Двадцать четвертого февраля 1793 года Конвент[1] обнародовал декрет о дополнительном призыве в армию трехсот тысяч человек для отпора войскам коалиции.[2] Сбор новобранцев провинции Анжу должен был состояться десятого марта в Сен-Флорене.

Ни жестокие репрессии в отношении дворянства, ни смерть Людовика XVI[3] не всколыхнули крестьян западных провинций. Но преследования их священников, надругательство над их церквами, раздача приходов святым отцам, присягнувшим новой власти, и, наконец, этот новый призыв переполнили чашу терпения. «Если суждено умереть, умрем на своей земле», — восклицали они.

Толпа крестьян набросилась на комиссаров Конвента и, вооружившись палками, обратила в бегство отряды национальной гвардии,[4] выставленные для охраны места сбора новобранцев. Этот день положил начало Вандейской войне.[5] Ядро армии монархистов и католиков было создано под руководством возчика Кателино[6] и егеря Стофле.[7]

Четырнадцатого марта маленький отряд овладел замком Жалле, находившимся под защитой солдат 84-го полка национальной гвардии Шаронны. Здесь арсенал восставших пополнился первым орудием, отвоеванным у республиканцев. «Проповедник» — так окрестили эту пушку.

— Надо продолжить начатое, — сказал Кателино своим товарищам.

Продолжением стала война этих крестьян, обративших в бегство лучшие части республиканцев. Вслед за замком Жалле восставшие заняли Шоле. Для изготовления патронов они использовали пушечный порох, захваченный у неприятеля. К этому времени восстание охватило провинции Пуату и Анжу. К концу марта Шантонне был разграблен, пал Сен-Фюльшан. Приближалась Пасха. Крестьяне возвращались к родным очагам: следовало подготовиться к встрече праздника, напечь хлеба и сменить башмаки, стоптанные в погоне за правительственными войсками.

В апреле восстание вспыхнуло с новой силой. Люди Марэ и Бокажа объединились под командованием Шаретта,[8] Боншана,[9] д’Эльбе,[10] Ларошжаклена,[11] Лескюра[12] и Мариньи.[13] К ним примкнули бретонские дворяне, среди которых своей смелостью и отвагой выделялся Умбер де Шантелен. Он покинул собственный замок и присоединился к католикам, уже насчитывавшим в своих рядах сто тысяч человек.

Всегда в первых рядах, граф де Шантелен являлся героем всех побед и всех поражений: победитель при Фонтене и Туаре, Сомюре и Брессюире, он так же геройски сражался при осаде Нанта, когда погиб генералиссимус Кателино.

Вскоре восстание охватило все западные провинции. Роялисты[14] одерживали одну победу за другой, и ни Альбер Дюбайе, ни Клебер[15] со своими жестокими майанцами,[16] ни войска генерала Канкло[17] не могли устоять под их неукротимым напором.

В смятении Конвент приказал стереть Вандею с лица земли и истребить там «все живое». Генерал Сантерр[18] потребовал сделать подземные ходы и заложить туда порох, чтобы взорвать мятежную провинцию, и призвал использовать усыпляющий дым, чтобы удушить ее. «Превратить в пустыню» — так приказал майанцам Комитет общественного спасения.[19]

Известие об этом решении сделало войска роялистов еще более неукротимыми. К тому времени граф де Шантелен командовал пятитысячным корпусом; он геройски сражался при Дуэ, у мостов Сэ, в Торфу и Монтегю. Но радость побед была недолгой.

Девятого октября Лескюр потерпел поражение под Шатийоном, пятнадцатого — вандейцы оставили Шоле, а несколько дней спустя погибли Боншан и д’Эльбе. Мариньи и Шантелен предпринимали героические усилия, чтобы спасти положение, но войска республиканцев преследовали их по пятам. Пора было подумать о том, как переправить через Луару отступающую армию, которая еще насчитывала в своих рядах сорок тысяч человек, способных сражаться.

Войска переправились через реку в полной неразберихе. Там части Шантелена соединились с армией, которой командовал Ларошжаклен, только что произведенный в генералиссимусы, и, несмотря на все усилия Клебера, повстанцы выиграли под Лавалем, последний раз в этом героическом походе.

Однако победа оказалась пирровой.[20] Войска роялистов были дезорганизованы. Шантелен делал все, чтобы восстановить разваливающуюся армию, но на это у него уже не оставалось ни времени, ни средств. Комитет общественного спасения назначил главнокомандующим Марсо,[21] и тот преследовал роялистов с необычайным упорством. Ларошжаклена, Мариньи и Шантелена вынудили отойти от Ле-Мана, затем отступить к Лавалю и, наконец, бежать в сторону Ансени, в надежде переправиться обратно на левый берег Луары.

Толпа отчаявшихся крестьян подошла к реке, но возвращение в Вандею стало теперь невозможно: в этом месте не было ни мостов, ни рыбачьих лодок на берегу. Беглецам не оставалось ничего другого, как повернуть на Бретань. В Блене прошло последнее успешное арьергардное сражение, после чего остатки армии отступили к Савене.

Граф де Шантелен не знал ни минуты покоя. Двадцать второго декабря растерянная толпа под предводительством Мариньи и Шантелена достигла окрестностей города. Было решено, что небольшой отряд укроется в двух лесочках неподалеку.

— Вот место, где надо встретить смерть, — сказал Шантелен.

Через несколько часов показался Клебер с авангардом республиканской армии. Генерал бросил три роты на отряд Шантелена и Мариньи и, несмотря на упорное сопротивление, заставил их выйти из леса и отойти к городу. Затем он отдал приказ остановить наступление. Марсо и Вестерман[22] требовали атаковать неприятеля, но Клебер, выжидая, когда все войска роялистов сконцентрируются в Савене, не предпринимал ничего. Он расположил свои части полумесяцем на ближайших высотах, терпеливо ожидая часа, когда противника можно будет разгромить одним ударом.

Наступившая ночь была тихой и зловещей. Чувствовалось, что развязка близка. Командование армии роялистов созвало совет. Они могли надеяться только на решимость обреченных; о пощаде, капитуляции или бегстве нечего было и думать. Итак, оставалось только сражаться и, чтобы лучше сражаться, наступать.

На следующий день, двадцать третьего декабря (3 нивоза[23] II года по республиканскому календарю), в восемь часов утра роялисты бросились в атаку. Погода была ужасной: дождь — холодный, почти ледяной — лил как из ведра, туман поднимался над топями; Луара скрывалась в прибрежной дымке; людям предстояло сражаться по колено в грязи.

Несмотря на численное превосходство противника, вандейцы атаковали с поразительным упорством. В ответ на: «Да здравствует король!» слышалось: «Да здравствует Республика!» Разразилась жестокая схватка; строй республиканцев нарушился, первые ряды смешались, и вскоре теснимые роялистами войска оказались в непосредственной близости от ставки Клебера. Отступающие уже испытывали недостаток в боеприпасах.

— У нас больше нет патронов, — кричали солдаты своему генералу.

— Ну так, ребята, действуйте прикладом! — отвечал им Клебер.

Одновременно он поднял в атаку резервный батальон. Но наступление каждую секунду могло захлебнуться: не хватало ни лошадей, ни боеприпасов. Тогда Клебер собрал конный отряд из офицеров штаба и бросил его на врага.

Ряды роялистов смешались. Им пришлось вновь отойти к Савене. Противник преследовал их по пятам. Отступающие проявляли чудеса храбрости, но они уже были не в силах сопротивляться натиску Клебера. Пирон, Лиро пали с оружием в руках; Флерио, после нескольких безуспешных попыток собрать свой разбитый отряд, решил с горсткой людей пробиваться сквозь ряды неприятеля, рассчитывая найти убежище в соседних лесах. Мариньи и Шантелен сражались с отчаянием обреченных. Армия крестьян редела на глазах: одни истекали кровью на поле брани, другие пытались спастись бегством.

— Все пропало, — сказал Мариньи де Шантелену, с которым он сражался плечо к плечу.

Сорока пяти лет от роду, великолепно сложенный, с благородными и смелыми чертами лица, теперь перепачканного кровью и порохом, граф был прекрасен даже в лохмотьях, в которые превратилась его одежда. В одной руке он держал разряженный пистолет, в другой — погнутую, в крови, саблю; граф присоединился к Мариньи всего несколько секунд назад, проделав брешь в рядах неприятеля.

— Нам больше нечего защищать, — сказал ему Мариньи.

— А эти женщины, дети, старики, оставшиеся в городе! — возразил граф с жестом отчаяния. — Неужели мы их покинем?

— Конечно нет, Шантелен, но куда им идти?

— По дороге на Геранд.

— Тогда вперед, веди их.

— А ты?

— Я? Я прикрою ваш отход.

— До встречи, Мариньи!

— Прощай, Шантелен! — Офицеры пожали друг другу руки.

Шантелен устремился в город, и вскоре длинная колонна беженцев покинула Савене, направляясь в Геранд.

— Ко мне, ребята! — закричал Мариньи, простившись со своим боевым товарищем.

Услышав призыв, крестьяне бросились к своему командиру. Две уцелевшие пушки установили на холме прикрывать отступление. Две тысячи человек — все, что оставалось от его армии, — сомкнули ряды, готовые быть изрубленными на куски.

Но эта горстка людей не могла противостоять огромным силам республиканцев. После двух часов ожесточенного сражения сопротивление восставших было сломлено. Последние из оставшихся в живых обратились в бегство.

В этот день, двадцать третьего декабря 1793 года, армия роялистов и католиков перестала существовать.

Огромная толпа растерянных, объятых ужасом людей двигалась по дороге на Геранд. Она текла по улицам Савене бурлящим потоком, закручиваясь в водоворот на перекрестках и переливаясь через ров, опоясывающий город. Не один несчастный, израненный, но уцелевший в недавней схватке, находил свою смерть в этой обезумевшей толпе. Однако менее чем за час все население города было эвакуировано; сопротивление, организованное Мариньи, позволило отступающим собрать всех женщин, стариков и детей и вывести их на дорогу. Позади беглецов гремели пушки, прикрывая их отход. Но вскоре наступила тишина, и стон отчаяния повис в воздухе: теперь ничто не мешало неприятелю обрушиться на беззащитную толпу. Как бы в подтверждение этого, ружейные выстрелы, доносившиеся с флангов, стали чаще и громче, и то тут, то там люди падали, сраженные пулями.

Невозможно описать это беспорядочное бегство. Дождь лил как из ведра, плотный туман рассекали вспышки выстрелов, огромные кровавые лужи преграждали путь. Но останавливаться было нельзя. Единственный путь к спасению лежал впереди; справа вдоль дороги тянулись необъятные топи, слева бурлила вздувшаяся река, и если какой-нибудь отчаявшийся беглец захотел бы пробраться этим путем, он увидел бы, что берега завалены трупами, оставшимися еще от битвы при Карье.

Республиканцы неотступно преследовали беглецов, истребляя и рассеивая отстающих; раненые, женщины и старики задерживали продвижение этого траурного шествия; младенцы, только что появившиеся на свет, оказались совершенно беззащитными перед жестокой непогодой — матерям нечем было укрыть их, а голод и холод лишь усиливали их мучения; животные, бредущие вместе с людьми, перекрывали своим мычанием завывания бури и временами, объятые непреодолимым страхом, врезались рогами в толпу, оставляя позади себя кровавые коридоры.

Здесь, в этой толчее, смешалось все — и классы и сословия; множество молодых женщин из самых знатных семей Вандеи, Анжу, Пуату и Бретани, последовавшие за своим братом, отцом или мужем, делили страдания с простыми крестьянками. Некоторые из этих смелых женщин, выказывая чудеса храбрости, прикрывали фланги процессии. Время от времени кто-нибудь из них кричал:

— В атаку, вандейки!

И, пробираясь среди придорожных зарослей, они по примеру мужчин перестреливались с солдатами республиканской армии.

Тем временем близилась ночь. Граф де Шантелен, забыв о себе, старался ободрить этих несчастных, спешил на помощь тем, кто увяз в грязи, и тем, у кого не осталось больше сил. Он спрашивал себя, прикроет ли темнота отступающих или позволит противнику скорее разделаться с ними. Сердце его обливалось кровью при виде стольких страданий, а на глаза наворачивались слезы; он никак не мог привыкнуть к этому ужасному зрелищу.

За десять месяцев войны перед его глазами прошло немало подобных картин. Услышав о восстании в Сен-Флорене, он покинул свой фамильный замок, жену, дочь — все, что любил, поспешив на защиту святой веры. Храбрый, преданный, несгибаемый, неизменно в первых рядах всех сражений королевской армии, один из тех, про кого генерал Бопюи[24] сказал: «Войска, которые победили таких французов, могут считать, что одержали победу над всеми народами Европы, объединившимися против них».

Однако даже разгром в битве при Савене не означал для него окончания борьбы. Он замыкал арьергард огромной колонны, подбадривал, торопил отстающих, отстреливаясь последними патронами и отгоняя ударами сабли слишком рьяных республиканцев. Но, несмотря ни на что, ряды его товарищей редели, и он слышал их предсмертные крики в ночи.

Всеми силами он стремился ускорить продвижение колонны.

— Ну, шевелитесь же, — кричал он мешкающим.

— Офицер, я больше не могу, — отвечали ему одни.

— Я умираю, — стонали другие.

— На помощь, на помощь, — кричала женщина, сраженная пулей в бок.

— Дочка! Дочь моя! — вскрикивала мать, потерявшая своего ребенка.

Граф де Шантелен пытался утешить, поддержать, ободрить этих людей, чувствуя, что все его усилия — лишь капля в море.

Около четырех часов утра его нагнал одинокий крестьянин. Граф сразу узнал этого человека, несмотря на темноту и туман.

— Кернан!

— Да, мой господин!

— Живой!

— Да. Но вперед, вперед! — отвечал крестьянин, увлекая графа за собой.

— А что же с этими несчастными? — воскликнул тот, указывая на виднеющиеся то тут, то там отдельные группки людей. — Мы не можем оставить их!

— Ваша отвага не спасет их, мой господин! За мной! За мной!

— Кернан, чего ты хочешь от меня?

— Я хочу сообщить, что вас ожидают большие несчастья!

— Меня?

— Да, мой господин! Госпожа графиня, моя племянница Мари…

— О, моя жена, моя девочка! — воскликнул граф, схватив Кернана за руку.

— Да, я видел Карваля!

— Карваля? — вскричал граф и, не выпуская руки своего собеседника, бросился сквозь толпу.

Тот, кого граф называл Кернаном, носил широкополую шляпу, из-под которой виднелась коричневая шерстяная шапочка. Волосы, ниспадавшие до самых плеч, обрамляли его суровое и энергичное лицо. Штаны из грубого полотна едва прикрывали покрасневшие от холода колени, разноцветные подвязки перетягивали сбившиеся гетры, а ступни утопали в наполовину расколотых огромных сабо,[25] с подкладкой из соломы, пропитавшейся кровью. Плечи бретонца прикрывал козий полушубок, а из-за пояса с широкой пряжкой виднелась рукоять кухонного ножа; в правой руке крестьянин держал ружье.

Могучая фигура Кернана наводила на мысль об огромной физической силе этого человека. И в самом деле, у себя на родине он прослыл необыкновенным силачом. О нем рассказывали удивительные истории; и ни разу на праздничных поединках, так любимых бретонцами, этот неустрашимый боец не повстречал достойного соперника.

Его лохмотья, пропитанные грязью и кровью, достаточно красноречиво свидетельствовали о том участии, которое он принял в последних сражениях повстанческой армии.

Он следовал за графом размашистым шагом; последний, в свою очередь, стремясь сократить путь, пробирался по рву, наполовину заполненному водой и грязью. Слова, произнесенные Кернаном, ужаснули его. Достигнув передних рядов колонны, граф заметил в стороне от дороги небольшую рощицу. Туда-то он и увлек своего спутника.

— Так ты видел Карваля? — спросил граф изменившимся голосом.

— Да, мой господин!

— Где?

— В сегодняшней драке, среди республиканцев.

— Он узнал тебя?

— Да.

— И он говорил с тобой?

— Да, после того, как разрядил в меня свои пистолеты.

— Ты не ранен? — живо воскликнул граф.

— Нет пока что, — ответил бретонец с печальной усмешкой.

— И что сказал этот негодяй?

— «Тебя ждут в замке Шантелен», — вот что он крикнул перед тем, как скрыться в дыму сражения. Я бросился за ним вдогонку, но — куда там!

— «Тебя ждут в замке Шантелен», — повторил граф. — Что он хотел этим сказать?

— Да уж ничего хорошего!

— А что он делал в республиканской армии?

— Командовал шайкой таких же бандитов, как и он сам.

— А! Доблестный офицер армии Конвента, которого я выгнал за воровство из моего дома!

— Да, бандитами становятся не сразу. Но от этого его слова внушают мне не меньше беспокойства. «В замке Шантелен», — так он сказал. И туда стоит поспешить!

— Да, да, конечно! — подхватил граф, томимый горестными предчувствиями. — Но эти несчастные, наше движение…

— Мой господин, — Кернан постарался придать своему голосу возможно большую убедительность, — сначала семья, а потом родина. Что станется без нас с госпожой графиней и с моей племянницей Мари? Вы исполнили свой долг дворянина, сражаясь за Господа Бога и короля. Вернемся в замок и, как только наши близкие будут в безопасности, снова возьмемся за оружие. Католическая армия разгромлена, но война еще не закончена. Поверьте! Снова зашевелились в Морбиане;[26] я сам знаю некоего Жано Котро, который способен доставить немало хлопот республиканцам, а мы уж похлопочем вместе с ним.

— Тогда в дорогу, — сказал граф. — Ты прав, в словах этого Карваля содержится угроза. Я увезу своих жену и дочь за пределы Франции и вернусь сложить голову на родной земле.

— Мы вернемся вместе, мой господин, — откликнулся Кернан.

— Да. Но как добраться до замка?

— Я думаю, нам надо идти до Геранда, а оттуда пробираться вдоль берега либо на Пирьяк, либо на Круазик, чтобы затем выйти в море.

— А на чем? — воскликнул граф.

— У вас есть золото?

— Да, около полутора тысяч ливров.[27]

— Ну так на это можно купить лодку у какого-нибудь рыбака, а если потребуется, и самого рыбака в придачу.

— И как же мы поступим?

— У нас нет выбора, мой господин. На суше мы скоро столкнемся с одним из отрядов республиканцев или же, прячась в зарослях и избегая проезжих дорог, рискуем добраться до цели слишком поздно. Если вообще сможем добраться…

— Тогда в путь, — сказал граф.

— В путь, — ответил ему крестьянин.

Граф де Шантелен полностью доверял Кернану, который был его молочным братом. Можно сказать, что храбрый бретонец являлся частью семьи де Шантеленов. Дочь графа Мари он называл не иначе как «моя племянница», а та, в свою очередь, звала его «мой дядя Кернан». Господин и слуга были неразлучны с малых лет, причем Кернан, получивший хорошее воспитание, выделялся среди людей своего круга. Разделив со своим господином забавы детства и бурные годы юности, он смело последовал за ним, чтобы разделить все тяготы и лишения военного похода. Решив присоединиться к армии Кателино, граф собирался оставить Кернана в своем замке, но разлучить братьев оказалось невозможно. Впрочем, в замке оставались другие слуги, способные защитить графиню в случае опасности. И наконец, еще одно обстоятельство, которое более или менее успокаивало графа: замок находился в самом центре Филистера,[28] затерянный где-то между Фуэнаном и Плугастелем, вдали от Кемпера и Бреста — оплота республиканцев. Итак, считая свою семью в безопасности, граф без колебаний примкнул к восстанию. Но встреча с Карвалем, его бывшим слугой, которого граф выгнал год назад за воровство, и особенно его слова, полные угрозы, явились для него предупреждением о надвигающейся опасности, которую следовало опередить.

В тот момент, когда толпа беженцев приблизилась к топям Св. Жоакина, граф и Кернан свернули с проезжего тракта, решив двигаться напрямик. В последний раз они бросили взгляд на эту обезумевшую толпу, медленно растворявшуюся во мраке ночи. Скоро последние крики замерли вдали, и наступила тишина.

В восемь часов вечера путники прибыли в Геранд, опередив на верных полчаса авангард отступающей колонны. Городские ворота закрывала решетка, но наши друзья воспользовались потайным ходом и вскоре очутились на пустынных улицах городка.

Какая жуткая тишина после грохота битвы! И ни одного освещенного окна, ни одного запоздалого прохожего: ужас загнал жителей в собственные дома с крепкими ставнями и засовами на дверях. Все утро Геранд прислушивался к грому пушек. И каким бы ни был исход битвы, обыватели боялись бегства обезумевших побежденных так же, как и нашествия жаждущих крови победителей.

Граф и Кернан быстро шли по выщербленным мостовым, и звук их шагов, далеко разносившийся в мертвой тишине пустого города, казался зловещим. Они достигли церковной площади и вскоре оказались на крепостной стене.

Отсюда уже ясно слышался нарастающий гул, доносившийся со стороны предместья; этот гул, похожий на угрожающий шепот, перемежался эхом выстрелов.

Дождь прекратился, и сквозь рваную завесу низких свинцовых облаков проглянула луна. Дул западный ветер. Казалось, что под его порывами звезды, внезапно вспыхивая и озаряя своим светом крыши домов, кружатся в каком-то беспорядочном танце, очерчивая с поразительной четкостью мельчайшие детали и отбрасывая на землю быстрые и причудливые тени.

Граф и Кернан обратили свои взоры к морю. Бухта Геранда лежала перед ними позади множества бассейнов, издали напоминавших огромную шахматную доску. Слева от них из-за желтеющих дюн виднелась колокольня местечка Бас. Еще дальше, в пелене тумана, проступали очертания стрелки Круазик — узкой полоски суши, уходящей в океан. Справа, у оконечности бухты, зоркие глаза Кернана еще могли различить очертания колокольни Пирьяка. А дальше небо и вода соединялись друг с другом, переливаясь в неверном свете звезд и сиянии луны.

Оголенные ветки молодых деревьев дрожали и гнулись под порывами сильного ветра, и время от времени какой-нибудь камень, расшатанный в своем гнезде, с громким стуком скатывался с крепостной стены и исчезал в жидкой грязи, заполнявшей ров.

— Итак, — наклонясь против ветра, обратился граф де Шантелен к своему спутнику, — там — Круазик, здесь — Пирьяк. Куда направимся?

— В Круазике мы скорее отыщем лодку, но если придется возвращаться, эта полоска суши вполне может превратиться в ловушку.

— Я полагаюсь на тебя и следую за тобой, Кернан. Только выбери самую короткую дорогу, а еще лучше — самую верную.

— Думаю, надо обогнуть бухту и идти на Пирьяк. До него едва ли больше трех лье, и, скорым шагом мы доберемся туда менее чем за два часа.

— В дорогу, — сказал граф.

Путники покинули город в тот самый момент, когда колонна вандейцев входила в него с противоположной стороны, взламывая ворота и рекой переливаясь через рвы, словно идя на приступ. В окнах один за другим вспыхивали огоньки. Мирный Геранд наполнился непривычным шумом обезумевшей толпы. Звуки выстрелов заставляли дрожать ветхие стены, и вскоре с колокольни городской церкви донеслись тяжелые раскаты набатного колокола.

От этой картины у графа защемило сердце. Его рука судорожно сжала ствол ружья. Еще мгновение — и он бросился бы на помощь своим недавним товарищам по оружию.

— А госпожа графиня? — донесся до него строгий голос Кернана. — А моя племянница Мари?

— Идем, идем! — отвечал граф, поспешно сбегая по склону холма прочь от крепостных стен.

Вскоре хозяин и слуга уже оставили город далеко позади. В стороне от проезжей дороги, они пробирались вдоль берега среди солончаков, в которых рапа[29] искрилась в свете луны. Зловещий шепот рождался за деревьями, сгорбившимися под напором ветра, — наступил час прилива.

Несколько раз со стороны города доносились душераздирающие крики, и временами шальная пуля с сухим треском разбивалась о прибрежные скалы. Горизонт то и дело озарялся неясными отблесками пожара, и стаи голодных волков, чуя свежую плоть, оглашали окрестности жутким воем.

Граф и Кернан шли молча. Но одни и те же мысли волновали обоих, и каждый так же хорошо знал, что творится в душе другого, как если бы они разговаривали. Время от времени беглецы останавливались, чтобы, оглянувшись, осмотреть местность, и, не обнаружив погони, снова пускались в путь.

Не было еще и десяти вечера, когда путники достигли местечка Пирьяк. Не доверяя темноте его улиц, друзья решили отправиться прямиком на мыс Кастелли. Отсюда их взорам открылось бескрайнее море. Справа проступали скалистые очертания островка Дюме, слева маяк Ле-Фур посылал в туманные дали регулярные вспышки света, вдалеке возвышалась неясная темная масса — остров Бель-Иль.

Не обнаружив на побережье ни единой лодки, друзья вернулись в Пирьяк. Здесь в глаза им бросилось сразу несколько баркасов, покачивающихся на приливной волне. На одном из них Кернан заметил рыбака, который уже свернул парус и собирался сойти на берег.

— Эй, друг! — окликнул он.

Рыбак подпрыгнул как ошпаренный и приблизился весьма настороженно.

— Ну подойди же, не бойся, — сказал ему граф.

— Вы не из здешних мест, — произнес рыбак, сделав несколько шагов вперед. — Что вам нужно?

— Можешь ты выйти в море сегодня же ночью, — ответил Кернан, — и доставить нас…

— Куда? — спросил рыбак.

— Куда? Когда будем на борту, скажем, — продолжил граф.

