Марии, и она заметила, что на нем есть шпингалеты. Значит, открывается.

— Да, тогда, в Квасном, полиция зевнула и тебя, и Беркута. Но постой: если после того, как твой лейтенант попал в наши руки, ты с ним больше не виделась… — повернулся он лицом к Марии. — Тогда кто нападал на немецкую машину возле Заречного? Только не надо отнекиваться. Тебя я узнал по описанию. Староста словесами нарисовал тебя лучше всяких там репиных-верещагиных. К тому же имеются другие свидетели. И с тобой был Беркут. А если не он, значит, этот… Как его там? Как фамилия того сержанта, из вашего вшивого дота?

— У нас их было несколько, сержантов, и все погибли. Позиций не оставили, как некоторые. Поэтому не знаю, о ком ты говоришь.

— Брось скоблить мне мозги: все погибли, она не знает! Сержант-артиллерист, черт, вылетела из головы его фамилия. Тот, что харей почти как Громов. В гестапо его тоже знают как облупленного.

— Я никогда не была в селе Заречном и понятия не имею, о чем ты говоришь, — отвернулась Мария. — Спроси у своего старосты, кого он там спьяну видел.

— Во! Вспомнил, мать его, — Крамарчук! Ну, конечно же, Крамарчук!

— Только не матерись, как солдафон, ты не в окопах, — снова повернулась к нему лицом Мария. — Хотя в каких там окопах?… Как только немцы прижали тебя, сразу сбежал. Оставил нас, предал и сбежал. Господи, знала бы я тогда, когда встретила тебя наверху, возле окопов, что ты без приказа, тайком!…

— Пристрелила бы? — оскалился Рашковский. — Я вижу, при Беркуте ты окончательно скурви… пардон, скомиссарилась.

— Так, Рашковский, ты что, арестовывать меня пришел?

Он молча, вплотную подошел к ней, внимательно посмотрел в глаза, провел взглядом по распущенным спадающим на плечи волосам, по шее.

— Если арестовывать, тогда выйди. Мне нужно переодеться. И не пялься на меня. В доте, пока ты был своим, старшим лейтенантом, я это еще как-то могла терпеть. Сейчас не намерена.

— Терпеть она, видите ли, не намерена? Вот как! — провел пальцами по ее шее. — Что ты знаешь о том, что такое «терпеть», когда попадают в следственные камеры полиции? А еще хуже — в гестапо?

— Догадываюсь.

— Нет, — решительно покачал головой Рашковский, воинственно улыбаясь. — Ты там такого натерпишься, что и на Страшном суде с содроганием вспоминать будешь. Но отпустить я тебя, конечно, не смогу, поэтому можешь не умолять.

— Я не собираюсь умолять тебя, Рашковский! Просто я требую, чтобы ты вышел и дал мне возможность одеться. Все-таки ты называешь себя начальником полиции, а не бандитом.

Мария потянулась к висевшему на веревке возле печки платью. Оно еще было сыроватым, а хозяйка куда-то запропастилась. «Ах, да, ее, конечно, не впустили в дом, придержали на улице. Хоть бы ее не арестовали! Из-за меня. Как же они выследили?»

Все-таки сняла платье, еще раз ощупала его, стараясь не обращать внимания на Рашковского. Но он вырвал платье из рук, привлек к себе, прижал к столу и, впившись губами в шею, начал нервно шарить по икрам ног, пытаясь захватить подол рубашки.

Несколько минут она просто сопротивлялась, пытаясь оттолкнуть его, вырваться из объятий, отойти от стола. В конце концов, уже рыча от злости, Рашковский сумел сжать ее, приподнял и попытался донести до кровати. Но прежде чем Мария почувствовала, что Рашковский отрывает ее от земли, рука ее случайно наткнулась на все еще горевший фонарик. Девушка машинально сжала его и в то мгновение, когда майор приподнял ее, ударила ребром тыльной стороны в висок. Потом еще раз, значительно сильнее.

Почувствовав, что ноги вновь коснулись земли, а объятия ослабли, Мария с ненавистью проследила, как, все еще не размыкая рук, Рашковский стал оседать на землю… А как только опустился у стены, брезгливо оттолкнула его и ухватила лежащее у печи полено…

Мария так и не поняла, убила она Рашковского, или же он всего лишь потерял сознание. Отскочив от него, она отбросила полено, быстро сунула ноги в сапоги и, схватив тулуп, которым была укрыта, бросилась к окну.

Шпингалеты долго не поддавались, и она рвала их, казалось, целую вечность. В любую минуту в дом могли войти. Или мог прийти в себя Рашковский. Но она видела, что в садике, куда выходило это окно, никого нет. Это придавало ей силы.

Уже оказавшись по ту сторону его, она подумала, что нужно было бы забрать у Рашковского пистолет. «Андрей, конечно, забрал бы его. И сделал бы это спокойно», — мелькнуло в ее сознании. Однако решиться на то, чтобы снова вернуться в дом, уже не смогла.

Выглянувшее было солнце опять скрылось за завесой фиолетово-серого утреннего тумана. Снег был влажный и почти не скрипел. Все замерло: ни ветра, ни голосов, ни птичьего пения. Марии следовало поскорее уходить от этого страшного дома, бежать, но она почему-то не могла отважиться на бег, словно боялась, что шаги ее разбудят, разорвут эту предмогильную тишину.

Медленно, будто во сне, она прошла через сад, прокралась вдоль заиндевевшей живой изгороди, никем не замеченная проскочила небольшую ложбину, за которой серела спасительная рощица…

Уже из-за деревьев она увидела, что за развалинами, у мостика, топчется несколько немцев, а чуть в стороне, за холмом, чернеют два мотоцикла. «Это и есть один из постов, которыми они окружили село», — поняла Мария и удивилась: никакого ощущения страха! Ни страха, ни холода. Хотя тулуп она до сих пор несла в руках.

