Труд Джека Коггинса посвящен развитию военного дела ведущих мировых держав: Германии, Великобритании, Франции и России. В книге говорится о применении боевого вооружения во время Франко-прусского, Русско-японского, Крымского и других масштабных вооруженных конфликтов. Большое внимание уделено Первой мировой войне, как катализатору кардинальных изменений в вооруженных силах Европы.
Коггинс определяет важнейшие этапы формирования тактических и стратегических принципов ведения боевых действий, рассказывает о роли авиации, артиллерии и разновидностях оружия второй половины XIX и первой половины XX века.
1.01 — исправлена обложка.
С начала XX века Германия была разбита в двух мировых войнах, причем в каждой из них ее солдаты заслужили как незавидную репутацию «ужасных варваров», так и признание за ними высоких воинских качеств. Любой исследователь военных проблем должен по необходимости оставаться беспристрастным, и следует признать, что германские солдаты являлись одними из лучших в мире. Дважды в течение полувека они едва не подчинили все народы Европы германскому владычеству и были окончательно разгромлены только благодаря впечатляющему превосходству его противников в людях и технике.
Старая, хрупкая военная машина Фридриха II окончательно развалилась в ходе сражений с армией Наполеона при Йене и Ауэрштедте (1808). Она совершенно не была связана какими бы то ни было узами с гражданским обществом, и поэтому, когда она рухнула, не оказалось никакого организованного сопротивления, никакой «подушки» резервов, чтобы смягчить шок от этого падения для прусского государства. Но горечь поражения переродилась в широкое патриотическое движение, побуждаемое некоторым числом как армейских офицеров, так и организаций, подобных знаменитому «Тугендбунду» [1], которые явно вели дело к национальному восстанию.
Мирный договор позволял Пруссии иметь только весьма ограниченные вооруженные силы (42 000 человек). Чтобы обойти это ограничение (аналогичный прием был использован и для манипуляции с условиями Версальского мирного договора после Первой мировой войны), была использована так называемая система Крумпера, при которой подготовка новобранцев проводилась максимально тщательно и максимально быстро, а затем они переводились в резерв. Постоянная же армия в этом случае насчитывает лишь немногим больше кадровых военных, чем подготавливаемый контингент, а во время войны многократно расширяется за счет большого числа резервистов. Такая система принудительно краткой срочной службы при наличии резерва является основой для военных организаций большинства держав современности.
События развивались слишком быстро для полного воплощения этой системы в жизнь. Войска состояли из добровольцев, либо членов нового ландвера [2], либо солдат милиционных подразделений, установленных законом, вводившим обязательную воинскую службу (1814).
К сожалению, либеральные реформы, провозглашенные политиками вроде барона Генриха Штейна, которыми должен был сопровождаться этот патриотический подъем, не были подтверждены королем. Существовала слишком сильная оппозиция, особенно в среде феодальных землевладельцев, — юнкерства старой Пруссии, — причем крепостное право не было упразднено до 1807 года, так что примат автократии, столь характерный для Пруссии и, следовательно, для всей Германии с доминирующей Пруссией, победил.
Историческую роль Пруссии, первоначально совершенно незначительной части Германии, можно сравнить с маленькой змейкой, успешно заглатывающей добычу много больше ее самой. Эта политика поглощения, осуществляемая в течение многих лет, непреклонно, хотя и со многими перипетиями судьбы, в конце концов триумфально завершилась в 1871 году, когда объединение Германии было завершено и Вильгельм I Прусский стал императором Германии.
Военная машина, с помощью которой Пруссия и совершила этот процесс, основывалась на системе обязательной воинской службы, при которой прошедшие ее солдаты зачислялись в резерв и могли быть мобилизованы в случае необходимости. Хотя такая армия не могла быть равной по эффективности постоянной армии, в которой солдаты служили долгий срок, ее было легче содержать (солдаты получали незначительную сумму, недостаточную, чтобы побудить их служить долгий срок), и она обеспечивала наличие значительного резерва людей, получивших в течение двух или трех лет усиленную воинскую подготовку.
Первоначально «национальная армия» образца 1814 года предусматривала три года службы в действующей армии, два года пребывания в резерве и четырнадцать лет в ландвере. Подготовка к войне с Австрией в 1850 году (единственной жертвой этой бесславной кампании стала лошадь горниста) и с Францией в 1859 году выявили все недостатки этой системы. Слишком большой контингент находился в ландвере, многие члены которого не бывали на службе до десяти лет. Реформы, осуществленные в 1860 году, увеличили ежегодный призыв с 40 000 до 63 000 человек. Время пребывания в резерве возросло вдвое, а продолжительность нахождения в ландвере уменьшилась с четырнадцати до пяти лет. Общая численность вооруженных сил несколько снизилась, но действующая армия плюс резерв увеличились более чем вдвое (с 41 000 до 100 000 человек), тогда как менее эффективный ландвер был сокращен.
Тактика середины XIX века заключалась в несколько видоизмененной форме массированных атак французской армии периода революции, дополненных усиленной огневой шеренгой, наступающей под прикрытием своего собственного огня, при поддержке небольшой роты (240— 250 человек) или полубатальона в строю колонны. Этот метод атаки был в значительной степени облегчен принятием на вооружение в прусской армии, начиная с 1848 года, знаменитого игольчатого ружья системы Дрейзе. Это оружие — винтовка с поворотно-скользящим затвором — стало первым эффективным казнозарядным оружием, несмотря на ряд серьезных недостатков: относительно небольшая дальность стрельбы, прорыв пороховых газов через затвор и чрезвычайная степень загрязнения ствола (это лишь некоторые из ее пороков). Винтовка представляла значительный шаг вперед по сравнению с дульнозарядными мушкетами. Помимо прочего, ее можно было заряжать на ходу, наступая на противника, а также в положении лежа, что было не так-то легко проделать с дульнозарядным мушкетом.
За исключением двух кратких войн с датчанами за Шлезвиг-Гольштейн (в 1848 и 1864 годах), прусская армия наслаждалась полувековым миром. В 1866 году она была вовлечена в войну с Австрией, которой помогали Саксония, Бавария, Ганновер и некоторые другие небольшие германские государства. На стороне Пруссии выступила Италия, и австрийские силы заняли Венецию.
Долгая служба (семь лет), принятая в австрийской армии, которая совсем недавно воевала в Италии (1848—1849) и опять против французских и саксонских сил в 1859 году, большинством иностранных экспертов была признана излишне долгой для пруссаков. Но у прусской армии имелось одно значительное преимущество, которое само по себе приобрело решающее значение в ходе войны с Австрией, а также и в грядущей войне с Францией. Им стала прусская штабная система, и поскольку эта система имела столь значительное влияние на судьбы армии, а в будущем и на судьбы всей германской нации (и стала также образцом для многих других армий), то имеет смысл уделить некоторое место рассмотрению этого уникального института.
Почти каждый руководитель высшего ранга, будь то на военной службе, в правительстве или в любой другой сфере, считал необходимым в своей управленческой деятельности полагаться на глав соответствующих отделов, получая от них советы экспертов и рекомендации, необходимые для эффективного руководства широким полем деятельности. Нечто подобное существовало еще в начале исторических времен — возможно, прообразом подобного штабного офицера был человек, ответственный за снабжение и транспорт. По мере того как военные действия становились все сложнее и многостороннее, возрастала и необходимость в экспертах, а затем появилась нужда и в человеке, который бы возглавлял целое подразделение экспертов, обобщал бы получаемую от них информацию и представлял ее во всеобъемлющей форме генералу для принятия решения. Во многих случаях такой начальник штаба, будучи советником, имел значительное влияние на своего начальника. С другой стороны, Наполеон использовал своего начальника штаба, Луиса Бертье, в основном только для оформления и передачи своих приказов.
Пруссаки, будучи методичными людьми, нашли достойное применение штабной системе. Член штаба прусского генерал-квартирмейстера барон Христиан фон Массенбах еще в 1802 году выступал за создание постоянного органа военного управления, в мирное время функционирующего как инструмент планирования операций и разрабатывающего загодя планы для каждого варианта развития событий. Помимо всего прочего, должны были организовываться поездки для ознакомления офицеров штаба с местностью и условиями различных театров военных действий.
Система эта, пребывая в тот период еще в зародыше, не получила возможности оказать свое влияние на внезапно вспыхнувшую катастрофическую кампанию 1806 года, но доказала свою ценность в 1813 году, когда генерал Герхард Шарнхорст был начальником Генерального штаба у Блюхера, а Гнейзенау служил у Шарнхорста офицером Генерального штаба.
С годами численность и влияние Генерального штаба Пруссии все увеличивались. В то же самое время единственное в своем роде положение военных в прусском государстве поставило их вне каких-либо связей с другими политическими и гражданскими структурами — то есть, в определенном смысле, вне связей с реальной жизнью, и это обстоятельство имело катастрофические последствия в будущем.
В 1857 году начальником Генерального штаба был назначен человек, который реформировал его и вознес это учреждение на вершину его успеха. Человеком этим был Гельмут фон Мольтке, чей организаторский гений и тщательное планирование предопределили поражение Австрии и падение Наполеона III.
Среди прочих заслуг Мольтке было осознание им важности железных дорог как для мобилизации вооруженных сил, так и для переброски войск и военных грузов к фронту. Железные дороги, считал он, гораздо более важны для обороны страны, чем фортификационные сооружения. Поэтому в составе Генерального штаба был создан отдел железнодорожных перевозок, который провел в 1862 году первые транспортные учения. Пруссия в этом отношении значительно превосходила Австрию, и Мольтке в своих расчетах принимал во внимание это обстоятельство.
Несмотря на грубые промахи отдельных прусских генералов и крайне недостаточную степень кавалерийской разведки местности с обеих сторон, австрийская кампания разворачивалась «в полном соответствии с планом». Игольчатое ружье системы Дрейзе значительно превосходило дульнозарядные мушкеты австрийцев, а прусские солдаты опережали противника в боевой подготовке, организации и планировании. Заключительное сражение при Садове (или под Кениггрецем) состоялось всего лишь через восемь дней после первых выстрелов на границе. В нем участвовало почти полмиллиона воинов — больше, чем в каком-либо отдельно взятом сражении того времени, — но во второй половине дня все было кончено, и австрийская армия в полном составе отступила. Благодаря игольчатому ружью, успешным действиям Генерального штаба и, наконец, не в последней степени, прусским пехотинцам Пруссия одержала убедительную победу.
Князь Отто фон Бисмарк, этот человек «из крови и стали», не имел намерений дать прусской армии почивать на лаврах. Долгая борьба за гегемонию во всей Германии закончилась победой Пруссии. Теперь следующей задачей стало сплочение многочисленных независимых государств и княжеств в единую Германию, а для этого не имелось ничего более действенного, чем сокрушительная победа Германии над старым и ненавистным противником. Поэтому начались приготовления к войне с Францией.
Уроки, полученные в ходе войны с Австрией, были успешно усвоены. Была увеличена численность кавалерии; гораздо больше внимания стало уделяться разведке, а дульнозарядные артиллерийские орудия, которые оказались по своим тактико-техническим данным несколько ниже австрийских, были заменены стальными казнозарядными, сделанными на заводах Альфреда Круппа.
Французы между тем продолжали применять нарезные дульнозарядные орудия. Однако у них имелись два образца вооружения, которые при определенных обстоятельствах могли решительным образом повлиять на исход войны. Одним из них было оружие пехоты, знаменитое ружье Шасепо, принятое на вооружение в 1866 году. Подобно игольчатому ружью Дрейзе, оно представляло собой однозарядную винтовку. Это ружье обладало несколько более надежным запиранием патронника, обеспечивая меньший прорыв пороховых газов при выстреле, но, как и прусское ружье, загрязнялось пороховым нагаром, и его после нескольких выстрелов было достаточно трудно перезарядить.
Его превосходство над игольчатым ружьем Дрейзе заключалось в меньшей пуле и большем заряде. Французское ружье значительно превосходило прусское по дальности стрельбы — немалое преимущество в эпоху массированных атак и залповой стрельбы. В этом отношении следует иметь в виду, что до наступления эпохи универсального применения автоматического оружия стрельба платунгами на дальнюю дистанцию, создание «зоны поражения», через которую должен был наступать противник, или сосредоточение огня на обозначенной цели были задачами, которые в будущем в значительной мере взяли на себя крупнокалиберные пулеметы наших дней. В описываемые же времена огонь пехоты также использовался на ближних дистанциях как дополнение к шрапнельному огню артиллерии.
Другое оружие,
Если Франко-прусская война и доказала что-либо в военном отношении, так только то, что в современной войне личная отвага не может возместить скверное командование и плохую организацию. Немцы выиграли эту войну не потому, что германский солдат превосходил своих противников в личном плане, но потому, что они были лучше подготовлены и шли в бой под лучшим командованием. На самом высшем уровне командования французов — в их Генеральном штабе — работа велась неэффективно, ее практически не было, и армия, щеголявшая в мундирах времен Первой империи, про которую император говаривал, что она была «готова до последней пуговицы на последних гетрах», на самом деле была плохо обеспечена, отвратительно снабжалась и кормилась.
Правда, нельзя сказать, что и работа германского Генерального штаба была безупречной, но германская система военного управления, разработанная Мольтке, оставляла определенную самостоятельность для командиров на местах. И при всех своих многочисленных ошибках и упущенных шансах германские военачальники почти постоянно приходили на помощь друг к другу, двигаясь на звук орудий ускоренным маршем.
Другой урок Франко-прусской войны заключался в том, что атака редко могла оказаться успешной, если наступающие шли во фронтальную атаку под плотным огнем казнозарядных винтовок. Хотя французы, с типичным для них пренебрежением к организации, нередко не имели при себе никакого шанцевого инструмента, они довольно часто отражали атаки германских частей с тяжелыми для последних потерями. Примером этого стало сражение при Гравелоте (или Сан-Прива). Эта схватка была лишь одной из нескольких на фронте длиной примерно 10 километров. Французы захватили селение Сан-Прива, расположенное на гривке длинного склона, что позволяло им вести успешный обстрел пространства протяженностью почти 2 километра.
Прославленная прусская гвардия в количестве 15 000 солдат двинулась в атаку вверх по склону, но была встречена ураганным огнем пехоты, которым и была остановлена примерно в полукилометре до гривки. Здесь, не в состоянии наступать и будучи слишком гордой, чтобы отступить, она залегла и сделала попытку ответить на огонь противника сверху — но потеряла из 15 000 человек 4500 ранеными и убитыми.
На другом фланге линии соприкосновения опрометчивая попытка прорвать французские порядки ударом кавалерии и артиллерии закончилась катастрофой, и быстрый контрудар французов породил панику в рядах их противников. Множество немцев, бросив оружие, рванулись обратно в Гравелот, где их с трудом удалось остановить.
Характерным для германского мышления стал манифест, в котором выражалась реакция военных кругов на действия «народной армии», которая была создана и вооружена по призыву Леона Гамбетты после пленения Наполеона III под Седаном в 1870 году. Вооруженное население всегда было серьезной проблемой со дней первых регулярных армий, ибо ничто не может больше разъярить регулярные войска, чем выстрелы из-за угла людей, по виду совершенно гражданских и обладающих иммунитетом нонкомбатантов. Тем не менее германские репрессалии представляются излишне жестокими — франтиреры, которые захватывали отбившихся от основной массы немцев, расстреливались пачками; немцами практиковался также захват заложников и сожжение городов. Тщательность, с которой выполнялись подобные приказы, обнаружила бездны жестокости в темном германском духе, что еще более отчетливо и в гораздо больших масштабах проявилось в грядущих войнах.
Несколько неуравновешенный император Вильгельм II в одном из своих самых одиозных высказываний, напутствуя войска, отплывающие в Китай для подавления Боксерского восстания, произнес: «Не давайте им пощады! Не берите пленных! Убивайте их, как только они попадут вам в руки! Подобно тому как имя Аттилы, спустя тысячу лет, до сих пор внушает страх и вошло в легенды, так и имя немца должно быть вписано в китайскую историю…»
Пощады не было дано, и пленные не были взяты, поскольку, к счастью, война закончилась еще до того, как германский контингент высадился, но речь эта запомнилась как выражение определенной позиции, пусть даже и в несколько истеричном виде.
Тенденция к применению жестких репрессивных мер, которой всегда отличалась германская военщина, во всех случаях была фатальной ошибкой, и отнюдь не только по гуманитарным соображениям — война по самой своей природе негуманна, — но из-за неизбежных ответных мер. Мать и ребенок, погибшие при бомбежке или от голода в результате морской блокады, мертвы точно так же, как если бы были убиты пулями захватчика, — и все же есть нечто столь отвратительное для всех цивилизованных людей в намеренном убийстве гражданских людей всех возрастов и обоих полов, что чувство ужаса быстро сменяется ненавистью к преступникам. Только некой специфической особенностью тевтонского мышления можно объяснить то, что вполне понятная реакция на их преступления становится для них подлинным потрясением. Гете однажды сказал, что если немец будет поставлен перед выбором между несправедливостью и беспорядком, то он предпочтет несправедливость. Для формализованного германского мышления гражданское неповиновение представляет собой беспорядок. Они просто не могут понять, что порядок, который наводится расстрельной командой, лишь укрепляет волю завоеванных к сопротивлению и неизбежно приводит в действие силу, которая нанесет удар, направленный в голову завоевателю. Репрессии лишь порождают репрессии, но бронированный прусский кулак редко когда бывал облечен в бархатную перчатку.
Делая краткий обзор Франко-прусской войны, следует заметить, что в ходе ее случались героические подвиги, результатом которых становился разгром противника. Среди самых знаменитых подобных деяний надо упомянуть «рейд смерти» генерала германской армии Адальберта фон Бредова на Вьенвиль-Марс-ля-Тур. Этот вошедший в историю рейд был осуществлен силами трех эскадронов 7-го кирасирского полка и трех эскадронов 16-го уланского полка и предпринят как последнее средство сдержать французское наступление. Прежде чем добраться до вражеской пехоты, эскадроны сначала предприняли атаку на орудийную позицию. Разделавшись саблями и пиками с орудийной прислугой, они, не снижая скорости, врезались в пехотный строй. Уже к этому времени они понесли тяжелые потери, но все же, несмотря на залповый огонь едва ли не в упор, прорубили себе дорогу сквозь строй вражеских пехотинцев. Уходя назад на полном скаку, воодушевленные своим успехом, они сметали все на своем пути, но французская кавалерия, в свою очередь (вероятно, вспомнив Ватерлоо), пустилась в погоню и нанесла им тяжелый урон, прежде чем они добрались до своих. Из 310 карасиров обратно вернулись только 104 человека, а из улан — лишь 90. Но эта героическая атака принесла победу, и наступление французского корпуса было остановлено.
Вне всякого сомнения, многие из подобных атак не достигали цели, и жизнь храбрых воинов пропадала напрасно. С другой стороны, решение об атаке редко когда принимает командир подразделения, чей взгляд на поле боя всегда страдает ограниченностью. То, что на месте часто представляется самоубийственной тратой личного состава, на самом деле может обернуться логической или даже совершенно необходимой частью целой операции. Даже ветераны могут порой выражать недовольство по поводу приказа, который посылает их в бой и ставит, очевидно, невыполнимые цели. Именно в подобных ситуациях дисциплина и честь мундира должны служить движущей силой.
Примером может служить схватка, когда шесть полков германской кавалерии разбили десять французских полков. Но дни кавалерийских атак на поле боя уже завершались. Против казнозарядных винтовок, сколь бы несовершенными они ни были, у всадников не оставалось никаких шансов. Одна атака за другой при Вёрте, Вионвилле, Седане заканчивались тем, что кавалерия несла тяжелые потери и редко когда достигала пели. С другой стороны, германская кавалерия успешно выполняла важные задачи прикрытия наступающих частей и разведки местности.
После Франко-прусской войны германская армия, ставшая инструментом великой объединенной нации, увеличилась численно и приняла те новые условия, которые были вызваны к жизни появлением новых разработок в вооружении, инженерном оснащении и научном обеспечении. Новые пехотные уставы вобрали в себя опыт Англо-бурской войны и русско-японского конфликта, а в 1910 году яркая старая униформа сменилась практичным фельдграу [3]. Для Германии, как крупной промышленной державы и одного из крупнейших производителей вооружения, было совершенно естественно обладать военными силами, оснащенными самым современным вооружением. При той ауре предвидения, которая теперь окружала германский Генеральный штаб и военное министерство, у германского высшего военного командования не было никакого предубеждения в отношении новых способов ведения войны и новых видов оружия, которые должны были поставить армию Германии впереди всех других армий.
В предвидении обходного удара через нейтральную Бельгию, который предусматривал знаменитый план Шлифена, Верховное командование германских вооруженных сил сделало Круппу заказ на разработку громадных осадных орудий — монстров, весивших 98 тонн и способных посылать снаряд весом 816 килограммов на расстояние 14,5 километра. Орудия эти перевозились в разобранном состоянии, собирались и устанавливались непосредственно на определенной огневой позиции и обслуживались двумя сотнями солдат. Им предстояло вести обстрел современных железобетонных и стальных фортов Льежа и Намюра, чем они тут же и занялись, как только были установлены на позициях. Однако эти орудия, так же как и 12-дюймовая австрийская гаубица фирмы «Шкода», были всего лишь техническими достижениями в сфере осадного вооружения. Истинную революцию в военных действиях, которую предстояло совершить применению пулеметов (которыми были вооружены все армии, хотя и в незначительном количестве), предвидеть никто не смог.
На поверку, еще в 1911 году проект прототипа танка с гусеничным движителем был направлен в военное министерство, но был им отвергнут. Легкие переносные пулеметы, гранаты и легкие минометы тоже были делом будущего.
Помимо других упущений, следует отметить, что механизм контроля Генерального штаба был весьма слабым и Верховное командование вооруженных сил оказалось изрядно отдаленным от сцены, на которой разворачивались события. Командование группы армий — нечто промежуточное между армейским и Верховным командованием — должно было стать более гибким.
Однако справедливости ради следует сказать, что германские армии, потоком хлынувшие через границы Франции и Бельгии в тот жаркий август 1914 года, были хорошо снаряжены, отлично вооружены, в особенности тяжелой артиллерией, и возглавлялись знающими военачальниками и офицерами.
План, разработанный графом Альфредом фон Шлифеном в 1905 году, был ответом на угрозу войны на два фронта, столь ужасавшую Бисмарка, но которую Генеральный штаб считал неизбежной еще с 1890 года. Он предусматривал сильный удар с охватом через голландскую провинцию Лимбург, Бельгию и Северную Францию, при отвлекающих ударах гораздо меньшего масштаба на левом фланге. Правый же фланг германских войск — а это были семь восьмых общей численности вооруженных сил — должен был смять тылы французских армий и пройти так близко от побережья, что «солдат на самом правом крыле войск смог бы коснуться побережья Ла-Манша своим правым рукавом». Конечной задачей ставилась капитуляция французских сил, прижатых к швейцарской границе. Тем временем местное ополчение должно было как можно дольше держаться в Восточной Пруссии (немцы рассчитывали на медленность русской мобилизации) до тех пор, пока капитуляция Франции после молниеносного удара не позволит бросить все немецкие силы на Россию. Даже с позднейшими доработками, ухудшившими его, сделанными преемником Шлифена Гельмутом фон Мольтке (племянник знаменитого победителя в 1870 году, но ни в коем случае не ровня своему дяде), этот план представлял собой грозный замысел, а тупоумие правителей Франции обеспечивало ему успех. Но когда он все же провалился, сражение на Марне открыло путь к боям на Эне, которые, в свою очередь, привели к четырем годам позиционной войны.
Бои первой недели лета 1914 года не походили ни на те, которые были до этого, ни на те, которые гремели в последующие дни и месяцы. Словно не имея никакого понятия о смертоносности современного оружия, высшее командование всех воюющих сторон массами бросало своих солдат и офицеров в огонь мировой бойни. В этом холокосте первыми сгорели бывалые солдаты обеих сторон.
Германский солдат, верный традициям, мужественно выполнял свой долг в этом массовом убийстве. В атаку за атакой — под Льежем (до того, как туда были подтянуты крупнокалиберные орудия), при Монсе, где их встретил убийственный огонь английских стрелков, на Марне и на Ипре — воины в остроконечных шлемах упрямо шли вперед в тесном строю, чтобы тысячами быть повергнутыми на землю. Один бельгийский офицер так описывал их атаку на внешний пояс крепостных укреплений Льежа: «Они не сделали даже попытки разредить строй, но шли шеренга за шеренгой практически плечом к плечу, прямо под наш огонь, который выкашивал их. Павшие солдаты громоздились одни на других, как ужасная баррикада из мертвых и раненых, которая вскоре стала закрывать прицелы наших винтовок…»
Среди невосполнимых потерь первых нескольких недель войны оказалось очень много незаменимых офицеров полкового уровня и старослужащих унтер-офицеров, и их нехватка остро ощущалась в течение всего остального периода войны.
Позиционная война, последовавшая за провалом большого наступления 1914 года, привела к патовой ситуации все армии Западного фронта. Изобретательность германских ученых и инженеров создала поразительные новые виды оружия, боевые отравляющие вещества и огнемет — современную аналогию греческого огня, а минометы и гранаты стали, наряду с более традиционным вооружением, считаться оружием, совершенно необходимым для ведения современных военных действий. Со свойственной им тщательностью немцы разработали и оборонительные системы, ставшие своего рода образцовыми, — лабиринты траншей, пересеченных ходами сообщения, заграждения из колючей проволоки, опорные пункты, пулеметные точки и подбрустверные укрытия.
После первых недель войны, уже перейдя к обороне, германский солдат, находясь в относительной защищенности за импровизированными укрытиями из заполненных песком мешков, был способен нанести больший урон противнику. Общие германские потери на Западном фронте с августа 1914 по ноябрь 1918 года оцениваются в 5 383 000 человек, тогда как потери союзников по антигерманской коалиции составили 8 175 000 человек. Оценивая эффективность германского солдата как воина, Черчилль в своей книге «Мировой кризис 1911 — 1918 годов» писал: «На всем протяжении войны немцы ни на одном из ее этапов никогда не теряли больше личного состава, чем французы, с которыми они сражались, а зачастую и наносили им вдвое больший ущерб».
Переход к позиционной войне вызвал к появлению в германской армии новых формирований — «ударных групп», разработанных офицерами-фронтовиками. Суть этого нововведения заключалась в использовании в ходе атак небольших групп отборных бойцов, хорошо вооруженных и подготовленных, в отличие от массы солдат, действующих на широком фронте. Одна из таких групп насчитывала девять офицеров, двадцать унтер-офицеров на сто рядовых. Самые мелкие подразделения были очень небольшими — один офицер или унтер-офицер и от четырех до восьми рядовых. Система эта представляла собой не просто увеличенную в масштабе систему патрулей, общую для всех армий, но и воплощала радикально новую концепцию, которая главную роль отводила отдельно взятому бойцу, а упор делался на молодость, инициативу и физические качества солдата. Такие ударные группы дислоцировались за траншеями, к которым они доставлялись непосредственно перед атакой на грузовиках. В немецкой «Военной энциклопедии» воин «ударной группы» охарактеризован следующим образом: «Все его чувства обострены и напряжены, он всегда готов получить и нанести удар, он сосредоточен на себе и на том, что ему предстоит свершить вместе со своими товарищами, на которых, он знает, он может вполне положиться. Он больше не сражается с энтузиазмом и не мечтает подняться в атаку, распевая «Германия превыше всего». Он сражается с хладнокровием профессионала, которое не покидает его даже в моменты предельного профессионального напряжения».
Значительная часть успеха в ходе первоначального прорыва, осуществленного во время большого весеннего наступления в 1918 году войсками под командованием Эриха Людендорфа, должна быть по праву отнесена на счет этих ударных групп.
В конце XIX — начале XX века германские вооруженные силы получили новое измерение: было принято решение увеличить ранее незначительный германский военно-морской флот и превратить его в силу, уступающую только флоту британскому. Интенсивная подготовка личного состава и великолепное оборудование частично возместили недостаток традиций, а громадный германский торговый флот и рыболовные суда обеспечили военных ядром квалифицированных моряков. И хотя осторожный адмирал Джелико, командовавший британским Гранд Флитом, отнюдь не был воплощением легендарного «духа Нельсона», тень векового превосходства англичан на океанских просторах тяжким гнетом давила как на германских морских военачальников, так и на самих моряков. Незначительная победа англичан в Гельголандской бухте, спустя всего лишь три недели после объявления войны, в ходе которой германцы потеряли три легких крейсера и эсминец, а ущерб англичан был весьма незначительным, лишь сгустила эту тень. И все же германские моряки сражались доблестно, ведя огонь из своих орудий, пока корабли еще держались на воде, а затем шли ко дну с громовым «Ура!» в честь кайзера и фатерланда.
Германские командиры, в большинстве случаев, демонстрировали инициативу и умение, а германский артиллерийский обстрел был выше всяких похвал. Остается, однако, открытым вопрос: были ли германские моряки, каждый в отдельности, столь же стойки под огнем, как и их противники в британском военно-морском флоте? Так, например, в ходе Ютландского боя огонь крейсера, на котором развевался флаг адмирала Франца фон Хиппера, был исключительно точным в самом начале сражения, но, когда англичане, потеряв два из шести своих крейсеров, все же пристрелялись и начали наносить удары по немецким судам, эффективность немецкой артиллерии заметно упала.
Неспособность разбить британский надводный флот в морских сражениях привела к бурному строительству подводного флота и развертыванию крупномасштабной подводной войны. Командиры и экипажи подводных лодок демонстрировали отвагу и умение, несмотря на закрепившуюся за ними — в большинстве случаев незаслуженно — репутацию морских дьяволов из-за торпедирования невооруженных торговых судов. (Оценка этой формы военных действий в значительной степени зависела от того, «чьего быка забодали».) Во Второй мировой войне уничтожение вражеских грузовых судов считалось вполне оправданной мерой, и многие британские и американские подводные лодки заслужили известность благодаря большому количеству потопленного ими коммерческого тоннажа. Из-за неправомерных действий немногих своих подлодок германский подводный флот получил резкое осуждение в прессе и в мировом общественном мнении, а сила духа многих моряков-подводников, сжившихся с постоянной уфозой страшной смерти, не получила должной оценки, особенно после потопления «Лузитании» — сомнительной ценности в качестве цели для торпед, но бесценной пищи для союзнической пропаганды.
Отрицательное воздействие на молодой германский флот оказали и политические события, назревавшие в стране ив 1918 году вылившиеся в революцию. Смутьяны всех мастей, пацифисты, пораженцы, социалисты и красные, имевшиеся в командах, подорвали флотскую дисциплину до такой степени, что когда адмирал Хиппер в октябре 1918 года отдал флоту приказ атаковать английский Гранд Флит под девизом «Смерть или слава!», то команды нескольких кораблей отказались его выполнить. Приказ о выходе в море был отозван, и операция отменена. Еще раньше, в мае 1917 года, на нескольких кораблях произошли беспорядки, которые вскоре переросли в открытый мятеж в Киле — большой военно-морской базе германского флота. Одновременно с этими событиями потерпело поражение, причем с огромными жертвами, армейское наступление, начатое на фронте весной, а разгром германского фронта союзническими силами осенью того же года породил настроения пораженчества и отчаяния в стране. В воздухе носилось требование мира, и отправка усталых солдат с фронта на подавление мятежных матросов в Киле закончилась братанием с ними. Во многих городах и портах взметнулись красные флаги, что воспринималось как предвестие революции.
И вот в ноябре 1918 года потрепанные колонны в серых шинелях потянулись домой с завоеванных было территорий. Они возвращались в страну, разрываемую гражданскими конфликтами, тонущую в хаосе безвластия. Но в военной среде еще сохранилось твердое ядро милитаризма; с помощью тысяч вернувшихся с фронта ветеранов, принадлежавших к среднему или высшему слоям общества, организованных в «добровольческие корпуса», был восстановлен порядок, пусть даже зачастую насильственными и кровопролитными методами.
Из этой военной контрреволюции выросла затем попытка создания гражданского правительства и выработки его политики. Из нее же вырос, в свое время, и тщательно выпестованный военными миф о том, что германская армия никогда не была побеждена, но ей нанесли удар в спину пораженцы и социалисты. А от победоносных «добровольческих корпусов» с их жесткой квазивоенной организацией и пренебрежением к гражданским властям оставался всего один шаг до штурмовиков в коричневых рубашках.
На этом фундаменте легендарной «не потерпевшей поражения» германской армии пережившие катастрофу руководители германской военной машины начали создавать новую армию. Верховный главнокомандующий, пребывая в изгнании, колол дрова в Доорне [4], но Генеральный штаб и остатки офицерского корпуса выжили и теперь старались приспособиться к обстоятельствам, страстно желая построить еще большую армию, созданную на руинах прежней.
Условия Версальского мирного договора ограничивали численность германской армии до 100 000 человек (с продолжительностью службы в 12 лет), в том числе 4000 офицеров (служивших 25 лет). У такого рейхсвера не должно было быть на вооружении танков, самолетов, артиллерии, но лишь весьма незначительное количество легкого стрелкового оружия. Генеральный штаб должен был быть упразднен, как и все военные училища, кроме лишь одного училища при каждой из четырех армий. Военно-морской флот также должен был быть коренным образом сокращен: в его составе оставалось лишь шесть небольших линкоров еще додредноутной эры, шесть крейсеров, двенадцать эсминцев, двенадцать торпедных катеров при численности личного состава не более 15 000 человек. Подводные лодки были запрещены.
Последовавшие за этим годы представляют собой долгую повесть о поисках «целесообразности», увертках и, прежде всего, политических махинациях. Генеральный штаб был ликвидирован, но тут же появился под условным названием «военный департамент». На генерала фон Зекта, возглавившего эту организацию, легла основная задача по реорганизации германской армии на фундаменте мирного времени. Было сделано все для того, чтобы идеологически связать новую армию со старой. Так, например, в качестве преемственности с имперскими вооруженными силами имя каждого старого подразделения присваивалось новой роте, эскадрону или батарее, любы традиции прежней части могли продолжить свое существование в новой.
Что же касается личного состава, то рейхсвер получал лучшее из того, что имелось в стране, и уровень приходивших в него добровольцев, как офицеров, так и рядовых, был очень высок. Таким, собственно, ему и следовало быть, поскольку этому миниатюрному рейхсверу предстояло стать ядром национальной армии, которая, по убеждению военных руководителей Германии, однажды начнет свое существование. Предполагалось, что эта армия будет иметь социальный облик, значительно отличный от старой, с гораздо более широкой основой для взаимодействия и с лучшими взаимоотношениями между офицерами и рядовыми. И те и другие происходили теперь, во многих случаях, из рядов образованной элиты, и в любом случае руководители новой армии считали недостатком минимальные контакты между офицерами и рядовыми в старой армии. Во время войны, в большинстве случаев, классовые различия нивелировались в тесном братстве по оружию, существовавшем в «ударных группах», а также за счет снижения кастовых стандартов при неизбежных заменах выбывших из строя офицеров, а после войны — за счет частичной демократизации Германии.
Кроме обучения обращению с различными видами оружия, солдаты рейхсвера получали также подготовку и в качестве потенциальных командиров. Каждый из них, начиная с рядового, должен был быть способен взять на себя исполнение обязанностей своего командира. Помня об успехах «ударных групп», военачальники принимали все меры для поощрения индивидуальной инициативы. Даже ограничения Версальского договора были обращены на пользу будущей армии, и при малой численности вооруженных сил значительное внимание уделялось их маневренности.
Условия Версальского договора запрещали разработку определенных видов вооружения. Выход был найден в переносе таких разработок за границу и одновременно в подготовке там команд «специалистов» для их применения. Испания проектировала и строила подводные лодки, а шведская оружейная корпорация «Бофорс» сотрудничала с германскими компаниями в разработке и испытаниях артиллерийских систем. Самым странным партнерством в попытках рейхсвера обдурить союзников выглядит сотрудничество Германии с коммунистической Россией. Две этих страны подписали в 1933 году в Рапалло договор [5], а тайные соглашения между руководителями двух армий дали возможность рейхсверу использовать советскую армию для отработки применения запрещенных вооружений. Взамен же немецкие инструкторы готовили командиров Красной армии.
Но рейхсверу предстояло самому в недалеком будущем быть уничтоженному в результате агрессивной политики той силы, на которую он поначалу смотрел как на инструмент для достижения своих целей, — перевооружения и увеличения численности вооруженных сил. Возвышение Гитлера и национал-социализма — с его сотнями тысяч штурмовиков — должно было дать некоторым ясно мыслившим военачальникам повод задуматься. Но интриги Курта фон Шлейхера [6] (Зект ушел в отставку в 1926 году) лишь ускорили конец республики, и «богемский ефрейтор» стал рейхсканцлером (30 января 1933 года).
В искусстве интриг и партийной политики генералы не могли тягаться с нацистами. Медленно, но верно контроль над армией перешел в руки Адольфа Гитлера и нацистской партии, а в феврале 1938 года он добился ухода в отставку фельдмаршала Вернера фон Бломберга (министра обороны) и барона Вернера фон Фрича (начальника штаба армии) и сам занял пост командующего всеми вооруженными силами. Министерство обороны было упразднено, а вместо него создано Верховное командование вооруженных сил, или ОКВ. Вместе с Бломбергом и Фричем в отставку были отправлены шестнадцать высших генералов. Партия нацистов торжествовала.
Денонсировав Версальский договор и открыто начав перевооружение армии, Гитлер обеспечил себе поддержку большинства рейхсвера. Перевооружение это проводилось поначалу незаметно, чтобы избежать вероятности иностранного вторжения, но в 1935 году была введена всеобщая воинская повинность, и силы новой армии составили тридцать пять дивизий при общей численности 600 000 человек. К концу 1938 года в ней уже была пятьдесят одна дивизия, в том числе пять бронетанковых, а ежегодный призыв составил более 500 000 человек.
