Возможно, я старею и уже использовал больше слов, чем мне было отмерено в жизни. Возможно также, что я уже исчерпал отведенную квоту внимательных читателей. А может, я просто все сильнее устаю от скептического возраста, препарирующего мое произведение на манер школяра, который на уроке биологии терзает усыпленную лягушку в стремлении постичь то, что заставляет ее жить, и в конечном счете обрекает несчастное существо на смерть. Так или иначе, но я понимаю, что с каждым Рождеством история о рождественской шкатулке звучит все реже, а слышать ее хотят все меньше. И сейчас я записываю ее для всех грядущих поколений. Пусть сами решают, принять эту историю или отмахнуться от нее. Вот она.

Мои романтические друзья, верящие в Санта-Клауса, высказывали предположения, что эта темно-коричневая, украшенная затейливым орнаментом рождественская шкатулка была сделана святым Николаем из ствола самого первого рождественского дерева (вероятно, кедра), который он много-много веков назад, холодным декабрьским днем, принес из заснеженного леса. Другие считают, что шкатулку искусно изготовили (а затем отполировали) из куска грубого растрескавшегося дерева, из которого изготовили крест, и на этом кресте распятый Господь Иисус явил свою бесконечную любовь к людям.

Моя жена Кери придерживается мнения, что магия шкатулки не имеет ничего общего с ее материальным обликом, а обусловлена исключительно содержимым — тем, что некогда хранилось внутри шкатулки, чья крышка поднимается на медных петлях в форме листьев остролиста и удерживается в закрытом состоянии застежками с серебряными пряжками. Каково бы ни было истинное происхождение этой шкатулки, более всего я дорожу тем, что нынче она пуста. А еще я дорожу памятью об одном особенном Рождестве, когда рождественская шкатулка меня нашла.

Я родился и вырос в тени увенчанного снегами хребта Уосатч, протянувшегося по восточной оконечности долины Солт-Лейк. За два месяца до моего четырнадцатилетия отец потерял работу. Кто-то подсказал ему попытать счастья в Южной Калифорнии. Мы продали дом и подались в теплые края, манившие благоприятными возможностями. Привычное мне белоснежное Рождество стало зеленым. Меня сильно огорчало отсутствие снега, но я все равно ждал прихода Рождества почти с тем же религиозным трепетом, что и местные розничные торговцы. Не считая кратковременного момента славы после моего участия в школьном мюзикле, где я сыграл главную роль, мои подростковые годы проходили весьма заурядно и, кроме меня, никого не интересовали. Я окончил среднюю школу и поступил в колледж, где изучал тонкости ведения бизнеса. Учеба не помешала мне постичь и тонкости жизни. Я познакомился с Кери — кареглазой студенткой дизайнерского колледжа. После не слишком долгих ухаживаний я сделал ей предложение, и мы поженились. Через пятнадцать месяцев Кери родила нашу первую дочь Дженну — очаровательное создание весом в семь фунтов и две унции.[2]

Нас с Кери никогда не манило многолюдье большого города. Когда через несколько недель после окончания колледжа мне предложили работу в родном городе, мы оба подпрыгнули от радости. Как здорово вернуться туда, где прозрачный воздух и снежные зимы! Почти все наши накопления мы вложили в новый бизнес. Первые доходы обещали кое-что в будущем, но их размер оставлял желать лучшего. Это научило нас расчетливости и умеренности. Тяжелее всего было мириться с нашим более чем скромным жильем — двое взрослых и ребенок просто задыхались в двухкомнатной квартирке. Нашей дочери было почти четыре года, однако покупка детской кроватки означала бы изрядную дыру в семейном бюджете, поэтому Дженна по-прежнему спала в колыбели. Но даже колыбель с трудом влезала в крошечную спальню. Между нею и нашей кроватью оставался какой-то жалкий дюйм пространства. Мы с Кери были придавлены к стене и вылезти из кровати могли только со стороны изножья. На кухне, куда ни глянь, стояли коробки с игрушками Дженны, сундучок с портняжными принадлежностями Кери и многоэтажная конструкция из коробок с консервами. Мы шутили, что Кери может шить и готовить обед, не вставая со стула.

Месяца за два до Рождества теснота нашего жилья стала просто невыносимой. Мы лихорадочно придумывали выход. С этого-то и началась история о рождественской шкатулке. Началась весьма буднично, за завтраком, состоявшим из вареных яиц, слегка обжаренных ломтиков хлеба и апельсинового сока.

— Взгляни-ка вот на это, — сказала Кери, подавая мне газету, раскрытую на странице объявлений.

Я прочитал объявление и отложил газету.

— Что скажешь? — спросила Кери. — Если у этой женщины дом в районе Авеню, места в нем наверняка предостаточно. Там полно магазинов, ходить за продуктами будет несложно. И разве трудно приготовить обед еще на одного человека и вымыть лишнюю тарелку? — риторически спросила она, потом наклонилась и откусила кусочек от моего хлебца. — Ты по вечерам все равно работаешь или куда-нибудь уходишь.

Я откинулся на спинку стула и стал думать.

— В объявлении все просто замечательно, на то оно и объявление. Но мы никогда не знаем, куда на самом деле попадем. Мой брат Марк однажды снял комнату у одного старика. Прельстился низкой платой. Это был полуподвал, но брата это не пугало. И хозяин казался тихим безобидным старичком. Все шло замечательно, пока не настала ночь. Марка разбудили крики старика. Вначале брат не понял, кого тот ругает. А ругал он свою жену, умершую около двадцати лет назад. Брат думал, что привыкнет. Не смог. Ночи превратились в кошмар. Марк лежал и ждал, когда у старика начнется очередной приступ безумия. Он выдержал дней десять и сбежал.

Кери недоверчиво посмотрела на меня.

Мне не хотелось разочаровывать жену. В конце концов, не всем же попадаются сумасшедшие старики.

— Несколько комнат для отдельного проживания — это здорово, — сказал я.

— Учти: зима на носу. Сквозняки здесь так и гуляют. Представляешь, сколько денег придется выложить за отопление? Ума не приложу, откуда нам взять дополнительные средства. А так мы бы сэкономили…

Против такой логики не поспоришь, да я и не видел причин спорить. Как и Кери, я радовался любой возможности выбраться из тесноты и холода нашего нынешнего жилища. Через несколько минут Кери позвонила по указанному номеру и спросила, остается ли предложение в силе. Ей ответили, что да. Кери поинтересовалась, когда можно прийти для разговора. Хозяйка особняка согласилась увидеться с нами тем же вечером. Я сумел пораньше уйти с работы. У кого-то из соседей по дому Кери узнала дорогу. Мы проехали по весело освещенному центру и выбрались на широкую, обсаженную деревьями улицу, что вела в сторону Авеню.

Дом миссис Паркин оказался великолепным особняком Викторианской эпохи. Он был сложен из красного кирпича и снаружи отделан затейливыми деревянными панелями кремового и малинового цвета. Мне понравилась темно-зеленая черепичная крыша. Эркер на западной стороне служил опорой просторному крытому балкону второго этажа. Балкон, как и крыльцо, украшали большие круглые столбы и декоративный фриз, увитый позолоченными листьями. Чувствовалось, что за домом хорошо ухаживают: все деревянные части были недавно покрашены. Посередине крыши, над деревянными и чугунными шпилями и башенками, возвышалась массивная кирпичная труба. Дом окаймляли аккуратно подстриженные вечнозеленые кустарники. В просветах между ними виднелось чугунное кружево невысокой решетки, протянувшейся вдоль массивных глыб фундамента. От ворот к крыльцу вела мощеная дорога. В одном месте она огибала черный мраморный фонтан. Фонтан окружала заснеженная подпорная стенка.

Я затормозил почти у самого крыльца. Мы поднялись по ступеням и оказались возле двойных дверей. Внешние двери со стеклянными филенками почему-то были открыты. Их стекла украшал цветочный орнамент.

Я позвонил. Внутренняя дверь приоткрылась.

— Добрый вечер. Должно быть, вы и есть Эвансы?

— Да, это мы.

— Мэрианн вас ждет. Пожалуйста, входите.

Мы прошли через вторые двери, не менее великолепные, чем первые, и очутились в вестибюле с мраморным полом. Я давно заметил, что старые дома отличаются не только особым убранством, но и особым запахом. Не всегда этот запах бывает приятен, однако нос его сразу же улавливает. Особняк миссис Паркин не явился исключением. В нем пахло довольно приятно — корицей и керосином. Мы прошли по широкому коридору с матовыми, отделанными «морозным» узором стенами. С них свисали керосиновые светильники, переделанные под электричество. Лампочки не были слишком яркими; вероятно, хозяйке нравилась некоторая сумрачность коридора.

— Мэрианн в задней гостиной, — сообщил наш провожатый.

Коридор оканчивался небольшим тамбуром и изящной дверью из вишневого дерева. Когда мы вошли, навстречу нам поднялась миловидная седовласая женщина. За ее спиной виднелся стол из палисандрового дерева с круглой мраморной столешницей. Вид хозяйки вполне сочетался с убранством в стиле рококо.

— Здравствуйте, — сердечно приветствовала она нас. — Меня зовут Мэрианн Паркин. Рада вашему приходу. Пожалуйста, располагайтесь.

Мы уселись. Наше внимание притягивала красивая и богатая обстановка гостиной.

— Вы позволите предложить вам мятного чая? — спросила миссис Паркин.

Перед ней на серебряном подносе стоял чайник в виде груши. Чайник тоже был из серебра, причем высшей пробы. Его украшал гравированный узор — переплетение птичьих перьев. Носик чайника изгибался наподобие журавлиной шеи и заканчивался птичьим клювом.

— Спасибо. Я, пожалуй, откажусь, — ответил я.

— А я с удовольствием выпью, — сказала Кери.

Седовласая женщина подала ей чашку и налила чая почти до краев.

— Вы родом из этого города? — спросила миссис Паркин.

— Я здесь родился и вырос, — сообщил я. — Мы сравнительно недавно вернулись из Калифорнии.

— Мой муж был родом из Калифорнии. Из окрестностей Санта-Розы.

Хозяйка внимательно смотрела нам в глаза, ловя искорки понимания. Мы бывали в Санта-Розе.

— Вот уже четырнадцать лет, как мой муж покинул этот мир.

— Печально это слышать, — тоном благовоспитанной девочки ответила Кери.

— Я постепенно свыклась с его уходом. Четырнадцать лет — большой срок. Я научилась жить одна.

Она поставила чашку на стол и выпрямилась, опершись о плюшевую спинку полукруглого кресла.

— Прежде чем мы начнем разговор, мне бы хотелось обсудить особенности моего предложения. Есть круг обязанностей… назовем их постоянными. Здесь я принципиальна и буду требовать неукоснительного их соблюдения. Мне нужен человек, чтобы готовить пищу. — Миссис Паркин повернулась к Кери. — Поскольку у вас есть семья, готовить вы умеете.

Моя жена кивнула.

— Ранние завтраки не нужны, но к одиннадцати часам утра должен быть готов поздний завтрак, а к шести вечера — обед. Мою одежду необходимо стирать дважды в неделю, желательно по вторникам и пятницам. Стирка постельного белья — не реже одного раза в неделю. Во все остальное время, когда вы не заняты стиркой моих вещей, вы можете свободно пользоваться прачечной и всем ее оборудованием для ваших нужд.