Не спуская глаз с поста, Кристич начала неслышно, бочком, переходить от дерева к дереву, подкрадываясь все ближе и ближе к концу рощицы. И даже не заметила, что позади нее деревья уже расступились, а метрах в двухстах, посреди луга, сереет небольшой сарай-сеновал…

Хотя вечером, ложась спать, Беркут и не придал особого значения рассказу Мазовецкого о людях, которых мальчишка-пастушок заметил возле Лазорковой пустоши, но, проснувшись утром, первым долгом спросил именно об этом мальчишке. И попросил поручика еще раз пересказать все, что удалось узнать от него.

— Самое странное в этой истории — что люди были одеты в какие-то зеленоватые халаты. И автоматы у них были тоже какие-то странные, совершенно не похожие на шмайсеры.

— С диском вместо рожков?

— О дисках он не говорил. Просто говорил: «Не такие, как у немцев». Они прошли довольно близко от него. Он сидел в кустах и видел висевшие у них на плечах автоматы. Говорит, что вроде бы ствол в дырках. И, похоже, что разведчики. Или десантники-диверсанты, что уже не имеет особого значения.

— Мальчишке эти автоматы действительно могли показаться странными, поскольку он мог никогда не видеть их. А на вооружении в Красной армии сейчас именно такие автоматы: в кожухе ствола — дырки, вместо рожка — диск. Если бы ты сообщил об этой детали вечером, наверное, до утра я так и не уснул бы.

— Какая впечатлительность! — иронизировал Мазовецкий, зажигая «летучую мышь». — Раньше за тобой такого не замечалось.

— Похоже, что он видел десантников, прибывших для связи с нашей группой. Штаб партизанского движения обещал прислать ее. Они сообщили об этом Иванюку перед боем на Змеином плато. Я тогда слабо в это верил: пришлют — не пришлют. Но, очевидно, где-то там, в штабе партизанского движения, действительно рискнули и сбросили.

— О десантниках я ничего не слышал. В селе молчат.

— Однако полицаи уже знают о них. Недалеко от нашего лагеря, в поле, немцы обнаружили парашют. Но идти в лес десантники, очевидно, побоялись. Услышали стрельбу, или, может, сразу же кто-то из местных предупредил, что в лесу каратели.

— Значит, сейчас они прячутся.

— Ищут связи с «группой Беркута», а также с отрядом Иванюка или Роднина. С ними должен быть радист, которого специально направили в мою группу. Во всяком случае, так меня информировали из штаба.

— Так это было еще до твоего пленения?

— До пленения, до побега, до польского рейда. Вроде не так уж и много времени прошло, а сколько событий, словно еще две жизни прожил.

— Кстати, как Большая земля связывалась с Иванюком?

— Через отряд из соседней области. Приходил связной.

— Значит, в этот раз связной, который должен был сообщить Иванюку или тебе о высадке десанта, к нам не дошел? Перехвачен фашистами или погиб в перестрелке.

— Логично, — мрачно согласился Беркут, одеваясь. — Вот только, как все это объяснить десантникам? Если там действительно есть радист — это очень важно для нас. Будет связь с Москвой. Об этом можно только мечтать. И, конечно, последуют серьезные задания.

— А может, Москва просто-напросто хочет основательно проверить тебя? Все-таки столько лет в тылу врага. Мало ли что. Польская разведка обязательно проверяла бы.

— У них достаточно сведений, полученных обо мне и нашей группе от Иванюка, Роднина и командира того отряда, где есть радист. Ну а действия группы говорят сами за себя.

Хотя Беркут произнес это очень уверенно, все равно и сам он, и Мазовецкий понимали, что для Москвы всех этих сведений может оказаться мало. Тем более что, уже после договоренности о высадке десанта, Беркут успел побывать в руках у немцев, совершить побег, и невесть где пропадал. Причем самое сложное, что никто не знал, какие аргументы понадобятся штабистам из Москвы, чтобы они окончательно поверили Беркуту.

— Думаю, что на встречу с этими аборигенами Лазорковой пустоши нам следует идти вместе, — нарушил молчание Мазовецкий. — Все-таки я могу подтвердить все, что ты им скажешь.

— Пойду только я. Тебе еще несколько дней нужно отлежаться, подлечиться. Надеюсь, азам медицинской помощи Смаржевский обучен?

— Лучше любого фельдшера. По-моему, он способен сделать даже небольшую операцию. Судя по всему, к обязанностям резидента готовился основательно. Но все же я хотел бы пойти с тобой.

— Нет, поручик, решено. Дождешься меня здесь. Хорошо было бы, если бы Смаржевский угостил нас чаем. Сразу после завтрака я бы и пошел.

— В немецком мундире?

— В нем легче пройти. К тому же другого у меня сейчас нет. Надо решиться, пока десантники еще здесь. А я верю, что это они. Потом найти их будет очень сложно. А то и вовсе попадут в лапы фашистов или погибнут. Тогда уж в Москве точно решат, что предал их Беркут. Так неожиданно исчезнувший, погибший и вновь воскресший…

— Знаешь, я наведаюсь к этому мальчишке. Он живет по соседству со Смаржевским. Поговорю. Может, согласится стать проводником.

— Не стоит. Лучше расспроси, как туда пройти.

Узнав, что Беркут хочет побывать на Лазорковой пустоши, майор скептически осмотрел его форму рядового вермахта и, недовольно покачав головой, вышел из дома. Через несколько минут он появился, неся завернутый в простыню аккуратно сложенный мундир с погонами обер-лейтенанта.

— Этот посолиднее, — объяснил он. — Вокруг много немцев и полицаев. Затеяли новый поход против партизан. Не волнуйтесь, сапоги тоже найдутся, — добавил майор, заметив, что Беркут с сожалением взглянул на свои истоптанные, доставшиеся ему от немца-связиста солдатские сапоги.

— Часто пользуетесь этим мундиром? — спросил Беркут.

