На поросшем лесном холме, в уединенной долине Южного берега, стояла большая, нарядная и окутанная садом вилла. Была она вдали от соседних населенных мест, полная тишина стояла в ней, и ее обитатели, надо полагать, были большие домоседы, так как весьма редко показывались за пределы своего словно заколдованного убежища.

И, действительно, вилла вполне заслуживала бы название «заколдованного замка». Построена она была в стиле итальянского возрождения, а ее портик из белого мрамора, широкая лестница, галерея с колоннадой выделяли ее, подобно гигантской жемчужине, на фоне густой зелени. Громадный, голубой и увенчанный золотым крестом купол простирался над зданием. Расположенный террасами сад пестрел великолепными цветниками, из древесной кущи выглядывали статуи и множество фонтанов выбрасывало вверх серебристые струи.

В одном из залов этого волшебного замка, длинном и узком, с окнами на обе стороны, стояла удобная и широкая кровать, на ней крепко спал бледный, худощавый и, видимо, глубоко уставший человек.

Окна были открыты настежь: одно выходило в сад, а другое на спуск с холма и видневшееся вдали озеро. Но та и другая картина были одинаково прекрасны и дышали глубоким покоем.

Воздух был напоен чудным ароматом тысячи всевозможных оттенков роз, рассаженных в саду большими кустами. На столике у постели стоял большой графин с розовой жидкостью и корзина с фруктами. Спавший был в белой шерстяной рубашке и прикрыт красным плюшевым одеялом.

Луч солнца, упавший на лицо спавшего, пробудил его. Он открыл глаза и недоумевающе осмотрелся, а потом сел и сжал руками лоб, очевидно стараясь привести в порядок свои мысли. В эту минуту отворилась дверь и вошел высокого роста человек, средних лет, с добрым приветливым лицом. Он был в белом полотняном костюме и держал в руках чашку с каким-то теплым питьем.

— Ну, вот вы и проснулись, друг мой, и, благодаря Богу, много сильнее прежнего. Выпейте-ка это, а потом поболтаем. Хотя вам еще нельзя говорить много, но я вижу, что вас мучает любопытство, — сказал он, добродушно посмеиваясь.

Больной с жадностью выпил укрепляющее питье, согревшее его истощенное тело приятной теплотой, а потом сказал, пристально глядя на собеседника:

— Я не знаю вашего имени, но мое сердце полно благодарности за все ваши заботы обо мне, и вы угадали мучающее меня чувство: я буквально не могу отдать себе отчет. В моих воспоминаниях образовался какой-то пробел, а последнее яркое сохранившееся впечатление было от полученной, безусловно смертельной, раны. Видите ли, я — врач, и знаю, что пережил ту самую агонию, которую столько раз наблюдал у своих пациентов, а потому по законам человеческим в настоящее время должен был бы быть мертвым. Черная пропасть, куда я чувствовал, что катился, должна была быть моей могилой. Отсюда начинается неизвестное, непонятное, смутное воспоминание: я видел вас и других, незнакомых людей, тогда как не помню у своей постели тетку, заменившую мне мать. Будьте добры, ответьте на несколько вопросов и положите конец этому странному состоянию. Каким чудом я остался жив? Если я в санатории, то где именно? Кто меня поместил сюда, а если это сделала моя старушка-родственница, то почему она не показывается сама?

— Желание ваше узнать, наконец, истину — вполне законно и естественно. Вы настолько окрепли, что можете услышать правду о случившемся без вреда для здоровья. Вставайте и пойдемте в соседнюю комнату, там нам будет удобнее разговаривать.

Больной покорно встал, с помощью незнакомца облачился с теплый шелковый халат и, поддерживаемый своим собеседником, медленным шагом направился к двери в конце зала, а когда тот распахнув ее, у больного вырвался восторженный возглас удивления и восхищения.

Он очутился в довольно большой комнате, освещенной огромными, от пола до потолка, окнами с разноцветными стеклами. Кому знакомы бесподобные по красоте окна Кельнского собора или других средневековых церквей, тот может представить себе это впечатление. Но здесь преобладал синий цвет, и комната тонула в светло-голубом полусвете. Стены были белые и заднюю занимала большая картина «Воскресение Христа» кисти выдающегося художника. Глава Спасителя, дивная по выражению и подлинно божественной красоты, дышала поразительной жизненностью. Посреди зала находился престол из белого мрамора, а на нем стояла копия знаменитой статуи Христа работы Торвальдсена, но она была из голубоватого прозрачного камня. На цоколе красовалась надпись золотыми буквами: «Придите ко мне все труждающиеся и обремленные, и Я успокою вас». Из передней стенки престола вытекала и падала в бассейн струя прозрачной воды.

— Помолимся, брат, чтобы Христос вдохновил, благословил вас и направил на путь спасения, — сказал незнакомец, опускаясь на колени вместе с больным.

Почти в ту же минуту послышалось нежное гармоничное пение, и его могучие звуки приводили в трепет каждый нерв, но в то же время наполняли душу миром и отрадой. Когда замолкли последние звуки, молившиеся поднялись и сели на удобном диване около окна.

— Теперь, брат мой, вы узнаете объяснение всему, что вам кажется темным, — сказал незнакомец, серьезно и вдумчиво глядя на собеседника. — Прежде всего, помните ли вы князя Елецкого?

— Несомненно помню. Разве он здесь? И я увижу его? — радостно и торопливо спросил больной.

— Увидите, но не теперь: пока его здесь нет. Я упомянул о князе потому, что благодаря ему ваша судьба совершенно изменилась. Не знаю, будете ли вы ему признательны за это, но во всяком случае умереть успеете всегда. А теперь слушайте и не перебивайте меня.

Вы совершенно правы, тело ваше получило смертельную рану и по законам человеческим вам следовало бы вернуться в невидимый мир. Но наш молодой брат, Елецкий, питал к вам искреннее расположение и ему казалось, что в глубине вашей души, под слоем скопившейся в ней грязи, таятся добрые побуждения и влечение к свету, это вызвало в нем пламенное желание спасти ваше тело и душу. Он не ошибся: во время вашей агонии начала добра взяли верх и внушали вам благое намерение принять на себя двойное убийство, выгородив этим барона, а детям сохранив отца и доброе имя. За такой великодушный поступок вы получили в награду телесную жизнь и, если хотите, полное возрождение души. Но, дорогой брат, ваша судьба совершенно изменилась. Доктор Вадим Заторский умер и погребен: вы не можете уже появиться под вашим прежним именем — это кончено! Но вы можете жить под именем другого человека, одаренного настоящим знанием, которое врачует душу, как и тело, а не прежним слепым медиком, пользовавшимся несовершенным знанием — наукой. Официальная наука все еще бродит в потемках и ощупью, а своими успехами зачастую бывает обязана просто случаю. Вам же представляется возможность стать одним из тех врачей, которые, будучи одарены и оккультным знанием, сумеют доискаться в «невидимом человеке», в его астральном теле, до корней недуга, снедающего его видимое тело. Если вступите в наше братство, то можете изучить эту науку, будете избавлены от нужд житейских, так как община щедро оплачивает своих членов, и, повторяю, никакая материальная забота не нарушит вашего покоя.

Мертвенно бледный Вадим Викторович молча слушал странные слова своего собеседника, а когда тот на минуту умолк, пробормотал:

— Но вот чего я не понимаю. Если меня похоронили, то как же я очутился здесь? Значит, меня выкопали из могилы?

— Всего лишь вынули из гроба, И вот как это случилось, — с улыбкой ответил собеседник доктора. — Убедившись, что доброе начало восторжествовало в вашей душе над злобой и жаждой мести, князь дал вам лекарство, которое успокоило боль, предотвратило внутреннее, влекущее за собою смерть, кровоизлияние и повергло вас в летаргический сон, придавший вам вид трупа. По получении депеши о вашей смерти, тетушка ваша смертельно заболела, и ее компаньонка просила оставить ваше тело в Ревеле до тех пор, пока сама больная или кто-либо из близких не распорядится о погребении. По разным причинам, которые теперь было бы слишком долго рассказывать, баронессу спешно схоронили в фамильном склепе Зельденбурга, который вы видели, конечно, в конце парка. В тот же склеп поставили, по совету князя, впредь до новых распоряжений и гроб доктора Заторского.

Для ясности рассказа должен прибавить, что генеральша Бармина уехала с детьми и м-ль Мэри в самый день погребения. В замке оставались лишь князь и барон, который собирался закончить свои дела и раскрыть нишу в капелле, где, согласно легенде, некогда был замурован ливонский рыцарь. Фон Козен надеялся, если возможно, положить конец появлениям этого «горевестника». Останки действительно нашлись и были похоронены согласно церковному обряду, князь же взял на себя окончательную дезинфекцию капеллы, и с этой целью остался в замке лишний день после барона, который горел нетерпением поскорее уехать.

Принадлежавшая нашему братству яхта, случайно находившаяся в Либавском порту, получила приказ идти на Ревель, и однажды темной ночью лодка с надежными людьми причалила к лестнице у крутого берега. По указаниям князя эти люди вошли в склеп, открыли гроб и вынули тело, заменив его соответствующей тяжестью, а затем опять тщательно завинтили. Укутанного в плед вас отнесли в лодку и переправили на судно, которое доставило вас сюда все еще в летаргии.

По прибытии в наше убежище все было поручено моему попечению, и потому пользуюсь случаем представиться своему больному: мое имя Дахара.

Лечение было продолжительное и трудное вследствие сложности внутреннего поражения-. Тем не менее, как видите, мы выходили вас и теперь вы на пути к полному выздоровлению. Но чтобы душевные волнения не вредили и не мешали природе работать, мы отняли на время у вас память и в продолжение пяти месяцев со дня катастрофы вы вели лишь растительное существование. Ну, а теперь, я полагаю, на сегодня довольно разговаривать.

— Позвольте задать еще один вопрос, — сказал доктор, задыхаясь от волнения. — За несколько дней до катастрофы я сделал предложение, так вот: увижу ли я когда-нибудь мою невесту или же я должен отказаться от нее, как и от всего моего прошлого?

— Это тайна будущего. Существуют некоторые основания предполагать, что над этой молодой особой тяготеет жестокая карма, а потому, ей предстоят тяжкие испытания и даже большие опасности. Возможно, что вам выпадет на долю помочь ей и, может быть, даже спасти, но для этого вам следует много работать и вооружиться совершенно иным знанием, чем то, которым вы владеете. Но, повторяю, на сегодня довольно. Подумайте над тем, что сказано мной, и когда к вам вполне вернется спокойствие, мы возобновим этот разговор. Размышлять о прошлом и будущем, или молиться и сосредоточиваться вы всегда можете в этом зале.

В продолжение нескольких дней Вадим Викторович не смог восстановить утраченное равновесие. Необыкновенная перемена в судьбе глубоко волновала его, а при мысли, что он умер для света, в котором родился и жил, кружилась голова. Ему казалось, что он потерял почву под ногами и витает над бездной. Вспоминая о Мэри, он испытывал почти физические страдания. Какой смысл заключался в словах лечившего его адепта о карме, тяготевшей над нею, тяжких испытаниях и ожидавших ее опасностях? А он, так сказать, «умер», и не может ни помочь ей, ни защитить. Вдруг у него блеснула мысль: нельзя ли было бы каким-нибудь окольным путем повидать тетку, чтобы та занялась Мэри. Но о ней он знал только, что она заболела, узнав о трагедии в замке Козенов.

Эти думы, совокупно с лихорадочным возбуждением, вредно отозвались на его все еще ослабленном организме. И вот однажды вечером он уснул, а когда снова проснулся в полном сознании настоящего и прошлого, прошло несколько недель. Физически он чувствовал себя теперь крепче и к нему вернулась его обычная энергия, а когда к нему пришел Дахара, он попросил разрешения задать ему еще несколько вопросов, на что тот, не колеблясь, согласился. Так Вадим Викторович узнал, что его тетка скончалась и ей наследовал какой-то дальний родственник. Относительно же Мэри адепт ответил уклончиво, что она по-прежнему живет в Петербурге, но подверглась разным превратностям судьбы.

— Моя вторая мать умерла из-за меня, и в ее отношении моя вина уже неисправима, — мрачно проговорил Вадим Викторович, — а Мэри жива, и ей я могу быть нужен. Так скажите же, учитель, что я могу сделать для облегчения насущной нужды и устранения предвидимых вами опасностей в будущем? Я так люблю ее, что не отступил бы ни перед какой жертвой, только укажите поскорее, как мне действовать.

Адепт улыбнулся.

— Прежде, чем предпринять что-либо в пользу м-ль Мэри, надо сначала запастись силами, чтобы действовать для ее спасения. В том состоянии, в каком вы теперь, самое большее, что можно, это — погибнуть вместе с ней. Сперва сделайтесь последователем нашей науки, а потом очиститесь. Или вы полагаете, что ваша прежняя жизнь могла пройти, не оставив на вас следов? Ваше астральное тело, да и аура тоже, отравлены плотскими отношениями с гадкой женщиной, одержимой самыми низменными инстинктами. Эта особа пробудила все, что таилось в вашей душе дурного, грязного, развратного, и вы весело барахтались себе в помойной яме, утешаясь удобным для вас софизмом: «я же — не первый и не последний, которые так живут». Поразившая вас пуля была справедливым возмездием того, чью честь вы оскорбили, а доверие обманули. Ваша связь оказалась еще тем отвратительнее, что баронесса была замужем и матерью семейства. Не думайте, что брак, столь униженное в наше время и развенчанное установление, является фантазией отжившей морали. Нет, этот институт олицетворяет собой семью, является основой всякого общества и служит для обуздания людской распущенности. Не без основания первые законодатели, насаждавшие высшие знания, оградили брак строгими и даже жестокими законами. Им-то ведь известны были флюидические законы, и они твердо знали, что разврат развивает животные инстинкты и своими заразными токами вызывает флюидические эпидемии. Поэтому они и приговаривали к смерти преступную жену и ее обольстителя. В современном же обществе идет полная вакханалия: оно приступом берет все убеждения, все обязанности, которые все-таки поддерживают еще некоторое равновесие, а порождаемые им хаотические течения потрясают континенты, равно как и алтари или троны. Понятно ли вам, что будучи достойным питомцем общества, опьяненного развратом и презирающего всякий долг, вы не в состоянии одолеть зло или руководить силами добра?

Даже губы доктора побелели, пока он слушал эту речь, а под строгим взглядом собеседника в нем дрожал каждый нерв: никогда еще он не чувствовал себя столь ничтожным и жалким.

— Истерзанная мучениями душа баронессы блуждает в первой сфере и долго еще будет томиться там, — заговорил адепт после некоторого молчания. — Вам же, брат мой, дана возможность очиститься, не покидая своего земного тела. Работа предстоит трудная и тяжкая, потому что нелегко смыть с себя такую грязь. Но, «имеющий уши да услышит!»… Сожалею, что был жесток с вами, зато надеюсь, что вы поняли всю мерзость своей прошлой жизни.

— Да, я сознаю свое нравственное убожество, но не понимаю способа очищения, о котором вы говорите. Ведь душа — не комната, зараженная миазмами, которую можно проветрить, открыв окно, — мрачно сказал Вадим Викторович.

— Наоборот, ваше сравнение очень верно. Как в том, гак и в другом случае чистый воздух должен заменить зараженный, только вот открытие окна будет несколько сложнее. Для начала проникнитесь мыслью, что вы действительно умерли для того мира соблазнов, в котором раньше жили, и ныне находитесь в чистилище, где приступаете к великой работе: использовать и освободить астральные силы от сковавшей их плоти. Ваше тело представляет собой нечто вроде глыбы гранита, в котором заключен исполинской силы огонь, а для его освобождения нужно, чтобы удар молота разбил гранит: тогда огонь сожжет камень, растопит его и превратит в слиток драгоценного металла.

— А где достать молот? — упавшим голосом прошептал Вадим Викторович.

Адепт нагнулся и приветливо заглянул в затуманившиеся глаза собеседника, а потом крепко пожал ему руку.

— Этот чудодейственный молот каждый носит в себе, брат мой, это — воля, о которой Христос сказал, что она в состоянии сдвинуть горы. Молитва поддерживает ищущего света, а вера в успех и сила воли способствуют выделению внутреннего, все претворяющего огня. А теперь скажите: желаете ли вы стать человеком высшего порядка и разрабатывать скрытые в вас сокровища. По мере того как из тьмы будет подниматься к свету новое существо — владыка раба — вы все более и более будете изумляться завоеванному могуществу. В настоящее же время дело обстоит как раз наоборот: раб распоряжается своим хозяином, и только потому, что тот — лентяй.

Темная краска залила лицо Вадима Викторовича, а по щекам скатилось несколько горячих слез, но вслед за тем он опустился на колени и прошептал:

— Я хочу света. Будьте моим учителем. Вы, спасший и исцеливший мое тело, исцелите и спасите мою душу.

Радостно и с любовью поднял его адепт, обнял и убедил, что прежде, чем начать серьезные занятия, он должен привыкнуть к новому положению, а строгим режимом в пище и вибрациями, а строгим режимом в пище и вибрациями, привести в порядок свои флюидические токи, чтобы освободить, по возможности, астральное тело.

— Вы совсем не умеете ни молиться, ни сосредоточиваться, а так как и то и другое необходимо, то следует приспособить к этому ваши органы.

Следовавшее за этим время было Вадиму Викторовичу поистине отдохновением для души и тела. Глубокая тишина волшебного приюта, откуда от только издали замечал других обитателей, целебным бальзамом действовала на его изболевшиеся нервы. Каждое утро он принимал ванну, а потом молился в голубом зале, но всякий раз, как он становился на колени перед изображением Христа-Утешителя, раздавалось удивительное пение, а неведомая мелодия потрясающим образом действовала на него, вызывая волнение и никогда не испытанную до того вдумчивость. Его пища состояла исключительно из молока и хлеба, плодов и овощей. Продолжительные прогулки по обширному саду были обязательны, а за ними следовали часы отдохновения. Лежа в гамаке под сенью густых деревьев и убаюкиваемый журчанием фонтана, он думал о прошлом, но уже без горечи, а о будущем с признательностью: неведомое раньше спокойствие мало-помалу сходило на его душу. В такие часы отдохновения к нему часто заходил его руководитель и говорил о неведомых силах, самого существования коих доктор даже не подозревал.

Дахара советовал своему ученику специализироваться в той области знания, которая всегда была его призванием, т. е. в медицине, но не оставаться слепым орудием материалистической науки, ограничивающейся лечением физического тела, а стать врачом просвещенным, который так же хорошо изучил и астральное тело человека, чтобы в тысячах разветвлений, связывающих его с грубой оболочкой, находить корень большинства болезней, главным образом нервных и мозговых.

— Никакое лечение не будет действенным, если врач не сможет исследовать, насколько духовная болезнь действует на телесный недуг и не применит соответствующие оккультные средства, — сказал однажды адепт. — Это все равно, как если бы вас послали в лес с завязанными глазами.: как бы ни были быстры ваши ноги, вы все равно заблудитесь.

— Но как изучить медицину астрального тела? — спросил Заторский.

— Приобрести ясновидение, чтобы, видя больного, вы тотчас могли отличить причины оккультные от внешних. Поначалу довольно трудно читать в астрале, но с терпением и в уединении, когда мысли сосредоточиваются на одном каком-нибудь предмете, способности развиваются.

Наконец, настал день, когда Дахара объявил ему, что пора начать серьезные занятия, и повел его в круглый, без окон, зал на первом этаже. Посередине стояло кресло, а перед ним в нише висели крест и образ Спасителя. На стене, недалеко от ниши, находилось семь электрических кнопок, и наставник объяснил, что каждая из них освещает комнату особым цветом спектра.

— Когда вы будете здесь сосредоточиваться, зажигайте последовательно различные цвета и наблюдайте, который из них всего более способствует развитию ваших мыслей и видений. К правой ручке кресла приспособлен механизм, вызывающий нежную и благозвучную музыку. У левой ручки находится столик, а на нем книга с магическими формулами и молитвами к силам добра. Итак, брат мой, принимайтесь за работу. Да поможет вам и да поддержит вас Отец Наш небесный.

Доктор начал работать с большим усердием, но первые недели были очень трудны и успеха не принесли.

Физическая усталость, мешающая человеку сосредоточиться и, так сказать, вызывать свою астральную силу, — это страшная усталость плоти, весьма затрудняющая работу мысли и духовных органов. Но мало-помалу воля брала верх над материей: он мог дольше размышлять, без дремоты слушать музыку, а потом ему стало казаться, будто с его мозга спадает какая-то тяжесть, и мышление становится свободнее. Он начинал понимать, что человека давит тяжесть материи, когда он хочет работать духовными органами, и что именно эту слабость надо побороть для того, чтобы подчинить себе плоть, которая гнетет и преграждает путь к свету. Когда, наконец, первые трудности были преодолены и получились желанные результаты, Дахара, однажды, сказал доктору с ободряющей улыбкой.

— Ты добросовестно работал, брат мой, и доказал свое усердие: ты преодолел самое трудное и сделал первый шаг. А теперь для того, чтобы ты скорее научился и увидел скрытое за завесой, я покажу тебе невидимое, о котором ты имеешь пока самое смутное представление. Мы прогуляемся по окрестностям, и ты увидишь то, что не замечают обыкновенные люди. Но ты должен всегда видеть это, когда будешь истинным врачом. Ты изумишься, увидев, как мало на свете здоровых людей, но не должен пугаться.

Через несколько дней учитель и ученик в скромных, но изящных летних костюмах вышли из ворот виллы. По довольно крутой тропинке они спустились к озеру, нашли у берега привязанную лодку и переехали на другую сторону. Там они взобрались на возвышенность, где за большим камнем в скале находилась обширная пещера. Они прошли в ней и через искусно скрытый выход попали на другую узкую и такую крутую тропинку, что для спуска местами в скале были высечены ступени. Наконец, они очутились на небольшой площадке, где стоял сельский домик, и какой-то степенный старец радушно встретил их, а затем провел в простую, чистенькую комнату, где предложил обед. Доктор проголодался после долгой ходьбы и с удовольствием уничтожал сыр, хлеб и великолепный мед, но адепт ограничился только хлебом и молоком.

— Этот домик зовется гостиницей «Доброго пастыря», а ее владелец, старый Ян, состоит низшим членом нашего братства, как и его жена, Линда, отлучившаяся в данное время за покупками, — пояснил Дахара. — Здесь наши братья могут останавливаться и отдыхать перед тем, как отправиться к нам на виллу, сюда же приносят нашу корреспонденцию. А теперь, брат Вадим, перед вступлением в лежащий неподалеку городок я должен подвергнуть твои глаза легкой операции. В большой город я тебя не поведу, так как ты не в состоянии был бы вынести то, что там увидел бы.

Он достал из кармана сафьяновый футляр, вынул флакон синего стекла, и налил из него несколько капель в стакан воды. Синие капли окрасили воду в бирюзовый цвет. Дахара намочил в ней кусочек полотна, а затем, приказав доктору лечь на спину, наложил ему на глаза этот компресс.

Загорский даже вскрикнул: ему показалось, что ему на веки наложили огонь, который выжег глаза, но в этот миг у него закружилась голова, и он лишился чувств, когда же он очнулся, Дахара сказал, от души смеясь:

— Извини, брат Вадим, что я не предупредил тебя о действии компресса, но не бойся и полежи спокойно с четверть часа. Ничего худого с твоими глазами не приключилось, и ты только будешь видеть больше, чем обыкновенно.

Боль от ожога уже сменилась сильной, но приятной теплотой, а затем появилось странное ощущение, будто его глаза становились все больше и больше.

Когда компресс был снят, Заторский с удовольствием убедился, что видел превосходно, но зато все окружавшее его приняло иной вид. Бесцветная прежде атмосфера теперь казалась голубоватой и как-то странно сверкала, а все предметы на этом фоне выступали необычайно выпукло. Стены, мебель, посуда — словом, все было окружено голубоватой каймой, легким, дымчатым сиянием.

— Теперь отправимся в путь и будем наблюдать все, что увидим, — весело сказал адепт, беря за руку Заторского, у которого как будто дрожали ноги.

По узкой тропинке они вышли на хорошую дорогу и вскоре увидели в долине, пересеченной речкой, маленький городок: чистые нарядные домики с красными крышами ярусами разбегались по окружавшим высотам, а среди них высилась остроконечная колокольня церкви.

— Что это горит там, на башне? — спросил Заторский.

— Это крест над церковью. Но теперь ты видишь его окруженным флюидическими токами, вообще присущими каждому кресту, который в качестве символа веры всегда бывает озарен светом, — ответил адепт. — Везде, где люди собираются для молитвы, мысли верующих выделяют особую субстанцию, движущуюся и способную, подобно ртути, дробиться на части. Эта субстанция собирается в облака света, невидимого профанам, которые могут только ощущать благодетельное веяние ее света и чистоты.

Когда они уже очутились в городе, Дахара свернул в боковую улицу и заметил:

— Раньше чем посетить жилища воплощенных, побываем на кладбище, месте мирного упокоения, по представлению людей.

Хорошо содержимое, обнесенное высокой стеной кладбище казалось большим садом: из густой зелени белели памятники, богатые и бедные, надгробные камни или просто деревянные кресты. На повороте первой аллеи Заторский остановился, тяжело дыша.

— Учитель, что такое я вижу?! Вон на той могиле, налево, я вижу словно горит небольшой костер, а та, рядом, как будто окутана голубой дымкой. Над большой надгробной плитой сверкает золотой крест, а на той, что позади, ничего нет, кроме черного дыма. Великолепнее всего вот та, маленькая могилка в тени каштана, с простым деревянным крестом: ее осеняет точно серебристый газ, а посередине светится огонь в виде сердца. — Вдруг Заторский вздрогнул и схватил своего спутника за руку: — Учитель, что это за мрачные тени, омерзительные, черные и безобразные: не то люди, не то звери? Вон они бродят и ползают, точно змеи, между памятниками и присасываются к могилам.

— Благодаря дару твоего ясновидения в данное время перед тобою недостижимый для прочих вид кладбища. Мрачные и внушающие тебе отвращение тени — это страждущие духи, которые после смерти, вопреки законам чистоты и гармонии, не находят покоя и бродят — измученные и несчастные — вблизи мест своего погребения. Свинцовая тяжесть астрального тела и окружающая их плотная, непроницаемая, подобная каменному саркофагу, аура приковывает несчастных к земле. Но здесь также попадаются лярвы и еще более низкие духи, питающиеся разложением. А вот посмотрим лучше на поразившие тебя могилы, например, те, вокруг которых витают голубоватый пар и разнообразные огни. Эта дымка и огонь — видимая сущность любви и слез, принесенных живыми на могилу. Нет более бескорыстного чувства, как любовь к усопшему: потому что ведь мертвый ни на что уже не нужен, а проливаемые над его прахом слезы служат истинным выражением любви, забвения обид и прощения. Как бы ни был скверен умерший, вознесенные здесь за него молитвы воспламеняются и, подобно вечным лампадам, украшают памятник, независимо от того, богатый он или бедный. Такой неугасимый огонь, зажженный благородным и чистым чувством, охраняет могилу и прогоняет лярвов, которые справляют оргии вокруг насыщенных еще жизненным флюидом трупов. Взгляни. Вон там, у стены, полуобвалившийся холмик, даже без креста. Это могила самоубийцы: а между тем как она прекрасна, какой ее озаряет свет, а посреди него блестит золотой крест, словно осыпанный алмазами. Здесь скопились горячие молитвы матери, ручьем текли слезы сердца, не знавшего другого чувства, кроме любви и прощения к заблудшему сыну. Этот отчаянный призыв достиг Отца Небесного, и Его милосердие снизошло на могилу несчастного. Много лет минуло с тех пор, а между тем веяние любви, выразившееся в светлом кресте, все еще держится на заброшенном холмике и охраняет его. Я думаю, что нигде так видимо не материализуется любовь, как на кладбище: его атмосфера пропитана особым флюидом, а каждая пролитая на нем слеза — драгоценна, потому что исходит из глубины сердца и возжигает как бы невидимый светоч возле того, кто окончил свое земное испытание.

Он умолк и задумчиво оглядывал жилища мертвых, но для него живых. Доктор также был, видимо, взволнован.

— Сколько тайн скрыто в этом мире, и я очень благодарен вам, учитель, за то, что вы так наглядно показывали мне это. У нас, в России, при встрече с похоронной процессией верующие обнажают головы, и если не всегда произносят молитвы за покойника, то, по крайней мере, благоговейно осеняют себя крестом, усматривая в этом указание на собственную кончину.

— Хороший и мудрый обычай, сын мой. Знай, что ни одно крестное знамение, осеняемое с верой, не пропадает даром. Загораясь в воздухе, таинственный и могучий знак несется блуждающим огоньком и, сколько бы их ни было, все они присоединяются к погребальному шествию как очистительная стража. Мир не в состоянии был бы выдержать борьбу со злом, если бы все искренние молитвы, все благоговейно совершаемые крестные знамения не собирались воедино, подобно каплям, образующимся в шар. Таким образом, слияние чистых излучений образует атмосферические шары целебных веществ, находящихся в распоряжении добрых духов и служащих им материалом для отвращения опасностей и устранения или ослабления эпидемий: ибо ничто в природе не пропадает бесследно — ни дурное, ни хорошее — и все исполняет свое назначение. Однако теперь пойдем. Я сведу тебя в больницу, основанную одним из наших братьев при участии кружка верующих. Это совершенно новое учреждение, и лечат там целебными флюидами. Я потому хочу показать тебе его, что, может быть, по возвращении в свет ты устроишь там что-нибудь подобное. Такое лечебное заведение произведет, конечно, большой эффект, так как хотя и были уже попытки в этом роде, но их результат достоин разве только смеха. Христос сказал: «Много званых, но мало избранных». Есть много людей, почитающих себя целителями, но они не обладают настоящим знанием, как слепые бродят ощупью в неведомой области, несомненно касаются и разносят потом флюидическую заразу, поражающую прежде всего их самих. Кончают же они тем, что становятся добычей болезней, которые не умеют лечить, а главным образом жертвами весьма опасных одержаний. Помимо всего этого их ослепляет самомнение, и они воображают, что знают все лучше других, а так как гордость — плохая советчица, то их попытки большей частью не приводят ни к чему. С успехом можно лечить невидимые болезни, только обладая даром ясновидения и при полном бескорыстии. Во всяком случае, это весьма сложная работа, как ты в этом сам убедишься.

По дороге Дахара указал своему спутнику на одного человека, который передвигался с большим трудом и страшно кашлял.

— Это чахоточный, — сказал адепт. — Посмотри на его легкие, они наполнены чем-то вроде липкого дыма, у идущего рядом с ним ребенка — рахит, и кости его покрыты черным флюидом. Его аура похожа на помои, в которых, точно муравьи, кишат красные существа.

— А что это значит, учитель?

— Что все эти существа и зловредные флюиды созданы плохой кровью. Эти болезни, истощающие жизненный флюид, излечиваются с трудом.

— Все это крайне интересно, и я буду прилежно заниматься, чтобы расследовать эти тайны. В самом деле, даже настоящая смерть не была бы достаточно высокой ценой за приобретение таких чудодейственных познаний.

— Благодарю, дорогой ученик. Твои слова доказывают, что ты не сожалеешь о том, что вычеркнут из твоего прежнего мира и не сетуешь на нас, самовольно переродивших тебя в нового человека.

— Что вы говорите, учитель! Мог ли я чувствовать что-либо другое, кроме глубокой благодарности за все ваши благодеяния? — взволнованно ответил доктор. — В вашем приюте я наслаждаюсь душевным покоем, какого никогда не испытывал. Прежняя моя жизнь внушает мне только отвращение и единственное, что иногда угнетает мое сердце, это воспоминание о невесте, моей бедной Мэри, и невозможность пособить ей. А разлюбить ее я не могу.

— Не дай тебе Бог забыть ее! Люби, но любовью чистой, и я предвижу, что чем крепче ты будешь, тем больше пользы принесешь ей.

Они подошли к большому зданию в пригороде, построенному на возвышенности и окруженному огромным садом. Над входной дверью была надпись: «Астральная лечебница». Чтобы попасть в дом, надо было пройти садовую аллею и открытую галерею. Много больных сидело в тени деревьев и на галерее, подле столов, уставленных кувшинами с молоком и корзинами с фруктами, которые были окутаны точно голубоватой дымкой.

— Это магнетизированные плоды, — заметил Дахара, вводя ученика в длинный коридор с дверью в глубине.

Они вошли в большую залу, похожую не то на аптеку, не то на библиотеку, так как по одной стене тянулись полки с книгами, а на противоположной были большие шкафы с бутылями, мешками различной величины и пучками сухих трав. Заднюю стену занимал какой-то странный аппарат. Там была большая рама, обтянутая белым, как для кинематографа, перед ней в полу виднелась широкая металлическая круглая пластина, а возле нее стояла незажженная лампа.

Посреди залы, у заваленного бумагами и различными приборами стола сидел человек средних лет, с благообразным лицом и глубоким взглядом. Он радушно принял гостей. Побеседовав о делах убежища и находившихся в нем больных, Дахара выразил желание, чтобы его ученику разрешили присутствовать при каком-нибудь опыте.

— Охотно, и ты явился кстати, Дахара. Мы приступаем к флюидическому лечению прогрессивного паралича спинного мозга с припадками безумия. Больной медленно разрушается и его считают неизлечимым.

Он поговорил по телефону и вскоре появился ассистент, который вел под руку молодого человека лет тридцати, с пристальным и безумным взглядом. Больной был бос и одет в белый шерстяной халат. Врач поставил его на пластину, и та тотчас начала вибрировать, в то же время с больного сняли халат, а стоявшая рядом лампа сама зажглась. Больной стоял голый, бросая вокруг тоскливые и беспокойные взгляды.