Новое поколение молодых офицеров недотягивало до уровня, принятого в рейхсвере, — за годы нацистской диктатуры интеллектуальные стандарты значительно снизились. Унтер-офицеров, получивших свой чин за два года, тоже нельзя было сравнить с унтерами старой армии, прослужившими по двадцать пять лет. Однако имелись и положительные моменты: из-за недостатка офицеров стали получать офицерские звания достойные унтер-офицеры; окончательно рассыпалась бывшая кастовая офицерская система, государство стало проявлять ббльшую заботу о вооруженных силах, лучше их размещать и кормить.
Германские военачальники чрезвычайно заботились о маневренности армии; механизированным и бронетанковым дивизиям отводилась значительная роль в их военных планах. Генеральный штаб всегда был приверженцем маневренной войны (позиционная война 1915—1918 годов никоим образом не предусматривалась его первоначальным планом), да и генералы равным образом старались всячески избегать сидения в траншеях. Большие надежды возлагались на «блицкриг» — молниеносную войну, а также на танки и моторизованную пехоту; моторизована была и значительная часть артиллерии. Также, по контрасту с другими армиями, военно-воздушные силы были хорошо оснащены и готовились действовать в тесном взаимодействии с наземными войсками.
Окружение и фланкирующие удары долгое время были в центре германской стратегии, как и удары превосходящих сил (пусть только на небольшом участке фронта) по слабым местам обороны противника. Этот постоянный поиск трещин во вражеской броне, выявление возможностей сосредоточить превосходящие силы (в сочетании с фактором неожиданности) на небольших и всегда меняющихся «мягких точках» применялись даже в самых мелких тактических операциях.
Протяженные фронты Первой мировой войны с глубокоэшелонированной обороной делали подобные удары весьма затруднительными, а порой и вовсе невозможными. Но это справедливо лишь в отношении старых методов ведения войны, а использование при прорывах масс танков, поддержанных мотопехотой и артиллерией, с применением пикирующих бомбардировщиков, могло сделать возможным прорыв обороны в нескольких местах и создание флангов для нанесения новых ударов. Постоянное изменение направлений ударов, отказ от лобовых атак на центры сопротивления позволяли поддерживать скорость и размах атаки, постоянно ошеломлять противника, не давая ему опомниться и сконцентрировать свои силы. Скорость и еще раз скорость — противник приходит в замешательство от постоянного изменения направления ударов, его укрепленные пункты обходятся, скопления его войск уничтожаются атаками с флангов или с тыла, его коммуникации перерезаются, а вся система его обороны разрезается на отдельные, не связанные между собой участки. Все это составляет суть «блицкрига», и само название это произошло, согласно легенде, от зигзагообразного рисунка молнии.
Структура германских вооруженных сил время от времени изменялась, причем в периоды напряженных военных кампаний она, безусловно, значительно отличалась от штатной численности мирного времени.
Основной боевой единицей пехоты был взвод (численностью сорок восемь человек), включая расчеты четырех ручных пулеметов или отделения по десять человек каждое, в том числе один унтер-офицер и шесть стрелков, и расчет легкого миномета. Кроме этого, один стрелок часто имел гранатомет, надевавшийся на ствол его винтовки.
Каждая стрелковая рота состояла из штаба, трех взводов и дополнительного противотанкового взвода (один унтер-офицер, шесть рядовых, три противотанковых ружья) и транспортного взвода (два унтер-офицера и восемнадцать рядовых). Каждый батальон включал в себя три стрелковые роты, пулеметную роту или роту огневой поддержки (в ее составе было двенадцать станковых пулеметов и шесть 81-мм минометов плюс транспорт, водители и т. д.), транспортную роту и штаб. Итого 25 офицеров и 813 рядовых, на вооружении которых имелось тридцать шесть ручных пулеметов, двенадцать станковых пулеметов, девять 50-мм минометов, шесть 81-мм минометов и девять противотанковых ружей.
Три подобных батальона образовывали полк, в котором еще имелось: противотанковая рота с двенадцатью 37-мм противотанковыми пушками, гаубичная батарея с шестью 75-мм и двумя 150-мм пехотными гаубицами, а также саперы, связисты, шоферы и т. д. — всего 3157 офицеров и рядовых.
«Ударная группа» представляла собой соединение различных подразделений размером от двух рот до нескольких батальонов. Такие группы обычно создавались для выполнения определенного задания — при этом прилагались все возможные усилия для организации сбалансированного формирования, включающего в себя атакующие и/или оборонительные, а также вспомогательные составляющие.
Любая современная война порождает один или больше выдающихся образцов вооружения с каждой из сторон — подобно знаменитому французскому 75-мм полевому орудию Первой мировой войны. Таким оружием во Второй мировой войне стало германское универсальное 88-мм орудие. Хотя конструировалось и создавалось оно прежде всего как зенитка, но, появившись на полях сражений, успешно применялось в качестве полевой пушки, штурмового орудия и — особенно успешно благодаря высокой начальной скорости снаряда — как противотанковая пушка. Оно было в высшей степени мобильно, могло вести огонь, если было необходимо, на ходу или открыть огонь уже через две минуты после установки в стационарную позицию. Облегченная и более распространенная модель этого орудия, 88-мм пушка Flak 36, имела бронепробиваемость на расстоянии почти километр. Осколочно-фугасный снаряд с ударным взрывателем имел дальность стрельбы более 14,5 километра. Воистину грозное оружие, действие которого пришлось испытать на себе многим американцам, сражавшимся в Европе и Африке.
Территория Польши, ставшей первой жертвой Гитлера (если не считать Австрию и Чехословакию), идеально подходила для механизированной войны, а промышленная и военная отсталость польского государства делала эту задачу относительно легкой. Тем не менее плохо вооруженная польская армия (с незначительной авиацией, одной лишь механизированной бригадой и несколькими легкими танками) была довольно многочисленной (около 800 000 человек), а пространство, которое немцам предстояло покорить, весьма значительным.
Гитлер нанес удар (1 сентября 1939 года) силами двенадцати бронетанковых и механизированных дивизий, а пехота этой армии вторжения насчитывала тридцать две дивизии. Общее же число мобилизованных к этому времени германских сил составляло девяносто восемь дивизий. (Для сравнения: в начале русской кампании общее число германских дивизий, по данным генерала Гейнца Гудериана, составляло 205. Из них тридцать восемь дивизий находилось на Западном фронте, двенадцать дислоцировались в Норвегии, одна в Дании, семь на Балканах и две в Ливии; остальные 145 дивизий действовали на Восточном фронте.)
Захват Польши (военные действия закончились там ближе к концу того же сентября) породил в германских солдатах небывалый энтузиазм. Польская кампания прошла без серьезных проблем. Новое вооружение прекрасно показало себя, потери были незначительны, а победа — вполне убедительна. Уверенность в своих силах позволила Германии обратиться лицом к Западу и начать готовить молниеносные удары, которые должны были разбить Норвегию, Голландию, Бельгию и Данию, а также поставить на колени Францию.
Ничто не вдохновляет так, как успех, и относительно легкое завоевание вышеупомянутых стран подняло на необычайно высокий уровень милитаристский дух вооруженных сил и националистические чувства народа. Даже генералы, которые с мрачными предчувствиями наблюдали за претензиями бывшего ефрейтора на положение генералиссимуса, были, по крайней мере частично, захвачены этим смертоносным сочетанием гения и сумасшедшего. Новое вооружение и тактика были успешно перемещены в Африку, и именно там Африканский корпус под командованием фельдмаршала Эрвина Роммеля приобрел свою громкую славу. Отличились, хотя и понесли тяжелые потери, и воздушно-десантные войска в ходе успешного захвата Крита. За некоторое время до этого в результате другого стремительного удара пали Югославия и Греция.
Но германскому солдату предстояло куда более тяжелое испытание по сравнению с тем, что ему уже пришлось перенести. «Кого боги желают наказать, — гласит древняя мудрость, — того они лишают разума», и в июне 1941 года Гитлер отдал своим войскам приказ вторгнуться в Россию. Гитлеру, который любил сравнивать себя с Наполеоном, была известна ужасная русская зима, но, начав эту кампанию, он был уверен в ее скоротечности. И снова бронированные клинья, глубоко вонзившись в советскую территорию, кроили и кромсали ее, разрезая и окружая громадные сосредоточения русской плоти и крови. Но все шло как-то не так! Окруженные части, которые должны были трепетать от ужаса и погибать, продолжали сражаться, наносили контрудары и порой, в свою очередь, прорывались сквозь немецкие порядки. Захваченные территории мало что значили на гигантских русских равнинах, и хотя урон, который несли русские, был значительным (в августе Москва признала потери 600 000 человек, 5000 танков и 4000 самолетов), но и германские потери были огромны, причем здесь не было ни Седана, ни Дюнкерка, а лишь километры и километры пыльных дорог — и новые массы русских.
И стали явью многие обстоятельства, о возможности появления которых германские военачальники страшились даже думать, но зима застала вермахт в нескончаемой битве с могучим и несгибаемым врагом. Рассказывают, что 10 сентября 1914 года, когда германское поражение на Марне стало очевидным, Мольтке сказал кайзеру: «Война нами проиграна». Несколько сложнее сказать, когда же Германией была проиграна Вторая мировая война: то ли тогда, когда захватчики увидели (всего лишь на несколько мгновений) шпили московских церквей; то ли тогда, когда в воздухе закружились первые снежинки русской зимы; или, возможно, в тот самый момент, когда был отдан судьбоносный приказ, двинувший немецкие войска на Русскую землю.
Германскому солдату — сражавшемуся сначала с уверенностью в победе, затем с мрачными предчувствиями и, наконец, с отчаянием в душе — еще предстояло одержать победы во многих сражениях и захватить значительные пространства. Но песок веков в часах уже истекал. Держался бастион Великобритании, и тучи его бомбардировщиков превращали ночи немцев в сплошной ужас; громадные арсеналы Нового Света ковали оружие и выпускали боеприпасы в немыслимых ранее количествах; и первые части американских армий уже пересекли океан. На растянувшихся фронтах, окруженный ненавидящим оккупированным населением, атакуемый с земли и с воздуха, с полыхающими в тылу пожарами, германский солдат продолжал сражаться. Там, где не хватало подготовки, опыта или воинской гордости, их место занимал фанатизм. Но ничто уже не могло остановить неумолимый ход истории. На этот раз не было отступления по приказу на землю фатерланда; не было торжественной встречи героев у Бранденбургских ворот. На всех направлениях союзники теснили германские силы, и некогда непобедимый вермахт, с его разбитыми армиями, с его потопленными кораблями, с его сбитыми — или прикованными к земле из-за отсутствия горючего — самолетами, в конце концов капитулировал. Третий рейх распался в хаосе крови, предательства и ненависти.
Содрогнувшийся от ужаса мир не желал проводить различий между деяниями собственно армии, гестапо и войск СС. Смрад крематориев Берген-Бельзена и Аушвица затмил личное мужество и высокие военные качества немецкого солдата. И ныне народы Европы, которые страдали слишком много и слишком часто, не приходят в восторг при виде того, как германские юноши со стальным взором обучаются военному делу под руководством американских инструкторов, — Красная Шапочка учит Волка кусаться!
Древняя история России, как и начало становления всех других стран, изобиловала кровопролитными междоусобицами. Известно крайне мало о ранних этапах существования славянской нации — но начало ее государственности обычно связывается с именем вождя викингов Рюрика, который в 862 году принял предложенное ему покровительство над славянскими племенами, обитавшими вокруг Ладожского озера. Это вполне вписывалось в феодальную традицию — встать под руку сильного сюзерена (хотя и иностранца), который мог бы отразить посягательства других завоевателей на эти земли и привнести некое подобие порядка в жизнь разъединенных племен.
Русские земли, не имеющие природных преград, были мечтой для завоевателей, вторгавшихся на них со всех сторон, — от варварских племен печенегов и мадьяр и до более цивилизованных (но не менее жестоких) тевтонов Запада. Образование и расцвет крупных торговых городов-государств — Киева, Новгорода, Смоленска, Ростова и других — привели к увеличению числа контактов с цивилизацией (такой, какой она была в то время) Западной Европы. Распространялось и влияние Византии — через торговлю и миссионеров греческой церкви. Это воздействие византийской цивилизации на русскую культуру имело далекоидущие последствия — и многие характерные ее черты, приписываемые восточному влиянию завоевателей-монголов, имели на самом деле византийское происхождение. Пышный придворный ритуал, изолированное положение женщин, интриги и тайны, всевластие императора и его приближенных отнюдь не были присущи монголам. Эти кочевники были, по крайней мере вначале, достаточно свободным и бесхитростным народом, а их женщины присутствовали с открытыми лицами на самых высоких советах этих степных племен. Тому, что кажется нам во многом странным и непонятным в России, мы обязаны грекам Восточной Римской империи, а не тем простым скотоводам, которые шли в ордах Субудая и Батыя.
В больших торговых городах, однако, царил дух свободы и независимости, появившийся здесь, возможно, частично от норвежского влияния, а также и от контактов с другими торговыми центрами Запада (Нарва была членом Ганзейской лиги, имевшей свои представительства в Пскове и Новгороде). Увы, этот дух свободы был в значительной степени уничтожен в период долгой ночи монгольского ига и в период постепенного распространения владычества Московского княжества. Князья, стоявшие во главе отдельных областей, из которых и образовалась Древняя Русь, не брезговали использовать монголов Золотой Орды в своих собственных целях, в особенности же этим отличались московские князья — они завоевывали доверие татар, действуя в качестве сборщиков дани для них, а потом часто втягивали их в свои феодальные междоусобицы. Так, под покровительством ханов росло и крепло Московское княжество; когда же пришло время сбросить иго татар, Москва оказалась способной занять лидирующее положение.
Избавиться от гнета монголов оказалось непросто, но начало этому процессу было положено князем Дмитрием Ивановичем, одержавшим значительную победу над татарами на Куликовом поле в верховьях Дона (1380), за что и получил прозвище Донской. Под предводительством нового хана, Тохтамыша, татары вскоре добились реванша, спустя два года разорив и спалив Москву и опустошив все ее окрестности. Но Тохтамыш, в свою очередь, потерпел поражение от своего былого союзника Тимурленга (Тимура Хромого, или Тамерлана, как называли его на Западе). Тимур тоже вдоволь пограбил русские земли, но Золотая Орда уже никогда больше не обрела свои былые мощь и единство. И все же лишь через девяносто лет московский князь Иван III разгромил резиденцию хана — Сарай. Этот процесс завершил первый русский царь Иван Грозный, при котором оплоты татар на Волге — Казань и Астрахань — были завоеваны и присоединены к России.
Армии тех древних времен были по своему характеру феодальными. Мелкопоместные землевладельцы по зову сюзерена являлись на сбор верхом и приводили с собой столько вооруженных верховых, сколько могли себе позволить, либо столько, сколько требовали их сюзерены. Имелись в армии также и отряды нерегулярной кавалерии: казаки, татары дружественных племен, башкиры и др. Входили в состав армий и толпы пеших воинов, главным образом плохо вооруженных крестьян. Армия обычно совершала переход, разделившись на пять частей: авангард, основные силы, правое и левое крыло, и арьергард. Каждым таким подразделением командовали двое воевод. Нерегулярные части действовали под предводительством своих собственных командиров, а казаки признавали только своих собственных атаманов.
Вооружение и обмундирование армии было типично восточным — длинные кафтаны, высокие седла с короткими стременами, луки и колчаны, копья, кольчуги или пластинчатые доспехи. Артиллерии имелось очень мало, и находилась она под командованием иностранцев. В целом же армия, при всей ее живописности, была устарелой и неэффективной по западноевропейским стандартам.
В годы своего правления (1533—1584) Иван Грозный основал Национальную гвардию, называвшуюся стрельцами, вооруженную мушкетами и разновидностью алебард — бердышами. Эти люди не были наемниками, но солдатами, отдававшими службе не все свое время. Жалованье стрельцы получали не только наличными, но и в виде привилегий — например, беспошлинной торговли. Они делили свое время между боевой подготовкой, гарнизонной службой, полицейскими обязанностями и своими собственными занятиями (жили они не в казармах, а в собственных домах). Их занятие в качестве хранителей царского покоя было наследственным. Как и во всех подобных случаях, вооруженные силы такого рода имели тенденцию к ухудшению, поскольку все меньшее время уделялось боевой подготовке, а все большее — собственным занятиям. Кроме того, любая попытка каких-либо изменений воспринималась стрельцами как покушение на их права и привилегии и соответственно отвергалась.
Именно в правление Ивана Грозного казак по имени Ермак вместе с 850 такими же искателями приключений завоевал для царя Сибирь, совершив одно из самых выдающихся деяний в истории.
Ближе к концу XVI столетия в русской армии было уже заметное число иностранных офицеров, а на военной службе время от времени появлялись целые подразделения наемных солдат. Вскоре после избрания царем первого из Романовых (1613) стало поощряться переселение в Россию иностранных оружейников — пушечников и артиллеристов. В Туле голландец основал литье пушек, а в других городах начали возникать германские предприятия.
Войны, как гражданские, так и межгосударственные, а также династические междоусобицы, которые предшествовали воцарению Петра Великого (1682—1725), мало способствовали развитию военного искусства в России. Стрелецкие полки с их бердышами и мушкетами по-прежнему оставались основой армии — но уже давали знать себе силы, которым вскоре суждено было пробудить Россию от восточной летаргии и необратимо развернуть лицом на Запад.
Причудливый характер Петра во многом обязан борьбе между его матерью и ее приверженцами, с одной стороны, и его энергичной и деятельной сводной сестрой Софьей — с другой. В период ее регентства юный Петр много времени был предоставлен сам себе и вырос под влиянием иностранных офицеров и советников. С раннего возраста он проявлял живой интерес к военному делу и развлекался тем, что собрал вокруг себя компанию молодых людей из имения своей матери и из крестьян фамильных имений
Преображенское и Семеновское. Эти молодые люди с помощью Патрика Гордона, шотландского «солдата удачи», были обучены строю и вооружены на иностранный манер. С ними Петр организовывал и проводил «потешные сражения», настолько приближенные к настоящим, что, по рассказам иностранцев, и сам Петр, и Гордон даже получали в их ходе ранения. Эти «потешные полки» впоследствии были преобразованы в регулярные подразделения — первые «современные» полки русской армии, — а Преображенский полк оставался, вплоть до революции 1917 года, одной из самых престижных воинских частей.
Стрельцы не однажды выступали против «заморских дьяволов» и их влияния, так что столкновение между ними — сторонниками реакционной партии — и приближенными молодого царя становилось неизбежным. Ненасытное любопытство Петра к многочисленным ремеслам привело его наконец в Западную Европу, где, кроме всего прочего, он работал в Англии на кораблестроительной верфи. Это заграничное путешествие было использовано приверженцами прошлых порядков — они распустили слухи о том, что иностранцы убили царя. (По другому варианту слухов, его похитили в Швеции и держат там на цепи, прикованным к столбу.) Стрелецкая часть, отправленная на гарнизонную службу в недавно завоеванный город Азов, взбунтовалась, не желая уходить так далеко и надолго отрываться от своих семей и торговых дел. Петр, поспешно вернувшийся в Россию, решил использовать этот случай как повод, чтобы окончательно избавиться от буйных приверженцев старины. Тысячи стрельцов были арестованы, подвергнуты пыткам и обезглавлены. Петр не погнушался сам выступить в качестве палача. Прежний порядок был окончательно разрушен, и со временем Россия, по крайней мере внешне, стала европейской страной.
Новая армия, созданная Петром, была образована подобно старой, из дворянства и крестьян. (Термин «дворянство», подразумевающий владение его обладателем дворцами и значительным состоянием, часто вводит в заблуждение. Подобно прусским юнкерам, многие дворяне не имели ничего, кроме своих титулов и небольших поместий. Возможно, правильнее было бы называть их «джентри» — мелкопоместными дворянами, но многие, по западноевропейским меркам, не могли претендовать даже на это.) При Петре дворянское звание подразумевало службу, и дворяне были обязаны служить всю свою жизнь. Вместо того чтобы приводить с собой собственных крепостных на период военной кампании, продолжавшейся обычно не очень долго, каждый владелец большого поместья должен был поставлять определенное количество рекрутов, служивших в армии также пожизненно. Неспособные больше нести службу вследствие преклонного возраста или ранения солдаты возвращались в свою родную деревню, где им уже обычно не удавалось вернуться к прежнему существованию.
Дворяне служили и рядовыми в армии, и теоретически рекрут-крестьянин мог дослужиться до чина офицера и автоматически стать дворянином. Некоторые дворяне так всю жизнь и служили рядовыми, но, как представители своего класса, они, разумеется, имели гораздо большие шансы на производство в офицеры. Намного больший процент дворян насчитывали гвардейские полки, бывшие, по существу, школой подготовки офицеров для остальной армии. Из-за тенденции аристократии служить именно в гвардейских полках последние обрели изрядное влияние с сильным политическим уклоном. Именно гвардия поддержала вторую жену Петра Екатерину после смерти царя. В 1741 году гвардия сместила регентшу Анну Брауншвейгскую и возвела на трон дочь Петра I Елизавету. После ее смерти гвардейцы, в своем мастерстве делания королей сравнявшиеся с преторианцами Древнего Рима, сместили германофила Петра III и возвели на трон его супругу Екатерину II.
Первое сражение новой армии против европейской державы завершилось поражением русских. Карл XII и его дисциплинированные шведы наголову разбили армию Петра I под Нарвой (1700), но в то время, как многие солдаты этих спешно сформированных полков стали обвинять своих иностранцев-генералов в предательстве (сам Петр не участвовал в сражении) и предались панике, Преображенский и Семеновский полки стойко отбили все атаки шведов, предводительствуемых самим королем. Битва завершилась уже затемно, начались переговоры, в результате которых армия отступила «с честью».
Петр воспринял поражение философски и сосредоточился на совершенствовании своих вооруженных сил. Были сформированы десять новых полков, а из снятых церковных колоколов после их переплавки отлиты триста орудий. Кампании в Прибалтике и устье Невы закалили войска и вселили в них уверенность в своих силах, а попутно и позволили захватить важные в военном отношении территории, в том числе и то место, где в будущем суждено было возникнуть базе военно-морского флота — Кронштадту. В конце концов Карл XII нанес удар непосредственно по территории Центральной России, но этому его вторжению был положен конец в битве под Полтавой. После этого сражения царь устроил прием для плененных шведских генералов и пил за них, «своих учителей в искусстве войны». Полтава стала больше чем просто выигранным сражением — она одним ударом выдвинула Россию в один ряд с европейскими державами.
На всем протяжении XVIII века русская армия росла количественно и качественно. Среди ее высших военачальников всегда имелись иностранцы, а в иные периоды значительно усиливалось влияние Пруссии. Особенно чувствовалось это в правление Павла I (1796—1801). Павел, как и Петр III, был большим почитателем Фридриха Великого — и он «опруссил» русскую армию в самом худшем смысле этого слова: ввел в ней совершенно неподходящую прусскую форму, вычурные и лишенные всякого смысла элементы строя, включая «гусиный шаг», мелочное пристрастие к деталям униформы и снаряжения, требование к спартанскому существованию, которое резко контрастировало со склонностью офицеров к роскошной жизни. Малейшие нарушения установленной формы одежды и правил ее ношения карались телесными наказаниями или ссылкой, и полк, который на плац-параде не двигался «как один человек», мог по приказу самодержца прямо с парада отправиться в ссылку. Вполне понятно, что Павел также пал жертвой офицерского заговора.
Правление Елизаветы ознаменовалось несколькими кровопролитными сражениями в войне против войск Фридриха Великого. Среди них самой известной стала битва при Кунерсдорфе (1759), где русские одержали победу. Эта победа над величайшим полководцем своего времени сама по себе была важным событием, но и в других, менее успешных сражениях мир увидел, что русская пехота чрезвычайно отважна и способна нести неслыханные потери, сохраняя строй.
Русская армия получила боевой опыт и в войнах с турками, а завоевания на Украине и на Кавказе, как и раздел Польши, значительно увеличили территорию Российской империи. Никаких значительных изменений в военной системе в этот период не отмечено, хотя в 1762 году Петр III, во время своего продлившегося несколько месяцев правления, отменил закон Петра Великого, повелевавший дворянам посвящать свою жизнь государственной службе. Они по-прежнему были обязаны посылать своих сыновей на службу в армию, но теперь только офицерами, причем сначала в одно из многочисленных кадетских училищ, которые стали появляться в это время.
В это столетие взошла звезда величайшего русского полководца Александра Васильевича Суворова. Родившийся на территории Финляндии, он юношей поступил на службу в царскую армию и сражался против шведов, пруссаков и поляков. Генерал-майором он участвовал в турецкой кампании 1773—1774 годов, в которой прославился, а затем и в войне с Турцией 1787—1791 годов. За свои победы в Польше в последующие несколько лет он получил звание фельдмаршала. Когда в 1796 году умерла тогдашняя правительница Екатерина II, Суворов лишился друга и покровителя. Новый царь Павел I отправил героя в отставку, лишив его милостей за высказывание: «Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять? Пудра не порох, букля не пушка, коса не тесак, и я не немец, а природный русак».
По просьбе англичан и австрийцев он был возвращен из ссылки, чтобы возглавить союзные войска, отправленные против французской республиканской армии в Италии. По контрасту с негибкими, лишенными вдохновения маневрами союзнических полководцев Суворов со своей нестандартной стратегией и тактикой неожиданных ударов стал единственным военачальником, который мог бы нанести поражение столь же нестандартно мыслящим революционным генералам. И такое поражение ему удалось нанести. При Кассино, Требии и Нови он разбил французские силы в Италии. Но, как это часто случается во всех совместных предприятиях, между союзниками начались разногласия. Австрийцы не шли ни на какое сотрудничество, и их Верховное командование в Вене попыталось ограничить русского полководца в его действиях.
Суворову было приказано передислоцироваться в Швейцарию и соединиться там с австро-русской армией. Как и можно было предположить, австрийцы не позаботились предоставить обещанных вьючных мулов, а на мобилизацию таковых в сельской местности ушло много времени. Переход Суворова через Сен-Готардский перевал и неимоверно тяжелую местность, лежащую за ним, представлял собой эпический подвиг. Но даже когда его воины перевалили через горы, армия, которую они должны были усилить, оказалась просто несуществующей. Пока солдаты Суворова пробирались заснеженными тропами, французская армия под командованием маршала Андре Массена напала на союзников и разбила их, несмотря на чудеса храбрости, проявленные русской пехотой. Переход через Сен-Готард стал теперь смотреться легким приключением по сравнению с задачами, которые в этих условиях пришлось решать солдатам Суворова. Отрезанные от всех союзных сил и окруженные в Альпах многократно превосходящим их численно врагом, войско семидесятилетнего маршала смогло совершить беспримерный марш через покрытые вечными снегами горы и ледники, и в конце концов остатки его вышли из окружения и спаслись. Но эта кампания стала для старого солдата последней. Через несколько месяцев он умер в опале, снова лишившись расположения своего неблагодарного суверена. Менее чем через год царь был убит в результате дворцового переворота, а его сын Александр I воздал покойному полководцу по заслугам. Впоследствии в России орденом Суворова стали награждать тех военачальников, которые успешно провели крупные наступательные операции.
К изрядному неудовольствию Суворова, он и Наполеон так никогда и не встретились на полях сражений, но император Франции вскоре на себе узнал боевые возможности русского солдата-крестьянина. Аустерлиц стал еще одной попыткой остановить Наполеона и блестящей победой последнего — но при Эйлау он потерпел поражение. Весь день русские и французы сражались в слепящем снегопаде и при температуре около нуля градусов, и к концу дня императору оставалось только радоваться, что он удержал занимаемые позиции. Ночью русские отступили, но потери с обеих сторон были большие — 18 000 русских и пруссаков (незначительные силы которых подошли ближе к исходу дня) и 15 000 французов. Наполеон потерял также пять своих драгоценных «орлов», что добавило немалую толику к его уважительному отношению к русскому солдату. Хайлсберг показал, что русские могут сделать, сражаясь на подготовленных позициях, и, хотя Фридланд стал для русских катастрофой, отвага их конницы и пехоты во многом компенсировала слабость их Верховного командования.
Вершину воинской славы русский солдат обрел в 1812 году, когда Наполеон начал свою злополучную русскую кампанию. Было очевидно, что отвратительная работа штабов и коллапс системы снабжения станут причиной ужасных потерь еще до того, как захватчикам придется столкнуться с русскими силами. Тем не менее патриотизм и стойкость всего народа и беспримерная доблесть русских солдат под Смоленском и на Бородинском поле во многом способствовали поражению французов еще до того, как холод, голод и казацкие пики превратили отступление Великой армии в марш смерти. Тридцать тысяч наполеоновских воинов пали на Бородинском поле, в том числе сорок девять генералов и тридцать семь полковников. Зверь, по выражению Толстого, получил смертельную рану.
В русском обществе существовали различные точки зрения на государство и власть, но всякий раз, когда в страну вторгались завоеватели, весь народ сплачивался и поднимался на борьбу с ними. Владельцы громадных поместий, бескомпромиссные юные либералы, купцы и мужики — самые различные группы населения, которые в мирное время, в лучшем случае, с недоверием смотрели друг на друга, — поднялись на защиту святой матушки-Руси. И прибегли к совершенно необычному для западноевропейцев способу борьбы — и дворяне, и крестьяне сжигали свои жилища, чтобы не оставлять ничего захватчикам. Губернатор Москвы, по рассказу французского солдата и дипломата маркиза де Коленкура, «…оставил уведомление для французов на дорожном указателе, который обозначал дорогу в его поместье Воронцово, расположенное неподалеку от Москвы». Это уведомление было доставлено императору, который предал его осмеянию. Он много смеялся над ним сам и даже переслал его в Париж, где он, без сомнения, произвел впечатление как на общество, так и на армию, прямо противоположное тому, на которое рассчитывал его величество. Оно производило глубокое впечатление на каждого мыслящего человека, среди которых оказалось гораздо больше людей, восхищающихся губернатором, чем порицающих его, — хотя бы только за патриотизм, который тот выказал, жертвуя своими домами. Вот что представляло собой это уведомление: «В течение восьми лет я обустраивал этот клочок земли и счастливо жил здесь в окружении своей семьи. При вашем приближении все обитатели поместья в количестве одной тысячи семисот двадцати человек покидают его, тогда как я поджигаю свой дом, чтобы он не послужил вам жильем. Французы! В Москве я оставил два своих дома со всей мебелью стоимостью свыше полумиллиона рублей. Там вы найдете только пепел».
Уничтожение жилищ могло кое-кому показаться делом забавным, но сожжение Москвы оказалось отнюдь не шуткой. Большая часть города была объята пламенем, и планам Наполеона перезимовать в русской столице пришел конец.
К трудностям бездорожья и потерям от постоянных арьергардных сражений добавились все учащающиеся нападения многочисленных партизан. В одиночку или отрядами они постоянно преследовали маршевые части французов, захватывая в плен патрули или фуражиров, а также отбившихся от своих частей солдат. Некоторые из этих партизанских отрядов были весьма крупными: так, численность отряда Дорохова доходила порой до 2500 человек. Ко всему этому прибавились действия многочисленных отрядов казаков, одно только имя которых наводило больший страх, чем сами их нападения.
Они представляли собой великолепную нерегулярную конницу, бесценную в качестве разведчиков, рейдеров и боевого охранения, способную, с учетом применяемого в то время оружия с небольшой дальностью стрельбы, тучами кружить вне сферы поражения вокруг вражеских формирований, постоянно держа их в напряжении, и захватывать в плен любого, кто отставал от основной массы войск. При действиях в качестве регулярных войск и против сомкнутого строя они теряли значительную долю своей эффективности. Французский барон де Марбо и другие офицеры регулярных частей оценивали действия казаков в этих случаях не слишком высоко. Коленкур писал: «Они являются самыми лучшими из всей легкой кавалерии мира частями для охранения армии, разведки местности или несения патрульной службы на марше, но, когда мы встречали их строем и шли на них в атаку сомкнутыми рядами, они не могли оказать нам сопротивления, даже если они и превосходили нас численно вдвое…» И в другом месте: «Опасность заключалась не в атаках казаков, которых наши солдаты, если встречали их в строю, никогда не боялись…» Тем не менее многочисленные упоминания о них свидетельствуют о значительном вкладе, который вносили эти всадники в исход кампании. Сам вид этих постоянно видневшихся в отдалении групп всадников, рассыпанных по заснеженной равнине и наблюдающих за врагом, должен был напоминать полуголодным и полузамерзшим воинам великой армии стаи голодных волков.
В ходе контрнаступления союзных армий русские через всю Европу дошли до самого Парижа. Лютцен, Баутцен, Дрезден и сражения французской кампании 1824 года — во всех них принимали участие русские солдаты. Несмотря на некоторые восточные анахронизмы, например, таких, как башкиры, вооруженные луками и стрелами (французы называли их «амурчиками»), чье появление на полях сражений в Германии вызывало у противников больше смеха, чем опасений, русская армия теперь находилась на уровне армии любой другой державы. Русская артиллерия отличалась огневой мощью и отличным обращением с орудиями, а кавалерийские части действовали более чем эффективно. Это была армия, с которой царь несколько позже, когда исчезла угроза с Запада, начал упорный «славянский марш» на Кавказ и к границам Персии, Афганистана и Китая.
Пограничные конфликты с Персией привели к войне (1826—1828), которая закончилась аннексией Россией двух приграничных провинций и значительными репарациями. В то же самое время снова встал вопрос о пребывающих под турецким владычеством христанских странах Европы. Александр I не сделал почти ничего для помощи этим оккупированным народам, но Николай I (1825—1855) занял в этом вопросе твердую позицию. Воспользовавшись восстанием янычар (знаменитый корпус наемников, который в конце концов стал настолько влиятельным, что стал угрожать власти султана [7]), русские войска вошли в Молдавию и Валахию и заняли Адрианополь. На востоке были заняты Каре и Эрзерум, и султан запросил о мире.
Россия за несколько лет прочно утвердилась как на северном, так и на южном склоне Большого Кавказского хребта. В первой половине XIX века там почти постоянно велись военные действия с неукротимыми племенами местных горцев. Самым известным из племенных вождей, которые пытались сопротивляться продвижению русских, был Шамиль — фанатичный мусульманский воин-имам, возглавивший священную войну против захватчиков-неверных. В течение двадцати пяти лет он удерживал свои горные крепости против лучших генералов, которых русские смогли отправить против него. Лишь в 1859 году он покорился силе и сдался в почетный плен. За годы этого яростного противостояния на Кавказе были дислоцированы русские войска численностью около 200 000 человек, из которых больше погибло от болезней и неустроенности, чем от сабель и пуль горцев. Русские военачальники печально знамениты расточительностью по отношению к своему личному составу; потери, считали они, всегда могут быть восполнены за счет неисчерпаемых людских ресурсов страны.
В тот же самый период колонны русских войск двигались через степи и пустыни Туркестана к Хивинскому ханству. Жара, жажда и болезни собрали обильную жатву в их рядах, но со временем страны Средней Азии оказались густо покрытыми россыпью русских фортов и передовых постов, против которых всадники пустынь и диких горных стран повели непрестанную партизанскую войну.
Основной проблемой стало снабжение войск и поселений всем необходимым для жизни, и своим конечным успехом русская армия в значительной мере была обязана неустанным грудам своего инженерного корпуса, строившего дороги и прокладывавшего пути в безводных пустынях и через мрачные горные ущелья.
Завоевание Востока было прервано в 1854 году войной с Англией, Францией и Турцией. Воюющие стороны разделяла половина территории Европы, сама же война велась в одном из немногих регионов, откуда на Россию можно было осуществить нападение с моря, имевшее определенные шансы на успех. Основным театром военных действий стал Крымский полуостров; силы союзников высадились десантом неподалеку от Евпатории. Поражение русских у реки Альмы, открывшее дорогу на Севастополь, стало большой неожиданностью. Сорок лет побед над азиатскими армиями и флотами сделали русских чересчур самоуверенными. Хотя русский солдат сражался с обычной для него отвагой, особенно при обороне крупной военно-морской базы и крепости Севастополь, ему еще не пришлось бывать под огнем английского стрелкового оружия, ставшего в эту войну еще более смертоносным за счет недавно принятого на вооружение Минье и нарезного ружья Ли—Энфилда. Это последнее (которое, по словам корреспондента «Тайме», «сметало ряды врагов подобно ангелу смерти») сделало давнее противостояние между боевой линией и колонной еще более неравным. Впечатление, которое производили на свидетелей происходящего русские войска, можно выразить такими словами: большие серые массы солдат, покорно и стойко держащиеся под огнем, почти не проявляли инициативы даже на полковом уровне.
Массированные атаки на британские линии у Инкермана являются хорошим тому примером. Там 42 000 русских, организованных в мощные колонны, используя преимущество внезапности (дозорная служба и полковая разведка находились на очень низком уровне с обеих сторон), не смогли разгромить менее чем 8000 британцев и около 7000 французов, из которых едва около половины смогло принять участие в сражении. Снова и снова русские колонны, состоявшие из тысяч солдат, позволяли атаковывать и отбрасывать себя назад небольшим отрядам союзников. В конце концов русские отступили, оставив на поле боя около 12 000 убитых и раненых, но, если бы они продемонстрировали хотя бы долю той стремительности и инициативы, которую выказали тогда даже британские унтер-офицеры, это наступление могло бы закончиться сокрушительным поражением союзников.