— Пока не приходилось. Да я и не склонен к переодеваниям.

— Цел?

— Не волнуйтесь, с убитого я снимать не стал бы. Достали в Подольске. Документы владельца настоящие. Не думаю, чтобы вы очень уж были похожи на его бывшего владельца. Но ведь и не каждому придет в голову проверять документы обер-лейтенанта. Шинель тоже есть. Правда, владелец у нее был иной. Словом, принимайте ванну и одевайтесь. Горячую воду для ванны поручик Мазовецкий заказал еще вечером.

Находившаяся в пристройке ванная комнатка так напомнила ему ванную Залевского, что, остановившись у ее порога, Беркут настороженно посмотрел на Смаржевского.

— Я знаю эту историю с проверкой в ванной Залевских, — невозмутимо кивнул Смаржевский, жестом приглашая его войти. — И знаю, что для вас она чуть не кончилась гибелью. Для Поморского — тоже. Превратить ванную в камеру предварительного следствия — на такое мог пойти только Поморский, он любил такие штучки. Я к подобным методам не прибегаю. Вон миска. Советую сначала старательно обмыться, а уж потом принять освежающую, почти аристократическую ванну.

Две доски в стенке сарая были выбиты. А сидевший у этой щели, на куче слежавшегося позапрошлогоднего сена, обер-лейтенант только позавчера за пьянство направленный в охранную роту из команды тылового обеспечения дивизии, машинально подносил ко рту флягу с польским коньяком и, отпивая маленькими глотками, не спеша, лениво размышлял о своей гнусной интендантской судьбе.

Погибель в этих партизанских краях его подстерегала чаще, чем любого строевика. Почему же тогда засевшие в тылу строевики и даже штабисты, не говоря уже о фронтовиках, все время смотрели на него как на последнее ничтожество, отсиживающееся в тылу за их спинами и откармливающееся за счет их пайка?

— Господин обер-лейтенант! Господин обер-лейтенант! — заглянул в дверь солдатик, прибывший в роту из пополнения лишь за неделю до самого обер-лейтенанта. — Посмотрите туда! Что это?!

— Это Россия, рядовой Зайдиц, будь она проклята, — меланхолично произнес офицер, не отрывая глаз от горлышка фляги.

— Нет, вон там… Вы все-таки посмотрите! — просунул рядовой винтовку в щель между досками.

Зрение у обер-лейтенанта было куда хуже, чем у этого восемнадцатилетнего юнца. Поэтому двигавшееся там странное существо в белом действительно показалось ему привидением.

— Что это там? — полусонно поинтересовался обер-лейтенант, делая свой очередной глоток особенно затяжным.

— Черноволосая женщина в белом саване! — испуганно проговорил солдатик. — Матерь Божья, это же настоящее привидение!

— Конечно же, привидение, Зайдиц, можете не сомневаться.

— Наверное, где-то здесь, неподалеку, кладбище.

— Кладбище — это да. Кладбищ на этой распроклятой земле хватает, — невозмутимо согласился обер-лейтенант, обменивая свою флягу на винтовку солдата. — Только не вздумай лакать коньяк, живодер охранный! — успел предупредить Зайдица, и так, не поднимаясь, прижал приклад к плечу.

После выстрела то существо в белом сначала как бы потянулось вверх к заиндевевшей кроне дерева, под которым застала его пуля, но, пока обер-лейтенант передергивал затвор, неожиданно исчезло.

— Где она, черт возьми?

— Это женщина, господин обер-лейтенант, — дрогнувшим голосом сообщил юнец-солдат. — Я видел: женщина! — Он искренне радовался, что в этот раз обошлось без привидений и что существо оказалось обычной смертной женщиной.

Обер-лейтенант снял перчатки и старательно помассажировал пальцами глаза.

— Все расплывается, черт возьми! Куда она девалась, рядовой?

— Там она, в ложбинке. Упала. Вы сразили ее, господин обер-лейтенант. Видите вон тот белый холмик?! Оказывается, это был живой человек, а я сначала решил, что привидение, и даже докладывать вам боялся.

— Там не могло быть человека. Это призрак, — ткнул офицер в руки солдата его винтовку. — Призрак, Зайдиц, призрак.

— Разрешите, я посмотрю.

— Валяй. Э-эй, ты, живодер, верни флягу! — окликнул солдата уже по ту сторону щели. — И запомни: то, что я пристрелил, не могло быть человеком. В этой стране уже давным-давно не осталось никаких людей. Россия — страна вампиров и призраков.

Автоматная очередь сбила иней с веток яблони, под которой лежала женщина в саване. Пули второй очереди просвистели у парня над головой. Но любопытство оказалось сильнее страха. Он кричал: «Не стреляйте, я германский солдат! Мы убили партизанку!» И, пригнувшись, выставив далеко вперед винтовку, все подступал и подступал к таинственному белому холмику на сером снегу. С другой стороны, растянувшись жиденькой цепью, к рощице подходили те, что патрулировали у моста.

Да, это была девушка. Черные волосы с седой прядью. Какое-то странное, действительно похожее на саван, белое одеяние. И совершенно несуразные рядом с ним большие солдатские сапоги. Таким же неожиданным было для солдатика и расползавшееся по груди женщины густое бурое пятно.

Когда парень с опаской наклонился над ней, девушка еще была жива. Она открыла глаза и попыталась приподнять голову.

— Андрей… Спаси меня, Андрей… — вслушивался он в чужие непонятные слова.

Солдатская цепь безразлично расступилась возле ложбины, над которой стоял Зайдиц, и пошла дальше, к селу. Лишь чуть приотставший унтер-офицер завернул к нему и, дохнув в лицо шнапсом, пророкотал:

— А ведь эта русская красотка, кажется, еще жива.

— Кажется, да, — признал Зайдиц.

— Что ж ты так поторопился? Надо было сначала хорошенько отжарить ее, а уж затем пристрелить.