Между тем, на экране отразилась фигура больного, окруженная обширной, яйцевидной, грязно-серого цвета аурой, которая была наполнена словно липкой, взболтанной массой. Очертания тела становились все ярче и резче. Голова, казалось, была покрыта черной шапкой, похожей на завитки пуделя, а вдоль всего тела ниспадали черные, испещренные кровавыми полосами висюльки, которые обвивали конечности и спину, сплошь покрытую будто волосами. В ауре, точно в аквариуме, с чрезвычайной быстротой сновали причудливой и чудовищной формы микроскопические животные, типа пресмыкающихся: они то скользили по телу больного, то снова уходили в ауру. Тем временем отражение на экране становилось все яснее и прозрачнее. Теперь можно было различить внутренние органы и их медленную, затрудненную работу: мозговой аппарат почти не работал и был как будто наполнен черным дымом.

По мере того, как лампа все ярче освещала пациента, им овладело беспокойство: содержимое ауры точно кипело, а потом его глаза налились кровью и начался припадок бешенства, вызвавший судороги во всем теле.

Двое врачей сняли его с пластины и, не без труда, перенесли в стеклянную ванну с синеватой водой, где его приходилось удерживать силой. Изрытая зеленоватую пену и поток ругани, больной словно отбивался от невидимого врага. Между тем из его тела исходил черный, густой пар, уплотнявшийся в виде конуса над его головой. Искусное приспособление удерживало его в воде по шею и не допускало выйти из ванны, а он с диким криком корчился в судорогах. Вдруг с четырех сторон ванны появились светлые кресты: в это время вода помутнела и словно начала закипать, а черный пар потоками лился из организма, точно больного рвало на части.

Гаумата, так звали заведующего убежищем, выпустил из ванны мутную воду, снова наполнил ее и влил флакон бесцветной эссенции, а тем временем его помощник затопил камин.

Крики, ругательства и конвульсии возобновились, а затем из ванны вдруг поднялась черная, походившая на тесто масса, наполнившая комнату ужасной трупной вонью. Медленно плывя в воздухе, эта масса двигалась к камину, куда Гаумата только что бросил пригоршню ладана. Но едва только она прошла над огнем и исчезла в печной трубе, как раздался грохот, точно разорвалась бомба.

Замертво лежащего в наполовину опустевшей ванне больного перенесли на диван, завернули в фосфоресцирующую простыню и накрыли одеялом, а в рот ему влили теплой, ароматической жидкости.

— Теперь обморок перейдет в глубокий сон, и он проснется здоровым, — самодовольно объяснил Гаумата и, повернувшись к Заторскому прибавил: — Вы присутствовали, мой друг, при изгнании одержавших больного духов.

Дахара объявил ученику, что он должен на несколько дней остаться в больнице для практического ознакомления с оккультным лечением под руководством Гаумата.

Наступившее затем время было для Вадима Викторовича полно захватывающего интереса. Гаумата, оказавшийся великим ученым, посвящал его в такую науку, о существовании которой он даже не подозревал, а если бы год назад с ним заговорили о чем-нибудь подобном, он, конечно, счел бы своего собеседника кандидатом в дом умалишенных. Теперь он знал, что всякий организм — будь то камень, растение, животное или человек — одинаково подвержен болезням, лишь только в нем произойдет повреждение, нарушающее естественный обмен веществ и тем самым дающее доступ нечистым субстанциям, которые укореняются и начинают свою губительную работу разложения.

Больной минерал, камень, жемчуг теряют свой блеск, а потому недаром говорят о «мертвых» камнях и жемчуге. Старые вещи, изношенные платья также издают отравленный, гнилостный флюид, который заражает живых. Врач, желающий лечить астрал, непременно должен научиться хорошо распознавать свойства магических веществ, которые преодолевают разлагающие начала, изгоняют лукавых духов и очищают ауру. При лечении, флюидами ароматы, цвет и вибрации играют первенствующую роль, так как всякой болезни соответствуют особые аромат, окраска и вибрации. Для лечения служат металлы и растения, всосавшие в себя наибольшее количество солнечных или лунных токов; ароматы, пресекающие вредные запахи, и, наконец, музыкальные вибрации, которыми необходимо уметь владеть для производства желательного воздействия на больного. Ведь установлено же, что лишь для грубого глаза тела кажутся плотными, а на самом деле они являются скоплением подвижных клеточек, из которых каждая снабжена центром одического света, представляющего собой прибор, посредством которого клетка дышит, воспринимает ароматы, вибрации и краски. Лишь только тело перестает правильно дышать, т. е. не функционирует правильно некоторая часть клеток, его охватывает флюид разложения, закрывающий дыхательные пути, и наступает распад. Для каждого посвященного и адепта обязательны дыхательные упражнения.

Проходя курс в лечебнице Заторский научился, между прочим, оживлять увядшие цветы, излечивая их особым запахом и музыкальными вибрациями, соответствующими нежной организации растений. Подобные опыты, как и многие другие, указали ему, как управлять этими могучими двигателями природы и придавать им, смотря по необходимости, ту или иную силу, а также распознавать их специфические действия: так как одни и те же ароматы, цвета или вибрации могут быть целебными или вредными, чудодейственными лекарствами или смертельными ядами. Сила добра действует при посредстве света, а сила зла пользуется тьмой. Великая победа в этой борьбе заключается в том, чтобы светлые субстанции поглощали темные, а хаотическая разноголосица побеждалась гармоническими звуками сфер, дабы страсти ослаблялись проникновением чистых веяний добра.

Когда Заторский вернулся из лечебницы на виллу, Дахара поздравил его со сделанными успехами и сказал, что теперь ему предстоит заняться развитием шестого чувства, которое даст возможность разобраться в оккультном лабиринте, помогая отличать вибрации и ароматы демонических духов от благотворных излучений светлых.

Погрузясь в интересовавшую и поглощавшую все его мысли работу, Вадим Викторович не замечал, как летели недели и месяцы, совершенно позабыв внешний мир, с которым не имел никакого сообщения. Только с князем Елецким он поддерживал деятельную переписку, но преимущественно по поводу своих занятий.

Однажды вечером доктор и Дахара отдыхали после дневных занятий в комнате учителя, как вдруг Дахара спросил:

— Вадим, любишь ли ты еще свою прежнюю невесту?

— Люблю ли я Мэри? Конечно, люблю всей душой. Каждый день молюсь за нее, для нее только я неустанно работаю, так как вы сказали мне, что ей предстоят тяжкие испытания, а для этого я должен быть силен и хорошо вооружен, чтобы помочь ей.

— Да. Настала минута оказать ей помощь и оберегать ее, потому что душу бедной девушки постигло величайшее из несчастий: она попала под власть демонов, — сказал Дахара и увидев, что Вадим Викторович побледнел при этом от ужаса, подробно передал события, которые свели Мэри с Ван-дер-Хольмом и потом превратили ее в сатанистку, сестру Ральду.

— Неужели нельзя спасти мою бедную Мэри? — спросил доктор, и на его щеках заблестели горячие слезы.

— Со временем попытаются, а пока учителя поручают тебе охранять ее, чтобы предупредить их в опасный момент. Следуй за мной!

Дахара провел Заторского в занимаемую тем комнату, открыл в стене дверь, о существовании которой доктор не подозревал, и ввел его в круглую комнату, освещенную с потолка лампой. При первом же взгляде у доктора вырвался подавленный крик.

Перед ним стояла Мэри, пристально глядевшая на него большими черными глазами, с грустным и задумчивым выражением. Но всмотревшись он убедился, что это была восковая фигура, сделанная так восхитительно, что казалась живой. Она помещалась на цоколе, в свою очередь стоявшем на большом металлическом диске, покрытом кабалистическими знаками. Статуя была в белой тунике и держала в руках большую, толстую восковую свечу, горевшую голубоватым светом. На ее шее на золотой цепочке висел крест. Со слезами на глазах смотрел Вадим Викторович на прелестное личико, настолько живое, что, казалось, ее уста вот-вот откроются и улыбнутся. Потом он шепотом спросил, что ему делать.

— Утром и вечером усердно молясь за любимую девушку, ты будешь совершать обкуривания из веществ, которые я тебе укажу, и окроплять статую очистительной водой. Ее голову ты накроешь вот этой бархатной салфеткой с вышитым крестом и посыплешь ладаном. Свеча будет гореть спокойно, но если ты почувствуешь как бы укол иглой в область сердца, то должен немедленно идти сюда, а если услышишь, что огонь начинает трещать и колебаться, будто от сильного ветра, это будет означать, что Мэри грозит большая опасность. Тогда ты должен тотчас молить о помощи учителей. Вот веревка, которая, если ты дернешь за нее, приводит в действие аппарат, а он известит учителей. Сам же ты должен молиться со всеми доступными тебе пылом и силой.

Со смерти баронессы Козен прошло около четырех с половиной лет, но за это время мир не стал лучше. Наоборот, пуще прежнего процветал материализм, люди предавались всяким безумствам, а «наука» измышляла способы уничтожить старость и сгладить морщины: все должно было быть молодо, чтобы возраст не мешал наслаждаться жизнью. Культ плоти первенствовал, а пренебрегаемая душа омрачалась все больше и больше: видя, как осмеивались и попирались долг, честь, вера, она теряла почву под ногами и погружалась в сумерки флюидических эпидемий. Опьяненная беспутством и жаждой наслаждений, слепая толпа справляла свою вакханалию среди этой зараженной атмосферы убийств, самоубийств и безумий, избегая или забрасывая грязью тех, кто еще не отрекся от Бога, которого исполинская тень духа зла скрывала от людей, сделавшихся недостойными понимать Творца и чувствовать Его присутствие.

Ввиду нравственной и физической опасности, которую представляло для человечества подобное положение, мудрые учителя решили послать в мир некоторых из своих учеников и попытаться создать противоположное течение, чтобы привлечь и просветить тех, кто еще чувствовал потребность верить во что-либо, помимо вожделений этой хрупкой и мимолетной земной жизни.

Надо было уметь пользоваться обстоятельствами, размягчающими душу человеческую. Это: несчастья, испытания, болезни и, особенно, страх смерти. А эта мрачная и таинственная гостья является обыкновенно неожиданно и, не стесняясь, нарушает веселье, увлекая, одинаково, неверующего, нечестивого или горделивого и великого мира сего в неведомую область.

Между избранниками для этой миссии находились также князь Елецкий и доктор Заторский, оба уже достаточно подготовленные для такого дела.

Князю было поручено устройство публичных чтений по оккультным вопросам и герметической науке, разумеется, в границах, дозволенных учителями. Особенно рекомендовалось ему издавать книги по этим вопросам, но изложенным простым, новым и доступным всем языком, без громких фраз и туманных незнакомых терминов, словом, без той надутой, псевдомистической шумихи, которая ничего не объясняет, а только затуманивает понимание читателя, смущает его, и, в конце концов, вселяет подозрение, что, должно быть, автор и сам не понимает того, чему намеревается учить других.

Все это время князь жил в Лондоне, с жаром занимаясь науками в «Братстве восходящего солнца». Теперь он собирался отправиться в Петербург и увезти с собой Заторского, которому поручалось устроить санаторий с применением флюидически-астрального лечения. С бароном Козеном и Лили он также переписывался и всегда искренне радовался усердию своей юной ученицы.

Давно уже простодушные письма девочки выдали князю ее невинную любовь, но чувство это было чрезвычайно скромно, чисто и чуждо эгоизма: она желала лишь быть достойной дружбы и уважения человека, которого считала высшим существом. И князя все это очень трогало. С откровением и доверием, словно он был ее братом, Лили поверяла Елецкому все мельчайшие события своей жизни и с восторженной радостью сообщала о каждом своем новом успехе.

«Подумайте только, дорогой наставник, каких великолепных результатов начинаю я достигать, а все благодаря счастью быть вашей ученицей, — писала она. — Вы ведь знаете, что я стараюсь по возможности помогать несчастным, которых встречаю, а папа дает мне так много денег на мои туалеты и прихоти, что при некоторой экономии у меня всегда есть свободный остаток. Между бедняками, которых я поддерживаю, оказалась вдова рабочего с шестью детьми: младшему было восемь месяцев, когда отец погиб во время железнодорожной катастрофы. Эта бедная женщина живет недалеко от нашей виллы, она очень добрая и благочестивая, а дети прехорошенькие, и я очень люблю всю семью.

Недавно Эвзания заболела и, несмотря на старания докторов, болезнь все усиливалась, наконец, они откровенно сказали, что мало надежды спасти несчастную. Видя мое горе, папа дал мне триста лир на погребение и первоначальную помощь детям. Но что значат деньги, когда речь идет о жизни, драгоценной жизни матери шестерых детей?

Вечером, когда я горячо молилась, мне вдруг вспомнилось, что вы говорили о целебном свойстве магнетизированной воды. Я тотчас же взяла полный стакан воды, стала магнетизировать ее, как вы меня учили, и, вообразите! — своими глазами видела, как из моих пальцев истекали золотые капельки и падали на дно, а тем временем вода приняла голубоватый отлив, и стенки стакана словно покрылись росой. Было еще не поздно, я взяла горничную и отправилась к Эвзании. Она бредила и, видимо, ей было очень дурно, но выпив с поразившей меня жадностью весь стакан, она уснула, а на другой день проснулась уже в полном сознании и попросила есть. С тех пор я ежедневно носила ей стакан такой воды. Слава Богу, она уже встала и теперь на пути к выздоровлению.

Как я благодарна вам, дорогой учитель, за ваши наставления и доброе внушение применить их на практике, так как я убеждена, что все мои хорошие мысли исходят от вас».

Князь собирался ехать в Тироль, чтобы по пути в Россию взять Заторского, как вдруг получил от барона Козена письмо, но уже из Петербурга.

«Вот я и вернулся, друг мой, — писал тот, — и не без сожаления покинул свой тихий приют возле древнего Сполэто. Я уже писал вам, какие причины заставили меня принять такое решение. Мой сын должен продолжать образование на родине, да и Лили исполнилось восемнадцать лет. Это удивительно странная девушка: она не любит ни общества, ни шумных обязанностей вывозить ее. Как я счастлив, что вы также приедете сюда: не могу даже высказать, как я желаю видеть вас. Все эти годы вы работали у источника света и, наверное, научились очень многому, а я, признаюсь, рассчитываю на вас в надежде разобраться в том, что тяготит мою душу.

Я нисколько не упрекаю себя за убийство жены: она была скверная женщина. Но смерть Заторского мучительно терзает мою совесть: сколь он не виноват, а у него было благородное сердце.

Иногда по ночам у меня бывают кошмары, особенно с возвращением сюда: точно тяжелый камень давит мне грудь, и у меня является чувство, будто около меня кто-то стоит, кого я не вижу. Это ужасно неприятно и, не знаю почему, но меня гнетет мысль, что дух жены преследует меня. Мне грустно, и даже милая археология не утешает меня более.

Вы найдете меня на новом месте. Я продал свой дом, который слишком напоминал прошедшее, И приобрел другой, на Каменном острове. Новый дом — как маленький дворец, с огромным садом и достаточно вместительный для приемов, которые я имею ввиду. Для детей этот переезд также будет полезен. Я хочу, чтобы они забыли мать и ее злополучную жизнь. А в Зельденбурге я ни разу не был: он мне противен и я жалею, что не могу продать его, так как это наше родовое гнездо. По-видимому, в замке все еще неспокойно, и никто не желает в нем жить. Управляющий писал мне, что там бродят покойная баронесса и несчастный Карл, а крестьяне уверяют, что он сделался вампиром и задушил несколько человек. Недавно его могилу нашли разрытой, и в труп был воткнут заостренный кол. Такой способ уничтожить вампира считается в народе самым действенным. Виновных не нашли, но Карл, как говорят, прекратил свои подвиги.

По поводу Зельденбурга забыл рассказать вам интересную новость. Вы помните, конечно, Мэри Суровцеву, ставшую невестой бедного Вадима Викторовича почти накануне его смерти. Это была очаровательная девушка: она тогда заболела с горя, но поправилась, когда мы уезжали в Италию. Потом я слышал, что на семью обрушились страшные бедствия. Отец — богатый человек, банкир — потерял состояние и повесился. Его банкротство наделало много шума, но что стало с разорившейся семьей я ни от кого не мог узнать. Вообразите же мое удивление, когда недавно я встретил Мэри на Стрелке в великолепном экипаже и элегантном туалете. Через несколько дней после того мы с Лили опять встретили ее в Ботаническом саду, и она подошла к нам. Тут я узнал, что она вдова некоего Ван-дер-Хольма, очень богата, живет в собственном доме и зимой собирается выезжать. Она чрезвычайно похорошела, но в ее красоте есть что-то демоническое и в глазах недобрый огонек. Никогда вы не угадали бы, что она мне предложила — отдать ей в найм Зельденбург на два-три года. А когда я сказал, что про замок идет дурная слава, она как-то неприятно рассмеялась и ответила, что не суеверна. Тогда я заметил, что она не найдет прислуги, так как все бегут от злополучного дома, а она на это опять засмеялась.

— Мои слуги ничего не боятся. А мне Зельденбург дорог по воспоминаниям о счастье, которое мне там улыбнулось, — возразила она, злобно глядя на меня.

Несмотря на ее обаятельную красоту, она произвела на меня неприятное впечатление, да и на Лили тоже. Охотно верю, что она и ее слуги не боятся даже самого дьявола. Я согласился отдать ей в наем замок, и вчера мы заключили соглашение. Пусть живет там на здоровье, если не боится Пратисуриа.

Теперь обращаюсь к вам с просьбой, Алексей Андрианович. Если хотите доставить мне удовольствие, примите мое гостеприимство. Дом очень велик и одно, вполне свободное, крыло выходит в парк. Я могу предложить вам меблированное помещение в пять комнат, с людской и отдельным ходом. Вы будете совершенно, как у себя, между тем, внутренняя лестница ведет прямо в мою библиотеку, и мы сможем видеться, когда захотим. Обедать и завтракать вы можете с нами: мы будем вместе работать и беседовать не выходя из дома. Не отказывайтесь, дорогой Алексей Адрианович, ваш отказ ужасно огорчил бы меня. Вы — мой единственный друг и поддержали меня в самую трудную минуту моей жизни: поэтому ваше присутствие доставит мне радость и будет опорою в горькие минуты».

«Бедный друг, — подумал князь, складывая письмо. — Ясно, что его преследует супруга, а что сталось с несчастной Мэри — про то я знаю. Но погодите, господа сатанисты, последнее слово-то ведь еще не сказано относительно этой вашей жертвы! Очевидно, готовится заключительный акт драмы, судя по тому, что все актеры собираются. Я сейчас же отвечу, что принимаю любезное приглашение барона и буду рад пожить вблизи друга и милой моей ученицы, Лили, но попрошу так же принять и моего приятеля, индуса, с которым приеду».

Князь тотчас же написал барону и, получив от него телеграмму, что он с удовольствием примет его приятеля-индуса, простился с учителем и выехал в Тироль.

Глубокая радость осенила его душу. Учителя нашли его первое посвящение законченным и он впервые выезжал из Лондона уже в качестве уполномоченного представителя белой магии, будучи обеспечен поддержкой своих наставников и помощью Веджага-Синга. Кроме того, он вез с собой, конечно, и охотничий рог, спасший их в минуту опасности.

На вилле Елецкого встретили с распростертыми объятиями, и Дахара тотчас провел его в лабораторию, где работал Заторский. Увидев князя, взволнованный доктор вскочил, бросился ему навстречу и протянул обе руки, а Елецкий обнял его и по-братски расцеловал.

— Теперь мы братья, Вадим, и я с удовольствием вижу, что ты не чувствуешь себя несчастным в новом положении.

— Несчастным!.. Нет, Алексей, напротив, я не нахожу слов для выражения своей благодарности за то, что ты спас меня. Умереть слепым невеждой и преступником, а затем возродиться зрячим, на пути к свету и духовной жизни, полной мирной гармонии! Разве это не высочайшее благодеяние?!

— Твои слова и признательность — лучшая мне награда за то, что я рискнул без твоего согласия спасти тебя. В глубине души я все-таки сомневался, что ты пожалеешь когда-нибудь о прежнем утраченном положении и о необходимости начать совершенно новое, навязанное тебе существование.

Доктор покачал головой.

— Нет, я был бы вполне счастливым человеком, не терзай меня ужасная участь моей бедной Мэри: а помимо этого ужасного воспоминания, я совершенно счастлив. В эти несколько лет я так многому научился, такие чудные горизонты раскрылись передо мной, что когда думаю о прошлом, то не умею выразить словами, каким смешным невеждою был в то время, несмотря на громкие, украшавшие меня ученые звания «доктора и профессора».

Дахара скромно удалился, а Вадим Викторович увел друга в свою комнату, и когда они уселись, то с минуту улыбаясь с любопытством разглядывали друг друга.

— Ты всегда был красив, князь, а теперь еще похорошел, и сердце маленькой Лили будет совсем подавлено. Ты и тогда уже был идеалом для милой девочки, — шутя заметил доктор.

— Как знать! Может быть теперь ее вкус изменился, — весело ответил Елецкий. — А тебя, Вадим, я узнал бы с трудом. Ты стал совсем другим.

Действительно, доктор очень изменился. Он похудел, казался выше, тоньше, моложавее, и выражение лица стало совсем иное, а в глазах, ставших как будто темнее прежнего, светилась удивительная могучая воля. Белый цвет лица теперь стал бронзовым, как у индуса, а густые волосы, борода и брови, прежде темные, с золотистым отливом, теперь были синевато-черные.

— Конечно, я должен быть другим, чтобы меня не узнали там, где я жил и имел много знакомых, — ответил доктор с легким вздохом. — Я понимаю, что тебя удивляет мой восточный цвет лица, мои черные волосы и новая форма бровей, которые точно срастаются на переносье. Все это превращение произведено, друг мой, по велению учителей. Уже много времени я моюсь и ежедневно купаюсь в воде с особым веществом, которое мало-помалу темнит мою кожу. Волосы же и брови я натираю замечательной помадой, от которой они усиленно растут и принимают, как видишь, прелестный цвет воронова крыла. О! Если бы продавать эту помаду, то можно скоро разбогатеть, потому что все плешивые и лысые сделались бы кудрявыми и лохматыми, — добавил он, смеясь.

— Пока довольствуйся тем, что ты сам лохматый, и не думай торговать секретом братства. А теперь поговорим о делах, — весело сказал князь. — Я пробуду здесь три дня, а потом мы отправимся в Петербург, там нас ждет барон, вернее меня и моего друга, молодого индуса из касты браминов, Равана-Веда. Не забудь свое новое имя. Я уверен, что никто не угадает в тебе доктора Заторского.

— Мудрено было бы угадать это, так как доктор Заторский умер и погребен. При том, я действительно теперь другой человек, а не прежний легкомысленный, развращенный материалист, пораженный пулей барона. Я нисколько не жалею о том, что эта смерть вырыла пропасть между мною и моим прежним обществом. Одно глубоко волнует меня — это мысль увидеть опять Мэри. Ты говорил, что она живет в Петербурге, значит, встреча неизбежна. Не понимаю, кто этот Ван-дер-Хольм, за которым она была замужем? При очень обширных знакомствах я никогда не слышал этого имени. Но мы ведь попытаемся спасти ее, Алексей, не правда ли? Мои учителя обещали мне помочь.

— Разумеется, мы сделаем все, чтобы вырвать несчастную из когтей демонов. Веджага-Синг обещал свое содействие и сказал, что пока она не имела плотских сношений с демоническими существами, она может быть спасена.

— Да, да! Гаумата сказал мне то же самое, и до сих пор нам удавалось ограждать ее от осквернения, благодаря зажженной учителями восковой свечи, которая всегда извещает меня в минуту опасности. Сколько добра можно бы сделать ближним, если бы они не были слепы и знали законы, приводящие в движение могучие силы, которые спасли бы многих людей и предотвратили не одну опасность.

— Любовь, во всяком случае, может творить чудеса. Не отчаивайся же, Вадим. Я твердо надеюсь спасти Мэри, а если она очистится, то, может быть, ты еще и женишься на ней. Я тоже должен жениться по приказанию учителей, ввиду того, что духам, стремящимся возвыситься путем новой и достойной жизни, надо дать возможность воплотиться в семьях, где блюдутся начала благочестия и добра. А в современных семьях, даже для духа с наилучшими стремлениями трудно оставаться твердым. Наследуемые наклонности родителей, их преступная небрежность в отношении воспитания детской души, нравственная зараза зачумленной школьной среды, грязные книги и общая развращенность общества — все это вместе действует растлевающе, и зачастую лучшие люди разочаровываются, и получив отвращение к жизни и лишившись опоры в вере, падают в пропасть самоубийства.

— Бывают, однако, и исключения, например, Лили. Кто бы мог сказать, что этот чистый, прелестный ребенок с самыми возвышенными стремлениями — дочь развратной ведьмы, Анастасии Андреевны, которая одним своим примером могла бы иметь на дочь дурное влияние, — задумчиво заметил доктор.

— Она превосходно выдержала испытание, — ответил князь. — Зато отец Лили честный и добрый человек, ученый, с глубоким умом и развитием. Очевидно, от него и заимствовала Лили субстанции, более соответствующие ее личности. Обыкновенно так и бывает, что ребенок поглощает нужные ему элементы от того из родителей, который более подходит ему по моральному содержанию. Недаром хранится народное определение: «Вылитый отец» или «портрет матери».

— Как важно было распространить в обществе, даже среди простонародья, знакомство со всеми этими неведомыми законами. Ведь есть же еще люди, жаждущие просвещения, — заметил доктор.

— Так ведь для этого нас и направляют в Петербург. Не воображай, однако, что дело это легкое. На таких, как мы, являющихся помехой разгулу, весьма недружелюбно смотрят те, кто во что бы то ни стало ищет наслаждений, они не признают ничего, кроме настоящего часа, и руководствуются удобным для них изречением: «после нас хоть потоп». Лишь только у нас явятся последователи, как все болото всколыхнется, почуяв опасность, угрожающую обществу со стороны людей, которых надо бояться пуще, чем динамитчиков. Ведь мы — «маньяки», смеющие проповедовать, что у человека есть душа, для которой не все кончается со смертью, и подрывающие блаженное утешение, будто всякая гадость допустима, лишь бы она удалась и не влекла за собой ответственности. О!.. Надо сделаться толстокожим, чтобы не дрогнуть при этом натиске под градом «лестных» прозвищ: «сумасшедших», «болванов» и т. д. Я заранее знаю, что вокруг выпущенных мною книг создастся заговор молчания. Да и ты, Вадим, не воображай, что твои чудесные исцеления покроют тебя славой. Диплома-то у тебя уже не будет, и потому, чем более ты станешь излечивать таких, которые присяжной наукой будут признаны безнадежными, тем скорее прослывешь шарлатаном и аферистом, домогающимся втереться в высшее общество. Сыны Эскулапа — если даже и сами нередко бывают дипломированными шарлатанами — живут по-царски за счет людских страданий, ибо ничто так не прибыльно, как «неизлечимые болезни». Итак, горе тому, кто потревожит их.

— Все, что ты говоришь, конечно, справедливо, Алексей, но чем труднее задача, тем более заслуги. А мне предстоит искупить столь тяжкое прошлое, что я менее кого-либо имею право сторониться даже от самых злокачественных ран, физических и нравственных. Я сам был таким нищим духом, что на мне лежит двойная обязанность возвещать истину слепцам и проповедовать учение наших учителей. А каждую душу, которую мне удастся спасти в бурном море страстей человеческих, я буду считать лучшей наградой за мои старания и терпение.

— О! Терпение — это самое тяжкое испытание для ученика, — вздохнул князь. — Веджага-Синг сказал мне однажды: терпение наставника — это лестница, по которой восходит ученик, и чем прочнее эта лестница, тем больше жаждущих могут пройти по ней. Кто желает поучать невежд, должен вооружиться терпением, и он скоро убедится, какая магическая и гипертоническая силы таятся в терпении, которое представляет истинный талисман, возносящий душу на высокие ступени знания и очищения.

— Значит, недаром профаны гордятся своим терпением и считают его большим достоинством, — засмеялся доктор.

В дальнейшей беседе Алексей Адрианович упомянул о своем намерении на другой день изготовить для их будущей миссии портреты Веджага-Синга магическим способом, преподанным учителем, а весьма заинтересованный доктор выразил желание присутствовать при этом любопытном опыте, чтобы увидеть индусского мага.

— Несомненно ты будешь присутствовать, учитель разрешил это. Он очень добр и всегда охотно открывает те неведомые нам чудеса, которые мы уже в состоянии постичь. Ну, а твое желание увидеть его, надеюсь, осуществится в Петербурге.

— Веджага-Синг предполагает приехать в Россию? — обрадовался доктор.

— Нет, но это не помещает тебе увидеть его. Расстояние для него ничего не значит, так как ему известна тайна сжимания атмосферы: но каким образом это осуществляется — секрет великих посвященных.

На следующий вечер князь раскрыл привезенный с собой сундук и достал из него длинную картонную цилиндрическую коробку, внутри которой была свернута трубкой какая-то удивительная желатинообразная и тонкая, как бумага, материя. Затем он сколотил части большой рамы, словно для портрета во весь рост, и натянул на нее упомянутую материю. Установив эту раму, он опустил занавески и зажег волшебный фонарь, который поставил на круглый столик так, чтобы он освещал экран. Поверхность натянутой материи волновалась вначале, подобно облачной массе, отражая все цвета радуги, а по мере того, как сильный, но мягкий зеленый свет озарял раму, волнистая поверхность сглаживалась, а затем стала ровной и блестящей, как зеркало. Наказав доктору не шевелиться и внимательно наблюдать, князь принес треножник, наложил на него сухих трав, осыпал белым порошком и полил какой-то густой жидкостью. После этого он достал с груди палочку с семью узлами на цепочке, поклонился на четыре стороны света, произнес формулы и принялся кружиться, подняв жезл над головой. Через несколько минут на конце палочки вспыхнул огонь, а князь тотчас же остановился, не ощущая, видимо, ни малейшего головокружения, и этим огнем зажег треножник. Произошел легкий взрыв, взвилось большое многоцветное пламя, а потом комнату наполнили клубы густого дыма, не причинив, впрочем, неприятного ощущения, так как чувствовавшийся в комнате сосновый запах, смешанный с озоном, был мягок и освежающ.

На минуту экран совершенно скрылся из вида, потом из-за густой дымки отчетливо вырисовался широкий луч света от волшебного фонаря, и поэтому изумрудному фону скользнуло по направлению к раме что-то смутно очерченное. С головокружительной быстротой эта, так сказать, паутина исчезла во внутренности рамы, и столь же быстро сгустился дым на поверхности студенистой материи, а затем точно всосался в нее. Вслед за тем фонарик осветил картину, представлявшую обвитую ползучими растениями террасу с балюстрадой, на которой, как живой, стоял мужчина высокого роста в белоснежной одежде и с чалмой на голове. Одна его рука была поднята, из тонких пальцев исходили голубые лучи, так же, как и из черных глаз, и этот странный фосфорический свет его очей, казалось, выходил из рамы и терялся в пространстве.

Доктор не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть от изумления, и жадно любовался чудной, явившейся из пространства, картиной, которая вблизи казалась нарисованной масляными красками и поражала своей жизненностью, а странные лучи, исходившие из глаз и рук, можно было заметить, только если рассматривать на некотором расстоянии.

Князь сиял от восторга и благодарности к магу и тотчас приступил к изготовлению других портретов. Получился еще один портрет — бюст и два небольших, овальной формы, которые князь вложил в золотые медальоны на цепочках, очевидно приготовленные заранее. Один он повесил на себя, а другой дал Вадиму Викторовичу, наказав ему всегда носить на шее для предохранения от зла и для развития собственных астральных сил.

Два дня спустя они нежно простились с друзьями-наставниками и, покинув виллу, отправились в Петербург.

Покинув Комнор-Кастл после покушения бывшего мужа, едва не стоившего ей жизни, Мэри поехала сначала в Париж, где рассталась с Уриелем, а затем направилась в Канн, с намерением везти мать в Петербург.

К своему великому сожалению, она нашла Анну Петровну очень изменившейся и больной. Пережитые тяжкие испытания, лишения и унижения подорвали здоровье слабой женщины, привыкшей ко всяким удобствам и роскоши. Болезнь печени приняла тревожный оборот, а к ней присоединилась болезнь сердца.

Мэри нашла невозможным перевозить больную в суровый петербургский климат и написала об этом Уриелю, выразив надежду, что братство не будет препятствовать ей остаться около матери, но обещала во всем остальном сообразовываться с указаниями наставников. Желаемое разрешение ей было дано, а из опасения, что ее разлучат с дорогой больной, Мэри беспрекословно выполняла все сатанинские обряды.

Однако несмотря на радость иметь подле себя любимую дочь, Анна Петровна инстинктом материнского сердца чувствовала, что Мэри стала совсем другой, и что эта перемена для нее пагубна. Тайная душевная тревога, которую она не смела обнаружить, терзала ее: она не могла понять, почему Мэри избегала посещать церковь, уклоняясь от всякого разговора о религии, и вполне стала атеисткой.

Разрушаясь физически и страдая нравственно, Анна Петровна угасла месяцев через семь после возвращения Мэри из Англии.

В самый день ее кончины внезапно явился один из членов братства, назвавшийся братом Укабах и якобы бывший другом покойного Ван-дер-Хольма. Случай удачно привел его, чтобы помочь молодой вдове в заботах о погребении. На самом же деле Мэри не хотели допустить до участия в пoхоронах, и она серьезно заболела, так что церемония совершилась в ее отсутствие.

С целью восстановить душевный покой Мэри отправилась путешествовать, побывав в Италии и Швейцарии, а затем по прошествии почти года со смерти матери она решилась, наконец, вернуться в Россию.

Уриель посоветовал ей в первое время не обременять себя заботами о сестре и брате, поэтому она поместила Наташу в хороший пансион в Невкателе, а Петю, ввиду того, что у него был хороший тенор и он помышлял о сцене, она устроила в Милане в школу известного профессора пения. Избавившись таким образом от забот насущных, Мэри отправилась в Петербург. Но перед отъездом у нее побывал Уриель, чтобы дать ей некоторые наставления и советы. Кроме того он обещал в непродолжительном времени посетить ее в столице, так как имел в виду обревизовать сатанинские организации в России. Он посоветовал Мэри по возможности восстановить старые знакомства, появляться в обществе и принимать у себя: словом, всячески отвлекать от себя подозрения.