Теперь взгляд миссис Паркин устремился на меня.

— Что касается мужской работы. Лужайку необходимо подстригать раз в неделю, за исключением того времени, когда она покрыта снегом. В снежное время нужно очищать все дорожки и проезд и посыпать их солью. Для всех прочих работ внутри и снаружи дома я нанимаю других людей, об этом вы можете не беспокоиться. За оказываемые мне услуги я отдаю в ваше полное распоряжение восточное крыло дома. Я же беру на себя оплату счетов за электричество, отопление и прочие расходы по дому. От вас обоих требуется внимательное отношение к обязанностям, о которых я только что рассказала. Если мои требования не кажутся вам чрезмерными и у вас нет возражений, мы можем продолжать.

Мы с Кери утвердительно кивнули.

— Отлично. А теперь, с вашего позволения, я задам вам ряд вопросов.

— Мы готовы отвечать, — сказала Кери.

— Начнем с главных.

Миссис Паркин надела бифокальные очки в серебряной оправе, взяла со стола листок, по-видимому исписанный ее рукой, и начала задавать вопросы.

— Кто-нибудь из вас курит?

— Нет, — ответила за нас обоих Кери.

— Хорошо. Я не позволяю курить в доме. Табачный дым портит обивку мебели и портьеры… Вы позволяете себе выпить лишнее? — спросила она меня.

— Нет.

— У вас есть дети?

— Да. У нас дочь. Ей почти четыре года, — ответила Кери.

— Прекрасно. В распоряжении вашей малютки будет весь дом, за исключением этой гостиной. Возможно, я излишне беспокоюсь насчет собранного здесь фарфора, но он мне дорог, — с теплой улыбкой добавила миссис Паркин.

За ее спиной я увидел черную этажерку из орехового дерева, и на каждой из пяти полок стояло по изящной фарфоровой фигурке.

— Вы любите громкую музыку?

Вопрос и взгляд хозяйки снова были обращены в мою сторону.

— Нет, — коротко и честно ответил я, уловив в ее тоне деликатное предостережение.

— Поскольку, как вы поняли, работа не предполагает денежного вознаграждения, я вынуждена спросить: чем вы зарабатываете на жизнь для себя и семьи?

— Я недавно окончил колледж, получил диплом в сфере экономики. В Солт-Лейк-Сити мы приехали с целью организовать и наладить прокат одежды для торжественных случаев.

— Фраки, смокинги и все такое? — спросила она.

— Совершенно верно.

Миссис Паркин мысленно отметила это и одобрительно кивнула.

— Теперь что касается рекомендаций. — Она взглянула на нас из-под очков. — Я могу где-либо и у кого-либо справиться о вас?

— Конечно. Вы можете обратиться вот к этим людям.

Кери достала из сумочки сложенный вдвое лист, где ее размашистым почерком были написаны фамилии и телефоны наших прежних квартирных хозяев и работодателей. Миссис Паркин скрупулезно просмотрела весь список и отодвинула лист на край стола. Похоже, наша подготовленность к разговору ей понравилась.

— Отлично. Если отзывы будут благоприятны, мы сможем заключить соглашение. Думаю, правильнее всего установить испытательный срок в полтора месяца, после чего мы, к обоюдному удовольствию, закрепим это в официальном порядке. Вы согласны с таким предложением?

— Да, мэм, — ответил я.

— Можете называть меня Мэри. Мое полное имя Мэрианн, но друзья зовут меня Мэри.

— Благодарю вас, Мэри, — сказал я.

— У меня вопросов больше нет. Теперь я готова ответить на ваши.

— Нам бы хотелось осмотреть комнаты, которые вы нам предоставите, — сказала Кери.

— Разумеется. Ваши комнаты в восточном крыле, на втором этаже. Стив вас туда проводит. Они не заперты. Думаю, обстановка придется вам по душе.

— У нас есть кое-что из своей мебели, — сказал я. — Здесь она нам не понадобится. У вас найдется место, где ее можно оставить?

— В конце коридора второго этажа есть лестница на чердак. Там достаточно места. Полагаю, вашей мебели там понравится.

Я взял крекер с серебряного подноса.

— Скажите, а это ваш сын встретил нас у дверей и проводил сюда? — спросил я.

Миссис Паркин сделала несколько глотков мятного чая.

— У меня нет детей. Стив — мой сосед и давний друг. Он живет напротив. Я нанимаю его, когда нужно что-нибудь починить.

Она умолкла, будто о чем-то задумалась. Потом снова глотнула чая.

— Когда вы сможете переехать? — спросила Мэрианн, явно желая сменить тему разговора.

— Обычно нужно уведомлять хозяина за две недели, но у нас с ним хорошие отношения. Полагаю, он не будет возражать.

— Ну и отлично. Как приятно, что мне не придется встречать выходные в одиночестве.

Я вовсе не намерен превращать свои рассказ в длинный и нудный трактат об общественной ценности и влиянии предметов, внешне схожих между собой, но отличающихся по виду и предназначению. Отсюда и разница в их названии: одни из этих предметов мы называем ящиками, другие — шкатулками, а третьи — коробками. Разумеется, восточные ларцы для драгоценностей, чьи крышки украшены яшмой или кораллами, весьма отличаются от обычных солонок, какие были в ходу у пенсильванских немцев.

Культурные традиции и географическое положение тоже повлияли на внешний вид шкатулок, ящиков и коробок. Людям не прожить без этих предметов, и для каждого из них человечество определило свое назначение. Ящички для сигар, табакерки (по сути — миниатюрные шкатулочки для хранения нюхательного табака), шкатулки для денег, ларцы для драгоценностей (порой более прекрасные, чем их содержимое), ящики для льда и для свечей. На твердый каркас натягивали воловью кожу, закрепляли ее латунью и медью на деревянной раме. С распространением бумаги и появлением картона возникло собственно то, что мы привыкли называть коробками. Сразу же упомяну столь любимые женщинами шляпные коробки (или, как их еще называют, картонки) и коробки для обуви. А как не сказать об изящных, с красивыми картинками конфетных коробках, при одном виде которых замирают сердца всех сладкоежек?

Если вдуматься, весь круговорот человеческой жизни так или иначе связан с ящиками и коробками. Первая коробка, куда попадает пришедший в мир человек, называется колыбелью. Порою она проста, порою прихотливо устроена, имеет плетеный верх или особый полог. Но эта коробка будит в нас только радостные чувства и надежды на будущее. Тех, кто завершил свой земной путь, тоже кладут в ящик. Только вид у этого ящика совсем иной, и чувства, связанные с ним (полагаю, вы уже догадались, что я имею в виду гроб), совсем иного свойства.

По сути, с ящика началось и Рождество, а значит — все христианские истории. Что такое ясли, в которые положили новорожденного Иисуса? Ящик из грубого рассохшегося дерева, заполненный сеном. И волхвы, явившиеся поклониться родившемуся «царю всех царей», принесли ему шкатулки (или, говоря библейским языком, ларцы), полные драгоценностей и благовоний. А когда Господь Иисус кровью Своей искупил грехи человечества и Его сняли с креста, Он был положен в каменный ящик.

Наступает Рождество, и мы все ожидаем увидеть под елкой красиво упакованные коробки с подарками. Детям не терпится поскорее развернуть упаковку и открыть эти коробки. Вспоминая случившееся, я не слишком удивляюсь тому, что моя рождественская история тоже связана со шкатулкой. Но для меня по-прежнему удивительно, что эта шкатулка помогла мне понять смысл главного рождественского дара.

Мы решили не тянуть с переездом. На субботу я арендовал на работе грузовичок и обратился за помощью к Барри, брату жены. Других родственников в радиусе двухсот миль у нас не было.

Пока мы с Барри выносили мебель, Кери упаковывала посуду, заворачивала ее в газетные листы и укладывала в картонные коробки. Дженна играла в гостиной и даже не замечала, как исчезают вещи. Наш скарб был немногочисленным — почти все удалось запихнуть в кузов грузовичка. Остальные коробки отправились в багажник и на заднее сиденье нашего «плимута» — розово-красного, с изящными плавниками задних крыльев и хромированной радиаторной решеткой, напоминавшей широкую улыбку зубастого Чеширского кота.

Закончив погрузку, мы едва взглянули на покидаемое тесное и холодное жилище. В последний раз нам было тесно во время переезда в район Авеню — мы едва поместились в забитом вещами грузовичке и салоне «плимута».

Увидев, где нам предстоит поселиться, Барри присвистнул.

— Вы что же, в особняке будете жить? — с завистью спросил он. — Как это вы смогли?

— Твоя аристократическая сестра нашла. А будем ли жить, пока еще вопрос. Хозяйка установила полуторамесячный испытательный срок, — сказал я, чтобы несколько притушить его зависть.

Я открыл задний борт. Барри снял брезент, накинутый на наши пожитки.

— Помоги мне с вашим плетеным сундуком, — попросил он. — Неужели он вам здесь понадобится?

— Нет, конечно. Сундук и прочее мы отнесем на чердак, — сказал я.

— Это что же, она одна живет в таком громадном доме? — недоумевал Барри.

— До недавнего времени жила одна. А теперь нас будет четверо.

— Здесь же полно комнат. Почему ее семья не живет вместе с нею?

— У хозяйки нет семьи. Она сказала, что детей у нее нет, а муж умер четырнадцать лет назад.

Барри обвел взглядом прихотливо украшенный фасад викторианского особняка.

— У таких домов — богатая история, — задумчиво произнес он.

Мы доволокли тяжелый сундук до чердака, занесли внутрь и встали, чтобы перевести дух.

— Знаешь, давай-ка мы сначала подготовим место, куда будем ставить ваши вещи, — предложил Барри, — Думаю, хозяйка не будет возражать, если ее вещи мы немного передвинем и освободим уголок у стены.

Я согласился, и мы принялись расчищать чердачное пространство.

— Ты вроде сказал, что у хозяйки нет детей, — напомнил мне Барри.

— Да.

— Тогда откуда здесь колыбель? — спросил он, снимая пыльную тряпку, закрывавшую колыбель с пологом.

— Трудно сказать. Вряд ли они с мужем — первые владельцы этого особняка. Может, колыбель осталась от прежних хозяев. В таких домах чердаки не разбирают десятилетиями.

Я передвинул несколько пыльных коробок и тоже сделал открытие.

— А вот этой штучки я не видел со времен детства.

— Что ты нашел? — спросил Барри.

— Галстучный пресс.[3] Должно быть, им пользовался муж хозяйки.

Барри поднял тяжелую раму с большим портретом мужчины с усами в форме велосипедного руля. Чувствовалось, этот человек стоически позировал художнику, писавшему портрет. Рама была позолоченная, с орнаментом из листьев.

— Наверное, их банкир, — пошутил Барри.

Мы оба засмеялись.

— А вот тоже интересная штучка, — сказал я, доставая еще одну, явно фамильную вещь.

То была красивая шкатулка из орехового дерева, украшенного изысканной резьбой. Шкатулка была отполирована до зеркального блеска. Ее ширина составляла десять дюймов, длина — четырнадцать, а высота — полфута.[4] Крышка откидывалась на двух больших медных петлях в виде остролиста и не запиралась на замок. По бокам ее удерживали два кожаных ремешка с серебряными застежками. На крышке с большой искусностью и многочисленными деталями была выгравирована сцена рождения младенца Иисуса.