— Море сегодня скверное, да и ветер с юго-запада ничего хорошего не сулит.

— А если тебе хорошо заплатят? — не отступал Кернан.

— Мне никогда не заплатят «хорошо» за мою собственную шкуру, — упирался рыбак, стараясь получше разглядеть своих собеседников.

После недолгого молчания он сказал:

— Эге, да ведь вы идете со стороны Савене! Там давеча было жарко!

— Твое-то какое дело? Ты берешься нас отвезти?

— По правде говоря, нет.

— Тогда найдем ли мы в округе моряка похрабрее?

— Вот уж не думаю. Впрочем, постойте, — добавил рыбак, подмигнув, — вы же не сказали и половины того, что принято говорить в подобных случаях. Сколько вы платите?

— Тысячу ливров, — ответил граф.

— Дрянные бумажки!

— Золото, — уточнил Кернан.

— Золото? Настоящее золото? Не худо бы на него взглянуть!

Граф развязал пояс и высыпал оттуда с полсотни луидоров.[30]

— Твоя лодка не стоит и четверти этой суммы.

— Да, — ответил рыбак, жадно пожирая золото глазами, — но моя шкура как раз стоит всего остального.

— Так что же?

— Садитесь, — согласился рыбак, забирая у графа деньги.

Он подтянул суденышко поближе к берегу. Граф и Кернан вошли по колено в воду и взобрались в лодку. Якорь был вызволен из песка. Кернан поставил парус, и красноватое полотнище натянулось под напором ветра.

В тот момент, когда рыбак в свою очередь собирался запрыгнуть в лодку, Кернан проворно оттолкнул его и одним ударом багра отогнал легкое суденышко на десяток футов от того места, где оно только что находилось.

— Так что же? — крикнул рыбак.

— Побереги свою шкуру, — прокричал ему в ответ Кернан, — по правде говоря, нам она ни к чему. А деньги за посудину ты уже получил!

— Но… — начал было граф.

— Мне знакомо это ремесло, — успокоил его Кернан.

Закрепив шкот, он взялся за руль, и суденышко увалилось под ветер.[31]

Потрясенный рыбак не мог произнести ни звука. А когда дар речи вернулся к нему, два слова полетели вдогонку беглецам:

— Проклятые республиканцы!

Но к этому времени лодка уже скрылась во мраке среди чернеющей пены волн.

Кернан, как и говорил, не испытывал никаких затруднений в управлении баркой. Этому он научился еще в молодости, будучи простым рыбаком, и все побережье Бретани от стрелки Круазик до мыса Финистер знал как свои пять пальцев. Не было ни одной скалы, о которой бы он не ведал, ни одного залива или бухточки, в которые бы не заглядывал. Он помнил часы прилива и отлива и не пугался ни рифов, ни отмелей.

Суденышко, на котором плыли теперь наши друзья, представляло собой узкую рыбачью лодку с глубокой осадкой кормы и приподнятую в носовой части. Она обладала завидной остойчивостью на морской волне даже при плохой погоде. На лодке ставили два паруса красного цвета: фок и грот.[32] В настиле, покрывавшем ее во всю длину, была выемка, предназначенная для рулевого. Таким образом, волны, не причиняя вреда, могли свободно перекатываться через палубу, что, впрочем, случалось не раз во время ловли сардины на траверзе острова Бель-Иль и потом, когда приходилось пробираться в устье Луары, чтобы подняться до Нанта.

Две пары рук оказались совсем не лишними при управлении лодкой. Вскоре паруса были поставлены, и суденышко, накренившись на борт, рванулось вперед. Подгоняемое юго-восточным ветром, оно стремительно летело по волнам. Бретонец решил не брать на парусах ни одного рифа, несмотря на сильный ветер, хотя лодка так кренилась под его напором, что волны лизали ликтросы.[33] Но точное движение руля, вовремя подтянутый шкот помогали Кернану восстановить равновесие, и суденышко продолжало свой стремительный бег.

В пять часов утра они прошли между Бель-Илем и полуостровом Киброн, которому через несколько месяцев суждено было захлебнуться французской кровью и стать позором для англичан.[34]

Запас провизии на лодке состоял из нескольких копченых рыбин, и друзья смогли наконец немного подкрепиться — в первый раз за последние пятнадцать часов.

Путешествие проходило в молчании. Граф де Шантелен находился во власти глубоких переживаний. Перед ним смутно проплывали картины прошлого, причудливо переплетенные с видениями будущего, которые рисовало его воображение. В тот миг, когда он бросился на помощь своей жене и дочери, опасность, казалось, еще больше нависла над ними. Он пытался предугадать развитие действия и старался воскресить в памяти последние события, согласно известиям, полученным из замка.

— Карваля хорошо знают в округе, — сказал граф, обращаясь к Кернану, — и если он появится в окрестностях замка, его ожидает отнюдь не радушный прием.

— Верно, — согласился бретонец, — ваши люди не упустят возможности расправиться с ним. Однако если этот оборванец решит навестить замок, он придет не один. Да что там! Хватит и одного его доноса, чтобы госпожа графиня и моя племянница Мари были брошены за решетку. Две несчастные женщины, никому не причинившие вреда! В какое же время мы живем!

— Да, ужасное время, Кернан, — время, когда гнев Господень пал на нас. Но мы должны подчиниться воле Божьей. Счастливы те, кто не имеет семьи — они могут бояться лишь за самих себя! Мы, Кернан, мы боремся, защищаемся, сражаемся за святую веру, тогда как нашим матерям, дочерям, сестрам, женам остается лишь плакать и молиться.

— К счастью, мы здесь, — ответил Кернан. — И враги смогут добраться до них только через наши трупы. Что бы там ни случилось, вы правильно поступили, что оставили госпожу графиню и Мари в замке; ведь они собирались последовать за вами на поле брани, как это сделали госпожа де Лескюр,[35] госпожа де Донисан и другие. Сколько же страданий выпало на долю этих женщин.

— И все же, — возразил граф, — мне жаль, что их сейчас нет рядом. Так я бы не тревожился за них, а после угроз этого Карваля меня охватывает страх.

— О, к завтрашнему утру при попутном ветре мы достигнем побережья Финистера, а оттуда до замка уже рукой подать.

— Они, бедняжки, наверняка будут немало удивлены, увидев нас, — заметил граф с грустной улыбкой.

— И счастливы наконец, — добавил бретонец. — Вижу, как моя племянница Мари прыгает на шею своему отцу и падает в объятия своего дядюшки! Но потом надо, не теряя времени, перевезти их в надежное место.

— Да, ты прав. Гвардейцы[36] могут нагрянуть в замок в любую минуту. Власти Кимпера скоро получат соответствующие указания.

— Тогда, мой господин, вы знаете, чем вам следует заняться сразу же после прибытия?

— Да, — со вздохом ответил граф.

— У нас нет выбора, остался только один путь.

— Какой же? — спросил граф.

— Собрать все наши деньги, нанять корабль, сколько бы это ни стоило, и бежать на нем в Англию.

— Эмигрировать! — вскричал граф с болью в голосе.

— Так надо! — твердо произнес Кернан. — В стране, где мы живем, ни вы, ни ваша семья больше не можете чувствовать себя в безопасности.

— Ты прав, Кернан! Комитет общественного спасения непременно развернет жестокие репрессии в Бретани и в Вандее. Победив, они начнут истреблять.

— Все так и будет. Они уже направили своих самых непримиримых эмиссаров в Нант, Затем они доберутся до Кемпера и Бреста, и скоро реки Финистера так же вздуются от трупов, как и Луара.

— Да, — воскликнул граф. — О, жена моя, дочь моя! Прежде всего нужно спасти их! Несчастные и кроткие создания… Но если мы покинем страну, ты последуешь за нами, Кернан?

— Я догоню вас, мой господин.

— Ты не уедешь вместе с нами?

— Нет! Я еще должен шепнуть кое-кому пару слов наедине перед отъездом.

— Этому Карвалю?

— Вот именно.

— Э, оставь, Кернан. Ему не избегнуть суда Всевышнего.

— Мне думается, мой господин, что для него этот суд должен начаться еще на земле.

Граф знал упрямый характер своего слуги и понимал, что тот так просто не откажется от идеи мщения. Поэтому он умолк и обратил все мысли к жене и ребенку.

До боли в глазах всматриваясь в береговую линию, он считал часы и минуты, не думая о сюрпризах бурного моря. Все ужасы этой войны, жестокой и беспощадной с обеих сторон, всплывали в его памяти. И никогда еще его близкие не оказывались в такой опасности. Он видел, как на них нападают, заключают в тюрьму… А может быть, спасаясь бегством, они прячутся сейчас среди этих прибрежных скал, тщетно ожидая помощи? И граф прислушивался, стараясь не пропустить слабый крик среди неистовых завываний бури.

— Ты ничего не слышишь? — спрашивал он Кернана.

— Нет, — отвечал бретонец, — это кричит чайка.

В десять часов вечера зоркие глаза Кернана заметили вход в гавань Лорьян и огонек, слабо мерцающий в сумраке ночи, — форт Пор-Луи. Сначала он направил лодку в проход между островом Груа и побережьем, а затем вновь взял курс в открытый океан.

Ветер оставался по-прежнему попутным, но по силе он больше походил на ураган. Кернану, несмотря на желание поскорее добраться до места, пришлось убрать паруса. Граф принял руль, и лодка с прежней скоростью понеслась по волнам, рассекая носом пенистые гребни.

Уже пятнадцать часов длилось это опасное плавание. Ночь выдалась ужасной. Шторм разыгрался не на шутку. Вид гранитных утесов, о которые разбивался прибой, должен был, казалось, устрашить самых отважных. Суденышко держало курс в открытое море, чтобы избежать многочисленных рифов, которые снискали печальную славу этой части бретонского побережья.

Беглецы ни на минуту не сомкнули глаз. Неосторожное движение руля, секундная растерянность — и лодка тут же скрылась бы в морской пучине. Друзья отчаянно боролись со стихией и черпали силы в воспоминаниях о дорогих им существах, на защиту которых они спешили изо всех сил.

К четырем часам утра ураган начал понемногу стихать, и сквозь просвет в туманной мгле Кернан увидел на востоке очертания Тревиньона. Он едва мог говорить и лишь указал дрожащим пальцем на мерцающий огонек маяка. Граф де Шантелен сложил окоченевшие руки, словно шепча молитву.

Лодка теперь шла по направлению к бухте Форе, расположенной между Конкарно и Фуэнаном. Море стало спокойнее, волнение стихло. Через час лодка наскочила на каменистую гряду у мыса Коз. Столкновение было почти неизбежно, и, хотя Кернан заранее убрал паруса, удар оказался страшным. Преодолев ярость бушующих волн, друзья наконец выбрались на берег. Им казалось, что они еще видят очертания разбитого суденышка среди бурлящей пены прибоя.

— Следов не останется, — заметил Кернан.

— Хорошо! — отозвался граф.

— А теперь — в замок, — сказал бретонец.

Их путешествие длилось двадцать шесть часов.

Замок Шантелен находился в трех лье от Фуэнана между Пон-л’Аббе и Плугастелем и меньше чем в лье от бретонского побережья.

Владения графа принадлежали династии Шантеленов с незапамятных времен: этот род по праву считался одним из самых древних в Бретани. Замок строился во времена Людовика XIII,[37] но во всем облике этого сооружения присутствовала та природная суровость, которую гранитные стены придают любой постройке; он казался таким же массивным, величественным и непреклонным, как прибрежные скалы, однако в его архитектуре не угадывалось ни малейшего сходства с крепостным сооружением — ни башен, ни галерей с бойницами, ни потайных ходов, ни сторожевых вышек по углам, напоминающих орлиные гнезда. На мирной бретонской земле феодалам никогда не приходилось защищаться от кого бы то ни было, даже от своих вассалов.

В течение многих веков предки графа практически безраздельно властвовали на своей земле. Шантелены, чуждые лести и угодничеству, были редкими гостями при дворе; их присутствием королевский двор мог похвастать едва ли чаще, чем в триста лет. Эти люди всегда чувствовали себя бретонцами и никогда — французами. Они отказывались признать брак Людовика XII и гордой Анны Бретонской,[38] открыто называя его мезальянсом и даже предательством.

Короли в собственных владениях, они могли быть поставлены в пример королям Франции и даже преподать им урок в управлении государством, что, впрочем, не требовало громких доказательств, ибо Шантеленов всегда любили собственные крестьяне.

Этот аристократический и уважаемый род, отличавшийся мирным нравом, дал стране немного блестящих военачальников. Шантелены никогда не мечтали о военной карьере. В те времена, когда отправиться в поход составляло предел мечтаний дворянина, они мирно коротали дни в своих владениях и были счастливы тем благополучием, которое царило вокруг. Со времен Филиппа-Августа,[39] когда их предки принимали участие в крестовых походах в Святую землю, ни один из Шантеленов не надевал боевых доспехов. Стоило ли удивляться их не слишком широкой известности при дворе, от которого они, впрочем, не ожидали никаких милостей и поэтому не пытались их заслужить.

Благодаря рачительному хозяйствованию их родовые вотчины достигли внушительных размеров. Владения Шантеленов в лугах, солончаках и пахотных землях считались одними из самых значительных в округе. Однако уже на расстоянии пяти-шести лье от замка мало кто слышал о них. Это обстоятельство стало для графа решающим, когда он впервые вознамерился покинуть семейный очаг, чтобы присоединиться к восставшим: замок каким-то чудесным образом оставался нетронутым, тогда как Фуэнан, Конкарно и Пон-л’Аббе уже изведали кровавые ужасы, творимые отрядами республиканцев из Кемпера и Бреста.

Лишенный всякой воинственности, граф тем не менее выказал в ходе сражений незаурядные способности к военному делу. Тот, кто уверен и смел, — везде солдат. Граф де Шантелен держался геройски, что трудно было предположить, зная его мягкий характер. В молодости он принял решение посвятить свою жизнь служению Богу и даже провел два года в ренской семинарии, прилежно изучая теологию. Но свадьба с мадемуазель Лаконтри, его кузиной, направила жизнь графа совсем по другому пути. Вместе с тем более достойную спутницу жизни он вряд ли смог бы сыскать. Соблазнительная молодая девушка стала храброй и преданной женой. Первые годы совместной жизни, воспитание маленькой Мари в этом древнем родовом гнезде, среди почтительных слуг, состарившихся вместе со стенами замка, были наполнены таким счастьем, о котором можно только мечтать.

Это ощущение блаженства распространялось и на всех окрестных жителей, которые чуть ли не обожествляли своего господина. Они чувствовали себя в большей степени подданными графа, чем французского короля. И этому не приходилось удивляться: последний не утруждал себя заботами о своем народе, тогда как семья Шантеленов при любых затруднениях приходила на помощь собственным крестьянам. Так, в их владениях не встречалось ни одного нищего, ни одного обездоленного, с незапамятных времен эта земля не знала ни одного преступления. Нетрудно представить, какой разорвавшейся бомбой стала кража, совершенная этим Карвалем — бретонцем, который два года назад поступил в услужение к графу. Последний был вынужден изгнать вора из своих владений, но этим он только предупредил расправу, которую не преминули бы учинить над Карвалем сами крестьяне, никогда бы не потерпевшие вора на своей земле.

Карваль был бретонцем по рождению, но бретонцем, который много странствовал, побывал во многих уголках Франции и, несомненно, видел не только примеры образцового поведения. Говорили, что он побывал даже в Париже, городе, который местные крестьяне считали оплотом мракобесия, а некоторые — наиболее суеверные — полагали, что это и есть ворота в преисподнюю. Естественно, они готовы были ожидать что-нибудь в этом роде от человека, который вернулся оттуда, ибо всякий, кто туда попадал, становился преступником и вообще человеком пропащим.

Событие, вокруг которого разгорелся такой большой скандал, произошло два года назад. Карваль покинул Бретань, заявив, что жестоко отомстит своим обидчикам. Тогда все лишь пожали плечами в ответ.

Но если можно было с презрением относиться к словам мелкого воришки, то те же слова, брошенные одним из тайных агентов Комитета общественного спасения, заслуживали самого серьезного отношения. И граф, ускоряя шаг по мере приближения к замку, начинал верить в самые худшие свои предположения. Впрочем, сама доброта графини должна была служить ей охранным листом. В течение двадцати лет, с 1773 по 1793 год, она отдавала всю себя для счастья людей, которые ее окружали. Так, ее нередко можно было застать у постели больного; она утешала стариков и, заботясь об образовании детей, основывала школы, а когда Мари исполнилось пятнадцать лет, приобщила и ее к своей благотворительной деятельности.

Мать и дочь, объединенные идеей милосердия, в сопровождении аббата Фермона — местного капеллана,[40] объездили все рыбацкие поселки от мыса Ра до Лесной гавани. Они помогали, чем могли, семьям рыбаков, в чей дом буря так часто приносит горе.

— «Наша госпожа», — звали ее крестьяне.

— «Наша заступница», — вторили им крестьянки.

— «Наша матушка», — говорили дети.

И с завистью смотрели на Кернана, который был так близок всей семье.

Когда граф отправился на войну, графине впервые довелось испытать тяжесть разлуки. Мучительны были минуты расставания, но Умбер де Шантелен, влекомый чувством долга, оставался непоколебим, и храброй женщине пришлось смириться с неизбежным.

В первые месяцы войны супруги часто обменивались новостями через верных людей. Но граф никак не мог найти возможность навестить свою семью — события крайней важности требовали его неотлучного присутствия в войсках. Десять долгих месяцев не видел он своих близких, а последние три — и вовсе не имел от них известий.

Понятно, с каким нетерпением граф, сопровождаемый своим верным Кернаном, возвращался теперь в родовое гнездо. Можно только догадываться, какие чувства теснились в его груди, когда он ступил на берег близ Фуэнана. Не более двух часов отделяло его от объятий жены и поцелуев дочери.

— Давай, Кернан, поспешим, — сказал он.

— Поспешим, — отвечал бретонец, — к тому же быстрая ходьба согреет нас.

Четверть часа спустя хозяин и слуга пересекли местечко Фуэнан, еще погруженное в глубокий сон, и пошли вдоль кладбища, разоренного во время недавнего набега республиканцев.

Жители Фуэнана первыми выступили против революции. Поводом для этого послужили богохульные проповеди священников, присланных новыми властями. Девятнадцатого июня 1792 года триста жителей городка под предводительством своего мирового судьи Алена Недлека схватились с отрядами национальной гвардии, присланными из Кемпера. Восстание подавили. Победители пустили пастись своих лошадей на местное кладбище, а церковь превратили в казарму. На следующий день три подводы с пленными въезжали в Кемпер, и Ален Недлек стал первой на земле Бретани жертвой новой машины смерти, которую бретонские власти прозвали «машинкой для снятия голов». По поводу этого изобретения во все концы страны были разосланы инструкции, составленные самим главным прокурором и членом парижского муниципалитета, с подробным описанием порядка использования. С тех пор городок так и не смог оправиться от пережитого.

— Видно, что здесь побывали республиканцы, — заметил Кернан. — Все надгробия разрушены и осквернены!

Граф оставил это замечание без ответа и зашагал напрямик через бескрайние равнины, простирающиеся от самого моря. Было шесть часов утра. Дождь сменился пронизывающим холодом. Ночная тьма еще скрывала поросшие утесником широкие пространства, враждебные всякой другой растительности. Земля затвердела от стужи, лужицы воды подернулись корочкой льда, и кустарник, покрытый инеем, казался окаменевшим.

По мере того как путники удалялись от моря, перед ними все отчетливее проступали вдали белесые контуры чахлых деревьев, сгорбившихся от порывов жестокого западного ветра.

Вскоре бесплодные равнины сменились полями гречихи, здесь и там перерезанными оросительными рвами и отделенными друг от друга рядами приземистых дубков. Поля окружали ограды с узкими калитками, снабженными в качестве противовесов большими камнями и увитыми засохшей колючкой. Кернан распахивал калитки перед графом, а когда отпущенная дверца с силой захлопывалась, с веток деревьев со стуком падали на землю белые бусины.

Граф и его спутник шагали по узкой тропке, тянувшейся между пашней и изгородью; временами, сами того не замечая, они переходили на бег.

Около семи часов забрезжил рассвет. До замка оставалось не более полулье. Вокруг все было тихо и спокойно. Даже чересчур спокойно… Граф не мог не обратить внимания на эту странную тишину.

— Ни одного крестьянина, ни одной лошади на выгоне, — заметил он тревожно.

— Еще слишком рано, — ответил Кернан, который сам встревожился не меньше своего спутника, но не хотел пугать его понапрасну. — В декабре любят поспать поутру!

В этот момент они вошли в огромный еловый лес, заметный даже с моря. Лес этот уже относился к владениям графа.

Ковер из еловых шишек — засохших, посеревших, невышелушенных — устилал землю; казалось, уже давно нога человека не ступала здесь. Между тем графу было известно, что каждый год дети окрестных сел весело сбегались сюда собирать шишки, а женщины заготовляли их на растопку. Однако в этом году бедняки не пришли убирать ставший уже привычным лесной урожай, и вся масса шишек вперемешку с засохшими ветками лежала нетронутой.

— Ты видишь, — сказал граф, — их здесь не было! Ни женщин, ни детей!

Кернан молча покачал головой. Что-то в самом воздухе настораживало его, а сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Он прибавил шагу.

По мере того как путники приближались к замку, из-под ног у них то и дело бросались врассыпную зайцы, кролики, вспархивали куропатки. Столько дичи прежде здесь никогда не водилось! Разумеется, в этом году графу было не до охоты, но он никому не запрещал охотиться в своих землях.

Теперь уже нельзя было не заметить того запустения, которое царило вокруг. Несмотря на свежесть морозного утра, лицо графа покрылось мертвенной бледностью.

— Наконец-то замок! — воскликнул бретонец, указывая на островерхие крыши двух башен, показавшиеся над лесом.

В этот момент они находились в двух шагах от фермы Ла-Бордьер, которую граф сдавал в аренду Луи Эгонеку. Этот неутомимый труженик вставал ни свет ни заря, и сразу же вся округа наполнялась звуками песен, которые он распевал, запрягая быков и лошадей, и окриками, адресованными своей супруге. Но в это утро с фермы, скрытой за деревьями, не доносилось ни звука. Мертвая тишина. Граф, охваченный ужасными предчувствиями, был вынужден опереться на руку верного Кернана.

Обогнув край леса, они одновременно устремили свои взгляды на жилище фермера, до того невидимое за деревьями.

Жуткое зрелище открылось перед ними.

Куски разрушенных стен с обуглившимися балками, почерневшая крыша, обломки печных труб, узкие дорожки копоти, вьющиеся по ограде, сорванные с петель двери, сами петли, похожие на кулаки, угрожающе торчащие из каменных стен, — все следы недавнего пожарища разом предстали их взорам. Ферма была сожжена. Все вокруг хранило следы жестокой борьбы. Следы ударов топора на дверях, отметины от пуль на коре старых дубов, разбитые и покореженные орудия земледельца, опрокинутые телеги, голые ободья колес свидетельствовали о жаркой схватке. Трупы коров и лошадей, брошенные на поле брани, отравляли воздух.

Граф почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Республиканцы! Опять республиканцы! — произнес Кернан глухо.

— В замок! — закричал граф не своим голосом.

Теперь Кернан едва поспевал за тем, кого ему только что приходилось поддерживать под руку. Во время этой гонки по разбитому проселку им никто не повстречался. Окрестности казались не просто пустынными, они были опустошены.

Друзья бежали по деревенским улицам. Большинство домов превратились в обугленные развалины, а те немногие, что уцелели среди пожарища, стояли заброшенными. Только страшная жажда мести могла стать причиной подобного опустошения.

— А, Карваль, Карваль! — повторял бретонец сквозь зубы.

Наконец граф и Кернан остановились перед замком.

Огонь пощадил его, но замок стоял мрачный и безмолвный; ни одна труба не выпускала к небу свой утренний дымок. Друзья направились было к воротам, но замерли, объятые ужасом.

— Смотри, смотри! — воскликнул граф.

Огромный плакат белел на столбе у ворот. Верхнюю его часть занимала революционная эмблема: недремлющее око закона и римские фасции,[41] увенчанные фригийским колпаком.[42] Ниже шло описание поместья; рядом стояла цена. Замок Шантелен, конфискованный Республикой, назначался к продаже.

— Негодяи, — вырвалось у Кернана.

Он попытался отворить дверь, но даже это оказалось ему не под силу. Дверь не поддавалась. Граф де Шантелен не мог даже присесть отдохнуть в усадьбе своих предков. Отчаяние охватило его.

— Жена моя! Дочь моя! — взывал он голосом, от которого разрывалось сердце. — Где моя жена? Где мой ребенок? Они убили их, они убили их!

Крупные слезы катились по щекам Кернана, который тщетно пытался утешить своего господина.

— Не стоит нам ждать чуда у этой двери, которая не откроется, мой господин, — сказал он наконец.

— Где они? Где они? — повторял граф.

Вдруг они увидели, как какая-то старуха, до этого времени прятавшаяся во рву, вскочила на ноги, словно подброшенная пружиной. Не будь наши друзья так убиты горем, облик обезумевшей старой женщины и ее трясущаяся голова ужаснули бы их.

Граф бросился к ней со словами:

— Где моя жена?

После долгих усилий старуха произнесла:

— Погибла при штурме замка!

— Погибла! — заревел граф.

— А моя племянница? — спрашивал Кернан, встряхивая старуху за плечи.

— В тюрьмах Кемпера, — выговорила та наконец.

— Кто это сделал? — грозно спросил Кернан.

— Карваль!

— В Кемпер! — вскричал граф. — Идем, Кернан, идем!