Как верно написал английский историк Александр Кинглейк, сравнивая доблесть русского и английского солдата, «…один из них был всего лишь маленьким звеном в цепи таких же стенающих крестьян, оторванных от своей родины неким указом; тогда как другой, крепкий и здоровый рекрут, свободно выбрал возможность стать профессиональным солдатом…». Для большинства русских крестьян армия была кошмаром. Те несчастные, кого воля их господина обрекала практически на всю жизнь служить в армейских рядах, вызывали всеобщую жалость. Такая доля считалась даже хуже, чем ссылка, потому что в Сибири, по крайней мере, рядом с ссыльным могли быть жена и дети. Подобное отношение к армии вполне разделяли и владельцы поместий, которые всегда старались направить в ее ряды тех из своих крепостных, без которых могли обойтись, либо тех, кого хотели жестоко наказать. Как написал Бассехс в своей книге «Неизвестная армия», «…к середине XIX века русская военная система обладала тенденцией вбирать в себя все негодное для службы». Даже тот факт, что русский солдат был «человеком долгослужащим», не делал его равным профессиональному солдату других армий. Смертность от болезней и боевые потери были сголь высоки, что новые рекруты постоянным потоком шли в армию. В то же самое время славянский характер и темперамент, не в пример более методичным европейским нациям, отнюдь не способствовали превращению солдата в идеального армейского офицера.
Но даже с учетом всех этих обстоятельств русский солдат вел себя на удивление достойно. Оторванный от дома и семьи пожизненной службой (срок которой впоследствии был сокращен до двадцати пяти лет), избиваемый и запугиваемый офицерами (чье невежество порой вполне соответствовало его собственному), зачастую при отвратительном командовании генералов, для которых жизнь простого солдата не значила ровным счетом ничего, он на поле боя все же оказывал стойкое сопротивление неприятелю, а во многих случаях и отважно наступал, несмотря на тяжелые потери. Крайне сомнительно, чтобы он когда-либо испытывал чувство гордости за своих офицеров — подобное тому, которое часто воодушевляло солдат других народов; но гордость за свою часть и патриотическая преданность Святой Руси делали его на поле брани воином, с которым следовало считаться. Он и его товарищи были выносливыми и крепкими солдатами, которые вели огонь из артиллерийских орудий и удерживали бастионы Севастополя — а позднее, уже в другой войне, штурмовали турецкие редуты под Плевной (1877) под ураганным огнем новых казнозарядных винтовок, то есть делали все то же, что и солдаты любой другой армии.
Русская армия середины столетия во многом находилась под германским влиянием — в ней служило много офицеров германского происхождения (многие из которых были так называемыми «балтийскими баронами»). Они порой так заполоняли армию, что генерал Ермолов, русский человек старой закалки, на вопрос царя Николая I, какую награду он хотел бы получить за свои победы на Кавказе, ответил: «Ваше величество, сделайте меня немцем!» Странное смешение либералов и монархистов, иностранцев, лишь недавно ставших подданными русского царя, и потомков старинных русских династий, смесь древности и современности — все это позволяло сравнить империю русских царей с ульем, внутри которого шумела и гудела масса пчел, согласных на то, что их лишат плодов их труда, если это будет сделано осторожно и в соответствии с обычаями. Но откровенная угроза могла взволновать эту массу, и тогда она вырывалась на волю. Улей этот в прошлом бывал пару раз перевернут: Стенькой Разиным (в 1670 году) и Емельяном Пугачевым (в 1773 году). Крестьянские массы, по крайней мере часть их, поднялись на классовую борьбу, и правительство жило тогда в постоянном страхе, опасаясь еще более мощного взрыва народного негодования. Армия, офицерский корпус которой по большей части состоял из членов класса, который мог потерять все при изменении существующего порядка, была основой режима. Поскольку рядовой ее состав представлял собой исключительно крестьян, которые по праву могли таить обиду на царское правительство и своих господ, то в армии поддерживалась жесткая дисциплина и принимались все возможные меры, чтобы сделать из обычного рядового солдата нерассуждаюшего робота. Прилагались усилия и для того, чтобы поддерживать и еще более углублять пропасть между дворянином-офицером и крепостным крестьянином-солдатом. Этому должна была служить даже форма обращения — «ваше благородие» или «ваше высокоблагородие» по отношению к офицерам и фамильярное «ты» по отношению к солдатам, что еще больше подчеркивало разницу между командирами и подчиненными.
Поражение в Крымской войне, сопровождавшейся также военно-морскими операциями на Балтике и кампаниями на Дунае, до основания потрясло Российскую империю. Устаревшие методы управления и общее отставание страны ясно проявились в ее неспособности противостоять государствам Запада. Стала совершенно ясна необходимость реформ, и новый царь Александр II (1853— 1881) был готов пойти на уступки.
Самые значительные последствия повлекло за собой освобождение крестьян от крепостной зависимости (1861). В 1870 году была введена всеобщая воинская повинность, а продолжительность службы сокращена до шестнадцати лет. Образование давало право на привилегии и сокращение срока службы. Получившие образование рядовые (их называли «добровольцами») носили особые знаки различия. Обычные солдаты обращались к ним словом «барин» — уважительная форма, производная от «боярин».
Набор в армию торговцев, механиков и других людей, имевших городские занятия, привнес в ее ряды новый элемент — не столь покорный и не столь запуганный, как крепостные. С течением времени необходимость в большом числе армейских офицеров выразилась в увеличении количества военных и полувоенных училищ. Высшие классы общества не могли обеспечить эти училища необходимым количеством слушателей, поэтому среди них появилась вполне заметная прослойка из средних классов общества и даже из числа крестьян.
Русский офицерский корпус играл своеобразную роль в жизни России. Хотя часть его состояла из представителей реакционных землевладельцев, он также был одним из немногих образованных сословий в империи, оплотом интеллигенции и либерализма; с возрастанием же числа интеллектуалов в стране укреплялось и чувство протеста против абсолютизма царского правления.
Диктатура, будь она царская или комиссарская, не может терпеть интеллектуалов, которые неизбежно приходят к заключениям, враждебным режиму. Для противодействия этому процессу была задействована тайная полиция — охранка царского режима. Но если обычного интеллигента можно было припугнуть перспективой ссылки или кнута, то радикально мыслящий офицер благодаря занимаемому им положению располагал до известной степени иммунитетом, так что офицерский корпус имел в своих рядах значительное число либералов, если не революционеров.
К сожалению для России, репрессалии режима вызвали столь же жестокие ответные акции снизу. Революционеры, которых общество, не разбираясь особо в их различиях, скопом именовало нигилистами, предприняли целый ряд террористических актов. Полярность русского мышления символически можно выразить фигурой аристократического правителя, окруженного размахивающими нагайками казаками и тайной полицией, с одной стороны, и бородатыми фанатиками с дымящимися бомбами в руках — с другой. Усилиями либерально настроенной комиссии по реформам, инициатором создания которой был царь, Россия уже находилась на пороге введения конституции, когда Александр II был убит бомбой террориста в Санкт-Петербурге в 1881 году. Вполне естественно, что его сын Александр III на дух не переносил либерализма, — и реформы, которые должны были бы дать стране гораздо более широкую основу социального равенства, безнадежно отставали.
По ходу развития всех этих процессов почти ничего не менялось и в армии. Чисто внешняя русификация в годы правления царя-русофила выразилась в том, что армия получила новую форму традиционно русского покроя. Ушла в прошлое форма прусского типа, вместе с заостренными головными уборами времен Крымской войны; солдаты получили привычные для них гимнастерки без пуговиц, которые практически без изменений дошли до наших дней. Внутренне же, при всех происходящих в обществе пертурбациях, в армии все оставалось практически без изменений. Все так же царила жесткая дисциплина, основанная на превосходстве офицеров и полной, нерассуждающей исполнительности рядового состава.
Поскольку армия стала все чаще использоваться для подавления народных возмущений и все увеличивающегося числа забастовок в промышленности, это стало суровым фактором проверки преданности «царю и Отечеству» для людей, от которых требовалось стрелять в таких же крестьян и рабочих, какими недавно были и они сами. Для частичного снятия этой напряженности все чаще и чаще для выполнения подобных обязанностей стали привлекать казаков — поскольку они стояли в некотором отдалении от обычного русского солдата.
Подобно тому, как за поражением в Крымской войне последовали восстания и беспорядки внутри страны, так и за катастрофой в Русско-японской войне (1904—1905) последовали революционные выступления. Нация росла; вместе с ней росли и ее проблемы; поэтому поражение от небольшой азиатской страны стало особенно чувствительным ударом. Неудивительно, что оно стало толчком к массовым волнениям в 1905 году, охватившим гораздо более широкие слои населения и вовлекшие в свою орбиту как армейские части, так и моряков Черноморского флота. Причиной войны стало проникновение России в Маньчжурию и Корею, где ее интересы столкнулись с интересами усиливающейся Японской империи. При анализе этого конфликта в целом бросается в глаза прежде всего громадная несоразмерность этих двух стран, как в людских, так и в материальных ресурсах. Однако восточные области России были связаны с ее центром только лишь недавно построенной одноколейной Восточно-Сибирской железной дорогой. Эта линия протяженностью более 5800 миль, кроме того, что была весьма некачественно построена — с легкими рельсами на очень плохой гравийной подушке, и на ней нельзя было развивать скорость более 20 миль в час (около 35 км/час), — но она еще и прерывалась естественной преградой. Озеро Байкал в этом месте достигало ширины 40 миль, и летом его пересекали на пароме, а зимой на санях или пешком. Возникал эффект «бутылочного горлышка», еще больше затруднявший движение по этой жизненно важной для России линии сообщения. Войска обычно преодолевали этот разрыв маршем по льду, что, при постоянно образующихся во льду трещинах, делало форсирование сплошным кошмаром. Один из полков был застигнут в пути вьюгой и оставил на предательском льду 600 человек замерзшими.
Вооруженные силы России в Маньчжурии и Восточной Сибири к началу войны насчитывали около 262 000 человек. Общая численность армии в результате мобилизации оценивалась приблизительно в 5 756 000 человек. Продолжительность армейской службы в то время составляла восемнадцать лет — четыре года действительной воинской службы в строю и четырнадцать лет пребывания в запасе. Образование, как и раньше, приносило с собой привилегии и могло сократить службу до одного года. В мирное время ежегодный контингент, подлежащий призыву, составлял около 880 000 юношей в возрасте двадцати одного года — в три раза больше, чем было необходимо. Призывные комиссии имели из кого выбирать; предоставлялись отсрочки от призыва по медицинским и семейным обстоятельствам. Вооружение и снаряжение были на уровне большинства европейских армий, но система снабжения армии отличалась крайней неэффективностью; во всех государственных учреждениях царили взяточничество и протекционизм всех видов.
Россия тех дней по-прежнему отличалась явной азиатской спецификой — за сценой политики и экономики активно действовали различные группы и клики, везде царило характерное стремление скрыть недостатки и нехватки за фасадом эффективности и роскоши.
Война началась неудачно для России — с внезапного нападения японского военно-морского флота на русские корабли, которые, зная о неизбежности войны, тем не менее стояли на рейде неготовыми к отражению атаки и почти без охранения. Было бы некорректно порицать русских за это, поскольку у них не было столь явной подсказки относительно поведения японцев, как у американского командования в Пёрл-Харборе, но такое начало во многом сломило их дух и стало предвестником будущих поражений. Небольшая, но эффективная, великолепно подготовленная и вооруженная армия Японии одерживала победы в одном сражении за другим. Перенасыщенная не слишком одаренными генералами, а поначалу и уступавшая японцам численно, русская армия потерпела крупное поражение к северу от Мукдена; японцы сконцентрировали крупные силы для штурма Порт-Артура.
Стоившая многих жизней и средств оборона этой крепости давала много причин для размышлений. Внутренняя оборонительная система местности так и не была полностью завершена, но ее командующий, русский генерал Анатолий Стессель, помимо нее дополнил оборону исключительно мощной системой траншей и редутов — с многочисленными прожекторами, а также разветвленными заграждениями из колючей проволоки. У японцев же отсутствовали, во-первых, понимание того, сколь трудным может быть штурм подобной крепостной системы, обороняемой с применением современного легкого стрелкового оружия и артиллерии, и, во-вторых, предвидение того, сколь отважно может сражаться русский солдат, занимая подобные оборонительные позиции. Им пришлось познать и то и другое в ходе осады этой крепости, которая хотя и завершилась полным успехом японцев, но продолжалась более пяти месяцев и стоила им более 100 000 человек убитых и раненых. В качестве прелюдии к позиционной войне, развернувшейся десятью годами позже, следует отметить применение ручных гранат и импровизированных траншейных минометов.
Хотя и отброшенные назад в Маньчжурию, русские отнюдь не были разбиты. Из центральных районов страны поступали свежие войска в количестве около 30 000 человек в месяц, тогда как японцы были близки к истощению своих ресурсов. Решающим фактором оказалось ошеломляющее поражение русского флота в Цусимском бою, ставшем одним из самых знаменательных морских сражений в мировой истории. Отвага русских моряков в этом бою была превыше всех похвал. Особое восхищение даже у японцев вызвало поведение команды броненосца «Суворов». Семенов в своей книге «Цусимский бой» так описал его: «Грот-мачта была наполовину снесена снарядом. Фок-мачта и обе трубы полностью исчезли, а высокий мостик и проходы по обоим бортам превратились в груду обломков — вместо них на палубе высилась бесформенная груда рваного железа. Броневая обшивка в носу слева по борту была разворочена взрывом снаряда, и из отверстия вырывались языки пламени».
Но корабль все же продолжал вести огонь еще в течение двух часов, прикрывая тринадцать крейсеров эскадры, и затонул только после торпедного залпа по нему нескольких эсминцев. Столь же героической была гибель броненосца «Бородино». После попадания нескольких снарядов крупного калибра, весь объятый огнем, он все же сохранял свое место в боевом строю до тех пор, пока очередной снаряд не попал в артиллерийский погреб. «Уже имея крен на правый борт, броненосец продолжал вести огонь, и, даже когда он, прежде чем уйти под воду, ложился на борт, он еще успел сделать залп из кормовой башни», — записал потом очевидец.
Тихоокеанская эскадра имела лучшую подготовку, но Семенов рассказывает о слепой панике, которая охватила корабли эскадры, когда крейсер «Победа» подорвался на мине: «Строй кораблей тут же был сломан, вся эскадра сразу перемешалась. Внезапно во все стороны загрохотали орудия… То, что происходило на кораблях, невозможно себе представить. Панические крики перемежались с грохотом орудий, повсюду слышалось: «Нам конец!», «Подводные лодки!», «Мы все тонем!», «Огонь, огонь!», «Спасайтесь!». Люди буквально потеряли голову, они рвали друг у друга из рук спасательные пояса…»
Спустя несколько месяцев многие из этих моряков великолепно сражались на берегу, обороняя крепость!
Очень интересно читать в книге Новикова-Прибоя «Цусима» описание размаха беспорядков, которые происходили в это время на русском военно-морском флоте. Автор сам некоторое время провел в тюрьме по «политическому» обвинению, и вполне понятно, что в его свидетельстве значительно сгущены краски — но, безусловно, пораженчество и открыто революционные настроения проникли даже в офицерскую среду. Настроения эти еще более раздувались известиями, доходившими до эскадры Рожественского, — о бунтах и забастовках в России и, в особенности, о массовом расстреле рабочих перед Зимним дворцом в январе 1905 года. Без сомнения, на борту «Орла» многие люди не питали любви ни к собственно службе, ни к царю, но они все же самоотверженно сражались в Цусимском проливе, ведя огонь из орудий своего корабля до тех пор, пока он, весь объятый пламенем, не пошел на дно. В огне битвы сгорели и многие людские обиды и несправедливости власти.
На этом фоне совсем по-другому выглядят действия команды крейсера Черноморского флота «Потемкин», которая, взбунтовавшись, захватила корабль, под дулами орудий остальных кораблей эскадры вывела его из порта Одессы и в конце концов привела его в один из портов Румынии.
Разумеется, русская армия извлекла уроки из войны с Японией, но все же в ее организации остались зияющие провалы, которые и привели к катастрофе в Первой мировой войне. Оправдать такую ситуацию можно только тем, что большинством этих провалов армия была обязана режиму в целом, и ликвидировать их вряд ли можно было даже за тридцать лет — и уж никак не за десять.
Прежде всего, ежегодный призыв в армию был небольшим по сравнению с имеющимся в наличии призывным контингентом. Но, поскольку правительство резко отрицательно относилось к тому, чтобы давать воинскую подготовку большему числу людей, чем было на деле необходимо, громадное большинство граждан, способных носить оружие, не имели вообще никакой военной подготовки. Отрицательно сказывалось и недостаточное число офицеров-резервистов, отсутствие эффективной системы военно-учебных лагерей, где вновь формируемые части могли бы получить хотя бы зачатки военной подготовки, прежде чем отправиться прямо на передовую.
Еще более серьезным было то обстоятельство, что, хотя индустриализация страны развивалась высокими темпами, стране все еще оставалась не под силу задача развертывания военной промышленности, которая соответствовала бы уровню и размеру вооруженных сил. В системе производства и распределения военных материалов царили взяточничество и казнокрадство, и, когда война разразилась и армия резко увеличилась в численности, тут же возник громадный дефицит вооружения, боеприпасов и снаряжения всех видов. Даже со связью были трудности — не хватало проводов, телефонного и телеграфного оборудования. О мототранспорте в армии и слыхом не слыхивали. К тому же, даже имейся он в наличии, на тогдашнем бездорожье от него все равно не было бы никакого толку. На момент начала Первой мировой войны армия мирного времени насчитывала около 1 100 000 солдат и 42 000 офицеров. С 1914 года и до начала революции в армию было мобилизовано около 15 000 000 человек. Обеспечить снабжение такой массы людей могла только мощная и хорошо организованная промышленная система. На деле же солдаты шли в бой безоружными — и подбирали оружие павших.
Русская армия вступила в войну, располагая менее чем половинной мощью Германии в артиллерии — к тому же боезапас для имеющихся артбатарей был столь незначительным, что каждое из орудий за весь день было обязано выпустить не более определенного числа снарядов. Отчаянно нуждающиеся в боеприпасах, толпы солдат в серых шинелях бросались командованием в сражения, которые они могли выиграть только одним способом — штыком, да и то если они его имели. (Военный министр, назначенный царем, похвалявшийся тем, что он уже двадцать лет не брал в руки ни одной книги по военному делу, был большим приверженцем штыка.) Надо отдать должное русским солдатам — им удавалось сдерживать крупные армии немцев, австрийцев и турок и даже порой переходить в успешное наступление. Во время наступления в Галиции в августе 1914 года русскими было взято в плен 200 000 человек, и, хотя наступление в Восточной Пруссии (предпринятое преждевременно, по настоянию французов) закончилось поражением при Танненберге, оно все же частично достигло цели, оттянув на себя часть германских сил в период решающего их прорыва через Бельгию к Марне.
Но плоть и кровь не могли противостоять стали и бризантной взрывчатке. Испытывая дефицит во всем, кроме необученных новобранцев, русские были вынуждены отступать и отступать. Их потери были невероятно высокими — к концу войны они оценивались числом более 9 000 000 человек, включая пленных, причем безвозвратные потери составили 1 700 000 человек убитыми. Крайне недостаточное снабжение военными материалами добавило трудностей ко все усиливающейся беспомощности солдат на передовой, тогда как нехватка продуктов и топлива вызвала массовое недовольство в тылу. Безвольный царь Николай II, находившийся в зависимости от своей жены-немки и ее полусумасшедшего фаворита Распутина, не был человеком, который мог бы сплотить нацию в столь критический период.
В течение многих лет самодержец России, подстрекаемый своей женой, отвергал любые попытки создать работающую форму конституционного правительства. Все Думы, или парламенты (первая, избранная весьма узким числом избирателей, была созвана в 1906 году с целью успокоить беспорядки предшествующих лет, которые поставили страну на грань революции), продолжали оставаться безвластными. Но безволие царя, тщетность всех усилий назначаемых им министров (Распутин был уже мертв — его безжизненное тело, отравленное, простреленное, избитое и, наконец, утопленное, было найдено в Неве), а также общая безвыходность ситуации — политической, военной и экономической — отдалили его ото всех, кроме самого узкого круга приближенных. Отречение царя и формирование конституционального правительства стало целью как дворянства, так и буржуазии, тогда как крайне левые образовали заговор с целью свержения тех и других.
Конец наступил в марте 1917 года. Свирепые сорокаградусные морозы, нехватка хлеба, общее отвращение к войне, к правящим классам, да и вообще ко всему завладело рабочим населением Петрограда. Крышка улья слетела. Но вырвавшиеся из него пчелы снова могли бы быть приведены к послушанию обычным дымокуром, если бы не одна вещь: армия более не была лояльна царю. 11 марта рота Волынского полка, получив приказ открыть огонь по толпе, вместо этого дала залп в воздух. Позднее в тот же день она все же открыла огонь по толпе, но на следующее утро, после ночных раздумий, весь полк под барабанный бой перешел на сторону революционеров. Гарнизон Петрограда состоял из более чем 160 000 солдат, но большинство из них были резервистами средних лет, происходившими из того же самого класса общества, — и зачастую из тех же районов, — как и люди, в которых они должны были стрелять. И полки один за другим стали переходить на сторону восставших. Самые известные и престижные части — Преображенский, Семеновский, Измайловский полки — присоединились к народу. Даже казаки — эти наследственные охранители царского режима — отказались стрелять в восставших.
Но конец царизма стал только началом. Впереди были политические пертурбации, еще одна революция (на этот раз большевистская) и страшные годы Гражданской войны.
Еще более усложняло и без того непростую ситуацию существование в Петрограде двух параллельных правительств — Думы (в которой заправляли умеренные политики) и Советов рабочих и солдатских депутатов (в которых был представлен весь спектр политических взглядов от «розовых» до самых «ярко-красных»). Именно эти последние и настояли на принятии знаменитого — или пресловутого — указа № 1. В соответствии с ним большая часть власти переходила от офицеров к солдатским комитетам и Советам. Для громадной армии уставших от войны крестьян этот указ открывал путь ко вседозволенности. Больше же всего они желали отправиться домой, что они и начали осуществлять десятками тысяч, — за несколько месяцев дезертировало около 1 500 000 человек. Во многих случаях накануне своего дезертирства они вымещали все свое накопившееся за годы лишений озлобление на самых ненавистных им офицерах, теперь совершенно беспомощных.
Точку в войне поставил правительственный переворот, осуществленный небольшой, но тесно сплоченной партией большевиков под руководством Ленина. Открыто декларировав своей целью уничтожение империалистической армии как боевой силы, они посредством агитации в солдатской среде и своим лозунгом «Мира, земли, хлеба!» добились полного разложения вооруженных сил, которые еще сражались на Восточном фронте. Даже подписание унизительного мирного договора в Брест-Литовске не было сочтено слишком высокой ценой за выход из войны. С этого момента старая армия прекратила свое существование — она отправилась по домам, чтобы насладиться там плодами обещанной утопии. Ее место временно заняла Красная гвардия — группы заводских рабочих и сочувствующих большевикам под руководством ими самими избранных командиров (воинские звания и знаки различия ныне были отменены).
Но враждующие страны отнюдь не поспешили провозгласить всеобщее братство и не сложили оружие, так что сразу же стало предельно ясно, что новая революционная Россия должна быть в состоянии защищаться. И для этого была создана Красная армия. Официальным днем ее рождения стало считаться 23 февраля 1918 года — день, когда красные добровольцы отбили наступление немцев в направлении Петрограда. Более точным было бы считать таким днем 22 апреля, когда Троцкий, народный комиссар по военным делам, ввел в стране обязательную всеобщую воинскую повинность.
У большевиков были свои проблемы. Крестьяне, из которых, как и всегда, должна была, главным образом, состоять армия, не имели никакого желания натягивать на себя армейскую форму (которую большинство из них только что сняли) и не питали никакой симпатии к правительству «рабочих», которое присваивало плоды их трудов без всякой компенсации и разглагольствовало о «коммунизации» земли. Еще большей головной болью была нехватка офицеров. Сотни офицеров были убиты, еще тысячи отправлены в ссылку либо оказались в рядах белой армии контрреволюционеров. Поспешно открытые офицерские курсы и училища выпускали все увеличивающееся число новоиспеченных командиров: 1700 в 1918 году, 12 000 в 1919-м и 26 000 в 1920 году, но в поисках опытных преподавателей для этих училищ и курсов приходилось обращаться к тем бывшим офицерам царской армии, которые еще оставались в стране. Роль, сыгранная этими офицерами старого режима в становлении Красной армии, редко когда была в полной мере осмыслена. В 1919 году они составляли четыре пятых командиров Красной армии и занимали большую часть командных постов в штабах. Первый ее главнокомандующий Вацетис был бывшим полковником.
В рядах красных имелась яростная оппозиция использованию офицеров старого режима (их называли «военными специалистами»), но Троцкий, истинный отец Красной армии, смог их отстоять. Таким образом, большевики оказались перед лицом армии, состоящей из насильно мобилизованных в нее рядовых (из которых в 1920 году редко когда коммунистом был один человек из двадцати), и офицерским корпусом, по большей части из бывших царских офицеров. Чтобы противостоять первому обстоятельству, в армии были образованы коммунистические партийные ячейки, игравшие роль информаторов и пропагандистов, демонстрировавших преданность режиму. Имелись также подразделения частей особого назначения (где насыщенность коммунистами была особенно большой), которые перебрасывались на наиболее угрожающие участки фрнта. Для присмотра за военачальниками в армии был введен институт политических комиссаров при командующих всех уровней. Они обладали такими же правами, что и командиры, и были обязаны одобрять (или не одобрять) каждый приказ офицера. Двойное командование никогда не бывает эффективным, но напряженность ситуации потребовала такого решения, которое стало лучшим и, возможно, единственным из возможных.
В конце 1920 года последняя белая армия (под командованием генерала Врангеля) была вытеснена за пределы Европейской России (Дальний Восток полностью попал под власть большевиков лишь в 1922 году, когда красными был занят Владивосток). Тогда как Гражданская война подвергла тяжелейшим испытаниям души многих красных солдат, война с Польшей в 1920 году полностью отвечала национальному характеру и привлекла многих из тех, кто до сих пор отказывался служить в Красной армии. Был сформирован военный совет, в который вошли несколько бывших царских генералов, и среди них Алексей Брусилов, под командованием которого был осуществлен известный в военной истории Брусиловский прорыв. Спешно формировались новые дивизии, общая численность вооруженных сил большевиков на Польском фронте составила около 200 000 человек. Снаряжение и вооружение по-прежнему были в дефиците, особенно чувствовалась нехватка артиллерии и боеприпасов.
Несмотря на военное положение, в войсках имелось много случаев дезертирства, и морально-политическое состояние личного состава находилось отнюдь не на самом высоком уровне. Из воспоминаний о польской войне французского генерала Вейганга: «Пленный офицер [русский] сообщил, что он все время своего пребывания на фронте находился под пристальным наблюдением и ему дважды грозили расстрелом. Красная армия в целом держится только системой террора. Пленный русский солдат сказал: «В старые времена мы шли в наступление, повинуясь дисциплине. Теперь же мы делаем это, потому что мы боимся получить пулю в спину!»
Когда изможденная страна стала восстанавливаться после восьми лет войны, началось обсуждение принципов построения новой армии. Гражданская и польская войны выдвинули целую плеяду новых военачальников. Одни из них, такие как Семен Буденный, бывший кавалерийский унтер-офицер, и блестящий молодой Михаил Тухачевский, бывший офицер гвардии, имели определенный военный опыт, другие же, как Климент Ворошилов и Михаил Фрунзе, были одаренными дилетантами. На этом этапе уже не было насущной необходимости в офицерах старого режима, не ставших коммунистами, и тысячи их были демобилизованы.
Новая армия должна была стать частично регулярной, частично территориальной, причем большая часть регулярных войск должна была быть дислоцирована на рубежах страны. Действительная воинская служба начиналась с двадцати одного года. Часть призывников должна была служить от двух до четырех лет в регулярных частях, другие меньший срок — в частях территориальных. Народы, которые при царском режиме не призывались на действительную службу, — магометане, выходцы с Северного Кавказа, калмыки, киргизы, туркмены и другие, — теперь должны были служить на общих основаниях.
Допризывная военная подготовка молодых людей была возложена на Общество содействия авиации и химической обороне страны — Осоавиахим, образованному в 1927 году.
Задача создания современной армии из расколотого и измотанного войной крестьянства была неимоверно трудной. Страна лежала в развалинах. За годы Гражданской войны промышленность почти исчезла. Свирепствовала преступность, а сопротивление большинства населения насильственным экономическим мерам постоянно вызывало восстания и беспорядки. После организованного разрушения дисциплины в 1917 году вдвойне трудно было вернуть ее. Но все же Фрунзе начал этот процесс — военнослужащие были обязаны носить военную форму как на службе, так и вне ее, гораздо больше внимания стало уделяться строевой и боевой подготовке.
Страна по-прежнему была еще не в состоянии восстановить промышленное производство, тогда как ощущалась острая необходимость в насыщении армии современным оружием. Для реализации этого была принята первая из чрезвычайных программ развития экономики — пятилетний план. Принося в жертву социальное благополучие людей, страна принялась за восстановление тяжелой промышленности и развитие ее новых отраслей. Причем при решении вопросов размещения новых производств принимались прежде всего оборонные, а не чисто практические соображения. В случаях, когда это было возможно, новые предприятия размещались в стратегически безопасных районах — на Урале и в Сибири. Возведение крупных промышленных центров вне доступности врага стало одним из жизненно важных обстоятельств в ходе Второй мировой войны. Строительство же Туркестано-Сибирской железной дороги открыло доступ к богатому сельскохозяйственному району, что стало особенно важно после потери Россией житниц на занятой врагом Украине.
Новые промышленные предприятия, хотя на первых порах и были недостаточно эффективными, смогли справиться с трудностями и начать выпускать вооружение в количествах, намного превосходящих все предварительные оценки большинства иностранных экспертов. В 1928 году все бронетанковые силы Красной армии состояли из тридцати легких танков и нескольких бронемашин. К началу Второй мировой войны в ней уже имелось тридцать шесть бронетанковых и механизированных бригад. Ко времени германского вторжения эта цифра возросла до семидесяти восьми бронетанковых и механизированных бригад, а в период с июня 1941 по ноябрь 1942 года их число возросло до 186 бригад, и это при том, что примерно 1300 заводов и фабрик было эвакуировано из потенциально опасных районов и переброшено в другие регионы России при значительных потерях в личном составе и технике. Этот поразительно быстрый рост производства вооружения, который намного превышал все то, что мог себе вообразить Гитлер, и стал решающим фактором победы русских.
За годы между двумя мировыми войнами Красная армия не только превратилась в современную механизированную вооруженную силу, но и претерпела значительные изменения в своей структуре и командном составе. В 1934 году был ликвидирован двойной контроль командиров и комиссаров — роль последних была сведена до положения политических советников. Численность армии возросла с 562 000 до 940 000 человек, а в 1935 году — и до 1 200 000 человек. В 1936 году, вместе с войсками Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) и пограничными войсками, численность вооруженных сил составляла 1 550 000 человек. В армию вернулись воинские звания, было введено также звание Маршала Советского Союза.
Массовая чистка командного состава, начавшаяся летом 1937 года, лишила армию значительной части ее высших военачальников, в том числе трех из пяти маршалов. Ряды высшего командного состава были выметены почти дочиста — 90 процентов всех генералов и 80 процентов полковников были арестованы и, во многих случаях, казнены, по оценкам, их общее число составило 35 000 человек. Причиной, стоявшей за этой массовой и пагубной чисткой, жертвам которой были предъявлены обвинения в предательстве и измене родине, было желание сделать офицерский корпус армии более преданным Сталину. Значительное число из репрессированных были ветеранами Гражданской и/или служили в армии Российской империи. Люди эти мало чем были обязаны лично Сталину. Многие из них не принимали безжалостную политику «раскулачивания» крестьянства, бывшего основным поставщиком солдатских кадров, и осуждали правительственные репрессии. Массовое избиение высших военачальников было, по существу, шагом типичного восточного деспота, казнящего тех, кто позволял себе быть с ним не согласным. Если такой шаг и мог иметь какой-либо отдаленный эффект, заключающийся в усилении власти Сталина над партией и армией, то непосредственным его результатом было значительное ослабление духа и эффективности армии, которые ощущались еще и в 1941 году. В частности, весьма ощутимым было отсутствие Тухачевского, пионера в области применения воздушно-десантных войск, сторонника мощной артиллерийской подготовки перед началом наступления и использования значительных масс танков. Итогом пренебрежения таким тактическим приемом стали значительные потери советской бронетанковой техники в первоначальном периоде войны, когда танковые части были распылены между отдельными сухопутными формированиями. Другим негативным эффектом обернулось решение вернуть в армию двойную систему контроля, когда комиссары снова стали играть свою первоначальную роль.
Первым настоящим испытанием для новой Красной армии стала война 1939 года с Финляндией. Финны оказали неожиданно упорное сопротивление. Тактика же русских продемонстрировала отсутствие негибкости; способность артиллерии сосредотачивать огонь оказалась весьма низкой. Леса Карельского перешейка были весьма труднопроходимыми для танков, и главная оборонительная преграда финнов, чрезвычайно сильно укрепленная линия Маннергейма, держалась многие недели. Участники этой войны отмечали отсутствие инициативы и координации сил при наступлении русских — что заставляло вспомнить о периоде царизма. Эти недостатки происходили, возможно, по крайней мере частично, от правления единоличного владыки, равнодушного и безжалостного, и в то же самое время от вновь воцарившихся в армии политических комиссаров, чьи доклады могли иметь для военачальников самые тяжкие последствия. Такая атмосфера вряд ли могла поощрять инициативу командира.
После тяжелых потерь и унизительных поражений советские войска перегруппировались и снова пошли в наступление. На этот раз они извлекли пользу из своих собственных ошибок. Получив в свое распоряжение громадные людские и материальные резервы, они нанесли поражение финнам, которые были вынуждены подписать мир. Хотя первоначально действия Красной армии в Финляндии и вызвали много недоброжелательных откликов в западном мире, наблюдатели все же отмечали у советского солдата «чрезвычайно упорное сопротивление в обороне, неподвластность страху и отчаянию и его почти неограниченные возможности переносить трудности».
Накануне вторжения в Россию в июне 1941 года германское Верховное командование предпринимало все, чтобы оценить силу советской военной машины. Военные деятели Германии отдавали должное боевому духу и дисциплине русских, а также степени их политической преданности системе. (Гитлер был не согласен с ними и рассчитывал на падение этой системы после первых же немецких побед.) ОКВ располагало также точными оценками (16 000 000) числа людей, способных носить оружие, но они значительно преуменьшали численность вооружения Красной армии и, в особенности, промышленный потенциал страны. Громадные потери в начале войны в танках, например, привели к тому, что отличный танк Т-34 появился на фронте в гораздо большем, чем раньше, количестве, заменив собой устаревшие модели. Танк этот, один из лучших в период войны, имел мощное вооружение: 76-мм, а позднее и 85-мм длинноствольное орудие. Он обладал хорошей скоростью и маневренностью, а его 45-мм броня была способна противостоять большинству противотанковых орудий немцев. Танк стал рабочей лошадкой советских бронетанковых сил, а его появление на полях сражений обернулось весьма неприятным сюрпризом для немцев. Ежегодное производство танков, штурмовых орудий и бронеавтомобилей за три последних года войны достигло 30 000 единиц, превысив более чем на одну треть максимальные показатели германского производства.
В целом же мобилизация страной всех своих возможностей для фронта была гигантской. В начале войны Советы имели в своем распоряжении 108 стрелковых и 30 кавалерийских дивизий, а также 36 бронетанковых или механизированных бригад. Общая численность советских вооруженных сил в этот период приближалась к 13 000 000 человек. Чрезвычайно мощной была советская артиллерия — около 19 000 стволов в 1943 году, — причем значительная часть их была сконцентрирована в артиллерийских дивизиях. На вооружении советской пехоты имелись многочисленные пулеметы, пистолеты-пулеметы и минометы. Кроме традиционной ствольной артиллерии, Красная армия располагала и артиллерией реактивной. Советская авиация, хотя и не достигала такой численности, как английский Королевский воздушный флот или американские ВВС, широко применялась на всех фронтах. Как и в люфтваффе, основу ее составляла авиация тактическая, причем главный упор делался на поддержку наземных операций. Имевшие надежное бронирование и мощное вооружение штурмовики по праву заслужили прозвище «летающие танки».
Несмотря на использование крупных масс танков и тысяч стволов артиллерийских орудий, основным советским оружием наступлений были стрелковые дивизии. Именно пехотинцы, со своими винтовками или пистолетами-пулеметами в руках, занимали и удерживали плацдармы, шли в наступление прямо по минным полям (времени на разминирование не было, да и миноискателей обычно не хватало, зато самих пехотинцев имелось великое множество) или неслись в бой, прижавшись к башенной броне танков Т-34.
Иностранных военных удивило то (в особенности после достойного сожаления провала попыток польской кавалерии остановить немецкие войска в 1939 году), что русские не только сохранили в составе своей армии кавалерийские дивизии, но и усилили их. Шоссейных дорог в России имелось очень мало, а проливные дожди осенью и весенняя распутица превращали и проселочные дороги в некое подобие болота, совершенно непроходимого для автотранспорта. Однако кавалерия часто могла все же пробираться туда, куда «генерал Грязь» перекрывал дорогу технике. К тому же теперь кавалерийский полк отнюдь не был всего лишь массой размахивающих саблями конников. Состав их менялся, но на вооружении такого полка всегда имелись пулеметы и пистолеты-пулеметы, 82-мм минометы, батарея полевых орудий с одним противотанковым орудием, батарея зениток, а также вспомогательные подразделения. В кавалерийскую дивизию входило три-четыре таких полка, а также по крайней мере один танковый батальон или дивизион бронеавтомобилей, артиллерийский полк и батарея зениток, равно как и вспомогательные подразделения. Таким образом, кавалерийская дивизия представляла собой мощное самостоятельное и в высшей степени маневренное соединение.