— Никогда не видел ничего подобного, — признался я.

— Что это? — спросил Барри.

— Так называемая рождественская шкатулка, куда складывались рождественские подарки. Какие-нибудь безделушки, небольшие игрушки, открытки.

Я слегка потряс шкатулку. Похоже, она была пуста.

— Как по-твоему, сколько ей лет? — спросил Барри.

— Полсотни, если не больше. Смотри, какая тонкая работа.

Пока брат моей жены разглядывал шкатулку, я осмотрел оставшийся фронт работ.

— На чердаке, конечно, интересно, но давай продолжим разгрузку. У меня вечером еще куча работы.

Я поставил шкатулку, и мы продолжили расчистку пространства для привезенных вещей.

Когда мы управились, за окном стемнело. Кери давным-давно распаковала посуду, и нас ждал приготовленный обед.

— И как тебе, сестрица, новое жилище? — спросил Барри.

— Постепенно я привыкну к такому количеству комнат и мебели из другой эпохи, — отозвалась Кери.

— Кстати, а чердак оказался очень интересным местом, — вставил я, но мою реплику заглушил вопрос Дженны.

— Мам, а как Санта-Клаус отыщет наш новый дом? — с тревогой в голосе спросила малышка.

— Санта-Клаус умеет находить дорогу, — успокоила ее Кери.

— Главное, чтобы олени Санты благополучно приземлились на крышу и не напоролись на острые шпили, — пошутил я.

Кери бросила на меня косой взгляд.

— Что значит «напоролись»? Кто их там будет пороть? — насторожилась Дженна.

— Не обращай внимания. Папа шутит.

Должно быть, Барри представил себе оленя, угодившего прямо на шпиль, и рассмеялся.

— Кстати, а ваша хозяйка будет обедать позже? — спросил он.

— Наша работа начнется с понедельника, — ответила Кери. — А завтра хозяйка сама приготовит обед. Во всяком случае, она нас пригласила.

— Ты не шутишь? — спросил я.

— Ни капельки. Пока вы возились с мебелью, миссис Паркин приходила сюда и пригласила нас на завтрашний обед.

— Наверное, это будет очень интересно, — предположил я.

После обеда мы горячо поблагодарили Барри за помощь и проводили его. Потом я погрузился в дела своей фирмы, а Кери стала укладывать Дженну спать.

— Папочка, ты мне почитаешь? — спросила дочка.

— Не сегодня, радость моя. Сегодня у папы очень много работы.

— Совсем чуточку! — не отставала Дженна.

— Не могу, дорогая. В другой раз.

Дженна горестно вздохнула и свернулась калачиком в новой кровати, мечтая, чтобы «другой раз» наступил поскорее.

Как известно, воскресенье — день отдохновения от трудов праведных. В этот день полагается ходить в церковь, а оставшееся время проводить в благочестивых размышлениях. Но когда разворачиваешь новый бизнес, зачастую воскресенье становится седьмым рабочим днем. В свое первое воскресенье в особняке миссис Паркин мы позволили себе отдых.

Вернувшись из церкви, каждый занялся своим делом. Прежде теснота жилища вынуждала нас куда-нибудь идти или ехать. И вот впервые нам не было тесно. Я дремал у камина в гостиной, Кери читала в спальне, а Дженна тихо играла в детской. И то, что мы находились в разных комнатах, ничуть не уменьшало чувство семейного единения.

Без четверти шесть Кери разбудила меня. Мы умылись, переоделись и втроем спустились в столовую Мэри. Там изумительно пахло ростбифом с подливой и свежеиспеченными булочками.

Столовая была просторная, убранство — типично викторианское. На полу лежал многоцветный персидский ковер. Между ним и стенами оставалось место, где блестел безупречно натертый паркет. В центре комнаты стоял массивный прямоугольный обеденный стол, накрытый белоснежной кружевной скатертью. С потолка свисала большая венская хрустальная люстра, освещавшая стоявшую на столе вазу с живыми, недавно срезанными цветами.

У восточной стены располагался сервант, за стеклами которого виднелась старинная фарфоровая посуда. Противоположную стену занимал камин. Он несколько отличался от камина в гостиной — панели по обе стороны были из более светлых пород дерева (хотя их тоже украшала прихотливая резьба). Камин был сложен на старинный манер: вытяжная труба не пряталась в стене, а, наоборот, выступала и тянулась до самого потолка. Очаг и пространство за ним покрывали белые и голубые изразцы. По обе стороны от камина стояли стулья из орехового дерева с резными «готическими» спинками и сиденьями, обитыми волосяной тканью.

Мэри встретила нас в дверях и поблагодарила за то, что составили ей компанию.

— Как я рада, что вы пришли пообедать со мной! — сказала она.

— Не стоило так хлопотать из-за нас, — сказала Кери.

Но Мэри была хозяйкой высочайшего класса и не считала званый обед удавшимся, если он не требовал предварительной подготовки.

— Мне это не доставило никаких хлопот, — вежливо возразила она.

Мы почувствовали себя как в королевском дворце. Впервые нам предстояло есть с фарфоровых тарелок, украшенных золотом в двадцать четыре карата.

— Прошу садиться, — пригласила Мэри, кивнув в сторону наших стульев.

Мы сели, ожидая, когда же сядет и она.

— Перед едой я всегда молюсь, — сказала Мэри. — Вы помолитесь со мною?

Мы склонили головы.

— Дорогой Господь, благодарю Тебя за изобилие, явленное нам Тобой в эти благословенные предрождественские дни. Особо благодарю Тебя за новых друзей, которых Ты привел ко мне. Благослови же их в их нуждах и желаниях. Аминь.

Мы подняли головы.

— Какая прекрасная молитва, — почти хором сказали мы с Кери.

Мэри сняла салфетку с корзинки, где лежали горячие булочки, и положила по одной нам на тарелки. Затем наполнила водой наши хрустальные бокалы, после чего принялась раскладывать еду.

— Как вам понравились ваши комнаты? — спросила Мэри. — Вы перевезли все свое имущество?

— Да, — ответил я. — Хватило одной поездки.

— А на чердаке достаточно места? Боюсь, там все слишком плотно заставлено.

— Что вы! У нас не много мебели.

Я откусил еще кусочек упоительно вкусной булочки.

— У вас на чердаке хранятся замечательные вещи.

— В основном это приобретения Дэвида, — улыбнулась хозяйка. — Мой муж сочетал в себе бизнесмена и коллекционера. Дела заставляли его ездить по миру, и из каждой поездки он обязательно что-нибудь привозил. Своей коллекции он посвящал почти все свободное время. Дэвид любил антиквариат и хорошо в нем разбирался. А за несколько лет до смерти он начал собирать старинные экземпляры Библий.

Меня охватило любопытство.

— Видите вон ту Библию? — Мэри указала на тяжелый фолиант в кожаном переплете, лежавший на столике из черного лакированного папье-маше, украшенного жемчугом. — Ей больше двухсот пятидесяти лет. Дэвид особенно ее любил, — с теплотой в голосе сообщила Мэри. — Он купил ее в Англии. Коллекционеры называют ее греховной Библией. В первом тираже наборщик допустил ошибку и в Книге Исхода, в седьмой заповеди «Не прелюбодействуй» пропустил слово «не».[5]

— Какая прискорбная оплошность! — рассмеялась Кери.

Ее замечание заставило рассмеяться и миссис Паркин.

— Да. После обеда, если интересно, можете полистать эту Библию. Британская корона обвинила издателя в небрежении и оштрафовала на триста фунтов.

— Представляю, каково было бедняге издателю, — сказал я. — Триста фунтов в те времена — целое состояние.

— Думаю, с помощью коллекционеров он быстро компенсировал затраты и, возможно, даже получил прибыль, — лукаво улыбаясь, продолжала Мэри. — А в гостиной, где состоялась наша первая встреча, есть экземпляр французской Библии с картинкой на переднем обрезе книги. Еще там изумительная акварель со сценой рождения Иисуса, что было большой редкостью в те дни. На чердаке лежит шкатулка, которую Дэвид купил для этой Библии, однако книга так красива, что мне жаль держать ее в шкатулке.

— Рождественская шкатулка, — произнес я.

Мэри удивилась тому, что я, молодой человек, знаю про такие вещи.

— Да. На ее крышке — изумительная гравюра со сценой Рождества. Богоматерь с Младенцем как живые.

— Значит, я видел эту шкатулку. Очень красивая.

— Но она не французская. Скорее всего, шведская. В скандинавских странах умели делать замечательные шкатулки. Когда Дэвид покинул этот мир, мне неоднократно предлагали продать его коллекцию Библий. Я согласилась. Продала все, кроме четырех. Одну подарила церкви, а с тремя другими просто не смогла расстаться. Дэвид так радовался их приобретению, так дорожил ими.

— И где же третья Библия? — спросил я.

— В маленькой гостиной, примыкающей к моей спальне. Я постоянно читаю эту Библию. Узнай об этом ретивые коллекционеры, они бы обезглавили меня за такое обращение с раритетом. Но та книга имеет для меня особую важность. — Мэри перевела взгляд на Дженну. — Впрочем, довольно о прошлом. Расскажите лучше о вашей очаровательной трехлетней малышке.

До сих пор Дженна сидела смирехонько и ковыряла в своей тарелке. Великолепие столовой потрясло ее не меньше, чем нас.

— В январе Дженне исполнится четыре, — сказала Кери.

— Мне будет вот столько! — с гордостью заявила Дженна и подняла растопыренную ладонь с загнутым мизинцем.

— Чудесный возраст! — воскликнула Мэри. — Тебе нравится новый дом?

— Мне нравится моя кровать, — с детской непосредственностью сказала наша дочь.

— Это первая кровать в ее жизни, — пояснила Кери. — На нашей прежней квартире спальня была настолько тесной, что детская кроватка туда не влезала. Дженне приходилось спать в колыбели. Знали бы вы, как она расстроилась, когда оказалось, что из всех детей в танцевальном классе она одна спит в колыбели!

Мэри сочувственно улыбнулась.

— Раз уж мы заговорили о танцах, — сказала Кери, поворачиваясь ко мне. — В следующую субботу у Дженны репетиция рождественского выступления. Ты сможешь присутствовать?

Я наморщил лоб.

— Едва ли. Сейчас субботы — самые напряженные рабочие дни. Помимо рождественских торжеств в декабре устраивают много свадеб.

— Самая горячая пора для вашего бизнеса, — улыбнулась Мэри.

— Да. А в январе наступает спад.

Хозяйка вежливо кивнула и повернулась к Кери.

— Я рада, что Дженне здесь понравилось. Кстати, вы не будете возражать, если вместо Ричарда я пойду с вами на репетицию?

— Это будет здорово! — воскликнула Кери, а Дженна заулыбалась.

— Значит, договорились. А для маленькой танцовщицы я сегодня приготовила шоколадный пудинг. Такой же, как делают на Рождество.

Дженна одарила Мэри нетерпеливой улыбкой.

— Как тебе не стыдно, Дженна! — одернула ее Кери. — Ты еще не доела обед.

— Она просто приберегла местечко для шоколадного пудинга, — улыбнулась Мэри.