— Не я это, обер-лейтенант.

— Офицерам на полуубитых плевать, им и живых-веселых в каждом селе полицаи подают, — сладостно икнул унтер-офицер. — Только я тебе вот что скажу: если она все еще тепленькая, можешь и теперь порезвиться на ней. Посмотри, какие ляжки зря пропадают!

— Так ведь умирает же она, — неуверенно возразил Зайдиц.

— Пока ты сделаешь свое мужское дело, она потерпит. Зато потом на всю жизнь запомнишь, что такое оргазм во время женской агонии, — и, покровительственно похлопав Зайдица по плечу, подался вслед за цепью.

Беркут с удовольствием провел бы в этой ванной еще добрых полчаса, ибо трудно отказать себе в таком блаженстве, но мысль о предстоящем походе к Лазорковой пустоши заставляла его торопиться. Он понимал, что идти в немецкой форме опасно. Если это действительно парашютисты, они могут снять его из засады. Однако идти в гражданской одежде тоже невесело. Любой полицай душу измотает, выясняя, кто ты и откуда. Тем более что многие полицаи наверняка знают приметы Беркута.

В то же время попасть к десантникам в мундире обер-лейтенанта — это полдела. Нужно будет еще убедить их, что ты не из абвера и не подосланный агент гестапо. Впрочем, если они шли к Беркуту, то наверняка должны были запомнить его по фотографии из «личного дела».

— Почему так поспешно? — несколько разочарованно встретил его на пороге комнаты Смаржевский.

— Удовольствия потом, майор. Где мундир?

Уже одевшись, Беркут достал из нагрудного кармана документы, развернул удостоверение офицера и обмер. Обер-лейтенант Карл Зигфрайт! Даже если бы Андрей и не прочел это имя, ему достаточно было бы взглянуть на снимок. Зигфрайт! Разве он мог забыть его?! Третий убитый им немецкий офицер, после того, как он чудом спасся из замурованного дота, третий — после воскрешения из мертвых.

Им с Крамарчуком удалось тогда захватить мотоцикл. В немецкой форме, с погонами унтер-офицеров, они трижды появлялись у железнодорожной станции Руданы. У одной и той же, в одном и том же месте, и каждый раз открывали огонь из пулемета и автомата по проходящим мимо железнодорожным составам. Выходя из станции, поезда только-только набирали скорость, и, пока немцы из охраны дороги приходили в себя, пока организовывали оборону, они успевали изрешетить по три-четыре вагона с солдатами. А иногда и поджечь одну-две цистерны с горючим. Это был их, никем и ни в каких военных сводках не фиксируемый, никем и никакими наградами не отмеченный, солдатский вклад в борьбу с врагом, причастность к которому они никогда не смогут, да и не пытались бы доказать. Обычная, незаметная солдатская работа.

Однажды, подъезжая к станции, они еще издали увидели остановившийся у переезда эшелон, идущий на восток. Очевидно, что-то произошло с линией, потому что солдаты высыпали из вагонов и разбрелись по залитой солнцем долине. Некоторые уже ополаскивались в озерце, к которому примыкала небольшая роща. А два офицера даже рискнули войти в рощу. Наверно, только потому и отважились, что увидели мотоцикл и двух парней в немецкой форме, один из которых сидел за пулеметом, а другой прохаживался неподалеку.

Очевидно, они решили, что это прикрытие, а значит, опасаться нечего. Обнявшись за плечи, они брели по густой траве к кустарнику. И только по тому, как они обнимались, Громов догадался, что один из них, тот, что пониже, — девушка.

Именно эта девушка-лейтенант, ослепительно красивая блондинка, с лицом цвета слоновой кости, теперь уже снявшая пилотку и расстегнувшая элегантно подогнанный френч, презрительно взглянула на приближавшегося унтер-офицера и, морщась так, словно увидела что-то очень мерзкое, спросила:

«А вам, унтер-офицер, не кажется, что вы могли бы убраться отсюда к черту? О своей безопасности мы позаботимся сами».

«Боюсь, что отстанете от поезда, мадмуазель, — улыбнулся Андрей, стараясь выиграть этой своей бестактностью еще несколько шагов, отделяющих его от немцев. — Поэтому лично вам лучше вернуться к вагону. Потом не успеете добежать».

«Что за наглость, унтер-офицер? — только тогда подал взволнованный и какой-то неуверенный голос этот самый Карл Зигфрайт. По тому, как он обращался к унтер-офицеру, Беркут сразу определил, что пороха этот офицер еще не нюхал. — Стоять! Трое суток ареста!»

«Прикажете отбывать здесь же? — пошел Андрей прямо на него и, довольно вежливо отстранив девушку, перехватил руку немца, когда тот пытался выхватить из кобуры пистолет. — Я из гестапо. Под арест придется отправить вас. За нарушение правил проезда к фронту, — сказал Беркут первое, что пришло ему на ум, обезоруживая обер-лейтенанта. — Тем более, что заниматься любовными делами здесь, на виду у русских партизан…»

Возможно, этот обер-лейтенант и поверил, что он действительно из гестапо. Но девушку ее предчувствие не подвело. А может, подействовало упоминание о партизанах. Потому что она вдруг вскрикнула: «Не верь ему, Карл! Не верь, забери оружие!»

И Беркут, совершенно забывший, что она тоже может быть вооружена, лишь в последнее мгновение сумел дотянуться носком сапога до ее руки и выбить довольно увесистый, не для женской руки сработанный, кольт. Следующим ударом он сбил ее с ног и приказал молчать. Была бы она благоразумной, наверное, так и поступила бы. Но она еще не поняла, что находится не на загородной прогулке где-нибудь в Германии, а на чужой, захваченной армией, в которой она служит, земле. Где идет война.