В июне 1941 года не все население было проникнуто яростным национальным духом — тяжесть режима слишком сильно давила на него. Это сказывалось в том, что население в ряде областей встречало захватчиков как освободителей, но это было лишь до тех пор, пока поставленные во главе этих местностей германские командиры не начинали вести себя как жестокие оккупанты. Подобное обращение вскоре заставило гражданское население понять свою ошибку. Сделав свой выбор между жестким правлением Сталина и ужасом гитлеровского режима, оно стало сражаться против оккупантов.
Крупные политические ошибки, допущенные немцами, сделали для начала организованной партизанской войны столько же или даже больше, чем все призывы Советов к патриотизму оккупированного населения. Лишь когда варварское поведение захватчиков сделало существование невыносимым, целые села стали уходить в леса и вести партизанскую войну, наносившую значительный урон немцам. Можно обсуждать, сколь значителен был причиненный им на самом деле ущерб, но документы бесстрастно утверждают, что к концу 1943 года из 257 дивизий стран оси на Восточном фронте против партизан действовали 25 дивизий. Партизанами уничтожалось значительное число железнодорожных вагонов, до 200 локомотивов ежемесячно, взрывались многие мили железнодорожного полотна. Кроме этого, непрекращающиеся убийства, акты саботажа и поджоги держали захватчиков в постоянном напряжении, что, безусловно, снижало боевой дух оккупационных войск.
И вот тот самый «русский паровой каток», который, как мечтали страны Антанты в Первую мировую войну, расплющит германскую военную машину, в конце концов пришел в движение и покатился вперед в ходе Второй мировой войны. В его движении было свойственное каждой войне безрассудное пренебрежение человеческими жизнями, но теперь русский солдат получил в свое распоряжение громадное количество вооружения, причем вооружения равного или лучшего, чем располагал его враг. Результат стал катастрофическим для Германии, поскольку если кто-либо и усвоил уроки Карла фон Клаузевица, то это сделали именно русские — они научились применению силы — силы целиком скоординированной и умело направляемой.
Советский солдат наших дней вызывает живой интерес западных исследователей военной истории. С моей точки зрения, он как воин представляет собой более совершенную силу, чем те его предшественники, которые изгнали с Русской земли, казалось бы, непобедимые германские армии и закончили свой боевой путь у Бранденбургских ворот. Одна из причин этого заключается в смягчении политической и экономической ситуации, которая в значительной степени потеряла свою остроту по сравнению с горькой долей солдата времен Сталина. Жизнь в СССР может считаться по нашим стандартам мрачной, в недалеком будущем, возможно, она станет еще напряженнее, но суровость и жестокость ранних лет революции в значительной степени смягчились. Ныне советский человек, за немногими исключениями, весьма гордится своей страной и ее достижениями. Те люди на Западе (и, в частности, в США), которые воображают, что средний россиянин только и ждет случая, чтобы восстать и сбросить ярмо своих угнетателей, лишь обманывают сами себя. Современная русская армия, насколько мы можем судить, превосходно вооружена и оснащена — очень высока доля бронетанковых и механизированных дивизий по отношению к стрелковым дивизиям. Кроме того, каждая стрелковая дивизия имеет в своем составе около семидесяти средних танков и самоходных артиллерийских установок. Дефицита автотранспорта, который в значительной степени осложнял и замедлял темпы наступления в ходе Второй мировой войны, более не существует. Заметные успехи достигнуты и в области связи, бывшей весьма слабой и ненадежной в 1941 году.
Кроме гигантской армии, Россия располагает и значительным военно-морским флотом, который по своей численности уступает лишь флоту Соединенных Штатов. Современные исследователи насчитывают в его составе 22 крейсера, 165 эскадренных миноносцев и 465 подводных лодок, в том числе 25—30 ракетных и 18 с ядерными двигательными установками. Количество фрегатов и сторожевых кораблей достигает 275 единиц, минные тральщики, торпедные катера, десантные и вспомогательные суда насчитываются сотнями. Важным обстоятельством является лидерство советских ученых в океанографии — важнейшей области, которой вплоть до недавнего времени Соединенные Штаты просто пренебрегали.
Скорее всего, оценки западных специалистов относительно советской военной мощи носят обобщенный характер. Вполне понятно также, что сведения эти являются секретными. К сожалению, есть много людей, которые полагают, что преуменьшение потенциала врага является некой формой патриотизма. Но было бы роковой ошибкой недооценивать достижения Советов в какой бы то ни было области вооружения, включая и атомное оружие. Закономерности технического развития свидетельствуют о том, что все промышленно развитые нации находятся примерно на одном и том же уровне разработок и производства военной техники, поэтому вполне разумно считать (хотя и неприятно), что Советский Союз может обладать, по крайней мере, оружием того же уровня, что и страны НАТО.
Что же касается статуса советского солдата наших дней, то он, как и прежде, существует в условиях строжайшей дисциплины, а между ним и его командирами высится разделительный барьер воинского звания. Вернулись даже золотые и серебряные погоны времен царизма! Снова чрезмерно много внимания уделяется различным формальностям и точному соблюдению воинской субординации, опять появилось отдание чести, некогда отвергнутое как символ низкопоклонства. По сути, советский офицерский корпус приобрел черты высшей касты. Жалованье у офицера выше, чем у среднего гражданского труженика; он имеет многочисленные привилегии, в том числе преимущественное обеспечение жильем и лучшее снабжение предметами потребления. Полковая жизнь требует от офицера определенных усилий и контроля за своим поведением, то же ожидается и от их жен. Приверженцы большей демократизации в армиях стран Запада вряд ли нашли бы себе единомышленников среди членов нового офицерского корпуса СССР. Нам остается только предполагать, что, будучи представителями самой крупной армии мира, имеющей самый большой опыт сражений, они знают, что делают.
Советский военнослужащий пользуется большим уважением в России, а рядовой солдат, который приходит на службу обычно в возрасте девятнадцати лет, хотя и получает весьма скудное содержание, все же находится в лучшем материальном положении, чем если бы он пребывал в гражданской жизни. Обучение его весьма строго, жизнь его, странным образом, лишена того минимального комфорта и удовольствий, на которые вполне может рассчитывать его американский ровесник. Строевая и боевая подготовка, лекции (как военные, так и политические) и спорт заполняют все его дневное существование, оставляя лишь незначительное время для личных надобностей. Часто устраиваются маневры в условиях, максимально приближенных к боевым. Отслужив действительную воинскую службу, он переходит в резерв первого класса, в котором пребывает до тридцатипятилетнего возраста, и в этот период проходит шесть двухмесячных сборов для переподготовки. С тридцати пяти до сорока пяти лет — резерв второго класса — и пять раз сборы продолжительностью один месяц; с сорока пяти до пятидесяти лет — один раз сборы месячной продолжительности.
Большинство военных обозревателей сходятся во мнении, что самое слабое место советской армии заключается в тенденции, отмеченной ранее, а именно в приверженности тупому следованию приказам вне зависимости от меняющихся обстоятельств. Происходит это, вне всякого сомнения, от основы основ коммунистической философии — полного подавления индивидуальности и абсолютного повиновения вышестоящим руководителям. Кары, которые могут обрушиться на нарушителя, более чем достаточны, чтобы сковать инициативу любого человека, кроме самых отважных. Причем это верно как в отношении унтер-офицеров, так и генералитета; если же это, как можно судить, въелось в плоть и кровь всех членов коммунистического общества, то такая ситуация должна представлять серьезнейшую проблему для высшего эшелона советских руководителей.
Эта слабость советской армии компенсируется ее большой численностью, к тому же она прекрасно подготовлена, дисциплинирована и вооружена; личный состав ее составляют стойкие солдаты, с фаталистическим безразличием относящиеся к трудностям, опасности, ранам и даже к смерти. Честь мундира и гордость за свой полк внедряется в них интенсивной и искусной пропагандой, поэтому русский солдат считает себя превыше любого другого воина на всем свете.
Ни одно описание русского солдата не может быть полным без упоминания казаков, чьи подвиги воспламеняли воображение столь многих русских юношей. Первоначально казаки (само слово имеет татарское происхождение и значит «свободные люди» или «кочевники») были беглыми крепостными, которые не могли сносить гнет своих польских или русских хозяев и обретали свободу в степях. В диких и ненаселенных пространствах по берегам Днепра и Дона эти изгнанники цивилизации сбивались в банды для защиты от кочевых татар. Пропитание себе они добывали охотой, рыбной ловлей и разбоем. Их сообщества были, по сути, небольшими военными республиками, где все в мирное время были свободными и равными в правах, но во время войны подчинялись строгой военной дисциплине. Каждое такое сообщество выбирало себе предводителя, или
Эти сообщества казаков вели почти непрерывные военные действия против татар и турок — войны с подобными врагами церкви считались богоугодным делом. Одной из самых известных группировок были запорожские казаки, чей громадный укрепленный лагерь, в который не допускались женщины, располагался в нижнем течении Днепра.
По мере того как росла численность и мощь казачества, их стали нанимать на службу поляки для охраны границ, из казаков стали формироваться полки, а их предводители утверждались королем. Как и можно было ожидать, со временем начались постоянные разногласия между казаками и поляками — между беглыми крепостными и спасающимися от правосудия (в основной своей массе православными), с одной стороны, и правительством из мелкопоместной шляхты и землевладельцев (ревностными католиками) — с другой. Близорукая политика поляков в конце концов вынудила казаков взбунтоваться. Восстание это было утоплено в крови, но при Богдане Хмельницком (выбранном общим правителем, или гетманом Украины) казаки, ставшие теперь союзниками крымского хана, превратились в серьезную угрозу для польского государства. Сражения, союзы и новые сражения следовали друг за другом, пока, наконец, Хмельницкий не принес вассальную присягу украинских казаков московскому царю.
Однако как для днепровских казаков, так и для их братьев на Дону оказалось довольно трудно жить в мире с авторитарным государством. Постоянное давление и попытки ограничить их свободу приводили к бесконечным трениям. Возмущения казаков неизбежно вызывали и восстания крепостных крестьян, сопровождавшиеся кровопролитиями и репрессиями. Одно такое восстание под предводительством донского казака Степана Разина достигло размаха национальной революции и было лишь с большим трудом подавлено (1671). Другое крупное восстание донских казаков произошло в 1706 году; украинские казаки под предводительством своего гетмана Мазепы (как персонаж поэмы Байрона он не по своей воле предпринял «прогулку» верхом, привязанный голым к спине лошади) подняли восстание в 1709 году. В результате казаки были лишены всех своих привилегий, на их землях могли теперь селиться не только казаки. Такая же судьба постигла и другие казачьи «братства», так что их буйной вольнице тоже пришел конец.
В конце XVIII и в XIX веке казаки были организованы в военные округа, и их поселения размещены в различных местах вдоль границы — нечто напоминающее солдатские колонии Древнего Рима. Непосредственно накануне революции 1917 года насчитывалось десять таких округов, каждый из которых носил название «войско»: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Амурское и Уссурийское. Казачьи селения, или станицы, возглавлялись выбранными атаманами, владели землей как общинной собственностью, а все доходы от сдачи земли в аренду, добычи полезных ископаемых, заготовки древесины и права рыбной ловли шли в общую казну. Земли, находившиеся во владении этих казачьих общин, были весьма значительны — на рубеже XX века они составляли 150 000 000 акров (около 60 000 000 гектаров), или примерно 75 акров на человека. Помимо предоставления в собственность казачьим общинам земли, русское правительство выделяло также значительные денежные субсидии.
В свою очередь, все мужчины-казаки начиная с восемнадцати лет в обязательном порядке в течение двадцати лет находились на военной службе. Три года они несли службу в учебных дивизиях, двенадцать лет проходило на действительной воинской службе (во время которой одна треть постоянно находилась в строю, а две трети работали на своих наделах, но в постоянной готовности), еще пять лет занимала служба в резерве. Каждый мужчина сам приобретал себе форму, снаряжение и коня (если служил конным). Оружием его обеспечивало государство. В военное время эти десять казачьих
Дисциплина в казачьих войсках поддерживалась строгая, но между офицерами и подчиненными существовали более свободные и демократические отношения, чем в регулярных войсках. Будучи кастой военных профессионалов и, по отношению к крестьянству, сравнительно более зажиточными (казаки получали свой надел земли с семнадцати лет), казаки считали себя стоящими выше рабочих, крестьян и даже солдат регулярной армии. Все это, в сочетании с привилегиями, пожалованными им правительством, и их природным консерватизмом, сделало их убежденными приверженцами царского режима. Казаки привлекались полицией в необходимых случаях для поддержания порядка, и вплоть до октября 1917 года на них можно было положиться, если надо было стрелять в толпу или разгонять ее
Они, безусловно, являлись превосходными легкими кавалеристами, но мнения военных об их эффективности в бою значительно отличаются друг от друга. Японцы испытывали значительные трудности в установлении значимости любого противника, но, по мнению одного штабного офицера-японца, в период Русско-японской войны казаки, будучи жителями равнин, лишились большинства своих природных способностей, за исключением искусства верховой езды, и были не чем иным, как только неотесанной деревенщиной, плохо дисциплинированной и дурно командуемой, оставшись грозой врагов только в наполеоновских легендах. Безусловно, в ту войну казачьи войска мало что сделали, чтобы улучшить свою репутацию.
Большинство казаков во время Гражданской войны поддержали контрреволюционные армии. Тысячи их погибли в ходе этой войны, а после ее окончания тысячи же отправились в эмиграцию. Оставшиеся претерпели жестокие репрессии. Их земли были коллективизированы или экспроприированы, им было запрещено служить в армии (вплоть до 1936 года в Красной армии могли служить только лица пролетарского происхождения).
Но Красная армия нуждалась в кавалерии — а стало быть, ей нужны были солдаты, которые могли бы ездить верхом, учить коней и ухаживать за ними. Так, мало-помалу казаков снова стали брать на службу. В Красной армии даже снова появились казачьи дивизии — и красочная прежняя форма, много лет пребывавшая в забвении, снова увидела свет.
В период массовых репрессий недавно созданные казачьи дивизии были расформированы, но накануне германского вторжения возрождены. Их яркое прошлое и знаменитые боевые традиции сделали их полезным дополнением армии, командующие которой проявляли все более растущий интерес к своей боевой истории.
«Французы, — поется в песне, бывшей весьма популярной у первых американцев, которые должны были воевать в Европе, — такой забавный народ». И в самом деле, история последних 150 лет являет нам странную смесь реализма, военного авантюризма, жарких объятий монархии, сменяющихся столь же жаркими подъемами республиканизма, великих патриотических деяний и периодов анархии. Но даже под самой революционной наружностью всегда тлело подспудное чувство национализма и острая тоска по боевой славе. Столь же изменчив, подобно настроению нации, был и дух французского солдата — быстро переходящий от экзальтации к отчаянию, от мгновенной паники к высочайшим вершинам отваги и преданности.
Солдатская душа не склонна сразу признавать поражение, и, когда оно становится очевидным, личная гордость, вкупе с темпераментом подвижным и подозрительным по природе, требует переложить вину на кого-то другого, поэтому тут же слышатся крики «Нас предали!». Этот крик о «предательстве» обычно был предшественником — и основанием — для поспешного отступления. С другой стороны, французский солдат в бесчисленных сражениях продемонстрировал, что он может как отступать, сражаясь, так и отважно наступать, а долгая битва за Верден с носившимся в воздухе лозунгом «Они не пройдут!» обеспечила
К сожалению, слишком часто французская отвага сдерживалась слабым командованием, но командованием не на полковом уровне, поскольку французские офицеры заслужили и неизменно поддерживали блестящую репутацию. Увы, французский генералитет и офицеры штабов редко когда поднимались над заурядным уровнем и во многих случаях своими руками прокладывали путь к поражению. Каждый французский военачальник работал, как бы находясь в тени Наполеона (что само по себе создавало мыслительные помехи в немалой пропорции), но, к сожалению для Франции, его стремление обрести военную значимость ограничивалось размерами его истинного воинского таланта. И хотя недосягаемый маленький корсиканец почивал в своей гробнице, вкус славы, который он дал попробовать своему народу, продолжал разжигать галльский аппетит.
Начальный период Реставрации мало что дал для удовлетворения этого аппетита. На тот момент страна была сыта войной — и один из параграфов хартии восстановленной монархии провозглашал отказ от воинской повинности. Впрочем, ненадолго, поскольку столь малое число людей желало познать вкус воинской службы, что в народе численностью 36 000 000 человек не нашлось достаточно добровольцев, чтобы заполнить ими ряды небольшой армии в 150 000 военнослужащих. В 1818 году снова была восстановлена воинская обязанность, но ежегодный призыв составлял всего 40 000 человек, которые должны были служить в течение шести лет. Это количество постепенно увеличивалось, но лишь часть этих людей реально служила в строю, остальные с разрешения начальства отправлялись по домам. Существовали также отсрочки от призыва по различным обстоятельствам, допускалась также и замена призывника другим человеком.
Правление Бурбонов тихо завершилось в ходе революционных событий 1830 года, но 14 июня этого же года произошло событие, которому суждено было войти в историю армии и народа Франции. Таким событием стала высадка французских войск в Алжире. И точно так же, как в свое время Индия стала полигоном для подготовки многих лучших английских солдат, так И завоевание североафриканской части Британской империи дало Франции возможность получить закаленных воинов. Много лет пески и горы Африки манили собой искателей приключений и охотников за воинской славой.
Но для будущего французской армии и Французской империи изможденные и усталые солдаты Луи Филиппа в их длинных мундирах и высоких киверах мало годились. Они были заняты прежде всего тем, что защищали самих себя в нескольких прибрежных городах под совсем недавно вновь утвержденным в качестве государственного символа трехцветным флагом, а также постепенным и кровопролитным продвижением в глубь страны. Долгая и шедшая с переменным успехом борьба с талантливым местным вождем Абд эль-Кадером ознаменовалась многими славными победами, в числе которых взятие укрепленного города Константины [9] (1837) и сражение при Исли, где 8000 французов под командованием маршала Томаса Бугеа де ля Пиконнери окружили 45 000 мавров.
Тем временем во Франции уже стали забываться страдания и разрушения войн времен революции и империи. Видимо, в противовес буржуазной тусклости монархии сложился и все больше креп культ Наполеона, воспеваемого художниками и поэтами, а также многими оставшимися в живых солдатами периода империи, ныне прозябающими в полузабвении, но не смирившими бурлящую кровь. Бонапартизм, без труда позабывший абсолютную и деспотичную диктатуру империи, сосредоточился на воспоминаниях о былой славе и на «либерализме и равенстве братских народов Европы», которых недавно изгнанный император объединял посредством штыков. Миф этот начал распространяться с острова Святой Елены, и, как кто-то совершенно верно заметил, Наполеон был первым из бонапартистов и претендентом на свой собственный трон. Достаточно странно, что лишенный всякого воображения Луи Филипп поспособствовал этому процессу (и тем самым ускорил свое собственное падение) тем, что перенес останки императора обратно во Францию, для торжественного погребения в Доме инвалидов.
Когда же монархия была свергнута в 1848 году — в том бурном году, когда во многих столицах Европы преждевременно вспыхнули революции, — не стало уж таким большим сюрпризом, что принц Луи Наполеон, племянник императора, был избран первым президентом новой республики. Как и не должно было стать большим сюрпризом, когда тремя годами позднее, в юбилей сражения при Аустерлице, принц-президент сверг существовавший тогда парламент, совершив государственный переворот, а еще несколько позже, в 1851 году, принял на себя всю полноту власти под именем Наполеона III. Во всем этом он получил полную поддержку значительной части армии, с которой он, с определенным усилием, отождествлял себя. Старшие по возрасту генералы все были на стороне парламента и республики, но за годы своего президентства император сплотил вокруг себя целое поколение молодых перспективных офицеров, многие из которых составили себе имя в Северной Африке. Сен-Арнау, Канробер, Пелисье, Винье, Бурбаки, Базен — эти имена первыми приходят на память в связи с возвышением Наполеона III. Им предстояло вести армии империи в Италию и в Крым — и некоторым из них суждено было увидеть крах этих армий на границах самой Франции.
С созданием Второй империи армия обрела свою былую славу. Мрачные тупики прежнего режима сменились тщательно возвеличенными аналогами того, что существовало в 1805 году. Внутренний двор Тюильри вновь услышал четкие шаги императорской гвардии, кавалерия снова стала слепить взоры кирасами и доломанами; на всадниках появились шлемы и кивера. Осиная талия у мужчин опять вошла в моду, а усы и бородка как дань памяти империи стали столь же обязательными, как и красные рейтузы и небрежно надетое кепи. Встречались и униформы, странные для современников Второй империи, обязанные своим происхождением событиям в Северной Африке. Среди них особо выделялась форма зуавов, первоначально набранных в берберских племенах, часть которых носила это название. Со временем части зуавов стали полностью европейскими, но мешковатые штаны, расшитые куртки и фески с кисточкой сохранились как элементы их формы. Их отличная подготовка как легких пехотинцев, стремительность в бою и отвага принесли им заслуженное признание во всем мире, и полки зуавов действовали даже во время Гражданской войны в Америке.
Вооружению непозволительно было отставать от высокой военной моды. Император, некогда сам бывший артиллеристом, написал «Наставление по артиллерийскому делу». У него также была в характере изобретательская жилка, и десятки тысяч участников американской Гражданской войны, янки и конфедераты (многие из которых никогда даже не слышали об императоре Наполеоне) могли оценить его новшества в артиллерии, обслуживая свои весьма эффективные 12-фунтовые полевые орудия. Не было забыто и легкое стрелковое оружие. Неприцельная стрельба из гладкоствольных мушкетов давно породила попытки сконструировать оружие, которое бы заряжалось достаточно легко, а пули его летели бы с большей скоростью. В 1826 году капитан французской армии Дельвинь предложил усовершенствование для дульнозарядных ружей, стрелявших сферическими пулями. К сожалению, нарушение сферической формы пули ударами шомпола отрицательно влияло на точность стрельбы. Другое новшество, предложенное тоже капитаном французской службы Тувененом, состояло в стержне с заостренной вершиной на дне ствола. Цилиндро-коническая пуля ударами шомпола насаживалась на стержень и при этом тоже деформировалась, но ее коническая форма обеспечивала гораздо большую точность стрельбы. Следующим шагом стало изобретение французским армейским капитаном знаменитой пули, получившей его имя. Эта пуля Минье имела в донце конусообразное углубление, в которое вставлялась стальная вкладка. При выстреле пороховые газы подавали эту вкладку вперед, донце пули расширялось и врезалось в нарезы. Повышение точности стрельбы было настолько значительным по сравнению со всеми предыдущими системами, что идея эта широко распространилась, — так, английское правительство заплатило Клоду Минье 20 000 фунтов стерлингов за право использовать такие пули.
Французский военно-морской флот был подтянут до уровня военных притязаний страны, и, когда французские войска высаживались в Крыму, Франция уже была снова первоклассной державой. Эта кровопролитная и отдаленная от страны военная кампания, в которой французский солдат снова и снова демонстрировал уже привычную для него отвагу, показала еще один пример французской изобретательности (и новую находку императора) — первые броненосцы. Строго говоря, бронированные плавучие батареи не были броненосными кораблями в общепринятом смысле этого слова, но, когда «Лава», «Гремящий» и «Разрушитель» под парами медленно вышли на траверз русских фортов под Кинбурном [10] утром 16 октября 1855 года, началась новая эра военно-морских сражений. С расстояния столь близкого, что деревянный корабль понес бы катастрофический урон, броненосцы методично своими снарядами громили русские укрепления, а пули и снаряды врага только рикошетили от их обшитых четырехдюймовой броней бортов и палуб. К тому времени, как разрушенные форты сдались, броненосцы получили более двухсот попаданий. Их потери: двое убитых и двадцать пять раненых.
Французам в Крыму приходилось, сражаясь, бороться не только против грязи, холода, холеры и русских. Император, помимо того что был непрофессиональным кораблестроителем и артиллеристом, еще представлял собой и военачальника-дилетанта. И если его идеи в отношении вооружения приносили свои плоды, то его предприятия на полководческом поприще отнюдь не были столь удачными.
К несчастью, сравнительно недавно изобретенный телеграф связывал императора с его генералами — и это дистанционное руководство заставило генерала Франсуа Канробера подать в отставку, а генерала Эмабля Пелисье приводило в отчаяние. (По крайней мере, они были избавлены от присутствия императора во плоти — подобная перспектива страшила как французских, так и английских военачальников куда больше, чем победа русских.)
В ходе следующей кампании, в Северной Италии, император уже лично появился на поле боя. Восьмидесятилетний барон Анри Жомини, служивший с Неем при Ульме и Йене, разработал план для племянника своего былого главнокомандующего. Процитируем отрывок из книги Филиппа Гыодалла «Вторая империя»: «Он совершенно не принимал во внимание никем не санкционированную новинку — появление железных дорог, и успех его целиком зависел от любезности неприятеля, который должен был оставаться на месте и не предпринимать никаких враждебных действий. Коль скоро план этот был разработан против австрийцев, он имел полный успех, и французы в 1859 году применили тот привлекательный для них опыт разгрома неприятеля методами 1809 года, военное же мышление их противников находилось где-то на уровне 1759 года… Однако если бы вместо австрияков им противостояли пруссаки… то французы были бы выметены из области Альп».
Но если компетентность военного руководства и можно было поставить под сомнение, то действия армии были превыше всех похвал, и победы при Монтебелло, Мадженте и Сольферино подняли Францию до положения ведущей военной державы — тогда как Европа нервно следила, что за государственный муж со зловещим именем станет следующим ее правителем. Причем это пристальное внимание не ограничивалось только Европой; и Вашингтон, весь погрязший в перипетиях Гражданской войны, мог лишь недоброжелательным взором наблюдать зрелище французских войск, маршем входящих в «освобожденный» Мехико. Но мексиканская авантюра недолго занимала императора, однако до того, как последняя французская колонна исчезла из вида по дороге на Веракрус (оставив несчастного Максимилиана [11] наедине с расстрельным взводом), к славе французского оружия добавилось несколько новых побед.
Но куда более напряженное единоборство было еще впереди. Со смешанными чувствами французы восприняли поражение их старых врагов, австрийцев, от войск Пруссии, и теперь новая германская конфедерация под руководством Бисмарка стала являть собой безусловную угрозу французским интересам. Так же было совершенно ясно, что французской армии, с ее ограниченной формой воинской обязанности и малым числом подготовленных резервистов, будет трудно противостоять в случае вооруженного конфликта «нации под ружьем», которую представляла собой прусская военная машина. Поэтому в 1867 году была принята концепция армии, основанной на всеобщей службе, но еще до того, как она стала проводиться в жизнь, Бисмарк нашел повод к войне, и немцы уже стояли на границе.
Французская армия в 1870 году была исполнена боевого духа. Если в чем и можно было упрекнуть ее и ее военачальников, так это в том, что она страдала чрезмерной уверенностью в себе, порожденной годами побед. Невероятно, но те же штыки, которые победоносно действовали в Северной Африке, штурмовали Малахов курган в Крыму и Ля-Пуэбло в Мексике, отбросили белые мундиры от Мадженты и Сольферино, теперь потерпели сокрушительное поражение. Причем это было больше чем война, даже по сравнению с 1870 годом, это был блеск стали и торжествующий рев труб. Почти все без исключения самые знаменитые полководцы империи оказались причастны к этой катастрофе: Мак-Магон, победитель при Мадженте, Базен, Канробер, Бурбаки. Сколь бы блистательны все они ни были в отдельных сражениях, но все их усилия скоординировать перемещения крупных войсковых соединений и поставки боеприпасов и снаряжения оказались безрезультатными.
Ошибки германских штабистов и превратности войны предоставляли шансы на победу, шансы, которыми император и маршалы Первой империи воспользовались бы без всякого колебания. Но маршалы обреченной империи Луи Наполеона брели, пошатываясь, от одного поражения к другому, пока не получили завершающий удар под Седаном. 1 сентября 1870 года больной и усталый император обреченно направился во вражеский лагерь, чтобы подписать там капитуляцию и расстаться с троном. Через пять недель грубых военных просчетов его великолепная армия оказалась частично в приютах для раненых ветеранов, а частично—в лагерях для военнопленных. Страна же была повергнута к стопам захватчиков — или так только казалось.
Но с Францией еще не было покончено. Несмотря на огромные потери убитыми и ранеными, в регулярной армии еще оставалось более полумиллиона солдат (в основном новобранцев и резервистов), а военно-морской флот, морская пехота и подразделения специального назначения насчитывали еще 50 000 человек. Численность спецсил жандармерии, сформированных в 1868 году, вдвое превосходила эту цифру, а Национальной гвардии, не задействованной вплоть до 15 сентября 1870 года, превышала 500 000 человек. Напрягая все свои силы в эту годину бед, нация сделала почти невозможное. Едва подготовленные и почти необученные люди, плохо вооруженные и снабжаемые, представляющие, по существу, спешно собранные толпы вооруженных гражданских лиц, они все же удерживали напор германских армий вплоть до конца января 1871 года. Если бы все французские генералы полностью сохраняли руководство своими войсками, как Антуан Шанзи и Луи Федерб, война вполне могла закончиться по-другому. Но несомненно, французский солдат, как и вся нация, с честью вышел из этой войны.
Много было написано о
За четверть века, последовавшей за Франко-прусской войной, французская армия достигла пика своей популярности. В сердце каждого француза превыше всего жила жажда реванша — возвращения потерянных областей Эльзаса и Лотарингии — и желание стереть позорное пятно поражения. Многочисленные кризисы и явная слабость республики сделали для всех французов армию единственным стабильным и уважаемым национальным институтом. Одним из последствий этого возрождения армии стало восстановление всеобщей воинской обязанности. Период службы был постепенно сокращен (с пяти лет до двух), но система, при которой первые годы службы проходили в строю, затем в резерве и, наконец, в территориальной армии, сохранилась без изменений. В этот же самый период армия пополнилась, благодаря своему престижу и блеску, самыми лучшими офицерскими кадрами. Был создан Генеральный штаб и организована Академия Генерального штаба. Интеллектуальное возрождение армии переломило тенденцию периода Второй империи, когда маршал Франции мог заявить во всеуслышание: «Я никогда не подпишу повышение в знании ни одному офицеру, чье имя я прочту на обложке книги».
Оснащение и вооружение армии было пересмотрено и приведено в соответствие с требованиями времени. В 1886 году на вооружение была принята магазинная винтовка системы Лебеля, а в 1897 году в войска начала поступать знаменитая 75-мм скорострельная полевая пушка. Значительное число этих орудий применялось в Первую мировую войну и в качестве основного образца легкого полевого орудия использовалось в битве за, Францию в 1940 году. С момента ее появления каждая из мировых держав разработала по ее подобию свое собственное орудие: немцы — 77-мм пушку, англичане — восемнадцатифунтовку калибра 84 мм, американцы — свою трехдюймовку (76 мм), но конструкция и простота работы знаменитой «семидесятипятки» оставались непревзойденными.
В этот же период на долю французского солдата пришлось и немало колониальных войн — все они велись на границе Сахары. Колониальные войска зачастую сражались строем каре и залпами из винтовок Лебеля отбивали атаки конных бедуинов или же из последних сил удерживали какой-нибудь глинобитный форт, пока их товарищи шли по барханам на выручку. В начале 80-х годов XIX века французским протекторатом стал Тунис. Тогда же другие французы прорубали себе дорогу сквозь джунгли Индокитая, сражаясь с тропическими болезнями и китайскими повстанцами. Как это всегда бывает в колониальных войнах, болезни уносили куда больше жизней, чем местные племена; но и здесь случались крупные сражения, вроде штурма Сон-Тая (1883), хорошо укрепленного города на Красной реке в 64 километрах от Ханоя. Сражение это интересно еще и тем, что воочию демонстрирует преимущества дисциплины, — укрепленная позиция с гарнизоном в 20 000 китайцев и 5000 вьетнамцев была взята смешанными силами турок, французов и вспомогательных частей из местных племен общей численностью всего 6000 человек. Правда, французов поддерживал огонь канонерских лодок и легкой артиллерии, снаряды которых нанесли значительный урон оборонявшимся, имевшим на вооружении лишь старые дульнозарядные орудия. С другой стороны, китайские регулярные части были отлично вооружены, многие из солдат имели даже многозарядные винтовки.
Семьдесят лет спустя, несмотря на применение автоматического оружия, минометов, колючей проволоки, самолетов, напалмовых бомб и всего инструментария современной войны, французы были окончательно вытеснены из Индокитая. За три дня военных действий у Сон-Тая их потери составили 92 человека убитыми и 318 ранеными. Использование противником (который в годы расцвета колониализма был вооружен главным образом копьями и дульнозарядными ружьями) минометов и артиллерии было одной из причин тех трудностей, которые испытывали «цивилизованные» войска в защите самих себя в так называемой «колониальной» войне. Другой, гораздо более важной причиной был тот факт, что почти все подобные войны стали теперь войнами партизанского типа (о чем мы еще поговорим позднее), опирающимися на поддержку соотечественников.
Минометы местного населения, целые пулеметные взводы, мины нажимного действия и «коктейль Молотова» были еще в отдаленном будущем, когда французские солдаты в пробковых шлемах завоевывали свою долю Экваториальной Африки и Мадагаскар. Но грубо отлитые свинцовые пули старинных мушкетов, отравленные колья и желтую лихорадку они отведали полной мерой, однако все же, несмотря на это, пронесли свой трехцветный флаг в те отдаленные места.
Уверенность французского народа в достоинствах их великолепной армии была поколеблена в 1894 году известным «делом Дрейфуса». Этот прискорбный случай имел все атрибуты плохо написанной шпионской мелодрамы: невиновный герой, капитан Альфред Дрейфус (еврей по происхождению), безнравственные злодеи (и все, главным образом, у кормила власти), сфальсифицированное обвинение, специально подобранный состав военно-полевого суда, сабля, сломанная над головой невиновного перед строем, ссылка на остров Дьявола, пересмотр дела, помилование и полное оправдание — таковы вехи этого скандального «дела». Сутью же всех страстей был отказ военной клики — консервативной, роялистской и религиозной — признать свою вину и восстановить справедливость в отношении облыжно обвиненного человека. Попытки военных сохранить честь мундира (даже ценой подделки «вещественных доказательств») и последовавшие за этим разоблачения, разделившие весь народ Франции на два лагеря, во многом способствовали падению престижа высшего командования и армии в целом.
Однако злоключения несчастного капитана сослужили определенную службу тем, что привлекли внимание к одному обстоятельству — столь почитаемый офицерский корпус громадной (500 000 в мирное время) армии едва ли представляет народ республики как таковой. Подобное осознание, в век усиления республиканцев левого толка, произвело сенсацию и вызвало чувство изрядной горечи.
Вследствие всего этого армия подверглась суровой критике, тогда как в то же самое время новое и деятельное поколение, значительная часть которого ориентировалась на левых (и потому антимилитаристски настроенных) лидеров, больше думало о делах бизнеса и мировой торговле, чем о возврате Эльзаса и Лотарингии. Армия 1905 года пребывала в депрессии, но ей предстояло испытать значительный взлет духа в результате прихода новой генерации молодых штабных офицеров.
Громадная армия, которую Франция готовила для возобновления былых споров с Германией, первоначально предназначалась для обороны. При том численном неравенстве сил (растущем год от года), которые противники могли вывести на поля сражений, французское Верховное командование никогда не осмеливалось планировать ничего другого, кроме обороны. В соответствии с этим была построена громадная система крепостей, опирающаяся на Бельфор, Верден, Эпиналь и Туль. Система эта не была сплошной — планы армейцев предусматривали удары по флангам немецких сил сквозь промежутки в ней.
Но оборонительная концепция не была в почете у военных новой школы. Они изучали работы Наполеона и пришли к выводу, что секрет его успеха заключался в акценте на наступление. Знали они также и то, что в большинстве случаев вооруженные силы той стороны, по которой наносится удар, внутренне готовы к поражению еще до первого настоящего боевого соприкосновения с противником. Поэтому они разработали теорию, согласно которой, если удар наносится с необходимой стремительностью и необходимыми по численности силами, успех его обеспечен. Французские штыки, французский героизм и французский натиск непременно сокрушат германские орды.
Тактика пехоты была кардинально пересмотрена, и лозунгом стал призыв «Атака! Атака! Только атака». «…Французская армия, потеснив былые традиции, не признает больше при проведении войсковых операций никакого другого закона, кроме наступления», — констатировал временный устав 1912—1913 годов.
Те, кто еще помнил позиционную войну при осаде Порт-Артура или напоминал о смертоносных маузерах и «Максимах» в период Англо-бурской войны, клеймились как ретрограды (одной из этих заблудших душ оказался и Анри Петен). Полевые укрепления и траншеи, с их точки зрения, должны были уйти в прошлое, тогда как пулеметы были слишком тяжелыми, чтобы их можно было использовать во время наступления. Атаке должен был предшествовать ураганный огонь маневренных 75-миллиметровок, которые были достаточно легкими, чтобы следовать за наступающей пехотой. Но тогда как французская корпусная артиллерия насчитывала только 120 стволов — все 75-миллиметровки, — то в германском корпусе имелось 160 стволов, некоторые из которых имели калибр 105 мм и даже 150 мм.
Германский план Шлифена заключался в пребывании на месте левого (немецкого) фланга и наступлении силами значительно более мощного правого фланга через Бельгию и затем вдоль побережья. Французы, допуская возможность германского наступления через территорию Бельгии, считали все же, что оно будет осуществлено незначительными силами. Им не хотелось снижать высокий боевой дух регулярных войсковых дивизий, разбавляя их резервистами. Они тем самым предполагали (и ошибались), что и немцы не сделают этого, ибо у них не хватит сил, чтобы обеспечить и мощный охват справа, и оборонительные действия центра и левого фланга.