Хозяйка извинилась, сказала, что вынуждена нас ненадолго покинуть, и ушла на кухню. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли четыре хрустальные вазочки с дымящимся пудингом. Первой лакомство получила Дженна.

— Какой замечательный пудинг, — восхитился я, проглотив первую ложку.

— Вся еда прекрасная, — подхватила Кери. — Вы изумительно готовите.

Разговор на время замер, мы все наслаждались десертом. Дженна справилась с пудингом раньше взрослых.

— А я знаю, почему мухи прилетают в дом, — неожиданно провозгласила наша малышка.

Мы удивленно повернулись к ней.

— И почему же? — спросила Мэри.

— Они прилетают, чтобы найти своих друзей, — серьезным тоном произнесла Дженна.

Мы весело смеялись над ее словами, как вдруг она буквально сразила нас продолжением своих рассуждений:

— …и тогда мы их убиваем.

Мы с Кери переглянулись и вновь засмеялись.

— Ах ты, маленькая мыслительница, — сказала Мэри и обняла девочку. Потом хозяйка подняла бокал вина. — Я хочу сказать тост.

Мы с Кери тоже подняли свои.

— За новую дружбу и замечательное Рождество!

— За новую дружбу и замечательное Рождество! — повторили мы с Кери.

Остаток вечера прошел в приятных разговорах, часто прерываемых смехом.

Мы отнесли посуду на кухню. Кери предложила вымыть тарелки, но Мэри воспротивилась, сказав, что негоже заставлять гостей мыть посуду. Нам оставалось лишь пожелать хозяйке спокойной ночи и отправиться к себе на второй этаж.

— У меня такое чувство, будто я знаю ее всю жизнь, — сказала Кери, когда мы поднимались по лестнице.

— Как бабушку, — подсказал я.

Мои слова очень понравились Дженне, и она понеслась впереди нас по ступенькам.

Мы привыкали к совместной жизни с Мэрианн Паркин легко и естественно, без намека на притирание. Через несколько дней мы уже чувствовали себя так, словно давным-давно жили в ее доме. Вскоре мы поняли: Мэри пригласила семейную пару не столько для работ по дому, сколько для создания семейной атмосферы. С этими обязанностями легко справились бы приходящие слуги (вероятно, раньше так оно и было).

Мы поражались, с какой заботой Мэри уберегала нас от любых дел, которые нам с Кери могли показаться утомительными или поглощающими много времени. Но были еще дела семейные, и их Мэри с радостью возлагала на нас. Одним из таких дел, конечно же, являлась покупка рождественской елки. На елочном базаре Мэри разыскала самую большую и красивую елку. Однако этого ей показалось мало, и она предложила купить вторую елку для нас. Кери вежливо отклонила предложение: зачем нам две елки, если мы можем вместе собраться возле одной? Эти слова несказанно обрадовали Мэри. Мы привезли елку в особняк и установили в маленькой гостиной. Неудивительно, что эта комната стала нашим любимым местом, где мы все собирались после ужина. Мы наслаждались обществом Мэри ничуть не меньше, чем она нашим, а Дженна радовалась, что у нее наконец-то появилась бабушка.

Некоторые люди рождены, чтобы работать для других. Я не имею в виду подневольный, рабский труд. Я говорю о тех, кому проще, когда им говорят, что и как надо сделать. Но не всем нравится работать по чужим подсказкам. Есть люди с предпринимательской жилкой, испытывающие потребность в самоутверждении и готовые рискнуть. К этому типу принадлежу и я, хотя не скажу, что предпринимательская жилка облегчает жизнь и идет на пользу здоровью. Мною двигала не потребность самоутвердиться, а желание вернуться в родной город и вновь увидеть тихие старые улицы, где я вырос, и заснеженные вершины гор.

Как я уже говорил, мы с Кери без сожаления покинули Южную Калифорнию, узнав о возможности открыть фирму по прокату одежды для торжественных случаев. Сейчас таких фирм много, к ним привыкли. Но в то время дело было новым, неизведанным и сулило волнующие перспективы. Для меня это дело началось с моего друга, оказавшегося на свадьбе в городке Баунтифул, неподалеку от Солт-Лейк-Сити. Смокинга у него не было, и ему посоветовали взять смокинг напрокат у местного портного. Так мой друг познакомился с предприимчивым портным, убедившимся, что смокинги и нарядные свадебные платья нужны людям далеко не каждый день и потому их выгоднее выдавать напрокат.

Потребность — мать процветания. Портной успешно наладил прокат смокингов и свадебных платьев, однако сочетать шитье и бизнес ему было тяжело. Встреча с моим другом оказалась для него как нельзя кстати. Вдвоем они основали фирму по прокату одежды для торжественных случаев.

Вскоре они столкнулись с новой проблемой: чтобы развиваться и процветать, фирме требовалась более широкая клиентура. И тогда друг вспомнил обо мне. Он рассказал портному о моих успехах в области маркетинга. После длительных переговоров со мною по телефону владельцы фирмы согласились продать мне долю в их компании. Расплачиваться предстояло моим опытом и определенной суммой денег, которую нам с Кери удалось наскрести. Однако новый бизнес обещал заманчивые перспективы. Трудности нас не пугали, и мы без сожаления уехали из Калифорнии.

С моей помощью фирма стала расширять рынок. Мы выпускали красочные каталоги одежды и рассылали их по всем брачным салонам Солт-Лейк-Сити, пригородов и соседних округов. Эти салоны становились прокатчиками второго уровня и получали неплохие комиссионные за свои услуги. Кроме проката наша фирма позволяла желающим купить у нас свадебное платье или смокинг.

Конечно, ведение дел со всеми филиалами требовало изрядной канцелярской работы, нудной, кропотливой и утомительной, но растущие перспективы так меня вдохновляли, что я стойко переносил трудности. Если раньше я задерживался на работе из-за тесноты нашего жилища, то теперь причина поменялась. Уют старинного особняка действовал на меня расхолаживающе, побуждал выбросить из головы дела и отдохнуть.

В современном бизнесе есть такое понятие, как «цена возможности». Оно строится на достаточно простом рассуждении: поскольку все ресурсы (и прежде всего — время и деньги) ограниченны, успешный бизнесмен выискивает возможности, не оговоренные условиями контракта, и стремится с максимальной выгодой их использовать.

Сколько раз я видел печальные глаза дочери, когда она снова слышала, что папа очень занят. Я успокаивал себя тем, что тружусь во имя семьи — ради того, чтобы Кери и Дженна смогли сполна вкусить плоды моей неустанной работы.

Оглядываясь назад, я с грустью констатирую: эти плоды часто оказывались горькими.

Я не помню, в какую из ночей начались эти сны. Сны, в которых я видел ангелов. Признаюсь: я верю в ангелов, но не в таких, какими их изображают на картинках, с крылышками и арфами в пухлых ручках. Подобные ангельские атрибуты кажутся мне такой же нелепицей, как черти с рогами и вилами. Для меня крылья ангелов — символ их роли небесных посланников. Но какими бы ни были мои представления, во сне ко мне спустился именно крылатый ангел, и его распростертые крылья меня ничуть не раздражали. Настораживала лишь повторяемость сна и его странное окончание. Пространство было наполнено аккордами прекрасной музыки, мелодичной, как журчание горного ручья. Я поднял голову и увидел спускающегося с небес ангела. Его крылья были широко распростерты. Когда он приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки, я взглянул в его ангельское личико. Ангел возвел глаза к небу и вдруг превратился в камень.

Я плохо помню, какие еще сны снились мне с момента переезда в особняк миссис Паркин. Но этот сон я запомнил; с каждым разом он становился все отчетливее и красочнее. В ту ночь сон был очень живым, наполненный яркими красками и множеством деталей. Наверное, писателям-сюрреалистам снились похожие сны, и их содержание они переносили на бумагу. Я проснулся и думал, что бодрствование тут же уничтожит все следы сновидения. Они действительно пропали, но не все. В ту ночь музыка продолжала звучать. Негромкая серебристая мелодия, напоминающая колыбельную. Колыбельную, льющуюся неизвестно откуда.

Впрочем, в ту ночь я узнал, откуда исходят звуки колыбельной.

Я сел на постели, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. В ящике ночного столика лежал фонарик. Я взял фонарик, надел халат, тихо выскользнул из комнаты и пошел на звуки музыки. Остановившись возле детской, я заглянул туда. Звуки не потревожили Дженну, она безмятежно спала. Я вышел в коридор и добрался до двери, ведущей на чердачную лестницу. Как ни странно, звуки доносились оттуда. Я открыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, поднялся на чердак. Луч фонарика выхватывал из темноты силуэты предметов, и от них ползли длинные страшные тени. Чердак был таким, каким и надлежало быть чердаку, если не считать звуков музыки. Но откуда же они исходят? Мое сердце колотилось все быстрее. Вдруг я заметил, что пыльное покрывало сброшено с колыбели и лежит на полу. Мое волнение усилилось. Я направил луч фонарика туда, откуда доносились звуки… Что такое? Да это же рождественская шкатулка, которую мы с Барри нашли, когда заносили сюда мебель! Я стал припоминать все, что знал о рождественских шкатулках. Может, это особый, редкий экземпляр, куда встроен музыкальный механизм? Но почему вдруг он заработал посреди ночи? Оглянувшись по сторонам и убедившись, что на чердаке никого нет, я пристроил фонарик так, чтобы он светил вверх. Освободив руки, я осторожно взял шкатулку и начал осматривать ее в поисках рычажка, позволяющего остановить музыку. Но тяжелая пыльная шкатулка ничуть не изменилась с того момента, когда мы с Барри впервые ее увидели. Ни тогда, ни сейчас у нее не было никаких рычажков, кнопок или отверстий для ключа. И никаких намеков на музыкальный механизм. Обыкновенная деревянная шкатулка, только очень искусно сработанная. Мне оставалось лишь одно — открыть шкатулку. Я так и сделал — расстегнул оба ремешка и осторожно поднял крышку. Музыка смолкла. Я направил луч фонарика внутрь шкатулки. Там лежали какие-то бумаги. Я достал самую верхнюю. Это было письмо, написанное от руки. Бумага от времени пожелтела и стала хрупкой. Я посветил на нее фонариком. Письмо было написано красивым ровным почерком.

Я замер. С детства во мне воспитывали уважение к частной жизни других людей. Недопустимость чтения чужих писем я считал аксиомой, не имевшей исключений. Но почему сейчас я был готов переступить через свои принципы и прочесть то, что адресовано не мне? Возможно, письмо скрывало какую-то тайну, но разве это давало мне право вторгаться в чужую жизнь? Тем не менее угрызения совести уступили под натиском любопытства, и я прочитал письмо от начала до конца.

Я не знал, почему это письмо так влекло меня и какой смысл оно несло. Кого называли «любовь моя»? Писала ли его Мэри? Судя по дате, письмо было написано почти за двадцать лет до смерти ее мужа. Я вернул письмо в шкатулку, опустил крышку и застегнул ремешки. Музыка больше не звучала. Я покинул чердак и вернулся в кровать, размышляя о содержании письма. Вопросы о том, как и почему рождественская шкатулка вдруг оказалась музыкальной, так и остались без ответа.

Наутро я рассказал о случившемся жене, которая выслушала меня без особого интереса.

— Скажи, ты ничего не слышала ночью? — начал я. — Никакой музыки?