И они поспешили прочь, оставив позади эту несчастную, уже стоящую на пороге смерти женщину — последнего уцелевшего обитателя поместья Шантелен.

Этому городу довелось увидеть, как покатилась на плаху голова Алена Недлека — первой жертвы революции; здесь же бретонская церковь начала отсчет своих мучеников — первым из них стал епископ Конан из Сен-Люка. С этого дня в Кемпере чинили произвол муниципалитет и органы революционной власти.

Следует отметить, что бретонцы — жители городов — стали наиболее ярыми приверженцами республиканской партии и без колебаний вступали в общенациональное движение. От природы люди энергичные, они не останавливались ни перед чем, заходила ли речь о благих делах или о злодеяниях. Федералы из Кемпера и Бреста были первыми «героями», которые десятого августа ворвались в Тюильри[43] и арестовали короля Людовика XVI. Но эти же люди откликнулись и на призыв Учредительного собрания одиннадцатого июня 1792 года, когда перед лицом враждебной коалиции Пруссии, Австрии и Пьемонта[44] оно объявило: «Отечество в опасности!»

Услуги их получили такую высокую оценку, что Бретонский клуб Парижа стал ядром будущего Якобинского клуба,[45] а отделение пригорода Сен-Марсо позднее — в их честь — получило название Финистерского. Кемпер превратился в один из самых оживленных центров общественной жизни страны, чего трудно было ожидать от недавнего уездного городишки, затерянного в бретонской глуши. Местом заседания сторонников Конституции стала бывшая часовня монастыря кордильеров.[46] В городе множились конституционные клубы, и впоследствии по приказу одного из них младенцев будут отрывать от груди кормилицы, чтобы они могли слышать крики «Vive la Montagne!»,[47] а детей постарше заставят, запинаясь, отвечать наизусть «Декларацию прав человека».[48]

Между тем власти Кемпера вскоре осознали положение вещей и, поняв, куда движется революция, решили дать задний ход. Они запретили издание некоторых газет, таких, например, как «Друг народа» Марата.[49] Реакция Парижа не заставила себя ждать: Коммуна[50] направила в Кемпер консула, чтобы образумить городские власти. Жители Кемпера заключили его в форт Торо. Теперь их голос против монтаньярской фракции в Конвенте звучал даже громче, чем выступления жирондистов[51] в Париже. Готовясь отстаивать свои позиции с оружием в руках, Кемпер и Нант отправили в столицу две сотни вооруженных добровольцев. Ответом стал декрет, обвиняющий власти Кемпера в массовом неповиновении. Но после смерти Людовика XVI, после расправы над жирондистами, когда в обезумевшей стране господствовал режим террора, левым реакционерам Бретани стало не до Кемпера — у них появилось много других дел.

Однако если жители городов в основном приняли революцию, то деревня проявила непокорность, и в первую очередь по отношению к священникам, присягнувшим новой власти: последние с позором изгонялись крестьянами. Затем, когда вышел закон о воинской обязанности, недовольство крестьян Финистера, Морбиана, Нижней Луары и Кот-дю-Нор уже трудно было сдержать. Генерал Канкло едва справлялся с ними при помощи армии и муниципальной милиции, а девятнадцатого марта у Сен-Поль-де-Леона вынужден был дать настоящее сражение по всем правилам военного искусства.

Тогда Комитет общественного спасения решил принять к непокорным городам и деревням самые строгие меры. Посланные им проконсулы Гермер и Жюльен установили власть санкюлотов[52] на всей территории Бретани и особенно в Кемпере. С собою они привезли «Закон о подозрительных» — произведение Мерлена де Дуэ,[53] — составленный в следующих выражениях:

«Считаются подозрительными:

1. Лица, которые своим поведением или связями, устными или письменными высказываниями показали себя сторонниками тирании, федерализма и врагами свободы;

2. Лица, которые не смогут указать источник средств к существованию и подтвердить свою благонадежность;

3. Лица, признанные неблагонадежными;

4. Бывшие дворяне, их мужья, жены, отцы, матери, сыновья или дочери, братья или сестры, а также отдельные эмигранты, которые не доказали свою неуклонную приверженность делу революции».

Вооруженные этим законом, посланцы Комитета общественного спасения стали хозяевами департамента. Кто мог вообразить себя недосягаемым для подобных революционных указов? Невозможно было найти человека, который не подпадал бы в той или иной степени под действие этих жестоких статей. Начались повальные репрессии, и жесточайший террор стал единственной формой правления на всей территории департамента Финистер.

Гермера и Жюльена сопровождал помощник — один из многочисленных агентов Комитета общественного спасения, ничтожный винтик огромной машины. Это был тот самый Карваль, которому поклялся отомстить Кернан.

Мужчина среднего роста, с печатью ненависти, подобострастия и злобы на лице — каждый новый порок оставлял на нем свои стигматы. Он казался человеком неглупым, но, присмотревшись, можно было безошибочно заключить, что определяющей чертой его характера является трусость. Как и многих героев революции, страх делал Карваля жестоким и жестокосердным одновременно — и ничто не могло пробудить в его сердце жалость к другим.

Добравшись до Парижа, этот негодяй стал завсегдатаем клубов, где собирались революционеры. Он присоединился к ним и часто сопровождал их делегатов, так как отлично знал департамент Финистер. Все это время им владела идея мщения той земле, которая изгнала его. Вооружившись «Законом о подозрительных», этот человек без труда мог привести в исполнение свои угрозы в отношении семьи де Шантелен.

Четырнадцатого сентября, на следующий день после прибытия в Кемпер, Карваль начал действовать. Разыскав Гермера, он сказал ему:

— Гражданин, мне нужна сотня гвардейцев.

— Что ты собираешься с ними делать? — спросил Гермер.

— Надо кое-кого навестить в родных краях.

— Где же это?

— Во владениях де Шантеленов, между Плугастелем и Пон-л’Аббе. Там целое гнездо вандейцев!

— Ты уверен в том, что сведения точны?

— Уверен! Завтра я доставлю тебе и отца и мать.

— Не упусти выводок! — добавил со смехом проконсул.

— Не беспокойся, я знаю свое дело. Вчера я наткнулся на гнездо дроздов и хочу выучить их свистеть «Ça ira!»[54]

— Ступай же, — сказал Гермер, подписывая приказ, о котором просил Карваль.

— До встречи, товарищ! — произнес Карваль, уходя.

На следующий день он вышел из города во главе отряда отборных головорезов и в тот же день прибыл в поместье Шантелен.

Крестьяне, завидев Карваля, которого они хорошо помнили, поднялись на защиту своей благодетельной госпожи. Вступив в неравную схватку с карателями, они понимали, что их ждет либо победа, либо — смерть. Но победа досталась не им.

Графиня находилась в замке рядом с дочерью, аббатом Фермоном и слугами и с нескрываемым беспокойством ожидала исхода сражения. Ожидание длилось недолго: Карваль во главе отряда гвардейцев ворвался в покои с криком:

— Смерть дворянам! Смерть роялистам! Смерть вандейцам!

Графиня в растерянности хотела бежать, но у нее уже не оставалось времени. Головорезы Карваля настигли ее в часовне замка.

— Арестуйте эту женщину и ее дочь — жену и дочь бандита! — приказал Карваль, опьяненный кровью и сознанием собственной победы. — И не забудьте священника! — добавил он, указывая на аббата Фермона.

Мари, потерявшую сознание, оторвали от матери.

— А твой муж, граф, где он? — в голосе Карваля зазвенела угроза.

Графиня бросила гордый взгляд на своего врага, но не произнесла ни звука.

— А Кернан?

То же молчание. Бешенство Карваля, увидевшего, что двое его заклятых врагов сумели ускользнуть, не поддавалось описанию. В порыве безудержного гнева он ударил графиню. Удар оказался смертельным — несчастная женщина повалилась на пол, бросив на свою дочь последний, полный ужаса взгляд. Карваль обыскал все помещения замка, но никого не обнаружил.

— Они в этой армии бандитов, — сказал он. — Хорошо же, я их разыщу!

Затем он обратился к своим людям:

— Заберите с собой девушку! Это все же лучше, чем ничего.

Мари и аббата Фермона присоединили к группе арестованных крестьян. Им связали руки и погнали в Кемпер, словно стадо животных. Потрясенная происшедшим девушка не сознавала, что происходит вокруг.

На следующий день Карваль привел пленников к Гермеру.

— А где же самец? — спросил тот смеясь.

— Ему повезло! — ответил Карваль. — Но будь спокоен, — добавил он с мерзкой ухмылкой, — я его сцапаю!

Мари де Шантелен и ее собратьев по несчастью бросили в тюрьмы города, и лишь в тюремной камере сознание наконец вернулось к ней.

Но вскоре все тюрьмы оказались заполненными до отказа, и революционные власти спешили их разгрузить. Машина смерти на главной площади Кемпера работала вовсю. Рассматривался даже вопрос о переносе ее прямо в зал заседаний суда, чтобы дело шло быстрее.

Известно, каким образом в те времена осуществлялось революционное правосудие, как соблюдались все процедурные формальности и какие гарантии предоставлялись обвиняемым. Несчастной девушке не приходилось надеяться на долгое ожидание своей очереди.

Вот что произошло за эти два месяца, в течение которых граф не получал известий из дома, вот какие события разыгрались на этой сцене, в которую превратился замок де Шантелен.

Теперь Кернан понимал, почему на лице Карваля отразилась утоленная жажда мести, когда он произнес эти ужасные слова: «Тебя ждут в замке Шантелен!» И сейчас, шагая рядом со своим господином, поддерживая его, обессиленного обрушившимся несчастьем, он тихо повторял:

— Карваль, я буду беспощаден! Беспощаден!

Было около восьми часов, когда граф и Кернан покинули замок. Бретонец, оглянувшись, окинул последним взглядом проступавшие сквозь голые ветви деревьев стены замка своих господ. Друзья вновь устремились напрямик через поля, и ни усталость, ни чувство голода не могли заставить их остановиться.

Кернан вел своего господина, почти обезумевшего от горя; верный слуга решил быть отважным и находчивым за двоих. Чтобы избежать нежелательных встреч, он выбирал проселочные дороги и вскоре оказался возле деревушки Корролан, где проходил большак, соединяющий Конкарно и Кемпер.

Граф и Кернан находились теперь не более чем в двух с половиной лье от Кемпера и, двигаясь в том же темпе, могли добраться туда еще до десяти часов утра.

— Где она? Где моя дочь? — Причитания графа могли разжалобить самые жестокие сердца. — Погибла! Погибла, как и ее несчастная мать!

Мрачные видения вставали перед его взором; иные настолько чудовищные, что, пытаясь спастись от них, граф пускался бегом. Как будто можно убежать от собственных мыслей!

Кернан не оставлял его. Теперь он едва поспевал за своим другом в его сумасшедшем беге и порой силой заставлял его сворачивать в придорожные заросли, чтобы не попасться на глаза одиноким прохожим. В их положении любая встреча могла оказаться роковой — необычное возбуждение графа сразу бы привлекло к нему внимание.

Надо сказать, что слуга страдал не меньше, чем господин, но в сердце бретонца боль утраты изрядно разбавляла порция гнева. Крестьянин старательно обдумывал планы мести, о которых и не помышлял граф. К тому же он пытался ответить на мучивший его вопрос: что граф де Шантелен собирается делать в городе? Если его дочь находится в тюрьме, возможна ли будет их встреча? Революционное правосудие никогда не выпускало добычу, раз попавшую в его сети. И несчастный отец при малейшем неосторожном шаге сам мог оказаться под арестом. На самом деле граф не имел готового плана; он шел наудачу, влекомый непреодолимой силой.

Как и предполагал Кернан, около десяти часов утра они вступили в предместье Кемпера. Улицы оказались почти пустыми, но вдалеке слышался какой-то зловещий шепот. Все жители, видимо, собрались в центре города. Тогда Кернан смело зашагал по одной из улиц, увлекая за собой графа, который беспрестанно твердил:

— Дочь моя! Девочка моя!

Отец в нем страдал еще сильнее, чем муж в своем безутешном горе.

Через десять минут ходьбы они оказались на одной из улиц, примыкавших к соборной площади. Перед ними бурлила огромная толпа: одни кричали и улюлюкали, другие, пробравшись к своим домам, в спешке запирали окна и двери. Страдальческие возгласы сливались с проклятиями. Выражение ужаса на лицах соседствовало с безудержной жаждой крови. Что-то зловещее витало в воздухе. Вскоре среди нестройного гула толпы послышались слова:

— Вот они! Вот они!

Но ни граф, ни Кернан, стоя в последних рядах, не могли видеть то, что так возбуждало любопытство толпы. Впрочем, площадь тут же огласилась новыми криками:

— Смерть роялистам! Смерть аристократам! Да здравствует Республика!

Судя по всему, на площади происходило что-то ужасное. Головы людей, стоящих на углу улицы, были повернуты в одну сторону. Большинство из них, обуреваемые нечеловеческими страстями, собрались, чтобы насладиться предстоящим зрелищем.

Временами шепот толпы переходил в гул; и вдруг площадь взорвалась криками, похожими скорее на вой, которые достигли самых последних рядов.

— Нет! Никакой пощады! Никакой пощады!

По лицу графа катился холодный пот.

— Что происходит? — спрашивал он у окружающих.

Но толпа, опьяненная кровью, лишь скандировала:

— Никакой пощады! Никакой пощады!

Кернан и граф решили во что бы то ни стало протиснуться поближе, но их попытка не увенчалась успехом. Впрочем, уже через несколько минут представление закончилось, толпа начала расходиться, и крики постепенно затихли.

Тогда наши друзья заметили на площади глашатаев со списками в руках.

— Казнь шестого нивоза второго года Республики! — донеслось до них. — Кому список казненных?

Граф смотрел на Кернана блуждающим взором.

— Кюре Фермон!

Граф так сильно сжал руку Кернана, что чуть не сломал ее.

— Девица Шантелен!

Граф испустил ужасный вопль и лишился чувств. Кернан едва успел зажать рот графа. Затем верный слуга подхватил бесчувственное тело господина и скрылся в ближайшем переулке прежде, чем кто-либо успел заметить, что произошло.

А глашатай продолжал выкрикивать все новые имена, и со всех сторон доносилось:

— Смерть аристократам! Да здравствует Республика!

Положение Кернана было ужасным: следовало во что бы то ни стало укрыть графа от посторонних взглядов, пока к нему не вернулось сознание. Первые же произнесенные им слова могли выдать его с головой! Взывая к дочери, граф де Шантелен, несмотря на одежды бретонского крестьянина, раскрыл бы себя.

Пробираясь сквозь паутину улиц, Кернан заметил заведение, которое, судя по всему, представляло собой не что иное, как постоялый двор. Его вывеску украшали все атрибуты того времени, среди которых выделялись пики и римские фасции. Кернан прочитал:

— Таверна бандитов, — пробурчал он под нос, — но тем лучше, здесь мы будем в большей безопасности. Впрочем, выбирать не из чего.

Действительно, ждать лучшего не приходилось: в городе едва ли нашелся бы трактир, не украшенный подобной «революционной» вывеской.

Поддерживая или, вернее, волоча на себе графа, Кернан протиснулся в низкую залу и, разместив на стуле свою неподвижную ношу, спросил комнату. На звук его голоса вышел хозяин, Мютьюс Севоля собственной персоной.

— Что нужно, гражданин? — спросил он хмуро.

— Комнату.

— И ты можешь заплатить?

— Черт побери! Не зря же мы пошарили в карманах шуанов![56] Вот, держи, это задаток, — добавил он, бросив на стол несколько монет.

— Серебро! — воскликнул хозяин, больше привыкший получать бумажки.

— И настоящее, с печатью Республики!

— Ладно, комната найдется. Но что случилось с твоим другом?

— Видишь ли, братец мой так нахлестывал нашу клячу, стараясь не опоздать…

— К началу казни! — кивнул трактирщик, потирая руки.

— Вот именно, — ответил Кернан не моргнув глазом. — Вдруг лошадь споткнулась, да так неудачно, что сразу околела; да и мой бедный брат чувствует себя немногим лучше. Ну да хватит болтовни! Я заплатил. Где моя комната?

— Ладно, ладно! Сейчас будет тебе комната. Не надо злиться, я же не виноват, что ты опоздал. Но раз уж ты не смог поприсутствовать при казни — так и быть, я расскажу тебе все представление в деталях.

— Ты был там?

— Черт побери! В двух шагах от гражданина Гермера.

— Ему пальца в рот не клади! — подхватил Кернан, который впервые слышал это имя.

— Это уж точно! — согласился трактирщик.

Он проводил Кернана с его ношей наверх, в комнаты для гостей.

— Я тебе не нужен? — спросил он бретонца, когда они остановились у двери.

— Ни ты, ни кто-либо другой, — ответил тот.

— Он не слишком-то вежлив, но он платит! — пробормотал трактирщик, спускаясь по лестнице. — Мне не на что жаловаться!

Итак, Кернан очутился в комнате наедине со своим господином. Только здесь он смог дать наконец волю слезам, что, однако, не помешало верному слуге тотчас окружить графа своими заботами. Он смочил его бледный лоб, и вскоре сознание вернулось к несчастному. Чтобы заглушить первый крик отчаяния, Кернан предусмотрительно зажал его рот своей рукой.

— Да, мой господин, — приговаривал бретонец, — плачьте, но давайте плакать потише, а то кто-нибудь может услышать наши стоны!

— Моя жена! Моя дочь! — повторял граф сквозь рыдания. — Неужели это правда? Погибли! Убиты!.. И я был там! И я не смог!.. О! Я найду убийцу… — Он метался как сумасшедший.

Кернан, несмотря на свою геркулесову силу, с трудом удерживал графа и смирял его крики.

— Мой господин, — говорил он, — вас арестуют!

— Какая мне разница, — отвечал тот, вырываясь.

— Вас гильотинируют!

— Тем лучше, тем лучше!

— И меня тоже!

— Тебя! Тебя… — пробормотал граф и снова впал в состояние глубокой прострации.

Еще несколько минут рыдания сотрясали его грудь, но понемногу он успокоился и, опустившись коленями прямо на голые плиты пола, начал молиться за души тех, кого он так любил.

Кернан преклонил колени рядом с графом. Слезы текли у них по щекам. После долгой молитвы бретонец поднялся и сказал:

— А теперь, мой господин, позвольте мне сходить в город. Оставайтесь здесь, молитесь и плачьте, а я узнаю, что произошло.

— Кернан, ты расскажешь мне все, что узнаешь, — произнес граф, схватив его за руки.

— Клянусь, мой господин! Но вы не покинете эту комнату?

— Обещаю тебе! Ступай, Кернан, ступай!

И граф уронил голову на руки, мокрые от слез.

Тем временем Кернан сошел вниз, где заметил трактирщика, скучающего у входной двери.

— А где же твой брат? — спросил Севоля.

— Он спит, и — слышишь? — пусть его не беспокоят!

— Можешь не волноваться.

— А теперь, — сказал Кернан, — я тебя слушаю.

— А, ждешь рассказа о представлении? Понимаю! — добавил он, рассмеявшись. — Ты пришел, но не смог ничего разглядеть — было слишком много народу?

— Вот именно.

— Но постой, неужто ты способен слушать, не пропустив стаканчик, а, гражданин? Я вот не могу говорить, не промочив горло.

— Ну, так неси бутылку, — сказал Кернан, — и прихвати каравай хлеба. Я не прочь подкрепиться, пока ты будешь рассказывать.

Вскоре мужчины уже сидели за столом. Гражданин Севоля с удовольствием воздал должное вину, заказанному Кернаном.

— Так вот, — начал он, осушив стакан до дна, — уже целых два месяца городские тюрьмы просто битком набиты. Беженцев из Вандеи с каждым днем доставлялось все больше, и скоро заключенных просто негде стало бы содержать. Как видишь, следовало поскорее эти тюрьмы разгрузить. Гражданин Гермер, безусловно, истинный патриот, но он — увы! — не обладает фантазией Каррье[57] или Лебона,[58] а потому хотел, чтобы все шло законным порядком.

Кернан под столом невольно сжал кулаки. Однако мужество позволило ему не только не выдать своих чувств, но даже изобразить восхищение.

— Молодец этот Каррье!

— Да, это уж точно! Со своими баржами! В конце концов, в его распоряжении находилась такая чудесная река. Однако и мы последние два месяца тоже не сидели сложа руки. Дела рассматривались по округам, так что приговоренным не приходилось жаловаться — все вместе отправлялись в мир иной. В итоге дело пошло так споро, что тюрьмы почти полностью освободились. Но мы делаем все, чтобы они не пустовали!

— А сегодня утром не казнили ли некую девицу де Шантелен, из бывших?

— Да, такую стройненькую девчушку, хорошенькую, честное слово! И кюре ее вместе с ней, чтобы показывал дорогу! Это Карваль постарался.

— А, знаменитый Карваль!

— Он самый! Вот парень, неплохо устроился! Ты его знаешь?

— Мне ли его не знать! Два друга, мы были неразлучны, как пальцы на одной руке, — спокойно произнес Кернан. — А кстати, он здесь?

— Нет, вот уже с неделю, как уехал. По правде говоря, эта его затея не совсем удалась. Он прибыл со своими людьми в замок Шантелен, рассчитывая схватить графа, с которым у него старые счеты. Но птичка упорхнула!

— И что тогда?

— Тогда он присоединился к армии Клебера в надежде настичь своего врага; и я не удивлюсь, если он уже расправился с ним.

— Вполне возможно; мы там здорово намяли им бока! — откликнулся бретонец. — Но скажи, а что эта девушка?

— Какая девушка?

— Ну та, из бывших, сегодня утром… как с нею?

— Пф! Да так себе, — ответил трактирщик, отпив из стакана. — Как раз с ней получилось совсем неинтересно: она уже была наполовину мертва от страха.

— Итак, — сказал Кернан, едва владея собой, — она в самом деле умерла?

— Черт побери! А ты как думаешь? — рассмеялся трактирщик. — Кстати, во время представления случилась прелюбопытная история.

— Какая же, гражданин Севоля? Слушать тебя — одно удовольствие!

— Да, — трактирщик самодовольно выпятил грудь. — Но я предпочел бы умолчать о том, что сейчас расскажу.

— Это почему же?

— Потому, что это не делает чести Комитету общественного спасения.

— Что? Комитету?

— Один из них подписал помилование!

— И кто же это?

— Кутон![59]

— Возможно ли?

— Суди сам! Сегодня утром все шло обычным чередом. Перед Революцией все равны: крестьяне, дворяне, святые отцы… И вот, когда настал черед этой девицы — а за ней уже не более двух-трех приговоренных, — в толпе послышался шум. Какой-то юноша с растрепанными волосами спрыгнул с лошади, которая тут же, на площади, свалилась замертво, и с криком: «Помилование! Помилование для моей сестры!» бросился сквозь толпу. Он подбежал к гражданину Гермеру и протянул ему распоряжение о помиловании, подписанное Кутоном.

— Ну и…

— А что ему оставалось делать? Да, кстати, тот парнишка, что привез приказ, сам из бывших!

— Как его имя?

— Шевалье де Треголан, так мне сказали.

— Я не знаю его.

— Когда он подошел к гильотине, он чуть в обморок не свалился. Но ему повезло: если бы лошадь споткнулась в дороге, для его сестрицы все закончилось бы по-другому. Девчонка находилась в полном бесчувствии, и палач уже отнес ее на эшафот.

— Так вот почему так заволновалась толпа!

— Ну да! Все закричали: «Нет! Нет!» Но Гермер не мог не выполнить распоряжения Кутона. Впрочем, не важно! Это дело Комитета.

— Ему повезло, этому Треголану, — заметил Кернан. — А что потом?

— Потом он забрал свою сестру, и мы продолжили.

— За твое здоровье, Севоля! — сказал Кернан.

— И за твое, приятель! — ответил трактирщик.

Они выпили.

— А теперь что ты собираешься делать? — спросил Севоля.

— Схожу посмотреть, спит ли еще мой брат, а потом прогуляюсь по городу.

— Будь как у себя дома, не стесняйся!

— Чего мне стесняться.

— Ты рассчитываешь пробыть здесь какое-то время?

— Хотелось повидать Карваля, чтобы пожать ему руку, — спокойно сказал бретонец.

— Но он может приехать в Кемпер со дня на день.

— Будь я в этом уверен, я подождал бы его.

— Черт побери! Не могу за него ручаться.

— Так или иначе мы непременно встретимся. Он останавливается у тебя?

— Нет, он живет вместе с Гермером в доме епископа.

— Отлично, я зайду его проведать.

С этими словами Кернан покинул трактирщика. Невероятное напряжение, в котором он находился все время, пока шел разговор, так измотало его, что теперь бретонец едва смог подняться по лестнице.

— Да, Карваль, я найду тебя! — повторял он глухим голосом.

Наконец Кернан возвратился к графу. Тот, казалось, примирился со случившимся, но страдания его были неописуемы. Убедившись, что никто не сможет их подслушать, Кернан тихо пересказал ему все, что узнал. Слушая, граф не мог удержаться от слез.

Затем бретонец перешел к планам на будущее.

— У меня больше нет ни жены, ни ребенка, — ответил граф, — мне остается только умереть, но я хочу погибнуть за правое дело.

— Да, — подхватил Кернан, — мы направимся в Анжу. Там действуют шуаны, и мы присоединимся к ним.

— Да, мы отправимся туда.

— Сегодня же.

— Нет, завтра. Сегодня вечером я должен исполнить свой последний долг.

— Какой же, мой господин?

— Сегодня ночью я пойду на кладбище — помолиться над общей могилой, где лежит тело моей девочки.