Не по-женски зарычав от ярости, она бросилась к нему, пытаясь схватить за ногу и тем самым призывая к схватке своего вконец перепуганного жениха. Но ударом ноги в сонную артерию он снова сбил ее в траву и схватился с обер-лейтенантом. Крик девушки не был услышан в эшелоне только потому, что в это время раздался длинный гудок паровоза и немецкая солдатня, гогоча и перекликаясь, бросилась к вагонам.

Подстраховывавший Андрея сержант Крамарчук, который все еще сидел в коляске за пулеметом, в этот раз огня не открывал. Зная, как важно для командира заполучить мундир офицера и надежные документы, он давал возможность немцам спокойно уехать. К тому времени, когда выяснится, что двоих уже нет, эшелон будет слишком далеко.

Пока немка приходила в себя, Беркут приказал лейтенанту раздеться. И спросил, куда он направляется.

— Мы должны были заниматься отправкой русских девушек в Германию, — умоляюще пролепетал перепуганный обер-лейтенант.

— И все?!

— Только этим, — решил пленный, что переправка в Германию девушек-славянок — не тот грех, за который здесь, в Украине, расстреливают. — Мы не боевые офицеры. Сжальтесь надо мной, господин партизан. Мы должны были служить в лагере для русских и заниматься отправкой…

— Тогда что же ты дрожишь? Ты — офицер. И здесь фронт. Помочь раздеться?

— На дороге — немцы! — появился в нескольких метрах от них Крамарчук. — В пешей колонне. До роты. И на железке патруль.

Шоссе проходило метрах в ста от рощи. Они оказались между двумя дорогами, между двумя группами немцев. Но у Громова все же хватило выдержки заставить обер-лейтенанта снять мундир. Он уже не отказался бы от своего замысла, даже если бы пришлось принять бой и с колонной, и с патрулем.

Для того чтобы раздеть, выдержки у Беркута действительно хватило, а вот пристрелить этого стоящего на коленях и молящего пощады белокурого парнишку сил не было. Слишком уж это страшно: стрелять в человека, который, сняв мундир, вроде бы сразу же перестал быть солдатом, врагом.

— Ну, уйди, уйди к мотоциклу, лейтенант, если ты такой сердобольный, — вдруг вскипел Крамарчук, увидев, как к стоящему на коленях обер-лейтенанту, сплевывая кровью и выкрикивая что-то невнятное, подползает его невеста.

— Давай отпустим их, сержант, к чертям собачьим, пусть пока поживут.

— Кого отпустим? — взъерошился Крамарчук. — Куда?! Уйди, лейтенант, уйди, — оттеснял он Беркута, уже примирительнее. — Я сам. Развелось тут офицеров-бордельников!

Все же Беркут оттолкнул его, приказал подогнать мотоцикл, и, усевшись на пень напротив обер-лейтенанта, подождал, пока пройдут и колонна, и патруль.

Он еще дал возможность этой девушке, которая несколько минут назад чуть не выстрелила ему в спину, подползти к своему парню. И дождался, пока обнимет его. Хотя от ужаса тот уже не реагировал ни на ее слова, ни на объятия…

— Откуда у вас этот мундир? — спросил он сейчас майора Смаржевского, переодеваясь. — Откуда документы?

— Это так важно?

— Да, майор, важно. Слишком уж мне знакома судьба этого обер-лейтенанта.

— Не хотите ли вы сказать, лейтенант, что сами «выпросили» это удостоверение у Карла Зигфрайта? — благодушно улыбнулся Смаржевский и, не дождавшись ответа, вышел.

«Странно, — подумал Беркут, — почему бы не признаться, что и мундир, и документы дал ему капитан Залевский? Какую такую тайну польской разведки это могло бы раскрыть мне? Или просто срабатывает привычка создавать завесу таинственности вокруг всего, что интересует постороннего?»

Да, наверное, нужно было сжалиться над теми двумя влюбленными. Ни до них, ни после них никто из врагов не порождал в нем столько сочувствия, и ничья смерть не вызывала потом у Беркута такую бурю самых противоречивых чувств и мыслей. Но откуда им было знать, что судьба свела их с человеком, которого только месяц назад немецкий офицер приказал замуровать в доте? Вместе с гарнизоном. И что за эти месяцы войны на его глазах немцы сотворили столько нечеловеческой жестокости, что трудно найти солдата, который бы по-настоящему мог пожалеть их.

Кроме того, Андрей понимал, что стоит отпустить этих влюбленных, как вся операция по добыче формы и документов теряет смысл. Немцы начнут останавливать и проверять каждого, кто похож на него, Беркута, каждого, кто появится в Подольске и его окрестностях в мундире лейтенанта.

Да, сказав Крамарчуку: «Не надо жалеть меня, сержант. Этот грех я должен взять на свою душу», он отослал его к мотоциклу, а этим двоим еще дал возможность обняться. Это все, что он мог сделать для них. Первой он пристрелил девушку, чтобы не слышать ее душераздирающих криков.

Уже выйдя за село, на той стороне долины, Беркут еще раз достал удостоверение. Карл Зигфрайт! Надо же было, чтобы война так напомнила о нем! А как это непросто: смотреть в глаза убитому тобой человеку. Даже если это глаза солдата, врага, оккупанта, и смотрят они на тебя уже только с фотографии.

«Не нужно было надевать его мундир», — сказал он себе, вглядываясь в придорожные заросли по обе стороны лесной тропы.

Он и тогда, в сорок первом, надел его только дважды. Как-то не жилось и не воевалось ему в этой форме. Слишком выразительными оставались воспоминания о погубленных из-за нее душах.

Мазовецкий и мальчишка ждали его в долине, у развилки тропы, возле родничка, над которым стояло позеленевшее от времени распятие, с впившимся в голову Иисуса Христа осколком снаряда. Странно, что до сих пор никто не решился извлечь этот осколок. Может, потому и не решился, что так, с осколком, это распятие, как и связанные с ним библейские мучения Христа, приобретало совершенно иной, сугубо земной и современный смысл.