— Нет, — ответила Кери. — Ты же знаешь, я крепко сплю.

— Но это очень странно, — сказал я, качая головой.

— Ты услышал музыкальную шкатулку. Что тут странного? — удивилась жена.

— Если бы музыка доносилась из другого помещения, я бы не удивился. Но музыка играла с чердака. К тому же у музыкальных шкатулок иной принцип действия. Они начинают играть, когда их открываешь. А эта при открытии, наоборот, прекратила играть. Но самое удивительное, что я не обнаружил ни малейшего намека на какой-либо механизм.

— А может, музыка связана с твоим ангелом? — поддразнила меня жена.

— Может, и так, — отрешенно ответил я. — Или я стал свидетелем мистического явления, обычной логикой необъяснимого.

— Но откуда ты знаешь, что музыка звучала из шкатулки? — спросила моя скептически настроенная жена.

— Просто уверен в этом, — ответил я и взглянул на часы. — Черт побери, так и опоздать недолго! А мне сегодня открывать.

Я накинул плащ и направился к выходу.

— Постой, — задержала меня Кери. — Разве можно уходить на работу, не поцеловав Дженну?

Я торопливо вбежал в детскую.

Дженна сидела на полу и что-то вырезала детскими ножницами с закругленными краями. Вокруг валялись обрезки бумаги.

— Пап, ты поможешь мне правильно вырезать? — спросила она.

— Не сейчас, дорогая. Я опаздываю на работу.

Уголки Дженниных губ печально опустились.

— Я помогу тебе, когда вернусь домой, — поспешно добавил я.

Я поцеловал застывшую Дженну, выскочил из дому, едва не забыв приготовленный Кери ланч, и поехал по серым слякотным улицам туда, где находилась наша фирма.

Мэри вставала рано. На холодном голубом зимнем небе едва появлялись первые краски зари, а она уже выходила в большую гостиную, садилась в роскошное мягкое турецкое кресло, подвигала ноги к огню камина и раскрывала Библию. Третью, с которой не расставалась. Этот ритуал насчитывал несколько десятков лет, но Мэри точно помнила день, когда он начался. Как она объяснила Кери, чтение Библии в большой гостиной было «утренней прогулкой для ее духа».

В предрождественские дни она обычно читала Евангелия — те места, где рассказывалось об обстоятельствах рождения Иисуса и самом рождении. Как-то утром, воспользовавшись тем, что Кери была занята, в гостиную забрела Дженна.

— Доброе утро, дорогая, — приветствовала ее Мэри.

Дженна замерла в дверях. Она была в своей любимой красной фланелевой ночной рубашке. Оглянувшись по сторонам, Дженна бросилась к Мэри. Та крепко обняла малышку.

— Ты что читаешь? Сказку? — поинтересовалась Дженна.

— Рождественскую сказку.

У Дженны заблестели глаза. Она взобралась к Мэри на колени и принялась листать тяжелую книжку, надеясь увидеть там картинки с изображением Санта-Клауса, едущего на оленях. Но картинок почему-то не было.

— А где картинки? — спросила разочарованная Дженна. — Где Санта-Клаус?

Мэри улыбнулась.

— Видишь ли, это немного другая сказка. Санта-Клаус появился позже. А это рассказ о самом первом Рождестве. О том, как родился младенец Иисус.

Дженна тоже улыбнулась. Она знала об Иисусе.

— Мэри!

— Да, радость моя.

— А папа будет с нами на Рождество?

— Обязательно будет, дорогая.

Мэри откинула волосы и поцеловала Дженну в лоб.

— Скучаешь по нему?

— Я почти не вижу папу.

— У твоего папы новое дело. А это всегда требует много времени и много работы.

Дженна грустно вздохнула.

— Разве работа лучше, чем дом?

— Нет, конечно. Говорят: нет места милее дома.

— Тогда почему папа все время на работе, а не дома?

Вопрос заставил Мэри задуматься.

— Иногда мы забываем, что дом и семья важнее любого дела, — сказала она, притягивая девочку к себе.

Приближение праздников я ощущал по непрерывно увеличивавшемуся числу заказов. С каждым днем их становилось все больше. Вместе с заказами росли наши доходы и, к сожалению, моя загруженность. Почти каждый день я возвращался домой поздним вечером. За это время Кери привыкла ужинать вместе с Мэри в маленькой гостиной. Там же они устраивали послеобеденное чаепитие у камина, наслаждаясь мятным чаем, который обе любили. После ужина Кери отправлялась мыть посуду, каждый раз отказываясь от помощи Мэри. Если я успевал к ужину, то оставался в гостиной, просматривая расходные книги и намечая дела на завтра.

В тот вечер за окнами мягко падал снег. В камине уютно потрескивали поленья. Дженну отправили спать, Кери собирала со стола, а я сидел, погрузившись в новый каталог свадебных кушаков для смокингов и соответствующих галстуков. Мэри тоже сидела в гостиной, в своем любимом старинном кресле. Если моей жене удавалось отговориться от ее помощи на кухне, Мэри дремала. Перед уходом к себе наверх мы осторожно ее будили и провожали в спальню.

Сегодня она, как обычно, пила мятный чай, как вдруг, словно что-то вспомнив, встала с кресла и подошла к книжной полке из вишневого дерева. Сняла с полки какую-то книгу, отряхнула пыль и подала книгу мне.

— Почитайте вашей малышке, — предложила Мэри.

Я взял книгу. Это было «Рождество каждый день» Уильяма Дина Хоуэллса.[6]

— Спасибо, Мэри. Обязательно почитаю, когда будет время.

Я улыбнулся хозяйке, отложил книгу в сторону и вернулся к изучению каталога. Однако Мэри продолжала внимательно смотреть на меня.

— Ваша дочь часто слышала эти слова — «когда будет время». Не обманывайте ее ожиданий. Почитайте ей сейчас, на сон грядущий.

В голосе Мэри звучала настойчивость. Чувствовалось, эта женщина умела быть решительной. Мне не оставалось ничего иного, как отложить каталог, взять книгу и встать. Мэри внимательно смотрела на меня, и этот взгляд красноречиво свидетельствовал о важности ее просьбы.

— Иду читать, — успокоил я Мэри.

Я поднимался наверх, думая, когда же успею сделать все, что запланировал на вечер. Что за магия содержится в этой книге, если деликатная Мэрианн Паркин буквально заставила меня читать ее Дженне? Малышка не спала. Она тихо лежала в темной детской.

— Ты еще не спишь, радость моя? — на всякий случай спросил я.

— Пап, а ты не поцеловал меня на ночь.

Я включил свет.

— Вот я и пришел исправить ошибку. Но сначала я почитаю тебе книжку. Не возражаешь?

Дженна радостно запрыгала на кровати.

— А что ты будешь читать?

— Вот. Мэри дала мне эту книжку.

— Значит, хорошая. У Мэри все истории хорошие.

— А она часто тебе их рассказывает?

— Каждый день.

Я присел на краешек постели и открыл старую книжку. Ветхий переплет слегка хрустнул. Я кашлянул и начал читать вслух:

— Совсем как ты, папа, — заметила Дженна. — Ты тоже очень-очень занят.

Я виновато улыбнулся и продолжил чтение:

В отличие от ее книжной ровесницы Дженна заснула, не дослушав историю. Я понял это по ее ровному дыханию. Дочь кротко улыбалась во сне. От нее веяло удивительным покоем. Я укрыл ее, осторожно поцеловал в щеку и вышел из детской.

Портьеры в маленькой гостиной были плотно задернуты, а свет погашен. Обе женщины сидели, освещенные пламенем камина, и о чем-то едва слышно переговаривались. Негромкий голос Мэри звучал мягко и успокоительно. Заметив мое присутствие, она подняла голову.

— Ричард, ваша жена задала весьма интригующий вопрос. Она только что спросила, какое из моих чувств Рождество затрагивает сильнее всего.

Я присел к столу.

— Мне нравится все, связанное с Рождеством, — продолжала Мэри. — Но в особенности — звуки. Звон колокольчиков уличных Санта-Клаусов, записи любимых праздничных мелодий, искренние детские голоса, исполняющие рождественские гимны. Шум центральных улиц становится иным. А как вкусно шуршит бумага в магазинах, когда упаковывают подарки! Люди становятся приветливее, и любой незнакомец может поздравить вас с Рождеством. И конечно же, непередаваемая прелесть рождественских историй. Мудрость Диккенса и других писателей, умевших просто и задушевно рассказать о Рождестве.

Она умолкла на несколько секунд.

— Да, я люблю звуки этого времени года. Даже в этом доме все звучит по-другому. Наверное, женщин Викторианской эпохи я тоже поняла и полюбила благодаря Рождеству.

Я был целиком согласен с Мэри, но промолчал.

— Сейчас уже не строят таких домов, как этот, — задумчиво произнесла она. — Вы обратили внимание на двойные входные двери? Как по-вашему, зачем они сделаны?

— Чтобы сберечь тепло, — предположил я.

Мэри улыбнулась и покачала головой.

— Не забывайте: эти дома строились, когда телефонов вообще не было либо они были редкостью. Я ведь достаточно стара и помню те дни.

Мы тоже улыбнулись.

— Внешние двери показывали посетителям, расположены хозяева принимать сегодня гостей или нет. Если двери открыты, можно смело звонить в звонок. А если закрыты — значит, хозяева не настроены никого видеть. Так вот: на все время рождественских праздников внешние двери оставались открытыми. — Мэри рассмеялась с оттенком грусти по ушедшим временам. — Наверное, вам это кажется полнейшей чушью… Впрочем, я отклонилась от темы нашего разговора. Скажите, Ричард, а какое из ваших чувств сильнее всего откликается на Рождество?

— Вкус! — выпалил я, желая пошутить.

Кери закатила глаза. Возможно, в другом месте шутка удалась бы, но в маленькой гостиной она оказалась плоской и неуместной.

— Беру свои слова назад. Меня всегда завораживали запахи Рождества. В младших классах мы делали рождественские гирлянды. Достаточно было добавить туда несколько капелек гвоздичного или апельсинового масла, и гирлянда пахла долго-долго. Я и сейчас помню этот запах. А запах рождественского эля или какао со сливками, особенно когда за окном холодно! Ароматические свечи. Еще помню запах промокших кожаных сапог, когда мы с братьями возвращались после катания на санках. Запахи Рождества — это запахи детства.

Мои слова погрузили всех нас в сладостные рождественские воспоминания.

Мэри тихо кивнула, будто я сказал что-то мудрое.

Наступило шестое декабря. До Рождества оставалось две с половиной недели. Как всегда, я поехал утром на работу, а Кери занялась домашними делами.