— Но… — начал было Кернан.

— Я так хочу, — тихо сказал граф.

— Мы помолимся вместе, — ответил Кернан.

Остаток дня прошел в слезах. Терзаемые своим горем, несчастные молчали, взявшись за руки. Но вдруг тишину их уединения прорезали песни и радостные крики, доносившиеся с улицы. Граф даже не шевельнулся — ничто не могло пробудить его. Кернан, поднявшись, подошел к окну. Ужасный крик едва не вырвался из его груди, но он быстро овладел собой, решив скрыть от графа то, что предстало в этот миг его взору.

Карваль — гнусный, кровавый убийца, опьяненный радостью победы, возвращался в Кемпер со своим отрядом. Впереди солдаты гнали толпу, состоящую из раненых, стариков, женщин, детей-несчастных вандейцев, которых ждал эшафот. Карваль ехал верхом. Со всех сторон раздавались поздравления и приветственные возгласы его сторонников. Решительно, этот человек становился важной фигурой.

Когда процессия удалилась, Кернан подошел к графу и сказал ему:

— Вы были правы, мой господин, нам следует задержаться.

Наступил вечер. Погода изменилась: повалил снег. В восемь часов граф поднялся и сказал:

— Пора!

Кернан молча отворил дверь и пошел впереди. Он надеялся избежать встречи с хозяином, но инстинкт трактирщика не подвел гражданина Севоля. Едва заслышав звук шагов, он выскользнул в залу, где чуть не столкнулся с бретонцем.

— Эге, да ты, никак, уезжаешь, гражданин?

— Да, моему брату полегчало!

— Неподходящая погода для путешествия! Что, нельзя подождать до утра?

— Нет! — Кернан, право, не знал, что ответить.

— Кстати, — сказал Севоля, — ты слышал, Карваль вернулся в Кемпер.

— Я знаю, — ответил бретонец, — мы как раз собираемся навестить его.

Произнося эту фразу, он обернулся к графу, который, к счастью, не расслышал произнесенное трактирщиком имя.

— А, так ты направляешься к нему?

— Точно! И, поверь мне, он будет весьма рад нашему визиту.

— Хе-хе! — понимающе подмигнул Севоля, громко захохотав. — Какой-нибудь донос на священников или эмигрантов?

— Возможно! — ответил Кернан и, взяв под руку своего спутника, направился к выходу.

— Удачи тебе, гражданин, — сказал трактирщик.

— До свидания, — ответил бретонец.

Наконец, друзья очутились за дверью.

Город казался пустым. Мертвая тишина царила на улицах, уже припорошенных снегом.

Братья осторожно пробирались вдоль домов. Граф шел за бретонцем, не замечая ночного холода. С тех пор как он поведал Кернану о своем желании помолиться на могиле дочери, он не произнес ни слова. Верный слуга понимал его состояние и тоже молчал.

Через двадцать минут они подошли к ограде кладбища. В этот час ворота уже закрыты, но это не беспокоило Кернана, который вовсе не собирался идти через главный вход, где дежурил ночной сторож. Бретонец направился вдоль ограждения, высматривая наиболее подходящее место, чтобы перелезть через стену. Граф следовал за ним по пятам, словно слепой или ребенок.

После долгих поисков Кернан обнаружил порядочную брешь: ограда в этом месте разваливалась буквально на глазах. Взобравшись на оставшуюся часть стены, едва удерживаемую смесью снега и грязи, он протянул руку господину, и они очутились на кладбище.

Перед ними, насколько хватало глаз, расстилался белый сверкающий снег. Каменные надгробья, деревянные кресты — все укрыла зима своим саваном. Какое печальное зрелище являло собой это кладбище в трауре! Невольно возникала мысль, что умершие, должно быть, тоже страдают от холода в промерзшей земле, а более всего те, которых власти распорядились сбрасывать в общую яму.

Кернан и граф, пройдя быстрым шагом по пустынным аллеям, подошли к этой наполовину заполненной могиле. Выпуклые очертания тел ясно угадывались под снежным покрывалом. Заступы могильщиков валялись тут же в ожидании нового дня.

Когда Кернан приблизился к могиле, ему показалось, что какой-то человек, припавший к земле, внезапно вскочил и скрылся в густой тени кипарисов. Приняв увиденное за плод своего воображения, крестьянин пробормотал:

— Я ошибаюсь; кто может быть здесь в такое время.

Однако, приглядевшись, он заметил, как что-то и впрямь шевелилось в тени деревьев. Был ли это могильщик или сторож, совершающий обход, или кладбищенский мародер?

Кернан остановил графа движением руки. Он подождал несколько секунд, но незнакомец не появлялся. Тогда Кернан подошел к могиле.

— Это здесь, — сказал он.

Граф опустился на мерзлую землю и, обнажив голову, принялся читать молитву. Снег таял от тепла его слез.

Кернан стоял на коленях рядом с графом, но, шепча слова молитвы, он не забывал поглядывать по сторонам.

Бедный граф! Он готов был руками разрывать землю, скрывшую его дитя, чтобы в последний раз увидеть дорогие ему черты и подыскать более достойное пристанище бездыханному телу. Руки графа погрузились в снег, и стоны, от которых щемило сердце, рвались из его груди.

Прошло четверть часа. Кернан не осмеливался прервать своего господина в его горестной молитве. Но он опасался, что громкие рыдания графа привлекут внимание какого-нибудь недремлющего доносчика.

Как раз в этот момент ему послышался звук шагов. Он живо оглянулся и увидел — на этот раз совершенно отчетливо — человека, который вышел из-под тени кипарисов и направился к могиле.

— Ага! — сказал бретонец. — Если это шпион, он дорого заплатит! — И, вытащив нож, двинулся к неизвестному.

Тот, однако, не только не бросился бежать, но, напротив, с решительным видом ожидал приближения своего противника. Когда их разделяло всего три шага, Кернан остановился.

— Что вы здесь делаете? — сурово спросил он.

Незнакомец — молодой человек лет тридцати, в одежде крестьянина — взволнованно ответил:

— То же, что и вы!

— Вы молились?!

— Да, молился!

— А! — произнес Кернан. — У вас здесь близкие?

— Да, — с печалью в голосе ответил молодой человек.

Бретонец внимательно посмотрел на собеседника. У того в глазах стояли слезы.

— Извините меня, — сказал крестьянин, — сперва я принял вас за шпиона. Идемте же.

Они подошли к графу. Тот, выведенный из оцепенения, подскочил от неожиданности, но юноша жестом дал понять, что не хотел его беспокоить.

— Вы пришли молиться, господин? — спросил граф. — У этой могилы хватит места для нас обоих. Перед вами отец, оплакивающий свою дочь. Они убили ее и бросили сюда!

— Бедный отец, — промолвил молодой человек.

— Но кто вы? — спросил Кернан.

— Шевалье де Треголан, — назвался юноша без колебания.

— Шевалье де Треголан! — воскликнул Кернан.

Это имя заставило бретонца насторожиться: припомнив историю, рассказанную трактирщиком, он не мог взять в толк, зачем юноше понадобилось приходить на кладбище.

— Вы тот, кто сегодня утром добился помилования для своей сестры и спас ее?

— Спас! — воскликнул юноша, заламывая руки.

— И это ее вы только что оплакивали здесь?

— Шевалье, — промолвил граф, далекий от всяких подозрений, — вы оказались счастливее меня. Я не успел даже одним глазком взглянуть на свое дитя!

— Так кто же вы? — живо спросил юноша.

Кернан хотел было броситься к своему господину, зажать рот, но опоздал.

— Я — граф де Шантелен! — произнес тот твердым голосом.

— Вы?! Вы — граф де Шантелен?!

— Да, это мое имя.

— Боже мой! Боже мой! — бормотал юноша, схватив графа за руки и стараясь получше разглядеть его.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Кернан.

— Идемте, идемте, — возбужденно ответил юноша, — нельзя терять ни секунды!

— Постойте-ка! — вмешался Кернан. — Что вам угодно? Куда вы собираетесь отвести моего господина?

— Да идемте же! — уже настойчиво повторил юноша, схватив графа за руки и пытаясь увлечь за собой.

Бретонец готов был наброситься на шевалье, когда граф остановил верного слугу.

— Пойдемте, Кернан, пойдемте! Я чувствую, перед нами честный человек!

Кернан, повинуясь, занял место слева от юноши, готовый убить его при малейшем намеке на предательство. Втроем они покинули кладбище через ту же самую брешь и направились вдоль ограды. Де Треголан молчал и не выпускал руку графа.

Они вошли в город и, не доверяя улицам, углубились в лабиринт узких переулков. Они были единственными прохожими в этот час, но это не успокаивало Кернана, который не переставал настороженно оглядываться по сторонам.

Вдруг ночную тишину огласили звуки веселья. Песни и радостные крики доносились из епископского дома, мимо которого как раз проходили шевалье и два его спутника. Там Карваль праздновал победу, судьи танцевали с палачами, и Кернан почувствовал, как его охватывает бешенство.

Наконец юноша остановился возле неприметного домика, одиноко стоящего на окраине.

— Это здесь, — сказал он и схватился за молоток, собираясь постучать.

Кернан перехватил его руку.

— Секундочку, — сказал бретонец.

— Оставь его, Кернан! — вмешался граф.

— Ну уж нет, мой господин! В это подлое время всякий дом подозрителен. Не худо бы знать, куда собираешься войти. Зачем нам туда? — спросил он, пристально глядя на юношу.

— Чтобы увидеть мою сестру! — ответил тот с печальной улыбкой.

Он легонько постучал в дверь. Друзья услышали осторожные шаги, которые замерли у порога. Шевалье постучал снова, на особый манер, и прошептал:

— Бог и король!

Дверь отворилась. В прихожей стояла пожилая женщина; она явно встревожилась, увидев юношу в сопровождении двух незнакомцев.

— Это друзья, — сказал он, — не бойтесь ничего.

Дверь захлопнулась. Пламя свечи открыло перед Кернаном коридор и в конце него — витую деревянную лестницу, уходящую наверх. Шевалье, а следом за ним граф и Кернан стали подниматься по ней. Последний все еще держал оружие наготове. Однако те несколько слов, которыми обменялись шевалье и хозяйка дома, должны были успокоить его.

— Шевалье, — услышал он ее слова, — я очень беспокоилась, пока вас не было.

— А как она?

— Плачет так, что сердце разрывается, — последовал ответ.

— Проходите, господин граф, — произнес юноша.

Лестница заканчивалась дверью, из-под которой пробивалась полоска света. Шевалье широко раскрыл ее перед графом и произнес:

— Господин граф де Шантелен, вот моя сестра!

Прежде чем граф переступил порог, Кернан бросил быстрый взгляд в глубину комнаты, и… дикий крик радостного удивления вырвался из его груди.

Мари де Шантелен, его племянница, предстала перед ним. Она лежала на кровати без движения, но была жива! Жива!..

— Дитя мое! — вскричал граф.

— Ах! Отец мой! — воскликнула девушка, приподнимаясь с кровати и падая в его объятия.

Их чувства не поддавались описанию. Да и как можно передать то, что испытывали в этот момент отец и дочь? Они были словно в бреду. Кернан, расцеловав Мари, теперь плакал в углу комнаты. Шевалье де Треголан, сложив руки, с умилением взирал на эту сцену.

Вдруг Мари вскрикнула: страшная догадка всплыла в ее памяти.

— Моя мать?! — вырвалось у нее.

Она еще не знала, что графиня скончалась в часовне замка.

Граф молча показал на небо, и Мари, почти лишившись чувств, снова упала на кровать.

— Дитя мое! Дитя мое! — бросился он к дочери.

— Не путайтесь, мой господин, — сказал Кернан, приподнимая голову девушки, — это кризис, он скоро пройдет.

Действительно, через несколько мгновений сознание вернулось к ней, и слезы хлынули ручьем. Наконец ее рыдания стихли, и граф спросил:

— Но что за чудо избавило тебя от смерти, дитя мое?

— Сама не знаю, отец! Я находилась почти без сознания, когда меня втащили на эшафот. Потом я ничего не видела и не слышала. И вот я здесь!

— Тогда расскажите вы, господин де Треголан! Расскажите вы!

— Господин граф, — ответил шевалье, — мою сестру бросили в тюрьмы Кемпера. В отчаянии я поспешил в Париж и после долгих просьб добился приказа о ее помиловании. Его подписал Кутон, которому наша семья в прошлом оказала одну услугу. Я бросился в Кемпер, но, несмотря на все мои усилия, приехал слишком поздно!

— Слишком поздно?

— Первое, что я увидел, — продолжал шевалье сквозь рыдания, — голову своей сестры, покатившуюся с эшафота!

— О! О! — Граф взволнованно схватил руку юноши.

— Как я сам не свалился замертво? Как не закричал? Как не потребовал вернуть мне ту, чья жизнь находилась в моих руках? Я не в силах этого объяснить. Но Господь — и я благодарен ему за это — вдруг послал мне счастливую мысль. Все несчастные в глазах палачей были на одно лицо, те даже не знали своих жертв! И вот, в тот момент, когда палач взошел на эшафот, держа на руках потерявшую сознание мадемуазель де Шантелен, я выбежал вперед и, сделав нечеловеческое усилие, закричал: «Помилование! Помилование для моей сестры!» И им не оставалось ничего другого, как отдать ее мне, а я перенес ее в дом этой доброй женщины. Вот почему вы видели меня на могиле той, с кем мне больше не суждено встретиться.

Граф опустился на колени перед юношей.

— Сын мой! — промолвил он.

Кернан, обхватив ноги шевалье, плакал навзрыд.

Можно представить, какую ночь провел граф возле своей дочери, чудом избежавшей смерти. И хотя свидание с ней разбередило еще свежую рану — смерть графини, этой святой и мученицы, — боль утраты заглушалась неизъяснимой радостью. Какие только молитвы не возносил он к небесам! Одни — за упокой своей жены, другие — за здравие своей дочери.

Кернан же обратился к юноше со словами:

— Господин шевалье, отныне я — ваш преданный пес; вся моя кровь не стоит того, что вы сделали для нас.

Бедный юноша! Он не мог разделить с новыми друзьями их радость, ведь за нее заплатила жизнью его сестра!

Наступило утро, и Кернан занялся самыми неотложными делами. Чтобы не подвергать опасности жилище, приютившее их, друзья решили как можно скорее уехать из Кемпера, и Кернану не оставалось ничего другого, как отложить исполнение своих планов мести Карвалю: прежде всего следовало подумать о спасении Мари.

— Господин граф, — сказал шевалье де Треголан, — я подготовил все заранее для того, чтобы спрятать сестру в рыбацкой хижине в деревушке Дуарнене. Как вы посмотрите на то, чтобы дождаться там лучших времен или возможности покинуть Францию?

Граф взглянул на Кернана.

— Идем в Дуарнене, — ответил тот. — Мысль неплоха, и если мы не сможем найти судно, то спрячемся так, что никто и не заподозрит нашего присутствия.

— Не стоит терять ни секунды, надо отправляться сегодня, же утром, — сказал шевалье, — необходимо как можно скорее доставить мадемуазель де Шантелен в надежное место.

— Но сможем ли мы остаться в Дуарнене, не вызвав подозрений?

— О да! Там живет наш старый слуга, добряк Локмайе. Он рыбак и с радостью приютит нас в своей хижине. Мы поживем там, пока не представится возможность уехать из страны.

— Пусть будет так, — согласился Кернан. — И не станем терять времени. До Дуарнене всего пять лье, мы сможем добраться туда к вечеру.

Граф одобрил этот план. Он страстно желал, чтобы бедная девушка как можно скорее обрела покой, в котором она так нуждалась. Но он видел, что его дочь еще очень слаба, и опасался, что она не осилит всех трудностей пути. Перед глазами Мари все время представали картины казни так ясно, что сознание вновь почти оставляло ее. Девушка вздрагивала при малейшем шорохе; ей казалось, что палачи каждую минуту могут вернуться за ней. Однако ласки отца и Кернана придали ей сил, и она объявила, что готова идти навстречу любым опасностям, лишь бы вырваться из этого города, который оставил в ее памяти такие страшные воспоминания. Теперь следовало позаботиться об одежде.

Хозяйка дома, которую граф горячо благодарил за ее доброту, принесла одежду крестьянки. Девушка, оставшись наедине со своей благодетельницей, облачилась в новый наряд, призванный скрыть Мари де Шантелен от посторонних глаз. Отныне на ней были красные чулки, протертые от частой стирки, полосатая шерстяная юбка и передник из грубого полотна, охватывающий всю ее фигурку.

Мари де Шантелен шел восемнадцатый год. Своими кроткими голубыми глазами, теперь покрасневшими от слез, очаровательным ротиком, который уже пытался улыбнуться, она очень походила на отца. То, что ей пришлось вынести во время тюремного заключения, очень изменило ее, но внимательный наблюдатель сразу заметил бы истинную красоту девушки. Остатки белокурых волос, остриженных рукой палача, она спрятала под чепцом, по местному обычаю глубоко надев его на голову. Передник, прикрывавший корсаж, удерживался на лямках, подколотых большими булавками. Белые руки Мари натерли землей, чтобы придать им более естественный оттенок. В таком виде она стала неузнаваема для всех, в том числе и для Карваля — ее злейшего врага.

Через полчаса обряд переодевания закончился. За окнами брезжил рассвет. Часы на здании муниципалитета пробили семь, когда наши друзья, тепло попрощавшись с хозяйкой, незаметно покинули город.

Сначала нужно было выбраться на дорогу, соединяющую Одьерн и Дуарнене. Кернан отлично знал эти места. Он повел маленький отряд обходными тропами, что несколько удлиняло путь, зато делало его более безопасным. Они шли медленно; Мари еле передвигала ноги, опираясь то на руку Кернана, то на руку своего отца. Каждый шаг стоил ей невероятных усилий. Воздух свободы, которого она так долго была лишена в заключении, теперь кружил ей голову, как хорошее вино.

На исходе второго часа Мари остановилась и попросила своих спутников сделать небольшую передышку.

— Нам не успеть до вечера, — сказал Кернан.

— Да, — ответил юноша, — придется попроситься к кому-нибудь на ночлег.

— Я не доверяю домам, — возразил бретонец, — и предпочел бы провести несколько часов в придорожных зарослях.

— Пойдемте, друзья мои, — промолвила Мари спустя четверть часа, — я еще способна сделать несколько шагов. Когда я совсем не смогу идти, я скажу вам.

Маленький отряд снова двинулся в путь. Снег прекратился, но холод давал о себе знать. Кернан скинул с себя козий полушубок и укрыл им плечи девушки.

К одиннадцати часам утра путники преодолели не более двух лье. Они не миновали еще деревню Плонеис. Окрестности были совершенно пустынны; ни одной соломенной хижины — всюду, насколько хватало глаз, расстилались поля, укрытые снегом. Мари теперь не могла сделать ни шагу. Кернану пришлось нести ее на руках; бедняжка, больше не согреваемая ходьбой, была холодна как лед. Граф и шевалье скинули свои куртки и тщательно укутали ноги девушки.

В конце концов, свернув с проезжей дороги, они достигли деревушки Керминьи. До Дуарнене оставалось всего полтора лье, но ударил такой мороз, что путники вынуждены были остановиться. Мари теряла сознание.

— Нельзя продолжать путь, — сказал Кернан. — Ей нужно отдохнуть хоть несколько часов.

Граф присел на обочине дороги, держа свою дочь на руках. Напрасно старался он согреть ее своими поцелуями.

— Что делать? Что делать? — повторял Кернан. — Все же я не хочу просить убежища у людей, которые потом предадут нас.

— Как, — воскликнул граф в отчаянии, — неужели же в округе не отыщется ни одна добрая душа, которая бы сжалилась над нами?

— Увы! — ответил шевалье. — Обращаться к крестьянам — все равно что идти на верную смерть. Республиканские солдаты беспощадны к тем, кто дает приют изгнанникам: таким отрубают уши и отправляют на эшафот при малейшем подозрении.

— Господин де Треголан прав, — заметил Кернан. — Взывать к ним — означало бы подвергнуть риску не только наши жизни, что в общем-то не столь важно, но жизнь этого ребенка!

— Кернан, — сказал граф, — я знаю одно: моя дочь не сможет провести ночь под открытым небом. Она умрет от холода!

— Ну так, — выступил вперед шевалье, — я отправлюсь в деревню и выясню, действительно ли убил страх все добрые чувства в сердцах бретонских крестьян!

— Идите, господин де Треголан, — воскликнул граф, заламывая руки, — идите и еще раз спасите жизнь моей дочери!

Шевалье бросился по направлению к деревне. Спустилась ночь. Через четверть часа юноша выбежал на околицу. В деревне царила тишина. Двери и окна домов не пропускали наружу ни искры света.

— Все прячутся, как и везде, — пробормотал он про себя.

Он обошел несколько домов: стучал в двери, кричал, но нигде не получил ответа. Между тем по дымку, который кое-где вился над трубами, юноша заключил, что жители не покинули своих домов. Он вновь принялся кричать и барабанить в окна и двери. Деревня молчала.

Однако мужество не оставило шевалье. Его неотвязно преследовала мысль об умирающей девушке. Он обошел все дома, постучался в каждую дверь, но повсюду стояла все та же гробовая тишина. Стало ясно, что никто из жителей деревни, запуганных набегами республиканцев, не откроет перед ним дверь. Страх, поселяясь в человеческих сердцах, делал их жестокими и бесчувственными.

После этой неудачной попытки Анри де Треголан с удрученным видом вернулся к товарищам. Он застал графа и Мари в том же положении: сидя на обочине дороги, тот пытался отогреть дочь в своих объятиях, чувствуя, что тело девушки становится все холодней. Теперь она лежала совершенно неподвижно. Граф, встревоженный этим обстоятельством, вгляделся в ее лицо. Мари потеряла сознание.

— Господи! Господи! — закричал граф.

— Деревня словно вымерла, — сообщил шевалье.

— Тогда надо пробираться в лес по ту сторону дороги, — заключил Кернан. — Там мы разведем костер из сухих веток и заночуем под каким-нибудь дубом.

— У нас нет другого выхода, — ответил шевалье.

Кернан сообщил свой план графу, принял у него из рук девушку и направился к лесу. Через несколько минут друзья углубились в чащу. Под ногами потрескивали сухие ветки. Анри шел впереди, расчищая путь. Чтобы укрыться от посторонних взглядов, следовало углубиться в лес как можно дальше.

Через четверть часа Анри заметил огромное дупло в стволе дуба. Оно могло послужить Мари прекрасным местом для ночлега. Девушку бережно уложили на это импровизированное ложе; Кернан достал огниво, и вскоре перед путниками уже весело потрескивал костер.

Почувствовав живительное тепло, девушка тотчас же пришла в себя. Ее пробуждение сопровождалось сильным испугом, но, увидев вокруг дорогих ее сердцу людей, она слабо улыбнулась и тут же уснула.

Всю ночь напролет граф, Кернан и Анри не сомкнули глаз, охраняя ее. Мари была тепло укутана, укрыта от непогоды, и сон ее был покоен.

Кернан поддерживал огонь, подбрасывая в костер сухие ветки, остальные грелись как могли. О том, чтобы вздремнуть, не заходило и речи: ни граф, ни шевалье просто не смогли бы уснуть при подобных обстоятельствах. Между ними завязался длинный разговор.

Шевалье поведал графу де Шантелену свою — не менее трагичную — историю. Треголаны, уроженцы Сен-Поль-де-Лиона, почти все погибли в кровавых сражениях, которые потрясли городок в марте 1793 года. Де Треголан-отец погиб под картечью пушек генерала Канкло, бросившись восстанавливать сообщение через разрушенный инсургентами[60] мост на дороге в Лесневен. Напрасно юноша, потрясенный гибелью своего отца, искал смерти под пулями республиканцев — ни одна из них не задела его. Когда же он возвратился в родной город, оказалось, что дом его объят пламенем, а сестра брошена в тюрьмы Кемпера. Произнося ее имя, юноша не мог удержаться от слез, и граф заключил его в свои объятия.

Потом граф рассказал Анри о своих несчастьях: разграблении замка и смерти графини. Их трагедии разыгрались на одной и той же сцене, а слезы были вызваны общим горем, которое породила Республика.

Так прошла ночь. Кернан следил за костром и стоял на страже. Наконец наступил долгожданный рассвет, и беглецы оставили свое убежище.

Несколько часов отдыха придали девушке сил. Теперь Мари чувствовала себя достаточно бодрой, чтобы идти дальше. Она оперлась на руку своего отца, и друзья снова пустились в путь. Было восемь часов утра.

В девять часов Кернан, возглавляющий отряд, свернул с дороги у деревни Плуаре. Через полчаса они уже подходили к Дуарнене, и шевалье отвел своих друзей прямиком к домику старого рыбака.

Население Дуарнене на второй год правления Республики насчитывало всего два десятка семей рыбаков. С моря открывался весьма живописный вид на поселок, где дома строились из обломков гранитных скал. Над крышами одиноко возвышалась колокольня расположенной на вершине холма церкви.

Со стороны поселок оставался почти невидимым за изгибами береговой линии. Однако волны и ветер почти беспрепятственно обрушивали на него свой яростный натиск. Огромные камни, наваленные на крыши домов, были совсем не лишними во время порывов свирепого северо-западного ветра.

Все побережье Бретани от Конкарно до Бреста представляло собой сплошную цепь самых различных бухточек. Наиболее значительные из них, вблизи Дуарнене и Бреста, достигали двадцати пяти лье в окружности. Бухты Одьерна, Ле-Трепасе, Камаре и Динана выглядели крошечными заливчиками по сравнению с ними. Гавань Дуарнене пользовалась самой дурной славой на всем побережье: множество кораблекрушений прочно закрепили за ней зловещую репутацию.