Увидев на тропинке немецкого офицера, мальчишка вскочил с камня и отбежал за ближайшие кусты. Даже когда, рассмеявшись, Владислав объяснил ему, что это и есть тот самый партизан, которого они ждут, Алекса (так звали мальчишку) еще какое-то время не решался подойти к ним, а жался поближе к кустам.

— Ты никому больше не рассказывал о тех людях со странными автоматами? — первое, что спросил у него Андрей, когда Алекса немного успокоился.

— Только ему, — кивнул мальчишка в сторону Владислава. — Ну, еще матери.

— Вот это уже зря.

— Мать будет молчать. Даже дома, когда в хате нет никого, кроме нас, она боится сказать что-либо лишнее.

— И правильно делает, — неожиданно для мальчишки заключил Беркут. — Поступай точно так же. А теперь пошли. По дороге расскажешь все, что видел.

Еще какое-то время Мазовецкий, прихрамывая, шел вслед за ними.

— Мы же договорились, — напомнил ему Андрей.

— Я немного провожу. Вы идите. Не обращайте на меня внимания.

— В таком случае считай, что идешь в арьергардном заслоне, — придумал ему оправдание Беркут.

— Можешь быть уверен, что надежнее арьергарда у тебя еще не было, — признательно молвил поляк.

Склон представал настолько крутым, что порой Беркуту казалось, будто они поднимаются к труднодоступному перевалу, тропинка к которому с каждым шагом становится все уже, извилистее и каменистее.

Еще труднее стало идти, когда где-то в километре от плато, названном Лазорковой пустошью, Беркут, опасаясь засады, свернул с тропинки и уже сам прокладывал путь мальчишке, продираясь через кустарник, обходя валуны и выкарабкиваясь из скалистых оврагов.

Плато открылось им неожиданно. Просто они поднялись на гребень еще одной возвышенности и вдруг увидели перед собой усеянную каменными глыбами равнину, немного напоминающую ту, у кромки которой жил Смаржевский. Осторожно, оглядываясь по сторонам, мальчишка, а за ним Беркут, перебежали ее и оказались у сплошной стены кустарника.

Андрею она показалась непроходимой, однако Алекса умудрился выискать в ней «козью тропинку», благодаря которой они добрались до лиственного леса. Крона его оказалась сплетенной так густо, что, входя под нее, путники попадали как бы под темный навес, куда почти не проникали лучи солнца и где постоянно было холодно и влажно.

— Дальше не пойду, дальше сами, — вдруг заявил мальчишка, остановившись у поросшей сосняком горы. Лес тоже был усеян валунами и небольшими скалами, и идти по нему было ничуть не легче, чем по каменистому полю. Однако Беркуту показалось, что дело вовсе не в усталости проводника. — Там, за горой, много терна и шиповника. Это место так и называют у нас — «терновым полем».

— А Лазоркова пустошь?

— Так это же она и есть. Когда-то здесь жили монахи. В скалах остались их пещеры.

— Понял, — кивнул Беркут. — Спасибо, что провел. — Он не спрашивал, почему мальчишка не желает вести его дальше. Да и не хотелось, чтобы он рисковал. — Смаржевский говорил, что на пустоши есть чабанская землянка. Как ее найти?

— Выйдите к Черному Монаху. Это скала. Отсюда ее не видно. Вершина у нее такая, будто на ней человек стоит — монах, в плаще, с надетым на голову капюшоном. За это монахи и полюбили Лазоркову пустошь. Это у них было… как его?…

— Знамение? — подсказал Беркут, вглядываясь туда, куда показывал проводник.

— От знамения этого возьмете влево, до высоких камней. За ними увидите кошару. А недалеко от нее землянка. И пещеры тоже… Только смотрите: там попадаются змеи…

— Змей здесь хватает — в этом ты прав. Обо мне и людях, которых ты видел, никому. Понял? Да, кстати, — остановил лейтенант Алексу, когда мальчишка уже отошел от него. — Кто этих десантников мог провести сюда?

— Не знаю. Но если их сбросили оттуда, — показал на небо, — сами найти сюда путь они вряд ли смогли бы.

«Значит, в группе есть кто-то из местных, — продолжил его рассуждения Беркут, трогаясь в путь. — Если, конечно, это десантники, а не партизаны».

Места здесь действительно казались какими-то дикими. Попадая сюда, человек неминуемо должен был чувствовать себя так, словно он заблудился в каменной пустыне «затерянного мира», где на каждом шагу его поджидают змея или хищник.

Как ни странно, Андрей не слышал здесь ни голосов птиц, ни иных обычных звуков леса. На плато царила неестественная, настораживающая тишина, которая не приносила и не могла приносить никакого успокоения. Наоборот, она заставляла путника обострять все свои чувства, постепенно подчиняя их инстинкту самосохранения. Да и солнце светило здесь совершенно не так, как в долине. Даже в августе на плато, наверное, не ощущалось ни накала его лучей, ни духоты. Воздух на пустоши двигался сплошным густым потоком, не подчиняясь никаким иным законам природы, кроме закона своего вечного движения.

Достигнув Черного Монаха, Беркут принял влево и только тогда присмотрелся к его вершине. При определенной доле фантазии на ней в самом деле можно было разглядеть некое подобие фигуры в монашеском плаще с капюшоном. Однако заинтересовала Андрея не она. Лейтенанту вдруг почудилось, что где-то там, за этой монашеской фигурой, на горной седловине, действительно кто-то шевельнулся. Но кто: птица, зверь, человек?

Непрерывно оглядываясь, он отошел под защиту сосен и снова ступил на каменистое бездорожье. Только теперь его уже не оставляло ощущение, что он здесь не один. Никого не видел, не слышал ни шагов, ни треска веток под ногами, но все время ему казалось, что кто-то следит за ним.