— Петербургские братья введут вас в кружки, связанные с нашей общиной, но вы должны иметь знакомых и среди обыкновенных смертных, чтобы приобретать последователей. Вы достаточно богаты для того, чтобы занять видное место в свете, а в первом этаже дома Бифру находятся прекрасные помещения для приемов. Но, — прибавил Уриель, — более всего старайся, сестра Ральда, побеждать в себе страх, который может погубить, потому что страх — это канал, по которому улетучивается флюид мужества, воли и сопротивления, отдавая человека во власть сильнейшего. Впрочем, рассчитывайте на друзей, и в особенности на Бифру, который будет там у себя.

Со странным чувством вступила Мэри в дом, где столь необычно и мрачно началась ее карьера и где теперь она была хозяйкой. На станцию за ней выехал чудный экипаж Ван-дер-Хольма, а у входа с величайшим почтением встретил старый дворецкий Биллис. В той самой столовой, где она, бедная и робкая, впервые обедала с Ван-дер-Хольмом, ей подали превосходный, роскошный обед, а по возвращении в залу явился Биллис и вручил новую чековую книжку, прося подписать разные суммы.

— Если вы пожелаете, барыня, я по-прежнему займусь всем хозяйством и наблюдением за домом, как было при покойном барине. Вы не будете обременены никакими хлопотами и мелочными заботами, ничто не помешает вашим занятиям.

— Отлично, друг мой, примите по-прежнему все дела, но для личных услуг мне необходима женщина, прежде всего горничная, к тому же она не должна быть трусиха.

— Горничная уже нанята и я представлю ее вам, сударыня. Она знает все необходимое, чтобы угодить барыне, и, конечно, ничего не боится.

Горничная оказалась женщиной средних лет, угрюмой, неприятной на вид, но свои обязанности она знала в совершенстве, и барыня осталась ею довольна.

Мэри не приходилось нисколько заботиться о хозяйстве и все шло, как заведенная машина. Первые дни она провела за устройством своего нового жилища. Комнаты второго этажа были великолепны и вполне приспособлены к большим приемам. Для своих же личных покоев Мэри избрала прежние комнаты Ван-дер-Хольма. С удивлением увидела она на прежнем месте в кабинете статую сатаны, бывшую и в молельне Комнор-Кастла, и ей показалось, будто статуя со злой насмешкой глядела на нее. Воздав ей положенное по титуалу поклонение, Мэри хотела сесть за стол, как вдруг увидела на спинке кресла страшного кота, бывшего всегда при Ван-дер-Хольме. Она вздрогнула от отвращения, вспомнив, сколько раз мерзкое чудовище бросалось на нее или своего прежнего хозяина, и кот внушил ей непреодолимый ужас.

— Прочь, чудовище, исчадие тьмы! Я не хочу видеть тебя! — повелительно крикнула она.

Кот выгнулся с угрожающим видом. Распустив хвост трубой и вытаращив сверкавшие адской злобой глаза, он присел, точно намереваясь прыгнуть на Мэри, и она почти испугалась его, но усилием воли подавила чувство страха, произнесла формулу и трижды вызвала Бифру. Через несколько минут в комнате раздался треск, пронесся порыв холодного ветра и в воздухе заколебалось черное облако, а затем появилась высокая фигура Ван-дер-Хольма.

— Вы призываете меня, милая Ральда, чтобы я увел старого друга, ха, ха, ха! Вам не нравится кот? А между тем, он составляет часть наследства, — сказал он, пинком угощая кота, который продолжал шипеть и ворчать.

— Мне не нужно это страшное животное. Прогони его, Бифру, прошу тебя!

— Гм! В таком случае, избери другое, симпатичное тебе животное. Необходимо иметь такого спутника: это предписывают, как ты знаешь, законы ада!

— А где же я достану подобного зверя? Помоги мне, дорогой супруг. Ты опытней меня в таких делах, — смеясь проговорила Мэри.

— Я удалю противного тебе кота, но подумай, какого рода животным ты его заменишь.

— Нашла, нашла! — весело закричала Мэри. — В замке барона Козен существует таинственный тигр, привезенный из Индии. Говорят, что это просто чучело, но я собственными глазами видела, как он полз ко мне и глухо рычал. Должно быть, это дьявольское животное. А теперь, когда я уже не боюсь и обладаю могуществом укротить тигра, именно его я и хочу сделать своим приближенным. Я полагаю, что учителя могли бы оживить его. А ведь оригинально будет, если я появлюсь на гулянье с ручным тигром.

— Конечно, это произведет большую сенсацию, но только придется немного повременить для приведения твоего плана в исполнение. Барон Козен скоро возвращается в Петербург. Постарайся встретиться с ним и найми Зельденбург на несколько лет, тогда легко можно будет заменить таинственного тигра чучелом: никто не будет проверять и даже не заподозрит подмены, так все его там боятся. А когда приедет Уриель, попроси его оживить Пратисуриа, как зовется этот зверь.

— Какое красивое имя! Спасибо, Бифру, за советы, но только убери своего страшного кота.

В эту минуту кот громко мяукнул и исчез вместе с Ван-дер-Хольмом. Очень довольная, что осталась одна, Мэри села в кресло и принялась внимательно рассматривать разные лежащие на столе бумаги, как вдруг на нее пахнул запах: смесь серы и трупной вони. Она чуть не задохнулась и поспешно приложила к носу надушенный платок. Не «понимая, откуда явилась эта вонь, она с удивлением оглядывалась вокруг и увидела Кокото со свитой, который наилюбезнейшим образом приветствовал ее.

— Это ты, Кокото, со своей компанией распространяешь такое зловоние? Фи! Просто невозможно дышать! — воскликнула Мэри полушутя, полусердито.

Бесенок сконфузился и надулся.

— Прежний хозяин любил этот запах, и мы в твою честь распространили его.

— Благодарю! Может быть, это очень тонкий дьявольский запах, но я еще не привыкла к нему и не люблю его. Во всяком случае, спасибо за доброе намерение.

Пока Мэри зажигала конфорку с ароматическим курением, бесенок вскочил на ручку кресла и самодовольно сказал:

— Мы исполнили твой приказ, хозяйка: люди, которых ты поручила нам уничтожить, теперь стали нищими. Я уже докладывал тебе, что сын застрелился, а у старухи украли 314 бриллианты, а затем посыпались другие неприятности. Дочь сбежала с каким-тo проходимцем, захватив порядочную сумму. Далее: в их имении был пожар, на заводе забастовка, да еще с бунтом. Это разыгралось чудесно! Было много раненых, несколько убитых, и между ними сам заводовладелец. Словом, если ты вздумаешь пройтись по Гостиному Двору, под арками, где встретила господина Бифру, ты увидишь там бедную женщину, предлагающую прохожим дешевые детские платьица и разную такую гадость.

Сердце Мэри забилось злобной радостью: она была отомщена.

— Спасибо, Кокото! Я довольна тобою и угощу вас всех за труд.

Она достала из ящика коробку с сухой кровью, мелким сахаром и крошками хлеба, замешанного на крови. Это угощение Мэри рассыпала по столу и, снова сев в кресло, задумчиво смотрела, как многочисленные бесенята, пища по-мышиному, уплетали поданное им лакомство. Злобная радость, которую она только что испытывала, непонятно для нее самой почему-то вдруг испарилась, а вместо нее явилась какая-то смутная тоска. Глаза ее были прикованы к маленьким, злобным существам, невидимым для глаз обыкновенного смертного, но которыми, между тем, кишел весь воздух.

Неизменные и на вид безобидные создания представляли, однако, неощутимую и опасную армию, сеявшую на своем пути преступления и горе, внушавшую только вражду или смертоубийство, и вообще всякого вида зло. Сколько слез и бедствий претерпевали те, на кого они обрушивались, выискивая всюду „работу“ пролития крови. Наверное, какая-нибудь вроде этой ватага напала на ее семью, довела их до нищеты, а отца толкнула на самоубийство. И в сердце Мэри вспыхнула злобное чувство против крошечных злодеев, как вдруг острая боль в руке оторвала ее от этих мыслей. Она увидела, что Кокото, бросив свое угощение, со злобно сверкавшими глазками ожесточенно кусал ее, а его воинство кинулось на ее ноги. Мэри в миг поняла, что это враждебные мысли повлекли за собой мстительность ее слуг. Но она уже обладала достаточным хладнокровием и решимостью, чтобы защитить себя. Она произнесла формулу, которая отбросила крошечных чудовищ, а затем, схватив лежащую на столе бронзовую вилку, пригвоздила ею к ручке кресла хвостик Кокото и, несмотря на его крики, придерживала таким образом бесенка, просившего пощады.

— Если ты еще хоть раз осмелишься так вести себя относительно своей хозяйки, Кокото, — сказала она строго, — я приколю тебя этой вилкой к столу на целую неделю! А в пищу ты не получишь ничего, кроме паприки. Понял? А теперь, пошел прочь, и не смей показываться мне на глаза, пока вы не наполните жемчугом вон ту большую китайскую вазу, что стоит в углу.

После этих слов она вынула вилку, сделала магический жест и произнесла заклинание, после чего Кокото и его свита исчезли, точно сдутые ветром.

В течение следовавшего затем времени не произошло ничего особенного. Ввиду того, что зима была уже на исходе, было поздно затевать большие приемы, тем не менее, при посредничестве двух собратьев, Укабаха и Абрахеля, Мэри завела знакомства и потом вступила в несколько примыкавших к их братству кружков, прикрывавшихся самыми безобидными названиями. Другие же организации не были знакомы в обществе и крайне замкнуты. Там справлялись сатанинские обряды, устраивались сеансы, делались вызывания и даже занимались врачеванием. Благодаря тому, что новые сочлены принадлежали к разнообразным общественным классам, у Мэри образовался обширный круг знакомых. Кроме того, она встретила одну из старых приятельниц у ювелира, где заказывала новую оправу для очень драгоценного, но вышедшего из моды убора. „Приятельница“ была из тех, которые совершенно забыли „бедную“ Мэри и при встрече обыкновенно не кланялись или старались не узнавать. На этот раз не узнала Мэри, зато дама быстро окинула взглядом ее изящный туалет, оценила дивные камни и сообразила, что если стоявший у подъезда экипаж принадлежал ей же, то она, значит, очень разбогатела. С беззастенчивостью, присущей особам такого сорта, она вдруг „узнала“ прежнюю подругу и поспешила выразить удовольствие по поводу столь неожиданной и приятной встречи.

Исполняя полученный свыше приказ возобновлять отношения с прежними знакомыми, Мэри любезно отнеслась к этой приятельнице, которую в душе глубоко презирала. С особенной, злобной радостью хвасталась она перед ней затем своим богатством, показывала драгоценности, кружева и другие сокровища, потешаясь завистью и затаенным бешенством гостьи, которая вышла замуж не особенно удачно и жила в общем плоховато. Жестоко порадовалась она встретив в Гостином Дворе, под теми же сводами, где когда-то продавала полотенца, Бахвалову, постаревшую, обнищавшую, видимо, больную и совершенно подавленную. Торговала она разной мелочью и, когда Мэри в бархате и соболях остановилась перед ней и протянула десятирублевую бумажку, несчастная разрыдалась.

Однажды брат Абрахель сообщил Мэри о возвращении барона Козена, и с этого времени она стала искать случая встретиться с ним. Как уже описывал барон, сначала они мельком увидались на Стрелке, а потом встретились в Ботаническом саду, где Мэри возобновила знакомство с Лили, которая обрадовалась, увидев ее, и позвала к себе. Мэри воспользовалась приглашением и однажды отправилась к Лили. Молодая девушка провела ее в свое помещение, состоявшее из спальни, гостиной, библиотеки и рабочей комнаты, так как молодая баронесса прекрасно рисовала акварелью и занималась художественными работами. Они расположились в гостиной и оживленно болтали. Лили рассказала, как провела последние годы, но потом, пристально поглядев на гостью, сказала:

— Как ты изменилась, Мэри! Лицом ты стала еще красивее, а между тем в душе твоей словно что-то переменилось, и взгляд приобрел странное, особенное выражение. Хотя ты перенесла много горя, потеряла мужа и все это, конечно, отзывается на тебе. Скажи, ты очень любила покойного?

— Разумеется, я любила Оскара. Это был человек редких качеств, бесконечно добрый и великодушный, но больной.

И она описала внешнюю сторону знакомства с Ван-дер-Хольмом, свое замужество и прибавила, со вздохом:

— Врачи предписали ему жить в горах и много ходить пешком. И вот, во время одной из таких прогулок в горах Тироля муж погиб, а все свое огромное состояние по завещанию он оставил мне, за неимением родни. Его смерть очень огорчила меня, и теперь я живу в его доме, где все полно воспоминаниями о нем.

Затем она рассказала о смерти матери, о том, как устроила брата с сестрой, и, наконец, высказала желание нанять Зельденбург.

— Боже мой! Неужели ты хочешь поселиться в этом поганом месте? Папа охотно продал бы замок, не будь он нашим родовым гнездом. Я думаю, что он уступит твоему желанию, если ты не боишься там жить.

— Но ведь там я узнала Вадима Викторовича и провела лучшие дни моей жизни, — тихим голосом ответила Мэри.

Когда приехал барон, она повторила свою просьбу отдать ей в наем замок, и после кое-каких возражений барон согласился, поставив единственным условием, чтобы Мэри никогда не входила в комнату, где помещался музей: статуя Кали и тигр.

— Обещаю вам это, барон. У меня нет ни малейшего желания видеть ни гадкого идола, ни чучело тигра, тем более, что один молодой индийский раджа, с которым я познакомилась в Швейцарии, обещал мне подарить великолепного ручного тигра. Сначала я испугалась такого подарка: мне казалось страшным иметь в доме дикое животное, но раджа откровенно рассмеялся на мои страхи: „У нас умеют приручать тигров, и вы увидите, какой Пратисуриа добрый: он кроток и смирен, как ягненок“. Я думаю, что скоро получу его.

При имени Пратисуриа барон вздрогнул и заставил повторить имя.

— Это означает: „Красивейший под солнцем“, сказал мне индус. Вероятно, это имя часто дается ручным животным, — равнодушно прибавила она.

Через несколько дней был заключен договор, и барон написал об этом управляющему, приказав привести в порядок замок в ожидании новой жилицы.

Полученное вскоре письмо от Уриеля известило Мэри о предстоящем приезде сатаниста и его согласии на ее желание приобрести Пратисуриа в качестве близкого ей животного, при этом Уриель сообщал о принятых им мерах в этом направлении.

По своем прибытии Уриель отправился с одним низшим собратом в Зельденбург, везя с собой несколько громадных ящиков, под видом вещей, принадлежавших госпоже Ван-дер-Хольм, что было вполне понятно. Зельденбург кроме управляющего стерег пьяный и грубый крестьянин, но достаточно храбрый для того, чтобы жить в таком неблагонадежном доме. Оба они помещались в отдельном флигеле. Таким образом, Уриель с товарищем могли совершенно свободно справить свои дела, и дня через два уехали обратно, захватив с собой огромный сундук, а в нем таинственного тигра, которого заменили точно таким не артистически набитым чучелом.

Уриель приехал к Мэри очень довольный, и кожаный сундук перенесли в лабораторию Ван-дер-Хольма, где уже находились братья Укабах и Абрахель. Разостлав красное сукно, они открыли сундук и вынули из него сверток, из которого выложили распростертое, безжизненное тело дикого зверя.

Уриель указал Мэри сесть в кресло в углу лаборатории, а сам, с помощью обоих сатанистов, стал готовиться к магической церемонии. Около тигра, накрытого мокрой дымящейся простыней, зажгли травы на трех жаровнях, расположенных треугольником. Тем временем по написанной красными чернилами книге Уриель читал заклинания на незнакомом языке.

Затем он трижды ударил молотком по бронзовому диску с кабалистическими знаками, произнося при каждом ударе имя Пратисуриа. Укабах же и Абрахель в это время сыпали порошок и лили курения на жаровни, сопровождая это каким-то размеренным пением, вроде прославления.

Лабораторию наполнил густевший все время дым, а едкий, удушливый запах затруднял дыхание Мэри: у нее кружилась голова и ей казалось, что она падает в черную бездну. Облака дыма были теперь совершенно черные, пестревшие многоцветными искрами. Вдруг порыв ветра рассеял дым, и Мэри чуть не вскрикнула от изумления и испуга.

Все разом изменилось; стены исчезли и вокруг нее расстилалась густая чаща девственного леса, освещенного зеленоватым светом. В пустом дупле огромного векового дерева сидел почти обнаженный человек, худой, как скелет, с седыми лохматыми волосами, и только одни горевшие, как уголья, глаза казались живыми. Медленно поднялся факир, опустился на колени перед тигром и, достав из-за пояса флейту, заиграл какую-то удивительную мелодию, от которой Мэри затрясло, как в лихорадке, и она с болезненной тоской спрашивала себя: кошмар или действительность все виденное ею? По мере того, как в воздухе неслись звонкие и точно режущие звуки флейты из дупла, где скрывался факир, появился громадный удав, который подполз к тигру и обвил его своим мощным телом, и в это время обоих озарил красноватый свет. Потом из головы тигра сверкнул ослепительный блеск, а удав откинулся назад, как бы пораженный молнией.

Обо всем, что было дальше, Мэри сохранила очень смутное воспоминание: ей казалось, будто тело тигра воспламенилось, а все окружавшее шаталось, кружилось и уносилось ураганом, рев которого сотрясал воздух. Затем она лишилась чувств.

Открыв глаза, Мэри увидела себя снова в кресле в лаборатории, в обычной обстановке. Не во сне ли все это она видела? Вдруг ее взгляд упал на тигра. Тот спокойно сидел на полу перед большим фарфоровым тазом, в котором, должно быть, была кровь, так как тигр с довольным ворчанием долизывал остатки чего-то красного. Чудное животное было теперь во всей своей дикой красе: его шерсть блестела, как шелк, а глаза сверкали, словно темные изумруды. Насытившись, он лениво потянулся, Абрахель же надел ему на шею ожерелье потемневшего золота с кабалистическими знаками, к которому был прикреплен медальон, и в нем Мэри с удивлением узнала рубиновое сердце, украшавшее колье, подаренное ей баронессой Козен и затем проданное ею Ван-дер-Хольму.

— Теперь я буду говорить с Пратисуриа, — сказал Уриель, жестом призывая к себе животное.

Тигр покорно подошел к нему, а сатанист погладил его и нагнувшись стал говорить ему на ухо. Это были странные звуки: то слышалось ворчание, то свист, то глухой и повелительный шепот, а Пратисуриа, казалось, понимал его, потому что навострил уши и в зеленоватых глазах зажегся свет разума. Он хлестал себя по бокам хвостом, и его взгляд порою останавливался на Мэри с почти человеческим выражением. Иногда тигр даже кивал головой, точно в знак согласия. Уриель умолк и поцеловал его в лоб, а тигр ласково потерся головой о его шею. Затем сатанист добавил:

— Теперь пойди и поцелуй свою новую хозяйку.

Пратисуриа направился к Мэри, стал на задние лапы, а передние положил ей на плечи и лизнул ее щеку. Почувствовав на лице горячее дыхание дикого зверя, Мэри вздрогнула, но она уже прошла хорошую школу бесстрашия и потому преодолела тягостное чувство: не моргнув глазом поцеловала она тигра в голову и погладила его. Дружелюбно поворчав в ответ, животное растянулось у ее ног.

— Вы не должны бояться его, Ральда, и можете везде брать с собой: даже дети могут без всякой опасности играть с ним. Надо только чтобы он всегда был сыт, — сказал Уриель. — Я приказал Биллису давать ему ежедневно по пять фунтов хорошо изрубленного мяса и такую вот чашку свежей крови. Будучи сытым, животное совершенно безопасно и будет охранять вас, потому что сюда могут приходить люди, которые захотят нарушить строй вашей жизни и убедить вас изменить вашей настоящей вере. Подобные попытки, впрочем, не опасны, будьте лишь тверды, послушны и это оградит вас от всякого рода неприятностей.

Мэри скоро привыкла к своему новому товарищу, даже его особый запах уже не был ей противен.

Уриель доставил ей еще несколько знакомств. Он часто бывал у нее по вечерам, и они от души смеялись, когда Уриель рассказывал забавные эпизоды о встречах с людьми, мнивших себя „великими черными магами“ или слывших „влиятельными членами сатанинской секты“. В сущности же, то были набитые дураки и, в придачу, грубые невежды, а напыщенный вид и притязания на „великую магическую силу“ делали их невыразимо смешными.

— Остерегайтесь, Ральда, сообщать такого сорта людям что-либо из истинного знания. Хотя они и служат нам, но было бы весьма опасно давать слишком большую власть в столь неумелые руки. Пройдя сами серьезный курс, вы поймете меня и будете осторожны, как бы забавны не казались вам эти людишки и как бы вам ни хотелось порой посмеяться над ними.

Когда Мэри появилась на улице с Пратисуриа, то произвела весьма сильное впечатление. Сперва она возила его в карете, а потом даже гуляла с ним в Летнем Саду, ведя на цепочке, и публика вначале разбегалась, встречая молодую женщину со столь грозным спутником. Но Пратисуриа был так кроток и с таким спокойным величием шествовал возле своей владычицы, точно прогуливался по родным джунглям, что местное общество к нему, наконец, привыкло. Смельчаки решались даже гладить его и предлагали пирожки. Он благосклонно принимал угощение, и все восхищались изумительному искусству индусов приручать диких животных.

Отдавшая ей визит Лили сначала тоже боялась тигра, но скоро успокоилась и на вопрос Мэри, можно ли привести Пратисуриа к барону, так как не любила выходить без него, молодая девушка не задумываясь согласилась.

В купе первого класса норд-экспресса, шедшего в Петербург, находились двое мужчин в изящных, дорожных костюмах. Один был князь Елецкий, а его спутник — бранил Равана-Веда, в котором трудно было узнать доктора Заторского. Его внешность до того изменилась, что он не боялся быть узнанным: говорил же он безукоризненно только по-английски и по-французски, а от русского же языка отстал, так как с учителями и наставниками объяснялся на иностранных языках.

Путешественники ехали молча, но по мере приближения к столице болезненная тоска и мучительное волнение овладевали Вадимом Викторовичем. Его преследовали воспоминания, он видел старую тетку и прежнюю квартиру с дорогими ему вещами, напоминавшими близких и милых людей. Все это было навсегда потеряно и рассеяно, будучи забрано наследником. Его вторая мать умерла, а прошлое, как и он сам, схоронено под надгробным крестом, стоявшим на могиле доктора Заторского. Впервые испытывал он всю остроту и горечь сознания своего одиночества и тяжелой необходимости переделывать жизнь, чтобы создать новое положение. Между тем не материальные заботы страшили его, потому что чековая книжка на крупную сумму, полученную от общества, лежала в его кармане. Не без внутреннего отвращения согласился он принять гостеприимство барона: но ему приходилось осмотреться в новой обстановке, что было еще затруднительнее в качестве иностранца, а кроме того, не находилась уважительная причина для отказа.

Наконец, поезд вошел под стеклянные своды Варшавского вокзала, и когда путешественники вышли, то увидели проходившего мимо вагона и, видимо, искавшего их барона.

Максимилиан Эдуардович очень изменился. Высокий стан его сгорбился, лоб покрылся морщинами, а волосы и борода поседели.

«Неужели его совесть тяготит двойное убийство, и это так преждевременно состарило его?» — подумал доктор, разглядывая барона, обнимавшего князя, выражая ему радость видеть его опять.

Когда Елецкий представил ему своего спутника, барон протянул руку и любезно сказал по-английски, что считает удовольствием и честью предложить свое гостеприимство уважаемому Равана-Веда. Сопровождавший приветствие взгляд доказывал доктору, что его не узнали.

С лихорадочным нетерпением ожидала Лили приезда путешественников. Она обошла комнаты, предназначенные для гостей, расставила везде полные цветов вазы и те мелочи, которые создают уютную обстановку, а затем оглядела роскошно сервированный стол. Стоя у громадного окна в гостиной, она смотрела на улицу, и ее хорошенькое личико, обыкновенно прозрачно-бледное, рдело ярким румянцем.

За это время Лили похорошела, была чрезвычайно грациозна и стройна, но главную прелесть составляли большие, темные, кроткие, как у газели, глаза и роскошные волосы, редко встречающегося пепельного цвета.

Конечно, она легко могла внушить любовь к себе, но скромная и застенчивая Лили никогда не думала об этом, и ее волнение объяснялось только радостью вновь увидеть своего учителя, предмет своих грез, который уже возбудил в ней бесконечное обожание, когда она была еще ребенком.

Наконец, она увидела подкативший большой автомобиль отца, потом услышала в смежной с гостиной прихожей голос барона, отдававшего приказания, и другой, который знала очень хорошо, несмотря на то, что много лет не слышала его.

Сердце ее охватило такое блаженное чувство, что она на минуту зажмурилось и прижала руку к трепетавшему сердцу. Но вдруг она вспыхнула и живо открыла глаза, когда веселый, радостный голос обратился к ней:

— Что же, Елизавета Максимилиановна, разве вы не хотите видеть старого приятеля?

Смущенная и сконфуженная, протянула она обе руки князю, а тот смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

— О, наоборот, я рада и благодарна вам за все ваши наставления.

— Ваше усердие применять их на деле, гораздо ценнее, нежели то, немногое, чему я вас научил, — ответил князь, целуя ей руку, — но как вы выросли, изменились, дорогая ученица! А можно мне в память о прошлом называть вас м-ль Лили?

— Конечно, конечно, даже просто Лили. Ведь вы — мой наставник и учитель, — весело ответила она.

Князь засмеялся.

— Это означало бы уже злоупотреблять вашей добротой. А вот позвольте представить вам моего друга, ученого, врача-индуса Равана-Веда.

Лили протянула руку с любезным приветствием, и ее взгляд равнодушно скользнул по высокой фигуре почтительно раскланявшегося с ней индуса. Но когда глаза их встретились, Лили вздрогнула и с непонятным ей любопытством стала всматриваться в бронзовое лицо незнакомца. Его черты ей ничего не сказали, но глаза… Где она уже видела эти глаза, и их добрый, почти нежный взгляд?

Приглашение барона к обеду прервало разговор, и все перешли в столовую. Князь с особенным интересом наблюдал первую встречу и во время обеда подметил, что Лили часто посматривала на индийского гостя, пристально и испытующе вглядываясь в него.

Воспользовавшись минутой, когда барон беседовал с индусом, Елецкий нагнулся к Лили и спросил вполголоса:

— Разве мой друг Равана-Веда не понравился вам, что вы так вздрогнули, взглянув на него?

— Нет, не то. Меня поразили глаза этого индуса. Не напоминают ли они вам кого-нибудь? — так же тихо спросила Лили. На отрицательный жест князя она прибавила: — Вы, конечно, мало знали его, а я-то хорошо помню, и глаза этого господина напомнили мне глаза доктора Заторского. Сходство это странное, но поразительное: взгляд совершенно один и тот же.

— Разумеется, это очень любопытно, что глаза человека, родившегося под тропиками, походят на глаза умершего, типичного северянина, — заметил князь.

— Доктор всегда был добр к нам и память о нем дорога мне, как о самом близком человеке. Я узнала, что Вадима Викторовича схоронили неподалеку от его умершей тетки на Александро-Невском кладбище, и сыскала могилу: она была совершенно заброшена и деревянный крест совсем покосился. Со стороны двоюродного брата усопшего, получившего хорошее наследство, нехорошо, что он пожалел поставить памятник. Лучше было бы оставить гроб в Зельденбурге, в нашем склепе, — с негодованием закончила Лили.

— Я закажу ему приличный памятник, — сказал князь.

— Благодарю, но это уже сделано. По моей просьбе папа дал две тысячи рублей для этого, и я поставила прекрасный памятник из белого мрамора. Могила украшена цветами и сторожу поручено поддерживать неугасимую лампаду перед помещенной в кресте иконой Пресвятой Девы. Я часто езжу туда молиться и ношу цветы.

Она говорила по-русски и была так взволнована, что не заметила загадочного взгляда, который бросил на нее индус.

— Знаете, Алексей Адрианович, — понизив голос заговорила она снова после минутного молчания, — я слышала, что слуги в Зельденбурге утверждают, будто видели маму, бегавшую по стеклянной галерее с отчаянными жестами. Несомненно, ее душа страдает, потому что она ведь умерла без покаяния! О! Какой страшный грех взял отец на свою совесть. Но, скажите, неужели нельзя сделать что-нибудь для облегчения ее страданий и успокоения в могиле?

— Надо подумать. Но я буду горячо молиться за нее, — ответил князь, с сожалением глядя на взволнованное личико и влажные глаза Лили.

После обеда продолжали беседовать, и юная баронесса рассказала о своем свидании с Мэри, упомянув, что та чрезвычайно изменилась.

— Ее дом не нравится мне. Все в нем очень богато и красиво, но в прихожей много истуканов с бесовскими рожами. Фи! Вообще, у нее появились странные вкусы. Хотя бы: она не расстается со своим прирученным тигром, а часть лета намеревается провести в страшном Зельденбурге.

— Барон уже говорил мне об этой, тем более странной для молодой женщины фантазии, что ведь она сама пережила там большое горе.

— Знаете, мне кажется, что несмотря на замужество, она не забыла Вадима Викторовича. Когда я выразила удивление по поводу ее намерения жить в Зельденбурге, она с грустью сказала: «Это место очень дорого мне: я провела в нем лучшие дни моей жизни».

Наступившее время было блаженным спокойствием для Лили, и наоборот, отмечено неустанной работой для князя с приятелем.

Доктор собирался приступить к лечению при помощи герметической медицины. А Елецкий, со своей стороны, деятельно готовил издание сочинения, которое привез в рукописи. Тем не менее, он нисколько не заблуждался относительно трудности распространить книгу, содержание которой шло вразрез с укоренившимися воззрениями, проповедуя людям новую идеологию и открывая совершенно неведомый кругозор.

Однажды в доме у барона князь читал перед довольно многочисленной аудиторией программу своего сочинения, касавшегося, между прочим, следующих вопросов: разнообразие краски излучаемых мыслей и сила мозгового излучения или, иными словами, мышления, доказанная, например, способностью произвольного понижения или повышения ртути в термометре под влиянием флюидической силы экспериментатора. Не менее интересны были опыты оживления астральными токами драгоценных камней, омертвелого жемчуга, увядших цветов, насекомых и маленьких больных рыбок, и, наконец, эстериоризация астрального тела и объявление войны смерти.

Это чтение возбудило среди слушателей, принадлежавших к «близким» общества, большой интерес, а так как между ними было много любопытных относительно оккультизма и несколько больных, то все они явились первыми кандидатами на герметическое лечение у «интересного» индуса Равана-Веда.

Когда приятели остались одни, доктор лукаво заметил, что князь уже приобрел первых читателей.

— А ты первых пациентов. Барон пел тебе неумолчные гимны, к тому же, ты весьма любопытный врач, который лечит даром. Разве это не сокровище, особенно для дам? — возразил князь, поддразнивая.

— Действительно, шестнадцать дам, для начала не дурно, — ответил доктор, смеясь. — . Жаль только, что все эти высокопоставленные кавалеры и дамы преимущественно бесноватые, а недуг заключается В более или менее опасном для их жизни одержании. Не особенно приятно будет давать им это понять и открыто говорить неудобную правду.

— Самое трудное будет лечить Мэри, которую я встретил сегодня на Морской. Она ехала в экипаже, а на передней скамейке сидел тигр, и я подозреваю, что это именно Пратисуриа. Она чрезвычайно похорошела, но окружавшая ее оккультная свита отвратительна, и вырвать ее из когтей сатанистов будет очень трудно.

— Я боюсь, что они скорее убьют ее, но не выпустят, — с грустью заметил доктор.

— Нет, нет! Веджага-Синг обещал спасти ее, — ободряюще возразил князь.

Доктор ничего не ответил. Он казался печальным и озабоченным, а уйдя к себе, задумался.

Утром доктор поехал на Александро-Невское кладбище и долго молился на могиле тетки, а потом сыскал и собственный памятник. С понятным волнением смотрел он на мраморный крест, опершись на который стояла женщина под вуалью. Подножие памятника украшали цветы и гирлянды. Это, конечно, Лили, добрая, милая девушка охраняла могилу. Мраморная скамья в ограде указывала, что она часто приходит сюда молиться за него. Какое трогательное воспоминание сберегла она о прежнем к ней расположении. Как ни была она наивна, а все же угадала, что «материнская любовь» баронессы и даваемое детям нелепое воспитание были простой комедией, чтобы только казаться такой же добросовестной матерью, как и любящей женой.

При воспоминании о циничной и преступной женщине, которая поработила его и разбила жизнь, доктора охватило отвращение, и ему стало совестно за прошлое.

Он любил гулять и шел с кладбища пешком по Невскому, забавляясь, но и волнуясь, когда то и дело натыкался на прежних приятелей, знакомых и пациентов, а те не узнавали его.

Около одного из магазинов на углу Невского и Морской он неожиданно увидел Мэри. Ее экипаж остановился, и Пратисуриа спокойно остался в карете, а она почти задела доктора, проходя мимо, но ее взгляд равнодушно скользнул по нему. Вадим Викторович остался у витрины до ее выхода из магазина, и сердце его сильно забилось. Какая ужасная перемена произошла в этом очаровательном, невинном чистом существе! Она и теперь была красива, но какой ценой приобрела она эту демоническую красоту — ценою своей души!.. Чего бы он ни дал, чтобы узнать: думает ли она еще о нем или забыла? Но все равно! Чтобы спасти ее и вырвать из власти зла, он был готов пожертвовать собой без всякой эгоистичной, задней мысли.