Оставив тарелки мокнуть в кухонной раковине, она спустилась вниз, чтобы побеседовать с Мэри за чашкой мятного чая. Но маленькая гостиная, где Мэри читала по утрам, была пуста. Хозяйка особняка куда-то исчезла. В кресле лежала ее Библия — та самая третья Библия, о существовании которой мы только слышали, но саму книгу никогда не видели. Она была раскрыта на Евангелии от Иоанна. Кери осторожно взяла Библию в руки. Чувствовалось, эта она старше тех двух Библий. Ее шрифт отличался изяществом и больше напоминал готический. Кери стала разглядывать страницы. Казалось, эта книга когда-то испытала на себе пагубное действие воды. На некоторых страницах шрифт был размыт. Кери провела ладонью по раскрытой странице. Бумага была влажной! Но не от воды. От слез, пролившихся из глаз читательницы. Кери снова пролистала страницы и теперь поняла: все разводы на бумаге — это следы слез. Из-за них во многих местах бумага покоробилась. Кери вернула Библию в кресло, вышла в коридор и поняла: Мэри покинула дом! Вешалка, где всегда висело ее вязаное пальто, была пуста. Кери подошла к внутренним дверям. Они были приоткрыты, но что еще удивительнее — не заперты были и внешние двери. Оттуда намело снега, который успел растаять, и теперь по мраморному полу растеклась грязноватая лужица. Неожиданный уход хозяйки дома встревожил Кери. Мэри редко выходила из дома раньше полудня и всегда заранее сообщала, куда направляется и когда вернется. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, Кери поднялась наверх, вымыла посуду и занялась другими делами. Примерно через час хлопнула входная дверь. Кери опрометью бросилась вниз и увидела Мэри, промокшую и дрожавшую от холода.

— Мэри! Где вы были? — спросила Кери. — Вы же совсем продрогли!

Мэри отрешенно поглядела на нее. Глаза хозяйки были красными и воспаленными.

— Со мной все в порядке, — торопливо пробормотала она и скрылась у себя.

После обычного позднего завтрака Мэри вновь надела пальто.

— Как? Вы опять уходите? — удивилась Кери.

— Да. Мне надо отлучиться, — не вдаваясь в подробности, ответила Мэри. — Возможно, вернусь поздно.

— К какому времени мне готовить ужин? — спросила Кери.

Мэри не ответила. Она вновь отрешенно взглянула на Кери и вышла на колючий морозный воздух.

Домой Мэри вернулась лишь в половине девятого вечера. К этому времени беспокойство Кери переросло в сильную тревогу. Каждые несколько минут она выходила на балкон — посмотреть, не возвращается ли Мэри. Волнение жены передалось и мне. Насколько я успел узнать характер нашей хозяйки, Мэри нельзя было назвать ни экстравагантной, ни чудаковатой. Вероятно, с ней что-то случилось, и нам оставалось лишь ждать ее объяснений, если она захочет их дать. На вопрос, будет ли она ужинать, Мэри покачала головой, но сказала, что минут через сорок приглашает нас на чай.

Сначала чаепитие протекало в тишине. Затем Мэри поставила чашку на стол.

— Уверена, что мои сегодняшние действия показались вам, мягко говоря, странными. Я была у своего врача. Мне нужно было узнать причину головных болей и головокружений, мучивших меня в последнее время.

Затянувшаяся пауза намекала на то, что сейчас мы услышим не самые приятные новости.

— Врач сказал, что у меня в мозгу обнаружили опухоль. Она достаточно большая и продолжает расти. Ее местоположение не позволяет сделать операцию.

Мэри глядела мимо нас, однако ее слова звучали на удивление спокойно.

— Врачи бессильны мне помочь. Я дала телеграмму брату в Лондон. Я решила, что вы тоже должны это знать.

Кери порывисто обняла Мэри. Я обнял их обеих. Мы застыли, не находя слов.

Возможно, отрицание — это необходимый механизм, позволяющий людям справляться с ударами судьбы. Неделя, затем вторая прошли без происшествий, и у нас с Кери появились благодушные надежды. Возможно, все обойдется. Врачи склонны драматизировать ситуацию. А вдруг они ошиблись? Нам, как детям, хотелось, чтобы под Рождество произошло чудо: проклятая опухоль рассосалась и Мэри поправилась. Расплатой за наши иллюзии стало возвращение ее головных болей. Реальность била по нам с безжалостностью холодного декабрьского ветра. В поведении Мэри обозначилась еще одна странная перемена: похоже, ее раздражала моя погруженность в работу. Она постоянно отвлекала меня каким-нибудь вопросом. Конечно, проще всего было бы после ужина уйти на второй этаж и заниматься делами там, но из уважения к хозяйке я оставался в маленькой гостиной.

— Ричард, вы когда-нибудь задумывались о том, каким был первый рождественский дар? — спросила она меня в один из таких вечеров.

Сложная цепочка расчетов, которые я производил в уме, распалась.

— Честно говоря, не задумывался, — ответил я, отрываясь от расходной книги. — Вероятно, золото, ладан или смирна. Если последовательно, то золото.

Чувствовалось, что Мэри недовольна моим ответом.

— В воскресенье я обязательно посмотрю, что об этом говорит Библия, — пообещал я, надеясь, что это понравится ей больше.

Мэри неподвижно сидела в кресле.

— Это отнюдь не праздный вопрос, — с непривычной твердостью в голосе сказала она. — Понимание первого дара Рождества очень важно.

— Конечно, Мэри. Но не именно сейчас.

— А откуда вы знаете, что важно именно сейчас? — резко спросила она, после чего встала и покинула комнату.

Я опешил. Я понимал, что болезнь порой сильно меняет характер человека, но вдруг почувствовал себя школьником, которого отчитали за невыученный урок.

Перед тем как лечь спать, я спросил у Кери, знает ли она про первый дар Рождества.

— Первый дар? — сонным голосом повторила она. — Это что, вопрос на засыпку?

— Не думаю. Мэри спросила меня об этом и очень огорчилась, когда я не ответил.

— Будем надеяться, что завтра она не спросит меня, — зевая, сказала Кери и перевернулась на другой бок.

Я лежал, размышляя о первом даре Рождества, но постепенно сон взял свое. Я уснул, и мне опять приснился ангел.

На следующее утро, за завтраком, мы с Кери обсуждали вчерашний всплеск недовольства Мэри.

— Думаю, это все-таки вызвано раком, — сказал я.

— Что именно?

— Я имею в виду мозг Мэри. Похоже, она начинает терять рассудок.

— Мэри не теряет рассудок, — возразила жена. — Она соображает не хуже нас с тобой.

— Ты уверена? — спросил я, защищая свою позицию.

— Я провожу с ней целые дни. Я бы сразу заметила.

— Тогда почему она отвлекает меня от работы? Почему задает эти странные вопросы?

— Рик, по-моему, она пытается тебе что-то сказать. Но не напрямую. Натолкнуть тебя на какую-то мысль. — Кери достала из шкафа банку с медом и поставила на стол. — Таких открытых и добросердечных людей, как Мэри, я никогда не встречала. Наверное, тут другая причина… Скажи, у тебя нет ощущения, что Мэри что-то скрывает?

— Например?

— Что-то трагическое. По-настоящему трагическое. Нечто такое, что неузнаваемо изменяет человека и его взгляды на жизнь.

— Не понимаю, о чем ты.

Неожиданно в глазах Кери блеснули слезы.

— Я сама не все понимаю. Но что-то есть. Ты когда-нибудь видел третью Библию, которую Мэри читает в маленькой гостиной?

Я покачал головой.

— Там на страницах — следы пролитых слез. — Кери отвернулась, собираясь с мыслями. — Думаю, мы не просто так попали в этот дом. Мэри все время пытается тебе что-то сказать. А ты не слышишь.

Разговор с Кери сбил деловой настрой моих мыслей и пробудил любопытство. Пора было ехать на работу, а я стоял у окна и глазел на заснеженный двор. И вдруг напротив я заметил нашего соседа Стива, который чистил от снега свою машину. Может, он мне что-то подскажет? Я побежал на чердак, открыл рождественскую шкатулку, извлек оттуда первое письмо и осторожно спрятал в карман. Затем выскользнул из дома и направился к Стиву. Мы приветливо поздоровались.

— Скажите, Стив, вы давно знакомы с Мэри?

— Считайте, почти всю жизнь.

— Мне нужно вас кое о чем спросить.

Мой серьезный тон заставил его отложить щетку.

— Вопрос касается Мэри. Вы же знаете, она нам стала как родная…

Стив кивнул.

— Нам с женой показалось, что Мэри чем-то встревожена. Мы хотим ей помочь, но не знаем, как и чем. Кери думает, что она от нас что-то скрывает. Если это действительно так, похоже, я нашел ключ. — Я достал письмо. — Это одно из писем, которые я нашел на чердаке, в рождественской шкатулке. По-моему, это любовные письма. Может, они прольют свет на тайну Мэри?

— Позвольте взглянуть на письмо.

Я подал Стиву пожелтевший листок. Сосед внимательно прочитал его и вернул мне.

— Это любовные письма, но не к возлюбленному. — Такой ответ Стива еще сильнее меня запутал. — Завтра сочельник. Я приглашен к Мэри. Давайте встретимся раньше, часа в три, и я вам кое-что покажу. Думаю, это все объяснит.

Я обрадованно кивнул.

— Отлично.

Пока я убирал письмо, мне вспомнился вопрос Мэри.

— Стив, а вы когда-нибудь задумывались о том, каков первый дар Рождества?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Из любопытства. До завтра.

Я добрался до своей машины и поехал на работу.

Напряженные рабочие дни стали нормой. С утра я помогал нескольким будущим невестам подобрать платья из тафты, показывая образцы. Женихи были не менее придирчивы, чем невесты. Они долго решали, какой галстук подобрать, рубашки с какими манжетами надеть. Я делал обмеры, показывал образцы и едва успевал заполнять бланки заказов. У последней пары свадьба намечалась многолюдная, и я буквально вспотел, записывая их пожелания. К счастью, все было выполнимо. Жених вручил мне задаток. Я поблагодарил за то, что они обратились в нашу фирму, и мы распрощались. Только тогда я заметил еще одного посетителя: молодой человек терпеливо дожидался, когда я освобожусь.

— Добрый день. Чем могу служить? — спросил я.

Посетитель переминался с ноги на ногу. Я привык, что людям надо собраться с мыслями, и не торопил его.

— Мне нужен костюм для пятилетнего мальчика, — наконец сказал он.

— Хорошо. — Я достал чистый бланк заказа и приготовился записывать. — Скажите, еще кому-нибудь на вашем торжестве понадобится костюм?

Посетитель покачал головой.

— Должно быть, мальчик понесет кольца? — спросил я. — В таком случае мы попытаемся подобрать ему костюм, подходящий к костюму жениха.

— Нет, не надо.

Я сделал пометку в бланке.

— Отлично. На какой день оформлять прокат?

— Мы хотим купить костюм, — с непонятной мне серьезностью произнес посетитель.

Я отодвинул бланк.

— Разумеется, решать вам, но мне хотелось бы предостеречь вас от лишней траты денег. В таком возрасте дети растут очень быстро. Торжества происходят не каждый день и не внезапно. Вы всегда можете взять костюм напрокат. У нас широкий выбор не только взрослой, но и детской одежды.

Молодой человек молча кивал.

— Я все-таки считаю своим долгом вас предупредить. Удлинить пиджак невозможно. Можно лишь немного отпустить рукава и брючины, и все. А ваш мальчик за год вырастет из этого костюма.

Посетитель впервые поднял на меня глаза.

— Уже не вырастет. В этом костюме мы будем его хоронить, — тихо сказал он.

Его слова оглушили меня, как удар молота. Я отвел глаза. Было тяжко выдерживать безжизненный взгляд отца, потерявшего ребенка.

— Простите меня, пожалуйста, — пробормотал я. — Сейчас я помогу вам выбрать костюм.