У выхода из бухты виднелась узкая полоска земли, устремившаяся в океан. Она напоминала лежащую на боку пирамиду высотой в восемь лье. Близ Дуарнене ширина ее основания достигала четырех лье. Острие этой пирамиды, вонзавшейся в океан, носило название мыса Ра.

Северная оконечность бухты представляла собой гигантскую кривую, обрывающуюся на мысе Козы, где расположены знаменитые гроты Морга. Выше, в туманной дымке, виднелись горные склоны Арэ.

Вокруг бухты располагались селения Ле-Пуан, Бензек, Кледен, Одьерн, Пон-Круа, Плогоф и несколько деревушек помельче.

Бухта Дуарнене, практически ничем не защищенная с моря, испытывала на себе всю ярость океанских штормов. Волнение здесь никогда не утихало, и рыбаки, рискуя выходить в открытое море на своих утлых лодчонках, нередко чувствовали себя на краю гибели, проводя целые дни у входа в гавань в ожидании возможности пристать к берегу.

Поселок Дуарнене находился возле устья маленькой реки, которое обнажалось при отливе. Именно здесь рыбаки прятали свои лодки во время бури. Тогда еще не было дамбы, которая защищает сегодня маленький порт, и волны прибоя подчас разбивались о стены домов на берегу.

Место, где река впадает в залив со стороны поселка, называлось мысом Ле-Ге.

Здесь и примостился домик добряка Локмайе. Из его окон открывался вид на все побережье от мыса Козы до Дуарнене. Домишко казался почти незаметным на фоне окрестных скал. Постройка не отличалась изяществом, но была прочна и надежна.

Первый этаж занимала низкая зала с широким камином, вокруг которого обычно развешивали мокрые сети и другие рыболовные снасти. На втором этаже располагались три маленькие спаленки, откуда рыбак мог наблюдать за своей лодкой, то лежащей на песке во время отлива, то покачивающейся на волнах при высокой воде.

Локмайе было шестьдесят лет, и всю свою жизнь он верой и правдой служил семейству де Треголанов. Он во всем напоминал Кернана, только не получил его образования.

Этому домику и суждено было стать новым жилищем для графа и его дочери. Рыбак дал понять прибывшим, что здесь они у себя дома. Последние же, переступив порог, не могли сдержать возгласа восхищения — убогая хижина предстала перед ними как спасительная гавань, как чудесный остров среди бурного моря.

Несмотря на скромные размеры постройки, Анри нашел способ выделить девушке отдельную комнату. Другая, даже с чем-то вроде маленького кабинета, предназначалась графу. Как принято в тех краях, спальни не имели прямого сообщения с комнатой первого этажа. Наверх вела наружная лестница, сложенная из камней. Нижняя комната вполне подходила Локмайе и Кернану, отныне твердо решившему стать рыбаком в ожидании лучших времен.

Гости быстро устроились. Вскоре в спальне Мари весело трещала в огне охапка сухих виноградных лоз, и полчаса спустя девушка уже чувствовала себя как дома. Впервые после их встречи отец и дочь смогли наконец остаться наедине. Никто не нарушал их покой. За это время Кернан с помощью Локмайе приготовил скромный обед из свежей рыбы и нескольких яиц.

Немного погодя граф и Мари спустились вниз, и все уселись за столом в низкой зале первого этажа. Шершавая поверхность этого стола никогда не знала скатерти, а есть нашим друзьям пришлось из простых мисок почерневшими деревянными ложками. Но зато теперь они чувствовали себя в безопасности.

— Друзья мои, — сказал шевалье, — небо помогло нам укрыться в этом доме, но нельзя надеяться только на Провидение. Надо обсудить наши планы на будущее.

— Дитя мое, — ответил граф, — мы полагаемся на вас; я вверяю вам свою жизнь и жизнь моей дочери.

— Господин граф, — заметил шевалье, — я думаю, что время самых суровых испытаний прошло, и надеюсь на лучшее.

— Я тоже, — добавил Кернан. — Вы славный юноша, господин Анри, и впятером мы просто обязаны выпутаться. Но скажите-ка лучше, наше появление здесь не вызовет ненужных толков?

— Нет, Локмайе заранее пустил слух, что к нему собираются приехать родственники.

— Хорошо, — сказал бретонец, — и все-таки не покажется ли кому-нибудь странным такое прибавление семейства?

— Отчего же? Господин де Шантелен — мой дядя, а мадемуазель Мари — моя кузина.

— Ваша сестра, господин Анри, ваша сестра! Не следует ли мне назваться ее именем?

— Мадемуазель! — взволнованно воскликнул Анри.

— Возможно, возможно! — подтвердил Кернан. — А я стану кузеном достопочтенного Локмайе, если он не против.

— Весьма польщен, — ответил старый рыбак.

— Ну, теперь все семейство в сборе, настоящая семья рыбаков! Надо сказать, нам с графом не в новинку это ремесло: в молодости проворства было не занимать. Надеюсь, и теперь мы не утратили прежней сноровки.

— Прекрасно, — подхватил шевалье, — завтра же мы выйдем в бухту Дуарнене. Локмайе, твоя лодка в порядке?

— В полной исправности, — отозвался рыбак.

— Друзья мои, — взял слово граф, — если мы вынуждены остаться, если здесь нам придется встретить лицом к лицу надвигающуюся опасность, если мы не можем скрыться от врагов, я полностью поддерживаю ваши планы. Но значит ли это, что мы должны отказаться от надежды покинуть Францию?

— Господин граф, — ответил шевалье, — если подобное осуществимо, считайте, что я уже предложил его вам. Я и сам долгое время искал пути бегства в Англию, но безуспешно. И если представится такая возможность, я обещаю вам не упустить ее, чего бы это ни стоило.

— К несчастью, у меня осталось немного средств.

— А у меня всего лишь лодка да пара рук.

— Ладно, ладно! — вмешался Кернан. — Там посмотрим! Но сейчас, мой господин, даже будь у нас доброе судно, я никому не посоветовал бы пускаться в путешествие. В эти зимние месяцы море крайне опасно. Буря запросто выбросит нас на берег, а это может скверно кончиться. Нельзя подвергать мою племянницу Мари такой опасности. Вот погода устроится (если к тому времени Господь еще не сжалится над Францией), тогда и посмотрим, что к чему. А пока нам не придумать ничего лучшего, чем ловить рыбу, поскольку мы рыбаки, и спокойно жить в этом краю.

— Хорошо сказано, Кернан, — заметил шевалье.

— Да, все верно, Кернан, — отозвался граф. — Покоримся судьбе и не станем требовать невозможного. Довольствуемся тем, что посылает небо.

— Друзья мои, — взяла слово Мари, — мы должны прислушаться к тому, что говорит дядюшка Кернан. Ему хорошо известно, что я не отступила бы перед опасностями, которые таит в себе море, но если он считает, что не следует пускаться в путь, то, значит, так оно и есть. Нам остается только ждать. Мы небогаты, но мы будем трудиться; я готова отдать работе и свои слабые силы.

— О, мадемуазель! — живо вскочил юноша. — Наша работа очень тяжела, а вы воспитаны иначе, чем жены и дочери простых рыбаков. Мы не можем подвергать вас таким испытаниям. Впрочем, того, что мы заработаем, хватит на всех.

— Отчего же, господин Анри? — возразила девушка. — А если я найду работу, которая мне по силам? Это будет для меня радостью и утешением. Разве не смогу я шить или гладить?

— Как же! — воскликнул Кернан. — У моей племянницы золотые руки. Я видел, как она вышивала покрывало на алтарь церкви в Ла-Палю, и думаю, что святая Анна могла бы им гордиться.

— Увы, дядюшка Кернан, — заметила Мари с грустью, — теперь не может быть и речи ни о каких вышивках для алтаря! Но есть другие ремесла, скромнее, да и прибыльнее!..

— Право, не знаю, — произнес Анри, который не хотел, чтобы молодая девушка утруждала себя. — Думаю, что в округе вряд ли найдется подходящая для вас работа.

— Разве что шить рубахи из грубого полотна для рыбаков или солдат из Кемпера! — бросил Локмайе.

— О!

— Я согласна, — воскликнула Мари.

— Мадемуазель! — вскричал шевалье.

— А почему бы и нет? — откликнулся Кернан. — Уверяю вас, моя племянница с этим прекрасно справится.

— Да, но они платят пять су[61] за штуку!

— Это же просто здорово, пять су за штуку! — воскликнул Кернан. — Итак, моя племянница Мари, ты будешь белошвейкой.

— Этим же занимались мадемуазель Сапино и мадемуазель де Лалезардьер после их бегства из Ле-Мана, — ответила девушка, — и я могу работать, как они.

— Решено. Локмайе, ты подыщешь работу.

— Договорились.

— А теперь, Мари, мой господин, — ступайте отдыхать. Господин Анри и я, мы осмотрим лодку, чтобы завтра выйти в море.

Анри и Кернан пошли на берег, Локмайе отправился в поселок, а девушка, оставшись с отцом, решила немного прибраться в доме.

Добравшись до мыса Ле-Ге, шевалье и Кернан нашли суденышко в прекрасном состоянии. Снабженное двумя парусами красного цвета, оно было крепко сбито и могло выдержать даже сильный шторм. Несколько рыбаков, развешивающих свои сети неподалеку, подошли «почесать языком». Кернан отвечал им, как заправский моряк, и даже поделился своими опасениями по поводу маленького черного облачка на горизонте, которое, судя по всему, не предвещало ничего хорошего. При этом он, однако, не прекращал готовить лодку к предстоящему плаванию.

На следующий день, как и было решено накануне, шевалье и Кернан вышли в море.

Бретонец очень привязался к своему новому другу. Анри, несмотря на свою молодость (ему едва исполнилось двадцать пять лет), мужественно перенес жестокие испытания, выпавшие на долю юношей его круга. Вовлеченный в водоворот событий, захлестнувших Францию, он повзрослел поразительно быстро. Потеряв свою семью, оставшись совсем один на белом свете, он перенес всю свою преданность и искреннюю привязанность на графа и его дочь. Кернан прекрасно это чувствовал, и в его голове уже складывались определенные соображения на будущее, которые, впрочем, вполне его устраивали.

По тому хладнокровию, которое проявил молодой Треголан, спасая мадемуазель де Шантелен, и по той храбрости, которую он выказал, став рыбаком, Кернан заключил, что юноша находчив, сообразителен и смел, словом — настоящий мужчина, человек, на которого можно положиться, — качество, довольно редкое в то смутное время.

Когда Кернану кто-нибудь нравился, он не стеснялся об этом говорить. Много раз он высказывал графу свое мнение о юноше, и частенько — в присутствии Мари.

Через несколько дней после прибытия в Дуарнене граф вызвался помочь товарищам в их нелегкой работе. Все вместе они вышли в море. Граф все еще находился в подавленном состоянии, но физический труд и свежий морской воздух развеяли его грустные мысли. Погода теперь редко благоприятствовала лову: по пять дней в неделю шторм удерживал рыбаков на берегу.

Рыбу они продавали на площади поставщикам продовольствия из Кемпера и Бреста, оставляя часть себе на пропитание. Деньги, вырученные от продажи, да несколько су, которые зарабатывала девушка, — вот и все, на что жили эти люди, почти счастливые в своей нищете.

Кернан не хотел трогать золото графа. Обстоятельства могли измениться в любую минуту, и тогда потребовались бы все сбережения на тот случай, если возникнет крайняя необходимость или представится возможность немедленно покинуть страну.

Для себя же Кернан твердо решил, что если ему и придется покинуть Францию и бежать вместе с графом — разумеется, он не оставит своего господина, — то он обязательно вернется туда и жестоко отомстит кое-кому. Однако об этом он никогда не заводил разговор и ни одним словом старался не напоминать о Карвале.

Уходя в море, друзья заботились, чтобы девушка никогда не оставалась одна: либо Локмайе, либо отец всегда находились рядом.

К слову сказать, их приезд никого в поселке не удивил. Рыбаки верили, что они — родственники старого рыбака, и вскоре все полюбили наших друзей за их добрый и кроткий нрав. Впрочем, жители Дуарнене почти не имели связи с внешним миром, и буря, поднятая революцией, замирала на пороге их домов.

Первого января 1794 года Мари находилась в комнате рядом с Кернаном и своим отцом, когда туда вошел Анри. Он принес девушке свой новогодний подарок — маленькое кольцо.

— Возьмите, мадемуазель, — взволнованно сказал он, протягивая подарок, — это кольцо моей сестры.

— Ах, господин Анри, — прошептала Мари. И, посмотрев на отца, на Кернана, бросилась к ним на грудь и разрыдалась. Потом она подошла к шевалье.

— Анри, — ответила она, робко подставив щечку, — это единственное, что я могу вам подарить.

Юноша легонько коснулся губами нежной кожи девушки и почувствовал, как бьется ее сердце, готовое выскочить из груди.

Кернан улыбался, а в голове графа невольно переплелись два имени: Анри де Треголан и Мари де Шантелен.

Январь прошел спокойно, и понемногу наши друзья стали чувствовать себя увереннее. С каждым днем Анри все сильнее привязывался к девушке, но, помня, что Мари обязана ему своим спасением, он так же тщательно скрывал свою любовь, как другой — менее щепетильный воздыхатель — выставлял бы ее напоказ. Таким образом, никто не догадывался о чувствах юноши, кроме, быть может, Кернана, от которого ничто не могло ускользнуть.

— К тому и идет, — повторял про себя бретонец, — а лучшей партии нечего и желать.

Жизнь в деревне Дуарнене спокойно текла своим чередом, всего лишь раз это спокойствие было нарушено. И вот при каких обстоятельствах.

По другую сторону реки напротив домика Локмайе, всего в одной восьмой лье от побережья, возвышался островок. Он представлял собой скалу, на вершине которой горел огонь, указывающий по ночам вход в гавань. Его называли остров Тристан,[62] и название подходило ему как нельзя лучше. Кернан заметил, что островок внушал рыбакам какой-то суеверный ужас: одни старательно избегали приближаться к нему, другие, проплывая мимо, грозили ему кулаком, третьи — крестились, а их жены пугали детей «проклятым островом».

Можно было подумать, что на острове размещался лепрозорий[63] или какая-то больница. Его боялись.

Частенько рыбаки говорили:

— Ветер задул с острова Тристан. Не к добру это! Много наших товарищей сгинет нынче в волнах.

Страх этот не имел под собой никаких видимых причин. Тем не менее место слыло опасным и роковым. Но, несмотря на это, остров был обитаем. Иногда Кернан замечал, как по скалам бродит какой-то человек, одетый в черное. Жители Дуарнене показывали на него пальцем и кричали:

— Вот он! Вот он!

Часто к этим крикам примешивались угрозы.

— Смерть ему! Смерть ему! — гневно повторяли рыбаки.

Тогда человек в черном скрывался в полуразрушенном шалаше на вершине.

Картина не раз повторялась. Кернан рассказал об этом графу, и они обратились за разъяснениями к Локмайе.

— А! — бросил тот. — Так вы его видели?

— Да, — подтвердил граф. — Можете ли вы сказать, друг мой, кто этот несчастный изгнанник?

— Этот? Дьявол, бесовское отродье! — В голосе рыбака прозвучала угроза.

— Да какой такой дьявол? — спросил Кернан.

— Ивна, богохульник.

— Какой Ивна? Какой богохульник?

— Лучше о нем не говорить, — пробурчал рыбак.

Бесполезно было дальше расспрашивать старого упрямца. Но однажды вечером, в первых числах февраля, разговор вновь коснулся таинственного изгнанника, и на этот раз не без помощи самого Локмайе.

Друзья собрались внизу у зажженного камина. Погода стояла ужасная: за окнами выл ветер и барабанил дождь. Двери и ставни жалобно трещали под напором бури. В широкой каминной трубе вихрями сталкивались разные потоки, отчего языки пламени выгибались вниз, а комната наполнялась дымом. Погруженные в собственные мысли, все прислушивались к завываниям бури, когда старый рыбак произнес, словно ни к кому не обращаясь:

— Хорошая погодка! Славная ночь для богохульника, лучше не придумаешь!

— А, ты имеешь в виду Ивна? — откликнулся Анри.

— Вот-вот, бесовское отродье! Но что бы я о нем ни говорил, по крайней мере, смотреть на него уже осталось недолго.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я знаю, что говорю.

И старик снова погрузился в свои размышления, не переставая, однако, к чему-то прислушиваться.

— Анри, — продолжил граф, — вы, кажется, знакомы с этой историей? Не объясните ли вы нам, кто же на самом деле этот Ивна, этот дьявол, как его здесь называют?

— Да, господин Анри, — подхватила Мари, — я тоже слышала о нем и даже видела на острове Тристан какого-то скитальца, но мне так и не удалось узнать больше.

— Мадемуазель, — ответил Треголан, — этот Ивна — священник, присягнувший новой власти, богохульник, как его здесь называют, которого муниципалитет назначил в наш приход. Теперь он вынужден прятаться на острове от гнева своих прихожан!

— Так это один из новообращенных святых отцов, которые переметнулись к республиканцам! — воскликнул граф.

— Совершенно верно, господин граф, — отозвался Треголан. — И чуть только солдаты сопровождения покинули его — вот что стало с негодяем! Он едва успел запрыгнуть в лодку и спрятаться на скале, где теперь и живет, питаясь какими-то моллюсками.

— Почему же он не сбежит оттуда? — вступил в разговор Кернан.

— К острову не подходит ни одна лодка, и негодяю остается лишь ожидать смерти.

— Ему недолго осталось ждать, — прошептал Локмайе.

— Несчастный! — Граф глубоко вздохнул. — Вот чего он добился, примкнув к рядам изменников, не осознав высшего предназначения сынов церкви в это смутное и ужасное время!

— Да, — откликнулся Треголан, — служителям церкви уготована великая роль.

— Конечно, — продолжал граф, воодушевившись, — их подвиг еще величественнее, чем подвиг тех сыновей Вандеи и Бретани, которые с оружием в руках выступили на защиту святой веры! Я видел вблизи этих посланцев Господних: видел, как они отпускали грехи перед битвой и благословляли целую армию, преклонившую колени; видел, как они служили мессу, поднявшись на холм, с деревянным крестом и с глиняными чашами вместо священных сосудов; потом они бросались в самое пекло с распятием в руке, поддерживая, утешая, исповедуя раненых под огнем орудий, — и здесь, на поле брани, я завидовал им еще сильнее.

По мере того как граф говорил, в нем словно разгорался священный огонь; его взгляд жег пламенем святой веры; во всем облике чувствовалась непоколебимая убежденность истинного сына церкви.

— Вообще-то, — добавил он, — не будь у меня жены и ребенка, эти ужасные времена я встретил бы как служитель Господа.

Все посмотрели на графа. Его лицо светилось.

В этот момент к завываниям бури добавился какой-то глухой ропот. Всего лишь неясный гул, но, вне всякого сомнения, Локмайе догадывался о его происхождении, так как встал со своего места и произнес:

— Так! Вот они!

— Да что же там происходит? — спросил Кернан и подошел к порогу.

Ворвавшись в едва приоткрытую дверь, ураган рванул ее с такой яростью, что бретонцу понадобилось напрячь все свои силы, чтобы снова ее затворить.

Но за тот короткий миг, пока дверь оставалась открытой, Кернан заметил на берегу множество факелов, пламя которых плясало на ветру. Когда буря немного стихла, с берега донеслись леденящие душу крики. Ярость людей не уступала ярости стихии. В наступающей темноте готовилось что-то страшное.

Раньше, до революции, священники пользовались огромным уважением по всей Бретани, выделяясь своей добропорядочностью среди служителей церкви других провинций, ушедших далеко вперед по пути прогресса. В этом уголке Франции они отличались добротой, скромностью, готовностью всегда прийти на помощь и, бесспорно, принадлежали к лучшей, во всех смыслах этого слова, части населения. В одном приходе здесь насчитывалось до пяти, а иногда и до двенадцати священников; только в департаменте Финистер — до полутора тысяч. При этом никому не приходило в голову жаловаться на их многочисленность. Кюре, или, как их называли в Бретани, ректоры, пользовались значительной властью, но никогда не злоупотребляли ею. Они имели штат помощников и записывали акты гражданского состояния, договоры, завещания… Почти все назначались пожизненно и воспитывали множество юных послушников, которые, живя вместе с крестьянами, объясняли им церковные обряды и разучивали с ними Псалтырь.

Когда революция призвала всех священников присягнуть новой власти, в их рядах произошел раскол. Большинство отказались от присяги. Не желая служить новому богу, они вынуждены были выбирать между тюрьмой и изгнанием. Премия в размере тридцати двух ливров выплачивалась лицам, доставившим отказников властям. Наконец, закон от двадцать шестого августа 1792 года провозгласил их вне общества.

Некоторое время опальным священникам удавалось избегать преследований и обвинений по доносам. Но враги не успокоились, пока все отказники не были изгнаны или арестованы; и целые департаменты лишились своих духовных пастырей.

Этой участи не избежал и Финистер, где духовенство подвергалось беспрестанным гонениям. Вскоре в округе не осталось ни одного священника, и некому было позаботиться о спасении душ прихожан.

Тогда-то вот власти и решили прислать на пустующие места новообращенных святых отцов. Прихожане встретили их в штыки. Крестьяне неоднократно устраивали настоящие сражения, не желая признавать власть богохульников, и церемония вступления последних в должность редко обходилась без кровопролития.

Двадцать третьего декабря 1792 года в Дуарнене прибыл отец Ивна в сопровождении национальной гвардии Кемпера. Новый священник вовсе не был плохим человеком; до революции он честно исполнял свои обязанности; со спокойной совестью принял он и конституцию, подписанную самим Людовиком XVI. Вне всякого сомнения, даже присягнув новой власти, отец Ивна мог бы и дальше достойно проповедовать Слово Божие.

Но крестьянам он казался богохульником, и они восстали. Этот бунт не имел под собой никаких конкретных причин; жители действовали, подчиняясь голосу не разума, но сердца. Так, с самого начала у нового священника начались неприятности: никто не хотел прислуживать в его доме; веревки церковных колоколов оказались перерезанными, и невозможно было звонить к службе; также не смог он заставить детей отвечать ему закон Божий, да и родители никогда не позволили бы им говорить с богохульником; и наконец, у него не водилось даже церковного вина — ни один из местных трактирщиков не осмеливался продать вино этому человеку.

Ивна терпеливо ждал, но все оставалось по-прежнему. С ним не разговаривали, лишь осыпали проклятиями при всяком удобном случае. От проклятий до гонений всего один шаг, и вскоре этот шаг был сделан. К слепой ненависти добавилось суеверие. Жители увидели в новом духовнике самого сатану в человечьем обличье, злого демона, проклятие этих мест. Вспомнились недавние ураганы, унесшие столько жизней, разбитые лодки рыбаков. Страсти достигли такого накала, что священника вынудили бежать из собственного домика без оглядки. Он добрался до острова Тристан, где рыбаки оставили несчастного помирать голодной смертью. Больше месяца провел он на голой скале почти без пищи; казалось, милосердие навсегда оставило его в этом мире.

Тем временем на жителей окрестных деревень обрушивались все новые бедствия. Бретонцы, уцелевшие во время кровавых сражений Вандейской войны, возвращались к своим очагам — измученные, израненные, еле державшиеся на ногах. С каждым днем положение крестьян становилось все хуже. Угроза голода нависла над деревнями. Столько несчастий, конечно, вряд ли объяснишь простым стечением обстоятельств. Терпение рыбаков могло лопнуть в любой момент. Их ненависть к богохульнику, оставленному на голой скале на произвол судьбы, вспыхнула с новой силой. Трудно было предугадать, к чему приведет она этих грубых, неотесанных деревенских жителей. И вот наконец настал день, когда все копившееся в них вырвалось наружу с криками, которые только что слышал Кернан.

Анри де Треголан рассказал товарищам подробности жизни Ивна. И когда Кернан, в свою очередь, поделился тем, что увидел на берегу, друзья поняли, что задумали рыбаки. Вне всякого сомнения, эта ночь должна была стать последней в жизни священника.

Граф, Кернан и шевалье разом вскочили на ноги. Ни один из них не мог даже мысли допустить, что одинокий человек, какую бы тяжкую ошибку он ни совершил, оказался отданным на растерзание разъяренной толпе.

— Отец, — воскликнула Мари, — куда вы собрались?

— Помешать преступлению! — ответил граф.

— Не тревожьтесь, мой господин, — возразил Кернан. — Господин де Треголан и я, мы отлично управимся вдвоем. А моя племянница Мари не должна оставаться одна. Идемте, господин Анри, идемте!

— Иду! — откликнулся юноша.

Он торопливо пожал руку графу и бросился вслед за Кернаном, Локмайе неодобрительно покачал головой им вслед.

Анри и Кернан устремились к берегу, ориентируясь по крикам, которые доносились до них. На берегу собралось множество жителей окрестных деревень: Дуарнене, Пон-Круа, Пулана, Крозона. Переправившись через реку, процессия повернула к морю и вскоре оказалась как раз напротив острова Тристан. Помимо мужчин в толпе находилось много женщин и детей. Они шли, размахивая над головами зажженными смолистыми факелами. Бретонец и юноша, выбрав самый короткий путь, вскоре очутились в авангарде шествия. Они понимали, что пытаться остановить людей — пустая затея; следовало подумать, как вырвать жертву из их рук.

В это время наиболее отчаянные из рыбаков спустили на воду свои лодки, и вскоре флотилия из двадцати суденышек устремилась к острову.