Затем наступило время, когда доктор и князь были завалены работой. Елецкий следил за печатаньем издаваемой им книги, которую хотел выпустить в наиболее блестящем виде и с возможно широкой рекламой, а доктор устраивал помещение, где собирался лечить. С этой целью он нанял неподалеку от барона небольшой уединенный домик с садом в два этажа, по шести комнат в каждом, и с отдельным хозяйственным флигелем. В нижнем этаже находились приемная для больных и библиотеки, все очень скромно обставленные. Во втором этаже две комнаты предназначались для дам и мужчин, а затем шла довольно большая зала и рядом с ней комната, имевшая особое назначение и убранство.

Посередине, на бронзовых ножках, стоял большой металлический диск со сказочными дырочками, точно решето, а под ним помещалась жаровня.

На столе находился большой хрустальный таз с водой, а на его дне находился крест. В высоких шандалах вокруг были вставлены белые восковые свечи, а в большой стеклянной коробке с крышкой хранились намагнетизированные облатки. Одна из стен залы была украшена большой картиной, изображавшей момент, когда Христос исцелил бесноватого, а изгнанные духи зла вселились в стадо свиней, которые бросаются в море. Восхитительный по выражению мощи и силы воли лик Спасителя производил громадное впечатление.

Утром, в день открытия лечебницы и первого приема больных, князь заметил, смеясь:

— Твое первое сражение, друг Равана. Воображаю волнение твоих первых больных, когда ты без утайки пояснишь им настоящую причину заболевания.

— А я чувствую себя совершенно как школьник перед экзаменом. Мне не хватает «костылей» в виде диплома, а я так привык к нему и гордился им, несмотря на мое тогдашнее невежество, — благодушно ответил Вадим Викторович.

В упомянутой зале собрались человек тридцать дам и мужчин, большинство составляли, видимо, больные, но все поголовно любопытные. Вошедший доктор поднялся на небольшую эстраду, вышиною ступени на две, чтобы быть более на виду, и, поклонившись собравшимся, произнес краткую речь, имевшую целью подготовить и просветить публику.

— Милостивые государыни и милостивые государи! Прежде всего позвольте поблагодарить вас за доверие, которым вы почтили меня, оно тем более лестно, что я не имею диплома, а употребляемые мною способы лечения совершенно разнятся от принятых официальной наукой. Мои методы основаны на данных герметической науки, пренебрегаемой в наши дни, что, однако, нисколько не умаляет ее действительно высокого значения. Ее девизом служит правило: не говорить, такая-то болезнь «неизлечима», а я «не знаю» ее причины и «не могу» вылечить. Следовательно, ищи пока не отыщешь тайны исцеления, а корень зла ищи не только в физических причинах, но и в моральных и в оккультных — в болезнях духа и астрального тела, которые являются двигателями физического тела и имеют на него огромное воздействие.

Один гениальный ученый, почти неизвестный, или слишком малоизвестный в наши дни, Парацельс, определил пять причин для всякого рода недугов. Между прочим — хорошее или плохое влияние небесных светил, потому что все в природе перемешано с добром или злом, чистым или нечистым. Вторая причина, по мнению Парацельса, заключается в присутствии вредных начал, которые ослабляют организм вследствие пагубного воздействия или, попросту говоря, духов зла, повреждающих, истощающих и, вообще, насилующих организм или подчиненное ими себе тело, действуя в таких случаях свойственными им приемами. Теперь рассмотрим приемы для подчинения организма зловредным существам и их дурным, отравляющим тело флюидам. Ведь разгадать причину болезни значит найти ключ к остальному. Человек слаб, а его жизнь, увы, почти всегда сопровождается предосудительными поступками или хотя бы грехами нравственными, из которых затем проистекают уже грехи физические. Для примера я назову нечистые мысли или грязные страсти: разврат, пьянство, скаредность и т. д., которые притягивают к человеку невидимых, той же категории, существ. Жестокие, алчные, безжалостные люди вызывают к себе ненависть, вражду и проклятия, а привлеченные этими чувствами флюидические миазмы обрушиваются на их организмы, всасываются в их кровь и впиваются в какой-нибудь уже ослабленный орган: тогда обнаруживается опасная и неизлечимая болезнь. Глубокое неверие, пренебрежение к религиозным очистительным обрядам и леность к молитве окончательно обезоруживают человека и подвергают его наваждениям, одержаниям и другим оккультным недугам, которые затем окончательно разрушают тело. Предлагаемая мною вам герметическая медицина располагает многообразными средствами: достаточно назвать ароматы, цвета, музыку и, наконец, магические приемы, которые поражают самый корень болезни.

Изложив различные системы лечения и перечислив многие примеры, он предоставил слушателям убедиться на деле в действенности его лечения.

Один из присутствовавших изъявил желание первым подвергнуться этому опыту, страдая уже несколько лет тяжелой формой неврастении, не поддававшейся никакому лечению.

Это был человек лет сорока, одна нога его волочилась, и он опирался на палку, а желтое, покрытое преждевременными морщинами лицо и усталые, тусклые глаза свидетельствовали о серьезности его болезни.

Доктор пригласил его в соседнюю, приготовленную для мужчин комнату, куда последовал за ним, и попросил его раздеться.

— Но я простужусь, я очень чувствителен к холоду! — запротестовал больной.

— Не сомневаюсь в том, что вы ощущаете холод во всем организме. У вас болят спина, руки, ноги, кроме того, вы страдаете нервными подергиваниями, одышкой и головокружениями. Бессонница и отсутствие аппетита истощают последние силы, а сердцебиение и нестерпимая тяжесть головы мешают работать. Тем не менее, не бойтесь простудиться, раздевайтесь и наденьте эту белую, шерстяную рубашку, с красными крестами на груди, спине и плечах. Хорошо, теперь соберите все свои вещи и идите за мной.

Они прошли в описанную выше комнату и тогда доктор спросил:

— Верующий ли вы человек? Верите ли вы в Бога?

— Признаюсь, не совсем. Но… ваш вопрос удивляет меня: я пришел к вам лечиться, а не исповедовать свои религиозные убеждения, — надменным и недовольным тоном ответил больной.

— Вы ошибаетесь, — доктор улыбнулся. — Если вы внимательно слушали все, чтобы я только что говорил, то должны понять, что нравственное состояние сильно реагирует на физическое, а оккультные последствия деяний вашей жизни вовсе не способствуют тому, чтобы вы пользовались цветущим здоровьем. Вы — ростовщик, и под сурдинку грабите людей. Многие, обобранные вами дочиста, с отчаяния кончили самоубийством и теперь преследуют вас неумолимой ненавистью. Даже относительно своих близких вы скаредны и злы: ваш брат, заболевший вследствие лишений, умер в больнице, а мать изнывает в нищете. Ежедневно сыплющиеся проклятия и ругательства, словом, все возбужденные вами злые чувства падают на вас же потоками ядовитых флюидов, которые отравляют вас и губят.

Мертвенно-бледный, с вытаращенными глазами, дрожа от изумления и гнева, смотрел больной на врача, смело разоблачавшего строгим и спокойным голосом все его дурные, впрочем, никому не известные поступки.

— Теперь, если желаете лечиться, становитесь на колени и молите Христа о прощении. А в виде покаяния напишите на листе бумаги перечень своих дурных дел и потом бросьте в жаровню, которую я зажгу, — повелительно прибавил доктор.

Теперь на лице больного отразилась боязнь, забавно сменившая выражение неудовольствия: однако страх пересилил. Он встал на колени, написал длинный список грехов и бросил лист в огонь жаровни. После этого врач велел ему подняться на нечто вроде металлического решета и опуститься на колени, а на уголья жаровни, стоявшей под решетом, Равана бросил горсть ладана. Ароматные облака окружили больного, а врач окропил его, читая очистительные молитвы и магические заклинания.

Больной начал стонать и корчиться, жалуясь на жгучую боль во всем теле и не замечая исходивших из него спиралей черного дыма. Наконец, он судорожно зарыдал.

— Если вы искренне сожалеете о прежних заблуждениях, то подумайте, чем бы вы могли исправить причиненное вашим ближним зло, или вы вовсе не намерены это сделать? — спросил доктор.

— Да, да, непременно хочу исправить все. Я сожгу векселя бедных должников и облегчу участь вдов и сирот, оставшихся после самоубийц, а матери назначу пенсию, поставлю крест на могиле брата и закажу обедню за упокой его души, — бормотал больной.

— Ваши намерения похвальны, но не откладывайте их в долгий ящик. Теперь сойдите, и надо еще очистить ваше платье.

Господин сошел на пол, и вдруг с недоумением, радостно, воскликнул:

— Да ведь я чувствую себя лучше, голове гораздо легче, нога и рука свободно сгибаются, а боль в руке, мешавшая мне писать, совершенно прошла! О! Господин Равана-Веда, вы великий чудотворец!

— Я только скромный ученик герметической науки. Тем не менее, я обещаю вам полное выздоровление, если вы устоите на пути Истинном.

Когда пациент оделся, доктор дал ему магнетизированных облаток для приема утром и вечером, флакон с эссенцией для натирания и приказал опять прийти через неделю.

Среди больных появилась дама, которую Заторский приметил раньше в зале, благодаря ее эксцентричному туалету. Она тотчас принялась описывать все мучившие ее недуги, сопровождая этот перечень позами Ниобеи и стреляя глазами в красивого, но презрительно слушавшего ее индуса.

— Вы замужем, сударыня? — прервал тот ее причитания.

— Да. Мой муж идеальный человек, он обожает меня, — жеманно ответила она.

— Значит, в награду за это вы и обманываете его с удивительной развязностью? У вас есть возлюбленный, сударыня, и эта ваша связь не составляет тайны даже для ваших детей, которых вы развращаете своим примером. Кроме того, вы прибегаете к колдовству и темным силам, чтобы подчинить себе мужа с любовником, а последнему вы коварно надели на шею крест, оскверненный заговором черной магии. Пока вы не уничтожите это кощунство и не откажетесь от всякого общения с царством тьмы, вы будете неизлечимы, потому что только жертвами можете заслужить милость и прощение.

Багровая от бешенства и негодования, дама сначала не могла говорить, а когда несколько оправилась, то крикнула:

— Как вы смеете говорить это! Вы оскорбляете меня, вместо того, чтобы лечить! Дикарь, никогда не имевший дела со светской женщиной! Знайте, неуч, что единственное мое колдовство — моя красота, а мои домашние дела вас вовсе не касаются. Не желаю я вашего шарлатанского лечения и предупрежу моих друзей, что вы не врач, а шпион. Найду других, которые вылечат меня.

— Сомневаюсь. В вас уже есть зачатки рака, и вы неизлечимы для науки, занимающейся врачеванием одного только физического тела.

Не ответив ничего, она выбежала, злая, как фурия.

Когда вечером Вадим Викторович рассказал этот эпизод князю, оба от души посмеялись.

— Ты уж слишком неделикатный врач. Ну, можно ли разоблачать дамские тайны, да еще говорить, что болезни ее происходят от «светских шалостей» и их нельзя излечить ни поездками на воды, ни волнениями рулетки.

— Ты прав, Алексей, я был неделикатен. Но знаешь ли, иногда получаешь наслаждение кинуть правду в лицо этим беспутным людишкам, хотя бы это удовольствие и щедро оплачивалось градом почетных эпитетов «дикаря», «неуча», «шпиона» и «шарлатана», которыми дама осыпала меня, — добавил доктор, смехом вторя приятелю.

Несмотря на неудовольствие, испытанное некоторыми вследствие слишком большой откровенности индусского врача, прилив публики в герметическую лечебницу все увеличивался. Там совершались действительно чудесные исцеления: «неизлечимые» находили телесное и душевное здравие, а Равана-Веда едва успевал удовлетворить своих пациентов. Он принимал исключительно в лечебнице и в определенные часы, наотрез отказываясь от приглашений на дом, ради сохранения свободы и отдыха. К тому же, его сердце болело, потому что Мэри покинула Петербург.

На удивление светских знакомых, считавших Зельденбург неблагополучным местом, населенным злыми духами, она уехала в замок, куда ее влекли воспоминания, еще жившие в душе. Там разыгралась мрачная драма, отнявшая любимого человека, а страх она поборола давно. Поэтому она решила провести недель шесть в Зельденбурге и отправилась туда с Пратисуриа и такой же бесстрашной, как и она, прислугой.

При виде замка, где зародилась ее первая любовь, в ней пробудилось странное чувство и охватила тоска по чему-то, навсегда потерянному. Каждое место здесь, каждый предмет говорили ей о нем: лодка напоминала прогулку при луне, зала говорила о празднике, когда она танцевала с ним, а прежняя комната — о признании в любви и первом поцелуе Заторского. У нее появилось страстное желание снова увидеть черты прежнего жениха, и она вспомнила, что в будуаре баронессы, на письменном столе, стоял большой, раскрашенный портрет доктора, но его уже не было, а ящики оказались запертыми. Она решила отпереть их своими ключами, и к ее удивлению один подошел. В верхнем ящике, между разной мелочью, она нашла акварельный портрет Вадима Викторовича, в рамке черного дерева с инкрустацией. Писан он был, вероятно, даровитым художником, судя по разительному сходству. Мэри поставила портрет перед собой, облокотилась и любовалась дорогими ей чертами, и чем больше вглядывалась она в смотревшие на нее, как живые, глаза, тем сильнее болезненная горечь сжимала ее сердце.

Он-то счастлив, потому что умер, а она?.. Ах, почему она не умерла тогда по возвращении из Зельденбурга? Сколько можно было бы избежать страдания, никогда не упала бы она в бездну зла, куда толкнуло ее обнищание… Колющая боль во всем теле и глухое ворчание Пратисуриа напомнили ей, что мысли ее блуждают уже по запретной области. О! Как хорошо ее стерегли!..

Сухо рассмеявшись, она встала, поласкала тигра, к которому привязалась за это время, и вышла, захватив портрет: здесь он никому не нужен, а для нее — это драгоценное воспоминание.

Далее время текло спокойно.

Мэри читала, училась, гуляла и мечтала. Она видела и баронессу, растрепанную и окровавленную, которая бродила по стеклянной галерее, а раз та даже пыталась кинуться на нее.

Страждущий дух кипел ненавистью, но Мэри сумела укротить его, и с тех пор призрак не появлялся.

В назначенное время она вернулась в Петербург. Портрет Заторского она взяла с собой и решила спросить Лили, где он погребен, ей хотелось как-нибудь съездить на его могилу. Это не запрещалось ввиду того, что члены братства часто были вынуждены присутствовать при погребальных церемония, где их отсутствие могло бы возбудить подозрение; они избегали только входить в церкви.

Наступила осень, теплая и великолепная, редкая для Петербурга. Многие семейства уже возвратились в город, и столичная жизнь несколько оживилась.

Между знакомыми Мэри была некая баронесса Догель, женщина очень светская, веселая и постоянно искавшая новых развлечений. Мэри и прежде знала ее, но потом потеряла из вида, а теперь встретила в одном кружке оккультистов, потому что баронесса кокетничала «заповедными» науками и воображала себя принадлежащей к тайному обществу, члены которого, однако, остерегались посвящать ее в свои дела. У баронессы был сын, которому предстояли экзамены, и поэтому она раньше вернулась из имения, где провела лето.

Ее подвижный ум уже изобрел благотворительный базар, выручка с которого предназначалась на пособие выгоревшей деревне. Узнав о возвращении Мэри, она тотчас отправилась просить ее принять участие в базаре.

— Это будет превесело. Все продавщицы должны быть костюмированы, а вам, между прочим я оставила прелестный киоск. Кроме того, у нас припасены две удивительные приманки: князь Елецкий и привезенный им из Бенареса индус, который знаменит своими положительно чудесными исцелениями. Надо сказать, что помимо его медицинских познаний Равана-Веда очень красив, предсказывает будущее и разоблачает настоящее и прошедшее лучше всякого Нострадамуса. Ему также отводится отдельный киоск, и ручаюсь, что вокруг соберется огромная толпа.

— Но если я буду продавщицей, мне нельзя будет обратиться к этому волшебнику, а между тем, я очень хотела бы узнать свое будущее, — сказала Мэри, смеясь.

— Не беспокойтесь, я дам вам в помощь свою племянницу, и вы всегда сможете сбегать поболтать с чародеем. Лили Козен также взялась продавать, а ее отец пожертвовал для базара несколько древних, очень редких вещей.

Наконец, настал день базара, и его разнообразное художественное устройство делало честь вкусу и изобразительности баронессы.

Каждый киоск по своему убранству и стилю соответствовал продававшимся в нем предметам и костюму продавщицы.

Одетая весталкой Лили торговала в украшенном статуей Вести гроте огнем: оригинальными лампами, ночниками, керамической посудой с душистым маслом и спичками.

Мэри, в костюме итальянки, продавала цветы, мозаичные вещи и мелочи.

В палатке напудренная маркитантка предлагала вина, ликеры и тартинки. Одной из небольших приманок, собиравших публику, оказался князь Елецкий, продававший любовное зелье, восточные духи и талисманы, а его друг Равана-Веда являлся опасным конкурентом. В небольшой пагоде, вход в которую охранял факир, «индийский чародей» предсказывал будущее, показал волшебное зеркало и открывал прошедшее. Факир записывал на дощечке порядок номеров посетителей и собирал в плетеную из древесной коры чашечку плату за вход. Выходившие из пагоды были кто в смущении, кто в восхищении, но все одинаково поражены, и утверждали, что индус настоящий «колдун».

Мэри также овладело жгучее любопытство. «Хотела бы я знать, какой конец ожидает меня? Может быть, такой же ужасный, как Ван-дер-Хольма, потому что другой будущности у меня нет. Но если он это угадает, или кто я такая, то в этом случае окажется действительно настоящим колдуном». Улучив удобную минуту, она побежала к пагоде и по праву продавщицы, которой нельзя терять времени, была пропущена вне очереди.

Внутренность крошечной пагоды тонула в полумраке, в глубине виднелось большое, задрапированное черным, магическое зеркало с мутной поверхностью, по сторонам маленького столика стояли два кресла и там же стоял индус, прибиравший что-то в открытой коробке. Любопытным взором окинула Мэри высокую и стройную фигуру «чародея», одетого в длинную белую тунику с кисейной чалмой на голове. Не отдавая себе отчета почему, но ее охватило жуткое чувство, когда индус предложил ей сесть и спросил, что она желает.

— Скажите мне, если можно, спокойно ли пройдет моя жизнь и, главное, каков будет мой конец, то есть, какая смерть ждет меня? — и она протянула ему руку.

Индус взял ее и нагнулся над атласной ладонью. Пальцы прорицателя были холодны, и Мэри показалось, будто они слегка дрожали.

— Жизнь, подобная избранной вами, сестра Ральда, не может протекать тихо и безмятежно. Окружающие духи тьмы стерегут вас и создадут на вашем пути множество преград, а душе вашей причинят немало страданий. Ад требует платы за расточаемые им «блага земные».

Мэри побледнела, задрожала и вскочила с места. Со страхом и изумлением глядела она в лицо индусу, а тот смотрел на нее с сожалением и грустью. Его взгляд показался ей удивительно знакомым-Но где она могла его видеть?..

— Брат, вы один из наших, если знаете мое имя, — нерешительно проговорила она, знаком выражая ему благодарность.

Индус отрицательно покачал головой.

— Нет, я не из «ваших». Но я ясновидящий, и ваша жизнь не составляет для меня тайны. Вы спросили, между прочим, каков будет ваш конец. На это я не могу дать вам определенный ответ: ваше будущее темно. Могу только сказать, что еще раз вы будете стоять перед дилеммой: вернуться ли к свету или остаться приверженницей зла, ада. Я не могу предвидеть вашего выбора.

— Мой выбор сделан и я тверда в своих решениях. Но, так как вы не из наших, то, надеюсь, что могу рассчитывать на вашу скромность? — холодно сказала она, уходя.

— Излишний вопрос. Я только отвечаю на то, о чем меня спрашивают, а прочим не интересуюсь, — так же холодно ответил индус.

Мрачная и озабоченная вышла Мэри из пагоды. Веселье базара было испорчено, а вернувшись домой она долго раздумывала. В первую минуту она хотела предупредить Уриеля, но затем отбросила эту мысль. Что за беда, наконец, если индус и знает истину? Что он будет молчать — это несомненно, подвергать же его злобе Уриеля стало ей вдруг почему-то крайне неприятно.

По истечении нескольких дней она совершенно успокоилась и случай на базаре перестал тревожить ее. Она охотно приняла приглашение барона Козена на обед и равнодушно отнеслась к предстоящей там встрече с Равана-Веда. Обед был совсем запросто, и Мэри явилась со своим тигром: обыкновенно она не брала его с собой в гости, но Лили по наущению князя попросила привести и Пратисуриа, так как гости отца очень хотели видеть столь искусно прирученного зверя.

В гостиной уже находились барон, князь и индус. Мэри любезно пожала руку князя и ответила холодным кивком на глубокий, почтительный поклон индуса. Но едва успела она поцеловать вошедшую Лили, как ее внимание привлек тигр.

Пратисуриа обнаруживал признаки явного беспокойства, вздрагивал и прижимался к ней. Обыкновенно Мэри лично следила за тем, чтобы животное было сыто, и в данную минуту не понимала его волнения, хотя и сама она, дотронувшись до руки князя, ощутила нервную дрожь и какое-то гнетущее чувство. Но так как Пратисуриа не проявлял никакой враждебности, то она успокоилась, и все перешли в столовую.

Недомогание Мэри, почти затихшее во время обеда, снова возобновилось по возвращении в гостиную. Когда же она случайно взглянула в направлении камина, то увидела Кокото, который со страшными гримасами делал ей призывные знаки и указывал на дверь; сзади него копошилась его банда, не осмеливаясь выступить за пределы камина, на что дерзнул только их отважный командир. Особенно неприятно было Мэри, когда она поймала взгляд князя, с насмешливым выражением тоже смотревшего на камин. В этот миг появилось светлое облачное существо, у которого отчетливо были видны только голова и руки. Над головой этого стража, преграждавшего, по-видимому, Кокото вход в комнату, мерцал небольшой голубоватый огонек, а в руке его блестел огненный меч, острие которого было направлено против чертенят.

«Неужели князь видел Кокото и вызвал охрану?» — подумала она и вдруг припомнила, что он занимался оккультными науками.

Тревожно оглянулась Мэри на Пратисуриа, но зверь лежал, уткнув морду между лап и нервно поводил ушами, что указывало на его волнение. Ей хотелось уехать, но сделать это было неловко, а потому, она постаралась овладеть собой и продолжала разговор, по-видимому, спокойно.

Говорили об Индии, и Мэри рассказала, что молодой раджа, подаривший ей тигра, приглашал ее на родину, и она решила вместе с одной приятельницей и ее мужем принять это приглашение и побывать в таинственной стране, где, как говорят, можно встретить очень странных людей.

— Вероятно, вы говорите о факирах-чародеях, Мария Михайловна? Эти люди действительно очень любопытны и их психология непонятна европейцу, — ответил князь, несший на себе всю тяжесть разговора, потому что Лили только слушала, а барон с индусом играли в шахматы.

Потом Елецкий предложил Мэри показать ей собрание индийских драгоценностей, древностей, виды индийских храмов и дворцов. Она с удовольствием согласилась и вместе с Лили спустилась за князем в библиотеку, где тоже были размещены предметы древности. Пратисуриа следовал за хозяйкой и пока рассматривали редкости в библиотеке, оставался довольно спокоен, но как только они вошли в залу, тигр начал тихо рычать, бить хвостом и нервно вздрагивать.

Князь как-то удивительно напряженно сосредоточился, и это особенное выражение с удивлением заметила Лили.

Вдруг Елецкий спросил Мэри, не желает ли она видеть портрет настоящего Махатмы. Не ожидая ответа, он повел ее в конец комнаты, прямо к нише, и откинул скрывавшую ее тяжелую плюшевую драпировку.

Хотя сентябрьский день был ясен и тепл, но уже наступили сумерки. Князь зажег электричество и ослепительный свет озарил характерный облик Веджага-Синга, от этого портрет приобрел удивительную жизненность и казалось, что белое одеяние его колыхалось, а глаза смотрели, как живые.

В этот миг раздался громовой рев Пратисуриа, которого, видимо, охватил панический ужас. Присев на задние лапы, он таращил глаза на портрет и рыл пол могучими когтями, так что от паркета летели щепки. Узнал ли он того, кто когда-то поразил его? Заметив открытое окно, тигр одним прыжком подскочил к нему, выпрыгнул в сад и, мрачно рыча, исчез в темноте.

Рев тигра сначала сковал страхом Лили, а увидев, что страшный зверь прыгнул вперед, она подумала, что тот бросился на князя. Обезумев от ужаса, она вскрикнула и упала без чувств. У Мэри тоже закружилась голова, и она оперлась о стол.

Князь подошел к ней и взял ее за руку.

— Откуда у вас это опасное животное? Кто дал вам этого адского зверя? — строго спросил он.

Мэри выпрямилась, вырвала руку и смерила его гордым взглядом.

— Вы заманили меня в западню и задаете вопросы, на которые не имеете никакого права. Откуда у меня Пратисуриа — никого не касается, — проговорила она.

— За мной право всякого честного человека, который видя утопающего обязан попытаться спасти его. А вы находитесь в еще большей опасности, потому что рискуете погубить свою душу. Опомнитесь, Мария Михайловна, и разбейте сковавший вас адский круг, поймите же, что Пратисуриа — ваш страж. Здесь, в этом доме, вы в безопасности, и силы зла не могут проникнуть сюда, останьтесь же с нами, а могущество Христа оградит вас. Поверьте, Небо могущественнее Ада. Отрекитесь от захвативших вас демонов, и все, что вы потеряете там — найдете здесь. Обещаю вам это.

Мертвенно-бледное лицо Мэри исказилось и она закрыла глаза, испытывая невыразимые судороги.

Острые когти впивались ей в плечи, стараясь увлечь вон отсюда, потом ей показалось, что ледяные руки сдавили горло и ей не хватало воздуха, она задыхалась и конвульсивно подергивалась. С почти нечеловеческим усилием она выпрямилась, порывисто оттолкнула поддерживающую ее руку и, задыхаясь, крикнула вне себя:

— Не прикасайтесь ко мне! Я запрещаю вам это! И не старайтесь насильно обратить меня. Мы принадлежим к двум враждебным лагерям, я свободно выбрала свой и принадлежу ему, связана с ним, а потому, останусь верна ему.

Она повернулась и выбежала, но в дверях столкнулась с бароном и следовавшим за ним индусом, они услышали страшный рев тигра, испугались и спешили узнать, в чем дело. Мэри не обратила внимания на барона, но проходя мимо доктора глухо прошептала, смерив его враждебным, презрительным взглядом:

— Шпион! Предатель!

Биллис и камеристка Мэри беседовали, лакомясь фруктами, в садике подле дома, как вдруг их внимание привлекли мрачное рычание и глухой шум, словно что-то тяжелое ломилось в ограду. Оба они вскочили, а когда Билпис открыл ворота, они увидели замертво лежащего на панели Пратисуриа; тонкая резная калитка, ведущая в сад, была сломана.

— Клянусь бородой козла, что это значит? — воскликнул Биллис, опускаясь на колени около тигра и осматривая его. — Он не сдох, а, кажется, в обмороке. Глаза закрыты, язык висит из пасти, но он дышит. Что же с ним случилось? И где барыня?

— Не наступил ли он на какой-нибудь священный предмет? Либо его окропили очистительной водой, а не то он наткнулся на какое-нибудь благочестивое лицо, — высказала предположение камеристка, помогая Биллису втащить тигра в прихожую.

— И достанется же нам, если Пратисуриа околеет. Господин Уриель страшно обозлится и обвинит нас в том, что мы не оказали помощи животному. А почем я знаю, что надо делать? Хоть бы барыня вернулась, по крайней мере она сказала бы, что надо, — причитал Биллис, вытирая мокрым полотенцем голову тигра.

Спустя минут десять мчавшийся во всю прыть автомобиль подлетел к подъезду и в прихожую вошла взволнованная и бледная Мэри. Увидев лежавшего замертво тигра, она, видимо, огорчилась, опустилась перед ним на колени и приказала тотчас телефонировать Зепару, сообщить о случившемся и просить его немедленно приехать.

Брат Зепар, живший неподалеку, не замедлил явиться, и нашел Мэри с прислугой занятыми оживлением Пратисуриа.

Зепар оказался пожилым человеком со смуглым лицом, но энергичным на вид. Быстро осмотрев тигра, от достал из кармана красный сафьяновый футляр с разными хрустальными флаконами. Из одного он наполнил столовую ложку и влил в пасть тигра, голову которого поддерживал Биллис. Животное тотчас вздрогнуло, а когда Зепар смочил его голову очень ароматной эссенцией, Пратисуриа хрипло вздохнул и открыл глаза.

— Скорее, Биллис, достаньте ему добрую порцию мяса, — распорядился Зепар, лаская тигра, который привстал и, видимо довольный, потерся головой о колено своего врача, а затем стал лизать руки Мэри.

Полакомившись большим блюдом сырой говядины, Пратисуриа совсем оправился и последовал за своей хозяйкой и Зепаром в залу, где Мэри вкратце передала все, что случилось.

— Поздравляю вас, сестра Ральда, вы проявили большое присутствие Духа. Продолжайте быть твердой и энергичной, потому что это подлое, предательское нападение, конечно, было не последним. Нет ничего возмутительнее, как эта страсть непременно обращать людей в свою веру, хотя бы насильно, и навязывать свои убеждения, от которых те отказываются, не принимая при этом в соображение, что ставкой в такой борьбе является сама жизнь лица, на которое охотятся.

После отъезда Зепара Мэри легла, но не могла уснуть. Все ее тело болело, голова была точно налита свинцом, а воспоминание о вечерней сцене кошмаром преследовало ее. Наконец, уже поздней ночью, она забылась тревожным сном.

Ощущение обдавшего ее горячего тока сразу разбудило Мэри. Она приподнялась и с удивлением увидела беловатое, осыпанное искрами облако, клубившееся в нескольких шагах от постели. Потом облако быстро расширилось и приняло форму человека, который подошел, протянул в направлении смежной комнаты, где спал тигр, руку, а затем наклонился над кроватью. Мэри вздрогнула, узнав Вадима Викторовича, с любовью и грустью смотревшего на нее.

— Я по-прежнему люблю тебя. Вернись ко мне, не допускай, чтобы ад вырыл бездну между нами, — слышался слабый, но хорошо знакомый голос.

Ошеломленная Мэри бессильно опустилась на подушки и задрожала, почувствовав прикосновение губ к своим губам и руке. Минуту спустя видение побледнело и исчезло.

Более она уже не могла сомкнуть глаз. Все ее существо трепетало и в памяти вставали яркие воспоминания о мимолетном счастье. Значит, он любил ее даже за гробом, если явился сказать, что любовь его не угасла, и умолял вернуться к нему. Что он хотел сказать этими словами? Должна ли она умереть, чтобы соединиться с ним, или отречься от ада, несомненно разлучившего их, так как Вадим Викторович был верующий? Мгновенно воскресло прежнее чувство, пробужденное любовью смотревшим ей в глаза взором. Ей казалось, что она еще чувствует на губах поцелуй дорогого человека, и вдруг явилось непобедимое желание увидеть хотя бы его могилу. Молиться она не смела, но мечтать и плакать там, где покоился его прах, не было запрещено.

От Лили она знала, что могила Заторского на Александро-Невском кладбище и на другой же день отправилась в Лавру. После некоторых поисков и расспросов один из сторожей указал ей дорогу к памятнику. Решетка была открыта и садовник, под наблюдением сторожа, заканчивал убранство могилы цветами. Мэри подождала, когда работа будет закончена и, сунув затем сторожу рубль, сказала, что хочет помолиться на могиле, так как хорошо знала покойного, а благодарный сторож просил только потом запереть калитку и вернуть ему ключ у кладбищенских ворот.

Оставшись одна, она положила у подножия памятника гирлянду роз с орхидеями и, сев на скамью, глубоко задумалась.

Барон Козен очень удивился внезапному отъезду Мэри накануне, но затем обморок Лили заставил его забыть об этом обстоятельстве, и он помог молодым людям перенести дочь. Только после того, как Лили очнулась, и по совету индусского врача удалилась в свою комнату, чтобы отдохнуть, барон расспросил о случившемся. Елецкий просто объяснил, что, вероятно, портрет Веджега-Синга испугал тигра и привел его в бешенство, что видно по изрытому паркету. К счастью, он не бросился на присутствовавших, а выскочил в открытое окно. Мэри, встревоженная его бегством и могущими произойти на улице неприятностями, поспешила уехать, чтобы следить за тигром, и, если возможно, усмирить его. Разумеется, об их разговоре по поводу принадлежности Мэри к сатанинскому братству князь умолчал.

Когда Елецкий остался наедине с доктором, князь сообщил о неудачной попытке обратить Мэри на путь истинный.

— Я думаю, что будет трудно, если не вовсе невозможно вырвать ее из бездны, в которую она упала. Она всегда была решительна и энергична, а может быть уже пристрастилась к прелестям зла, — уныло проговорил Вадим Викторович. — А те скорее убьют, но не выпустят из своих когтей.

— Стыдись, Вадим, без боя слагать оружие. Я лучшего мнения о Марии Михайловне и твердо надеюсь, что энергию, с которой ты говоришь, она использует на то, чтобы освободиться от пут, — твердо сказал князь. — Эх, если бы можно было как-нибудь дать ей понять, что ты жив, это облегчило бы нам труд. Но как воскресить тебя для нее одной? Вот в чем задача.

— Главная задача в том, чтобы узнать, любит ли еще она меня, — ответил доктор, качая головой. — Пять лет ведь большой срок для того, чтобы забыть умершего.

Он простился с князем и тот, видя его угнетенное состояние и тревогу, не удерживал его. И действительно, у Заторского было тяжело на душе. Презрительные слова, брошенные ею мимоходом, болезненно кольнули его: дважды уже говорили они, и голос сердца ничего не подсказал Мэри, которая не заметила, видимо, сходства между Заторским и Равана-Веда. А между тем, это сходство сразу поразило Лили.