Я подвел его к стойке с детскими костюмами и снял оттуда изящный мальчишеский пиджак с атласными лацканами.

— Один из самых моих любимых, — сказал я.

— Красивый пиджак, — бесцветным голосом согласился заказчик. — Осталось подобрать брюки.

Он подал мне клочок бумаги, где были записаны размеры.

— Я распоряжусь, чтобы пиджак и брюки подогнали. Вы сможете получить костюм завтра после полудня.

Посетитель одобрительно кивнул.

— Я сделаю вам скидку, — сказал я.

— Я вам очень признателен, — тем же бесцветным голосом ответил он.

Еще через пару минут этот человек вышел на улицу и смешался с толпой, охваченной предрождественскими заботами.

Пока я управлялся с заказчиками, обговаривая фасоны платьев и подбирая смокинги, Кери занималась повседневными делами. Она накормила, выкупала и одела Дженну, после чего стала готовить завтрак для Мэри. Обычно завтрак нашей хозяйки состоял из яйца-пашот[7] на ломтике бисквита, приправленного ложкой голландского соуса. Дополнив еду чашкой горячего мятного чая, Кери с подносом направилась в столовую.

— Мэри, ваш завтрак готов, — сообщила Кери и вернулась на кухню.

Спустя несколько минут она снова пришла в столовую узнать, не желает ли Мэри еще чего-нибудь. Завтрак остался нетронутым. Тогда Кери прошла в малую гостиную, Библия лежала на своем месте, но Мэри не было и там. Вязаное пальто висело на вешалке. Наверное, Мэри проспала завтрак.

Подойдя к двери ее спальни, Кери осторожно постучала.

— Мэри! Ваш завтрак готов. Чай стынет.

Ответа не было.

Кери нажала ручку и открыла дверь.

Шторы на окнах были задернуты. В комнате стоял полумрак.

Мэри лежала в постели, не подавая признаков жизни.

— Мэри! Мэри! — испуганно закричала Кери.

Она приложила ладонь к щеке хозяйки. Щека была теплой. Тут Кери заметила, что Мэри дышит, но с трудом. Дорога была каждая минута. Кери бросилась к телефону и вызвала карету «скорой помощи».

Выглянув в окно, Кери увидела садившегося в машину Стива. Она выбежала на улицу, даже не накинув пальто.

— Кери, что случилось? — спросил обеспокоенный Стив.

— Идемте со мной! Быстро! Мэри плохо!

Вдвоем они побежали в спальню Мэри. Та по-прежнему лежала неподвижно. Стив взял ее за руку.

— Мэри, вы меня слышите?

Мэри с трудом приоткрыла один глаз. Кери облегченно вздохнула.

Сирена «скорой помощи» была слышна за два квартала. Кери вышла встретить санитаров. Те быстро прощупали пульс, затем молча уложили Мэри на носилки и понесли к выходу. Кери торопливо одела Дженну, и они поехали в больницу на машине Мэри. Я встретил жену и врача у дверей палаты Мэри. Когда Кери позвонила, я едва успел вызвать помощника и поехал в больницу.

— Этого следовало ожидать, — с присущим медикам спокойствием сказал нам врач. — До сих пор миссис Паркин везло. Но опухоль давит на жизненно важные части мозга. Все, что мы можем сделать, это максимально облегчить ее страдания. Понимаю, звучит не слишком утешительно. Зато правда.

Я взял Кери за руку.

— Ей очень больно? — спросила у врача Кери.

— Как ни странно, нет. Обычно пациентов с таким диагнозом мучают жуткие головные боли. У миссис Паркин тоже болела голова, но не слишком сильно. Начинается все с периодических головных болей. Затем они становятся постоянными.

— Неужели Мэри все время испытывала боль? — спросил я. — По ней нельзя было сказать.

— Миссис Паркин — стойкая женщина, — кивнул врач. — Но у стойкости есть пределы. Боюсь, теперь у нее начнется угасание сознания. Или провалы в сознании.

— В каком состоянии она сейчас? — спросил я.

— Спит. Я дал ей снотворное. Переезд в больницу отнял у нее немало сил.

— А нам можно ее увидеть?

— Нет. Лучше ее не будить.

Без Мэри особняк опустел, а мы впервые почувствовали себя здесь чужими. Мы съели незатейливый ужин. Разговор не клеился. Притихшая Дженна не просила меня почитать ей. Мы довольно рано легли спать, пытаясь ускользнуть в сон от гнетущей обстановки, воцарившейся в этом уютном доме.

Меня снова разбудила музыка. Без Мэри даже музыка стала другой — более драматичной и напряженной. Как и в прошлый раз, музыка доносилась с чердака. Настойчиво, словно пение сирен, она звала меня туда. И опять я взял фонарик и пошел на темный чердак. Я поднял крышку рождественской шкатулки и уже не удивился, что музыка мгновенно смолкла. Я вытащил из шкатулки другое письмо и стал читать при свете фонарика.

Воскресенье. Канун Рождества. Как мы ждали этого времени. Никто из нас и подумать не мог, что сочельник окажется таким. Ночью шел тяжелый, влажный снег. К утру его покров достиг почти четырех дюймов.

Стив ждал меня на крыльце.

— Как Мэри? — поздоровавшись, спросил он.

— Почти без изменений. Утром у нее был приступ тошноты, но настроение довольно бодрое. Кери и Дженна остались в больнице.

Стив сочувственно кивнул.

— Я обещал вам кое-что показать. Идемте. Вам это стоит увидеть.

Мы перешли улицу и двинулись к дому Стива в обход. Я по-прежнему не понимал, куда он меня ведет. Мы очутились на его заднем дворе. Двор был засажен трехгранными тополями и эвкалиптами, успевшими значительно вытянуться вверх. За ними виднелась каменная кладбищенская стена.

— В стене есть чугунная калитка, — пояснил мне Стив. — Она так искусно скрыта кустами, что не сразу и найдешь. Все эти деревья лет сорок назад посадил прежний владелец дома. Он был стар и не хотел каждый день видеть стену кладбища. Наша семья въехала в этот дом, когда мне было двенадцать. Мы с мальчишками быстро узнали о существовании тайной калитки. Она, естественно, запиралась. Но мы выломали в ней прут и сквозь дыру легко проникали на запретную территорию. Кладбищенский сторож не раз прогонял нас, ворча, что кладбище — не место для игр. Но его запреты на нас не действовали. Он не понимал, — улыбнулся Стив, — что лучшего места для игры в прятки не придумаешь.

Мы подошли к калитке. Краска давно облупилась, обнажив заржавленный металл, но сама калитка оставалась крепкой. Она была заперта на висячий замок. Стив вынул ключ, отпер замок и открыл калитку. Мы вошли на кладбище.

— Как-то раз зимой мы играли в прятки. Я спрятался плохо. Мой приятель меня заметил и погнался за мной. Я побежал к восточному краю кладбища, который считался у нас местом нечистым. Один из моих друзей утверждал, будто слышал там стенания призраков. Сами понимаете: призраки — это посерьезнее сторожа.

Я кивнул, вспомнив свои мальчишеские суеверия.

— Я бежал вон туда, — сказал Стив, указывая на густую стену вечнозеленых кустарников. — Потом обогнул склеп. И вот тогда я услышал стенания. Я испугался и спрятался за надгробием. Звуки были душераздирающими. Немного осмелев, я высунул голову. Невдалеке стояла статуя ангела с распростертыми крыльями, фута три высотой. Чувствовалось, ее поставили недавно и покрыли свежей белой краской. Перед статуей, спрятав лицо в снегу, стояла на коленях и рыдала женщина. И как у нее сердце не разорвалось от таких рыданий? Женщина царапала руками мерзлую землю, будто старалась достать оттуда то, что ей дороже всего на свете. Вскоре меня по следам нашел мой приятель. Я подал ему знак не открывать рта. Так мы с ним просидели больше получаса. Женщину с ног до головы замело снегом. Наконец она перестала рыдать, поднялась и побрела прочь. Нас она не видела. Но я запомнил ее лицо — настоящая маска страдания.

Я шел за Стивом и вдруг застыл на месте. Еще издали я увидел распростертые крылья ангела. Природная стихия не пощадила статую.

— Мой ангел, — пробормотал я вслух. — Мой каменный ангел.

Стив молча поглядел на меня.

— Кто там похоронен? — спросил я.

— Сейчас увидите, — ответил он и пошел дальше.

Мы присели на корточки возле статуи и разгребли снег у основания мраморного пьедестала. Над годами рождения и смерти были выбиты всего три слова:

Я посмотрел на даты.

— Ребенку было всего три года, — с грустью сказал я.

Закрыв глаза, я мысленно представил себе картину, увиденную Стивом в детстве: озябшая и промокшая от снега женщина, ее красные от холода руки…

— Постойте! Так это была Мэри?

— Да. Это была Мэри, — тихо и печально ответил Стив.

Мы стояли молча. А снег все падал и падал, словно отгораживал нас от внешнего мира. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем Стив заговорил:

— Тем же вечером я рассказал обо всем своей матери. Я боялся, что она будет ругать меня за игры на кладбище. Но мать обняла меня и поцеловала. А потом попросила, чтобы я никогда больше туда не ходил и не тревожил несчастную женщину в ее горе. И я больше сюда не ходил. Вплоть до этого дня. Не могу сказать, что я вообще не ходил в восточный край кладбища. Но даже издали я слышал рыдания несчастной. У меня самого все внутри разрывалось. Более двух лет она приходила на могилу ежедневно. Даже весной, когда дожди превращали землю в чавкающее месиво.

Я отвернулся от ангела, сунул озябшие руки в карманы и пошел назад. Стив двинулся следом. Мы шли молча.

Только возле своего дома Стив заговорил:

— Дочь Мэри звали Андреа. Много лет подряд Мэри приносила на могилу деревянную шкатулку. Думаю, это та самая шкатулка, где вы нашли письма.

Я торопливо поблагодарил Стива и один пошел домой. Отпер тяжелую внешнюю дверь и оставил ее открытой. Особняк встретил меня сумраком и тишиной. Я поднялся на чердак и впервые осмелился взять шкатулку и принести ее в нашу гостиную. Разглядывая ее при дневном свете, я еще раз поразился, с какой любовью и умением она сделана. Хотя стенки шкатулки были прямоугольными, их полированная поверхность действовала как вогнутое зеркало: окружающие предметы отражались в ней с небольшим искажением и обретали изящные нимбы. Я достал из шкатулки самое последнее письмо.

Я положил письмо в шкатулку и сел на диван с ногами, зажав голову между колен. Эта странная привычка сохранилась у меня с детства, когда я попадал в трудную ситуацию и мне нужно было обдумывать, что к чему. Не скажу, чтобы в тот момент мой разум был предельно ясен. Его состояние походило на сон, где разрозненные и непонятные события минувших дней складывались в новую картину, и я мог только молча удивляться странной взаимосвязанности событий. Я начинал понимать смысл вопроса, который задала мне Мэри. Первый дар Рождества. Истинное значение Рождества. От всех откровений этого дня я чувствовал озноб и легкое головокружение. Услышав шаги вернувшихся жены и дочери, я поспешил вниз.

— Привезла Дженну покормить, — сказала Кери.

Я обнял жену.