Гомон толпы, оставшейся на берегу, превратился в вой. То тут, то там раздавались крики, полные ненависти:

— Смерть! Смерть богохульнику!

— Размозжи ему голову дубинкой!

— Хороший удар шестом, и дело с кондом!

Несчастный священник, разбуженный этими криками, выбежал из своего шалаша, испуганно озираясь. Чувствуя приближение ужасной смерти, он метался по острову, как затравленный зверь. Он носился взад и вперед — с растрепанными волосами, в сутане, порванной об острые выступы скал.

Вскоре лодки пристали к острову, и преследователи бросились к жертве, потрясая горящими факелами. Кернан, словно подгоняемый жаждой скорой расправы, бежал впереди всех.

Ивна в отчаянии устремился к морю. Однако в конце концов священника загнали на скалу, откуда ему уже некуда было бежать — кругом плескались волны. Крики его преследователей раздавались все ближе, и на лице несчастного теперь отражался весь ужас, который испытывает человек в последние мгновения перед смертью.

Несколько рыбаков с занесенными над головой дубинками уже набрасывались на него, когда Кернан — более проворный — схватил священника в охапку и бросился в черную пену волн.

— Кернан! — воскликнул шевалье.

— Смерть, смерть ему! — раздавалось со всех сторон. — Утопи его, как собаку! — кричали рыбаки, склонившись над пропастью.

Тем временем Кернан, невидимый во мраке, вынырнул на поверхность, крепко удерживая отца Ивна, который не умел плавать. Когда сознание вернулось к последнему, Кернан произнес:

— Держитесь за меня!

— Пощадите! — воскликнул священник.

— Я спасаю вас!

— Вы?

— Ну да. Сейчас доберемся до берега! Не бойтесь, держитесь за меня.

Несчастный, теряясь в догадках по поводу происшедшего, понял лишь то, что ему еще может быть дарована жизнь. Он вцепился в могучую фигуру бретонца, который сноровисто плыл к берегу, в то время как страшные крики толпы все еще разносились в ночи.

Через полчаса они выбрались на сушу значительно ниже острова. Силы священника таяли.

— Можете ли вы идти? — задал вопрос бретонец.

— Да! Да! — воскликнул Ивна с неимоверным усилием.

— Ну так идите полями, избегайте деревень. У вас впереди целая ночь. К утру вы должны добраться до Бреста или Кемпера.

— Но кто вы такой? — спросил священник с благодарностью в голосе.

— Враг, — ответил Кернан. — Ступайте! И да поможет вам небо, если оно еще не отвернулось от вас.

Ивна хотел пожать руку своему спасителю, но тот уже растворился в сумраке ночи. Тогда священник повернулся и заковылял прочь по бесплодной равнине.

Кернан же направился вдоль берега бухты и вскоре подошел к толпе рыбаков.

— Сатана! Сатана! — раздалось при его появлении.

— Он мертв! — сообщил бретонец.

Глубокая тишина повисла над толпой. Однако никто не услышал, как Кернан тихонько шепнул своему юному другу:

— Он спасен, господин Анри! Вот доброе дело, которым я буду себя попрекать!

После этого ужасного вечера, когда ненависть всей округи обрушилась на одного человека, жизнь в Дуарнене вошла в обычную колею. Рыбаки, обретя спокойствие и уверенность, вернулись к своим повседневным заботам. Со смертью богохульника они перестали бояться неожиданного визита республиканцев, которые и не подозревали о случившемся. Однако граф и Кернан опасались именно такого поворота событий; можно было предположить, что первым результатом освобождения Ивна станет его донос на жителей деревни. Тогда со дня на день здесь появятся гвардейцы из Кемпера и озверевший городской сброд. Над графом и его дочерью нависла серьезная опасность.

Несколько дней прошли в сильном беспокойстве. Кернан принял необходимые меры на тот случай, если придется срочно покинуть эти места. Но минула неделя, и тревожные ожидания графа стали понемногу рассеиваться.

Либо Ивна не добрался до города и угодил в руки прихожан, либо решил отказаться от мести своим гонителям.

Существовало, однако, и третье объяснение: городские власти и делегаты Комитета общественного спасения настолько упивались борьбой с уцелевшими отрядами вандейцев и подавлением зарождающегося движения шуанов, что у них не нашлось времени для рассмотрения жалобы святого отца.

Как бы там ни было, деревня вновь зажила спокойной, размеренной жизнью, и граф вернулся к своим обычным делам. Со стороны было заметно, что он сильно постарел; Кернана подчас пугала та стремительность, с которой несчастье состарило его господина. С некоторых пор бретонец стал обращать внимание, что мысли графа занимает какая-то идея, неизвестная ему, Кернану. Верный слуга, которому граф всегда доверял свои мысли, очень тяготился этой неожиданной скрытностью, однако ни о чем расспрашивать не решался.

Мари также заметила, насколько замкнутым стал отец. Каждый раз, входя в комнату графа, она видела его на коленях возносящим к небу жаркие молитвы. После таких сцен девушка возвращалась в сильном волнении, которое и не пыталась скрыть. Кернан успокаивал ее как мог, хотя и сам не находил себе места.

Дни шли своим чередом. Рыба ловилась плохо, и ее нередко хватало лишь на пропитание многочисленной семьи. Зима выдалась суровой. Мари, как прежде, шила рубахи из грубого полотна, и ее пальчики с честью справлялись с этой неблагодарной работой. Когда же у нее не хватало сил проткнуть иглой толстый подрубленный край, на помощь приходил Анри; юноша в свободное от обязанностей рыбака время смело брался за ремесло портного. Впрочем, многим из бывших аристократов пришлось добывать себе пропитание физическим трудом, и это совсем не считалось унизительным, даже наоборот. Анри часто бывал неловок, и это забавляло Мари; однако, с его помощью или без, ей удавалось заработать не более пяти-шести су в день.

За те несколько часов, когда Анри помогал девушке, он рассказал ей историю всей своей жизни и жизни своей сестры. Мари находила в своем сердце нежные слова утешения.

— Господин Анри, — вопрошала она, — не могу ли я быть вашей сестрой? Не должна ли я заменить подле вас эту святую мученицу, чья смерть спасла меня?

— Да, — отвечал шевалье. — Вы — моя сестра; вы — такая же добрая и прекрасная, как она! У вас ее сердце и ее глаза, и всю ее душу я нахожу в вас! Да! Вы — моя сестра, моя любимая сестра!

Тут он останавливался и часто убегал прочь, чтобы не сказать большего, так как замечал, как другое чувство, более сильное, чем любовь брата к сестре, переполняет его.

Девушка, не подозревавшая, что происходит в душе ее друга, сама чувствовала странное волнение, охватывавшее ее сердце. Впрочем, она считала, что это — лишь бесконечная благодарность своему спасителю.

Однако подобные чувства не могли вечно томиться взаперти в таких честных и открытых душах. Сердце, которое по-настоящему любит, часто оказывается переполненным любовью, и, поскольку Анри никогда бы не осмелился открыть свои истинные чувства девушке, он выбрал в поверенные Кернана.

Бретонец давно все видел, но решил не торопить события.

Анри начал издалека.

— Если граф вдруг покинет свою дочь, — предположил он однажды, — что тогда станется с нею? Не окажется ли бедная сирота на краю гибели? Как сможет несчастная дочь графа защититься от врагов?

— Я буду рядом, — улыбаясь ответил Кернан.

— Конечно, конечно! Но, мой отважный Кернан, кто знает, куда забросит вас судьба! Разве граф не может призвать вас под знамена католической армии? А кто тогда останется, чтобы защитить Мари?

Кернан мог бы резонно заявить, что ни граф, ни слуга никогда не оставят мадемуазель де Шантелен одну, но он сделал вид, что доводы шевалье показались ему неоспоримыми.

— Да, — согласился он, — кто же тогда защитит ее? А, господин Анри, нужно найти храброе сердце, достойного мужа, который оградил бы ее от врагов твердой рукой. Но кто захочет жениться на изгнаннице без приданого?

— Зная ее так, как знаем эту девушку мы, ее мужу вовсе не обязательно обладать большой смелостью, — живо ответил юноша. — Мари прошла через жестокие испытания, она будет достойной женой достойному спутнику, чтобы пройти через революционные бури.

— Вы правы, господин Анри, — подтвердил Кернан, — «если бы ее знали», но кто ее знает? А в Дуарнене вряд ли найдется достойный муж для моей племянницы.

Произнося эти слова, Кернан хотел, чтобы юноша высказался более открыто; но они произвели обратный эффект. Шевалье послышался в словах Кернана приговор, и больше он никогда не заговаривал на эту тему, что очень расстраивало бретонца.

Пролетел февраль. Всю неделю наши друзья работали не покладая рук, а в воскресенье граф читал им службу в большой комнате первого этажа, и эти набожные люди молились с истинно католическим рвением. Они молились и за своих близких, и, как настоящие христиане, за своих врагов — все, кроме бретонца. Последний составлял исключение. Он не был христианином до такой степени, чтобы забыть нанесенные обиды, и каждый вечер его молитвы заканчивались клятвой мести.

Когда выдавался погожий денек, Кернан звал всех на прогулку по берегу моря. Граф редко присоединялся к ним, предпочитая оставаться дома. Анри, Кернан и Мари пробирались среди скал; карабкались по склону холма, на котором раскинулся Дуарнене; поднимались по дороге, ведущей к церкви, откуда открывался вид на всю гавань — клочок моря, широко распахнувшегося на горизонте, то спокойного, то коварного в своих просторах. Какое потрясающее зрелище представляла собой эта бухта во время шторма! Нередко можно было наблюдать, как какая-нибудь лодчонка с убранными парусами боролась с волнами, подчас исчезая в их пене. Иногда шторм относил ее далеко от порта. С высоты холма виднелся мыс Ра — оконечность длинной полоски суши, уходящей в океан.

Анри, хорошо знавший эти места, показывал своей спутнице очаровательные виды. Он называл все колокольни соседних местечек: Пулана, Безека, Пон-Круа, Плугофа, напоминавшие теперь лишь об осиротевших приходах.

Потом эти прогулки продолжились до берега Святой Анны де Ла-Палю; молодые люди обходили все побережье бухты; издали любовались грядой холмов Арэ, которая прогибалась под собственной тяжестью, словно опустившись отдохнуть среди равнины.

Иногда, преодолев расстояние в несколько лье, они приходили слушать, как ревет океан у оконечности мыса Ра. Здесь прибой в восхитительной ярости разбивался о скалы маленькой бухточки, которая носила страшное имя: залив Ле-Трепасе.[64] Зрелище бушующих волн живо волновало воображение девушки. Она прижималась к руке шевалье, наблюдая, как пенные скатерти, вздыбленные ветром, падали вниз шумным каскадом.

Эти края хранили легенды, многие из которых Анри рассказывал своим спутникам. Самая знаменитая из них повествовала о дочери короля Каню, которая отдала дьяволу ключи от бездонного колодца, расположенного среди бескрайней равнины, на том самом месте, где сейчас плещутся волны гавани. Колодец по неосторожности оставили открытым, и выплеснувшаяся вода затопила города, жителей, стада; плодородная страна превратилась в кусочек моря, который получил название залива Дуарнене.

— Что это было за время, когда люди верили в подобные россказни, — говорил Анри.

— Не стоит ли оно нашего жестокого века? — отвечал Кернан.

— Нет, Кернан, — возражал ему юноша, — потому что времена невежества и суеверия всегда достойны презрения; тот век не мог породить ничего доброго. Тогда как в наше время, когда Бог сжалится над Францией, кто знает, не извлечет ли человечество из всех этих ужасов какую-либо выгоду для себя, которую мы не можем и предположить? Пути Господни неисповедимы, и зло всегда скрывает семя добра.

И, беседуя так, ободряя себя надеждой на лучшее будущее, они спокойно возвращались домой. Прогулка на свежем воздухе возбуждала хороший аппетит. Для наших друзей настали действительно счастливые дни; и, если бы не странная озабоченность графа, изгнанникам оставалось лишь пожелать себе продолжения такого счастья.

Анри не пытался больше откровенничать с Кернаном, хотя нередко с удивлением ловил хитрые взгляды, которые бретонец бросал на него и Мари.

А наивная девушка, не замечавшая этой хитринки, не стесняясь, говорила с дядюшкой о шевалье де Треголане с подлинным энтузиазмом.

— Действительно замечательное сердце! — восхищалась она. — Сердце настоящего дворянина, я бы и мечтать не могла о лучшем брате, чем он.

Кернан не прерывал ее.

— Иногда я даже спрашиваю себя, не злоупотребляем ли мы его великодушием? Ведь он, не щадя себя, работает для нас, бедный господин Анри, и мы никогда не сможем расплатиться с ним за все то, что он для нас сделал.

Кернан не отвечал.

— Добавь к этому, — продолжала девушка, которая полагала, что бретонец во всем соглашается с ней, — добавь, что сам он не изгнан, у него есть покровители — ведь он смог добиться в Париже помилования для своей сестры! И, однако же, остался в этих краях, в этом убогом домике, посвятил себя нелегкому ремеслу, рискует жизнью, и все для кого? Для нас! О, Небу следовало бы вознаградить его, поскольку мы сами не в состоянии этого сделать.

Кернан продолжал молчать, едва улыбнувшись при мысли, что вознаграждение не заставит себя долго ждать.

— Ну, а ты не находишь, что он достоин всяческих похвал?

— Безусловно, — согласился Кернан. — Твой отец не захотел бы другого сына, ну а я, моя племянница Мари, не искал бы себе другого племянника.

Это был единственный намек, который позволил себе бретонец, но он не знал, поняла ли его девушка. Однако вполне возможно, что в разговоре с шевалье Мари передала ему мнение Кернана. Действительно, несколько дней спустя Анри, будучи в одной лодке с бретонцем, открыл ему свою любовь к девушке, покраснев и упустив в море сети.

— Нужно сказать отцу, — рассудил бретонец.

— Прямо сейчас? — вскричал шевалье, напуганный таким стремительным поворотом дела.

— По возвращении.

— Но… — начал юноша.

— Поставьте руль по ветру, а то мы потеряем ход.

И всего лишь. Анри взялся за руль, но правил так плохо, что Кернан вынужден был пересесть на его место.

Это произошло двадцатого марта. Все предыдущие дни граф казался более озабоченным, чем обычно; много раз он надолго прижимал свою дочь к груди, не произнося ни слова. Когда Кернан и Анри возвратились с рыбалки, которая, право сказать, не отличалась уловом, — они встретили Мари.

— Где твой отец? — спросил бретонец.

— Отец вышел, — ответила девушка.

— Гм, это довольно странно, — произнес Кернан, — и совсем не в его привычках.

— Он ничего вам не сказал, мадемуазель? — допытывался Анри.

— Нет! Я вызвалась проводить его, но вместо ответа он лишь крепко поцеловал меня и ушел.

— Ну так дождемся его возвращения, господин Анри, — вздохнул Кернан.

— Вы хотели с ним поговорить? — предположила девушка.

— Да, мадемуазель, — пролепетал Анри.

— Да, — добавил Кернан, — безделица, сущий пустяк. Подождем.

Настал час ужина, а граф все не появлялся. Друзья подождали еще, но вскоре их охватило беспокойство. Локмайе рассказал, что видел графа на дороге в Шатолен; он двигался быстрым шагом, опираясь на палку, как это делают путешественники.

— Что все это значит? — воскликнула Мари.

— Как! Он ушел, не предупредив нас?

Анри бросился по лестнице в спальню графа. Вскоре с письмом в руках он сошел вниз и протянул его Мари. Оно состояло всего из нескольких строк:

Нетрудно представить, какое впечатление произвели на обитателей домика Локмайе эти несколько строк! Мари не могла удержаться от рыданий, и Анри стоило немало труда утешить ее.

Куда отправился граф де Шантелен? К чему такой поспешный отъезд, который не смог предугадать даже верный Кернан?

— Он отправился воевать! Он отправился сражаться с республиканцами! — были первые слова Мари.

— Без меня! — воскликнул Кернан.

Но, рассудив, что Мари осталась на свете одна, он понял, что граф решил возложить на него заботу о дочери.

Предположение о том, что граф присоединился к остаткам армии католиков, вполне походило на правду.

Действительно, борьба продолжалась с еще большей яростью и настойчивостью. Несмотря на множество войн, которые Конвент был вынужден вести одновременно, несмотря на террор, развязанный в Париже после расправы над жирондистами, несмотря на открытую вражду между членами правительства и некоторыми депутатами Конвента, на то, что над Дантоном[65] уже нависла тень эшафота, Комитет общественного спасения в лице Баррера, Бийо-Варена,[66] Карно,[67] Колло-д’Эрбуа,[68] марнского приора,[69] Робера Линде,[70] Робеспьера-старшего,[71] Кутона, Сен-Жюста,[72] Жанбона Сент-Андре,[73] приора департамента Кот-д’Ор, и Эро де Сешеля[74] демонстрировал бешеную активность.

Нелишне узнать, что думали об этих людях некоторые политические противники Комитета, который своими жестокими и кровавыми мерами спас Францию, беспомощную перед ужасами гражданской войны и угрозами Коалиции.

Наполеон сказал на острове Святой Елены: «Комитет общественного спасения был единственным правительством во Франции во время революции».

Господин де Местр,[75] принадлежащий к партии легитимистов,[76] имел смелость также признать это, заявив, что эмигранты, отдав Францию королям, никогда не смогут получить ее обратно.

То же думал и Шатобриан об этих двенадцати, чьи имена, по большей части, стали потом презираемы всеми.

Как бы то ни было, Комитет, решив покончить с Вандеей, ступил на путь жесточайших опустошений; адские колонны под предводительством генералов Тюро и Гриньона устремились туда после разгрома при Савене. Они грабили, убивали, разоряли; женщины, дети, старики — никто не избежал жестоких репрессий.

Князь де Тальмон[77] был арестован и казнен перед замком своих предков; д’Эль6е, больной, был расстрелян в кресле в присутствии двух его родных.

Анри де Ларошжаклен, двадцать девятого января 1794 года, после одержанной победы под Нуайе, подошел к двум республиканцам, захваченным в плен на поле брани.

— Идите, — сказал он, — я дарю вам жизнь.

В ответ один вскинул ружье к плечу и выстрелил. Пуля угодила главнокомандующему прямо в лоб, и тот свалился замертво.

В это время в провинции орудовали самые кровавые агенты Комитета. Восьмого октября Каррье, прибыв в Нант, начал работать над своим изобретением, которое он назвал «вертикальная депортация», а двадцать второго января на воду уже спускались баржи с раздвижным дном, предназначенные для пленных католиков.

Но чем больше их истребляли, тем большее упорство проявляли роялисты в своем стремлении сражаться с революцией. Поэтому не было бы ничего невероятного, если бы граф де Шантелен присоединился либо к Шаретту, который, покинув остров Нуармутье, снова возглавил борьбу, либо к Стоффле, который заменил Ларошжаклена.

Обескровленная армия католиков развернула беспощадную партизанскую войну. Стоффле и Шаретт, эти два выдающихся вандейца, не щадили республиканских генералов. Шаретт с десятью тысячами человек в течение трех месяцев успешно сражался против республиканских войск, в итоге он нанес сокрушительное поражение армии генерала Акзо;[78] сам же генерал был убит.

Эти события не оставили в стороне селения бретонской глубинки, и нередко Дуарнене вздрагивал при звуках сражений.

Возможно, графа не было в Вандее, тогда ничто не мешало ему примкнуть к движению шуанов. Жан Шуан в последние месяцы того рокового 1793 года поднял на борьбу все население департамента Нижний Мен, пройдя от Майнца до Морбиана.

Здесь граф де Шантелен мог сыграть важную роль; так почему бы ему не воспользоваться открывающейся перспективой? Треголан и Кернан обсуждали все возможности. И все же неразговорчивость графа накануне отъезда заставляла Кернана колебаться.

— Он не стал бы скрывать от нас, — повторял бретонец, — если бы собирался возвратиться на поле брани.

— Кто знает?

— Нет, здесь что-то другое.

То один, то другой ходили добывать последние новости с полей сражений; они иногда добирались даже до Вандеи и Морбиана, шум битвы наполнял болью их сердца. Однако, несмотря на все усилия, им не удалось узнать ничего определенного.

Мари дрожала и молилась за своего отца и, оглядываясь вокруг, чувствовала себя почти покинутой в этом мире.

Тогда на нее находило отчаяние. Кернан и шевалье безуспешно пытались ее утешить; от графа все еще не было никаких известий; звуки близких сражений настораживали.

Граф исчез двадцатого марта, а шесть дней спустя вандейцы всеми силами перешли в наступление.

Двадцать шестого марта Мортань отбили у республиканцев; операцией командовал Мариньи, старый приятель Шантелена, который после трех месяцев скитаний вновь стал победителем.

Услышав об этом, Кернан воскликнул:

— Мой господин там! Он в Мортани!

Но, узнав все детали недавнего кровавого сражения, в котором полегли лучшие воины армии роялистов, беспокойство мужчин и молодой девушки достигло предела. Когда через две недели после взятия Мортани от графа все еще не поступило известий, она воскликнула:

— Мой отец! Мой бедный отец погиб!

— Дорогая Мари, — утешал Треголан, — успокойтесь! Нельзя утверждать это, не имея доказательств!

— А я говорю вам, он погиб! — повторяла девушка, не желая слушать шевалье.

— Племянница моя, — вмешался Кернан, — в военное время не так-то легко бывает дать о себе знать. Во всяком случае, мы победили республиканцев.

— Нет, Кернан! Нет никакой надежды! Моя мать погибла в своем замке, а отец пал на поле брани! Я осталась одна, совсем одна!

Рыдания сотрясали ее. Это испытание сломило девушку; ее легкоранимая натура не могла вынести сразу столько ударов. И хотя не было никаких известий о смерти графа, она, как это часто случается с людьми в минуты отчаяния, сама убедила себя, и ничто не могло поколебать ее уверенность.

Когда Мари сказала, что осталась одна на этом свете, Кернан почувствовал, как по его щеке скатилась крупная слеза. Его сердце обливалось кровью, и он не мог не утешить бедную девушку:

— Моя племянница Мари, твой дядюшка все еще рядом.

— Кернан, милый Кернан. — Девушка сжала его руку.

— У тебя всегда будет друг, который тебя любит, — продолжал бретонец.

— Два, — воскликнул Треголан, у которого эти слова вырвались помимо его воли. — Два, моя дорогая Мари, потому что я тоже люблю вас!

— Господин Анри! — удивился Кернан.

— Простите меня, простите меня, Кернан, но эти слова сами вырвались из моей груди. Нет, моя дорогая возлюбленная, ты не одинока в этом мире! Нет, и я буду счастлив посвятить тебе всю свою жизнь.

— Анри! — воскликнула девушка.

— Да, я люблю ее, вы это знаете, Кернан, и вы, кому граф вверил свою дочь, вы одобряете мое чувство!

— Господин Анри, зачем говорить все это, ведь…

— Не бойтесь ничего, Кернан, и вы, моя дорогая Мари; я говорю так, потому что собираюсь покинуть вас.

— Покинуть? — воскликнула Мари.

— Да, оставить вас, кого я так люблю и от кого хотел бы взять в дорогу доброе словечко. Если бы я мог остаться, то сохранил бы этот секрет в глубине своего сердца, как и обещал Кернану, но я ухожу. Надолго ли? Не знаю. А теперь простите мне мои неосторожные слова.

— Но куда же вы отправляетесь, Анри? — не отступала девушка, и интонации ее голоса проникли в самое сердце юноши.

— Куда я отправляюсь? В Пуату, в Вандею, в Мортань, повсюду, где смогу встретить вашего отца, повсюду, где смогу услышать о нем, чтобы сообщить вам, что есть еще один человек на этой земле, не считая Кернана и меня, который любит вас!

— Как! — изумился Кернан. — Вы хотите присоединиться к графу?

— Да, и я найду его или погибну!

— Анри! — вскрикнула Мари.

— Коли так, ступайте, господин Анри, — произнес Кернан глубоко взволнованным голосом, — и да хранит вас Господь. Пока вас не будет, я позабочусь о моей племяннице. Но будьте осторожны, знайте, что мы рассчитываем на ваше возвращение.

— Не беспокойтесь, Кернан, я иду туда не с тем, чтобы умереть, но чтобы разыскать вашего господина, и не может быть, чтобы я не нашел его. Место, которое он занимал в рядах армии роялистов, не позволит ему остаться неизвестным. Я доберусь до Мортани и принесу вам весточку от вашего отца.

— Анри, — добавила девушка, — вы собираетесь подвергать свою жизнь стольким опасностям ради нас! Пусть Господь сопровождает вас на вашем пути, и пусть он вознаградит вас.

— Когда вы уходите? — спросил Кернан.

— Сегодня же вечером. Ночью я буду передвигаться на лошади или пешком, смотря по обстоятельствам, но я дойду.

Приготовления к путешествию были недолгими. Когда настала минута расставания, девушка надолго задержала руку молодого человека в своих руках, не произнося ни слова. Кернан очень растрогался. Анри черпал во взгляде девушки неизмеримые силы. После долгого прощания он направился к двери.

В этот момент она распахнулась и на пороге появился человек, закутанный в плащ.

Это был граф.

— Отец! — крикнула Мари.

— Дочка моя любимая! — Граф прижал ее к своему сердцу.

— О, как мы беспокоились, пока вас не было, а господин Анри собрался уже найти и вернуть вас.

— Храбрый юноша. — Граф протянул руку шевалье. — Вы хотели снова пожертвовать собой.

— Полно! Все хорошо, — произнес Кернан. — Я считаю, что удача не отвернулась от нас.