Он опустился на колени и долго молился, прося Бога наставить его, руководить им в жизни и помочь спасти молодое создание, которое он знал таким чистым, невинным, жизнерадостным и счастливым. Вдруг у него появилось неодолимое желание повидать Мэри и убедиться, не имело ли для нее гибельных последствий вчерашнее происшествие?

Во время прохождения начального посвящения в Тироле он теоретически и практически изучил, между прочим, выделение астрала и развил способность выходить, хотя и с некоторым усилием, из своего физического тела, а затем, по желанию, переноситься в любое место. Теперь он решил применить это на деле, и его попытка удалась как нельзя лучше, что видели и мы, по ночному видению Мэри. Из этого своего необыкновенного «путешествия» он вернулся спокойнее и в нем воскресла новая надежда: в глазах Мэри он прочел, что память о нем еще жива в ее сердце.

На следующий день приходилась память кончины его тетки, и он решил помолиться на ее могиле. Исполнив свой долг, он пошел к памятнику с надписью «Заторский Вадим Викторович», удивительно притягивавшему его к себе. Подойдя ближе, он вздрогнул и остановился: на скамье около могилы сидела Мэри, закрыв лицо руками, и сквозь ее пальцы струились слезы. Это не была Лили, потому что видневшиеся из-под шляпы волосы были совсем черные, и он узнал Мэри.

Доктор решительно и быстро пошел к памятнику и в ту минуту, когда был уже у решетки, Мэри заметила его. Она вздрогнула и поднялась с места.

— Опять вы, господин Равана! Что значит это преследование? Кажется, я довольно ясно выразила вам вчера свое мнение о вас, — презрительно сказала она.

— Вы оскорбили меня, не узнав даже, виновен ли я. Я вас не преследую, и только случай, или воля Божия, привели меня сюда. Но я ясновидящий и знаю, что тот, чье имя стоит на этом памятнике, был дорог вам. Будь он в живых, вы, может быть, перестали бы добровольно называться сестрой Ральдой.

Мэри мрачным и испытующим взглядом смерила его.

— Мертвые не возвращаются и прошедшее непоправимо. Мое счастье погибло в бездне. Но если уж вам все известно, странный вы человек, то скажите, какая смерть ожидает колдунью, принявшую наследие Ван-дер-Хольма?

Заторский подошел к ней и взял за руку.

— Мэри, если вы еще любите человека, которому отдали свою первую любовь, то «колдунья» исчезнет в бездне, а возродится снова Мэри Суровцева. Неужели сердце вам ничего не говорит или вы утратили способность драться за наше счастье?

Он нагнулся и его взор, полный любви, впился в испуганные глаза Мэри, но она вдруг отшатнулась и схватилась руками за голову.

— Кто вы?.. У вас глаза Вадима, ваш голос напоминает его, и вы говорите по-русски. А между тем он ведь умер, вы же по своей внешности человек жаркого климата. Объясните эту загадку. Выходец ли вы с того света или просто агент наших противников и пользуетесь случайным сходством для того, чтобы обратить меня в свою веру? Но в таком случае у вас нет ни стыда, ни страха, если вы смеете прикрываться чужим именем, да еще стоя на могиле, где покоится прах этого человека.

Смущение, сомнение, негодование и гнев звучали в голосе Мэри, в то время, как глаза пытливо оглядывали всю фигуру стоявшего перед ней человека. Заторский вздохнул.

— Могила пуста, Мэри. Благодаря поистине чудесной случайности, я жив, хотя для мира я умер. Увы! Ваше сердце осталось немо. Дважды уже встречались мы, и вы не узнали меня!..

Невыразимая грусть звучала в голосе и чувствовалась в его взгляде. Бледная, Мэри дрожала, как в лихорадке, и, широко открыв глаза, вдруг подошла вплотную, жадно вглядываясь в взволнованное лицо доктора.

— Это он!.. Мертвые оживают, и он в рядах избранных, потому что на его голове сверкает пламя… А я несчастная, я — проклята!.. — запинаясь бормотала она, закрывая лицо руками и опускаясь на колени.

Мэри вздрагивала от судорожных рыданий, но доктор поднял ее, усадил на скамью и, крепко сжимая ее руку, прошептал:

— Любишь ли ты еще меня?

— Да, люблю. Но я связана с адом, и пропасть разделяет нас на веки, — отрывисто проговорила она.

В глазах доктора вспыхнуло выражение глубокого счастья.

— Если любишь, то еще ничто не потеряно. Хотя я всего только жаждущий света, а не избранник, каким ты меня считаешь, но все же при помощи наставников мне уже неоднократно удавалось ограждать тебя от смертельной опасности, и я твердо надеюсь спасти тебя. Теперь я расскажу тебе историю моего чудесного «исцеления», но ты должна обещать мне хранить тайну, потому что для мира я умер навсегда.

Он вкратце передал ей все происшедшее с тех пор, как упал под пулей барона, и закончил так:

— Надейся, Мэри, и будь тверда. Подобно Орфею я сойду в ад и отниму тебя у демонов. Ужасное прошлое сгладится и счастливое, спокойное будущее вознаградит тебя за все пережитые муки.

С блестевшими счастьем глазами слушала Мэри и, не веря своим глазам, порою думала с трепетом, что видит все это во сне. Потом сознание, что любимый и долго оплакиваемый человек — жив, наполнило ее чувством величайшего блаженства. Забыв обо всем, она вся отдавалась блаженному очарованию, слушая чудный, убаюкивающий ее голос, который считала умолкшим навеки, не чувствуя при этом ледяного прикосновения демонических духов и не обращая внимания на собравшуюся около нее угрожающую толпу. В ней пробудились надежда и сила снова бороться за свое счастье. После часовой беседы они расстались, и воспрянувшая духом Мэри с блаженной улыбкой на устах пошла к ожидавшему у ворот кладбища экипажу.

Заторский вернулся домой озабоченным и взволнованным.

Объяснение с Мэри наполнило его счастьем, но вместе с тем и страхом. Он-то понимал, насколько трудна и опасна борьба с адом, которую ему надлежало предпринять, чтобы освободить любимую женщину, и сознавал, что ставкой в предстоящей борьбе будет ее жизнь.

Он сел у окна и достал из портфеля портрет Мэри, данный ею в день их объяснения, это было единственное воспоминание о том вполне счастливом дне. Князь тогда еще нашел его и сохранил для того, которого спасал помимо его воли. Доктор весь ушел в созерцание чарующего образа Мэри, которую знал невинной и веселой, а теперь несчастная была «сестрой Ральдой», служительницей ада… Удастся ли ему спасти ее? Сумеет ли она забыть этот ужасный период своей жизни и очистится ли вполне от грязи, запятнавшей ее душу?

По мере того, как его мысли углублялись в прошлое, перед ним вставал образ баронессы, пробуждая стыд, отчаяние и обвинение в том, что был причиной гибели Мэри. Не поддайся он постыдному рабству этой распутницы, опутавшей его преступной и грязной страстью, никогда карающая пуля барона не сразила бы его, а нищета не толкнула Мэри в тенета Ван-дер-Хольма.

Поглощенный своими мыслями и воспоминаниями, он не заметил, как приотворилась дверь. Так же не слышал он приближающихся легких шагов, пока, наконец, дрожащий голос не шепнул ему на ухо:

— Вадим Викторович!..

Доктор вздрогнул и у него невольно вырвался подавленный крик: так давно никто не называл этим именем индуса Равана-Веда. Он проворно повернулся и увидел бледную, взволнованную Лили. Глаза ее сияли радостью, по щекам текли слезы, и она, протягивая к нему руки, прошептала:

— Дядя Вадим, это ты? Сердце не обмануло меня. Но не бойся, я буду нема, как могила, украшенная именем доктора Заторского.

— Лили, крошка моя, ты узнала меня несмотря на внешнюю перемену, делавшую меня почти неузнаваемым? Отблагодарю ли я тебя когда-нибудь, дорогое дитя, за привязанность и память, которую ты сохранила к забытому всеми, чужому человеку, — тихим голосом ответил Заторский, привлекая к себе молодую девушку.

— Глаз твоих нельзя было изменить, дядя Вадим. Я сразу узнала тот добрый и нежный взгляд, который глядел на меня во время моей болезни в детстве. Конечно, это чудо, неслыханная тайна — увидеть тебя живым, после того, как видела в гробу, но я благодарю Бога и Пресвятую Деву за твое спасение и за то, что с моего папы снято такое тяжкое преступление, как убийство. Последние мои сомнения рассеялись, когда сейчас я увидела в твоих руках портрет Мэри.

Лицо доктора омрачилось.

— Над моей бедной Мэри висит большая опасность и не знаю, удастся ли мне спасти ее!

— Да, она очень изменилась, стала странной, а горе сделало ее атеисткой. Но твоя любовь спасет ее, дядя Вадим, потому что для истинной любви нет препятствий и могущество ее безгранично.

— Разве ты знакома с любовью, что говоришь о ней так уверенно? — с улыбкой спросил Заторский.

Лили подняла на него ясный и чистый взор.

— Да, дядя Вадим, мне знакома любовь. Я люблю солнце, согревающее все, что ищет его лучей, и не знаю, достойна ли я его любви. Ты догадываешься, о ком я говорю?

— Да, ты любишь Елецкого. А почему бы и ему не любить тебя?

Лили покачала головой.

— Могу ли я быть настолько самонадеянной, чтобы рассчитывать на внимание такого высшего существа, принявшего великое посвящение? Но он бесконечно добр и снисходителен к такой ничтожной девчонке, как я. И то уже будет счастье, если он останется, как и теперь, моим наставником и учителем в оккультных науках. Замуж я никогда не выйду и отдамся исключительно развитию в себе сокровенных сил, особенно врачебного магнетизма. А со временем я устрою на свои средства убежище для женщин и девушек, которые, подобно мне, пожелают посвятить себя уходу за больными.

— Значит, если князь сделает тебе предложение, ты откажешь ему? — лукаво спросил доктор.

Яркая краска залила прозрачное личико Лили.

— Что ты говоришь, дядя Вадим? Неужели я смогу сказать «нет», чего бы он от меня не потребовал? Тем более, если он предложит мне такое счастье, при одной мысли о котором у меня кружится голова.

Заторский от души рассмеялся и сказал:

— Послушай, Лили! А может твой папа войти сюда и поймать нас на такой интимной беседе? Он тоже не должен ничего знать, и для него я остаюсь Равана-Веда.

— Не беспокойся, папа не придет. Он на юбилейном обеде у одного приятеля-археолога, и будет там ужинать, а князь вышел. Я справилась, прежде чем пойти сюда, но он может вернуться, и потому, мне благоразумнее будет скрыться. Мы еще продолжим этот разговор, и мне надо о многом спросить тебя, ведь ты так изменился, обладаешь громадной силой и совершаешь чудесные исцеления. Ты всегда был добр, это я знаю, а теперь стал еще добрее и никогда не бываешь угрюмым или нервным, как бывало прежде.

— Недаром же, милая Лили, трудился я все эти годы, чтобы приобрести душевную гармонию, этот драгоценнейший дар человека.

— Ах, если я не уйду сейчас, так никогда не замолчу! — сказала Лили и, послав воздушный поцелуй, выбежала из комнаты.

Доктор сел на прежнее место и открыл портфель, чтобы спрятать портрет Мэри, но в эту минуту поднялась портьера, и показался веселый и, видимо, взволнованный князь.

— Как?.. Ты был здесь, Алексей, и слышал наш разговор? Лили узнала меня.

— Да она с первого же дня что-то заподозрила: ее любящее сердечко ничто не могло сбить с толку. Но не бойся, Лили деликатна и скромна, а потому тебя не выдаст.

— О, с этой стороны я не боюсь! Но если ты слышал наш разговор, то знаешь также, что она призналась в любви к тебе, и я полагаю, что большое счастье обладать таким любящим и чистым сердцем.

— Ты прав, я вполне ценю такое счастье. Я также глубоко, искренне люблю ее и буду бесконечно рад иметь подругой жизни это чистое и любящее существо, чтобы разделить с ним приобретенное знание. Я уже получил разрешение учителей на брак, и при первом случае сделаю ей предложение. Но раньше я хотел бы помочь тебе спасти бедную Мэри, потому что это потребует всех наших сил. О, если бы она знала, что ты жив, это очень помогло бы нам! — вздохнул князь.

— Она знает! — ответил взволнованный доктор, и передал разговор с Мэри на кладбище.

— Вот это превосходно! — обрадовался, внимательно слушавший, князь. — Теперь надо только поддерживать ее, воскресить в ней все воспоминания и любовь к тебе. Этой же ночью отправляюсь в дом Ван-дер-Хольма — я сильнее тебя! — и высмотрю, что можно сделать, чтобы потревожить господ сатанистов.

Чрезвычайно взволнованной вернулась Мэри домой и заперлась в своей комнате, запретив беспокоить ее. В продолжение всего дня радость сменялась у нее отчаянием. Сознание, что любимый человек жив, приводило ее в блаженное состояние, а мысль о том, что их разделяет почти непроходимая бездна, повергала ее в глубокое отчаяние.

Тщетно искала она выход из этого положения, и не находила. Вдруг мелькнула мысль бежать к Заторскому и у него искать защиты. Но лишь только она пожелала привести в исполнение свое намерение и бросилась к двери, Пратисуриа зарычал и преградил ей дорогу. Вне себя она попыталась открыть окно, но тигр встал на задние лапы, и его когти впервые болезненно запечатлелись на ее плечах.

В полном отчаянии, сознавая, что грозный страж растерзает ее, если она попытается бежать, Мэри опустилась в кресло и залилась слезами, однако ее могучая, упорная натура поборола слабость. Возмущенная насилием она решила молиться, чтобы Небо защитило ее от Ада, но едва попробовала она мысленно произнести имя Божие, как почувствовала жесточайшие мучения, лишившие ее способности мыслить: она корчилась, словно на раскаленных угольях, и под конец упала в обморок.

Очнувшись, она чувствовала себя совершенно разбитой и сознавала, что побеждена. Очевидно владыка, которому она отдалась, не выпускает из когтей своих подданных. В мертвой апатии лежала она на диване, затем насильно принудила себя за ужином съесть кусочек дичи и утомленная легла в постель, но ей не спалось, и апатия мало-помалу сменилась полным отчаянием.

Пробило полночь, как вдруг она вздрогнула и привстала. В лицо ей пахнул порыв теплого, ароматного воздуха, нежные, гармоничные звуки пронеслись по комнате, которая озарилась голубоватым, точно лунным светом, и на этом ясном фоне показалось красноватое облако. Кружась, приближалось оно к постели, а затем туманная масса быстро расширилась, уплотнилась и приняла форму человека высокого роста в белом одеянии. Его голова была окружена фосфоресцирующим светом, скрывавшим черты лица, а из солнечного сплетения тянулась огненная лента и терялась вдали. Нагнувшись к Мэри, в немом ужасе смотревшей на таинственного гостя, он слабым и глухим, но внятным голосом сказал:

— Наступает минута борьбы с адом, чтобы вырвать из него твою душу и спасти тебя. Дорогой тебе человек жив и любит тебя взаимно: значит, ты будешь бороться за ваше общее счастье, потому что соединиться вы можете только после того, как ты навсегда порвешь с поработившими тебя извращенными тварями. Если ты мужественно перенесешь нападение сил зла, устоишь против злобы служителей сатаны, тебя поддержат, и ты будешь спасена. Видишь в моей руке этот лучезарный крест? Этот священный символ укроет и охранит тебя, будучи знамением прощения Отца Небесного, милосердие коего к кающемуся безгранично. Помни это и будь тверда, потому что борьба предстоит тяжелая.

Видение подняло руку и начертало над Мэри мистический знак спасения, а она, словно пораженная ударом молнии, упала на подушки. С минуту светлый крест витал над нею, а потом рассыпался голубоватыми лучами, покрывшими Мэри как бы прозрачным пологом.

Было уже поздно, когда бледный и озабоченный брат Зепар явился в дом Ван-дер-Хольма. Навстречу ему вышел расстроенный Биллис, спешно вызвавший его по телефону, и рассказал, что ночью произошло нечто ужасное. Он с камеристкой были разбужены какими-то звуками, похожими на звон церковных колоколов, затем невыносимая вонь ладана наполнила весь дом, и им казалось, будто жгучие токи пронизывали воздух, причиняя им такие сильные боли, что они лишились сознания и едва очнулись, когда было уже совсем светло. Слегка оправившись, камеристка пошла к Мэри и была ошеломлена стоявшим в комнате барыни удушливым запахом, а та лежала, как мертвая. Даже Пратисуриа был болен, и ноги его дрожали. Не зная, что делать, слуги решили вызвать его.

Покачав головой, Зепар прошел в спальню Мэри, где действительно стоял сильный аромат ладана, и сатанист с отвращением попятился, а его тощее лицо стало зеленовато-бледным. Вслед за этим он приказал открыть окна и принести жаровню с горящими угольями. Когда его приказания были исполнены, Зепар достал из кармана круглую коробку с желтым порошком и высыпал его на уголья, тотчас поднялся густой дым с удушливым запахом серы. Бывшую лишь в ночной сорочке Мэри положили посреди комнаты на принесенную из сеней скамью и сатанист начал, пятясь, ходить вокруг, читая заклинания и совершая окуривания, при этом открылась удивительная картина. Из тела Мэри, все еще находившейся в беспамятстве, стал подниматься легкий, голубоватый пар, который с треском таял в серном дыме, когда же последний клуб дыма вылетел в открытое окно, Зепар приказал камеристке тотчас приготовить барыне ванну.

— Когда все будет сделано, скажите мне, — прибавил он подходя к тигру, растянувшемуся в забытьи на своем матрасе.

Как и в первый раз с помощью Биллиса он влил ему в пасть ложку красной эссенции и натер голову ароматной водой, после чего Пратисуриа очнулся, сытно поел, и весело порыкивая, подошел к все еще неподвижной Мэри. Положив лапу ей на грудь и продолжая тихо рычать, он слега покачал головой, как бы выказывая этим, что снова готов вступить в свои сторожевые обязанности. Зепар приласкал его и похвалил.

В эту минуту камеристка вошла сказать, что ванна готова. Сатанист поднял Мэри, словно ребенка, и отнес в ванную комнату, где положил ее на диван, а затем налил в ванну что-то из флакона, отчего вода окрасилась в красный цвет и закипела.

— Посадите барыню в ванну, поддерживайте ей голову и держите до тех пор, пока вода не перестанет кипеть: тогда больная очнется. Вы поможете ей выйти и уложите ее в постель, надев теплую фланелевую рубашку. Биллис приготовит ей чашку теплой крови, а вино я приду дать сам.

Около четверти часа спустя вода перестала кипеть, Мэри открыла глаза и слабым голосом спросила:

— Где я?..

— Успокойтесь, барыня, все хорошо. Вы были нездоровы, но теперь все прошло. Я уложу вас и принесу что-нибудь скушать.

Как только Мэри легла, ей принесли чашку теплой крови, которую она, хотя и с отвращением, но проглотила, потом Зепар заставил ее выпить стакан вина, смешанного с чем-то острым и душистым, а после этого она заснула тяжелым, крепким сном.

За всеми этими хлопотами наступила ночь, Зепар сказал, что останется сторожить, на случай возможного повторения нападения со стороны «светлых подлецов». Только устроился он в бывшем кабинете Ван-дер-Хольма, рядом со спальней, как явился Укобах, узнать, что случилось, потому что Биллис телефонировал и ему, но он не был дома. Узнав вкратце о происшедшем, он пожелал остаться с Зепаром и распорядился подать себе сытный ужин.

Сидя за столом перед сочным паштетом из дичи, устрицами, шампанским и прочими вкусными вещами и отпустив Биллиса, приятели вели оживленную беседу, и Зепар подробно изложил свое дело.

— Я вижу, что сестре Ральде грозит большая опасность и что господа рыцари «Восходящего света» решили вновь завладеть ею. Но борьба будет труднее, чем эти канальи предполагают! — Укобах стиснул кулаки. — Во всяком случае, мы скорее убьем ее, но не отпустим!

Зепар вполне одобрил такое решение, и беседа продолжалась в том же воинственном настроении, а по окончании ужина он предложил принять какие-нибудь меры предосторожности, на случай повторения нападения. Укобах насытился и после того, как они решили бодрствовать поочередно, улегся на диван и заснул, сходив, впрочем, предварительно посмотреть, спит ли Мэри. Та, по-видимому, крепко спала, а тигр, растянувшись на красном бархатном ковре, находился на своем посту.

Зепар начертил в комнате красным мелом круг, устроился в кресле и, достав из кармана книжку, похожую на молитвенник, принялся читать заклинания. Мало-помалу его тощее лицо стало принимать какое-то странное выражение и покрылось зеленоватой бледностью, а черные глаза загорелись, точно уголья. По мере того, как он глухим и размеренным голосом бормотал непонятные формулы, кабинет наполнялся страшной публикой. Уродливые существа — полулюди, полузвери и черные приземистые тени с обезображенными самыми низменными страстями рожами выходили из стен, ползли по паркету с змеиными телодвижениями или забивались по углам. Кокс то также был тут, но на его мордочке было написано отчаяние, а за ним беспокойно копошилась, шипя и свистя, его ватага.

Зепар казался неспокойным, он дрожал и руки и ноги его нервно подергивались. Очевидно, он боялся, несмотря на толпившийся вокруг его кресла почетный караул чертенят, и глаза его порой испуганно взглядывали в направлении двери в комнату Мэри.

Около полуночи Пратисуриа выказал признаки тревоги, выпрямился, заворчал и потом стал пятиться к двери, а бледный и расстроенный Зепар чутко прислушивался к отдаленному гармоничному пению молитвы, и нежный запах ладана вызывал у него тошнотворное удушье.

Увидев, что тигр появился на пороге с поникшей головой и поджатым хвостом, обозленный сатанист вскочил и повелительным жестом приказал ему вернуться к Мэри, но животное не двигалось и на повторное приказание Зепар поднял руки, как бы бросая что-то, и из его пальцев потекли пурпурные струи, которые стрелами вонзались в тело тигра, очевидно, причиняя ему боль, потому что Пратисуриа стал болезненно ежиться и стонать, но вдруг с бешенством воспрянул, и как знать, что произошло бы, не проснись в эту минуту Укобах, который повелительным возгласом усмирил животное.

— Ага! Новое нападение господ-рыцарей! — яростно крикнул он и тут же омерзительно выругался.

Но в тот же момент от зашатался и слова застряли у него в горле: пронесся молниеносный свет и облекся в форму блестящего, витавшего в воздухе креста.

Трудно описать, что произошло в эту минуту. Зепар рухнул на пол, а собранные им же нечистые духи безумно метались по всем направлениям, но не будучи в состоянии выйти за начертанный сатанистом круг, обрушились на него и, вероятно, уничтожили бы, не вступись снова Укобах.

Мертвенно-бледный, еле держась на дрожащих ногах, он все же ни на минуту не терял мужества и присутствия духа. Выхватив из-под платья висевшую на цепочке палочку с семью узлами и размахивая ею, он выкрикивал заклинания, которые, по-видимому, прорвали магический круг, потому что омерзительные существа, толпившиеся вокруг Зепара, мгновенно исчезли, словно сметенные ветром. Светящийся крест побледнел и растаял в воздухе, а Укобах повалился на стул и на секунду потерял сознание.

Но эта слабость быстро прошла. Мощным усилием он поднялся, дотащился до окна и открыл его. Свежий, влажный ночной воздух освежил его, и он занялся Зепаром, лежащим ничком.

Тот очнулся скорее, нежели можно было ожидать, но пришел в неистовое бешенство, увидев, что лицо, спина и руки его покрыты многочисленными укусами. С проклятиями и ругательствами на «подлых» светлых перевязывал он свои раны, как вдруг заметил Пратисуриа, лежащего на пороге, уткнув морду между лапами, и неожиданно обрушился на него. Схватив висевший на стене хлыст, принялся стегать тигра, ругал его и пинал ногами. В первую минуту не ожидавший нападения Пратисуриа был ошеломлен и с воем корчился под сыпавшимися на него ударами, но под конец и сам пришел в бешенство. Свирепо зарычав, так, что дрогнули стекла, он поднялся и прыгнул на своего обидчика, который, конечно, окончил бы свои дни в его когтях, не схвати Укобах зверя за ошейник и не вышвырни из комнаты на попечение Биллиса.

Лакей также пострадал, был бледен и расстроен, но тем не менее и он возмутился грубым обращением со своим любимцем, который дрожал, как в лихорадке, и скрежетал зубами. Только лаской удалось, наконец, Биллису успокоить его, затем он хорошо угостил тигра и уложил спать, накрыв плюшевым одеялом. Несмотря на свою адскую натуру Пратисуриа признательно посмотрел на любившего его человека и полизал ласкавшую руку.

— Ты, должно быть, сошел с ума, нападая на тигра. Что могло поделать животное, если ты сам не сумел защититься, — с укором сказал Укобах, вернувшись в кабинет.

— Я ухожу. Ни минуты не останусь в этом вонючем, заколдованном гнезде. Никогда ничего подобного здесь не бывало! Надо же быть дураком вроде Ван-дер-Хольма, чтобы выбрать себе в наследницы этакую дрянь!

Укобах пожал плечами.

— Могу только пожелать, чтобы ты был так же умен и энергичен, как Ван-дер-Хольм. Но если ты уходишь, тогда я останусь наблюдать за порядком. Нельзя же бросить Ральду, которая ни в чем не виновата. За ней необходимо присматривать, потому что, вероятно, будут пытаться выманить ее из дома, а если она попадет в руки тех, они не выпустят ее и нам придется отвечать перед Азрафилом. Ведь это, согласись, было бы не очень приятно.

— Посоветуйся тогда с Ван-дер-Хольмом; он же наградил братство этим сокровищем, так кто же лучше него научит, как поступить при таких обстоятельствах. Да и вообще, он всегда был очень дальновиден, — насмешливо заметил Зепар.

— Несмотря на зубоскальство твой совет хорош и я воспользуюсь им! — ответил Укобах и отдернул портьеру стенной ниши, в глубине которой оказалось большое, черное зеркало с инкрустацией.

Он прочел вызывные формулы и трижды повелительным тоном произнес имя Бифру. Минуту спустя в стене раздались сухие стуки и на темном, облачном фоне зеркала стали появляться фосфорические, начертанные неведомой рукой слова:

«Мой совет — отказаться от этой женщины. Мне сдается, что она все равно потеряна для нас: слишком могучие силы действуют на нее. Значит, борьба будет ожесточенная, которая принесет нам слишком большую передрягу и чересчур много жертв, и, тем не менее, символ победы одолеет нас. Не вступать в борьбу со светлыми и отделаться от Ральды будет самое благо…»

В эту минуту по зеркалу сверкнул огненный зигзаг, писание приостановилось и затем, стерлось, а вслед за этим мгновенно появились иные слова, на этот раз изумрудного цвета. Почерк был размашистый и неровный:

«Уступить? Никогда! Бороться до последней крайности. Я прибуду послезавтра и возьму дело в свои руки. Ты, Укобах, охраняй и наблюдай за Ральдой, которую надо держать пленницей в ее комнате, чтобы никто, кроме тебя, не подходил к ней, а Зепар пусть убирается прочь. Только этого и не хватало, чтобы старый болван, трус и невежда замыкал собственных служителей в круг, где те совершенно беззащитны, а когда его пробрали как следует за его тупоумие, он еще накидывается в отместку на неповинное животное. Раз он не сумел защитить ни себя, ни других, я смещаю его и передаю другому начальствование над подвластными ему дьявольскими ватагами…»

Писание оборвалось и написанное исчезло. Ошеломленный и сидевший молча Зепар вдруг пришел в бешенство, Топая со злости ногами и деря клочьями седые вихри, он разразился проклятиями и богохульствами, но когда взрыв неистовства, наконец, утих, бледный и дрожащий от волнения Зепар проговорил хриплым голосом:

— Прощай, Укобах, так как мне здесь больше нечего делать. Тебе же с почтенным Уриелем желаю стяжать лавры в затеваемой вами борьбе, но если он поплатится за это своей старой шкурой, то я не стану о нем горевать. Будущее покажет, прав ли был Бифру, советуя уступить эту сволочь. Нам она ни к чему не нужна и из-за нее происходят одни скандалы, да и на имущество Ван-дер-Хольма нашлись бы более путные наследники, чем эта провонявшая ладаном дрянь.

Когда он, ворча, вышел и дверь за ним закрылась, Укобах окурил все помещение, дал укрепляющее питье Биллису и камеристке, а потом пошел взглянуть на Мэри. Та продолжала спать мертвым сном и, казалось, не заметила ничего происшедшего.

— Завтра, когда барыня проснется и оденется, скажите ей, что я прошу ее пройти ко мне в лабораторию, — приказал он, выходя, камеристке.

Мэри проснулась поздно. Она чувствовала себя разбитой, все тело ныло и голова была тяжела, тем не менее, она отлично помнила видение, предшествовавшее обмороку, как и свидание на кладбище с Вадимом Викторовичем. В ней вспыхнуло непреодолимое желание снова увидеть его, но в эту минуту ее словно обдали холодной водой: камеристка передала приказ Укобаха явиться к нему в лабораторию, и это повеление прозвучало подобно лязгу сковавшей ее цепи. И как могла она забыть, что прежней Мэри уже нет, а существует только сестра Ральда — проклятая, дочь ада. С угнетенным сердцем и поникшей головой прошла она в лабораторию, где Укобах читал подле окна. Долгим испытующим взглядом смотрел он на остановившуюся в дверях красавицу, бледную, как восковая маска.

— Здравствуйте, сестра Ральда. Соблаговолите присесть, — вежливо сказал он, придвигая ее кресло, — и побеседуем. Прежде всего, не знаю, известно ли вам случившееся этой ночью происшествие, с которым брат Зепар не смог бы справиться без моей помощи.

Он вкратце передал происшедшее и сурово прибавил:

— В противном нам лагере вы оставили людей, которые, по-видимому, желают получить вас обратно, но… этим они оказывают вам плохую услугу, тем более, что никто их об этом не просит. Борьба предстоит тяжелая и опасная, потому что ставкой является ваша жизнь. Мы никогда не уступаем обратно членов, которые получили, как вы, уже столь высокое посвящение; не забудьте, сестра Ральда, что вы располагаете значительными силами и обладаете опасными тайнами. Должен заметить по этому поводу, что вы проявляете преступнейшее равнодушие против производимых нападений, и эта ваша бездеятельность затрудняет нам вашу защиту. Однако берегитесь, сестра, все это может дурно кончиться. Стряхните с себя леность, и с мужеством, ретиво отражайте всякую попытку вернуть вас, и ваше сопротивление поможет вашим друзьям. Поймите же, что вы только мертвой выйдете из братства, а если ваши наставники найдут, что вы слабеете, тогда будут употреблены более суровые меры и вас отправят в какую-нибудь далекую общину, чтобы укрепить в уважении культа, которому вы принесли клятву верности.

Укобах умолк и пронизывающе смотрел на Мэри, которая стояла мертвенно-бледная, поникнув головой.

— Завтра прибудет Уриель и переговорит с вами, а пока я должен сообщить его распоряжение относительно вас. Впредь до нового распоряжения вы будете заключены в ваших комнатах, не смеете выходить из них и никого не принимать. Одинаково вам запрещено предаваться воспоминаниям о происшедшем. Вот все, что я имел сказать вам. Прибавлю еще один, последний, дружеский совет: будьте тверды, благоразумны и не рискуйте будущим, сулящим вам богатство и наслаждения, ради каких-то утопий, навсегда вычеркнутых из вашей жизни. Теперь мы прочтем молитвы люциферианского ритуала, а затем я вас отпущу, сестра.

Машинально пробормотала усталая Мэри кощунственные славословия и совершила обычное коленопреклонение перед статуей Люцифера, а затем вышла, не говоря ни слова. Укобах проводил ее мрачным взглядом.

«Гм… Такое душевное настроение и прострация сулят мало хорошего: отрава действует и, я начинаю опасаться, как бы — не пришлось покончить с ней», — подумал он, хмуря брови.

У себя Мэри бросилась в кресло и взялась за голову. Глубокое отчаяние охватило ее душу, и все ее существо трепетало от безумной тоски и отчаяния, что она обречена на смерть. Горючие слезы неожиданно сверкнули между ее пальцами и падали на Пратисуриа, который неизменно лежал у ее ног, охраняя свою госпожу. Минуту спустя тигр с тревожнее видом поднял голову и внимательно взглянул на нее, а потом, мягко поворчав, положил свою огромную лапу на ее колени. Мэри выпрямилась и увидела, что глаза тигра с удивительным выражением смотрят на нее. За это время она привязалась к своему безмолвному стражу и перестала его бояться, но в эту минуту ее изумило выражение животного, тигр дрожал всем телом, а в зеленоватых глазах проглядывало нечто человеческое, несомненно, выражение тоски и страдания.

Мэри вздрогнула. Неужели и он чувствовал свою неволю и мечтал о девственных джунглях родины, где он — страшный царь джунглей — жил на свободе, до той злополучной минуты, когда им овладела баядерка, обратившая его в свою игрушку и орудие мести? О! Бесспорно, страшный зверь оказывался менее дик и жесток, чем орда последователей сатаны, в когти которых они оба попали.

В отчаянии она порывисто обняла шею тигра, прижалась к нему и судорожно зарыдала, а Пратисуриа оставался неподвижен и только лизал нежно обнимавшую его руку. Наплакавшись досыта Мэри выпрямилась и с удивлением заметила, что полуоткрытые глаза грозного зверя заволоклись слезами.

— О, Пратисуриа, ты тоже оплакиваешь свою свободу?! Бедный мой товарищ по несчастью! — сказала Мэри и снова зарыдала.

Тигр положил ей голову на колени, и оба застыли в молчании.

Остаток дня, наступившая ночь и следующий день не принесли ничего особенного, и Мэри блуждала по трем комнатам, ставшим для нее тюрьмой, не находя покоя. Она не видела никого, кроме камеристки, которая с надутым видом молча служила ей, подавая завтрак или обед, но до еды Мэри не дотрагивалась.