Несмотря на все «таланты», процветавшие во французском Генеральном штабе, зависть и интриги, в которые было вовлечено французское Верховное командование, поставили Вторую республику почти на грань краха. Вице-президентом Высшего военного совета, то есть человеком, который должен был принять на себя верховное главнокомандование в военное время, был генерал Мишель. Он предвидел действия Германии в случае войны (никакие маштабные планы, заблаговременно разработанные, не могут оставаться тайной) и совершенно справедливо полагал, что немцы мобилизуют и введут в действие свои резервные войска наряду с находящимися уже под ружьем дивизиями. На самом же деле французы обладали немецким мобилизационным планом от октября 1913 года, который ясно обрисовывал их намерения. Однако планы Мишеля по противодействию германскому нашествию шли вразрез с принятой доктриной Генерального штаба. Поэтому его смещение было предрешено, и после некоторых политиканских интриг на его место был назначен некто Жозеф Жоффр (выбранный, предположительно, потому, что им можно было «манипулировать»), человек, никогда не командовавший армией и почти не знавший штабной работы. Генеральный штаб был столь уверен в правильности своих военных планов еще и потому, что некие бумаги, долженствующие изображать немецкий план концентрации сил и демонстрирующие, что резервисты
Итак, позабыв про изобретение сэра Хайрема Максима и его последователей, французы приняли к действию известный «план № 17», который предусматривал решительное наступление против неприятеля из района Арденн почти до швейцарской границы. Главный удар, согласно этому плану, должен был быть нанесен по Лотарингии. Именно здесь в первые же дни войны французские силы, достигавшие почти трети общей численности армии, стремительно двигались навстречу огню германской артиллерии и пулеметов. Юные выпускники военной академии Сен-Сир в парадной форме шли в едином строю с облаченными в голубые мундиры пуалю (а их красные панталоны представляли собой великолепную мишень), яростно атакуя противника, только для того, чтобы тысячами быть скошенными пулеметными очередями. Потери немцев также были высокими, но тупое постоянство массированных атак французов против неприятеля, искусно использовавшего укрытия и сосредоточенный огонь артиллерии и пулеметов, стоило неслыханных ранее потерь.
Отдавая должное «папе» Жоффру, следует сказать, что приказы «только вперед!» были быстро пересмотрены и изменены, но нанесенный войскам урон возместить было трудно. Когда раздались первые выстрелы начавшейся войны, общая численность французской армии составляла около 1 300 000 человек. За пять недель приграничных боев и сражения на Марне потери достигли 600 000 человек — почти половины! Приблизительно две трети офицеров, участвовавших в боях, были убиты или ранены. Столь высока была цена тактики: атака, атака, только атака…
Французский солдат перешел к окопной войне и постарался обосноваться в траншеях, как дома, насколько это было возможно в обстоятельствах порой совершенно ужасных. С течением времени система траншей стала более продуманной, более оборудованной и даже роскошной — по меркам зимы 1914 года, когда солдаты стояли днями в траншеях, по колено в грязи, крови и снеговой каше. С другой стороны, эти «удовольствия» окопной жизни несколько портило применение немцами минометов, гранат, гранатометов, а также использование огнеметов и боевых отравляющих веществ.
Однако войны нельзя выиграть, сидя в траншеях, и значительная часть
Война на изнурение противника представляет собой довольно опасный прием применительно к военным действиям, даже если это осуществляется более сильной стороной. Когда же, как это имело место в случае с французами и англичанами на Западном фронте, более сильной стороной был их противник, который, похоже, еще и наращивал свои силы, война на изнурение становилась средством отчаяния. В самом деле, к концу второго года войны (потери французов за 1915 год превысили 1 375 000 человек) ни бесчисленные мелкие акции, ни крупные наступательные операции не позволили овладеть более чем несколькими квадратными километрами земли, перемешанной с кровью.
К этому времени политики, которые до этого предоставляли ведение войны профессионалам, стали испытывать раздражение и досаду оттого, что дела на фронте идут не так, как им хотелось бы. В бойне под Верденом, где немцы упорно штурмовали выступ фронта, который, как они знали, обороняли французы только по причине престижа и национальной чести, участвовало шестьдесят шесть французских дивизий, и за четыре месяца этого сражения, с февраля по июнь 1916 года, страна потеряла 442 000 человек убитыми и ранеными. Партии левого толка, социалисты, пацифисты, тред-юнионисты и прочие начали кампанию за прекращение войны, и на армейские казармы обрушился шквал пропагандистской литературы. Бесплодность всех военных усилий была видна невооруженным глазом и лишь добавляла убедительности оголтелой пропаганде крайне левых (которая легко могла быть подавлена решительными действиями правительства).
Уставшая от войны армия, потерявшая значительную часть своей веры как в гражданских, так и в военных лидеров, была, однако, до определенной степени воодушевлена подготовкой к «альтернативному» способу наступления, который должен был одним ударом положить конец безвыходной ситуации на Западном фронте [12].
Автором этой идеи был динамичный генерал Жорж Нивель, чьи молниеносные атаки на последних этапах Верденского сражения позволили вернуть значительную часть утраченных территорий и поэтому принесли ему занимавшийся Жоффром пост главнокомандующего. Крупное наступление должно было быть предпринято после мощнейшей артиллерийской подготовки, особое значение придавалось скорости прорыва фронта и быстрому занятию резервистами («лягушачий прыжок») передовых позиций. К сожалению, столь крупное предприятие, в которое были вовлечены сотни тысяч людей, было невозможно сохранить в тайне; о нем узнали немцы и приняли соответствующие меры. Ближе ко времени начала этой операции стало ясно, что военная ситуация коренным образом изменилась. Вспыхнувшая революция в России, близкое вступление в войну Соединенных Штатов Америки и решение Людендорфа [13] о выпрямлении линии фронта путем ликвидации большого выступа немцев (что лишало смысла все приготовления союзников) означали или должны были означать пересмотр концепции или отказ от наступления.
Но Нивель настаивал на том, что его массированный «неожиданный» удар легко прорвет германские позиции (силы восьми дивизий, противостоящих ему, уже были увеличены до сорока), и 16 апреля 1917 года под пронзительные свистки командиров волны голубых мундиров поднялись из траншей. Но дойти до запасных немецких позиций им не удалось — зачастую ливень пуль немецких пулеметов не позволял союзникам даже выбраться из своих окопов и траншей. Те же, кому это все же удалось сделать, были остановлены проволочными заграждениями, не уничтоженными обстрелом. Согласно плану операции, свежие батальоны должны были каждые несколько минут стремительно заполнять проложенные накопительные траншеи для дальнейшего наступления. Тылы смешались в фантастической неразберихе, тогда как германские снаряды продолжали рваться над местами сосредоточения наступающих сил. На отдельных участках фронта наступающие добились некоторых успехов, но обещанного прорыва осуществить не удалось, и, хотя союзники взяли в плен 21 000 немецких солдат и 183 орудия, первый этап наступления стоил жизни примерно 100 000 человек. Очевидная ошибка генералитета, совершенно неудовлетворительное медицинское обеспечение операции, преувеличенные доклады о потерях (на самом деле, по сравнению с некоторыми наступлениями Жоффра, они были относительно невелики) и наступившее разочарование, после стольких надежд и обещаний, вызвали катастрофическое падение боевого духа войск.
С 29 апреля 1917 года — черного дня для французской армии — последовала целая серия армейских бунтов, хотя большей частью и изолированных и непродолжительных, но тем не менее захвативших по крайней мере 54 дивизии. Информация об этих инцидентах замалчивалась, и генерал Петен («щедрый на сталь, но скупой на кровь») занял место неудачливого Нивеля.
Войска постепенно вернулись к своим обязанностям, хотя и не без некоторых столкновений и даже казней. Кавалерия, не будучи вовлеченной в бойню в траншеях, осталась верна присяге и была использована для подавления солдатских бунтов.
Здравый смысл и патриотизм обычного солдата-гражданина со временем все же заявил о себе. Два наступления с ограниченными задачами на узких участках фронта после тщательной артиллерийской подготовки были успешными, в результате ценой незначительных потерь было взято в плен много солдат неприятеля, что во многом способствовало поднятию боевого духа французов. Солдаты, сражавшиеся на территории своей страны и, во многих случаях, недалеко от своих домов, были весьма чувствительны к политической ситуации. Когда же разрешился политический кризис и к власти в конце концов пришло сильное правительство под руководством яростного Жоржа Клемансо, провозгласившее своей целью «войну до победы», беспорядки закончились.
Но даже одержанная победа и возвращение утерянных ранее областей не могло стереть из памяти нации 1 357 000 погибших солдат. Послевоенные годы ознаменовались невиданным взлетом антимилитаризма и последовавшим сокращением военных расходов. При этом большая часть военных ассигнований была предназначена исключительно для строительства оборонительных сооружений, поскольку за четыре года войны на Западном фронте ни одна из полос укреплений не была прорвана. Генеральный штаб теперь был повенчан с доктриной непрерывной обороны. Воплощением этой постоянной линии обороны стала линия Мажино, возведенная ценой значительных расходов.
К сожалению, непрерывная линия укреплений, которая должна была защищать Францию от любого германского нашествия, была на самом деле отнюдь не непрерывной фортификационной преградой, а состояла из двух отдельных секций длиной 70 километров каждая. К этому добавлялись еще 20 километров укреплений вокруг Монмеди, 15 — вокруг Мобёжа и 5 вокруг Валансьена, в общей сложности укрепления протянулись на 180 километров вдоль 760-километровой границы! Если бы позволили время и средства, другие участки границы, вне всякого сомнения, тоже были бы прикрыты фортификационными сооружениями; но традиционный маршрут вторжения во Францию пролегал через Фландрию, и поэтому постоянная линия Генерального штаба заключаюсь в том, чтобы оборонять прежде всего северную границу страны от вторжения с территории Бельгии.
Промежутки между основными укреплениями были прикрыты более легкими оборонительными сооружениями в стиле последней войны — общепринятая тогда теория утверждала, что для их прорыва необходимо такое большое сосредоточение войск и артиллерии, что обороняющиеся всегда будут иметь время для концентрации своих собственных сил, смогут подтянуть необходимые резервы и отразить нападение. В 1921 году Петен, будучи главнокомандующим, сформулировал «Временные указания по тактическому применению крупных соединений». Эти указания, несмотря на значительные изменения, происшедшие со временем в вооружении и оснащении, продолжали оставаться основной военной доктриной. За немногими исключениями (это в первую очередь относится к де Голлю) французская военная мысль упорно придерживалась давно устаревших взглядов. Танки рассматривались как «средство содействия пехотному наступлению». (Из 261 раздела «указаний» танки были упомянуты лишь в трех!) Авиации отводилась вспомогательная роль: указание цели для артиллерии, разведка местности и ночные бомбовые удары. Для 1921 года такие взгляды еще были терпимы, но были непростительны позднее, после появления и испытания в боях (Абиссиния и Гражданская война в Испании) современных самолетов и механизированного снаряжения.
Однако французские военные верхи, не усвоившие уроков предыдущих войн 1870 и 1914 годов, продолжали вести дело по старинке, закладывая тем самым фундамент для еще большей катастрофы, которая когда-либо обрушивалась на любую европейскую державу. Воистину, совершенно справедливо сказано, что нет ничего более опасного для нации, чем предыдущая победа.
Что же касается солдат, то они представляли собой срез всего французского общества: его образа жизни и мыслей. Во всяком случае, агрессивными они определенно не были и войны отнюдь не жаждали. В памяти их еще не изгладились воспоминания об ужасных жертвах и страданиях прошлой войны, да к тому же они не видели, чтобы все жертвы, принесенные на алтарь отечества, дали бы хоть какие-нибудь стоящие плоды. Утерянных провинций, которые следовало бы возвращать, уже не было, как не было и поражения, за которое надо было бы отомстить. К тому же возведенный на границе «бетонный щит» убаюкивал нацию, вселяя в нее чувство безопасности.
После разгрома Верховное командование заявляло, что причиной поражения страны стала моральная деградация общества — легкая жизнь, погоня за удовольствиями и т. д. Часть правды, возможно, в этом утверждении присутствовала, ибо французский солдат был уже не тем энергичным, рвущимся в битву бойцом 1914 года. Однако подлинная причина поражения скрывалась в ошибочной военной доктрине, устаревших планах кампании, скверной связи, неэффективной работе штабов и во всеобщем непонимании характера современной войны. Не было оправданий как для устаревшего снаряжения, так и для громадного численного отставания от противника.
Союзники имели примерное равенство по истребителям, но уступали по пикирующим бомбардировщикам. Что же касается танков, то французские танки имели в целом более мощное вооружение и бронирование (танк «В» считался лучшим из существующих), но менее скоростными и с меньшим запасом хода. Британские бронетанковые силы были примерно на уровне немецких.
Ошибка же заключалась в том, что союзники распыляли свои танковые силы, применяя танки небольшими группами как средство поддержки пехоты, вместо того чтобы наносить крупными танковыми соединениями решающие удары.
Любая организация, гражданская или военная, становится такой, какой ее делают ее руководители. Общая атмосфера, дух и мораль, эффективность организации в значительной мере определяется верхним эшелоном ее власти. Наполеон однажды сказал, что нет плохих полков, но есть плохие полковники. При других командирах одни и те же части показывают чудеса храбрости, стойкости и высокого боевого духа. И трагедией Франции стало то, что в час тяжелейших испытаний честь французской армии и безопасность страны оказались в руках тех, кто был не способен удержать их.
Кампания 1940 года на Западе развернулась на громадном пространстве, втянув в себя войска пяти стран. В ней участвовали сотни тысяч людей и десятки тысяч орудий и военных транспортов. И все же на несколько кратких часов в ходе этой кампании высветился небольшой клочок земли — несколько километров фронта вдоль реки, удерживаемых одним французским корпусом и двумя приданными ему дивизиями — 71-й и 55-й.
Без всякого сомнения, во французской армии было много подобных частей, которые, казалось, должны были быть подготовлены до состояния максимальной обороноспособности за долгие месяцы «странной войны». Но командование было слабым, дисциплина поддерживалась на минимальном уровне, боевая подготовка почти не велась, и, как следствие всего этого, боевой дух пребывал на весьма низком уровне. Фронт, который удерживали 71-я и 55-я дивизии, представлял собой довольно удобную для обороны местность, обращенную к реке, которую было невозможно форсировать. Войска находились на оборудованных позициях, с траншеями, защищенными проволочными заграждениями, причем через каждые 200 метров по фронту располагались бетонные доты с противотанковыми орудиями и пулеметами. И все же, когда началась атака немцев, предварительная бомбежка этого участка фронта пикирующими бомбардировщиками заставила французов укрыться в траншеях. Вместо того чтобы активно защищаться, используя средства противовоздушной обороны, личный состав этих дивизий просто укрылся в своих подбрустверных убежищах, совершенно деморализованный завыванием пикирующих бомбардировщиков и разрывами бомб, которые на самом деле нанесли довольно незначительный ущерб. Прислуга дивизионной артиллерии во всеобщем замешательстве просто покинула свои орудия, и германские танки и штурмовые орудия невозбранно обстреливали и подавляли французские доты. Пока деморализованный личный состав, согнувшись в три погибели, отсиживался в укрытиях, немцы спустили на воду надувные десантные лодки, и, когда еще падали груды земли, поднятой в воздух последними взрывами бомб, они уже высаживались на южном берегу реки. Линия фронта на Маасе была прорвана. «Их войска, — сказал генерал Пауль фон Клейст, — как уже часто случалось, прекращали сопротивление вскоре после того, как подвергались бомбардировке с воздуха или артиллерийскому обстрелу».
Солдаты 55-й и 71-й дивизий были выбиты с подготовленных позиций силами одной только германской пехоты. Панику, возникшую после появления на южном берегу немецких танков, вполне можно себе представить. Психологический шок, который вызывают механизированные войска, действующие против тылов армии, занимающей линейную оборону, всегда значителен, даже в самых стойких частях. В случае же менее стойких войск, уже деморализованных артобстрелом, он может быть просто катастрофическим. И, несмотря на яростное, но нескоординированное сопротивление на соседних участках фронта, через три дня 9-я армия прекратила свое существование, а на фронте образовался роковой прорыв, в который и устремились германские танки и пехота все набирающим силы потоком.
Но даже тогда, при твердом управлении войсками сверху и талантливом командовании на местах, германский прорыв можно было остановить. Германские танки были уязвимы для современной французской противотанковой артиллерии, а германская пехота, следовавшая за танками, и линии коммуникации не были защищены от фланговых ударов. Но никаких указаний сверху не поступало. Генерал Морис Гамелен, осуществлявший верховное командование, оторванный от войск и не имевший связи с ними (в его штаб-картире не было радиосвязи!), укрылся в своем бункере в Венсенне, предоставив командовать сражением генералу Ачьфонсу Жоржу, недавно назначенному командующим Северо-Восточным фронтом. Делегировав ему свои полномочия, Гамелен почти не покидал свою «подводную лодку без перископа» до тех пор, пока явный упадок физических и моральных сил генерала Жоржа не заставил его вмешаться. Однако вечером того же дня, 19 мая, генерал Гамелен был отстранен от командования и на его место назначен Вейган. Такая смена коней на переправе привела к потере еще двух суток. В каждом приказе, который получали фронтовые части, подчеркивалась необходимость «удерживать фронт» — что означало «остановить» рвущиеся вперед танковые колонны. Невозможно сказать сейчас, понимал ли кто-нибудь из командования всю невозможность выполнить подобные указания («безнадежно запоздавшие приказы генералам, утратившим всякую связь со своими частями» — так назвал их полковник Адольф Готар в своей книге «Битва за Францию»).
При той неразберихе, что господствовала в штабах различных уровней, нет ничего удивительного, что фронтовые военачальники потеряли связь со своими частями или что их части (всегда прекрасно чувствующие неуверенность своих командиров) утратили всякую веру в них. Паралич управления войсками наверху и полная деморализация внизу привели к тому, что самые слабые армейские части стали быстро распадаться. Те же части, которые еще были способны сражаться с врагом, оставались «висящими в воздухе», без всякой фланговой поддержки. Большинство лучших частей 1 -го армейского корпуса находились во Фландрии и оказались, вместе с британскими экспедиционными войсками, отрезанными от остальной армии, когда 20 мая германские части вышли к Каналу (самая узкая часть пролива Ла-Манш. —
Когда были вчерне разработаны планы для двустороннего охвата войск противника, время уже было упущено. Те части, которые, как задумывалось, должны были осуществить его, были дезорганизованы или разбросаны, и возможность «второй Марны» безнадежно утрачена. Да и в любом случае шансы на успех такой операции представляются весьма слабыми, если принять в расчет тактическое превосходство германских танковых соединений над разбросанными на обширном пространстве французскими бронетанковыми подразделениями, а также эффект воздушных и танковых атак на французскую пехоту. (Справедливости ради следует сказать, что во многих случаях после паники первых дней французы довольно быстро пришли в себя, но дезорганизация армий зашла чересчур далеко, чтобы, при всей отваге личного состава, это возымело хоть какой-нибудь эффект.) В какой мере немцы были уязвимы для решительного наступления соорганизованными бронетанковыми частями, стало очевидно в результате атаки 21 мая, осуществленной сравнительно небольшими британскими силами в составе двух танковых полков, батальона пехоты и двух артиллерийских батарей — полевых и противотанковых орудий. Удар этот пришелся по бронетанковой дивизии Роммеля, и вот как он описал это в своих «Записках»: «Ситуация сложилась критическая. Наши войска пришли в ужасное замешательство. Увлекаемые отступающей пехотой, заряжающие одной из батарей бросили свои орудия… противотанковые пушки, которые мы поспешно изготовили к стрельбе, оказались не в состоянии пробить мощную броню британских танков. Эти орудия тут же были обстреляны французской артиллерией, а затем раздавлены танками. Большое число грузовиков были подожжены снарядами».
Атака примерно 140 танков, многие из которых были легкими, не могла иметь решающих последствий, но она произвела ошеломляющее действие на германское Верховное командование и могла стать, по признанию фельдмаршала Карла фон Рундштедта, самой серьезной угрозой в ходе всего сражения. Наступление ослабленной французской 4-й бронетанковой дивизии (де Голля) под Абвилем на Сомме также имело значительный успех, в ходе его было взято пятьсот пленных. Сколь бы ни были незначительны эти отдельные эпизоды на общем фоне, они все же дают представление о том, как бы могли развиваться события, если бы французское командование не утратило контроль над армией.
Отход с боями французской 1-й армии и британских экспедиционных сил к Дюнкерку стал поучительным эпизодом военной истории. Постоянно сжимающиеся позиции изо всех сил удерживались французами, а последние британские части оставили позиции 2 июня. В ночь на 3 июня заключительными усилиями удалось эвакуировать еще 38 000 французов, что довело общее количество эвакуированных солдат Франции до 110 000 человек. Оставшиеся силы, примерно 25 000 человек, сдались на следующий день.
Несмотря на многочисленные проявления героизма и преданности долгу, после Дюнкерка битва за Францию могла закончиться только уничтожением французских сил или частичным их отводом за водную преграду Средиземного моря. В былые времена в подобных случаях армии могли быть сосредоточены и перегруппированы, но в условиях современной моторизованной войны это стало уже невозможным. Упорное сопротивление, оказанное французскими частями на Сомме и на Эни, задержало, но не смогло остановить германское наступление. Быстро продвигаясь, германские части сметали все на своем пути, и в результате 400 000 солдат французских 2, 3, 5 и 8-й армий оказались прижатыми к линии Мажино и 22 июня были вынуждены сдаться.
Падение правительства Рейно и приход к власти Петена означали окончание французского сопротивления. Если бы Рейно остался у власти, сопротивление могло бы осуществляться из Северной Африки. Результат этого противостояния мог бы совершенно изменить стратегическую ситуацию на Средиземноморском театре военных действий. Французской армии в этом случае не пришлось бы переживать двухлетнюю трагедию крушения надежд, унижения и разногласий. Военнослужащим французской армии, в частности офицерскому корпусу, предстояло беспокойное будущее. Многие из них разрывались между преданностью своему правительству и военачальникам и в то же время восхищались «Свободной Францией» [14], которая вела сражение с немецкими захватчиками с заморских территорий, а также растущим движением Сопротивления, группы которого действовали на оккупированной территории. Те, кто считали, что война однозначно завершилась в 1940 году, были удручены столкновениями фашистских войск с бойцами из «Свободной Франции». Вполне могло дойти дело до столкновений с британцами (скрытая англофобия всегда существовала в различных родах французских войск, особенно же в военно-морском флоте), а то, что Британия продолжала сражаться тогда, когда Франция капитулировала, ущемляло профессиональную гордость — ведь считалось, что французская армия была лучшей в мире. Ныне же она была разбита, и, следовательно, победоносные германцы по праву стали правителями Европы, а любая попытка оспорить этот факт превращалась в критику французского генералитета и их военных талантов.
Тем не менее, по мере того как война продолжала расширяться — а в нее уже были втянуты Советский Союз и Соединенные Штаты, — многие бывшие военнослужащие французской армии, слыша по ночам над своей головой мерное рычание бомбардировщиков все увеличивающегося численно Королевского воздушного флота, начинали задумываться. Поначалу было относительно просто работать над восстановлением пошатнувшейся дисциплины и армейской организации, скрупулезно подчиняться приказам правительства Виши, даже если это вынуждало участвовать в сражениях с недавними союзниками. Но после высадки союзников в Северной Африке в 1943 году в расстановке сил появились новые акценты. Французские войска после недолгого, но кровопролитного сопротивления (которое, как можно предположить, не служило никаким другим целям, как только потрафить гордости и сознанию собственной значимости генералов и адмиралов правительства Виши) сложили оружие и затем влились в армии союзников. Теперь, вместо немногих изолированных друг от друга подразделений «Свободной Франции», против сил стран оси сражались сравнительно крупные французские силы, а немцы продвигались в глубь неоккупированной Франции.
После окончания североафриканской кампании, в ходе которой было взято в плен более 250 000 солдат сил оси и громадное количество военной техники, и высадки союзников в Италии стало понятно, что конечной целью нового фронта будет освобождение Франции. Значительное число офицеров уже примкнуло к антифашистскому подполью, некоторые — после мучительных раздумий. (Первым командующим армией Сопротивления, арестованным немцами и погибшим в немецком концлагере, был генерал, в свое время возглавлявший военный трибунал, заочно осудивший генерала Шарля де Голля в 1940 году.) Однако на удивление многие держались индифферентно, хотя победы союзников в Африке и в России должны были убедить самых упорных приверженцев Виши, что дни Третьего рейха сочтены. Это стало причиной того, что после освобождения в 1944 году многие офицеры были изгнаны из армии Четвертой республики.
Новая армия Франции представляла собой довольно необычную смесь из «Сражающейся Франции», североафриканской армии, бойцов движения Сопротивления и регулярной армии. Ей предстояло пройти сквозь многие испытания, познать горечь поражений и, наконец, поставить Францию на грань гражданской войны. Качество армии несколько упало — частично из-за экономических трудностей, которые вынудили руководство уволить из ее рядов значительное число опытных офицеров и унтер-офицеров. Это отвратило многих людей, пожелавших было выбрать военную карьеру, и позднее появилась необходимость вернуть уволенных обратно. Начавшийся после окончания войны рост предпринимательства и промышленности привлек к себе многих, в том числе и довольно значительный процент выпускников Сен-Сира и Высшей политехнической школы в Париже. На этот процесс оказывало свое влияние и понятное падение престижа армии. В критический момент истории армия, бывшая гордостью и надеждой страны, не оправдала ожиданий, а когда борьба была скрытно продолжена, та же армия, по большей своей части, осталась от нее в стороне, уступив лидерство в Сопротивлении гражданским людям.
Именно в такое тяжелое время французская армия была вынуждена начать самые значительные и дорогостоящие из выпавших на ее долю колониальных войн. Долгая (с 1945 по 1954 год) борьба в Индокитае, после которой Франция лишилась своих владений на Востоке, стоила французской армии значительных и все увеличивающихся потерь в личном составе, не принося почти никаких дивидендов. Это была война самого презренного типа — против народа, решившего освободиться от колониального владычества, причем война, ведущаяся в стране, где современное вооружение и снаряжение, а также новые методы ведения военных действий не могли быть использованы. Новейшие изобретения в области вооружения, особенно в самых легких его видах, в равной степени или даже больше помогали сражающемуся населению страны, чем французам; и вскоре стало совершенно ясно, что сражения в джунглях или на рисовых полях против сил, которые имеют поддержку, активную или пассивную, большинства населения, станут куда более трудными, чем война в Италии или за освобождение Франции.
Еще больше отягощало ситуацию то обстоятельство, что война была совершенно непопулярна во Франции, и французский солдат в Индокитае чувствовал себя забытым, сражаясь в непривычных для европейца условиях с тяжелым климатом, без отчетливой цели, да к тому же не встречая достаточного, а чаще совершенно никакого признания со стороны соотечественников. Это разочарование все росло по мере того, как разгоралась война, в которой не было побед, а только целая серия мелких поражений и отступлений, закончившихся катастрофой под Дьенбьенфу. После семи с половиной лет войны, потеряв 250 000 убитыми и ранеными своих граждан и местных союзников, израсходовав более пяти миллиардов долларов, Франция признала свое поражение. Это был сокрушительный удар для французского самоуважения, хотя французские солдаты и офицеры сражались в ходе этой бесполезной и дикой войны на пределе своих возможностей.
Однако судьба припасла еще один роковой удар для французской армии. В течение нескольких поколений частью Франции был Алжир — он служил источником богатства, был местом службы красочно одетых солдат и школой для молодых офицеров, горевших желанием сделать военную карьеру. Более того, он стал домом для 1 250 000 белых «колонистов», чьими трудами отсталая и дикая страна была превращена в процветающую провинцию, в которой местные органы управления стояли на одном уровне с метрополией. Несмотря на высокую степень интеграции (все мусульмане были гражданами Франции), мусульманское население все же считало себя подвергаемым дискриминации. Как и во многих подобных случаях, требование равенства вскоре сменилось требованием автономии. Произошли столкновения, в результате которых возникло сильное подпольное движение, получившее название Фронта национального освобождения Алжира. Вооруженные действия, инициированные этим Фронтом, начались в 1954 году и вскоре переросли в партизанскую войну, которая включала в себя и кампанию террора, направленную против профранцузских мусульман; широко применялись убийства из-за угла, взрывы, нападения на принадлежавшие французам плантации и промышленные предприятия, обстрелы французских постов и засады на патрули.
В подобного рода войне позволено все, и, чтобы она стала успешной для повстанцев или националистов, ей должно симпатизировать, если не прямо поддерживать, большинство местного населения. И не существует никаких способов закончить победой такую борьбу против врага, который, если захочет, может раствориться в населении — а по существу, и есть само население. Колонны танков и бронетранспортеров, самолеты и вертолеты почти бесполезны в войне против такого врага, который может исчезнуть в любой удобный для себя момент. Борьба должна вестись в сознании людей, но и в то же самое время военными методами. Для французов в Алжире она включала в себя две диаметрально противоположные операции: одну, ставящую себе целью завоевание доверия местного населения, и вторую — обеспечение безопасности значительных территорий от действий противника, использующего в качестве оружия террористические способы во всех их формах и разновидностях.
Любая армия, привлеченная для борьбы с подпольной деятельностью, сталкивается с необходимостью порой использовать такие методы, которые обычно не входят в ее профессиональную сферу деятельности. В подобной войне сбор и получение информации куда более важны, чем в случае обычных военных действий, и продолжительность срока, в течение которого власти могут допрашивать задержанного, стала предметом расхождения во взглядах. Возможен ли допрос члена террористической группы с применением средств третьей степени, либо с ним следует обращаться как с обычным военнопленным — на этот вопрос власти предпочитали не отвечать.
Но в любом случае действовать, сочетая функции полицейского и солдата, оказывалось достаточно тяжело для многих впечатлительных французских солдат, поскольку такие их действия тут же вызывали гнев либералов и левых у себя дома.
Многие служившие в Алжире французские офицеры (в 1959 году в стране было расквартировано примерно 500 000 военных) все больше и больше склонялись к мысли об удержании Алжира в качестве части Франции. Они также, в значительной своей части, утратили всякие симпатии к доморощенным политикам, которые, по крайней мере теоретически, управляли страной. Во Франции все чаще слышались голоса о том, что необходимо прийти к соглашению с Фронтом национального освобождения Алжира, и именно они подтолкнули армию к решению вмешаться в политику Франции и к возвращению во власть де Голля.
Но, к возмущению как колонистов, так и армейцев, де Голль решил, что Алжир должен принадлежать алжирцам. То, что подобное решение означало крах надежд многих сотен тысяч соотечественников, а также и оставление на произвол судьбы тысяч алжирцев, которые многие годы противостояли террору и убийствам, сражаясь за благо Франции, похоже, значило крайне мало для среднего француза. Оно, однако, вызвало такую волну возмущения в самом Алжире, что армией была предпринята поспешная попытка поднять мятеж с целью побудить де Голля изменить решение.
В мятеже участвовали многие преданные офицеры, но отношение к нему армии в целом привело к провалу этого мятежа. В основном мятежников поддержали шесть или семь полков парашютистов — элитные части, которые считали себя выше обычных армейцев, а также до определенной степени были заинтересованы в сохранении Алжира за Францией. Как и можно было ожидать, общественное мнение на территории собственно Франции в основном было настроено против мятежников. Но более важным было то, что молодые призывники, составлявшие большую часть французских вооруженных сил, отражали мнение своих соотечественников на континенте. Если бы их офицеры единодушно и искренне поддерж&чи мятеж, они могли бы подчиниться их приказам, но офицерский корпус был внутренне разобщен. Разлад между армией и народом был слишком явственен, а последствия переворота — слишком значительными, чтобы очертя голову сделать свой выбор, и мятеж потерпел неудачу. Несколько офицеров были преданы суду военного трибунала и около тысячи отправлены в отставку. Так сразу было устранено большинство тех, кто был предан идее французского Алжира. И вот таким образом, не нанеся никакого военного поражения метрополии, Алжир пошел путем Индокитая.
Из всех частей французской армии нет ни одной, которая пользовалась бы хоть частью той известности, какую получил французский Иностранный легион,
Хотя жизнь в легионе никогда не была легкой, некоторые авторы, похоже, постоянно путают легион с ужасными африканскими батальонами, армейскими дисбатами, в которые направляли преступников и закоренелых нарушителей дисциплины. Батальоны эти использовались главным образом как рабочая сила, тогда как сам легион изначально был предназначен только для боя — точно так же, как и его предтечи, прославленные легионы бывшей империи.
Легион ведет свою историю с 1831 года, когда он был создан по двум главным причинам: во-первых, чтобы пристроить к делу освобожденных из тюрем и озлобленных иностранцев, служивших во времена империи и Реставрации Бурбонов и представлявшихся потенциально опасными элементами в армии, и, во-вторых, чтобы иметь силы для новых приобретений в Алжире, где чем меньше убивали французов, тем было лучше — это не так раздражало общественное мнение. Поэтому первые рекруты легиона были довольно буйной компанией, с изрядной долей преступников и других нежелательных элементов. (Французам было запрещено поступать на службу в легион, так что они делали это, называясь швейцарцами или бельгийцами.) Именно с тех времен берет свое начало традиция «не задавать вопросов» новым рекрутам об их прошлом, соблюдаемая до сих пор.
Хотя часть первых рекрутов (солдаты из недавно расформированной швейцарской гвардии и полка князя Гогенлое, многие офицеры которого тоже поступили на службу в легион) были достаточно дисциплинированными людьми, старый легион тем не менее создал себе репутацию сборища пьяниц и буянов, так что власти испытывали изрядное сомнение по поводу их боевых способностей. Но строгая дисциплина и интенсивная подготовка сплотили людей, и уже на следующий год легион стал зарабатывать себе репутацию отборной боевой части, которую с тех пор всегда поддерживал. Хотя большинство французских военных и посматривало на него несколько искоса, но победы в жестоких сражениях при Маулэй-Исмаэле и Макте добавили изрядную толику к растущей славе легиона, так же как и его участие во взятии Константины.
Среди многих складов и лагерей, построенных французами в течение 1843 года, был и лагерь Сиди-бель-Аббес, который силами легиона был перестроен в стационарный укрепленный пункт. Лагерь этот в конце концов стал штаб-квартирой легиона, через его ворота прошли десятки тысяч новобранцев, искавших приключений, забвения прошлого, убежища от нищеты или сварливых жен или ведомых другими причинами, которые побуждали их поступать на такую службу.
Но в боевую летопись легиона вписаны не только сражения в Северной Африке. В 1854 году по три батальона от каждых двух полков легиона отправились в Крым, где отличились в боях с русскими, а в 1859 году легион сражался при Мадженте и Сольферино. В 1863 году легион был брошен в Мексику, и именно там произошел один из тех боевых эпизодов, которые входят в предания полка и служат вдохновляющим примером для целых поколений новобранцев. Это не было сражение большого масштаба, в котором участвовали бы целые дивизии или бригады; оно было лишь небольшим столкновением, в котором были задействованы всего несколько десятков человек. Однако в нем ярко проявился самый дух легиона, и, поскольку этот бой стал его легендой, о нем стоит рассказать подробнее.
Ослабленная рота в составе шестидесяти двух легионеров (в основном немцев, поляков, итальянцев и испанцев) под командованием капитана Данжу — ветерана легиона, щеголявшего деревянным протезом руки, поскольку свою собственную он потерял в Крыму, — и двух молодых офицеров несла дозорную службу. Рота эта, а именно третья рота первого батальона, была внезапно атакована 2000 мексиканских кавалеристов и пехотинцев. Выстроившись строем каре, легионеры стали отступать сквозь невысокий, но плотный кустарник к заброшенной гасиенде неподалеку от селения Камерон, удерживая противника на почтительном расстоянии залпами из своих винтовок системы Минье. Шестнадцать солдат из состава роты были отрезаны от остальных и попали в плен еще до того, как их товарищи добрались до фермы, и, когда капитан Данжу расставил своих подчиненных для круговой обороны, у него оставалось только сорок шесть человек, некоторые из них уже были ранены.
Мулы с провизией и патронами вырвались и убежали, а несколько мексиканцев, еще больше ухудшив ситуацию, смогли первыми добраться до фермы и закрепиться на верхнем ее этаже, где до них было не добраться. Позиция была весьма невыгодная, причем часть обветшалого здания уже оказалась в руках неприятеля. Тем не менее отважный капитан решил принять бой. Окруженная мексиканцами снаружи, имея у себя над головой метких вражеских стрелков, рота приняла неравный бой. Вскоре Данжу был убит, и командование принял лейтенант Вилен, который через несколько минут тоже пал в бою. Оставшиеся солдаты отбивали атаку за атакой, но спустя девять часов у младшего лейтенанта Моде оставалось только пять человек, еще способных держаться на ногах. Отдав приказ примкнуть штыки, Моде повел своих солдат в штыковую атаку на мексиканскую пехоту — Моде и двое солдат умерли от ран, но трое остались в живых, двое из которых после освобождения из плена получили офицерские звания. За время боя было убито по крайней мере триста мексиканцев, а еще больше ранено.
На следующий день у фермы появился посланный на выручку отряд, и в развалинах здания была найдена искусственная рука капитана Данжу. Она до сих пор хранится в лагере Сиди-бель-Аббес, и 30 апреля — в день Камерона — ее в торжественном марше проносят перед строем первого полка.
Сражение при Камероне вошло в эпос легиона, ибо именно легион выковал в своей среде таких отважных воинов.