Граф не открыл причин своего отсутствия и ни словом не обмолвился о достигнутой цели. Бретонец связывал эту отлучку с каким-то заданием соратников по борьбе, чем-то вроде нового заговора, но не решился расспрашивать на этот счет своего господина.

Он лишь подумал, что следует рассказать графу о происходящем. И поведал ему о любви молодого человека, поверенным которого стал сам, и о том, как, видя отчаяние Мари, юноша признался ей, не предполагая, что девушка тоже любит его.

— Никогда еще не было более достойных любви! — добавил бретонец. — Но мы все равно не сможем обвенчать их, так как в округе не осталось ни одного священника. Придется ждать.

Граф лишь молча покачал головой.

Действительно, отсутствие священников в департаменте повлекло за собой полный упадок духовной жизни края; в особенности страдали от этого жители деревень. И все же они не желали признавать новообращенных святых отцов, предпочитая отсиживаться в своих домах и не показываться в церкви. Новорожденные дети оставались некрещеными, старики умирали без причастия, браки не только не освящались, но и не регистрировались, так как в это смутное время не действовали даже конторы по записи актов гражданского состояния.

Однако во второй половине апреля в окрестностях Дуарнене произошла значительная перемена. Какой-то священник, пренебрегая многочисленными опасностями, явился сюда исполнять святую миссию.

Вначале об этом говорили шепотом: нельзя было привлекать внимание шпионов, которых власти рассылали по всей стране, но в конце концов стало неоспоримым то, что какой-то таинственный священник поселился в этих краях. В любую погоду — в бурю, по ночам — неизвестный, всегда в одиночестве, обходил соседние селения. Его видели в Пон-Круа, в Крозоне, в Дуарнене, в Пулане. Он посещал не только крупные приходы, но заходил и в самые неприметные домишки на отшибе.

Поговаривали, что он отлично знал здешние места и был в курсе всех насущных проблем. Он появлялся сразу после рождения ребенка, приходил утешать и тех, кто находился на смертном одре. Он почти всегда скрывал свое лицо от любопытных взоров. Но вовсе не обязательно было лицезреть его, чтобы распознать в нем милосердного служителя истинной веры.

Эти факты, вначале мало кому известные, не замедлили привлечь всеобщее внимание. Вскоре о нем заговорили в Дуарнене.

— Сегодня ночью он приходил причастить Керденана, — говорили одни.

— Позавчера он крестил ребенка Брезанелей, — отвечали другие.

— Надо пользоваться его присутствием, — с наивной простотой повторяли другие, — так как с ним в любой момент может случиться несчастье.

Жители окрестных деревень, в целом очень набожные, несказанно обрадовались появлению этого неизвестного, который возрождал духовную жизнь края.

На дороге, ведущей из Дуарнене в Пон-Круа, стоял старый дуб. Говорили, что подле него крестьяне оставляли записки со своими просьбами, и следующей ночью таинственный священник приходил к ним.

Из-за уединенного положения домика Локмайе, его гости долгое время ничего не знали о происходящем. Они разговаривали только с ближайшими соседями и предпочитали поменьше выходить из дома. Они и не подозревали, что уже целых два месяца рядом есть тот, кто может им помочь.

Однако как-то раз слухи о таинственном священнике достигли ушей Локмайе. Тот шепнул Кернану. Бретонец поспешил рассказать об этом своему господину. Отблеск удовлетворения проскользнул в его взгляде.

— Право, — произнес Кернан, — этот священник, должно быть, человек отважный и готовый к самопожертвованию, только в таком случае он может действовать подобным образом.

— Да, — ответил граф, — но в качестве награды его окружают благодарностью.

— Без сомнения, мой господин. И я представляю, как счастливы теперь жители! Знаете ли вы, как трудно умирать без покаяния!

— Да, — согласился граф.

— Для меня, — продолжал бретонец с глубокой убежденностью, — это стало бы самой страшной мукой; новорожденный может подождать с крещением, и каждый имеет право занять место священника возле колыбели, да и возлюбленные могут отложить свадьбу до лучших времен! Но умереть без духовника, стоящего у изголовья, — тут есть от чего прийти в отчаяние!

— Ты прав, мой бедный Кернан.

— Но я думаю, что больше всех обрадуется этой новости господин Анри! Мы многим обязаны этому храброму юноше; к счастью, мы знаем, чем отблагодарить его! Моя племянница получит мужа, на которого она сможет рассчитывать! И наверняка, спасая эту девушку его руками, небо предопределило ее будущее.

— Мы должны подумать над этим, Кернан, — ответил граф. — Будет ли моя дорогая девочка счастлива так, как она того заслуживает? Она достаточно много вынесла, чтобы Небо наконец послало ей безбедную жизнь. Но прежде чем говорить об этом священнику, шевалье, позвольте мне самому уладить дело.

Кернан пообещал ничего не говорить, но шевалье однажды сам услышал от крестьян о человеке, которого уже знала вся округа. Тотчас же он сообщил эту новость бретонцу, который не мог сдержать хитрой улыбки, видя оживление юноши.

— Расскажите об этом сегодня за ужином, — посоветовал он ему.

Анри последовал совету Кернана, и тем же вечером свадьба была решена.

— Но кто пойдет к этому священнику?

— Я, — сказал граф.

Мари бросилась к нему на грудь.

— Все складывается удачно, — сказал Кернан. — Любите ее, молодой человек!

— Да, мой дядя, — ответил Анри, бросаясь ему на шею.

Прошел долгий месяц. Граф больше не возвращался к разговору о таинственном священнике. Но однажды вечером он сообщил молодым людям, что их свадьба состоится тринадцатого июля в гротах Морга. До назначенного дня оставалось еще три недели.

Итак, следовало смириться и ждать. Время ожидания счастья кажется самым долгим, но оно же проходит быстрее всего. Нужно было подумать о тысяче разных мелочей. Кернан хотел, чтобы Мари красовалась в подвенечном платье; он истратил несколько старых экю,[79] чтобы купить ей немного лент и рюш. Анри, не сказав никому ни слова, израсходовал все свои сбережения в Шатолене — что, впрочем, оказалось весьма нетрудно — на прекрасный костюм бретонской крестьянки.

Нужно заметить, что Кернан считал невозможным участвовать в церемонии без больших добротных башмаков, и все соседи, не исключая Локмайе, не хотели отставать от него.

В конце концов все было готово еще задолго до назначенного срока. Анри не переставал беспокоиться по поводу присутствия священника. Он знал про дуб у дороги и однажды поутру отправился туда и положил записку, в которой напоминал дату и место предстоящего венчания.

Несколько мгновений спустя прятавшийся неподалеку человек с крайне неприятным лицом подобрал записку и тотчас же исчез.

Наконец наступил последний вечер перед знаменательным событием. Все собрались в комнате на первом этаже. Анри не мог сдержать своего счастья. Граф прочел напутственную речь о честной и праведной жизни на этой земле и произнес волнующие слова. Анри и Мари бросились перед ним на колени и попросили благословения.

— Да, — промолвил граф, — да благословит вас Небо, да простятся вам ваши грехи, да хранит вас Господь всю оставшуюся жизнь! О, мои любимые дети, да исполнится отеческое благословение!

А когда молодые люди встали, он прижал их к своей груди.

Мыс Козы замыкал длинную полоску суши, выступавшую от северного берега бухты. Этот высокий мыс отделял своеобразный маленький заливчик, который был хорошо виден из поселка.

В средней части мыса и находятся знаменитые скалы Морга. В большинство из них можно попасть на лодке даже при отливе, но один, самый большой и самый красивый, доступен только при высокой воде.

Он очень велик. Там есть такие уголки, в которые никогда не заглядывал человек. Зажженные факелы гаснут там от недостатка воздуха, и ничто живое не смогло бы выжить в этих условиях. Но основная часть грота огромна, хорошо проветривается и оставляет неизгладимое впечатление.

Именно она была выбрана для совершения свадебного обряда. По окрестным деревням быстро распространился слух, что в гроте будет отслужена торжественная месса. Можно понять эффект, который эти слова произвели на жителей, так долго лишенных церковных служб. Все рыбаки решили вместе прийти в гроты Морга. Впрочем, выбор самого места обеспечивал безопасность церемонии.

Действительно, прихожане, вынужденные слушать мессу в лодках, были недосягаемы для отрядов республиканцев, если бы те появились на берегу. Это обстоятельство и убедило таинственного священника отслужить мессу публично.

Наступил долгожданный день. Дул благоприятный восточный ветерок. С самого утра потянулось множество лодок, на которых мужчины, женщины, дети, старики покинули пристань Дуарнене и направились к дальней оконечности гавани. Величественное зрелище: целая флотилия лодок с рыбаками в своих лучших одеждах.

Лодка Треголана летела впереди остальных. Мари была очаровательна в своем костюме бретонской невесты. Ее лицо, все еще немного печальное, светилось безграничным счастьем. Анри держал ее за руку. Кернан сидел за рулем, а Локмайе — на носу лодки. Граф де Шантелен ушел из дома рано утром: следовало все подготовить к предстоящей церемонии и в особенности позаботиться о присутствии священника.

Итак, флотилия отчалила перед обедом при прекрасной погоде. Несколько раз ветер свежел, и все лодки одновременно наклонялись к волне и разом выпрямлялись, когда дуновение бриза стихало. Уже скрылись из глаз очертания Дуарнене.

Вскоре стал виден грот. Эту церковь не венчала колокольня, и, предвещая праздничную службу, не звонил радостно колокол, но набожность всех присутствующих превратила грот в истинный храм Божий.

Когда лодки приблизились к нему, вода еще не настолько поднялась, чтобы они смогли проникнуть внутрь; все в ожидании застыли вокруг входа.

Вскоре волны закрыли полоску берега, отделявшую грот от моря, вначале вспениваясь на песке, затем успокаиваясь по мере того, как вода прибывала. Рыбаки направили лодки вовнутрь и расположили их кругом вдоль гранитных стен, отбрасывающих красноватые отблески: казалось, стены этой церкви отделаны сердоликом.

В центре грота из воды выступала уединенная скала — островок площадью в несколько квадратных футов.[80] На нем устроили алтарь: несколько свечей горело в деревянных подсвечниках, и даже волны, казалось, обходили стороной эту скалу, в то время как суденышки покачивались на волнах зыби.

Мари окидывала все вокруг беспокойными взглядами.

— А мой отец? — спросила она у бретонца.

— Он непременно объявится, — ответил Кернан.

— Мари, я люблю вас, — шептал шевалье девушке на ушко.

Вскоре в глубине раздался звон, и все увидели, как на середину грота медленно выплывает лодка. В колокольчик звонил ребенок, на носу греб рыбак, а на корме стоял священник, держащий потир.[81] Лодка подошла к скале, священник, выйдя из нее, поставил святую чашу на алтарь и повернулся к присутствующим.

— Отец! — воскликнула Мари.

— Он! Он! — подтвердил Кернан.

Священником был граф де Шантелен, и, в то время как его близкие, глазам своим не веря от удивления, приходили в себя, граф в глубокой тишине начал свою речь:

— Братья мои, друзья мои! Обращается к вам отец, который, овдовев, стал священником, чтобы приносить людям исцеление духа! Святой епископ, укрывшийся неподалеку от Редона, наделил его правом отправлять религиозные надобности, и он пришел обвенчать свою дочь с тем, кто спас ее от эшафота, и просит вас помолиться за нее.

Рыбаки зашевелились, узнав говорившего и почувствовав его безграничную веру. Мари рыдала, а Кернан не мог произнести ни слова.

Теперь они поняли причину отсутствия графа. Учеба в семинарии в молодые годы позволила ему перешагнуть первые ступени, ведущие к возведению в сан, и в несколько дней он был назначен священником.

Тогда, вернувшись, он использовал ночи, чтобы исполнять святую миссию: он выходил из дома по наружной лестнице, и никто не замечал его отсутствия. Он скрывал свое занятие ото всех, не желая пугать свою дочь опасностями, которые его подстерегали.

Движением руки граф подал знак лодке с женихом и невестой приблизиться к скале и начал церемонию. Слышалось что-то трогательное в голосе овдовевшего отца, венчавшего свою дочь; необычность этой ситуации овладела всеми.

Вскоре шелест волн смешался с шепотом священника. Чувствовалось, как он взволнован.

Наконец настал момент подношения даров, раздался звук колокольчика; все склонились в благоговейной молитве, и священник поднял над головой освященную просфору. В этот момент снаружи раздались крики:

— Огонь!

Страшный грохот сотряс воздух.

— Гвардейцы! Гвардейцы! — закричали со всех сторон.

Лодки повернули в море. Военный бриг «Санкюлот» стоял у берега на якоре и вел прицельный огонь из пушек. С борта корабля спустили на воду шлюпки с солдатами, и они устремились к гроту.

Все смешалось; раненые истекали кровью, одни старались зацепиться за скалы и бежать на равнину, другие — тонули; в дыму ничего нельзя было разглядеть.

Шлюпки республиканцев добрались до места церемонии; одна из них направилась прямиком к алтарю. Кто-то проворно выпрыгнул из шлюпки на скалу.

— А, граф де Шантелен, наконец-то я до тебя добрался! — воскликнул он, хватая графа и передавая его в руки солдат. — Священник и аристократ, твоя песенка спета!

Это был Карваль. Записка, оставленная Анри, попала в руки шпиона. Карваль, прознав о готовящейся церемонии, тут же вышел на корабле из Бреста и застиг несчастных врасплох.

Кернан заметил Карваля, но, услышав крик графа, быстро отогнал лодку в самую темную часть грота.

Однако Карваль успел заметить Мари, чему немало удивился, так как считал, что девушка умерла. Он приказал искать ее повсюду, как только дым рассеется, и Кернан решил спрятать лодку в глубокую расщелину в гранитной скале, куда не проникал даже свежий воздух.

Карваль сыпал проклятиями и требовал продолжать поиски.

— Никого! Никого! Девчонка сбежала от меня! Но разве ее не казнили? Как же им удалось выбраться?

Он направился к выходу. Те, кто смог добраться до берега, улепетывали в разные стороны, и Карвалю пришлось удовольствоваться арестом графа.

Того препроводили на борт судна, которое снялось с якорей и вернулось в Брест.

Положение Кернана оставляло желать лучшего; Мари, без сознания, лежала у его ног, Анри тоже задыхался. Наконец шлюпка Карваля покинула грот. Бретонец поспешил выбраться из укрытия, чуть не ставшего для них могилой. Он обрызгал водой белое как мел лицо девушки.

— Она жива! Жива! — воскликнул юноша.

— Отец! — прошептала Мари.

Оставив Мари на попечение шевалье, чей союз с молодой девушкой еще не был освящен, Кернан бросился в море и вплавь добрался до берега. Не замечая поблизости солдат, он вылез из воды. Повсюду виднелись кровь и трупы. Вскоре он присоединился к уцелевшим рыбакам, прятавшимся среди скал.

— Где республиканцы? — спросил он.

— Там.

Они показали на бриг,[82] огибающий мыс Козы.

— А священник?

— На борту, — ответили рыбаки.

Кернан вернулся в грот. Мари, едва дыша, лежала в лодке.

— Что с графом? — встретил его Анри.

— Увезли в Брест.

— Ну так надо идти туда, — воскликнул Анри, — и либо освободить его, либо погибнуть!

— Я тоже так думаю, — согласился Кернан. — К тому же нам нельзя показываться в Дуарнене — мы больше не сможем там чувствовать себя в безопасности. Локмайе вернется на лодке, а мы спрячемся в окрестностях Бреста и будем ждать.

— Но как туда добраться?

— По суше.

— А Мари?

— Я понесу ее, — ответил Кернан.

— Я пойду сама, — раздался слабый голос девушки. — В Брест, в Брест!

— Дождемся темноты, — умерил ее пыл Кернан.

Весь день они мучились от страха и безнадежности. Словно удар молнии поразил молодых людей на пороге счастья.

Когда начался ночной прилив, Кернан вывел лодку в море. Друзья добрались до берега, бретонец пожал руку Локмайе и, поддерживая Мари, направился через поля.

Полчаса спустя беглецы достигли деревни Крозон в полулье от грота. На дороге им попадались еще не остывшие трупы. Прошел еще час. Они шли не останавливаясь.

Куда направлялись эти несчастные? Что они собирались делать? На что надеялись? Как спасти графа от смерти? Они и сами не знали этого, но все же шли вперед. Они оставили позади деревни Пен-о-Мене, Лескоа, Ласпило и наконец, после двух часов ходьбы, добрались до местечка Фрет на берегу залива, недалеко от Бреста.

Они уже выбились из сил, но, к счастью, нашли рыбака, который перевез их через залив.

В час ночи они высадились недалеко от Бреста, со стороны Рекувранса, возле местечка Ле-Порзик, где и устроились на ночь в грязном трактире.

На следующий день Кернан узнал, что бриг «Санкюлот» вернулся в Брест с важной добычей, захваченной у берегов Бретани.

С этими вестями он возвратился в трактир.

— Теперь, Анри, — заявил он, — я оставляю вас с невестой и отправляюсь в город, разузнать что к чему.

Кернан пошел вдоль берега на Рекувранс и вскоре добрался до Бреста. Весь день он бродил возле замка.

В Бресте царил невыразимый ужас. Кровь на площадях лилась ручьями. Один из членов Комитета общественного спасения, Жанбон Сент-Андре, развязал здесь жесточайший террор. Революционный трибунал заседал день и ночь. Палачами на гильотину ставили даже детей, «чтобы научить их читать в сердцах врагов Республики».

К кровавому угару примешивалось безумие.

Карваль хотел, чтобы девушку гильотинировали на глазах отца, и поклялся разыскать ее любой ценой.

— Этого не случится, — сказал себе Кернан. — Небо никогда не позволит свершиться такому!

Как бы то ни было, Карваль, получив поздравления от клубов и проконсула, в тот же день возвратился в Дуарнене и продолжил свои поиски.

Кернан в тот же вечер вернулся в Ле-Порзик; он поведал молодым людям, что казнь графа отложена, не раскрывая причин задержки, и объявил, что отныне будет каждый день наведываться в Брест, чтобы быть в курсе происходящего. Но с особой настойчивостью просил он своих друзей не выходить никуда из комнаты.

Впрочем, Мари чувствовала себя совсем разбитой этим последним свалившимся на нее несчастьем.

Тринадцать дней Кернан уходил рано утром и возвращался под вечер, не принося никаких новостей. Большинство рыбаков, арестованных в гроте Морга со своими женами и детьми, казнили. Что же касается графа, то только чудо могло спасти его.

На четырнадцатый день, двадцать шестого июля, Кернан, как обычно, ушел поутру, но не вернулся, и Анри провел ночь в страшной тревоге.

Причиной отсутствия Кернана стала неожиданная встреча. Было девять часов вечера; бретонец возвращался в смятении: на завтра назначили казнь графа де Шантелена. Карваль, не сумев разыскать девушку, решил не откладывать исполнение приговора.

Кернан поклялся использовать все средства для того, чтобы похитить графа с телеги, на которой приговоренных доставляли к эшафоту. Но сперва он — может быть в последний раз — хотел увидеть шевалье и свою племянницу. Пробродив весь день у тюрьмы, он возвращался быстрым шагом.

Уже миновав порт и пробираясь узкими и кривыми улочками Рекувранса, он вдруг заметил впереди человека, чья походка показалась ему знакомой. Еще не стемнело, и он не мог ошибиться. Некоторые детали наталкивали его на мысль, что перед ним именно тот, кого он так люто ненавидел. Вскоре сомнений уже не оставалось.

«Карваль! — произнес он про себя. — Карваль!»

Ненависть, гнев, жажда мести на мгновение ослепили его. Он уже готов был наброситься на негодяя и прикончить его на месте, но ему удалось сдержаться.

«Теперь тебе не уйти! Побольше хладнокровия», — подумал он.

Кернан пошел за Карвалем; на ходу сняв башмаки и забежав вперед, он следил за своим врагом, идя по следу, как индеец в прериях Америки.

Карваль поднимался по бесчисленным маленькими улочкам квартала. Темнота понемногу опускалась на город. Впрочем, негодяй, не подозревая о том, что бретонец находится в городе, и не узнал бы его. Однако вскоре он заметил, что за ним следят, и ускорил шаг. Кернан, опасаясь, как бы добыча с минуты на минуту не скрылась за какой-нибудь дверью, решил действовать. Он прибавил шагу и настиг Карваля вблизи дороги, опоясывающей город по линии укреплений.

Карваль отступил и спросил неуверенно:

— Что тебе надо от меня, гражданин?

— У меня для тебя донос, — ответил Кернан, хватая Карваля за руку.

— Для этого есть другие место и время.

— Вовсе нет. Для такого патриота, как ты… у меня сообщение государственной важности.

— Ну, что ты хочешь?

— Ты ищешь гражданку де Шантелен.

— А! — заинтересовался Карваль, обретая доверие в своей ненависти. — Ты знаешь, где она?

— Она у меня, — произнес бретонец. — Я могу ее выдать.

— Сейчас же?

— Без промедления.

— А что ты за это хочешь? — спросил негодяй.

— Ничего. Идем же.

— Погоди. Рядом — пост. Я возьму с собой несколько человек. Не позднее завтрашнего дня она сдохнет на глазах у своего отца.

Железные пальцы бретонца так сильно сдавили руку Карваля, что тот не сдержал крика боли. В этот момент свет от уличного фонаря упал на лицо Кернана, и Карваль узнал собеседника. Черты его лица исказились, и нечленораздельный вопль сорвался с его губ:

— Кернан! Кернан!

Он пытался позвать на помощь, но язык не повиновался ему. Бандит — самый трусливый из людей — дрожал всем телом. Впрочем, его можно было понять: Кернан смотрел на него горящим взглядом, сжимая в руке огромный кухонный нож. Острие ножа упиралось в грудь негодяя.

— Одно слово — и ты умрешь, — сказал бретонец глухо. — Пойдем.

— Но что ты хочешь от меня?

— Показать тебе мадемуазель де Шантелен. Возьми меня под руку! Ну же, без церемоний! И без фокусов! Мы пойдем по улицам, мимо постов, и ты будешь все время чувствовать, как мой нож упирается тебе в сердце. Малейший крик — и ты умрешь. Но я знаю, что ты трус, ты не закричишь.

Карваль не мог ответить. Удерживаемый железными тисками пальцев бретонца, он последовал за ним. Двое взявшихся под руки мужчин скорее походили на двух закадычных друзей. Кернан направился к воротам Рекувранса. Много раз запоздалые прохожие встречались им на пути, но Карваль не раскрыл рта. Он чувствовал, как острие кинжала режет его одежду.

Улицы становились все более пустынными. Тяжелые облака погрузили городок во мрак. Временами Кернан так сильно сжимал руку своего спутника, что из его груди вырывались глухие крики.

— Мне больно, — говорил он.

— Ничего, — отвечал бретонец.

Вскоре они пришли к потайной двери в крепостной стене. Здесь находился пост республиканской гвардии, и все пространство освещалось. Солдаты маячили взад и вперед. Достаточно было одного крика, чтобы привлечь их внимание, но Карваль молчал.

В десяти шагах стоял часовой, Карваль едва не задел его; стоило лишь подать знак, но он не сделал этого. Кинжал Кернана царапал ему грудь, и несколько капель крови просочилось сквозь одежду.

Вскоре двойная стена, окружавшая город, осталась позади. Спутники прошли по проезжей дороге уже с четверть лье в полной тишине, Карваль все держался рядом с Кернаном. Затем последний свернул на боковую тропку и очутился на невозделанной равнине, окруженной высокими прибрежными скалами. Было слышно, как волны разбиваются об утесы, уходящие под воду на сотни футов.

Здесь Кернан остановился.

— А теперь, — проговорил он глухо, но с непоколебимой решительностью бретонца, — теперь ты умрешь.

— Я! — воскликнул негодяй.

Быть может, он хотел позвать на помощь, но слова застыли в горле.

— Можешь кричать, — продолжил бретонец, — можешь молить о пощаде, никто тебя не услышит, даже я. Ничто не в силах спасти тебя. На твоем месте я принял бы смерть с достоинством, а не как трус.

Карваль попытался вырваться, но бретонец ухватил его одной рукой и прижал к земле.

— Кернан! — шептал Карваль прерывающимся голосом. — Пощади! Я богат, у меня есть золото; я дам тебе много золота, очень много! Пощади! Пощади!

— Пощадить тебя, несчастный?! — воскликнул Кернан страшным голосом. — Тебя, который своею рукой убил нашу добрую госпожу; тебя, который арестовал нашего господина и послал его на казнь; тебя, который собирался и нашу дочку отправить на гильотину! Тебя, бретонца, который предал свою веру; вора, подстрекателя, который разрушил, разорил и сжег свою страну! А?! Бог проклянет меня, если я не уничтожу тебя! Умри же!

Карваль лежал на земле, и бретонец уже занес руку с ножом, собираясь прикончить негодяя. Но его рука застыла на полпути. Его осенила внезапная мысль. Нередко во время войны те же религиозные чувства, которые поднимали на борьбу вандейских крестьян, останавливали исполнение приговора над пленными республиканцами. То же произошло и на этот раз.

Кернан поднялся и сказал:

— Ты умрешь, но не без покаяния.

Карваль с трудом разбирал его слова. Но, так или иначе, смерть отступила, и он начал слабо надеяться на спасение. Он не мог шевельнуться. Кернан приподнял его одной рукой, продолжая говорить сам с собой и не обращая внимания на негодяя:

— Да, нужно его исповедать. Я не имею права убивать его без покаяния. Но где взять священника? Все же я непременно должен разыскать его, пусть мне для этого придется возвратиться в Брест. Любого, даже продавшегося, даже богохульника. Такой будет в самый раз для этого мерзавца!