С часу на час душевное состояние становилось все тягостнее, гнетущая тоска терзала ее, и она попробовала вызвать Ван-дер-Хольма, но тот не явился. Взамен того она увидела Кокото, забравшегося в камин со своей стаей; маленький бесенок казался удрученным, и его рубиновые глазки укоризненно смотрели на нее. Тянулись тяжелые часы, а с наступлением полуночи такая тоска и ужас напали на Мэри, что она боялась сойти с ума. Сжав голову руками, она забилась в угол дивана, сердце ее было готово разорваться, и она с отчаянием думала о Заторском, мысленно призывая его на помощь. В эту минуту звонкий незнакомый голос прошептал у нее над ухом:

— Ты не одинока. Силы добра охраняют тебя и поддержат. Если будешь тверда, то даже в случае смерти не теряй надежды. Взгляни, я начертаю в воздухе лучезарный крест, который будет блистать, несмотря на злые силы, и ты увидишь его, если призовешь имя Божие. Никогда не забывай, что крест непобедим и что все демоны ада бессильны бороться с символом Божества. Крест — печать Всевышнего.

Голос умолк, а трепетавшая Мэри не сводила глаз с креста, царившего в комнате, озаряя ее кротким сиянием. Присев на задних папах и ощетинясь, тигр также пристально смотрел на таинственный символ, но не проявил ни малейшего гнева и не двигался.

В эту минуту распахнулась дверь и появился Уриель, застывший на пороге, как вкопанный. Но через мгновение лицо его страшно исказилось и, откинувшись назад, он разразился градом кощунственных проклятий. Затем он поднял руки и произнес заклинание, а крест прикрыла как бы фиолетовая дымка, но все же он был виден.

— Ральда, немедленно иди сюда, к своему учителю! — угрожающим голосом крикнул он.

У Мэри появилось ощущение, что глаза сатаниста пронизывали ее, как раскаленными стрелами. Машинально, с кружившейся головой вышла она из комнаты в сопровождении Пратисуриа, который шел с опущенной головой и поджатым хвостом. Едва только за ними с шумом затворилась дверь, Уриель приказал Мэри идти за ним в лабораторию, а придя туда, он снова произнес заклинание и зажег курения, которые наполнили комнату густым, зловонным дымом. Затем он повернулся к стоявшей молча и точно ошеломленной Мэри, грубо схватил ее руку и гневно крикнул:

— Признавайся сейчас же, что проделывали здесь эти негодяи, воображающие, что могут вырвать тебя из наших рук? В недрах нашего лагеря они посмели водружать свой омерзительный символ… И все по твоей вине, глупая тварь, которая вместо того, чтобы мужественно сопротивляться, слабеет и дрожит от страха. На что ты похожа, безумная?! Немедленно читай магические формулы нашему повелителю! На колени перед Сатаной! — прибавил он, тряся ее, и потащил к статуе князя тьмы.

Но Мэри сопротивлялась. Ей чудилось, будто она видит сквозь черную дымку как блестит яркий крест, начертанный говорившим с нею раньше таинственным существом.

— Отпустите меня! — глухо пробормотала она. — Я подпишу документ об уступке братству всего наследства Ван-дер-Хольма. Ничего мне от вас не надо: бедной вошла я и такой же выйду отсюда, ничего не унесу. Относительно же ваших тайн я буду нема, как могила. Но только освободите меня, отпустите!.. Я задыхаюсь здесь, мне недостает воздуха! — и она протянула к нему стиснутые руки.

Уриель разразился таким звонким и глумливым смехом, что Мэри вздрогнула. Его высокая, тонкая фигура, бледно-зеленоватое лицо с горевшими злобой глазами и кривившая тонкие губы усмешка внушали страх; он был истинным сыном тьмы.

— Отпустить тебя? И только?.. Ха, ха, ха! Ты, кажется, воображаешь, что это так легко и что мы беспрепятственно отпускаем своих последователей? Разуверься, дорогая сестрица: твоя связь с братством слишком крепка и никогда не порвется. Неужели ты думаешь, что нам нужно твое тело? Нет, нам нужна твоя душа, и она-то будет неизменно служить нам. Берегись, предупреждаю тебя! Если ты дерзнешь противиться и допустишь, чтобы… те совратили тебя, то помни, в этом случае ты попадешь на завтрак Пратасуриа. Тигр разорвет тебя в клочья, а из окровавленных останков твоего тела вырвется душа, которая принадлежит нам, и поплатится за свое возмущение. Хорошо ли ты поняла меня, несчастная? Мы отдадим тебя в жертву разнузданным стихиям, и ты будешь их игрушкой. Образумься, глупая. На колени перед своим владыкой! Лобзай землю и проси прощения за свою слабость!..

Он грубо схватил ее за плечи, чтобы насильно поставить на колени, но Мэри не поддавалась, ее тонкое тело оказалось упругим, как стальной прут. Разумеется, ее сопротивление было бы скоро сломлено, но в эту минуту огненный луч пронизал воздух, а между Мэри и статуей появился голубоватый крест.

Уриель, словно пораженный ударом в грудь, отскочил и выпустил Мэри, которая, глухо вскрикнув, вытянула руки и пластом упала на пол.

Очнулась Мэри в своей постели, чрезвычайно слабая и усталая. Голова ее была пуста и ей тяжело было даже думать. Сцена минувшей ночи совершенно изгладилась из ее памяти, и вообще, прошедшее казалось ей подернутым туманом, а в воспоминаниях были пробелы, которых она не могла заполнить.

Она позвонила, потому что проголодалась, и тотчас вошла хорошенькая девушка. Мэри внимательно взглянула на нее и ей показалось, хотя и смутно, что это не обычная ее камеристка, между тем бледное лицо этой горничной было ей знакомо, а странный взгляд ее фосфорически блестевших глаз неприятно действовал на нее.

Мэри равнодушно встала и дала себя одеть, а затем подойдя к окну и откинув занавеску увидела, что уже спустилась ночь. Неужели она проспала весь день? Почему? Как? Она не могла отдать себе отчета.

Машинально она прошла в столовую, где был подан завтрак, но густой и черный шоколад имел противный вкус крови, а румяные хлебцы рассыпались во рту, как зола. Несмотря на испытываемое отвращение, Мэри пила и ела, побуждаемая словно чужой волей; кроме того, ее неотступно преследовала мысль, где она видела раньше новую горничную. Подперев голову руками, она старалась собраться с мыслями, как вдруг горничная доложила ей, что приехал доктор Заторский и ожидает ее в маленькой гостиной.

Мэри вздрогнула. Заторский?.. Да это же Вадим Викторович, ее жених, но ведь он умер… Или она видела это во сне?.. От острой боли в мозгу снова оборвалась нить ее мысли, но впечатление доклада о том, что ее ждет доктор, сохранилось, и она поспешно вошла в гостиную.

У стола, листая альбом, сидел доктор, — как всегда в черном. Он тотчас встал с любезной улыбкой и поцеловал руку Мэри.

— Как вы себя чувствуете, моя дорогая? Вы еще очень бледны, и я хочу побранить вас за то, что вы назвали гостей на сегодняшний вечер, — произнес он дружеским тоном.

Мэри чувствовала, что у нее кружится голова, мысли путаются, и она судорожно отерла платком влажный лоб.

Жених, которого она так любила, показался ей странным. Его взгляд был иной: пронзительный и горевший страстью, какой она никогда у него не видела. Вместо с тем от него веяло холодом, а рука, пожимавшая ее руку, была влажная, ледяная.

— Я пригласила гостей?.. — недоумевая повторила она. — Кого же? Право, не знаю, что со мной сегодня. Вдруг мне пришло в голову, что вы умерли, будучи убиты бароном Козеном.

Доктор залился крикливым смехом.

— Мэри, Мэри, ваши нервы в полном расстройстве и у вас даже галлюцинации. Вижу, что надо серьезно приняться за вас. Может быть, вы одинаково забыли и то, что на этих днях наша свадьба? — продолжая хохотать, спросил он, глядя на испуганную Мэри. — Но я вылечу вас, непременно вылечу. Про то, что я живехонек, говорить не приходится, а пока могу заверить вас, что барон Козен и его жена живы и здоровы, а в доказательство вы увидите вечером Анастасию Андреевну. Но, к сожалению, я должен вас покинуть. Вам надо заняться туалетом и, конечно, присмотреть за последними приготовлениями к пиру.

Он встал, страстно обнял ее и, прижимая крепко к себе, покрыл поцелуями. Но целовавшие ее губы казались ледяными, и этот холод быстро разливался по всему ее телу.

У Мэри было ощущение, точно из нее вытекала жизнь, голова ее закружилась, но в эту минуту Заторский выпустил ее из рук, и она почти упала на диван, на мгновение потеряв сознание.

Через несколько минут она встала и увидела, что была одна, но воспоминание о готовившемся вечернем пиршестве было отчетливое, и сознание, что прием должен будет происходить в парадных комнатах бельэтажа, было также совершенно ясное. Быстро, как молния, мелькнуло у нее представление, что дом принадлежал Ван-дер-Хольму, в связи со всем, имевшим отношение к этому имени, но это воспоминание тотчас исчезло. Не думая больше об этом, как о совершенно естественном обстоятельстве, она поднялась на верхний этаж.

Там все было ярко освещено и шли приготовления к пиру.

В белой гостиной, рядом с бальным залом, какой-то человек ставил цветы в большие японские вазы, когда же он обернулся и поклонился ей, Мэри вздрогнула — этот человек с мертвенным лицом и забинтованной шеей оказался Карлом, зельденбургским садовником… Должно быть у нее был кошмар, если она видела его мертвым, загрызенным таинственным тигром. А ведь тигр этот, Пратисуриа, ее страж!.. Тут снова жгучая головная боль прервала ход ее мыслей.

Забыв Карла, она прошла дальше и в столовой увидела лакея с ее новой камеристкой, которые накрывали стол для ужина. Вдруг она узнала их обоих: лакей был Аким, слуга баронессы, а девушка — Феня. Да ведь они тоже умерли! Однако сообразить, каким образом все они служили теперь у нее в доме, Мэри была не в состоянии.

Впрочем, новое обстоятельство изменило ход ее мыслей. Вошла баронесса Козен, и Мэри поспешила ей навстречу, пригласив затем гостью в смежную комнату.

Баронесса была очень нарядна: в черном, вышитом бисером платье, с красным платком у корсажа и маленькой бриллиантовой диадемой в рыжих волосах. Злобным лукавым взглядом окинула она Мэри и спросила, приехал ли уже Вадим Викторович, но не дождавшись ответа добавила:

— Знаете, милочка, какие рассказы идут в свете на мой счет? Будто доктор влюблен в меня и состоит моим любовником! Ха, ха, ха! Какая гнусная клевета! Я люблю только одного моего мужа.

И она снова захохотала, но в ее смехе звучало что-то зловещее, и Мэри бросило в дрожь.

— Я так рада, что ваше замужество с Вадимом Викторовичем положит конец этим нелепым толкам.

Их разговор прервало появление нескольких лиц, между которыми был и доктор, теперь во фраке и белом галстуке. Других Мэри не знала или, по крайней мере, не помнила, где видела, но их мертвенно-бледные лица, особенным блеском горевшие глаза и пристальные взгляды произвели на нее тяжелое впечатление.

В бальном зале уже становилось тесно. Танцевали под рояль, на котором играла какая-то дама, но звуки инструмента были такие дрожащие, резкие и порой раздирающие, что эта музыка производила гнетущее впечатление. Голова Мэри была сжата словно железным кольцом, и она смущенно глядела на кружившуюся в безумном танце толпу, порхавшую с легкостью гонимых ветром разноцветных пушинок.

Но вдруг сердце ее сжала жгучая ревность: доктор и баронесса куда-то исчезли. Тяжело дыша Мэри подкралась к маленькой гостиной, где только что разговаривала с баронессой, и чуть раздвинула портьеры. Она увидела, что доктор сидел в кресле, а на коленях у него была баронесса: она обвила его шею руками и страстно глядела на Заторского. В эту-минуту Мэри с ужасом заметила, что сквозь наружный покров лица из-под рыжих волос порою проглядывал точно оскал черепа.

Она отвернулась и убежала, но едва сделала несколько шагов, как ее нагнал доктор, принявшийся нашептывать ей слова любви, потешаясь над ее ревностью. Он обнял Мэри за талию и, направляясь к кабинету в конце зала, так закружил ее, что у нее захватило дух.

Но в тот момент, когда они собирались переступить порог, в зале раздалась мелодичная, подобная звукам золотой арфы, музыка, и в воздухе заблестел лучезарный крест. Из его середины блеснули струйки голубоватого света, которые, рассыпавшись по всем направлениям, вызвали целую революцию среди танцующих. Кавалер Мэри откинулся назад, а затем исчез в кабинете, прочие гости тоже бежали, а лица их бледнели и превращались в оскаленные черепа. Наконец, все потонуло словно в фиолетовой мгле…

Объятая ужасом, лишенная способности мыслить и соображать, Мэри кинулась стремглав из залы и, не зная как, спустилась по темной лестнице. В своей комнате, совершенно разбитая, она упала в кресло и лишилась чувств.

На другой день после этого дьявольского сборища, часов около десяти вечера, Елецкий с приятелем Равана-Веди, как называли его в доме барона, находились в комнате князя. Оба были очень встревожены, особенно доктор, с мрачным лицом в беспокойстве шагавший по комнате.

— Решительная минута наступает, а хватит ли у нас сил, чтобы спасти, поддержать и вырвать ее из когтей чудовищ, которые хотят погубить ее? — в отчаянии спросил Заторский, со слезами на глазах.

— Во всяком случае, неразумно ослаблять меня подобными сомнениями. Я пущу в ход всю силу, которой располагаю, а Веджага-Синг обещал помочь, и я с минуты на минуту жду его дополнительных указаний. Итак, с помощью Божией я надеюсь победить зло.

С глубоким вздохом, видимо колеблясь между страхом и надеждой, опустился доктор на стул. Наступило глубокое молчание. Оба были поглощены своими мыслями, как вдруг дверь бесшумно отворилась и вошел высокий человек с лицом бронзового цвета. Тщательно притворив за собой дверь, он подошел к князю и низко поклонился.

— Ковиндасами! — воскликнул Елецкий, срываясь с места. — Тебя прислал учитель?

— Учитель сам здесь и ожидает вас в автомобиле у подъезда. Он велел вам обоим спешить к нему, захватив помеченные в этой бумаге вещи, — сказал индус, протягивая тоненький свиток бумаги.

В пять минут все было готово, и князь с приятелем, горя от нетерпения, бегом направились к большому автомобилю, ожидавшему их на улице. Князь проворно вскочил в него и, схватив руку сидевшего в глубине человека в темном плаще с капюшоном, хотел поцеловать ее, но незнакомец живо отдернул руку.

— Не глупи, сын мой. Я без этого вижу, что ты рад мне. Впусти скорее твоего друга и отправимся прямо в его убежище.

— Какое неожиданное счастье, дорогой учитель! Но, скажи пожалуйста, каким образом ты очутился здесь?

— Проездом в Лондон, куда меня вызывают неожиданные дела, я сделал небольшой крюк, чтобы помочь вам спасти несчастную, попавшую во власть служителей сатаны. Кроме того, мне хотелось лично познакомиться с новым учеником, которого мне удалось спасти, — весело ответил маг.

Пока Заторский, запинаясь от волнения, выражал свою благодарность, летевший во весь дух автомобиль достиг убежища, описанного ранее. Один из флигелей, выходивших в сад, был приспособлен теперь для больных, которые должны были провести некоторое время в убежище, а в помощь доктору из тирольской больницы была прислана женщина, член братства. В эту часть дома и направились приехавшие, и здесь их встретила смотрительница, женщина средних лет, очень скромная, спокойная и энергичная.

Маг дал ей несколько указаний, и она незаметно исчезла, а Веджага-Синг обратился к бледному от волнения доктору, не спускавшему с него глаз.

— Мужайтесь, друг мой. Если любимая вами женщина сама мужественно оттолкнет всякое общение с адом и всей душой обратится к Богу, то обещаю вам спасти ее. Вы приблизительно знаете, что происходит там, а я подробно изложу вам все положение. На недавнем собрании высших членов сатанинского братства было решено отделаться от Мэри, на которую уже нельзя рассчитывать. С этой целью они парализовали ее мозг и отдали в добычу лярв, а те вчера чуть не убили ее, если бы вы, с моей помощью, не заступились за нее. Такая неудача привела их в бешенство, и этой ночью, после сатанинской оргии, ее должен растерзать тигр. Для вас, только двоих, борьба была бы непосильной, потому что будет присутствовать сам Азрафил, а Уриель, как наисильнейший между ними, намечен главенствовать и распоряжаться сопротивлением. Значит, я буду бороться с ними. Сейчас займусь Необходимыми приготовлениями, но прежде всего необходимо вернуть бедняжке рассудок и свободную волю.

И при содействии учеников маг тотчас же начал свои таинственные приготовления.

Мэри очнулась в том же самом кресле, где упала после бегства из бального зала. Смутное воспоминание о виденном на этом страшном сборище мерцало в ее голове, а чувство отвращения и гнетущая тоска щемили сердце. Прошло, вероятно, много времени, тело ее было точно разбито, она с большим трудом приподнялась и огляделась. Подле нее сидел Пратисуриа и внимательно всматривался в нее умными глазами. Она приласкала тигра и сопровождаемая им побрела в спальню, где легла в постель. Мэри позвонила, но никто не приходил. Рассердившись, она позвонила вторично, но опять никого, а затем она мало-помалу впала в тяжелую дремоту.

Из этого оцепенения ее вывел пахнувший в лицо легкий освежающий ветерок и сильный приятный аромат. Она приподнялась, с удивлением глядя на пробивавшийся в окно и наполнявший комнату таинственным полусветом широкий голубоватый луч. В этой полосе света, озаренный словно лунным сиянием, стоял человек, высокого роста, в белом, и широкий ореол окружал его голову. Скорее скользя, чем ступая, по ковру, незнакомец направился к лежащему на матрасе тигру, нагнулся и как будто что-то проделал с ошейником, а потом выпрямился и пошел прямо к безмолвно и испуганно смотревшей на него Мэри.

Тут она рассмотрела, что таинственный гость еще молодой человек иностранного типа. Бронзового цвета лицо его было красиво и величаво строго, а в больших черных глазах светилась все покоряющая воля. Он возложил руки на голову Мэри и ей показалось, что огненная струя пронизала ее мозг. Затем, сделав шаг назад, он тихо сказал:

— Решительная минута твоей жизни наступила. Сыны преисподней, с которыми ты связана, хотели уничтожить тебя, отдав во власть похоти нечистых духов, пожираемых даже в могиле плотскими страстями. Тот, кто принял облик любимого тобой человека, не что иное, как инкуб, и должен был окончательно связать тебя с царством тьмы. Но милосердие Божие беспредельно, а его любовь к творениям своим никогда не угасает, сколь бы ни были они преступны. Итак, я пришел сказать, что если вместо кощунственных слов, которые будут заставлять тебя произносить, ты обратишься к Господу и с верою скажешь: «Крест побеждает ад», тогда тебе помогут, и ты будешь спасена.

Образ незнакомца побледнел и растаял в голубоватом луче, который тоже затем погас.

Мэри спрыгнула с постели и в лихорадочном волнении зашагала по комнате. Усталость и неспособность мыслить совершенно исчезли: она все понимала и соображала с изумительной ясностью.

Появление Камеристки прервало ее мысли.

Недоброжелательным и подозрительным взглядом та окинула ее и сказала, что пришла одеть.

— Разве вы забыли, сударыня, что сегодня ваша свадьба? — прибавила она хитрым, насмешливым тоном.

— О, нет. Я знаю, что церемония близка, а потому оденьте меня поскорее, — решительно ответила Мэри.

Не сопротивляясь, вынесла она дьявольский туалет, с ванной и натираниями, а потом дала облечь себя в тонкое черное трико, накинула красный, вышитый золотом плащ, а распущенные волосы украсила бриллиантовой диадемой, из которой торчали рубиновые рожки. Окончив одевание Мэри прошла в будуар, а Пратисуриа последовал за ней, с опущенной головой и поджатым хвостом. Бурный гнев бушевал в ее душе, пока она рассматривала себя в зеркале, и вдруг в ней созрела решимость испортить братству этот дьявольский пир, хотя бы ценой собственной жизни, так как ее существование стало все равно невыносимым.

Почти в ту же минуту вошел парадно одетый Уриель, Угловатое лицо его было мрачно, а в глазах светилась поистине дьявольская злоба. Он враждебно взглянул на нее и сказал, угрожающим тоном:

— Должен предупредить вас, сестра Ральда, что главари братства очень недовольны вами. Вместо того, чтобы оказывать упорное сопротивление людям, которые могут быть только нашими врагами, ваша голова набита мятежными мыслями. Вы воображаете, что в лагере наших противников находится доктор Заторский и считаете его «высшим» существом, ха, ха, ха! Разочаруйтесь! Уже давно, задолго до его официальной смерти, он стал членом нашего братства. Но он любит вас, а вы его, поэтому, в доказательство нашего долготерпения и жалости, вам разрешили вступить с ним в брак. Наши учителя надеются, что сделавшись женой любимого человека, вы опять станете покорной и горячей последовательницей нашей общины. Брачная церемония совершится в присутствии нашего могущественного владыки Азрафила и членов братства, поэтому, чтобы не было никакого кривляния, ни сопротивления, а полное послушание! Не забудьте, что в противном случае вам грозит мучительная смерть или, что еще ужаснее, заточение в одном из сатанинских городов. Вы поражены? Между тем, в основе каждой легенды непременно находится зерно истины, и порою весьма правдивы бывают рассказы о том, что кто-нибудь живым был унесен в ад. Люди многого не страшатся потому, что не имеют о нем представления, а знай они тайны оккультного мира, то были бы гораздо благоразумнее и осторожнее… А теперь, пойдемте, — строго сказал он, беря ее за руку и жестом подзывая Пратисуриа.

Они снова поднялись по большой лестнице и вступили в залу, где накануне танцевали, но теперь ее убранство существенно изменилось. Посередине, на высоте двух ступеней, возвышался обитый красным бархатом престол, а на нем в золоченом кресле восседал Азрафил, и по обе стороны стояли два высоких канделябра о семи черных зажженных свечах. Расположенные треугольником жаровни с горевшими угольями распространяли едкий одуряющий запах, а подвешенные к потолку лампы ярко-красного стекла заливали залу кровавым светом.

Вокруг Азрафила полукругом столпились разряженные люди с мертвенно-бледными лицами, изъеденными всевозможными животными страстями; в первом ряду находилась баронесса Козен, а перед престолом стоял во фраке и белом галстуке двойник доктора Заторского. Уриель подвел Мэри прямо к нему и вложил ее руку во влажную ледяную руку так называемого «доктора».

В эту минуту два сатаниста притащили за рога большого черного козла, а какой-то человек в красном одеянии заколол его у ног жениха и невесты. Подставив чашу под фонтан хлынувшей из раны крови Азрафил затем поднял ее над головой и прокричал:

— Разделите эту чашу, пейте новобрачные сущность жизни. А ты, Ральда, во имя господина нашего сатаны, клянись, в любви и верности своему супругу, Астароту, истинному сыну царя тьмы.

Хор приветствовавших затянул нестройную песню и в то время, когда жених собирался надеть кольцо на палец Мэри, сатанист подносил чашу, приказывая выпить из нее.

С отчаянной решимостью Мэри вырвала у Астарота свою руку и сильным ударом выбила чашу у сатанистского жреца, оросив его кровью, а кольцо откатилось в сторону. Затем, хриплым от волнения голосом она выкрикнула:

— Крест побеждает ад! Я умираю верной Христу Спасителю, и вам не достанется моя душа, проклятые! Муками последнего часа моего искуплю я мои прегрешения перед Господом, которого кощунственно поносила. В руки твои, Боже милостивый, предаю я отныне дух мой!

Среди страшного сборища наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь отдаленными глухими раскатами грома, по-видимому собиралась гроза, но никто из бывших в зале как будто не обращал на это внимания.

Азрафил выпрямился во весь рост на столе, служившем ему престолом, и с пеной у рта, казалось, готов был кинуться на «бунтовщицу». В ту же минуту вперед выскочил бледный, с искаженным лицом Уриель, зажав в поднятой руке кинжал, как вдруг между ним и Мэри появился Пратисуриа, который присел и ощетинился. Вне себя от бешенства, Уриель разразился мерзким богохульством, а потом прорычал заклинание, которым приказывал тигру растерзать «мятежницу». Но вместо того, чтобы исполнить приказ, тигр заревел так, что задрожали стекла. Прыгнув затем на Уриеля, он повалил его на пол и схватил за горло, а когтями неистово терзал ему грудь, вырывая кусками мясо с платьем.

В эту минуту удар грома раздался словно над самым домом, а по зале пронесся огненный зигзаг, который сбросил Азрафила с трона, опрокинул канделябры с жаровнями и повалил присутствующих. Между тем тигр, оставив труп Уриеля, бросился на Укобаха и сшиб того ударом лапы. Теперь залу и обезумевшую толпу без перерыва озаряла лишь сверкавшая молния, так как огни потухли.

Несмотря на невыносимые боли во всем теле у Мэри была одна мысль: бежать из этого ужасного места, пользуясь суматохой. Лишь только молния вновь озарила комнату зеленоватым светом, она бросилась к тигру, терзавшему какое-то лежавшее на полу тело, схватила его за ошейник и потянула за собой. Пратисуриа тоже, казалось, обезумел, но, послушный голосу Мэри, без сопротивления пошел за ней. Ураганом спустились они с лестницы, через боковой выход выскочили в сад, добежали до ворот и очутились на улице. Держа Пратисуриа за ошейник и забыв о своем странном наряде Мэри летела, точно гонимая демонами; она только сорвала с головы диадему с рожками и задыхаясь беспрерывно говорила:

— Спаси меня Христос! Крест побеждает ад!

Улицы, по которым она бежала со своим необыкновенным спутником, были пусты и безлюдны — поздний час и проливной дождь разогнали всех по домам, но Мэри не обращала внимания на непогоду. Совершенно неожиданно на повороте одной из улиц оказалась она перед открытой дверью небольшой часовни. Несколько лампад озаряли строгие лики святых и большую икону Скорбящей Божьей Матери. Мэри вскрикнула. Случайность, которая привела ее к часовне, была словно ответом свыше, что раскаяние ее услышано, и Небо снова приемлет ее под святой кров свой. Перед ней были милостивые покровители всех слабых духом, заблудших, грешных и преступных; тут была и Матерь Божия, простирающая свой покров, чтобы укрыть и приютить всех страждущих.

Выпустив ошейник тигра, Мэри вошла в часовню и, упав на колени, с мольбой протянула к иконам руки: молитва, давно изгнанная и запрещенная, лилась из ее уст подобно потоку любви и раскаяния, вымаливая силу и поддержку.

— Помилуй мя Господи! — повторила она, кладя земные поклоны и касаясь лбом плит.

И ее призыв не был напрасным, вера и надежда оживали в ней, возвращая некоторое спокойствие. В порыве страстной признательности молилась она, благодаря Бога за свое спасение и прося указать ей надлежащий путь, чтобы навсегда порвать с преступным прошлым.

Вдруг она вспомнила о своем товарище по несчастью, тигре. Она оставила его без надзора, и если он начнет бродить по улицам, могут произойти несчастья. Она тревожно оглянулась и увидела, что Пратисуриа лежал у входа в часовню, уткнув морду между лап. Он ждал, верный друг, только что спасший ее от кинжала Уриеля, и вместо того, чтобы убить ее, уничтоживший злодея. Мэри подбежала к нему и, став перед ним на колени, обласкала его, а тигр поднял голову и полизал ее руку, что-то грустное и тревожное проглядывало в его зеленоватых глазах, смотревших на нее почти человеческим взглядом. Жалость охватила сердце Мэри, и ее глаза наполнились слезами.

Но иная мысль заставила ее вздрогнуть, и она с болезненной тоской задала себе вопрос: что она будет делать и где найдет убежище в такую погоду, среди глубокой ночи, да еще в этом позорном костюме и в обществе тигра, потому что покинуть Пратисуриа на произвол судьбы она ни за что бы не решилась. Она была одинока, но, тем не менее, предпочла бы смерть необходимости вновь переступить порог дома Ван-дер-Хольма.

Тщетно искала она выход из своего ужасного положения, как вдруг ее внимание привлек гудок автомобиля и прежде, чем она успела укрыться в тени часовни, автомобиль остановился в двух шагах от нее, дверца открылась и Заторский с князем Елецким выскочили на тротуар.

— Мэри! Ну, слава Богу, что мы нашли вас! — воскликнул доктор бросаясь к ней.

— Спасите меня, Вадим! — ответила Мэри, подбегая к нему.

— Для этого мы и приехали, — сказал князь, укутывая ее в привезенный плащ. — Живо, Вадим, неси ее в экипаж, она еле держится на ногах, — добавил он, видя, что Мэри шатается.

Доктор поднял ее, как ребенка.

— Возьмите и Пратисуриа, ведь он спас мне жизнь, — слабым голосом проговорила Мэри, протягивая к тигру руки.

А тот, вероятно, принял это движение за приглашение, потому что одним прыжком очутился возле автомобиля, первым вскочил внутрь и улегся, к большому удовольствию князя и Заторского, вошедших вслед за ним с Мэри на руках.

Но страшные, пережитые волнения совершенно истощили силы Мэри, голова у нее закружилась, и она без чувств повисла на руках несшего ее доктора.

Когда они прибыли в убежище, Веджага-Синг приказал передать бывшую без сознания Мэри на попечение надзирательницы и обращаясь к ученикам, сказал:

— А нам, друзья, предстоит отправиться в дом Ван-дер-Хольма, где нас ждет неотложная работа — завершить высшее правосудие.

С помощью Ковиндасами они переоделись в длинные белые шерстяные одежды, затем маг и князь надели на шею цепи с магическими знаками, сообразно их сану, а Заторский — серебряную звезду на ленте. Закутавшись в плащи, они сели в автомобиль в сопровождении Ковиндасами, несшего большую шкатулку черного дерева.

В мрачном доме Ван-дер-Хольма была полная тьма, все было заперто, за исключением садовой калитки, через которую бежали Мэри и Пратисуриа. Шедший впереди князь зажег большой электрический фонарь, и они вошли в темный вестибюль. Так же уверенно, как если бы он жил в этом доме, прошел Веджага-Синг прямо к выключателю, повернул его, и яркий поток света озарил отвратительную картину.

Один из сатанистов, вероятно, хотел бежать, но тут смерть настигла его, труп стоял на коленях, обнимая колонну и с запрокинутой головой, а в затылок ему вцепилась огромная, также сдохшая, кошка, и — невероятное дело! — морда животного была изумительно похожа на сморщенное, старообразное лицо карлика.

Веджага-Синг приказал Ковиндасами достать из шкатулки две магические шпаги, которыми и снабдил спутника, а себе взял широкий меч, гибкий и сверкающий клинок его походил на огненный луч. В другую руку маг взял золотой крест, излучавший снопы света, а князь с доктором также взяли по кресту. Вооруженные таким образом все трое поднялись по лестнице в приемные покои, а Ковиндасами нес за ними тазик с водой и кропильницу.

Всюду было зажжено электричество, но на пороге большой залы они с омерзением остановились, глядя на расстилавшееся перед ними поле сражения.

Впереди всех лежал Уриель, тело которого было буквально растерзано зубами и когтями тигра, а изувеченные трупы Абрахеля, Укобаха и Зепара, вместе с окровавленными, покрывавшими пол кусками мяса, свидетельствовали, с какой яростью работал тут царь джунглей. Там и сям валялись скорченные ужасными судорогами тела неизвестных людей, а между ними разлагавшийся труп баронессы Козен. Возле зарезанного козла лежал тот, кто так удивительно походил на Заторского, и разыгрывал роль сатанинского жениха Мэри. При всей роскоши отделки и обстановки, несмотря на лившиеся потоки света, бальная зала представлялась действительно уголком царства тьмы, где зло развернулось во всем своем ужасающем безобразии и где его покарало небесное правосудие.

Высоко держа лучезарный крест, Веджага-Синг направился к той части стены, позади красного и теперь опрокинутого престола, где было точно пригвождено страшное существо, зловещий сын бездны. Он имел человеческий облик, но гибкое тело до самой шеи поросло черной пушистой и блестящей шерстью, покрывавшей голову, точно шапочкой, с маленькими, изогнутыми рожками. Зеленовато-бледное лицо, искаженное в эту минуту бессильным бешенством, оканчивалось внизу острой бородкой, а красные, налитые кровью глаза горели, как уголья. Разведенные руки с крючковатыми, точно когти, пальцами и большие зубчатые крылья были пригвождены к стене пущенными в него магом раскаленными, с крестами на конце стрелами, которые и обезвредили дьявольское чудовище.

Веджага-Синг остановился перед ним в нескольких шагах и поднял крест. Но лишь только лучи, исходившие из символа вечности и спасения, пали на демона, он стал корчиться и заревел, как дикий зверь.

— Ну вот, мы стоим лицом к лицу, Азрафил, надменная и преступная тварь! Конечно, в царстве тьмы ты являешь собой известную величину, но перед всемогуществом Бога, которого дерзал кощунственно хулить, ты — ничтожество, лукавое и порочное. Час возмездия за твои злодеяния настал, но Всевышний, в беспредельном милосердии к созданию Своему, хотя бы даже к самому низкому, предоставляет тебе на выбор: блуждать ли мерзким демоном по адским безднам или отречься от ада, преклониться перед своим Творцом и искупить вину в области благого труда.

— Никогда! Я — князь тьмы и хочу остаться им! — тщетно пытаясь освободиться, прорычал демон, с пеной бешенства на устах разражаясь чудовищным богохульством.

— Значит, ты сам избрал свою судьбу, и да исполнится твой жребий. Живи в трупе этого животного и в таком виде блуждай по обителям мрака и тьмы!