По боевому пути легиона можно проследить всю военную историю заморских территорий Французской империи и историю республики: Франко-прусская война, Тонкин и Индокитай, Дагомея и Судан, Мадагаскар и Марокко, сражения Первой мировой войны, Ближний Восток, Салоники, Сирия, поля сражений Второй мировой войны — от ледяных скал Норвегии до горючих песков Бар-Хакейма — и снова Индокитай и Алжир. У французов есть обычай награждать орденами и медалями целые воинские части. В этом случае ордена и медали прикрепляются к знамени части. Ни одна армейская часть не имеет стольких наград, сколько сияют на знаменах легиона.
Личный состав легиона обычно отражал собой экономические или социальные пертурбации, происходившие в странах Европы. В разные периоды преобладали испанцы, поляки, итальянцы, русские белогвардейцы, но в течение многих лет основой легиона оставались немцы.
Значительное число немцев в составе легиона создало немалые проблемы в ходе двух мировых войн. Во время Первой мировой войны они оставались в Алжире, где прекрасно несли службу. Накануне Второй мировой войны, когда 80 процентов унтер-офицеров составляли немцы, нацисты внедрили немало своих агентов в число записавшихся в легион новобранцев, но с началом войны большая часть из них была интернирована. После падения Франции на правительство Виши было оказано изрядное давление с целью распустить легион. Правительство не только устояло против всех таких «влияний», но, более того, отказало в репатриации всех антифашистов-немцев.
Как и в любом профессиональном сообществе, в легионе имелась доля и сильных мира сего, в том числе генералов, и даже германский принц, тело которого было отправлено на родину на германском военном корабле. По каким-то причинам в этой мешанине рас и народов встречается очень мало американцев или англичан.
Численность легиона время от времени менялась — от двух-трех батальонов до нескольких полков, в том числе воздушно-десантных; в его состав также входили бронетанковые и специальные подразделения. О его численности во время войны в Индокитае в 1945—1954 годах можно судить по тому, что за эти годы легион потерял убитыми 10 168 рядовых и 324 офицера и более 30 000 человек ранеными (в сражении при Дьенбьенфу семь из двенадцати батальонов были из числа легиона).
Контракт на службу в легионе заключается на пять лет, после окончания третьего срока назначается небольшая пенсия. Возраст поступающего на службу должен быть в пределах от восемнадцати до сорока лет, но никаких подтверждающих документов не требуется, так что здесь есть некоторый простор для воображения. У новобранца берутся отпечатки пальцев, так что уголовные преступники больше не могут скрыться от правосудия в рядах легиона. Дезертирство всегда было и остается проблемой. У легионеров отсутствуют социальные связи, которые удерживают обычного солдата от бесчестья, навлекаемого на самого себя и свою семью подобным преступлением. Сам же легионер, как правило крепкий и выносливый тип, гораздо более склонен к тому, чтобы податься в бега, чем новобранец французской армии. Противостоять этому может строгая дисциплина и высочайший кастовый дух, что отличает легион. Приобщение к традициям легиона сплавляет людей множества национальностей в непревзойденную боевую часть. Легионеров-наемников нельзя заподозрить в избытке патриотизма — многие из них весьма мало привязаны к Франции, — но легион превыше всего гордится своей уникальностью и громкими победами.
Когда французская армия покидала Алжир, легион парадным маршем вышел из Сиди-бель-Аббеса, завершив тем самым очередную главу своей славной истории. Хотя Франция наших дней и лишилась всех своих заморских территорий, для легиона все же осталось место в современной французской армии. Не похоже на то, чтобы французы, известные своей приверженностью к историческим традициям, хотели лишиться столь дисциплинированного и боеспособного военного формирования с таким славным прошлым.
Кто-то из великих справедливо заметил, что британцы — народ воинственный, но им не хватает терпения стать настоящими военными. И всякому исследователю, изучающему историю войн, которые за многие годы вела островная империя, остается только удивляться дилетантскому стилю ведения многих из этих войн. Удивительно также и то, что, при определенной настойчивости характера и толике удачи, большинство таких войн завершались потрясающими удачами. Делать дело бестолково, похоже, стало такой же частью национального характера англичан, как традиционное чаепитие и копченая селедка. И все же страна явила миру изрядное число своеобразных и блестящих солдат и моряков, продемонстрировавших воинские качества высочайшего порядка.
Наряду с тем, что национальный характер делает из англичан самых закоснелых и консервативных людей, которых только можно себе представить, нация породила и редчайшее в мире собрание эксцентричных типов. Такие оригиналы, как Китаец Гордон [16], Лоуренс Аравийский [17] и сэр Фрэнсис Уингейт Бирманский, которых ни в коем смысле нельзя считать сумасбродами, все же не могут почитаться и обычными добропорядочными обывателями.
Да и такие ценители морей, как лорд Томас Кокрен [18], Джеки Фишер [19] или сам великий Нельсон, были отнюдь не заурядными моряками.
В сфере изобретений англичане стали пионерами в применении таких вооружений, как шрапнельный снаряд, боевые корабли с металлическим корпусом, орудийные башни закрытого типа на кораблях, танки, авианосцы, глубинные бомбы, гидрофоны, а позднее гидролокатор для обнаружения подводных лодок, радар, наклонная вверх взлетная палуба, паровая катапульта, зеркальный прибор для посадки самолетов — и это далеко не все. В 1914 году пилот военно-морской авиации Королевского флота во время первого в мире бомбометания с пикирования уничтожил немецкий цеппелин в его ангаре на аэродроме под Дюссельдорфом. В 1940 году пикирующие бомбардировщики военно-морской авиации потопили германский крейсер «Кёнигсберг», ставший первым крупным боевым кораблем, потопленным атакой с воздуха.
Досадно, но приходится признать, что абсолютно неоправданные поражения и катастрофы имели место вследствие ошибок и путаницы, допущенных как растяпами в сухопутных и морских штабах, так и засидевшимися на своих должностях строевыми болванами. Причем от подобного положения куда больше страдала сухопутная армия, поскольку на флоте, вследствие куда более высокой стоимости некомпетентности командного состава, предпочитали избавляться от подобных людей в самом начале их деятельности. Кроме того, на эти грубые ошибки штабов и командиров, которые исправлялись по ходу дела доблестью и героизмом полевых частей, общественное мнение и более высокое начальство смотрели с определенной долей благодушия. Национальный характер англичан имеет довольно странную черту, которая позволяет им прощать и забывать неудачные военные предприятия, если они осуществлялись (как это всегда и бывало) с проявлениями героизма и преданностью долгу.
Отход с боями, пусть даже осуществленный с тяжелыми потерями, но с явным мужеством, получал в общественном мнении большее признание, чем блестящая акция, приведшая к уничтожению противника с изяществом замысла и незначительными потерями. Батальные картины вроде «Спасение орудий» или «Последний оплот Мидфордширского полка» привлекали к себе множество зрителей, которые даже не задавались вопросом, что за идиотский приказ получила батарея, или почему несчастные мидфордширцы оказались в затруднительном положении уже на первоначальной позиции, или (что гораздо более важно) как можно избежать подобной ситуации в следующий раз.
Значительная часть таких проблем происходит из-за того, что демократические режимы терпеть не могут тратить деньги и в мирные времена предпочитают ассигновать на военные нужды минимальные суммы, которых едва хватает на то, чтобы поддерживать армию на уровне мало-мальски достаточном для обеспечения национальной безопасности. В правительстве всегда имеются сильные антивоенные группы, которые ожесточенно сражаются против такого необходимого зла, как призыв на военную службу, производство оружия для нужд обороны или «расточительные» опыты с новыми вооружениями. Поэтому развитые демократии неизбежно вступают в войну со значительным отставанием, и время, необходимое для подготовки, покупается ценой крови согласных с этими взглядами.
Триста лет тому назад народ Англии с распростертыми объятиями встретил возвращение Карла II после эксперимента с военной диктатурой, которая, показав себя весьма успешной в военном отношении, оказалась малоприятной для страны в целом. Наряду с тем, что была признана необходимость наличия постоянной армии, руководство ее было тогда передано в руки парламента, и тем самым общество столь надежно оградило себя от каких-либо поползновений военного истеблишмента повлиять на гражданское правление в стране, что любая подобная попытка была не только невозможной, но даже немыслимой. Это справедливо как для Соединенных Штатов, так и для Великобритании, и военный переворот или заговор в любой форме противен образу мышления народов этих стран.
Однако следует помнить, что подобного рода отношения между гражданскими и военными руководителями складываются в результате негласного общественного договора, в соответствии с выраженной демократическим путем волей народа. Такие отношения не регулируются некими правилами и установлениями, а зависят от интеллекта нации, эмоциональной стабильности и традиций. Не являются они, как мы познали на собственном печальном опыте, и предметом экспорта. Мы у себя в Америке постоянно делаем ошибку, считая, что народы, чье мышление, обычаи и образ жизни чужды для нас, могут, как по мановению волшебной палочки, в одночасье проникнуться ценностями народа, у которого демократия уходит своими корнями в прошлое. Каждый народ должен выработать собственное средство спасения на своем собственном пути — каждый народ должен обрести свою Великую хартию вольностей и свой Билль о правах [20], свой Геттисберг [21] и свой Марстон-Мур [22]. Все, что может быть сделано для помощи таким народам, — это заверить их, что выбор будет целиком и полностью зависеть от них самих, и оградить их от всякого внешнего давления, как политического, так и интеллектуального, до тех пор, пока они не поднимутся до осознания своего выбора. Мятежи полковников, военные хунты и всадники на белых конях, которые досаждают нашим соседям, представляют собой симптомы болезни, порожденной неразвитостью народа и безразличием граждан. И вместо того чтобы в ужасе и отчаянии вздымать руки к небу, нам следует лучше понять, «куда, во имя Господа, мы идем!».
Феноменальные победы английского солдата, несмотря на его несколько апатичный подход к войне как таковой, объясняется частично его темпераментом, а частично благоприятными условиями, которые обеспечивал офицерский корпус своими непревзойденными лидерскими качествами.
Сочетание младших сыновей укорененного на земле мелкопоместного дворянства, взращенного на понятиях чести и преданного служению короне, с одной стороны, и солдатской массы из служивого люда — надежных, храбрых, думающих (насколько это может быть применительно к солдату) и стойких, с другой, оказалось весьма удачным. Соединение такого контингента с воинской службой, богатой традициями, создало армию, которой не было равных.
Главное внимание при строительстве вооруженных сил уделялось военно-морскому флоту. «Британия не нуждается в бастионах, башни ее — глубина морей», — сказал один из ее поэтов, и в течение столетий островная империя делала упор на развитие и усиление флота в ущерб наземной армии. Долгое время это было совершенно справедливо, ибо основой существования колониальной империи был контроль над морями. Стране гораздо лучше служило небольшое сообщество моряков-профессионалов, чем формируемые на основе призыва армии континентальных государств. Пока Британия ограничивала свое участие во всемирной политике давлением посредством своего военно-морского флота, нужды в армии массового типа не было. Внезапные вторжения могли бы случаться (хотя мало кто рискнул бы на преодоление всех трудностей переправы и снабжения армии даже через двадцать миль водного пространства), но, коль скоро английский флот держал под своим контролем Ла-Манш, реальной опасности не существовало.
Военно-морской флот получал львиную долю военного бюджета, армия же для столь протяженной империи с ее громадным населением имела весьма скромные размеры.
Отборная армия Кромвеля численностью 80 000 человек была распущена в период Реставрации — единственным напоминанием об армии «новой модели» был кромвелевский полк пехотинцев — Колдстримский гвардейский полк. Королевская конная гвардия была создана Карлом II, так же как и пехотный полк, ставший Гренадерским гвардейским полком. Эти полки, а также всем знакомые лейб-гвардейцы [23], общей численностью около 3000 человек, в течение ряда лет были единственными постоянно функционирующими воинскими частями. Постепенно к ним добавлялись новые части, среди них и Королевский шотландский полк [24], история которого восходит к Шотландской бригаде, которая сражалась с Густавом Адольфом и которая, благодаря своей древности, с гордостью носит прозвище «телохранителей Понтия Пилата».
На заре своей истории армия быстро наращивала свою численность в дни войны, а с наступлением мира столь же быстро ее сокращала. Таким образом, с численности личного состава в 65 000 человек во времена правления короля Вильгельма [25] она сократилась до 19 000 и столь же быстро увеличилась в годы Войны за испанское наследство (1701—1714). Однако из 200 000 солдат, служивших в ней в это время, лишь около 70 000 были британцами, остальные же — наемниками, завербованными для сражений на континенте. Поскольку Британские острова были сравнительно небольшими, а армия слабой, то государственная казна даже тех дней обычно была достаточно полна для того, чтобы оплатить расходы на крепких солдат, которых германские князья набирали в своих владениях и сдавали внаем, пополняя вырученными средствами свои небогатые бюджеты. Таких наемников на британской службе можно было встретить вплоть до Наполеоновских войн, и их подразделения часто отличались стойкостью в сражениях. Следует также помнить, что короли Георги были главами Ганноверского дома и солдат, набранных на их территориях, также можно было встретить в составе британской армии.
В годы Войны за австрийское наследство численность армии находилась на уровне 75 000 человек, после подписания Аахенского мира (1748) она сократилась менее чем до 19 000 человек, после же окончания Наполеоновских войн численность ее составила около 75 000 человек, большая часть которых представляла собой гарнизоны, размещенные на территориях увеличившейся империи.
Так все и продолжалось, но общая тенденция сохранялась. Создавались новые полки, но в общем преобладал принцип увеличения числа батальонов в уже имеющихся полках. Тем самым новобранцы сразу же становились частью подразделения, уже имеющего свои историю и традиции, что благотворно действовало на их боевой дух.
Действия британских частей в ходе войны на Пиренейском полуострове и позднее при Ватерлоо создали им блестящую репутацию. Возможно, никогда раньше престиж британской нации не стоял столь высоко, как в годы, последовавшие за поражением Наполеона. Из всех армий одна лишь британская неоднократно наносила поражения французам, часто значительно уступая им численно, в то время как флот — победитель в сражениях при Абукире и Трафальгаре — бесспорно царил на всех морях и океанах. Эпоха величия еще не закончилась, новым армиям и новым нациям еще только предстояло в будущем бросить вызов шлемоносной леди с трезубцем в руке. Но годы побед сладко убаюкивали, и современники королевы Виктории самодовольно взирали на могучий флот, на отважную армию, на бурно развивающуюся промышленность и на громадную империю, над которой никогда не заходило солнце.
Строительство империи было неразрывно связано с боевыми действиями британской армии, пришедшимися на значительную часть XIX века. Кроме Крыма, ни одна британская часть не ступала на землю континента со времени сражения при Ватерлоо и вплоть до 1914 года, но в результате целой серии малых войн британские солдаты побывали в самых отдаленных уголках земли, и всюду вслед за ними приходили достижения цивилизации. «Мы прогнали короля и пробили шоссе», — писал Редьярд Киплинг, создавший в своих стихах и балладах гимн Британской империи и ее солдатам. Мир и порядок, мосты и школы, больницы и здания судов считались делом более важным, чем самоуправление и самоопределение. Жители Викторианской эпохи обладали незаурядным самомнением, и их абсолютная уверенность в своих силах позволяла им побеждать обстоятельства и преодолевать трудности, которые смутили бы и обескуражили людей менее стойких.
Руководитель всегда влияет на своего подчиненного, и совершенно естественным образом уверенность в себе высшего класса викторианских строителей империи воздействовала на людей, пребывавших под их началом. Один белый человек стоил сотни ниггеров (ниперы, разумеется, вполне могли быть джентльменами, чьи пращуры уже вкусили цивилизации еще тогда, когда облаченные в звериные шкуры бритты еще расписывали себя татуировкой). Британский солдат отправлялся на край света, чтобы продемонстрировать свое преимущество, нисколько в нем не сомневаясь. Удивительным образом, это ему часто удавалось — поразительное доказательство сочетания подготовки, дисциплины, хладнокровной отваги и комплекса колониального превосходства.
Именно благодаря этим качествам британцам удалось завоевать Индию и удержать свое владычество в 1857— 1859 годах, подавив восстание сипаев [26], а также подчинить себе значительную часть Африки. Пока в них сохранялся дух превосходства и непобедимости, они могли удерживать в повиновении подчиненные народы, пребывая маленькими белыми островками среди необъятного моря черных и коричневых людей.
Обычный солдат первой половины XIX века по-прежнему в значительной степени оставался выходцем из сельской глубинки. Промышленная революция быстро меняла социальную структуру нации, но рядовой солдат все еще был по преимуществу парнем с фермы, тоскующим по сельскому существованию в сонной деревушке — готовым поверить байкам сержанта-вербовщика о прелестях армейской жизни и получать шиллинг в день от королевы. Вплоть до 1847 года это означало пожизненную службу в армии, но закон об ограничении срока военной службы, вышедший в этом году, уменьшил этот период до десяти или двенадцати лет с правом перезаключать контракт вплоть до завершения двадцати одного года службы.
Служба в строю в те дни отнюдь не была привольным житьем, но точно так же не было им и существование на обычной небольшой ферме, так что многие из парней-новобранцев, записавшись в армию, лучше питались и были лучше одеты, чем когда-либо. За десять лет службы полк становился для обычного солдата родным домом, а полковое знамя — священной реликвией. История полка входила в его плоть и кровь, он скрупулезно поддерживал традиции, так что если верность королю и престолу и оставалась для солдата понятием скорее абстрактным, то честь полка ощущалась куда четче и всемерно поддерживалась.
Англичане прекрасно понимали, что полковые традиции имеют громадное значение в формировании боевого духа воина, поэтому история, традиции и обычаи полка былых времен тщательно сохранялись и поддерживались. Если то, что он и все его полковые сослуживцы имеют честь носить розу на своих киверах в день 1 августа, помогало молодому солдату с большим хладнокровием пережить бомбардировку с пикирующих на позиции полка бомбардировщиков или побуждало его покинуть траншею и бежать вперед, когда подавалась команда «В атаку!», то ежегодно надеваемые на кивер цветы стоили многого.
В самом деле, шесть полков ценой трети павших завоевали право носить розу в ежегодно отмечаемый день памяти их славного подвига. Украсив свои треуголки розами, сорванными в близлежащих садах, они, выстроившись в две шеренги и имея на флангах гессенцев и ганноверцев, пошли в лобовую атаку на французских кавалеристов. Шестьдесят шесть орудий пробивали широкие бреши в их рядах, но под барабанный бой и с развевающимися по ветру знаменами шесть полков бесстрашно шли вперед. Навстречу им неслись семьдесят пять эскадронов французских кавалеристов, но, замерев на месте, шеренги в красных мундирах дружными залпами отбили шесть атак конницы. Затем, возобновив свое наступление, они сокрушили несколько бригад пехоты. Потрясенные этим зрелищем, французы отступили, оставив поле боя победителям-англичанам.
Вечером 22 апреля 1951 года шесть китайских дивизий, общей численностью более 50 000 человек, атаковали 29-ю бригаду англичан, в которую входило по одному батальону от полка Королевских нортумберлендских стрелков и Глочестерширского полка, а также приданный батальон бельгийцев. Их поддерживали Королевские Ольстерские стрелки, 25-фунтовые (11 кг) орудия 45-й бригады Королевской полевой артиллерии и танки английского гусарского полка. Бельгийцы, отрезанные от бригады англичан, были оттеснены на фланг и отошли с незначительными потерями. Основной удар атакующих пришелся на 622 «глостерца», которые удерживали фронт протяженностью 6,4 километра. Рота «А» была почти полностью уничтожена, а взаимодействующие с ней подразделения на правом фланге были вынуждены отступить. По радио «глостерцы» получили приказ удерживать свой плацдарм на возвышенности, а 25-фунтовки поддерживали их своим огнем (каждое из орудий выпустило в этот день более тысячи снарядов!). Весь следующий день — 23 апреля — и часть 24-го «глостерцы» отбивали атаки неприятеля. Тысячи трупов убитых врагов лежали перед их позициями, однако новые тысячи заходили во фланги и в тыл англичанам. От роты «В» в живых уже остался один офицер и пятнадцать рядовых. Отчаянные попытки американских, филиппинских, пуэрто-риканских и бельгийских частей пробиться к батальону были безуспешны. Под вечер 25 апреля оставшимся в живых «глостерцам» поступил приказ отойти — они выполнили свою задачу и удержали фронт, — но англичане были со всех сторон окружены китайцами и оказались в глубине их позиций. Большинство были ранены, боеприпасов почти не оставалось. Новый приказ предписывал им попытаться прорваться к своим. Полковник, сержант-майор, офицер-медик и капеллан остались с ранеными. Тридцать восемь человек из роты «Д», поддержанные танками, смогли вырваться из окружения!
21 марта 1801 года неподалеку от египетской Александрии «глостерцы» (тогда 28-й пехотный полк) были атакованы французами. Когда рассеялся дым от залпа англичан, выстроенных в две шеренги, стала видна другая французская колонна, подходящая к ним с тылу. По команде «Кругом!» вторая шеренга повернулась лицом к наступавшим, так что теперь две шеренги полка стояли спина к спине. Разгорелась жаркая схватка, но в конце концов две атаки французов были отбиты. Как знак признания его заслуг, 28-му полку была дарована честь, какой не удостаивался никакой другой полк, — право носить второй полковой номер на затылке головного убора (ныне вместо второго номера там красуется небольшой значок с изображением сфинкса). В книге боевых заслуг полка, которая ведется с 1694 года, значатся сорок четыре имени — больше, чем в каком-либо другом полку британской армии. Но из всех своих славных дел они более всего гордятся сфинксом с надписью «Египет», и многие из «глостерцев», сражавшихся спиной к спине со своими товарищами на холмах Кореи, сражались лучше других англичан, потому что на их беретах красовалось по два значка: один спереди, а другой сзади..
Прозвища, полученные в боях, ценятся очень высоко, так же как и боевые отличия. Некоторые части, как старый 57-й (затем Миддлсекский) полк, заработали их своей кровью. «Сражайтесь до конца!» — велел им раненый командир полка в битве под Альбуерой (Испания), и они исполнили этот его приказ. Из 570 человек, пошедших в штыковую атаку, осталось только 150 солдат. Из состава 11-го пехотного, ныне Девонширского, полка вернулись с поля боя, одержав победу при Саламанке, только 67 человек, принесших полку почетный титул «11-го кровавого». 50-й полк, благодаря черной отделке своих красных мундиров, стал известен под прозвищем «грязного 50-го», а 11-й гусарский полк, дозоры которого были однажды атакованы в вишневом саду, носил имя «сборщиков вишен».
Но традиции являются только одним из кирпичиков, из которых возводится здание боевого подразделения. Боевая выучка и дисциплина представляли собой в значительной степени епархию унтер-офицеров, а те — становой хребет любой армии — были трудолюбивой и надежной группой профессионалов. Безусловно, жесткое обращение с подчиненными имело место, но многие из сержантов просто не умели обходиться без крепких выражений, а то и рукоприкладства. С другой стороны, армейские новобранцы той поры были отнюдь не ангелами во плоти, так что требовалась известная жесткость, чтобы держать их в повиновении. Во многих случаях именно самые отъявленные типы становились лучшими бойцами, а в полковые герои выходили те, по спинам которых чаще всего прохаживалась «кошка» — многохвостая плетка.
В защиту рядовых солдат следует ради справедливости заметить, что лишь с 1870-х годов стало что-то делаться для улучшения их бытовых условий, организации отдыха и т. п. До этого времени личный состав размещался в достаточно скверных помещениях, питался однообразной пищей, а единственным развлечением была выпивка в близлежащем трактире, где наливали мерзкое пойло по высокой цене. Жесткая дисциплина и скука становились причиной частых дезертирств, а прозвища вроде «стальные спины» отражали пристрастие многих унтер-офицеров к плетке (телесные наказания были отменены только в 1881 году).
Несмотря на царивший в те времена в обществе консерватизм, в последней четверти XIX века появилось много новшеств, которые в те дни так же потрясали людей, как некоторые иные — в 1940—1945 годах. Так, «легкая пехота» возникла из опыта сражений в дикой местности в ходе войн с французами и индейцами в Америке. Солдаты, особо отобранные за физическую силу, выносливость и сообразительность, имели облегченную униформу и вооружение и получали особую подготовку. Поначалу немногочисленные экспериментальные подразделения легких пехотинцев действовали столь успешно, что в составе каждого пехотного полка была сформирована рота легких пехотинцев. Несколько позже целые полки были преобразованы в легкопехотные, что рассматривалось как знак отличия.
Год 1787-й ознаменовался созданием в качестве особой части корпуса королевских инженеров, хотя корпус королевских саперов и минеров просуществовал отдельно от корпуса инженеров вплоть до 1856 года. В 1793 году появилась Королевская конная артиллерия, а в 1797 году в британской армии возник первый пехотный батальон, за которым в 1800 году последовал 95-й пехотный полк, ставший затем пехотной бригадой. Темно-зеленая форма его с черными пуговицами, прозванная «лягушачьей», стала первым шагом к отступлению от традиционного красного цвета мундиров и переходу к менее эффектной, но куда более практичной форме цвета хаки.
Полковник Конгрев, впоследствии инспектор Королевской лаборатории, начал производить опыты с ракетами, и в 1805 году в армии была сформирована первая ракетная часть. Эти снаряды, прообразом которых послужило оружие, использовавшееся некоторыми индийскими правителями, производило больше паники, чем приносило урона, а порой упорно стремилось изменить курс и вернуться, подобно разъяренному бумерангу, к своим хозяевам. Тем не менее подразделение ракетчиков сыграло определенную роль в знаменитой битве под Лейпцигом (1813) — единственная подобная часть, существовавшая тогда в британской армии, — и в массированном обстреле Копенгагена, вызвавшем пожар в городе. Идея самодвижущегося снаряда, не требующего для своего запуска ни тяжелого ствола, ни станка, была в основе своей прогрессивной. Однако она не могла быть воплощена в жизнь из-за отсутствия стабильных метательных веществ, поскольку черный порох по ряду причин не годился для этой цели. Когда эта проблема была решена в ходе первого этапа Второй мировой войны, то ракета стала самым эффективным оружием.
Можно заметить определенные параллели между процессом развития военной техники и созданием подразделений коммандос — специализированных военно-инженерных частей — и заменой артиллерии на конной тяге самоходными артиллерийскими орудиями. К сожалению, единственный период после победы при Ватерлоо не отмечен никакими попытками нововведений, а тем, кто пытался что-либо сделать в этом отношении, надолго отбивали всякий вкус к таким экспериментам консервативные и лишенные воображения, но всевластные чиновники из министерства обороны, или Конной гвардии, как оно тогда именовалось.
Так, например, изобретение капитаном Нортоном расширяющейся удлиненной ружейной пули с разрывной головкой было отклонено ими в 1825 году, хотя испытания ее прошли весьма успешно. Специальная комиссия по огнестрельному оружию отклонила также пулю расширяющегося типа, изобретенную Гринером в 1835 году. Однако в 1853 году, как уже отмечалось, французу Клоду Минье было выплачено 20 000 фунтов стерлингов за его весьма похожее изобретение! В конце концов в 1857 году Гринер получил награду в 1000 фунтов стерлингов, а Нортон остался без всякого поощрения.
На вооружение в 1836 году по решению комиссии по огнестрельному оружию для замены устаревшей винтовки Бейкера было принято ружье с двумя нарезами, сконструированное Брунсвиком. Оно не только было неудобно в заряжании, особенно при загрязнении, но и не отличалось особой точностью стрельбы. Лишь несколько полков были вооружены этим огнестрельным монстром, для всей же армии в целом продолжали считаться вполне подходящим оружием древние дульнозарядные мушкеты. Единственным шагом в сторону модернизации стало принятие на вооружение капсюля ударного типа в 1839 году. (Его изобретатель Александр Форсит получил первый патент на него еще в 1807 году, но в то время вопросы решались довольно медленно.)
Во всем же остальном ведущим девизом было: «Пусть все идет как и шло». Основное внимание уделялось строевому шагу, а также употреблению глиняных трубок и чистке медных пуговиц. Должности командиров полков по-прежнему покупались, повышение в звании продавалось за деньги, что обрекало профессиональных воинов с тощими кошельками на медленное продвижение по службе или вообще оставляло без такового. Организации, которая занималась бы армией в целом, не существовало, как не существовало и какого-либо административного управления. Массовые маневры были делом неслыханным, сколько-нибудь похожим на них был только так называемый батальонный «полевой день» — нечто вроде полкового пикника, на котором присутствовало множество восторженных женщин, веселившихся под хлопанье холостых выстрелов и бутылочных пробок.
Довольно странно (хотя, быть может, таково природное движение человеческой мысли), но офицеры, служившие в Индии, где следовавшие одна задругой военные кампании держали войска в надлежащей форме, горько сетовали на существовавшие на их родине порядки, но их советы, если они осмеливались их высказывать, просто не замечались. Клика именитых простофиль, возглавлявших большинство правительственных учреждений и командовавших большей частью полков, не желала никаких изменений существовавшего порядка и своего положения в кругу привычного круговорота парадов, смотров, охот и банкетов.
В литературе Крымская война часто приводилась как пример того, что может натворить облеченный властью болван. Безусловно, она вполне может служить демонстрацией невежественности и некомпетентности многих офицеров и государственных деятелей. Более того, она рельефно выявила все недостатки громоздкой системы армейской администрации и командования. Только оплачено это было непомерными страданиями рядовых солдат, ничем не защищенных от грубейших ошибок своих военачальников и от жестокости крымской зимы.
Никакая военная машина тех времен не функционировала гладко и эффективно, но путаница и неразбериха этой кампании, что со стороны французов, русских или англичан, превзошла все бывшее ранее. Штабы работали отвратительно. Хотя отдел для подготовки штабных офицеров при Королевском военном колледже был образован шестьдесят лет тому назад, лишь пятнадцать человек из более чем двухсот офицеров, участвовавших в Крымской войне, прошли соответствующую подготовку. Остальные же были по большей части родственниками и друзьями различных генералов — сам главнокомандующий лорд Раглан держал пятерых племянников в своем собственном штабе!
Сам он всю жизнь прослужил в штабе Веллингтона и, дожив до шестидесяти пяти лет, никогда не командовал в боевых условиях даже взводом. Как и большинство представителей своего класса, он был столь же невосприимчив к опасности, сколь и к какому бы то ни было дискомфорту или боли (лежа на операционном столе после Ватерлоо, он потребовал принести обратно только что ампутированную у него руку, чтобы он мог снять с пальца перстень). Он был добрым, вежливым, доброжелательным аристократом и закоренелым реакционером. Он также имел весьма определенное мнение относительно «индийских офицеров», последние же, как говорили, были весьма обескуражены своей отправкой в крымскую армию.
Войска, направленные в Крым, сами по себе были превосходны, что они и доказали в сражении на Альме [27]. В этом сражении они, после эпидемии холеры и страдая от дизентерии, взяли ш1урмом под огнем врага сильно укрепленные высоты, действуя, как выразился французский командующий в Крыму Франсуа Канробер, «словно на прогулке в Гайд-парке». Когда гвардейские части оказались в трудной ситуации и на военном совете было предложено им отступить, отважный сэр Колин Кэмпбелл сказал: «Будет лучше, если вся гвардия ее величества до последнего человека поляжет на этом поле, чем повернуться спиной к неприятелю». Гвардия не отступила — и копилка военных афоризмов пополнилась еще одним.
Именно сэр Колин удержал Балаклаву в тот решающий день 25 октября, когда на него наступала русская кавалерия. Между британским лагерем и приближающимися русскими стояли 550 солдат 93-го Хайлендерского полка и сотня выздоравливающих раненых из госпиталя, вытянувшись двумя «тонкими красными линиями». Шеренги держали фронт — они должны были удержать его, отбив атаку кавалерии, — поскольку основные события этого дня еще только начинались.
История много повествует об атаке легкой бригады, но, сколь бы впечатляющей и легендарной эта атака ни была, с военной точки зрения она представляла собой всего лишь прискорбную случайность. Атака же тяжелой бригады, напротив, была подлинным шедевром военного искусства.
Эта бригада, которой командовал генерал Джеймс Скарлетт, двигалась на поддержку хайлендерцам, когда они заметили основную часть русской кавалерии несколько выше линии своего движения, на склоне стратегической высоты. Силы Скарлетта состояли из восьми эскадронов тяжелой кавалерии, уменьшенных болезнями до примерно пяти сотен всадников. Когда русские двинулись рысью вниз, британские эскадроны заняли боевую позицию и, к удивлению русских, значительное время потратили на то, чтобы выстраивать и перестраивать свои ряды, несколько нестройные из-за неровностей местности. После боя русские офицеры признавали, что такое хладнокровное поведение незначительных сил врага — как на параде — потрясло их воинов. Русские допустили ошибку, замедлив ход своих коней. Когда они почти остановились, английские трубачи протрубили сигнал к атаке, и тяжеловооруженные кавалеристы устремились в атаку на вражеские эскадроны.
Скарлетт, опередивший своих конников ярдов на пятьдесят, первым врубился в ряды неприятеля, за ним последовали кавалеристы первой шеренги. Для наблюдателей с окружающих высот все выглядело так, будто британцы просто растворились, но чуть позже среди плотной серой массы неприятельских всадников стали видны пятна красного цвета. Когда в дело вступила вторая шеренга, вся масса забурлила еще интенсивнее, и те и другие, перемешавшись, принялись двигаться по склону вверх и вниз. Над их головами высверкивали занесенные палаши и сабли, все звуки и крики слились в низкий рев, который нарастал и спадал, подобный морскому прибою. Последние два эскадрона, подотставшие из-за неровностей почвы, врезались противнику во фланг, прорубив себе дорогу от одного края его конницы до другого. Неожиданно, к изумлению наблюдателей, громадная масса русских кавалеристов отхлынула и исчезла, оставив поле боя едва не падающим из седел от усталости британцам.
О второй в этот день знаменитой атаке была написано столь много, что нет необходимости повторять все это здесь. Но возглавивший ее лорд Кардиган был человеком хотя, возможно, и не совсем типичным, но представлявшим собой пример воина-аристократа в худшем его смысле, а также тот слой высших военных чинов, чье звание, богатство и влияние преобладали в тогдашней армии.
Мы уже упоминали о «сборщиках вишен». Джеймс Браднелл получил дурную славу (а в придачу к ней и изрядную долю презрения) как командир полка, командование которым он купил за всем известную сумму в 40 000 фунтов стерлингов. До этого он командовал (также приобретя этот пост за деньги) 15-м гусарским полком, но был смещен с этой должности за свою глупость, тяжелый характер и колоссальное высокомерие, которые довели его до конфликта (получившего широкую известность) со своими офицерами, а потом и до военного суда. Его последующее назначение в 11-й полк вызвало целую бурю общественных протестов, но у Браднелла были друзья при королевском дворе. Не привела к его отставке и последовавшая за этим целая серия инцидентов, в ходе которой он попытался выжить из полка всех так называемых «индийских» офицеров (единственных в полку, которые обладали каким-то военным опытом). Его целью было иметь в полку «сборщиков вишен» офицерами богатых молодых аристократов, которые могли позволить себе вести привольную жизнь, наполненную щедрыми пирушками, изысканными мундирами и дорогими лошадьми. «Индийские» же офицеры, бывшие прежде всего серьезными профессионалами, неспешно продвигавшимися по службе, как-то не вписывались в этот порядок вещей.
Если он и обладал какими-то талантами, то максимум — сержанта или старшины. Свой полк он загонял строевой учебой до полусмерти, сам же полк был известен своим щегольством во время парадов, пышностью формы и великолепием лошадей, как и постоянно забитой солдатами гауптвахтой. Опыта командира-кавалериста за ним не наблюдалось, и его назначение в 1854 году в звании бригадира на должность командующего знаменитой Легкой бригадой снова вызвало целую бурю протестов.
Но в храбрости отказать ему было нельзя, и, получив роковой приказ, он занял свое место во главе обреченных эскадронов со словами: «Ну что ж, это идет в бой последний из Браднеллов». Не оглядываясь, он пустил рысью своего гнедого Рональда по дымящемуся, изрытому ядрами полю — его фигура великолепно сидевшего в седле всадника выделялась мундиром цвета вишни, ментиком, расшитым золотом и голубым, гусарским кивером с опушкой, ташкой [28], богато отделанной золотом. Новый приказ — и наступавшая бригада перешла на головокружительный галоп, ее командир первым ворвался в расположение русской батареи. Вырвавшись вперед, пока несколько отставшие от него первые ряды эскадронов рубились в пороховом дыму с русскими артиллеристами, он столкнулся лицом к лицу с крупным отрядом вражеских всадников. Счастливо избежав плена и получив легкую рану, он галопом пронесся обратно через расположение батареи; около орудий там лежали только тела убитых и умирающих. Дым скрывал яростную рубку на флангах, и, как он писал позже, «возглавив бригаду и нанеся с должной стремительностью удар неприятелю, посчитал свой долг исполненным». Миновав оставшихся в живых кавалеристов, он не удостоил их даже словом, как и не выказал никакой озабоченности судьбой своей бригады. Намеренно медленно он поскакал назад по все еще простреливающемуся полю битвы.
Дождавшись возвращения своих подчиненных, Браднелл заверил их, что эта «сумасшедшая выходка» произошла отнюдь не по его вине. Затем, обменявшись несколькими гневными словами с лордом Рагланом, он отбыл на свою яхту (там он жил, утопая в роскоши и не желая делить тяготы войны со своей бригадой), где £го уже ждал ужин с шампанским и постель. Из более чем семисот кавалеристов, отправившихся с ним в атаку, вернулось лишь 195 человек, большинство из них раненные.
«Солдатская битва» под Инкерманом, произошедшая 5 ноября 1854 года, стала для британских пехотинцев одним из самых жестоких испытаний. Эта битва на холмистой пересеченной местности, причем в плотном тумане, имела все атрибуты агрессивной обороны — небольшие отряды численностью до роты решительно атаковали большие колонны русских, после чего завязывалась яростная рукопашная схватка, когда в дело шли приклады, штыки, а порой и голые руки.