Достав из кармана шинели второй пистолет, Беркут проверил его и пошел еще осторожней. Высокие камни, о которых говорил мальчишка, почему-то не появлялись, зато впереди снова открылась довольно широкая, хотя и давно нехоженая тропа. О ней Алекса не упоминал, и Андрею показалось, что он просто-напросто сбился с дороги. Впрочем, немного поколебавшись, он решил, что тропа все равно должна привести его к кошаре. Куда же еще?

Каково же было удивление лейтенанта, когда через несколько метров она привела его… к крутому обрыву. Только внимательно осмотрев склон, Андрей заметил, что когда-то давно здесь был небольшой мостик. Но его сожгли. В густой траве Беркут отыскал лишь обугленные сваи.

«Ну что ж, — подумал он, — если десантники избрали местом своего базирования этот "монашеский" уголок, им можно позавидовать. Жаль, что я не наведался сюда раньше. Думал: пустошь — и есть пустошь… Однако хотелось бы знать, как они переходят на ту сторону».

— Хенде хох! — окрик прозвучал так неожиданно, что Беркут вздрогнул и едва удержался на краю каменистого обрыва. Лишь на какую-то минутку он забыл об опасности, лишь на минутку перестал контролировать местность и ситуацию, и то, чего он так опасался, произошло. — Руки вверх, гер офицер! — на ломаном немецком и с откровенным ехидством произнес тот, кто оставался сейчас у него за спиной.

— Я тот, кого вы ждете, солдат, — как можно спокойнее произнес Беркут, однако ни доводы его, ни сама русская речь на десантника впечатления не произвели.

— Бросить оружие, лицом в землю! Сначала стреляем, потом разбираемся, — у нас только так.

Беркут поднял руки вверх, но пистолет (другой пистолет за несколько минут до этого он вложил в карман шинели) не выбросил. И не оглянулся.

— Я сказал: брось оружие, фриц паршивый! — изощрялся пленивший, и по тону его Андрей понял, что тот уже не прочь и выстрелить ему в спину. Но все же пистолет не бросал. И, лишь услышав, что часовой медленно, осторожно приближается к нему, отпустил оружие и, скосив глаза, увидел надвигавшуюся на него тень человека с автоматом в руках.

Именно сориентировавшись на эту тень, он, как только солдат приблизился, нырнул под автомат и, отбив рукой ствол, все еще не оборачиваясь, сильным ударом каблука сбил противника с ног. Уже вырвав из рук нападавшего оружие, он вдруг увидел погон с двумя красными нашивками. Такие погоны он видел только на рисунках да в фильмах о Гражданской войне. Их носили унтер-офицеры царской армии.

«Неужели опять какие-то лжепартизаны, из белогвардейцев?!» — первое, что пришло ему в голову. Тем более что мат, которым пересыпал свое кряхтение уже обессилевший противник его, был неповторимо русским. Ни в каких спецшколах, ни в каких разведцентрах обучить такому не способны.

— Тревога! Немцы! — вдруг крикнул этот «унтер», понимая, что сейчас крик — единственное оружие, которым он мог помочь своим товарищам. — Тревога! Нем… — пытался он крикнуть еще раз, но сильный удар в затылок заставил его замолчать и прекратить сопротивление.

Беркут прислушался. Рядом никого. Неужели там, в землянке, не услышали? Могли и не услышать, поскольку «унтер» кричал негромко. Быстро связав нападавшему руки, Андрей перевернул его на спину и оттащил за кустарник. Потом, подобрав автомат и нож, уселся на мягкую еловую подстилку, на которой еще недавно лежал этот человек, и похлестал пленного по щекам. Тот промычал что-то нечленораздельное и отчаянно повертел головой.

Ожидая, пока он окончательно придет в себя, Андрей осмотрел автомат. Обычный немецкий шмайсер. Рожки тоже немецкого производства. А ведь мальчишка говорил об автомате с «дырочками на стволе». Разве что успели вооружиться трофейными? На ноже никакого клейма не было. Похоже, обычная самоделка, однако сработана надежно, из хорошей стали, с удобной костяной рукояткой. Но форма? Форма-то советская! Только почему погоны?

— У нас что, ввели погоны? — первое, что он спросил, когда уловил на себе испуганный взгляд пленного. И сразу же спохватился. — Я спрашиваю, у нас, в Красной армии, наконец-то ввели погоны?

— Ну, ввели, — хрипло ответил сержант, сплевывая кровавую слюну и морщась от боли. — Что, возрадовалась душа твоя белогвардейская? А, сволочь, как ты меня…

— Как и положено на войне, — невозмутимо заметил Андрей. — Тебе приходилось видеть когда-нибудь человека, который безропотно дал бы убить себя или пленить?

— Значит, действительно из беляков? Слишком уж хорошо по-нашему тараторишь.

— Из красноармейцев я. Из лейтенантов Красной армии, — Беркут решил, что, предоставив возможность пленному самому задавать вопросы, узнает от него больше, чем узнал бы, устроив ему настоящий допрос. Этот метод он уже не раз испытывал, допрашивая пленных немцев и полицаев.

— Ну да, гнида, из лейтенантов ты… — пленный еще раз сплюнул, витиевато, от души, выругался и сначала повернулся на бок, потом на другой, затем сел, но по движению его рук и предплечий Беркут понял, что смысл этих «маневров» заключается в том, чтобы испытать на прочность узлы, которыми его связали.

— Сколько вас, когда и с какой целью десантированы сюда — на эти вопросы вы, конечно, отвечать не будете, — сказал Беркут, для начала, прощая ему «гниду». У него не было времени для выяснения отношений. — Однако на один вопрос вы все же обязаны ответить. Какое у вас звание? По-моему, младший сержант?

— Ну, младший. Ты что, погон никогда не видел? Или у фрицев тебя этому не учили?

— Значит, вы действительно красноармеец? Но почему в форме?! Почему вас забросили сюда в форме? Это же безумие!