Маг взмахнул магическим мечом и произнес формулу: пламя сверкнуло с лезвия и пало на лежащего козла. По окоченевшему уже телу животного пробежала дрожь, а затем козел поднялся, как автомат, стоя с широко открытой пастью и стекловидными глазами. Тогда Веджага-Синг подошел к пленнику и начертал на нем мечом кабалистический знак, фосфорически сверкнувший в воздухе, как на угольях. Проворно и смело поразил его маг пламенным мечом, произнеся громким голосом:

— Азрафил! В силу данной мне власти низвергать демонические, злые существа, повелеваю тебе воплотиться в тело этого животного, уже обреченного на разложение.

Раздался взрыв, и волосатое тело демона вспыхнуло, а затем стало точно съеживаться. Не прошло и минуты, как на острие меча очутилось омерзительное животное, чудовище: голова с искаженным лицом и висевшими бесформенными черными лохмотьями. Маг быстро поднес эти останки к раскрытой пасти козла, где они и исчезли. Потухшие, точно стеклянные, глаза козла тотчас же вспыхнули дьявольской злобой, и козел попятился, свистя и хрипя.

Помощники мага мерными голосами шептали формулы, а Веджага-Синг, укротив чудовище поднятым крестом, подошел к висевшей на стене шелковой занавеси, сорвал ее и обнаружил за ней широкую и глубокую нишу с готической дверью. Ее черные створки покрывали красные иероглифы, а по бокам с одной стороны стоял выпрямясь на хвосте змий, а с другой — дракон с зубчатыми крыльями. Едва маг коснулся двери концом меча, как та с грохотом распахнулась и оттуда вырвался вихрь дымного пламени, а когда дым рассеялся, по ту сторону двери развернулась странная и мрачная картина, которую Мэри видела во время путешествия в пандемониум.

Бешеным прыжком кинулся козел вперед и, перескочив порог, с глухим ревом исчез в облачном пространстве. Затем пораженным князю и доктору представилось неожиданное отвратительное зрелище: с невероятным проворством, словно под действием гальванического тока, вскакивали залитые кровью трупы и, движимые невидимой силой, устремлялись в таинственную дверь, скрываясь в тумане, откуда доносился звонкий, глумливый хохот, встречавший каждого вновь прибывшего. Когда, наконец исчез последний труп, дверь с грохотом захлопнулась, а Веджага-Синг начертал на ней светлый крест.

— Через эту дверь никакая лярва или демонический дух уже более не войдет, — произнес он, обращаясь к своим спутникам. — Надо будет окончательно очистить дом от населяющих его злых сил и посвятить какому-нибудь благотворительному учреждению. Я поговорю об этом с Мэри: она законная наследница недвижимости, а сатанинское братство понесло очень тяжкие потери и не осмелится открыто протестовать. А пока, едем отсюда, друзья мои, здешние миазмы вредны даже для адептов.

Действительно, князь был очень бледен и чувствовал слабость, как после болезни, а Заторский пошатывался вследствие головокружения, и мог каждую минуту упасть в обморок.

Веджага-Синг дал им понюхать что-то живительное и ароматичное, а затем, когда они вышли в сад, то свежий воздух укрепил их, и они спешно вернулись домой.

В первой комнате их встретила видимо озабоченная надзирательница.

— Учитель, я исполнила все ваши приказания: сожгла одежду и приготовила ванну, но мне не под силу поднять даму: ее тело тяжело, как гранит, и кто-нибудь должен помочь мне.

— Хорошо, как только выкупаюсь в ванне и переменю платье, я приду помочь вам, а до тех пор продолжайте окуривания, — сказал маг.

Четверть часа спустя Веджага-Синг вместе с Заторским прошел в залу, где находился бассейн, а в конце комнаты, на кушетке, лежала все еще не пришедшая в себя Мэри. В камине пылал огонь, и сильный запах ладана и можжевельника наполнял комнату. При входе мага со всех сторон послышался шум, порыв холодного воздуха пронесся по зале и потряс окна, в стекла швырнуло горсти песка и щебня.

Не обращая внимания на эти враждебные проявления, Веджага-Синг подошел и нагнулся над Мэри, которая глухо стонала, хотя и была без памяти. На ее груди стояла чашка с травами, потрескивавшими при горении, и маг бросил в огонь щепотку белого порошка, а на голову Мэри вылил флакон бесцветной жидкости, произнося при этом формулы. Из тела Мэри стал просачиваться густой черный дым, окутавший ее словно облаком, а вслед за тем из дыма начали вылетать шарики — кроваво-красные, синие, черные и желтые, которые лопались с пистолетными выстрелами и распространяли тошнотворный запах разложения.

Мэри продолжала стонать и, видя ее страдания, Заторский со слезами на глазах испуганно спросил:

— Надеетесь ли вы, учитель, спасти ее?

— Несомненно, потому что она никогда не принадлежала никому из демонов, как это в обычае у сатанистов. Провидение спасло ее от этой ужасной, пагубной связи, а она в весьма трудную минуту проявила много силы и решительности. Понятно, ей еще придется много поработать, чтобы полностью возобновить свою чистоту. Тем не менее, повторяю, она — мужественна, а потому, я убежден, достойно вынесет очистительные омовения, ввиду того, что пала жертвою обстоятельств, и если она была дурной и порочной, то лишь поневоле, а не сознательно.

Подойдя к бассейну он приказал зажечь расположенные вокруг него в виде треугольника курильницы с угольями, вылив в воду что-то из флакона, а потом приказал принести Мэри и с помощью доктора погрузил ее в бассейн. В этот миг она страшно вскрикнула и открыла глаза, а между тем вода шипела, точно в нее спустили раскаленное железо. Мэри отбивалась, думая, что умрет, такая невыносимая боль жгла ее тело, но маг с Заторским крепко держали ее, и по мере того, как первый читал формулы, ее страдания будто стали утихать, вода же покрылась зеленоватой, с красными прожилками, пеной. Через четверть часа шипение вовсе прекратилось. Мэри вынули из бассейна и перенесли в одну из комнат убежища, она лежала замертво и, видимо, находилась в каталепсии.

Веджага-Синг приказал надзирательнице переодеть Мэри в свежее платье, поставить в изголовье крест и через каждые два часа повторять назначенные им окуривания.

— Дадим ей отдых до следующей ночи, тогда я переговорю с ней и дам советы, так как уеду не раньше двух дней. — Потом, обращаясь к надзирательнице, он спросил: — А где тигр?

— Он сидит в сенях, забившись в угол, и никого не подпускает к себе, — ответила она.

— Он голоден. Я прикажу Ковиндасами пока заботиться о нем, а нам, друзья мои, надо отдохнуть, — сказал маг, прощаясь.

Мэри проснулась на другой день около десяти часов вечера. Она не ощущала никакой боли, но зато была очень слаба.

Надзирательница подала ей стакан молока с хлебом, а потом она выкупалась и переоделась в длинный белый шерстяной халат с красным крестом на груди. Белый шелковый шнурок стягивал в талии ее широкий легкий наряд. Во время одевания она казалась озабоченной и, наконец, решилась спросить, что стало с Пратисуриа.

Узнав, что тигр находится в доме и служителю мага поручено наблюдать за ним, она успокоилась, а вскоре пришел Заторский звать ее к магу.

Веджага-Синг был в индусском костюме, с кисейной чалмой на голове, и стоял перед столом, на котором находилась золотая чаша, увенчанная крестом.

Он приказал Мэри преклонить колени, и она с благоговейной верой, слово за словом, повторила за ним молитву, потом он дал поцеловать ей лежавший на столе крест, благословил ее и поднял.

— Поздравляю вас, дочь моя, что у вас хватило мужества порвать с силами зла и вернуться, покорной и раскаявшейся, к подножию Творца. Но не думайте, что все этим кончилось. Это всего лишь предварительное очищение, и вам предстоит еще много работы, чтобы окончательно порвать роковые цепи прошлого. И вот, дитя мое, что вам остается сделать. Прежде всего, вы удалитесь месяцев на семь в одно из наших убежищ, и там в уединении, молитве и размышлениях почерпнете силы, необходимые для защиты от нападений сатанистов. Когда же эта борьба закончится и ваши наставники сочтут вас достаточно сильной, вы поедете в Комнор-Кастл, чтобы освободить Эдмонда и снять с себя тяготеющее над вами проклятие. Никогда не будете вы наслаждаться спокойным счастьем, пока существует это чудовище, порожденное ненавистью, которая животворит его; оно воплотило в себе злодеяния, ваши и Эдмонда. А он должен снова стать свободным духом и покинуть место, с которым связал себя своими проклятиями и кощунством. Очистившись сами, вы получите возможность смягчить и обратить несчастного на путь истинный.

Со слезами на глазах схватила Мэри мага за руку и хотела целовать, но он не допустил, а положив руку ей на голову, обещал дружбу и постоянное покровительство.

Вдруг Мэри упала на колени, умоляюще глядя на мага, и нерешительно прошептала:

— Учитель, у меня к вам большая просьба!

— Говорите смело. Что же я был бы за друг, если бы не захотел даже выслушать просьбу, — дружески ответил Веджага-Синг.

— Учитель, в адском, покинутом мной мире, остались существа, к которым я привязалась и жалею их от всей души. Первое, бесенок Кокото со своей ватагой, приставленный ко мне для услуг. Не можете ли вы сделать, чтобы их деятельность была направлена на что-нибудь благое, а не на одно зло? Теперь они очень несчастны, оставшись без хозяйки, потому что я никому не могу передать их. Голодные и брошенные, эти несчастные крошки могут причинить много зла и вреда. Мне очень жаль бедного Кокото и хочется, чтобы его маленький разум, направленный всегда в сторону зла, обратился к добру и свету. Не могу ли я сделать что-нибудь для них? Они связаны со мною и должны повиноваться мне.

— Это делает вам честь, дочь моя, что вы не забыли о своих маленьких слугах. А кто ваш второй любимец? — улыбаясь спросил маг.

— Пратисуриа, мой страж и сотоварищ, деливший со мной самые злополучные часы моей жизни; мы вместе даже плакали. Ведь бедное животное не виновато, что его вырвали из родных лесов и сделали орудием злых сил. Клянусь, учитель, что этот зверь не так жесток, как люди, в чьи руки я попала. Постепенно между нами установилась взаимная привязанность, и он спас меня от Уриеля, уничтожив злодея. Скажите, нельзя ли освободить его от власти демонов?

Добрая, радостная улыбка озарила красивое лицо Веджага-Синга.

— Я счастлив, дочь моя, что среди зла, в котором вы жили, ваше сердце осталось отзывчивым на чистую и бескорыстную преданность низших существ. Поэтому я рад исполнить вашу просьбу и освободить ваших крошечных служителей из адских оков. Вызовите их!

— Разве я еще могу произносить сатанинские заклинания?

— Да, можете, но в последний раз. Только обождите пока я сделаю некоторые необходимые приготовления.

По повелению мага Ковиндасами принес указанные магом предметы, и затем Веджага-Синг предложил Мэри приступить к вызыванию.

Едва успела она окончить формулу, как явился Кокото со своей ватагой и, усердно раскланиваясь, стал перед своей повелительницей. Он казался пришибленным и ослабевшим, а мордочка выражала глубокое отчаяние. Копошившаяся позади него ватага казалась одинаково жалкой, и крошечные существа пугливо теснились друг к другу, а глаза сверкали в тени, как маленькие рубины.

Маг взял кусок горящей смолы и трижды обвел вокруг них. Испуганные бесенята, увидев, что всякое отступление отрезано, заметались в тревоге. Между тем Веджага-Синг налил что-то из флакона в сосуд с водой, которая вспыхнула, точно спирт, и тотчас выплеснул ее на копошившуюся толпу крошечных существ. Те с криками и свистом кинулись во все стороны, стараясь вырваться из магического круга, но не могли его прорвать. Затем все заволоклось густым черным паром. После этого Веджага-Синг, подняв руки над облаком, повелительно произнес:

— В силу приобретенной мною над низшими существами власти я разрываю нити, связывающие вас с силами зла, и возвращаю в прежнее состояние стихийных духов. Будьте снова духами воздуха и возвращайтесь к свету под руководством великих духов-наставников. Впредь нет вам пути в мрачные бездны, где вы прозябали. С этой минуты повелеваю вам забыть о пребывании в областях сатанинских и о нечистых, совершавшихся вами деяниях. Отныне вы будете делать только одно добро. Да рассеется мрак и даст место свету!

Широкий голубоватый луч сверкнул из руки мага и точно рассек черный пар, который быстро рассеялся, а присутствовавшие с восхищением любовались происшедшей метаморфозой.

Тела Кокото и его соратников утратили свою плотность и стали голубовато-прозрачными, красные глазки сделались серовато-голубыми, остроконечные же мордочки превратились в детские личики, и над челом каждого сверкал маленький огонек, а за плечами трепетали неясно очерченные крылья. Два стихийных духа витали над туманной толпой, чтобы блюсти и направлять ее.

По щекам Мэри струились слезы. Она радостно оглядывала прежних слуг, которые уже не будут делать зла, а начнут подниматься к Богу, творя полезное и доброе. Словно рой бабочек окружили они свою бывшую повелительницу и, Кокото благодарно прижался прозрачной головкой к ее щеке.

В эту минуту маг распахнул окно. Серебристый свет залил комнату, почувствовался нежный, живительный аромат и раздалось могучее, торжественное пение. Точно подхваченные стройными, музыкальными волнами прозрачные существа, как легкие пушинки, унеслись в ночную мглу вместе со своими новыми наставниками.

Дрожа от радости и признательности, Мэри обернулась к магу.

— О, как вы добры, учитель! Как вы велики! — лепетала она.

Маг укоризненно покачал головой.

— Нет, дочь моя, я только ничтожный служитель Всемогущего. Истинно велик один лишь Бог, неисповедимый в своей бесконечной премудрости и беспредельном милосердии. Бог, дарующий искупление каждой твари своей, как бы низко та ни пала, и открывающий ей путь к Нему… А теперь, займемся Пратисуриа.

По указанию мага сделали новые приготовления. Расставили треножники со смолистыми ветками вокруг разложенной на полу циновки, на круглый столик, перед образованным треножниками кругом Веджага-Синг положил свой магический меч и подушечку из тигровой шкуры, а на нее — ожерелье с подвешенным к нему сердцем баядерки, которое украшало статую богини Кали. После этого маг приказал привести тигра и, обращаясь к князю, доктору и Мэри, дружески сказал:

— Вас, друзья мои, я очерчу кругом, который, ограждая, в то же время не помешает вам все видеть. Я вызову Вайрами; она магически связана с тигром и вследствие этого животное отдано в полное распоряжение злых сил. Да и ты, князь, тоже отчасти связан с этой женщиной, так как она поила тебя своей кровью. Строгая жизнь и полученное тобой посвящение ограждают от нападения фурии, которая жаждет убить тебя, и пора положить конец всему этому.

При этих словах мага князь побледнел и сильно задрожал.

— Правда, я нередко чувствовал присутствие этой женщины, исходивший из нее, пронизывающий насквозь аромат и даже ощущал, будто она касалась меня. Несколько раз по ночам я видел, что она кружилась возле моей постели в сладострастной пляске и размахивала страшным красным шнуром. Как только я произносил надлежащую формулу, она исчезала, но в ее глазах светилась лютая ненависть, так что у меня, тем не менее, являлось чувство, близкое к страху.

— Ты еще недостаточно силен, чтобы вовсе ее не бояться. Какая-нибудь минутная слабость, и ты можешь оказаться во власти этого чудовища. Но я пресеку связь, которой она сковала тебя.

В это время Ковиндасами привел Пратисуриа, а сам вышел. Тогда маг заключил в круг Мэри и князя с доктором, а сам стал перед столиком, приказав тигру лечь возле его ног. Тот, хотя и повиновался, но выражал беспокойство: бил хвостом по полу и по временам глухо рычал. Достав с груди жезл о семи узлах, маг стал вращать его над головой, и вскоре на конце жезла вспыхнул огонь, который отделился и воспламенил треножник.

По мере того, как поднимались густые клубы дыма, странное явление произошло с окаменелым сердцем: оно дрожало и шевелилось на подушечке, а потом из него показался сначала красноватый пар и, наконец, стали сочиться капельки крови. В это время над циновкой появилось черноватое облако, испещренное огненными зигзагами. Потом темная дымка разорвалась со зловещим треском, точно раздвинулась завеса, и посреди огненного круга появилась баядерка, во всем великолепии своей действительно обаятельной красоты.

Смугло-бронзовое тело ее, идеальное по сложению, прикрывала лишь пышная масса черных, как смоль, волос, ниспадавших чуть ли не до полу. На левом боку виднелся длинный разрез, и из этой широкой раскрытой раны медленно сочилась густая, черная кровь. Прекрасные стиснутые ручки были вытянуты вперед, грозно потрясая красным шнуром, а огромные черные глаза, то вспыхивая огнем, то угасая, переходили с князя на Пратисуриа с неописуемым выражением страдания, бешенства и отчаяния. Тигр было поднялся, но потом ощетинился и попятился, с протяжным зловещим воем.

Веджага-Синг поднял руку и тогда стало видно, как из окаменелого сердца взвилась фосфорическая лента, как она раздвоилась и одним концом захлестнула шею тигра, а другой конец чуть не зацепил князя, но лишь скользнул по нему. Тигр со стоном упал. В это время из раны баядерки сверкнула широкая огненная нить, молниеносно коснулась обоих лент и соединилась с ними.

Князь глухо вскрикнул, откинулся назад и мертвенно побледнел.

Но в это время лезвие магического меча словно воспламенилось в руке мага, с треском сверкнуло в воздухе и рассекло фосфорические нити, которые со свистом, точно змеи, свернулись и исчезли. Веджага-Синг взял с подушечки сердце, казавшееся вполне свежим, будто его только что извлекли из тела, и бросил его баядерке. В миг окровавленный кусок мяса исчез в открытой ране, которая тотчас закрылась, а на месте, где должен был быть рубец, появился фосфоресцирующий треугольник, словно запечатавший рану.

Оплотненный дух был ужасен. Гибкое тело извивалось и покрылось черными пятнами, руки скрючились наподобие когтей, искаженное судорогой лицо и налитые кровью глаза дышали дьявольской злобой, на открытых устах появилась кровавая пена.

— Ты получил обратно свое сердце, зловредный дух, а теперь исчезни, вернись на место своих преступлений и не смей впредь ни покидать их, ни приближаться к обоим только что освобожденным мною существам, — повелел маг, чертя в воздухе кабалистический знак, который вспыхнул и засиял всеми цветами радуги, а затем потух.

Тело баядерки заволоклось темной дымкой и скоро исчезло, а огонь на треножниках погас.

Когда Ковиндасами унес бывшие в употреблении магические предметы, Веджага-Синг повернулся к друзьям и сказал:

— Алексей, иди сейчас же выкупайся в ванне, и, если можно, переоденься.

— У меня есть платье, которое ему будет впору, так как мы почти одного роста, — заметил Заторский.

Они оба вышли из залы, а Мэри, не отрывавшая глаз от неподвижно лежавшего тигра, тревожно сказала:

— Взгляните, что с Пратисуриа? Не умер ли он? — она хотела броситься к животному, но Веджага-Синг удержал ее.

— Нет, он жив, но ошеломлен возвратным ударом перерезанной нити, а окутывающий его пар — это ядовитые флюиды, которыми его наполнили.

Действительно, из тела Пратисуриа выходили клубы тонкого и прозрачного газа, образовав над ним точно купол темно-фиолетового цвета. Около четверти часа спустя по телу тигра пробежала дрожь, и он привстал, но глаза его смотрели тускло, и ноги дрожали. Однако на призыв Веджага-Синга он пополз к нему и положил морду ему на колени.

Маг сделал несколько пассов над его головой и в какие-нибудь несколько секунд тигр, казалось, окреп; глаза заблестели по-прежнему и взглянули на индуса разумным взглядом. Как раньше Уриель, Веджага-Синг стал что-то говорить ему на ухо. Это были такие же странные, свистящие и гортанные звуки, но ритм и интонация были другие, но, как и тогда, тигр слушал его с глубоким вниманием. Когда маг кончил говорить, Пратисуриа полизал его руку и направился к Мэри, которую лизнул в щеку, а затем растянулся у ее ног. Обрадованная Мэри поласкала зверя и поцеловала его в лоб.

— Вы приобрели друга в бедном животном, освободившемся, наконец, от пагубных чар Вайрами. А чтобы вознаградить вас за заботу о низшем существе, которое обязано было уничтожить вас, а между тем, благодаря чудесной силе привязанности, стало вашим спасителем, Пратисуриа впредь останется вашим защитником. Он не покинет вас, а то, что для вас останется невидимым, он будет видеть, уже издали чуя дьявольщину, которая будет преследовать вас во время вашего очищения, и предупреждать об опасности.

В эту минуту вернулся Заторский.

Веджага-Синг жестом подозвал его к себе и взяв руку Мэри вложил ее в руку доктора.

— Я возобновляю вашу помолвку, друзья мои, но свадьбу вы сможете отпраздновать только после того, как Мэри очистится и будет снято тяготеющее над ней страшное проклятие. Мужайтесь, дочь моя, ибо жених ваш стоит, чтобы вы потрудились быть вполне достойной его. Он доказал свою любовь, неустанно и горячо молясь перед вашим изображением; именно ему вы обязаны тем, что избежали величайшего из поруганий.

Взволнованная Мэри со слезами бросилась в объятия жениха, благодаря за его глубокую, спасшую ее, привязанность.

Они перешли в другую комнату, где к ним вскоре присоединился князь. Радуясь счастью друзей, он поздравил их, и все продолжали дружески беседовать, причем решено было на другой же день попросить, через князя, барона оказать на несколько недель гостеприимство Мэри, чтобы она могла привести в порядок свои дела: в дом Ван-дер-Хольма она не могла, да и не хотела, вступать. Князь взялся объяснить, по возможности, дело барону и Лили, а также объявить о помолвке Мэри с Равана-Ведой, так как барон продолжал считать Заторского индусом.

Задумчиво слушавший их доктор внезапно повернулся к Веджага-Сингу и спросил, нельзя ли ему открыть барону свою действительную личность, связав его, конечно, безусловной тайной.

— Мысль, что он мой убийца, мучает его, я знаю. Мне хотелось бы избавить его от напрасных угрызений совести. Он уже достаточно пострадал по моей вине, — волнуясь, сказал доктор.

И Веджага-Синг не колеблясь изъявил свое согласие.

На другой день Елецкий отправился к Козенам и сообщил им о приезде Веджага-Синга, помолвке Мэри и просьбе мага принять к себе на несколько недель его молодую ученицу. Что же касается сатанинской части в истории Мэри, он рассказал лишь самое необходимое, чтобы как-нибудь объяснить нежелание Мэри жить в собственном доме. Барон обрадовался неожиданному приезду ученого индуса, которому был обязан своим спасением, хотя его обидело и огорчило, что Веджага-Синг остановился не у него. Он хотел тотчас отправиться в убежище, но так как князь сказал, что маг выехал по делам, то барон поручил Елецкому пригласить к обеду Веджага-Синга с женихом и невестой, присовокупив к этому, что Мэри всегда будет желанной гостьей, на какое ей будет угодно время, а мага умолял провести у него те несколько дней, что он останется в Петербурге.

Лили принялась весело хлопотать об обеде. Она была польщена и счастлива тем, что в разговоре с глазу на глаз князь сообщил ей гораздо более, нежели барону; значит он считал ее достойной доверия, отчасти «посвященной» в оккультную науку, и сознание этого наполняло ее простодушной гордостью.

Кроме того, любимый человек смотрел на нее с таким выражением, одно воспоминание о котором волновало ее душу жутким страхом и надеждой. Вся в белом, с пучком роз у пояса, она с нетерпением ожидала гостей, особенно интересуясь знакомством в Веджага-Сингом.

Наконец, большой автомобиль князя остановился у подъезда, и через минуту гости появились в зале. Пока барон радостно приветствовал ученого-индуса, Лили улучила минуту шепнуть Заторскому:

— Поздравляю, дядя Вадим, и желаю теперь одного — открыть папе, что ты жив.

— Вполне разделяю твое желание и надеюсь, что оно скоро исполнится, — улыбаясь ответил Заторский, пожимая руку Лили, которая одна узнала его сердцем, несмотря на изменившуюся внешность.

Мэри и юная баронесса горячо расцеловались, и Лили объявила, что комната для дорогой гостьи готова, и она не отпустит ее от себя.

Обед прошел весело. Веджага-Синг, блестящий собеседник, оживил всех своими остроумными, интересными рассказами, а затем весело выпили за здоровье помолвленных.

После обеда Заторский попросил барона уделить ему несколько минут, и они прошли в кабинет хозяина дома.

Веджага-Синг начал серьезный разговор с Мэри, а Лили, воспользовавшись этим, потихоньку ушла в небольшую смежную гостиную и села у окна.

Через несколько минут к ней подошел князь и сел рядом на диванчике. Вынув у нее из-за пояса букетик роз, он заменил его принесенными свежими померанцевыми цветами.

— Что вы делаете, Алексей Адрианович? — спросила Лили, удивленно и конфузливо.

— Украшаю вторую невесту в этот счастливый для Мэри и Вадима день. Или я ошибся, Лили, прочтя в ваших глазах, что вы отвечаете на мою искреннюю любовь к вам и согласны стать моей женой, ангелом-хранителем моего очага? — он нагнулся к ней и любящим взглядом заглянул в ясные, поднятые на него глаза молодой девушки.

— Зачем скрывать, что не желаю большего счастья, как принадлежать вам? С самого детства вы покорили мое сердце, князь, и я употреблю все усилия, чтобы стать и быть всегда достойной вас, — весело и откровенно призналась Лили.

Взволнованный и счастливый князь обнял ее и горячо поцеловал в губы.

— Дорогая моя, я также счастлив и горжусь твоей давнишней любовью и, в свою очередь, постараюсь всегда быть достойной ее. Мы вместе станем работать над великим делом человеколюбия — просвещением душ, и вместе будет стремиться к свету.

В то время, как князь и Лили объяснялись, между бароном и Заторским происходил серьезный и необыкновенный разговор. Едва только очутились они вдвоем, как Вадим Викторович сказал, без всякого предисловия:

— Я знаю, что вы оплакиваете смерть Заторского. Так рассейте это последнее, омрачающее ваше сердце темное облако грустного и далекого прошлого. Доктор жив, и я сам говорю вам это. Вот, я — Заторский, пришел просить вашего прощения за свою неблагодарность и подлость относительно вас.

Он говорил по-русски, и при первых звука знакомого голоса барон побледнел и шатаясь вскочил с места.

— Вздор, ложь! Мертвые не воскресают… Я сам видел Заторского в гробу!..

— А, между тем, он лично перед вами, барон. На этот раз мертвый воскрес, а потому, перестаньте обвинять себя в убийстве, хотя я вполне заслужил его за свою непорядочность.

И он передал вкратце, каким образом его спас Веджага-Синг и как благодаря науке и труду он снова обрел душевный покой, и в заключение добавил:

— Впрочем, я воскрес только для вас и Лили, и прошу хранить по этому поводу безусловное молчание. Заторский умер для света и должен быть вычеркнут из его списков. Из этой могилы встал Равана-Веда, новый человек, в полном смысле слова, который сознает, насколько был виновен, и будет счастлив, если вы простите ему прошлое, а впредь не откажете в некоторой дружбе.

Со слезами на глазах барон привлек его к себе и обнял.

— От всей души прощаю вам злополучное прошлое по вине бессердечной и бесчестной женщины. Благодарю, что вы сняли с меня угрызения совести, а свою вину вы искупили великодушным поступком, избавившим меня от уголовного наказания. С радостью принимаю вашу дружбу и предлагаю вам свою. За тайну же вашу будьте спокойны: я никогда не выдам ее.

После дружеской, откровенной беседы, вполне восстановившей их прежние, сердечные отношения, они вернулись в залу, где их ожидала приятная новость о сватовстве князя. Сияя от удовольствия и будто помолодев лет на десять, барон расцеловал жениха с невестой, заверяя князя, что другого зятя он никогда не желал. Вторично выпили шампанского и все довольные разошлись.

Затем Лили была занята приготовлением приданого, а Мэри приведением в порядок своих дел. Маг уехал в Лондон.

Недели две спустя после описанных событий к Мэри явился какой-то господин, назвавшийся дальним родственником Ван-дер-Хольма, и представил законные документы, требуя свою часть наследства, так как Мэри не имела детей. С приходом этого господина Пратисуриа проявил беспокойство и гнев, царапая пол с глухим ворчанием, а Мэри схватила его за ошейник, из опасения, что тот бросится на незнакомца. Ей самой тоже было как-то жутко под лукавым, недоброжелательным взглядом своего собеседника, и она понимала, что это член братства, требовавший возврата имущества общины.

Без малейшего колебания согласилась она передать все состояние покойного мужа его «двоюродному брату», за исключением дома, в котором она жила, чтобы сохранить его, как вдовью часть. С кислой улыбкой согласился «кузен» на ее желание, но когда впоследствии князь посетил странный дом по просьбе Мэри, который предполагалось переустроить по указаниям мага, то заметил, что статуя сатаны исчезла, а вместе с тем опустел и подвал, где хранились соблазнившие Мэри сокровища.

Недель через шесть, в самом тесном кругу, отпраздновали свадьбу Лили, и новобрачные уехали в Крым, где у князя было имение.

Окончив к этому времени свои дела по наследству, Мэри, в сопровождении доктора, отправилась в Тироль, где ей предстояло тяжелое испытание по окончательному очищению. Немноголюдная женская община проживала на берегу того же озера, видного из окон виллы, где посвящался Заторский, и управлялась настоятельницей, так же из посвященных, которой уже были преподаны все указания относительно новой, отданной под ее покровительство, сестры.

Доктор удалился в мужскую обитель, дорогую ему по воспоминаниям о его «воскресении», намереваясь работать там, пока не окончатся тяжкие испытания его невесты.

Дав отдохнуть несколько дней своей ученице, настоятельница объявила, что пора начинать искус. Прежде всего они отправились в ближайший город, где Мэри с глубокой верой исповедовалась и причастилась, а на другой день она облеклась в белое одеяние кающейся, взяла в руки зажженную восковую свечу, и настоятельница со всей общиной отвела ее в уединенное место, где той предстояло пережить свое испытание.

Неподалеку от берега озера находилась самой природой вырытая в скалистом массиве обширная пещера, в глубине которой тонкой струйкой журчал родник, падающий в каменный бассейн и скрывавшийся затем в расселине у входа. Подле одной из стен был каменный престол и на нем распятие с семисвечником, а у его подножия стояла увенчанная крестом чаша и лежало «Евангелие», с потолка свешивались подвешенные лампады, а у боковой стены пещеры помещался орган. Мэри была прекрасная музыкантка и отлично знала этот инструмент. В маленькой смежной пещере стояли скромная постель, стол, два табурета и шкафчик из белого дерева, а в ногах кровати лежала охапка травы для Пратисуриа. На столе стояли две кружки — одна с водой, а другая с молоком — и лежал хлеб.

Начальница поцеловала новую послушницу и сказала, что каждый день одна из сестер будет навещать ее и приносить чистое платье, молоко, хлеб и пищу для Пратисуриа. Затем она прибавила, что Мэри может купаться в озере, куда положительно никто не ходит, и посоветовала выспаться днем.

— Ты можешь ничего не бояться, сестра, будучи под охраной тигра, но зато бодрствуй и молись ночью, так как сыны бездны ищут тьмы. Играть ты можешь только духовные песнопения, чтобы очищать воздух глубокими и строгими звуками, а на престоле возжигай ладан. Если же демоны слишком остервенятся на тебя, воздвигни против них чашу, внутри которой хранится благословленная остия, и адские силы отступят перед светом небесным. Чтобы достичь тебя, они будут принимать всякие человеческие и животные формы, но Пратисуриа вовремя предупредит: его-то они не обманут. Но если ты начнешь слабеть, тогда дерни за шнурок возле органа, в убежище зазвенит колокол, и мы придем поддержать тебя. В шкафу ты найдешь белье, свечи и хрустальный сосуд с вином, которым время от времени ты можешь подкреплять силы. А пока, до свидания, милая сестра. Будь тверда, мужественно перенося страшную, предстоящую тебе борьбу, и не забывай, что победа зависит от твоей твердости и спокойствия.

— Теперь, снова обретя веру и возможность молиться, я уже не боюсь, что демоны вновь овладеют мной, — просто ответила Мэри.

И действительно, побывав в сатанинской секте, повидав и испытав в полном значении слова весь ужас ошеломляющих явлений царства тьмы, Мэри считала себя во всеоружии хладнокровия, готовой на всякое испытание, а потому с относительным спокойствием ожидала борьбы. Ее вера была настолько горяча, раскаяние глубоко и надежда на милость Отца Небесного так непоколебима, что она ни минуты не сомневалась в своем окончательном освобождении.

Поцеловав начальницу с сестрами и попросив их молиться за нее, Мэри осталась одна. Сев за орган, она стала играть и петь духовные молитвы, а затем выпила чашку молока, легла и, приказав тигру стеречь ее, заснула.

Уже стемнело, когда она проснулась и тотчас начала готовиться к обороне в эту первую ночь, которую ей предстояло провести в уединении. Она долила лампады, зажгла свечи на престоле, обильно накурила ладаном, а потом встала на колени перед престолом и, прочитав главу из «Евангелия», начала горячо молиться.

В нескольких шагах на песке протянулся Пратисуриа, но он не спал. Уткнув морду в лапы, тигр то смотрел на свою хозяйку, то окидывал взглядом пещеру, насторожив уши: очевидно, он караулил.

Приближалась полночь, как вдруг тигр с легким ворчанием приподнялся. Мэри насторожилась, а минуту спустя ясно услышала приближающийся лошадиный топот, стихший у входа в пещеру, и насмешливый, хорошо знакомый голос:

— Э, что за фантазия пришла тебе, сестра Ральда, зарыться тут и каяться! Ха, ха, ха! Во всяком случае, благодарность не входит в число твоих новых добродетелей, если ты так плохо платишь за мои благодеяния. Ты забыла, неблагодарная, как мерзла на улице, а я спас тебя и всех твоих от голодной смерти? И вот, в награду за нашу помощь, ты обездолила твоего учителя Азрафила и убила своих благодетелей. Право, я был о тебе лучшего мнения. А теперь, выходи-ка! Я не желаю влезать в твою дыру, а мне надо поговорить с тобой и предложить тебе кое-что превосходное.