Приговаривая так, бретонец возвращался в Брест. Карваль висел на его руке неподвижной массой, и капли крови на камнях отмечали их путь.

Вскоре вдали показались городские стены, Карваль, в котором еще не умер инстинкт самосохранения, решил, оказавшись в городе, сразу же позвать на помощь, даже если это будет стоить ему жизни. Он широко раскрыл глаза и наблюдал, как крепостной вал понемногу выступает из темноты. Еще несколько шагов, и он мог предпринять последнюю попытку спастись.

В этот момент он заметил, как из ложбинки, которая перерезала проезжий тракт, вышел человек. Карваль собрал все оставшиеся силы и рванулся из объятий бретонца. С криком: «Спасите меня! Спасите меня!» он бросился по направлению к неизвестному.

Однако Кернан в два прыжка настиг Карваля. Затем, присмотревшись к человеку, который волей случая оказался на его пути, он испустил полный радости дикий крик.

— Ивна, — воскликнул он, — отец Ивна! Кто осмелится утверждать, что нет правосудия Божьего? Смотри, Карваль, вот священник.

Карваль отшатнулся.

— Ивна, — обратился к нему Кернан, — я тебя знаю. Это я спас тебя с острова Тристан. Ты священник, этот человек приговорен к смерти, исповедуй его.

— Но… — начал священник.

— Никаких возражений! Никакой пощады! Повинуйся!

Ивна начал отказываться, но Кернан занес над ним свою руку.

— Не заставляй меня прибегать к насилию! Исповедуй этого человека. Если он не сможет говорить, я помогу ему освежить память. Он убийца и вор! У него есть всего несколько минут, чтобы раскаяться, прежде чем предстать перед Всевышним.

Тогда произошло нечто ужасное. Негодяй, перед которым внезапно предстала вся его жизнь начиная с детских лет, стал бормотать невнятные признания, плакать, молить о снисхождении. Карваль сам не понимал, что он говорит. Ивна дрожал всем телом, ужас охватывал его, он едва слышал слова приговоренного, не осознавая их. В конце концов, не в силах дольше присутствовать при этой сцене, он наспех совершил отпущение грехов и побежал прочь без оглядки.

Он еще не успел добежать до ложбинки, когда ужасный крик раздался в ночи. Секунду спустя священник увидел человека с трупом другого на плечах. Он медленно подошел к прибрежным скалам и сбросил мертвеца в темные волны бухты.

В полночь Кернан возвратился в Ле-Порзик. Он объявил, что сейчас только убил Карваля. Мари, дрожа, скрылась в своей комнате. Как только она удалилась, бретонец схватил за руку шевалье.

— Завтра казнь, — прошептал он.

Анри побледнел.

— Да, завтра, но перед эшафотом я вырву нашего господина из рук смерти или умру!

— Я пойду с вами, Кернан, — сказал юноша.

— Напротив, нужно, чтобы вы остались, если мне суждено умереть. Мари еще ничего не знает. Бедный ребенок! Завтра она станет сиротой или ее отец вернется.

Анри было заупрямился, но рассудок, в согласии с его чувствами, повелевал ему неотлучно находиться возле своей невесты.

Ни Кернан, ни Анри не спали в эту роковую ночь. Бретонец истово молился.

Утром Кернан обнял Мари, пожал руку шевалье и направился по дороге на Рекувранс. У него не было продуманного плана. Он полагался на то, что обстоятельства сами подскажут ему план действий.

В шесть часов он вошел в город и направился к тюрьме. Два часа прошли в томительном ожидании. Он видел, как подъехала телега, выкрашенная в красный цвет. В восемь часов она выехала из ворот тюрьмы со своим грузом. И среди приговоренных находился граф де Шантелен. Повозку окружали национальные гвардейцы; погребальный кортеж направился к эшафоту.

Граф заметил Кернана в толпе. В его взгляде мелькнул немой вопрос. О чем еще мог спрашивать отец, как не о своей дочери?..

По знаку, поданному Кернаном, он понял, что она в безопасности, и улыбка заиграла на его губах. Он сложил руки в благодарной молитве.

Повозка продвигалась среди огромной толпы. Санкюлоты города, члены клубов, все отбросы общества, собравшиеся здесь, бросали в лицо приговоренным оскорбления, угрозы и грязные ругательства. Граф — аристократ и священник — вызывал самые громкие проклятия.

Кернан шел позади телеги. На повороте улицы он заметил машину смерти, до нее оставалось не более двухсот шагов.

Вдруг возникла заминка. Происходило что-то необычное, толпа заволновалась. Крики мешались с воем. Послышались слова:

— Довольно! Довольно!

— Поверните телегу!

— Долой тиранов! Долой Робеспьера! Да здравствует Республика!

Достаточно было лишь одного слова. В Париже наступило 9 термидора. Телеграф, поставленный на службу Конвенту два года назад по предложению Шапа,[84] мгновенно разнес сенсационное известие. Робеспьер, Кутон, Сен-Жюст, в свою очередь, взошли на эшафот.

Тотчас наступило отрезвление, отвращение к крови. Милосердие на миг победило гнев, и страшная повозка остановилась. Кернан тут же бросился к ней, схватил графа под одобрительные крики толпы, и полчаса спустя тот уже сжимал в объятиях собственную дочь.

В течение нескольких дней, пока не рассеялось всеобщее недоумение, вызванное событиями 9 термидора, граф и его близкие смогли покинуть страну и наконец укрыться в Англии. Бог дал этим несчастным то, что они уже и не надеялись получить.

Так заканчивается эта история — история самых жестоких дней Террора. Нетрудно догадаться, что было потом.

Свадьба Анри де Треголана и Мари состоялась в Англии, где вся семья прожила несколько лет.

Как только все эмигранты получили возможность вернуться на родину, граф одним из первых воспользовался этим. Он возвратился в поместье Шантелен вместе с дочерью, Анри и бравым Кернаном.

Здесь они зажили в счастии и спокойствии. Граф стал священником в маленьком приходе, предпочитая этот скромный сан высоким титулам, которые ему предлагали; местные рыбаки и по сей день с благодарностью и грустью вспоминают благородного отца де Шантелена.

Конвент, Национальный конвент — высшее законодательное учреждение революционной Франции, существовавшее с 20 сентября 1792 года по 26 октября 1795 года. Конвент провозгласил 22 сентября 1792 года Францию республикой и осудил на смерть короля Людовика XVI. Осенью 1792 года во все концы страны были разосланы полномочные представители Конвента для проверки исполнения решений революционного правительства и разжигания патриотизма в массах.

Коалиция — так назывались союзы государств, направленные против революционной Франции. Здесь речь идет о Первой коалиции, сложившейся в 1792–1793 годах. В нее входили первоначально Пруссия и Австрия, а после казни Людовика XVI к коалиции присоединились Англия, Испания, Сардиния, Королевство Обеих Сицилий и др. государства.

Людовик XVI (1774–1793) — внук Людовика XV, сын дофина Луи и принцессы Марии-Жозефы Саксонской. Король Франции с 1774 года. Казнен по приговору Конвента 21 января 1793 года.

Национальная гвардия — вооруженное гражданское ополчение с выборным командованием, созданное в 1789 году. Формировалась на территориальной основе.

Вандейская война — так называлась гражданская война, разгоревшаяся на западе Франции в годы революции, в которой революционным войскам противостояли поднятые дворянами и католиками ополченцы (главным образом крестьяне), добивавшиеся восстановления монархии. «Это война темного народа — такая нелепая и величественная, ужасная и великолепная — опустошила Францию и составила ее славу. Вандея — рана, которою можно гордиться», — писал Виктор Гюго («Девяносто третий год»).

Кателино Жак (1759–1793) — сын каменщика, прозванный Анжуйским святым, один из руководителей вандейского мятежа; смертельно ранен при штурме Нанта.

Стофле Жан Никола (1751–1796) — егерь в усадьбе аристократа, ставший одним из вандейских военачальников; позднее расстрелян республиканскими властями.

Шаретт (1763–1796) — один из ведущих вандейских военачальников; в подражание Марату повязывал голову платком, завязывая узел на лбу; от роялистов получил в награду титул маркиза, чин генерал-лейтенанта Королевских войск и орден Святого Людовика; был расстрелян по приговору республиканского суда.

Боншан Шарль маркиз де (1759–1793) — один из руководителей вандейцев. Был смертельно ранен в сражении при Шоле. Умирая, сумел добиться помилования для 5 тыс. пленников, которых вандейцы содержали в аббатстве Сен-Флоран и готовились казнить.

Д’Эльбе Жиго (1752–1794) — вандейский военачальник, казненный по приговору революционного трибунала.

Ларошжаклен Анри де (1772–1794) — знаменитый предводитель вандейцев. «Отправился на эту войну с дубиной и парой пистолетов» (В. Гюго). Несколько по-иному оценивает начало его карьеры роялист Лабутерьер: «Невдалеке от Брессюира, у маркиза де Лескюра скрывался как подозрительный его кузен, Анри де Ларошжаклен. Двадцатилетний, пылкий, полный задора, он примчался в лагерь Уа к восставшим. Сапино угадал в этом юноше героя: „Вы рождены приказывать…“ Затем он предложил ему использовать влияние, какое давало ему его имя в окрестностях замка Барбельер, его родового поместья, чтобы встать во главе крестьян из окрестностей Шатильона, по-видимому, преданных делу восстания» (Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. Т. 5. М., 1983. С. 350). Стал во главе крестьянских отрядов после смерти Лескюра, но вскоре был убит в сражении при Нуайе.

Лескюр Луи Мари де (1766–1793) — один из ведущих вандейских военачальников. Был даже назначен главнокомандующим, но получил смертельное ранение в сражении при Ла-Трамбле.

Мариньи Гаспар Огюстен Рене Бернар де (1754–1794) — морской офицер, в 1789 году был капитаном-лейтенантом; с начала Революции в Париже; 10 августа 1792 года защищал Тюильри. В начале Вандейского восстания встал во главе повстанческой армии. Один из самых жестоких среди вандейских вождей. С другими повстанческими командирами заключил союз: взаимодействуя друг с другом, повстанческие отряды должны были очистить левый берег Сены от республиканцев, но войска Мариньи разбежались, за что командир был приговорен военным судом к смерти.

Роялисты — сторонники королевской власти, монархисты.

Клебер Жан-Батист (1753–1800) — прославленный революционный генерал; сын каменщика, вступил в республиканскую армию добровольцем в 1792 году, отличился в Вандее, потом в Египте, где и погиб.

Майанцы — то есть войска, участвовавшие в осаде немецкого города Майнца в 1793 году (от французского названия города — Майанс).

Канкло Жан-Батист Камиль (1740–1817) — французский генерал.

Сантерр Жан-Батист (1752–1809) — парижский пивовар, командовавший в 1793 году столичной национальной гвардией, а в Вандее получивший чин дивизионного генерала.

Комитет общественного спасения — правительство революционной Франции, образованное Конвентом 6 апреля 1793 года; упразднен Директорией в 1795 году.

Пиррова победа. — Царь Эпира Пирр (319–272 гг. до н. э.) разбил в 279 г. до н. э. при Аускуле римлян. Однако победа далась ему ценой огромных потерь, истощивших все силы. «Еще одна такая победа, и у меня не останется войска», — сказал царь после битвы.

Марсо Франсуа-Северэн (1769–1796) — генерал французской революционной армии; первым его значительным отличием была война в Вандее.

Вестерман Франсуа-Жозеф (казнен в 1794?) — французский генерал, храбро и искусно руководивший военными действиями в Вандее; после битвы при Савене арестован и обвинен в трусости. Настоящей причиной осуждения революционным трибуналом были его убеждения, близкие к взглядам Дантона, вместе с которым Вестерман окончил свои дни на эшафоте.

Нивоз — четвертый месяц года по республиканскому календарю (с 21 декабря по 19 января).

Бопюи Арман Мишель Башареж (1757–1796) — военную карьеру начал в 1793 году, став командиром добровольцев из Дордони, в том же 1793 году получил звание бригадного генерала, был в числе выдержавших прусскую осаду в Майнце, потом был направлен в Вандею, где умелыми действиями обеспечил победу при Ла-Трамбле. С 1794 года снова в Рейнской армии; участник многих ожесточенных сражений, в одном из которых был убит.

Сабо — грубые башмаки, которые носили крестьяне; изготовлялись из одного куска дерева, иногда верх делали кожаным.

Морбиан — департамент, занимающий юго-западную часть бывшей провинции Бретань и выходящий к Атлантическому океану. Расположен к северо-северо-западу от Вандеи.

Ливр — старинная французская серебряная монета, первоначально соответствовавшая стоимости одного фунта серебра; впоследствии такое значение ливр имел только в качестве денежно-счетной единицы; как обиходная монета с 1667 года был равен 20 су; отменен в 1793 году.

Финистер — департамент, занимающий крайний запад бывшей провинции Бретань.

Рапа — перенасыщенная солями вода соленых озер и отделившихся от моря лиманов.

Луидор — французская золотая монета, чеканка которой началась в 1640 году при Людовике (фр. Луи) XIII — отсюда и название: «золотой луи». Чеканка луидоров прекращена при республиканском правительстве в 1795 году. В конце XVIII века луидор соответствовал 25 ливрам и содержал около 7 граммов золота.

…увалилось под ветер — то есть угол между диаметральной плоскостью судна и направлением ветра увеличился.

Грот — здесь: парус, который ставят позади мачты.

Ликтрос — пеньковый несмоленый трехпрядный трос, которым обшивают кромки парусов.

Киброн — полуостров на юге Бретани, в департаменте Морбиан. Здесь летом 1795 года при поддержке англичан контрреволюционеры предприняли попытку высадки вооруженного отряда, который был сразу же разбит войсками генерала Гоша. Революционный закон предписывал расстреливать всякого поднявшего оружие против Республики, и поэтому 711 плененных эмигрантов были расстреляны.

Госпожа де Лескюр (впоследствии — госпожа де Ларошжаклен) — одна из многочисленных женщин, деятельных участниц Вандейского восстания. «Люди были какие-то яростные. Госпожа де Лескюр нарочно заставляла свою лошадь идти по телам лежавших на земле республиканцев — мертвых, как говорила она, а может быть, только раненых» (Виктор Гюго, «Девяносто третий год»).

Гвардейцы — ополченцы национальной гвардии.

…времена Людовика XIII… — Этот король правил Францией в 1610–1643 годах.

Анна Бретонская (1477–1514) — дочь герцога Бретонского Франциска (Франсуа) II; в 1491 году стала женой короля Карла VIII, принеся в приданое французскому престолу Бретань. В 1499 году, после смерти первого мужа была выдана за нового короля — Людовика XII, представителя младшей ветви династии Валуа, откуда у автора и появляется упоминание о мезальянсе, то есть неравном браке.

…со времен Филиппа-Августа… — Король Филипп II (Филипп-Август) правил Францией в 1180–1223 годах.

Капеллан — здесь: священник при часовне (капелле).

Фасции — в Древнем Риме связанный ремнем пучок прутьев, в середину которого вставлялась секира; символический знак высшей должностной власти.

Фригийский колпак — колпак, подобный тому, который носили древние фригийцы (жители Фригии, страны на северо-западе Малой Азии). С началом Революции был принят как символ свободы.

Тюильри — городская резиденция французских королей. Строительство его было начато в 1564 году архитектором Филибером Делормом. Однако монархи предпочитали этому парижскому дворцу Версаль. После падения Наполеона стал официальной резиденцией французских королей. Сгорел в 1871 году.

Пьемонт — северо-западная часть Италии, расположенная между Альпами, Апеннинами и Средиземным морем. В XVIII — середине XIX века ядро самостоятельного Сардинского королевства.

Якобинский клуб — политический клуб времен Великой французской революции. Назван по месту заседаний в Париже, в бывших владениях монахов-доминиканцев, в монастыре Св. Якова на улице Сент-Оноре. Якобинцы относились к числу самых ревностных революционеров и безоговорочно поддерживали Комитет общественного спасения. Клуб имел много филиалов в провинциях. Бретонский клуб — один из них, действовавший в Бретани.

Кордильеры (букв.: «веревочные») — так во Франции называли монахов ордена Св. Франциска, подпоясывавших свою нищенскую сутану простой веревкой (фр. «корд»).

«Vive la Montagne!»— «Да здравствует Гора!» (фр.) Горой называли депутатов Учредительного собрания и Национального конвента, занимавших верхние скамьи в зале заседаний. Монтаньяры относились к наиболее радикально настроенным депутатам и стояли на экстремистских революционных позициях.

Автор имеет в виду «Декларацию прав человека и гражданина», политический манифест французской буржуазии, принятый Учредительным собранием 26 августа 1789 года. В декларации были провозглашены основные принципы буржуазной демократии, легшие в основу нового, капиталистического строя.

Марат Жан-Поль (1743–1793) — один из ведущих деятелей Французской буржуазной революции и якобинских вождей, оратор, ученый и публицист. С сентября 1789 года издавал газету «Друг народа», в которой отстаивал интересы простонародья и разоблачал происки контрреволюционеров. Принадлежал к числу руководителей восстания 31 мая — 2 июня 1793 года, приведшего к власти экстремистское правительство Робеспьера. Убит фанатичкой Шарлоттой Корде.

Коммуна — революционный орган управления Парижем, существовавший с 10 августа 1792 по 27 июля 1794 года.

Жирондисты — политическая партия времен Французской буржуазной революции. Партия объединяла депутатов юга Франции, но ядром ее стали представители приатлантического департамента Жиронда. Отражала главным образом интересы крупной торгово-промышленной буржуазии. Сначала жирондисты были враждебны королю и в 1792 году пришли к власти, но после падения монархии выступили с осуждением сентябрьского террора, отказались голосовать за казнь Людовика XVI и требовали суда над Маратом. Выступали против углубления революции, боролись против левых демократических сил. Восстание парижан 31 мая 1793 года лишило жирондистов власти. Они были объявлены вне закона, большинство жирондистов кончили свои жизни 31 октября 1793 года на эшафоте. Остальные присоединились к врагам Революции.

Санкюлоты — распространенное название революционных народных масс во времена Французской буржуазной революции конца XVIII века. Буквально это прозвище означает: «человек, не носящий коротких штанов (фр. "кюлот")». Санкюлотами называли людей в длинных, до пят панталонах, в отличие от дворян и богатых буржуа, носивших короткие штаны и шелковые чулки.

Мерлен де Дуэ Филипп Огюст (1754–1838) — французский юрист и политический деятель; после падения Наполеона эмигрировал.

«Ça ira!» (фр. «Дело пойдет!») — начальные слова припева и название популярной революционной песни.

Треугольник равенства — изображение равностороннего треугольника, вершины которого в революционной символике означали политическое, гражданское и социальное равенство.

Шуаны — общее название участников контрреволюционных мятежей на западе Франции. Происхождение этого названия спорно. Одни исследователи считают, что оно связано с прозвищем одного из ведущих вождей повстанцев Жана Котро — Жан Шуан. По мнению других, прозвище возникло оттого, что повстанцы переговаривались между собою криками, подражающими уханью совы (фр. «шуэт»).

Каррье Жан-Батист (1756–1794) — член Национального конвента. Отличился кровавыми репрессиями против врагов революции в Нанте, где руководил массовыми затоплениями дворян в трюмах барж. Казнен после термидорианского переворота.

Лебон Жозеф (казнен в 1795 г.) — член Национального конвента, известный своей жестокостью к политическим противникам.

Кутон Жорж (1756–1794) — член Национального конвента; вместе с Робеспьером и Сен-Жюстом составлял триумвират лидеров в Комитете общественного спасения. Известен жестоким подавлением Лионского восстания. Обезглавлен после термидорианского переворота.

Инсургенты — ополченцы.

Су — французская мелкая монета, сначала золотая, а потом серебряная и медная. В конце XVIII века составляла двадцатую часть ливра. Чеканилась до 1793 года.

Тристан — Автор сопоставляет это название с французским словом «трист» (triste) — «грустный», «печальный».

Лепрозорий — лечебное заведение для изоляции и лечения больных проказой.

Трепасе — это французское слово переводится как «умерший», «усопший».

Дантон Жорж Жак (1759–1794) — адвокат, талантливый оратор, выдающийся деятель Французской буржуазной революции, член Конвента и Комитета общественного спасения, с 10 августа 1792 года министр юстиции, фактический руководитель внешней политики Республики. Проявил огромную энергию и отвагу при организации обороны Франции от интервентов. Всю страну облетели его слова: «Чтобы победить врага, нужна смелость, смелость и еще раз смелость!» Раскол с экстремистскими членами правительства произошел у Дантона по вопросу отношения к террору. Дантон — в отличие от Робеспьера — считал террор только временным и совсем не обязательным средством управления. На этой почве Дантон сблизился с умеренными республиканцами, призывавшими к союзу жирондистов и якобинцев, союзу, объективно выражавшему интересы буржуазии. Был обвинен в измене делу Революции и казнен по приговору трибунала. Друзья хотели организовать побег Дантона, но тот гордо ответил: «Разве унесешь родину на подошвах своих сапог?»

Бийо-Варен Жан Никола (1756–1819) — член Конвента, способствовавший падению Робеспьера. После термидорианского переворота был сослан в Гвиану, на кайеннскую каторгу. Умер на Гаити.

Карно Лазар (1753–1823) — член Национального конвента и Комитета общественного спасения; знаменитый математик; принял деятельное участие в создании 14-ти революционных армий и разрабатывал планы военных кампаний, за что был назван организатором победы. После падения Наполеона эмигрировал.

Колло-д’Эрбуа Жан Мари (1750–1796) — член Комитета общественного спасения, широко известный своими демагогическими выходками.

Приор — настоятель католического монастыря или старший (после аббата) член монашеской общины. Здесь термин употреблен в значении: старший священнослужитель департамента.

Линде Робер (1746–1825) — член Конвента, во времена Директории был министром финансов.

Робеспьер Максимильен (1758–1794) — французский адвокат, выдающийся деятель Французской буржуазной революции, глава революционного правительства (Комитета общественного спасения) в июне 1793 — июле 1794 годов. Велика заслуга Робеспьера в победе Революции над внутренними и внешними врагами, однако он превратил террор в основное средство государственной политики, чем отстранил от себя народные массы. Был свергнут в результате контрреволюционного переворота и казнен.

Сен-Жюст Луи-Антуан (1767–1794) — выдающийся деятель Французской буржуазной революции, член Национального конвента и член Комитета общественного спасения, один из якобинских вождей, сторонник и друг Робеспьера, один из организаторов побед революционной армии над иностранными интервентами. Казнен на следующий день после термидорианского переворота — 28 июля 1794 года.

Жанбон Андре по прозвищу Сент-Андре (1749–1813) — протестантский священник, член Конвента (некоторое время был его председателем) и Комитета общественного спасения. Революцию, провозгласившую свободу вероисповедания, встретил с восторгом. Голосовал за казнь короля и против наказания организаторов сентябрьского террора. Был вдохновителем реорганизации французского военного флота и способствовал нескольким морским победам над англичанами. В 1794 году занимался реорганизацией администрации на юге Франции. После краткосрочного заключения был назначен Директорией консулом в Алжир. При Наполеоне занимал несколько административных должностей, показав себя умным и ловким организатором. Умер от заразной болезни, ухаживая за ранеными, вернувшимися из России.

Эро де Сешель Мари-Жан (1759–1794) — видный деятель Французской буржуазной революции, председатель Национального конвента; казнен вместе со сторонниками Дантона.

Де Местр Жозеф (1753–1821) — граф, французский писатель и философ, крайний клерикал, ярый враг Революции и философии просветителей. Как в философии, так и в политике защищал авторитарные принципы.

Легитимисты — приверженцы законной власти, то есть королевской династии. Во Франции эта монархическая партия состояла главным образом из крупных земледельцев-аристократов и высшего духовенства. Особенно активно действовали в XIX веке.

Князъ де Тальмон — Антуан Филип де Латремуай (1765–1794), наследственный владелец мелкого княжества Тальмон в Вандее; в 1792 году эмигрировал, но вскоре вернулся в Вандею, был взят в плен и гильотинирован во дворе одного из фамильных замков.

Акзо Никола-Франсуа (1749–1794) — профессиональный военный; с 1791 года командир первого батальона вогезских добровольцев; участвовал в обороне Майнца. В Вандее провел несколько удачных операций, но попал в засаду и, не желая сдаваться в плен, застрелился.

Экю — старинная французская монета с изображением гербового щита на лицевой стороне, сначала золотая, с 1641 года — серебряная. Вес серебряных экю равнялся примерно 26 г (в том числе 23,7 г чистого серебра). Вполне возможно, что автор имеет в виду золотые экю, чеканившиеся до 1683 года. Вес этих монет составлял 3,3 грамма.

Один квадратный фут равен 929 квадратным сантиметрам.

Потир — церковный кубок.

Бриг — двухмачтовый парусный военный корабль водоизмещением 200–400 тонн, с вооружением до 24 орудий.

Девятого термидора второго года Республики (что соответствует 27 июля 1794 года по григорианскому календарю) произошел контрреволюционный переворот. Несмотря на поддержку секций и коммуны Парижа, Максимильен Робеспьер был смещен Конвентом. Во главе противников главы Комитета общественного спасения стояли Тайен, Бийо-Варен и Лежандр. Смещение Робеспьера означало победу врагов Революции, но также и конец якобинского террора. На следующий день ведущие якобинцы были казнены.

Шап Клод (1763–1805) — французский физик и инженер. В 1793 году построил первую линию воздушного телеграфа, идею которого предложил французский физик Гийом Амонтон (1663–1705).