— Я так устала, — всхлипнула она. — И это так грустно.

Я еще крепче обнял Кери.

— Как она?

— Плоха.

— Ты приляг, — предложил я Кери. — Я сам покормлю Дженну и уложу ее спать.

Кери улеглась на диване. Я покормил дочку и хотел уложить спать, но Дженна упросила меня дать ей посмотреть на елочные огоньки.

В маленькой гостиной, куда я принес Дженну, было темно. На наряженной елке перемигивались цветные огни гирлянды. Одни нити гасли, другие вспыхивали, и все это сплеталось в причудливые узоры, которые тут же сменялись новыми.

Я молча стоял, держа на руках притихшую Дженну.

— Пап, а Мэри отпустят из больницы на Рождество? — вдруг спросила она.

Я погладил ее волосы.

— Нет, маленькая моя. Ты же знаешь, Мэри очень больна.

— Так больна, что умрет?

Я не представлял, как детский разум Дженны воспринимает смерть.

— Да, дорогая. Скорее всего, Мэри умрет.

— Тогда мне нужно успеть. Я должна отдать ей подарок.

Дженна слезла с моих рук и достала из-под елки неумело упакованную коробочку.

— Я сделала для Мэри ангела.

Дочь открыла коробочку. Внутри лежал картонный ангел, сооруженный с помощью клея, липкой ленты и канцелярских скрепок.

— Пап, а ведь Мэри любит ангелов. Правда?

Я не смог сдержать слезы.

— Да, радость моя. Я тоже так думаю.

Мы молча стояли и смотрели на весело мигающие рождественские огоньки. Как Мэри ждала этого Рождества…

Тишину прервал телефонный звонок. В доме было несколько аппаратов. Один из них стоял наверху, в нашей гостиной. Кери взяла трубку и вскоре сбежала вниз.

— Рик, звонили из больницы. Мэри умирает.

Я одел Дженну. Мы поехали в двух машинах, на случай, чтобы потом кто-то из нас смог отвезти дочку домой и уложить спать.

В палате горел только ночник. Мэри тяжело дышала. Она была в сознании. Дженна подбежала к кровати с откидными бортами и вложила в руку Мэри свой подарок.

— Вот. Это мой рождественский подарок для тебя, — с гордостью объявила малышка.

Мэри поднесла картонного ангела к глазам, улыбнулась и крепко стиснула ручонку Дженны.

— Спасибо тебе, дорогая, — сказала она, борясь с кашлем. — Он просто прекрасен. И ты такая красивая.

Мэри погладила Дженну по щеке. Потом с заметным трудом перевернулась на бок и протянула мне руку. Я подошел и осторожно взял ее ладонь в свои.

— Как вы, Мэри?

Глупый вопрос. Как себя может чувствовать умирающий человек?

Мэри заставила себя улыбнуться.

— Ну что, Рик? Вы поняли? Теперь вы знаете, что такое первый дар Рождества?

Я стиснул ее руку.

— Вы поняли? Да? — спросила она.

— Да, теперь я понял. Я знаю, о чем вы тогда пытались мне сказать.

У меня потекли слезы. Я проглотил их, стараясь не показывать Мэри своего состояния.

— Спасибо, Мэри. Спасибо за ваш дар.

— Вы нашли письма в рождественской шкатулке?

— Да. Простите, что прочел их.

— Не надо извиняться. Я рада, что вы прочли эти письма. — Она замолчала. — Шкатулку возьмите себе. Это мой рождественский подарок вам.

— Спасибо, Мэри. Я буду бережно ее хранить.

В палате стало тихо.

— Андреа ждет, — вдруг сказала Мэри.

— Она совсем близко. — Я заставил себя улыбнуться.

Мэри тоже улыбнулась, затем взглянула на Кери.

— Спасибо вам, дорогая, за вашу дружбу. Для меня она очень многое значила.

— С Рождеством, Мэри, — прошептала Кери.

— Да благословит вас Господь, дитя, — с нежностью произнесла Мэри. — Заботьтесь о вашем маленьком семействе. — Она задумчиво посмотрела на Кери. — У вас это получится.

Разговор утомил ее. Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Кери, как и я, с трудом удерживалась, чтобы не расплакаться. Ее щеки были влажными.

Понимая, что дальнейшее — не для детских глаз, Кери взяла Дженну на руки, и они вышли из палаты. Я задержался и гладил руки Мэри, пока еще теплые. Но надолго ли?

— С Рождеством, Мэри, — прошептал я. — Нам будет очень недоставать вас.

Ее глаза вновь открылись. Мэри приподнялась, внимательно глядя на спинку кровати, и улыбнулась. По ее щеке скатилась слеза. Она что-то прошептала, но я не услышал. Тогда я приник ухом к ее губам.

— Мой ангел, — повторила Мэри.

Я взглянул туда, куда и она, но не увидел ничего, кроме зеленого больничного халата, висевшего возле ее ног. Я с грустью посмотрел на Мэри. Она покидала нас. Покидала этот мир. Наверное, тогда я и услышал музыку. Нежную, светлую музыку из рождественской шкатулки. Вначале совсем негромкую, будто она осваивалась с пространством больничной палаты. С каждой секундой музыка становилась все громче, сильнее и радостнее. Я вновь посмотрел на Мэри. Ее изможденное лицо дышало покоем. Глаза сияли, а на губах играла улыбка. Я понял и тоже улыбнулся. Андреа пришла.

Домой я вернулся около часа ночи. К тому времени в палате появился брат Мэри, и я не посмел нарушать уединение брата и сестры в последние минуты, которые им предстояло провести вместе.

Дженна уже спала. Под елкой, где все так же перемигивались разноцветные гирлянды, Кери разложила подарки. Впервые мне было грустно смотреть на эти нарядные мешочки и пакеты. Я сел в кресло-качалку, опустив голову на руки. Я находился где-то между ангелом Мэри и маленькой гостиной. И внезапно я ощутил первый дар Рождества. Он вошел в мое сердце. Первым даром Рождества была любовь. Родительская любовь. Чистая, как первый рождественский снег, ибо так возлюбил Бог детей Своих, что послал Сына Своего, дабы все мы когда-нибудь смогли вернуться в отчий дом. Теперь я понимал, чему Мэри пыталась меня научить.

Я встал, поднялся на второй этаж и вошел в детскую, где спал мой маленький ангел. Осторожно поднял спящую Дженну и перенес ее в гостиную. Мои слезы падали ей на волосы. Моя малышка. Моя драгоценная малышка. Каким же глупцом я был — променял ее удивительное, быстротечное детство на расходные книги и каталоги! Ведь оно уходит навсегда. Конечно, я был слишком молодым отцом и не замечал скоротечности времени, как будто моя маленькая девочка всегда будет маленькой. Время неумолимо доказывало, как я ошибался. Однажды она вырастет. Однажды она уйдет в свою жизнь, а мне останутся лишь воспоминания о ее детском смехе и секретах, которыми она со мной делилась. Всего этого могло быть намного больше. Я убеждал себя, что работаю во имя ее будущего, и… лишал себя настоящего.

Дженна о чем-то вздохнула во сне. Я еще крепче прижал к себе спящую дочку. Никогда раньше я не задумывался о том, что ждет каждого отца. Каким бы любящим и заботливым он ни был, однажды его маленькая девочка вырастет и уйдет. Уйдет в свою собственную взрослую жизнь. И никакими мольбами, никакими заклинаниями не остановить вечно бегущее время.

Но только не сегодня. Не в эту ночь. Сегодня Дженна была только со мной, и никто не мог отобрать у меня волшебство рождественской ночи. Я вновь поразился мудрости Мэри. Ей была ведома боль Отца, пославшего Своего Сына в мир в то первое рождественское утро, зная, какой путь Его ожидает. Мэри понимала смысл Рождества, и лучшим доказательством была Библия, обильно политая ее слезами. Мэри умела любить чистой, светлой материнской любовью — настолько глубокой, что она стала для меня аллегорией любви вообще. Эта необыкновенная женщина знала: в погоне за мирским успехом я бездумно менял алмазы на никчемные камешки. Мэри видела это и своей любовью помогла увидеть мне. Она преподнесла мне величайший из рождественских даров — детство моей дочери.

Рождественским утром, около девяти часов, нам позвонил брат Мэри и сообщил, что его сестра покинула этот мир. Когда раздался звонок, мы с Кери сидели на кушетке, обнявшись, слушали потрескивание дров в камине и глядели на мигающие елочные огоньки.

Я подошел к каминной полке, где стояла рождественская шкатулка (мы поставили ее туда в память о Мэри). Раскрыв шкатулку, я одно за другим предал огню старые письма. Кери смотрела на меня с молчаливым пониманием. Наконец рождественская шкатулка опустела.

Мэри похоронили рядом с ее дочерью. Все хлопоты по устройству похорон мы с Кери взяли на себя. Когда служащий похоронного бюро спросил у Кери, какую надпись сделать на надгробии, моя жена тихо произнесла два слова: «Любящая мать».

Пока мы жили в тех местах, каждый сочельник мы приходили на кладбище и клали белую лилию к ногам ангела с распростертыми крыльями. Родные Мэри отнеслись к нам с удивительной добротой, и мы еще несколько лет прожили в ее чудесном особняке. Потом они решили продать дом. К тому времени мы сумели купить свой собственный и перебрались в другую часть города. Наша семья постепенно увеличивалась и теперь уже состояла из шестерых человек. Содержать такое семейство было делом нелегким, но я всегда помнил урок, преподанный мне Мэри в Рождество.

Рождественская шкатулка и по сей день остается для меня источником величайшей радости. Внутри вы не найдете ни безделушек, ни открыток. Но шкатулка отнюдь не пуста. Она вобрала в себя радость всех лет, в течение которых на земле празднуют Рождество, и всех грядущих лет. Шкатулка не стала для меня талисманом или предметом религиозного поклонения. Поднимая ее крышку, я всегда вспоминаю о чистой родительской любви и в первую очередь — о любви нашего Отца, пославшего на землю Своего возлюбленного Сына и подарившего нам Рождество. И пока существует наша планета, великая радость этого послания не умрет. Человеческие сердца порой стынут и каменеют под холодными ветрами жизни, но это послание способно их отогреть и защитить от житейских невзгод. Волшебство, обитающее внутри рождественской шкатулки, будет сопровождать меня всю жизнь.

Натали Мерчент (р. 1963) — американская певица и сочинительница песен, выступающая с 1981 г. Слова эпиграфа взяты из ее песни «How You've Grown» («Как ты выросла»), (Здесь и далее примечания переводчика.)

Около трех килограммов.

Устройство из двух деревянных дощечек, между которыми укладывался галстук. Дощечки плотно скреплялись при помощи рычажков. Такими прессами обычно пользовались, чтобы сохранить форму галстуков из шелка и других деликатных тканей, глажение которых требует особой осторожности.

То есть длина шкатулки 35 см, ширина 25 см, а высота — 15 см.

Исход, 20:14.

Уильям Дин Хоуэллс (1837–1920) — американский писатель и литературный критик. Защищал ценности американского образа жизни, считая, что в американской литературе (в отличие от европейской) должны доминировать радость и оптимизм. Книга «Рождество каждый день» («Christmas Every Day») была написана в 1892 г.

Яйцо, сваренное особым образом в крутом кипятке и без скорлупы.