В широкий просвет грота Мэри увидела озаренного луной вороного коня, который тяжело дышал, а из ноздрей его валил красный дым. Скакун был неспокоен, вздрагивал и рыл землю копытами, а подле стояла высокая, по-кошачьи гибкая фигура Ван-дер-Хольма, фосфорически блестевшими глазами глядевшего на Мэри лукаво и зло.

Но она ничего не ответила, а молча схватила лежащий на престоле крест и, высоко подняв его над головой, шептала молитвы.

— Ну что же, придешь ты, наконец? — хриплым голосом крикнул Ван-дер-Хольм. — Или мне надо идти в твой чулан чтобы свести счеты с тобою? Ад обвиняет меня в том, что я избрал своей наследницей такое неблагодарное и опасное чудовище, как ты.

С этими словами он двинулся вперед и прыгнул в пещеру, но в ту же минуту Пратисуриа выскочил перед материализованной лярвой и ударом лапы отбросил чудовище, которое разразилось богохульством и растаяло в воздухе. Затем раздался глухой, дрожавший от бешенства голос:

— Змея! Ты заразила даже наших животных. Но подожди! Мы придем снова и усмирим тебя с твоим зверем!

С этого дня почти ни одной ночи не проходило без какой-нибудь тревоги. Иногда в пещеру летели бросаемые невидимой рукой камни, кости и разные нечистоты, а иной раз появлялись целые полчища крыс, нападавших на тигра, но тот давил их своими могучими лапами, а когда Мэри окропила их святой водой, дьявольская нечисть превратилась в шарики и покатилась прочь, оставив после себя нестерпимую вонь.

Как-то, уже среди белого дня, когда она только что вернулась с купания, в грот собиралась ворваться целая масса воробьев, но предупрежденная легким ворчанием своего сотоварища, Мэри бросила им крошки просвиры, и они упорхнули с громким писком. Мэри твердо переносила все эти нападения, горячо молилась и играла на органе ради отдохновения. Вера в бога и твердая надежда, что Господь примет ее раскаяние, не ослабевали в ней.

Однажды после обеда, когда Мэри только что пропела гимн Пресвятой Деве и приводила в порядок кое-какие вещи, ей послышались около пещеры глухие стоны. Она обернулась и увидела около входа странника, который потерял сознание. По чувству сострадания она уже хотела броситься к нему, но Пратисуриа зарычал, схватил ее за платье и не выпускал, словно указывая новый обман. Она проворно наполнила святой водой маленькую кружку, прибавила к ней несколько капель разведенного в спирту ладана, данного ей Веджага-Сингом, и вылила это на лежавшего человека. В тот же миг раздался точно ружейный выстрел, тело странника начало корчиться в судорогах, потом перевернулось на спину и осталось неподвижно с вытянутыми руками. Из широко открытого рта вылетел черный хвостатый шар с красными, словно глаза, точками и, резко свистнув, исчез в кустарнике. Мэри с ужасом увидела перед собой разлагающийся труп.

Ее испуг был таков, что она зазвонила в колокол. На зов прибежали несколько сестер и удостоверили, что это было тело бродяги, повесившегося в лесу и похороненного недели две назад.

После этого последнего нападения все успокоилось и несколько недель прошло без каких-либо проявлений со стороны демонов. Когда же Мэри высказала начальнице убеждение, что, вероятно, духи зла, видя ее твердость, отказались от преследований, та с улыбкой ответила, что, по ее мнению, это молчание было только затишьем перед бурей.

Однажды утром Мэри пошла в убежище по вызову настоятельницы, и когда они остались одни, та сказала ей:

— Имею основание думать, что в эту или одну из ближайших ночей вам придется выдержать сильный натиск, и не только со стороны демонов, но и живых, прежних ваших собратьев. — Заметив, как побледнела Мэри, настоятельница добавила: — Да, вам потребуется много мужества, но я надеюсь, что нападение это будет действительно последним, так как армия темных духов мобилизует все свои силы.

— Хватит ли у меня сил бороться? Не одолеют ли меня чудовища, стремящиеся отомстить мне? — проговорила Мэри со слезами на глазах.

— Я твердо убеждена в этом и ни минуты не сомневайтесь в себе! — настоятельница подняла руку. — Кроме того, ваши друзья охраняют вас и посылают вам оружие для защиты. Смотрите!

Она открыла лежащий на столе длинный футляр и достала из него странной формы шпагу: рукоять была крестообразной, а лезвие заканчивалось звездой с красными эмалевыми концами. На блестящем лезвии были выгравированы кабалистические знаки.

— В случае нападения взойдите на ступени, прислонитесь спиной к престолу и этой шпагой немилосердно разите наступающих, так как они остервенятся и будут всячески стараться вырвать вас из грота, а очутясь снаружи вы полностью окажетесь в их воле. За время вашего отсутствия и то уже злые духи проникли в ваш приют, а против живых в Пратисуриа вы имеете превосходного помощника и защитника. Но с наступлением ночи прочтите написанные на этом пергаменте формулы и шпагой обведите в воздухе три круга вокруг тигра, так как они всячески будут стараться убить его.

Мысль, что враги могут убить Пратисуриа, к которому она чрезвычайно привязалась и который ни на шаг не отходил от нее, мгновенно вернула Мэри спокойную отвагу. Она спросила только, не может ли кто-нибудь помочь ей поддерживать курения и играть на органе, если встретит к тому надобность, и настоятельница опросила сестер, не найдется ли между ними достаточно смелая, чтобы помочь кающейся в предстоящие ей тяжелые минуты. Молодая женщина, известная в общине своей строгой жизнью, горячей верой и энергией, объявила, что готова сопровождать Мэри и остаться с нею, чтобы помочь в борьбе с воплощенными и развоплощенными демонами.

Со слезами умиления поблагодарила Мэри смелую помощницу, и обе они вместе с Пратисуриа поспешно отправились в обратный путь.

Уже подходя к гроту тигр стал проявлять беспокойство: глухо рычал, бил себя хвостом по бокам и по временам щелкал зубами в воздухе или ударял лапой по чему-то невидимому и, несомненно, враждебному.

По этим признакам Мэри со спутницей заключили, что нападение должно произойти в эту ночь, и спешно занялись приготовлениями. Они поставили жаровни с ароматическими травами и смолистыми ветвями, а сестра Элеонора взялась поддерживать огонь, обильно накурила ладаном и т. д. После этого Мэри занялась Пратисуриа, который волновался и в тревоге бродил по гроту, обнюхивая воздух и ворча; раз даже он испустил такой рев, что, казалось, задрожала земля, а сестра Элеонора совсем перепугалась. Но Мэри уже не боялась тигра и успокоила его лаской, а потом угостила хлебом, смоченным сладким вином, что тот очень любил. Когда же она произнесла формулы и обвела его тремя предписанными кругами, тигр совсем успокоился и лег у подножия престола. Только по фосфорическому блеску его глаз и подергиванию ушей был видно, что зверь не спал и был настороже.

Пробило полночь, и в стенах грота послышался треск, а порывы холодного воздуха носились во всех направлениях, угрожая загасить пламя треножников и свеч шандала.

Несомненно, начиналась гроза; свистел ветер, сгибая трепетавшие под его напором деревья, вдали слышались раскаты грома, а сверкавшие молнии освещали окрестности и внутренность пещеры диким белесоватым светом.

Вдруг из углов, стен и земли стали появляться разноцветные шарики, со свистом носившиеся по гроту, распространяя удушливую трупную вонь, от которой кружилась голова, и Мэри с Элеонорой задыхались.

Бледная Мэри решительно взошла на ступени с магической шпагой в руке и прислонилась к престолу, а сестра Элеонора тем временем наблюдала за треножниками.

В ту же минуту показались огромные крысы, летучие мыши и т. п. разные мерзкие животные, которые напали на Мэри, стараясь повалить ее, и напали на ощетинившегося Пратисуриа, но тот защищался зубами и когтями. Мэри также храбро отстаивала себя, а ее шпага производила большие опустошения среди нападавших. Как только мистическое оружие касалось какой-нибудь из дьявольских тварей, та съеживалась и таяла в воздухе, навевая ужасную истому.

Бой был в полном разгаре. Вдруг сквозь раскаты грома и рев бури раздались топот и ржание множества коней, а затем звук охотничьего рога. Мэри поняла, что «адская охота» спешила на помощь чудовищам потустороннего мира, так как живые несли с собою более действенную силу, и горячая молитва вознеслась из ее сердца к Отцу Небесному, моля его о помощи и покровительстве.

Все, что произошло потом, осталось в ее памяти в виде какого-то чудовищного кошмара. У входа в грот появилась кучка, человек в десять, замаскированных лиц, в черных волосатых трико и рогатых шапках, а впереди них был огромный черный козел с фосфорически горевшими глазами.

«Это Азрафил!» — молнией пронеслось в голове у Мэри.

Собрав все свое мужество, она стиснула в руке магическую шпагу, а когда козел-демон, склонив рога, устремился на нее и уже вскочил на первую ступень, Мэри вонзила ему в грудь острие шпаги. Чудовище дико заревело, откинулось назад и исчезло в одном из темных углов.

В то время как козел кинулся на Мэри, сопровождавшие его люди осыпали тигра градом пуль и огненных стрел. Но за шумом бури, грохота выстрелов и неистового рычания зверя сатанисты не замечали, что пущенные снаряды отлетали от него, попадая точно в невидимую стену, и без вреда для него ложились около тигра. Тем не менее Пратисуриа, присевший, словно для того, чтобы прыгнуть на врагов, молча застыл на месте, а затем голова его тяжело опустилась, как бы от полученного сильного удара.

После нанесенного козлу поражения Мэри на минуту закрыла глаза, внезапно ослабев, мысли ее путались и она только повторяла: «Господи Иисусе, спаси меня! Спаси меня!»

Пользуясь этой минутной слабостью нападавшие, не обращая более внимания на тигра, кинулись к Мэри, стащили ее с престола и поволокли к выходу.

— Подожди, презренная тварь! Не избежишь ты пытки, которую мы приготовили тебе за измену! — кричал один из сатанистов, стараясь вырвать шпагу из рук Мэри, которая конвульсивно цеплялась за оружие, а товарищи его грубо толкали ее к выходу.

— А ты, дура, не мешайся не в свое дело! — крикнул другой из них, ногой опрокидывая на сестру Элеонору горевший треножник.

Мэри изо всех сил не выпускала из руки магическую шпагу и была уже в нескольких шагах от выхода, как вдруг страшный рев потряс стены: это Пратисуриа пришел в себя после минутного оцепенения. Одним прыжком очутился он около группы, тащившей его хозяйку, вцепился зубами в затылок одного из врагов, и тот упал с перекушенной шеей.

Произошло замешательство. Боровшийся с Мэри предводитель банды выпустил, наконец, ее и хотел пустить в ход бывший за поясом стилет, но тигр свалил его ударом лапы и когтями рвал в клочья грудь. Сатанисты в ужасе бросились наутек, но Пратисуриа настиг еще одного и разорвал бы его, не отзови его Мэри, боявшаяся как бы тот не вышел за пределы грота. Однако удалявшийся бешеный топот копыт и беспорядочные крики возвестили, что побежденные враги покинули поле битвы.

Все еще дрожавшая Мэри бросилась к сестре Элеоноре, чтобы помочь затушить загоревшееся на ней платье. Происшедшее, долгое в описании, длилось всего несколько минут, а когда улеглось первое волнение, Мэри с помощницей упали на колени и в горячей молитве возблагодарили Бога за свое спасение.

Уже светало, когда они настолько успокоились, что рискнули осмотреть трупы, около которых растянулся Пратисуриа, лизавший лапы и легким ворчанием проявлявший свое видимое удовольствие. Первого из убитых невозможно было узнать, настолько оказалось истерзано когтями его лицо. Остальные двое оказались молодыми людьми, и в одном их них Мэри узнала сатаниста, которого встречала в Париже, но другого не знала вовсе. Помимо нестерпимой, стоявшей в гроте трупной вони, ими овладел ужас, и они решились отправиться в убежище вместе с не отстававшим от них Пратисуриа, которого даже сестра Элеонора рискнула приласкать. Когда уже совсем рассвело, Мэри с грустью увидела, что за минувшую ужасную ночь черные волосы сестры поседели.

В убежище их встретили восторженными поздравлениями, восхваляя мужественное отражение яростной и опасной атаки, а в награду настоятельница заявила Мэри, что она уже не вернется более в грот и останется в убежище заканчивать свое очищение молитвою и учением.

Мэри была глубоко обрадована известием, что будет жить среди просвещенных и добрых сестер, окружавших ее нежной заботливостью, с какой относятся к выздоравливающим. В мирной обители, проводя время в молитвах, размышлениях и учении, Мэри мало-помалу обрела душевное равновесие и физическое здоровье, пошатнувшееся под влиянием последних событий.

С Лили она вела оживленную переписку и от нее узнала, что дом Ван-дер-Хольма был обращен в богадельню для престарелых и неспособных к труду калек.

Так прошло месяца три, и вот однажды утром настоятельница объявила Мэри с ласковой улыбкой, что в приемной ее ожидает посетитель.

Взволнованная и заинтересованная, Мэри побежала туда и с радостью увидела доктора, который с восторгом поцеловал ее и сообщил, что приехал за ней.

— Ты работала с таким мужеством, что наставники решили сократить время твоего испытания и считают тебя достаточно сильной для исполнения последнего акта твоего очищения — освобождения Эдмонда.

Увидев, что Мэри побледнела и вздрогнула, он прибавил, чтобы успокоить ее:

— Не бойся! Веджага-Синг еще в Лондоне, и мы отправимся к нему, а он, конечно, поддержит тебя. Кроме того, я попрошу его позволить мне сопутствовать тебе в Комнор-Кастл, чтобы ты не была одинока во время ожидающих тебя трудных минут.

Мэри горячо поблагодарила жениха за обещанное содействие, но, там не менее, предстоящая встреча со страшным хозяином Комнор-Кастла навевала ужас и бросала в дрожь. Удастся ли смягчить этого сурового мстителя? Пойдет ли он на то, чтобы прощением и раскаянием уничтожить чудовище, порожденное им в злополучный час безумного отчаяния, и в продолжение многих веков вскормленное враждой и местью?

На другой день Мэри простилась и покинула убежище вместе с верным Пратисуриа, который своей необыкновенной кротостью и безобидной веселостью приобрел общее расположение в обители. С тех пор как маг очистил его, грозный на вид зверь как будто позабыл все свои инстинкты хищника, и только появление какого-либо нечистого, злого существа, видимого или невидимого, приводило его в ярость.

Веджага-Синг со свойственной ему добротой принял Мэри и посоветовал ей остаться на несколько дней в Лондоне, чтобы отдохнуть и совместно обсудить их планы на будущее.

Вечером за дружеской беседой наблюдавший за нею Веджага-Синг заботливо спросил:

— Почему вы так печальны, задумчивы и даже встревожены как будто, вместо того, чтобы радоваться своей победе над дьявольщиной? Скажите, что угнетает вас и не могу ли я помочь вам?

— Меня гнетет мысль о поездке в Комнор-Кастл, — густо покраснев, ответила Мэри. — Я задаю себе вопрос: каким образом выполнить предписанный ритуал в доме, полном сатанистов, где они являются хозяевами и где даже вся прислуга набрана из членов дьявольской секты? Если они не убьют меня, то, несомненно, помешают действовать.

Улыбка скользнула по губам учителя.

— Открой вы мне раньше свои опасения, я давно бы успокоил вас, — сказал он. — В Комнор-Кастл другой владелец, а баронет, его прежний хозяин, загадочно погиб во время путешествия. Это был большой оригинал: он много путешествовал, и всегда один никогда не говоря, куда он поехал. Предполагают, что его ограбили и убили, судя по тому, что некоторые принадлежавшие ему вещи нашли окровавленными на изуродованном до неузнаваемости трупе.

— Учитель! Это был Уриель? — воскликнула Мэри.

— Очень возможно, но это неважно. Короче говоря, новым хозяином Комнор-Кастла оказался ребенок десяти лет, а опекуншей — его мать, почтенная и верующая женщина, разделяющая взгляды и верования нашего братства. При таких обстоятельствах сатанисты покинули замок, а немногочисленная прислуга — люди надежные, которым вы можете вполне доверять. Таким образом, вы без всякого страха можете оставаться там сколько вам потребуется.

Воспользовавшись удобным случаем, Вадим Викторович попросил мага позволить ему сопровождать Мэри, чтобы помочь ей и поддержать ее.

— Я уже намеревался сказать, что вы, как одно из главных действующих лиц драмы, даже обязаны быть с Мэри. Ваша просьба предупредила меня. Вальтеру даже больше, чем Антонии, следует непременно добиться прощения у Эдмонда, — пояснил Веджага-Синг, видя недоумение доктора.

— Боже милосердный! Я — убийца несчастного герцога?! Теперь я понимаю, что обязан быть в Комнор-Кастле. Но простит ли он меня? Мэри рассказала мне эту грустную историю своего прошлого, и теперь мне понятно, почему этот рассказ произвел на меня такое странное и ужасное впечатление.

— Как жаль, что мы не можем вместе прочесть эту исповедь! — заметила Мэри.

— Вы даже обязаны это сделать, чтобы прежний Вальтер имел полное представление о своем прошлом. Кроме того, вам разрешается взять шкатулку с находящимися в ней вещами, и другие предметы, хранящиеся в потайном месте и принадлежащие Антонии. Это свадебный подарок хозяйке замка и в то же время справедливый возврат чужой собственности ее владелице, — с добродушной улыбкой прибавил маг.

Отдохнув несколько дней и получив все необходимые наставления, Мэри с женихом направились в Комнор-Кастл.

Когда экипаж въехал в аллею, ведущую к старому замку, тоскливое, жуткое состояние овладело Мэри, и она каждую минуту ждала, что вот-вот появится вороной конь, а на нем зловещий всадник.

Но никто не появлялся, а вокруг все было тихо и спокойно. Несколько пожилых, благодушных на вид слуг встретили прибывших и проводили в приготовленные для них помещения.

С тяжелым сердцем вступила Мэри в комнату, которую занимала в свой первый приезд.

Особый памятный страх и ужас внушала ей старая молельня, обращенная прежде в сатанинский храм. И все-таки она решила заглянуть внутрь, с твердой решимостью выбросить оттуда статую поганого демона, и обрадовалось, увидев, что молельня была восстановлена в прежнем виде.

В нише стояла великолепная статуя Богоматери, которая, казалось, смотрела на нее с выражением бесконечной доброты во взоре, а перед статуей был поставлен аналой с крестом наверху.

Позже Мэри приказала указать склеп и спустилась в него вместе с доктором. Среди других они нашли и гроб лже-Эдмонда, возле стоял маленький гробик, о котором говорил Веджага-Синг, предназначенный для костей герцога, чтобы и их затем поместить в склепе. Долго молились они подле останков их второй жертвы, а затем вышли, захватив с собой гробик.

На другой день Мэри и Заторский отправились к расселине и подготовили все, чтобы спуститься туда вместе со всеми необходимыми принадлежностями и гробиком, внутри которого были выгравированы кабалистические знаки.

С наступлением ночи, после горячей молитвы, они облеклись с белые одежды кающихся и с пакетами в руках пошли к страшному месту преступления.

С ужасом увидела Мэри, что дно пропасти было точно озарено кроваво-красным светом, но, сознавая опасность проявления всякой слабости, она мужественно поборола волнение и помогла Заторскому опустить сначала пакеты.

Осенив крестом расселину и прочитав указанные Веджага-Сингом формулы, Вадим Викторович опустил Мэри, а потом сам последовал за ней.

Они оба очутились перед входом в грот, где вынес мучительную агонию несчастный Эдмонд. Оттуда и исходил кровавый свет, а в глубине, с угрожающим видом и дьявольски злобно глядя на вошедших, стояло адское чудовище, воплощенное проклятие, готовое защищать кости своего создателя как вещественную основу, на которой держалось.

Со свистом выбрасывая клубы черного вонючего дыма, омерзительная тварь присела, словно собираясь кинуться на них, но в это время Заторский снял с груди и поднял над головой данный ему магом крест и произнес звонко и смело:

— Прочь, порождение и скопление выделений зла! Именем Того, Кто на кресте простил Своим врагам и молился за палачей Своих, именем Господа нашего Иисуса Христа повелеваю тебе исчезнуть и отдать нам эти кости, чтобы схоронить их по-христиански.

Чудовище дрогнуло, съежилось и точно заволоклось черноватой дымкой, пестревшей огненными линиями, а затем исчезло. Красный свет мгновенно потух, но глухой треск и отдаленный презрительный смех указывали, что чудовище не ушло.

Мэри со спутником тотчас зажгли факелы, утвердили их в углублении скалы и увидели побелевший и местами замшившийся скелет.

Заторский разостлал на земле кусок белой парчи с вышитым золотым крестом посередине и, содрогаясь, приблизился к останкам жертвы. Теперь он заметил, что сжатая рука скелета покоилась на месте груди и еще держала короткий стилет с чеканной ручкой, а на бывшем пальце виднелось обручальное кольцо Антонии. Между костями еще висела почерневшая цепочка с медальоном, а дальше валялись две шпоры.

Слегка дрожащими руками Заторский начал собирать и укладывать на белую парчу скелет, пока не собрал все до последней косточки. Затем из принесенного пакета он достал складной столик, накрыл его парчовой, затканной золотыми цветами скатертью, поставил Распятие, «Евангелие», семисвечник, кропило и довольно большую чашу, наполнив ее святой ведой. Крестообразно окропив стены грота, он трижды окунул череп в воду и поместил в лежавшем на скатерти металлическом треугольнике, а затем завернул в парчу кости и перенес сверток под престол. После этого он достал из резной шкатулки маленькую, увенчанную крестом чашу и поставил ее на престол. Исполнив это, он опустился на колени подле Мэри, которая все это время читала отходные молитвы. С глубокой верой и благоговением они оба громко вымаливали у жертвы прощение для Вальтера и Антонии и, вместе с тем, молили Бога смягчить его сердце, внушив ему силу и желание уничтожить им же самим созданное чудовище.

Во время этой молитвы грозное чудовище появилось вновь на том месте, где прежде находились кости. Оно свистело и корчилось, будучи как бы при последнем издыхании, а между тем его ужасные глаза все еще оставались живы, глядя на Мэри и ее спутника убийственным взглядом.

Заторский встал и, подняв в руках чашу, громким голосом воззвал три раза:

— Эдмонд, герцог Мервин, владелец Комнор-Кастла, вызываю тебя и приказываю явиться сюда, на самое место твоей смерти, дабы ты мог, наконец, освободиться от своей лярвической оболочки, которую принужден влачить, и сделаться опять свободным духом, могущим подняться к свету!

Послышался резкий, пронзительный свист, и в пещеру вихрем ворвался бурный порыв ветра, а у входа появилась толпа омерзительных существ, подлинных исчадий царства тьмы, преграждавших дорогу появившемуся среди них духу Эдмонда.

Зловещий хозяин Комнор-Кастла, перепуганный, изнемогающий, старался пробиться к месту своей пытки, но темные массы оцепили его и не давали двинуться, стараясь увлечь за собой.

— Эдмонд! Молись, призови на помощь Бога! — отчаянным голосом крикнула Мэри.

Но уже многие века Эдмонд знал лишь ненависть, проклятия и жажду мести. Он разучился молиться, а его душа утратила силу возноситься к Нему и призывать Его помощь. Тщетно бился он среди урагана пронзительного свиста, ледяного вихря, а в глубине пещеры чудовище оживотворенного мщения точно собиралось с силами. Оно надувалось, вырастало и угрожающе приподнималось, как будто собираясь броситься на дерзких, посмевших вступить с ним в бой в самом сосредоточии его могущества и пытавшихся похитить у него создателя, а вместе с тем и его раба.

Заторский и Мэри чувствовали, что слабеют, и у них начинала кружиться голова. Казалось, что воинство тьмы восторжествует, увлечет Эдмонда и уничтожит смельчаков, слишком слабых для борьбы с ним. Но в эту минуту сверкнувшая молния прорезала мрак, световой шар стремительно опустился с высоты и мгновенно раскрылся, приняв вид человека в белом одеянии, причем его голова была окружена снопом лучей. В высоко поднятой руке он держал крест, излучавший ослепительный свет.

— Сгинь, адская тля! Прочь, служители тьмы, не смейте преграждать путь к раскаянию душе, ищущей света! Именем Христовым изгоняю вас! Скройтесь в темных безднах, породивших и приютивших вас в своих недрах! — произнес повелительный, властный голос.

Поднялись бешеный рев и болезненные стоны, но черные массы демонических существ, палимые лучезарным светом креста, таяли в воздухе, и, наконец, исчезали, словно развеянные бурным ветром.

Остался один Эдмонд, несчастный дух, обремененный плотным и тяжелым лярвическим телом, обратившим его в какую-то амфибию миров видимого и невидимого. Бледный, изнемогший стоял он, прислонясь к скале. Маг поднял в его направлении сияющий крест.

— Преступный, мстительный дух, вырви из сердца своего веками сосущую тебя змею мести, покайся, прости и согрейся в свете победы над самим собою. Путь к освобождению открыт перед тобой.

Светлая фигура побледнела и исчезла, но после нее чувствовался нежный живительный аромат и слышалась вибрация, гармоничная и нежная, словно доносившееся издалека пение, которое успокаивающе действовало на страждущего духа, проникая и смягчая каждый фибр его изболевшегося, измученного астрального тела.

Ошеломленный Эдмонд стоял и дрожал. Как муху притягивает огонь, так и его, видимо, охватило желание войти в эту пещеру, где он столько выстрадал. Наконец, медленно ступая, он вошел в озаренный светом семи свечей магический круг.

— Вальтер, Антония! — прошептал он, глядя на стоявшую на коленях грешную пару.

— Эдмонд, прости нам содеянное против тебя преступление! Будь милосерден и прими наше раскаяние, освобождая нас и самого себя от живого проклятия, произнесенного тобою в минуту страдания и отчаяния! — воскликнула Мэри, с мольбой протягивая к нему стиснутые руки. — Ты один в силах сделать это! Только ты можешь уничтожить его порывом прощения, любви, веры и раскаяния!

Дрожащий Эдмонд с ужасом смотрел на свое создание, чудовище, которое было его тюремщиком, неумолимым и безжалостным палачом, беспощадно терзавшим его, поддерживая в нем мстительность или подстрекая на новые преступления. И он дрогнул перед громадою созданного зла, впервые уразумев, какую страшную мощь хранит в себе душа человеческая, чтобы произвести и одарить жизнью наводящее ужас существо, подобное тому, что в эту минуту пристально смотрело на него, — готовое кинуться как дикий зверь. В этот миг у него появилась жажда насладиться уничтожением врага, которого он сам же сделал своим владыкой и который теперь с тоской смотрел на него, точно приговоренный к смерти, видя приближающийся конец.

Эдмонд высоко поднял руки и глухое рыдание слетело с его уст:

— Вальтер и Антония! От всей души прощаю вас, как надеюсь, что и Отец наш Небесный отпустит мои грехи. Я отрекаюсь от ада и, в свою очередь, прошу прощения у моих убийц за то, что так долго преследовал их своей злобой. Тебе же, чудовище, олицетворение моих злодеяний и ненависти, нечем больше питаться и существовать, а потому — исчезни, как тает снег под лучами солнца! Кровию Христовой и Его Пресвятым Именем повелеваю тебе это!

В эту минуту из стоящего на столе распятия сверкнула яркая звезда, павшая на астральное чудовище.

Из мрачного воплощения зла пахнул огонь, спаливший все со зловещим треском, и в несколько секунд чудовище пропало, а на месте, где более двух веков покоились останки жертвы, не осталось ничего, кроме небольшого, парившего в воздухе голубоватого креста.

Эдмонд стоял неподвижно, но в нем происходило какое-то странное превращение: что-то грязно-черное и похожее на волосатую кожу сползло с него, растворясь в виде густого дыма. Минуту спустя он представлял из себя сероватый, туманный образ, который опустился на колени и благоговейно осенил себя крестом.

— Да благословит вас Небо за мое освобождение! О, если бы ослепленные ненавистью люди знали, какое упоительное счастье дает прощение! — прошептал слабый, как дуновение, голос и подобно вырвавшейся из клетки птице воздушный образ поднялся и словно растаял во тьме сводов.

Со слезами радости бросились Вадим и Мэри друг другу в объятия: завершился, наконец, последний и самый тяжелый акт драмы из прошлого…

Вознося горячую благодарственную молитву принялись они за последние приготовления. С благословением положили они в гробик покров с костями и связали все остальное в пакеты. После этого Мэри поднялась первой, за ней последовали гроб и пакеты, а последним поднялся доктор.

Усталые, но невероятно счастливые, вернулись они в замок, чтобы отдохнуть до утра: следующий день они решили провести в Комнор-Кастле, чтобы похоронить останки Эдмонда.

Утром гроб несчастного Эдмонда поставили в склеп, где лежали его предки, а когда бронзовые двери усыпальницы закрылись, Мэри с доктором почувствовали, будто с их плеч свалилась каменная глыба. Сосредоточенные и задумчивые вошли они в комнату леди Антонии, и Мэри дрожащей рукой отомкнула тайник, достав хранившиеся в нем предметы.

Прежде всего она вынула шкатулку с исповедью леди Антонии и пачку бумаг, оказавшихся перепиской герцогини с мужем, Вальтером и отцом де Сильва, а в глубине тайника нашелся второй ящичек, и в нем хранились портреты родителей Антонии, драгоценные вещи и несколько игрушек, очевидно воспоминания детства. С глубоким волнением осмотрев эти памятки тяжелого прошлого, Мэри затем уложила их, чтобы взять с собой, чтение же рукописи они решили отложить до того момента, когда будут в состоянии сделать это на свободе и в спокойном состоянии духа. В настоящее время им только хотелось поскорее уехать из Комнор-Кастла, и после легкого завтрака они отправились в Лондон.

Там их ожидала нечаянная радость. Князь Елецкий с молодой женой приехали поздравить их с окончательной победой над мрачным прошлым, а также, чтобы присутствовать на их свадьбе, более не встречавшей преград.

Вечером, вместе с Веджага-Сингом и княжеской четой они обсуждали планы на будущее. Маг высказал соображение, что ввиду непримиримой вражды сатанистов против Мэри той благоразумнее было бы поселиться вблизи средоточия посвящения, дабы его могущественные члены могли защитить ее в случае возможного нападения. С этой целью «Братство Восходящего света» намеревалось предложить Заторскому место директора лечебницы вроде устроенной им в Петербурге, которую братство предполагало открыть в окрестностях.

Вадим Викторович с признательностью согласился. А затем решили, что он сохранит имя Равана-Веда, и назначили бракосочетание через неделю.

— Вы предполагаете, учитель, что сатанисты все же нападут на меня, несмотря на недавнее поражение? — спросила задумчиво и тревожно слушавшая Мэри.

Веджага-Синг улыбнулся.

— Здесь вы в безопасности, и они не рискнут напасть на вас, находящуюся под нашим покровительством: слишком дорого они уже поплатились. Но ведь их озлобление понятно: они были побеждены и потеряли не только адептку, на которую возлагали большие надежды, но еще многих своих членов, а среди них двух весьма трудно заменимых предводителей — Азрафила и Уриела. Последний же был очень богат, влиятелен и высокоучен. Впрочем, пока они очень ослаблены и их община слишком расстроена, чтобы заниматься нами.

На другой день, на собрании руководителей братства, Веджага-Синг вручил от их имени сумму, соответствующую состоянию «покойного» доктора Заторского, а после обеда маг повел друзей осматривать будущую больницу для «неизлечимых», которой поручалось заведовать доктору.

Поблизости от заведения находился восхитительный коттедж, окруженный тенистым садом, со вкусом обставленный. Но каковы были радость и удивление Мэри, когда Веджага-Синг объявил, что лично от себя, по случаю ее свадьбы, дарит ей этот дом со всей недвижимостью.

Свадьба была отпразднована в самом тесном кругу, а затем последовал обед в присутствии членов братства.

Когда новобрачные остались одни в новом жилище, Заторский открыл окно в гостиной, и они, облокотясь на подоконник, продолжали беседовать.

Стояла теплая тихая ночь, полная луна заливала землю ярким задумчивым светом, под окнами расстилались душистые цветники, а далее темнела густая зелень сада.

Молодая чета говорила о прошлом и странных треволнениях в жизни, открывших им столько ошеломляющих тайн невидимого потустороннего мира, существование которого отрицают слепые люди.

— О, как я благодарю Бога, что Он, наконец, даровал покой моей душе — это бесценное благо, которому так мало придается значения среди вражды, зависти и всяких происков, раздирающих современное общество, — заметила Мэри.

— Да, счастье так близко, но люди не хотят его замечать, думая, что оно где-то далеко. Его всюду ищут и находят так редко, — со вздохом проговорил Вадим Викторович.

В эту минуту мирно похрапывающий на ковре в нескольких шагах от них Пратисуриа привстал и ласково проворчав положил лапы на подоконник.

Мэри погладила по голове чудное животное, однако, несколько встревоженная его неожиданным пробуждением и опасаясь, не почуял ли он приближение какого-нибудь врага.

Вдруг она удивленно вскрикнула и указала рукой на тучу крошечных сероватых крылатых существ, летевших к окну.

Одно из них, больше и заметнее других, остановилось около Мэри, и та ощутила на щеке прикосновение точно шелковистого газа.

— Мой милый Кокото, ты прилетел поздравить нас? — радостно воскликнула она. — Боже, как я счастлива, что и мои прежние слуги теперь стоят на светлом пути совершенствования, и, подобно мне, вырвались из мрачной бездны Царства Тьмы…