— Чтобы и ты, и все твои фрицы-полицаи, а главное, местные люди видели, что это уже не какие-то там окруженцы, а настоящие бойцы Красной армии. А переодеться мы всегда успеем.

— Расчет на пропаганду успехов Красной армии, — примирительно согласился лейтенант. — Логично. Регулярная армия должна оставаться регулярной армией.

— Что ты мне лекцию читаешь, сука ты немецкая…

— Хамство — это не способ для объяснений, — резко заметил Беркут. — Даже если вы в плену и перед вами офицер противника — это все же офицер. По-человечески спрашивают, по-человечески отвечайте. Или молчите. Это ваше право.

— У тебя и философия ихняя, белогвардейская… — проворчал младший сержант, но уже обходясь без «изысканных излишеств». — Стреляй, гад, раз уж твоя взяла. Или веди куда следует. Чего толчемся здесь, болтовней занимаемся?

— Судя по произношению, вы украинец. Из местных. Это вы привели группу десантников сюда, на плато? Вы были проводником? Ну, говорите-говорите! Я и есть тот самый лейтенант Беркут, командир партизанской группы, которую вы разыскиваете. Неужели до сих пор не поняли этого?

— Брось?! — вдруг по-мальчишески удивился младший сержант. И, чуточку поколебавшись, уже совсем наивно переспросил: — Что, вы правда лейтенант Беркут? Но ведь говорили же… Да убили его! Что ты мне, параша гитлеровская?!

— О моей гибели здесь говорят с лета сорок первого. После каждой карательной операции немцев. Я действительно лейтенант Беркут. Чем скорее вы поверите мне, тем лучше для вас, — зачем зря терять время? Кто старший в группе? Мне нужно поговорить с ним. Срочно. Для этого я сюда и пришел.

— Ну, хорошо, допустим. А те, остальные? Они что, там подождут? Это тоже ваши, партизаны?

— Какие еще «остальные»?

— Да те, что шли долиной. Я же видел их со скалы. У меня там бинокль. Человек пятьдесят, в немецкой форме. Потому и не стрелял, чтобы…

— Человек пятьдесят?! — взволнованно переспросил Громов. — Не может этого быть, я шел один. Значит, это действительно немцы. По слухам, у них как раз намечается крупная операция против партизан, базирующихся в соседних лесах. Словом, поднимайся. Спектакль окончен. — Ножом, добытым из-за голенища, Беркут быстро разрезал веревку на руках десантника и помог ему подняться. — Только так, младшой: без фокусов… Тут уже всякие игры в сторону. Я — лейтенант Беркут. Рядом враг. Из этого и будем исходить. Твои ребята в землянке?

— В землянке. В километре отсюда. Так ты что, взаправду?…

— Сколько здесь ваших? — не желал выслушивать его сомнения Андрей.

— Пятеро. Один легко ранен. В руку, — уже более уверенно объяснил десантник, поспешая за Беркутом, который начал спускаться по склону.

— Кто командует?

— Младший лейтенант Колодный.

— А тебя как кличут?

— Горелый. Петр. Местный я, это вы точно… Мое село по ту сторону пустоши. И тоже Горелое. Там у нас полсела Горелых.

— На скале у тебя запасного автомата нет?

— Нет. Есть две гранаты. Я сбегаю.

Пока Беркут подошел к Черному Монаху, Горелый успел подняться на вершину, схватить гранаты и почти кубарем скатиться вниз.

— Они уже рядом. В ложбине. Вот вам бинокль, вот граната. Вторая, конечно, мне. У нас только так, по-братски…

— То, что я могу оказаться немцем, тебя уже не волнует?

— Уже один черт, — искоса посмотрел на него Горелый. — В бою виднее. Лучше, чем по любым документам.

— Только не спеши палить. Иначе они нас в три счета. Отходить будем в сторону скалы. Но не вздумай взбираться на нее — это ловушка.

— Понял, товарищ лейтенант.

— Повтори еще раз.

— Зачем? Ну, есть, товарищ лейтенант…

— Спасибо, — похлопал его по плечу Беркут. — Знаешь, давно не слышал вот такого ответа от красноармейца. Соскучился. Я ведь кадровый.

— А наш младший лейтенант — из геологов. Десантником уже на войне стал. Но командует, как кадровый. Понял. Молчу… — почти шепотом закончил Горелый, заметив приложенный к губам палец Беркута.

Они обошли овраг, пробежали небольшую, без единого камешка на своем удивительно зеленом ковре лужайку и оказались перед невысокой грядой замшелых валунов, за которой начинался склон долины.

Действия, связанные с группой лейтенанта Беркута (бывшего коменданта «дота смертников» Могилевско-Ямпольского укрепрайона Андрея Громова), происходят в 1943 г. Сюжетная линия лейтенанта Беркута и его группы прослеживается в моих романах «Река убиенных», «Живым приказано сражаться», «До последнего солдата» и других, входящих теперь в эпопею «Война империй».

Так в те времена именовали НЛО, нынешние «летающие тарелки».

В замке Фриденталь, неподалеку от Берлина, располагались так называемые «Фридентальские курсы», которые опекал Отто Скорцени и на которых готовили супердиверсантов и будущих руководителей повстанческих, национально-освободительных движений, из «неофитов», представлявших многие народы мира.

Начальником Главного управления имперской безопасности (РСХА) являлся обегруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер. На правах структурных подразделений в РСХА входили СД, то есть служба безопасности СС; гестапо во главе с Мюллером, которое являлось политической полицией рейха; отдел внешней разведки во главе с бригаденфюрером СС Шелленбергом, отдел диверсий во главе со Скорцени, и др.

Подробнее об участии князя Боргезе в этой подготовке, а также о самой школе германских камикадзе, читайте в романе «Ветер богов». Автор.

Унтер-фельдфебель войск СС.

Рядовой войск СС.

Быстрее, быстрее! Марш, скотина! Вперед, вперед! (нем.)

Встать, скотина! (нем.)