Известия о трудностях и лишениях, которые терпели английские солдаты, передавались в Англию военными корреспондентами — тогда совершенно новым отрядом репортеров. Старшим среди них был Уильям Говард Рассел из «Тайме». Их репортажи (в те времена не существовало цензуры, равно как и армейской связи с общественностью в каких бы то ни было формах) вызвали испуг и оцепенение как в Крыму, так и в Лондоне. Как возмущенно заметил лорд Раглан, корреспонденции о прискорбном положении объединенных сил, порой намеренно преувеличивавшие трудности, только помогали противнику, который черпал из этих корреспонденций сведения о расположении батарей, складов, штабов и даже о дислокации воинских частей и их численности.
Условия, без сомнения, были и в самом деле весьма скверными, но вина за это в большей мере лежала на правительстве, чем на военном командовании на месте, которое, насколько можно судить, предпринимало все меры, чтобы изменить их к лучшему. Но импровизация, сколь бы блестяща сама по себе она ни была, не могла заменить тщательное планирование. Особенно катастрофичным было положение с медицинским обеспечением — его просто не существовало. С самого начала кампании в армии свирепствовала холера, а с наступлением зимы появились цинга, обморожения, пневмония и другие заболевания. Перегруженному работой государственному медицинскому управлению пришли на помощь, как и во время Гражданской войны в Соединенных Штатах, гражданские санитарные комиссии. Забитый больными и ранеными госпиталь в Скутари стал ареной, на которой разворачивалась деятельность посвятившей себя делу милосердия Флоренс Найтингейл [29], благодаря которой навсегда изменилась организация лазаретов и госпиталей.
Люди, которые страдали и умирали столь ужасно и столь ненужно в ту ужасную зиму под Севастополем, погибли все-таки не совсем напрасно. Транспортная служба, возникшая в ходе этой войны, продолжила свою деятельность в виде Управления военных перевозок, а позднее (в 1888 году), слившись с комиссионерским управлением, образовала тыловую службу сухопутных войск. Госпитальная служба армии (позднее Королевская медицинская служба сухопутных войск) стала еще одним результатом Крымской войны.
Высшее командование армии еще в течение ряда лет оставалось почти исключительно вотчиной аристократии, но с покупкой должностей с 1871 года было покончено, несмотря на упорное сопротивление. Во второй половине XIX века в армии стали появляться более удобные казармы, улучшилось питание, даже стали предприниматься попытки организации отдыха в свободное время, создавались библиотеки и организовывались образовательные учреждения — армия старалась двигаться в ногу со временем, хотя порой и неохотно.
Рядовой солдат продолжал считаться чем-то вроде низшей формы животной жизни, и общество его обычно игнорировало — во всяком случае, в мирное время. Стихотворение Киплинга «Томми Аткинс» прекрасно передает ситуацию словами: «Томми! Держись-ка подальше!», но, как только грянет следующая война, сразу же звучит: «Личный транспорт Аткинсу, когда за море плыть!» С другой стороны, хотя дорога и была долгой и трудной, у сообразительного и трудолюбивого молодого солдата была возможность подняться из рядовых. Одним из таких солдат стал Уильям Робертсон, начавший службу в 16-м уланском полку в 1877 году в возрасте семнадцати лет и закончивший ее фельдмаршалом сэром Уильямом Робертсоном, баронетом, кавалером Большого рыцарского креста ордена Бани, кавалером Креста Георга, ордена «За боевые заслуги» и многих других боевых наград. Его книга «От рядового до фельдмаршала» содержит много интересных сведений о повседневной жизни рядовых в старой армии. Современному солдату, привыкшему к своему хорошо нагруженному в столовой подносу, показался бы малопривлекательным тогдашний ежедневный паек из фунта хлеба и ¾ фунта мяса. Все другие разносолы он мог покупать за свой счет из своего скудного жалованья, составлявшего один шиллинг и один пенс (около 28 центов) в день. За вычетом расходов на мыло, некоторые предметы одежды и т. п., средний солдат мог радоваться, если у него к концу недели в кармане оставался один шиллинг — стоимость одного галлона пива в те благословенные Богом дни.
Что касается вооружения и снаряжения, то английская армия середины XIX века находилась примерно на уровне остальных европейских армий. Дульнозарядное ружье «Ли—Энфилд» калибра 0,577 дюйма, или 14,67 миллиметра, было отличным оружием, считалось лучше американского «Спрингфилда» и использовалось в больших количествах в ходе Гражданской войны в США. В то время, когда все страны (за исключением пруссаков, имевших на вооружении свое игольчатое ружье Дрейзе) занимались созданием приемлемой казнозарядной винтовки, британцы преобразовали «Энфилд», использовав американский патент Снайдера и дополнив «Энфилд» боковым казенником. Эта модификация, принятая на вооружение в 1866 году, использовала для стрельбы металлические патроны, имеющие капсюль. Это оружие, хотя и бывшее только временным решением до появления лучшей конструкции винтовки, оказалось все же весьма эффективным — самоуплотняющийся металлический патрон намного превосходил сгорающий бумажный, использовавшийся в игольчатых ружьях Дрейзе и Шасепо.
Но эта винтовка все же имела избыточно крупный калибр (0,577 дюйма), поэтому в системе Мартини, принятой вместо модификации Снайдера, калибр был уменьшен до 0,45 дюйма, или 11,43 миллиметра. Это оружие представляло собой однозарядную бескурковую винтовку — с дальностью стрельбы до километра. Она могла заряжаться и вести стрельбу весьма быстро — в режиме неприцельной стрельбы до 20 выстрелов за 48 секунд. Пулей из нее можно было попасть в 30,5-сантиметровую круглую мишень на расстоянии 275 метров. На расстоянии же 457 метров этот круг превращался в 60-сантиметровую мишень — а это значило, что удачный стрелок мог на таком расстоянии попасть в человека. Тяжелая пуля имела хорошую останавливающую способность, а эта способность была отнюдь не лишней! Пока эта винтовка оставалась на вооружении в британской армии, силу удара ее пули изведали зулусы, суданцы и многие другие африканские племена, а также афганцы и другие уроженцы Востока.
Но еще до того, как на вооружение была принята новая казнозарядная винтовка, армии пришлось провести одну из самых тяжелых военных кампаний. Едва рассеялся дым сражений Крымской войны, как разразилось серьезное восстание, причины которого скрывались в малопонятных политических и религиозных процессах, происходивших в сипайских полках армии Бенгалии [30].
Военная кампания в Индии была уникальна — в ней принимали участие как британские регулярные части на службе короны, так и мощнейшая «частная» армия, которая когда-либо существовала в мире. Это формирование принадлежало крупнейшей Ост-Индской компании и к началу восстания сипаев насчитывало до 38 000 англичан, в том числе около 21 000 солдат короны, с 276 орудиями; 248 000 обученных сипаев под командованием британских офицеров, с 248 орудиями; и 100 000 местных новобранцев и солдат вспомогательных частей. Это частное формирование выросло из небольших отрядов местных жителей, набранных для охраны первых торговых поселений и обученных по европейской методике. Со временем оно превратилось в великолепную армию или даже в несколько армий, представляющих правителей Бенгалии, Бомбея и Мадраса. Плечом к плечу с подразделениями регулярной британской армии они сражались в самых известных битвах британской военной истории. Сипаи, набранные преимущественно из самых воинственных индийских племен, были преданы своим полкам и своему знамени и, в большинстве случаев, своим белым офицерам. Те, в свою очередь, смотрели на своих подчиненных, которые страдали и проливали кровь вместе с ними, как на своих детей, которых надо воспитывать, учить и порой строго с них спрашивать, но прежде всего доверять им.
В этом и заключалась трагедия восстания: когда вслед за одним сипайским полком начинали бунтовать другие, то офицеры остальных полков отказывались верить в то, что
Хотя ядром мятежа была сипаи армии Бенгалии, порой все владычество англичан в Индии висело на волоске. В такие моменты как предводители восстания, так и его рядовые участники поднимались до понимания сущности происходящих событий и совершали поступки, исполненные отваги и стойкости.
Пощады мятежникам не было — ужасная резня в Каунпуре [31], где дети и женщины были хладнокровно перерезаны восставшими, еще была свежа в памяти англичан. Разъярившись, обычно спокойные британцы могли становиться такими же дикими, как и их далекие предки, что и продемонстрировало взятие Сикандарбага под Лакноу — укрепления около 119 метров в периметре, обнесенного стенами высотой 6 метров. Более 2000 сипаев укрылись за этими стенами с прорезанными в них бойницами, но англичане подкатили ближе к укреплению две пушки, которые были способны пробить в стене отверстия футов трех в диаметре. Лояльные сипаи, британцы и шотландцы оспаривали друг у друга честь первыми пройти в пробитое отверстие и обрести славу или неизбежную смерть. Когда первая партия оттеснила сипаев от бреши, в пролом ринулись остальные, и мятежники, попавшие теперь в западню, сражались с мужеством отчаяния. Происходившее внутри так описал фельдмаршал лорд Роберте, кавалер Креста Виктории, в то время бывший двадцатипятилетним офицером, одним из первых ворвавшимся через пролом: «Дюйм за дюймом мы теснили мятежников назад к шатру и загнали их в пространство между ним и северной стеной, где все они были перестреляны или переколоты штыками. Там они и остались лежать грудой тел высотой до моей головы, колышущаяся масса переплетенных мертвых и умирающих людей».
Об этих трагических событиях, о переплетении вероломств и убийств, повешений и расстрелов из пушек, преданности и отваге многих местных индийцев, как сипаев, так и гражданских, существуют многочисленные воспоминания. Когда восстание было потоплено в огне и крови, громадная армия Бенгалии практически перестала существовать. Вековое правление «Джон компани» [32]пришло к концу, а королева Виктория стала императрицей Индии. Некоторые европейские полки компании были растворены в коронных войсках, а армия сипаев была тщательно очищена и реорганизована. В своем новом виде она прошла две мировых войны, практически не меняясь и поддерживая свои славные традиции вплоть до провозглашения Индией независимости.
Надо признать, что среди офицеров и солдат, которые все годы империи создавали ее армию и служили в ней, было совсем немного тех, которые не считали мир принадлежащим исключительно белым людям, а язычников, с которыми они сражались, — желтых, черных или коричневых, — не рассматривали как низшие существа, стоящие вне закона. Катастрофы могли случаться, но, когда все завершилось, на карте мира появилось несколько больше спокойных регионов. Однако рядовой солдат не думал об этом. Высокие соображения о владычестве в колониях или мировой политике были не для него. Когда племена восставали, то полк отправлялся утихомиривать их, и это для профессионального воина было главным.
Небольшому сообществу грубых фермеров — благочестивых, распевающих церковные гимны людей — было суждено нанести чувствительный удар британскому самодовольству. Раздоры между британцами и бурами имели давнюю историю. В результате различных войн, соглашений и союзов Великобритания в 1814 году стала хозяйкой населенных выходцами из Голландии территорий на мысе Доброй Надежды. Буры (в основном фермеры), решительный, гордый и независимый народ, отвоевавший эти земли с оружием в руках у местного черного населения, не терпели никакого правления над собой, и уж тем более английского. Многие из них снялись с насиженных мест и отправились на север вместе со своими запряженными быками фургонами, скотом, семьями и рабами, где расселились за рекой Вааль. В течение ряда лет эта река стала границей между англосаксами и голландцами, но республика Трансвааль отнюдь не преуспевала. Справедливо или нет, но в 1877 году министры королевы сочли, что спокойствие Южной Африки требует присоединения Трансвааля. Решение это было воспринято с глухим молчанием, но в 1880 году несколько столкновений из-за налогов привели к открытому восстанию.
Первая же схватка задала тон всем последующим. Небольшое подразделение англичан — в ярких на африканском солнце красных мундирах и белых пробковых шлемах — двигалось в Преторию под звуки военного оркестра и скрип груженых телег, далеко разносящиеся над вельдом. Попытка буров, направленных на перехват каравана, договориться миром была отвергнута, и, когда «красные мундиры» стали дисциплинированно занимать оборону, перестраиваясь из походной колонны в рассыпанный строй, буры открыли огонь. Англичане ответили своим огнем, но ружья регулярных войск, хотя и были вполне эффективными для того, чтобы валить на землю методичными залпами враждебные племена, не могли достать замаскировавшихся буров. Последние, напротив, вели исключительно прицельный огонь, ибо они были прирожденными снайперами, для которых промах означал смерть от руки их вождя или от боевой дубинки африканца либо, в лучшем случае, пустой обеденный горшок. Через десять минут все было кончено. Из 259 англичан 155 человек были убиты или ранены. Остальные, ошеломленные внезапностью нападения и точностью ружейного огня, сдались. Потери буров составляли двоих убитых и пятерых раненых. Сообразительная жена одного из сержантов сорвала флаги с древков и спрятала их себе под юбку — но славы в этом не было. Регулярные войска снова выступили против восставших фермеров, укрывшихся за кустами и булыжниками, и были повергнуты на землю, как кегли. Полученный урок не был усвоен.
Инцидент при Лейнг-Неке также завершился большим числом убитых и раненых и отступлением англичан, тогда как столкновение при Маджуба-Хилл принесло примерно одинаковые потери обоим противникам. Этому содействовал целый ряд факторов: использование смешанных частей, слишком мелких, действовавших самостоятельно, без какого-либо взаимодействия между ними. Это всегда бывало щедрым источником паники и, наоборот, доказывало, сколь важным может быть честь подразделения. На этот раз буры атаковали, спускаясь с крутого склона Маджубы, простреливавшимся точным оружейным огнем снизу, поскольку противник был хорошо виден на фоне неба. На этот раз точный огонь сыграл на руку оборонявшимся. И все же, когда большинство офицеров и унтер-офицеров выбыли из строя, а более трети рядовых были убиты и ранены, оставшиеся в живых дрогнули и стали отступать вниз по склону. Это был черный день в истории армии.
Паника представляет собой странное явление. Многие из солдат, сражавшихся под Маджубой, были закаленными воинами, некоторые из них — ветеранами афганской войны 1879—1880 годов. И все же, когда наступил решающий момент, они повели себя как необстрелянные новобранцы. Чем туже лук, тем сильнее звучит его тетива, и, как было неоднократно замечено, паника среди ветеранов куда хуже, чем среди менее опытных и закаленных солдат. Способствовала этому, весьма возможно, и единообразная подготовка — солдаты по-прежнему мыслили в категориях стрельбы двумя шеренгами — плечом к плечу с товарищами. Когда же это привычное им построение оказалось лишь приглашением к бойне, они дрогнули и запаниковали. Численность роты была одновременно и слишком большой, и слишком малой: слишком большой для того случая, когда она становится негибкой, поскольку в такой ситуации каждый взвод или отделение должны быть обучены думать и поступать как единое целое, что становится залогом большей эффективности; и слишком малой, потому что она лишается физической и моральной поддержки других рот полка. Сыграла свою роль и поразительная меткость огня буров. Смерть или ранение — личное, прицельное и неизбежное — гораздо больше воздействует на дух солдата, чем более случайное (хотя и не менее смертоносное) попадание при пулеметном обстреле или мощном артобстреле.
И все же то, что кратковременная паника среди солдат, на которых обрушился смертоносный огонь, — при том, что их генерал и значительная часть офицеров были убиты, а среди оставшихся каждый третий ранен или убит, — была способна вызвать такое волнение в Англии, являлось лучшей похвалой армии в целом.
Однако ни в Египте, ни в Судане паники не наблюдалось, хотя в последней кампании против англичан действовали суровые и фанатичные последователи Махди [33] — одного из тех многочисленных самозваных пророков, которые в течение столетий время от времени появлялись, чтобы будоражить исламский мир. В отличие от первой войны с бурами это была война в знакомом старом стиле — с полками, выстроенными в каре, и штыками против сабель и копий. И хотя местные племена почти не имели огнестрельного оружия и не были искушены в стратегии, эти сражения изобиловали трагедиями типа «гатлинги [34] заклинило, а полковник убит».
Последнее крупное сражение колониальной эпохи состоялось под Омдурманом в Судане в 1898 году. На этот раз у местных племен шансы оказались еще меньшими. На смену однозарядным винтовкам системы Мартини в 1888 году пришла магазинная винтовка Ли—Метфорда с поворотно-скользящим затвором, а достаточно капризные картечницы Гарднера и Гатлинга были заменены куда более надежными пулеметами Максима. Кампания проходила под руководством Китченера [35], чья лишенная жалости напористость хотя и не сделала его популярным в армии, но обеспечила стране спокойное существование.
Результат можно было заранее предвидеть. Даже некогда весьма слабые египетские войска, прошедшие британскую подготовку и укрепленные британскими офицерами, вели себя вполне достойно. Многочисленные нападения дервишей, которых в стране насчитывалось до 45 000 человек, осуществлялись с фанатической отвагой, но мало кому из них удавалось подобраться ближе, чем на пару сотен ярдов, к строю англичан. После битвы на поле боя осталось около 10 000 убитых.
Но в Южной Африке снова нарастали проблемы, и надвигавшаяся война, хотя и закончившаяся победой англичан, заставила их испытать горечь многих поражений, явившись проверкой всех ресурсов империи.
Никогда клеймо «империалистического забияки» не использовалось столь часто, как во время войны в Южной Африке. На чьей бы стороне ни была справедливость, все же получалось так, что могущественная держава притесняла крошечную страну. Добровольцы из многих стран мира сражались вместе с бурами, а каждое британское поражение — а их было много — встречалось бурями восторгов в европейской прессе.
Не в пример кратким схваткам первой Англо-бурской войны, ко времени второго конфликта буры оснастили свою армию артиллерийскими орудиями современного образца (с большей дальностью стрельбы, чем английские полевые пушки), автоматическими однофунтовками (помпомами) и пулеметами. На вооружение отрядов буров поступили весьма эффективные магазинные винтовки системы Маузера. Ставший применяться в их патронах бездымный порох сделал задачу обнаружения скрытых траншей и стрелковых укрытий гораздо более трудной. Против таких соперников старая тактика плотно сомкнутого строя становилась просто самоубийственной. Впервые истинная ценность пулеметов и магазинных винтовок была доказана в реальном конфликте.
Самые же первые сражения стали для британских солдат суровым испытанием. Военачальники у них были примерно под стать тем, которые бросили в свое время «красные мундиры» вверх по склону Брид-Хилла, и результаты оказались соизмеримыми. Ни одна армия мира не могла бы вести себя с большей доблестью, но плотность огня из винтовок и пом-помов была столь сильной, что никакой солдат не смог бы, наступая, выжить. Целые роты, брошенные против окопавшихся буров, часами лежали, прижимаясь к земле, под палящим солнцем, причем малейшее движение, даже попытка достать флягу с водой, вызывало шквал огня. В этом сражении не было ничего от того дикого ожесточения, которое раз за разом бросало воинов Веллингтона в прорыв под Бадайос. Потомки бешеных безумцев, карабкавшихся той ночью по трупам своих товарищей, чтобы сомкнуть голые руки на сабельных клинках, выставленных между бревнами рокового частокола, обладали не меньшей храбростью. Но здесь не было ни частокола, ни толп врагов, с криками размахивающих ружьями с примкнутыми штыками, ни развевающихся флагов, ни грохочущих барабанов — только иссушенный солнцем вельд. И не видно было ни одного врага, лишь слышался время от времени свист и глухой удар пули, пущенной не знавшим промаха снайпером.
Нет ничего удивительного в том, что то здесь, то там подразделения стали отказываться идти вперед на верную смерть. При всей их боевой подготовке им ранее не встречалось ничего подобного. Они предпочли залечь (рядовым к этому времени позволялось думать, что было запрещено их предшественникам еще полстолетия тому назад), вопреки командам, приказывавшим идти на верную смерть. При Магерсфонтейне, например, великолепная бригада стрелков-хайлендеров в строю колонны приблизилась метров на 400 к замаскированным траншеям буров, прежде чем получила приказ развернуться в боевую линию. Когда она выполнила этот приказ, то лучи утреннего солнца высветили ее строй, словно нарочно подставленный под огонь буров. Кстати, многие части лишились лучших своих офицеров из-за превратно понимавшейся последними храбрости, повелевавшей им оставаться на ногах даже под огнем неприятеля.
Когда же первый шок от новых методов ведения войны несколько прошел и когда некоторые из генералов осознали всю тщетность бросания солдат в плотном строю по открытой местности против окопавшихся стрелков, британский солдат принялся за дело со своей обычной смекалкой. Наступление короткими перебежками, в редких порядках, обычно было успешным даже при самом плотном огне, тогда как буры, подобно всем необученным добровольческим формированиям, оказались чрезвычайно чувствительны к фланговым обходам. Высокой маневренности буров была противопоставлена многочисленная пехота, временно посаженная на лошадей (грустный опыт для людей и животных), а также формирование многих новых добровольческих конных полков во всех концах империи из «лошадиного сообщества» и более профессиональных всадников: ковбоев, пастухов, охотников, конных полицейских и т. д.
Вторжение буров на британскую территорию (когда война началась, в Южной Африке было только около 5000 британских военных) вскоре было остановлено; осажденные города Ледисмит, Кимберли и Мафекинг освобождены, а столицы Трансвааля и Оранжевой республики взяты. После этого война превратилась в партизанские действия буров на громадной территории, которые приняли значительные масштабы. Общая численность сил буров не превышала, вероятно, 90 000 человек, и сомнительно, чтобы под ружьем единовременно собиралось более 40 000 человек. Но непрекращающиеся рейды отлично знающих местность бурских коммандос под предводительством таких людей, как Бота [36], Девет [37] и де ля Рей, связывали значительные силы империи, которые в конце концов достигли численности около 250 000 человек.
Буры оказались искусными и неуловимыми противниками, что стало причиной больших перемен в высших эшелонах командования английской армии, поскольку генералы, которые оказались не способны адаптироваться к новым условиям военных действий, были отправлены на родину. В ходе боевых действий были и неудачи; англичане, случалось, попадали в засады, как, например, у Санна-Пост, где был перехвачен большой обоз со снабжением и взяты заложники; были и поражения в открытых действиях на поле битвы, как при Клензо, когда наступление англичан было отбито с большими потерями для них — 1100 убитых и раненых и десять захваченных бурами орудий. Это сражение развертывалось по сценарию, ставшему практически типовым для множества подобных мелких схваток. Две батареи, двигаясь быстрым галопом, неосторожно приблизились к замаскированным траншеям на расстояние в несколько сотен ярдов. Хотя артиллеристы вели огонь, пока не расстреляли почти все снаряды, они не могли противостоять огню сотен замаскированных стрелков и нескольких полевых орудий. Одно английское орудие за другим замолкали по мере того, как обслуживающие его воины падали наземь убитыми или раненными. Попытка вызволить орудия стала началом новой эпопеи «Спасение пушек». Расчеты орудий, отступая по простреливаемому пространству вельда, смогли увезти два орудия ценой многих жизней — и шести Крестов Виктории [38].
Особенностью этой войны стали яростные сражения, и в то же самое время противники испытывали на удивление мало ненависти по отношению друг к другу. Раненые с обеих сторон получали заботливый уход, к ним проявлялось гуманное отношение. Во время осады Мафекинга, например, ежедневные обстрелы города всегда прекращались по воскресеньям, поскольку буры тщательно соблюдали день отдохновения. Англичане, будучи большими любителями спорта, получали возможность организовать соревнования по поло, конные скачки (пока большая часть лошадей не была съедена), игру в крикет и т. д. Однако командующий бурами направил в осажденный город послание, в котором заявил, что он не одобряет воскресные состязания и игры и что они должны быть прекращены под угрозой возобновления обстрелов! К пленным тоже относились довольно неплохо — более того, после взятия бурских столиц пленные обычно разоружались и освобождались, поскольку с ними больше нечего было делать. Именно это способствовало тому, что имела место относительно большая сдача буров в плен. Небольшие дозоры и патрули англичан, окруженные и атакованные большими отрядами коммандос и не имевшие надежды на скорую помощь, также обычно выкидывали белый флаг, прекрасно зная, что вскоре снова окажутся на своей передовой.
По современным стандартам война была небольшим конфликтом — потери англичан убитыми составили менее 6000 человек, хотя почти втрое больше умерли от болезней и ран. Но все же она встряхнула армию и выдвинула значительное число многообещающих офицеров, многие из которых впоследствии отличились в ходе Первой мировой войны. Что касается тактики, то полученные уроки не внесли в нее никаких серьезных изменений. Подобно всем другим войнам, южноафриканская война была продуктом своего собственного времени, технологии и места действия. Случись она на несколько лет раньше, гораздо меньшие темп и плотность огня, более близкое расстояние и клубы дыма при выстрелах ружей старых образцов, а также отсутствие точной артиллерии и эффективного автоматического оружия придали бы сражениям совершенно другой облик. Подобным образом, разразись она несколько позже, в ней имели бы место воздушное наблюдение, полевая радиосвязь и бронеавтомобили, что также совершенно изменило бы картину боев. Решение проблем, поднятых войной в Южной Африке, безусловно, повысило эффективность действий британской армии.
Основное же значение Англо-бурской войны заключалось в том, что она со всей определенностью высветила смертоносность современного вооружения и необходимость перехода к менее уязвимым формам строя. Подобно всем войнам партизанского типа, она также показала преимущества мобильности и связанную с этим способность малочисленных сил наносить удары значительно превосходящим их численно группировкам. Она также показала, что прицельность стрельбы можно повысить, и с тех пор британская армия уделяла много внимания стрелковой подготовке. Возможно, самое важное следствие войны состояло в том, что она заставила военных задуматься о значении индивидуального мышления и инициативы как для унтер-офицеров, так и для рядовых. Буры были личностями, и в качестве таковых они думали и воевали разумно — каждый человек был сам себе командиром, острым взглядом отыскивавшим для себя укрытие и оценивавшим преимущества местности. Он же, по большей части, был и своим собственным интендантом. Индивидуализм находится не в ладах с дисциплиной, поэтому, когда бур считал, что поддержка его действий недостаточна или на флангах дела обстоят для него неблагоприятно, он просто спокойно садился на своего пони и рысил с места сражения — и его командиры не могли ничего сделать, чтобы остановить его. Но принцип индивидуальной инициативы был услышан, и британский солдат 1914 года обладал указанными качествами в гораздо большей степени, чем солдат регулярной армии 1899—1902 годов.
Работа штабов и войсковой администрации в целом была эффективной, и страна могла гордиться организацией переброски тысяч солдат, целых гор военного снаряжения и боеприпасов и значительного числа лошадей. (Климат Африки весьма неблагоприятен для лошадей — в сезон болезней их смертность может доходить до 90 процентов. Чрезмерное напряжение и недостаточное питание губили лошадей тысячами — в ходе четырехмесячного наступления на Преторию их пало более 15 000.) Показала эта война и то, что численность имевшейся армии совершенно не отвечает стоящим перед ней задачам и что эта диспропорция может быть ликвидирована с помощью спешно подготовленных добровольцев.
В период до 1914 года организация армии претерпела довольно существенные изменения. Первая значительная реформа была осуществлена при Эдуарде Кардвелле (военный министр в период правления Гладстона в 1868— 1874 годах). Продолжительность службы снова была сокращена, причем часть этого срока новобранец должен был служить в строю, а остальную часть — в резерве. Плата была повышена, а условия службы значительно улучшены. В годы его пребывания на посту военного министра и в условиях сильной оппозиции был начат переход на двухбатальонную систему, при которой линейные полки, имевшие только один батальон, были сгруппированы по двое и получили собственное имя по названию графства; за ними была также закреплена область для набора рекрутов.
Служба была организована таким образом, что один батальон всегда был готов для действий вне территории метрополии, тогда как другой был расквартирован в Соединенном Королевстве. Замена военнослужащих в батальоне вне границ метрополии осуществлялась из личного состава другого батальона, несущего службу в самой Великобритании. По крайней мере, один батальон всегда был полностью отмобилизован, а потенциальные кандидаты на замену для заморской службы всегда подготовлены. Для экстренных случаев имелись наготове милиционные подразделения (ополчение) и добровольческие батальоны, хотя они не имели обязательств нести службу вне границ Великобритании. Так, например, Глочестерширский полк состоял из двух постоянных батальонов; в его состав входили также два милиционных батальона и три добровольческих.
После окончания южноафриканской войны в армии последовали еще бо́льшие изменения. Был упразднен пост главнокомандующего; вместо него были созданы военный совет, комитет по имперской обороне и Генеральный штаб (этот последний отчаянно нуждался в реформах); милиционные подразделения были преобразованы в силы особого резерва, основной обязанностью которых была поставка призывников для постоянной армии. Добровольческие подразделения стали территориальными войсками в составе четырнадцати дивизий (1908).
Военная подготовка стала более интенсивной, и прежняя концепция «тебе платят не за то, чтобы думать» была коренным образом пересмотрена. Во многих отношениях армия все еще продолжала оставаться прежней парадной армией, но в нее стали проникать и укрепляться некоторые новые идеи. Разрозненные службы связи после реорганизации были объединены в Королевский корпус связи. Ростки нового мышления в армии нашли свое отражение в приведенном ниже отрывке из служебной инструкции по боевой подготовке: «В современной войне требования к самостоятельному мышлению и оценке бойцом обстановки выдвигаются на первый план. Боевые действия ныне развертываются на таких громадных пространствах, что офицерам крайне затруднительно осуществлять контроль за их ходом, вследствие чего унтер-офицеры и даже рядовые солдаты остаются предоставленными сами себе. Поэтому, лишь будучи привычными в ходе боевой подготовки в мирное время использовать их собственный здравый смысл, они смогут остаться на высоте своих задач и разумно исполнять свой долг в военное время».
Армия по-прежнему испытывала нехватку снаряжения и оборудования — даже найти достаточное пространство для маневров было трудной задачей на небольшом острове с плотным населением. Основную часть оборонного бюджета получал военно-морской флот: в 1910—1911 годах флот израсходовал на свои нужды около 40 000 000 фунтов стерлингов, тогда как армия только около 27 000 000. В больших континентальных армиях управление крупными воинскими формированиями представляло собой более или менее рутинную задачу. По контрасту с этим в 1909 году Великобритания впервые мобилизовала дивизию (около 15 000 человек) в полном составе военного времени.
Была перевооружена артиллерия — она получила современные скорострельные орудия с противооткатным механизмом, в которых снаряд и заряд были объединены в одном блоке, как в винтовочных патронах. Таким путем достигался высокий темп огня — до 20 выстрелов в минуту. Также в отличие от орудий старого образца, которые после выстрела силой отдачи откатывались назад, новые орудия с противооткатным механизмом, поглощавшим отдачу, после выстрела оставались в прежнем положении, что позволяло осуществлять более точное прицеливание и использовать стальной щит для предохранения артиллерийской обслуги от шрапнели и винтовочного огня. На смену винтовкам Ли—Метфорда пришли знаменитые магазинные карабины Ли—Энфилда.
В первые годы XX столетия, совершив поворот, который привел к страшным последствиям, Англия отказалась от своей многолетней политики, которая удерживала ее от вхождения в какие бы то ни было европейские союзы и, наряду с контролем над морями, сделала ее в буквальном смысле хранителем мира на земле. Усиление Германии как крупного торгового соперника, растущий антагонизм между двумя государствами и угроза быстро набирающего силу германского флота привели в конце концов Великобританию во франко-русский лагерь. Шаг этот оказался роковым как для Англии, так и для Британской империи. Ее вовлеченность в неизбежную войну на континенте привела к ее свержению со своего места ведущей мировой финансовой державы; разрушила ее торговлю, обескровила ее обширные заморские владения, взвалила на нее непомерные долги и взяла огромную дань убитыми и искалеченными. Это имело страшные последствия как для каждого живущего британца, так и для миллионов еще не рожденных и посеяло семена окончательного распада значительной части Содружества Наций после Второй мировой войны.
Немедленным последствием такого шага стало вовлечение армии мирного времени в планы активного участия в событиях на континенте. Армия Великобритании совершенно явным образом не была создана для участия в войне, в которую вовлечены миллионы, и даже все усилия немногих дальновидных людей не могли подготовить страну (и политиков) к принятию идеи о необходимости воинской повинности. Слово это для общественного мнения было равносильно анафеме, а для любого политика, выступившего с этой идеей, означало его немедленную политическую смерть. Однако, хотя европейские государства доводили численность своих армий до миллионов человек, система долгосрочного набора, принятая в Англии, позволяла готовить профессиональных солдат куда более высокого уровня, и британская армия накануне войны, без сомнения, была самой лучшей в мире.
Но она была также и очень малочисленной, насчитывая менее четверти миллиона человек личного состава. Германский кайзер неизменно именовал ее «презренной маленькой армией», а Бисмарк однажды, отвечая на вопрос о возможном вторжении британской армии, ответил, что он ее арестует и запрет на гауптвахте. И все же, испытывая прискорбную нехватку пулеметов (два на батальон) и столь острый дефицит боеприпасов для полевой артиллерии, что было введено строжайшее ограничение суточного расхода в пять-шесть снарядов на одно орудие, огонь отлично выученных стрелков вызывал у немцев впечатление, что британцы используют автоматическое оружие. Один из «презренных стариков» впоследствии писал: «Каждые трое из нас на всем протяжении нашей солдатской службы были признанными меткими стрелками, каждый мог произвести 25 прицельных выстрелов в минуту… Пехота, наступавшая на нас, ускорила шаг, но мы сбивали их наземь, как кроликов… Не успели мы опустошить наши магазины, в каждом из которых имелось по десять патронов, как перед нами не осталось ни одного живого врага!»
Но бойня не была односторонней. Германская артиллерия, значительная часть которой имела крупный калибр, наносила значительный ущерб личному составу, как и сосредоточенный огонь пулеметов. Старая профессиональная армия исчезла в крови и грязи первой военной зимы, и ее сменили территориальные силы, а затем и первые представители «китченеровских» армий. Крупный организатор, граф Китченер Картумский, неохотно занявший пост военного министра, оказался одним из тех немногих людей, которые совершенно точно предсказали размеры и рамки конфликта. Его мрачные пророчества в кабинете министров о том, что империя должна быть готова к войне длительностью в несколько лет и необходимо довести численность армии до нескольких миллионов, едва воспринимались, хотя войска Англии таяли, едва вступив в войну.
Пророчества оказались верными, и солдаты с Британских островов и из всех уголков империи потянулись сотнями тысяч, чтобы сразиться и пасть в самых далеких уголках земли — в Восточной Африке, Галлиполи, Салониках, Ираке, — но большинство из них все же уходили бесконечными колоннами в ненасытные траншеи Фландрии. Старая армия сгинула без следа, но новые воины продолжали великие традиции старых полков. Через это чистилище прошли тысячи и тысячи, из которых и были сформированы неисчислимые новые батальоны.
Бесконечные списки потерь (только в первый день наступления на Сомме потери англичан составили почти 60 000 человек) в конце концов привели к принятию закона о воинской службе. Общие потери войск только Соединенного Королевства достигли 1 890 000 человек, в том числе более 500 000 убитыми. Общее же число мобилизованных на территории всей империи составило 8 904 467 человек. Из них 908 371 человек было убито и 2 090 212 ранено.
Старые линейные полки пали со славой, пришедшие им на смену тысячи добровольцев и призывников достойно продолжали их традиции и хранили честь их корпусов. Год за годом они жили и сражались в липкой глине, умирая тысячами на перепаханной снарядами почве или на измельченном бомбами, пропитанном ипритом каменном крошеве. И все же из писем, мемуаров и дневников солдат той эпохи перед нами предстают образы людей, которые никогда не сдавались и никогда не позволяли овладеть собой чувству безысходности и разочарования, которое порой подступало даже к самым лишенным воображения людям. Лишь немногие из них могли еще сохранять какие-либо иллюзии в отношении своих военачальников — добрых, честных, богобоязненных джентльменов, — у которых хватало ума и воображения только на то, чтобы из года в год гнать своих подчиненных по раскисшей грязи под кинжальный огонь пулеметов и бросать их на колючую проволоку.
Нет ничего удивительного в том, что политики стали задавать вопросы профессиональным военным. Их подвигли к этому удручающе длинные списки убитых и раненых, павших за какие-нибудь несколько ярдов вражеских траншей, бездействие возлюбленной кавалерии (сэр Дуглас Хейг, главнокомандующий, был кавалеристом), сконцентрированной в тылу и с нетерпением ожидавшей команды броситься в «прорыв», которая так никогда и не прозвучала, ибо «прорыва» не было. Все попытки найти путь в обход длинных стен из набитых песком мешков и колючей проволоки, протянувшихся от Альп до Северного моря, не встречали никакого понимания в штабах Западного фронта. Дерзкие и вдохновенные предприятия, подобные десанту в Галлиполи, — который едва не закончился успехом, а закончившись им, совершенно изменил бы мир, в котором мы ныне живем, — клеймились как отвлекающие маневры. Не оставалось ничего другого, как только тупо бросать армии на штурм укреплений на Западе, которые со временем превратились в сосредоточение траншей, бетонных дотов, укрытий и колючей проволоки.
Простой пример демонстрирует, сколь мало воображения имели военачальники. Командование артиллерии в мирные дни полагало, что расход боеприпасов в десять снарядов на одно орудие в день вполне достаточен. Британские экспедиционные силы отправились на войну, имея при себе около 400 полевых орудий. В период кровавого сражения при Пашендейле 3000 британских орудий, многие из которых были крупного калибра, выпустили 4 250 000 снарядов! Великий Китченер считал, что двух пулеметов на батальон вполне достаточно для решения боевых задач, а больше четырех — так вообще роскошь. В 1918 году каждый батальон имел 36 пулеметов.
Не важно, что сильный артобстрел перепахивает воронками поле боя так, что наступление пехоты значительно замедляется. Или, что многократно доказано, как бы ни был интенсивен артобстрел, расчеты пулеметов, укрывшись в глубоких убежищах, вполне могут выжить и, выбравшись после окончания обстрела, начать косить из своего оружия наступающие цепи пехоты. Сэр Уинстон Черчилль в своей книге «Мировой кризис» приводит пример атаки британской 8-й дивизии во время наступления на Сомме. Ее солдаты в количестве 8500 штыков пошли в атаку несколькими цепями после интенсивной артподготовки на участок, оборонявшийся окопавшимися солдатами 180-го германского пехотного полка — численностью около 1800 человек. Уже через два часа дивизия потеряла 5492 солдата и офицера. Потери немцев составили 281 человек! Несколько ярдов траншей, захваченных в ходе наступления ценой стольких жизней, были отбиты немцами еще до захода солнца.
Но с другой стороны, официальные германские источники вполне ясно дают понять, что воздействие британских артобстрелов на моральный дух германских солдат было весьма значительным — один штабной офицер писал, что «Сомма стала могилой для германской полевой армии», а другой признавал, что «в ходе сражения на Сомме в 1916 году немецкие солдаты проявили дух героизма, который никогда больше не проявлялся в дивизии (27-й Вюртембергской), сколь бы высокой ни оставались ее боевые возможности вплоть до конца войны».
На протяжении всей войны, похоже, руководящие деятели из военного министерства решили зарекомендовать себя самыми непримиримыми противниками всяких новшеств. Но справедливости ради надо сказать, однако, что всякий новый вид вооружения (первоначально принятый с нежеланием) после того, как он доказал свою ценность, появлялся в громадных количествах, так что рядовые солдаты, по крайней мере, могли быть уверены в том, что их потребности в оружии будут удовлетворены с изрядным превышением.
Так называемый «танк», например, название которого появилось как условное наименование для экспериментальных моделей, был первоначально отвергнут «экспертами» военного министерства, дальнейшая же разработка его состоялась лишь благодаря личной энергии и предвидению Уинстона Черчилля, то есть благодаря руководству военно-морского флота! [39] Министерство военного снабжения, во главе которого тогда стоял пылкий Ллойд Джордж, в конце концов взяло на себя его дальнейшую разработку. Во время официальных испытаний в присутствии министров и других крупных деятелей первая машина показала хорошие результаты. Даже слишком хорошие, потому что еще до того, как она была запущена в серийное производство и выпущена в количествах достаточных для достижения желаемых результатов, лишенный воображения Хейг затребовал на фронт немногие уже изготовленные образцы, так что несколько позже Ллойд Джордж написал: «Крупная тайна была продана за стоимость руин небольшой деревушки на Сомме, которая не стоила всех усилий отбить ее у врага». (Верховное командование немцев допустило точно такую же ошибку, лишив неожиданности гораздо более грозное оружие — отравляющий газ, который впервые был применен в ходе маломасштабной атаки местного значения, так что недостаток воображения был свойственен не только британскому Верховному командованию.)
Великолепная атака при Камбре [40] с участием большого числа танков и без предварительного артобстрела привела к удивительному успеху. Вся германская система обороны была прорвана на фронте более чем в 9,6 километра, в плен взято 10 000 человек, захвачено 200 орудий; потери же англичан составили около 1500 человек. Но успех был слишком неожиданным. Верховное командование не могло поверить в него и поэтому не подготовилось. Резервы, которые должны были быть брошены в прорыв, отсутствовали, и мощная контратака противника десять дней спустя ликвидировала все приобретения.
Позиционная война продолжалась. Бои шли как никогда напряженные — изо дня в день, месяц за месяцем, — а солдаты проводили столько же времени в окопах, сколько потом «отдыхали» в глубине от передовой. Смерть и запах смерти постоянно преследовали их. Надо всеми довлело сознание того, что рано или поздно — завтра, в следующем месяце или на следующий год — рана или смерть их обязательно найдет. Солдат Первой мировой войны — по крайней мере, тот, что участвовал в позиционной войне на Западном фронте, — столкнулся с физическими и психологическими проблемами, ранее на войне неизвестными.
Неизбежным образом качество войск (и этот процесс коснулся всех основных воюющих держав) падало по мере продолжения войны. Пополнения формировались из призывников (причем некоторые всеми силами старались избежать призыва) и солдат, выходящих из госпиталей после ранения. Подразделения различались по своим боевым возможностям, отражая при этом характер и энергию батальонных офицеров и унтер-офицеров. Существовали как сильные, так и слабые батальоны. Сильные батальоны (первые и вторые батальоны в полках, где сохранялись полковые традиции, обычно формировались из самых опытных солдат, поэтому они были самыми сильными) сохраняли свою репутацию, хотя постоянно теряли личный состав и затем пополнялись. Такие батальоны считались самыми эффективными. Занимая участок фронта, они постоянно контролировали нейтральную полосу, поддерживали в сохранности заграждения из колючей проволоки, заботились о чистоте и ремонте траншей; командование могло надеяться, что они удержат свои позиции, если только это было в человеческих силах. Батальон с умелыми офицерами и высоким боевым духом (эти две составляющие, как правило, всегда сочетались) обычно оказывался и более устойчивым к менее значительным неприятностям окопной жизни. С другой стороны, он и чаще других получал более трудные задания.
Все большую роль стали играть войска из доминионов: канадские, австралийские, новозеландские и южноафриканские. Они заслужили высокую репутацию благодаря своей инициативности и предприимчивости — истинно фронтовые качества, неоценимые на войне, которыми они, вообще говоря, обладали в большей степени, чем части из Соединенного Королевства. Солдат регулярных частей порой шокировали и раздражали их вольные манеры и явная нехватка дисциплины, но их боевой дух и способности вскоре рассеяли все сомнения относительно их боеспособности. На фронтах Первой мировой служило одних только канадцев 425 000 человек и 325 000 австралийцев — потери в их составе были очень высокими.
Эта война вызвала к жизни совершенно новую когорту воинов, которые сражались высоко над землей, сидя в хрупких конструкциях из дерева, полотна и металла. «Рыцари неба», как прозвали их газетчики, почти не были знакомы с кровью и грязью траншей. На их долю пришлись куда более «чистые» условия боя и куда более частая и быстрая смерть. Поначалу в войне в воздухе было нечто рыцарское, с ее схватками один на один, с ее неписанным этикетом и летным братством, но задолго до окончания всей войны ночные небеса над крупными городами заполнились лучами прожекторов и разрывами зенитных снарядов, а пламя горящих зданий и взрывы бомб стали предвестием тех кошмаров, которым еще только предстояло в будущем появиться во всем объеме. В этом новом средстве ведения войны британские воины заслужили блестящую репутацию и заложили фундаменты будущих воздушных флотов, которым предстояло сыграть столь значительную роль в грядущих битвах.
В 1918 году Великобритания подошла к победе со своей полевой армией в составе более чем семидесяти дивизий. Сразу же после подписания перемирия стал набирать обороты процесс сокращения столь крупных вооруженных сил, и к середине 1920 года более 163 000 офицеров и 3 500 000 солдат были демобилизованы. Послевоенные «экономические меры», как их предпочитали называть политики, также глубоко прошлись по регулярной армии. Рода войск были обкорнаны до костей, горы оружия и боеприпасов уничтожены, а военные суда отправлены на металлолом.
Преуспев в сокращении вооруженных сил до уровня ниже самого опасного предела, правительство продолжало сохранять их численность на этом уровне, не обращая внимания на все сигналы об опасности, поступающие из-за границы. Пока Германия и другие державы интенсивно перевооружались, британское общество слепо верило введенному в заблуждение человеку с зонтиком в руках [41], следуя за ним по смертельно опасному пути, приведшему его в Мюнхен. Наконец, 1 500 000 000 фунтов стерлингов, ассигнованные на вооружение в течение пяти лет, позволили стране начать отвоевывать потерянные позиции в гонке вооружений, но когда, во второй раз в течение столетия, тевтонская волна вплотную прихлынула к ее берегам, страна была далеко не готова к сражениям.
Территориальные войска в составе четырнадцати дивизий по всем стандартам и военной подготовке соответствовали регулярной армии, и в начале 1939 года их численность была удвоена. Служба в регулярной армии длилась до двенадцати лет или более короткий срок, но с последующей службой в резерве до общей продолжительности в двенадцать лет. В мае 1939 года правительство пошло на беспрецедентный шаг, объявив в мирное время воинский призыв. Этот закон о военной подготовке обязывал всех молодых людей в возрасте от двадцати до двадцати одного года пройти курс военной подготовки продолжительностью шесть месяцев. С началом войны (3 сентября 1939 года) на смену этому закону пришел закон о воинской службе, предусматривающий призыв в действующую армию всех мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока одного года (в 1941 году последний возраст был повышен до пятидесяти одного года). Тогда же численность территориальных войск была доведена до численности регулярной армии.
Регулярная армия в июле 1939 года была численно меньше (237 000 человек против 247 000), чем в июле 1914 года. Не была она, в сравнении с германской армией, и столь же хорошо вооружена. Истребитель «Спитфайр» был великолепной машиной — в скорости и маневренности он превосходил «Мессершмитт-109», а «Харрикейн» ничем не уступал последнему. Но ни один самолет не мог сравниться с немецким пикирующим бомбардировщиком «Юнкерс-87», предназначенным для непосредственной поддержки пехоты. Британских танков было мало, они были хуже вооружены, и, хотя 25-фунтовая гаубица представляла собой великолепное оружие, все же ничто не могло сравниться с многоцелевым германским 88-мм орудием.
Солдаты британских экспедиционных сил 1939— 1940 годов ни в чем не уступали, а в некоторых отношениях и превосходили таких же солдат 1914 года. Физически они были крепче тех — современная военная подготовка осуществлялась интенсивнее и на более научной основе, чем прежде. Опыт жизни в механистической атмосфере также делал солдат более сообразительными и лучше подготовленными к обращению с военной техникой современной войны. Поведение войск в особо тяжких условиях в ходе «битвы за Францию» и особенно в период непостижимой эвакуации из Дюнкерка показало, что они ничуть не растеряли того неколебимого бесстрашия и стойкости, которыми прославились их предшественники.
Каждая современная война порождает прославленных героев, тех, кто своими ратными подвигами, привлекающими пристальное внимание прессы и интерес общества, завоевывают всемирное признание. Такими героями стали пилоты истребителей Королевского военно-воздушного флота. Моральное превосходство, которое демонстрировали эти великолепные асы над пилотами люфтваффе, сохранялось на протяжении всей войны, и предупреждение, часто звучавшее в наушниках германских пилотов, — «Внимание, в воздухе «Спитфайры»!», — не раз заставляло противника ломать свой воздушный строй. Благородные традиции старого Королевского летного корпуса времен Первой мировой войны продолжили десятки тысяч летчиков, бомбардиров, штурманов и других членов летных экипажей, водивших армады самолетов, ставших в конце концов могучим Королевским военно-воздушным флотом. Его операции разворачивались на многих участках фронта; 1 104 000 тонн бомб были обрушены на Европейский континент (исключительно в ходе тактических операций), большая часть которых пришлась на цели в Германии.
Помимо исключительной храбрости, которую можно было ожидать от британских солдат, война высветила еще одну удивительную их особенность — склонность к импровизации, изобретательности и нетрадиционному подходу в решении тех или иных задач. Создание подразделений коммандос и усовершенствование тактики совместных операций являются одним из примеров этому, так же как и дерзкие действия в тылу противника при Вингейт-Чиндите и работа отборных «рейдеров пустыни».
Война принесла с собой неизбежную долю военных поражений, как тактических, так и стратегических. Самой крупной из них стала неумелая кампания в Малайе, закончившаяся падением Сингапура. Действовавшие в ней войска сражались с неизменной отвагой, но на их долю выпало пожинать последствия целой серии ошибок, одна серьезнее другой, которые, наложившись одна на другую, привели кампанию к поражению. Первой и самой крупной из них стала малочисленность авиации. Она напрямую проистекала из общей неподготовленности предвоенных лет, но и была связана с концепцией (которая в 1941 году смотрелась скорее надеждой, чем данностью), согласно которой оборона империи покоилась на мощи ее военно-морского флота. Сам же Сингапур, кишащий толпами многоязычного народа мегаполис, был совершенно не способен выдержать осаду или даже сколько-нибудь серьезную бомбардировку с воздуха. Крупные кораблестроительные верфи имели мощную оборону против нападения с моря, будучи защищены чудовищными орудиями калибра 18 дюймов, но к тому моменту, когда разразилась война, стало совершенно ясно, что нападения с моря не будет.
Военно-морской флот, столь много сделавший для появления и развития авиации, в предвоенные годы, как представляется, недооценил значения авиации для проведения морских операций. Такую же ошибку допустило и командование сухопутной армии; при этом координация действий между ней и Королевским военно-воздушным флотом — который ввиду своей малочисленности не мог обеспечить местное превосходство в воздухе нигде, кроме как над самой Британией, — пребывала в зачаточном состоянии.
Поэтому, не имея достаточного прикрытия с воздуха, военно-морской флот, большая часть которого находилась в Атлантике или в Средиземном море, не смог воспрепятствовать высадке японского десанта; сухопутных же сил было недостаточно, чтобы отразить вторжение, которое теоретически не должно было иметь место. Отступая под постоянными вражескими ударами с воздуха, армия к тому же теряла и аэродромы, с которых немногочисленные авиаэскадрильи могли бы сдерживать наступление японцев.
По мере развития военной кампании становилось все яснее, что главная ошибка заключалась в абсолютной недооценке японцев и нежелании рассматривать джунгли в качестве возможного театра военных действий. Державы, которым предстояло сражаться против японцев, полагали, что никакие войска не могут действовать в малайских джунглях, — и так оно и было. Поэтому проникновение японцев через территорию, которая считалась непроходимой, стало совершенной неожиданностью.
Сочетание неортодоксальной тактики (японцы уделяли много времени и сил продуманным до мелочей подготовке и оснащению войск к подобного рода действиям) с господством в воздухе сделали все остальное. К сожалению, пресса в течение ряда лет превозносила Сингапур как «неприступную крепость», «бастион империи» и т. п. (Даже Черчилль был крайне удивлен и обеспокоен, когда узнал, что там не имелось никаких береговых укреплений со стороны материка.) Поэтому, когда Сингапур пал — а это было неизбежно, — шок был чрезвычайным. Помимо потери пленными 64 000 солдат и офицеров, половина из которых были американскими или австралийскими военнослужащими, удар по престижу державы был неимоверный, и на армию обрушился огонь критики.
На самом же деле сражавшиеся части (многие из попавших в плен относились к обслуживающим подразделениям или техническим службам — а они всегда численно превосходят части на передовой) делали все, что было в человеческих силах. Кампания в тропиках, подобно норвежской или греческой кампаниям, была проиграна еще до того, как она началась.
Характер англосаксов, однако, всегда славился своей приспособляемостью, и войска, которые в конце концов отвоевали Бирму и Малайю, действовали в джунглях столь же свободно, как и японцы, — и на этот раз превосходство в воздухе было им обеспечено.
Второй катастрофической ошибкой стало решение — в большей степени политическое, чем военное, — послать войска на помощь грекам. Наступление в Западной пустыне было остановлено у Тобрука (Ливия). Вспомогательные части были оставлены для закрепления успеха, а основная часть победоносных войск отправлена на транспортах через Эгейское море. Нет никаких сомнений в том, что основную вину за это вторжение на Балканы следует возложить на Уинстона Черчилля. Его безграничная энергия и энтузиазм завели его в сферу стратегии (в которой он определенно не являлся специалистом), но победы в Африке были ему оправданием. Владения Италии в Восточной Африке были захвачены, к союзникам попало 200 000 пленных, а итальянское вторжение в Египет завершилось беспорядочным бегством. Английские части изгнали итальянцев из Киренаики, взяв 130 000 пленных, 400 танков и 1300 орудий. Потери англичан составили менее 2000 человек!
Греческая авантюра дорого обошлась британцам, поскольку их вооружение, бронетанковые войска, артиллерию и снаряжение, отправленные в Грецию, Роммель и германские механизированные войска перехватили и выгрузили в Триполи. В течение короткого времени Роммель смял слабые части, оставленные для охраны Киренаики, осадил Тобрук и двинулся к египетской границе. Представляется весьма вероятным, что если бы Греция была оставлена в покое, а британские дивизии в Африке усилены и получили приказ наступать, то все итальянские территории в Северной Африке попали бы в руки британцев. В этом случае два года яростных сражений в Западной пустыне, кульминацией которых стал Эль-Аламейн и наступление на Тунис (возможно, даже высадка союзников во французской Северной Африке), не были бы необходимыми. И вполне возможно, что не проявлявших особого рвения к сражениям итальянцев, ставших объектом воздушных атак с территории их бывших колоний, удалось бы принудить к подписанию мира.
Из числа 57 000 британских солдат, высадившихся в Греции, около 30 000 человек в конце концов добрались до Египта. Они лишились всех своих танков, орудий и грузовиков, а военно-морской флот понес значительные потери в судах и личном составе. Дорого давшаяся англичанам экспедиция ничем не помогла грекам, но значительно подорвала престиж империи.
В октябре 1943 года Роммель уже стучался в двери Египта — а на других театрах военных действий русские отчаянно обороняли Сталинград, и столь же яростно дравшиеся в джунглях Гуадалканала американские морские пехотинцы отражали бесконечные атаки фанатичных японцев. Год этот был для союзников особенно тяжелым. Возможное поражение англичан, чреватое потерей Египта, Суэцкого канала да и всего Ближнего Востока, стало бы сокрушительным ударом для антигитлеровской коалиции.
Сражение и победа при Эль-Аламейне подоспели как нельзя вовремя. Мощнейшая артподготовка предвосхитила наступление англичан — орудия, растянувшиеся почти на 10 километров менее чем в 21 метре друг от друга, в одно мгновение превратили ночь в день; волынщики указывали атакующим пехотинцам проходы в минных полях; танки и бронетранспортеры, несущиеся на врага, — все это, казалось, воплощало в жизнь представления о том, какой и должна быть современная битва.
Но более всего наступавших воодушевляло убеждение, что наконец-то все должно пойти хорошо. Войска имели в достатке все необходимое вооружение: противотанковые шестифунтовки, которые могли остановить германские танки, американские танки «Шерман» с 75-мм орудиями в башнях с круговым обстрелом, достаточное количество самолетов, в избытке горючее, в достатке оружие. Солдаты 8-й армии слишком часто страдали от недостатка всего этого, а также и от недостатка теснейшей координации действий танков, авиации, артиллерии и пехоты. Теперь у них были все необходимые инструменты войны, а в лице генерала сэра Бернара Монтгомери — хладнокровный и опытнейший военачальник. Армия познала вкус заслуженной победы, на ее пути оказывались населенные пункты, названия которых британские солдаты узнали за два года войны в пустыне, — Бардия, Соллум, Тобрук, Бенгази, а затем и сам Триполи. Это означало, что они проделали около 2000 километров и конечная цель наступления близка. И вскоре они уже обнимали своих соотечественников, наступавших с запада, они, солдаты и офицеры победоносной 8-й армии под командованием одного из самых блестящих британских генералов. Они оказались достойными своих героических предшественников, которые под командованием Веллингтона в годы войны на Пиренейском полуострове шли через Пиренеи во Францию.
Британским солдатам вместе с их братьями по оружию из Содружества Наций — австралийцами, канадцами, новозеландцами, южноафриканцами, индусами и нефами — еще предстояли тяжелые сражения в Италии, на Ближнем Востоке, во Франции, в Нидерландах и в самой Германии. Яростные битвы при Монте-Кассино и Кайене, противостояние немецким десантникам под Арнемом будут помниться долго. А затем мощный прорыв в Северной Германии ознаменовал окончательную победу, и британские войска, некогда бдительно несшие дозорную службу на английском побережье Ла-Манша, заправили теперь свои танки на песчаных берегах Балтийского моря.
Если окончательный исход всякой войны определяется в конце концов винтовкой и штыком пехоты, то истинная мощь мировой державы покоится на контроле над морями. Это утверждение верно даже и в наши дни, в эпоху воздушных флотов и межконтинентальных ракет; еще более верным оно было в те времена, когда торговцы с Британских островов вознамерились создать торговую империю. В те былые дни торговля и флот шествовали рука об руку, и каждый торговец сам заботился о своих средствах защиты и нападения.
Будучи порождением торгового флота, с его отважными моряками, бороздившими далекие моря и океаны, Королевский военно-морской флот воспринял наработанные опытом традиции мореходства и навигаторского искусства. К ним он добавил еще отвагу и дисциплину подготовленных боевых экипажей — людей, способных хладнокровно стрелять из своих пушек, когда вражеская картечь рвала обшивку бортов и визжала в воздухе над их головами. Подобное поведение куда чаще обеспечивало победу, нежели вело к поражению, и традиции укреплялись. Первыми силу этих традиций испытали на себе испанцы (британские моряки никогда не забывали сэра Френсиса Дрейка и помнили, что могут в любой момент нанести им поражение). Следующими в этом ряду были голландцы, а потом и французы — порой вместе с изрядным числом испанцев. Всегда будучи в состоянии навербовать значительное число моряков из привычного к морским делам населения и располагая такими мореходами, как адмиралы Блейк и Хок, Родней и Худ и сам великий Нельсон, флотоводцы Англии могли сделать даже невозможное.
Временами самодовольство приводит к поражениям, и люди забывают, что единственным предназначением боевых кораблей является предоставление плавучей платформы, с которой их оружие может уничтожить врага. Лишь война 1812 года доказала, что англосаксы с их более прочными кораблями и лучшей артиллерией могут побеждать в любом сражении. Но сыграл свою роль и дух мореходной нации; ее представители не давали замолкать своим орудиям, хотя вражеская картечь косила их сослуживцев дюжинами, надраенные песком палубы становились скользкими от крови, а воздух был полон стонами тяжелораненых и свистом смертоносных осколков.
Хотя методы воспитания на кораблях и не отличались гуманизмом, хороший капитан с помощью группы поддержки из особо доверенных членов команды, способных офицеров и боцманской палки мог довольно быстро превратить пестрое сборище пропойц, недавних заключенных, добровольцев и ветеранов в надежно работающую боевую машину. Что довольно удивительно, но такие люди — многие из которых были насильно оторваны от своих семей; все очень плохо питались равно отвратительной пищей и были набиты в нутро корабля, как селедки в банку, — быстро проникались гордостью за себя и за свои корабли, которые влекли их от одного сражения к другому сквозь бури и монотонные изнурительные будни морских блокад.
С появлением где-то в середине XIX столетия на военно-морском флоте паровой тяги условия жизни на кораблях стали несколько лучше, а дисциплина менее жестокой — группы поддержки и «кошки» (многохвостые плетки) отошли в предания, — хотя «соленая лошадь» и жесткие галеты все еще оставались реалиями моряцкой доли. Появление на морских просторах броненосцев с их сложными механизмами повлекло за собой и возникновение новой породы моряков — лучше образованных, способных обращаться со сложной техникой механизмов заряжания и наводки орудий, торпедных аппаратов, паровых машин и турбин. Но традиции дисциплины и боевого духа должны были поддерживаться при всех перипетиях корабельной жизни. В Ютландском бою тяжелый крейсер «Куин Мэри» получил попадание двумя снарядами крупного калибра в районе кормовой орудийной башни, после чего сдетонировал боезапас, в итоге крейсер перевернулся и затонул. Согласно докладу главного корабельного старшины, одного из семнадцати спасшихся моряков, когда крейсер начал крениться на борт, оставшимся в живых из его команды был отдан приказ покинуть корабль. «Корабельный старшина Старз был последним, который выбрался из соседней башни, и я спросил его, отдал ли он приказ морякам в орудийном погребе его башни покинуть корабль. Он ответил, что, когда он пришел в себя после взрыва, вода уже поднялась до уровня люка, ведущего вниз, в помещение орудийного погреба, так что там уже никого не осталось в живых. Тогда я спросил его: «Но почему они не выбрались оттуда?» Он просто ответил: «Не было приказа покинуть башню».
В силу необходимости команда корабля сплочена в гораздо большей степени, чем соответствующее армейское подразделение. Даже в командах самых крупных судов присутствует чувство взаимозависимости и понимание того, что от действий каждого человека зависят безопасность корабля и жизнь остальных членов экипажа. Морские офицеры ближе, по крайней мере физически, к своим подчиненным, чем в других родах войск, и, соответственно, воздействие на команду личности офицера проявляется интенсивнее. Это воздействие определяет боевой дух корабля. Когда требуемый уровень достигнут, то корабль функционирует четко, как хороший хронометр. Если ему все же будет суждено разделить судьбу многих других отважных кораблей, оказавшихся на дне океана, то команда будет сражаться за него до последнего, а потом оставшиеся в живых проводят его в последний путь троекратным «ура».
Такова была судьба многих боевых кораблей, находившихся под британским флагом. «Если кровь — цена адмиралтейства, — писал в свое время Киплинг, — то, о боже, мы заплатили ею сполна». Моряки Королевского военно-морского флота не однажды шли на дно под залпы орудий лучше вооруженных и лучше защищенных броней кораблей неприятеля. Власть имущие далеко не всегда снабжали свой флот самыми быстрыми и самыми неуязвимыми кораблями.
Сколь бы ни впечатляла британская морская мощь в 1914 году, морские сражения тех дней выявили и некоторые ее опаснейшие слабости. Артиллерийские погреба не были в достаточной мере защищены броней от снарядов неприятеля и от огня в случае пожаров в отсеках под орудийными башнями. (В Ютландии в морском бою было потеряно четыре крупных корабля в результате взрыва в артпогребах, но, когда у нескольких германских кораблей возникли пожары в подбашенных отсеках, ни один из них не был потерян в результате взрыва артпогребов.) Деление на отсеки было недостаточно удачно в сравнении с германскими кораблями; уступали немецким и дальномерные приборы, и управление огнем. И наконец, английские бронебойные снаряды демонстрировали тенденцию взрываться еще до проникновения в заброневое пространство. За исключением пяти кораблей класса «Куин Элизабет», превосходивших германские в скорости, бронировании и имевшие 15-дюймовые орудия главного калибра, все остальные корабли уступали германским. Подобное положение сохранялось и в годы Второй мировой войны. Новейшие корабли класса «Кинг Георг V» не могли сравниться с «Бисмарком» или «Тирпицем», а германские крейсеры серии «Хиппер» превосходили своими боевыми возможностями любой из крейсеров Королевского военно-морского флота.
Но если английские корабли по своему оснащению уступали судам противника, то поведение команд вызывало восхищение. Они достойно сохраняли заслуженную репутацию непревзойденных мореходов и отважных воинов.
Британский моряк, безразлично, служил ли он на Королевском военно-морском флоте или на торговом судне, происходил ли из маленького шахтерского городка или с далекой фермы, буквально с молоком матери впитывал героические традиции морской службы. Рассказами о ней были полны те книги, которые он читал в детстве и юности; он слышал увлекательные воспоминания бывалых моряков, вглядывался в фотографию своего дядюшки на палубе корабля ее величества, висящую на стене, — и мечтал о том, чтобы со временем стать таким же бесстрашным и мужественным.
В Первую мировую войну командование вводило военно-морской флот в дело с определенной осторожностью, по крайней мере это касалось боевых кораблей. Эта тактика в послевоенные годы подверглась критике — чувствовалось, что «дух Нельсона» несколько ослаб и престижу военно-морского флота нанесен урон. Во Второй мировой войне, хотя в ней и не случилось крупных морских битв, подобных бою в Ютландии, основные классы кораблей использовались без колебаний, и решительное применение крейсеров и более легких боевых кораблей и соединений давало впечатляющие результаты.
«Тугендбунд» («Союз добродетели») — тайное политическое общество в Пруссии. Создано в апреле 1808 г. с целью возрождения «национального духа». Объединяло свыше 700 человек, главным образом представителей либерального дворянства, буржуазной интеллигенции, чиновников, не связанных с народными массами. Официально распущено в январе 1810 г.
Ландвер (нем. Landwehr, от Land — земля, страна и Wehr — защита, оборона) — категория военнообязанных запаса 2-й очереди и второочередные войсковые формирования в Пруссии, Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии в XIX — начале XX в. Появился в Австрии в 1808 г. В 1813 г. термин «ландвер» принят Пруссией для обозначения ополчения, выставляемого военными округами для полевой службы. В 1814 г. стал категорией запаса армии, в который зачислялись военнообязанные в возрасте 27—39 лет после отбывания ими действительной военной службы и пребывания в резерве (запасе 1-й очереди).
Фельдграу — серо-стальной; термин, ставший обозначением полевой униформы защитного цвета.
Вильгельм II — в 1888—1918 гг. германский император и прусский король. С началом революции в Германии, за которой последовал разгром немецких армий на Западном фронте, кайзер был фактически лишен власти своим канцлером задолго до того, как отрекся от трона (28 ноября 1918 г.). По совету Гинденбурга Вильгельм 9 ноября 1918 г. перебрался в Нидерланды, которые отказали союзникам в его экстрадиции. Умер Вильгельм в Доорне 4 июня 1941 г.
Ошибка автора. Рапалльский договор между РСФСР и Германией подписан 16 апреля 1922 г. Заключен во время Генуэзской конференции в городе Рапалло (Италия). Означал прорыв в международной дипломатической изоляции Советской России. Договор предусматривал немедленное восстановление в полном объеме дипломатических отношений между РСФСР и Германией. Обе стороны признали принцип наибольшего благоприятствования в качестве основы их правовых и экономических отношений, обязывались содействовать развитию их торгово-экономических связей.
Шлейхер Курт фон — германский военный и политический деятель, генерал; играл активную роль в контактах представителей монополий, военщины и политических властей с руководством нацистской партии. В декабре 1932 г. занял пост рейхсканцлера. Пытался осуществить один из вариантов диктаторского режима, предусматривавших включение фашистов в правительство.
На самом деле янычары не были наемниками. Янычары (буквально — новое войско) — регулярная турецкая пехота. Создана во 2-й половине XIV в. Первоначально комплектовались из юношей, угнанных в рабство, позднее путем насильственного набора мальчиков из христианского населения. Обращенные в ислам, они считались рабами султана, жили в казармах, им запрещалось жениться и заниматься хозяйством.
Следует иметь в виду, что в данном разделе автор приводит данные о состоянии вооруженных сил США на 1962 г.
Константина — главный город одноименного департамента в Алжире. Была взята французами, после неудачной попытки 1836 г., лишь 13 октября 1837 г.
Кинбурн — бывшая крепость на Кинбурнской косе. Построена турками в XV в., с 1774 г. — в составе России. Крепость упразднена в 1857 г.
Максимилиан I Габсбург — австрийский эрцгерцог. В период англо-франко-испанской интервенции в Мексику Максимилиан I, являясь ставленником французского императора Наполеона III, был возведен на мексиканский престол (апрель 1864 г.). Власть Максимилиана I распространялась только на районы, оккупированные французскими войсками. В марте 1867 г. французские войска покинули Мексику, в мае армия консерваторов, поддерживавшая Максимилиана I, была разгромлена мексиканской народной армией, а сам Максимилиан I взят в плен; судом военного трибунала приговорен к смертной казни и расстрелян.
Наступательная стратегическая операция англо-французских войск 9 апреля — 5 мая во Франции во время Первой мировой войны, проведенная главнокомандующим французскими армиями генералом Р.Ж. Нивелем с целью прорыва германского фронта. Наступление сопровождалось огромными потерями (свыше 200 тысяч человек). «Бойня» Нивеля вызвала возмущение во Франции, восстания и волнения в 16 корпусах, жестоко подавленные правительством. 15 мая Нивель был снят с должности главнокомандующего.
Людендорф — немецкий военный и политический деятель, генерал пехоты. В марте-—июле 1918 г. безуспешно пытался неоднократными наступлениями сломить сопротивление англо-французских войск на Западном фронте.
«Свободная Франция» — официальное наименование (до июля 1942 г.) сложившегося во время Второй мировой войны по призыву генерала Ш. де Голля движения, ставившего целью борьбу за освобождение Франции от немецко-фашистских захватчиков и их ставленников. В июле 1942 г. в связи с активизацией антигитлеровской борьбы приняло название «Сражающаяся Франция». Руководящий центр движения был в Лондоне.
Уидa — литературный псевдоним английской писательницы Марии Луизы де ля Раме (1839—1908).
Китаец Гордон, он же Гордон-паша — прозвища Чарльза Джорджа Гордона (1833—1885), английского генерала, возглавлявшего британскую администрацию в Китае и Египте.
Лоуренс Аравийский — английский разведчик. По образованию археолог.
Кокрен — британский моряк. В 1809 г. содействовал разгрому части французского флота в Бискайском заливе; в 1842 г. назначен главнокомандующим флотом в вест-индских и североамериканских водах, откуда в 1851 г. вернулся адмиралом.
Вероятно, имеется в виду Фишер Джон Арбетнот, барон Килверстон, британский адмирал флота.
Билль о правах в Англии (1689) был направлен против восстановления абсолютизма; значительно ограничив права короны и гарантировав права парламента, заложил основы английской конституционной монархии; наряду с другими актами составляет статутарную основу английской конституционной практики.
Геттисберг — город в США (штат Пенсильвания), в районе которого 1—3 июля 1863 г. произошло сражение во время Гражданской войны в США 1861—1865 гг. В течение 3 дней северяне отразили все атаки южан и вынудили их к отступлению. Победа при Геттисберге создала перелом в войне в пользу северян.
Сражение при Марстон-Муре (местность близ г. Йорка в Англии) произошло в 1644 г. в ходе 1-й гражданской войны, закончилось разгромом роялистской армии войском парламента и шотландскими войсками, в результате чего Кромвель обрел контроль над севером Англии.
Лейб-гвардейцы — дворцовая стража (отряд из 60 рядовых и 6 офицеров); личная охрана королевского семейства; существует с 1485 г.; ныне в основном выполняет обязанности почетного эскорта во время традиционных церемоний.
Королевский шотландский полк — старший полк британской армии. Сформирован в 1633 г.
По всей вероятности, имеется в виду Вильгельм III Английский — сын Вильгельма II Оранского и Генриетты-Марии, дочери Карла I Английского, сделавшийся вследствие революции 1688 г. королем Англии.
Сипаи — в Средней Азии так назывались дворяне, которые обязаны были выставлять в распоряжение государя солдат; впоследствии название это перешло на самих солдат и, в частности, на туземных, состоявших на службе Ост-Индской компании.
Альма — река в Крыму, впадает в Черное море. Во время Крымской войны 1853—1856 гг. на Альме Российская армия попыталась остановить продвижение союзных англо-франко-турецких войск, но 8 (20) сентября 1854 г. потерпела поражение и отступила к Бахчисараю. После сражения союзники вышли на подступы к Севастополю и начали его осаду.
Ташка — кожаная поясная сумка кавалериста.
Найтингейл Флоренс — английская сестра милосердия и общественный деятель. Изучала организацию помощи больным в больницах Германии и Франции. Во время Крымской войны 1853— 1856 гг. с 38 помощницами наладила полевое обслуживание раненых в английской армии, что резко сократило смертность в лазаретах. В 1860 г. организовала первую в мире школу медсестер в госпитале Сент-Томас (Лондон). До 1872 г. эксперт английской армии по вопросам медицинского обслуживания больных и раненых. Автор работ о системе ухода за больными и ранеными (в рус. пер. — «Как нужно ухаживать за больными», «Домашний и госпитальный уход за больными»). В 1912 г. Лига Международного Красного Креста учредила медаль им. Ф. Найтингейл как высшую награду медсестрам, отличившимся при уходе за больными и ранеными.
Бенгалия — историческая область в Индии, в бассейне нижнего течения Ганга и дельты Ганга и Брахмапутры.
Каунпур — город в индийском округе того же имени на р. Ганге. Имеется готический памятник англичанам, сдавшимся в 1857 г., во время восстания сипаев под предводительством Нана-Саибу и зверски умерщвленным.
«Джон компани» — разговорное название Ост-Индской компании.
Махди Суданский — мусульманский религиозный лидер, провозгласивший себя наследником Мухаммеда. Возглавлял движение против англо-египетского правления в Судане.
Гатлинг — картечница системы Гатлинга. Картечница — многоствольное огнестрельное оружие на колесном лафете или треноге, предназначенное для ведения интенсивного огня и приводимое в действие мускульной силой стрелка.
Китченер — британский фельдмаршал. В 1895—1898 гг. командовал британскими войсками в Египте, руководил подавлением восстания махдистов. В 1899—1900 гг. начальник штаба, в 1900—1902 гг. командующий британскими войсками во время Англо-бурской войны 1899—1902 гг.
Бота Луис — государственный деятель бурской республики Трансвааль и затем Южно-Африканского Союза (ЮАС), генерал. В период Англо-бурской войны 1899—1902 гг. главнокомандующий войсками Трансвааля (с 1900 г.).
Девет Христиан — бурский генерал и политический деятель. Во время Англо-бурской войны 1899—1902 гг. один из руководителей бурских войск и партизанских отрядов.
Крест Виктории — высшая военная награда Великобритании, вручалась за героизм, проявленный в боевой обстановке.
У. Черчилль с 1911 по 1915 г. был военно-морским министром.
Камбре — город на севере Франции, на р. Шельде. Сражение при Камбре является первым случаем массированного применения танков и зарождения противотанковой обороны.
Имеется в виду Невилл Чемберлен — государственный деятель Великобритании. Проводя политику умиротворения фашистских агрессоров, Чемберлен вместе с Гитлером. Муссолини и Даладье подписал Мюнхенское соглашение 1938 г. Провал политики умиротворения привел к тому, что Великобритания вступила во Вторую мировую войну (в сентябре 1939 г.) в крайне сложных условиях.